Поддержание приподнятого настроения – вполне понятным способом – окончательно превратилось в повседневный процесс. Возможно, этому способствовало продолжающееся «безвластие», в полку по-прежнему отсутствовали командир и начальник штаба, их заменяли и.о. Более того, на новое место службы засобирался и замполит, но его все-таки не отпускали до тех пор, пока в часть не прибыло новое руководство. Произошло это в конце июля – начале августа. С интервалом в несколько дней новым командиром полка стал подполковник Ухов, а новым начальником штаба – майор Кашин. Оба они первое время жили в городе, в гостинице, потому что в городке, по каким-то причинам, квартиры для них были еще не готовы.

Ремонт офицерских квартир входил в прямые, хотя и негласные, обязанности личного состава. Курировал процесс, как правило, заместитель командира полка по вооружению подполковник Жильцов, большущий усатый дядька, который как огня боялся своей жены, женщины не менее выдающихся габаритов, хотя и без усов. Она совершенно не придавала значения военной субординации. Могла заявиться в городок вместе с кем-нибудь из детей (а в этой семье детей было на удивление много – то ли пять, то ли семь человек!), найти мужа, схватить его за грудки и начать громогласно выговаривать, что там-то и там-то течет крыша, а там-то и там-то до сих пор не прошлись краской во второй раз. Зам по вооружению тряс головой, стараясь как можно быстрее согласиться с предъявленными ему претензиями и прекратить публичную экзекуцию. Думаю, на самом деле его жена и отвечала за эту часть быта полкового военного городка. На разводе – почти как в фильме «Операция «Ы» – следовала команда: столько-то бойцов из такого-то подразделения отправить на такой-то объект. Плюс к этому многие офицеры выписывали одного-двух человек по собственной надобности. Некоторые – в будние дни, мои начальники – по выходным. Я, например, несколько воскресений подряд провел на крыше гаража майора Ларцева, которую мы заливали какой-то гадостью, напоминающей битум.

Пока новые начальники жили в Кутаиси, каждое утро за ними отправлялся персональный автомобиль. Штатным водителем командира служил какой-то сержант из Литвы, фамилии его я уже не помню. В этот момент он как раз находился в отпуске, поэтому обязанность возложили на Витьку Хорьковского, очередного житомирца.

Хорек славился в полку своим удивительным аппетитом. Причем в данном случае это следует понимать и как любовь к пище, и как пристрастие к представительницам слабого пола. В идеале обе эти «любови» должны были объединяться в единое целое.

Кстати, это на первый взгляд трудноисполнимое условие претворялось в жизнь без особого труда. В таких случаях необходимо было обращаться к своеобразным, я бы сказал, «маркитанткам» – в негативном, приписываемом этому слову, значении. Одна из таких барышень по имени Света проживала на первом этаже, что представляло дополнительные удобства ее посетителям. Однажды Хорек решил пообедать у Светы, но по каким-то причинам задержался с началом визита, упустив, как выяснилось, свой шанс. Как рассказывал потом сам виновник этого «облома», водитель упоминавшейся мною штабной «колбасы», Сашка Слюсарев, он сидел у открытого окошка и покуривал, ожидая, когда на кухне закончится процесс приготовления чего-то сытного и обильного. В какой-то момент, отвлекшись от романтического лицезрения луны, Слюсарев увидел торчащий из травы зад, который медленно приближался к дому. Остановившись в паре метров от окошка, зад спрятался, а на его месте появилась голова Хорька.

– Света! – свистящим шепотом начал завывать Хорек. – Свееетааа!

Реакция Слюсарева не заставила себя долго ждать. После третьего, сдвоенного, вызова – «Света, Света!», он высунулся из окна по пояс и гаркнул изо всех сил:

– А ну, пшол на хуй отсюда!!!

По его словам, последовавшее отступление Хорька напоминало бегство ящерки от какого-нибудь грозного хищника: никого не видно, только заметно, как трава шевелится все дальше и дальше от места событий. Хорек потом все отрицал, конечно, но ему никто не поверил. Во-первых, потому что он вообще любил заливать по любому поводу, так что веры ему никакой не было, а во-вторых, потому что славой человека исключительной честности пользовался в нашей компании другой Витька – Траповский.

Трап был удивительным человеком. Он не то чтобы не врал, он просто не видел смысла в том, чтобы что-то придумывать. Изъяснялся он столь лаконично, что незнакомые с ним люди часто делали ошибочный вывод, приписывая Витьке доведенную до состояния идеала интеллигентность. На самом деле по сравнению с Трапом Эллочка-людоедка выглядела настоящим Цицероном. Для выражения любой мысли ему хватало двух слов: междометия «ну» – с вопросительным или восклицательным знаком – и глагола: «Ебет». Почти всегда с вопросительной интонацией. Приведу пример. Когда Трапа отправили в незапланированный отпуск, хоронить отца (у многих моих друзей семьи был неполными из-за разводов родителей), он ухитрился за эти несколько дней еще и жениться. На вопрос: «Ты что, правда женился?» – он отвечал: «Ну!» А на проясняющее: «Как же так – и свадьба, и похороны?» – следовало безапелляционное: «Ебет?»

Высшим проявлением жизненной индифферентности Траповского все единогласно считали историю, приключившуюся с ним однажды во время наряда по КПП. Днем он позвонил мне в кабинет.

– Нор?

– Я.

– Приходи хавать!

– К тебе приходить, на КПП? – спросил я. Мы вроде ничего не планировали, поэтому я и удивился.

– Ну!

– А чего там у тебя, много? – опять спросил я. – Ребят звать?

– Ну! – снова буркнул Витька и повесил трубку.

На обед мы – человек шесть – отправились на главный полковой КПП. У Трапа там была, как принято говорить, «накрыта поляна»: на столе лежали хлеб, колбаса, газировка, фрукты, зелень. Обрадованные этим неожиданным изобилием, мы накинулись на угощение. Темп по традиции задавал Хорек.

– А откуда это все? – спросил Мороз, уже после того, как с набитыми животами мы развалились на затянутых дерматином диванчиках в комнате отдыха.

– Из магазина, – вполне логично ответил Трап, но это не удовлетворило интерес собравшихся.

– А чего, перевод был, что ли? – сказал Ерошенко. На лице нашего полкового почтальона появилось легкое сомнение. Он явно не помнил, чтобы приносил Траповскому извещение.

– Не, – Траповский по-прежнему был немногословен.

– Так откуда ты бабки-то взял? – тут уж и я не удержался от вопроса. Хотя и предполагал, каким будет ответ.

– Ебет? – Трап, похоже, и сам уже был не рад тому, что позвал нас всех разделить с ним эту трапезу. Но теперь остановить допрос было уже невозможно. На него насели все сразу и в конце концов наш сфинкс сдался.

– Голубой приходил.

Повисла пауза. Каждый из нас пытался понять, что он только что услышал. То, что по ночам на первый КПП иногда приходил проживавший через дорогу гомосексуалист, очевидно, один из самых несчастных жителей Кутаиси (думаю, причины его несчастий – вполне понятны), всем было хорошо известно. Но смысл Витькиных слов пока от нас ускользал.

– Зачем приходил? – Мороз задал дурацкий вопрос. Все знали, что ночной посетитель предлагал дежурным заняться с ним, в качестве «принимающей стороны», оральным сексом. До сих пор я ни разу не слышал о том, чтобы его просьбы увенчались успехом.

– Ебет? – опять риторически спросил нас Траповский.

– Ну… Да! – неуверенно подтвердил Олег.

– Так это… В рот просил, – разъяснил ему Витька.

Ерошенко как-то по-женски, срывающимся голосом, выдохнул:

– Так ты чего, ему в рот дал?

– Ну! А бабки-то откуда? – наш приятель, очевидно, был расстроен и общей непонятливостью и отсутствием ярко выраженной благодарности.

– Блядь, – сквозь зубы процедил Хорек и выбежал из комнаты на улицу. Блевать. Со своей всеядностью – во всех смыслах – он ухитрялся сочетать гипертрофированную брезгливость. Всех остальных подробности ночного заработка Траповского нисколько не оскорбили и не расстроили. Наоборот! Авторитет нашего друга, как человека, которого ничто не может выбить из колеи, под раскаты хохота взлетел на дополнительную высоту.

Однако вернемся к истории, начало которой осталось немногим выше. Хорек выехал за командиром полка, но как только штатный командирский «газик» миновал шлагбаум, двигатель заглох. Все попытки реанимировать его к успеху не привели. С КПП позвонили в штаб, чтобы вызвать другую машину, а наш взвод, который как раз возвращался с завтрака, развернул «газик» и стал дружно толкать его к штабу.

Тут меня посетила гениальная мысль. В кабину мы посадили нашего Женю, недавно появившегося в полку москвича с грозной по нынешним временам фамилией – Кличко. На самом деле Женя ничем не походил на знаменитых братьев-боксеров. Он был худенький, маленький, совершенно безобидный, да еще и в кругленьких очочках. Женя сел на место командира, а я побежал вперед.

У штаба курили несколько офицеров, туда-сюда сновали только что позавтракавшие солдаты, да к дверям приближался караул, менять часового на первом посту. Я же спрятался под деревом. Ребята в это время растолкали «газик» до такой степени, что он уже был в состоянии пару десятков метров катиться самостоятельно, тем более что дорога шла под горку. Скрипнув тормозами, машина остановилась. Тут я заорал страшным голосом: «Полк, смирно!»

Такую команду должен был подавать дежурный по части при появлении на территории командира полка или какого-то более высокого начальства. Дежурный, естественно, знал, что в машине никакого командира нет, он ведь пару минут назад сам распоряжался отправить за ним другой автомобиль. Поэтому команды и не давал. Но все остальные-то были не в курсе! «А мужики-то не знали!» Офицеры побросали под ноги бычки, караул и все праздношатающиеся остановились, вытянув руки по швам. И, надо отдать должное Кличко, мы с ним об этом не договаривались!

Вальяжно выбравшись из машины, Женя громко хлопнул дверью и пискнул:

– Вольно!

Пару секунд все молча хлопали глазами, пытаясь понять, что произошло. Первым раскололся дежурный по штабу, за ним другие офицеры, а потом уже и все остальные. Самым довольным, по-моему, был рядовой Кличко, пусть и всего несколько мгновений, но командовавший целым артиллерийским полком!

Полноценное же руководство нашей частью для подполковника Ухова и майора Кашина началось с ЧП. На первых порах ничего особенного не отмечалось – замначальника штаба, майор Ларцев ушел в запой. Дело, как говорится, житейское. Может, что-то у него не сложилось с новым начальником, может, дома какая неприятность произошла… Так или иначе, запил мужик.

Утром ко мне зашел подполковник Жилин, уже избавившийся от обязанности замещать начальника штаба и вернувшийся в свой «кабачок».

– Андрюха, ты послушай-ка! Сбегай к Ивану домой, узнай, чего там. И мне потом расскажешь, лады?

– Хорошо, товарищ подполковник, сейчас сбегаю, – я вытер перепачканные тушью руки и пошел в городок. Дверь квартиры Ларцевых открыл их сын, старшеклассник.

– Привет! Отец дома? – спросил я его.

– В гараже он. Ты же знаешь наш гараж?

– Ну, как не знать! – за это лето я изучил этот гараж вдоль и поперек. Он служил майору Ларцеву не только для хранения его «Москвича», но и в качестве то ли выездной дачи, то ли тайного укрытия.

– Товарищ маойр! Иван Дмитрич! – заколотил я в железные ворота. – Это я, Андрей! Меня к вам Жилин прислал, – орал я где-то с минуту. Наконец дверь приоткрылась, и на солнце выполз заспанный майор в майке и трениках.

– Чего тебе? – буркнул он, потерев густо заросший щетиной подбородок.

– Жилин просил узнать, как вы тут? Начальник штаба – новый. Волнуется… И сам Жила волнуется.

– Ладно… Скажи чтоб не волновались… – Ларцев задумался. – Завтра приду.

Я вернулся в штаб, нашел подполковника Жилина и передал ему состоявшийся разговор.

– Ну, хорошо, – сказал Жилин. Я согласился. И мы оба ошиблись.

На следующий день Жила снова зашел ко мне в кабинет, на этот раз чернее самой черной грозовой тучи.

– Иван помер! – огорошил он меня прямо с порога. Я от неожиданности даже не нашелся, что спросить. Поэтому Жилин продолжил: – Отравился. Пьяный был…

В тот вечер, уже после того как я разбудил его в гараже, майор Ларцев еще выпил коньяка, хранившегося там же, в большой канистре, и лег спать. Проснувшись, он, видимо, решил поставить точку в затянувшихся возлияниях. Но последний глоток оказался на самом деле последним. Мой начальник перепутал канистры и вместо коньяка хватанул несколько полновесных глотков антифриза. Ему хватило сил выбраться из гаража и сделать несколько шагов по направлению к дому. Но до госпиталя его уже не довезли, он скончался в машине «Скорой помощи».

Иван Дмитриевич был странным офицером. Как бы он ни старался выглядеть грозным начальником, у него это не получалось. Он даже ругался как-то смешно. Хотя, честно говоря, он и ругался-то редко. Все эти почти полтора года я жил у майора Ларцева, как у Христа за пазухой, зная, что он не даст меня в обиду никому из офицеров, закроет глаза на постоянные отлучки в клуб и даже не рассердится, если застанет спящим на столе в кабинете. Если бы мне нужно было назвать самого невоенного, самого домашнего офицера нашего полка, я бы назвал таковым майора Ларцева, забавного, безобидного человечка, с вечно сдвинутой набок и на затылок фуражке.

Естественно, когда понадобилось помогать с организацией похорон, я и не думал отнекиваться. Даже когда выяснилось, что нужно ехать в морг, забирать тело. Медбрат был тогда в полку один, начальник санчасти отсутствовал. Вот мы со Славой и поехали, предварительно зайдя к Ларцевым в квартиру и забрав чистые белье и обмундирование. Хорек, узнав, что я еду в морг, сделав круглые глаза, уверенно сообщил мне, что я теперь есть не смогу. Как минимум несколько дней.

В морге покойник был только один. Тело майора лежало на столе, голое, с огромным синим шрамом, тянувшимся от горла до паха. Я даже не предполагал, что после вскрытия остается такой ужасный след! Шов зашили криво, большими толстыми стежками. Этот шов притягивал к себе все внимание. И при жизни-то миниатюрный майор теперь казался совсем крошечным, какой-то детской игрушкой, которую нерадивые хозяева решили подлатать после долгих лет хранения на заброшенном чердаке.

– Ты как? – спросил меня медбрат Слава, до сих пор не утвердившийся в уверенности, что со мной все будет в порядке. Он-то знал, что я впервые в жизни так близко вижу мертвое человеческое тело.

– Да я в порядке, – сказал я. Это была правда. Мне казалось абсолютно естественным, что именно я приехал помочь санитару подготовить к погребению человека, с которым прожил и проработал почти полтора года.

Белье на труп мы надели без проблем, а вот дальше стало сложнее. Тело уже закоченело и конечности совершенно не гнулись. Я боялся, что если мы надавим сильнее, то сломаем руку или ногу.

– Давай, давай! Сильнее! – прикрикнул Слава. – Ничего ты ему уже не сделаешь. А так хрен мы его согнем!

Вздохнув, я поднатужился, и дело пошло быстрее. Через полчаса все было закончено. Иван Дмитриевич лежал в полной парадной форме, разве что на ногах отсутствовали сапоги. Мы надели на него какие-то легкие туфли, видимо специально подготовленные для похорон. В машину тело должны были загрузить работники морга.

Вышли покурить. День стоял солнечный и совершенно не соответствовавший настроению.

– А ты врачом не хотел стать? – вдруг спросил меня медбрат.

– Меня об этом с детства спрашивали, – улыбнулся я. – Я в четыре года два раза в больницу попадал. Сначала с гангренозным аппендицитом, потом с ущемленной грыжей. Так что меня все дразнили, что я хирургом стану. А почему ты спрашиваешь?

– Да, честно говоря, первый раз вижу человека, который в такой ситуации настолько спокоен, – сказал Слава. – Из тебя бы мог врач получиться.

– Да, нет… Это – не мое. – Я выпустил струйку дыма. И подумал, как странно: мне говорят, что, возможно, я мог бы спасать жизни людей, в тот момент, когда я только что вышел из морга. Слава не настаивал. Он вообще был тихий и деликатный, как будто все время чувствовал вину за то, что служит не так, как все. Начальство традиционно считало, что в санчасти находятся одни симулянты. Когда прежний командир пребывал в особенно мрачном расположении духа, он требовал собрать на плацу весь личный состав, включая всех «хромых, косых и ебнутых из санчасти». В этих случаях мы стояли в строю до тех пор, пока на плац не выходили люди в пижамах. Таковых каждый день в санчасти бывало человека по два-три, не более. Выходили строиться также и Слава, и наш начмед, про которого рассказывали странное. Кто-то из солдат пустил слух, что начальник медсанчасти полка – голубой, потому что он при любом медосмотре заставлял пациентов снимать штаны и интересовался санитарным состоянием паховой области. Так к нему это клеймо и прилипло, хотя никаких более весомых доказательств его нетрадиционной ориентации не существовало.

Поминки по майору Ларцеву организовали прямо в полку. На стадионе поставили большую палатку, ту, которая ездила с нами в Караязы и работала на учениях столовой. Правда, убрали все внутренние перегородки, и получилось что-то вроде огромного шатра. Внутри в несколько рядов стояли столы и лавки, за которыми расселились офицеры, их жены, какие-то гражданские, чье появление здесь, видимо, тоже чем-то было оправдано. Сидели и несколько солдат. Я оказался рядом с женой Дьяконова, грустной и какой-то выдохшейся. Сами поминки я не запомнил. Единственное, что осталось в памяти, – большая тарелка с лобио, которая стояла прямо передо мной. Есть не хотелось, пить было как-то неудобно, поэтому я очень быстро сбежал.

Майора Ларцева похоронили на городском кладбище, там был небольшой русский участок. Спустя несколько дней подполковник Жилин притащил, вернее, притащили какие-то солдаты, надгробный камень. Жилин сказал, что это – очень правильный камень, его добывают где-то в карьере, и он очень подходит для памятника. Мы с ним согласовали надпись и рисунок, простую веточку, после чего еще несколько дней я обычной отверткой выскабливал на поверхности изображение. Камень оказался на самом деле податливым и послушным. Правда, позже все пришлось переделывать. Я закрасил получившийся рельеф золотой краской, и мы решили покрыть весь камень лаком, думали, так он будет защищен от сырости. Вышло же все наоборот, камень перестал дышать и начал стремительно покрываться какой-то плеснеобразной гадостью. И только после того, как я отшкурил весь памятник и заново нанес рисунок, могила моего начальника приняла окончательный вид. Так закончилось мое последнее армейское лето.

А в начале сентября мы отправились на очередное КШУ, кстати, первое с новым командованием. Перед самой отправкой от нашей компании отвалился Траповский, по состоянию здоровья. Я работал в кабинете и сквозь открытое окно услышал, как меня кто-то зовет. Голос был незнакомый, какой-то глухой и неразборчивый. Я высунулся в окошко и увидел Траповского, у которого половина лица раздулась как шар и переливалась всеми цветами радуги.

– Это что с тобой? – спросил я.

– Колесо бортировал, – как всегда кратко ответил Витька.

– Ну? – Я невольно перешел на его манеру разговора.

– Кувалдой ебнуло, – с плохо скрываемой гордостью объяснил мой товарищ. Ясное дело, что в поход мы отправились без него.

Как потом выяснилось, эти КШУ вошли в историю нашей части. Как всегда, сначала мы совершили марш-бросок на машинах. Ехать нужно было далеко, на место мы прибыли поздно, и палатки для офицеров разбивали уже в темноте. Тратить лишний час на собственные палатки совершенно не хотелось. Тут я решил попробовать.

– Товарищ полковник! – обратился я к нашему новому командиру, подполковнику Ухову. – Разрешите?

– Чего тебе?

– А давайте мы не будем палатки ставить для личного состава.

– Как это? – спросил Ухов.

– А зачем зря время терять? У нас же есть нары, есть матрасы, а два «КамАЗа» уже пустые, мы в них можем спать.

– И в случае необходимости быстро покинуть лагерь, – неожиданно пришел мне на помощь майор Кашин, наш новый начальник штаба.

Подполковник Ухов озадаченно поднял брови куда-то под самую фуражку.

– Да… В общем-то, почему бы и нет…

Так мы ввели в обиход новый способ обустройства лагеря на командно-штабных учениях. Более того, мы даже домой потом ехали в условиях повышенной комфортности: все грузы сложили в один «КамАЗ», а второй получили в свое полное распоряжение, всю дорогу проведя в положении «лежа». Уже после моего дембеля ребята рассказывали, что нововведение прижилось. С точки зрения армейских правил, наверное, все это выглядело не очень правильно, но в определенном здравом смысле такому рационализаторскому предложению тоже нельзя было отказать.

Мои новые начальники оказались не хуже старых. Не могу сказать, что они были лучше, но, возможно, я просто уже не успел узнать их поближе. Но ни с подполковником Уховым, ни с майором Кашиным у меня никаких проблем не возникало. Они также лояльно относились к моим «сторонним» обязанностям, объем которых с приближением осени снова возрос.

Четвертого октября наконец-то вышел мой приказ. Я даже запомнил его номер – «Приказ министра обороны СССР № 311». Мы уже вовсю готовились к прощальному концерту «Филиала». Олег окончательно утвердился с составом: бас-гитару забрал себе Траповский, Тедеша, Игорь, я и сам Мороз остались в своих прежних амплуа, а за клавишные встал новичок, молдаванин Витя по фамилии Сыргу. Олег решил сделать его своим преемником и передать клуб и передвижную кинобудку в его ведение. Правда, с Сыргу ему пришлось помучиться. Тедеев даже сочинил припевочку, на мотив песни «АББА» про деньги: «Сыргу, Сыргу, Сыргу! Я щас вырву от его…» – тут надо было поставить подходящее по смыслу слово.

Потенциальный полковой киномеханик отчаянно тормозил. Доходило до смешного. Как-то Олег в сердцах бросил ему, чтоб он «снял с ручника!» Тот согласно кивнул, но через несколько часов подошел к Олегу совершенно пунцовый, и осторожно спросил, какой именно «ручник» он имел в виду?

Пока мы усиленно репетировали, остальной личный состав нашел себе новое развлечение. В середине октября произошел настоящий прорыв на Центральном телевидении. По первой программе начали показывать первый латиноамериканский сериал «Рабыня Изаура»! Я пришел в ленинскую комнату посмотреть, что это за зверь такой, где-то на третий-четвертый день показа. Комната была набита битком, за сюжетными перипетиями публика наблюдала с открытым ртом, хотя я, честно говоря, так и не понял почему. К моему возвращению домой термин «мыльная опера» уже прочно вошел в лексикон обывателя, вместе со словом «фазенда» и именем «Жануария». Жануариями, кстати, тут же начали дразнить всех толстяков в полку.

Медаль ЦК ВЛКСМ «За отличие в труде»

Одним из наиболее упитанных наших сослуживцев был секретарь комсомольской организации полка, старший лейтенант Голубков. Он, конечно, не выглядел стопроцентной Жануарией, скорее больше ему подходило определение «в меру упитанный». Наш комсомолец был маленьким, кругленьким, с залысинками, очень энергичным, как и полагалось комсомольскому вожаку. Перед праздниками он принес мне удостоверение о награждении медалью ЦК ВЛКСМ «За отличие в труде». После чего с удвоенной энергией начал агитировать за вступление в партию.

«Удвоенной», потому что он и раньше ко мне подкатывался, но я каждый раз находил какую-то важную причину, чтобы отказаться. Типа, «не считаю себя достойным» и т. п. Медаль-то я у него взял, а от партбилета опять отбрыкался. Тогда Голубков побежал за помощью к майору Фоменко, но наш парторг, по-моему, уже давно все для себя решил и рвением на ниве партийного воспитания не отличался. Получив от старшего товарища ответ, выражавшийся – в приемлемом виде – как «да и фиг с ним!», комсомолец прекратил агитацию. Но от нас не отстал. Перед праздниками он начал набирать группу для поездки в Тбилиси, на какую-то конференцию комсомольского актива.

Сначала старший лейтенант Голубков пытался соблазнить всю нашу компанию целиком. Не получилось. Ни киномеханик, ни почтальон, ни свинарь никак не могли оставить свое хозяйство ни на минуту. Пробормотав, что мы все такие крутые, что ему «на хуй некого послать», старший лейтенант воззвал к моей совести.

– Ну, поедем, Норкин! Ну, что тебе стоит? Посмотришь Тбилиси, в конце концов!

Этот аргумент показался мне интересным. Действительно, когда бы я еще смог получить такую возможность. Мы с Тедешей, который в Тбилиси бывал неоднократно, разработали хитрый план. Поскольку требовалось собрать группу из трех человек плюс сам Голубков, четвертый, мы завербовали еще одного соучастника – Дато Магарадзе из нашего взвода управления.

Магарадзе выглядел как типичный маменькин сыночек: тихий, воспитанный, интеллигентный. Армия его, конечно, испортила немного. Однажды он ужасно из-за чего-то обиделся на нашего командира взвода. Пришел ко мне в кабинет и сказал:

– Андрей! Ты знаешь? Фаридов – ……. чистый хуй!

Я аж сел от неожиданности! Чтобы такие слова произносил наш Магарадзе, это было что-то абсолютно невероятное! Но он на этом не остановился.

– Нет! – вдруг сказал он. – Андрей! Ты знаешь? Фаридов – …… грязный хуй!!!

Тут я понял, что у Магарадзе – настоящая трагедия, и постарался его как-то успокоить. Во взводе его считали немного придурковатым. Азербайджанцы любили дразнить его так: подходили сзади и начинали кричать: «Баран – бее-ее-е! Магарадзе – мее-ее-е!» К чести Дато, он на это внимания не обращал, хотя видно было, что ему неприятно. А объяснялось все тем, что Магарадзе не хватало нахрапистости, каковой обладали остальные его земляки.

Тбилисские грузины – это вообще отдельная история. Они выступали в роли местных «москвичей», обитателей столицы, носителей истинных знаний и обладателей изысканного вкуса. Все остальные воспринимались ими как необразованная деревенщина, ничего не попробовавшая в своей жизни. Магарадзе был не таким. Простой и открытый, он с радостью принял наше предложение смотаться на пару дней в Тбилиси. Конференция конференцией, а домой заскочить – всегда приятно.

Тбилиси осени 1988 года еще поражал только своей красотой. Потом, после развала Союза, во время войны, разрухи, когда деревья вырубали на растопку, грузинская столица производила другое впечатление – города, истерзанного кровавыми распрями. А тогда все выглядело почти идиллически, разве что время от времени встречались группы митингующих с плакатами. Но, поди разбери, что у них там было написано, по-грузински…

Дато сразу отправился домой, договорившись встретиться с нами уже у него в квартире, а мы с Тедешей отправились гулять по городу. Катались на метро из центра до станции «Дидубе», где жил Магарадзе, забежали на рынок за чурчхелой, гуляли по набережной Куры и, конечно, по закоулкам в армянских районах. Тогда я и увидел, как выглядит настоящий «параджановский» дворик. Конечно, посетили мы и главный переговорный пункт города. Он сильно отличался от кутаисского и размерами, и интерьером. Но главное – списком городов. Если из Кутаиси звонили в Москву, в Питер, в Баку и Ереван, то в Тбилиси, пока мы ждали своей очереди, слышали следующие вызовы: «Париж – третья кабина!», «Тель-Авив – четвертая кабина!», «Нью-Йорк – вторая кабина!» Все-таки у тбилисцев были определенные причины для того, чтобы выпендриваться!

В конце концов мы приехали к Магарадзе домой, где нас уже ждал накрытый стол, не на кухне, а в гостиной, и даже бутылка виски! Что, конечно, свидетельствовало о высшей степени гостеприимства. Я первый раз в жизни пил виски, и мне напиток совсем не понравился. Много лет спустя, когда я распробовал этот вид крепкого алкоголя, я уже понимал, что в гостях у Дато мы пили далеко на самый лучший из сортов шотландского виски, но это не имело никакого значения, ни тогда, ни сейчас! Уходя из гостей, мы с Тедешей от всей души благодарили хозяев, даже не думая выражать какое-то неудовольствие!

Поскольку мы немного задержались, к Дому офицеров на проспекте Руставели мы подъехали на такси. Появление оказалось весьма эффектным. У дверей толпилась большущая группа людей в военной форме: генералы, полковники, майоры, сержанты. Они разговаривали, курили, в общем – ждали начала мероприятия. В числе ожидающих был и наш комсомолец. Старший лейтенант Голубков явно волновался, когда мы его увидели, он нервно смотрел на часы.

– Ну, слава Богу! – закричал он, завидя нас. – Я уж боялся, что вы опоздаете!

– Не, – с благодушной улыбкой промямлил Тедеша, пребывавший в наилучшем расположении духа.

– Вы… чего это? – еще больше заволновался Голубков. – Вы бухие, что ли?

Он перешел на драматический шепот и так вытаращил глаза, что я испугался – не хватил бы его инсульт. Поскольку отпираться было глупо, я сообщил старшему лейтенанту, что мы выпили на четверых бутылку виски, так что поводов для беспокойства нет. Дышать будем в сторону.

– В какую сторону! – опять захлопотал лицом Голубков. – Ты в президиуме должен сидеть!

Это меняло дело. Мне совсем не улыбалось попадать в какую-нибудь историю под самый дембель. Да еще и в Тбилиси, так сказать, на выезде. Пришлось срочно выкурить пару сигарет и воспользоваться голубковской жвачкой, оказавшейся у него в кармане весьма кстати.

Мы вошли в зал, и Голубков усадил меня у прохода. Так было удобнее перебираться в президиум.

Ребята и сам старший лейтенант отправились куда-то на задние ряды, а я остался ждать того, как повернется моя судьба.

Начало задерживалось, потом по залу вдруг пронеслось какое-то шевеление, и я почувствовал, как кто-то сзади хватает меня за волосы. Стрижка моя, с учетом дембельского статуса, явно превышала все разрешенные уставом нормы. И по длине, и по густоте волос.

– Ух, ты, какой волосатенький! – ласково произнес этот «кто-то», теребивший меня по загривку. Я обернулся и увидел командующего округом генерала Родионова, собственной персоной. Генерал с благодушной улыбкой на лице прошествовал мимо меня, зато тут же подлетел какой-то майор. Вроде адъютанта.

– Товарищ сержант! – прошипел он. – Вы откуда?

Я подумал, что лучше говорить поменьше. Вдруг жвачка не подействовала.

– Из Кутаиси, – ответил я настолько лаконично, как только было можно. Расчет оказался верным.

– Фууу, – выдохнул майор. – Я уж думал ты из наших, из тбилисских. Думал, разбираться придется!

И убежал, обрадованный, что одной гипотетической проблемой стало меньше.

Саму конференцию, я, разумеется, не помню. Когда стали объявлять состав президиума, я, со своей новенькой медалью, занял место на сцене, где и провел вполне благополучно следующие часа полтора. Судьба ко мне, как всегда, благоволила!

Иногда это меня даже пугало. Я думал: как же так, про армию мне рассказывали какие-то страшные, ужасные вещи, а у меня не служба, а какой-то санаторий с развлечениями. Но размышления эти никогда не занимали слишком много времени. «Все хорошо?» – спрашивал я сам себя. «Вот и хорошо!» – отвечал я самому себе. И выбрасывал мысли из головы.

Миновали ноябрьские праздники. Мы отыграли прощальный концерт в городке. Приближалась пора «дембельских аккордов». Так называлось некое в каком-то смысле ритуальное задание, которое поручалось командованием уходящему на дембель военнослужащему. Подавляющее большинство «дембельских аккордов» относилось к ремонтно-строительным работам. Занимал «аккорд» недели две, и предполагалось, что по его окончании призывник мог со спокойной совестью отправляться домой. Но в тот год это неписаное правило было нарушено. «Аккорды» давали очередями. Думаю, просто потому, что командование округа не очень понимало степень напряженности в регионе и на всякий случай придерживало личный состав на местах.

В это же время шла активная работа над дембельскими альбомами. Я делал альбом для Олега. Без ложной скромности могу сказать, что получилось у меня настоящее произведение искусства! Если обычный альбом представлял собой набор фотографий и калек, с одинаковыми всегда и у всех сюжетами, то я сочинил для Мороза настоящий комикс. Назывался он «Кинг Конг в Кутаиси». Сюжет был простой. Кинг Конг, вырвавшийся со своего затерянного в океанских широтах острова, нападает на мирный городок в западной части Грузии. Но на помощь его жителям приходит доблестный «полковник Мороз», который с гитарой наперевес дает чудовищу самый решительный отпор. В роли гигантской обезьяны выступал, естественно, Ярмолюк. Поскольку у нас был свой фотоувеличитель и набор химикатов, фотографии мы делали сами. Я снял с Игорем несколько постановочных фото. Например: обнаженный по пояс Ярмолюк лупит себя кулаками в мохнатую грудь и корчит страшные рожи. Эффект гигантизма достигался очень просто, в процессе печатания фотографий. Что нужно – я делал побольше, что нужно – поменьше. Потом все это склеивалось, накладывалось друг на друга, так что получилась полноценная история в картинках. Думаю, что никогда в Советской армии не было такого дембельского альбома. Ни до, ни после нас.

С оформительской точки зрения мне тоже было чем гордиться. Все полученные за годы писарской работы в штабе навыки я щедро применил в этом альбоме. Страницы его окрашивались тушью, заливались лаком, все блестело и сверкало. Сверкание, кстати, достигалось следующим образом. Нужно было взять необходимую краску, довести ее до строго определенной консистенции, потом обмакнуть в нее зубную щетку и, чуть нажимая на ее ворсинки пальцем, «стрелять» в нужном направлении. Получался такой микропульверизатор!

Мы с Олегом закончили альбом перед самым его отъездом. Ему, так же как и несколькими месяцами раньше Траповскому, пришлось ехать на похороны. Вообще-то мы рассчитывали уволиться все вместе, но из-за Олега планы пришлось пересмотреть. Ребята предложили мне сначала заехать к ним в гости, в Житомир. Я, как самый распоследний эгоист, разумеется, согласился. Про родителей в Москве я думал в последнюю очередь. Я боялся перед ребятами не должным образом выглядеть. Логика была такая: я ведь по своему положению, по штату, нахожусь в гораздо более выгодном состоянии относительно увольнения, но если я уеду раньше других, то мне будет неудобно и стыдно. В письме домой я написал: «Думаю, вы меня поймете и обижаться не будете!» Конечно, мои родители меня поняли и не обижались, хотя вряд ли остались рады такому повороту событий.

Олег уехал. Я договорился с майором Кашиным, что меня не будут отправлять без ребят. По всем расчетам выходило, что в Москве я окажусь самое позднее 15 декабря. Но недаром говорят, что если ты хочешь рассмешить Бога, сообщи ему о своих планах. Как это уже неоднократно бывало, нашим планам не суждено было сбыться в точности.

«Болото вдруг забурлило. И не только в Карабахе, но и в Нахичевани, Кировабаде, Баку, Ереване, а теперь и у нас, в Грузии. Из-за обстановки, сложившейся сейчас, увольнять будут только группами, не меньше 5–6 человек, и так, чтобы они ехали желательно в одном направлении. Сегодня в городе будет большая демонстрация. Одно из наших подразделений даже вооружили по этому случаю. В полк прибыл мотострелковый батальон на БТР-ах, сейчас живут в наших казармах – на всякий случай. Сегодняшний митинг готовится уже давно, народу, наверно, будет тьма. Школьников сегодня будут держать в школах до 6 вечера. Не во всех школах, конечно, а только в русских. В общем, влипли мы под дембель. У грузин – каждый день по телевизору успокоительные выступления. В Тбилиси 800 человек объявили голодовку, сидят напротив Верховного Совета Грузии, 122 человека уже в госпитале. Похоже, что в Тбилиси также ввели комендантский час, только не на каждый день. А в Ереване, Кировабаде и Баку улицы патрулируют самые настоящие танки! Интересно, как долго об этом ничего не будут писать в газетах? 03.12.1988 г.»

То, что обстановка вокруг накаляется, ощущалось в буквальном смысле физически. Мне, в первый и в последний раз в армии, «дали в морду». Совсем чуть-чуть, но – дали!

В полк начало поступать очередное молодое поколение. Очень много приехало грузин, в том числе из Тбилиси. И они разительно отличались от тех, с кем мы служили все это время. Новобранцы, так сказать, «сформировались» в крайне политизированной обстановке тех дней. Армейские уставы, как и наши доморощенные правила, на них не действовали. Они просто не собирались их выполнять, справедливо рассуждая, что если еще пару недель назад, у себя дома, они выходили на улицу и требовали независимости, то и сейчас, оказавшись опять же у себя дома, но под началом русских офицеров и сержантов, от своих убеждений они отказываться не должны. Ну, они и не отказывались.

Драки происходили почти ежедневно, поэтому даже мы, дембеля, старались не перемещаться по полку поодиночке. Хотя все это оказалось «цветочками». «Ягодки» пошли к лету восемьдесят девятого. Наши коростеньские «молодые» спали тогда с топорами под подушкой, а в конце концов взяли и всем шалманом сбежали в Москву. Ко мне.

Они заявились под утро, перебудив вех моих домашних. Две недели ребята жили у нас дома, пока в Министерстве обороны разбирались с тем, что с ними делать. Всех отправили дослуживать в другие части.

Ну, а на рубеже ноября – декабря 1988 года до топоров еще не дошло. Тем не менее когда я имел неосторожность обозвать кого-то из молодых грузин «бараном» – они слишком медленно раздавали автоматы из оружейной комнаты перед очередной тревогой, – мне это с рук не сошло.

Вечером я отправился в клуб. Уже темнело, но света хватало для того, чтобы увидеть, как из кустов ко мне выскакивают человек пять. Решив хоть как-то минимизировать возможный ущерб для здоровья, я снял очки и приготовился размахивать кулаками. На мое счастье, происходившее не осталось без внимания союзников.

Молдаван, которые служили в нашем взводе, мы называли «шарануцами». Просто такую фамилию носил один из мальчишек. А с учетом того, что Витька Сыргу играл в нашей группе, отношения с молдавской диаспорой были очень хорошими. (Приднестровье тоже еще не наступило!) Один из «шарануц» увидел, как группа грузин кучкуется в кустах по дороге в клуб, и сделал очень правильный вывод: будут кого-то мочить. А когда он увидел меня, то сразу понял, кого именно.

Короче говоря, помощь пришла вовремя. Я успел получить только пару раз, как раздался истошный вопль: «Ноооооор!» Вот не зря я все-таки Ярмолюка на роль Кинг Конга выбрал! Возглавляемые Игорем и Толиком, мои товарищи выскочили из кустов, и картина резко переменилась. Численное преимущество оказалось уже на нашей стороне, что привело к немедленному отступлению противника. Так закончилась, едва начавшись, моя единственная армейская драка!

Только к первой неделе декабря начались полноценные «дембельские аккорды». Бардак, как всегда, был запредельным. Некоторые водители, которым полагалось сдавать свою автотехнику, отчитывались перед проверяющими, снимая аккумулятор с чужой машины и ставя его на свою. Потом водитель обесточенной машины возвращал аккумулятор на место и сам шел отчитываться! Валера Балаян, из третьего дивизиона, чуть не спалил целый склад с орудиями. Он решил помыть пушку бензином, чтоб вся грязь отстала. А потом неудачно закурил, слишком близко от блестящей на солнце, чисто вымытой и благоухающей бензином гаубицы…

Мне тоже достался «аккорд», очень банальный. Я должен был привести в порядок свой рабочий кабинет: побелить и покрасить потолок, стены и пол. Чем и занялся, предварительно выклянчив у начхима Дубченко парочку респираторов.

«Всем привет! Здравствуйте все, кто уже устал меня ждать! Честное слово, видно, служба у меня проходила слишком легко и удачно, так все пошло наперекосяк под самый ее конец. Надолго запомнится этот месяц. После того, как я и ребята отправили домой Олега, у нас задержали дембель, в связи с волнениями в Грузии. А потом случилось это ужасное землетрясение. Оно у нас тоже ощущалось. Сейчас в Армении работают в основном солдаты. Мы сейчас на «взводе» сидим. В любое время водителей, даже увольняемых, могут отправить в Армению.

Самое интересное то, что среди солдат (тех, кто не входит в нашу компанию, естественно) нет ни одного, кто одобрил бы то, что я жду ребят, а не уезжаю, хотя такая возможность у меня есть постоянно. Меня даже начальник штаба пугает: «Будешь себя плохо вести – отправлю домой!» Смешно, правда? 11.12.1988 г.»

Спитакское землетрясение произошло 7 декабря. Была среда, «завтрак уже давным-давно кончился, а обед еще и не думал начинаться», я работал у себя в кабинете. Ремонт я уже практически закончил, оставалось только покрасить пол. За процессом «передвигания» шкафа меня и застал замкомандира полка. Андреев ворвался ко мне в кабинет в крайней степени возбуждения.

– Норкин, ты почувствовал?

– Что? – выглядывая из-за шкафа, спросил я. Я ничего не чувствовал, кроме усталости, потому что шкаф, даже пустой, был довольно тяжелым.

– Землетрясение!

Только тут я обратил внимание на то, что люстра под потолком раскачивается. Подполковник убежал, а в соседних комнатах начали трезвонить телефоны. Что случилось, стало понятно через час, может быть, чуть позже. Хотя, конечно, полная информация поступила лишь спустя несколько дней. Говорили, что Спитак разрушен до основания, огромные разрушения в Ленинакане, тысячи людей погибли.

Спитакское землетрясение 1988 года

К сожалению, эта первая волна слухов оказалась весьма достоверной. Спитакское землетрясение стало одним из самых страшных в истории Союза, а общая ситуация на Кавказе только способствовала усилению впечатления. На армян было больно смотреть, они ходили черные, как самые тяжелые грозовые тучи. Даже азербайджанцы, казалось, на время прекратили с ними конфликтовать. Нас же больше всего волновал вопрос: насколько велик риск отправиться в экстренную командировку, вместо того чтобы ехать домой.

Возможно, с общечеловеческой точки зрения такая позиция выглядит неверной, негуманной. Но раз уж я ничего не придумывал в своем рассказе об этих двух годах службы в армии, было бы еще более нечестным заявлять, что мы с ребятами рвались в Армению, на помощь пострадавшим. Мы рвались домой. Землетрясение стало для нас еще одним неожиданным, непредсказуемым препятствием на этом пути.

Тем более что водителей, а основной костяк нашей компании составляли именно они, невзирая на официальные должности, в любой момент могли отправить в пострадавшие районы. Водителей там не хватало, как и техники, поэтому в зону бедствия перебрасывали все, что можно. Кстати, иногда – с трагическими последствиями. Два самолета, летевшие в те дни в Армению, разбились. Но, наверно, все-таки сроки пребывания на Кавказе, отведенные нам судьбой, заканчивались. Где-то числа десятого майор Кашин сказал мне, что можно ехать за билетами.

План у нас был такой. Московским поездом доехать до Адлера, там пересесть на киевский, а оттуда добираться до Житомира уже на перекладных. Тогда это означало еще один железнодорожный переезд, с пересадкой в Фастове. То есть путь предстоял долгий и муторный. Естественно, планировалось как-то его скрасить. Как – догадаться нетрудно.

Для этого существовал коньяк. Самый дорогой стоил 7 рублей за литр. Чуть похуже качеством – по пять. За коньяком нужно было ехать на один из многочисленных заводов. Например, в Зестафони. Но гораздо ближе к нам располагался городок Варцихе.

Наступал важный момент, когда каждый уезжающий на дембель солдат, желающий прихватить домой уникальный грузинский сувенир, шел в санчасть и просил о помощи нашего начмеда. Именно он выступал главным поставщиком этой продукции, хотя каналы были налажены большинством офицеров полка.

Могло показаться, что более логичным выглядело привозить домой чачу. Тем более что наши командиры разработали огромное количество рецептов по улучшению этого напитка. Использовались самые разнообразные ингредиенты: от марганцовки и внутренних перемычек грецких орехов до свежего тархуна. Но чачи нельзя было получить много и в одном месте, а нам требовались промышленные масштабы. Я, например, выступил весьма скромно, привез всего пять литров. А ребята везли по двадцать, тридцать, некоторые – по сорок литров. Конечно, тара требовала специальной подготовки. Для этого использовались пластмассовые канистры, которые сначала на протяжении нескольких дней испытывали на предмет устранения протечек. Если появлялись хоть малейшие подозрения, канистра отбраковывалась. Потом, уже после того, как заполненные емкости прибывали в полк, тщательно запаивались горлышки. Расплавленным воском. И только после этого канистры упаковывались по чемоданам и рюкзакам…

Наступил день отъезда. Ребята собирались в клубе, а я побежал в городок, по так хорошо выученному за это время маршруту штабного посыльного. Мне хотелось попрощаться с некоторыми из моих командиров. С Жилой, с начхимом Дубченко, с нашим начальником клуба Мелешко, с командиром взвода Фаридовым, с комсомольцем Голубковым, с парторгом Фоменко. Обязательно надо было забежать к Дьяконовым. А еще я хотел зайти к заместителю командира полка, подполковнику Андрееву. Ребята, кстати, этого моего желания не поняли. Все-таки Андреев сильно гонял нашу «гоп-компанию».

Андреев сам открыл дверь. Он был одет в традиционную домашнюю одежду офицера советской армии, в тренировочный костюм. Но – в идеальном состоянии, без растянутых коленок.

– Здравствуйте, товарищ полковник! Вот, зашел попрощаться и сказать «спасибо».

Он как-то странно на меня смотрел и по своей привычке «жевал губами», от чего его усы смешно двигались вверх-вниз.

– И тебе спасибо, Андрей, – наконец сказал он. И добавил нечто неожиданное: – Знаешь, это – первый раз, когда увольняющийся пришел ко мне попрощаться!

Я не нашелся, что ему ответить, потому что несмотря на предвкушение самого главного, самого ожидаемого события в моей армейской жизни события мне почему-то стало очень грустно.

Я так и не понял (хотя это и не моего ума дело, конечно!), зачем Господь решил выхватить меня из московской размеренной жизни и окунуть на два года в этот театр абсурда. За прошедшее время произошло много различных событий, которые можно было назвать как угодно, но только не работой по повышению уровня безопасности родины! Моя армейская служба этому определению явно не соответствовала. Уходя от Андреева, я подумал, что, возможно, все это было для того, чтобы я встретил за короткий промежуток времени столько разных, отличных друг от друга людей. И пусть это высокопарно прозвучит – узнал цену искренней дружбы, не отягощенной меркантильными, карьерными или какими бы то ни было другими интересами, из которых состоит жизнь взрослого человека. Хотя какой я тогда был взрослый! Фоменко дома я не застал и очень расстроился.

Вернувшись в клуб, я увидел картину, поставившую жирную точку на этом живописном полотне. Мои друзья сидели в разных углах пустого зрительного зала и вытирали слезы своим подружкам-поклонницам, обещая им писать не реже, чем раз в неделю. Занавес был закрыт, поэтому в зале царил полумрак. А на ярко освещенной сцене, с сигаретой в зубах, сидел секретарь партийной организации полка майор Фоменко. Он играл на фортепиано. Играл одновременно что-то и очень трогательное, и лирическое, и несерьезное. Парторг устраивал нам настоящие проводы.

– А, Андрюха! – приветствовал он меня. – А ты чего с девчонками не прощаешься?

– Так я к вам ходил, домой, – сказал я.

– А меня дома нет, – глубоко вздохнул парторг, выпустив струйку дыма. – Я – тут…

В самый последний момент Траповский вспомнил, что забыл забрать порох. «Порохом» мы называли спрессованные трубочки, напоминающие макаронины. Связки таких макарон находились внутри снарядов. Откуда мы их брали, а главное – зачем, я уже даже и не помню, но под сценой у нас скопилось штук шесть таких вязанок, что с точки зрения противопожарной безопасности было вопиющим нарушением. Увидев это, Фоменко только покачал головой и заиграл что-то бравурное и маршеобразное.

Он пошел провожать нас до остановки. Вместе с Тедешей, Сыргу, молодыми коростеньцами, целой группой «шарануц» и, конечно, девчонками. Когда мы погрузились в автобус, Алан что-то крикнул – нам было не слышно, что именно, – и выстроившиеся в шеренгу ребята взяли под козырек. И майор Фоменко тоже. Вот таким получилось наше расставание с Кутаиси.

Столь высокий нравственный градус за время путешествия, конечно, снизился. Веселье и ожидание встречи с домом взяли свое, пир горой продолжался всю дорогу. Только Хорек выбивался из колеи, молчал и, что было самым странным, ничего не ел. Уже в Житомире ребята мне объяснили, что Хорек, оказывается, все-таки устроил себе прощальный вечер. Но, в процессе близкого общения с какой-то, не слишком притязательной особой, подхватил неприятных попутчиков, которых обнаружил только в поезде. По приезде домой он первым делом залил себе всю паховую область дихлофосом и, конечно, сжег всю кожу! Воистину, в жизни иногда происходят вещи, которые трудно придумать, даже обладая самой смелой фантазией.

В Житомире я пробыл пять дней. Олег, который встречал нас на автовокзале, уже купил мне билеты до Москвы. Жил я у него и у Игоря по очереди. «Мед-пиво пил, по усам текло», все было, как положено. И, конечно, я опять потерял очки…

Дома, 22 декабря, меня встречал Илюха. Брат и наши общие друзья приехали на Киевский вокзал и помогли мне добраться до дома. Хотя это было и согласовано заранее, я не мог не отметить, как кстати пришлось их появление – ехать через всю Москву без очков было не очень удобно.

Когда я открыл дверь (Илюха дал мне ключ) мама убирала пылесосом коридор. Она обернулась на звук открывавшейся двери, увидела меня, помолчала несколько секунд и спросила:

– А где очки? – И сама же ответила, почему-то на украинский манер. – Сгубив!

Вот так я и вернулся.

А через два года моя мама погибла. И теперь я думаю, что мог бы приехать домой на целый месяц раньше. Не знаю, имеет ли это теперь какое-либо значение.

А еще через два года я встретил свою жену! Мы вместе уже больше двадцати лет. У нас четверо детей, восемь котов и восемь собак. С моими армейскими друзьями я общаюсь до сих пор. Хотя, конечно, это получается гораздо реже, чем раньше. Ведь теперь мы живем в трех разных странах, а двадцать пять лет назад страна у нас была общая, а у нас перед ней были общие «священный долг и почетная обязанность»…