Окончила Институт инженеров геодезии, аэрофотосъёмки и картографии с красным дипломом. Работала в производственном картосоставительском объединении «Картография» составителем географических карт, редактором, начальником отдела. С 1996 по 2005 год была главным редактором частного издательства «Дизайн. Информация. Картография». С её участием вышли в свет научные и учебные атласы: «Атлас мира. Европа», «Историко-культурный Атлас Коми», «Историко-культурный Атлас Бурятии», школьные географические атласы, «Большой Атлас России». В 2006 году резко поменяла жизнь: вступила в Творческое объединение современных художников.

Пишет рассказы и сказки с лёгким привкусом философии.

В 2013 году вышли книги: «Недоступная принцесса» и «Принц на горошине», сборник стихов «Опавшие листья».

В 2014 году окончила Высшие литературные курсы им. И. А. Бунина. Член Союза писателей России и член Интернационального союза писателей.

В 2014 году в серии «Современники и классики» вышла её книга «Мир на границе миров», а в 2015 году Александра Окатова стала лауреатом Московской премии в номинации фантастика (имени Михаила Булгакова). Новелла «Демон-хранитель» опубликована в сборнике «Пять уникальных писателей», а три рассказа вошли в сборник МТА-5, и Александра Окатова стала победителем Первого альтернативного международного конкурса «Новое имя в фантастике» в номинации «Фаворит». Награждена медалью Московской литературной премии и медалью имени Адама Мицкевича. В серии «Сергей Лукьяненко представляет автора» готовится к выпуску книга Александры Окатовой «Королева ночи».

В Королевстве Пламенеющих Клёнов на вечерней заре была объявлена очередная казнь через повешение. Ни одного вечера не было, чтобы кому-то не привели приговор в исполнение на площади перед королевским дворцом. Опять кто-то проговорился и произнёс запрещенные слова. Эти слова были знакомы всем жителям королевства. Правда, кара ожидала только лиц мужского пола, произнесших эти слова. Женской половине ничего не грозило: и женщины, и девочки могли безнаказанно говорить их, не опасаясь смертной казни. Матери со времени колыбельных песен, с младых ногтей, внушали своим сыновьям, что под страхом смерти юноши и мужчины не могли, не должны говорить: «Ну-что-ты-боишься-я-же-с-тобой». Вот такие странные законы были в этом Королевстве Пламенеющих Клёнов.

Название королевства было очень красивое, а главное, верное. Клёны были поистине королевскими, а само королевство – кленовым. В пору листопада, начиная с декады «красных клёнов», в продолжение декады «белых мух» и по декаду «тонкого льда» вся равнина была как будто охвачена огнём. В это время года было принято справлять свадьбы. Каждый день четыре-пять воздушных шаров, в корзинах которых рассаживались молодожёны со свидетелями и королевскими судьями, регистрировавшими брак, медленно поднимались и плавно проплывали над бушующим прохладным пламенем кленовых рощ. Куртины клёнов выглядели как упавшие на поля багровые закатные облака, от которых отставали или забегали вперед отдельные потерявшиеся клёны.

Королевство было небольшое, всего-то пять деревенек, расположенных на равнине, ограниченной с одной стороны горами, сложенными смятыми в плавные складки песчаниками, с другой стороны – крутым обрывом. Плато, на котором располагалось королевство, большим треугольным языком вклинивалось между горами и обрывом, а начиналось королевство за рекой, а моста не было.

С незапамятных времен по законам королевства под запретом были не только слова «Ну-что-ты-боишься-я-же-с-тобой», но и мосты, их изображения, включая художественные, а также чертежи частей и конструкций мостов, вкупе с ними – все работы по их возведению. Поэтому единственной переправой служили канаты, переброшенные с одного берега на другой, канаты приводились в движение посредством мельничных колес, а они, в свою очередь, водами реки Кленовки. Последний раз канаты меняли лет сто назад, и толстые их жилы за это время перетерлись, а неделю назад канат не выдержал и лопнул. Люди, которые находились в трех лодках, пристегнутых цепями к кольцам, закреплённым на канатах, не спаслись. Погибли пять женщин, трое мужчин и семеро детей. Уже семь дней после несчастного случая переправа не работала.

Королева объявила конкурс на лучший способ восстановления переправы, так как давно уже не было живых свидетелей, которые могли бы рассказать детали такого сложного дела. Выиграл конкурс молодой инженер, который предложил заменить ядро королевской пушки гарпуном и с его помощью вонзить канат в дуб на берегу соседей. Проект оказался удачным, тренировочные стрельбы показали, что наибольшее расстояние, на которое удалось послать гарпун, составляет до четверти мили, этого хватит для ремонта переправы: с королевского берега можно было попытаться выстрелить в направлении соседнего Королевства Коренных Дубов.

Молодой инженер в присутствии королевы руководил работами. Он ей понравился с первого взгляда: несмотря на прохладу месяца Красных Кленов, своим раскрасневшимся лицом он напоминал ей молодой клён, одинокий, стройный и непокорный; она опустила глаза, чтобы никто не заметил, как сильно он ей нравится. Она с удовольствием наблюдала, как он в расстёгнутой рубашке (всем холодно, а ему – жарко, и это ей тоже нравилось) толково рассказывал каждому его задачу и от волнения всё время ерошил свои тёмные волнистые волосы, ей захотелось пропустить между пальцами блестящие пряди и провести рукой от высокого лба до макушки и вниз к затылку до крепкой шеи.

– По местааам! – громко скомандовал он. – Товьсь! Пли!

Когда дым от выстрела рассеялся, все громко закричали ураааа! Канат был надёжно закреплён гарпуном на уровне человеческого роста в самом подходящем, в три обхвата, дубе. Запустили мельничное колесо, оно, поскрипывая, набирало ход. Новые канаты, дрогнув, натянулись от напряжения. Первая лодка, в которую пригласили королеву и предоставили честь её сопровождать молодому инженеру, пошла. Пошла вторая с артиллеристами и гарпунерами, и за ней третья, с рабочими. Королевская лодка находилась на середине реки, когда канаты резко дернулись и колесо остановилось:

– Ну что ты боишься, я же с тобой, – услышала она и окаменела.

– Помоги мне, – сказала баба Варя, – осторожно, деточка, бери её под колени.

Я взяла ее за ноги, баба Варя – под мышки, и мы понесли её сначала по заросшей густой траве поймы, где осока острыми-преострыми ножиками, маленькими ножиками резала наши босые ноги, потом эти порезы и царапины будут долго зудеть и чесаться, а потом по дорожке между высоким берегом Кленовки и молоденьким соснячком с редкими деревцами. Потом полем, потом вниз, потом по аэродрому, это так называется, аэродром, на самом деле, просто большое, поросшее низкой ровной травой поле. Говорили, что это вроде запасной аэродром, но я никогда не видела ничего, хоть отдаленно напоминающего летательный аппарат. Весь путь обычно занимает минут сорок пять, но мы тащили её все полтора часа.

Ей повезло, что её прибило к берегу в том месте, где мы с бабулей решили искупаться, и то – я запросила, потому что было так жарко, что мы, наполнив трехлитровый бидончик земляникой и собрав мяту, зверобой и накопав корней калгана, решили пройти берегом речки там, где мы всегда купались, когда ещё мама с папой были живы. Баба Варя старая, ей тяжело нести, и к тому же ей приходится идти спиной, и она не видит, куда идёт, я тоже почти не вижу, куда иду и мне надо угадывать, как ставить ногу, я моложе этой, которую мы несем, ей лет шестнадцать, не больше, мне четырнадцать, мне тоже тяжело, но я очень стараюсь, я настырная, и чем мне тяжелее, тем больше я хочу преодолеть себя, я знаю это за собой. Мне её жалко, я не знаю, как она оказалась на берегу нашей Кленовки, она без сознания, голова разбита, лицо всё в синяках. У неё длинные волосы, густые и красивые, наверное, когда чистые и сухие. В лице ни кровинки. На ней футболка с красно-огненным кленовым листом и чёрные шорты. Цвет футболки трудно определить одним словом, но кленовый лист горит как кровь, шорты в лучшем состоянии, чем футболка.

Мы с бабой Варей живем вдвоём в Москве, а летом – здесь, в деревне Пенья-Коренья, здесь у нас дом, когда-то он был лучшим в деревне, была и церковь, и магазин, и школа, но когда мы купили этот дом, то ничего этого уже не было, из местных остались только Мариванна с сестрой Нюркой, доброй слабоумной, важной, как пятилетняя девочка, и дядя Ильич с женой. Остальные все дачники.

Мариванна относится к нам покровительственно и учит жизни, мы не возражаем. Хорошо, что летом тут много народу.

Вера Михална из синего дома, например, доктор.

Нам с бабушкой хорошо вдвоём, третьей, больной, нам только не хватает, но, боюсь, никому, кроме нас, не будет до неё дела, и я вижу по лицу бабы Вари, что она её никому не отдаст. Мы принесли её и положили во дворе, на траву. Бабуля подложила ей под голову свернутое полотенце, а я побежала за Верой Михалной. Мы шли с ней к нашему дому в компании с сочувствующими: Мариванной Морозовой и Нюркой.

Вера Михална наклонилась над девочкой, минут пять сосредоточенно щупала её, считала пульс и слушала дыхание, вздохнула, оглядела нас всех так, как будто только что сама её родила и сказала:

– Сотрясение мозга, нахлебалась воды, немного побита, пока её несла река, о валуны и брёвна, но жить будет.

Мы с бабулей обнялись и заплакали. Мариванна сказала:

– Сейчас молочка парного принесу, – мы с бабулей переглянулись с улыбкой: у Мариванны молоко – от всех болезней, и физических и душевных.

У неё у одной в деревне осталась корова. Молоко у её Зорьки сладкое, пьёшь, как будто тебя мать по щеке гладит, моя умерла уже, а баба Варя – мать моего отца, его тоже в живых нет, так что мы с бабой Варей оба-два на свете остались да ещё одна, вот эта, с кленовым листом на груди.

Запрещённые слова «ну что ты боишься, я же с тобой», которые влекли за собой смертную казнь через повешение, слетели с уст молодого инженера, и королева Пламенеющих Кленов окаменела. «Звучит как палиндром», – подумала она о себе в третьем лице. Она ничего не могла сделать, даже если бы очень хотела, а она хотела. Слова были сказаны, и не она решила, что за эти слова, произнесенные мужчиной, расплатой должна стать смерть через повешение: «Ну что ты боишься, я же с тобой». Вообще-то в скрижалях (ей всегда в этом слове слышалось жало, жаль, сожаление и боль, что не унять) в скрижалях запрещенные слова толковались шире. Туда входило и «не бойся, я с тобой», за что сжигали на костре, «не волнуйся, я рядом» – отчленение головы от тела, а за хрестоматийное «я тебя никогда не покину» – утопление в единственной реке королевства Кленовке, за слова «я тебя никогда не брошу и буду всегда с тобой» – смерть от голода и жажды, самая мучительная. Почему так повелось, никто теперь объяснить не мог, но не нам менять древние законы.

Королева стояла у окна своих покоев. Отсюда, сверху, из самой высокой башни, она видела, как на площади начались приготовления к казни. Помост с люком, в который, после того как всё будет кончено, упадет тело казненного, даже не разбирали – не было смысла, потому что почти каждый день пришлось бы возводить его снова, и министр финансов в целях экономии издал приказ использовать помост многократно. Виселицу, правда, приходилось ставить каждый раз заново, можно было бы, конечно, и её оставить, но она здорово портила вид городской площади – уж больно мрачно выглядела. Вот уже выставили по отвесу мачту. «Странно, мачту, – подумала она, – надо, наверное, перенести казнь на берег Кленовки, соорудить виселицу на плоту и пустить после исполнения по реке как напоминание всем, и вид городской площади портить не будет». Прибили перекладину. Она смотрела и думала о неотвратимости смерти. Она ничего не могла сделать. Она сама приготовит платок и сама закроет ему лицо, а сердце ей говорило: «Ну что же ты», ещё минута прошла – поставили уже мачту, ещё минута – готова перекладина, послали за верёвкой (верёвки, как и канаты для переправы, вили из конопли) «Сколько ты ещё собираешься ждать? – стучало её сердце, – смотри, скоро будет поздно, ещё немного – и ты ничего сделать не сможешь».

Она решилась. Она подхватила длинное своё платье и посыпалась, ломая каблуки, с крутой лестницы. И даже конец света не остановил бы её.

Баба Варя поставила на табуретку рядом с кроватью найденыша кружку с отваром мяты, пустырника и корней валерианы и сказала мне, вручив влажную тряпочку:

– Деточка, попробуй напоить её травами и смотри, меняй ей компресс по мере высыхания, у неё сильный жар, я не думаю, что это связано с её падением, мне кажется, это у неё душа горит. А ты следи, следи, как только тряпочка подсыхает, ты смачивай, – и ушла.

Я осталась одна с нашей девочкой. Я прикидывала, что с ней случилось, не сама ли она спрыгнула где-то выше по Кленовке с моста, я знала пару таких мостов, с которых она могла сигануть. Что её заставило это сделать? Не похоже, что она сама. Сама бы выбрала другой способ, чтобы уж наверняка, по крайней мере, я бы так и сделала: вернее поезда нет ничего. Несчастный случай? Упала? Но тогда хоть что-то привязывало бы её к действительности, хоть какая-то материальная мелочь: ключи от дома или телефон, какая-нибудь девчачья пустяковина, расчёска, например, сувенирчик, брелок, записная книжка или кошелёк – нет ничего. Может, её столкнули? Покушение? С кем-то поссорилась? Оказалась не в том месте не в то время?

Девочка пошевелилась и пробормотала: «Ты же говорил: «Ну что ты боишься, я же с тобой». Я хорошо разобрала, она так и сказала: «Ты же говорил: «Ну что ты боишься, я же с тобой». Так вот значит как, она была не одна. С парнем, видимо, а река принесла её одну. Где он, что с ним? Они вместе что ли прыгнули, что же случилось? Пока она не очнётся, ничего узнать не получится. Мы с бабушкой, конечно, последим за новостями, но нет надежды, что мы что-то узнаем.

Кленовая Королева стремглав бросилась в подвал башни, как уйти из замка она как раз знала лучше всех. На её удачу, иногда бывает так, как будто сам Бог помогает тебе, по себе знаю, – успела подумать она. В подвале никого, кроме узника, не было, она схватила его за руку и вытащила из-за решётки. Спасибо, Боже, решётка не заперта, Боже, ты, и правда, помогаешь мне. Она молча потянула его в круглую общую комнату, в центре которой она начала постукивать каблуком по деревянному настилу; в одном месте звук был не глухим, а ярким, объёмным, она откинула запылённые доски, под ними обнаружился чугунный круглый люк. Она отступила на шаг: мужская работа! Он легко отвалил люк, и они, обнявшись, рухнули вниз, целы и что есть силы побежали подземным ходом, она впереди, он – за ней.

Утро, а я уже сижу у её постели, жду, когда наш найдёныш придёт в себя и я смогу задать все вопросы, которые теснятся у меня в голове. Она пока не открывает глаз, но дыхание стало ровное, температуры уже нет, упала за ночь, значит, она быстро идёт на поправку!

– Бабушка, – кричу я, – ай, скорее, она открыла глаза!

Бабуля бежит из кухни, в руках у неё сковородка с оладушками. Мы во все глаза смотрим на нашу девочку и ждём, когда она хоть мяукнет. Она молчит, но это и понятно, она же видит нас первый раз в жизни и не знает даже, как она здесь оказалась.

«Как вкусно пахнет!» – говорит она.

Мы с бабушкой начинаем смеяться, мы частенько смеёмся вдвоем, нам весело друг с другом, и теперь мы наперебой предлагаем ей оладушек, молока, мёда, чая с травами, кофе:

– Что ты хочешь, деточка? – ласково спрашивает бабушка.

У бабули все, кто моложе, а таких становится всё больше и больше, почти все – деточки.

– Всё хочу, – говорит она.

Мы смеемся и чуть не падаем от радости.

– Я Саша, – говорю я, мне хочется, чтобы она поскорее сказала, как её зовут.

– Королева Пламенеющих Кленов, – говорит она, и мы с бабушкой падаем от хохота второй раз.

– Ладно, деточка, не хочешь говорить, не говори, – смеётся сквозь слёзы баба Варя, выразительно смотрит на меня и закатывает глаза к небу. Почтительно спрашивает её:

– Чего пожелает наша королева?

Та смотрит на оладушки и говорит:

– Мёда. И чая.

Мы с бабушкой наперегонки бежим на кухню. Бабушка ставит на большую плоскую тарелку блюдечко с мёдом и второе с земляникой и пять оладьев, а я наливаю чай с мятой в большую, мою любимую, кружку, мы переглядываемся, бедная девочка, совсем память потеряла, ну, придется ей подыграть!

– Пожалуйста, дорогая госпожа, ваш завтрак! – с поклоном говорю я.

Она кивает нам важно и принимает тарелку, мы тихонько ржём. Для нас нет большего удовольствия смотреть, как она уплетает оладушки, макая их в мёд, и ест землянику. Похоже, земляника ей нравится больше. Нашей Королеве Пламенеющих Клёнов. Мы с бабушкой сразу стали звать её просто Лена. И с вопросами, похоже, придется подождать.

Лена осталась жить с нами. Мы с бабулей очень её полюбили. С сентября по май мы жили в Москве. Пока я была в школе, она целыми днями рисовала. Она не могла со мной ходить в школу. Ноги не слушали голову. Бабуля делала ей массаж по два раза в день. Сама Лена, а она так и не вспомнила, как её зовут, обходилась с нами по-королевски ласково, и мы были благодарны ей за это.

Когда я приходила из школы, Лена рассказывала мне, как идут дела в Королевстве Пламенеющих Клёнов, а я рассказывала, что нового у меня в классе.

В нашей комнате на двери была картина, которую Лена нарисовала на листе ватмана. Это была карта королевства. Вид с высоты птичьего полёта. Сверху она изобразила картуш в виде кленового листа, на нём было написано: «Королевство Пламенеющих Клёнов». Масштаб 1: 100 000. На карте были (она изобразила земли своего королевства) треугольный клин между горами и рекой Кленовкой, а в центре – план замка с четырьмя жилыми башнями, в южной располагались её покои, между башнями Лена своей королевской рукой нанесла абрис толстых крепостных стен с четырьмя промежуточными башнями поменьше, где были только площадки для пушек. По каждой стороне ещё было по двенадцать бойниц для арбалетчиков. Перед замком она обозначила городскую площадь, по сторонам которой она показала клёны, и даже я, ничего не понимающая в картографии, как только увидела её план, сразу поняла всё.

Кленовые деревья изображались на её карте очень красивым условным знаком, размером пять миллиметров: это был красно-оранжевый лист с чёрными изящными прожилками, внизу знак завершался ножкой и тонкой горизонтальной чёрточкой. Так она обозначила отдельно стоящие пламенеющие клены, символ королевства. Рощи и леса она показала фоновой окраской красно-оранжевого цвета с более интенсивным кантом параллельно точечному контуру.

Всякий, кто видел Ленину карту, сразу понимал, что она видела всё это своими собственными глазами, более того, не только видела, она этим королевством управляла. Деревни были обозначены россыпью серых шашечек, в центре которых голубыми зрачками смотрели колодцы. Между поселениями были проведены плавные дороги, по сторонам дорог встречались зеленые пятна лугов и заболоченных участков. Овраги, пригорки, обрывы, карстовые воронки, были обозначены коричневыми штриховыми знаками – Лена, Королева Пламенеющих Клёнов, не забыла ничего.

Я могла смотреть на её карту часами. Мне было всё ясно, я как будто сама пролетала над её королевством на самом большом и красивом воздушном шаре, как свидетель на её свадьбе с молодым инженером. Когда Лена вспоминала об этом, она начинала плакать, поэтому я старалась увести её мысли в другую сторону:

– Что это за прерывистые линии? – спрашиваю я. Лена каждый раз удивленно смотрит на меня и говорит:

– Саша, ты что, забыла, это же пунктир, которым я обозначила подземные ходы.

Я думаю, что, наверное, по такому подземному ходу она бежала со своим инженером из дворца, но дальше спрашивать опасно, потому что она опять начинает рыдать.

Лена сказала:

– Мы выбрались из подземного хода у самой реки Кленовки. Я там никогда не была, в тот вечер я впервые увидела мост, – загадочно произнесла Лена и закрыла глаза.

Она вспомнила, как они стояли на краю моста. То есть ей и вспоминать не надо было, потому что даже если она и попыталась бы забыть, то не смогла бы. Она пыталась. Она честно пыталась. Каждое утро, просыпаясь и мысленно бродя по руинам и кладбищам своих надежд, она говорила себе: «Забудь». И каждый вечер, ложась спать, она тоже говорила себе «забудь», но это плохо помогало, не помогало совсем, не работало, потому что ей становилось только хуже. Она вспомнила, как они стояли на краю моста.

Он держал её за руку, а она, которая панически боялась высоты, вцепилась в его ладонь, переплела свои пальцы с его и стояла не дыша, свято веря, что если она не пошевелится, то не упадет. Солнце светило в тысячу раз ярче обычного, цвет листьев был такой интенсивный, что ей показалось, что деревья издают мерное гудение: смесь низких, высоких и средних тонов, только инструмент, на котором брались эти ноты, она узнать не могла: не было такого инструмента в человеческих оркестрах, она осторожно повернула голову, чтобы, не дай Бог, не потерять хрупкое равновесие, из-за боязни нарушить которое она не решалась даже дышать, а тут осмелела и повела головой. Ветерок, который ласкал её лицо, когда они только вышли к мосту, сейчас казался ей плотным, упругим сопротивляющимся океаном.

Он сказал:

– Ну что ты боишься, я же с тобой.

Она расслабилась и улыбнулась. Он легко отпустил её руку и поднял кисти, как будто собрался лететь, она тоже подняла руки и закрыла глаза. Она была уверена на сто процентов, что может спокойно шагнуть прямо перпендикулярно мосту.

Она радостно шагнула вперед.

С того дня прошло два года. Два года, в течение которых каждый вечер и каждое утро она как молитву, нет, не как молитву, а как незнакомые слова, как бывает, когда перестаешь узнавать знакомое слово, как слова на чужом языке, смысл которых она никак не может разгадать, повторяла: «Ну что ты боишься, я же с тобой. Ну что ты боишься, я же с тобой. Ну что ты боишься, я же с тобой». Два года она управляла Королевством Пламенеющих Клёнов, в котором были запрещены слова «Ну что ты боишься, я же с тобой», а потом устроила побег преступнику, сказавшему ей эти слова, собиралась выйти за него замуж и осесть в соседнем Королевстве Коренных Дубов.

Над моей кроватью была вторая картина Лены, Кленовой королевы. Это был вид из её покоев. Как будто зритель, находящийся в глубине комнаты наверху башни, видит наклонную круглую раму чёрного дерева с натянутой шёлковой тканью, на которой королева вышивает пурпуром огромные кленовые листья, на сапфировом фоне с золотыми звёздами. В открытое высокое стрельчатое витражное окно с красными язычками в стиле пламенеющей готики видно закатное золотое небо. Мне эта картина нравится больше остальных.

Над кроватью Лены – третья картина – её замок на центральной площади в яркий жаркий полдень. Перед замком – помост, на котором днём поёт и танцует городская молодежь. Что будет на городской площади вечером, знает Лена. Теперь-то и я знаю. В нашей комнате два окна и между ними висит четвёртая картина – портрет молодого инженера. Он очень красив.

Сегодня я говорила считалку – значит, Лена будет рассказывать о своём королевстве. Завтра будет считать она. И снова будет рассказывать о своём королевстве: я начинаю считать с себя, и чёт выпадает на неё, а когда считает она, то чёт опять выпадет на неё, потому что она начинает считать с меня. Я знаю об этом и молчу: мне нравится, когда она рассказывает. Получается, что каждый вечер рассказывает она. Я обожаю её слушать.

Мы гасим в комнате верхний свет и зажигаем нашу волшебную лампу. Это старая, латунная, с тяжёлым широким конусообразным основанием и высокой штангой с закруглённым верхом. Родной абажур, шаде, тень, давно утерян, разбит, я заменила его на другой, из стекла молочного цвета. Родной был такой же конусообразной формы, как и основание, скорее всего, он был зеленого стекла, я, конечно, не видела – бабуля видела, она говорит, что такие лампы назывались студенческими, или библиотечными, и сначала были керосиновыми. Эта лампа в нашей семье ещё с дореволюционных времен, как и кузнецовский фарфоровый кувшин. Он стоит на кухне на подоконнике, в него мы наливаем кипяченую воду. На боку кувшина нарисована пасторальная деревенька, где рядом с потемневшей избой стоит жёлто-оранжевый клён, за домиком – поле, за ним – голубоватый лес, потому что сфумато, далеко, в дымке. Лена сразу признала кувшин свидетелем её королевского происхождения. Мы с бабулей согласны.

А потом Лена умерла. За два года она стала мне как сестра. Баба Варя говорит, что она ушла, уехала, потому что хотела жить в своём Королевстве Пламенеющих Клёнов. Но я-то знаю, что это не так. Просто она не смогла перенести горечи слов, за которые в её королевстве полагалась смертная казнь: «Ну что ты боишься, я же с тобой». Эти слова теперь вырезаны в моём сердце и не заживают, кровоточат: «Ну что ты боишься, я же с тобой». Они не дают мне покоя, они горят огнём перед моими глазами, куда бы я ни направила взгляд: «Ну что ты боишься, я же с тобой». Я теперь, как раньше Лена, начинаю день с этих слов и заканчиваю его этими словами: «Ну что ты боишься, я же с тобой». Картины по-прежнему висят в моей комнате, на них по-прежнему неторопливо течёт жизнь Кленового Королевства. Мне больно, но я никогда не сниму их: пока они на стенах, мне кажется, что Лена рассказывает мне, как раньше, о своём королевстве.

Мы похоронили Лену на нашем кладбище, рядом с моими родителями. На памятнике мы написали: «Лена, королева Пламенеющих Клёнов», и как печать поставили лист клёна. Как герб королевства.

Я закончила школу с золотой медалью и поступила в мединститут. Я поступила туда, потому что два последних года всё время думала, как мне спасти Лену. Я не смогла. Но в медицинский поступила. Там я встретила своего будущего парня.

На дне открытых дверей абитуриентов первым делом делят на две группы, причём делается это абсолютно объективно. Всех загоняют в большую аудиторию, амфитеатром поднимающуюся к выходу, с кафедрой в самом низу. На доске за кафедрой на экране, без предисловий, как я поняла, в целях экономии слов, сил и времени, пошёл документальный, подробный и слишком цветной, на мой вкус, фильм, посвященный операции на сердце телёнка. Во весь экран в окровавленных руках билось живое сердце, и, как говорится, «большая половина» абитуриентов встала и без лишних терзаний вышла. Я не смогла встать сразу, потому что мне стало очень плохо. Я вышла через три минуты, мне помог мой будущий парень, который довёл меня до туалета и держал мои волосы, пока меня рвало. Потом я умылась, отдышалась, и мы вместе возвратились в аудиторию.

Иногда я думаю, может, у нас такая медицина, потому что надо принимать не тех, кто остался, а тех, кто вышел? Как бы то ни было, я была единственной, кто вернулся. Я сделала это в память о Лене.

Время идёт. Жизнь продолжается.

Мой парень обнимает меня за плечи и говорит: «Ну что ты боишься, – я знаю продолжение он скажет с неизбежностью заката солнца – я же с тобой». В Королевстве Пламенеющих Клёнов за эти слова полагается смертная казнь, и я чувствую себя одновременно и палачом, и приговорённым, потому что люблю его, но я сделаю то, что должна. Это конец.

Я так часто представляла себе эту минуту, но он пока не сказал вторую часть запрещённых слов, и я подожду, может, не скажет. Если скажет, то достаточно будет удара средней силы, моей не слишком большой силы, направленной слева направо и снизу вверх в область верхушки сердца и левого желудочка, что вызовет резкую боль и удушье. Его сердце споткнётся. Если я ударю сильнее, он потеряет сознание, а если я, как сейчас, буду дышать вместе с ним и ударю в момент полного заполнения сердца кровью, я его разорву.

Я так долго думала об этом, что могу сделать то, что должна, голыми руками. А могу сделать это с помощью кинжала. Я боюсь, что не смогу убить его голыми руками – пожалею. А кинжалом – смогу. Клинок отделит меня от него и возьмет часть вины на себя.

Он лежит на спине, раскинув руки. У меня самой от этой картины разрывается сердце, от красоты и незащищенности его раскрытого тела. Я зависаю над ним лицом к лицу как его отражение. Я даже знаю, сколько поцелуев укладывается от ладони левой руки до ладони правой. Мне нравится дышать его дыханием, и так я контролирую его сердцебиение. Его дыхание пахнет колодезной водой и чуть-чуть осенью. Я беру в руки нож и примеряю между третьим и четвёртым ребром на расстоянии поцелуя от середины грудины…

– Я же с тобой, – заканчивает он хорошо знакомую мне фразу.

Всё. Он сказал.

Это конец.

И я ничего не могу с этим поделать, как бы я ни хотела. Я должна привести приговор в исполнение.

Между нами только нож: острием к его груди и рукоятью к моей.

Немного помедлив, я целую его в губы и плавно опускаюсь, давя всем своим весом, всей своей любовью и всей своей ненавистью на нож.

Я делаю это мысленно: у меня впереди много времени.

Время в Королевстве Пламенеющих Клёнов течёт медленно.

4–7.11.13

Я не люблю третью смену в лагере. Ненавижу третью смену!

Первая ещё ничего: мы вновь увидели друг друга после учебного года, радуемся встрече, удивляемся: как мы изменились! А третья всегда самая грустная, потому что последняя.

Наши родители работают на одном заводе со странным названием «Кулон». Кто слышит это название впервые, думает, что это связано с ювелирными украшениями, но я-то знаю, что на самом деле «Кулон» от единицы количества электричества, хотя физика начнётся как раз после окончания третьей смены, когда я пойду в седьмой. Мне папа рассказывал, когда со мной гулял, да-да, я гуляю не только с подружками из класса, но и с папой, он рассказывает мне о вещах, сугубо, это его словечко, сугубо научных и специальных, типа усталости металла, или что-нибудь из сопромата, и про лист Мёбиуса, и про магический квадрат, ещё папа любит козырнуть словами вроде «паче чаяния», «вельми», типа очень, «вакация», типа каникулы, а когда играет в преферанс, то повторяет с иронией загадочную фразу «отлично схожено, отец Мисаил!».

Не только наши родители работают вместе, но и все вожатые тоже работают на этом заводе, где на самом деле проектируют и испытывают самолеты.

Мой отец расследует лётные происшествия.

Вот я и выдала государственную тайну!

Все в лагере друг друга знают, наша вожатая, Таня Головина, работает у папы в отделе, там она лаборант, а здесь она самый близкий мне человек. Именно она первая узнала, что ко мне в начале третьей смены пришли месячные, я не испугалась, ведь с девчонками мы уже давно всё обсудили. А в первые две смены я с лёгкой завистью смотрела на Лену Кострову, Иру Заботину и Таню Виноградову, которые со знанием дела говорили друг с другом о том загадочном и желанном моменте, когда они из девочек превратились в девушек, как будто они стали на ступень выше, а мы, у кого по-прежнему неуклюжие мосластые длинные тонкие руки и ноги и плоская грудь, чувствовали себя детьми, а они уже стали девушками! Когда ходили в баню, я слышала, как Людмила Васильевна, наш воспитатель, сочувственно советовала Ире:

– Ты кровь в холодной воде застирывай, в горячей она ещё сильнее в ткань въедается.

Мне захотелось поскорее стать девушкой, чтобы и на меня с пониманием, как на равную, смотрели взрослые женщины. Вот так всегда: детство обнимает тебя, а ты стараешься побыстрее вырваться.

Теперь и меня приняли в компанию девушек, куда я так хотела попасть! Это оказалось не так интересно и привлекательно, как я думала, зато я узнала, что многие девчонки уже целовались по-взрослому, и мне не терпелось попробовать как это, целоваться с языком, смешно звучит: «целоваться с языком». Потом мне стало скучно, они всё время говорили о парнях.

Наш корпус, барак с верандой вдоль палат, располагался у забора, как раз за нашим первым корпусом, в котором мы жили шесть лет назад, и я почему-то вспомнила, как Таня ставила на ночь в палату ведро, потому что мы боялись бегать в туалет ночью. Туалет – просто деревянный сарай с дырками над выгребной ямой, думаю, Таня, и правда, тогда очень боялась: вдруг мы, малявки, провалимся? Сейчас-то мы взрослые и смешно вспоминать, какие мы были крохи, и по утрам Таня заплетала нам косички, а мы с расчёсками в руках стояли к ней в очереди. Сейчас у половины «Сессон», а у другой половины – длинные волосы. У меня стрижка.

Теперь мы старшие, третий отряд, можно не спать днём – во время тихого часа девичья палата играет в почту с палатой парней. Искусство эпистолярного жанра цветёт пышным цветом. Мальчишки переписывают любовные стихи друг у друга, неплохо идут дворовые песни, но особой любовью пользуются стихи Асадова, мне они не нравятся и кажутся прямолинейными, мещанскими и пошловатыми, но девчонки их любят. Девчонки кокетничают, назначают свидания у бассейна после ужина, а я молча сижу на своей кровати и сгораю от стыда.

У меня вредный характер: я спорю со всеми, кто даёт хоть малейший повод. Особенно яростно я спорю с теми, кто мне нравится: тогда я задириста и груба, цепляю, как могу. Нравятся мне самые отчаянные и смелые, а это, как правило, плохие мальчики. А стыдно мне из-за того, что я непонятно по каким причинам послала парню, который мне нравится, письмо с конфетой, но на записке зачем-то – постеснялась, испугалась показать, что он и правда мне нравится? – изобразила фигу. Мне пришёл от него ответ: «Как тебе не совестно? Ты знаешь, что означает твой рисунок?» Мне стало стыдно, я захотела провалиться сквозь землю: бесполезно доказывать, что это шутка, ведь значение фиги я знала. Больше я в почту не играла и смотреть ему в глаза не могла.

Третья нелюбимая смена застопорилась на середине, облом с тем мальчиком делал пребывание в лагере невыносимым, я не чаяла, как дожить до конца смены. Печаль моя росла по мере того, как дни становились короче, а в августе это заметно с каждым прошедшим днём.

Вечер приходит всё раньше. Сгущаются сумерки, и мы нестройной колонной идём на ужин, терпеть не могу кислую творожную запеканку с лужицей сгущёнки и еле тёплый безвкусный чай. После ужина все идут на танцы, а я сижу в палате, как Арабелла в каюте, и читаю «Одиссею капитана Блада».

Загораются фонари. Светло лишь вдоль редких асфальтовых дорожек и совсем темно вдоль тропинок, где мелкая, как пыль, и нежная, как пудра, земля днём тёплая, а вечером прохладная. Поперёк тропинок, как жилы земли, выступают корни деревьев. Лагерь наш в лесу: среди высоченных елей кружевными свечами стоят ночные фиалки, мелкие северные орхидеи, и пахнут колдовством: «Люби меня, не покинь».

Девчонки пришли с танцев, не могут успокоиться, обсуждают, кто кому нравится, и спорят друг с другом. Подсмеиваются надо мной: всё читаешь? Принца ждёшь? Я улыбаюсь и молчу: на самом деле мне больше нравятся пираты. Принесли новость: завтра в поход с ночёвкой, пока погода не испортилась. Горн, чуть осипший, устало выводит: «Спать, спать по пала-а-а-там. Пионерам и вожа-а-а-тым».

Наконец все угомонились. Гаснет свет. Никто не спит, но в палате тишина. В окно я вижу на узенькой светлой полоске неба контрастные чёрные ветви. Над светло-розовой полосой через зеленоватый, потом голубой цвета, нежный вечер заливает густо-синим опрокинутую чашу неба. В прогалах между чёрными водопадами ветвей на меня внимательно смотрят крупные лучистые звёзды.

Поход: десять километров вдоль Нары с посещением памятника воинам Великой Отечественной войны, понятно, с возложением цветов, и десять километров обратно. Все предвкушали приключения, радовались ночёвке в палатках, а я просто убивала время, безразлично, как солдатик, протопала всю дорогу в кедах, панаме, плевать на неё, шортах и светло-зелёной рубашке в мелкую клетку, не обращая ни на что внимания, лишь бы быстрее прошёл ещё один день и поскорее закончилась эта несчастная смена.

Вечером парни с Витей, вторым вожатым, ставили палатки. Я нарубила и заточила колышки для палаток – доказывала, что девчонки не хуже мальчишек могут работать топором. После ужина мы, нахохлившись, уселись на брёвнах и не отрываясь смотрели на костёр. Чтобы отогнать комаров, мы подкидывали еловые ветки, сначала они с шипением остужали пламя, и оно пряталось под белым плотным дымом, из него выступали рёбра веток, потом дым разом вспыхивал огнём, и он быстро съедал подачку.

Витя умный. Мне нравятся умные мужчины. Среднего роста, мускулистый, сухой и сильный, – кажется, он нарочно сдерживает свою силу, не хочет показывать. Он – пират?! Витя взял гитару. Я не отрываясь смотрела на загорелые Витины руки, но заглянуть в лицо не осмелилась. Напрасно я волновалась – он смотрел в огонь и напевал: «Я люблю, люблю, я люблю», – а когда дошёл до припева, то я вообще не знала, куда деваться, думала, умру: «Проходит жизнь, проходит жизнь, как ветерок по морю ржи, проходит явь, проходит сон, любовь проходит, проходит всё. И жизнь пройдёт, мелькнёт мечта, как белый парус вдалеке, лишь пустота, лишь пустота в твоём зажатом кулаке».

О, чудо узнавания! Был глубокий вечер, а я увидела в мареве дрожащего, нагретого солнцем воздуха поле ржи, оно переливалось волнами под легчайший свист ветра в ушах, играло, менялось на глазах. Мне как будто вскрыли грудную клетку, я чувствовала себя счастливой и при этом абсолютно несчастной: я влюбилась на всю оставшуюся жизнь в Витю, он взрослый, а я сопливая девчонка, хоть и умненькая, он никогда не посмотрит на меня! Никогда! Я начала усиленно моргать, чтобы загнать вскипевшие слёзы обратно, они стояли в глазах, пока я пыталась проморгаться, делая вид, что смотрю в ночное бархатное небо. Сердце, у меня есть сердце?! – ныло занозой. Небо безразлично смотрело на меня. Мне показалось, что я сверху, а небо снизу: стоит раскинуть руки, и я могу свободно упасть в него.

Витя осторожно отложил гитару:

– Всё! Мальчики налево, девочки направо, и марш по палаткам!

– Ну, ещё немного, пожалуйста! Спой ещё, – заныли девчонки. Мальчишки громкими криками и свистом выражали презрение к девчонкам и песням как разновидностям телячьих нежностей. Когда все разошлись, я всё сидела, оглушённая чувствами. Таня посмотрела на меня:

– А ты чего ждёшь?

Я неохотно, нога за ногу, пошла к палаткам, и тут меня озарило, я резко села на землю и застонала, посмотрела в сторону костра и всхлипнула ещё пару раз, погромче. Витя рысцой направился ко мне. «Испугался», – удовлетворённо подумала я. Он подбежал и подхватил меня на руки. Я, как взрослая, обняла его за шею. Я почувствовала вдохновение, мне не нужны подсказки, я, будто музыкант, знала, что делать, какую ноту взять: я расслабилась и приложила голову к его шее, макушкой к подбородку. Я слышала его сердце. Или моё?

– Больно? Ногу подвернула?

– Да, – закивала я.

– Сейчас, сейчас! Не плачь!

Если бы я и заплакала, то от счастья! Я опять нарочно всхлипнула, он прижал меня к себе ещё крепче и прибавил шагу, зря я это сделала, так он быстрее отпустит меня, пожалела я, но сделанного не воротишь, у меня есть ещё секунд пятнадцать, мне нестерпимо хотелось поцеловать его, двенадцать секунд: надо только поднять лицо и встретить губами его губы, девять секунд: я вздохнула и – не решилась, пять секунд: Таня отвернулась, не смотрит на нас, через две секунды мы уже будем у костра, если не сейчас, то никогда, я подняла лицо, а Витя не вовремя повернул голову: я мазнула губами по его слегка небритой челюсти и разревелась от разочарования. Он осторожно опустил меня на траву.

– Растяжение, надо перевязать, – сказал он Тане, та побежала за бинтами, а он расшнуровал кеды и разглядывал мои лодыжки, пытаясь угадать, какую ногу я подвернула, а мне казалось, я пустая, как будто кончилась энергия.

– Правая? – Я молчала. Он ловко, быстро и туго забинтовал мне ногу и улыбнулся.

– Не догадался, – облегчённо подумала я, он хмыкнул, заговорщицки посмотрел мне в глаза и подмигнул. Или догадался?

Третья, самая грустная, моя любимая смена с прохладными, всё раньше наступающими вечерами, со звёздами, внимательно глядящими сквозь чёрные водопады ветвей, заканчивалась.

Капали последние мгновения.

Детство ослабило объятия, но медлило, не хотело меня отпускать.

Ясное предчувствие конца лета и близкого начала школы.

Несбывшиеся надежды – пустые обещания времени, прошедшего мимо.

Щемящая сладость неосуществлённого мгновения, которое будет со мной всегда.

Мой неслучившийся первый поцелуй.

16.02.14

Когда она родилась, мы не знали, радоваться или плакать, то есть мы как раз знали: мы радовались, что она родилась, и плакали, что она с первых минут была сиротой. Мы – это бабуля и я. Теперь нас стало трое. Три Вари. Баба Варя, мать моей мамы, я, Варя-средняя, и она, самая маленькая. Мы сёстры, обе Вари, это как-то странно, но так уж получилось. Когда родилась я, мама назвала меня в честь своей матери, это просто, она хотела потрафить ей, бабе Варе, чтобы бабуля любила меня. А маленькую тоже назвали Варей. Почему? Мы и сами не знаем. Не могли найти другое имя. Глупо, но нам ничего больше не нравилось, поэтому мы сейчас живём втроём: баба Варя, я и маленькая Варя. Отцы у нас разные. Мой бросил маму, когда мне было два года. А потом мама родила её. Без мужа. И умерла. Я понимала, что она не виновата в смерти мамы, но долгое время смотрела на неё и невольно думала, что мама умерла из-за неё. Мне было 10, когда она родилась. Начало лета. 10 июня.

– Скоро осень, – сказала баба Варя, я удивилась, почему скоро, только каникулы начались! Но ничего не сказала.

Маленькая Варя второй месяц дома. Честно говоря, я думала, что буду играть с ней. Что буду купать её, кормить, гулять, играть и укладывать спать, а она оказалась маленькой плаксой. Я стояла и смотрела в её нахмуренную мордашку и никак не могла поймать её взгляд. Она скользила взглядом по моему лицу как по неживому предмету. Я приблизила лицо – никакой реакции, отвела в сторону, улыбнусь как дура – ничего, никакого интереса, в другую – тоже ничего! Я так испугалась, что закричала:

– Баба Варя, иди скорее сюда! Маленькая у нас слепая!

От моего крика она дала такого ревака, что мама не горюй.

Прибежала бабуля:

– Что ты, типун тебе на язык! Почему ты так решила?

– Посмотри, она же нас не видит!

Я расстроена и напугана. И возмущена, что она мне не верит. Баба Варя наклоняется и делает то же самое, что несколько минут назад делала я: смотрит ей в лицо и качается из стороны в сторону, пытаясь поймать её взгляд, но ничего не понятно, потому что маленькая орёт как резаная. Бабуля машет на меня полотенцем и говорит:

– Ну вот, испугали ребёнка! – ворчит она. Из кухни тянет горелым.

– И молоко убежало, – досадует баба Варя и спешит устранять ущерб. Она делает беспечное лицо, но весь вечер бегает к кроватке, чтобы вновь и вновь наклоняться над Варей. С каждым разом бабуля делается всё задумчивей.

На следующий день она спешно собирает маленькую, хватает меня, и мы бежим в Институт Гельмгольца, на приём к её знакомому профессору. Он сказал, что мы ненормальные родственники и девочка прекрасно видит, зрачок реагирует на свет, всё в порядке, и нечего разводить панику и морочить врачам голову! У нас с бабулей отлегло от сердца, и мы успокоились, но ненадолго.

Варя-маленькая, казалось, не может найти своё место во времени и пространстве. Она всегда недовольна, никогда не улыбается. У меня сохранились фотки, где я такая же мелкая как она, и почти на всех у меня младенческая улыбка на пухлом, как комок подошедшего теста, личике, а она не улыбалась вовсе.

Ела плохо, бабуля говорила, что я в её возрасте прекрасно знала, что когда меня берут на руки, то тепло маминого тела означает жизнь, пищу, удовольствие, и тут же успокаивалась, наедалась и засыпала, а когда бабуля или я (мне она не сразу, но стала доверять кормить маленькую) брали её на руки, она никак не выражала радость от наших объятий, ей как будто было больно, будто страдала от наших прикосновений, казалось, ей хорошо, когда её никто не трогает и она лежит, предоставленная сама себе и смотрит невидящим, обращённым внутрь взглядом, одна, не как человек, а как неодушевлённая кукла, нет, я не права, одушевлённая, но отрешённая, со знаком минус, как моллюск без раковины, как будто не она защищается от мира, а наоборот, такая большая, что мир, как острая крупинка, никак не превращается в жемчужину и царапает, тревожит, раздражает её.

Мы, как все люди на свете, больше обращали внимание на то, что она плохо прибавляет в весе, чем на всё увеличивающиеся странности её поведения. Вот за что мы с бабулей не волновались, так это за её слух – слышала она всё. Причём гнев или боль её, когда она слышала некоторые слабые звуки, могли бы даже быть сильнее, чем реакция на более громкие.

Мы, конечно, подозревали, что с ней что-то не так, но прятали голову в песок до того момента, как впервые услышали слово «савант». К третьему своему лету малая разговаривала, но мы не могли её понять, казалось, она говорит не для того, чтобы мы её поняли, а чтобы только слышать свой голос, она могла повторять за нами, но не возникало даже иллюзии понимания. Зато она затихала, успокаивалась, на лице появлялось подобие блаженства, когда звучала музыка. Мы беззастенчиво этим пользовались и при первой же возможности включали ей классику: бабуля считала, что, кроме классики, все остальные разновидности музыкальных произведений являются какофонией.

В общем, когда в три годика маленькую назвали странным словом «савант», она могла повторить с первого раза любой музыкальный фрагмент. Но больше её ничто не интересовало, скорее, раздражало, выводило из себя, вызывало её гнев, это было бы забавно, если бы не было так страшно. После этого жизнь наша с бабулей изменилась, сильно изменилась. Невозможно жить своей жизнью, когда рядом растёт такая непохожая на всех Варенька.

Сейчас маленькой Варе 13, мне 23, я окончила институт, устроилась на работу, бабуле 67, она тоже работает, потому что у нас не всё так просто, как может показаться. У нас очень много денег уходит на маленькую Варю. Не потому что мы хотим как-то компенсировать отсутствие материнской любви и заботы, а потому, что наша маленькая – «савант». Ограниченная, ущербная личность, однако обладающая выдающимися способностями в музыке. Остров гениальности.

Варя и большая Варя всегда с тобой. С тех пор, как ты звучишь. Они делают, что тебе надо. Они твои руки. Подательницы еды и тепла, они тебе нужны. Ты не хочешь смотреть им в глаза, а они, как нарочно, всё время заглядывают тебе в глаза, как ты ни прячешь их, тебе нелегко впускать их в себя, и так ты впускаешь в себя весь мир; он вращается, раскрываясь в тебе звуками своими, раздирая тебя в клочья, а ещё они обнимают твоё тело, ограничивают твою свободу, но надо терпеть, потому что они включают музыку. Тебе удобно с ними, если они соблюдают ритуалы.

Звуки. Когда звуки, ты не испытываешь боли от мира внутри тебя, тогда ты течёшь сквозь мир, а он течёт сквозь тебя, и ни ты, ни он не можете ранить друг друга, и тогда открыты рёбра и вода музыки заполняет тебя и мир одновременно, и тебе не больно. Тебе не больно.

Звуки все вместе рухнули на тебя как свет, и теперь проходят сквозь, главное теперь – внимание. Тебе легко, ты в центре: из твоей середины во все стороны лучами растёт внимание, начиная с момента начала звуков. Ты внимательно, осторожно и точно нанизываешь каждый звук по началу его длительности на своё место: когда ты ставишь каждый звук на своё место по времени и длительности, они берутся за руки, соединяются, это как записать их имя отчество и фамилию. Фамилия звука – это дрожь в твоей крови, некоторые звуки дрожат медленно, низко, в кончиках пальцев ног, до лодыжек примерно, они такие твёрдые, что их почти не слышно, другие густые, твёрдые или мягкие, или текучие – это отчество, и горячие, красные, цвет – это имя. Дрожь других чаще, они вибрируют быстрее: они в коленях, локтях, они тёплые и гибкие, вибрация нарастает – эти жёлтые, они дрожат в местах сочленения рук и ног с телом. Звуки иногда проникают в тебя не через уши – слепяще белые, трепещут ещё быстрее, и если вибрация будет ещё тоньше, тебя разорвёт.

Звук входит как нож, спокойно и точно, холодя сердце, сладко входит, медленно, подаёт вверх, кается, выходит из раны и входит вновь, и боль такая сладкая, капает густым, красным, тягучим – кровью, в ритме биения сердца, следом – звуки в два раза чаще – зелёным, вопрошают, нижние говорят: нет, нет, нет, зелёные всё спрашивают: «А может, не всё потеряно, а вдруг? А вдруг всё можно вернуть». «Да» – , надеются зелёные, прохладные, лёгкие, воздушные, кислые, бегут сначала вверх, там качаются на вершине, будто спрыгнуть хотят, стекают, потом возвращаются в напрасной надежде вниз, колеблются неуверенно, опять стучатся, просятся к красным, смешиваются, ходят вверх-вниз, как волны. «Нет, нельзя», – говорят красные, горькие, горячие, и текут, текут, унося жизнь, но в конце молодеют, и тоже надеются, спрашивают вместе с зелёными: «А вдруг? Спаси, помоги», – «Нет, – отчаиваются красные, – смирись, ничего вернуть нельзя», – ниже, ниже, реже, холоднее, кровь чернеет, засыхая. Последние аккорды, безнадежно низко: горько и холодно.

Как лунный свет на могиле. Всё. Конец.

Готово: когда так расставишь звуки во времени и установишь их частоту, и цвет, и вязкость, и температуру, и место в твоём теле, они берутся за руки, и ты легко можешь воспроизвести их в точности, как ты записала их своим вниманием по имени, фамилии и отчеству.

Ты вся до последней капли крови звучишь, ты излучаешь музыку, каждый звук тебе родной, ты знаешь его в лицо, музыка – это ты, и единственное, чего ты желаешь, – это звучать. Ты можешь делать это на рояле, можешь на скрипке, можешь голосом, вслух. И можешь беззвучно. Это не важно.

Бабуля смотрит мимо тебя и плачет, Варя-средняя тоже плачет и пытается обнять тебя, ты уклоняешься от объятий:

– Не надо, не надо, – кричишь и гневаешься ты, бьёшься об пол, – не трогайте меня, уберите руки! Мне больно! Дайте звуки!

Наша маленькая может трогать сердца! Самое смешное, что она к этому не стремится. Больше всего она хочет, чтобы её оставили в покое, слишком уж она чувствительна, поэтому и кажется такой отрешённой.

– Неужели она никогда не ответит нам, бабуля?

– Нет, – говорю я, – это мы с тобой, толстокожие, не умрём, если друг друга обнимем, а она может умереть. Не трогай её, пожалей!

Средняя Варя обняла меня, я её. Мы любим маленькую и примирились, что она никогда не ответит нам. Не может, наш маленький савант. Одинокий житель острова гениальности, не желающий его покидать.

19.02.14

К той осени, когда всё это началось, я изменилась. Я всегда была отличницей, заместителем секретаря комсомольской организации школы по учебной работе. Правильная такая, честная. Никогда не обращала внимания на одежду, считала это мещанством, ведь главное – это твой богатый внутренний мир! Всего лишь год назад я видела в зеркале угловатую, с длинными тонкими руками и ногами, похожую на Буратино девочку-подростка.

До девятого класса меня интересовала только учёба и книги. Читала запоем. Когда я ездила в автобусе или метро, то знала по обложкам, кто что читает, а читали многие, большинство, кроме детей и совсем глубоких стариков. И не только знала, что читают, но и сама это всё уже прочла.

Я заметила, что в классе, когда отвечаю, говорю такими длинными, сложными, закрученными, заумными фразами с обилием иностранных слов и научных терминов, что мне стало стыдно перед остальными, они ведь, не дай бог, подумают, что я ставлю себя выше них, и я стала следить за собой и тщательно упрощать свою речь: я своего добилась, стала говорить как все, но я даже жалею, что не могу вернуться к той кудрявой затейливой манере выражаться. Интересно, что бы получилось, если бы я не струсила и продолжала её культивировать.

Не только в этом заключались изменения. У нас была компания. Шесть девчонок: Ольга Фадеева, Марина Сахарова, Вера Сомова, Галя Щеглова, Валя Каслова и я, Шура Копаева. Мы придумали нашей компашке устав, программу и название, сейчас я понимаю, что название дурацкое: «О» в квадрате, «Х», «И» в квадрате, что означало: «Общество одинаковых характеров и интересов».

У парней тоже была компания. Серёжа Яценко, стройный, ловкий, с кудрями соломенного цвета и серыми глазами; Миша Феонтьев, Володя, по прозвищу Бэб, высокий губастый, круглолицый, почему Бэб, не знаю, Игорь, блондин с очень белым, на котором яркими пятнами выступал румянец, лицом, и ещё парочка ребят. Наши компашки случайно объединились.

Мы с девчонками дружили вшестером уже давно, класса с четвёртого, вместе гуляли, вместе делали уроки и рисовали стенгазеты, ещё мы ездили в летний лагерь от школы, назывался он «Чебурашка». Мы делали значки для лагеря, занимались мы этим в Сокольниках, наша шестёрка сидела на скамейке над четвертым прудом, была яркая ранняя весна, когда в тени холодно, а на солнце жарко и когда ты, согревшись, снимаешь куртку, тут же налетает холодный, разреженный внесенный ветер и опять надо одеваться, когда высокие ослепительно белые облака с серыми тенями на них бегут быстро на ярком, как новеньком, небе, высоко-высоко над тобой, и ты почему-то боишься смотреть в небо: оно по непонятным причинам наводит на тебя тоску по тому, чего пока не случилось, и ты не знаешь, может, оно ещё случится, но уже тоскуешь.

Мы сидели и отделяли крышечки жестяных, размером чуть больше юбилейного железного рубля, баночек от вазелина, крышки были слегка выпуклые, как чечевичное зерно; мы обожгли их в костре, чтобы обгорела краска, потом в них с обратной стороны вкладывалась большая английская булавка и загибались невысокие края. Получался значок, то есть заготовка для него, затем мы красили их вонючей, но быстро сохнущей нитрокраской, и рисовали медвежонкоподобного чебурашку, писали название лагеря, и правильно, потому что не сразу поймёшь, что за зверя мы изобразили, а так написано: «Чебурашка», всё ясно и понятно.

Видим, идёт стайка ребят. Они не из нашего, девятого «А», они из «Б», Бэб, и из «В»: Серёжа, Игорь, и Миша. Ребят из нашего класса мы не уважали, они казались нам недалёкими и грубыми, а эти были значительными, таинственными, и мы удивились, что они стали помогать нам со значками, и оказалось, они тоже едут в «Чебурашку». Девчонки стали переглядываться с ними, открылся такой перекрёстный огонь, тайный, все видели, но старательно делали вид, что ничего не происходит, ребята не обзывались, не шутили грубо, не задирали нас, как наши одноклассники, наоборот, они были благородны и загадочны, стрельба глазами продолжалась, но я не попала под обстрел. На меня никто не смотрел с интересом, ни одна пуля не задела меня.

Девчонки зарумянились, смеялись невпопад, и я со своими умными речами осталась не у дел. Значки готовы, и мы, уже общей компанией, все вместе пошли из Сокольников. Это быстро вошло в привычку и стало традицией: нагулявшись, мы расходились по домам, провожая по пути всей компанией каждого, пока не оставался один Серёжа, который жил дальше всех, через четыре дома от меня, и через три от Верки, это важно, потому что, когда я заходила в свой подъезд, они оставались вдвоём. Вот тогда-то, в девятом классе, когда он провожал её, у них всё и закрутилось. Когда мы летом поехали в «Чебурашку», под Звенигород, они уже считались крепкой парой.

Лагерь был палаточный, мы спали втроём: Валя, Вера и я – в палатке на сдвинутых вплотную раскладушках. И весь роман Верки и Серёги развивался на наших глазах. Апогей наступил в конце лета, когда в честь Верки ребята за ночь вкопали на площадке в центре лагеря столб. На нём было вырезано имя адресата: «Вера», верх и низ столба украшала резьба: по тёмной коре топором глубоко врезаны в тело дерева белые чистые раны, составляющие какой-то древний языческий узор из треугольников, продольных и поперечных засечек. О таком романтическом подарке можно было только мечтать. Все девчонки поголовно с завистью и восхищением заглядывались на великолепный столб выше нашего роста. Особенно красиво он, подсвеченный тёплым пламенем, выглядел вечером, когда мы сидели после ужина у костра.

Сверху на нас звёздами, проступающими на прозрачной, насыщенной синим глубине, глядело небо. Медленно пролетали похожие на звёзды спутники, отличить их можно было, только приглядевшись, не отрывая на несколько минут глаз, чтобы схватить беззвучное, незаметное при беглом взгляде движение. Падали звёзды.

Верка уже считала Серёжу своей собственностью и использовала, когда ей было только угодно. Глаза у него стали грустными.

Стало холодать. Скоро сентябрь, десятый класс и осенние школьные непременные заботы. Прощай, воля, здравствуй, обязанность.

Компании наши не развалились. И когда мы с ребятами после каникул встретились в школе, то сразу установился ритуал: парни пожимали девчонкам руки по очереди, как перед какими-то командными соревнованиями. Я понимала: Серёже хочется дотронуться до Веркиной руки.

Вот той осенью начала меняться и я. Ну, про манеру выражаться я уже говорила, сложность и витиеватость моей речи почили в бозе, теперь я говорила на понятном языке. И моя грация деревянного Буратино сменилась точностью движений, плавных и сильных, и я впервые в жизни стала замечать, что же я на себя надеваю. Волосы отросли, и вместо мальчишеской стрижки на мне как будто была надета шапочка волнистых объёмных волос. Брови выгнулись дугой, губы тоже не отстали, тоже дугой, по форме натянутого лука, пухлые, округлые, овал лица как яйцо, прошу прощения за непрошеную рифму, чистый и ясный, а глаза, глаза у меня всегда были умные, внимательные, нежные, понимающие.

Мы сидели у Миши Феонтьева, в его большой, по сравнению с моей, квартире, с огромными комнатами, с высоченными потолками, широкими коридорами в метростроевских домах. У Мишки день рождения. Сервировка стола и угощение на уровне, на столе свечи – Мишкина мама постаралась, всё сделала и смоталась на дачу, мы были одни, а в этом возрасте это самое главное.

Вечер пробирается в комнату через открытые окна сентябрьским прохладным горьковатым воздухом; большого света мы не зажигаем, но и так всё видно, сумерки только прибавляют таинственности, я сижу на диване и смотрю через стол: напротив меня Серёжа с Веркой, она с аппетитом жуёт, громко хохочет, правда, с опозданием, уж больно она простая, и часто спрашивает скороговоркой: из какого кинофильма? – на что мы дружно смеёмся и беззлобно передразниваем её; поблёскивает хрусталь, тоскливо кричат электрички, и этот крик и шум проносящихся вагонов, дом едва ли дальше сотни метров от железнодорожных путей, мучает меня, кажется, я открыла в себе сверхспособности: слух и зрение стали раз в десять тоньше, будто этот шум электричек вынимает из меня душу, отрывает меня от обычной жизни и уносит в неизвестность, в никуда, где я одна и ничего не знаю, где всё вновь, где нет ничего определенного.

Я поглядела, как Верка тормошит Серёгу, и понимающе, сочувственно, – ну что сделаешь, она такая, простая, – улыбнулась, он поймал мой взгляд, и я увидела, как его светлые глаза удивлённо смотрят в мои карие, будто он видит меня впервые. Я встала и пошла к открытому окну, чтобы проверить, пойдёт он за мной или нет, мне это было не нужно, но я испытывала свои новые способности, которые говорили мне, что непременно пойдёт, так и случилось.

Я встала у открытого окна и смотрела на темнеющие за железнодорожными путями Сокольники, в сумерках деревья казались выше и гуще, шум проходящих электричек слышался ближе, как будто я уже попала в поле их действия, была как на границе: за спиной уютная тёплая тёмная комната, накрытый стол с искрами свечей на хрустальных гранях бокалов, а за распахнутым окном – неприкаянность и тоска: прозрачный прохладный воздух, одинокие фонари, печальные крики электричек, несущихся по бесконечного радиуса окружности, уже превратившейся в прямую, только центростремительное ускорение и осталось, как сила, которая и вытягивает из меня жилы, тянет, выматывает, выносит сердце; я чувствую, что за моей спиной стоит Веркин Серёжа, и, чтобы я ненароком не полетела на крик электричек, он придвинулся ко мне и положил, боюсь, увидит Верка, руку мне на плечо.

И я вдруг выпала из колдовства сумерек и уносящих моё сердце электричек. Рядом с Серёжей я уже могла стоять, не пытаясь выйти в окно, и спокойно смотреть на зелёные гусеницы составов с квадратными жёлтыми окнами вагонов, несущиеся без цели и смысла по дуге бесконечного радиуса. Я была благодарна ему, что не перешла границу, осталась с ним, в безопасной уютной тёплой комнате и лишь немного тосковала по тревоге и неприкаянности за окном, совсем чуть-чуть.

Домой от Мишки мы шли, как всегда, всей компанией. Его, как именинника, оставили дома. Не знаю, как он живёт там, у Сокольников, в ста метрах от путей, и не сошёл с ума?

Верка шла одна. Я шла в Серёжином пиджаке. Всё-таки прохладно.

Проводили Вальку, Маринку, Галю. Осталась я, Серёжа и Верка. Она сказала:

– До свидания.

– До свидания, – ответила я.

– До свидания, Вера, – сказал Серёжа.

23.04.2014

Он завязал ей глаза. Туго. Обнял за плечи. Она напряглась как струна. Ей страшно? Да. Но она не боится. Парадокс. Она готова. Она решилась. Обратной дороги нет.

Спиной она чувствует его обтекаемые и плотные, будто булыжная мостовая, мышцы.

Она полна как чаша. Как кубок, какие там есть кубки – легендарные? Громокипящий кубок, из которого Геба поила любимого орла Зевса? Как там у Тютчева? «Ты скажешь: ветреная Геба, кормя Зевесова орла, громокипящий кубок с неба, смеясь на землю пролила?» «Кормя» – какая фигня! Так лучше: «Дала ему краюшку хлеба и полстакана налила!».

Святой Грааль?

Суассонская чаша?

Или больше похоже на котёл? Симпатичный такой, округлый, по форме ладоней котелок, который так удобно помещается в руках, да-да, медный блестящий с натёртыми боками, ведьмин такой котелок для колдовских зелий, вот как она себя чувствует. Всё. Её зелье готово. Она сама как зелье. Волшебное. Колдовское. Она должна быть принята. Вот тогда всё будет правильно. Пока она не принята – она не воплощена. Не существует. Она уже готова. Ещё чуть-чуть – и польётся через край. Ей кажется, что она взорвётся.

Чего он ждёт?

Он слега отстранился, и сквознячок, проникший между ними, только яснее дал ей почувствовать потерянное тепло его тела.

Она в темноте, глаза завязаны, почему с закрытым глазами так трудно держать равновесие? Она, неуверенно нащупывая дорогу, осторожно делает шаг: ощущение не из приятных: ступаешь, как по лезвию ножа, – ищешь путь, медленно ставишь ногу, чтобы не порезаться, переносишь вес, так медленно, как только можешь: резкое движение – и режущий край без боли, потому что очень острый, мягко, как в масло, войдёт в тело. Её бросает из стороны в сторону: то она, будто пьяная от накатывающего всё сильнее с каждой волной счастья – ожидание и возбуждение свиваются в плотный комок в области солнечного сплетения, возбуждение сладко отдаётся эхом, дрожанием внизу живота: сначала сжимается светлый шар, будто ударили под дых, а потом проваливается в тёмную пустоту, будто она дышит животом, странное, неизведанное чувство. Это светлая сторона. По другую сторону лезвия – тёмная сторона: она будто сама себе не хозяйка: её будто ветром прибивает к нему, несёт по ветру: слабых несёт ветер. Это неприятное чувство – когда ты потеряла волю.

Она ждёт. Она чувствует, что в любую секунду произойдёт событие, чудо, открытие.

Он взял её за руку. Ведёт. Сажает в автомобиль.

Скрипит как живая, постанывает кожаная обивка сидений, когда она устраивается поудобнее. Справа его плечо. Запах одеколона овевает её то сильнее, то слабее, в такт с волнами прохладного вечернего воздуха. Он поправляет повязку. Убирает паутину волос со щёк и прохладного лба. Она расслабилась: поездка вслепую напоминает падение: так же стремительно, свободно, неопределённо, и от неё ничего не зависит, даже мягко хлещущий её же волосами по лицу прохладный от скорости и приближения ночи ветер из открытых окон. Она подставляет лицо ветру. Он будто бьёт мягкими крыльями по лицу, по открытым плечам – хомут низкого выреза вечернего платья трепещет.

Её совсем закружило, унесло, она едва ли понимает, что с ней происходит. Золотой иглой в сердце ходит туда-сюда острое чувство неизвестности. Невозможно лететь, падать в неизвестность так долго, как она, и от золотой иглы у неё начинает ныть сердце. Ну, скорее уже, скорее, я хочу. Она бесконечно летит в неизвестность. И не боится? Она представляет невидимые ей чаши фонарей на синем летнем небе, мелькающие россыпи красных и белых огней, текущих в противоположные стороны по жилам города, как красная кровь и прозрачная лимфа; проносятся чёрные кроны лип вдоль трассы, и фигуры редких прохожих. Представляет так чётко, будто видит воочию.

Стоп. Её бросает вперёд.

Он ведёт. Низкий тихий гул скоростного лифта. Долго! Она прислонилась к стенке кабины – зеркало, холодное! – и, покачнувшись, тут же отпрянула. Лифт замедлился, её сердце мягко подкатило к горлу, закружилась голова. Убежать? Поздно. Шагнуть в неизвестность! Вот это свидание! Свидание вслепую! Правда, только с её стороны.

– Офигеть! – подумала она.

– Осторожно, ступени!

Синтетический запах дорогой новостройки опять сменяется свежим ночным, она и с завязанными глазами видит этот густой, чуть прохладный летний воздух. Крыша! Она на крыше!

– Милый! Милый, – шёпотом зовёт она.

Он молчит, может, это и не он вовсе! Она только слышит его.

– Открой рот, – она раскрывает губы, раздаётся влажный чмок разлепившихся губ, тихий, еле различимый, но её чувства так обострены, что ей кажется, что он тоже слышит этот сугубо личный, интимный, не предназначенный для чужих ушей звук.

– Я боюсь, – говорит она.

Молчание.

Он не говорит: «Не бойся».

Она сама должна решиться.

Отрывает рот, слегка, осторожно.

Стук ложечки о зубы: мороженое.

Глоток молочного густого сока, мелко пузырясь, медленно стекает по горлу.

Его неожиданно сменяет гладкость бокала, холоднее и резче, чем гладкость стекла – стальная полированная поверхность нагревается и запотевает от её дыхания.

Глоток шампанского.

– Скажи, я странная? Да?

– Жадная? Ненасытная? Слишком много хочу?

Она пытается нащупать верную интонацию. Не испугать его своей пропастью. Своей бездной.

– Ты знаешь, мне кажется, что во мне всё время горит огонь. Негасимый, упорный.

Он молчит, но его молчание не враждебное. Ласковое такое, понимающее молчание. Такое молчание, будто они прожили вместе целую жизнь.

«Он меня любит», – понимает она.

Она смелеет.

– Мне кажется, я Шакти. Ты чувствуешь? Ты ведь понимаешь меня, как никто другой!

Она кокетничает, ей хочется, чтобы он увидел её страдающую одинокую душу. Этакая бледная, печальная, разочарованная дама печального образа, ей на секунду становится смешно: дама печального образа? Ну, почему бы и нет! Есть же рыцарь печального образа, почему бы не сыграть даму печального образа, если девушкам нравятся печальные загадочные юноши, значит верно и другое: юношам нравятся страдающие девушки: бледные, тонкие, томные, на грани жизни и смерти.

Она и с завязанными глазами чувствует, как он ласково улыбается.

Она играет. Она хочет поймать его в сети так, чтобы он не заметил, что она его поймала. «Только бы не заметил! Буду напирать на страдание», – думает она.

Он такой тонкий, он поймет и пожалеет меня и полюбит.

Как он внимательно слушает!

Она продолжает гнуть свою линию со страданиями: уже сама, того гляди, заплачет, так ей себя жаль. Она добывает его сочувствие, как добывали алхимики золото изо всякой ерунды: свинца, серы, толчёного сердца быка, вероятно, для получения нужного оттенка, она прячет улыбку – она же страдающая, надо держать марку. Он точно её полюбит, уже любит, – думает она.

– Ах, если бы кто-то избавил меня от страданий! – театрально восклицает она, имея в виду счастливый брак, пару ребятишек и трёхкомнатную квартирку в спальном районе Москвы, она вздыхает, – я так страдаю, что иногда просыпаюсь ночью от боли в сердце и долго не могу заснуть, – нежно и печально вздыхает она и думает про себя: теперь и дурак поймёт, что мне нужно предложение руки и сердца! Я молодец!

Он вновь подносит к её губам бокал. Глоток шампанского как нельзя кстати: тяжело жизнерадостной девушке играть так долго томность и горе.

Он обнимает её.

– Как тепло, – грустно улыбается она.

Он нежно берёт её за тонкую кисть, которая, как птенец, дрожит, трепещет в его сомкнутых ладонях, и подводит к перилам.

Он медленно и сладко развязывает шёлковый платок на её глазах.

Они видят, как далеко внизу беззвучно колеблется, подрагивает лоскутное, вышитое бисером и камешками, шевелящимися сияющими личинками огней, покрывало города. Чернеют и блестят воды реки Москвы, как пролитое на покрывало вино, и как мелкие осколки, сияют и перемигиваются окна в чёрных башнях центра города.

Она протягивает руку: шёлковый тонкий платок медленно падает в мягкой безветренной тишине летней ночи.

– Вот так же проходит жизнь, – глубокомысленно изрекает она. Ей кажется, она нашла нужную интонацию.

– Мне так хорошо, что я хотела бы умереть в это самое мгновение. Он мой, – думает она, – сейчас он сделает предложение, а там и дом, дети, золотая свадьба. Она прислоняется к перилам: спиной к городу, лицом к нему, прикрывает глаза и ждёт поцелуя.

Его рука сжимает её прохладное, гладкое загорелое плечо: какая бы ни была худенькая девушка, а плечико всё равно округлое, нежное.

Он говорит, впервые за весь вечер, не считая «открой рот».

– Ты нашла того, кто тебя понимает. Я люблю тебя! Больно не будет, ты даже не заметишь! Прощай, – и ласково толкает её в плечо.

Она беззвучно летит камнем вниз, обгоняет планирующий платок и летит, летит спиной вниз, уставившись в синее ночное небо.

Он думает: она сама никогда не решилась бы, а он взял на себя труд, помог ей найти покой, исполнил её тайное желание, сделал её счастливой, она же хотела уйти на вершине, на пике чувств – кто бы сделал это для неё, кроме него, это невыносимо трудно, но если таково её желание, то он готов!

Потом он, насвистывая, с лёгкой душой спускается вниз и, выйдя на проспект, моментально, стоило только поднять руку, ловит такси. Приятное чувство выполненного долга горит внутри, как огонь, постепенно превращаясь в сокровенную драгоценность, о которой никто никогда не узнает.

18.12.14

Анечка, руководитель группы, сидела на подоконнике в офисе фирмы. Фирма молодая. Анечка тоже. Анечке исполнилось двадцать четыре года. Фирме – тоже двадцать четыре, недели.

Почему Анечка позволила себе расположить аппетитную пятую точку на подоконнике? Потому что рабочий день уже давно кончился. Но сотрудники никак не могут разойтись по домам – бывают такие счастливые фирмы, где хочется работать. Где никак не разгонишь молодёжь по домам, потому что им интересно друг с другом.

В открытое окно, на котором устроилась Анечка, сквозь дрожащую листву старых лип светит солнце, будто беззвучно смеётся. Анечка тоже смеётся, как солнце, просто так, потому что хорошее настроение.

В большой комнате, где всегда проходит мозговой штурм, человек семь. Двое мужчин и пять девушек: Наташа, Марианна, Ирина и Ольга, и сама Анечка. Во главе огромного стола Андрей Петрович, руководитель и хозяин небольшого издательства. Ему не больше тридцати, всего на шесть лет старше Анечки. Он относится к ней как к ценному сотруднику. Анечка этим очень гордится и как все перфекционистки, которых однажды похвалил начальник, готова разбиться в лепёшку, чтобы он опять заметил её. Она готова день и ночь вкалывать, не есть, не спать, только бы продвинуть работу.

Боря, сисадмин, с особенной улыбкой, которую сама Анечка классифицировала как смесь молчаливого восхищения и отказа от посягательств на целостность Анечкиного духовного и физического совершенства: мол, любуюсь издали! – сидел, повернув к Анечке лицо, как загорающие обращаются к солнцу. Анечке это льстило. Но как только Анечка видела, что кто-то очень интересуется ею, она почему-то сразу старалась отделаться от влюблённого. И наоборот: чем меньше Анечку замечал какой-нибудь таинственный, суровый, печальный мачо, тем сильнее Анечке хотелось добиться от него улыбки или комплимента. А если кто-то осмеливался демонстративно не замечать её, то такая стрела попадала в самое яблочко, то есть в сердце Анечки.

В данный период времени Анечку не замечал её начальник, владелец фирмы, Андрей Петрович. Но он-то как раз и не играл! Он, и правда, был сильно увлечён своим делом. А всякие девушки, даже такие хорошенькие и умненькие, как Анечка, для него не существовали!

Анечка сидит на подоконнике. Июньский день долог! День долог, а век – короток.

Анечка в эти длинные, светлые, июньские дни смеялась, сидя на подоконнике, и солнце, заглядывая сквозь старые-престарые, выше крыши, липы, тоже смеялось, как Анечка; не хочется расходиться, опять подумала Анечка, потому что ей было приятно и слегка тревожно сидеть на подоконнике открытого прямо в светло-зелёную листву окна. Когда посадили эти липы? Лет сто двадцать назад: аллеями вдоль красных кирпичных с белыми акцентами трёхэтажных, в псевдорусском стиле с высокими стрельчатыми окнами, домов сиротского приюта братьев Бахрушиных. Деревьям, по меркам для лип – меньше чем полжизни, молодые ещё.

Андрей Петрович приближается к Анечке: её чувства взрываются: она одновременно радуется сочетанию красного кирпича и нежной зелени лип, и солнцу сквозь свежую зелень: десять вечера, а оно светит нежно и ласково; и ощущает тепло от крепкого плеча Андрея Петровича видит, как его рубашка натянулась, облепив бицепс, и гладко лежит на крепкой груди. Анечка будто видит в первый раз и его, и солнце, как долго оно не заходит; прохладно становится, и липы благоухают сладким, свежим, зелёным запахом: ветви вспенились светло-жёлтым с белым и будто под каждым листиком горит свечка – это солнце светит не свысока, а заглядывает под каждый лист.

Анечка так удивилась свежести своих чувств, что поневоле подумала: не Андрей ли Петрович тому виной?

На следующее утро Анечка на лёгких ногах бежала на работу, волнуясь, предвкушая страх и восторг перед встречей с ним. Сама не своя. Даже колени подгибаются, и волнуется она, как девчонка, девчонка и есть! Она думает: как бы не показать, не выдать себя, не дать ему догадаться, что она неравнодушна к нему. Почему она так этого боялась, она не могла бы объяснить даже себе самой. Ну что такого страшного, если он увидит, что нравится ей, но Анечка упрямо старалась не допустить такой возможности.

Она уже подходила ко входу, когда её рука сама потянулась к цветущей липе: два листка и гроздь жёлтых, взбитых с белым, распушившихся тычинками мелких пахучих цветов сама легла в её ладонь.

Анечка поднялась в издательство «Книги о вечном».

Никого нет. Она первая. Анечка заглянула в кабинет шефа и, сама не зная зачем, положила душистую веточку на подоконник.

Целый день воспоминание о своём дерзком поступке наполняло Анечку волнением и сладкой тайной.

Анечка не подымала головы до конца рабочего дня и была довольна собой: она сдала в производство книгу: без опозданий, без ошибок, редкий случай! Оставалось, наверное, минут пятнадцать, когда раздался звонок и незнакомый девичий голосок прозвенел:

– Андрей Петрович просил вас зайти к нему!

– Хорошо, – буркнула озадаченная Анечка: никакого помощника руководителя у них в фирме отродясь все двадцать четыре недели не было! Это что ещё за новости?!

«И чего это я так разволновалась», – подумала Анечка, проходя мимо новенькой девушки, стройной, в мини-юбке и белой блузке, с тщательной небрежностью уложенными длинными волосами. Девушка профессионально, без эмоций улыбнулась Анечке, когда та вошла к шефу.

На окне не было веточки цветущей липы: Анечка так расстроилась, что не сразу поняла, о чём шеф спрашивает:

– Как дела с книгой?

Аня грустно посмотрела на подоконник, где утром оставила веточку липы. «Выбросил», – решила она.

– Всё в порядке, отправили в типографию!

– Отлично, это ваша заслуга!

Аня потупилась и от смущения стала разглядывать стол начальника: как всегда, груда книг, большая кружка чая, орехи на блюдечке, плеер с наушниками, горка дисков. И в круглой, размером с большое яблоко, прозрачной вазочке, похожей на аквариум для одной рыбки – её веточка!!!

Анечка почувствовала, как загорелись щёки и участилось дыхание.

– Вы, Аня, можете завтра отдохнуть, взять отгул.

– Я не хочу отгул, – испугалась Аня, как это ужасно: отгул!

– Прекрасно, тогда приходите, – улыбнулся шеф.

Аня вылетела из кабинета радостная, окрылённая, едва глянув на секретаря: забыла даже спросить, как её зовут. «Да какая мне разница, как её зовут, какое мне до неё дело?» – подумала счастливая Анечка.

Теперь её приход на работу превратился в увлекательное приключение. На следующее утро Анечка едва удержалась, чтобы не оставить на столе начальника любимую ею розово-фиолетовую, пышную медовую головку клевера.

Она же не может каждый день оставлять сюрпризы!

Она стойко терпела. Три дня.

На четвёртый желание оставить безымянный подарок стало нестерпимым и она тщательно помыла, вытерла салфеткой большое жёлтое в крапинку яблоко и положила на середину стола: нет, слишком вызывающе. На треть длины стола: лучше, но не совсем то, что она видела своим математически точным внутренним взором. Ах, что это она тормозит: конечно, такая тонкая натура, как он, не может не заметить точный расчет и изысканность золотого сечения: мысленно она поделила стол по длине на пятьдесят частей, отсчитала девятнадцать, положила яблоко – вот теперь хорошо!

Анечка зорко подмечала, как меняется отношение Андрея Петровича к ней: если раньше он её почти не замечал, то сейчас он не замечал её особенно ласково. Она всегда, все шесть месяцев, была необходима ему как ценный сотрудник, ну а теперь на совещаниях он сразу давал ей слово для основного доклада и удовлетворённо чертил в своём ежедневнике загадочные картинки, не поднимая глаз, чтобы не смущать её: она понимала, что он догадывается, кто этот добрый гений места, гений его офиса, гений его издательства: Анечка прямо-таки чувствовала, как в воздухе дрожит и трепещет, неслышно звенит, как тончайшая струна, невидимая золотая нить между ним и ею! Она ходила, прошитая этой золотой нитью. И он тоже чувствует: не может не чувствовать, ведь один конец золотой струны исходит из её груди, а другой конец под наклоном, он ведь выше неё, Анечки, закреплён в его сердце. Да она горы для него свернёт!

И не случайно он не смотрит ей в глаза, чтобы их сокровенная тайна не стала достоянием общественности.

Безрассудный отчаянный поступок грел ей сердце тревогой и опасностью ещё пять дней. На шестой она решилась: если он такой, как она, если он ей подходит, то он оценит её сюрприз.

Анечка первая пришла на работу, не считая поваров и уборщицы, и преподнесла, вероятно, самый оригинальный подарок в мире: тайно подарила самую свою любимую вещь, если кто-то посмеётся, узнав, что это было, значит, этот кто-то чёрствый, грубый, неромантичный человек!

Такого оригинального сюрприза, простого пустяка из бумаги, математического символа бесконечной любви и верности, несомненно, достоин только он – Андрей Петрович, с его тонкой возвышенной душой, ни один мужчина в мире не оценит такой необычный подарок, волнующий душу и мозг, полный нежной философии и изящной красоты. Анечка чувствовала себя жрицей, волшебницей и феей одновременно: древней и вечно молодой, всезнающей и наивной.

Она не стала оставлять подарок на видном месте, не хотела, чтобы чужие глаза нарушили его невинность. Вот местечко, где шеф не сразу найдет её подарок, и он будет некоторое время незаметно, но настойчиво испускать флюиды любви. Она открыла стеклянные створки книжного шкафа: там гордо стояли пока немногочисленные книги молодого издательства: бестселлер «Как написать книгу о том, как написать книгу», «Любовь без границ» – о любви в исправительных заведениях, «Прелести секса. Карманный вариант», «Гоголь-моголь. История и роль в современном мире», «Мой бюст. Увеличение груди с помощью позитивного настроя», «Как экологично срать в лесу: забытое искусство», «Основы безопасного садо-мазо», «Мир хобби. Вышивание крестиком в свете теории струн», и её любимая: «Гроб вашей мечты. Вам позавидуют соседи».

Самое место для её сюрприза.

Она с бьющимся сердцем и горячей головой вернулась к себе и с большим трудом сосредоточилась на работе. Нахальные мысли не слушались её и всё время возвращались к любимому Андрею Петровичу: вот он вошёл в кабинет, открыл окно, сел за свой стол, поискал глазами подарок от неизвестной феи, слегка разочаровался, не увидев его, а он уже привык! Погрустил, что таинственный гений не отставил ему зашифрованного послания и принялся за работу. Поднял голову, прислушался. Неясное беспокойство, как писали в викторианских романах, овладело им: он встал, нечто таинственное мягко толкнуло его к книжному шкафу. Он подошёл, медленно открыл дверцу, его рука сама по себе легко потянулась к лежащему на полке…

– А-а-а-а-а-а! – заорала Анечка от неожиданности. На самом интересном месте её фантазий резко зазвенел телефон.

– Аня, срочно ко мне! – деловой и решительный голос начальника развеял все её мечты, и, дрожа внутри, как незастывший холодец, – Андрей Петрович нашёл сюрприз? Он зовёт, чтобы сказать, что не мыслит жизни без меня, – Аня вихрем понеслась по длинному коридору: пролетела мимо удивлённой помощницы руководителя, как там её зовут? Маша? Да какая разница? Ну почему в такой ответственный момент она думает о какой-то Маше или Даше?

– Да, Андрей Петрович!

– Аня, срочно в аэропорт! Вы летите в Венгрию на печать тиража нашей книги, которая взорвёт всё, не побоюсь сказать, библиофильское сообщество! Для вас, Аня, это поощрение: отдохните, погуляйте по Будапешту! И непременно посетите остров Маргит!

Аня стояла, ничего не видя и не слыша: она летит в Будапешт, город легенд и мифов, таинственный и романтичный! Но почему она летит туда одна, без него? Он хочет проверить наши чувства! Так и есть! Хочет посмотреть, насколько сильно он будет скучать без неё! А она? Как она выдержит недельную разлуку?

Аня, как стойкий солдатик, только и сказала: «Будет сделано!»

И решительно вышла из кабинета.

Через неделю Аня опять же, как воин, со щитом, вот игра слов-то: со щитом, летела обратно, прижимая к груди драгоценность: пахнущую свежей, нет ничего приятнее этого запаха, надо бы сделать духи с запахом свежеотпечатанного фолианта для интеллектуальных мужчин и женщин, книгу. Она будет абсолютным хитом продаж: кто же сможет остаться равнодушным к толстенькой, в белой обложке, книге с интригующим названием: «Древнее и юное волшебство кельтского секса»!

Аня была готова: она войдёт – он примет её в свои объятия, прижмёт вместе с книгой к своей стальной груди? К своей широкой груди? Ладно, пусть будет широкая. За эту неделю он, как и Анечка, несомненно, понял, что она – единственная и неповторимая, только его женщина, и они вместе пойдут по жизни, держась за руки и за книгу о кельтском сексе.

Ночной перелёт осенил Анечкины веки загадочными тенями, но она решила двинуть не домой, а сразу в офис: в восемь она, как штык будет на рабочем месте.

Она прошла по тихому коридору. Недолго отсутствовала: а идёт как по незнакомому офису, чужому, жаме вю, однако.

Её кабинет. Полчаса одиночества, чтобы привести в порядок скачущие от волнения мысли. Анечка села на своё место. Светлое утро безразлично смотрело в открытое окно. Липы отцвели и на месте пенных цветов в зелени потемневшей листвы едва видны мелкие невзрачные шарики будущих семян.

Анечка открыла верхний ящик стола и испугалась, как если бы там была бомба. Это не бомба и даже не граната. Это гранат. Символ любви. Это его подарок с глубоким и однозначным смыслом: гранат, говорят, а не яблоко предложил змей Еве, а та в свою очередь, Адаму. Не нужно долгих слов, не нужно объяснений, ясный Анечкин ум расшифровал чудесную посылку. «Он меня любит», – безошибочно поняла Анечка.

Она взяла гранатовый плод в руки: он уютно устроился в её ладонях, поднесла к лицу: любовь, заключённая в драгоценных гранатовых зёрнышках, таинственно сияла под плотной, холодноватой на ощупь кожурой. Анечка положила гранат пред собой и тут заметила, что в ящике остался конверт.

О! Чудеса продолжаются! Дрожа от нетерпения, вскрыла: внутри оказалось приглашение на плотной бумаге нежного цвета айвори.

«Дорогая Анечка, – конечно дорогая, а какая же ещё? Любимая, единственная, подумала она, и продолжила: дорогая, да, – дорогая Анечка, наша свадьба – наша свадьба! – торжествующе повторила про себя Анечка, – наша свадьба! – она не ожидала, хоть и надеялась, что всё решится так быстро, – состоится в ресторане «Эдем» 27 июня, сего года. Андрей и Мария.»

Стоп. Она споткнулась: Андрей и Мария. Сердце стучало у неё в горле. Что это? Какая Мария?! Она Анечка! Анна! При чём тут Мария???

Внизу красовалась приписка, выполненная мелким наглым каллиграфическим почерком:

«Анна Ивановна, – да, она Анна Ивановна, – палиндром такой глупый – Аннаванна, – спасибо вам за моё счастье, за моего Андрея! Если бы не ваши тайные подарки, я бы никогда не вышла замуж за мужчину моей мечты!

Андрюша решил, что маленькие сюрпризы: цветы, яблоко, лента Мёбиуса – это моих рук дело. Я не стала его разубеждать. «Маша, ты – мой добрый гений! – сказал он, – ты выйдешь за меня»?

Видели бы Вы, как он был счастлив, когда я сказала «да»!

Мы даже обручальные кольца заказали в форме ленты Мёбиуса: таких оригинальных нет ни у кого!»

Места на лицевой стороне не хватило и текст переполз на заднюю сторонку пригласительного:

«Боюсь, ты не сможешь остаться: тебе будет больно видеть наше счастье. Ты обязательно найдёшь себе новую работу! Такие специалисты как ты, на дороге не валяются! Мария».

Не просто Мария! Змеюка! И почему она перешла на «ты»? Хамка!

2.01.15

С тех пор, как Тата умерла, она испытывала и боль, и облегчение одновременно. Ну, боль, понятно, само собой. Облегчение, потому что теперь ей не нужно заботиться о хлебе насущном и крыше над головой. Конечно, неприятно ночевать где попало, но сейчас это её совершенно не волновало по сравнению с теми временами, когда она была живой. Когда-то она была живой. Сейчас это казалось ей нереальным. Вот быть мёртвой, это да, это она понимала. Чувствовать-то она чувствовала, как и раньше, и холод и дождь, только сейчас это её почему-то не волновало. Её сейчас вообще ничего не волновало, весь мир мог рухнуть, а она и не моргнула бы. Какое ей дело, ведь она мёртвая. Странно: вот холодно так же, как и раньше, и дождь противный по лицу и по плечам, по спине, но не волнует. И висок почему-то постоянно саднит и мокнет, и волосы слиплись, и почему-то из них время от времени приходится выбирать опавшие листья, слегка пожухлые, суховатые. Она по привычке поёжилась, но, вспомнив, что умерла, тут же расслабилась.

Сегодняшнюю ночь она проведёт на этом балконе. Это её бывший балкон. Можно, конечно, было переночевать где-нибудь ещё, но по старой привычке она устроилась на своём родном, то есть уже чужом балконе. Бывшем своём. С одной стороны он забит фанерой и закрывает Тату от ветра. Она задумалась, где ей провести остаток этой ночи, здесь, у себя, или к нему полететь, устроиться у него на балконе. Но смотреть в его освещённую комнату, где он будет со своей новой, новой – как будто можно выбрать в бутике новую, а старую выбросить на свалку, женщиной, конечно, ей сейчас всё равно, но кто даст гарантию, что она будет так же безразлично и равнодушно, как сейчас к своей собственной судьбе, или у неё уже нету никакой судьбы, кончилась вся… Какая судьба, блин, о чём она, какая может быть судьба, когда она уже умерла и ей должно быть абсолютно всё равно? Она так долго уговаривала себя не думать о нём, что не могла уже думать о чём-либо другом и в середине ночи сорвалась и полетела, несмотря на холод и дождь через всю Москву к нему. Желание странное и совершенно бесполезное. Какие-то остатки былого чувства, наверное, не давали ей покоя, хотя она умерла и ей было уже всё равно.

С кем он там? Что он делает? Вспоминает ли её? Чего она сорвалась в дождь и холод и полетела к нему через всю Москву? Что на метро, что самой лететь, оказывается, совершенно одинаково по времени. Где-то час пятнадцать. Хотя и на время ей наплевать. Времени у неё теперь – вагон, не знает, куда девать.

Она летела над ночной Москвой. Внизу текли не тесные свободные ночные реки автомобилей. Дома, чёрные и холодные, постепенно гасили счастливые глаза окон. Продолжали светиться и зажигались новые среди ночи несчастные окна. Те, где смерть сосала жизнь из живых и полуживых, больных, – беда – где кто-то тяжело болел, и его охраняла тревога живых, кому могла в любую секунду понадобиться скорая, кому нужно ставить уколы по часам, поить, из-под кого надо выносить судно или подавать его, где умирают люди. Хорошо, что я умерла внезапно. Никому никаких хлопот не доставила. И тело её ещё не нашли, да и не найдут, наверное.

Она летела над рекой. Над рекой легче ориентироваться. «Вот, – подумала она, – летит она, неприкаянная, одинокая, голодная, только ей, конечно, всё равно, а он у себя дома, при свете тёплом и неярком, он терпеть не может теперешнего света, холодного, голубоватого, мертвенного, он любит тёплый, от ламп накаливания, от множества настольных, как в иностранных фильмах, где на всех горизонтальных поверхностях в комнатах стоят самые разные лампы под абажурами, свет, он со своей новой женщиной, а она теперь может ночью прилететь и запросто заглянуть в его окна за тополями, с её прохладной стороны, за шелестящими, как осины, тополями, тополя тоже дрожат листьями, как осины, каждым дрожат в разные стороны, трепещут, боятся, я только ничего теперь не боюсь, дрожат каждым листиком под своим точно рассчитанным богом углом, дрожат, как поверхность воды в яркий летний день под лёгким ветерком, переливаются короткими мелкими нескончаемыми только им и Богу ведомыми углами.

Какая она? Интересно. Да какая мне разница, какая она. Живая. А я мёртвая. Вот и всё. Больше и сказать нечего. Не надо лететь, ничего хорошего из этого не выйдет. Знаю, что не надо, и всё равно лечу. Зачем себе мёртвое сердце рвать? И всё равно лечу. Подо мной Москва ночная. Переливается печальными ночными огнями, полными болезней, смерти и горя. И живыми белыми, красными справа и белыми слева, смотря, правда, как ты летишь, по ходу движения огнями. Сейчас она летела над Ленинградским проспектом, широким, с редкими летящими машинами, серым широким трактом, она следила за беззвучно ныряющими в туннели машинами со скоростью, выше, чем днём, раза в три, вот она пролетела над центром, над узкими с высоты её полёта, закрученными лабиринтами набережными, стиснувшими своими грязными берегами черные ленивые, как масляные, воды реки. Она замедлила темп в нерешительности. Вот заброшенные промышленные зоны. Былой славы уж нет, есть только сиротство и постоянная тоска, становящаяся не нашей, не русской. Чёрными муравьями возятся черноголовые таджики и другие гастарбайтеры из когда-то братских, сейчас даже смешно звучит, а сейчас гордых, будто они нас не знают, и правильно, сколько времени они были вынуждены притворяться и показывать лояльность, а теперь они нас презирают, республик.

Ах, как не хочется или ах, как хочется, она пока не решила, так и летела в нерешительности, так медленно, как только могла, чтобы не упасть, если лететь слишком медленно, то точно упадёшь, может, это и спасло ей жизнь, то есть смерть, тьфу, какая жизнь, нет её уже, мёртвая она уже, мёртвая.

– Смотри, куда прёшь, – услышала она, и в эту секунду сильный удар слева развернул её правым плечом вперёд, и она, кувыркаясь в воздухе, стала стремительно падать. Уши заложило, перед глазами замелькали огни.

– Аккуратнее на глиссаде, – успела услышать она, – а то шмякнешься, – слегка язвительно, скрыто так, мягко, сказал молодой немного ленивый мужской, свежий такой голос.

Она даже не испугалась, всё равно она уже мёртвая, и тут почувствовала, что её крепко обнимает молодой, как и она, недавно умерший парень.

– Недавно умер, что ли, – сердито спросила она.

– Вчера, – почему-то гордо ответил он.

– Что, радуешься новым способностям? – саркастически спросила Тата.

Он удивлённо посмотрел на неё:

– А ты, что, не рада, что ли?

– Чему радоваться, – рассердилась она.

Он поднимался вверх, довольно нежно держа её на руках. Она злилась на себя за то, что он так выводит её из себя.

– Как чему? – простодушно сказал он, – летать можно! – и кувыркнулся в воздухе вместе с Татой, от неожиданности она инстинктивно обняла его за шею.

– Не надо ни о чём заботиться, – продолжил он, – Но и никому из живых ты на фиг не нужен, – закончила она за него.

Он задумался и снизил скорость. «Эй, проснись», – прикрикнула на него Тата.

Вероятно, он и раньше, когда был жив, не был никому нужен, если он не заметил никакой разницы между этим светом и тем. «Уже и жизнь стала для меня тем светом, – решила Тата. – И правда, какой свет для меня этот? Тот, на котором я сейчас, для живых – тот, для меня – этот, а где они, живые, – с бессильной завистью подумала она, – тот». Смешно, они, живые – на том свете, а она, мёртвая, на этом.

Молодой мёртвый задумался и выпустил её из рук, и она, потеряв поддержку, рухнула во второй раз за сегодняшний, явно не задавшийся вечер, вниз. Она почувствовала странное неизбежное печальное и одновременно радостное облегчение и потеряла своё и так сумеречное сознание…

Она пришла в себя в комнате, заваленной разнородным хламом. Потолок низкий, расписанный почему-то матовыми красками в розово-голубой гамме, мелкими геометрическими формами, разноцветным горохом, цветочками – для детского сада было бы в самый раз. Комната метра два на три, маленькая, не больше крохотной кухоньки на её старой квартире на северо-западе Москвы. Стены противного оттенка бедра испуганной нимфы.

– Скорее цвета ляжки испуганной Машки, – прозвучал насмешливый с ленцой, слегка в нос, молодой голос.

– Я вслух что ли говорю, – услышала она со стороны, как кто-то говорит неуверенным похожим на её, голосом. Губ она почти совсем не чувствовала. Лицо разбито, как бы сказать поточнее, всмятку, хорошо, хоть кровь не идёт, подумала или опять произнесла вслух она.

– Хорошо, что хоть кровь у нас с тобой не идёт, – прочитал её мысли молодой мёртвый.

– Где я? – спросила она.

– В моих владениях, мне больше повезло, чем тебе, ты, похоже, не можешь попасть в свою квартиру?

– Не могу, – покачала она головой, – она заперта, и окна закрыты.

– А моя мастерская никому не нужна пока. Можешь отлежаться у меня. Я Митя, – представился он.

– Тата, Наташа, – с трудом сказала она распухшими губами.

– А ты не знаешь, нам надо что-нибудь есть?

– Не знаю, я пока не пробовала.

– Сколько ты уже такая? – спросил он.

– Три дня, – ответила она.

– Ну, ладно, пока мы можем остаться здесь, – излишне оптимистично сказал Митя.

Тата отвернулась к стене. «Какая разница, – хотела сказать она, – ведь мы уже мёртвые, – но не сказала почему-то. Ей стало казаться, что вдвоём легче справиться с тем, с чем по всем законам справиться нельзя, но почему-то впереди, как будто через дырочки в зелёном липовом листочке, проеденном прожорливой тлёй, ослепительно засияло солнце.

– Я на разведку, – услышала она Митин голос. – А ты отдыхай.

– На том свете отдохнём, – вспомнила она бабушкину поговорку, её грело сознание, а вдруг, правда, она там увидит бабушку, и маму, ну, когда окончательно перейдет туда, а не будет болтаться посередине, как сейчас, – с этой отрадной мыслью она провалилась в сон, похожий на тяжёлое забытьё. На последней секунде она успела удивиться, что ей, мёртвой, снится, что она умерла. Утонула. Она быстро погружалась в холодную воду. Сложив руки на груди, она камнем шла на дно. Над головой у неё мерцало сквозь водную толщу, как круглая рыба с блестящей чешуёй, солнце. Тата плавно опускалась вниз, рыба поднималась вверх, уплывала подальше от Таты, блики перебегали по чешуе, метались по солнечному диску, посылая Тате прощальный привет, она попыталась помахать рыбе-солнцу рукой, но холодная плотная вода сковала все мышцы от подвижного века до самых глубинных мышц живота, и Тата заснула смертным сном, видя во сне смерть от утопления.

– Просыпайся, соня!

– Я не Соня, – подумала Тата, – На том свете выспишься! – На этом, – хрипло сказала она, по своей привычке опять принимаясь спорить. Он присел к ней, то есть к себе на кровать, это ведь его кровать, и положил рядом с ней пакет, похоже из аптеки. Она попыталась сесть и резко стукнулась лбом о какую-то штуку вроде рельса, торчащую на полметра из стены прямо над изголовьем кровати. Митя с опозданием попытался закрыть ладонью ржавый швеллер, Тата чуть не заплакала, заплакала бы, если бы была жива. «Он такой милый», – подумала она и заметила, что тот покраснел, – смешно: мёртвый смущается, но она уже успела разбить лоб у линии роста волос.

– Ну вот, теперь ничего не заживёт как на собаке, – сказала она, – И до свадьбы ничего не заживёт, – добавил Митя и, взяв в твёрдые, слегка шершавые ладони её бледное разбитое лицо, осторожно поцеловал в губы, Тата растрогалась и если бы не была мёртвой, то точно заплакала бы.

– Я принёс пластырь, – сказал Митя, – ложись, – сказал он, она испугалась, он засмеялся, – не бойся, нечего уже бояться, – она легла и расслабилась.

Разбитое лицо сочилось сукровицей. Крови, как у живых, не было, но и заживать, судя по всему, не будет. Будет теперь всё время мокнуть, подумала Тата.

– Заживать будет плохо, – подтвердил её невесёлые мысли молодой художник. Он наклонился над ней и заклеил пластырем разбитую щёку.

– Холодно, – ровно сказала Тата. – Как мёртвому припарки, – вспомнила она поговорку и хихикнула, молодой мёртвый тоже засмеялся, они ржали не останавливаясь минут пять, потом он погладил её по волосам и вытащил очередной опавший лист и помахал у неё перед носом. Заклеил ей скулу и лоб.

– Ну вот, теперь ты у меня красавица, – сказал он довольно.

Она потребовала зеркало и, получив его, плакала примерно полчаса, пока Митя делал вид, что не замечает её рыданий, и ходил, перекладывая с места на место хлам в своей мастерской.

– Ещё скажи, что смерть мне к лицу, – саркастически сказала Тата.

Он смутился и опять покраснел, Тата попыталась сесть в кровати, открыла глаза и увидела, как он на всякий случай закрывает рукой швеллер, чтобы она опять не врезалась в него головой, ей стало тепло и больно где-то внутри, на глаза навернулись слёзы, как у живой.

– А что с тобой случилось? – спросил он, не глядя Тате в глаза.

Она завелась ещё на полчаса слёз, Митя не знал, куда деваться. Он уже не рад, что спросил.

– Я не знаю, – призналась она и прибавила дрогнувшим голосом, – меня это не волнует.

Она сидела на кровати, свесив ноги на холодный пол, в тоске и печали, маленький смелый убитый солдат, и не просила помощи, и это больше всего резануло Митю по сердцу – а он-то думал, что теперь ему на всё будет наплевать.

Тата подумала: какая жизнь стала у неё насыщенная, только жаль, что после того, как он умерла.

Они задремали на его кровати близко и тепло.

Когда Тата проснулась и осторожно открыла глаза, Мити рядом не было. Она лежала и смотрела в весёленький потолок. Хорошо, что она мёртвая, а то бы опять ревела, но так как ничего хуже того, что с ней уже произошло, быть не могло, она передумала плакать и стала ждать, что будет дальше. Дальше пришёл Митя, пришёл – громко сказано. Чёрт его принёс – это было вернее. От него несло водкой. Тата испугалась: что делать с живым напившемся мужчиной, она теоретически знала, но вот что делать с мёртвым, непонятно. Судя по всему, Митя и сам не знал. Он был горячий, как живой, но кожа пошла синими пятнами, он сел рядом с Татой, и она едва успела подставить ему пакет, который он принёс из аптеки, бинты и коробку с пластырем Тата вынуть не успела и они пропали, потому что его тут же вырвало. Тата спросила:

– Ты что, напился?

– Нет, умылся, как умер, так пить уже не могу, – пробормотал он.

Его скрутило судорогой, он согнулся пополам, голова болталась у колен, и изрыгнул фонтан водки с кровью. Его выворачивало наизнанку черной свернувшейся кровью и водкой. Крови было больше суток. Значит, он умер день назад. На два дня позже, чем я, – поняла Тата. А сейчас он мне соврал, наверное, попробовал, и водка вызвала приступ рвоты. У Мити из глаз и носа текла водка со слезами. Он плакал и сморкался водкой. Тата приладила пакет у него под ногами.

Она прижалась к его спине грудью, правой рукой сгребла рубашку, чтобы она не запачкалась, а левой на весу держала его потный лоб. Горячий лоб в холодной испарине. Рука скользила. Она периодически вытирала руку о себя. Митя отплёвывался и шмыгал носом. Пытался что-то сказать и отводил её руки. Тате не было противно. Она ощущала нежность пополам с жалостью. Но сказать ничего не могла, не знала, что сказать. Просто нежно держала его голову и прижимала к груди рубашку. Она отвела его волосы со лба. Волосы были влажными и тоже пахли водкой.

Она вдруг ясно увидела, как он умер день назад прямо здесь в тесной компании: он захлебнулся, потому что никто не держал ему голову, как она сейчас. Она видела, как утром его друзья обнаружили его тело и разбежались. Не стали даже трогать. Неохота вызывать полицию и давать показания. Тата удивилась, что так ясно всё видела, как будто просматривала видеозапись. Она ужаснулась такой смерти, хотя, она так и не знала, как это было у неё. Может, хуже. Судя по опавшим листьям в волосах, – хуже, и живот болел, точнее, ныл, а, может, посмертные травмы не так сильно болят, как прижизненные, она решила не вдаваться, или всё-таки спросить Митю, что он видит. Я вижу его смерть, может, он видит мою, – или не спрашивать: бывает такая смерть, что лучше не знать. Куда девается весь тот ужас и боль, когда человек погибает страшной, ужасной смертью, не может быть, чтобы это всё просто растворилось без последствий, наверное, повышает энтропию вселенной почище, чем чёрные дыры, нет, лучше не знать, откуда у меня в волосах эти чёртовы листья и почему ноет живот, лучше не спрашивать, лучше делать вид, что мне всё равно. А мне и в самом деле всё равно, я же мёртвая.

Она гладила Митю по голове. Его тело уже не сотрясали спазмы. Он дышал почти ровно.

– Извини, – сказал он.

– Наврал, – спокойно сказала Тата, – что, так хотелось продолжения банкета, – критически сказала она. – Не вышло? Митя опустил голову. Она сказала:

– Ты даже не жалеешь, что умер, ты жалеешь, что больше не можешь пить.

Митя поднял на неё глаза и сделал лицо раскаявшегося грешника, наполовину ставшего ангелом, артист! Она спросила, где у него можно найти ведро с водой и тряпку. Митя схватил из кучи первую попавшуюся серо-зелёную рубашку и протянул ей. Тата отвлеклась, пока мыла пол.

Потом она прилегла и стала от безысходности смотреть в цветной смешной детский потолок. Стало светлее, ещё светлее. Над ней нависло Митино лицо, он шевелил губами, она пыталась разобрать, что он говорит, но у неё ничего не получалось, она сосредоточилась на движении его губ, но ничего не слышала, ей показалось, что он сказал «пора», в ушах стоял непрерывный гул, как будто она приложила ухо к трубе, по которой непрерывно под большим напором гнали воду, мочке уха стало горячо, горячую, значит, гнали. Потом гул, шедший толчками, затих, почти перестал беспокоить. Она почувствовала, как Митя нежно проводит рукой, ласково гладит её по щеке, Боже, как нежно и как будто нечаянно, так, чтобы она не подумала, что он и в самом деле гладит, как будто робко, случайно гладит, она попыталась сосредоточиться на оставшихся чувствах, которые быстро уходили из под её контроля, язык не шевелится, в глазах темнеет, ощущение Митиной руки на щеке тает, тает, вот и нет почти ничего, темно…

– Дмитрий Дмитриевич, она пришла в себя! – с долей ревнивой зависти доложила дежурная сестра.

По коридору очень быстрыми лёгкими шагами, можно сказать, бегом, нёсся молодой доктор, непонятно, почему он так привязался к этой пациентке, не отходил от неё всю неделю, пока она была в коме, и как всегда бывает, она пришла в себя именно тогда, когда его не было рядом.

Дмитрий Дмитриевич Рыбкин, клинический плейбой, в смысле самый большой из всех, а их немало, плейбоев Клиники неотложной медпомощи имени Св. Себастьяна, но он – первый среди равных, красавец с тёмными густыми кудрями, совсем чуть-чуть соли и перца в волосах, для остроты, высокий, сухой, длиннорукий, длинноногий и чуть-чуть элегантно-сутулый, или просто гибкий, раскачивающийся слегка, как тростник, и когда он так быстро шёл, казалось, он запросто может полететь, только стесняется, а может, просто не хочет, чтобы все видели, как он пролетает по коридору. Халат белый, как крылья ангела, плавно стелется за ним по воздуху.

Из темноты на Тату выплыло очень знакомое лицо (Митино?), она тут же, как бывает, когда просыпаешься, забыла, что это лицо показалось ей знакомым, забыла его как сон.

– Как ты себя чувствуешь? – услышала она сквозь гул крови в ушах, она никогда прежде не видела этого темноволосого доктора, который, внимательно глядя в её глаза, украдкой нежно погладил по щеке. Сестра подала ему фонарик, но он показал ей глазами, чтобы она отошла. Она с недовольной гримасой, мол, не больно-то и хотелось, отступила.

Тата вздохнула, как будто первый раз в жизни, непривычное чувство новизны распирало лёгкие, наполняя Тату радостью и ожиданием. Непослушными сухими губами она спросила:

– Почему я здесь? Что со мной?

– Не волнуйся, ты в безопасности, – он сказал «ты» как близкому, радостно отметила она.

– Скажи спасибо, что Дмитрий Дмитриевич вовремя тебя нашёл, ещё немного и не спасли бы, – встряла сестра.

Дрогнули ресницы. «Спасибо», – только ему сказала Тата глазами.

Доктор опять провел рукой по её щеке, по челюсти, по подбородку, она закрыла глаза, чтобы подольше сохранить чувство блаженства и уже начала засыпать живым сном здорового, нет, ещё не совсем, но уже идущего на поправку человека – как на тонком льду стояла между явью и сном, ещё успела подумать: Дмитрий Дмитриевич, Митя, почему ей так больно от этого имени?

Доктор Рыбкин сидел на кровати и не спешил уходить. И не отнимал руки от её лица.

12–19.12.13