— Елена Анатольевна, здравствуйте! Вам посылка пришла.

— Спасибо, Светочка. А откуда?

— Сейчас посмотрю. Из Москвы посылка.

— Интересно. Вроде бы я ни от кого не жду. Сама недавно только оттуда вернулась. Не наложенный платеж? Хотя я книг тоже давно не выписывала.

— Нет. Обычная посылка. Придете получать? Лучше бы до обеда.

— Да, прямо сейчас и иду.

Пожилая женщина собиралась не долго. В деревне она отвыкла тщательно следить за собой. Здесь можно и в магазин, и на почту пойти в том же, в чем работаешь в огороде.

Елена Анатольевна жила здесь уже седьмой год, с тех пор как на пенсию вышла. Ей предлагали еще несколько лет поработать в той же школе, где она много лет преподавала русский язык и литературу, но она отказалась. Сейчас дети пошли не такие, как раньше. Общаться с ними стало намного труднее. Да и сама современная программа среднего образования, как считала

Елена Анатольевна, была нацелена на то, чтобы выпускать за школьные стены дебилов, с трудом умеющих читать и писать на родном языке. Все под западные стандарты, которые она признавать не желала.

Пенсии и денег, которые она получала за сдачу квартиры в Москве, Елене Анатольевне вполне хватало на жизнь в деревне. Одной ей много было не нужно. Да и сбережения кое-какие у нее имелись. Она могла себе позволить купить все необходимое. Даже теплицу в огороде поставила.

Болели ноги в суставах, и потому до почты она шла долго. Да и дорога, недавно засыпанная крупным щебнем и еще не укатанная машинами дачников, утомляла. Женщина пошла в тапочках, а в них по камешкам ходить сложно. Они покалывают ноги сквозь тонкую подошву.

Посылка не столько обрадовала, сколько удивила ее. Обратный адрес на картонной коробке был незнакомым. Но посылка без сомнения предназначалась ей. Елена Анатольевна захватила с собой сумку-тележку и хорошо сделала. Иначе она просто не унесла бы с почты тяжелую посылку. Женщина осторожно уложила коробку на трубчатую площадку, притянула к такому же каркасу специальными резинками. Так надежно, не упадет.

По дороге к почте маленькие колесики тележки катились нормально, но с тяжелым грузом они застревали между камнями и заставляли с силой тянуть ручку. Добравшись до своей калитки, Елена Анатольевна присела отдохнуть на скамейку.

— Вроде бы еще не старая, а так устала, — сказала она сама себе.

Наверное, Елена Анатольевна не измоталась бы так, если бы не больные ноги. Они ходить порой вообще не хотели. Особенно по утрам. Ей приходилось заставлять себя вставать. В движении без нагрузки боль отпускала.

Солнце припекало с утра, но свежий ветерок нес прохладу. Мимо шел на удивление трезвый Коля Сорокин, рабочий с фермы. Он каждый день по несколько раз проходил мимо ее дома, жил неподалеку и часто бегал с фермы домой. То ли жену проверял, то ли в свой привычный туалет спешил — непонятно. Сейчас Коля не бежал. Он направлялся из дома к ферме. На работу можно не торопиться.

— Чего, Анатольевна, опять кучу книг получила?

Вся деревня знала, что Елена Анатольевна время от времени выписывает себе через почтовый каталог какие-то книги. Люди не понимали этого и не одобряли такую трату денег.

— Нет. Посылку вот получила. Даже не знаю, кто прислал. Поможешь вскрыть?

— Мне не трудно. Что ж не помочь. — Коля вообще был человеком отзывчивым.

Передохнув, пожилая женщина вошла во двор уже без тележки, которую завез туда Коля.

Она отвязала посылку, оставила ее на крыльце и сказала:

— Сейчас я нож принесу.

Пока Елена Анатольевна искала на кухне нож, Коля Сорокин, чтобы надолго тут не застревать, вытащил свой, перочинный, с остро отточенными лезвиями. Он разрезал ленты скотча и крышку картонной коробки, вытащил скомканные газеты, уложенные поверху, и вытянул за ручку тяжелый пластмассовый ящик для инструментов.

Коля удивился. Кто же инструменты старушке прислал? Зачем они ей? И что вообще за инструменты? Как человек по-настоящему мастеровой, у которого руки из правильного места растут, Коля всегда интересовался подобными штуковинами.

Он уже слышал, как со скрипом открывается дверь, ведущая из дома на веранду, к которой крыльцо и примыкало. Коля щелкнул замком ящика и поднял крышку.

Мощный взрыв раздался сразу же.

На борту микроавтобуса-фургона было написано: «Служба экспресс-доставки “Пони”». Водителем микроавтобуса был молодой парень, разрисованный по самые уши затейливой непонятной многоцветной татуировкой. Она изображала то ли простой чертополох, то ли неведомые инопланетные живые колючки с глазами и хищными харями.

Водитель, видимо, вообще любил украшательство, и потому носил в ушах крупные женские серьги. Мужчины обычно стараются вставлять их в одно ухо, и уж, как правило, куда более скромные, без цветных камней. Этот же представитель вроде бы сильной половины человечества разницы полов, похоже, не чувствовал и от избытка хорошего вкуса никогда не страдал.

В том же микроавтобусе на пассажирском сиденье устроился не особо крупный мужчина средних лет с брезгливым и хронически недовольным выражением лица. Он морщился от дорожной пыли, залетающей в салон фургона даже при плотно закрытых дверных стеклах. Микроавтобус был старенький и поэтому имел много щелей.

Фургон торопливо проехал вдоль высокой стены, украшенной поверху многочисленными спиральными кольцами колючей проволоки, и остановился около дверей трехэтажного административного корпуса. Рядом с входом к стене была приделана вывеска, надпись на которой гласила, что здесь находится некий «почтовый ящик», обозначенный четырьмя цифрами.

Возле нее стояли два офицера в форме с бордовыми петлицами.

Мужчина, занимавший пассажирское сиденье, легко выпрыгнул из салона, обежал, семеня короткими ногами, транспорт сбоку, стремительно распахнул задние дверцы и запрыгнул внутрь. Уже через минуту он вылетел из машины, как пробка из бутылки шампанского, и с коробкой в руках ринулся к входным дверям.

— Где тут у вас служебная проходная? — спросил этот тип так, словно кто-то здесь был в чем-то виноват перед ним и так жестоко его обидел, что требовалась немедленная сатисфакция.

Удивленные офицеры синхронно кивнули на дверь.

Мужчина распахнул ее и пробежал до вертушки перед большим, во всю стену, окном из оргстекла. Он поставил коробку на стойку и приподнялся на носках, чтобы дотянуться до отверстий, просверленных в оргстекле специально для разговоров. Над ними на стекло была наклеена надпись, распечатанная на принтере: «Дежурный».

— Я из службы доставки «Пони». Мне майор Нифонтов нужен. Как его вызвать?

— По какому вопросу? — позевывая, спокойно осведомился дежурный. — Кто его спрашивает?

Он положил руку на черный старомодный телефонный аппарат, только после этого поднял мутные водянистые глаза и посмотрел на посетителя.

— Говорю же, служба доставки «Пони». Посылка майору Нифонтову с оплаченной доставкой. Побыстрее можно? Нам еще за день пятьсот километров проехать надо!

Дежурный набрал номер, спросил кого-то тихим ленивым голосом и тут же положил трубку.

— Нифонтова сегодня не будет. Он в ночь дежурил. С утра ушел на сутки отдыхать. Завтра приезжайте, — проговорил он.

— Ближний свет! — проворчал, как будто сплюнул, низкорослый человек. — Принимайте вы посылку и распишитесь.

— А мне она на хрен сдалась? А вдруг там бомба? Привози, говорю же, завтра и взрывай Нифонтова на здоровье. Не могу принять. Не положено! Мы — режимный объект.

Человек из микроавтобуса сердито схватил свою коробку, что-то недовольно пробормотал себе под нос и устремился к выходу, по-прежнему быстро переставляя короткие ноги. Дежурный зевнул ему вслед.

Задние дверцы микроавтобуса так и оставались распахнутыми. Два офицера, которые разговаривали у дверей, пожали друг другу руки. Один вернулся в здание, второй пошел по дорожке мимо машины и увидел в кузове несколько коробок и ящиков.

В это время низкорослый мужчина вернулся, выругался и в сердцах зашвырнул непринятую посылку в кузов.

Взрыв последовал сразу же. Микроавтобус подбросило до уровня второго этажа. Куда унесло самого низкорослого мужчину, если от него что-то и осталось, было непонятно. А вот офицера, проходящего мимо, оторвало от земли и после непродолжительного восхитительного полета забросило далеко в кусты. Все стекла на фасаде административного корпуса дружно, с веселым звоном влетели внутрь.

Небольшое кафе «Венецианский дворик» занимало угол дома и слегка выступало из фасада — не сильно, не больше, чем сантиметров на тридцать-сорок. Непонятно было, то ли стену на первом этаже так хитро поставили, то ли просто фасад кафе обложили природным камнем, напоминающим обычный булыжник.

Рядом с кафе, по другую сторону тротуара, прямо на газоне, буквой «Г» был выставлен деревянный помост, обнесенный перилами с резными балясинами, выдержанный в непонятном стиле и колорите. На этом самом помосте стояли несколько столиков. Официанты в фирменной униформе с монограммой кафе могли выносить желающим перекусить на свежем воздухе свои подносы прямо из служебных дверей заведения, расположенных в стороне от главного входа, за углом.

В этот вечер клиентов было немного. После дневной жары воздух в городе остыть еще не успел. Все посетители предпочитали сидеть на свежем воздухе. Но, как и полагается, попозже народу добавилось.

Из служебных дверей кафе выбежал худощавый парень лет двадцати пяти. Он стянул с головы белый поварской колпак, на ходу снял с себя короткий, похожий на куртку, белый халат с монограммой заведения и торопливо перебежал через дорогу к дому напротив, где находилось почтовое отделение. Идти через подземный переход, расположенный неподалеку, молодой человек не пожелал.

Очень скоро этот же парень так же торопливо вернулся тем же путем и принес с собой коробку с символикой «Почты России». Он сразу прошел на кухню.

— Это у тебя что? — каким-то властным голосом спросил повара дежурный администратор, встретивший его в служебных дверях.

— Посылка. Жена получить не успевала. Просила меня заскочить. У нас же рядом…

— Откуда ей такие посылки шлют?

Повар посмотрел на обратный адрес.

— Из Москвы. Я даже не знаю, от кого. От бабушки, наверное.

— Бабушка с большими кавказскими усами? — Администратор усмехнулся. — Посмотри хоть, что прислали. Инжир или кавказские яблоки? Неужели не интересно?

— Интересно. Но пусть жена сама покажет.

— А мне тоже знать хочется. Посмотри, чтобы я тебя за побег с рабочего места не наказывал. А то ведь могу и премии лишить.

Администратор был человеком чрезмерно любопытным и всегда лез в чужие дела. Он желал знать все обо всех, показывать встречным-поперечным, что здесь не просто так поставлен, власть имеет.

Повар и сам, похоже, горел желанием заглянуть в посылку. Он большим кухонным ножом вскрыл коробку, выбросил в мусорное ведро скомканные газеты, заполняющие пустое пространство, и вытащил обычный ящик для инструментов. Такие продаются в любом хозяйственном магазине.

— У тебя жена что, ремонтом унитазов подрабатывает? — с издевкой спросил администратор. — У нас в доме сантехник с таким ходит.

Повар не ответил и открыл ящик.

Окна кухни вылетели вместе с рамами. Через несколько секунд из пустых проемов повалил пар вперемешку с дымом. «Венецианский дворик» перестал существовать.

Мне позвонил наш генеральный директор.

— Тим Сергеевич, Новиков беспокоит. Ко мне загляните.

Наша первая встреча оказалась очень даже веселой. Я, тогда просто военный пенсионер-инвалид, его, в те времена заместителя генерального директора детективно-правового агентства, очень мягко говоря, слегка побил. С того самого дня я с ним разговаривал запросто, на «ты», а он со мной — с немалым уважением к моим способностям в рукопашке, строго на «вы».

— Иду, Петя, бегу.

Я сидел без дела уже три дня, с тех пор как закончил нудное оформление множества документов. В детективно-правовом агентстве я элементарно скучал, поэтому не просто пошел, а почти вприпрыжку поскакал в кабинет генерального директора. Даже коленная чашечка из нержавеющей стали не в состоянии была своей тяжестью снизить мою скорость.

Обыкновенную деревянную трость я не носил принципиально, потихоньку привыкал не хромать, если в этом не было необходимости. Она могла возникнуть только тогда, когда мне потребовалось бы прикинуться беспомощным. В помещении агентства пока такое не предвиделось.

Я себе выписал через Интернет трость со стилетом, как мне и советовал полковник Быковский, но пока еще заказ не пришел. Я передвигался без дополнительной опоры, но достаточно быстро, и надеялся на скорое полное восстановление своей опорно-двигательной системы. Грубо говоря, ногу так тренировал.

По утрам, не афишируя свое занятие, я начал совершать пробежки по ближайшим дворам. Для этого мне в первый день пришлось вставать в пять часов, чтобы мои неуклюжие первые попытки не вызывали смех прохожих. В такую рань людей просто нет на улицах. К их же счастью, поскольку я сильно не люблю, когда надо мной смеются.

Но уже на второй день пробежек я позволил себе встать в шесть утра, а на третий — еще на полчаса позже. Мне было понятно, что смеяться теперь уже не над чем. Я бегал вполне уверенно, ходил совсем хорошо, даже когда спешил. Если и чувствовал помехи, то не выказывал их ни лицом, ни движениями.

Привыкший чувствовать себя сильным, я хотел и стремился обрести былую боевую и физическую форму. Я даже намеревался вскоре начать применять нормативы спецназа ГРУ, то есть раз в десять дней совершать пятидесятикилометровый марш-бросок. Правда, там на него выходят в полной боевой выкладке, с тяжелыми рюкзаками и оружием. У меня ничего такого не было, но долго ли набить рюкзак камнями. Меня вполне устроили бы даже простые кирпичи, пусть и битые, с соседней стройки.

Петр Васильевич Новиков, наш генеральный директор, с которым я познакомился после удара своим протезным коленом ему в лоб, уже не раз жаловался мне, что головная боль с тех пор достает его каждый вечер. Сотрясение мозга он получил, конечно, как я ему тогда еще и пообещал. Но не слишком тяжелое. Лоб, наверное, у него крепкий. Я сам его диагностировал знакомыми мне методами. Они не отличаются от врачебных. Меня самого несколько раз точно так же доктора проверяли. Я запомнил методику, да и симптомы не забыл. Поэтому и определил сотрясение — одностороннее, в правом полушарии. Я рекомендовал новому генеральному директору агентства отдохнуть хотя бы пару недель без забот и, желательно, повальной пьянки.

Петр Васильевич тогда только плечами пожал и пробубнил:

— Нет времени. Вот все успокоится, уляжется, освоюсь на новой должности, тогда и отдохну. Мне в отпуск не скоро.

Я не врач, поэтому настаивать не могу. Я только дал совет Петру Васильевичу. Вполне, как мне казалось, здравый.

Но в этот раз он вызвал меня, естественно, не для диагностики.

— Садись. Это ненадолго. Скоро опять побежишь.

Слышал, значит, стук моих тяжелых берцев по коридору. Он у нас длинный, гулкий. По моему дыханию темп передвижения определить было невозможно. За свои легкие я могу ответ держать даже перед собранием акционеров любого предприятия, а участники таких мероприятий, слышал я, придираются даже к тому, к чему вроде бы цепляться никак нельзя.

Я сел, ожидая не чего-нибудь интересного, а просто какой-нибудь работы. Пусть самой элементарной, но занимающей меня.

— Ты с капитаном Саней давно не виделся?

— С тех пор как вы толпой ко мне в гости приходили. Когда работу предложили. Больше не виделся. А что с ней?

— По тебе, кажется, скучает.

Капитан Радимова из городского уголовного розыска внешне не походила на стабильно скучающего человека. В моем понимании она была персонажем хронически, если не катастрофически занятым, до психической неуравновешенности погруженным в свои темные дела по поиску преступников. К такому человеку соваться просто так, чайку попить, как-то не совсем прилично. Даже если завалишься с букетом цветов. По крайней мере, мне так казалось.

— Конкретнее, командир, — попросил я.

— Дело она какое-то ведет. Главный подозреваемый, как я понял, из ваших. Подполковник спецназа ГРУ в отставке. Сане требуется твоя помощь или просто консультация. Сгоняешь?

— Фамилия подозреваемого?.. — осведомился я, пока еще ничем директору не угрожая.

— Радимова скажет. Я не в курсе. Поезжай к ней.

Я-то, наивный человек, понадеялся, что Новиков вызвал меня, чтобы поручить какое-то конкретное дело и тем самым излечить меня от скуки. Мне жутко надоело это вот изучение всяческих правовых норм, в том числе и тех, нарушать которые я ни под каким соусом не имею права. Надоело мне сиднем сидеть, а чтение документов — не дело. За три дня я устал больше, чем от полугодовой командировки на Северный Кавказ.

Но и капитану Сане помочь я тоже желал. А главное, я хотел бы помочь тому незнакомому мне подполковнику спецназа ГРУ, о котором зашла речь. Хотя вполне могло бы оказаться и так, что мы с ним пересекались. Не исключено, что он даже из нашей бригады, поскольку она стоит здесь, в области. Этот человек мог быть моим прежним командиром.

В любом случае подполковник спецназа — это уже человек с не самой простой судьбой за спиной. На него легко можно списать любое преступление. Именно этого офицера представители компетентных органов в первую очередь заподозрят в совершении каких-то преступлений. Если он ни при чем, то я просто обязан помочь и ему, и капитану Сане разобраться с этим.

Ведь мне совсем недавно помогали полковник Быковский и взвод бригады спецназа ГРУ. Быковский тогда однозначно поверил мне на слово и вмешался. А если бы не поверил? Как я смог бы в той ситуации выкрутиться самостоятельно?

Так вот и я обязан верить этому подполковнику, еще незнакомому мне. Окончательно определиться с этим мне, конечно же, еще предстоит, исходя из материалов дела. Но верить хотелось заранее.

Ремонт моей машины закончился два дня назад. Все это дело свелось к простой замене лобового стекла и задней дверцы вместе с прострелянной запаской, которая на ней и крепится. Кто-то из бандитов всадил в колесо целую очередь. Вместе с дверцей пули прошили и бачок с жидкостью для обмывания стекла.

Труженики автосервиса постарались на славу. Они даже поставили на машину дверцу точно того же цвета, и меня это удовлетворило. Новое лобовое стекло оказалось хорошим, даже с солнцезащитной полоской поверху, чего на прежнем, пробитом пулей, не было. Ремонт оплачивало разведывательное управление округа, поскольку травмы машина получила во время официальной операции, проводимой этой самой структурой.

Перед выездом я, естественно, позвонил капитану Сане.

— Давно не виделись, товарищ капитан. Капитан частного сыска беспокоит, — представился я тем самым званием, которое мне Радимова, помнится, и присвоила. — К вам запись на прием производится?

— Приезжайте. Я пропуск закажу.

— Еду.

Город уже был наполнен автомобилями, хотя самый-самый час пик, когда народ на работу едет, уже завершился. Я раньше вообще не понимал людей, приезжающих в офис на машине, которая весь день потом простаивает на парковке только для того, чтобы вечером отвезти хозяина домой. Но сейчас сам поступаю точно так же, не зная, понадобится мне машина в течение дня или нет. Предполагаю, что и у других такая же ситуация. Да и вообще многие люди не любят пользоваться городским транспортом, особенно в жаркую погоду, когда пассажиры обильно потеют и ароматизируют окружающую атмосферу ничуть не хуже деревенского дощатого туалета.

Даже при сильной загруженности городских дорог, не приспособленных в принципе к современному автомобильному потоку, мой маленький и юркий «Сузуки Джимни» легко маневрировал. При своих малых лошадиных силах и не слишком хорошей динамике этот автомобильчик умудрялся быть чуть ли не самым быстрым среди других машин, не способных к стремительному перемещению из ряда в ряд.

Говорят, что такой метод вождения считается рискованным и приравнивается к хулиганству на дорогах. Его уже окрестили агрессивным. Но ездить так мне нравится куда больше, чем стоять в пробках или передвигаться со скоростью пьяной беременной кобылы — около двадцати километров в час.

Машину я приткнул на служебной парковке во дворе городского управления внутренних дел, совершенно нагло, прямо перед высоким крыльцом. Вообще-то, там стояли в основном служебные полицейские машины. Им составляли компанию лишь несколько частных автомобилей. Я предположил, что они принадлежали так называемым ответственным сотрудникам, то есть таким, которые имеют высокие должности и звания. Немалые трудовые доходы позволяют им иметь такие вот не самые дешевые тачки.

Я сотрудником городской ментовки, понятное дело, не являлся. Даже внештатным, хотя по уставу своей службы обязан был оказывать всяческое постоянное и безоговорочное содействие сотрудникам правоохранительных органов. Но полиция, как говорят, почти то же самое, что авиация. А поговорка о том, что порядок кончается там, где начинается авиация, родилась намного раньше меня.

Никто не потребовал от меня выставить автомобильчик за пределы управленческого двора, обнесенного кованой решетчатой оградой, где не положено стоять машинам визитеров. Но если они не повесили на въезде соответствующий дорожный знак, значит, и запретить мне сюда заезжать не имеют права.

Своего отдельного бюро пропусков в городском управлении внутренних дел, в отличие от привычного мне штаба округа, не имелось. Пропуска обычно выписывал дежурный по управлению, заодно и по городу. Пропуск меня уже ждал.

Незнакомый майор посмотрел на меня как собака, у которой я только что отнял и съел недельную норму сухого корма и пару сарделек вдобавок, потом спросил с нескрываемой профессиональной лютостью:

— Кабинет знаете?

— Бывал там, — ответил я спокойно и скромно, поскольку собак не боюсь, даже уважаю, отчего надеюсь на взаимность.

При этом я не стал в деталях объяснять, в качестве кого посещал уголовный розыск. Тут могут появиться и заявители, и свидетели, и обвиняемые, и вообще кто угодно. Дежурного это мало касалось, пока ему не дали приказ на мое задержание. А он, похоже, такого приказа с детства ждет. Это я по его взгляду понял.

Поднявшись на этаж, я постучал в дверь.

— Входите, Тим Сергеевич, — услышал я фразу, произнесенную приветливо, в то же время и серьезно, по-деловому.

Я вошел, не выказывая никакого удивления, что меня узнали через закрытую дверь. Окна кабинета выходили во двор, и Радимова могла видеть, как я приехал. Машину мою она не просто знала. Даже ее кот Шлягер уже пометил ее.

Капитан Саня на мужской манер протянула мне руку. Я постарался не сжимать ее, но она все равно слегка поморщилась. Хозяйка кабинета сразу опустилась за стол и предложила мне присесть напротив, в старое кресло, продавленное посетителями. Но оно оказалось мягким, удобным и вполне меня устроило.

— Я позвала вас, чтобы привлечь в качестве консультанта, возможно, и в куда более широком, если в этом будет необходимость. С вашего, естественно, согласия.

— Я понял. Мне Новиков кратко объяснил суть дела. Только я не совсем уловил, по какому конкретному вопросу могу вас проконсультировать.

— По двум. Вы же по своему прежнему профилю службы — антитеррорист?

— В какой-то степени, весьма, я бы сказал, ограниченной. Из меня легче террориста сделать. Как-никак, я профессиональный диверсант. А это близкие понятия.

— Но вы же сможете дать точное определение, проходит дело по антитеррористической деятельности или же это просто уголовное преступление?

— Если я не знаю, о каком именно деле идет разговор, то как могу что-то говорить?

— Да. Конечно, я слегка тороплюсь. Давайте сначала с делом вас познакомлю. — Она взяла с края стола весьма толстую папку и положила ее перед собой.

У меня при виде этой папки чуть зубы не заболели — такая она была объемная.

Но капитан Саня, наверное, все же заметила, как вдруг вытянулось мое лицо. Любому сыскарю положено уметь не упускать такие вещи.

Поэтому она торопливо добавила:

— Только в общих чертах.

— Я весь внимание.

— Ситуация у нас сложилась такая. В разных районах страны за один день взорвались три посылки. Две из них были отправлены по почте, одна — через так называемую службу доставки «Пони». Погибли в общей сложности десять человек, причем все — люди посторонние, не имеющие, видимо, никакого отношения к делу. Есть случайные пострадавшие — соседи, сослуживцы, просто прохожие. Трое раненых. Особенно тяжелое ранение получил трехлетний ребенок, мать которого проходила с коляской мимо кафе, где произошел взрыв. Ребенка изрезали осколки оконных стекол. Один из них застрял у него в сонной артерии, и его извлечение представляет собой серьезную проблему. Детский мозг не выдержит даже кратковременного отсутствия питания кровью, и потому предстоящая операция считается серьезной. Взрывные устройства были начинены поражающими элементами. В качестве таковых использовались обыкновенные небольшие гвозди, которые можно купить в любом хозяйственном или строительном магазине. Поиск по этому направлению не имеет смысла, поскольку гвоздей везде и всюду покупается великое множество. Производитель отправляет их чуть не в половину регионов страны. Все три адресата, которым отправлялась взрывчатка, — близкие родственники. Была еще одна посылка, но задержалась. Человек, которому она была предназначена, уже знал, что случилось с его родственниками, поэтому сразу обратился в ФСБ. Посылку с почты изъяли и нашли в ней самодельное устройство, которое взрывотехники ФСБ дезактивировали и оставили у себя для исследования. — Радимова положила ладонь на папку с материалами уголовного дела и слегка прихлопнула ею, показывая этим, что завершила вступительное слово.

Только после долгой паузы, потребной ей для того, чтобы собраться с мыслями, открыть папку и глянуть на одну из нижних страниц, она продолжила:

— Началось все с пожилой женщины, пенсионерки, бывшей учительницы русского языка и литературы одной из московских школ, Елены Анатольевны Нифонтовой. У нее своя фамилия. Когда замуж выходила, оставила ее, чтобы не менять кучу документов. Это типичная ситуация с людьми, которые прожили в гражданском браке долгие годы и только через пару десятилетий решили зарегистрироваться. Обычно эти люди остаются при своих фамилиях. Но вернемся к Елене Анатольевне. Она в настоящее время проживает в деревне. Уехала туда сразу после выхода на пенсию. В Москве сдает трехкомнатную квартиру в самом центре, на Тверской. Но о квартире позже. Это особый предмет разговора. Короче говоря, в тот день Елене Анатольевне позвонили с почты, сообщили, что пришла посылка. Она пошла получать. У пожилой женщины больные ноги, ходить ей трудно. В этот день, говорит, боли были особенно сильными. Еле-еле шла. Да и посылка была тяжелая. Донесла она ее до калитки, села на лавочку отдохнуть. Мимо проходил местный житель, некто Николай Сорокин, рабочий фермерского хозяйства. Елена Анатольевна попросила его занести и вскрыть картонную коробку. Он затащил, положил на крыльцо, примыкающее к веранде. Хозяйка пошла в дом за ножом. Когда она нашла его и выходила обратно, произошел взрыв. Женщину ударило вылетевшей входной дверью и взрывной волной. Есть еще сильный порез мягких тканей предплечья ножом, который она выносила. При падении произошел, как женщина утверждает, перелом шейки бедра. У ее подруги были те же ощущения, когда та получила такую вот травму. Врачи делали снимок, уверяют, что о переломе речь вообще не идет. Если что-то и есть, то только ушиб, да и то незначительный. Ее состояние не внушает медикам особых опасений, хотя Нифонтова человек мнительный и психически неуравновешенный. Как говорят врачи, у таких порой болят даже зубы, удаленные сорок лет назад. Это называется фантомными болями. Пострадавшая имеет такую особенность, поэтому ее болезненные ощущения врачи считают преувеличенными. — Капитан Саня улыбнулась. — Не смотрите на меня так, Тим Сергеевич. Это не я такая умная. Все внесено в материалы дела. Я просто запомнила медицинские термины.

— Чтобы запомнить, тоже следует память иметь, — не удержался я от комплимента.

Она продолжила рассказ, перебарывая этим свое смущение:

— Следующая посылка была отправлена младшему брату Елены Анатольевны — Максиму Нифонтову. Он майор ФСИН, служит в исправительно-трудовой колонии начальником отряда. Там с посылкой тоже вышла неувязка. Она должна была быть вручена в руки адресату. Видимо, отправитель знал, что Максим Анатольевич плохо живет с женой и последние полтора месяца вообще дома не показывается, ночует то у друзей, то прямо в зоне, в своем кабинете. Он даже написал заявление на предоставление ему комнаты в офицерском общежитии. Видимо, именно поэтому посылку ему отправили на рабочее место. Но так уж получилось, что майор Нифонтов ночью дежурил и был свободен на сутки, отдыхал. Сотрудник службы доставки пытался уговорить дежурного по НТК принять посылку. Тот даже пошутил, что в ней может быть бомба, и отказался принять ее. Сотрудник службы доставки был сильно расстроен тем, что придется еще раз ехать туда же на следующий день. Он вернулся с посылкой к микроавтобусу и грубо зашвырнул ее туда. Это видел офицер, проходящий мимо. Посылка при грубом броске детонировала. Машину разнесло в клочья, водителя и сотрудника тоже. Офицер, на глазах которого все и произошло, получил два осколка в конечности и один в шею. Он был заброшен взрывной волной далеко в кусты, которые ободрали его, но все же спасли, смягчив падение. Офицера потом нашли просто по случайности, поскольку сам он был без сознания.

— С такими мощными взрывами мне встречаться приходилось. Помню, однажды фугас, заложенный под дорогой, на моих глазах высоко подбросил БМП и перевернул. Машина приземлилась на башню. Рассказывал потом специалистам, они скептически хмыкали. Но я-то своим глазам верю.

— Я в вашей правдивости нисколько не сомневаюсь, Тим Сергеевич. Иначе не пригласила бы. Второй взрыв был особенно сильным. По данным экспертов, сработало взрывное устройство, эквивалентное четыремстам граммам тротила. В первом случае эксперты определили взрыв в двести граммов в тротиловом эквиваленте.

— Хорошая была, наверное, взрывчатка. В последнее время в самодельных устройствах все чаще встречаются низкоэнергетичные взрывчатые вещества типа пороха. Иногда даже черного. От них подобной взрывной волны не бывает. Хотя порох обычно используется для взрывов направленного действия, с большим количеством поражающих элементов, бьющих точно в цель, например в машину. А это наверняка был бризантный заряд.

— Да, — согласилась капитан Радимова. — Эксперты из химической лаборатории ФСБ определили, что во всех трех случаях взрывался состав С-4, то есть пластит. Он же был заложен и в четвертом взрывном устройстве. Но я буду говорить обо всем по порядку. Итак, в тот же день в другом городе был произведен еще один взрыв. Кафе «Венецианский дворик». Посылка пришла на имя Ольги Максимовны Садовщиковой, домой. Эта фамилия в замужестве. Девичья у нее…

— Нифонтова, — без натуги догадался я.

— Все-то военная разведка знает, — посетовала капитан Саня.

— Я уже не военная разведка, а, с вашей легкой руки, капитан частного сыска, которому по долгу службы тоже полагается кое-что знать и кое о чем догадываться.

— Тем не менее к хорошему легко привыкаешь, даже если это только профессиональные моменты. Привычка у вас такая, Тим Сергеевич, все знать.

Я с улыбкой развел руками, принимая шутку.

— Муж Ольги Максимовны был человеком, как она сама говорит, маниакально ревнивым. Он забрал у нее паспорт, чтобы самому получить посылку и проверить, кто и что прислал ей. Этот Юнус Садовщиков работал поваром в кафе «Венецианский дворик». Он сбегал за посылкой и вскрыл ее прямо на кухне, которая тут же взлетела на воздух. Хорошо, что было жарко и посетители сидели на летней террасе, по другую сторону тротуара. Но два человека все равно пострадали от осколков стекол. Да еще и ребенок!.. Мать не вовремя ехала с коляской мимо. Погибла бригада поваров и администратор кафе. Про четвертую посылку я уже говорила. Она была отправлена в адрес Юрия Нифонтова, брата Ольги. Это дети Максима Анатольевича от первого брака. От второго у него детей нет.

— Значит, кто-то попытался уничтожить представителей целого рода!..

— Не совсем. Есть еще одна представительница семейства Нифонтовых. Некая Аглая. Ее отец — Николай, старший брат Елены Анатольевны, пару лет назад умер. Аглаю Николаевну взорвать не пытались. Живет она в нашем городе.

— Я только собирался задать вопрос — почему следствие ведется в нашем городе. Взрывы-то были в других местах. А вы уже ответили. Мысли мои втайне читаете?

— Вообще-то, следствие ведут федеральные инстанции. Мы лишь помогаем им по мере сил. Не только наш уголовный розыск, но и отделы уголовного розыска в других городах, где произошли взрывы. На нас возложена особая задача. Дело в том, что во всех четырех случаях в качестве оболочки взрывного устройства использовался стандартный пластмассовый ящик для инструментов, который можно купить в любом хозяйственном магазине. Но почтовые коробки имеют свои определенные стандарты. Ящик для инструментов не подходит ни под одну из этих коробок. Поэтому преступнику или таковым пришлось набивать коробки уплотнителем, чтобы ящик не болтался и не детонировал раньше времени, до вскрытия. Везде, в каждом из четырех случаев, в качестве уплотнителя использовались газеты. Все они центральные. Их можно купить в любом городе России. Но в целой коробке нашелся экземпляр «Комсомольской правды» с внутренним вкладышем, издаваемым в нашей области. Преступник не подумал об этом и использовал газету не глядя. Так появилась привязка номер один. Есть и еще одна, номер два. Это Аглая Николаевна Скоморохова, в девичестве Нифонтова. Так появился и подозреваемый. Пока только один, хотя их вполне может быть двое. Это муж Аглаи Николаевны, подполковник спецназа ГРУ в отставке Виктор Федорович Скоморохов. Они живут в нашем городе. Не знакомы с таким человеком?

— У нас слишком большой город, чтобы я, недавно поселившийся в нем, знал здесь всех отставных офицеров спецназа. Только мне вот любопытно, какие есть основания подозревать отставного подполковника? Против него есть конкретные улики? Разумеется, кроме этой газеты. Потому что эта улика не серьезная. Кстати, а в других посылках какие газеты были?

Капитан Саня стала объяснять мне, прямо как учительница неумному ученику:

— Газеты, которые были в посылках, сгорели. Взрыв вызывает пожар, который обычно жадно пожирает бумагу. Газеты, понятное дело, сначала вытаскивали, чтобы ящик для инструментов освободить, и выкладывали рядом. Если поблизости от места взрыва находится горючий материал, то он, как правило, имеет способность воспламеняться. Вы должны это знать.

— Не должен, товарищ капитан, я такого понимать. Уж извините меня великодушно, но не могу. Даже по сгоревшей газете, если профессионально работать, можно определить, что это за издание. У нас, помню, во время одной операции на Северном Кавказе был такой прецедент. Дом во время нашей атаки сгорел вместе с убитыми бандитами. Он был обстрелян термобарическими гранатами и, по сути дела, уничтожен. Деньги, которые были завернуты в газету, тоже сгорели. Но эксперты определили, что газета турецкая. Даже по останкам! Сумму тоже назвали. Заметили даже, что часть денег была фальшивой. Все это по пеплу, который тоже поддается анализу, если работать профессионально!

— Хорошо, значит, следственная бригада, прикрепленная к вам, работала внимательно. Эксперты понимали, что можно использовать. У нас же во всех трех случаях, когда произошли взрывы, осмотры производились, судя по протоколам, весьма поверхностно. Я бы такой протокол просто вернула в оперативную бригаду. Но у них свои порядки. Нас в других областях, тем более в судебно-медицинской экспертизе иных регионов, к сожалению, не спрашивают.

— Ладно. Так какие улики кроме газеты есть против Скоморохова?

— Имеются не только мелкие и почти недоказуемые улики типа той самой газеты. Есть мощный мотив, который сразу отметили в следственном комитете и посчитали его достойным тщательной проверки. Квартира Елены Анатольевны. Угловая трехкомнатная полнометражная, расположенная на Тверской улице, рядом с памятником Юрию Долгорукому. Из окна кухни открывается вид на него, пусть и сбоку. Я даже не представляю, сколько такая квартира может стоить. Могу только сказать, что больше миллиона долларов. Семья Скомороховых не так давно покупала себе жилье по ипотеке и сейчас испытывает большие трудности с выплатой процентов банку.

— Это и есть мотив? — спросил я.

— А разве нет? Сотрудники следственного комитета считают это очень серьезным мотивом. Если бы все четыре взрыва удались, то единственным человеком, имеющим право на эту квартиру, осталась бы Аглая Николаевна Скоморохова. Муж и два неженатых сына Елены Анатольевны погибли девять лет назад в автомобильной катастрофе. Больше нет ни одного наследника. Правда, мотивом это называют москвичи. В столице за такие квартиры убивают. У нас похожих страстей, слава богу, пока не наблюдается. И еще вот что. Алиби отставного подполковника Скоморохова подтвердить никто не может. В день отправки посылки из Москвы он находился якобы на рыбалке. Один. Этот человек вполне мог вылететь в Москву по чужим документам, если имеет таковые, потом таким же образом вернуться и приехать домой якобы с рыбалки. Обеспечить алиби преступники стремятся в первую очередь. Правда, у них это не всегда получается. Улики часто доказывают, что свидетели, подтверждающие алиби, лгут. Приходится привлекать их к ответственности.

— Да, про эти истории с алиби мне Новиков много рассказывал и просил не сильно на этом зацикливаться. Я запомнил. Думаю, что бывший подполковник спецназа ГРУ без особых проблем сумел бы обеспечить себе стопроцентное алиби с кучей свидетелей. Естественно, только в том случае, если бы у него была в этом острая необходимость.

Капитан Саня молчала, позволяя мне обдумать полученную информацию. Я, вообще-то, к высказанному мотиву отнесся так, словно прокисшей квашеной капусты объелся. Но, наверное, я мог оказаться и неправым. Ведь каждый человек, в том числе и офицер спецназа, имеет полное право относиться к деньгам по-своему. Но мне не верилось, что мужик, служивший с такими же офицерами, как я, воспитывавший солдат в духе чести, мог пойти на преступление корысти ради, убивать ни в чем не повинных людей таким вот жутким способом. Деяния подобного рода совершенно справедливо именуются террористическими.

При этом я прекрасно понимал, что все люди являются только продуктом общественной системы. Она у нас перевернулась с ног на голову еще в девяностые годы прошлого века. Нашлись силы, которые настойчиво пытались поставить россиян на уши. Многие до сих пор пребывают в этой позиции. Попривыкли. Сейчас общество вроде бы пытается подняться на ноги, но пока умудрилось только встать враскорячку, на все четыре конечности.

Наверное, спецназа ГРУ это тоже коснулось. Но в меньшей степени, чем других слоев общества.

Я даже попытался объяснить собеседнице свою точку зрения:

— Понимаете, товарищ капитан, иногда случается, что человек хотя бы один раз рискует жизнью, выполняя свой общественный и офицерский долг. Он готов своей грудью прикрыть солдата, даже незнакомого ему. Тут-то в нем и проявляются некоторые конкретные черты характера, не свойственные широким слоям современного общества в целом. Это из области психологии. Какой-то внутренний перелом происходит. Я не говорю, что такой человек уже становится неспособным на подлость и предательство. Но процентов на восемьдесят эта способность в нем уменьшается. Я не знаю, где и какие должности занимал Скоморохов. Но, дослужившись до подполковника, он наверняка имеет весьма богатый послужной список. Думаю, что этот человек принимал участие в боевых действиях. Наверное, прошел обе чеченские войны, да и после этого кое-чего хлебнул. Убить кого-то сгоряча, просто в свое удовольствие набить морду своему участковому — в это охотно поверю. Но не в корыстное преступление. Он наверняка опытный офицер…

— Был комбатом, — подсказала Радимова.

— Это уже стопроцентная гарантия того, что он воевал. Следовательно…

Завершить фразу мне помешал телефонный звонок. Я вытащил из кармана смартфон. Определитель показал мне номер полковника Быковского.

— Да, Страхов. Слушаю вас, товарищ полковник.

— Тим Сергеевич, сильно сейчас занят?

— В данный конкретный момент занят, но не думаю, что надолго. Я нужен?

— Нужен, товарищ капитан частного сыска. Как освободишься, сможешь ко мне заехать?

— Без проблем, товарищ полковник.

— Тогда буду тебя ждать. Никуда пока не поеду. Пропуск я на тебя закажу.

— Понял, Василий Игоревич. Как закончу разговор, сразу к вам еду. — Я убрал аппарат.

— Быковский? — спросила капитан Саня.

— Он самый.

— Как я догадываюсь, тоже по делу Скоморо-хова.

— Откуда такая уверенность? Мне лично полковник этого не сообщил.

— Интуиция. Гермес Триждывеличайший писал в своей «Изумрудной скрижали», что подобное притягивается подобным. Наверное, это работает. Наверняка действует. Я сама многократно сталкивалась с чем-то подобным. Ладно, сейчас мы не об этом. Меня интересует ваше мнение по двум вопросам. Можно ли эти взрывы классифицировать как террористические действия?

— Они были бы террористическими действиями, если бы имели своей целью запугать общество и несли бы в себе какие-то политические мотивы. Пока я такого не просматриваю. Вижу только криминал. Есть, правда, один из признаков терроризма — общественно опасное действие. Хотя этот момент часто входит в состав чисто криминальных преступлений, и трактовать дело можно по-разному. Но вся совокупность террористических признаков тут не просматривается.

— Хорошо. Пусть криминал. Значит, наш профиль. Следующий вопрос. Вы имеете возможность навести какие-то справки о личности Виктора Федоровича Скоморохова?

— Не могу обещать, но попробую. Через того же полковника Быковского попытаюсь сделать. Еще какие-то вопросы ко мне есть?

— Если что-то будет, я позвоню вам или Новикову. Он передаст. Не забывайте обо мне. Всегда буду рада сотрудничеству.

— Договорились. Если не хотите, чтобы меня на выходе из вашего здания расстреляли, то отметьте в пропуске убытие. Сегодняшний дежурный у вас подозрительный, самый что ни на есть классический мент.

Из городского управления внутренних дел я сразу поехал в штаб округа. Спустился в подвал, получил бумажечку в бюро пропусков, быстро миновал знакомые коридоры и скоро уже стучал в дверь кабинета полковника Быковского.

Василий Игоревич, видимо, работал с какими-то важными документами, и потому дверь была закрыта на ключ изнутри. Я слышал, как он встал после моего стука, закрыл скрипучую створку несгораемого ящика, гордо называемого сейфом, только после этого прошел к двери в кабинет и открыл ее.

— Заходи, Тим Сергеевич. Я тебя ждал чуть позже, но чем раньше, тем лучше.

Я опустился на старый стул, маркированный алюминиевой бляшкой и придвинутый к приставному столу. Полковник вернулся на свое место, сел, прокашлялся в кулак и лишь потом спросил:

— Как тебе в агентстве работается?

— Я всегда чувствую себя скверно, когда настоящего дела не имею. А их на меня не хватает. То ли просто нет, то ли не доверяют. На протяжении многих лет я привыкал к напряженному рабочему дню у себя в роте, и сейчас мне, честно скажу, трудно перестраиваться. А серьезных поручений для меня пока никто не нашел. Все наши детективы — бывшие сыскари. Они мне, похоже, не слишком доверяют. Если и просят кого-то помочь, то друг к другу обращаются. Считают, похоже, что между армейским разведчиком и настоящим детективом целая пропасть. Я пока никак не могу доказать, что ее можно преодолеть со специальными средствами. Военная разведка обучена таким методам. Короче говоря, скучаю пока. Изучаю правовые акты, что тоже, говорят, важно. Но не отчаиваюсь. Жду, когда что-то появится и я себя смогу показать с хорошей стороны. Тогда, думаю, и отношение ко мне изменится. А пока приходится сидеть, как в засаде, и ждать своего часа. Что же делать, товарищ полковник. У меня только два пути было из всего, что я осмысливал. Первый тот, которым я и пошел, второй — в таксисты податься. Работу охранником я сразу отмел, это не для моего характера. В бандиты по той же причине податься не могу. Просто втихомолку спиться мне не по нраву. Вот и выбрал из двух вариантов.

— Такое отношение к тебе скоро изменится. Я как раз заказ готовлю персонально для тебя. Думаю, что он весьма денежный будет, даже твое начальство удовлетворится.

— Финансовые вопросы меня не касаются. Они мимо проезжают на такой высокой скорости, что я даже рассмотреть их не успеваю. Это все проходит через генерального и финансового директоров, бухгалтерию.

— Да, я позвоню сегодня Новикову, спрошу цену, чтобы лишнего не платить. Офицеры бригады, не нашей, из другого округа, собирают деньги, чтобы оплатить твою работу. Я в данном случае определен в качестве посредника при сделке. Работаю бесплатно, без маржи.

— Я готов, товарищ полковник, приложить все усилия. Что за работа?

— Ты с подполковником в отставке Скоморо-ховым не знаком?

— Никак нет, товарищ полковник, — ответил я и улыбнулся.

— Чему радуешься?

— Больше удивляюсь, чем радуюсь.

— Чему удивляешься?

— Проницательности капитана Сани Радимовой.

— А что она?.. — не понял Быковский.

Но он, как мне казалось, относился к Радимовой вполне положительно, поэтому тоже улыбнулся.

— Я у нее в кабинете был, когда вы позвонили. Она как раз рассказывала мне всю эту историю со Скомороховым, консультировалась и слышала, как я вас по званию называл. Я с вами поговорил, и Радимова предположила, что вы желаете со мной побеседовать как раз по этому вопросу. О подполковнике Скоморохове.

— Молодец, если сообразила. А она к этому делу каким образом приклеена? Вроде бы тутошняя уголовка здесь ни при чем.

— Уголовный розыск — инструмент, который в этом случае используют инстанции рангом повыше. Просто привлекают в качестве чернорабочих, — обтекаемо ответил я.

— Дело вроде бы не местного масштаба. Следствие по всей России идет.

Мне пришлось объяснить Быковскому историю с газетой «Комсомольская правда», которая привязала дело к нашей области и лично к подполковнику Скоморохову.

— Неужели ты веришь, что военный разведчик допустил такой прокол? — возмутился Быковский. — Ты сам мог бы так вот, без головы, использовать первую же газету, попавшуюся под РУку?

— Моего мнения, товарищ полковник, не спрашивали. Я только объясняю, как это дело пришло в местный уголовный розыск. Кроме того, подполковник Скоморохов в нашем городе проживает. Это еще одна причина. Наши ближе, им проще присмотреться.

— Ладно. Но у нас и кроме уголовного розыска найдутся инстанции, которые горят желанием присмотреться к Скоморохову. Короче говоря, дело такое. Мне звонили из Москвы, сам командующий. К нему с официальным письмом обратились офицеры бригады, где раньше служил Скоморохов. ФСБ затребовала у штаба соединения подробнейшую характеристику на Скоморохова. Оттуда пришел перечень довольно хитрых вопросов. Любой ответ на какой угодно из них можно было бы повернуть и так и сяк. Но в штабе бригады просчитали ситуацию, вопросы проигнорировали, написали по-своему. Сейчас офицеры собирают деньги, чтобы нанять адвоката или детектива и провести частное, независимое расследование. В бригаде никто не верит в преступность подполковника. Командующий спросил, есть ли у меня возможность найти в городе человека, который смог бы обеспечить эффективную линию защиты или провести частное следствие. Памятуя, как мы недавно совместно работали, я взял на себя смелость и порекомендовал тебя. В прошлом расследовании ты проявил себя хорошо, хотя еще и не был капитаном частного сыска. Тогда тебе противостояли силы, какие найдутся далеко не в каждом областном центре. Надеюсь, что и сейчас справишься. Всю возможную помощь обещаю не я, ее гарантирует командующий. А это, как понимаешь, серьезно. Возьмешься?

— Конечно. Я уже чувствую себя почти боевым товарищем с подполковником Скоморохо-вым. Если за него готовы поручиться офицеры бригады, это автоматически значит, что этому человеку верит весь спецназ ГРУ. Во главе со своим командующим. Для меня дело чести провести такое расследование и добиться положительного результата. Возьмусь и обещаю, что приложу максимум старания, товарищ полковник! — объяснил я, возможно, с излишней, не присущей мне горячностью.

Но Быковский понял, что горячность эта от возмущения. Он, как и я, не одобрял обвинений, выдвинутых против заслуженного офицера спецназа.

— Тогда тебе придется подождать. Я сейчас позвоню в Москву, скажу, что ты берешься, и они перешлют нам личное дело Виктора Федоровича. Отправят его, конечно, шифрованной связью. Подобные документы можно пересылать только так или фельдъегерской связью. Второй вариант — вопрос нескольких дней, которых нам ситуацией не отпущено. Значит, пришлют, у нас расшифруют, потом только мне доложат. Познакомишься со Скомороховым сначала заочно, а потом и лично. Это, я считаю, обязательно. Если у тебя нет его адреса, то я найду. Ты сегодня же должен с ним встретиться. Все мне докладывай. А я буду сообщать командующему. Твоя работа на его прямом контроле. Если будут возникать осложнения, а они, вероятно, никуда не денутся, сразу обращайся ко мне. Постараемся решить любые вопросы. А для тебя это отличная возможность зарекомендовать себя с наилучшей стороны.

Это прозвучало так, словно мне в случае удачного выполнения работы пообещали вернуть должность командира роты. Приятно, хотя слегка тоскливо засосало где-то под ребрами. Но я уже знал, что после заключения медицинской комиссии перевернуть ситуацию уже не по силам даже командующему войсками спецназа ГРУ, у которого не настолько много власти, чтобы еще и медицинскими светилами вертеть.

Тем не менее стимул у меня и без того имелся высокий. Я готов был горы свернуть, чтобы показать командующему, какого спеца наша служба во мне потеряла. Нет, не просто офицера, умеющего воевать. Таких у нас много. Но и человека думающего, внимательного, умеющего делать выводы, адекватные ситуации. То есть квалифицированного военного разведчика. А хорошие мастера такого рода всегда в дефиците и в цене.

— Дополнительно я запросил досье на Ско-морохова в ФСБ. Там говорят, что тоже много чего против него имеют. Мне уже обещали передать эти материалы. Я чувствовал, что ты не откажешься помочь коллеге.

Личное дело подполковника Скоморохова было довольно объемным. В Москве его зашифровывали и передавали частями. Начальник шифровального отделения разведуправления приносил распечатанные тексты и вручал под роспись полковнику Быковскому, а тот, сам не читая, передавал их мне.

Я сидел за одним из свободных столов большого кабинета Быковского и предельно внимательно просматривал документы, потому как знал, что вынести их отсюда мне никто не позволит. Читать эти тексты дома в свое удовольствие, как увлекательный приключенческий роман, я никак не смогу.

По идее, будь я писателем, просто, ничего не придумывая, описывал бы армейскую жизнь подполковника Скоморохова. В итоге получилась бы увлекательная, абсолютно правдивая книга.

Признаться, я, боевой офицер, читал все это не просто с интересом, но даже с некоторой, не побоюсь признаться в этом, завистью. Но это чувство внушало мне только повышенное уважение к предмету моего интереса. В моей душе не возникало никакого негатива. Может быть, это следовало бы назвать не завистью, а как-то еще, но другого более-менее подходящего термина я просто не подобрал.

Виктор Федорович Скоморохов воевать начал рано, еще лейтенантом, командиром взвода. Через четыре месяца после выпуска из девятой роты Рязанского воздушно-десантного училища[1] он попал в Афганистан. Год вместе со взводом ползал по тылам духов, выставлял засады на караванных путях, по которым перевозились вооружение, боеприпасы и наркотики.

Командующий советскими войсками в Афганистане генерал Громов последним в воинской колонне покинул эту страну и заявил, что за его спиной не осталось ни одного солдата. Нет, не совсем так. Там находились бойцы спецназа ГРУ. Громов, возможно, просто не знал об этом.

Одну из этих групп возглавлял лейтенант Скоморохов. Она состояла из двух с половиной отделений его взвода. Эти бойцы, образно говоря, кое-что подчищали за армией.

К примеру, взвод Виктора Федоровича захватил и уничтожил штаб группировки талибов и сжег документы, ранее захваченные ими. В них говорилось о взаимодействии местных властей с частями Советской армии. Это делалось во избежание расправы, которую могли устроить талибы с теми, кто работал с шурави при прежней власти.

Задачу свою взвод выполнил, несколькими ловкими маневрами уклонился от преследования, а потом совершил невозможное. Бойцы прошли через целую горную провинцию, уже занятую противником, контролирующим все дороги и тропы, знавшим их куда лучше спецназовцев.

Солдаты добрались до границы с СССР, проходившей по реке Пяндж, пересекли ее и вышли в заповедник «Тигровая балка», расположенный на территории Таджикистана. Их не заметили даже советские пограничники, которые в заповеднике имели некоторые ограничения в передвижении и наблюдении. На контрольно-следовой полосе, которая тогда опоясывала весь Советский Союз, были оставлены следы стаи кабанов и больше ничего.

За пределы погранзоны спецназовцев вывел обходчик заповедника, бывший солдат того же взвода. Только теперь лейтенант Скоморохов вышел на связь и дал свои координаты. Взвод посадили на вертолет и вывезли к месту постоянной дислокации. Помимо ордена Красной Звезды командир взвода за эту операцию получил внеочередное воинское звание старшего лейтенанта.

Позже на счету Виктора Федоровича было участие в свержении президента Грузии Гамсахурдиа, помощь в качестве военного специалиста армянским ополченцам Нагорного Карабаха, участие в двух чеченских войнах, несколько поздних командировок на Северный Кавказ, участие в короткой военной операции по спасению населения Южной Осетии от грузинской агрессии.

В отставку он вышел в декабре четырнадцатого года. После того как был тяжело ранен в то же место на голове, куда уже получил осколок снаряда танковой пушки во время операции в Южной Осетии. На инвалидность Виктора Федоровича не отправили, дали послужить в должности командира батальона еще полтора месяца после госпиталя. Но он сам уже не чувствовал в себе былых сил и попросился на пенсию, имея выслугу, льготы участника боевых действий и награды.

Перед тем как выйти на пенсию, Скоморохов командовал несколькими сводными отрядами на Северном Кавказе. Он проводил там операции по поиску и ликвидации бандитских баз, как действующих, так и запасных. В этом деле Виктор Федорович считался чуть ли не лучшим специалистом во всем ГРУ.

Это и не удивительно, поскольку еще в Афгане, в самом начале своей службы, он специализировался как раз на поиске баз духов и успел приобрести там определенный опыт. А бандиты с Северного Кавказа во множестве проходили подготовку в лагерях под руководством тех же талибов, как стали называться духи после вывода советских войск. По крайней мере, почти все эмиры бандитов обучались там. Поэтому свои базы они строили по тем же принципам, перенятым у талибов.

Я, честно говоря, был не в курсе, как через шифротелеграмму пересылаются фотографические изображения, но они тоже были получены. Возможно, в оригинале фотографии были цветными, но у нас они распечатывались на простом лазерном принтере, который не передавал всех тонов и оттенков. Тем не менее даже такая копия позволяла увидеть красивое и мужественное, немножко мрачноватое или просто суровое лицо, как мне показалось, хорошего человека. Я готов был попытаться защитить его.

Пообедали мы вместе с полковником Быковским в офицерской столовой штаба округа. Там всегда кормили очень даже прилично.

Когда мы вернулись с обеда, у дежурного по разведуправлению сидел человек в штатском, который встал при виде Быковского. О чем они разговаривали почти минуту, я не слышал, но заметил, что полковник кивком показал в мою сторону. Он словно представлял меня.

После этого полковник взял из рук незнакомого мне человека толстый бумажный конверт и впереди меня прошел в свой кабинет. Субъект в гражданском сразу двинулся в сторону выхода. Я, естественно, направился вслед за Быковским.

Василий Игоревич после обеда показался мне мрачным и вредным, каким обычно не выглядел. Я даже подумал, что у него что-то с желудком не в порядке. Но настроение ему мог испортить и этот человек, который дожидался полковника у дежурного.

— Из ФСБ кто-то? — спросил я.

— Почему ты так решил? — поинтересовался Быковский.

— Внешне похож. Старается простачком выглядеть. Незаметным хочет быть, чтобы на него внимания не обращали. А глаза слегка умные и три раза хитрые.

— Физиогномику изучаешь? — Этими словами полковник словно бы подтверждал мое мнение.

— Нет. Просто твердо знаю, что если человек пытается что-то не показать на своем лице, то именно это, как правило, и открывается в первую очередь. Давно уже такое заметил.

— Это подполковник Лихачев Леонид Юрьевич из следственного управления ФСБ. Так уж вышло, что в этой шахматной партии он играет против тебя.

— Не понял, товарищ полковник.

— Именно Лихачев ведет дело подполковника Скоморохова. Он должен доказать его вину. Твоя же задача, сам понимаешь, прямо противоположная. Как это можно сделать? Твое мнение?..

— Полностью? Чтобы никаких сомнений не было?

— Именно так и никак иначе. Я считаю, что пока у твоих противников фактов нет, только сомнения. Так что ты скажешь?

— Только одним способом. Нужно найти настоящего преступника.

— Вот-вот. Леонид Юрьевич Лихачев сказал то же самое. Но он же заметил, что ты изменишь свое мнение о Скоморохове, когда ты познакомишься с их данными. Как тебе такое утверждение?

— Никак. У меня всегда есть собственное мнение. А с выходом на инвалидность я получил воз-моясность не прислушиваться и к денным указаниям командования, сколь угодно высокого. Мое личное мнение всегда опирается на честь офицера. Я стараюсь быть правдивым прежде всего перед самим собой и не допускать нечестности в отношении других людей.

— Мое мнение, значит, ты можешь не учитывать?

— В данном случае мне не хочется учитывать ваши слова о шахматной партии, а вовсе не мнение. Я в шахматах не великий специалист, хотя слона от коня отличить могу не только по внешнему виду. Тем не менее я всегда считал и продолжаю считать, что шахматы — это только игра, соревнование интеллектов. А следствие — это человеческая судьба, может быть, жизнь. Называть его игрой я не могу и не хочу. Для меня это так же серьезно, как и для самого подследственного.

— В принципе, я одобряю такое вот твое отношение к этому делу. — Полковник Быковский, кажется, вернулся в свое нормальное состояние. — Наверное, я был не прав, назвав Лихачева твоим шахматным противником. Но шахматы — это, как ты правильно заметил, соревнование интеллектов. Как раз оно вам сейчас и предстоит. — Быковский показал мне на место, которое я занимал раньше, и положил передо мной большой и толстый бумажный конверт, принесенный Лихачевым. — Прочитай. Если вопросы будут, позвоним Леониду Юрьевичу.

Я сел читать.

В принципе, это были, как я понял, выжимки из уголовного дела. Целиком мне предоставлять его никто, естественно, не собирался. Даже капитан Саня только хлопала ладонью по папке, но не открывала ее. А уж подполковник Лихачев тем более, кажется, не имел таких намерений, хотя у него экземпляр был свой собственный. Иначе он мог бы просто сделать ксерокопии с собранных документов и передать их полковнику Быковскому.

Нет, этот тип выполнял лишнюю работу, перепечатывал на компьютере отдельные эпизоды конкретных документов, на основании которых вполне возможно было бы составить весьма ложную картину. Подбор этих эпизодов был, как мне показалось, достаточно предвзятым и целенаправленным.

Хотя, может быть, в технической стороне вопроса я и ошибался. Подполковник Лихачев мог копировать эти эпизоды с файлов в своем компьютере и вклеивать их на отдельные страницы, не набирая заново. Думаю, в ФСБ, в отличие от уголовного розыска, делопроизводство ведется с использованием современных цифровых технологий.

Да, в уголовном розыске тоже стояли компьютеры. Только вот я дважды посещал кабинет капитана Сани и ни разу не видел, чтобы она пользовалась этой весьма полезной штуковиной.

Я ее даже включенной не заставал. Кое-какие документы, которые Радимова мне передавала за время нашего сотрудничества, были скопированы на ксероксе, а не распечатаны с компьютера. Не любят менты компьютерами пользоваться.

Хотя я однажды видел на посту ГИБДД, как какой-то майор-инспектор с умным видом смотрел в монитор и щелкал компьютерной мышкой. Он делал это настолько часто, что я имел все основания предположить, каков же род его занятий. Так и оказалось. Майор-инспектор отключил звук, чтобы не показывать свое увлечение, и с головой ушел в компьютерную игру. Но за его спиной на стене висел портрет президента страны в рамке и под стеклом. Изображение, находящееся на мониторе, отражалось в нем, как в зеркале.

Кусочки документов были расположены так, чтобы у их читателя постепенно создавалось определенное впечатление об отставном подполковнике Скоморохове. Посмотрев самые первые из них, я понял, что ФСБ начало интересоваться им не после взрывов.

Это произошло гораздо раньше, когда два его хороших знакомых уехали в Турцию, якобы на отдых. Оттуда они перебрались в Сирию и начали воевать в рядах боевиков ИГИЛ. Один из них — отставной офицер-спецназовец внутренних войск, второй — бывший капитан областного ОМОНа. Оба по национальности татары, вероятно, мусульмане, как и большинство представителей этого народа.

Честно говоря, я не видел в этом факте какой-то вины самого Скоморохова. Ведь не он же уехал. Но ФСБ, судя по всему, имело прямое указание смотреть на подобные дела совершенно иначе.

В вину подполковнику Скоморохову в данном случае ставилось то, что он не отзывался плохо об этих людях, хотя в разговорах и не одобрял такие действия. Этот человек не захотел, чтобы ФСБ формировало его публичное поведение.

Но я тоже не желал бы такого в отношении себя, поэтому был вполне в состоянии понять Виктора Федоровича. Есть у меня дурная привычка думать и говорить то, что в голове сидит. Причем непременно в моей собственной. Вовсе не то, что мне пытаются в нее вбить.

Мне подумалось, что подполковник Лихачев неправильно понимал то, что знал обо мне. Вот он и решил, что я буду хуже относиться к Скоморохову, когда узнаю о таких вопиющих фактах. Я же, напротив, посчитал Виктора Федоровича человеком вдумчивым, не суетливым и честным. Он не желал огульно, без разбирательства обвинять в чем-то людей, которых хорошо знал, таким образом в некоторой степени снимал с них вину.

В материалах, предоставленных мне, даже упоминалась какая-то местная телевизионная передача, когда Скоморохов в прямом эфире отказался осудить уехавших. По мнению подполковника Лихачева и его коллег, этим он мог подтолкнуть к такому же поступку и других людей.

Прочитав сей глубокомысленный вывод, я подумал, что поторопился назвать глаза Леонида Юрьевича умными. Они были только хитрыми и ничуть не более. Искры здравого смысла в них — это только легкое актерское искусство. Вывод, сделанный подполковником ФСБ, был совсем не умным. Человек, умеющий мыслить, не будет подводить под такое индивидуальное дело, как человеческая порядочность, общественную идеологию и вопросы пропаганды.

Все прочие материалы относились уже непосредственно к событиям последних дней, к уголовному делу, возбужденному по поводу производства взрывов. Правда, обвинения подполковнику Скоморохову предъявлены не были, хотя он и считался первым подозреваемым. Про второго и третьего в бумагах, предоставленных мне, не было сказано ни слова.

Пока еще шел этап сбора материалов, которые могли бы прибрести весомость настоящих доказательств. Или нет. Это на мой сугубо субъективный взгляд.

Более того, на тот же самый мой субъективный взгляд, отдельные факты как раз говорили об обратном. Например, в бумагах с негативным подтекстом упоминалось о том, что Виктор Федорович регулярно выписывал и читал газету «Комсомольская правда». Но ведь это же как раз и говорило о том, что он знал о существовании областного вкладыша в упомянутой всероссийской газете.

Я, как, впрочем, и полковник Быковский, так и не поверил, что опытный военный разведчик мог допустить такой прокол — использовать газету из своего почтового ящика. Кроме того, раньше, как я помню, на полях всех периодических изданий, разносимых почтальоном, всегда проставлялся номер квартиры. Наверное, сейчас делается так же. Должен быть этот номер и на газете, которую кто-то использовал в качестве уплотнительного материала в посылке.

Но в материалах про это ничего сказано не было. Если бы номер существовал, то на него обязательно обратили бы внимание эксперты и следователи. Для них это важный факт, мимо которого пройти невозможно. Ну а я не мог не учитывать такой очевидной вещи, как опыт подполковника Скоморохова.

Еще я как специалист понимал, что опытный военный разведчик никогда не позволил бы себе четыре раза подряд использовать однотипные методы. Даже если предположить, что Виктор Федорович сознательно пошел на преступление, то надо учитывать, что он, не особо напрягаясь, сумел бы уничтожить этих людей тихо и обязательно разными способами, не похожими один на другой.

Это воспитанная годами практика. В нашей работе нельзя постоянно использовать одни и те же приемы. Иначе противник быстро разработает технологию защиты от них.

Тот же опыт наверняка позволил бы Скоморохову полностью обезопасить себя. Уж он-то сработал бы так, что на него ни при каких обстоятельствах невозможно было бы подумать. Какие обвинения? О чем это вы?

Еще один момент был, как мне казалось, порожден вопиющим незнанием сотрудниками следственных органов самой технологии работы боевых подразделений на Северном Кавказе. Виктора Федоровича безосновательно, не имея никаких фактов, пытались обвинить в похищении взрывчатки С-4.

Дело в том, что в последнюю свою командировку перед выходом на пенсию подполковник командовал сводным отрядом спецназа ГРУ. Подчиненные Скоморохова сумели найти в лесистых ущельях три схрона с оружием, боеприпасами и взрывчатыми веществами. Все это, согласно актам, было уничтожено посредством взрывов. Но сотрудники следственного управления ФСБ считали, что командир сводного отряда спецназа имел полную возможность похитить часть взрывчатки для воплощения своих преступных замыслов.

Это мне казалось уже вообще запредельной глупостью. Каким образом можно похитить взрывчатку? На глазах у всех? Нагло? Или Скоморохову следовало предварительно перестрелять своих же солдат и офицеров?

Командир сводного отряда сам на операции выезжает не так уж и часто. Он присутствует на месте событий, только если они серьезные, связанные с ликвидацией сильной банды или даже группы таковых. Чаще всего командир эти операции просто планирует и отправляет куда следует взвод или несколько подразделений, в зависимости от сложности поставленной задачи.

Да, что-то прихватить там, конечно, можно. У меня в роте каждый взвод, которому по штату полагается ручной пулемет, имел и второй — нелегальный. Если во время таких командировок мне в руки попадало трофейное оружие, то я не брезговал возможностью усилить огневую мощь своих взводов. Это обычная практика, и высокие чины на нее всегда смотрят сквозь пальцы.

Но я не решился бы у всех на глазах похитить взрывчатку даже из схрона, который нашел лично. Пистолет или автомат — это еще куда ни шло. Нож, если он понравится, это вообще не вопрос. Но взрывчатку!.. На это сразу обратят внимание, тут же заметят.

Я несколько раз бывал в командировках, всегда работал со своими солдатами в составе сводных отрядов и ни разу не видел, чтобы командир отряда что-то брал для своих нужд. Довооружение подчиненных — это дело командиров взводов и рот. Комбат или начальник штаба батальона такими делами не занимаются.

На практике уничтожение схронов производится без присутствия командира сводного отряда. Иногда за этим присматривает представитель ФСБ. Командир сводного отряда только утверждает акт на уничтожение своей подписью, которая ставится в левом верхнем углу на первой странице. Он даже в глаза не видит то, что было уничтожено.

Поэтому саму возможность такого обвинения в адрес подполковника Скоморохова я считал откровенной глупостью и готов был даже выступить на любом суде как эксперт, чтобы в пух и прах разбить подобные домыслы стороны обвинения. Да и вообще, что это за обвинение такое, выдаваемое за факт — «имел возможность похитить». Надо же! С такой логикой следует сажать для профилактики хотя бы раз в три года каждого кассира из любого магазина.

Я дочитал бумаги до конца и с тяжелым вздохом отложил их от себя.

— Что?.. — настороженно спросил Быковский.

— Поторопился я…

— Признать Скоморохова невиновным? — спросил полковник с опаской, словно я подсунул ему стакан с самогонкой, чтобы запить чистый спирт.

— Нет. Поторопился сказать, что у подполковника Лихачева слегка умные глаза. Они тут одной глупости понабрали и на основании этого надеются составить обвинения. «Имел возможность похитить взрывчатку»!.. Да вот я лично могу сказать, что с десяток раз, наверное, имел возможность ее спереть. Да, именно я, взводный и ротный, а не командир сводного отряда, который о взрывчатке знал только из моего доклада, а потом визировал мой акт на уничтожение. Но это же не значит, что я ее похитил. Все прочее примерно на таком же уровне. Есть и еще целое ведро вопиющих проколов.

— Беда в том, что суд часто верит подобным обвинениям, — мрачно сказал полковник.

— Мне кажется, что Скоморохову хотят прилепить не только чистой воды уголовщину, но еще и политику.

— Ему-то с какой стати?

— Прочитайте. С самого начала. Здесь политика не случайно приписана. Это, я думаю, предупреждение и мне, чтобы не совался куда не следует и не мешал ФСБ пару-тройку ведер помоев на Скоморохова вылить.

Василий Игоревич принял из моих рук документы вместе с конвертом и стал читать их. Он делал это споро, куда быстрее, чем я.

Полковник проглядел первые полторы страницы, отложил их, задумался на пару минут и только потом произнес:

— Боюсь, что ты прав. Кстати сказать, Лихачев очень даже не случайно произнес эту фразу.

Мол, ты изменишь свое мнение о Скоморохове, когда познакомишься с нашими данными. Это, несомненно, предупреждение тебе, совет не упорствовать в своих, так сказать, заблуждениях. Такая попытка давления. Вполне в стиле КГБ…

— В стиле ФСБ, хотите сказать.

— Что хотел, то и сказал. Сейчас, в последние годы, это уже заметно. ФСБ начинает активно применять опыт работы КГБ. А тот, в свою очередь, учился у ГПУ. Тебя всерьез предупреждают, запугивают.

Я хмыкнул и улыбнулся.

— Чему радуешься, капитан частного сыска?

— Кто предупрежден, тот вооружен. Навещу-ка я сразу Виктора Федоровича.

Адрес подполковника Скоморохова был приложен к бумагам, которые предоставил мне для ознакомления подполковник Лихачев. Я запомнил его с первого взгляда. Это была та самая квартира, купленная под ипотечные проценты, непомерные для военного пенсионера.

Город я знал плохо, но не сомневался в том, что найду это место. Машина ждала меня на парковке перед штабом округа. Я коротко пообщался с навигатором. Он без проблем и даже без ненормативной лексики проложил оптимальный маршрут.

Оказалось, что живет подполковник Скоморохов неподалеку от меня, в том же длинном девятиэтажном доме, где и капитан Радимова. Только, судя по номеру квартиры, в другом его конце.

Дома наши стоят рядом, а улицы официально разные, хотя дорога между ними не проходит. Названия улиц сохранились здесь с тех времен, когда весь район был застроен небольшими частными домами. Теперь получалось, что какой-то один длинный дом растягивался на несколько старых улиц. Поэтому адрес ему присваивался на выбор, по названию любой из них, которая больше понравится чиновнику из градостроительного управления.

Номера дома капитана Сани я не знал. Иначе не было бы необходимости прибегать к помощи навигатора.

В это время суток по городу ездить было уже проще, чем с утра, и я добрался до цели достаточно быстро. На подъездах были написаны номера квартир. Я сначала подрулил не к тому, но быстро сориентировался и перебрался к нужному, соседнему.

Домофона на двери не было. Вход оказался свободным. Даже прокатиться на лифте мне не пришлось, поскольку квартира Скомороховых была на первом этаже, хотя и имела балкон.

Я имел представление о расположении квартир в подобных типовых домах, поэтому, подходя к подъезду, обратил внимание на немолодую женщину небольшого роста. Она возилась на балконе нужной мне квартиры, что-то перекладывала и звенела стеклом.

Мне хотелось надеяться, что перекладывает она не пустые бутылки. В данных на подполковника Скоморохова, которые пришли из управления кадров ГРУ, нигде ни разу не упоминалось о его пристрастии к спиртному. Если бы таковое имелось, то этот факт обязательно был бы отражен в документах. Такие в ГРУ порядки. Там пьющих спецназовцев не уважают.

Как и курящих. Под балконом валялось множество окурков. Но их могли бросать соседи с любого из девяти этажей. Или хотя бы с четырех-пяти нижних, потому что с верхних окурки летели бы дальше.

Я знал, что обстоятельства жизни часто меняют людей до неузнаваемости как внешне, так и в душе. Но мне не хотелось верить, что подполковник Скоморохов сильно сдал, опустился. Судя по данным, почерпнутым мною из документов ФСБ, его манере поведения и жизненной позиции, это был все тот же собранный и слегка жесткий человек. Таким же он держался и в должности командира батальона.

Я позвонил в дверь. Ждать пришлось не долго. Открыл мне сам отставной подполковник Скоморохов, которого я узнал по фотографиям, присланным из ГРУ.

Но я все-таки спросил, не для уточнения, а для начала разговора:

— Виктор Федорович?

— Так точно. Он самый.

Скоморохов выглядел довольно сурово, говорил грубоватым категоричным голосом хозяина квартиры и положения. Но в его словах звучал и вопрос. Мол, кто такой без зова ко мне пожаловал?

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Разрешите представиться, капитан в отставке

Страхов Тимофей Сергеевич. Спецназ ГРУ. По инвалидности ушел.

— Заходите, коллега. — Виктор Федорович неожиданно тепло улыбнулся и посторонился, пропуская меня.

Улыбка очень шла его суровому обветренному лицу.

Признаться, мне было приятно увидеть подполковника Скоморохова в хорошей форме, отметающей мои недавние грустные мысли о пьющем и курящем отставнике. Изменение образа жизни сразу отразилось бы во внешности, но она, насколько я мог об этом судить, осталась прежней.

Я разулся в прихожей и прошел в квартиру.

— Кто там, Витя? — донесся с балкона женский голос.

— Ко мне пришли. Коллега по службе. Сделай нам чайку.

Квартира была двухкомнатная, но оба жилых помещения оказались чрезвычайно тесными.

Полная женщина небольшого роста вышла с балкона мне навстречу. В руках она несла стеклянную банку с консервированными огурцами. Особа, видимо, хозяйственная. Наверняка эта семья и садовый участок имеет, что-то там выращивает. Как без этого прожить пенсионерам?!

— Сейчас сделаю. Вчера только печенья напекла. Примета хорошая. Каждый раз, как сделаю, кто-то в гости приходит. Хоть каждый день пеки, чтобы не скучать. — Она была приветливой и общительной.

В отличие от мужа, который такого впечатления не производил.

Подполковник показал мне на одно из двух кресел рядом с низким столиком. Такие раньше почему-то называли журнальными, хотя я ни разу не видел, чтобы на них кто-то держал какую-то периодику. Сам Скоморохов сел во второе.

— По делу или как?

— По делу, товарищ подполковник.

— Мы раньше встречались? Не припомню, хотя на память никогда не жаловался.

— Насколько я помню, нет. Я служил в местной бригаде. На Кавказе мы находились в разное время. Хотя в одних и тех же, насколько я понимаю, местах.

— Вы, кажется, хорошо осведомлены о моей служебной карьере.

— Да. Меня с ней ознакомили. Сразу скажу, что выполняю просьбу командующего войсками спецназа ГРУ. В настоящее время я работаю в частном детективно-правовом агентстве. Поэтому полковник Быковский обратился ко мне.

— Понятно. Это по поводу все тех же взрывов. Я ведь уже давал показания и следователю ФСБ, и какой-то женщине из уголовного розыска.

— Капитан Радимова, видимо. Ваша, можно сказать, соседка. В этом самом доме живет, только в первом подъезде.

— Да, так она представилась — капитан Радимова. Признаться, мне вся эта возня кажется несколько странной.

— Не только вам. Все в спецназе ГРУ считают ее, мягко говоря, странной. Но я опасаюсь, что она не кажется таковой подполковнику Лихачеву.

— Это, кажется, следователь из ФСБ?

— Да.

— Он что-то имеет против меня?

— Мне кажется, его интерес вызван не столько взрывами, сколько вашим отношением к двум товарищам, уехавшим воевать за исламское государство.

— Вы так видите вопрос? — слегка удивился Скоморохов.

— В ФСБ, насколько я понимаю их позицию, рассматривают ваше отношение к этому факту как политическую демонстрацию. При этом не следует забывать, что ФСБ является прямым продолжателем дела КГБ. Она постепенно начинает использовать их методы работы.

Виктор Федорович недобро усмехнулся. Но эта его гримаса, как я понял, больше относилась к себе, чем к сотруднику следственного управления ФСБ.

— Я разве высказался хоть раз в поддержку исламского государства? Не припомню за собой такого греха. Если он имел место, то я честно готов взять свои слова обратно.

— Вы не выступили с осуждением людей, уехавших воевать за ИГИЛ. ФСБ оценивает этот ваш поступок как антигосударственный.

Аглая Николаевна принесла на деревянном расписном подносе чай, чашки и тарелочку с домашним печеньем. Все это она поставила на стол между нами. Виктор Федорович на правах хозяина разлил чай по чашкам, пододвинул одну из них ко мне.

— Мы сахар не употребляем и даже дома не держим. Извините уж. Вы нежданно пожаловали. Иногда Аглая для гостей специально покупает. Но печенье в состоянии заменить сахар. Оно довольно сладкое, с вареньем. Угощайтесь. Моя хозяйка — большой специалист по всяким выпечкам. — Он посмотрел на жену с доброй улыбкой.

Аглая Николаевна ответила мужу тем же.

По моему поверхностному впечатлению, эти люди жили спокойно, не чувствуя никаких угрызений совести. Похоже было, что они и не понимали, почему должны ощущать что-то в этом роде. Люди, виновные в чем-то, по моему представлению, должны вести себя иначе, если только не являются прекрасными актерами.

Да, Виктор Федорович — профессиональный военный разведчик. Он должен уметь владеть собой до такой степени, чтобы при случае затмить любого актера. Но вот от его жены, простой женщины, этого ожидать, как мне показалось, было трудно.

Аглая Николаевна хотела присесть рядом с нами на стул и даже чашку себе принесла, но подполковник Скоморохов едва заметно повел глазами. Она сразу поняла, что здесь идет какой-то серьезный деловой разговор, решила не мешать и вышла на кухню. Подполковник Скоморохов поддерживал дисциплину не только в своем батальоне, но и в семейной жизни.

Мне вот в свое время это не удалось. Моя жена, ее сын и я оказались совершенно разными людьми. Каждый из нас жил по своим принципам. Дражайшая половина почему-то не позволяла мне возиться с мальчишкой. Она намекала, что не хочет, чтобы я превратил его в тупого солдафона. Однако сколько существует семей, столько и отношений, и бороться с этим порядком бесполезно.

— А за что мне их осуждать? — продолжил разговор Виктор Федорович. — Они сделали свой выбор. Я остался при своем.

— Исламское государство у нас в стране считается запрещенной террористической организацией, — напомнил я.

— Считать и говорить можно все, что душе угодно.

Мне показалось, что подполковник начал горячиться. От этого слова его звучали короче и четче, но интонация в разговоре не менялась.

— Любому официальному заявлению в наше время верить сложно. Тем более человеку, который думать обучен. Я не знаю, что там у них творится, в этом самом исламском государстве. Мои знакомые, с которыми я много общался, поверили тому, что им обещали через Интернет или еще каким-то способом. Они и меня пытались уговорить. Опирались на то, что здесь, в нашем государстве, слова расходятся с действительностью, выборные слуги народа чувствуют и ведут себя как господа. Я попросил их объяснить мне, где гарантии, что там слова представителей власти не расходятся с делом. Я лично не встречал в своей жизни правительства, которое выполняло бы свои обещания, данные народу. Не бывает таких в природе. Любые обещания потенциальных правителей — это лишь политический ход. Налицо противостояние с Европой и Штатами. Все громче становятся крики о патриотизме. Да где же он, если по всей стране открываются клиники по смене пола? Мужчины становятся женщинами, и наоборот. Телевидение пропагандирует гомосексуализм. Неужели это и есть та самая нравственность, которой наш народ гордится? От такой вот высокой морали люди и бегут к исламистам, где за подобные вещи прилюдно голову отрезают. От обмана бегут, от безысходности. От невозможности жить в современном мире и оставаться честным человеком. Я не знаю точно, что и как там делают для соблюдения нравственности в людях, хотя и вижу публичные расправы с коррупционерами. Это на Востоке, где коррупция, по сути дела, родилась и пропитала кровь всех народов, исламисты обещают во всем навести порядок. Скорее всего, люди им верят. Иначе они не пошли бы туда так массово. А они идут. Из разных стран, со всех континентов. Идут! Ищут социальной справедливости. Я, правда, сам не пошел, да и другим не советовал. Но только потому, что не верю в подобную справедливость. Обещать могут многое. И по-разному. А у нас и не обещают, запросто могут посадить ни за что. Высокие особы смеются над судами, над нами и всей страной. Плюют нам в лицо и радуются.

— Наверное, вы еще и потому с ними не пошли, что не мусульманин, — корректно подал я новое направление мыслям собеседника. — Вы православный?

— Я просто христианин. Родители и деды с бабками были атеистами, но более давние предки, думаю — православными. Не знаю точно. Но я к православию равнодушен как раз потому, что читал в свое время Библию. Хорошо помню в Евангелии от Луки слова Христа: «Лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову». А раззолоченные православные священники не за Христом идут. Они за фарисеями на «Мерседесах» едут. С такими священниками мне не по пути. Это я тоже высказывал, помнится, на телевидении. Подрываю я оплот государства — православие? Наверное, да. Я вообще считаю, что любая официальная религия является только инструментом, необходимым власти для управления бездумной толпой, и не имеет никакого отношения к вере в Бога. Дополнительная опора, костыль. Это мне тоже в вину ставят?

— Если и ставят, то мне об этом ничего не известно, — признался я, не возражая, потому что разделял подобные взгляды.

— Тот же самый обман простых людей, как и всюду. Институт военного священства в армии ввели еще при мне. У меня в батальоне священник служил. Числился моим заместителем по работе с верующими. Такие солдаты сразу откуда-то появились. Сколько я их ни спрашивал, ни один Библию не открывал. Священник солдатам ее не читал и не рекомендовал, чтобы они сами это делали, потому что много вопросов возникло бы. Ему не хватило бы грамотности, чтобы на все ответить. Потому я и называю такую религию обманом, как и все, что нас окружает. Нам вот глава нашего государства обещает скоро довести пенсии до прожиточного минимума. С гордостью говорит об этом. А прямо сегодня пенсионерам как жить? С голода умирать? Случись что со мной, Аглая Николаевна на свои копейки протянуть не сможет. Какая у нее пенсия — всю жизнь со мной по военным городкам моталась. А там с работой для офицерских жен, сам, наверное, знаешь, как дело обстоит. В лучшем случае медсестрой можно устроиться или продавщицей в магазине. Но на всех ни лазаретов, ни магазинов не хватит.

Стажа, следовательно, нет. Пенсия минимальная. Большую ее часть приходится платить за услуги ЖКХ. Так ей что, следовало меня бросить, чтобы себе пенсию зарабатывать? Это называется социальной справедливостью? Не могу согласиться с этим, как и с современной трактовкой патриотизма. Нам нашли врага, чтобы мы с ним сцепились, внушают, что мы за Родину должны выступать. А в действительности воевать приходится за большие деньги тех особ, которые нами правят. Мне это как-то совершенно не по душе.

— Это вы тоже в той телепередаче высказывали?

— Высказывал, — подтвердил подполковник.

Мне импонировала его армейская прямота.

Виктор Федорович не боялся показаться неудобным собеседником. Он вообще не желал никого и ничего бояться. Наверное, с таким человеком трудно говорить. С прямыми и честными людьми всем и всегда общаться не так-то просто. Даже я, слушая его, испытывал некоторое смущение, поскольку к таким разговорам не готовился.

— Я лично вас понимаю. Они, которые против вас дело возбуждают, тоже, думаю, соображают, что к чему. Но это идет вразрез с мнением, навязываемым обществу. Вот потому некоторые личности и пытаются шить вам уголовное дело, хотя не имеют практически никаких фактов против вас. Значит, вопрос сводится к тому, чье мнение больше устроит неподкупного, сурового, но справедливого судью.

Скоморохов улыбнулся. О судьях он думал, как я понял, верно. Виктор Федорович вполне резонно предполагал, что если дело дойдет до суда, то оно может закончиться для него крупными неприятностями. Это я понял по его чуть-чуть виноватой улыбке. Вину он, скорее всего, чувствовал перед Аглаей Николаевной. Сам только что говорил, что ей на свою пенсию прожить будет невозможно.

Но реального выхода из ситуации Скоморохов, как мне показалось, найти не мог.

— Но что-то ведь нужно предпринимать, — очень легко, как подсаживают на остановке старушку в трамвай, подтолкнул я его.

— Вы, капитан, предлагаете мне сходить в церковь, исповедаться перед священником, крепко выпившим крови Христовой, то есть кагора, а потом провести пресс-конференцию и оклеветать на ней тех людей, которые, не чувствуя удовлетворения от существования в своей стране, уехали искать правду в далекие края, чтобы жить по ней. Так? Думаете, тогда от меня эти следователи отвяжутся?

— Сомневаюсь, что отвяжутся. Они будут искать новую причину для преследования. Инерция у них такая. Я же предлагаю другой выход. Действия иного порядка. Встречный курс.

— Я слушаю. Честно скажу, что пока не вижу реального выхода.

— Нужно найти и поймать того негодяя, который организовал эти взрывы.

— Вы же сами только что говорили, что и тогда не отвяжутся. Будут искать повод, устраивать провокации. Это их привычная работа.

— Значит, вам необходимо будет проявлять осторожность, сдержанность в высказываниях и в действиях. Вполне привычная для разведчика ситуация.

— Хорошо. Пусть будет так. А как искать-то? Я, мне кажется, совершенно непригоден к подобной работе. Я диверсант, не более того.

— А меня Александра Радимова из уголовного розыска прозвала капитаном частного сыска. Следовательно, я возьму на себя всю работу детектива. Ваше дело будет состоять только в том, чтобы помогать мне советами и давать консультации по каким-то конкретным вопросам, если таковые возникнут.

— Согласен. А что, против меня уже возбудили уголовное дело?

— Против вас, товарищ подполковник, нет. Дело возбуждено по факту взрывов. Но вы пока считаетесь основным подозреваемым. Знаете почему?

— Мне только намекали на то, что мотивом тут является квартира Елены Анатольевны. Вы в курсе насчет этой драгоценности на Тверской?

— Да, я в курсе. Но против вас пытаются выставить и привязать к делу еще две улики, пусть и не существующие, не доказанные.

— Какие именно?

— Во всех посылках в качестве уплотнителя использовались центральные газеты. Вы понимаете, почему именно такие?

— Чтобы было трудно сделать привязку к местности, где кто-то изготовил взрывные устройства. Об этом не трудно догадаться даже школьнику.

— Но в той посылке, которая не взорвалась, была одна газета — «Комсомольская правда» — со вкладышем для нашей области. Есть в ней такой.

— Знаю. Я «Комсомольскую правду» с лейтенантов выписываю. Иногда даже читаю. Хотя в последние годы и не регулярно. Газета, как и наше общество, изменилась до неузнаваемости. Но это не имеет отношения к нашему вопросу. Тут поражает другое. Неужели они думают, что военный разведчик мог бы так глупо проколоться?

— Я так не считаю. А они наверняка могут.

Но тут Виктор Федорович все же показал, что он настоящий опытный военный разведчик. Он сразу заметил то, на что раньше обратил внимание и я.

— Необходимо посмотреть на верхнее поле газеты на первой странице. Там почтальон всегда пишет номер квартиры, чтобы знать, в какой почтовый ящик газету опускать. Есть там номер?

— Я не знаю. Про это мне ничего не сообщали.

— Если нет, то газета куплена в киоске.

— Я думал об этом. У нас с вами мысли одинаково движутся.

— Это приятно. Значит, я еще не совсем постарел. А вторая улика? Вы говорили про две.

— Вторая вообще, на мой вкус, не улика. При изготовлении взрывных устройств использовался состав С-4…

Подполковник покачал головой и заметил:

— Серьезная штука.

— Серьезная. Ваша, товарищ подполковник, последняя командировка на Северный Кавказ закончилась уничтожением нескольких бандитских схронов, где находился, в частности, этот самый состав. Следователь ФСБ предполагает, что вы «имели возможность» — это цитата, так у них в документах прописано! — похитить часть взрывчатки.

— Идиотизм! — воскликнул Скоморохов. — Я этот схрон в глаза не видел. А акт на уничтожение только утверждал. Резолюцию в верхнем углу наложил. Вот и все. Мое отношение к базам бандитов на этом закончилось. Такова обычная практика, и не мне ее менять. Уж в ФСБ-το должны были это знать.

— Я так и предполагал. Но они делают вид, что не знают. В бытность свою командиром роты я несколько раз уничтожал подобные схроны. Командир сводного отряда при этом ни разу не присутствовал. Он только накладывал резолюцию на акт, как и вы. Да, такова общепринятая практика. Один раз даже я сам на уничтожение не ездил. Этим занимался командир взвода.

— Такие моменты в ФСБ считают уликами?

— Если других нет, цепляются за то, что есть.

— Понятно. Если переходить к конкретным действиям, то чем я могу быть полезен капитану частного сыска?

— Мне нужно хотя бы несколько газет, на которых почтальон пишет номер квартиры. К вам один и тот же приходит?

— Одна. Пенсионерка. Пожилая женщина.

— Но они пишут всегда второпях. Почерк может слегка разниться. Поэтому газет нужно хотя бы пять. Если больше найдете, давайте все. Лучше будет, если это окажется именно «Комсомольская правда».

— Аглая! — позвал подполковник.

— Слышу, — отозвалась Аглая Николаевна. — Сейчас принесу.

Она вышла с кухни, прошагала мимо нас во вторую комнату и через несколько секунд вынесла мне целую стопку газет.

Аглая Николаевна слышала весь наш разговор. Да мы и не пытались говорить шепотом. Скрывать нам от нее было нечего.

На прощание я задал еще один вопрос. В личном деле было отмечено, что у подполковника Скоморохова есть два сына — оба офицеры.

— А дети ваши где живут?

— Один сын на Дальнем Востоке служит. Морской пограничник. Второй недавно из армии уволился. Не понимаю, по какой причине. По телефону он объяснить не захотел или не смог. Подозреваю, что сейчас в Новороссии. Звонил несколько раз. Спрашивал меня про здоровье, но к себе в заместители не приглашал. Мы же с Аглаей оба родом из Донецка. Там жили и познакомились.

Наверное, подполковник Скоморохов не стал бы давать такую информацию совершенно постороннему человеку. Значит, он принял меня за своего.

— А служил? Род войск?

— Как положено. Старший сын пошел по стопам отца. Спецназ ГРУ. Капитан. Как и вы, ротой командовал. Уволился, говорит, по собственному желанию. Чтобы себя реализовать.

— Еще только один вопрос. На прощание. Но по существу. Что можете сказать о своих родственниках, тех самых людях, фигурирующих в этом деле, которых кто-то хотел взорвать?

— Родственники самые что ни на есть обыкновенные. — Подполковник вяло пожал плечами. — Ничего не могу о них сказать. Ни хорошего, ни плохого. Впрочем, я их и знаю плохо, кроме, разве что, Максима Анатольевича. Он — человек, мне лично симпатичный. Не из хитрецов, которые умеют везде устроиться. Простой, даже простоватый. Добродушный. А про остальных, может, Аглая что-то скажет. Они же ее родственники.

— А что о них сказать можно? Все люди разные, и они тоже, — проговорила женщина.

— Хотя бы краткую характеристику каждому дать можете? По порядку.

— С кого начинать?

— Давайте с Елены Анатольевны.

— Очень сложная женщина. Учительница бывшая. Строгая и весьма грамотная. Человек высокой культуры, я бы сказала. Знаток изобразительного искусства — это у нее от мужа, он был профессиональным художником. Многие говорят, что злая, но я не соглашусь. Она просто закрытая от внешнего мира. Живет в своем внутреннем, часто выдуманном. Характер у нее от природы весьма жесткий. Но это же не ее вина. Я с ней последний раз встречалась, когда она из больницы вышла, из психиатрической, после гибели мужа — Александра Иосифовича — и двух сыновей — Пети и Константина. Все разом ее покинули. Елена очень переживала, слегла с нервами. Мы подолгу с ней беседовали. Больше всего она жалела, что никому из троих так и не смогла дать тепла. Оно у нее внутри жило. А выпустить его она не умела. Несчастный человек, переживающий внутри себя свое прошлое. Елена так и живет покаянием.

Виктор Федорович кашлянул в кулак. Так он выразил свое несогласие с мнением жены.

Я посмотрел на него, он заметил это и сказал:

— У меня с Еленой Анатольевной взаимная неприязнь. После первой же встречи. Мы друг друга не воспринимаем на каком-то интуитивном уровне. Я вообще никогда не могу хорошо относиться к человеку с глазами акулы. А они у нее именно такие. Хотя тогда, при первой встрече, мне не понравилась не столько она сама, сколько ее сыновья. Елена была строгой, с этим соглашусь. А ее сыновья, в противовес ей, старались показать себя развязными. Я и предложил ей для перевоспитания отправить их служить в спецназ ГРУ. Обещал даже в свой батальон устроить. Этим, похоже, Елену Анатольевну сильно задел. Она подумала, что я плохо оценил ее педагогический талант, если посчитал необходимым заняться сыновьями. Она тогда так и заявила, что на своем педагогическом веку много хороших людей воспитала, и своих сыновей сможет вырастить сама.

— Это все уже забыто, — тихо сказала Аглая Николаевна, достаточно корректно и ненавязчиво прерывая воспоминания мужа.

— Максим Анатольевич… — перешел я на другую тему.

— Младший брат тети Лены. Дядя Макс, как мы его звали, хотя он не намного меня и старше. Лет на восемь вроде бы. Или даже на пять, а то и четыре с половиной. Да, дядя Макс — так мы издевались над ним в детстве. Что про него сказать? Человек без воли, пьющий, слегка грубоватый. Но беззлобный. От него неприятностей ждать невозможно. В прошлом году был у нас в гостях. Еще на старую квартиру приезжал. Неделю гостил.

— Нет, Макс — не ваш клиент, капитан, — категорично заявил Виктор Федорович. — Грубоват, да, служба его таким сделала, и жизнь крепко била. Но он на мир и на людей не озлоблен. Безобидный, в общем-то, человек.

— Ольга Максимовна…

— Оленька. Несчастная женщина, хотя красавица. Три мужа было. С двумя не ужилась. Первый у нее красавчик был. Но к каждой встречной женщине под юбку лез. Она все ему прощала. Любила. Потом он с какой-то заезжей дамочкой и укатил. Второй муж был вообще никакой. Весь больной от рождения. Требовал ухода за собой. Они около года прожили. Потом развелись. Третий, вот этот несчастный повар, очень доставал Оленьку своей ревностью. Она матери рассказывала, пока та жива была, мне жаловалась. А мать-то в этом году умерла. Оленьке после этого и пожаловаться стало некому. Со мной она почти не общается. Мы и виделись-το раза, кажется, четыре. Не больше. А теперь бедняжка снова одна осталась.

— Юрий Максимович…

— Для меня он самый непонятный человек из всей родни. Хотя Александр Иосифович, погибший муж Елены Анатольевны, в нем души не чаял. Считал его очень талантливым художником.

Даже помог поступить в художественно-прикладной институт. Александр Иосифович сам был ху-дожником-декоратором, но при этом не чурался и живописи. Он как-то сразу нашел общий язык с Юрой и всегда помогал ему. А я про него почти ничего не знаю. Мы с ним только пару раз виделись в Москве, а месяца четыре назад он сам к нам приезжал. Уже на эту квартиру. Мы тогда еще ремонт после переезда делали. С другом куда-то ехали, остановились, переночевали у нас. Мне он показался человеком без претензий, довольно простым. Но вот Максим Анатольевич, отец, жаловался на сына. Он сам его понять никогда не мог. Тот умный, закончил сначала МВТУ имени Баумана, потом какой-то художественно-прикладной, кажется, институт. С помощью Александра Иосифовича устроился художником-декора-тором в театр. Потом, уже после гибели Александра Иосифовича, открыл свою студию. Лечился от наркомании и от алкоголизма, но, кажется, без особого толка. Отцу помогать всегда отказывался. Я про финансовую поддержку говорю. Зарабатывает, судя по всему, неплохо, но денег, я слышала, у него никогда не бывает. Окружил себя какими-то рок-музыкантами. Максим Анатольевич к сыну в прошлом году ездил и через день сбежал оттуда. Не выдержал, говорит, каждодневных сборищ в доме. Вот и все, что я могу о них сообщить. У всех своя жизнь, личные сложности. Как у тети Лены здоровье после взрыва, не знаете?

— Слышал, что в больницу ее даже не положили. Оказали помощь и дома оставили, — сказал я и встал из-за стола.

Потом я вежливо попрощался, поблагодарил хозяйку за чай и печенье, которое не забыл похвалить, за что тут же был награжден целым пакетом этого кулинарного шедевра.

— Дома чаю попьете. Вы далеко живете?

— В соседнем доме. Можно сказать, ваш сосед, хотя улица у меня другая.

— Заходите в гости. Запросто, без церемоний, — пригласил подполковник. — Просто так, без причины. Скучаю по сослуживцам, понимаете. Рады будем вас видеть. Только я сегодня вечером на рыбалку уезжаю. На пару дней. Но, как вернусь, милости прошу. Свои координаты мне оставьте.

Я еще не успел обзавестись визитными карточками, поэтому просто сообщил подполковнику свой домашний адрес, номера служебного и сотового телефонов. Повторять мне не пришлось, записывать Скоморохов не стал. Он запомнил. Профессионал!

— Да, еще вот что. — Виктор Федорович на несколько секунд вышел в кухню, вернулся, держа в руках большого вяленого леща, протянул его мне и заявил: — Из моего личного улова! Можно с пивом или без него. Я сам не любитель пенного.

— Спасибо, — поблагодарил я за угощение, спрятал рыбину внутрь пачки газет «Комсомольская правда», улыбнулся как можно приветливее и вышел из квартиры.

У машины я оглянулся. Семейная пара Ско-мороховых провожала меня взглядом, стоя у окна. Наверное, я принес в этот дом как дополнительное беспокойство, так и надежду. Мы, спецназовцы, привыкли полагаться один на другого.

Я находился рядом со своим домом, хотел было заехать туда и пообедать, но вовремя вспомнил, что новый холодильник, только вчера приобретенный, пока содержит в своем нутре только холодную зиму и больше практически ничего. Голода я не испытывал, поскольку перекусил с полковником Быковским в штабе округа. Поэтому отправился сразу к себе в агентство. Заглянул в свой кабинет, оставил на спинке стула легкую камуфлированную куртку и прошел в апартаменты генерального директора.

Петр Васильевич Новиков, видимо, только что вернулся с обеда и сидел в кресле перед компьютером.

Он с довольным видом посмотрел на меня и даже опередил мой вопрос:

— Звонил уже ваш полковник. Я подсчитываю и к вечеру дам ему конкретную сумму оплаты. Предполагаю, что будут необходимы командировки. Это я сразу в бюджет закладываю. Понадобятся по крайней мере по две поездки в каждое Место. Значит, шесть командировок.

— Восемь, — поправил я.

— Дважды на море искупнуться? — переспросил директор.

— Еще тот родственник, которого взорвать не успели.

— Думаете, есть необходимость?

— По моему мнению, он и есть главный подозреваемый. Эта версия отличается от вариантов, рассматриваемых в уголовном розыске и ФСБ. Уж не обессудь.

Я сам не понял, в честь чего произнес эти слова. Такой версии у меня и в голове не сидело, хотя по дороге в агентство, стоя в автомобильной пробке, я и в самом деле размышлял о четвертом родственнике из пяти.

Но Петр Васильевич возражать не стал. На лишние расходы агентство накручивало свои проценты. Поэтому генеральный директор считал такие командировки полезными не только для меня, но и для всех сотрудников.

— Согласен. Проработать нужно все варианты. План оперативно-розыскных мероприятий вы составлять умеете? Или работать будете, как бог на душу положит?

— Я привык работать исходя из оперативной обстановки, — ответил я стандартным армейским определением, хотя планы, конечно, в войсках существуют и даже приветствуются.

Петр Васильевич согласно кивнул.

— Как желаете. Я мог бы помочь план составить.

Мне показалось, что генеральный директор меня сильно уважает. Вот, оказывается, как выгодно устраивать хорошему человеку время от времени сотрясение мозга.

Уже из своего кабинета я позвонил Радимовой.

— Товарищ капитан, вы готовы выслушать мое мнение о подполковнике Скоморохове?

— По телефону не готова. Боюсь, уши заболят.

— Мне приехать недолго.

— Хорошо. Я закажу пропуск.

— Дежурный у вас не сменился?

— Он только утром заступил на сутки. До завтра. Чем-то не угодил вам? Насколько я помню, этот субъект отвратительно стреляет. Можете его не опасаться. В тире он умудрился как-то попасть в соседнюю мишень. Набрал очки для другого сотрудника.

— Я все равно опасаюсь. У него на физиономии написано большое желание прикончить всех посетителей. Будет стрелять в кого-то другого, попадет в меня.

— Ладно. Главное, не бейте его слишком сильно, остальное все стороной пройдет. Жду вас.

— Еду.

Ехать мне и в самом деле было недолго. Тем более что я за время ремонта машины после нескольких пулевых ранений, нанесенных ее механическому телу, изрядно соскучился по своему маленькому другу и рад был малейшей возможности сесть за руль, чтобы и дальше к нему привыкать. До этого я и познакомиться толком с новой машиной не успел.

Майор, дежуривший по городскому управлению, то ли не узнал меня, то ли только что пообедал, но уже не смотрел как волк на волкодава и спокойно выписал пропуск. Он не забыл доходчиво объяснить мне, как пройти к кабинету Радимовой. Память у него явно не ментовская. А после того объяснения, которое выслушала моя спина, я мог бы еще долго блуждать по большому зданию. Неудивительно, что он свои мишени в тире с чужими путает.

— Полковник Быковский вошел в положение и много рассказал о Скоморохове? — спросила капитан Радимова, едва я постучал в дверь и вошел в ее кабинет.

В мягкое кресло для посетителей я бесцеремонно сел сам, не дожидаясь приглашения.

— И не только.

— А что еще?

— Еще он согласился оплатить услуги детективно-правового агентства.

— Он что, настолько богат?

— Естественно, не из своего кармана.

— А какие услуги? — наконец дошло до нее.

— Доказательство невиновности подполковника Скоморохова. Если капитан Радимова не настолько кровожадна, что будет возражать.

— Нет, не кровожадна. Только я здесь не самое главное лицо. Стою сбоку от чужого следствия, на результат которого повлиять никак не могу. Меня просто слушать не будут.

— Да, Леонид Юрьевич — человек предвзятый и не слишком сообразительный, — предельно мягко охарактеризовал я сотрудника следственного управления подполковника ФСБ Лихачева.

Мимолетная улыбка Радимовой показала, что она оценила мою деликатность и сдержанность.

— Вы уже и с ним успели познакомиться? Быстро же вы работаете! Только дело даже не в нем. Он — лицо из второго, если не из третьего десятка. Раз уж зашел такой разговор, могу сообщить вам, что мне звонил из Москвы полковник Свекольников из следственного управления ФСБ. Он весьма категоричным тоном запретил с вами сотрудничать и не пожелал объяснить причины. Я, честно говоря, не терплю, когда на меня начинают так давить, и ответила ему что-то резкое. После этого подполковник Лихачев звонил начальнику уголовного розыска. Но на Котова командные нотки тоже не сильно действуют. Я это к тому рассказываю, чтобы вы осторожнее были. Методы работы у них не всегда чистые. Будьте готовы к провокациям. Но давайте все по порядку. Введите меня в курс дел, о которых я еще ничего не знаю, потом и про подполковника Скоморохова поговорим. Я подозреваю, что он не самый отъявленный преступник, если вы за него горой стоите. Я почему-то вам доверяю. Да и мне он показался человеком приятным, обходительным. По крайней мере вежливым. Это в отличие от полковника Свекольникова.

— Суть проста. Офицеры бригады, в которой служил подполковник Скоморохов, обратились с письмом к командующему спецназом ГРУ. Одновременно они начали сбор средств для оплаты адвоката или детектива, который сумеет защитить Виктора Федоровича. Хотя я не думаю, что сослуживцы Скоморохова собирают личные средства. Скорее всего, они используют черную кассу.

— Черную кассу?.. — переспросила капитан Саня.

Я чуть смутился, но объяснил:

— Спецназовцы гибнут не часто. Хотя раненые бывают, даже тяжелые, как, например, в случае со мной. Раненым и семьям погибших всегда нужна какая-то финансовая помощь. У убитых бандитов в карманах, как правило, что-то находится. Иногда даже очень большие деньги. Из них и формируется так называемая черная касса, своеобразный фонд помощи защитникам Родины.

— Мягко говоря, средства, добытые мародерством. — Да уж, капитан Саня подобрала не очень-το деликатное правовое определение.

— А что делать, если у государства нет достаточных средств на то, чтобы раненый мог вылечиться, а семья убитого — как-то устроиться? Ни президент, ни министр обороны не будут компенсировать эти расходы из своего кармана. Так пусть платят убитые бандиты. Это было бы мародерством, если бы средства шли на красивую жизнь. Ведь никто не осуждает тех же попов. Обманутые бабушки приносят им свои крохотные пенсии, а они роскошествуют на эти средства. Спецназ не шикует. Он восстанавливает справедливость. Хотя бы частично. Вместо государственных структур. Следовательно, и о бюджете заботится, пусть и вот так, довольно своеобразно.

— Смутная ситуация. Но это не есть вопрос моей компетенции. Продолжим наш разговор.

— Продолжим. Итак, офицеры собирают деньги. Полковник Быковский решил поручить эту работу капитану частного сыска. Он надеется, что вы мне слегка поможете. Вот основное.

— Чем я могу вам помочь? У меня изначально другая установка. Прямо противоположная.

— Даже так? — удивился я. — Я думал, ваша установка — соблюдение закона и наказание негодяя, совершившего преступление.

Этими словами я ее слегка смутил.

— Да. Если я веду следствие. В данном же случае я выполняю только вспомогательные функции. Наше руководство получило просьбу оказать содействие и подключило меня. Вот и все.

— Стало быть, вас попросили добыть доказательства виновности Скоморохова?

— Не добыть, а помочь это сделать. Причем попросили даже не из областного управления ФСБ, а напрямую из Москвы, из следственного комитета. Они ведут это дело. Лихачева подключили точно так же, как и меня. Он тоже на подхвате, только дополнительные улики собирает.

— Пока, насколько я понимаю, улик у вас вообще никаких нет.

— Есть газета, возможность похитить взрывчатое вещество, умение делать взрывные устройства, корыстный мотив…

— И есть бескорыстный, честный человек. Боевой офицер. На которого хотят навешать собак по политическим мотивам. Мне очень прискорбно будет видеть, что вы принимаете в этом участие.

— Какие политические мотивы? — не поняла капитан Саня.

Мне пришлось объяснить ей в подробностях, постараться заставить ее сделать верные выводы.

Она все поняла и сказала:

— Мне никто таких документов о подполковнике Скоморохове читать не давал.

Та самая папка с материалами дела по-прежнему лежала у нее на столе.

Я ткнул в нее пальцем, вопросительно посмотрел на собеседницу и осведомился.

— Разве там этого нет?

— Нет.

— Значит, это только мне такие документы Лихачев подсунул. Интересно знать зачем? Чтобы я не слишком старался, не проявлял излишнего усердия в поисках настоящего преступника? Иначе им просто не будет повода, чтобы к Виктору Федоровичу придраться? Началось давление? Только со мой этот номер не пройдет. Я давно привык к тому, чтобы под любым напором держаться прямо и адекватно отвечать на него. Характер у меня такой. Мое противодействие может оказаться для кого-то довольно опасным.

— Вы хотите найти кого-то другого? Настоящего преступника? — капитан Саня, кажется, даже удивилась.

— Я вижу только такой путь доказательства невиновности Скоморохова.

— Вы полностью уверены в его непричастности?

Она встала, отодвинула шторку на окне. За ней только что щелкнул, выключаясь, электрический чайник. Налила чашку себе, стакан мне. Я, долго не думая, вытащил из кармана пакет с печеньями от Аглаи Николаевны Скомороховой.

— Знали, что я вас чаем поить буду? Приготовились?

— Угостили меня сегодня.

Не знаю, почему так, но мне было приятно не говорить ей, кто именно угостил меня печеньем. Подумалось, что это могло бы быть расценено ею как втюхивание взятки. Но такой ход, как раз с упором на взятку, можно использовать как завершающий аккорд нашей беседы.

— Люблю домашнюю выпечку, — проговорила капитан Саня.

Печенье и в самом деле было вкусное.

— Так пеките. Кто же вам не дает. Я буду в гости заглядывать. На угощение.

— Не знаю, куда пистолет положить, когда к плите становлюсь. Да и руки у меня не из того места, видимо, растут. Ничего вкусного в своей жизни не изобразила. — Женщина самокритично усмехнулась. — А это очень вкусно. Но не будем отвлекаться.

— Не будем, — снова согласился я.

— Так у вас есть какие-то другие подозреваемые?

— Море…

— Это сколько?

— По крайней мере двое. Майор ФСИН, которого не удалось взорвать, и тот человек, который посылку последним получил. Кажется, его сын.

— А основания?

— Мотивация та же самая. У майора квартирные проблемы. Про его сына я вообще мало что знаю. Кажется, он по проблемам отца перегонять пытается, алкоголик и наркоман. Вы что-то знаете про него? Кто по жизни, где обитает?

— Юрий, сын Максима Анатольевича от первого брака, живет в Подмосковье, в Истре. Я думаю, его уже проверяли десяток раз самым тщательным образом.

— Мне необходимо иметь его точные координаты.

Капитан Саня откровенно засомневалась.

— А как насчет тайны следствия, тем более что я его не веду? Не будет ли это преступлением?

— А отправить за решетку вместо преступника хорошего и ни в чем не повинного человека — это что?

— Вы настолько не доверяете федеральным инстанциям, в том числе и следственному управлению ФСБ? — Она прямо посмотрела на меня, явно пытаясь прочитать мои мысли.

— Тут речь идет даже не о каких-то официальных структурах. Я имею право не доверять конкретным людям, на которых могли просто надавить для формирования конечного результата. Сами знаете, как у нас бывает. Начальство озвучило просьбу, которую подчиненные обязаны принять как приказ. А те, чтобы выслужиться, еще и свое старание приложат, не поленятся.

— Да, такое, к сожалению, в нашей работе встречается часто. Я сама многократно сталкивалась с подобными явлениями, особенно при взаимодействии с местными властями. Чиновники всегда считают себя неподсудными. Но давайте вернемся к нашему делу. Адреса этих людей, насколько я понимаю ситуацию, не являются тайной следствия. — Она решилась, придвинула к себе папку с материалами уголовного дела, нашла нужную страницу по описи, раскрыла ее. — Записывайте адреса и телефоны отца и сына.

— Всех четверых фигурантов.

— Хорошо. У вас есть чем писать?

Капитан Саня никак не может привыкнуть к тому, что я не имею привычки записывать такие мелочи. Всего-то четыре адреса и столько же телефонов. Мне приходилось запоминать и в десять раз больше данных. Ничего, голова вполне справлялась.

— Говорите. Я запомню.

Я и в самом деле без всяких усилий отложил все в памяти. Но у меня был еще один вопрос к капитану Сане.

Она поняла это по моим глазам и сама осведомилась:

— Что еще интересует частный сыск?

— Вопрос такой. В посылке, которая не взорвалась, была найдена «Комсомольская правда». Когда почтальоны разносят газеты, они обычно пишут на полях номер квартиры, чтобы в чужой почтовый ящик по ошибке не засунуть. Вы мне ничего про такой номер не сказали. Было ли что-то подобное на полях той самой газеты?

Радимова слегка растерялась, потом раскрыла папку с уголовным делом, по описи нашла нужную страницу, раскрыла ее и стала искать, водя пальцем по строкам.

— Здесь про это ничего не сказано. Но момент весьма важный. Я могу сделать запрос.

— Где хранится сама газета в настоящий момент?

— Думаю, в Истре, где живет Юрий Нифонтов. Именно туда и пришла посылка. По почтовому адресу. В Истре есть районное следственное управление. Хотя вещдоки могли забрать себе и федеральные структуры. Я сначала разберусь с этим, а потом только запрос отправлю.

— Не трудно будет мне сообщить, когда узнаете?

— Без проблем. Позвоню вам обязательно.

А я на прощание не забыл преподнести ей ложку дегтя.

— Печенье понравилось?

— Очень.

— Подполковник Скоморохов сказал, что его жена Аглая Николаевна — большой мастер по части выпечки.

— Так это от нее?

— Она угостила. А я подсунул вам в качестве сладкой взятки. И вы ее приняли.

Капитан Саня поморщилась.

Покинув городское управление внутренних дел, я заехал в недалекий книжный магазин, где приобрел атлас автомобильных дорог. Навигатор — это хорошо и удобно, но он не подскажет, с какого города мне следует начинать предполагаемую поездку. Атлас подсказал. Он вообще может служить хорошим подспорьем навигатору. Удобный тандем получается.

Я успел в этот день еще и документы оформить, и командировочные получить. При нынешних несуразных ценах на бензин ехать на свои деньги мне почему-то не хотелось.

— А полковник Быковский вообще-то человек слова? — спросил меня при оформлении документов генеральный директор.

— А что, есть какие-то сомнения? — с недоумением осведомился я.

— Просто я начинаю оплачивать вашу командировку из средств агентства, потому что заказчик еще не внес деньги в кассу. Есть стопроцентная гарантия, что Быковский оплатит счет?

— Гарантии дал командующий спецназом ГРУ. Этого, думаю, достаточно. Полковник Мо-чилов — человек серьезный и ответственный.

— Командующий войсками спецназа ГРУ — и всего-то полковник?

— Такое в спецназе штатное должностное расписание. Это в других родах войск генеральскими лампасами можно вместо дорожек управленческие коридоры застилать. У нас генералов не имеется. Выезжаю я ночью. Значит, утром меня не будет на месте, — перешел я на другую тему, чтобы пресечь глупые, на мой взгляд, разговоры Пети.

В связи с предстоящей поездкой я и ушел с работы раньше. Уже невдалеке от дома мне пришлось остановиться, прижаться к бордюру и ответить на телефонный звонок капитана Сани, которая дала только промежуточный ответ на мой вопрос. Она сказала, что отправила запрос в следственный комитет, но ей пока не сообщили, где находится газета.

— А это так важно для вас? — поинтересовалась Радимова.

Я не стал ей объяснять, что тот негодяй, который пожелает сфабриковать дело на подполковника Скоморохова, вполне может подписать номер квартиры на полях газеты. Сделать это следователю, на мой взгляд, гораздо легче, чем командиру сводного отряда спецназа ГРУ похитить взрывчатое вещество из уничтожаемого схрона. А капитану частного сыска добраться до нужного вещдока и сфотографировать его в первоначальном виде гораздо проще в областной судебно-медицинской экспертизе, чем, например, в кабинете сотрудника следственного управления ФСБ. А в моей голове, честно сказать, уже доспевали подобные планы.

— Я хотел бы лично побеседовать с экспертами, — ответил я уклончиво, не желая посвящать сотрудника уголовного розыска в свои намерения, слегка отдающие криминалом.

Навстречу проехала машина дорожно-патрульной службы, потом развернулась и остановилась перед моим автомобильчиком. Инспектор вышел из нее и вразвалочку направился в мою сторону, сурово поигрывая жезлом как дубинкой.

Памятуя предупреждение капитана Сани о возможности провокаций со стороны ФСБ, я насторожился. Инспекторы ГИБДД вполне могут стать тем инструментом, который подполковник Лихачев захочет против меня использовать.

Я убрал смартфон, не тронулся с места и дождался неторопливого инспектора. Кстати сказать, он не останавливал меня во время движения, и я имел полное право продолжить поездку.

Лейтенант подошел, козырнул и вежливо представился.

— Слушаю вас, — проговорил я.

— Ваша машина?

— Моя.

— Документы предъявите.

— По какому поводу?

— Документы предъявите! — сказал он уже настойчивее.

— По какому поводу, лейтенант? — Я тоже повысил голос и даже добавил в него командные нотки.

Обычно простые гражданские водители говорят «товарищ лейтенант». Обращение просто «лейтенант» позволяют себе старшие по званию. Маленький кусочек психологии сработал и в этот раз.

Лейтенант сразу снизил тон, но не настойчивость.

— Предъявите, пожалуйста, документы.

— Вы обязаны объяснить причину, по которой спрашиваете у меня документы, — уперся я, что называется, рогом.

— С какой стати я обязан вам что-то объяснять?! — возмутился он.

Я снова вытащил из кармана свой смартфон, сделал вид, что что-то нажимаю, и наставил на инспектора глазок не работающей камеры.

— Вы, лейтенант, приказ сто восемьдесят пятый[2] знаете?

Он засомневался, смутился, тут же козырнул и сказал:

— Извините. Следуйте дальше. Счастливого пути.

Обычно знание этого приказа именно так и срабатывает. Я в этом уже многократно убеждался.

Я убрал смартфон в карман, предварительно сделав вид, что выключаю камеру. Должно быть, дежурные инспекторы ДПС, проезжая навстречу, видели, что я разговариваю по телефону, и намеревались вдвоем доказывать, что это происходило во время движения. Но я уже несколько раз платил за это штраф и в последнее время начал останавливаться, чтобы ответить на звонок.

Выписывать штраф мне в этот раз стражи дорожного порядка, думаю, не собирались. Просто лейтенант намеревался стрясти с меня некоторую сумму в качестве взятки. Но мое знание закона остановило его. Скандалить этим ребятам тоже не слишком хочется. Тем более под объективом камеры.

Готовился к поездке я не долго. С собой в дорогу я обычно беру минимум предметов — бритву, зубную щетку с пастой и, если предоставляется такая возможность, боксерский мешок и снарядные перчатки, чтобы не изуродовать себе пальцы.

Знаю по опыту, что пятиминутное избиение этого мешка хорошо будит и даже слегка будоражит меня. А за рулем в дальней дороге лучше всегда чувствовать себя бодрым.

Поэтому перед тем, как отправиться в дорогу, я занялся мешком. Задал ему приличную трепку, снял с крепления и перенес в машину в надежде на то, что где-то в пути смогу потренироваться и привести себя в почти боевую форму.

Я зачем-то захватил с собой и газеты из квартиры Скоморохова. Наверное, потому, что в них был завернут лещ, хотя я, как и сам отставной подполковник, не большой любитель пива. Но рыбу можно потребить и без него. Она сама по себе, наверное, вкусная. По крайней мере, так можно было судить по ее внешнему виду.

Выехал я ночью, когда дороги были почти свободны как в городе, так и за его пределами. Машина моя никоим образом не относилась к спортивным и не слишком-то позволяла нарушать скоростной режим движения. Поэтому ехал я свободно, без происшествий.

Утром, когда на трассу уже выбрались с мест ночевки все дальнобойщики, я остановился, чтобы попить кофе из термоса. После этого я продолжал движение до трех часов дня, когда добрался до первого из нужных мне городов. Вернее сказать, даже чуть дальше. Исправительно-трудовая колония располагалась за его пределами.

Памятуя о том, что Максима Анатольевича можно и не застать на службе, как это случилось во время доставки посылки, я выехал из областного центра, прижался к бордюру, остановился и позвонил.

Мне повезло. Майор Нифонтов был на службе, согласился со мной встретиться и поговорить, но за пределами своего учреждения, куда я, честно говоря, тоже не рвался. Там и без того после взрыва велось слишком много тяжелых разговоров, да и атмосфера ИТК меня не привлекала. Я пообещал дожидаться Максима Анатольевича в машине на площадке перед главным корпусом, как он сам попросил.

Чтобы туда проехать, мне пришлось спросить дорогу у прохожего, поскольку навигатор не понимал, что такое ИТК. Почтового адреса учреждения я не знал, но все-таки добрался до места вовремя. Мне пришлось простоять, скучая, не больше десяти минут.

Потом из двери вышел немолодой майор весьма заспанного, какого-то затертого вида, несомненно основательно злоупотребляющий кое-чем, осмотрелся и сразу направился в сторону моей машины.

На переднее пассажирское сиденье он опустился без уговоров и только потом проговорил на армейский манер:

— Здравия желаю! Майор Нифонтов Максим Анатольевич. Вы, значит, ко мне?

От майора шел заметный запах застарелого алкогольного перегара.

— Страхов Тимофей Сергеевич, сотрудник детективно-правового агентства.

— У меня время ограничено. Спрашивайте, что нужно, — поторопил меня майор, но не сердито, без претензии.

— Я по поводу тех взрывов…

— Я понимаю, что не насчет войны Украины с Донбассом. Тут уже приезжал ко мне побеседовать аж самый настоящий полковник ФСБ.

— Может быть, подполковник Лихачев? Сотрудник следственного управления при ФСБ?

— Нет. Полковник из Москвы. Не помню фамилию. Какая-то овощная она у него. Я тогда слегка выпимши был, да и трезвый фамилии всегда плохо запоминаю. Так этот полковник мне прямо заявил, что взрывы устроил подполковник Скоморохов. Без всякого сомнения сказал.

Я еще возмутился. Чтобы Витя такое учудил — да никогда не поверю!

— Я тоже не верю, — поддержал я майора, заодно и понял, кто именно направляет действия подполковника Лихачева.

— И правильно!

Похоже было, что Максиму Анатольевичу терять нечего. На очередное звание его должность не пускает, а новая ему не обещана. Поэтому он имеет полное право на собственное мнение, отличное от того, которое доминирует в следственном управлении ФСБ.

— А основной вопрос у меня такой. Вернее сказать, даже не вопрос. Я просто хочу озвучить одну следственную версию, которая кажется мне вполне вероятной. Ваша работа здесь, товарищ майор, наверное, может вызвать к вам вполне определенные чувства. Я говорю про ненависть и желание отомстить. Могло так произойти, что кто-то из бывших заключенных, который отбывал срок в вашем отряде, сильно на вас обиделся и придумал такую жестокую месть? А родственников хотел взорвать, чтобы пустить следствие по ложному пути. Могло такое случиться?

Эту версию я продумывал и не понимал, почему следователи ее не учитывали.

Максим Анатольевич только усмехнулся и ответил:

— У меня в отряде контингент не тот. Мы же общий режим. У меня семьдесят процентов заключенных сидят за семейные разборки. Сроки у них, как правило, не больше года. Десять процентов — хулиганство. Они тоже надолго здесь не задерживаются. Остальные — мелкие кражи. Там вообще сроки минимальные, полгода, год. Это не бандиты какие-то. Хотя тоже парни с характером встречаются. Недавно вот освободился у меня один. Совсем неукротимый парень был. Бывший солдат спецназа ГРУ. Я его несколько раз в ШИЗО сажал. Как-то приносят ему в карцер обед, а он спит, невменяемый. Думали, обкурился. Мало ли откуда они ее достают, а все знают, что конопля на зоне есть. Хотя парень вообще некурящий был. Отправил я его на проверку в лазарет. Оказалось, он самогипнозом владеет. В армии научился. Отключается и спит все время наказания, ничего не испытывая. Никаких неудобств. Что такому артисту карцер!

— Учат в спецназе этим вещам, — подтвердил я. — Не все, но многие умеют. А за что этот парень сидел?

— Участковому по физиономии въехал. Год получил. Дешево отделался. Ведь могли бы и посягательство на жизнь припаять. Вот этот парень у меня самым крутым за все последние годы был. Но он тоже не мог бы эти взрывы устроить. Для этого необходимо было знать всех моих родственников. Да и вообще он не мстительный, мне даже чем-то импонировал. На прощание мы с ним по душам поговорили. По-доброму расстались.

Мне, признаться, подозревать солдата спецназа ГРУ, пусть и бывшего, хотелось ничуть не больше, чем отставного подполковника того же рода войск.

Мы поговорили еще минут пятнадцать. Обо всем понемногу, о бытовой неустроенности майора и о его детях. После чего Максим Анатольевич посмотрел на часы и заторопился на службу так резко, словно его там похмелить обещали. Может быть, у него были какие-то дела, не исключено, что добрые люди и правда ждали майора за столом.

Но еще один вопрос задать я был обязан.

— В какой момент вы узнали, что ваших родственников тоже кто-то пытался убить?

— Когда приехал этот мужик из Москвы. Полковник следственного управления ФСБ. Он и сообщил.

— То есть уже через несколько дней после самого факта?

— Да, вчера. Они, мне кажется, сами только-только разобрались.

— А кто сообщил вашему сыну?

— Вот уж не ведаю. Я ему звонил тоже только вчера. Он уже знал, что произошло. Скорее всего, Юрия успела предупредить его сестра. Или моя.

— Ясно, — сказал я, хотя ничего не понимал.

Простились мы вполне нормально. Он не имел претензий ко мне, я — к нему. Аглая Николаевна правильно отметила, что человек он беззлобный.

Майор совсем не тянул на роль хитрого и ловкого преступника.

Конечно, бывают персонажи настолько хитрые, что никогда не подумаешь, будто они способны на что-то экстраординарное. Но такой вид эти субъекты принимают перед следствием. Если человек в обыденной жизни всегда был простачком, об этом говорят люди, знающие его много лет, то ошибка исключена.

Значит, первая моя поездка результата не дала. Остается утешать себя тем, что это тоже совсем неплохо. Зона поиска теперь сужается.

Я решил не возвращаться домой, а сразу двинуться дальше. Снова дорога!.. По опыту я уже знал, что после продолжительной езды мне даже ночью будет сниться эта бесконечная серая лента, убегающая под капот машины. Так всегда бывает. Да и не только у меня.

До наступления темноты я останавливался только на автозаправочной станции, без сожаления проехал мимо множества придорожных кафе, где имелась возможность пообедать. Но я человек, к еде не требовательный, не испытывающий большого дискомфорта даже от достаточно длительного ее отсутствия.

Поэтому лишь с наступлением темноты я тормознул там, где было возможно перекусить. Тут уже стояло великое множество машин, в основном тяжеловесных фур. Их водители уже привычно устраивались на ночлег. Некоторые разводили костры, другие использовали какие-то специальные печи, работающие то ли на керосине, то ли на солярке. Я с такими картинами встречался уже много раз.

Теперь я мог переночевать неподалеку от других водителей. Вообще-то, я не испытывал бы негатива и в том случае, если бы мне пришлось провести ночь на обочине дороги в гордом одиночестве. Я был вооружен, да и без ствола не сильно волновался бы. Но среди других машин и людей мне было как-то веселее, даже слегка уютнее.

Я перекусил в кафе, забрался на заднее тесное сиденье, свернулся по-собачьи, почти замкнутым кольцом. Я запрограммировал себя на те четыре часа, которые мог потратить на сон, и сразу отключился.

Внутренний будильник меня не подвел. Проснулся я вовремя и нашел источник воды — маленький родничок рядом с площадкой для стоянки. Вечером я его не увидел и пил покупную воду из пластиковой бутылки. Там я умылся, потом прикончил остатки кофе, уже остывшие в термосе, и выехал на дорогу одним из первых.

Я успел преодолеть уже немало километров, когда трасса стала загружаться. Движение сдерживало то обстоятельство, что во многих местах дорогу ремонтировали — сезон такой. Тогда мне приходилось вообще не ехать, а ползти медленнее самого ленивого, к тому же основательно пьяного пешехода. Кое-где я вынужден был даже стоять, не зная, что за задержка где-то там, далеко впереди — очередной ремонтируемый участок дороги, авария или еще что-то.

Когда я катил почти один, дорожных рабочих на трассе еще не было. Да и объехать любой участок на моем автомобильчике было не сложно.

А теперь пробки создавали в основном неповоротливые длиннющие фуры. Они сильно замедляли все движение.

Тем не менее в середине дня я въехал в тот самый город, где предполагал встретиться и переговорить с Ольгой Максимовной Садовщиковой, свежеиспеченной вдовой. При этом я понимал, что время для посещения сейчас не самое удачное. Ольга Максимовна еще не успела, наверное, привыкнуть к своему теперешнему трагическому положению. Она чувствует себя так, как это всегда бывает после потери близкого человека. Я похоронил многих друзей и хорошо знаю такое состояние.

Я назвал навигатору адрес, он проложил маршрут, но я все же решил предварительно позвонить Ольге Максимовне.

Выслушав меня, она сначала в раздумье что-то помычала, потом сказала:

— Я сейчас на работе. Вы не могли бы вечером ко мне заехать?

— Извините, я еду на машине по всем адресам, куда были отправлены посылки. Сейчас от вашего отца. Завтра должен быть у Елены Анатольевны, а потом — у вашего брата. Хорошо бы к нему тоже завтра успеть, хотя это будет трудно. В вашем городе мне просто негде остановиться. Поэтому мне хотелось бы побыстрее с вами встретиться и отправляться дальше.

— Это надолго? Я имею в виду наш разговор.

Она явно не горела желанием встречаться. Значит, мне тем более необходимо увидеться с ней.

— Нет. В пределах пятнадцати минут. У меня к вам только несколько вопросов.

— Можете ко мне в магазин приехать? Вы наш город знаете?

— Нет. Я впервые здесь. Но давайте адрес, я в навигатор загоню, он, думаю, найдет.

Она назвала адрес, я повторил его, наклонившись над навигатором. Он сразу проложил маршрут, сообщил мне расстояние и время в пути.

Я прибавил десять минут на всякие непредвиденные обстоятельства и сказал, что через тридцать пять минут буду на месте. Объяснил, что за машина, какой номер и как она выглядит.

— Подъезжайте. Я выйду.

Благодаря маневренности автомобильчика, я уложился в тридцать минут. Ольга Максимовна оказалась не слишком пунктуальной и вышла через сорок. Не знаю, каким чутьем я определил, что это именно она. Наверное, по совокупности признаков.

Во-первых, женщина осматривалась, во-вторых, была в фирменном халате магазина. Да и еще всякие мелочи. Например, то, что Аглая Николаевна назвала ее красавицей. Я не рискнул бы дать ей такую высокую оценку. Просто недурна собой, вот и все.

Таких дамочек я обычно характеризую одинаково — силиконовые дуры. Все они — продукт современного общества, ставшего тупым в результате частого смотрения телевизора.

Но некоторые мужики должны, наверное, обращать внимание хотя бы на такой вот роскошный бюст, отвлекающий внимание от глаз, лишенных проблесков мысли и красиво нарисованных. Это можно было понять хотя бы потому, что за ту минуту, пока она осматривалась по сторонам в поисках моей машины, стоявшей у нее под носом, пара представителей сильного пола на нее обернулась.

Мне подумалось, что она специально себя показывала и поэтому не спешила увидеть мой «Сузуки Джимни». Наверное, Юнус Садовщиков, ныне, увы, покойный, имел некоторые основания проявлять свою ревность, на которую Ольга Максимовна упорно жаловалась матери. Желание нравиться мужикам у нее было, похоже, патологическое. Его невозможно было бы выбить из нее даже с помощью самодельного взрывного устройства, которое разнесло в клочья ее мужа. По крайней мере, траурно она совершенно не выглядела.

Я уже собрался открыть дверцу машины и сделать знак Ольге Максимовне, когда подал голос смартфон. Определитель показал номер подполковника Скоморохова, домашний, не сотовый. Виктор Федорович, насколько я помнил, в это время должен был находиться на рыбалке и мог бы звонить только по мобильному телефону.

Поэтому я сразу ответил:

— Капитан Страхов. Слушаю вас, Аглая Николаевна.

— Как вы узнали, что это я звоню? — Скомо-рохова явно удивилась и даже слегка растерялась, хотя давно должна была бы привыкнуть к тому, что муж вычисляет ее действия.

Моя бывшая половина почти год поражалась, потом привыкла и стала удивляться, если у нее что-то шло по варианту, не просчитанному мной. Но такое случалось довольно редко.

Но я предпочел объяснить свою догадливость этой милой пожилой женщине:

— Виктор Федорович говорил, что на рыбалку уезжает. Если бы ему попалась такая большая рыбина, которую он сам не смог бы вытащить, то ваш супруг, думаю, звал бы меня на помощь исключительно по сотовому телефону.

— Да-да. — Аглая Николаевна была, похоже, в расстроенных чувствах, не оценила мою шутку и очень торопилась. — Тим Сергеевич, у нас тут неприятности, причем весьма серьезные. Не знаю, в курсе вы или нет.

— Что случилось?

— Сегодня приехали из ФСБ, как я поняла, арестовывать Виктора Федоровича. А он только завтра утром должен с рыбалки вернуться. Я не сказала, где муж. Дескать, в отъезде, вернется на Днях, когда точно — не знаю. Они дома все перерыли. Полный разгром устроили, прямо как настоящие жуткие бандиты. Все выбрасывали из ящиков просто на пол. Я попросила показать ордер на обыск. Мне сказали, что в связи с оперативной обстановкой имеют право проводить его без этой бумажки. Это правда?

— Я не очень хорошо знаю законы и не могу точно ответить на ваш вопрос. Мне кажется, вы имели право их выгнать, хотя я понимаю физическую невозможность таких действий. Однако опротестовать все это вы можете. Они что-то забрали?

— Да, несколько газет. Как раз «Комсомольскую правду». Еще мой старый пыльный парик. Я когда-то купила его, сама не знаю зачем, но ни разу на улицу не надевала. Только дома примеряла перед зеркалом. Так он и валялся где-то в шкафу. Зачем им парик-то понадобился? Не понимаю.

— Какого цвета парик?

— Рыжий.

— Должно быть, подозревают, что преступник отправлял эти посылки, изменив внешность с помощью парика. Я только одно это могу предположить. Других вариантов не вижу.

— Я, что ли, это делала?

— Посылки отправлялись из Москвы.

— Я там уже несколько лет не была.

— А Виктор Федорович?

— Он даже документы на пенсию в бригаде оформлял. Тоже несколько лет в Москву не по-назывался. Муж вообще столицу не любит из-за тамошней суеты. Если и ездил туда, то только со мной. Знаете, я там всегда теряюсь, не могу понять, куда идти или ехать, даже забываю порой, куда мне нужно попасть. Но даже если бы он и был в Москве, то что с того? Ведь мой парик ему только на кулак и налезет. У меня голова маленькая.

— А они вам, Аглая Николаевна, сами сказали, что приехали за Виктором Федоровичем?

— Да, только они не говорили, что арестовывать. Какое-то другое слово прозвучало…

— Наверное, «задержание». Так, да?

— Да, кажется. Я не вижу разницы.

— Разница в том, что задержать они имеют право на семьдесят два часа. Потом уже суд дает санкцию на арест или отказывает в ней. ФСБ обычно удается настоять на своем. Вы Виктору Федоровичу звонили?

— Да, сразу, как только они уехали. Он и велел вам позвонить. Вы приехать не сможете?

— Я сейчас, к сожалению, нахожусь в другом городе, даже области. Но попробую что-то сделать по телефону. Я вам позвоню. Сейчас ко мне идет ваша родственница — Ольга Максимовна. Мы с ней о встрече договорились. Потом я с вами, Аглая Николаевна, обязательно свяжусь. Сначала сделаю несколько звонков с выяснением обстоятельств, потом наберу ваш номер. Не волнуйтесь.

Мы что-нибудь придумаем. А с париком… Он же женский, вашего размера?

— Конечно. Хотя волос короткий. Мужчины тоже могут такие парики носить. Но у меня все головные уборы маленькие, пятьдесят пятого размера. А у Виктора Федоровича — шестьдесят первого. Мой парик на него просто не налезет. Я сама-то его едва-едва на голову натягивала.

— Это очень важно.

— Знаете, они трясли париком и почему-то про усы спрашивали. Где, дескать, они? Я сказала, что еще не дошла до такого, чтобы усы носить. Посоветовала сотруднику, который это спрашивал, купить накладные усы для своей жены. Он, кажется, сильно оскорбился, услышав такое предложение. Не понимаю только, почему он считает возможным со мной так обходиться.

— Культуры таким персонажам традиционно не хватает. Эти ребята считают, что она им и не нужна. Они же власть! Не обращайте внимания на таких людей. Они всегда были и долго еще никуда не денутся. Я выясню кое-что и позвоню вам. Обязательно.

— Спасибо, Тим Сергеевич. Мы с Виктором Федоровичем вам верим. Он сразу мне сказал, что разведка своих в беде не бросает. Буду ждать вашего звонка. Оленьке привет.

— Обязательно передам. Она уже рядом с машиной.

Я отключился от разговора, потянулся и открыл правую пассажирскую дверцу, которую Ольга Максимовна почему-то никак не могла распахнуть. На мой взгляд, нужно очень постараться, чтобы не суметь этого сделать. Но молодые женщины любят казаться мужчинам совершенно беспомощными.

— Мне тот офицер из ФСБ сказал, что все взрывы устроил Виктор Федорович Скоморохов, — ответила Ольга Максимовна на мой вопрос. — Он, вообще-то, мужчина категоричный. Такой человек может!..

Ей наверняка нравились категоричные мужчины. Мне показалось, что она восхищалась тем человеком, который устроил эти взрывы.

А у меня внезапно возник еще один вопрос, не запланированный:

— А о других взрывах вы тоже от этого офицера узнали?

— Нет, от другого, который со мной разговаривал после взрыва в кафе. Ну, когда Юнус погиб.

— Он сразу вам сказал, что ваших родственников кто-то пытался взорвать?

— Нет. Он тогда еще не знал, наверное, что все это связано именно с моими родственниками. Сказал только, что подобные взрывы с помощью посылок пошли целой серией. Никто не знает, где ждать следующего. Дескать, хоть всю страну оповещай, как опасно нынче посылки от незнакомых людей получать.

— А про Виктора Федоровича он говорил?

— Нет. О нем разговор позже зашел, когда следователь из Москвы приехал.

— А вы сами как к Скомороховым относитесь?

— Нормально всегда относилась. Ничего плохого им не делала и от них никакой беды никогда не ждала. Аглая Николаевна вообще всегда со мной очень даже по-доброму общалась.

— Вам, кстати, Аглая Николаевна привет передавала.

— А она в курсе насчет делишек своего мужа?

— А вы полностью уверены, что взрывы организовал он?

— Этот следователь из ФСБ так сказал.

— Дураков на свете много. В ФСБ их ничуть не меньше, чем в вашем магазине. Поверьте уж знающему человеку. Виктор Федорович здесь, думаю, ни при чем.

— А кто тогда?

— В этом еще следует разобраться. У вас есть какие-то подозрения?

Она почти на минуту задумалась, даже нахмурилась, потом мотнула головой и сказала:

— Сначала, когда я ничего про Скоморохова не слышала, у меня были такие мысли…

— Слушаю вас.

Ольга Максимовна вещала важно, почти с гордостью:

— Есть у меня один знакомый мент, которого я отшила в свое время. Он долго меня доставал. Это такой человек, который и отомстить может. Но всех-то родственников он и знать не мог. Я так подумала.

— В том-то все и дело, что так люди и считают. Мол, всех родственников могут знать только свои люди, члены семьи. Хотя сотруднику полиции не так уж и сложно это выяснить.

— Тогда я не понимаю, зачем ему всех взрывать?

— Вас — из чувства мести. Остальных — чтобы отвести от себя подозрения. Назовите его.

— Антошкин Михаил Вячеславович, старший лейтенант полиции. Во вневедомственной охране служит. Он, кстати, даже угрожал мне. Я тогда, чтобы от него избавиться, за Юнуса вышла.

— А в Москве вы давно были?

— Три недели назад. К брату ездила. Там и с теткой Леной, кстати, встречалась. Она как раз приезжала деньги с квартирантов получить. Как у нее самочувствие после взрыва?

— Она почти не пострадала. Ее даже госпитализировать не стали. Я с ней еще не встречался. От вас туда поеду.

— Привет ей передайте.

— Обязательно. А через какое время после взрыва вы узнали, что взорвать пытались ваших родственников?

— Вчера. Когда этот следователь из ФСБ приезжал.

— Вы ему говорили о своих подозрениях?

— О каких?

— Об Антошкине.

— Ему — нет. Я говорила только местному следователю, который сразу после взрыва со мной беседовал.

— Как он отреагировал?

— Все записал, обещал проверить. — Она посмотрела на часы, показывая, что ей уже пора.

Мне осталось сказать стандартную фразу, завершающую многие разговоры:

— Тогда не буду вас больше задерживать.

В этот раз она снова не сумела открыть дверцу. Мне пришлось протянуться и при этом положить локоть ей на объемные бедра. Ольга Максимовна не увидела моей дальнейшей реакции на свои телеса.

Она уже ноги наружу выставила, когда я озвучил то, что у меня в голове вертелось:

— А вашему брату кто сообщил о взрывах?

— Понятия не имею. Я ему позвонила только через день, когда тело Юнуса из морга вернули и стало известно, когда похороны. Но Юра приехать не смог. У него дела дома. Студию оставить не на кого, а заказов много. Работу прерывать нельзя.

— А что у него за студия?

— Татуировки делает. Очень красивые! Он же художник по образованию.

— А вы татуировки не любите?

— Наоборот. Показать вам? — спросила она жеманно и игриво, готовая расстегнуть на груди рабочий халат.

— Спасибо. Я татуировками не интересуюсь. Весьма благодарен вам за беседу. Ваш номер телефона у меня есть. Если будут вопросы, я позвоню.

— До встречи.

Видеться с ней снова я, честно говоря, не планировал, поэтому ответил просто:

— До свидания.

Я не стал даже отъезжать от магазина, сразу, едва закрылась дверца за Ольгой Максимовной, вытащил смартфон и позвонил Радимовой.

— Рад вас приветствовать, товарищ капитан.

— Здравствуйте. Вы вернулись? А я только вот думала вам позвонить. Жду лишь одного дополнительного сообщения, чтобы все встало на свои места.

— Никак нет. Не вернулся. Только половину дел завершил. Еще столько же осталось. Но я так понимаю, что есть какие-то новости, которые мне необходимо услышать?

— Есть, но не полные. Первое. Сотрудница почты в Москве вспомнила мужчину, который отправлял сразу три посылки. Коробки он покупал в других местах, но принес их именно в это отделение. Пришел вместе с немолодой женщиной, которая в здание почты вообще не заходила. Служащая видела ее только через мутное окно. Дядька привез посылки на тележке, в большой сумке. Сотруднице почты показалось, что тот человек был в парике или имел крашеные волосы. Усы у него были сильно похожи на наклеенные, но тоже рыжие. По походке он показался женщине не молодым, около пятидесяти лет, плюс-минус несколько. Хотя она сама призналась, что может и ошибаться. Особо к мужчине не присматривалась. Только к волосам и усам. Еще служащая запомнила цветную татуировку на его предплечье. Но ее не особо сложно нарисовать фломастером так, чтобы она выглядела как настоящая, а потом смыть простым мылом. Сотрудники ФСБ предъявили работнице почты фотографии нескольких человек, украшенных рыжими волосами и усами. Пусть и не очень уверенно, но она показала на портрет подполковника Скоморохова. Там, кстати, были запечатлены Максим Анатольевич Нифонтов и его сын Юрий. Их сотрудница не опознала. После этого уже наше областное управление ФСБ провело обыск в квартире отставного подполковника. Там был найден парик, похожий на тот, который фигурирует в деле.

— А разве обыск можно проводить без ордера? — спросил я.

— Это допускается в связи с оперативной обстановкой. Например, когда преступник может спрятать улики. Как и предполагалось в этот раз.

— На основании этой вот глупой улики они собирались провести задержание Виктора Федоровича? А если он подаст в суд на действия следствия? Хотя бы на то, что они устроили в квартире полный разгром?

— Подавать в суд — это его право. А почему вы считаете улику глупой? — Капитан Саня была, видимо, не полностью в курсе дела.

— У париков, насколько я помню, существуют размеры, как и у головных уборов.

— Четыре размера. — Как женщина капитан Радимова знала это лучше меня.

— Так вот, Аглая Николаевна этот парик на свою голову натягивала с большим трудом. На Виктора Федоровича он просто не налезет. Это еще один повод обвинить следствие в предвзятости. Но у меня есть к вам вполне конкретный вопрос. Я не понимаю, почему он до сих пор никого, кроме меня, не заинтересовал. Вернее сказать, я знаю, что следствие желает добиться решения задачи, поставленной перед ним, и обвинить Виктора Федоровича. Тем не менее вопрос этот на виду и должен проясниться. Кто предупредил Юрия Максимовича о том, что посылки взрываются? Он ведь не пошел ее получать, а сразу обратился в ФСБ. Откуда узнал? Отец звонил ему только вчера. Сестра тоже говорила с ним с опозданием. А он проявил вдруг такую вот необъяснимую осторожность.

— Возможно, его предупредила Елена Анатольевна.

— Не исключено, конечно. Я сейчас к ней отправляюсь и обязательно задам этот вопрос.

— Ответ мне сообщить не забудьте. Если ваши подозрения верны, то у нас появляется совершенно иная версия происшедшего.

Я так до конца и не уяснил, на чьей стороне находится капитан Радимова. Хорошо было бы, если бы она, как я надеялся и ждал от нее, стояла за правду и честное следствие. Мне, могу сознаться, было приятно с ней сотрудничать, но я не смог бы работать с человеком, с которым расхожусь в моральных принципах.

Потом я набрал номер полковника Быковского.

— Здравия желаю, Василий Игоревич!

— Здравствуй, Тим Сергеевич! Давно твоего звонка жду. Подумывал уже сам тебя побеспокоить. Ты в курсе последних новостей относительно подполковника Скоморохова?

— Так точно, товарищ полковник. Если только мы обладаем одними и теми же данными. Мне звонила Аглая Николаевна Скоморохова, рассказала, что приходили из ФСБ с целью арестовать Виктора Федоровича, произвели дома обыск и забрали с собой ее парик.

— Да-да. А перед этим сотрудница московской почты, с которой были отправлены все посылки, по фото опознала Скоморохова, хотя он был в парике и с накладными усами.

— Мне сообщили только о том, что именно с этого почтового отделения были отправлены три посылки. Можно ли как-то выяснить, откуда ушла четвертая, которая не взорвалась?

— Я попробую узнать и тебе позвоню. Но парик — это уже серьезная улика.

— Могла бы быть, — заметил я.

— Ну-ка, ну-ка, полей елей на мою заскорузлую душу, порадуй не только голосом, но и фактом.

— Парик этот никак не налезет на голову Виктора Федоровича. Он слишком мал для этого и никак не может стать уликой.

— Мне бы твой оптимизм!..

— Что-то не так, товарищ полковник?

— Пока ничего не могу сказать. Хотя думаю, что если следователи ФСБ получили на сей счет указание сверху, то они вполне в состоянии поменять один парик на другой, большего размера. Определить, кому принадлежит новый, невозможно без сложной экспертизы. А люди, которые будут ее проводить, сделают то, что от них попросят следователи, и при этом даже не совершат служебный подлог.

— Как так?

— Все просто. Эксперты дадут заключение, что парик вполне мог бы принадлежать Виктору Федоровичу Скоморохову, но они в силу несовершенства своей техники не смогли найти подтверждения этого более чем вероятного факта. А когда специально обученные люди надавят еще и на суд, он будет рассматривать совокупность косвенных улик как доказательство. Есть у них такая практика. Если один судья не пожелает, то его сменят. Другой быстренько согласится сделать так, как ему скажут.

— Этот вариант я не рассматривал, товарищ полковник. Если они пойдут на такой подлог, то доказать обратное можно будет только после поимки настоящего преступника. Именно это я и намереваюсь сделать. Но у меня к вам есть небольшая просьба.

— Я слушаю.

— Ваша дача, где я когда-то прятался, сейчас пустует?

— Практически да. Мы даже не каждые выходные туда выезжаем.

— Мне там было вполне комфортно. Вы можете предоставить убежище подполковнику Ско-морохову? Иначе, есть у меня такие опасения, его и в самом деле могут отправить в СИЗО. Тогда уже и я потеряю возможность получить от него какие-то важные сведения или разъяснения, если они мне понадобятся.

— Командующий предложил отправить подполковника военным самолетом в Москву. У нас есть такая возможность. Где он сейчас?

— На рыбалке.

— Номер его сотового телефона знаешь?

Я продиктовал цифры.

— Решим этот вопрос. Ты сам сейчас где?

— Весь в делах, товарищ полковник. Побеседовал только с двумя адресатами посылок. Осталось еще двое.

— Хорошо. Работай. Кстати, я попросил командующего поставить домашний телефон Ско-мороховых на спутниковый контроль. Если будешь звонить и разговор сразу прервется, значит, его спутник отключил. Не пугайся и снова не звони.

— Понял. Работаю.

Довольный вмешательством в дело командующего спецназом ГРУ, я тут же набрал номер Аглаи Николаевны и сообщил ей все новости. Заодно я сказал и о том, что существует твердая договоренность кое-кого с кое-кем насчет того, чтобы спрятать на время Виктора Федоровича в надежном месте, куда не доберется даже всезнающая ФСБ.

Аглая Николаевна очень обрадовалась, что я не отказался от оказания помощи ее мужу. Это не трудно было определить даже по ее голосу. Еще она верила, что легендарный спецназ ГРУ защитит ее дорогого Виктора Федоровича. Хотелось бы мне самому в это верить!

Выезжать из города напрямую я не пожелал. Мне показалось куда более разумным и рациональным выскочить на объездное кольцо и миновать по нему городские пробки.

Увы, оказалось, что я забрался в самые настоящие автомобильные дебри. Объездное кольцо было слишком плотно забито большегрузными машинами, которые могли проехать в город только по специальному разрешению. Я хотел сократить время пути, но только растянул и увеличил его. Город стоял на восточных подступах к центральному региону, и все машины, идущие с востока на запад, в том числе и в Москву, проезжали именно здесь.

Но все имеет свой конец. Я все-таки продрался через заторы на объездном кольце. Однако и основная трасса в здешних краях оказалась тоже сильно загруженной. В нашей области и вообще восточнее такое бывает крайне редко. Видимо, здесь сливались в одну реку сразу несколько автомобильных потоков. Поэтому я опять ехал медленно.

Но верткость моего автомобильчика и теперь выручала меня. Я с удовольствием совершал обгоны, старался вырываться из тучи сизого газа, накрывавшей всю автомобильную колонну. У меня даже сложилось такое впечатление, что я сам насквозь провонял выхлопными газами. Мне хотелось встать под прохладный душ, пусть даже совсем ненадолго, хотя бы на пару суток. Не мыться, а просто стоять под струями воды и наслаждаться их свежестью и чистотой.

Хорошо еще, что я в силу своих специфических армейских навыков способен быстро адаптироваться к любой обстановке. Служба к этому приучила прочно.

Я ехал дальше, сквозь вонь и гарь этих самых выхлопных газов, несмотря на жару, не опуская стекла в дверцах автомобиля. Так я добрался до Московской области и дал умнице-навигатору новую команду.

Он проложил мне дорогу как раз там, где я и хотел бы ехать. Этот девайс предложил мне свернуть с трассы на второстепенные, не столь загруженные дороги. Они вовсе не обязательно были проселочными и пыльными, хотя полностью этого избежать тоже не удалось. Но движения там было несравненно меньше.

Я прикинул время, оставшееся до заката, и решил, что сумею засветло добраться до деревни, где проживала Елена Анатольевна, если слегка добавлю скорость. Так я и сделал, хотя дороги изобиловали крутыми поворотами. На них постоянно встречались знаки, ограничивающие скорость до семидесяти, а то и вообще до пятидесяти километров в час.

Я стабильно превышал эту скорость, но не более, чем на двадцать километров. Согласно правилам дорожного движения такое нарушение не наказывалось.

А вот другим правилом я пренебрег напрочь и везде, где только мог, срезал на поворотах углы, пересекая сплошную линию. Инструктор по экстремальному вождению, который когда-то обучал меня на специальном полигоне ГРУ, гарантировал, что такая манера езды дает выигрыш во времени в пятнадцать процентов и точно такую же экономию топлива. Но при этом следует соблюдать предельную внимательность и всегда ожидать появления встречного транспорта.

Несколько раз таковой появлялся из-за поворота, причем, как ему и полагается, совершенно неожиданно. Но я был к этому готов, вовремя проворачивал руль и избегал столкновения. В этих случаях страдала только нервная система водителей встречных машин.

Но я своего добился. Несмотря на основательно разбитый проселок, составивший заключительную часть моего пути, мой автомобильчик въехал в нужную мне большую деревню как раз тогда, когда солнце садилось за ближайший лес, расположенный по другую сторону обширного заброшенного поля, зарастающего березняком и редкими елками.

В деревне было всего две улицы, расположенные буквой «Т». Одна из них длинная, сбегающая нижним концом к реке, не имеющей моста. Вторая достаточно короткая, на которую я и въехал, попав в деревню. Названия у улиц не было, только номера домов.

К внешнему виду большинства современных деревень я уже привык и ничуть не удивился тому, что многие дома стоят с закрытыми наглухо ставнями, или же окна в них вообще не имеют стекол. Тем не менее трава у всех заборов была скошена. Скорее всего, это объяснялось правилами противопожарной безопасности и являлось предметом заботы сельской администрации, но вовсе не говорило о том, что здесь кто-то живет.

Больше половины домов пустовало. Они давно уже превратились в дачи, куда хозяева наведываются из Москвы только на выходные, да и то не на каждые. Чаще люди просто проводят в деревне свой отпуск.

Нумерация жилья была достаточно странной и только местами вписывалась в порядковую систему. Видимо, сначала строились некоторые дома, потом между ними возводились другие и получали новую нумерацию.

Мне было достаточно сложно найти дом под шестьдесят шестым номером, принадлежащий Елене Анатольевне Нифонтовой. На деревенской улице просто некого было спросить, где он расположен. Я шарил глазами, искал его, проехал сначала всю короткую улицу, потом — почти половину длинной и только тогда нашел, но даже не по номеру, потому что такового на доме не было, а по разваленной веранде.

Взгляд профессионала легко определил, что веранда разрушена не от времени, а от неестественного для здешних мест события, то есть самого натурального взрыва. Мне довелось видеть немало подобных домов, и все они были в чем-то схожи друг с другом. Мой тренированный глаз легко определял, внутри или снаружи произошел взрыв.

Я остановился и вышел из машины. Почти сразу же на веранду, осторожно ступая по развороченным доскам пола, вышла пожилая интеллигентная женщина. Голова и рука у нее были перебинтованы. Я не сомневался в том, что это и есть Елена Анатольевна Нифонтова, судя по всему, главная мишень негодяя, устроившего серию взрывов. Весьма точная характеристика, данная подполковником в отставке Скомороховым, сразу показала, с кем я имею дело. Женщина смотрела на меня холодными глазами акулы.

Она шла и к калитке так же осторожно, словно передвигалась по доске, утыканной гвоздями. Мне было заметно, как лицо Елены Анатольевны искажается от боли при каждом шаге. Наверное, это выражение стало для женщины привычным. Я подумал, что она морщится даже тогда, когда боли не испытывает.

Сам я многократно переживал болевой шок, поэтому хорошо знал, что боль достаточно быстро становится привычной. На нее перестаешь реагировать, даже наоборот, когда боли не бывает, чувствуешь некий странный дискомфорт. Если, конечно, не желаешь всем продемонстрировать ее. Но это уже черта женского характера, недоступная мужчине, тем более человеку военному.

— Вы ко мне? — спросила женщина через невысокую калитку.

— Если вы Елена Анатольевна Нифонтова, тогда к вам.

— Да, это я, — ответила она с достоинством, красиво превозмогая свою невероятную боль.

— Анатольевна, к тебе опять гости! — сказал мужчина средних лет, проходя по улице позади моей машины.

Я невольно обернулся на голос. Судя по одежде, в которой в городе даже грузчики не работают, это был самый простой деревенский житель. Что же он не подвернулся мне раньше, когда я дом разыскивал?!

— Да, опять гости. С утра следователь был. Потом племянник приезжал, — отчего-то смутившись, сообщила она не прохожему, на которого внимания не обратила, а мне. — Теперь вот вы. Не знаю только, кто и откуда.

Я коротко и почти кротко представился.

— Давайте не будем здесь разговаривать. Проходите в дом. У меня только что чайник вскипел. За чаем и побеседуем. — Приглашение прозвучало мягко, но акульи глаза смотрели по-прежнему холодно.

Мне вспомнились слова Аглаи Николаевны о том, что Елена Анатольевна не злой человек, просто природа наградила ее таким взглядом. Она же в этом не виновата.

Но я сразу среагировал на слово «вскипел». Мои современники в подобных случаях обычно говорят «скипел». Однако передо мной была учительница русского языка и литературы. Она твердо знала, что обязана правильно произносить каждое слово.

— Не откажусь после долгой дороги, — позволил я себя уговорить, протянул руку через калитку, отодвинул деревянную щеколду и шагнул во двор, одновременно нажимая кнопку на брелке автомобильной сигнализации.

Она мяукнула, и Елена Анатольевна вздрогнула от неожиданности. А ведь эта женщина — москвичка, поэтому давно должна была бы привыкнуть к таким звукам. Видимо, нервы у пожилой дамы после взрыва расшатаны полностью.

Если она по натуре человек мнительный, то наверняка переживает все снова и снова. Только теперь уже в мыслях. Это тоже нервную систему не укрепляет. А о ее мнительности можно судить хотя бы по короткому рассказу подполковника Скоморохова о том, как Елена Анатольевна восприняла желание подполковника подвергнуть ее сыновей воинскому воспитанию.

Аглая Николаевна Скоморохова говорила о своей тетке как о человеке суровом. Но у меня изначально не сложилось такого впечатления. Наверное, она все же была строгой, но раньше. С современными школьниками невозможно держаться мягко. Они просто съедят живьем такого учителя.

Но шесть лет, проведенные в деревне, наверное, позволили Елене Анатольевне оттаять и стать мягче. А этот случай с посылкой вообще, похоже, выбил женщину из привычной колеи, и она никак не может в нее вернуться. Это случается с людьми, которые живут в собственном мире, придуманном ими когда-то, и болеют оттого, что им иногда приходится переходить в иную, естественную среду обитания.

Как я и предполагал, наблюдая за тем, как Нифонтова выходила из дома, пол на веранде был разворочен. Но еще до веранды я привычным взглядом осмотрел крыльцо, от которого мало что осталось. Теперь вместо него на земле лежали две расколотые пополам березовые колоды разной толщины.

Видимо, кому-то привезли дрова, и какой-то сердобольный местный мужик перенес эти чурки во двор к пожилой женщине. Без них ей невозможно было бы взобраться в дверной проем. Вернее, в то, что раньше было таковым. Но теперь его уже не существовало, как и самой двери.

Веранда была построена не на фундаменте, а на так называемых столбиках. На них был уложен брус, а уже на него настилался пол. Вокруг возводились щитовые стены с каким-то слабым утеплителем. Веранда была летним сооружением, имеющим большие окна с одинарными, ныне выбитыми стеклами.

Все это, на мой взгляд, следовало теперь сносить и строить заново. В том числе и два кирпичных столбика, сломанных взрывом. Просто отремонтировать веранду было бы возможно, но едва ли кто-то решился бы дать гарантию в том, что она сразу же не разрушится снова. Даже без взрыва. Построить заново проще и дешевле.

— Здесь будьте осторожнее, — предупредила меня хозяйка.

Я в ответ только улыбнулся. Увы, я не умею падать с двух стандартных половых досок, лежащих рядом. Будь они хоть на высоте седьмого неба, у меня не закружилась бы голова, хотя меня когда-то уверяли на медицинской комиссии, что по ней танк ездил. Я прошел по доскам даже куда более ловко, чем хозяйка дома, уже привыкшая к такой эквилибристике.

— Надо сносить эти развалины и все строить заново, — посоветовал я Елене Анатольевне.

— Да, племянник сегодня смотрел, то же самое сказал. Обещал на днях с друзьями приехать, все сделать. Ремонтировать, говорит, бесполезно.

Она во второй раз упомянула племянника. Сперва я никак не отреагировал на это. Теперь следовало услышать такие слова.

— Юрий Максимович, что ли? Племянник-то?

— Он, Юрик. — Елена Анатольевна наконец-то добралась до двери дома, распахнула ее и шагнула за порог.

Но голос ее при произнесении имени племянника стал вдруг теплым, почти ласковым.

— У вас с ним хорошие отношения? — спросил я вроде бы мимоходом, просто для поддержания разговора, и никак не проявляя свой интерес к этому человеку.

— А как иначе. Он ведь, по сути дела, воспитан мною и моим покойным мужем. Наше произведение. Отец с матерью им почти не занимались, а Юра был чрезвычайно талантливым мальчиком. Мы для него старались. Помогали, чем уж могли.

Теперь вот он вызвался меня поддержать. Больше помощи мне ждать не от кого. А здесь руки мужские нужны. Он приезжал буквально накануне взрыва и хорошо помнит, что и как здесь было. Обещал все восстановить в точности. Я ведь не молода и поэтому консервативна. К чему привыкла, тем и живу, а нового не хочу. Жалко, что невозможно будет восстановить три картины кисти моего покойного мужа. Они на веранде висели. Пять полотен. Две работы Юрик взялся восстановить, а три полностью утрачены, даже фотографий с них не осталось. Не с чего копировать.

«Это и есть ее теперешние заботы», — понял я, вслед за хозяйкой ступил за порог, обернулся и еще раз посмотрел на разрушения.

Да, мощность взрыва была впечатляющей. Для такого хилого сооружения, как веранда, этого вполне хватило. Пол был сорван почти полностью. Только отдельные куски досок остались на прежних местах, там, где их прибивали.

Взрывное устройство, как мне подумалось, стояло низко. Поэтому взрывная волна пошла под полом и лишь легонечко, скорее всего, прогулялась поверху. Но и этого хватило, чтобы практически разрушить веранду.

Досталось, конечно, и старушке. Причем прилично. Остается удивляться, как она вообще жива осталась, если в момент взрыва была уже на веранде.

Задерживаться дольше я не стал. Это выглядело бы некорректно. Покачав головой, чтобы показать, что именно меня задержало на пороге, я вошел в дом. Изнутри все было в порядке. Сруб, должно быть, сильно перетряхнуло, однако он выдержал. Только стекла из окон вылетели.

Но времени уже прошло достаточно. Стекла в окна вставили, о чем говорил свежий, еще не крашеный штапик на рамах. Дверь навесили.

Да и внутри уже многое было сделано. Такая аккуратная женщина жить в беспорядке не захотела, и к моменту моего появления внутри ничто не напоминало о недавнем трагическом случае.

Практически все свободное пространство стен было завешано картинами. Это меня нисколько не удивило, поскольку я уже знал, что покойный муж Елены Анатольевны был театральным художником-декоратором. Видимо, на стенах висели его работы.

Видеть картины в таком множестве, прямо как в галерее, в простом деревенском доме было странно. Но удивление пропадало, стоило только вспомнить, что сама Елена Анатольевна вовсе не всю жизнь провела в этих стенах.

Спрашивать об авторстве картин мне тоже показалось неудобным, тем более что она пару минут назад упоминала мужа-художника и три его картины, которые теперь утрачены. Кроме того, эта дама могла бы завести со мной изысканный разговор о живописи, в которой я абсолютно ничего не понимаю.

Поэтому мое внимание больше привлекли книжные полки, тоже не самый привычный атрибут типичного деревенского дома. Их можно увидеть разве что в сельской библиотеке. Если такие еще существуют. Конечно, в жилище учительницы русского языка и литературы, пусть даже бывшей, должно быть много, книг.

Я, признаться, рассчитывал увидеть томики классиков или даже целые собрания сочинений самых именитых русских писателей, имена которых числятся в школьной программе. Что ж, я почти угадал. Собрание сочинений здесь действительно было. Только вот не Белинского или Гоголя, а Агаты Кристи. Кроме него на полках стояло множество разрозненных книг того же автора.

На нескольких фотографиях, висевших на стенах между картинами, была изображена актриса, игравшая мисс Марпл в популярном английском сериале, не сходящем и с экранов наших, российских телевизоров. Я, признаться, вообще не читал ни одной книги Агаты Кристи, хотя нечаянно умудрился посмотреть когда-то несколько серий фильма.

Моя жена смотрела все подряд, не пропускала ни единой. А я приходил со службы как раз в то время, когда она включала телевизор. Мне приходилось за ужином пялиться на экран. А память у меня профессиональная. Поэтому я актрису запомнил.

Теперь Елена Анатольевна Нифонтова, видимо, активная читательница этих детективов, внезапно стала ассоциироваться у меня в голове именно с мисс Марпл. Я даже уловил некоторое сходство между актрисой и хозяйкой деревенского домика. Впрочем, черты лица и даже строение черепа у них были совершенно разные, но, наверное, имелось что-то общее в манере говорить, что ли.

Хотя тут возможно простое подражание. Даже неумышленное. Когда человек сильно увлечен каким-то своим героем, не важно, литературным, кинематографическим, эстрадным или любым другим, настоящим или вымышленным, он даже против своей воли будет стараться подражать этому идолу.

С вариантом кино это вообще проще, потому что подражать тут приходится человеку, которого видишь, а не создавать в воображении какого-то нового героя. Подражание выливается во взгляде, жестах, произношении слова, порой даже в манере мыслить и планировать свою жизнь.

Вот только не хватало, чтобы Елена Анатольевна начала проводить собственное расследование, подумал я. Это могло бы помешать мне, как я, вероятно, ставлю палки в колеса следователям ФСБ. Кроме того, такие ее действия могут представлять угрозу для жизни старушки. Хотя разве это возраст? Если она шесть лет назад вышла на пенсию, то ей сейчас только шестьдесят один год. Столько же, сколько моей отставной теще. А на той, несмотря на все ее болячки, еще вполне можно поле вспахать, засеять и заасфальтировать, используя ее в качестве источника многих, просто немереных лошадиных сил.

Это мои родители ушли рано. Отец погиб в сорок с небольшим, мама пережила его на восемь лет. Она всегда за меня беспокоилась. Боялась, что со мной повторится то же самое, что случилось с отцом. А он погиб в Первую чеченскую войну, будучи офицером-десантником. Вся жизнь мамы в последние годы проходила на нервах. Сердце не выдержало такого напряжения. Я о ее состоянии узнал, только приехав на похороны. Мама не хотела меня волновать, ничего о своем здоровье не говорила и не писала.

Елена Анатольевна на мою маму, как и на тещу, походила мало. Не только внешне, но и характером, скорее всего. Мама была сдержанной и закрытой в себе, не желающей выносить наружу свои переживания и проблемы.

Те же самые черты характера я ожидал увидеть и здесь, опираясь на слова Аглаи Николаевны. Однако закрытость бывшей учительницы сводилась, видимо, совсем к другому. По крайней мере, я сразу подумал, что это женщина себе на уме и не настолько страдает, как хочет показать. Наверное, как и большинству людей подобного плана, ей хочется, чтобы ее пожалели.

В спецназе ГРУ при особых обстоятельствах иногда применяется так называемый принцип слабых сил. Суть его сводится к демонстрации противнику своей слабости, неуверенности, может быть, даже трусости. Вслед за этим по врагу, который такого уже не ожидает, нанести мощный решающий удар.

Впрочем, мне показалось, что Елена Анатольевна не имеет никакого отношения к чему-то подобному, поскольку нанести неожиданный удар она не в состоянии вследствие своего возраста и пола. Опасаться ее не стоит.

Она накрыла на стол, выложила на тарелочку от какого-то, похоже, антикварного чайного сервиза печенье, налила чай в чашки из того же парадного набора.

Я вообще-то не имею склонности обращать особо пристальное вынимание на посуду, но тут для налаживания отношений счел нужным сказать комплимент:

— Чайный сервиз у вас интересный. Наверное, старинный. Антиквариат.

— Можно сказать, родовое богатство. Мне от бабушки достался, а ей — от ее родителей. Еще дореволюционный. Наверное, девятнадцатый век. Сейчас такие не делают.

Она была довольна.

— Хорошее наследство.

А вот эти слова были моей ошибкой. Об этом мне сразу сообщил ее помрачневший взгляд. Передо мной тут же оказалась типичная школьная учительница.

Она сердито посмотрела на нерадивого ученика и заявила:

— Да. Наследство мне досталось хорошее. В том числе и квартира на Тверской. Братья уехали в другие города. А я оставалась с родителями, пока они были живы. Я тогда о наследстве не думала. А теперь, когда я еще жива, кто-то желает поделить мое имущество. Только это бесполезно. Я сразу после взрыва съездила в райцентр и составила завещание. Моя московская квартира теперь полностью, без разделения на доли, достанется Юрику. Мой покойный муж поступил бы точно так же. И пусть никто не надеется оспорить завещание в судебном порядке. Я уже консультировалась с юристом. Если бы завещания не было, то все близкие родственники имели бы право на долю в квартире. Даже этот солдафон с клоунской фамилией Скоморохов. Но теперь ему не достанется ровным счетом ничего. Пусть даже не надеется!

Меня, признаться, задело слово «солдафон», и за Виктора Федоровича стало обидно.

Поэтому я не удержался и сказал:

— Перед поездкой сюда я беседовал с Виктором Федоровичем. На мой взгляд, он вполне положительный человек, доволен тем, что имеет, и не претендует ни на какую долю наследства. Зря вы о нем так. Он хороший, добрый и честный.

— Вы с ним только беседовали, а я его знаю несколько десятков лет, — отрезала она и сразу же добавила нечто такое, чего я от нее совершенно не ждал: — Он — профессиональный убийца!

— Он — профессиональный воин, человек, воспитавший множество отличных солдат в духе честности и любви к Родине.

— Родину любить просто. — Да, со мной уже говорила профессиональная учительница, не желающая давать мне право на собственное мнение, считающая свое единственно верным. — Не трудно любить всех людей сразу. Еще проще — говорить об этом. А пусть он научится любить каждого конкретного человека, своего соседа, родственников. Это гораздо труднее.

— Я не могу с вами согласиться в оценке личности Виктора Федоровича. По крайней мере, мне он показался предельно честным и принципиальным человеком.

— Принципиальные и честные люди не взрывают не только родственников, но и даже посторонних.

Похоже, следователи ФСБ нашли в этом доме благодатную почву для посева своих домыслов.

Я вовремя понял, что этим вот разговором, заступничеством за Виктора Федоровича Ско-морохова я ничего не сумею добиться и только усугублю ситуацию. Если такие женщины что-то вобьют себе в голову, то вышибить это оттуда навряд ли удастся даже пудовой кувалдой. Вытащить подобный ментальный гвоздь из мозгов живого человека часто бывает невозможно. Тем более что в завершение своего визита следователи ФСБ несколько раз долбанули по шляпке этого гвоздя и своим собственным инструментом. А он у них всегда исправен и готов к употреблению.

— Скажите, а по какой причине вы стали подозревать именно подполковника Скоморохо-ва? — спросил я напрямую.

— А по той простой причине, что взрывали только моих родственников, тех, кто мог бы претендовать на наследство, но никто не пытался покуситься на этого скомороха. И вообще у меня все остальные родственники весьма порядочные люди. Они не способны на такое, да и просто не умеют этого делать. А этот «зеленый человечек» и способен, и умеет, и пытался.

В ее голосе отчетливо прозвучали нотки и обиды, и истеричности. Куда пропала вся хваленая учительская сдержанность?! Или она предназначалась только для отдельных ситуаций?

— Вы правы в том, что он много чего умеет. Но ведь это еще не повод для обвинения, — ответил я категорично. — Точно так же можно было бы обвинить любого офицера спецназа ГРУ. А это — элита нашей армии.

— А кого мне еще обвинять? — спросила она с таким удивлением, словно только что целиком проглотила большого сибирского ерша со стороны хвоста, куда у этого дивного создания направлены колючие плавники.

— А с вас разве кто-то требует выдвигать обвинения в чей-то адрес? По-моему, это дело прокурора.

— Конечно, требуют, причем очень настойчиво. Меня же сразу спросили, кого я могу подозревать. Я мысленно перебрала все варианты и пришла к конкретному выводу.

Я еще раз убедился в том, как же сильно ошибалась в своих характеристиках Аглая Николаевна Скоморохова. Она неверно оценивала, к примеру, личность Ольги Максимовны, которая совсем не выглядела несчастной и не вела себя как вдова, убитая горем. Я уже не говорю о том, что определение «красавица» ей совершенно не подходило. Просто грудастая хищная баба с жадными глупыми глазами болотной жабы.

Супруга Скоморохова ошибалась и в Елене Анатольевне, считая ее несчастной женщиной, кающейся в своей прошлой недоброте. Может быть, та и осознавала, что недодала доброты мужу и сыновьям, но этого, на мой взгляд, мало для покаяния. Она уже никогда не сможет ничего подарить этим самым близким людям. Но искренне кающийся человек будет давать доброту другим. Только тогда ее чувство окажется искренним.

Даже не обязательно нести кому-то добро. Мне кажется, достаточно не делать другим зла.

Елена Анатольевна этого не умела. Она желала оставаться прежней — суровой, непоколебимой, всегда правой. Ей по-прежнему хотелось беспрестанно всех учить не только русскому языку, но и жизни.

— Вы сами предположили, что серию взрывов устроил Виктор Федорович? — Я допил чай, оказавшийся предельно невкусным, и отставил чашку в сторону, под подоконник, показывая этим, что уже напился.

Но она, кажется, и не собиралась наливать мне вторую порцию.

— Когда они с Аглаей были у меня в последний раз, Скоморохов многократно восхищался моей квартирой. Месторасположение ему нравилось. Откровенно завидовал. Он сам вслух об этом говорил.

— А вы не думаете о том, что он просто хотел сделать вам приятное своими словами?

Я легко прочитал ситуацию, которую не видел. Зная хотя бы чуть-чуть характер подполковника Скоморохова, я без особого труда понял, для чего он говорил эти слова.

— Вам в то время было плохо, и Виктор Федорович хотел хоть как-то поддержать вас.

— Откуда вы знаете, что мне тогда было плохо? Ах, вы уже виделись с ним…

Эти слова прозвучали как обвинение.

— Конечно, виделся. И с ним, и с Аглаей Николаевной. Она меня очень вкусными печеньями угостила. К чаю.

У Елены Анатольевны, похоже, был комплекс обиженного человека. Ей казалось, что все вокруг только и ищут причину, чтобы ее обидеть. Если я не ошибаюсь, это и называется паранойей.

— У меня, к сожалению, печенье магазинное, своего нет. Ведь взорвалась не только эта бомба, но и мой газовый баллон. У меня плита на веранде стояла. А без нее приготовить для вас печенье невозможно. Извините уж, если не угодила вам, как Аглая. — Елена Анатольевна бросила на меня свой классический взгляд акулы и полностью замкнулась.

Я понял, что больше у нее невозможно ничего выпытать. Мы молча посидели еще пару минут.

После чего она снова наградила меня взглядом людоеда и спросила, прямо показывая, что я ей уже надоел:

— Вы надолго сюда? А то мне огород еще поливать надо.

— Извините за беспокойство, я уже уезжаю.

На улице стремительно темнело. Огород поливать уже было поздно. Но я хозяйку раздражал своим присутствием. Значит, не следовало терять время. Пора было ехать дальше. Однако мне хотелось прояснить еще один вопрос.

Она первой встала из-за стола, подошла к двери и демонстративно взялась за ручку. Бывшая учительница показывала, что ждет момента, когда нужно будет открыть передо мной створку. Женщина явно желала, чтобы этот миг наступил побыстрее.

Но я все же набрался наглости, пренебрег ее желанием и проговорил:

— А мне говорили, что у вас сильный пожар был.

Про такую беду я ни от кого не слышал, но взрыв газового баллона, представляющего собой мощный термобарический заряд, не мог не добавить разрушении на веранде. Тут дело никак не обошлось бы без сильного пожара, который ничего не оставил бы от этого дома.

Елена Анатольевна сама говорила мне, будто в этот момент находилась на веранде. В таком случае она обязательно погибла бы. Да и от дома не осталось бы ровным счетом ничего. Я много раз видел последствия взрывов термобарических зарядов, потому могу это утверждать с полной уверенностью.

— Нет, совсем не сильный. Соседи прибежали, три ведра воды вылили и все затушили.

А она, оказывается, была в сознании и все видела. Это после двух таких взрывов!..

Я вышел на те две доски, которые и представляли собой современный пол веранды. Было уже темновато, но я прошел по ним без задержки. Только перед новым импровизированным крыльцом я обернулся и посмотрел. Нет, газовый баллон здесь точно не взрывался. Вся эта история со взрывом мне сильно не понравилась.

— До свидания, Елена Анатольевна, всего вам доброго, — сказал я, приветливо улыбаясь из сгущающейся темноты.

Она, конечно, не могла увидеть мою улыбку, да и я сам не желал лишний раз встречаться с акульим взглядом женщины. Но интонации моего голоса выдавали во мне абсолютного идиота. Ей должно было показаться, что я доволен визитом. Я и в самом деле был рад таким вот его итогам, хотя к идиотам себя относить не спешил. Я видел, что ее показания очень существенно расходятся с действительностью.

Однако сразу к выходу из двора я не пошел, под взглядом хозяйки прогулялся вдоль разрушенной веранды, даже сочувственно поцокал языком, покачал головой и сказал:

— Работы много по восстановлению. Одному человеку за лето вряд ли можно успеть. Поторопите племянника. Или, еще лучше, наймите бригаду. Она за три дня все сделает.

Я не знал, есть ли в этой деревне свой участковый, но, проезжая по улице, видел здание сельской администрации. Обычно, если таковая есть, то там же должен быть сотрудник полиции. Но в такое позднее время искать участкового в кабинете было бесполезно.

Поэтому я сел за руль и стал медленно двигаться вдоль улицы, в надежде встретить хоть кого-нибудь из местных жителей. Мои ожидания оправдались. Два подвыпивших мужичка сидели на бревне у дощатого забора и поочередно прикладывались к большой пластиковой бутылке с пивом.

Я остановился рядом. Сначала у меня появилась идея задобрить мужичков, выделить им к пиву леща, подаренного мне Виктором Федоровичем. Но я вовремя пресек приступ неумеренной щедрости, подумал, что в данной ситуации это вовсе не обязательно. Рыбка может еще пригодиться мне при каких-то других обстоятельствах. Даже для самого себя.

Выпивохи лишь мельком взглянули на машину, остановившуюся рядом с ними. Наверное, они просто убедились в том, что это не традиционный ментовский «УАЗ». Другие машины их касались мало.

Я вышел, остановился перед ними, но эти персонажи не пожелали обратить на меня свое благосклонное внимание.

Поэтому мне пришлось заговорить первым:

— Как настроение, мужики?

— Спасибо тебе. Хреново, — ответил тот самый тип, который недавно, в момент моего приезда, проходил мимо дома Елены Анатольевны.

— А что так вдруг?

— А что ж хорошего-то? Два года назад я за эти же деньги мог три двухлитровки пива взять, сейчас на одну еле хватает. Куда это вообще годится, когда пиво дороже водки?! А беленькая, конечно, сплошь паленка. Народ слепнет и дохнет, поэтому и пьем ее только изредка. Со смертью играем. А пиво дорогое, да и слабое. Им до нормы вряд ли догонишься.

— А по какому поводу праздник?

— Не праздник, а поминки. Друг у нас тут взорвался. Говорят, бабку московскую прикончить хотели, к которой ты, кажись, и приезжал. А погиб он. Третий день уже не чокаемся.

— Возьми пивка, пока магазин работает, присаживайся с нами, — предложил второй абориген с нескрываемой надеждой.

— Рад бы, да я за рулем, поэтому пока не потребляю.

— А что надо тогда? Какого хрена остановился? — Тон селянина сразу сменился.

— Спросить хотел.

— Ну так спрашивай.

— Участкового мне где найти? Есть он у вас?

Выпивохи переглянулись, поняли, что я не собираюсь докладывать участковому об их культурном отдыхе.

— Есть. Куда ж ему деться, бездельнику. Почти до конца улицы поезжай, там увидишь. У ворот стоит белая «Нива». Стало быть, это его дом и есть.

— А зовут его?..

— Васька. Как кота моего. Они харями с участковым похожи. Только у кота нрав благородный. А внешне — один в один, не отличишь.

— За что ты участкового так не любишь? — спросил я напрямую.

— А за что мне его любить? За то, что брат родной? Так он на меня не похож. Как чужой. И вообще — рыжий. Я только котов этой масти уважаю. А людей — нет.

— Понятно. А что, после взрыва дом у Елены Анатольевны сильно горел?

— Да совсем не горел. Я ж сосед ее. Прибежал после взрыва, половиком огонь со стены сбил, и все. Вот и весь пожар. У Васьки спроси, он со мной был. Приезжал меня воспитывать, а тут как раз взрыв.

— А она говорит, будто газовый баллон у нее взорвался.

— Ага, слушай ее больше!.. Она наговорит. Был бы баллон, так полдеревни сгорело бы. Они знаешь как жахают! Хрена с два там баллон был. Тут за пару дней до взрыва племянник ее приезжал. Я видел через забор, как он баллон в сарай уносил. Тот и сейчас, наверное, там же.

— Племянник?

— Баллон. А потом гость дорогой и плиту туда же унес. Я не стал спрашивать, зачем это надо. Подумал, ремонта плита требует. Дело обычное.

— А что за племянник? Юрий?

— А хрен его знает. Я с ним не знакомился. Синий весь как баклажан. Наколотый…

— В татуировках, что ли?

— Ага. В них самых, в наколках.

— Он часто приезжает?

— А я слежу за ним? Сегодня вот был.

— Какая у него машина?

— Всегда на разных. Третьего дня на «копейке» с каким-то парнем. Раньше на других. Сегодня на какой-то иномарке. С кем договорится, те и возят.

У меня в кармане ожил смартфон.

— Спасибо вам, мужики.

— Не за хрен, раз пиво нам не взял.

Я вытащил аппарат и двинулся к машине. Определитель показал номер капитана Сани.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — проговорил я, усаживаясь за руль.

— Как дела у капитана частного сыска?

— Кажется, удачно. Похоже, я зацепился за какую-то ниточку. Хорошо, если она не оборвется. Но я постараюсь действовать аккуратно.

— То есть, Тим Сергеевич, вы хотите сказать, что у вас появились какие-то подозрения относительно других лиц?

— Да, именно это я и хочу сказать. Весьма впечатляющие подозрения.

— Боюсь, вы напрасно тратите время.

— То есть?

— Вы просили меня сделать запрос по поводу газеты. Помните?

— Конечно.

— У отставного подполковника Скоморохова, кажется, квартира номер семьдесят один?

— Так точно, семьдесят первая квартира.

— Ну вот!.. Часть первой страницы, где почтальон обычно пишет номер квартиры, была оторвана. Но ручка у почтальона, наверное, работала плохо. Женщина довольно сильно давила на нее. Эксперты следственного комитета, где газета хранится как вещественное доказательство, нашли следы нажима. Эта газета из квартиры Виктора Федоровича Скоморохова. Однозначно. Для подтверждения были изъяты другие газеты и проведена почерковедческая экспертиза. Номер квартиры на газете из посылки написан рукой той самой почтальонши, которая обслуживает почтовый ящик Скомороховых. Здесь сомнений быть не может.

— И что с Виктором Федоровичем? — спросил я на всякий случай. — Его задержали?

— Пока не могут найти. Уехал на рыбалку и пропал или попросту сбежал. Если не найдут в течение трех дней, то объявят в розыск. — Голос Радимовой вдруг изменился. — Тим Сергеевич, не тратьте свое время. Возвращайтесь. Вы, наверное, уже сильно устали, несколько тысяч километров проехали.

— Больше двух, — согласился я.

— Вы же не профессиональный дальнобойщик. Это они привычные к таким маршрутам. У вас другая специальность. — Капитан Саня вдруг проявила заботливость, которой я от нее не ожидал. — Главное, что взялись за бесполезное занятие. На таких делах у многих, бывало, ломался характер.

А вот так со мной не надо бы. Я человек достаточно упертый и своего мнения, если оно твердое, менять не люблю.

Виктор Федорович мне понравился как человек. Я уважаю его как профессионала и никак не могу согласиться с утверждением, что он провел такую провальную, совершенно бездарную операцию. Скоморохов со своим богатым опытом наверняка сумел бы все организовать так, чтобы на него даже тень подозрения не упала.

Даже будучи на пенсии, он не пренебрег бы основным правилом спецназа — не ходить дважды по одной и той же боевой тропе. То есть не использовать несколько раз подряд один и тот же способ убийства.

Нет, я был категорически не согласен с мнением капитана Радимовой и следователей ФСБ. А что касается данных экспертизы, проведенной по моему настоянию, то это могло бы говорить только о «переводе стрелок», проведенном весьма изощренным способом. Даже то обстоятельство, что посылка не была направлена в адрес Скомо-роховых, являлось действием того же порядка.

— Спасибо за заботу, товарищ капитан. Но я все же человек по-армейски пунктуальный. Если сделал три четверти того, что задумал, то уж последнюю часть точно завершу.

— Удачи вам!

— Спокойной ночи. У вас там уже темно, как я понимаю?

— Да, почти ночь. Пора мне домой отправляться.

— Так вы еще на службе?

— Текущих дел с меня никто не снимал. Приходится засиживаться, чтобы не оставалось хвостов. Так из месяца в месяц. Я иногда даже ночевать оставалась бы в кабинете, если бы не кот дома. Его кормить же надо. Сейчас поеду. До встречи.

— До встречи.

Я убрал трубку, сделал ручкой любителям пива и поехал в сторону дома участкового, как мне было указано. Белую «Ниву» с синей полосой и надписью «Полиция» на ней я нашел легко. Машина уперлась бампером в металлические ворота. На калитке был установлен звонок. Я без сомнения нажал на кнопку.

На мой зов вышел, как я и ожидал, рыжий даже в темноте старший лейтенант полиции в кителе, накинутом на плечи. Его короткие усы топорщились в разные стороны. Даже без предварительного предупреждения я сразу подумал бы, что этот человек очень даже похож на кота.

— Чем я могу вам помочь? — строго спросил старший лейтенант.

Я молча протянул ему свое удостоверение частного детектива. Он посмотрел его настолько невнимательно, что у меня сразу возникла мысль о том, что участковый знает о моем присутствии в деревне. Но откуда он мог получить такую информацию — этого я уже не ведал.

— Да, я понял, кто вы такой. Так чем, спрашиваю, помочь могу? — Он оглянулся на свой дом, светящийся окнами. — К себе не приглашаю. У меня дети уже спят.

— Может быть, сядем ко мне в машину, там и поговорим, — предложил я.

Рыжий Василий без разговоров мрачно двинулся в сторону моего «Сузуки Джимни» и сразу опустился на пассажирское сиденье.

Я занял свое законное водительское место и сказал:

— Я хотел бы поговорить с вами насчет попытки взорвать Елену Анатольевну Нифонтову…

— Кому она на хрен нужна! — неожиданно резко высказался старший лейтенант. — Не верю я, что ее взорвать хотели. Там что-то другое, носом чую. Да и сама она — темная лошадка.

Мне такое направление разговора было весьма интересно. Курносый облезлый нос старшего лейтенанта был, видимо, достаточно чувствительным органом, этаким своеобразным аппаратом сыска.

— Я придерживаюсь того же мнения, но хотел бы все-таки выяснить, что именно за всем этим кроется. Мой нос тоже подсказывает мне, что я прав.

— Откуда я знать могу, что там кроется, если меня к расследованию не подпускают?! Когда наш районный уголовный розыск начал расследование, я свое мнение высказал. У наших парней тоже сложилось собственное впечатление. Кстати, во многом сходное с моим. А потом всякие умники из Москвы понаехали, все материалы предварительного следствия изъяли и категорически запретили нам соваться в это дело. Там всем руководит полковник Свекольников. Он-то и настаивал на том, что мы, люди деревенские, всю малину ему испортим. Это еще позавчера было. Так что я, как и наш районный уголовный розыск, тут вне игры. Все вопросы вам надо бы задавать московским чинам из ФСБ или следственного комитета. Они совместно это дело ведут. ФСБ считает, что у нас тут был террористический акт, а следственный комитет видит во всем уголовную подоплеку, хотя тоже с элементами терроризма, поскольку просматривается общественно опасное деяние. Даже преступника, кажется, уже нашли. Не знаю только, кто обвинение выдвигает, ФСБ или следственный комитет. А в этом есть большая разница. Если следственный комитет, то дело будет чисто уголовным, если ФСБ, тогда появится статья о терроризме. Но у меня есть опасения, что в данном случае на кого-то все свалить пытаются. ФСБ очень уж целенаправленно действует.

Голос рыжего Василия был откровенно обиженным. Он словно жаловался на то, что ему не дают работать. Но я-то знал, что не только этому рыжему участковому.

— Хорошенькое дельце!.. — оценил я ситуацию.

— А два часа назад позвонил тот самый следователь из ФСБ, который сюда утром приезжал, полковник Свекольников, потребовал с вами не общаться, и упаси меня боже давать вам какие-то материалы. Я промычал в ответ про то, что все материалы они изъяли, поэтому с меня взятки гладки. Следователь, кажется, принял это за чистую монету. Но вот насчет всех материалов я слегка погорячился. Он ведь так и не понял, что я — честный мент. Я не хочу, чтобы они кого-то без дела обвинили.

— Я тоже не хочу, и потому нахожусь здесь, — выразил я свою солидарность с позицией собеседника. — А обвинить эти ребята хотят отставного подполковника спецназа ГРУ, заслуженного офицера, начавшего воевать еще с Афгана, многократно раненного и награжденного. Все доводы следствия сводятся к тому, что его самого не пытались убить, хотя он является одним из наследников Елены Анатольевны. Кроме того, в одну посылку, которая не взорвалась, была засунута газета из квартиры подполковника Скоморохова. При проведении взрывов использовался пластит. Перед уходом на пенсию Виктор Федорович командовал в Дагестане сводным отрядом спецназа ГРУ. Одно его подразделение нашло и взорвало три бандитских схрона, в том числе и с пластитом. Сотрудники ФСБ считают, что подполковник Скоморохов имел возможность этот пластит украсть и использовать в своих целях. Хотя он взорванный схрон даже в глаза не видел и только утвердил акт на уничтожение, наложив на него свою резолюцию. Это вообще честнейший человек.

— За что же его так?

— За публичные высказывания, неудобные власти.

— Какие высказывания? — осведомился участковый и слегка насторожился.

— Например, о пенсиях, на которые невозможно прожить. — Про отношение Скоморохова к людям, уехавшим воевать за исламское государство, я говорить не стал.

— Тому остолопу, который говорит, как мы прекрасно живем, я посоветовал бы выключить на несколько недель телевизор и заглянуть в холодильник к своей матери-пенсионерке. Тогда все встало бы на свои места. Пенсии у нас в стране просто унизительные. У вас мобильник какой? — внезапно спросил старший лейтенант.

Я вытащил смартфон из кармана и показал его рыжему участковому.

— Нормальная штуковина. Видео хорошо держит, — оценил он мой аппарат. — Поехали ко мне в кабинет.

— Зачем?

— Я со своего компьютера перекачаю на ваш смартфон все, что снял сразу после взрыва. Я тогда у брата был, в соседнем дворе, первым оказался на месте происшествия, провел начальные следственные действия. У полковника Свекольникова этого видеосюжета нет. Забыл я про него впопыхах. Да и в нашем уголовном розыске почему-то все запамятовали.

Несмотря на свою не самую фотогеничную внешность и откровенную нелюбовь родного старшего брата, Василий оказался человеком хорошим и честным. Конечно, менты тоже бывают очень разными. Я далек от мысли плохо относиться к ним всем только потому, что встречался со многими, кого уважать не в состоянии.

Например, та же капитан Саня. Не собираюсь же я обвинять в чем-то и ее только потому, что с ней вместе работал некий Взбучкин. Он пока еще сидит в следственном изоляторе и дожидается там суда.

Местный участковый ни на кого из них не похож. Он по-простецки, по-деревенски хитроват, но при этом умен и честен. Василий прибежал на место взрыва, но снимать начал не сразу. Сначала он позвонил в райотдел, сообщил о происшествии и попросил дежурного вызвать «Скорую» пострадавшей женщине. Потом участковый попытался сам как-то оказать ей помощь, но когда подоспели другие соседи, он вспомнил, что является должностным лицом, находящимся при исполнении служебных обязанностей, и начал съемку.

Я дважды внимательно просмотрел видеосюжет на мониторе компьютера. Мы с Василием обсудили то, что увидели, и начали глядеть тот же самый сюжет в третий раз.

Больше всего меня заинтересовало поведение Елены Анатольевны. Еще во время первого просмотра видеоматериала на компьютере я остановил изображение и попросил старшего лейтенанта показать мне, где и как лежала после взрыва Нифонтова. Ведь съемку он начал, когда ее уже выносили с разваленной веранды на одеяле, взятом из дома, почти не пострадавшего.

Он показал. Я хорошо знал принципы действия взрывчатых веществ, направление и предполагаемую силу взрывной волны и пытался понять, как пострадавшая женщина попала в это место.

Я пришел к выводу, что она могла только сделать несколько шагов по обнажившейся половой балке-брусу, а потом спрыгнуть или мягко спуститься. Но никак не отлететь от взрывной волны, имеющей другое векторное направление, если взрыв и в самом деле произошел на крыльце.

Да, дверь, ведущая с веранды в дом, оторвалась. Но она тоже никак не могла отбросить туда бывшую учительницу и даже стукнуть ее. Открыв дверь, Елена Анатольевна оказалась между нею и взрывом. Удариться об полотно она могла, только если сама того желала и намеренно налетела на него своим телом. Такая атака могла и выломать дверь не хуже взрыва.

Все эти соображения я тут же выложил старшему лейтенанту.

Он только плечами пожал и проговорил:

— Могу только сказать, что когда я на место взрыва прибежал, она уже там лежала. Прямо поперек бруса, лицом вниз, свесив руки и ноги в разные стороны. В этом месте земля высоко насыпана. Она и руками, и ногами ее касалась. Словно специально выбрала место, где прилечь удобнее.

— Хотя бы метра на три ближе, и я бы поверил. Хотя скорее даже на четыре-пять метров. Елена Анатольевна женщина не грузная.

— Еще вот что важно. Она сразу начала говорить, будто знает, кто ее взорвал, — добавил Василий. — Муж племянницы. Так она и сказала. Клоуном его назвала трижды или даже четырежды.

— Фамилия у товарища полполковника — Скоморохов. В понятии Нифонтовой, скоморох — аналог клоуна. Хотя грамотному человеку простить такую неточность сложно. Думаю, ошибка вызвана желанием оскорбить его. Но у меня еще вот какой вопрос. Она утверждает, что на веранде взорвался газовый баллон. Но тогда, насколько я понимаю в термобарических взрывах, эффект был бы совсем иным. Во-первых, сразу возник бы большой пожар. Елена Анатольевна обязательно получила бы сильнейшие ожоги. Кроме того, ваш брат, товарищ старший лейтенант, утверждает, что накануне видел, как племянник Нифонтовой, который часто ее навещает — Юрий Максимович, переносил в сарай газовый баллон и плиту.

— Да. У нас три года назад в деревне был взрыв газового баллона. Тоже, кстати, на веранде. Дом сгорел полностью. Два соседних тоже. Только не понимаю, зачем ей врать. Дом у нее не застрахован.

— Значит, есть важная причина. Елена Анатольевна не похожа на человека, который врет просто так, всегда и везде.

— Какая может быть в данном конкретном случае причина? Я пока не вижу таковой.

— Я замечаю только одну — изобразить из себя жестоко пострадавшую, вызвать жалость и отвести какие-то подозрения, если они возникнут. Другой мысли в голове не появляется. Хотя нет. Пришла еще одна. Тетка велела племяннику унести баллон, потому что заранее знала о взрыве.

— Это похоже на правду. — Василий согласно кивнул и после этого стал еще больше походить на кота, с нетерпением ожидающего подачки от хозяина.

Мой Сталкер был черным, а не рыжим, но смотрел на меня. В настоящий момент я угощал участкового своими соображениями, как когда-то кота сухим кормом.

— Я хочу обратить ваше внимание на еще один важный, как мне кажется, момент. Включите воспроизведение, — проговорил Василий.

Моя рука лежала на компьютерной мыши, и я быстро щелкнул клавишей.

Участковый внимательно смотрел на монитор.

— Вот!.. Остановите.

Я послушно выполнил команду.,

— Давайте я за компьютер сяду.

Я уступил ему место в офисном вращающемся кресле.

Василий вернул кадры чуть-чуть назад, значительно увеличил изображение и сказал:

— Я в какой-то момент отвлекся и телефон случайно в сторону отвел. Просто смотрел куда-то. Вот поглядите, что в траве валяется. Это я нечаянно снял.

— Нож, — понял я, несмотря на то, что изображение сильно расплылось. — Самый обыкновенный, большой кухонный. И что?

— Я просчитывал. Вышло, что после взрыва нож мог отлететь сюда только с крыльца. Он должен был бы лежать не прямо перед дверью, а сбоку. Может быть, на старом стуле, который там раньше стоял. Нож был подготовлен для того, чтобы вскрыть посылку не дома, а на крыльце. Именно его, по крайней мере точно такой же, показывала Нифонтова на следующий день. Она сказала, что за ножом домой заходила. Но если он был на крыльце, то зачем она туда отправилась?

— Елена Анатольевна же при взрыве порезалась этим ножом. Мне так говорили.

— Да, у нее был небольшой поверхностный порез мягких тканей предплечья, только по коже, как глубокая царапина. Но этим ножом нанести ее было невозможно. Он очень тупой, мог только пальцы перерубить, если им ударить с размаху. Но скотч, которым обычно обматывают посылки при упаковке, этот нож, видимо, не резал, а только продавливал. Поэтому Коля Сорокин, который погиб при вскрытии посылки, вытащил свой перочинный ножик. Его нашли через день в огороде у моего брата. Тот ножик узнал. Да и жена Коли Сорокина тоже. Но вопрос стоит в том же ключе, как и прежде. Нифонтова говорит, что ушла в дом за ножом. А он был на крыльце. Приготовлен заранее.

— Газовый баллон тоже заблаговременно вынес с веранды Юрий, племянник хозяйки дома, — напомнил я.

— Вот все это по совокупности и смущает меня, — признался участковый. — Тут есть поводы для постановки. Но меня не подпускают к делу. Хорошо хоть вам палки в колеса не ставят.

— Если бы я им высказал все, что знаю, то они, думаю, уже начали бы. Да не просто палки, а лом воткнули бы. — Старший лейтенант выключил просмотр и перекачал то, что сам и снимал, на мой смартфон. Благо кабель для его зарядки легко подключался к USB-порту компьютера.

На этом мы и расстались.

Василий крепко пожал мне руку и сказал:

— Удачи, частный детектив! Рад бы помочь еще чем-нибудь, но у меня категорический приказ. На наставления московского следователя я, как сами видите, наплевал, а вот свое руководство игнорировать не могу. Лишиться должности в наших сельских условиях — остаться без средств к существованию.

— Ладно, Василий. И на том, что сделал, спасибо. С остальным я сам постараюсь справиться. Мне одному работать привычно, — соврал я, чтобы его не расстраивать. — Брату привет передавай. Пива я с ним так и не попил, но он меня все равно запомнил.

— Зачем? Привет от меня для него не самая хорошая характеристика.

— С чего между вами кошка пробежала?

— Я у него ружье отобрал, чтобы не браконь-ерничал. Теперь он, к счастью, на охоту ходить не может.

— Почему к счастью?

— Потому что я охоту признаю только тогда, когда она — средство к существованию. А если это занятие превращается в удовольствие, то охота становится бессовестным убийством существ, которые не могут себя защитить. Силы очень уж не равны. С пулей никакие зубы и когти не справятся.

— В этом я с вами солидарен. Я тоже охотников не люблю, считаю их слюнявыми шакалами, прикидывающимися волками.

План действий у меня уже дозревал. Я сел за руль и вырулил из деревни по той же дороге, по которой приехал. Еще по пути сюда я видел неподалеку вполне приятную березовую рощу, которая прямо-таки сама манила меня отдохнуть среди деревьев. Туда я и направился.

Углубляться в лес в темноте я не рискнул, не желая портить лакокрасочное покрытие кузова своего автомобильчика. Я выбрал подходящее место и остановился.

Признаться, я был слегка зол. Я всегда испытываю это чувство, когда встречаю противодействие тех людей, вместе с которыми работаю. Эту злость требовалось выпустить. Не зря же я взял с собой в поездку боксерский мешок и снарядные перчатки.

Я выбрал березу с подходящей, достаточно крепкой горизонтальной веткой, повесил на нее мешок, вытащил перчатки и долгих десять минут просто избивал бедный спортивный снаряд. При этом я представлял себе, что наношу удары по физиономии и корпусу подполковника Лихачева из нашего областного управления ФСБ. Это потому, что московских следователей я в глаза не видел. Значит, и представить их не мог. Но в лице Лихачева досталось всем.

Я подумал, что этого должно было хватить как им, так и мне, чтобы обрести спокойствие и умиротворенность. Я запихнул боксерский мешок в багажник, вернулся в машину и еще несколько минут посидел в раздумье, стараясь проанализировать ситуацию. Потом, недолго посомневавшись из-за разницы часовых поясов, все же набрал номер Петра Новикова, нашего генерального директора.

Тот ответил не скоро. Наверное, слишком сладкие сны видел. Но недовольства в его голосе не было. Мой босс понимал, что я, человек непьющий, просто ради удовольствия звонить ему ночью не буду.

— Что у вас, Тим Сергеевич?

— Срочно нужна консультация. Она может определить успех или неудачу моих дальнейших действий. Сам я в юридических вопросах плаваю только по-собачьи.

— Я ничуть не лучше. Но попытаюсь помочь. В чем вопрос?

— Есть квартира в Москве. С видом из окна на памятник Юрию Долгорукому. То есть самый центр столицы, через дорогу от мэрии. Стоимость квартиры переваливает за миллион долларов, а то и за два. Есть хозяйка, пожилая женщина, и куча наследников. Квартира этой даме досталась от родителей. У нее есть младший брат, который провел детство в той же квартире. Старший покинул сей бренный мир, но его дети живы. Если эта женщина умрет, то кто окажется наследником первой очереди?

— Прямо сейчас, навскидку, не могу сказать. Надо консультироваться с юристом. Если срочно нужно, я сейчас позвоню ему, поговорю и сам свяжусь с вами.

— Тогда сразу и второй вариант этого же вопроса. Если женщина завещает квартиру только одному из своих родственников, то смогут ли другие в судебном порядке оспорить такую вот ее последнюю волю?

Петр ответил без задержки:

— Хорошо. Я узнаю. Ждите звонка.

Он отключился от разговора как раз тогда, когда я услышал раздраженный женский голос, прозвучавший фоном. Кажется, слегка визгливый. До меня уже доходили слухи о том, что Петя имеет чрезвычайно суровую супругу, у которой всегда торчит из задницы шило, заставляющее ее ворчать не переставая, порой неделями подряд. Я пожалел генерального директора, но надежды на его звонок все же не потерял и терпеливо ждал, обученный этому в свои армейские времена.

Радио в «Сузуки Джимни» я еще ни разу не опробовал и попытался убить свободное время, разбираясь с магнитолой. Почти все станции, которые можно было поймать, меня не интересовали. Не будучи по природе своей меломаном, я оставил эти попытки.

Мне хотелось чем-то занять себя, я уже даже пакет из-за спинки сиденья вытащил, чтобы рыбину попробовать, но в это время позвонил Новиков.

— Тим Сергеевич, слушаете?

— Да-да, конечно, Петя, говори.

— Я с одним из наших юристов пообщался, он как раз специалист по квартирным вопросам. Говорит, что в первом варианте, когда нет завещания, квартира однозначно будет делиться на равные доли между всеми наследниками. Во втором, то есть при наличии завещания, дело может быть решено по-разному. Особенно если дети старшего брата найдут хорошего адвоката, и он докажет, что их отец действительно проживал там или был хотя бы прописан до момента смерти родителей. Еще юрист спрашивает, как сама женщина стала владелицей квартиры? Если это было до приватизации, то, когда умерли родители, кто еще был прописан там? Это важный вопрос.

— Этого я не знаю.

— Короче говоря, все зависит от способностей адвоката. Если необходимо, мы можем предложить своего специалиста. Он уверен, что сумеет выиграть этот процесс. Вы закиньте удочки по данному вопросу.

— Едва ли у меня получится. Но если такая необходимость появится, то клиент сам обратится ко мне. Он живет в нашем городе. Мы с ним знакомы.

В действительности я полагал совсем иное. Скажу больше. Я был уверен, что Виктор Федорович ни при каких условиях не будет судиться за право наследства. Но ответ нашего юриста давал мне право на проработку версии, которая уже почти созрела в моей голове.

— Звоните, если что.

— Ладно, Петя, спасибо. — Я отключился от разговора.

Приятно все же, когда ты являешься авторитетом для своего генерального директора.

Я хорошо помнил слова Елены Анатольевны: «Я сразу после взрыва съездила в райцентр и составила завещание. Моя московская квартира теперь полностью, без разделения на доли, достанется Юрику. Мой покойный муж поступил бы точно так же. И пусть никто не надеется оспорить завещание в судебном порядке. Я уже консультировалась с юристом».

Такие слова так просто не говорятся. Они не извне пришли. Это значило, что этот вопрос в голове Нифонтовой сидел прочно, не один час, и беспокоил ее. Она консультировалась с юристом. Но ведь тот мог ей сказать то же самое, что сотрудник юрист — Пете Новикову. А это значило бы, что Елена Анатольевна до сих пор не уверена в том, что ее завещание будет безоговорочно принято родственниками.

Но непонятно было еще и то обстоятельство, когда именно она консультировалась с юристом. До взрыва или после? Выяснение этого момента дало бы ответ на то, возможна ли инсценировка покушения со стороны самой миссис Марпл, как мне вдруг захотелось ее назвать.

Мою голову тут же посетила другая мысль. Ведь вполне может оказаться так, что Елена Анатольевна просто перестаралась, объелась детективами Агаты Кристи и ей самой захотелось стать героиней криминального сюжета.

Такое, я слышал, порой происходит. Даже дети, сидя за компьютером, наиграются в стрелялки, а потом идут на улицу и продолжают там это занятие. Но такое чаще происходит там, где оружие находится в куда более свободном доступе, чем у нас, хотя и в России такое случается.

Здесь, правда, чаще наблюдается другое. Люди насмотрятся боевиков про лихих ребят, которыми телевизионные программы насыщены точно так же, как знаменитый итальянский сыр горгонцола плесенью, и чувствуют себя чрезвычайно крутыми. Это их будоражит, толкает на необдуманные поступки, чреватые неприятными последствиями. Когда их крутизна находит себе применение, это часто приводит к какой-то трагедии.

Это все были не мои выводы. Я читал высказывания по сему поводу ученых, относящих данные явления к сфере вовсе не социальной психологии, а квантовой физики. Туда же они отправляют, например, магию, всякие колдовские заговоры и вопрос материализации мыслей.

В том, что все эти явления существуют, я лично нисколько не сомневаюсь, потому как сам частенько сталкивался с чем-то подобным. Все зависит от умения индивидуума сконцентрироваться на какой-то мысли или просто выбрасывать ее из себя чрезвычайно эмоционально. Иногда у меня что-то такое получалось. Концентрировать мысль я умею. Даже специально тренировался.

Кстати, к вопросам квантовой физики ученые относят и молитву. Это объясняет, почему она порой срабатывает у людей самых разных вероисповеданий. Представители этих религий могут не признавать друг друга, почитать разных богов, тем не менее их молитвы оказываются действенными.

Квантовая физика работает всегда. Ее принципы воздействуют как на внешний мир, так и на каждого конкретного человека, даже если он сам к этому не стремится. А уж в противоположных случаях они тем более влияют на нас.

Поэтому вполне можно ожидать, что Елена Анатольевна часто рассуждала об этом, в мыслях отождествляла себя с миссис Марпл. Она задумала некую хитроумную комбинацию для достижения целей, возникших в ее поврежденном мозгу. О такой беде мне говорила Аглая Николаевна. Просто так в психиатрическую лечебницу человека, далекого от политики, не положат.

Да и вообще времена лечения диссидентов в психушках, слава богу, ушли в прошлое и пока не повторяются. Хотя если дать кое-кому волю, то они могут вернуться, если судить по попытке сфабриковать дело против подполковника Скоморохова. Что-то слышал я про спиральное повторение моментов истории. Хочется надеяться, что мы до этого еще не дошли.

Я посмотрел на часы. Была половина второго ночи. Самое подходящее время для того, чтобы выполнить задуманное. Съесть рыбу я так и не успел и со вздохом убрал пакет за заднее сиденье. Кроме того, у меня не было с собой воды. А она после вяленой рыбы обязательна.

Этот старый способ позволяет долгое время не испытывать жажды даже в пустыне. Необходимо поесть соленой рыбы и вдоволь напиться простой воды. Вот и все. Этого хватает на целый день.

Надо было работать. Я поехал прямо в деревню, на околице выключил фары и теперь уже без труда нашел нужный мне дом. Там я с немалым удивлением увидел шикарный черный «Порше 911», с виду совершенно новый, сияющий лаком даже в темноте. Он стоял прямо напротив жилища Елены Анатольевны.

Мне было непонятно, как этот цивильный автомобиль доехал сюда, особенно по проселочной дороге, ведущей от асфальта на деревенскую улицу. Ее проще назвать трассой для трофи-рейда. Она больше подходила для передвижения по ней на моем «Сузуки Джимни», «Ниве», «УАЗе», а еще лучше — на тракторе.

Кроме того, спортивный автомобиль был без регистрационных номеров. Это могло значить, что он только недавно приобретен и хозяин машины еще не получил их. Но не исключалось и что-то другое, куда более неприятное.

Интересно, видел меня этот человек или нет? Я вовремя догадался выключить фары, ехал тихо и надеялся на то, что смог остаться незамеченным.

Света в окнах дома Нифонтовой не было, значит, я мог свободно работать. На спортивной машине, скорее всего, приехали гости к кому-то из соседей. Они поставили дорогой автомобиль на чистое и ровное место. Такое средство передвижения требует особого, весьма деликатного отношения к себе.

Я же проехал чуть дальше и поставил автомобильчик против ворот, ведущих во двор соседнего дома, где жил брат участкового Василия. Этот любитель пива сам говорил мне, что соседствует с Еленой Анатольевной.

О том, что он обитает именно с этой стороны, я догадался раньше. Во-первых, веранда выходила как раз сюда. Во-вторых, дом, стоявший с другой стороны от владений Нифонтовой, выглядел заброшенным, не имел стекол в окнах. Даже дачники до этого ветхого строения еще не добрались. Никто не позарился и на земельный участок, заросший не только высокой травой, но и пышными кустами. На это я обратил внимание во время первого своего посещения Нифонтовой, а вот сейчас общаться с ней лично не намеревался.

У меня в машине был мощный тактический фонарь, способный бить точкой на триста метров и давать рассеянный свет, называемый лунным. Тем не менее я предпочел воспользоваться маленьким фонариком-зажигалкой. Такой свет бывает малозаметным. Именно это мне и требовалось.

Да и пользоваться фонариком там, где это кто-то мог бы заметить со стороны, я не собирался. Не зря же на эмблеме спецназа ГРУ изображена летучая мышь. Мы были воинами ночи и умели хорошо видеть в темноте. Конечно, несколько хуже, чем днем, но все же. Хотя больше привыкли наблюдать окружающее через прорезь прицела автомата. В любое время суток.

Машину я закрыл только на центральный замок, не включая сигнализацию. Она ведь могла и сработать, если бы мимо проехала какая-нибудь тяжелая штука. Конечно, на дворе глухая ночь, но лучше, как говорится, перебдеть. Здесь подобные звуки в диковинку. На них сразу обратят внимание не только селяне, но и гость, приехавший на дорогущем автомобиле. Он, кстати сказать, запросто может быть не один.

Бросив взгляд по сторонам, я несколькими быстрыми скачками преодолел расстояние до забора, окружающего двор Елены Анатольевны, и легко перевалился через него. Собак поблизости я не слышал ни вечером, ни сейчас и поэтому чувствовал себя в безопасности. Я очень даже неплохо, вполне профессионально умел передвигаться бесшумно и не без оснований надеялся на то, что сумею не разбудить Елену Анатольевну. Сейчас как раз наступило время самого глубокого сна, когда просыпаться бывает трудно даже молодым, не говоря уже о пожилых людях.

Тем более что посещать дом я вовсе не намеревался. Моя цель была иной — старый и ветхий дощатый сараи, стоявший в глубине двора.

Спокойно проскользнув мимо развалин веранды, я быстро оказался у сарая, не имеющего на двери замка. Это я еще днем заметил. Хотя металлическая навеска на косяке и болталась.

Осторожно, чтобы избежать естественного скрипа ржавых петель, я открыл дверь, вошел, аккуратно потянул створку на себя и только после этого включил маленький фонарик-зажигалку. Я почти сразу нашел то, что искал. Плита и газовый баллон были прикрыты старым рваным полосатым матрасом с обязательными желтыми разводами.

Я сбросил его на землю и приподнял газовый баллон, чтобы убедиться в том, что он не пустой. Судя по весу, так оно и было. Это обстоятельство стало подтверждением мысли, давно уже возникшей в моей голове.

Баллон и газовую плиту племянник бывшей учительницы убрал подальше от места взрыва, чтобы не пострадал не застрахованный дом. Но чтобы так поступить, необходимо точно знать, что произойдет потом. Выходит, Елена Анатольевна была в курсе, что за посылка к ней пришла, и какая беда приключится, если ее вскрыть.

Значит, этой пожилой женщине, много лет вбивавшей в головы своих учеников премудрости русского языка и литературы, вполне можно было предъявлять обвинение в убийстве человека, которого она позвала для вскрытия посылки. Почтенная пенсионерка заранее знала, что произойдет.

Я едва успел поставить баллон на место и накрыть его вместе с плитой матрасом, как услышал где-то неподалеку легкий кашель, свойственный курильщикам. Через пару секунд там что-то звякнуло. Я неловко повернулся и задел ногой за какую-то металлическую штуковину. Раздался довольно громкий лязг.

Естественно, я насторожился и навострил уши. Кашля больше слышно не было, но через десять секунд раздался шум двигателя. Он удалялся так стремительно, что я, честно говоря, пожалел дорогущую машину. Ездить по местной дороге на такой скорости может только пьяный или раненный на всю голову, то бишь сумасшедший.

Это, впрочем, меня особо не касалось. Сумасшедшими персонажами полны улицы в городах. Почему же им в деревнях не быть?!

Моя миссия здесь была закончена, причем, как мне казалось, весьма удачно. Оставалось сделать совсем немного. Найти дополнительные доказательства подготовки и совершения преступления, отыскать сообщников этой пожилой женщины.

Ясен пень, без них она никоим образом не сумела бы все это воплотить в жизнь. Ведь изготовить взрывное устройство сможет далеко не каждый мужчина даже при великом желании. Здесь нужны специфические знания.

Вернее сказать, сделать саму адскую машину не так уж и трудно. Гораздо сложнее смастерить, правильно установить взрыватели и при этом не взлететь на воздух самому.

Кроме того, насколько я помню, пластит в магазинах почему-то не продается. Кто-то должен был где-то раздобыть это взрывчатое вещество военного назначения и доставить его изготовителю. Или же этот народный умелец занимался снабжением сам.

Я видел два пути продолжения поиска. Первый и весьма опасный — попытаться выяснить причастность следователей ФСБ к взрывам. Этот вариант я тоже не отбрасывал полностью. В самом деле, почему эти рыцари плаща и кинжала могут подозревать офицеров спецназа ГРУ, а те не имеют права отвечать им полной взаимностью?

Сотрудники службы безопасности в состоянии получить доступ к пластиту. Значит, они должны находиться точно на таком же подозрении, как и Виктор Федорович.

Воображение подсказывало мне, что эти самые ребята таким вот образом пытаются уничтожить подполковника в отставке Скоморохова, чтобы отвести подозрения от себя. Мотив для совершения преступления может оказаться самым неожиданным. Но он вполне в состоянии выплыть на всеобщее обозрение, когда подойдет время.

Второй путь выглядел не столь перспективным — искать через Юрия Максимовича Нифонтова, который часто навещает Елену Анатольевну. Каким может стать результат такой вот оперативно-розыскной деятельности, я не знал, но хотел все проработать в деталях, не упуская ничего, ни единой мелочи.

У нас на службе этот принцип считается очень важным. Ведь ты никогда не ведаешь наверняка, как может обернуться то или иное дело. А общая картина всегда складывается именно из деталей.

Я осторожно выглянул за дверь, и мне показалось, что во дворе теперь неестественно светло. Это луна вышла из-за облаков.

По-прежнему соблюдая осторожность, я вышел из сарая и скользящими шагами двинулся к забору, который в одну сторону преодолел без проблем, и тут увидел, что калитка распахнута. Однако я совсем недавно бросал на нее взгляд и очень даже хорошо помнил, что она была закрыта.

Я сделал несколько шагов и замер на месте. Почувствовал что-то тревожное за спиной и чуть сбоку. Обернулся я быстро, одновременно с шагом в сторону, готовый к любым действиям.

Но ничего со мной не случилось. У каждого опытного спецназовца глаза часто находятся на затылке. Они увидели то, что мне необходимо было заметить.

За импровизированным крыльцом перед останками веранды что-то светилось, причем явно электрически. Это не был отблеск луны. Когда я проходил сбоку от развалин веранды, останки строения этот свет от меня закрывали. Потому я его и не заметил. Он был слабым, отраженным от каких-то поверхностей, явно не зеркальных.

Я разглядел, что входная дверь слегка приоткрыта. Но из дома свет не падал.

Я сразу предположил, что замечен Еленой Анатольевной и даже, наверное, узнан ею. Она могла наблюдать за мной из темноты дома. Сначала высунула, видимо, руку с фонариком, но потом уронила его. Сейчас он лежал на полу и светился.

Значит, мне следовало выкручиваться. Как именно, я придумал сразу, решил, что убегать не следует. Надо подойти к хозяйке, извиниться и сказать, что потерял документы на автомобиль вместе с правами. Может быть, выронил в доме. Дескать, разбудить вас я не решился, поэтому сам посмотрел только во дворе, где ходил, а к вам хотел зайти уже утром. Потом я должен еще раз извиниться и попросить Елену Анатольевну посмотреть в доме.

Заходить туда я не собирался. Она, конечно, ничего не найдет, я еще раз извинюсь и удалюсь. Потом, если возникнут вопросы, я всегда смогу оправдаться, сказать, что позже нашел документы в машине.

Я ступил на временное крыльцо, и едва слышно проговорил:

— Елена Анатольевна, это опять частный детектив Страхов. Извините, ради бога, что так поздно вас беспокою. Обстоятельства заставляют.

В ответ я не услышал ни слова. Фонарик лежал там, где ему и следовало находиться, то есть за порогом. Только теперь я сообразил, что его следовало бы прицельно бросить из двери дома, чтобы он попал на это место. Или уронить при выходе на временное крыльцо. Да и в щель за мной, кажется, никто не подсматривал.

Я посветил своим фонариком-зажигалкой в эту самую щель и убедился в том, что за дверью никого не было. Мне сразу вспомнился быстро удаляющийся звук двигателя «Порше 911», заодно и открытая калитка. Если человек по какой-то причине собой не владеет, немудрено даже фонарик уронить и не заметить этого.

Я сделал несколько коротких шагов по доскам, локтем, чтобы не оставлять отпечатков, приоткрыл дверь пошире и осветил пространство перед собой. Рядом со столом, за которым мы с Нифонтовой вечером пили чай, головой в луже крови, лежала именно эта самая женщина. Рядом валялся топор.

Понимая, что меня могут обвинить в убийстве бывшей учительницы, я посветил на стол и увидел, что чашка, из которой мне довелось пить чай, уже не стоит на прежнем месте. Елена Анатольевна успела перемыть посуду. Значит, она стерла мои отпечатки пальцев.

Но это было не особенно важно. Я и не скрывал, что посещал ее. В деревне меня видели несколько человек, в том числе и здешний участковый. Значит, мне не стоит удалять свои отпечатки, предположим, со спинки стула, за которую я брался, когда садился за стол. При этом я могу запросто стереть пальчики настоящего убийцы.

А вот фонарик, уроненный кем-то!..

На кухонном столе стоял держатель для салфеток. Я его еще вечером увидел. Простенькая штучка из штампованного алюминиевого листа, какие можно встретить в каждом дешевом кафе.

Я шагнул вперед, вытащил одну салфетку, вышел и через нее взял фонарик в руки. Держал там, где его обычно не берут — около головки с линзами. Понимая, что на кнопке обычно остаются отпечатки пальца, я не стал нажимать на нее, а просто через полу своей камуфлированной куртки немного повернул заднюю крышку, чтобы батарейки отошли от контактов. Фонарик погас.

Я оставил калитку открытой, сел в свою машину, нашел там пластиковый пакет и сунул в него фонарик. Теперь отпечатки будут в сохранности. Если, конечно, они вообще есть.

Мне следовало обдумать ситуацию и решить, как вести себя дальше. Я не мог просто взять да и покинуть место убийства, никому не сообщив о трагедии, не оставив фонарик в руках сотрудников полиции, способных хотя бы снять отпечатки пальцев.

Во-первых, это просто было не в моих правилах. Я не мог равнодушно относиться к тому, что происходило вокруг меня. Во-вторых, поступить так значило бы бросить на себя тень подозрения.

Я не знаю, кто именно мог видеть здесь меня или даже мою машину, когда я въезжал в деревню во второй раз. Но обязательно найдется человек, который сообщит следствию, что я возвращался сюда.

Если я сделал это, а потом сбежал, значит, на мне есть вина. Сознательный гражданин удирать не будет. Он обязательно обратится в честнейшую в мире российскую полицию, а потом и сам руки под браслеты протянет.

Мои мысли о том, что полиция может просто задержать меня до выяснения обстоятельств и тем самым сорвать мое расследование, принимать в расчет никто не будет. Рассуждения такого порядка ни в коей мере не являются уважительной причиной для бегства.

Рыжий участковый Василий!.. Я подумал, что с этим человеком очень даже можно договориться. Он с головой, как мне показалось, дружит.

Не раздумывая долго, я завел автомобильчик, развернулся почти на месте, благо моя машина хорошо умела это делать, и поехал к дому старшего лейтенанта. Ночью двигаться приходилось медленнее, но дорога все равно показалась мне короче. Добрался я быстро.

Полицейская белая «Нива» по-прежнему стояла, уткнувшись бампером в ворота. Значит, Василий никуда не отъезжал. Трудно было бы предположить, что он каждый раз рискует продавить бампером ворота.

Я нажал на кнопку звонка, укрепленного на калитке, и почти сразу услышал детский плач, доносившийся из дома. Ну вот! Ребенка разбудил. Но сейчас это тоже не имело особого значения.

Василий вышел через пару минут. Теперь без кителя, в спортивном костюме со штанами, вытянутыми на коленках. Он дошагал до калитки ближе, бросил взгляд сначала на «Сузуки Джимни», потом на меня.

— Это ты? Чего не спится?

— Елену Анатольевну убили. Зарубили топором, — сообщил я сразу, без предисловий.

— Подожди. Я сейчас.

Он даже калитку не открыл, сразу вернулся в дом и вскоре вышел в мундире, с кобурой на поясе и жесткой кожаной папочкой в руке. Василии хотел открыть свою машину, но заметил мой жест и опустил руку с брелком. Я пригласил его в свой автомобильчик.

Старший лейтенант выглядел мрачным и сосредоточенным, но, слава богу, не заспанным. Он не зевал во весь рот, то есть был вполне работоспособным и мог адекватно оценивать ситуацию. Его рыжие усы топорщились и задирались кверху, как у Петра Первого, который, по моему непросвещенному мнению, на всех портретах весьма напоминает блудливого кота.

— Рассказывай! — вместо мяуканья сказал старший лейтенант, не успев опуститься на пассажирское сиденье. — Ты сам-то как узнал?

Мне пришлось объяснять, какие именно причины стукнули меня сзади по голове и заставили заглянуть ночью в сарай. Я сказал про «Порше 911» без номерного знака и про шум двигателя, который услышал из этого сарая. В финале рассказа я взял с заднего сиденья пластиковый пакет с фонариком и передал его старшему лейтенанту.

Тот раскрыл свою кожаную папку, вытащил, как я увидел при слабом свете лампочки, бланки протоколов допроса и ручку.

— Сам будешь писать или я с твоих слов?

— Сначала сообщи про «Порше». Может, перехватят на дороге.

— Когда он уехал?

Я, не глядя на часы, сказал:

— Минут двенадцать, от силы пятнадцать назад.

— Без номера, значит. Черного цвета.

— Темного, по крайней мере. Я мог и не разобрать цвет. У вас ведь улицы не освещаются. Кроме того, там как раз яма на дороге. Я на «Порше» только коротко глянул и на нее отвлекся. Потом, правда, в зеркало еще посмотрел. Мне показалось, что черного цвета. Да, без номеров. Их ни спереди, ни сзади нет.

— «Порше» может за двадцать минут при чистой дороге и до Москвы долететь. А трасса в это время всегда свободная.

— Это едва ли, — не согласился я. — Двадцать минут — это только для самолета, который больше времени потратит на взлет и посадку, чем на весь путь. Кроме того, где гарантия, что он в Москву направился? Может, в обратную сторону?

— Обычно блокируются все дороги.

— Сообщай!

Он набрал номер и передал сообщение об убийстве и о машине. Дежурный по райотделу пообещал немедленно выслать оперативную бригаду уголовного розыска.

— Так что с протоколом? — убирая аппарат, спросил Василий. — Ты, я думаю, ждать уголовку не собираешься, если не планируешь у нас на несколько дней застрять. Пока с тобой разберутся, если вообще захотят это делать!..

Мы с ним как-то нечаянно перешли на «ты». Но между людьми одного поколения это нормальное явление, и такое обращение не покоробило ни его, ни меня.

— Я понимаю, что ты лишнего не напишешь. Я бы лучше сразу закорючку поставил, а ты сам потом текст набросал бы. Я тебе доверяю. А мне нужно еще до Юрия Максимовича добраться.

— Думаешь, это он был?

— У него нет своей машины. Племянник посещал престарелую тетушку на разных автомобилях с водителями. Информация от твоего брата. Правда, все приезды племянника он проконтролировать не мог. Этак и за пивом не сходишь. Но Юрий Максимович в любом случае первый подозреваемый. Он — наследник, на имя которого только недавно написано завещание. Хотелось бы, чтобы мне никто не помешал собрать улики, если они есть, конечно.

— Я напишу коротко. Ничего лишнего. Лишь то, что ты сказал. Только вот… — Василий замялся.

Я это почувствовал, когда корябал на пустом бланке протокола допроса «С моих слов записано верно и мною прочитано» и ставил подпись.

— Говори.

— По идее, я обязан тебя задержать до прибытия оперативной бригады.

— А если я очень спешу?

— В любом случае обязан. Ты сможешь взять на себя применение силы против сотрудника полиции? Нет. Тут я погорячился, не годится. За это обязательно срок.

— Я просто сбежал без применения. Ты меня задержать не смог.

— Обязан был.

— Кого? Отставного офицера спецназа ГРУ?! Да вся, вместе взятая, оперативная группа этого сделать не сумеет.

— Так ты тоже из ГРУ? Тогда понятно, почему ты так печешься о главном подозреваемом. Ладно. Поезжай. Если что, ты отправился в погоню за «Порше». Есть у тебя какие-то подозрения, которыми ты со мной не поделился? Племянника я пока упоминать не буду, чтобы тебе не помешать. Но его кто-нибудь обязательно вспомнит утром, когда опера начнут соседей опрашивать. Мой брат первым и ляпнет. Он этого Юрка недолюбливает. Как и всех, с кем не пьет. Вернее, тех людей, которые с ним этого не делают. Постарайся побыстрее уложиться. Координаты свои оставь.

— Ага. А ты свои.

Я его номер запомнил. Он мой внес в свой телефон.

Старший лейтенант пересел в свою «Ниву». Мой «Сузуки Джимни» загораживал ему выезд, и поэтому я поехал сразу.

Честно говоря, у меня была надежда на то, что «Порше 911» на такой скорости далеко не уедет. При его способности летать над дорогой жутко разбитая колея рядом с деревней представляла естественную опасность. Почти такую же, как железобетонный придорожный столб.

Да еще и водитель, как мне казалось, впал в истерику. Иначе он не понесся бы так от самого дома бывшей учительницы, ныне, увы, уже покойной. Но для этого должна быть причина даже у самого психически неуравновешенного человека, не говоря уже о нормальных, здоровых людях. Испуг или еще что-то. Например, только что совершенное преступление.

Истерика — это способ самосохранения, попытка избежать наказания, диктуемая подсознанием. В здравом уме никто на местной дороге газовать не будет, пощадит машину, которая стоит миллионы рублей.

Я вообще, помнится, сильно удивился тому факту, что этот тип сюда проехал. Но он, разумеется, двигался предельно аккуратно. Может быть, даже не по дороге, а рядом, по траве, где местность это позволяла. Там гораздо ровнее, чем на грунтовке.

Этот богач, скорее всего, проскочил в деревню в то самое время, когда я в лесочке избивал боксерский мешок. Конечно, он проехал рядом с дорогой. Там, по крайней мере, нет ям, выкопанных тракторными колесами, миновать которые не позволяет угловая проходимость «Порше», как передняя, так и задняя.

Клиренс, про который проще было бы сказать, что его вообще не существует, создавал проблемы того же порядка. На первой же яме машина должна была разбить передний бампер, а задний — на второй, вместе с выхлопными трубами.

Да, «Порше» довольно часто признается самым надежным автомобилем в мире. Но я был уверен в том, что в опросах такого рода участвуют лишь те автомобилисты, которые не испытывали наших дорог.

Мне казалось, что к моменту выезда на асфальт от шедевра мирового автомобилестроения должны остаться только разбитая подвеска, сиденье и рулевое колесо, уцелевшее каким-то непостижимым образом. Двигатель со всеми своими лошадиными силами просто обязан остаться загорать где-то на дороге. Причем на разных ее участках.

Поэтому я стремился побыстрее преодолеть эту дорогу, чтобы не пропустить момент окончательной кончины спортивного автомобиля и застать на месте «прокладку между рулем и сиденьем». Однако то ли водитель «Порше» оказался не настолько истеричным, как мне показалось сразу, то ли сам автомобиль действительно отличается небывалой выносливостью. На разбитой дороге я так и не нашел не только эту машину в более-менее целом виде, но и обломков бампера.

Абсолютно пустая трасса унесла спортивный автомобиль в одну из двух сторон. Больше из деревни выехать было некуда. Разве что в райцентр, за которым дороги были труднопроходимыми даже для моего «Сузуки Джимни», не говоря уже о «Порше». Но я не видел смысла в такой поездке.

Кроме того, надо учитывать, что если «девятьсот одиннадцатый» двинулся туда, то его обязательно перехватит оперативная бригада уголовного розыска, уже получившая от участкового ориентировку. Водитель «Порше» этого знать и даже предполагать не мог, но у меня все равно не было повода подозревать его в желании изуродовать такую машину.

Следовательно, я обязан был предположить, что он движется по асфальту в одну или в другую сторону. Честно говоря, мне было безразлично, куда именно поехал этот тип, поскольку на маленьком и относительно слабосильном автомобильчике я не имел никаких шансов догнать «Порше» на асфальте.

Тем не менее я сразу поехал предельно быстро, хотя не превышал скорость даже там, где она не была ограничена знаками. А таких участков было не много.

Я двинулся, естественно, в сторону Москвы. Дорога была практически пуста. За первый час пути мне встретился только один колесный трактор, спешащий навстречу. Еще я умудрился обогнать старенькую «копейку», хотя она сильно дребезжала всеми своими железками, упиралась и стремилась этого не допустить.

Вот так свободно и ехать бы все время. Может, стоит отдыхать днем, чтобы ночью перемещаться без особых проблем?

Прямо на выезде из района, под стелой с указателем, меня остановил движением жезла инспектор ГИБДД. Я уже собирался снова вспомнить приказ сто восемьдесят пять, запрещающий им делать это без причины вне стационарных постов.

Но тут страж дорожного порядка подошел к моему автомобильчику, козырнул, представился и, даже не спросив у меня документы, задал вопрос:

— Извините, вам по дороге темный «Порше 911» без номерных знаков не встречался? В любую сторону мог ехать или стоять у обочины.

— Нет, — честно признался я. — Не попадался. Угнали его, что ли?

Не объяснять же ему, где и при каких обстоятельствах я видел разыскиваемую машину и кому дал ее словесное описание.

— Убили, говорят, кого-то. — Отвечать инспектор был не обязан, но он же человек.

Людям свойственно делиться информацией даже с незнакомцами. Их толкает на это неукротимое желание показать свою информированность. Скверная, надо сказать, привычка. Не всем она свойственна. Это, как я понимаю, некая разновидность хвастовства.

Инспектор увидел вдали на полосе встречного движение фары другого автомобиля, козырнул мне, пожелал счастливого пути и перешел на другую сторону. Хотя оттуда «Порше» не должен был ехать в принципе. Его водитель пустился в бегство. Он вовсе не стремился возвратиться на место преступления, чтобы быть задержанным.

Впрочем, инспектор обязан был, скорее всего, просто спросить водителя встречного автомобиля, не видел ли тот «девятьсот одиннадцатый», который двигался ему навстречу. Значит, план «Перехват», как он обычно называется, уже задействован. Вот вам и результат звонка рыжего участкового Василия. Наверное, оперативная бригада уже прибыла на место преступления, и после этого была дана команда к введению «Перехвата».

Хорошо, что сотрудники полиции на дорогах разыскивают «Порше» темного цвета, а не белый «Сузуки Джимни». Я допускал, что вскоре этого тоже можно будет ожидать. Все зависит от сообразительности сельских ментов и авторитета рыжего участкового.

Сам этот старший лейтенант показался мне парнем по-деревенски обстоятельным и умным. Про других местных ментов я ничего не знал. Но мне казалось, что они должны уважать участкового, похожего на кота.

Я предполагал, что впереди мне могут встретиться несколько передвижных постов ГИБДД, имел запас времени до утра и поехал спокойнее. Догнать я никого не успею при любом раскладе. Транспортное средство у меня не самое скоростное, а вертолет в ближайшем кювете не завалялся.

Объяснения с инспекторами в мои планы вовсе не входили. Я и без того удивлялся, что они до сих пор не пытаются меня притормозить по требованию следственного управления ФСБ. Ведь результаты моих оперативных действии полностью перечеркивают все их попытки дискредитировать подполковника Скоморохова. Им нужен не преступник, а сам Виктор Федорович, его личность, независимое мнение. Так я полагал.

«Сузуки Джимни» поднырнул под эстакаду МКАД, и я стал искать взглядом место, где можно было бы остановиться и поспать хотя бы пару часов. На улицах столицы уже было полностью светло, хотя стояла еще, по сути дела, глубокая ночь. Я был обязан выделить себе два часа сна, чтобы не потерять физические кондиции, соображать лучше и быстрее. Неизвестно, что за сюрпризы меня ждут, и каких действий они потребуют.

Место для отдыха я нашел достаточно быстро, просто свернул на боковую улицу и заехал во двор какого-то магазина. Он был построен буквой «П» и не имел ограды с воротами, запирающими проезд. Там я нашел свободное место неподалеку от мусорных баков, остановился, перебрался на заднее сиденье и свернулся калачиком.

Но уснуть сразу я не смог, потому что в голове возникла новая мысль. Меня сильно смущало то обстоятельство, что представитель следственного управления ФСБ полковник Свекольников действовал пока очень уж аккуратно. Это вовсе не походило на методы работы, привычные для сотрудников данной структуры.

Вполне в его власти было мягко воздействовать на ГИБДД, чтобы эти ребята почаще притормаживали мою машину на дорогах и вообще нашли бы возможность лишить меня прав. Они останавливали бы меня так часто, что я просто вымотал бы себе все нервы.

Но полковник Свекольников пока оперировал только телефонными звонками. Он не позволял ментам, с которыми я сотрудничал, давать мне информацию. Это что-то значило, но я не мог понять, что именно. Разъяснить суть проблемы здесь, в Москве, мне никто, пожалуй, не мог.

Поэтому я, не стесняясь того, что время ночное, позвонил полковнику Быковскому. У них, кстати, уже было раннее утро, которое для спецназовцев обычно считается началом рабочего дня.

Наверное, именно поэтому полковник ответил сразу:

— Здравствуй, Тим Сергеевич! Рад тебя слышать. Где находишься?

— Здравия желаю, товарищ полковник! Несколько минут назад въехал в Москву. Могу сообщить не слишком приятную новость. Сегодня ночью я находился в сарае, расположенном во дворе дома Елены Анатольевны Нифонтовой, когда кто-то убил ее ударом топора. Преступника я не видел, но заметил машину, которая стояла рядом с двором, а после убийства вмиг умчалась. «Порше 911». Не хило убийца живет!

Быковский даже присвистнул. Знал, наверное, сколько такая машина стоит.

— На тебя подозрение не пало?

— Еще не знаю. Но убийца, убегая, обронил фонарик, который я передал участковому там же, в деревне. Он хороший парень, честный. Перед этим закачал мне на смартфон видеосюжет с места первого взрыва, снятый им сразу после него. Там есть отдельные моменты, которые вызывают подозрения в том, что взрывы были организованы по меньшей мере с ведома самой Елены Анатольевны, если не с ее помощью. Поэтому можно предполагать, что убийство пожилой женщины является избавлением от ненадежного свидетеля. Но это все пока вилами на воде писано, фактуры не хватает. Я беспокою вас не по этому вопросу. Мне раньше капитан Радимова говорила, что некий полковник из следственного управления ФСБ России запрещал ей сотрудничать со мной по этому делу. Потом этот же человек звонил и участковому в деревню, тоже с запретом. Все это означает, что он контролирует мои перемещения. Хотя вычислить их не слишком сложно. При этом я отдаю себе ясный отчет, что во власти ФСБ устроить мне какую-нибудь провокацию, вплоть до дорожно-транспортного происшествия. А уж про постоянные проверки на дороге и не говорю. Тем не менее я пока ничего такого не ощущаю. Меня даже ГИБДД не сильно донимает. Не больше, чем обычно. Мне интересно, чем я так угодил полковнику, что меня не трогают? Можно что-нибудь про него узнать?

— Свекольников?

— Так точно.

— Он и мне звонил. Видимо, с подачи подполковника Лихачева.

— Так можно что-то о нем узнать?

— Каким образом?

— Через командующего. Он заинтересован в успехе моего расследования. Поэтому не хотелось бы, чтобы мне помешали именно сейчас, когда появились весьма обнадеживающие результаты. Я ведь, можно сказать, на финишную прямую вышел.

— Командующий… — проговорил Быковский. — А это, пожалуй, хорошая мысль. Я попробую.

— Тогда у меня все, товарищ полковник.

— Я позвоню тебе. Жди.

— Я пристроился поспать пару часов. На тесном заднем сиденье. Но я не слишком крупный человек. Свернувшись, помещаюсь.

— Спи спокойно. Я не думаю, что в ГРУ за два часа справятся. Как будут данные, я позвоню. До связи.

— До связи, товарищ полковник.

После этого я просто приказал себе уснуть и сразу отключился.

Проснулся я, как сам себе и заказал, через два часа, даже на пять минут раньше. Так обычно и бывает, когда я сам программирую свой сон. Я пришел в себя и сразу посмотрел на часы. Все нормально.

Только после этого я стал раздумывать, что за звуки улавливают мои уши. Представить сумел только одно — где-то рядом дворник шаркает метлой по асфальту.

Я поднял голову и сразу увидел, что не ошибся. Дворник, скорее всего таджик, в сигнальном жилете, усердно махал метлой, поднимая пыль. Время от времени он бросал любопытный взгляд в сторону моего автомобильчика. Наверное, появление незнакомой машины, да еще с иногородним номером, его заинтересовало. Но сам он меня волновал мало.

Я перебрался на свое водительское место. Умыться здесь было негде. Вода у меня была только в небольшой пластиковой бутылке, купленной по дороге в круглосуточно работающем киоске.

Пить я не хотел, поэтому чуть-чуть полил тонкой струйкой себе за шиворот. Вода побежала по позвоночнику. Это обычное, многократно испытанное средство не только спецназа ГРУ. Такая процедура сразу освежает не только спину, но и голову.

Ехать к Юрию Максимовичу Нифонтову было рано. Насколько я знал, его студия начинала работу с девяти утра, а часы показывали только семь. Тем не менее я решил, что лучше подождать там, на месте, чем потом плестись среди потока автомобилей, который к девяти утра в Москве становится излишне плотным. Люди стремятся к месту службы.

Я уже руку протянул, чтобы повернуть ключ зажигания, когда в кармане заголосил смартфон. Определитель показал незнакомый номер, но я все же решил ответить. На такие звонки я редко отзываюсь, а тут чего-то надумал. Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что звонит полковник Свекольников, раздобывший откуда-то мой номер.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — ляпнул я в микрофон.

— Здравствуй, капитан частного сыска. Как догадался, кто тебе звонит?

— Секрет службы, товарищ полковник.

— Значит, ты не болтливый. Это хорошо. Но мой номер, думаю, тебе мог сообщить полковник Быковский. Значит, получит за это нагоняй. Он знает, что я свои координаты не всем даю и не разрешаю, чтобы их кому-то сообщали без моего согласия.

После этих слов я догадался, что это звонит вовсе не Свекольников, который никак не мог устроить упомянутый нагоняй. Но Быковского надо было как-то избавлять от вполне возможных неприятностей.

Поэтому я стал валять дурака.

— Извините, товарищ полковник, я, видимо, спросонья все перепутал. Быковский мне никакой номер не давал. Вы кто?

Это прозвучало несколько бестактно, но такова была необходимость.

Мой собеседник понимающе усмехнулся и проговорил:

— Правильно, своих следует защищать. Даже если полковник Быковский тебе не друг, а всего лишь куратор твоей бывшей бригады. Я — полковник Мочилов.

— Здравия желаю, товарищ командующий! — Я даже постарался вытянуться по стойке «смирно», несмотря на то, что сидел за рулем.

— Я твой номер у Быковского взял. Можешь сильно не беспокоиться относительно полковника Свекольникова. Он против тебя сейчас ничего предпринимать не будет. За него плотно взялось их собственное девятое управление. Знаешь, что это такое? Не путаешь с «девяткой» КГБ?

— Знаю, товарищ полковник. Не путаю. Буду работать.

— Но кое-что интересное на Свекольникова мы накопали. Ты же сейчас собираешься с Юрием Нифонтовым встретиться?

— Так точно, товарищ полковник. Именно с Юрием Максимовичем Нифонтовым. Специально ради этого в Москву приехал.

— Вот лежит передо мной бумага. Юрий Максимович Нифонтов, тридцати двух лет от роду. Проживает в городе Истра Московской области в собственном деревянном коттедже. В армии не служил по причине перелома шейного позвонка, перенесенного в детстве. Медицинскую комиссию не прошел. Женат на Лилии Свекольниковой. Не так давно. Они только два года вместе прожили. Да, это дочь полковника Свекольникова. У нее это второй брак. От первого имеет сына. Тот очень не ладит с отчимом, который просто увел его мать от отца. Сама Лилия Свекольникова дважды лечилась от наркомании, что ее отец тщательно скрывает. Можно сделать вывод, что лечение оказалось бесполезным. Значит, дамочка продолжает баловаться дурью. Возможно, вместе с Нифонтовым. Во время лечения Лилия и познакомилась с Юрием Максимовичем. Они вместе исцелялись. Вот такие для тебя данные. А дальше сам копай, капитан. На то ты и разведчик. Если у меня что-то появится, я сообщу.

— Я уже пенсионер, товарищ полковник. Капитан в отставке.

— Удивительно, конечно, но я в курсе. Даже твое личное дело на досуге читал. Но ты учти, что разведчики не бывают в отставке. Они всегда при исполнении. Только ты теперь уже капитан не военной разведки, а частного сыска. Это близкие понятия, хотя методология профессиональной деятельности и различается. Ладно. Работай. А то вытащили меня ни свет ни заря из дома, а сами спят! — Командующий спецназом ГРУ отключился от разговора.

А я на всякий случай занес его номер в память своего смартфона, хотя не забыл бы его и так. При пользовании списком контактов номер набирается одним нажатием, а собственной памятью — одиннадцатью. Согласитесь, разница в скорости очень даже значительная. Вдруг в какой-то момент придется позвонить?

Я убрал смартфон, повернул ключ зажигания и поехал со двора под удивленным взглядом дворника-таджика. Только что он никого за рулем «Сузуки Джимни» не видел, а теперь там кто-то сидел. Наверное, дворник подумал, что я ползком к машине пробрался. Втайне от него.

Только выехав на основную дорогу, я сообщил навигатору место, к которому он быстро проложил маршрут.

Движение на московских улицах только-только начиналось, но его интенсивность уже, без всякого сомнения, превышала пропускную способность московских дорог, иначе машины больше ехали бы, чем стояли. Основной поток транспорта двигался из области в Москву. Даже не зная статистики, я легко мог позволить себе предположить, что значительная часть населения Подмосковья работает в столице. Кроме того, многие жители мегаполиса летом живут на дачах, где в жаркую погоду хотя бы есть чем дышать.

Но при таком темпе передвижения получалось, что я не только теряю время, но и могу не успеть к началу рабочего дня тату-салона. При этом я обратил внимание на то, что московские машины ехали быстрее, чем это было допустимо, как только появлялась такая вот заманчивая возможность. Мне тоже пришлось подстраиваться под общую скорость, ехать иначе было практически невозможно.

В итоге к салону я попал как раз к моменту открытия. Навигатор сообщил, что привел меня к нужному дому. Я огляделся, но так и не нашел этого заведения. В моем понимании салон — это нечто значительное и солидное. Но ничего подобного в этом доме я обнаружить не сумел.

Значительную площадь на первом этаже занимал магазин запасных частей для иномарок. Перед ним имелось даже место для парковки. Я тут же воспользовался своим шансом, пристроил «Сузуки Джимни» между двух куда более солидных машин.

Правда, выбираться из автомобиля мне было сложно. Я, человек запредельно вежливый, не желал бить дверцей своей машины по чужой. Ведь любой нормальный водитель относится к своей машине точно так же, как к любимой женщине. Кому понравится, что предмет его пылкой страсти кто-то тычет пальцами в бок?! Поэтому я выползал из машины крайне осторожно и едва справился с этим.

Салона я перед собой так и не увидел. Но указатель адреса на углу дома показывал мне, что навигатор не ошибся.

Чтобы решить этот вопрос, я зашел в магазин автозапчастей. Он, как ему и полагалось, только-только открылся, и посетители туда еще не забрели. Мне было трудно сказать, насколько разбирается в автомобилях совсем молоденькая женщина-продавщица. Проверка ее профессиональных знаний вовсе не входила в мои планы.

Поэтому я просто спросил:

— Извините, по этому адресу должен находиться тату-салон. Он что, переехал? Мне этот адрес указали. Не подскажете, где его теперь искать?

— Вход справа с торца здания, — пояснила продавщица и посмотрела на меня как на ненормального.

Видимо, барышня решила, что в моем возрасте увлекаться татуировками не слишком порядочно. Она отвернулась и наклонилась над стеллажами, заваленными великим множеством всяких деталей для автомобилей. Некоторые из них я видел впервые в жизни.

Ее короткая майка задралась, и я увидел часть татуировки, начавшейся на пояснице и сползающей между ягодицами. На картинке была изображена веревка, свитая из змеиных тел. Я как человек, грубо говоря, старорежимный жену за такую татуировку из дома пинком выгнал бы. При этом я постарался бы попасть ногой именно туда, куда сползает это изображение.

— Спасибо, — сказал я вежливо, не стал озвучивать свою оценку ее татуировки и вышел.

Найти торец здания даже я сумел. Помог, видимо, навык военного разведчика. Там, рядом с неказистой металлической дверью, имелась соответствующая вывеска. На ней было обозначено время работы заведения. Взглянув на часы, я убедился в том, что прибыл вовремя.

Я осмотрелся, поискал глазами «Порше», но не обнаружил. Я расстроился, правда, не сильно, потому что работа моя только-только началась, и толкнул дверь. Сразу за ней находилась металлическая рифленая площадка, окруженная перилами, и крутая лестница.

Меня удивило то обстоятельство, что дверь открывалась внутрь. Похоже, ее прилепили сюда изрядно пьяные рабочие. Трезвый человек не будет так ставить полотно. Вдобавок пролетарии кривовато прикрутили петли, которые сильно скрипели явно не от переизбытка смазки.

Лестница была весьма гулкая, но я после первых двух ступенек перешел на неслышный шаг, привычный для спецназовца. Внизу, видимо, кто-то услышал, как я вошел. Скрипучая дверь по совместительству работала звонком.

Но этих людей смутил тот факт, что моих шагов вскоре стало не слышно. Из дверного проема на полутемную площадку под лестницей вышли двое — парень и девушка. Они посмотрели на меня, остановились и стали поджидать.

— Здравствуйте. Мне Юрий Максимович нужен, — спустившись, сказал я, не дожидаясь вопросов.

— Он нам самим нужен. Ждем его. Обычно не опаздывает, на общественном транспорте добирается. А три дня назад машину купил. Наверное, где-нибудь в пробке застрял. Вы договаривались? — спросила девушка довольно резко.

Она и на вид была грубоватой, какой-то неотесанной, способной въехать с размаху в личико какому-нибудь подвыпившему ухажеру.

— Конечно, — соврал я и осведомился: — А какую он машину взял?

По восторгу, вмиг нарисовавшемуся на лице парня, я сразу понял, что это не просто машина, а нечто из ряда вон выходящее, и не ошибся.

— «Порше». Девятьсот одиннадцатая модель!.. Он о такой с детства, говорит, мечтал. А теперь вот я. Но мне остается только облизываться. Не скоро я заработаю на нее со своей зарплатой.

Вот, значит, какая улика выплыла!.. Что ж, очень даже вовремя.

Мы прошли в комнату без окон, со стенами из нарочито грубого красного кирпича. Только одна из них была неаккуратно побелена. Возле нее стоял письменный стол с компьютером на нем.

— Вы на собеседование пришли? — требовательно спросила девушка.

— Да, побеседовать с Юрием Максимовичем.

— Можно со мной поговорить. Я образцы наших работ покажу. Определимся по цене. Выполнять будет, конечно, он сам.

— Образцы его работ я уже видел в нескольких вариантах. — На сей раз я не соврал.

Только они не поняли, о чем именно я говорю.

— Вы подождете?

— Конечно.

Из комнаты в глубину подвала вел неширокий полутемный коридор, в который выходило несколько дверей. Все они были открыты, но сквозь плотные цветные занавески свет проходил с трудом.

Откуда-то доносились голоса. Мне показалось, что они принадлежали людям, находящимся слегка навеселе.

— Клиенты? — спросил я, кивнув в сторону коридора.

— Нет. Друзья хозяина. Они здесь, похоже, ночевали. Надоели жутко! — Парень поморщился.

— Что, пьют?

— Я вообще не видел, чтобы они кроме пива что-то когда-то потребляли. Но его пьют много. В меня столько за неделю не влезет, сколько они за час потребляют.

— И вообще, как можно пить без леденцов или хотя бы карамели?! — высказала свое мнение девушка. — Вроде бы взрослые мужчины, а ведут себя как малолетки. — Она посмотрела на меня почти игриво, что несколько не вязалось с ее внешностью и манерами.

Странность ее вкуса не заинтересовала меня. Это я про пиво с леденцами или карамельками.

Но я сразу вспомнил, что друзья привозили Юрия Максимовича к Елене Анатольевне. Кроме того, он с кем-то приезжал к подполковнику Скоморохову и даже ночевал у него. Тогда Виктор Федорович угостил двоюродного брата своей жены рыбой, такой же, какой и меня.

Я вспомнил о леще, находящемся в машине, и решил, что эти друзья Нифонтова могут мне что-нибудь интересное рассказать, если я буду спрашивать аккуратно. Многое здесь зависело от того, как и с чем я к ним заявлюсь.

— Я сейчас. Только в машину загляну и вернусь, — пообещал я парню и девушке, которые приняли меня за потенциального клиента салона. — Кажется, я забыл ее закрыть.

Они не возразили, понимали, что оставлять в Москве машину открытой не просто рискованно, но даже безрассудно.

Я легко и быстро поднялся по лестнице, добрался до машины, открыл багажник и через него достал пакет с газетами, среди которых и находилась вяленая рыбина. После этого я осмотрелся, нашел взглядом продуктовый магазин через дорогу, быстро, но осторожно лавируя между машинами, стоящими в пробке, перебежал туда. Там я купил две большие пластиковые бутылки пива, засунул их между газетами, снова преодолел дорогу, движение на которой застыло намертво, и спустился в подвал.

Шум двигателя «Порше 911» я услышал бы, наверное, даже в магазине. Очень уж он характерный. Примерно такой же издают машины с прямоточной выхлопной системой, за которую в нынешние времена водителей штрафуют. Но дураки все равно находятся. Они ставят такую выхлопную систему даже на самые обыденные «Лады», чтобы хотя бы звуком походить на дорогую спортивную машину. На мотоциклы тоже лепят, чтобы ночью город будить. Байкеры это любят.

В подвале все было без перемен. Юрий Максимович, видимо, не потрудился даже позвонить и предупредить своих работников о том, что задерживается. Впрочем, он здесь босс. Они обычно плевать хотят на тех людей, которые их дожидаются, считают себя хозяевами жизни. Хорошо, если только своей. Да, если бы он позвонил, то работники салона сразу сказали бы мне об этом.

Я улыбнулся парню и девушке, кивнул в сторону коридора и сказал:

— Пройду к компании. Возможно, я кое-кого из них знаю.

— Едва ли. Это новые люди компании. Старые друзья куда-то пропали. Что Юрию Максимовичу сказать, когда приедет? — поинтересовался парень. — Кто его дожидается?

— Он сам меня увидит.

Найти дверной проем, за которым заседала компания любителей пива, было не сложно. Голоса этих людей давали мне точно такую же подсказку, как автомобильный навигатор. Еще в коридоре я понял, что разговор шел о том, кто из них пойдет за пивом. Делать этого никто не желал. Народ тут собрался ленивый.

Перед дверным проемом я вытащил смартфон и включил режим видеосъемки. Потом я убрал аппарат в карман так, чтобы глазок камеры оставался снаружи, только после этого сдвинул занавеску и вошел.

Комната представляла собой подобие миниатюрного спортивного зала, тоже не имеющего окон, со стенами из красного кирпича, традиционного здесь. Вдоль них были расставлены низенькие скамьи, которые обычно по какому-то недоразумению называются гимнастическими. Здесь же стояли два силовых тренажера и беговой. В углу приткнулся боксерский манекен. Одна стена имела зеркальное покрытие во всю свою ширину.

Пятеро парней, внешне — ровесники Юрия Максимовича или около того, сидели в разных местах. Двое на тренажерах, трое на скамьях.

Один из них сразу привлек мое внимание. Он был рыжий, с такими же усами. Его волосы очень походили на парик, но цвет их был естественным и, похоже, родным для этого человека. Сей факт подтверждали и веснушки, во множестве проступавшие на его носу и щеках.

Еще я сразу обратил внимание на предплечье парня, украшенное расплывшейся цветной татуировкой. Он почти полностью подходил под описание человека, отправлявшего посылки, разве что был явно моложе.

Можно допустить, что в день отправки посылок этот рыжий субъект был, скажем, с похмелья. Работница почты никогда в разведке не служила, поэтому была не сильно внимательна. В этом случае все вставало на свои места.

— Привет, господа хорошие! — поздоровался я. — Слышу, люди пива просят. А у меня с собой имеется небольшой, но и не самый малый запас. Я человек от природы не жадный, могу угостить, поскольку сам из-за руля еще не скоро выберусь, а в это время принципиально не пью. — Свои слова я сопровождал действием, вытащил одну за другой пару двухлитровых бутылок.

Компания, встретившая меня напряженными взглядами, сразу оживилась. Я поставил бутылки на пол рядом со скамейкой, где сидели трое парней, и сам пристроился там же.

Именно эти ребята реагировали на нежданное появление пива хуже остальных. По крайней мере, куда более сдержанно и даже хмуро.

Я понял, в чем тут дело. Они передавали один другому козью ножку. Над скамейкой стоял устойчивый сладковатый запах анаши. Это, видимо, и было одной из причин, по которой они слегка опасались чужого человека.

— А ты кто? — спросил рыжий.

Мне показалось, что он настроен агрессивно, ищет вариант, как бы устроить скандал с рукоприкладством. Пятеро против одного — это ведь совсем не страшно.

Но в мои планы такое продолжение знакомства не входило. Я предпочел бы простой душевный разговор с отдельными интересными подробностями. Удары в челюсть обычно мешают людям беседовать по-доброму. Особенно если зубки вылетают. Кое-кто вообще достаточно долго не может разговаривать после такого вот деликатного внешнего воздействия.

— К Нифонтову по делам зашел. А его нет.

— Задерживается, — согласился рыжий, подошел, поднял с пола бутылку, открыл ее и тут же сделал пару солидных, очень длительных глотков. — А ты вообще кто по жизни?

Нет, он, кажется, агрессивности не проявлял, хотя был осторожен, находясь в компании наркоманов. Возможно, и сам анашой баловался.

— По жизни я, мягко говоря, просто человек. А работаю тренером по рукопашному бою, — сказал я первое, что могло прийти в голову при виде боксерского манекена, стоявшего в четырех шагах от меня. — Тренирую и детишек, и взрослых.

В доказательство своих слов я чуть-чуть подошел к манекену, сделал короткий скачок, издали нанес хай-кик левой ногой и завершил атаку ударом основанием ладони в пластиковый подбородок. Это движение было коротким и резким. Оно само собой напрашивается после хай-кика, который невольно заставляет тебя предельно приблизиться к противнику в тот момент, когда ты твердо встаешь на обе ноги. Движение корпуса значительно увеличивает мощь такого удара.

Манекен закачался на своей толстой пружине-основании. Вообще-то, он сделал это еще после атаки ногой. Удар рукой требовалось наносить точно, чтобы попасть в пластиковую челюсть.

На встречном движении манекена он получается звучным и впечатляющим. Так оно и вышло.

В глазах рыжего субъекта я прочитал определенное одобрение моей работы.

Он, настоящий знаток и мастер, снисходительно оценил навыки дилетанта:

— Нормально! — Рыжий тип сделал еще пару глотков и только после этого передал бутылку парням, сидящим на скамейке.

Они уже дотянули самокрутку и стали поочередно прикладываться к бутылке. Ни чашек, ни стаканов в этой комнате не имелось.

— Что, Юрка будешь тренировать? — спросил, подходя ближе, тот, что сидел на втором силовом тренажере. — Может, и меня в ученики возьмешь?

Парень был высокий и широкоплечий, крепкий физически, но излишне, как мне показалось, рыхловатый. Из таких обычно хорошие бойцы не получаются.

Он шагнул к манекену и нанес по нему несколько ударов. Они оказались сильными, но совершенно не резкими, следовательно, безопасными для противника, похожими на толчки, к тому же не скоординированные. Наносились эти так называемые удары почти сбоку. При этом задирался локоть. Рука из-за его положения теряла жесткость. Я говорю о тех самых пресловутых трех точках, которые должны составлять одну плоскость. Ее углом является кулак.

— Тебя, мне кажется, слишком долго учить придется. Ты никогда, похоже, всерьез не занимался. А я в Москву ненадолго. Не получится у нас поработать.

— Откуда сам будешь? — спросил один из тех фруктов, которые сидели на скамейке.

Он был, похоже, самым возрастным в компании, моих лет или чуть больше. Носил жесткую байкерскую кожаную жилетку и такую же косынку на голове. Его обнаженные руки были настолько сильно покрыты однотонной татуировкой, что виделся только синий фон, а рисунок не различался.

Может, он и вправду был байкером. Они тоже татуировки любят. Но традиционного «Харлея» или какого другого мотоцикла при подходе к дому я не заметил. Кроме того, байкеры, как правило, не любят бриться, а этот субъект не носил бороду, хотя лицо его и покрывала щетина. Может, он только недавно бриться перестал или просто не каждый день дома ночует.

Я назвал город и вдруг услышал:

— Были мы там не так давно как раз с Юрком. Проездом. Ночевали у его родственников. Нормальный город. Только воздух грязный. Промышленности много.

Я понял, с кем имею дело. Именно про этого типа и рассказывал мне Виктор Федорович Скоморохов.

— Воздух как воздух. Ничуть не хуже, чем в Москве.

— Хуже.

— Да! — хватился я. — У меня ж к пиву и рыба есть. Вытащи-ка из пакета. В газетах там лежит.

Мой пакет стоял рядом со скамейкой, где я его и пристроил. Парень в кожаном жилете протянул руку, пошарил в пакете и вытащил рыбину вместе с газетами. Он развернул одну из них и постелил на скамейке, чтобы не бросать на пол очистки.

— Вот. Там, в вашем городе, родственничек Юрка, у которого мы ночевали, очень похожую рыбину нам выделил. Даже газета, помню, такая же была. Тоже «Комсомольская правда».

— Ты что, эти газеты читаешь? — спросил я с усмешкой, никак не показывая своей заинтересованности.

Парень усмехнулся:

— Я уж и буквы все со школы подзабыл. Это, помнится, Юрок себе газетку оставил. Почитать на досуге. В дороге пассажиру делать нечего. Я в газету только рыбью чешую и кишки завернул и выбросил. Не во всю, конечно, только кусок оторвал. А Юрок остальное забрал.

Вот и прояснился еще один вопрос, важный с точки зрения следствия. Он уже послужил поводом к попытке ареста Виктора Федоровича Скоморохова.

Полковник Свекольников теперь, после моей видеозаписи, лишился еще одного пункта в перечне своих обвинений. Упоминание в разговоре газеты из квартиры Скоморохова, которая осталась у Юрия Максимовича, становилось свидетельством в пользу переадресации самого обвинения. То есть уликой против Нифонтова.

Полковник Мочилов уже объяснил мне, по какой причине Свекольников не желает подозревать Юрия Максимовича. Но теперь у меня появилась надежда, что я сам смогу собрать доказательства, способные снять обвинение с Виктора Федоровича. Свекольников не посмеет мне помешать. Он наверняка знает, что управление собственной безопасности контролирует каждый его шаг.

На такое везение я даже не полагался. Но старый принцип военной разведки сработал. Удача приходит только к тому, кто ее ищет и сам идет ей навстречу. Я не просто пошел, достаточно быстро поехал, вот и встретился с ней.

Полог на двери колыхнулся. Вошли плечо к плечу девушка с парнем. Лица их были растерянными.

— Юрий Максимович звонил, — проговорила девушка, как мне показалось, с какой-то обидой.

— Едет?

— Нет.

— Где он?

— В больнице. — Голос девушки звучал трагически.

— Больница — не морг. Это не так страшно. Никак в аварию на новой машине влетел? — спросил рыжий субъект.

— Хуже. У него ночью дом сгорел. Жена погибла. Он сам дыма наглотался, пытался ее спасти, стекла бил, все руки изрезал, говорит. Врачи порезы на месте зашили, потом в больницу его увезли. Большая потеря крови. Медики всю ночь вентилировали ему легкие, пока он под капельницей лежал. А Лиля сгорела живьем. Страшно-то как!..

Эта новость сильно изменила мои планы. Вернее было бы сказать, что она попросту нарушила их. Старые идеи уже не годились, а новые я надумать с разбегу не успел.

— Страшно-то как!.. — повторил рыжий тип вслед за девушкой. — Только эти слова, прошу учесть, относятся к темпоральной логике. Поэтому принимать их за постоянную реальность недопустимо. Ты, красотка, скорее всего, будешь бояться только несколько дней, а потом страх уйдет. Если так случится, значит, это все для тебя не серьезно. Можно было бы так сказать, но я делать этого не буду, тебя не зная. Но мне хорошо известно, что такое темпоральная логика. Я когда-то по данной теме диплом защищал. Исходя из этого, могу сказать, что в мире нет вечной, непреходящей правды.

— А что это вообще за вещь такая, темпоральная логика? Она живет вне обычной? — спросила девушка, уже отвлекаясь от того, что ей показалось страшным.

— Бросьте работу, идите учиться, тогда узнаете, — коротко ответил рыжий субъект.

Наверное, он сам плохо представлял тему, по которой диплом защищал, или же посчитал объяснения излишними.

— Вы кто по образованию? — спросил я, тоже мало знающий о темпоральной логике.

— Философ. А вы? — прозвучал встречный вопрос.

— Военное училище закончил.

— Какие войска? — придвинувшись сбоку, поинтересовался парень в кожаном байкерском жилете.

Голос у него был хриплый и грубый, да и сам он вовсе не старался выглядеть рафинированным интеллигентом. Мне даже показалось, что этот тип рисовался, изображал грубоватого простачка, хотя умные глаза говорили, что он не так-то и прост.

— Общевойсковое училище, — уклончиво объяснил я.

— А я когда-то танковое. Оно тогда уже институтом называлось. В Челябинске. Оставили меня при нем, в учебке для солдат. Я аж до старлея дослужился. Потом нас расформировали. Это приключилось как раз тогда, когда мне очередное звание пообещали. Вот и выгнали меня в запас. Ты тоже отставной?

Парень в кожаном жилете без всякого стеснения, запросто, перешел со мной, коллегой по армии, на свойское «ты». Так мне было легче. Теперь мы могли разговаривать доверительно.

Это уже автоматически означало, что я начал постепенно входить в компанию, хотя и опасался, что после получения телефонного сообщения она вот-вот распадется. Поэтому мне требовалось собрать об этих парнях как можно больше информации, которая прямо сейчас записывалась на мой смартфон.

— Я пенсионер по инвалидности. Врачи сказали, что у меня танк по голове проехал. — Я не стал рассказывать байкеру про металлические протезы в своей ноге.

Вдруг мне придется кого-то из этих пяти парней при определенных обстоятельствах отметить этой самой ногой? Пусть они будут к этому не готовы.

Парень в кожаном жилете внимательно осмотрел мою голову с разных сторон и категорически меня утешил:

— Врут врачи, как дышат. Как танкист могу дать гарантию, что после знакомства с траком твоя голова имела бы слегка другой размер и внешний вид. По крайней мере, она наверняка перешла бы из трехмерного объекта в разряд двухмерных. Это гарантировано законами физики и биологии.

— Спасибо. Я слепо верю специалистам. Это я не про врачей, а про танкистов. Даже бывших. А современное человечество, по моему мнению, поголовно больное как раз потому, что врачам верит. Это опасное социальное явление.

— Конечно, — согласился рыжий философ. —

В Москве запросто можно медицинский диплом купить. А потом лечи всех подряд. Думаешь, случайно термин появился — «слесарь-гинеколог»?

— В Москве можно купить и диплом танкового института. Только воевать ты все равно на этом бронеобъекте не сможешь. Так же и с врачами.

— А Юрия Максимовича вылечат? — спросила девушка.

— С порезами и вентиляцией легких ему будет достаточно помощи медсестры и фельдшера. — Парень в кожаном жилете был категоричен.

Я нашел момент подходящим, одобрительно хохотнул в ответ на его слова, протянул руку для пожатия и назвал себя:

— Тим Сергеевич Страхов, капитан в отставке.

Вообще-то, в товарищеских компаниях обычно представляются только по имени, без отчества. Я намеренно назвал его, надеясь услышать то же самое, и не ошибся.

— Войнов Вячеслав Александрович, — представился отставной старший лейтенант.

К моему удовольствию, рыжий тип тут же подсуетился, протянул мне широкую ладонь, с тыльной стороны тоже покрытую крупными веснушками, и представился:

— Краснов Александр Александрович. Можно просто Сан Саныч. Так что, может, еще пивка? Рыба почти вся целая.

Войнов успел только плавники у леща оторвать и обглодать, а сам он еще даже не был почищен. Все, за исключением девушки с парнем, находящихся на работе, смотрели на меня с внимательным ожиданием, так, словно я уже пообещал сбегать в магазин.

— Что смотрите? — спросил я, размышляя над тем, не покажу ли своим желанием сбегать за пивом, что нуждаюсь в разговоре с этой компанией куда больше, чем она со мной. Я решил, что такого подозрения в их головах лучше не зарождать.

— Сгоняешь?..

— Я всю ночь за рулем был. Способен передвигаться только ползком. Может, кто помоложе и порезвее найдется? Тем более что сам я за рулем не потребляю. Мне лично сейчас никакого пива не надо.

Лица у парней вытянулись.

Но тут в разговор вступила девушка:

— Юрий Максимович просил вас к нему приехать. Я сказала, что вы здесь. Он говорил, все сразу или по одному. Но пятерых в больницу могут не пустить. Прием посетителей утром с десяти до одиннадцати, вечером с семнадцати до девятнадцати. Он ждать будет. Только Алексея Юрьевича Поросюка просил приехать сразу, договорился, чтобы пропустили. Это кто-то из вас?

Парень, который сидел на скамейке рядом с Войновым, поднялся и шагнул к двери. Я догадался, что это и есть тот самый Алексей Юрьевич.

— Да, — сказал он. — Если жена погибла, то юрист ему сейчас нужен. А вы уж вечером подскочите.

Это он определенно про себя говорил, был тем самым юристом, который нужен погорельцу. Не этот ли человек консультировал Юрия Максимовича вместе с Еленой Анатольевной? Если так, то получается, что здесь собрались не простые друзья, а только те люди, которые и помогали Юрию Нифонтову совершать преступления.

С остальными двумя мне еще предстояло разобраться. Но и они должны были оказаться людьми не случайными, замешанными в этом деле.

— Сейчас уже все равно не успеем, — глядя на часы, сказал Войнов. — Пока ты до дома за документами доберешься, потом до гаража доедешь. Лучше вечером съездим. Только нужно, чтобы пиво выветрилось. У них там менты вредные. Значит, пиво отменяется. И так всю ночь пили.

— Да, отдохнуть не мешало бы, — согласился Сан Саныч, потягиваясь и зевая в рыжие усы. — Пора по домам. К вечеру созвонимся и поедем.

Это было не в моих интересах, но возражать и предлагать что-то свое я никак не мог. Такое мое поведение наверняка вызвало бы недоверие и подозрение, честно говоря, вполне оправданные.

— Да и мне пора. — Третий парень тоже поднялся со скамейки.

В его словах я уловил откровенный кавказский акцент, хотя внешность была не характерная, не откровенно южная.

— Только вечером меня обязательно с собой возьмите. Мне завтра на вахту ехать.

— Куда ездишь? — Мой вопрос прозвучал просто, без нажима, чисто как дань вежливости.

— Почти домой. В Кабардино-Балкарию. Дороги в горах строим.

А вот это уже было интересно. Дорожное строительство, особенно в горах, насколько я знал, не обходится без использования взрывчатки. Хотя у меня были сомнения в том, что при дорожном строительстве используется пластит. Но возможный доступ к взрывчатым веществам налицо.

— Хорошее дело — горы. Да и люди там живут замечательные, — сказал я.

— Тим — это Тимофей? — спросил меня тот парень, который желал пройти курс обучения по рукопашному бою. — Я правильно понимаю?

— Правильно понимаешь, — согласился я и пожал протянутую руку.

— Я твой тезка, — сказал парень. — Только по отчеству буду Николаевич. Тим Николаевич Волков. Я, конечно, не бывший офицер, только старший сержант спецназа внутренних войск, но бить меня тоже учили. У нас это дело хорошо было поставлено, — не согласился он с моей оценкой своих бойцовских способностей. — Хотя, может, после службы растолстел и навыки потерял. Я же не тренируюсь постоянно.

Я не стал ввязываться в спор. Достаточно было того, что я сообщил, что работаю тренером по рукопашному бою. Свою оценку я давал как профессионал. А внутривойсковиков пусть их специалисты обучают на свой манер, так, как сочтут нужным.

— Краповый?.. — только и спросил я.

— Нет. Предлагали норматив сдавать, но я не стал. Уже к дембелю готовился. Да мне при моей профессии это было и не обязательно.

— А ты кто по профессии был?

— Сапер.

Точно я определил. Здесь собралась настоящая банда. Вот и еще один подозреваемый появился. Сапер в окружении Юрия Максимовича!.. Это повод к дополнительному поиску доказательств. Все они сообщники.

Из посторонних тут только один я. Хотя и не полностью чужой, имею определенную причастность к их делам. Только вот они об этом еще не догадываются. Ну и хорошо.

— Нас взрывать не будешь? — спросил я.

— Дашь взрывчатку, могу и взорвать.

— Спасибо. Я как-нибудь без этого обойдусь.

— Ты куда сейчас? — поинтересовался у меня Войнов.

— Я планировал с Юрием Максимовичем встретиться, обговорить кое-что и сразу уехать. А теперь придется задержаться. Сейчас буду одного старого товарища разыскивать.

В этом я не обманывал. В Москве было только одно место, где я мог бы остановиться. Даже не в самой столице, а в Балашихе, которая официально Москвой не считается, хотя примыкает к ней вплотную.

Там после выхода в отставку проживал не то чтобы товарищ, но просто бывший сослуживец, кинолог саперного отряда нашей бригады Сергей Иванович Николаев. Я познакомился с ним в предпоследней моей командировке на Северном Кавказе. После нее Сергей Иванович и вышел в отставку. Должность не позволяла ему надеяться на повышение в звании. Отсутствие высшего образования не давало надежды даже на штабную работу. Поэтому он предпочел покинуть службу, чтобы продолжить работать по своей довольно редкой специальности хотя бы на гражданке. Свое дело Николаев знал и любил.

Мы покинули подвальное помещение тату-са-лона и разошлись. Мой автомобильчик отдыхал на прежнем месте, к моему удивлению, не тронутый знаменитыми московскими ворами. Только теперь уже рядом с ним стояли другие машины, не так плотно, как раньше.

Забираясь на сиденье, я уже не рисковал поцарапать своей дверцей корпус чужой машины. Владелец того автомобиля, который раньше стоял справа, наверное, садясь за руль, сказал немало теплых слов в мой адрес, но «Сузуки Джимни» не повредил. Я проверил и убедился в этом.

Запись на смартфон я выключил только в машине, где меня уже никто из всей честной компании не видел, и сразу позвонил Николаеву.

Тот ответил только после минуты ожидания и, как мне показалось, без особой радости:

— Здравствуй, Тим Сергеевич. Извини, у меня сейчас оперативка идет. Я тебе через пять-десять минут сам перезвоню.

Я понял, отчего он говорит так сдержанно. Присутствие начальства, видимо, сказывается.

— Хорошо, Сергей Иванович, я жду.

Я убрал трубку и стал рассматривать улицу. Здесь, в Москве, все они почему-то казались мне предельно скучными, как и сами жители столицы, всегда торопливые.

Для убийства времени я стал рассматривать прохожих, по внешнему виду и поведению делить их на местных и приезжих. Проверить правильность таких вот определений было невозможно, но по моим подсчетам на десять местных приходилось шесть приезжих. Официальной статистики я не знал, но предполагал, что она должна говорить примерно то же самое.

Оторвал меня от этого бесполезного занятия телефонный звонок. Николаев освободился и, должно быть, уже покинул кабинет руководства.

— Привет, Тим Сергеич! — Теперь его голос звучал уже совсем иначе. — Что вдруг вспомнил про меня? Щенка хочешь? Я, кажется, когда-то обещал тебе…

Да, в былые времена, в командировке на Северном Кавказе, Сергей Иванович действительно обещал презентовать мне отличного щенка немецкой овчарки из бригадного питомника. Только теперь обстоятельства стали совсем иными. Тогда у меня дома постоянно была жена, которая могла бы присматривать за щенком, а сейчас я был не готов взять на себя всю полноту ответственности за живое существо.

— Увы, Сергей Иванович, щенка мне пока некуда поселить. А звоню из Москвы. Мне бы где-нибудь переночевать. Никуда устроить не сможешь? — Все это было сказано предельно скромно.

Я не напрашивался к нему, как мог бы навязаться к закадычному приятелю, но приглашения ждал. Конечно же, оно прозвучало. Иначе и быть не могло. Ведь мы с ним в командировке плечом к плечу работали.

— Никаких «никуда»! Только у меня. Хозяйка, правда, в отъезде. Разносолов и праздничного стола не обещаю, но водку и закуску соображу. Дома я и четыре собаки. Места много. На всех хватит. Только я до конца рабочего дня занят буду. Найдешь, как время до пяти убить?

— Без проблем.

— Записывать ты, как я помню, не любишь. Тогда запоминай адрес. — Он продиктовал.

Я повторил, запомнил и осведомился:

— В Балашиху где лучше заезжать? С какого шоссе?

Насколько я знал, Балашиха находилась между Щелковским и Горьковским шоссе.

— Ближе с Горьковского. Но с Щелковского дорога лучше. Ты на своей «Ниве»?

— Нет. На «Сузуки Джимни». Машину сменил. Тоже внедорожник.

— Знаю. У меня такой же. Только модель старая, с правым рулем. На такой машине ты можешь свернуть и с Горьковского. Проедешь. Автомобиль можно будет во двор поставить. Место есть. Если в машине что ценное, то в гараж загонишь. Я свою поставлю во двор. Приезжай около шести вечера. Я уже дома буду. Собак моих можно не бояться. Они добродушные звери. Работяги!

Я не знал, куда Николаев устроился на работу. Но на службе, там, у нас в бригаде, его собаки и в самом деле всегда отличались мирным нравом и послушанием. Они никого не обижали понапрасну, как и полагается собакам-миноискателям. Это не охранные псы, для которых каждый чужой человек — жуткая угроза любимому хозяину.

Не думаю, что и сейчас у Сергея Ивановича собаки заняты поиском взрывных устройств, но если он говорит, что собаки добродушные, то мне остается ему верить. Впрочем, я с собаками всегда поддерживал мирные отношения и никогда в жизни не конфликтовал с ними. Даже со злобными сторожевыми псинами, с которыми на том же Северном Кавказе встречался неоднократно.

Если уж время позволяло, я решил съездить в Истру, заглянуть в районный отдел полиции, поговорить о пожаре, о личностях Юрия Максимовича и его сгоревшей жены.

Стоило, наверное, и в пожарную охрану заглянуть. Может быть, мне удалось бы даже найти что-то на погорельцев в районном отделе борьбы с незаконным оборотом наркотиков.

Короче говоря, дел у меня хватало. Время убить можно было без труда.

Недолго думая, я дал задание навигатору. Тот за пару секунд проложил для меня маршрут, предупредил, кстати, о трех дорожных пробках на пути и предложил варианты объезда.

Тем не менее часы у меня на руке показывали, что приближается время спада автомобильного движения. Значит, и пробки могли бы уже вскоре рассосаться.

У меня появилась мысль сообщить о трагическом происшествии полковнику Быковскому. Но прежде я хотел добыть какую-то информацию в Истре, поэтому решительно выехал с места парковки.

Пробки на пути, как я и ожидал, уже успели рассосаться. Как и предложил мне навигатор, я сначала выехал на МКАД, по кругу без помех добрался до нужного съезда на Новорижское шоссе. Дальше уже можно было передвигаться вполне свободно. Напряженного московского движения по другую сторону МКАД не было. Я ехал почти что в свое удовольствие.

Сотрудники дорожной полиции иногда поглядывали на мой регистрационный номер, но почему-то не останавливали мой автомобильчик. У меня создавалось впечатление, что руки у полковника Свекольникова уже прочно связаны. Но я не расслаблялся и даже не написал на дверце своего «Сузуки Джимни» напоминание о сто восемьдесят пятом приказе по МВД.

Потом навигатор предложил мне на дорожной развязке свернуть направо и довел до Волоколамского шоссе уже позади Агрогородка. А там и до самой Истры было рукой подать.

Я уже въехал на улицы Истры, когда раздался телефонный звонок. Определитель показал номер командующего спецназом ГРУ полковника Мочи-лова.

Мне пришлось принять вправо и остановиться, чтобы не нарушать правила, не разговаривать во время движения. Это могло бы послужить поводом для ГИБДД, чтобы придраться ко мне и помешать работать. Дорожная полиция плотно сотрудничает как с уголовным розыском, так и с ФСБ. А дел мне в ближайшее время предстояло сделать много. Я был в этом уверен и понимал, что лучше обходиться без помех.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — торопливо ответил я на звонок.

— Не разбудил, Тим Сергеевич? — спросил командующий.

— Никак нет. Просто я за рулем, а машина у меня новая, я еще с ней не разобрался толком, не знаю, как смартфон подключить к системе, поэтому вынужден останавливаться для разговора.

— Понятно. Где сейчас находишься?

— Только что въехал в Истру.

— А разве Нифонтов не на работе?

Мне пришлось объяснить командующему, что произошло.

— Да, весьма странные обстоятельства. Но я хотел тебя предупредить, что Юрий Максимович Нифонтов только вчера приобрел «Порше» девятьсот одиннадцатой модели темно-синего цвета. По неподтвержденным данным, денег на покупку у него перед этим не было. Он недавно брал потребительский кредит в банке, чтобы достроить баню в своем дворе. Два года уже с ней канителится. Тем не менее купил машину за шесть с лишним миллионов рублей. Откуда у него такие средства? Можешь что-то предположить?

— Я попытался бы выяснить у его друзей, но еще не владел этой информацией, когда беседовал с ними. Вернее сказать, я уже был в курсе, что Нифонтов купил эту машину, но не знал, что он не имел денег. Я попытаюсь что-то выяснить. Может быть, сумею встретиться с ним, хотя не знаю, насколько это будет корректно. Человек сам в больнице, жена у него погибла, дом сгорел, тетю, которая ему покровительствовала, убили. Сразу столько бед на одну голову. А тут еще какой-то капитан частного сыска на него данные накопал. Может быть, придется повременить какое-то время и еще в Москве задержаться.

— А что за друзья? Они что-то важное сказали?

— Я вообще думаю, что это не просто друзья, а его банда. Те самые люди, которые помогали ему взрывы устраивать. Сказали много интересного. Я даже записал на видео. Если у вас есть смартфон и имеется программа «WhatsApp»…

— Имеется. Перебрасывай. Но можешь вкратце сообщить, что там накопал.

— Чтобы вопросов не возникло, — понял я и сообщил полковнику о том, что сумел узнать.

Я рассказал ему и про рыжего усатого человека с размытой цветной татуировкой на предплечье, и про бывшего сапера внутренних войск, и про строителя дорог в горах, и про газету, и про рыбу, которая была в нее завернута. Я упомянул о том, как эта газета использовалась, пока не попала в посылочную коробку, даже предложил продумать вариант, как дать ее на опознание Войнову, сверить даты выпуска «Комсомольской правды» и визита Нифонтова с Войновым в квартиру Скомо-роховых.

— Да, понял. Сейчас просмотрю запись, потом свяжусь со следственным комитетом. Я знаком с тем сотрудником, который от них дело ведет. Параллельно со Свекольниковым. Пусть запросит экспертов, нет ли на газете следов рыбы, которая была завернута в нее.

— Это было бы здорово, товарищ полковник.

— Ты где-то остановился? Проблемы есть?

— Насчет проблем я еще не в курсе. У человека дома четыре собаки. Я остановился у бывшего сослуживца, кинолога из саперного отряда нашей бригады.

— Ты Николаева имеешь в виду?

— Да. Вы его знаете?

— Слышал. Когда он на работу в Москве устраивался, на него запросили характеристику. В управлении кадров ее сделали и мне на подпись принесли. Сам я с ним не встречался. Места на тебя в доме хоть хватает?

— Я у него еще не был. Он на работе. До семнадцати часов занят. Вечером я к нему подъеду, тогда и узнаю насчет места. Кстати, товарищ полковник, вы не в курсе, где он работает?

— В большой страховой компании.

— Что кинологу делать в страховой компании? Не понимаю!..

— У них там свой следственный отдел. Вот в нем-то он со своими собаками и работает. Бывает, дом человек застрахует и сам подожжет, чтобы деньги получить. Собаки Николаева ищут следы… Ага! Ты думаешь насчет страховки и покупки машины. Ладно, капитан частного сыска, работай. Проверь вариант. Я не могу приказать докладывать мне, поскольку ты уже не мой подчиненный, но попрошу — держи меня в курсе дела. А если проблемы с ночевкой будут, так у нас в новом корпусе есть гостиничные номера. Они, правда, на камеры похожи, но недолго можно и потерпеть. Устроить смогу. Обращайся, если что, без стеснения.

— Спасибо, товарищ полковник, — поблагодарил я, но в трубке уже звучали короткие гудки.

Полковник Мочилов отключился.

Я тут же стал пересылать через программу-мессенджер «WhatsApp» на его номер видеосюжет, снятый в тату-салоне. Комментарии к нему я уже дал.

Смартфон сам отправлял данные. Это дело могло занять несколько минут. Поэтому я не стал ждать, засунул аппарат в карман и поехал дальше.

Я остановился в центре незнакомого города, на площади Урицкого, и спросил у водителя такси, где находится районный отдел полиции. Тот объяснил толково, с подробностями, и я легко нашел нужное мне здание. Тем более что город сам по себе был небольшим, и искать в нем что-то было несложно. Я проехал через площадь Революции и свернул налево, на улицу Коммуны, где без труда обнаружил нужное мне здание.

Капитан уголовного розыска, к которому меня отправил дежурный по управлению, сидел, как я понял, вместе с носатым пожарником из МЧС над какими-то бумагами. При беглом взгляде мне показалось, что это был проект или кадастровый план какого-то дома. Я легко предположил, что этих людей интересует именно сгоревшее жилище Юрия Максимовича Нифонтова. Но сразу объяснить что-то мне никто не рвался.

Капитан молча выслушал мои слова о цели визита, потом долго и придирчиво рассматривал мое удостоверение частного детектива. После этого он даже зачем-то переписал данные на листочек перекидного календаря. Хорошо, что не догадался отпечатки снять. Не люблю я этого. Пальцы потом трудно отмываются от мастики.

Впрочем, слышал я где-то, что сейчас ею пользуются только стражи порядка, работающие в каком-нибудь захолустье. А в цивилизованном мире, к которому жители Истры, конечно же, относят себя самих и свой город, в дело идет простая пленка, на которой весь рисунок пальцев прекрасно сохраняется.

Пожарник же при моем появлении завертел носом, как вентилятор лопастями. Может быть, он так ко мне принюхивался.

— Какими судьбами к нам издалека, да еще по такому горячему вопросу?

— Вы про попытки взрывов целого семейства Нифонтовых слышали что-нибудь? — спросил я, объясняя свой интерес.

— Слышали. Только вам тогда не ко мне, а в Москву, в управление ФСБ России к полковнику

Свекольникову надо обращаться. Он этим делом занимается.

— Там мне делать нечего, хотя, возможно, придется и с полковником встретиться. Пока же меня больше интересует сама личность Юрия Максимовича Нифонтова. Он тоже причастен к взрывам, хотя в этом деле и стоит пока сбоку. Я не уверен, что это надолго.

— Нас этот господин тоже интересует, — заявил капитан. — Я помню, что и его пытались взорвать, но мы ведем дело другого порядка.

— И даже весьма другого, — добавил пожарник в звании старшего лейтенанта и в который уже раз повертел длинным носом так, словно пытался уловить запах гари.

— Вот поэтому я к вам и пришел. Про пожар я уже знаю. Про смерть Лилии Нифонтовой тоже в курсе. Хотел бы о подробностях спросить.

— По факту гибели человека возбуждено уголовное дело. Разбираемся. — Мне показалось, что капитан не очень-то торопился делиться информацией.

— Разбираемся, — подтвердил длинноносый старший лейтенант в мундире МЧС даже с каким-то вызовом, словно я мешал ему этим делом заниматься.

— Вот я и приехал с просьбой. Надеюсь, что вы информацией поделитесь. Чувствую, что она у вас есть. Мы же одно дело делаем. Поэтому надеюсь на вашу помощь.

Почему менты традиционно не любят представителей частного сыска, я не знал, но уже много раз слышал об этом. Капитан уголовного розыска, кажется, был как раз из тех самых персон.

— Вы раньше в полиции служили? — спросил старший лейтенант.

— Нет, я служил в спецназе ГРУ, ушел по инвалидности. А потом бывшие сотрудники уголовного розыска пригласили меня на работу в частное детективно-правовое агентство. Они посчитали, что в работе военной разведки и уголовного розыска много общего, и я должен справиться. Так вот я и стал капитаном частного сыска.

Капитану уголовного розыска, кажется, сказанное понравилось.

— А как инвалидность заработали? — Голос у него стал мягче, в нем проявились нотки заинтересованности.

— Северный Кавказ…

Это прозвучало серьезно и, кажется, вызывало уважение к моей особе.

— Я месяц назад оттуда вернулся. Кстати, вместе со спецназом ГРУ пришлось в операциях участвовать. Видел, как ваши воюют. Даже завидно было, что нас так не учат. Так что вас интересует? — спросил капитан.

Перемена в его настроении стала мне понятна — профессиональное уважение.

Мне повезло в том, что капитану уголовного розыска на Северном Кавказе попался какой-то офицер спецназа, видимо, весьма благосклонно относящийся к сотрудникам полиции. Когда отцы-командиры там же пытались навязать мне взаимодействие с любым полицейским подразделением, я готов был отказаться даже под угрозой расстрела. Мой опыт показывал, что воевать вместе с ними — это не бить бандитов, а защищать от них ментов. Они совершенно непригодны для боевых действий. Окажись рядом с этим капитаном офицер спецназа с моим восприятием полиции, то какому-то частному сыщику не перепало бы ни одного факта.

— Меня интересует личность самого Нифонтова, все, что связано с ним и, попутно, с пожаром, поскольку я предвижу объединение нескольких дел в одно производство. Есть и еще один вопрос. Он только вчера купил «Порше» девятьсот одиннадцатой модели, хотя и не имел денег…

— А почему вы спрашиваете об этом меня? — поинтересовался капитан уголовного розыска. — Мы не налоговая инспекция и не можем контролировать его доходы и расходы. Это вопрос не нашей компетенции.

— Я ставлю этот вопрос перед вами хотя бы потому, что минувшей ночью была убита тетя Юрия Максимовича. Зарублена топором в своем деревенском доме. Убийца, вероятно, уехал с места преступления на темном «Порше» той самой модели без регистрационных знаков.

— Во сколько и где это случилось? — спросил капитан.

Я назвал точное время и деревню в Московской области. Капитан, похоже, географию знал неплохо. По крайней мере, своей области.

— Юрий Максимович в это время был дома, — проговорил он. — Пожар случился через двадцать минут после убийства. Он просто не успел бы доехать. Даже на «Порше».

Эта новость в какой-то степени разрушала мою версию, уже почти сложившуюся в голове. Я предполагал, что Юрий Максимович у кого-то занял деньги. Он убил Елену Анатольевну, чтобы получить наследство, продать квартиру и расплатиться с долгами.

Он пошел на это осознанно и не знал одной важной детали. Согласно закону, в наследство человек вступает только спустя полгода после смерти завещателя. Проконсультироваться по этому вопросу у юриста, даже у того, который входит в твою компанию, трудно, поскольку тогда придется признаваться в намерении убить или в самом преступлении, уже совершенном. Мне казалось, что эта версия очень похожа на правду, но вышло все совершенно по-другому.

Но оттого, что моя версия теперь выглядела явно несостоятельной, рассыпавшейся, руки у меня не опустились. Да, алиби здесь было неоспоримым. При этом я хорошо знал, что в жизни порой происходят вещи совершенно невероятные, которые опровергают, казалось бы, бесспорные факты.

И вообще, почему я должен был связывать убийство Елены Анатольевны со взрывами членов семейства Нифонтовых? Моя главная задача — найти не убийцу пожилой женщины, а человека, устроившего взрывы, и тем самым оправдать подполковника в отставке Скоморохова. Значит, и причины для отчаяния нет. Уж к нему-то я вообще никогда не был склонен. Даже если мне не удавалось сделать что-то, внешне совсем простое.

— Это о том, что касается убийства тети господина Нифонтова, — сказал капитан. — А о пожаре вам лучше расскажет эксперт МЧС. Он у нас серьезный специалист.

Старший лейтенант комплимент выслушал молча, перестал вертеть носом, сел прямее и сразу начал даже не говорить, а вещать. Видимо, ему не терпелось поделиться информацией. А я из этого сразу сделал вывод, что сведения эти неординарны. Иначе у старшего лейтенанта не появилось бы столь горячее желание поделиться ими.

— Сам Нифонтов, когда люди стали собираться, еще до приезда пожарной команды, несколько раз сказал, что проводка в доме была плохая. Наверное, замкнула. Он так часто повторял это, что у наших сотрудников, прибывших на место, невольно появилась мысль о том, что Нифонтов пытается всем внушить эту идею. Конечно, он имеет право на собственную версию, но и мы тоже. Когда пожар потушили, Нифонтов рассказал, что смотрел телевизор на первом этаже дома и уснул на диване. Его жена в это время, видимо, ушла на второй этаж, в общую спальню.

— А сын жены? — спросил я.

Пожарный растерялся, и нос его снова беспокойно завертелся.

— Там еще был сын?

— Он этим вечером уехал на три дня к своему отцу, — объяснил капитан уголовного розыска. — Ему взялся сообщить о случившемся дед, но в Истру сын еще не приехал.

— Дед — это полковник Свекольников? — задал я естественный вопрос.

— Да. Он самый.

— Как он отнесся к случившемуся?

— А его разве поймешь? Лицо непроницаемое. Губы поджаты, говорит с трудом, никаких эмоций на публике. Профессиональное умение все скрывать. Только курит беспрестанно. Но он и без того много дымит. В прошлый раз мы с ним встречались, он одну сигарету от другой прикуривал. Оттого и кашляет часто. Но после пожара я сам его только со стороны наблюдал. Наш начальник уголовного розыска с ним беседовал в моем присутствии. Соболезнование выражал.

— Он что, частый гость у вас?

— Частый. У него дача под городом. И дочь жила здесь. Полковник справки наводил о Нифонтове. И у нас, и в отделе по борьбе с наркотой.

— Что ему сказали про Нифонтова?

— У нас на него ничего не было. Спокойный человек, приводов не имеет. По картотеке не проходит. А уж что в отделе наркоты сообщили, это у них спрашивайте. Я не в курсе. Свекольников почему-то мне об этом не сообщал.

Я снова повернулся к носатому старшему лейтенанту и спросил:

— Машина тоже сгорела? Темно-синий «Порше» девятьсот одиннадцатой модели?

— Там даже гаража нет, а во дворе автомобиль поставить негде. Не было машины. Я не видел. Может, на платной стоянке оставил? Она от него через квартал, около школьного стадиона.

— А что там с проводкой?

— А ничего там с проводкой, — заявил он, с неповторимой гордостью задирая нос. — Дом был построен из рифленого бруса. Изнутри обшит негорючим утеплителем, поверху — вагонкой. Проводка проходила под обшивкой, что само по себе весьма опасно. Мы все там перекопали, но места замыкания не нашли. Не было там, похоже, его. Оно ведь всегда точно определяется, если провода полностью не оплавятся. Там этого не случилось. Под обшивкой они в короба были уложены, тоже негорючие.

— А что тогда?

— А тогда остается лишь поджог. Только вот неизвестно, кто его устроил. Изнутри или снаружи, тоже еще не определено. Хотя, судя по карте распространения огня, которую мы сразу составили, скорее имел место первый вариант. Да и сам факт поджога еще доказать следует. А это весьма трудно.

— Но есть косвенные улики против Юрия Максимовича, — сообщил капитан. — Допускаю, что они к делу отношения не имеют, тем не менее наводят на определенные мысли о странности его утверждений и вообще поведения после пожара.

— Какие?

— Я только час назад с врачом в больнице разговаривал. Даже с двумя — хирургом и пульмонологом. Второй заявил, что не такое и сильное отравление угарным газом у его пациента. Симптомы, конечно, есть. Рот слишком большой, да и разевал он его часто. Наглотался, конечно, слегка. Но сам Нифонтов изображает из себя человека, находящегося при смерти. Пульмонолог уверен, что симуляция налицо. Рентген о том же говорит. А хирург обладает весьма острым взглядом. Он сказал, что порезы на руках не от стекла. Нифонтов же сообщил, что когда проснулся, сначала сразу на улицу выскочил с испуга. Потом сообразил, что жена наверху осталась, решил вытащить ее, разбивал окна, порезался о стекло и наглотался дыма. Только потом, говорит, сообразил, схватил лопату и стал ею стекла разбивать. Но кто даже в панике будет колотить окно мягкими тканями предплечья? Кулаком — это возможно, вполне реально. Но не предплечьем. Да и сами порезы не характерны для стекла. Хирург предполагает, что Нифонтов сам себе чем-то руки искромсал, чтобы показать свои попытки спасти жену. Большие портновские ножницы были найдены на пожарище, неподалеку от места, где был вход в дом.

— Кроме того, он мог бы и сообразить, что при разбитых окнах идет приток воздуха и пожар разгорается сильнее, — добавил старший лейтенант. — Но Нифонтов уверяет, будто надеялся на то, что жена спустится на первый этаж и выберется в разбитое окно. Если поджог был произведен снаружи, то вполне возможно предположить, что преступник выставил или разбил стекло и забросил внутрь дома что-то горючее.

— И что теперь? Следует искать, кому Юрий Максимович мог поручить убийство? — поинтересовался я, но ответа ждать не стал, потому что у меня зазвонил смартфон и пришлось ответить.

Меня беспокоил рыжий участковый кот Василий из деревни, где произошло убийство. Старший лейтенант мог позвонить и с оперативными данными, и с предупреждением о том, что я попал в число подозреваемых. Это в любом случае требовалось выяснить как можно быстрее. Если налицо второе обстоятельство, то мне было бы лучше немедленно покинуть это отделение полиции.

— Слушаю тебя, товарищ старший лейтенант полиции, — сказал я.

Последнее слово я добавил специально для местного капитана, чтобы тот понял, что с полицией я успешно сотрудничаю, даже общаюсь на вполне дружественной ноте. Это обстоятельство должно было окончательно снять некоторую напряженность, возникшую в самом начале нашей беседы.

— Как дела, Тим Сергеич? — осведомился старший лейтенант вполне деловым тоном.

По его голосу мне было понятно, что спрашивает он отнюдь не ради вежливости.

— Стараемся. Скрипим, но дело делаем.

— Добрался до Нифонтова?

— У него сегодня ночью сгорел дом, погибла жена. Сам он в больнице. Наглотался угарного газа и сильно порезался, как говорит, стеклами, когда пытался жену найти и спасти. Окна выбивал руками. Вчера он купил себе «Порше 911», хотя и не имел на это денег.

— Предполагаешь убийство из-за желания получить наследство?

— Подозревал. Но в момент убийства он был дома. Просто не успел бы приехать домой к началу пожара. Я сейчас сижу в Истре, в районном угрозыске. Обсуждаем как раз этот вопрос. А у тебя есть какие-то сдвиги?

— Кое-что есть. «Порше» видели на старой дороге.

— Это что такое? Где проходит и куда ведет?

— Старая и довольно разбитая дорога, идет в стороне от новой. Если к Москве ехать, то остается справа. Ремонтировать ее устали, бросили это делать и просто построили новую, современную. Сейчас старой дорогой пользуются в основном рыбаки и военные. Поэтому ее с карт убрали, и твой навигатор ничего не показывает. Там по дороге несколько точек ПВО стоит. Поблизости две речки и большой пруд. Вот рыбаки из райцентра и увидели на этой дороге встречный «Порше». Они на двух машинах ехали, по два человека в каждой. Люди знакомы друг с другом, но встретились только в райотделе. Значит, договориться они не могли, да и причины у них не было. Водитель «Порше» гнал вовсю, не жалел машину. Но рыбаки в один голос говорят, что уже было достаточно светло, и они успели рассмотреть человека с рыжими волосами и такими же усами.

— Рыжие волосы и усы! Есть у нас один такой фигурант дела, но он, насколько я знаю, всю ночь пил пиво в компании друзей в подвале тату-сало-на, принадлежащего Нифонтову.

— Это не парик? Он действительно рыжий? Как я?

— Еще рыжее. Ярче. Вдобавок конопатый. Это он и есть. Больше некому. Кстати, старая дорога короче?

— Нет. Километров на сорок длиннее. По ней на моей машине до Москвы добраться можно за два с половиной часа. Быстрее даже на «Порше» не получится. Дорога делает большое полукольцо и выходит на новое шоссе только перед самой МКАД.

— Понятно. Что у тебя еще?

— Там, где стоял «Порше» в нашей деревне, остался отпечаток протектора. Но слепок сделать было невозможно. Отпечаток в пыли, хотя и достаточно четкий. Есть фотография.

— Можешь ее через Интернет мне на почтовый ящик перебросить?

— Без проблем. У меня на компьютере отпечаток отдельным файлом сохранен.

— Записывай электронный адрес.

— Давай.

Я дал, он повторил и сказал:

— Сейчас сброшу. Есть где получить?

— Надеюсь.

— Еще оцифрованы отпечатки пальцев с фонарика. По нашей картотеке не проходят. По всероссийской тоже.

— И их перебрось.

— Тогда у меня все. Осталось только почту тебе отправить.

— Хорошо. До встречи. Жду почту. — Я отключился от разговора и посмотрел на капитана уголовного розыска.

Тот понял меня без слов, значит, внимательно слушал мой разговор, встал, протянул руку и включил компьютер, стоявший на соседнем столике. Выходит, он начал сотрудничать со мной. Пустяк, а приятно. Словно очищенным апельсином на закуску угостил.

Компьютер загрузился не сразу, он словно издевался над моей торопливостью. Едва это случилось, я сел за него, открыл свой почтовый ящик, нашел уже пришедшее письмо без слов, но с двумя вложениями, и проверил его. Это было как раз то, что должен был переслать рыжий старший лейтенант Вася.

— Капитан, сохраните на своем компьютере отпечатки пальцев предполагаемого убийцы Елены Анатольевны Нифонтовой и протектор резины разыскиваемой машины, — предложил я. — Если можно, попросите экспертов поискать отпечатки по вашей районной картотеке. Можно это сделать?

Я уступил место за компьютером капитану уголовного розыска. Он быстро и молча выполнил работу, отправил через свою почту отпечатки пальцев эксперту-дактилоскописту, выключил компьютер и встал.

Только он это сделал, как дверь без стука распахнулась, и в кабинет вошел высокий сухощавый человек в мундире с ярко-голубыми петлицами и с полковничьими погонами. Капитан уголовного розыска и носатый старший лейтенант МЧС уважительно вытянулись по стойке «смирно». Я со службой уже расстался, воспользовался благами гражданской жизни и остался сидеть по стоике «вольно».

Вошедший полковник был изрядно выпивши и дышал свежим перегаром. В руке он сжимал ополовиненную бутылку коньяка. Наблюдать такое в райотделе полиции мне было слегка странно, хотя я лично не встречал непьющих ментов, да и сам к этому вопросу отношусь без всякого лицемерия.

Я сразу понял, кто этот полковник.

— Меня к вам начальник вашего управления послал, — обратился он к капитану уголовного розыска.

Визитер сразу определил хозяина кабинета и представился, хотя был уже знаком с ним:

— Полковник Свекольников, следственное управление ФСБ России.

Несмотря на то что полковник уже весьма прилично залил за воротник, он держался хорошо, говорил твердо, даже с непререкаемой уверенностью в голосе. Похоже, он считал себя всегда правым и имеющим неограниченные полномочия.

— Это вы занимаетесь делом о пожаре в доме Нифонтовых?

— Так точно, товарищ полковник. Мы занимаемся.

— Там моя дочь погибла, — только теперь голос Свекольникова слегка дрогнул и сломался. Но он сумел взять себя в руки и продолжил: — Я хотел бы знать обстоятельства пожара, если что-то уже известно.

— Мы с экспертом МЧС как раз обсуждаем этот вопрос.

— У меня всего одна дочь была. Мать ее давно умерла. А теперь и дочери нет. — Голос полковника внезапно стал плаксивым и капризным.

Но осуждать его в такой момент никто не решился бы. Даже я.

— Стакан есть? Дайте!.. — Свекольников приподнял, словно показывая нам, бутылку с коньяком, объясняя этим, для чего ему нужна посуда.

На подоконнике на подносе стояли графин с водой и два пустых стакана. Капитан взял один из них и поставил перед Свекольниковым. Полковник поискал что-то глазами на столе, на подоконнике, вытащил пачку сигарет, но не обнаружил пепельницы и убрал ее.

— Разделит кто-то со мной мою беду? — спросил он, поочередно глянул на каждого из нас, но желания выпить не прочитал ни у кого. — Извините. Я, вообще-то, не пью. Просто горе сломало напрочь. Сам не думал, что буду воспринимать его настолько остро. Один остался. Внука отец заберет. Мне жить будет не с кем. Так что там случилось? В каком состоянии Нифонтов?

— О его состоянии лучше врачей спрашивать, — ответил старший лейтенант МЧС и тут же завертел носом, впитывая запах коньяка. — Из больницы пока не выписывают. Нам он сообщил, что проводка замкнула, это и стало причиной пожара. Место замыкания мы пока не нашли. Но это не говорит, что его вовсе не было.

— Вероятность поджога существует?

— Она всегда существует. Только с какой целью ему дом поджигать? Он ведь не застрахован.

— Я знаю. Много раз предупреждал — оформи страховку. А он все рукой махал. Вот и результат. Ни с чем остался. Да и ни с кем. А поджечь мог, чтобы жену убить. Пожар следы скрывает.

— У них были разногласия? — резко, словно гавкнул, спросил капитан.

— Да. Относительно сына и бывшего мужа, который хотел сохранить с Лилей хорошие отношения и после развода. Ругались порой крепко. Она дважды ко мне уходила, когда он руки распускал. Потом возвращалась. — Свекольников вылил в стакан остатки коньяка и выпил разом, как теплую газировку в жаркую погоду.

Он не смаковал, не пытался ощутить вкус напитка и не морщился. Сам, похоже, не воспринимал собственных ощущений. Это значило, что полковник пьет не для удовольствия. Он и в самом деле сильно переживает, его постигло настоящее горе.

— Я оставил свои координаты у вашего начальника управления. Если будут новости, сообщите мне. Впрочем… — Свекольников полез в карман, вытащил и положил на стол визитную карточку.

Я издали увидел, что там три телефонных номера. Видимо, служебный, домашний и сотовый.

— Просто позвоните. Приехать я всегда смогу. Нужна будет помощь, обращайтесь. По любому вопросу, не только по этому. — Полковник поставил на пол пустую бутылку, повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.

Носатый старший лейтенант не поленился, встал и аккуратно, без стука затворил ее.

Потом он вздохнул и сказал:

— Надо же, как горе человека ломает. Мы с ним раньше дважды встречались. Теперь и не узнал даже.

А меня внезапно посетила крайне важная мысль. Это было похоже на тот момент, когда ты сидишь в засаде. Противник приближается. Ты выбираешь момент для первой очереди. Работаешь на интуиции. Ждешь внутреннего посыла. Вот здесь он самый и прозвучал.

Причем так отчетливо, что голос мой обрел категоричность, железную твердость:

— Товарищ капитан, будьте добры, отправьте к эксперту стакан и бутылку! Пусть отпечатки пальцев снимут.

— Зачем? — не понял капитан полиции.

— Для коллекции, — сердито ответил я. — Надо поискать по картотеке, вплоть до всероссийской. Это не сложно. Ищет-то компьютер.

Капитан пожал плечами, но послушался, позвонил по внутреннему телефону и пригласил эксперта. Пока тот шел сюда, он повернулся к нам спиной и стал смотреть в окно.

Но капитан внезапно оживился, повернулся, взглянул на меня и спросил:

— Случаем не этот вот «Порше» вас интересует?

Я продвинулся между длинным носом старшего лейтенанта и столом к окну, посмотрел из-за плеча капитана. Темно-синий «Порше 911» без регистрационных номеров отъезжал от райотдела по улице Коммуны.

— Да, похоже, это та самая машина, — сказал я спокойно, без возбуждения, почти безразлично, как мне самому показалось. — Кто отъехал?

— За рулем солдат. Полковник занял пассажирское сиденье.

— Понятно. Он же не трезв. Законы хоть чуть-чуть уважает, — сказал старший лейтенант, вставший у меня за спиной.

— Относительно его отношения к законам согласиться не могу, поскольку уже встречался с попытками полковника фальсифицировать данные так, как ему выгодно, и обвинить в терроризме человека, не имеющего ни малейшего отношения к преступлениям подобного рода. Да и любого иного.

— Зачем ему это нужно было? — спросил капитан полиции.

Он говорил серьезно, понимая, что это возможный и даже достаточно распространенный вариант.

— Предполагаю, что было такое указание. Это во-первых. А во-вторых, чтобы выгородить другого субъекта, действительно виновного.

— Это серьезно, — заявил капитан и нахмурился. — Тут уже налицо служебный подлог.

— Потому полковником сейчас плотно занимается девятое управление ФСБ.

— Это что за контора такая? — поинтересовался старший лейтенант.

— Управление собственной безопасности, — проявил знание вопроса полицейский.

В дверь осторожно постучали. В кабинет вошел человек в гражданской одежде, воспитанный и вежливый, наверное, с далекого детства. Он принял в специальные картонные упаковки, которые принес с собой, бутылку, стакан и молча ушел. Я понял, что это был эксперт местного отдела дактилоскопии.

Тут мне на глаза попалась визитная карточка Свекольникова, которая навеяла мне любопытную мысль.

Я перевернул визитку, глазами сфотографировал сотовый номер, вытащил смартфон и послал вызов полковнику Мочилову.

— Здравия желаю еще раз, товарищ полковник!

— Слушаю, Тим Сергеич. Если можно, короче. У меня сейчас совещание.

— Из районного отдела полиции Истры пьяный полковник Свекольников только что уехал на том самом «Порше». За рулем солдат. Вот я и подумал, не мог ли он вчера ночью, сам будучи за рулем, съездить в деревню? Можно как-то проверить по биллингу?

— Для этого мне нужно в другое управление обращаться. Или через командование действовать, чтобы оно дало запрос сотовому оператору.

Сейчас я занят, но дам указание оперативному отделу. Пусть по моей просьбе обратятся. Через десять минут тебе позвоню. Может, даже раньше. Жди.

— Буду ждать, товарищ полковник. — Я убрал смартфон, заметил вопросительные взгляды, устремленные на меня, объяснил: — Это командующий войсками спецназа ГРУ. Я работаю над этим делом по его поручению. ГРУ мне по мере сил помогает. Командующий обещал ответить через десять минут.

— Хорошие помощники. Чтобы получить разрешение на проведение биллинга, нам требуется решение суда, — посетовал капитан полиции. — Это немалая потеря времени, как минимум — двое-трое суток. А у вас так вот сразу, за десять минут!

— Мы обычно работаем против хорошо вооруженных бандитов и террористов, особо опасных, не знающих жалости. Нам терять время непозволительно. За трое суток бандиты много бед натворить могут. Причем действовать они предпочитают против мирных жителей, которые не готовы к нападению, не в состоянии дать отпор. Поэтому приходится работать через собственную хакерскую группу ГРУ. Это во много раз быстрее. Там толковые ребята сидят. Они за десять минут снимут информацию даже у американских операторов и сообщат, где их президент пьет апельсиновый сок, который, как я слышал, он весьма уважает.

— У нас тоже бывает сложная оперативная обстановка, — проговорил капитан в явном напряжении. — Если вдруг что-то срочное понадобится, на вас можно рассчитывать? Например, узнать, вся ли банда собралась, как в прошлом месяце было. Мы наблюдали издалека. Думали, все уже на месте. Нагрянули. А там не оказалось двух главных фигурантов. Так мы их до сих пор и ищем. Если что, сможете помочь? Стоит к вам обращаться?

Я неуверенно пожал плечами, показывая, что не распоряжаюсь подобными вопросами, не решаю их. Ни чином, ни должностью не вышел, к тому же уже и в самой системе не состою. Но взгляд ментовского капитана оказался настолько просящим, что грех было отказать ему полностью.

— Как я могу отвечать за свое бывшее командование? Оно может пожелать помочь вам или нет. Но попробовать обратиться к нему всегда можно. Если необходимость будет острой, надеюсь, наши спецы не откажут.

— Как вас найти, если вы так далеко живете?

— Я без смартфона из дома не выхожу. Звоните, если что. — Я продиктовал номер.

Капитан полиции записал его на листке календаря рядом с данными моего удостоверения.

В дверь опять постучали. У меня слух разведчика, который музыкантам может только сниться.

Да и память точно такая же. Поэтому я сразу понял, что вернулся эксперт.

Говоря честно, я решил, что он забыл что-то здесь — так быстро пришел. Но, видимо, этот эксперт сидел в кабинете где-то неподалеку, поэтому сам принес какие-то листы принтерной распечатки.

— Есть результат, — сообщил он. — Компьютер сразу и безоговорочно идентифицировал отпечатки с бутылки с теми, которые вы чуть раньше переслали на мой компьютер. Вероятность совпадения составляет девяносто девять и девяносто восемь сотых процента. Это то же самое, что сто. На первом отпечатке некоторые линии могли не проступить, потому и ушли две сотые.

— Что и требовалось доказать! — сказал я. — Можно смело задерживать полковника Свеколь-никова, хотя мотивация убийства, честно говоря, мне пока непонятна.

— А кто будет его задерживать? — удивленно спросил капитан, в голосе которого прозвучала даже какая-то нотка возмущения. — Вы хотите свалить это на нас?

Само слово «свалить» уже показывало, что представитель районного уголовного розыска не считает себя вправе проводить такое задержание. Конфликта с ФСБ полиция не желает. А вдруг там была такая оперативная обстановка, что убийство стало вынужденной мерой?!

Пришлось высказаться и мне:

— Я, к сожалению, не имею полномочий на задержание. Устав частного детективно-правового агентства гласит, что его сотрудники могут задерживать кого-либо только с целью предотвращения преступления или при возможности скрыться. Во всех остальных случаях частный сыщик обязан передать информацию правоохранительным органам. Исходя из устава, по которому работаю, я могу связаться с девятым управлением ФСБ. Или это сделаете вы. А еще лучше будет, если сведения поступят непосредственно с места убийства. Давайте я свяжусь с тамошним участковым.

— Да уж, пусть лучше он. — Капитан усмехнулся. — Нам ни к чему отношения с ФСБ портить. Там парни злопамятные. А деревенским это не страшно. Они с ними почти не контактируют.

Я набрал номер рыжего участкового кота Василия. Тот ответил сразу. Голос его был слегка напряжен и безрадостен. Словно мой звонок застал его во время неприятного разговора.

— Слушаю тебя.

— Отличиться хочешь?

— Каким образом?

— Поимкой убийцы Елены Анатольевны.

— Рад бы.

— Отпечатки на фонарике совпали с пальцами полковника Свекольникова. Убийца — он…

— Это серьезно? Не шутишь?

— Я разве похож на дурика, который такими шутками разбрасывается?

Василий долго молчал. Потом что-то стукнуло, и мне подумалось, что он положил свой аппарат на стол.

Вслед за этим я услышал:

— Товарищ полковник, извините, но я вынужден произвести ваше задержание по подозрению в убийстве. Если у вас есть оружие, сдайте его добровольно. Сержант, обыщи товарища полковника. Сначала наручники! Сколько тебя учить можно?! Сперва браслеты, потом обыск!

Василий опять взял телефон в руки. Я услышал какой-то визгливый голос, сильно не трезвый.

— Грозит мне, — объяснил Василий.

— Передай ему от меня привет и сообщи, что данные уже в девятом управлении.

На сей раз Василий зачем-то зажал рукой микрофон, и я ничего не услышал.

Через несколько секунд старший лейтенант сказал с нескрываемым удивлением:

— Ты волшебное слово знаешь? Как только я про девятое управление упомянул, товарищ полковник сразу притих.

— Еще вот что. Это не для его слуха. Сам свяжись с девятым управлением. Скажи, что экспертиза проведена в Истре, в районном отделе полиции. Совпадение девяносто девять и девяносто восемь сотых процента. Это то же самое, что сто. На фонарике отдельные линии могли не пропечататься. За полковником сразу приедут.

Тут смартфон сообщил мне о втором звонке.

— Вася, все, извини, мне звонят. Действуй! — Я отключился от текущего разговора, и монитор сразу высветил номер полковника Мочилова.

Быстро же хакеры управились, если им вообще это удалось. Но теперь оно уже не так и важно.

— Слушаю вас, товарищ полковник. Только уже можно не беспокоиться. Полковник Свекольников задержан в качестве подозреваемого в убийстве Елены Анатольевны Нифонтовой. Его пальцы совпали с отпечатками на фонарике, который уронил убийца. А не поднял он его, думаю, потому, что был в истерике. Раньше сам преступников ловил, теперь впервые, наверное, попробовал стать таковым. Но хладнокровия не хватило.

— Ладно, Тим Сергеич. Данные биллинга подтверждают присутствие Свекольникова на месте преступления в момент убийства. Плюс-минус три метра от кухни. Это вполне допустимая погрешность. Я отправлю данные биллинга в следственный комитет и в управление собственной безопасности ФСБ. Где Свекольников сейчас?

— Там же, в деревне, где его задержали. У участкового.

— Хорошо. Ты отработал на «отлично». Но не забывай, что раскрытие убийства Нифонтовой никак не снимает с тебя главной задачи — найти того негодяя, который устраивал взрывы.

— Я помню, товарищ полковник. И работаю.

Я убрал смартфон, ненадолго задумался, потом посмотрел на старшего лейтенанта. Сейчас его нос притих и замер так, словно ожидал чего-то сугубо важного.

— А как вы определяете, был поджог или нет? — спросил я.

— Мы ищем следы углеводородов. Они всегда используются при поджоге. Бензин, керосин, спирт, качественный самогон или что-то подобное. Но найти таковые бывает крайне трудно. Сделать это удается довольно редко. Как правило, мы начинаем искать остатки канистры. Для большого поджога, чтобы человек не успел из пламени выбраться, литровой банки бензина не хватит. Там целая канистра необходима. Бензин требуется разлить по большой площади. Чаще всего поджигатели считают, что огонь все уничтожит. Но все же иногда мы находим следы. Если канистра была, скажем, металлическая. Поджигатель почти никогда не уносит ее далеко. Если он сделает это до начала пожара, то жертва может проснуться от запаха бензина. А когда подожжет, тогда уже не до того становится, чтобы канистру прятать.

Самому бы спастись. Поэтому канистра обычно бросается на месте. Преступники предпочитают пользоваться пластиковыми канистрами. Они, в отличие от металлических, почти полностью сгорают в пламени. Здесь многое зависит от везения поджигателя. В последнее время они заметно поумнели. За прошлый год было три аналогичных поджога. В пластиковую канистру вставляются петарды или ракеты для салюта. Они обычно имеют шнуры. Те поджигаются. Преступник успевает скрыться до начала большого пожара.

— Сейчас на пожарище кто-то работает?

Старший лейтенант повертел носом и ответил:

— Конечно. Целая бригада поисковиков разбирает пепелище. Остатки основной проводки мы проверили. Она горела в последнюю очередь. Когда дом уже полыхал внутри. У нас есть методология определения направления распространения пламени. В данном случае огонь шел из середины к стенам. А началось все, похоже, на втором этаже. Вообще-то, это характерно для поджога, когда огонь идет от середины к стенам. Но одного такого факта для обвинения мало. Проводка шла и по потолку и могла там замкнуть, что привело бы к возгоранию деревянного перекрытия. Тогда наблюдалась бы точно такая же картина распространения пламени. Это любой адвокат докажет расчетами. Но главное сейчас для поисковиков — найти предметы, которые горели не сами по себе, а при помощи углеводородов. Есть материалы, которые не дают огня, а только плавятся. Но в углеводородах они тоже горят. Вот на это сейчас и направлен поиск.

— Пока ничего не нашли?

— Если бы нашли, позвонили бы мне.

— А могут не найти?

— Пятьдесят на пятьдесят. Как и кому повезет. Нам или поджигателям.

— А собаки могут помочь?

— Могут. Только где их взять? Псов еще и тренировать надо. Специалист нужен. У нас есть кинологическая служба. Но те собаки людей под завалами зданий ищут. В наркологическом контроле держат своих животных. Их задача вполне понятна. Полицейские собаки преступников ловят…

— А у страховых компаний есть свои собаки. Они поджигателей ищут, — сообщил я.

— Что-то такое я краем уха слышал, — лихо крутанув носом, как рукой махнув, проговорил старший лейтенант. — Но ни разу на практике с подобным не встречался.

— Если я договорюсь с кинологом, машину, чтобы его с собаками привезти, найдете?

— У меня личный микроавтобус. Доставлю.

Я чувствовал себя героем дня, чего не было со мной даже после уничтожения банд в горах, опять вытащил смартфон и набрал номер Николаева.

— Сергей Иванович, это снова я.

— Что, никак раздумал навещать старого товарища? Скажи еще, что женщину нашел. Я поверю. В Москве многие так устроиться пытаются. Особенно гости из южных республик.

— Я по другой причине. Помощь твоя требуется. Мне командующий рассказал, чем ты занимаешься. Вот нам сейчас и нужны твои собаки. Необходимо срочно обследовать пожарище на предмет углеводородов.

— Да, это мой профиль. — Николаев подумал несколько секунд и продолжил: — Вообще-то, я сейчас на работе. Если с начальством кто-то договорится, то я могу помочь и другой фирме. Кто это? Наши конкуренты?

— МВД и МЧС.

— Это не конкуренты, скорее даже союзники. Думаю, начальство согласится. Запоминай номера. Прикажут, поеду без уговоров. Да и собаки не откажутся. — Он продиктовал номера и имена-отчества людей, которым следовало звонить.

— Хорошо, Сергей Иванович, буду ждать. Если удастся договориться, то мы пришлем машину. — Я убрал смартфон и продиктовал все старшему лейтенанту.

— Что мне сказать? — спросил он. — Кто порекомендовал?

— Никто. Следует просто обратиться к ним с просьбой от лица службы.

— Понял.

Старший лейтенант вытащил телефон и набрал номер. Разговаривал он тягуче, зачем-то объяснял всю ситуацию. Мне такое не слишком нравилось. Сотрудник МЧС непростительно долго не мог развязать свой язык и сказать что-то внятное без характерного мычания. Но его собеседник, видимо, уважал структуру, которую он представлял, и согласился удовлетворить просьбу. Старлей записал адрес и пообещал скоро подъехать.

Мы с капитаном успели пообедать в управленческой столовой. Потом беседовали с двумя офицерами из девятого управления ФСБ, которые приехали за материалами на полковника Све-кольникова.

К моему удивлению, девятое управление не удовлетворилось пересылкой им материалов по электронной почте и даже пожелало изъять улики из базы данных УВД. Мы с капитаном и экспертом дружно воспротивились этому и сумели настоять на своем. Решающую роль тут сыграла моя угроза немедленно позвонить в генеральную прокуратуру.

Потом мы в молчании ждали дальнейшего развития событий. Каждый в строгом соответствии с уровнем своей фантазии. Моя потребовала от меня определенных действий.

Я попросил эксперта скопировать материалы мне на смартфон, после чего переслал их через программу-мессенджер полковнику Мочилову. Командующий должен сам решить, что с этими материалами делать.

Только тогда, когда я завершил все необходимые дела, носатый старший лейтенант МЧС сообразил, что помешать нам работать уже не сможет. Он позвонил капитану на стационарный телефон и сообщил, что находится на пожарище вместе с собаками и кинологом. Они уже приступили к работе.

Он даже не постеснялся позвать нас посмотреть на это, хотя поисковые действия собак, на мой взгляд, должны слегка отличаться от циркового номера. Мне довелось многократно наблюдать, как работают собаки-минеры, а тот поиск от этого, как я предвидел, отличаться должен был мало.

Тем не менее я пожелал поехать хотя бы для того, чтобы увидеться с Николаевым. Пусть мы и не были закадычными друзьями, но вместе находились там, где рядом с нами летали пули и насвистывали свои смертоносные песни. Это много значит.

Капитан хотел заказать машину, но я предложил свою, не рискуя оставлять ее под присмотром ментов.

На ней мы и направились на окраину Истры. Капитан полиции служил проводником, поскольку я этот городишко вообще никогда не посещал и не был уверен в том, что его хорошо знает навигатор.

Пожар случился в квартале, застроенном шикарными особняками-коттеджами, возведенными на любой извращенный вкус. Видимо, в них имелись все удобства, присущие городским домам, плюс относительно свежий воздух и приусадебный участок, где можно редиску на закуску вырастить.

Почти все дома были каменными, отличались стандартной, бездарной и безвкусной архитектурой, изобиловали бессмысленными башенками. Деревянные строения здесь являлись редкостью, но все же имелись. Их ставили, видимо, любители всего натурального.

Я себя отношу к таким же людям. Мне дерево намного милее камня и пластика, которыми отделывают дома. Среди дерева мне, по крайней мере, дышится легче, чем среди камня. Это при том, что я умею адаптироваться к любой обстановке, в какой случается оказаться.

Мы неторопливо продвигались по поселку. На столбах перед некоторыми домами я заметил видеокамеры. Причем беспроводные, дорогие, что говорило о достатке хозяев.

— Записи с ближайших камер изъяли?

— Конечно, — сообщил мне капитан. — В первую очередь. За весь период, начиная с наступления темноты.

— Камеры инфракрасные?

— Здесь живут люди состоятельные, — подтвердил капитан мое мнение. — Они могут себе позволить такие камеры. При них стоят даже датчики движения. Пустую улицу камеры не снимают, срабатывают лишь тогда, когда там что-то или кто-то перемещается.

— «Порше», интересующий меня, там не мелькает?

— Не я смотрел. Мои опера. Я узнаю. Но сам сгоревший дом с тех камер не видно. Они не везде стоят. Если только машина мимо проехала, это будет зафиксировано. Опер, который с записями работал, сейчас, кажется, находится на пожарище. Если так, то я спрошу у него.

Мы подъехали к забору из профилированного стального листа, покореженному огнем, но все же не сгоревшему полностью. Дворовые ворота были напрочь выломаны. Скорее всего, их высадили пожарные, чтобы подъехать ближе к дому.

Особняк, от которого не осталось ничего, кроме высокого фундамента и нулевого цикла из кирпичной кладки, располагался в глубине двора. Сразу за воротами стояли два длинных сарая, делающих невозможным въезд во двор. Угол одного из них был снесен. Тоже, видимо, постарались пожарные. Они всегда беззастенчиво сносят то, что им мешает работать.

Тем не менее пожарная машина, видимо, проехать к самому пожару так и не смогла. Иначе она снесла бы весь сарай. Водитель попробовал, своротил угол и остановился. Пришлось пожарные рукава тянуть.

Я даже на маленьком «Сузуки Джимни» не рискнул заехать в этот двор. «Порше» здесь тем более было бы тесно.

Это обстоятельство дало новый ход моим мыслям.

Я высадил капитана районного уголовного розыска и позвонил рыжему участковому в деревню.

— Как дела, Василий?

— Сорок минут назад на вертолете прибыли сотрудники девятого управления и забрали с собой полковника.

— Документы все взяли?

— Да.

— Свекольников приезжал на «Порше»?

— На нем самом. Только за рулем солдат сидел.

— А документы на машину?..

— Были у полковника. Выписаны на Нифонтова Юрия Максимовича. Страховое свидетельство на предъявителя. Здесь никаких вопросов.

— Машина сейчас где?

— В райотдел перегнали. Из окна ее вижу. Солдата-водителя тоже в девятое управление увезли. Считают его свидетелем, хотя он вчера не ездил в деревню. В казарме спал.

— Ты в райотделе?

— Да. В своей службе.

— Снимок протектора сверили с колесом?

— Эксперт говорит — сто процентов сходства. Но на резине нет характерных порезов и повреждений, она новая. Значит, можно только гово-рить о ее марке, но не конкретизировать. Это не доказательство, потому что все такие «Порше» в одинаковую резину при продаже обуваются. Значит, такая улика отпадает. Суд ее даже рассматривать не будет.

— Что полковник говорит?.. Почему он пользуется чужой машиной?

— Мол, зятю приткнуть ее было негде. Полковник договорился с гаражом ФСБ. Оставить такую машину даже на платной стоянке рискованно. По закону выходит, что владельцы парковки за сохранность машины не отвечают. Зять позволил ему своей машиной пользоваться. Услуга за услугу. Сам он еще только-только права получил. Недели не прошло. А номера на тачку не успел оформить.

— Понятно. Я сейчас звоню как раз с того места, где дом Нифонтова стоял. Здесь и правда поставить машину было негде. Извини, Вася, меня зовут. Что-то там срочное. Руками машут.

Я не обманывал сельского участкового Василия. Капитан уголовного розыска, обменявшись несколькими словами с носатым старшим лейтенантом, замахал мне рукой.

Николаев стоял неподалеку от них и тоже поднял руку. Рядом с Сергеем Ивановичем сидели четыре мелкие собаки. По породе — чистокровные дворяне.

Я подошел. Памятуя, что Николаев раньше работал с овчарками, которые не всегда и не всем позволяли к нему приблизиться, я проявил сдержанность и при дворняжках, только руку приветливо пожал, но обниматься не полез.

Мы сделали несколько шагов в сторону капитана со старшим лейтенантом, между которыми на мокрой земле был развернут лист водонепроницаемой бумаги-кальки. На нем лежало нечто обгорелое и бесформенное, перемешанное с сырыми углями и грязью.

— Что-то нашлось? — задал я общий вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь.

Николаев хотел что-то ответить, но старший лейтенант МЧС так завертел носом, что кинолог прикусил язык, позволяя пожарному эксперту высказаться.

— Нашлось!.. — Тот показал на обгоревшие предметы и присел перед ними на корточки. — Оплавленная пластмасса. Похоже, что это раньше было канистрой. Еще синтетический коврик, какие обычно рядом с кроватью стелют. Он не горит. Только в углеводородах, да и то поверхностно. Спальня была на втором этаже. Перекрытие провалилось. Все это нашлось как раз под спальней. В канистре что-то осталось, не все прогорело. Похоже, как я и рассказывал, туда праздничные ракеты воткнули. Китайские, из магазина фейерверков. Мне кажется, я иероглифы различил. Огонь, видимо, шел через фитиль. Еще есть правый мужской сапог. Он лежал в куче обгорелой обуви там, где была прихожая. Это, вообще-то, не резина. Какая-то синтетика. Тоже не горючая. Второй сапог оплавился полностью. А этот явно горел. Думаю, преступник наливал бензин в канистру и немного плеснул на сапог. Тот и загорелся. Собаки его выделили. Любопытно, что теперь экспертиза скажет. Сейчас отправим.

— Лучше к нашим экспертам, — предложил Николаев. — Мы по договору работаем с лабораторией НИИ молекулярной химии. Они умеют из гари выделять остатки углеводородов в частицы древесного угля, потом из него извлекают и говорят, что использовалось. Вопрос только в том, что вашей системе придется услуги НИИ оплатить. По нашему договору это не пройдет. Мое начальство воспротивится. У нас и так финансовые показатели падают.

— А наши эксперты что, не справятся? — спросил капитан, разговаривающий с каким-то человеком, но слушающий и нашу беседу.

— Не думаю, что справятся, — в раздумье качая головой, ответил Николаев. — Мы несколько раз пытались работать через судебно-медицинскую экспертизу, потом вообще от этого отказались. Они мало что могут. Может, и умеют, но у них всегда чего-то нет — то оборудования, то сопутствующих материалов. Через НИИ результат и скорость работы гарантированы. К тому же ученые имеют чуть более скромные аппетиты в финансовом плане. Для них это хоть какая-то возможность работать над своими вопросами. От правительства наука денег ждет годами.

— Пусть так, — согласился пожарный эксперт. — Поддержим науку. Я в своих тоже не уверен. Вы меня в НИИ отвезете? Покажете? Только я сначала со своим командованием свяжусь. Мне согласие на оплату необходимо. Я сам эти вопросы решать не уполномочен. — Он вытащил телефон и отошел в сторону, чтобы переговорить с начальством.

— Тогда до вечера, Тим Сергеич, да? — Николаев повернулся ко мне. — Приедешь?

— Если обстоятельства позволят. Я постараюсь. Это твои новые собаки?

— Да. Сменил контингент.

— Разве у овчарки нюх хуже?

— Дворняжки куда более сообразительны, приучены природой отыскивать нюхом пищу. Они на протяжении многих поколений тренируют свое обоняние и по следу лучше ходят. Только при задержании их использовать сложно. Характера не хватает, сильный инстинкт самосохранения перебарывает все, даже привычку повиноваться команде.

— А собаки-саперы? Почему в армии овчарки?

— Кого разводят в армейских питомниках, тех и используют. Там дворняжек не держат. Если помнишь, я получал оттуда щенков, сам в свою службу ни одного не принес.

Микроавтобус со старшим лейтенантом и Сергеем Ивановичем уехал.

Я посмотрел на капитана уголовного розыска и осведомился:

— Не забыл про видеокамеры?

— Спросил. Наш опер — заядлый автомобилист. Машины знает хорошо. «Порше» на записи мелькал дважды. Сначала проехал к дому Нифонтова, потом обратно. Уже поздно, в темноте. Водителя видно не было. Но, судя по всему, Юрий Максимович в это время находился дома. Значит, уехал полковник Свекольников.

— В деревню.

— Вероятно. Нужно проверить журнал регистрации прихода и убытия транспорта в гараже ФСБ, хотя я уверен, что там этот «Порше» вообще не фиксируется. Насколько мне известно, это общая практика. Сотрудники ставят во дворе гаража свои машины. Документально это никак не оформляется. Все на уровне устной договоренности, магазина или расчета наличными с завгаром. Так, по крайней мере, в нашем гараже дела обстоят. Я сам так ставлю машину. За литр в месяц.

— Понятно. Чем займемся, пока данных экспертизы нет?

— У нас есть уверенность в том, какими они будут. Поэтому мы имеем возможность прийти к Нифонтову и предъявить ему обвинение. — Капитан уголовного розыска был настроен весьма решительно.

Я не слишком хорошо ориентировался в местной обстановке, поэтому доверился его мнению и сказал:

— Согласен. Поехали в больницу.

Капитан опять показывал мне дорогу. Доехали мы достаточно быстро. Капитана в больнице хорошо знали, что немудрено для такого небольшого городка. Нас беспрепятственно пропустили к заведующему отделением респираторной медицины. Капитан уже встречался сегодня с ним, и поэтому разговор был недолгим.

— Как он там?

— Из туалета не вылезает. Со своим гостем вместе туда бегают. Курит сигарету за сигаретой. Оттого, я думаю, и кашель. Такое впечатление, что дымит специально ради этого.

— А не может этот кашель быть последствием дымового отравления? — спросил я.

— Тогда он был бы постоянным. Без кашля пациент жил бы только под действием аппарата вентиляции легких. У кашля курильщика есть одна характерная особенность. Он начинается, когда человек меняет позу. Например, ложится, с бока на бок переворачивается, наклоняется, приседает, новую сигарету закуривает. Все это присуще кашлю Нифонтова. Кроме того, если бы присутствовало сильное отравление дымом, обязательно были бы заметны ожоги на лице и на руках, и его положили бы в соответствующее отделение.

Я лично не встречался со случаями отравления на пожаре без ожогов, хотя теоретически это возможно. Все зависит от того, при каких условиях получено отравление. У Нифонтова же только несколько незначительных ожогов на пальцах, и все. Рентген показывает достаточно чистые легкие. Не розовые, как у младенца, все-таки прокуренные, но более-менее нормальные.

— У нас есть данные, что Нифонтов совершил поджог своего дома, — сказал капитан довольно категорично, хотя доказательств этого факта мы еще не имели.

— Страховка?.. — задал врач встречный вопрос.

— Нет. Мотивы нам еще предстоит выяснить. Страховки не было. Тогда только один мотив остается. Он что-то хотел скрыть. Сгорела жена. Так преступники иногда пытаются спрятать убийство. Тело на экспертизе. Она покажет. Но результаты у нас будут лишь завтра к обеду. Пока известно только, что у нее в одном месте пробита голова, но это могла сделать и потолочная балка, которая проходила как раз над кроватью. Мы можем прямо сейчас задержать вашего больного? Это официальный вопрос. Медицина по своим показателям не возражает?

Врач был чрезвычайно доволен тем обстоятельством, что решение оставили за ним, уважили его профессиональную власть.

— У меня нет причин для возражений. Могу дать расписку в том, что состояние больного позволяет содержать его в тюрьме.

— В камере следственного изолятора, — поправил его капитан. — Напишите для порядка. Вдруг адвокат придерется? Думаю, ему быстро защитника назначат. Как только мы запросим суд об оформлении ареста.

— У него свой адвокат. С обеда с ним сидит. Они что-то обсуждают, время от времени выгоняют соседа по палате, чтобы не мешал. Даже курить в туалет, как я сказал, вместе выходят.

— Алексей Юрьевич Поросюк, — показал я знание ситуации.

Капитан уголовного розыска коротко, без особого удивления глянул на меня.

— Пишите, — сказал он доктору.

Врач сел за стол, вытащил из ящика чистый лист бумаги с ручкой и написал, что по существующим медицинским показателям не возражает против задержания полицией Нифонтова Юрия Максимовича, находящегося в отделении респираторной медицины, для помещения его в камеру следственного изолятора. Он поставил подпись и штамп отделения.

— Не знаю уж, как адвоката, но меня такой документ устроит, — сказал капитан, когда врач отдал ему документ. — Разрешите пройти к нему в палату?

— Конечно.

Мы пошли. Врач двинулся за нами.

Еще перед дверью все услышали настолько надсадный кашель больного, что в наши головы невольно закралась мысль об отчаянном старании Нифонтова захворать всерьез. Так, чтобы все вокруг прыгали, охали и ахали, жалели его и не думали ни о каком возбуждении уголовного дела.

— Как дела, погорелец? — вместо приветствия сказал капитан, едва переступив порог палаты.

Я же с детства привык уважительно общаться со всеми людьми, независимо от того, что они собой представляют, и поздоровался с Нифонтовым и с адвокатом, который сидел на табуретке рядом с кроватью больного.

В палате, рассчитанной на четверых, лежал только еще один пожилой мужчина с изъеденным морщинами лицом. Впалые щеки и общая худоба откровенно говорили о слабости его легких. Повинуясь жесту врача, старик сразу встал и вышел, прямо как дисциплинированный солдат.

— Адвокат?.. — спросил капитан, невежливо показывая пальцем на Алексея Юрьевича.

— Адвокат, — ответил тот твердо, даже упрямо.

— Попрошу документы. Как собственные, так и от адвокатской конторы, удостоверяющие ваше право на ведение данного дела.

Поросюк протянул какое-то удостоверение и сказал:

— Документы от адвокатской конторы будут готовы только завтра.

— Тогда завтра и приходите. А сейчас попрошу посторонних покинуть помещение.

— Это мой постоянный клиент. Я обслуживаю его фирму, — возразил Поросюк.

— Тогда хотя бы этот документ предъявите, — заявил капитан. — Насколько я понимаю, должен быть договор на юридическое обслуживание. Покажите его.

— Вы же понимаете, что я не могу возить с собой сейф с документами. — Адвокат попытался сохранить лицо.

— Нет, значит, документа.

— С собой нет.

— Тогда будьте добры покинуть помещение, или я помогу вам это сделать.

У меня зазвонил телефон. Я посмотрел на определитель. Николаев.

— Да, Сергей Иванович, слушаю.

— Тим Сергеевич, есть результат. Однозначно — бензин АИ-98. Тот самый, которым «Порше» заправляется. Сейчас умные люди разбираются с тем, что в пластмассу вплавилось. Ракеты или фейерверки. Но корпус у них сохранился — законсервировался. Разберутся.

— Можешь повторить все это капитану полиции? Я передам ему телефон.

— Давай.

Мент слышал мои слова и протянул руку, в которую я и вложил аппарат. Повторение много времени не заняло. Капитан сказал «спасибо» и вернул мне смартфон.

Адвокат тем временем медленно, лениво встал, посмотрел сначала на своего лежачего клиента, потом на капитана уголовного розыска и под конец на меня.

— А вы-то как в эту компанию попали? — спросил он, но дожидаться моего ответа не стал, вышел и аккуратно, без стука, прикрыл за собой дверь.

— Не нравится адвокату наша компания. И Юрию Максимовичу тоже, видимо, она не по вкусу, — заявил сотрудник районного уголовного розыска.

Юрий Максимович на это ничего сказать не смог, поскольку сильно и надолго закашлялся.

Врач не стал ему помогать. Он стоял рядом и смотрел на своего больного с таким же, наверное, видом, с каким тетя господина Нифонтова в пору своей работы в школе поглядывала на тупых учеников.

— Характерный кашель злостного курильщика. Не легочный. Он просто пытается себе бронхи порвать частым курением. Это все, что я могу сказать. Моя задача теперь какая? — осведомился доктор.

— Обеспечить господину Нифонтову выписку из больницы. Документально это все оформить вы сможете позже. Пока попросите принести его вещи, чтобы он переоделся в свое.

— Зачем? — не понял Юрий Максимович.

— Чтобы отправиться в СИЗО, — невозмутимо и чуть-чуть устало сообщил ему капитан уголовного розыска.

Врач вышел. Дверь он тоже прикрыл без стука и весьма плотно.

Но через десять секунд она резко открылась позади меня. Я это ощутил и обернулся.

В дверной проем мимо меня на своего клиента смотрел адвокат Алексей Юрьевич Поросюк.

— Полковнику позвони, — дал он совет, тут же исчез и закрыл за собой дверь так, словно его кто-то попытался вытолкнуть легким ударом каблука в лоб.

«Следующий раз влезет, попытаюсь», — решил я.

Только разбивать себе кулак я не намеревался, хорошо знал, что лобовая кость — самая крепкая в человеческом скелете. На такой случай у меня припасена протезная коленная чашечка из высоколегированной нержавеющей стали. Вариант опробованный и безотказный. Есть люди, готовые это подтвердить. И нет тех, кто после получения удара коленом долго простоял на своих ногах. Найти место помягче и аккуратно опуститься на него никому не удавалось.

Нифонтов хмыкнул и вытащил телефон. Я подумал, что он сейчас попросит у капитана разрешение позвонить, как это обычно бывает. Юрий Максимович, видимо, к этому с детства не привык, но капитан уголовного розыска спокойно наблюдал за происходящим.

Юрий Максимович долго слушал гудки, потом растерянно сказал непонятно кому, скорее всего, самому себе:

— Не отвечает…

— Да, наверное, и не ответит. В камере СИЗО телефоны обычно забирает охрана. Иногда возвращает, в другой раз нет.

— Какая камера и охрана? Вы хоть знаете, кому я звоню?

— Полковнику Свекольникову, я полагаю. — Капитан полиции старательно зевнул.

— И что?

— Полковник Свекольников задержан, возможно, уже и арестован по подозрению в убийстве вашей тети Елены Анатольевны Нифонтовой. Когда присутствуют такие убедительные доказательства, суду не требуется много времени на то, чтобы оформить арест.

— Тетю Лену убили? — Юрий Максимович даже лицом не побледнел, а посветлел.

Он вдруг осознал, наверное, что является наследником большого состояния в виде квартиры, расположенной в самом центре Москвы. Но тут же вспомнил, что его тоже дожидается шконка в СИЗО, и потух глазами.

Открылась дверь. Врач с пожилой медсестрой принесли большой полиэтиленовый мешок с одеждой и обувью. На нем была приклеена бумажка с фамилией Юрия Максимовича. Медики оставили его на свободной кровати и вышли.

— Переодевайтесь, — не сказал, а сухо и жестко приказал капитан.

— Выйдите! — потребовал Нифонтов от нас.

— Забудьте это. Вы теперь постоянно будете находиться под приглядом охраны или сокамерников. При этом не будете знать, кто из них работает на администрацию. Есть и такие. Это я точно говорю, потому что знаю. Так что отбросьте стеснение и переодевайтесь. Надо когда-то к этому привыкать.

Нифонтов растерянно посмотрел по сторонам, снял с себя больничную пижаму, показав тощее, но жилистое тело, сплошь украшенное татуировками, отчего он сам походил на перезрелый баклажан, и стал одеваться.

— Значит, уснул на диване, а пришел в себя, когда начался пожар? — спросил я, памятуя информацию, полученную от капитана угрозыска.

— Да, — тихо сказал Юрий Максимович, продолжая одеваться.

— А уснул тоже в верхней одежде?

— Да. Я переодеться в домашнее не успел. Уставший был.

— И кроссовки снять забыл?

— Не помню даже, как они на ногах оказались. На диване-το я, наверное, без них лежал.

— У вас в доме было принято разуваться при входе? — спросил я.

— Нет, мы обычно проходили в дом в обуви.

Он лгал. В прихожей, вернее, там, где раньше была таковая, нашлась целая гора обгоревшей обуви. Если бы домочадцы не разувались, то ее там не было бы.

— А кроссовки вы надели тогда, когда сапоги сняли?

— Какие сапоги? — Нифонтов сделал вид, что не понял, о чем разговор.

— Те, в которых бензин в канистру наливали. Тот самый АН-98, которым вы свой «Порше» заправляли. Запамятовали? Один сапог вы умудрились бензином облить.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Экспертиза показала, что вы устроили в доме поджог, — объяснил капитан полиции. — У меня к вам есть деловое предложение. Оно в ваших же интересах, да и нам, признаюсь, жизнь облегчит и время сэкономит. У вас еще есть шанс устроить явку с повинной. Все рассказать про поджог. Суд это учтет при вынесении наказания. Если не пожелаете, приговор будет максимальным.

Нифонтов молчал, наверное, целую минуту, раздумывал, потом сказал, тем самым признавая, на мой взгляд, свою вину:

— Позовите моего адвоката. Мне нужно с ним посоветоваться.

— Явка с повинной должна касаться не только поджога, но и взрывов, которые вы устроили. Как я думаю, с помощью своих друзей, среди которых был и ваш адвокат, толкнувший вас на это. Как подозреваемый в совершении преступления, он не может выступать по вашему делу, способен только совет дать. Я не уверен, что дельный, — проговорил капитан.

— Позовите его. Это он меня уговорил.

Это уже было началом признания.

Я выглянул за дверь. Поросюк стоял в холле перед окном, обернулся на скрип.

Я жестом позвал, пропустил в палату и сказал:

— Вам, Алексей Юрьевич, точно так же, как и господину Нифонтову, предлагается оформить явку с повинной. Это в какой-то мере облегчит вашу участь.

Я долго вертелся около здания ГРУ, выискивая место, где лучше припарковать машину. Прежде я думал, что мой автомобильчик со своими скромными габаритами мог бы поместиться везде. Но этого «везде» поблизости я не нашел.

Мне показалось, что Хорошевское шоссе стало достаточно популярным местом в столице. Впору строить новый комплекс зданий ГРУ в каком-нибудь отдаленном, не столь посещаемом месте или выселять из района многочисленные фирмы, осевшие тут.

Я так и не отыскал места для автомобильчика, в конце концов решился и заехал на парковку, украшенную угрожающей надписью: «Стоянка только для служебных машин». На мне камуфляж, хотя и без погон. Наверное, поэтому солдат, стоящий на посту при въезде на площадку, даже не попытался меня остановить и проверить, действительно ли я еду на служебной машине. Часовой, видимо, торчал тут лишь для того, чтобы отпугивать посторонних водителей. Если я не устрашился, то свой.

Логика железная, хотя ее тоже можно отнести к темпоральной. Относительно своим для ГРУ я являлся только временно. Скоро буду снова полностью чужим.

Я закрыл машину и прошел в бюро пропусков, где меня уже дожидалась соответствующая бумажка. Оттуда я позвонил, поскольку в этом здании никогда не был и понятия не имел о том, где искать диверсионное управление. Дежурный заверил, что командующий готов ко встрече со мной, и попросил дождаться посыльного солдата, который меня проводит.

Солдат явился вскоре, оглядел тех людей, которые, как и я, ждали провожатых. Таких было шесть человек, из них два генерала. Рядовой назвал меня по бывшему званию и фамилии. Я выступил вперед.

В управлении дежурный подполковник смерил меня взглядом и после этого сам проводил до кабинета командующего, который находился в самом конце длинного коридора, завешенного картами, как коврами. Я сразу отметил, что почти все они представляли в разных ракурсах Северный Кавказ и Новороссию. Два самых интересных, как я понял, региона для ГРУ.

Полковник Мочилов встал, когда я после стука и приглашения вошел в его кабинет. Это был мужчина выше среднего роста, наверное, когда-то красивый, с застарелым, но заметным шрамом через все лицо.

— Так вот ты какой, капитан частного сыска. Я тебя примерно таким и представлял. Садись. — Полковник посмотрел на часы. — У меня двадцать минут свободного времени есть. Рассказывай, чем все закончилось. По телефонному докладу я мало что понял. Только отдельные моменты уловил, которые пока стыковать не могу. Ты уж их свяжи вкратце.

— Долгая история, товарищ полковник, но я постараюсь изложить ее коротко. Следственный комитет подключился, поскольку уже вел это дело раньше. Истринский угрозыск волновал только факт поджога, а взрывы к нему отношения не имели. Потому дела объединили производством и передали в ведение следственного комитета. Вместе с ним начал работать и МУР. Тамошние опера всех пятерых и взяли. Последнего с самолета сняли, он на вахту летел — дорожный строитель. После этого задержанные начали валить вину один на другого. Никто из них виновным себя не считал. Но следствию удалось выяснить, что инициатором был, как сразу и сказал Юрий Максимович, юрист — Алексей Юрьевич Порошок. Я на первом допросе его напрямую спросил, какую цель он преследовал, чего желал добиться. Ничего вразумительного, конечно, он не ответил. Промычал только, что Юрий Нифонтов в целях экономии хотел оставить свою фирму без юриста. Поросюк желал доказать свою необходимость. Но, на мой взгляд, этим человеком двигала жадность.

Он ведь и без Нифонтова неплохо зарабатывал как адвокат, а занимался как раз квартирными вопросами. Нифонтов желал прояснить интересную для себя тему, уточнить, что станет с квартирой Елены Анатольевны после ее смерти при наличии завещания и без него. Он обратился, естественно, к Алексею Юрьевичу. Вот тогда у Поросюка и возникла мысль просто развлечься, чтобы все забегали, засуетились. С этой целью он и устроил консультацию не только Юрию Максимовичу, но и самой Елене Анатольевне. По просьбе Юрия Максимовича Поросюк в беседе с ней утверждал, что основными наследниками без завещания будут Скомороховы, дети ее старшего брата. Придумал такой умный, как ему показалось, термин, как презумпция старшинства. В действительности это не так. При сложившихся обстоятельствах квартира делилась бы на доли, которые достались бы всем наследникам. Но дальше события стали развиваться не совсем по сценарию юриста. Правда, капитан уголовного розыска из Истры и сотрудник следственного комитета считают, что преступники заранее обговорили такой вариант. Теперь они все сваливают на пожилую женщину, погибшую от рук полковника Свекольникова. Но мне лично кажется, что в том варианте, который озвучивают Нифонтов и его компания, есть правда. Я видел эту бывшую учительницу и могу сказать, что она неадекватно воспринимала действительность. Елена Анатольевна проходила лечение в психиатрической клинике. Потом я подумал, что она слишком уж увлекалась книгами Агаты Кристи про миссис Марпл и в какой-то степени отождествляла себя с этой старушкой, сыщиком-любителем. У психически неуравновешенных людей это часто бывает. Она считала себя проницательной и очень умной, наверное, мысленно не только распутывала сложные преступления, но и сама совершала их. Женщина предполагала, просчитывала, как будут действовать следователи. Она решила, что в ней пропадает великолепный преступник, гений криминального мира, способный обмануть все следственные органы. На мысль о взрывах ее навели слова юриста. Он, конечно, не толкал бывшую учительницу на это дело. По крайней мере, доказать это теперь не представляется возможным. Адвокат знал, что Елена Анатольевна недолюбливает отставного подполковника ГРУ. По просьбе Юрия Максимовича он назвал чету Скомороховых наследниками первой очереди. Сама мысль о том, что квартирой после ее смерти будет распоряжаться этот человек, была невыносима для Елены Анатольевны. Мне лично показалось, что она имела значительную склонность к психопатическим настроениям. Это когда человек начинает о чем-то думать и своими размышлениями все больше и сильнее выводит себя из состояния равновесия. С ней такое происходило часто, хотя внешне она казалась сдержанной, суровой. Тут еще плюсовалось то обстоятельство, что Елена Анатольевна только после гибели мужа и сыновей осознала, что недодавала им своего тепла, была с ними излишне суровой. По мере раздумий комплекс вины перед ними только усиливался. Она пыталась хотя бы мысленно возвеличить их, идеализировать. Я узнавал, Елена Анатольевна пыталась организовать в театре, где служил ее муж, выставку его картин. Ей отказали, назвали их малохудожественными. Я, конечно, не специалист, но эти работы видел и тоже не нашел в них ничего интересного. Любая картина, мне кажется, должна создавать вокруг себя определенную атмосферу. Но эти ничего подобного не делают. Для Елены Анатольевны отказ был ударом из-за угла. Она не понимала, как такие шедевры могут кому-то не понравиться. В свое время муж Елены Анатольевны вложил много сил в воспитание Юрия Максимовича. Мечтал сделать из него большого художника. Не вышло. Получился только мастер татуировок. Тем не менее Юрий Максимович, кривя душой, потому что толк в живописи, несомненно, имел, расхваливал картины покойного мужа Елены Анатольевны. Он просто льстил, не понимая, что подливает тем самым масла в огонь, который и без того полыхает. Но сама Елена Анатольевна племянника за это возлюбила даже больше, чем ее покойный муж. Она пожелала именно его сделать своим единоличным наследником. Я смотрел завещание. О квартире там сказано одной строкой, но картины идут двухстраничным перечнем. Елена Анатольевна считала их основным своим богатством.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Мочилов.

Вошел какой-то подполковник, молча положил перед командующим несколько листов принтерной распечатки. Тот надел очки, бегло посмотрел бумаги и подписал их. Подполковник ушел вместе с листами. Командующий повернулся ко мне, взглядом приказал продолжить рассказ.

— У Юрия Максимовича не было желания побыстрее стать наследником. Убийство — это не его инициатива. Да, в деньгах он нуждался постоянно, даже рассчитывал на наследство. Но об этом позже. Я буду рассказывать все по порядку.

— Конечно, лучше так.

— Особое недовольство у Нифонтовой вызывала личность одного из наследников. Естественно, Виктора Федоровича Скоморохова. Это чувство стократ усилилось, когда она начала обожествлять погибших мужа и сыновей. Дело в том, что Виктор Федорович во время одной из встреч с родственниками в Москве обратил внимание на поведение сыновей Елены Анатольевны. Ему показалось, что они держатся несколько развязно, не проявляют уважения к старшим. Он предложил, чтобы их забрали в армию и отправили служить к нему в батальон. Вообще-то, как я понимаю, это было не в его силах. Но он говорил громко, чтобы молодые люди слышали, что такое решение может быть принято. Не знаю уж, как парни на это отреагировали, в курсе только, что сама Елена Анатольевна, учительница с большим стажем, сильно возмутилась и обиделась. Ей показалось, что Виктор Федорович посчитал ее плохим педагогом, который своих сыновей воспитать не может. Отсюда пошла неприязнь, тщательно вскормленная, доведенная до ненависти. Слова юриста о том, что Скомороховы являются приоритетными наследниками, просто вводили ее в бешенство. Сначала Елена Анатольевна написала завещание. Но Поросюк легко убедил ее, что хороший адвокат не оставит от него ничего, сможет добиться, чтобы квартира досталась Скоморохо-вым. Вообще-то, это было бы возможным вариантом только в том случае, если бы отец Аглаи Николаевны был прописан в той квартире. Но он жил в другом городе, кажется, в Донецке. Однако Поросюк такую тонкость от Нифонтовой утаил. В результате получилось то, что получилось. Я не знаю, какими путями Елена Анатольевна добыла телефонный номер Поросюка. Возможно, он сам оставил ей визитную карточку, когда посещал женщину в деревне вместе с Юрием Нифонтовым. Так или иначе, но она сама позвонила ему. Так говорит адвокат. В обход Юрия Максимовича. Женщина предложила встретиться, чтобы обговорить некоторые важные вопросы. Таковые как раз и свелись к плану уничтожения других наследников. Его разработала сама Елена Анатольевна. Даже в письменном виде, с деталями. По-росюк мудро сохранил записи и предоставил их следствию. Эксперты подтвердили, что весь план написан собственноручно Нифонтовой, даже исправлялся лично ею. Его суть вы знаете. Поро-сюк нашел Юрию Максимовичу новых друзей, которые за сравнительно небольшую плату были согласны ему помочь. Рыжий Сан Саныч Краснов был выбран для отправки посылок потому, что со стороны казалось, будто он носит парик и накладные усы. Такие вещицы негодяи планировали подбросить в квартиру к Скоморохову до обыска. Но местная ФСБ с этим поторопилась. Кстати, забегая вперед, скажу, что полковник Свекольников париком и накладными усами, как раз теми, которые планировалось подбросить Виктору Федоровичу, воспользовался, когда возвращался в Москву после убийства Елены Анатольевны. В машине в них ехал. Так маскировался. Он же должен был организовать себе командировку в наш город и найти способ подбросить улики в квартиру Скомороховых. Не успел. Их потом нашли в багажнике «Порше». При проработке вариантов Юрий Максимович советовался с полковником Свекольниковым. Следовательно, тот был в курсе всех действий и план одобрил. Это Нифонтов утверждает. Сам же Свекольников категорично отрицает такую осведомленность, и следствие, кажется, верит ему. Мне так, по крайней мере, показалось. Допускаю, что на следствие оказывается давление, чтобы обелить Свекольни-кова и вообще ФСБ. Но факты — вещь упрямая. По словам Нифонтова, Свекольников привлек в команду еще одного человека, способного добыть пластит у бандитов с Северного Кавказа. Это тот самый дорожный рабочий. При строительстве автотрасс такая взрывчатка не используется. Но у парня были родственные связи среди боевиков Кабардино-Балкарии. Он добыл пластит, а привез его в Москву по просьбе Юрия Максимовича Вячеслав Александрович Войнов, бывший старший лейтенант танковых войск. На своей машине. Хотя и заявляет, будто не знал, что перевозит. Чемодан был оклеен и опечатан. Следствие ему не верит. А этот дорожный строитель ничего против Свекольникова говорить не желает, утверждает, что его нашел Поросюк. Сам он никогда со Све-кольниковым не встречался. Юрист при этом утверждает, что пользовался информацией полковника. Это опять можно счесть наговором на сотрудника ФСБ или же принять и за нецелевое использование им оперативной информации в собственных преступных целях.

Полковник Мочилов коротко глянул на часы, показывая свою занятость, и сказал:

— Я понял ситуацию, капитан частного сыска. Пусть следствие разбирается. Ты отлично сработал, Тим Сергеич. Теперь расскажи о «Порше 911». Я сам к этой машине неравнодушен и потому послушаю с интересом.

— «Порше 911» — это не только мощь и скорость, но еще и престиж. Тот самый, который мог бы дать салону Юрия Максимовича поток новых клиентов. Денег на машину у него не было. Он попросил взаймы у полковника Свекольникова. Просто по-родственному, без всяких процентов. Свекольников деньги дал. Возвратить Нифонтов обещал, когда получит в наследство квартиру, которую намеревался сразу же продать. При этом он уверял, что его тетя серьезно больна и доживает последние месяцы. Но Нифонтов не знал, что у полковника Свекольникова своих денег в нужном количестве тоже нет. Тот занимал их у какой-то коммерческой структуры, которую, как предполагает следствие, крышевал. Но с этим у него случился какой-то прокол, как я подозреваю, из-за контроля со стороны девятого управления, и с него стали требовать возврата денег. Наверное, грозили. Полковник решил съездить к Елене Анатольевне и добиться, чтобы она как можно скорее переписала свою квартиру на племянника. При этом он, наверное, начал даже шантажировать старушку, обещал посадить ее по статье за терроризм. В этом случае квартира ушла бы государству, а не наследнику. Остаток своих лет женщина провела бы в камере, поскольку он обещал ей пожизненное заключение. Они были знакомы уже продолжительное время. Свекольников несколько раз навещал Нифонтову как следователь ФСБ. Она знала, с кем имеет дело.

По словам Свекольникова, в последнюю трагическую встречу женщина напала на него и ударила табуреткой по голове. Экспертиза нашла гематому. Свекольников утверждает, что женщина после табуретки схватилась за нож. Он не взял с собой пистолет, поэтому ударил ее топором, который стоял там же, около печки. По его словам, это была необходимая самозащита. Так мне следователь рассказал.

— Понятно. Мы здесь ничего сделать не можем, да и не должны. Это не есть сфера деятельности военной разведки. Меня интересует другое. Смещение акцента в подозрениях на подполковника Скоморохова — это указание сверху?

— Насколько я понял, это просто попытка вообще снять подозрения с Юрия Максимовича. Никак не что-то большее. Ни о каком давлении Свекольников ничего не сообщал, хотя я вел с ним разговор и об этом.

— Тогда нам осталось прояснить последний штрих. Поджог дома Юрием Максимовичем.

— Здесь виновата все та же квартира. Дочь Свекольникова имела сына от первого мужа. У нее уже был разговор с Юрием Максимовичем по поводу того, что он вступит в права наследника и перепишет дорогое жилье на ее сына. А тут вдруг выяснилось, что Нифонтов и не думает этого делать. Он хочет продать квартиру и расплатиться с долгами за машину. Лилия — это жена Юрия Максимовича — стала грозить, что разоблачит всю их банду. Наверное, просто в запале сказала. Он ее ударил. Она упала и сильно стукнулась головой об пол. Юрий Максимович испугался, что убил жену, и решил устроить этот поджог. Делал все второпях, без предварительной подготовки, и допустил много проколов.

— Которые капитан частного сыска сразу определил.

Мне показалось, что командующий произнес эту фразу с легкой издевкой. Но взгляд полковника был спокоен и умиротворен.

Я же проявил скромность, присущую мне, и опустил взгляд. Я всегда трудно переношу моменты, когда меня в глаза хвалят. Неловко себя чувствую.

— Столько погибших! — посетовал полковник Мочилов. — Страшные это люди, против которых ты работал. Хуже бандитов с Северного Кавказа. У тех хотя бы идея есть. А у этих только мысль, как и где урвать. Страшные дела творятся.

— «Страшные дела творятся» — это, товарищ полковник, понятие из темпоральной логики. Такие моменты долго не тянутся. К счастью для остальных людей.

Повторяя слова рыжего Сан Саныча Краснова, я сам себе казался непростительно умным. Наверное, и полковник должен был бы подумать так же.

В дверь снова постучали.

— Войдите.

Я подумал, что командующий, бывший боевой офицер, повидавший много крови, был рад отвлечься от впечатления, вызванного моим рассказом.

Вошел уже другой офицер.

— Товарищ полковник, все готово. Участники совещания собрались. Ждут вас.

Мочилов встал, пожал мне руку и сказал:

— Благодарю за службу, капитан частного сыска. Попрошу вспомнить свои армейские времена и в соседнем кабинете написать не рапорт, а что-то подобное. Обращаю особое внимание на то, чтобы там были все детали, даже самые мелкие, касающиеся полковника Свекольникова. Службе это необходимо.

Я подумал, что нечаянно могу ввязаться в войну между силовыми ведомствами, которая сотрет меня в порошок. Но слова командующего звучали категорично, и я вышел, чтобы выполнить, что он от меня потребовал.

Обычно дорога домой всегда выглядит намного короче, чем из него. Но в этот раз мне так не показалось. Наверное, накопилась усталость. Ехал я неторопливо, с остановками на отдых и старался не утомлять себя лишний раз.

В свой город я прибыл ночью, через трое с небольшим суток. Я позволил себе отоспаться и только к обеду пожаловал в детективно-правовое агентство. Сначала зашел в свой кабинет и только потом — к генеральному директору.

Петя Новиков встретил меня сияющей улыбкой. Наверное, голова у него в этот день не болела.

Он радостно пожал мне руку, поздравил с успешно проведенной работой и сообщил:

— Деньги твое бывшее командование перечислило полностью по нашему счету, даже с персональной премией тебе лично. Они только сегодня пришли. Значит, сможешь получить в кассе только завтра. Я сделаю в бухгалтерию заявку на тебя.

— Чем мне теперь заниматься? — поинтересовался я.

— А что ты до этого делал?

— Правовые вопросы изучал.

— Вот и изучай дальше.

Ровно через неделю после возвращения я решил вечером заехать в гости к Скомороховым. Благо они жили в соседнем со мной доме.

На звонок в дверь вышел сам Виктор Федорович.

— Вот и спаситель пожаловал.

— Ну уж, так прямо и спаситель, — проявил я должную скромность перед старшим по званию. — Разве что просто помощник.

— У нас сегодня, похоже, вечер визитов. Я вот только десять минут назад проводил полковника Свекольникова. Он приезжал поговорить по поводу одного из тех моих знакомых, которые уехали в исламское государство. Этот человек вернулся несколько дней назад. Журналисты договорились с ним относительно пресс-конференции и беседы на центральном телевидении. Он планировал в Москву съездить для участия в передаче. Но его убили. Это два дня назад случилось. Не успел никому ничего рассказать — как уехал, чего ждал и почему вернулся. Только со мной коротко встретился. Заглядывал в гости. Мы и прого-ворили-то всего полчаса. Решили на следующий день встретиться, посидеть за столом. Зашел, чтобы только отметиться. В этот вечер он торопился очень. К нему старые друзья со службы должны были прийти. Он ничего рассказать толком не успел, от меня вышел, до дома дошагал, и там его убили. Теперь полковник Свекольников будет это дело расследовать. Вместе с подполковником Лихачевым из нашего областного управления. Кажется, и городской угрозыск тоже подключили для отработки каких-то отдельных вариантов. Лихачев мне только позвонил, предупредил о визите Свекольникова. Сам пока стесняется на глаза попадаться после неприятностей, которые мне доставил. Хотя я понимаю, что все проблемы идут от полковника Свекольникова. А он, кажется, понятия не имеет, что такое стесняться.

Я, честно говоря, растерялся.

— Но ведь полковник Свекольников арестован!

Подполковник в отставке серьезно посмотрел на меня и открыл дверь пошире.

— Проходи. Рассказывай.

Аглая Николаевна приготовила чай. Я пил его с ее фирменными печеньями и рассказывал.

Когда выложил все, что знал о Свекольникове, Виктор Федорович ненадолго задумался, потом высказал свое предположение:

— Значит, умудрился он вывернуться. Следователи, когда им это нужно, умеют дело закрыть за недостаточностью улик. Что-то посчитают оправданными действиями, что-то просто забудут. Преподать это прокуратуре сумеют так, что она будет не в силах возбудить дело. Он со своими следователями и договорился, как мы с тобой. Одна система!

— Но наши-то все про него знают. Могли бы что-то передать в прокуратуру.

— А зачем? — откровенно не понял Скоморохов.

Это не дошло уже до меня.

— Чтобы наказать преступника.

— А если с данными, которые имеются на руках, завербовать его? Так разве не лучше? Или просто подождать какое-то время, чтобы в нужный момент иметь возможность оказать на полковника давление? Подобные моменты, товарищ капитан частного сыска, всегда используются. Лично я не помню случая в своей практике, чтобы ГРУ пренебрегло такой возможностью. А своя агентура там, в ФСБ, — это куда важнее наказания преступника. Твоя работа не стала холостым выстрелом, не сомневайся. Ты своей службе сильно помог.

У меня в кармане подал голос смартфон. Я посмотрел на определитель номера. Звонила капитан Саня из городского уголовного розыска.

— Как, товарищ подполковник, фамилия убитого? Того, который вернулся из ИГИЛ?

— Майор Сарафутдинов Равиль Эмильевич. Пенсионер спецназа внутренних войск. Краповый берет. А что?

— Подозреваю, что меня хотят привлечь к поискам его убийц. — Я нажал кнопку и поднес аппарат к уху. — Слушаю, товарищ капитан. У вас уже готово досье на майора Сарафутдинова?

— Военная разведка, как и всегда, все знает. Завтра утром загляните ко мне в управление, Тим Сергеевич. Петя Новиков в курсе. Он не будет вас разыскивать.

— Утром буду у вашего подъезда и довезу вас до управления. Надо пользоваться тем, что мы соседи, товарищ капитан.

Девятая рота Рязанского воздушно-десантного училища готовила офицеров для спецназа ГРУ и была некогда единственным учебным подразделением такого плана.

Приказ 185 по МВД строго регламентирует взаимоотношения водителя и инспектора ДПС.