Жорж-Альбер зевал, маркиз дремал, Адриан размышлял, а Флорис мечтал. Сильный толчок подбросил всех четырех обитателей кареты. Удар был силен.

— Будь прокляты эти польские дороги! — выругался Тротти.

— Мне кажется, господин маркиз, что мы сломали колесо в этой поганой луже, — заявил свалившийся с козел кучер.

С жалким видом он стоял перед дверцей кареты, застрявшей в колее, держа в руках сломанный кнут и перепачканную в грязи шляпу.

— О, какая лужа! Да это целое болото! Я переломал себе все кости. Ах! И потом, сколько раз тебе повторять, Клеман, не называй меня больше господин маркиз, и теперь я для тебя его светлость или господин чрезвычайный посол. Ты понял?

— Э! Еще бы, черт побери, господин посол, — покорно ответил Клеман.

— Да нет же, — заорал Тротти, — ты ничего не понял, повторяю: господин чрезвычайный посол. Ах, господа, скоро русские увидят, что такое настоящие французы.

Флорис почтительно внимал, как и подобает молодому атташе при посольстве, однако про себя думал, что время для урока хорошего тона выбрано весьма неудачно. Таково же было и мнение обезьянки — Жоржа-Альбера, — взбудораженной и от этого отчаянно чихавшей. Флорис спрыгнул на ступеньку кареты, самым жалким образом покоящейся на обочине дороги, посмотрел назад и увидел остановившую свое движение длинную вереницу посольских экипажей и фургонов. Сидящие в них секретари и прислуга, поеживаясь от ветра, друг за другом выбирались на грязную ухабистую дорогу.

Адриан направился к Флорису, но тут же наткнулся на Ли Кана и Федора, за которыми в отдалении следовал Грегуар; вся троица уже изрядно волновалась за своих «питомцев».

— С тобой все в порядке, Майский Цветок?

— Не ушиблись, барин? — в один голос спросили Ли Кан и Федор; оба говорили по-французски с акцентом, но каждый на свой лад. Маркиз, все еще цеплявшийся за мягкое сиденье кареты, возвел очи горе: своеобразные повадки и странные костюмы слуг братьев Вильнев-Карамей действовали ему на нервы. Прожив десять лет во Франции, Ли Кан Юн, наконец, согласился в особо торжественных случаях менять свой восточный наряд на платье, отдаленно напоминающее европейский костюм, но при этом он сохранил свою длинную китайскую косу, а в речи постоянно использовал цветистые обороты, свойственные языку «сыновей Поднебесной». Что же касается Федора Тартаковского, то он упорно продолжал носить одежду, принятую у казаков, и его свирепый вид, равно как и болтавшаяся на боку сабля, пугала добропорядочных людей, и без того находящихся под впечатлением иссеченного шрамами лица украинского великана с поблескивавшим на нем единственным глазом. Но и с этими двумя личностями посол готов был смириться: больше всего его раздражал Жорж-Альбер — маленькая обезьянка Флориса. Ее проказы постоянно доставляли массу хлопот, но Флорис, знавший ее с самого детства, привык обращаться с ней почти как с человеческим существом, что вполне устраивало и самого Жоржа-Альбера. Единственным человеком во всем посольстве, к которому посланник действительно относился с уважением, был почтенный интендант Грегуар, имевший благообразное лицо, окруженное ореолом великолепных седых волос. Если бы не он, Тротти был готов поверить, что его величество специально дал ему в сопровождающие шайку разбойников, чтобы провалить его миссию; однако инструкции Людовика XV были четки, и он со вздохом повторил их про себя:

«В качестве посланника вы, господин маркиз Тротти де Ла Шетарди, должны постараться заключить союзнический договор с регентшей Анной Российской[1]. На случай, если это не удастся, я посылаю вместе с вами господ Вильнев-Карамей, состоящих на моей «секретной» службе и официально входящих в состав посольства. Они говорят по-русски и на многих иных языках, но никто не должен об этом узнать. Именно они, в случае необходимости, подготовят государственный переворот, в результате которого на трон взойдет царевна Елизавета, дочь Петра Великого. И тогда мы без помех подпишем столь важный для нас договор».

Несмотря на холод, маркиз вытер пот со лба.

«Да, черт побери, яснее не скажешь!» Он уже сожалел, что согласился принять на себя эту миссию, хотя путешествие их началось всего два месяца назад. Европу проехали быстро и весело. Во всех городах женщины и дети бросали вдогонку карете цветы, мужчины снимали шляпы и долго размахивали ими, оглашая воздух радостными приветственными криками. В Дрездене, например, все просто обезумели от радости.

Маркиз снова высунулся в окно, чтобы посмотреть, подъехал ли Грегуар: интендант был на двадцать лет старше своих спутников и значительно уступал им в скорости. Приблизившись, достойный муж ободряюще улыбнулся Флорису и Адриану и с присущей ему вежливостью воскликнул:

— Надеюсь, ваша светлость господин чрезвычайный посол не пострадал от толчка кареты, а также смею думать, что господин граф и господин шевалье также чувствуют себя хорошо.

Маркиз де Ла Шетарди снисходительно улыбнулся Грегуару и, опершись на его плечо, стал спускаться из кареты, стараясь не запачкать сапог. Внезапно в голове каравана послышался крик:

— Смотрите, там впереди целое войско!

— Они движутся прямо на нас, с копьями наперевес.

— Это разбойники!

— Бандиты!

— Господи, это казаки!

— На помощь, казаки!

Среди посольской прислуги началась паника. Лакеи бросились к фургонам, а горничные, подобрав юбки, с визгом разбегались во все стороны. Повара и поварята быстро юркнули под телеги. Оба священника бухнулись на колени, взывая к помощи Неба, секретари попрятались под сиденья, а солдаты охраны, успевшие сбегать в ближайший лесок для удовлетворения определенных потребностей, подтягивая на ходу штаны, бегом возвращались обратно, чтобы получить надлежащие распоряжения маркиза. Флорис и Адриан вооружились пистолетами, посол обнажил свою придворную шпагу, а Жорж-Альбер радостно заскакал по подушкам. «Сейчас будет потасовка! Вот здорово повеселимся!» — казалось, говорил он.

Грегуар вздохнул:

— Как хорошо, как спокойно было в Версале! А теперь все начинается заново!

Ли Кан вытащил свой длинный острый кинжал; и только Федор даже не пошевелился. Его единственный глаз, прищурившись, презрительно разглядывал показавшихся на опушке леса всадников: их было не меньше двадцати. Наконец он пробасил:

— Эх, милые мои! Какие же это казаки? Они больше на амазонок похожи.

Флорис и Адриан внимательно вгляделись во всадников, галопом мчавшихся прямо на них. Это были настоящие великаны, с огромными усами и бритыми головами; они были одеты в костюмы польских солдат: длинные, до колен, линялые голубые и грязно-белые жупаны, застегнутые на все пуговицы от шеи до талии, и высокие сапоги. Усатые воины остановились прямо перед опрокинувшейся каретой, и дружно, но не без изящества, спрыгнули на землю, обдав всех стоящих рядом брызгами черной липкой грязи. Тот, чьи усы были длиннее, а платье менее грязно, что, видимо, являлось отличительным признаком его привилегированного положения, обратился к встревоженным французам на плохом, но все же их родном языке:

— Мой господин, великий князь воевода Ковенский, знает, что по земле польской и по воеводству Ковенскому едет великий князь посол Франции. Если его милость великий посол и прочие с ним благородные французы последуют за мной, капитаном Потоцким, великим благородным подданным воеводы, то великий посол и вместе с ним бедные французы, утомленные долгим путешествием, найдут в большом замке воеводы гостеприимство и прекрасные польские кровати для отдыха.

Закончив речь, усатый капитан, вполне довольный собой, подкрутил усы и поклонился, сначала маркизу, а затем Флорису и Адриану; те в свою очередь не менее галантно приветствовали его.

— Ах, господа, воскликнул маркиз, — что за приятный сюрприз! Конечно, мы с благодарностью принимаем приглашение воеводы Ковенского и готовы следовать за господином капитаном. А ты, Клеман, работай хоть всю ночь, если понадобится, зажги фонарь, но к завтрашнему дню колесо должно быть в полном порядке.

— Э, да, вот, сударь по… ну, это, светлость… не знаю уж, успею ли я, даже если мне станет помогать сама святая Евдокия, — мялся кучер, почесывая голову рукояткой своего кнута.

— Ваша светлость, дайте славному малому несколько дней на починку кареты, он догонит нас в России, — вступился за кучера Флорис, заслуживший благодарный взгляд увальня Клемана.

— О чем вы говорите, шевалье! — возмутился маркиз. — Вы что же, хотите, чтобы я бросил прекрасную карету с гербами его величества и въехал в Россию на простой колымаге? Нет, сударь, ни за что. Завтра мы уедем в нашей посольской карете. А ты, Клеман, — сменив гнев на милость, обратился маркиз к кучеру, — можешь взять себе в помощь столько людей, сколько тебе понадобится.

— Ох, вот это повезло так повезло! Это, я бы просто сказал, превосходно, господин посол, — пробурчал несчастный кучер, глядя, как затряслись по ухабам кареты, тронувшиеся вслед за польским капитаном.

Маркиз де Ла Шетарди, Флорис и Адриан втиснулись в фаэтон, где уже сидели Ли Кан и Грегуар, Федор занял место кучера, и они поехали.

— Ах, — вдохнул маркиз, когда на плечо ему без всяких церемоний уселся Жорж-Альбер, — кажется, пока придется забыть об этикете.

— Прошу господина чрезвычайного посла меня извинить, но если господину послу будет угодно передать мне Жоржа-Альбера, то он будет избавлен от утомительной для его светлости тяжести, — обратился к послу Грегуар.

— Благодарю вас, друг мой, благодарю, — обрадовался маркиз.

Флорис и Адриан переглянулись: оба с трудом сдерживались, чтобы не расхохотаться; Флорис подумал, что, в сущности, маркиз и Грегуар, несмотря на различие в происхождении, очень похожи и всегда прекрасно понимают друг друга. Надо ли говорить, что подобный вывод был комплиментом маркизу, ибо и Флорис, и Адриан искренне уважали Грегуара. Они проехали не меньше лье[2], когда усатый капитан, все время скакавший возле дверцы фаэтона, торжественно изрек:

— Вот, великий высочайший посол, замок господина воеводы Ковенского.

Флорис посмотрел по сторонам, но увидел всего лишь большой деревянный дом, окруженный несколькими хозяйственными постройками; весь этот незамысловатый архитектурный ансамбль не имел ничего общего с замком, скорее напоминая зажиточное крестьянское хозяйство.

— Похоже, что местные жители наделены излишне буйным воображением: говорили про замок, а привезли в конюшню, — сквозь зубы процедил маркиз.

Несмотря на тесноту, Ли Кан склонил голову и, широко, во весь рот, улыбаясь, сладко проворковал:

— Золотое Слово источает мудрость, но сейчас она подобна утренней росе.

Маркиз бросил мрачный взгляд на китайца и ледяным тоном обратился к сидевшему напротив Флорису:

— Надеюсь, сударь, что в дальнейшем мне не придется выслушивать столь изысканных комплиментов. Советую вам и вашим слугам помнить об этом.

При этих словах зеленые глаза Флориса ярко засверкали — верный признак того, что молодой человек пришел в ярость. Тряхнув темными кудрями, он соскочил с подножки только что остановившегося фаэтона.

Адриан с присущей ему выдержкой пытался сообразить, чем бы отвлечь внимание брата, ибо во взгляде его он ясно прочитал намерение проучить маркиза. Однако Флорис не оставил ему времени на размышления. Он громко и несколько наигранно расхохотался и с поклоном произнес:

— Великий высочайший посол, не соблаговолит ли Золотое Слово выйти из кареты и проследовать в замок великого князя воеводы?

Маркиз нахмурился и вновь пожалел, что дал согласие королю ехать в обществе этого нахального юнца, откровенно насмехавшегося над ним. Адриан вздрогнул. Флорис действительно зашел слишком далеко. Разумеется, маркиз был человеком чести, но прежде всего он был дипломатом, и не мог позволить себе шутить с этикетом, коим обязан был руководствоваться в своем поведении.

— Господин маркиз, — начал Адриан, — мой брат хотел сказать, что в каждой стране есть свой язык, свои привычки и свои…

Адриан не смог продолжать: звучный голос с приятным мелодичным акцентом заглушил его.

— Ах! Вашшша светлость, благоррродный князь посол, какая честь для моего замка, моих владений, моего воеводства Ковенского принимать высочайшего посланца его величества короля Людовика XV.

Маркиз Жоашен Тротти де Ла Шетарди величественно спустился с подножки фаэтона и, проходя мимо Адриана и Флориса, прошептал, не меняя выражения лица:

— Хотел сказать… гм… Золотое Слово, гм! Что ж, сейчас твоя взяла, Флорис. Черт побери, ну и семейка! — а затем громко произнес: — Господин воевода, мы благодарим вас за ваше великодушнейшее гостеприимство в вашем великолепном замке.

Ковенский воевода был необычайно любезный тучный мужчина со смешливыми светло-голубыми глазами на круглом добродушном лице. Как и его солдаты, он был одет в длиннополое польское платье. Череп его был выбрит не полностью: на макушке сохранилась длинная прядь волос, взбитая и уложенная наподобие маленького шиньона. Флориса забавляла разница в их костюмах: французы были в дорожных сапогах, при шпагах, в панталонах с клапанами «а ля Бавария» по последней парижской моде, в не менее модных длинных плащах, застегнутых на пуговицы сверху донизу, и в касторовых треуголках, надетых на маленькие походные парики; последнее относилось прежде всего к маркизу, носившему парик «с кошельком»; Адриан и Флорис довольствовались тем, что завязывали лентой свои собственные волосы.

— Позвольте мне, господин воевода, представить вам моих секретарей, — продолжал маркиз, — господина графа Адриана де Карамей и господина шевалье Флориса де Карамей.

Это имя, прозвучавшее в устах маркиза, произвело на Флориса странное впечатление. Ему показалось, что речь шла вовсе не о нем, а о каком-то неизвестном ему человеке; Он забыл, что они сами решили отказаться от фамилии Вильнев, которая наверняка еще осталась в памяти некоторых русских, и сохранить только Карамей.

Гнев Флориса против посла растаял, словно снег под лучами солнца; две очаровательные польские девушки немного застенчиво смотрели на них. Их сопровождала дородная матрона с поистине выдающейся грудью; вокруг нее жались, висели на юбках, цеплялись за корсаж и сидели на руках еще шесть или семь маленьких девочек. Флорису никак не удавалось их сосчитать, так как они ни на минуту не прекращали пищать и копошиться.

Дамы, в отличие от воеводы, были одеты по французской моде — платья с широкими юбками на каркасе.

— А вот и мои балтийские жемчужинки! — представил девушек воевода. — Генриетта и Филиппа, мои старшие дочери от первого брака, да упокой Господь душу моей первой супруги, и семь крохотных сокровищ; чтобы не усложнять себе жизнь, мы с моей теперешней супругой, великой княгиней Ковенской, всех их зовем Мариями; господа, представляю вам мою супругу.

«Госпожа воеводиха» склонилась в глубоком поклоне, и Флорис непочтительно подумал, что воеводе следовало бы представить свою пышнотелую супругу как «большую княгиню» — так было бы точнее.

Могучая полька выпрямилась и громко произнесла на своем родном языке:

— Послушай, старый хрыч, пока ты здесь мелешь языком, я пойду займусь размещением всех этих французов. Эй, капитан Потоцкий, где тебя носит? Быстро сюда, слушай мои приказания.

Флорис и Адриан все поняли и едва не расхохотались. Супруга воеводы хлопнула в ладоши, и воцарилась тишина: шум, в котором смешались скрип колес подъезжавших повозок французского посольства, зычные приветствия воеводы, удивленные возгласы французов, смех служанок, крик солдат и лакеев, ржание лошадей, визг поросят и прочей метавшейся под ногами живности, мгновенно стих.

Усачи-поляки вместе со своими соотечественницами — служанками в доме воеводы, принялись размещать посольство. Через несколько часов в Ковенском воеводстве вновь воцарилось спокойствие и безмятежность — каждый нашел себе место для отдыха. Одни разместились над конюшнями, другие — в амбарах, третьи — на сеновале, а посол и его приближенные — в самом «замке» воеводы. Флорис и Адриан попали в число этих счастливчиков, но так как места в доме было не столь уж много, то дородная жена воеводы без рассуждений поместила маркиза и обоих молодых людей в одной комнате. Уходя, она сказала:

— Надеюсь, вам здесь будет удобно, кровать превосходна. Ах, чуть не забыла! Господин посол, ужин подадут через полчаса.

Едва за хозяйкой дома закрылась дверь, как Тротти тут же дал выход своему дурному настроению:

— Итак, господа, нам, кажется, весело? Уж не эта ли колченогая кровать шириной в один метр приводит вас в столь веселое настроение? А может, вам нравится эта дюжина подушек?

— Зато всем достанется по четыре, — шутливо заметил Адриан.

— Куда нас занесло, — возмущался Тротти, не оценивший глубокомысленного замечания молодого человека, — где мы, черт побери, на скотном дворе или в гарнизоне, в жилище простолюдина или дворянина, в гостях у князя или у нищего? Где большой замок и прекрасные польские кровати, обещанные этим капитаном?

Флорис и Адриан выразительно переглянулись за спиной маркиза; последний явно нервничал больше, чем следовало.

— Полагаю, господин маркиз, что мы просто-напросто находимся в Польше, — холодно ответил Адриан; стенания Тротти начинали его раздражать.

— Подумать только, грелка еле теплится, стол шатается, ночного горшка и в помине нет, да еще нас всех троих засовывают в одну постель, — не слушая его, продолжал маркиз.

— Простите, господин посол, четверых, — уточнил Флорис.

— Что вы сказали, сударь?

— Вы забыли о Жорже-Альбере, ваша светлость: мы с ним неразлучны.

Казалось, вот-вот разразится гроза. Маркиз подошел к Флорису, медленно обошел его и встал прямо напротив, долго и внимательно разглядывая его вспыльчивое и волевое лицо, блестящие зеленые глаза и черные кудри. Тот же маневр он проделал и вокруг Адриана: не менее внимательно оглядел этого высокого рыжего молодого человека, совершенно не похожего на своего брата. Адриан был всегда невозмутим, быстр в решениях и исполнен утонченного очарования, делавшего его столь же желанным, как и Флориса.

— Если у меня когда-нибудь будут сыновья, — пробурчал себе под нос маркиз, — я бы хотел, чтобы они были похожи на вас. Ах, черт побери, — внезапно воскликнул он, — довольно лицемерить: ваша светлость здесь, господин посол там! Все с вами ясно, юные шалопаи! Вы прекрасно выдержали первое испытание. Король предупреждал меня, но я привык доверять только собственным глазам. Итак, довольно, покончим с дурацкой лестью! Решительно, вы мне нравитесь, господа де Вильнев-Карамей. Отныне, когда мы остаемся наедине, называйте меня просто Тротти, и, несмотря на мой гнусный характер, считайте меня своим другом.

Флорис и Адриан с восхищением смотрели на маркиза. Действительно, они были так молоды, а маркиз оказался гораздо умнее их. Флорис решил, что после короля, Адриана, Ли Кана, Федора, Грегуара, Жоржа-Альбера, а, главное, их маленькой сестренки Батистины, оставленной ими во Франции, маркиз был тем существом, которое он любил более всех и за которого он охотно отдал бы свою жизнь. Впрочем, Флорис вечно был готов отдать за кого-нибудь свою жизнь, а Адриану приходилось отговаривать его от этого.

— А теперь, — произнес маркиз, доверительно беря молодых людей под руки, — довольно разговоров, идемте ужинать, ибо, клянусь смертью Христовой, я просто умираю с голоду.

— Мы тоже, Тротти, — хором ответили Флорис и Адриан и тут же весело рассмеялись.

— Возьмите, пожалуйста, еще немного бурачков, господин шевалье де Карамей, — смущаясь, проговорила Филиппа, скромно потупив свои серые глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами.

— Охотно, воеводинка Филиппа, — ответил Флорис; он слышал, как солдаты называли девушку этим именем.

«Она просто восхитительна, — подумал он, — особенно когда смотрит на меня, и совершенно неотразима, когда принимается говорить. У нее такой милый акцент».

— И не забудьте про пироги, — продолжала Филиппа. Флорис вздрогнул. Девушка выставила вперед ножку, и, несмотря на тяжелую юбку, молодой человек почувствовал, как ее нога прижалась к его ноге. Он не смел пошевельнуться, решив, что это случайность, но уже через несколько секунд ее маленькая ручка завладела его рукой и принялась ласкать его ладонь. Флорис беспокойным взором окинул стол, желая понять, не заметил ли воевода или его дородная жена этого маневра, но, увлеченные вкусной едой, прерываемой тостами, под которые опустошались все новые и новые бутылки с венгерским вином, поляки и их гости, в равной степени побагровевшие, были заняты исключительно расстегиванием пуговок и крючков, пытаясь делать это как можно незаметнее. В самом деле, если замок воеводы на деле был просто скромным деревянным домом, то ужин оказался настоящим пиршеством, где подавали восхитительное мясо, нежнейшую дичь и великолепную птицу на вертелах.

Флорис поздравил себя с тем, что его соседкой по столу оказалась Филиппа; девушка положительно нравилась ему. Адриан же в свою очередь не имел ничего против оказаться соседом Генриетты. Маркизу повезло значительно меньше: он сидел на почетном месте во главе стола рядом с дородной воеводихой; почтенная дама была сама предупредительность, но по причине своей поистине устрашающей полноты занимала почти всю скамью, и бедному маркизу приходилось ютиться на самом краю.

Уверенный, что никто из присутствующих не обращает на него внимания, Флорис опустил руку под стол и, нащупав под шелковистой тканью колено девушки, принялся его ласкать. Жорж-Альбер, о котором к этому времени все забыли, нашел себе место под столом, куда и удалился вместе с бутылкой вина и многочисленными закусками; увидев, чем занялся его хозяин, он лицемерно отвернулся.

Филиппа как ни в чем не бывало продолжала разговор.

— Уверена, что у себя во Франции вы никогда не пробовали бурачков, господин шевалье. Их готовят из маринованной свеклы, являющейся основой многих польских блюд.

— Ах, свекла, — протянул Флорис; глаза его блестели, а мысли явно блуждали где-то далеко. Филиппа принялась ласкать его колено, а Флорис настолько осмелел, что попытался приподнять юбку, стараясь нащупать бархатистую кожу девственной ножки. Задача была не из легких, ибо борьбу с волнами шелка приходилось вести одной рукой, в то время как с помощью другой надо было невозмутимо продолжать ужинать. Жорж-Альбер, устроивший под столом свою трапезу, решил, что настал момент помочь хозяину. Он приблизился к юбкам девушки, приподнял их за подол, вложив его краешек в руку Флориса. Обнаружив столь неожиданного помощника, молодой человек улыбнулся.

— Вы ни за что не поверите, что это всего лишь свекла, господин шевалье, — продолжала Филиппа, пытаясь догадаться, чему же улыбался Флорис, — розоли же, напротив, похоже на суп из крупы, его очень вкусно есть с холодцом из кабаньей головы.

Эти гастрономические рассуждения как нельзя лучше соответствовали настроению Флориса, удивлявшемуся собственной дерзости; он едва сдержал радостный крик, когда, наконец, с помощью Жоржа-Альбера сумел добраться до последней юбки и ощутить под рукой шелковистую кожу девушки. Он принялся тихо поглаживать округлое колено, постепенно передвигаясь к жаркой и нежной поверхности бедра. Легкая краска выступила на щеках Филиппы, она закашлялась и выпила глоток токайского.

— А пироги, которые вы, господин граф, изволили еще раз попробовать, — продолжила разговор Генриетта, обращаясь к Адриану, — это такое печеное тесто с начинкой из различных сортов мяса.

Флорис внимательно посмотрел на брата и заметил, что Адриан, несмотря на свой флегматичный и бесстрастный вид, также более поглощен действием, совершавшимся под столом, нежели кулинарными рассуждениями юных полек.

Жорж-Альбер, довольный тем, что сумел помочь Флорису, продолжил свой ужин, но, увидев, что Адриан испытывает такого же рода затруднения, решил помочь и ему.

«С ними и поесть некогда, даже страшно подумать, что бы они без меня делали», — размышлял маленький зверек. Чтобы придать себе уверенности, он прижал к груди бутылку с вином и отхлебнул из нее немалый глоток; затем подал краешек юбки Адриану.

— А вот каша, господин шевалье, — продолжала Филиппа, — она варится на воде, а потом поливается маслом: она заменяет нам хлеб.

Флорис, непонимающе рассмеявшись при виде каши, был уже почти у цели, так как Филиппа — то ли из-за отсутствия скромности, то ли из-за полного неведения — даже не пыталась воспрепятствовать руке молодого человека продвигаться все выше по ее бедру. Но в решающий момент ковенский воевода встал и начал произносить семнадцатый тост.

Флорис с сожалением оставил бедро Филиппы, и, следуя примеру сотрапезников, встал, держа в руке бокал.

Все уже выпили за здоровье короля Франции, королевы Франции, сегодняшнего польского короля Августа, вчерашнего польского короля Станислава, отца французской королевы, урожденной польской принцессы… за здоровье маркиза Жоашена Тротти де Ла Шетарди, графа Адриана де Карамей и шевалье (согласно правилам польского этикета), самого воеводы, его пышнотелой жены, его юных дочерей (согласно правилам французского этикета) и после этого традиционного обмена любезностями начали пить за величие польской армии, за польскую землю, за дружбу между Францией и Польшей, за покойную русскую императрицу Екатерину, супругу Петра Великого, польку по происхождению. Этот тост не вызвал энтузиазма Флориса и Адриана; они еще не забыли, с какой ненавистью эта женщина преследовала их мать и их самих, когда они были еще детьми[3].

Воевода с улыбкой оглядел собравшихся и, подняв руку с кубком, провозгласил:

— За здоровье ее императорского высочества регентши Анны, владычицы российской.

Флорис чувствовал, что колени его дрожат, и не мог понять, почему — то ли от выпитого вина, то ли от присутствия рядом очаровательной Филиппы. Адриан был невозмутим, а Тротти как всегда надменен и подтянут. Все залпом опустошили свои бокалы и сели; Флорис и Адриан вернулись к уже упомянутому нами занятию, Тротти попытался отвоевать свое место у пышнотелой воеводихи, а Жорж-Альбер, сидя под столом среди юбок, ухитрился основательно набраться. В тот момент, когда рука Флориса уже скользнула между нежных бедер Филиппы, воевода встал и, хитро улыбаясь, произнес:

— Господа, предлагаю вам выпить за ее августейшее императорское высочество, царевну Елизавету Петровну. Пусть она помнит, что батюшка ее — царь Петр Великий, а в жилах матушки текла польская кровь; да и друзей ей тоже не занимать.

Винные пары мгновенно улетучились из головы Флориса; он увидел, что светлый лукавый взор воеводы направлен прямо на маркиза, и понял, что не напрасно их пригласили в этот дом и все тосты были всего лишь прелюдией некоего по-настоящему важного сообщения. Адриан, также все понявший, взглянул на Флориса. Оба одновременно посмотрели на Тротти. Маркиз поднимал свой бокал, в упор уставившись на воеводу.

— За царевну Елизавету. Пусть она знает, кто ее истинные друзья, — продолжал поляк.

Тротти, еще секунду назад казавшийся совершенно пьяным, мгновенно выдохнул пары токайского и вновь обрел свой острый ум, как и подобает послу. Однако толстая жена воеводы чуть все не испортила.

— Ах, к чему вы все это говорите, господин воевода? Вы уже уморили всех своими скучными тостами, в которых, ей-Богу, нет никакого смысла. Если кто-нибудь хочет выпить за здоровье регентши, которая нена…

— Замолчите, глупая женщина, лучше узнайте, кто это так шумит на кухне, и прикажите им прекратить. Мне надо поговорить с этими господами.

Флорис и Адриан молили Бога, чтобы воевода не догадался, что они понимают каждое его слово.

Толстуха хлопнула в ладоши и кликнула по-французски:

— Капитан Потоцкий, что там за шум?

— Великая княгиня, — ответил капитан на своем отвратительном французском, — там идет маленький спор, кто является лучшим танцором — казак Федор, китаец Ли Кан или я, капитан Потоцкий. Господин Грегуар, благородный интендант их милостей, вместе с солдатами, кухарками, поварами и слугами-поляками должны решить этот вопрос. Это, великая жена великого воеводы, великая французско-польская дружба.

— Я не возражаю, — миролюбиво согласилась матрона, — но радуйтесь как-нибудь потише, иначе я всех прикажу высечь.

Усы бедного капитана сразу обвисли, и он, понурив голову, вышел.

Флорис снова сел. В ушах у него гудело. Стол медленно кружился, однако он удивился, сколь яростно сопротивляется его организм воздействию алкоголя.

Филиппа властным жестом взяла его руку и вернула ее туда, где она находилась перед двумя предыдущими тостами, то есть в самый нежный и самый жаркий уголок ее тела. Молодой человек задрожал от желания и едва не потерял голову — столь страстно ему хотелось схватить Филиппу и сжать ее в объятиях. Адриан, поняв, что творится в голове брата, строго взглянул на него и тем самым в очередной раз спас от совершения непоправимой глупости. Адриан самым непостижимым образом имел абсолютную власть над братом, и тот, сразу протрезвев, принялся слушать воеводу.

— Здесь, в Польше, наша радость поистине велика, ваша светлость, ибо наконец мы видим перед собой чрезвычайное французское посольство, направляющееся в Московию. Наш великий король Август, да хранит его Господь, заранее ликует, так как уверен, что теперь регентша и ее министры несомненно подпишут договор с Францией, который не может не быть благоприятным для нашей любимой страны.

Флорис решил, что сейчас воевода поднимает еще один тост за свою любимую родину, однако этого не произошло.

Адриан размышлял, любуясь цветом токайского в своем бокале. Он понял, к чему ведет воевода, и ждал, как будут разворачиваться события. Флорис вздрогнул: маленькая ножка Филиппы вновь пошла в атаку. Он еще немного выпил, чтобы придать себе мужества, и сдавил руку девушки.

— Есть люди, — продолжал воевода, — которые хотели бы видеть на троне царевну Елизавету, потому что в жилах ее течет польская кровь, но король Август верен регентше Анне. И он никогда бы не стал помогать мятежникам, даже если бы их поддержала какая-нибудь великая иностранная держава.

Адриан без труда понял истинный смысл слов воеводы:

«Если произойдет государственный переворот, мы будем только счастливы и готовы помочь вам».

Воевода поднял руку. Слуга вновь наполнил его кубок, и знатный поляк продолжил:

— Что ж, жизнь идет. Ах, совсем забыл, господин посол, и вы, господа: по счастливой случайности один из моих близких друзей является врачом царевны Елизаветы. Да, он родом из Ганновера. Двадцать пять лет назад он спас мне жизнь, излечив от тяжелой четырехдневной лихорадки. Вы меня очень обяжете, если передадите ему привет от воеводы из Ковно. Помню, как однажды я научил его старой народной польской песенке. С каким уморительным акцентом он исполнял ее! Да вот она, послушайте:

Воевода, поднявшийся, чтобы весело напеть эту польскую балладу, давно известную Флорису и Адриану, снова сел, вполне довольный собой.

— Ну вот, теперь он всю ночь будет терзать наши уши своими дурацкими песенками, — пророкотала его могучая супруга.

— О! Я, кажется, немного пьян, — продолжил по-французски воевода, не обращая внимания на весьма нелюбезное замечание своей дородной половины, — поэтому повторю, чтобы не забыть: моего старого друга зовут господин де Лесток. Он безраздельно предан принцессе. Если кто-нибудь из вас заболеет, уверен, он сможет прийти в посольство, чтобы полечить вас.

— Вы сообщили нам бесспорно ценные сведения, — невозмутимо ответил Адриан, — потому что у нас слабое здоровье, а хороший врач — большая редкость.

Воевода улыбнулся и повернулся к Флорису.

— Странно, господин шевалье, с той самой минуты, как я вас увидел, я пытаюсь вспомнить, кого вы мне напоминаете, но пока безрезультатно.

Адриан побледнел. Он прекрасно понимал, о чем мог начать говорить воевода. Флорис, напротив, был очень удивлен.

— Думаю, господин воевода, что вы ошибаетесь, и я не могу напомнить вам кого-либо, потому что мой отец давно умер, а на мать я совершенно не похож; впрочем, и она, к несчастью, тоже уже умерла.

— Да что вы! Да… и все же странно, но ощущение того, что я вас где-то видел, не покидает меня… ваше имя… фамилия Карамей ничего не говорит мне, но ваши черные кудри, зеленые глаза и высокий рост напоминают мне… Э… да… знаю! О!.. Но нет… это невозможно… кажется, я выпил немного лишнего.

Воевода расхохотался. Адриан облегченно вздохнул; на лбу его блестели капельки пота.

«О, матушка! Какое тяжелое наследство оставили вы своему старшему сыну! Должен ли я когда-нибудь открыть Флорису правду? Господи, что мне делать? Да, я знаю: надо ждать, как будут разворачиваться события, и поступать в зависимости от обстоятельств», — вздохнул он.

— А напоследок, ваша великая светлость, господин граф и господин шевалье, я выпью за то, чтобы счастливая ночь, проведенная под крышей моего замка, скрепила нашу дружбу.

Вряд ли воевода знал, насколько верен был его последний тост. Флорис и Адриан, обменявшись мнениями о прошедшем вечере и пошептавшись с маркизом, постановили, что их миссия началась успешно и они неожиданно приобрели добровольных союзников; затем братья, словно две тени, проскользнули в спальню, где их ожидали Филиппа и Генриетта. Флорис и Адриан боялись встретить кого-нибудь на лестнице, но, к счастью, Федор и Ли Кан вместе с остальной челядью продолжали петь и плясать на кухне. Грегуар нашел соломенный тюфяк и, чувствуя легкое опьянение, проворчал:

— В моем возрасте так много веселиться вредно.

Девушки приоткрыли дверь своей спальни и смирно ожидали наших героев, каждая на своей кровати. Молодые люди быстро заняли свои места: Флорис сел рядом с Филиппой, а Адриан прошел к Генриетте за скромную занавеску, разделявшую кровати девушек.

— Флорис, хорошенький мой французик, обними меня… люби меня, — шептала Филиппа.

Флорис не заставил себя упрашивать и прижал девушку к груди, пытаясь в то же время одной рукой расшнуровать ее корсаж. Затем он аккуратно опустил Филиппу на кровать. Однако молодому человеку было не по себе. В ушах его эхом отдавался громкий шорох шелков, сминаемых нетерпеливой рукой Адриана, сменившийся вскоре частыми вздохами. Подняв голову, Флорис увидел, как дрожащий свет ночника отбрасывает на потолок тень его брата, склонившегося над Генриеттой. Странно, но во время ужина он чувствовал себя с Филиппой гораздо более уединенно. Впервые Флорис переживал подобного рода приключение вместе с братом. До сих пор их любовные похождения, хотя и одновременные, завершались тем не менее вдали друг от друга, а не разделенные лишь жалкой тряпкой. Флорис поднял голову и увидел собственную тень, нависшую над тенью девушки и смешавшуюся с темным силуэтом другой пары. Внезапно эта картина привлекла его внимание; он подумал, что его брат проделывал те же самые движения и говорил те же самые слова, что и он; от этой мысли он пришел в еще большее возбуждение, к которому, однако, примешивалось какое-то грустное чувство. Надо признать, что Флорис выпил гораздо больше, чем ему казалось: тени над его головой кружились, принимая нескромные позы, и зрелище это захватило его целиком. Время от времени перегородка дрожала от того, что кто-то задевал ее рукой или ногой. На пол летели сапоги, шелковые юбки, чулки и маленькие меховые туфельки — излюбленная обувь местных барышень. Флорис, возбужденный до крайности, целовал и покусывал кончики розовых грудей девицы, с готовностью отвечавшей на все его ласки. Ее бурный темперамент еще больше распалял желание молодого человека, быстро заметившего, что девушка также в растерянности смотрит на тени; его забавляло, что она хотела казаться гораздо более опытной, нежели была на самом деле. Флорис спрашивал себя, постоянно ли обе девицы зазывают гостей к себе в комнату. Филиппа высвободила руку и принялась расстегивать камзол Флориса; словно отвечая на его вопрос, она прошептала:

— Знаешь, Флорис, я и Генриетта делаем это в первый раз: когда мы вас увидели, то решили, что сам Господь послал вас.

Флорис же подумал, что вряд ли Господь стал бы способствовать людям в подобного рода делах.

— Мы хотели, чтобы первыми у нас были французы, настоящие французы, понимаешь, Флорис? Нет, ты не можешь понять, что значит для нас Фракция. Здесь, на окраине Польши, мы всегда мечтали о Париже, о молодых французах — и вот явились вы! Ах, как ты прекрасен, Флорис… Флорис… любовь моя… я твоя… возьми меня…

Странно, но Флорис почувствовал, что пылкая любовь юной польки к Франции взволновала его. Волна неописуемой гордости поднялась в его душе.

— Наш отец отдаст меня какому-нибудь польскому старосте, но прежде чем я стану его женой, я буду твоей, Флорис, и это будет моей местью гадкому грубому мужу.

Флорису хотелось плакать, к горлу подступил огромный ком. Он вновь склонился к Филиппе, готовый сделать то, что должен был сделать в подобных обстоятельствах французский рыцарь. Чувствуя себя гораздо старше Филиппы, в эту минуту показавшейся ему и вовсе маленькой девочкой, он прошептал:

— Не бойся, Филиппа, не бойся, я буду любить тебя ласково и нежно. Ты так прекрасна и так беззащитна.

Флорис еще раз бросил взгляд на тени на потолке, однако на этот раз ему стало немного стыдно за то возбуждение и нездоровое удовольствие, которое доставляло ему их созерцание. Он склонился над Филиппой и не без усилий освободил ее от большей части тяжелых юбок. На пол полетел каркас из ивовых прутьев. Вскоре на Филиппе осталась только тонкая батистовая рубашка. Флорис ласкал ее нежные бедра. Девушка испускала страстные вздохи и тихонько вскрикивала, чем еще больше возбуждала его. Из-за перегородки до Флориса долетали звуки поцелуев и нежный, страстный шепот. Адриан, которому Генриетта, по примеру Филиппы, призналась в столь же пылкой страсти к Франции, изо всех сил старался доказать свою любовь к Польше. Флорис почувствовал, что напряжение девушки достигло своего крайнего предела. Он несколько раз жадно и сладострастно поцеловал ее в губы, затем, сбросив с себя остатки одежды, легко лег сверху и, начав целовать ее грудь, стал постепенно опускаться вниз, к заветному треугольнику, темневшему среди кружев. Внезапно Флорис почувствовал, как комната зашаталась, он дернулся и упал на спину: на лице его блуждала блаженная улыбка. Удивленная Филиппа склонилась над ним. За ширмой Генриетта трясла Адриана, также распростершегося рядом с ней.

Девятнадцать тостов ковенского воеводы спасли девственность его дочерей. Флорис и Адриан, мертвецки пьяные, спали безмятежным сном, забыв о том, что на карту поставлена честь Франции.

Тем временем маркиз Жоашен Тротти де Ла Шетарди громко храпел, счастливый тем, что такая огромная кровать досталась ему одному. По крайней мере, ему так показалось, однако Жорж-Альбер счел, что его светлость чрезвычайный посол занимает слишком много места, поэтому он без всякого стеснения устроился рядом с маркизом и, засыпая, мечтал о том, как постепенно заберется в его жаркие объятья.

Таким образом, хотя накануне пересечения границы России в Ковенском воеводстве никто не спал в одиночку, все провели ночь необычайно целомудренно — благодаря венгерскому вику.

— Снег в дорогу, голубчики мои, — хорошая примета, — произнес Федор, щуря свой единственный глаз, из которого выкатилась огромная слеза.

— Господи Боже мой, наконец-то мы вернулись, — вздохнул Грегуар.

Сквозь густые хлопья снега Флорис и Адриан смотрели на русский берег реки Даугавы. Целый армейский корпус — пехота, кавалерия и артиллерия — выстроился в боевом порядке, готовясь с подобающими почестями встретить французское посольство.

— Вот ты и снова в стране белых снегов и буйных ветров, Майский Цветок. Да будет твоим проводником Будда, — прошептал китаец.

— О, мой добрый Ли Кан, вот она — Россия! Я узнал мундиры солдат; сердце мое трепещет от радости.

Адриан, взволнованный не меньше, чем Флорис, нежно обнял брата:

— Понимаю тебя, однако возьми себя в руки. Помни, что мы никогда не были в России и не знаем языка этой страны.

Маркиз де Ла Шетарди также вышел из кареты и подошел к молодым людям:

— Король даже и не мечтал о таком начале нашей миссии. Полагаю, что путь наш будет буквально «усыпан розами», и нам не придется…

Три выстрела из мушкета и последовавший за ними артиллерийский залп из тридцати одного орудия, сделанный в честь их прибытия, не дали послу договорить. Жорж-Альбер, кутаясь, как и все в посольском караване, в меховую шубу, захлопал в ладоши и прыгнул на руки к Флорису, но тот даже не заметил этого. Молодой человек был полностью поглощен наблюдением за приготовлениями к переправе французского посольства с литовского берега на русский. Задача была не из легких. Роскошный паром, сплошь затянутый алым бархатом и украшенный золотым позументом, стоял в том месте, где русло реки несколько сужалось. По приказу Тротти сначала стали переправлять фургоны, лошадей, сундуки, нагруженные одеждой, подарками, деликатесами, винами (для будущих приемов, как говаривал маркиз), и только потом персонал посольства. Горничные с визгом поднимались на паром, высоко поднимая юбки. Лакеи стучали зубами от страха, солдаты с воинственным видом оглядывались по сторонам, секретари обдумывали докладные записки, а священники с кропильницами благословляли реку, отчего все, кто стоял рядом с ними, изрядно намокли.

— Я чувствую себя капитаном корабля, — сказал Тротти Флорису и Адриану; в ожидании переправы они вместе сели в починенную за ночь парадную посольскую карету. — Поэтому я вместе с вами хочу прибыть последним, дабы русские могли полюбоваться зрелищем нашего великолепного выезда. Не забывайте, господа, что мы представляем его величество и должны подавать иностранцам пример строжайшего соблюдения этикета и утонченной роскоши. Как видите, оба двора торжественно отмечают возобновление своих отношений. Поэтому миссия наша далеко не столь проста… нами должны восхищаться: нашими экипажами, нашим платьем, ливреями наших лакеев…

Во время речи посла Флорис и Адриан вертелись во все стороны от нетерпения; не выдержав долее, они выскочили из кареты и уже готовы были броситься на помощь слугам, втаскивающим на паром фургоны. Разгадав их намерение, маркиз запрещающе замахал рукой, но видя, что молодые люди раздумывают, крикнул:

— Эй, господа! Что скажет русский губернатор Рижской провинции генерал Бисмарк, ожидающий нас на другом берегу, если увидит, что мои атташе, словно простые солдаты, перетаскивают фургоны?

Недовольно вздохнув, Флорис и Адриан снова забрались в карету, откинулись на спинки обтянутых шелком сидений и принялись ждать, пока во всей этой суматохе выпрягут лошадей и перетащат экипаж на паром. Ли Кан просунул голову в окошко кареты и, лучезарно улыбаясь, произнес:

— Сейчас, Майский Цветок, мы вместе со Старым Благоразумием и Острым Клинком пересечем волнующиеся воды. Но посмотри, вон Мудрая Девственность и Непоследовательная Добродетель, которые прибыли специально для тебя и для Счастья Дня.

— Что все это значит? — воскликнул маркиз. — Что это, дьявол меня побери, за Мудрая Девственность и Непоследовательная Добродетель?

Флорис и Адриан высунулись в окошко и увидели дочерей воеводы, которые не только не обиделись на них за внезапную ночную слабость, но, напротив, устремились провожать, исполненные намерения следовать хоть на край света. Не сговариваясь, молодые люди мгновенно нырнули в глубь кареты. Маркиз насмешливо взглянул на них:

— Какая жалость, друзья мои! Ах, как вы еще молоды! Настоящие соблазнители должны уметь расставаться с завоеванными женщинами, опутав их ложью ровно настолько, чтобы те поверили, будто вы просто умираете от любви к ним и непременно вернетесь… когда-нибудь… потом. Тогда они будут ждать, прижимая к груди ваш портрет, и, поверьте мне, это может оказаться полезным. Но черт побери, что с нами станет, если все соблазненные красотки будут таскаться за нами по всем дорогам?

— В нашем воспитании имеются некоторые пробелы, которые вам придется заполнить. Благодарю вас, Тротти, за прекрасный совет, — сказал Адриан.

— Мы попытаемся осуществить его на практике, — прибавил Флорис.

Братья вышли из кареты и направились к экипажу юных полек; девушки со слезами кинулись им навстречу.

— О! Флорис, любовь моя, как вы могли так внезапно покинуть нас, даже не попрощавшись?!

— Адриан, мы хотим быть с вами, следовать за вами повсюду.

Флорис взял за руку Филиппу, поднес ее к губам и запечатлел на ней долгий поцелуй.

— Дорогая Филиппа, — прошептал он, — горе от разлуки с вами было слишком велико, будьте уверены, я вас никогда не забуду; я не мог прощаться с вами на глазах у ваших родителей, иначе я бы непременно совершил какую-нибудь глупость. Мы обязательно увидимся, моя прелесть.

Адриан усмехнулся про себя; Флорис был прав: он всегда был готов совершить какую-нибудь глупость. Затем он привлек к себе Генриетту и зашептал:

— Ждите меня, дорогая, я вернусь, дабы похитить то, что не смог украсть в этот раз из-за обильных винных запасов вашего отца; в сердце своем я увожу ваш пленительный образ.

Несколько минут были слышны всхлипывания, вздохи, клятвы и поцелуи. Затем экипаж с дочерьми воеводы развернулся и поехал в обратную сторону, увозя обеих сестер, раскрасневшихся и счастливых. Флорис и Адриан, удивленные и даже несколько обиженные тем, что красавицы легко выпустили из своих коготков «добычу», не могли понять, обрадовал ли их отъезд девушек или, наоборот, огорчил. Так, Флорис, которому ночью казалось, что он безумно влюблен в Филиппу, сначала был недоволен ее скоропалительным приездом, но после отъезда почувствовал себя разочарованным.

— Черт побери, как все это сложно! — размышлял он, поднимаясь в карету.

Маркиз, издали наблюдавший за этой сценой, потирал руки.

— Тысячу благодарностей, Тротти, — со смехом сказал Адриан, — без вас мы бы просто пропали.

Флорис вздохнул; несколько минут его терзала мысль, что его брат — бессердечное существо, и он уже приготовился лелеять свою утраченную любовь, как внезапно Жорж-Альбер принялся вопить от радости, отчаянно жестикулируя и стараясь привлечь к себе всеобщее внимание. Флорису было шестнадцать. Его жажда все изведать в этой жизни была поистине неуемна, кровь бурлила в венах, но он еще не умел отличить желания любить от истинной любви. Его молодость служила тому извинением. Он наклонился к окошку. Карета съезжала к берегу, и через несколько секунд он уже забыл о бедняжке Филиппе.

— Господину чрезвычайному послу лучше было бы выйти из кареты, иначе он рискует удариться, — крикнул Клеман со своего кучерского места.

— Вот видишь, мой храбрый Клеман, — удовлетворенно ответил маркиз, высовываясь из окошка, — когда захочешь, ты вполне можешь нормально объясняться; однако мы останемся сидеть. Не выпрягай лошадей, вместе с ними мы будем выглядеть более величественно, когда доберемся до берега.

— Эх, черт, вот незадача, это будет нелегко. А ну, пошли, — гаркнул Клеман на коней, вздыбившихся от резкого порыва ветра.

Метель усилилась, волны реки беспокойно заметались. Шестерка лошадей, запряженных в парадную карсту, фыркала, всходя на паром, взбрыкивала, испуганная шумом воды, металась в разные стороны, напуганная резкими порывами ледяного ветра, обжигавшего глаза и ноздри. Французские солдаты, ведущие коней, закутали им головы попонами и, подхватив под уздцы, потащили вперед, в то время как слуги толкали карету сзади.

— Эй! Давай! Еще! Пошел!

Флорису показалось, что они опять застряли в грязи, но он ошибся: скрипя и раскачиваясь, сопровождаемая криками и ругательствами, тяжелая карета вкатилась на паром, соединенный с противоположным берегом толстым канатом, и русские матросы с помощью огромных весел стали выгребать против течения.

Вновь раздались залпы из мушкетов, приветствовавшие карету посла. Мужики кланялись: «Счастья вам и процветания, ваши милости. Добро пожаловать на землю нашей святой матушки Руси». От волнения Флорис и Адриан закрыли глаза. Русские слова убаюкивали их. Они вновь возвращались в детство. Этот простой русский мужик был все такой же, по-прежнему называл «матушкой» свою страну и обращался к господам с почтением и одновременно фамильярно.

«Господи, как же я люблю Россию», — подумал Флорис, не подозревая, чья благородная кровь течет в его жилах. Но оба молодых человека улыбались матросам с таким видом, словно ни слова не понимали из их разговора, а Тротти, в действительности не понимавший ни слова по-русски, добродушно-покровительственным тоном произнес:

— Отлично, отлично, друзья мои, вперед!

О, его манера говорить дорогого стоила! Матросы оттолкнули паром от берега, и тот медленно закачался на волнах. Русские гулко ухнули, запели старинную песню, услышав которую Флорис вздрогнул.

«Душа принадлежит Богу, спина господину, голова царю».

Маркиз взял зеркало и принялся поправлять парик, укреплять треуголку и расправлять жабо. Но тут снаружи донеслись крики:

— Куда смотришь, дурак, не видишь, какое бревно плывет навстречу? — кричал какой-то мужик матросу, стоявшему на носу и управлявшему рулевым веслом. Матрос попытался направить паром в сторону, но именно в этом месте течение было особенно сильно; внезапно оно увлекло паром за собой, и огромный ствол дерева ударил плот в бок. От неожиданного толчка Тротти уронил зеркало:

— Боже правый, эти увальни сейчас нас опрокинут! — Больше он не успел ничего сказать. Раздался глухой звук, более всего напоминающий выстрел. Канат, соединявший паром с берегом, не выдержав маневров тяжелой махины, лопнул. Лошади с громким ржанием встали на дыбы.

«Господи помилуй!» — закричали матросы, потерявшие власть над плотом. Охваченный паникой Жорж-Альбер вскочил на голову маркиза, вцепился когтями в его парик, сорвал его и вместе со своей нечаянной добычей бросился на шею к хозяину; про себя он проклинал все реки и паромы на свете, а еще больше эти дурацкие путешествия. Флорис и Адриан хотели выскочить из кареты, чтобы помочь людям успокоить лошадей, но не успели. Все произошло в считанные доли секунды. Огромный черный конь в первой упряжке ухитрился скинуть с головы попону, и, увидев бурлящую реку, буквально обезумел. Яростно укусив державшего его под уздцы солдата, он взвился на дыбы и бешено рванул упряжку, сметая все на своем пути. Ошалелые лошади ринулись за ним, круша копытами позолоченные бортовые заграждения.

Тротти невозмутимо произнес:

— Какая жалость, что я не умею плавать.

Флорис и Адриан прокричали ему что-то, но он не расслышал, хотя про себя решил, и справедливо, что это были слова утешения; внезапно потерявший равновесие паром перевернулся и увлек карету в черные волны Даугавы. На берегу раздался вопль ужаса. Генерал Бисмарк, затянутый в роскошный парадный мундир, весь увешанный орденами, от неожиданности уронил монокль. Представив себе, какие последствия повлечет за собой гибель посла Франции в мутных водах реки, он принялся выкрикивать приказ за приказом:

— Берите лодки, забудьте про мужиков, выловите мне тех, кто сидит в карете, иначе каждый получит по сто ударов кнутом!

Он бегал вперед-назад по берегу, и медали на его груди часто и жалобно звенели. Солдаты, подгоняемые угрозой кнута, спускали на воду лодки.

— Ах ты Господи, маленькие мои, — причитал достойный Грегуар, выдирая у себя клочья седых волос, — ах, господин граф, ах, господин шевалье!

Забыв о том, что он также не умеет плавать, он уже хотел броситься в воду, однако Федор и Ли Кан властно отшвырнули его назад.

— Остановись, Старая Осмотрительность, вода слишком холодна.

И два товарища — казак и китаец, — скинув сапоги и шубы, бросились в воду, опережая лодки. Коса Ли Кана заколыхалась на волнах. Федор, борясь с быстрым течением, кричал:

— Мы здесь, миленькие мои, здесь!

Но ни Флорис, ни Адриан не могли услышать его. Ледяная вода мгновенно затопила карету, пригвоздив к сиденьям всех, кто в ней находился, и не давая им двинуться с места. Флорис успел засунуть Жоржа-Альбера под камзол, и, отфыркиваясь, подумал:

«Вот теперь мы действительно похожи на идиотов: явиться в Россию промокшими до самой нитки!» Флорис все еще не осознал, какая опасность им грозила. Посольская карета, этот позолоченный саркофаг со стеклянными окнами, медленно шел ко дну и наконец опустился на мягкий речной песок. Вихревое течение прекратилось. Всегда хладнокровный Адриан лихорадочно размышлял, как им выбраться. Он сделал знак Флорису, и они вместе сильными ударами сапог разбили окошко кареты. Флорис схватил лежавшего на сиденье и потерявшего надежду на спасение Тротти под мышки, а Адриан — за ноги, и молодые люди начали медленно всплывать на поверхность. Подъем показался им невероятно долгим. Флорис чувствовал, как у него от недостатка воздуха колотится сердце, звенит в ушах, а Жорж-Альбер сильно царапает ему кожу. Внезапно струя свежего воздуха ударила ему в лицо. «Спасены!» — подумал он, но, оглядевшись, увидел, как в воде барахтаются несчастные матросы, мужики и солдаты, в большинстве своем не умевшие плавать. Поддерживая над водой голову Тротти, Флорис поплыл на спине, чтобы и Жорж-Альбер мог дышать. Свежий воздух вывел маркиза из забытья, и он начал судорожно барахтаться в воде. Обессилевший Флорис пробормотал: «Тысяча извинений, маркиз», — и ударом кулака вновь отправил Тротти в страну грез. Тут рядом из воды вынырнул Адриан и крикнул:

— Отлично, я сейчас помогу тебе!

— Не стоит, лучше займись остальными, — ответил Флорис, и, с трудом переводя дыхание, улыбнулся, услышав:

— Майский Цветок, барчук, миленький, мы здесь.

Не удивившись, что товарищи уже плыли ему на выручку, Флорис вручил им Тротти и Жоржа-Альбера: оба были без сознания. Отвергнув предложенную Федором и Ли Каном помощь, он прерывисто произнес:

— Вон там уже спустили на воду лодки, доставьте в них этих двоих.

Борясь с яростным течением реки, Флорис поплыл к несчастным тонущим мужикам. Адриан уже выловил из воды беднягу Клемана, посольского кучера, чей широкий плащ, быстро отяжелевший от воды, едва не стал его погребальным саваном. Рассекая волны, Флорис схватил за волосы одного из мужиков и втащил его в лодку. Затем он поплыл туда, где над водой показалась рука, казалось, тянувшаяся к нему навстречу, и вскоре вернулся еще с двумя утопающими: они так яростно колотили по воде руками и ногами, что ему пришлось оглушить их так же, как Тротти. Флорис доставлял спасенных к лодкам, а солдаты втаскивали их на борт. Они хотели втащить на борт и Флориса, но он, не имея сил ответить, лишь отрицательно махнул рукой и поплыл к очередной жертве крушения, в то время как к другому борту подплыл Адриан, таща за волосы еще двух наглотавшихся воды мужиков.

С берега генерал Бисмарк с явным неудовольствием наблюдал за этой сценой.

— Кто эти сумасшедшие, черт их подери, — цедил он сквозь зубы. — Чего они лезут не в свое дело? Спасать каких-то мужиков. Фи! Mein Gott[4], как это глупо!

Грегуар, убедившись, что братьям ничего не грозит, энергичными жестами принялся объяснять русским, что отважные молодые люди — его господа, которых он воспитывал с самого детства, и что их храбрость вполне под стать их уму и доброте. Скорей всего солдаты ничего не понимали из того, что им с такой гордостью излагал француз, но тем не менее дружно кивали головами и восторженно ахали. Хотя Грегуар долго жил в России вместе со своими молодыми господами, он так и не выучил ни одного слова по-русски; впрочем, для выполнения секретного задания послу и его юным атташе это было только на руку.

Когда все люди были спасены, Флорис и Адриан согласились влезть в лодку; измученные нечеловеческими усилиями, стуча зубами от холода, они тотчас же растянулись на дне.

— Вы позволите, ваша милость, — Флорис увидел, как один из солдат подносит к его посиневшим губам бутылку с водкой. Молодой человек почувствовал, как в его окоченевшее тело вливается жизнь. Знаком он поблагодарил солдата, проделавшего ту же самую операцию с его братом. Лодка пристала к берегу. Братья встали, неловко выбрались из лодки и, шатаясь, вступили на твердую землю. Увидев их, толпившиеся на берегу солдаты и мужики закричали:

— Да здравствуют молодые господа!

— Слава спасителям русских!

В воздух летели шапки, люди пели; Флорис и Адриан не заметили, как мужики подняли их на плечи и понесли. Молодые люди изумленно переглядывались.

— Петрушка[5], неужели ты предвидел нашу судьбу? — прошептал Флорис, вспоминая, как умирал царь[6]. Адриан смотрел на брата: его сходство с Петром Великим было поразительным. Люди, окружавшие их, ничего не знали, однако юноше показалось, что они бессознательно что-то чувствуют, ибо их приветственные крики были адресованы прежде всего Флорису. Всегда отличавшийся благородством чувств и с самого детства обожавший своего младшего брата, Адриан без тени ревности радовался, одновременно опасаясь, как бы это обстоятельство не повредило ему в будущем. Под восторженные крики мужики опустили Флориса на землю перед генералом Бисмарком; у последнего хватило самообладания, чтобы выдавить из себя приличествующую случаю улыбку. И именно в эту минуту Тротти и Жорж-Альбер, порученные заботам Ли Кана, одновременно пришли в сознание.

— Ах! Золотое Слово и Насмешливая Обезьяна, как вы нас напугали!

Маркиз, бывший не в восторге от того, что очнулся в объятиях китайца, и уж тем более, что был приравнен к Жоржу-Альберу, тотчас же величественно отстранил слугу. С него ручьем стекала вода, но тем не менее он столь изящно раскланялся с изумленным генералом, что можно было подумать, что он одет в свой лучший придворный наряд.

— Благодарю вашу светлость за то, что вы выехали навстречу чрезвычайному посольству моего господина его величества короля Франции Людовика XV. Позвольте мне представить вам моих секретарей — господина графа Адриана де Карамей и господина шевалье Флориса де Карамей.

Генерал был вынужден поклониться в ответ.

— Господин чрезвычайный посол, для меня большая честь встречать вашу светлость от имени ее императорского высочества Анны Леопольдовны, регентши российской.

Все происходящее казалось Флорису совершенно нереальным; в мокрой одежде, на ледяном ветру, стуча зубами от холода, они обменивались приветствиями, словно находились в роскошной дворцовой приемной. Молодые люди восхищенно смотрели на Тротти. Образцовый дипломат, он только что едва не утонул, одежда его была мокра и грязна, парик куда-то делся, однако величественные манеры заставляли забыть о его весьма неприглядном виде. Только пышного въезда, о котором мечтал маркиз, «чтобы произвести впечатление на русских», увы, не получилось.

— Господин граф и господин шевалье спасли вашу бесценную жизнь, господин маркиз. Более того, они еще вытащили из воды два десятка моих людей, — продолжал генерал, — за что их также следует поблагодарить, равно как и за их безупречную отвагу и преданность.

Флорису и Адриану вдруг показалось, что генерал вовсе не был доволен их поступком. Однако им было слишком холодно, чтобы задавать лишние вопросы. Наконец, после подобающего обмена любезностями, в их распоряжение была предоставлена рыбачья хижина, где они смогли переодеться. У дверей их ожидала русская карета, взамен той, что теперь покоилась на дне реки. Маркиз, несказанно довольный, что остался жив, легко вспрыгнул на подножку новой кареты, и только тогда, как бы между прочим, бросил молодым людям:

— А кстати, господа, мне надо бы поблагодарить вас.

— Всегда к вашим услугам, господин маркиз, особенно если снова понадобится вас оглушить, — со смехом ответил Флорис.

— Этот юный нахал еще смеет шутить! — возмутился посол, ощупывая свою все еще побаливающую челюсть. Флорис и Адриан следом за послом веселясь забрались в карету. Водка произвела свое действие. Солдаты и мужики, чей энтузиазм не только не стихал, но, наоборот, возрастал, дружно закричали:

— Да здравствует храбрый барин!

Флорис высунулся в окошко и приветственно улыбнулся: восторженные крики стали еще громче, еще горячей. Темные кудри на лбу Флориса высохли, его зеленые глаза радостно сверкали. Внезапно, без какой-либо причины, без всякой логики, народ принялся кричать:

— Да здравствует наша царевна Елизавета!

— Да здравствует молодой барин!

— Да здравствует дочь Петра Великого!

— Ах! Mein Gott, как я не люблю этих французов! — скрипел зубами генерал.

— А теперь, ямщик, гони, — радостно воскликнул Флорис. — В Петербург! В Петербург…

— Ульрих-Антуан, вы что-нибудь понимаете из того, что говорят наши советники? — зевая, обратилась Анна Леопольдовна к своему супругу, принцу Брауншвейгскому.

Принц, облаченный в роскошный мундир генералиссимуса, встрепенулся и попытался принять умный вид, что давалось ему с большим трудом.

Регентша Анна томно вытянулась на кушетке в очаровательном неглиже: она по привычке давала аудиенцию в своей спальне. Ее министры — Остерман и Миних — вились вокруг нее, словно шершни. Для своих пятидесяти с лишним лет они были одеты довольно странно: один — в платье нежно-розового цвета, другой — в канареечно-желтое: это делалось для того, чтобы понравиться принцессе, любившей цвета «желтые и нежные». Властный женский голос раздался из глубины комнаты:

— Их светлости советуют вашему высочеству не доверять французскому посольству. Они советуют ему тотчас же призвать своих горничных, с их помощью одеться для выхода, с великими почестями принять этих возмутителей спокойствия, а потом воспользоваться первым же предлогом, чтобы отослать их обратно, постаравшись при этом не поссориться с Францией.

— Но, дорогая моя, все это слишком сложно, — отвечала регентша, протягивая руку своей фаворитке, мадемуазель Юлии Менгден, роскошной брюнетке, столь же деятельной и решительной, сколь она сама была вялой и медлительной. Вздохнув, регентша сделала вид, что встает, но вместо этого, зевая, вновь откинулась на кружевные подушки. Оба министра бросили признательный взгляд на мадемуазель Менгден и снова хором продолжали:

— Да, ваше высочество, у нас имеется послание генерала Бисмарка, и в нем содержатся важные сведения: эти мужики и солдаты, которые должны быть нам верны, кричали здравицы в честь царевны Елизаветы.

— И это при виде французов.

— Интересно, почему? Это, знаете ли, странно.

— Да нет же, Миних, все очень просто: французы спасли этих мужиков — вытащив их из воды.

— Но при чем тут царевна?

— Очень даже при том.

— Да нет же, вы ошибаетесь.

— В конце концов, — продолжал гнуть свое Миних, — ваше высочество просто обязаны навсегда избавиться от принцессы Елизаветы.

— Зачем? Народ давно забыл о ней.

— Вы уверены?.. Докажите! И все же, Остерман, французское посольство — это ваша ошибка.

— Какая несправедливость, — возмутился канцлер; казалось, его сейчас хватит апоплексический удар, — вы вместе со мной хотели, чтобы у России был свой посол в Париже. Я отправил туда графа Кантемира, и его прекрасно приняли. Неужели вы думаете, что после этого мы могли отказать Франции в праве прислать своего посла в Петербург? Мы обязаны принять французов не хуже, чем они приняли наше посольство в Париже.

— Ах! Проклятые французы, они повсюду суют свой нос, я их знаю — они хитры, и им нельзя доверять! Насмешники, вертопрахи, крикуны — таковы они все.

— Но, добрый мой Миних, — вздохнула регентша, бросая в рот очередную конфету; она была готова на любые уступки, лишь бы только прекратился весь этот шум, — чего нам бояться? Разве власть не в наших руках, разве закон не на нашей стороне?

Миних приблизился к кровати. Пять или шесть свирепых маленьких собачонок, удобно устроившихся в ногах королевы, вскочили и громко залаяли, норовя укусить министра.

— Тише, Великий Герцог, — тише, дай нашему министру сказать, промолвила регентша.

Миних перевел дыхание, вытер лоб и начал говорить. Его багровое лицо резко контрастировало с канареечно-желтым костюмом. Эти совещания бесконечно утомляли его.

— Надеюсь, ваше высочество поймет меня правильно. Разумеется, вы держите власть в своих руках на совершенно законных основаниях, однако позволю себе заметить, что есть несколько мелочей, на которые вы, несмотря на свой поистине выдающийся ум, возможно, не сочли нужным обратить внимание.

Никто из присутствующих даже не попытался улыбнуться, и министр продолжал:

— После смерти царя Петра, которого все упорно продолжают именовать Петром Великим, императрица Екатерина, его жена, взошла на трон и правила вместе со своим любовником Меншиковым. Уже в то время некоторые из тех горделивых русских, которых мы хотим сейчас убрать, начали поговаривать о том, что престол должен перейти к дочерям царя, или к его внуку. Они также говорили о каком-то незаконном сыне царя, следы которого не найдены, поэтому его в расчет мы не берем. Наконец, после кончины Екатерины, бояре возвели на трон царя Петра II — сына царевича Алексея, убитого… может быть, своим собственным отцом, и внука дражайшего царя, — усмехнулся Миних.

В комнате было душно, в огромной печи, облицованной белыми и голубыми изразцами, вовсю горел огонь.

Вдохнув глоток горячего воздуха, он продолжал:

— Этот молодой человек оказался достаточно воспитанным, чтобы быстро умереть от болезни, и его заменила ваша августейшая тетушка, герцогиня Курляндская, которая с помощью заговора наконец-то убрала от российского трона этих ни на что не способных русских. Став царицей, герцогиня Курляндская не забыла своей любви к Пруссии и Австрии, и выдала вас замуж за принца Ульриха Брауншвейгского: теперь ваш двухлетний сын, его величество Иван VI, является царем. Таким образом, вы стали регентшей и будете управлять Россией до совершеннолетия вашего царственного сына. Поймите меня, ваше высочество, канцлер Остерман и я — мы безраздельно преданы вам, но эти русские, упрямые и невежественные, выдумывают всякие байки и вздор о последней дочери Петра Великого.

Утомленный столь долгой речью, Миних без приглашения опустился на стул. Но, похоже, в этой любимой комнате императрицы правила этикета утрачивали свою силу. Принц Брауншвейгский с блаженным видом играл с собачками, а регентша нежно ласкала щеку своей фаворитки. Остерман продолжил:

— Мы совершили большую ошибку, предоставив царевне возможность спокойно жить во дворце. Подождем еще немного, а за это время подыщем ей хороший монастырь, пострижем в монахини, и в конце концов она простудится или неудачно упадет… Что же касается этих злосчастных французов, то мы просто обязаны их принять. Позже у нас будет время поразмыслить. А чтобы не утомлять ваше высочество, мы возьмем все хлопоты на себя — его светлость премьер-министр и ваш скромный слуга, преданный вам вице-канцлер…

Миних мрачно посмотрел на Остермана. Когда речь шла о разделе власти, они прекрасно умели договариваться друг с другом, однако оба старых интригана никогда не упускали случая пожаловаться, когда речь шла о какой-либо милости или о важной государственной должности, отданной одному из них. Однако сейчас красноречие их пропало даром: утомленная долгими разговорами регентша уснула на плече мадемуазель Менгден, нежно гладившей волосы своей покровительницы; супруг Анны Леопольдовны тупо взирал на эту сцену.

— Его высокоблагородие маррркиз Жоашен Трротти де Ла Шетарррди, чрезвычайный посол его величества коррроля Фррранции и сопррровождающие его лица, господин гррраф Адррриан де Карррамей и господин шевалье Флорррис де Карррамей, — по-французски пророкотал камергер. Уверенным шагом Тротти, в сопровождении Адриана и Флориса, вошел в тронный зал. У них было время заехать в посольство, располагавшееся на углу Фонтанки и Мойки, неподалеку от Дворцовой площади, и они успели переодеться. Все трое облачились в парадные придворные костюмы, то есть надели парики, причесанные «а ля крылья голубя», прицепили короткие шпаги, предназначенные для церемоний, натянули атласные штаны до колен, обули туфли с красными каблуками и белые чулки, обтягивающие икры. Тротти был ослепителен, надменен и исполнен страстного желания блистать и играть важную роль. Разве не он многократно повторял молодым людям: «Надо серьезно относиться к пустякам и с легкостью — к делам серьезным, вот секрет успеха в свете».

Адриан сделал приветливое лицо и непринужденно улыбался; он выглядел необычайно привлекательным и утонченным. Безрассудный и вспыльчивый Флорис на три дюйма опережал своих товарищей; сердце его бешено колотилось:

«Вот я и в Зимнем Дворце, и это совсем не сон!»

Словно в подтверждение реальности происходящего в высокое окно Флорис увидел перед собой Заячий остров и возвышавшуюся Петропавловскую крепость, о которой у братьев сохранились самые печальные воспоминания. Сверкающие воды Большой Невы плескались у самого основания дворца; по занесенным снегом набережным мчались многочисленные сани, покрытые шкурами белых медведей; отовсюду доносился переливчатый звон колокольчиков.

Двор в полном составе выстроился вдоль стен; при прохождении французов с обеих сторон неслось льстивое жужжание. Внимательные голубые глаза Адриана увидели бояр и их жен, пытавшихся, как и знатные вельможи в Польше, одеваться «по французской моде», но заметили они также и нескольких упрямцев, которые, не боясь больше Петра, щеголяли густыми окладистыми бородами и длинным русским платьем. Маркиз почтительно приблизился к регентше Анне; скособочившись, она тяжело восседала на троне; голова ее клонилась под тяжестью короны. Флорис и Адриан с удивлением отметили, что Анна Леопольдовна, очевидно, плохо спала, и поэтому зевала так, что, казалось, вот-вот вывихнет себе челюсть. Тротти, поглощенный своей дипломатической миссией, ничего не замечал, и, склонившись до земли, ожидал приветствия регентши, чтобы начать ответную торжественную речь. В зале повисла гнетущая тишина. Регентша, полуприкрыв глаза, блаженно улыбалась. Флорис испытывал острое желание расхохотаться; неожиданно он почувствовал, как Адриан слегка толкнул его. Он вытянул голову и вздрогнул. Прячась за спинами придворных, какой-то человек явно наблюдал за ним. Братьям показалось, что это был тот самый мужик, который сегодня утром поджидал бойкую девицу на Сенной площади. Флорис покраснел. Адриан улыбнулся и вздохнул; его младший братец, кажется, опять совершил глупость… но какую? Молодой человек отложил объяснение с братом на более удобное для этого время и принялся высматривать незнакомца, дабы окончательно убедиться, что он не ошибся. Но незнакомец уже скрылся за тяжелыми драпировками. Флорис же легкомысленно отмахнулся:

— Ерунда! Он вовсе не похож на того старика; эта девица просто вскружила мне голову!

А так как Остерман, облаченный в небесно-голубой костюм, нарушил, наконец, затянувшуюся тишину, молодые люди встрепенулись и стали внимательно вслушиваться в речи, произносимые на сей исторической встрече.

— Ее императорское высочество, регентша всей России счастлива приветствовать его светлость господина чрезвычайного посла ее «брата», его величества короля Франции, от имени его императорского величества царя Ивана.

Скрупулезный знаток церемониала, маркиз побледнел. Никогда Людовик XV не согласился бы назвать регентшу «сестрой», хотя подобное именование практиковалось среди августейших семейств даже в тех случаях, когда они не состояли в родстве. Флорис и Адриан насторожились: сейчас должен был начаться словесный турнир, и они во все глаза смотрели на Тротти, спрашивая себя, как он сумеет выкрутиться из этого весьма щекотливого положения.

— Гордясь возложенной на меня почетной миссией, высокая честь исполнить которую была оказана мне, я слагаю к ногам его императорского величества царя Ивана мои верительные грамоты, равно как и заверения в самой искренней дружбе его величества короля Франции по отношению к ее императорскому высочеству, регентше всей России и ее августейшему супругу, его высочеству, светлейшему герцогу Брауншвейгскому, генералиссимусу императорской армии.

Адриан увидел, как на капризном лице супруга регентши промелькнула улыбка, и подумал, что Тротти выиграл этот поединок, заменив обращение к «сестре» вымышленными пожеланиями короля герцогу Брауншвейгскому. Перед Флорисом промелькнуло видение: Людовик, прозванный Любимым, стоит в потайном кабинете и своим красивым хрипловатым голосом чуть-чуть презрительно произносит: «Поздравляю вас, милейший Тротти, и как же «эти люди» вас поняли?»

В тронном зале воцарилась тишина. Миних что-то прошептал на ухо регентше: та встрепенулась. Министру, наконец, удалось разбудить ее. Анна взмахнула рукой, что для Тротти могло означать приглашение продолжать, или же, напротив, что аудиенция окончена; впрочем, может быть, она просто хотела прогнать муху. Маркиз понял знак как приглашение продолжить речь:

— Молва о высоких достоинствах вашего императорского высочества и известие о вашем назначении регентшей дошли до его величества (Флорис подумал, что Тротти несколько перебарщивает), и он поручил мне передать вам его собственноручное письмо, равно как и портрет его величества, а также скромное алмазное колье, чей блеск лишь подчеркнет ослепительную красоту вашего императорского высочества, — весело завершил Тротти.

При слове «колье» регентша оживилась. Она с небрежным видом взяла из рук Тротти письмо, а из рук Адриана маленький портрет Людовика XV, украшенный великолепными сапфирами, и протянула оба предмета Миниху. Сама же жадно схватила колье, которое, преклонив колено, преподнес ей Флорис. Затем она в восторге повернулась к мадемуазель Менгден, чтобы та застегнула украшение у нее на шее.

«Бедная Россия, в какие руки ты попала!», — подумал Флорис.

Но несмотря на печальные размышления, взгляд его остановился на Юлии Менгден, столь пристально наблюдавшей за ним из-под полуопущенных черных ресниц, что у него мгновенно возникло чувство антипатии к этой красавице. Он вздрогнул, почувствовав, что эта женщина может быть очень опасной; однако, несмотря на это, его почему-то тянуло к ней, отчего он затосковал еще больше.

Тем временем Миних распечатал письмо короля. Он протянул его Остерману, и лица обоих мгновенно обратились в камень. Тротти понял, что его красивые слова не смогли смягчить впечатления от того, что было написано в письме. Послание короля начиналось следующими словами: «Сударыня, надеясь, что ваше императорское высочество…» В эти минуты щепетильность Людовика показалась маркизу совершенно неуместной.

«Ах, ну что ему стоило написать: «дорогая сестра», или, в крайнем случае, «дорогая кузина», все было бы гораздо проще», — возмущался про себя маркиз, окончательно придя в дурное расположение духа.

Флорис и Адриан почувствовали, как от окружавших трон придворных повеяло ледяным холодом. Два старых льстеца окружили регентшу, затем в буквальном смысле приподняли ее и принялись по-немецки что-то нашептывать ей на ухо; отдельные слова долетали до Флориса и Адриана, и братья благословляли Ли Кана, научившего их многим языкам.

«… скандал… претензии французов… неисправимые… бахвалы, болтуны… слушайте нас… ах! Король… доверьтесь нам… никакого договора… никогда… обманщик».

Затем Остерман с медовой улыбкой на устах обратился к Тротти:

— Ее императорское высочество регентша благодарит «своего брата», — он намеренно сделал ударение на последнем слове, — его величество короля Франции за его благорасположение и надеется, господин посол, что вам понравится в городе Петербурге.

Аудиенция была окончена. Флорис увидел, как Тротти пощипывает губу. Вице-канцлер опустил слово «чрезвычайный». Однако маркиз не смутился, и, в нарушение этикета императорского двора, ответил:

— Я счастлив заслужить внимание ее императорского высочества регентши, а теперь я прошу соизволения удалиться, дабы мы могли пройти в покои ее императорского высочества царевны Елизаветы, чтобы засвидетельствовать ей наше уважение.

Адриан и Флорис восхищенно посмотрели на Тротти. С каким невозмутимым спокойствием он бросил этот камень в огород двух старых проходимцев! Они были настолько ошеломлены стремительностью маркиза, что застыли с открытыми ртами, не находя слов, чтобы помешать ему предстать перед дочерью Петра Великого. К великой ярости министров, по рядам сторонников Романовых пробежал одобрительный шепот: бояре приветствовали замысел посла.

После традиционных слов прощания маркиз, Флорис и Адриан удалились, пятясь задом и продолжая отвешивать самые почтительные поклоны.

— Ах, мерзкие и лицемерные французы, — бросил Миних Остерману, — наступит время, и они дорого заплатят за свою наглость.

Внезапно оба старца вздрогнули. Мадемуазель Менгден неслышным кошачьим шагом подошла к ним и теперь спокойно слушала их беседу.

— Вам что-нибудь нужно, фройлен Юлия?

— Да, помочь вам остановить французов, — нежно прошипела фаворитка, которой ее титул и ее гордыня позволяли говорить с министрами на равных. — Быстро пошлите Граубена с десятком надежных людей запереть двери в покои царевны. Пусть они скажут, что она занемогла и не может принять посольство. Это же так просто!

Нисколько не оскорбившись, два старых мошенника нашли, что совет хорош, и устремились к маленькой дверце, скрытой деревянной панелью, за которой находился вышеназванный Граубен, доверенный человек их светлостей. Род занятий Граубена был весьма широк: ему приходилось исполнять обязанности как телохранителя, так и наемного убийцы. Ни одно поручение не вызывало отвращения у этого угрюмого человека с отталкивающей внешностью, грузного и в то же время гибкого; чтобы удовлетворить свои честолюбивые амбиции и потешить свой жестокий нрав, он не отступал ни перед чем. Это был опасный противник, уничтоживший немало своих соперников ударом кинжала в спину; однако несмотря на столь малопочтенный род занятий, он сумел снискать определенное уважение и прослыть одним из самых блистательных фехтовальщиков Пруссии и России. Выслушав министров, он поднял голову с выпирающими скулами и серыми стальными глазами, глубоко запавшими в орбиты, и без обиняков заявил:

— Рассчитывайте на меня, ваши милости, я сейчас пойду туда… но не забудьте, что я хочу получить чин полковника.

Миних и Остерман закивали головами. Подобное пожелание обойдется им не слишком дорого. А когда придет время, они всегда сумеют сбить с него спесь. В настоящую же минуту у старых мошенников не было верных людей, а этот тип соглашался исполнять любые их приказания.

В это время маркиз, Флорис и Адриан в окружении толпы восхищенных придворных, следовавших за ними буквально по пятам, направлялись к покоям царевны, предводительствуемые величественным камергером в сверкающей ливрее. Молодые люди пристально вглядывались в лица придворных, надеясь увидеть среди них своего дорого князя Ромодановского. Но их поиски были напрасны, они не увидели честного взгляда человека, спасшего их десять лет назад. Флорис и Адриан не осмеливались спросить, жив ли он, опасаясь пробудить излишнее внимание к себе подобным вопросом. Они прошли через множество залов, коридоров, прихожих и салонов императрицы; все помещения были роскошно обставлены и великолепно обогреваемы огромными печами, облицованными изразцами. Флорис подумал, что неплохо было был взять одну такую печь в Версаль, где зимой все стучали зубами от холода. Если бы не это отличие, молодые люди почти поверили, что они находятся «у себя»: петербургский двор размещался во дворце, построенном по образцу Версальского, а придворные прекрасно говорили по-французски.

Однако внутреннее чутье подсказывало Флорису, что если платье бояр и было сшито по последней французской моде, душа их была глубоко русской. Внезапно вид покоев изменился: они достигли прихожей, ведущей в комнаты царевны. Сами того не заметив, они покинули дворец регентши и перешли во второе строение, также заложенное Петром Великим, пожелавшим расширить первоначальное здание дворца.

«Однако, — с горечью подумал Флорис, — какая здесь простая, я бы даже сказал бедная обстановка».

Чувствовалось, что вся роскошь предназначалась исключительно для регентши; впрочем, с царевной до сих пор обращались вполне прилично, оказывая ей хотя и минимальное, но подобающее ее званию уважение. Перед дверью царевны стояли двое солдат из преданного ей Преображенского полка: преображенцы сохранили верность дочери своего царя. Маркиз подошел к ним, чтобы попросить аудиенции у царственной сироты, однако не успел он раскрыть рот, как дверь открылась и навстречу им вышел Граубен в сопровождении десяти верных регентше гвардейцев; последние мгновенно окружили солдат царевны, отделив их друг от друга.

— Ее императорское высочество нездоровы и очень сожалеют, что не могут принять вашу светлость, — произнес Граубен с вымученной улыбкой, видимо полагая, что улыбается любезно и открыто.

Флорис содрогнулся от ярости и схватился за шпагу, готовый на все, чтобы спасти царевну: он чувствовал, что опасность, угрожающая Елизавете, исходит именно от этого мрачного человека, скрывающего свое истинное лицо под наигранной вежливостью. Адриан незаметно приблизился к Флорису, чтобы успокоить, или, в случае необходимости, прийти ему на помощь. Почуяв недоброе, Тротти прошептал:

— Остановитесь, юные безумцы, вы все испортите.

Затем маркиз вежливо поклонился:

— От имени его величества короля Франции я выражаю пожелания скорейшего выздоровления ее императорскому высочеству, и позволю себе каждый день посылать справляться о ее здоровье своих атташе, господина графа Адриана де Карамей и господина шевалье Флориса де. Карамей. Но… сударь… гм… могу я… узнать, с кем имею честь говорить?

— Капитан Граубен, к вашим услугам, ваша светлость.

Они обменялись улыбками. За капитаном Граубеном закрылись двери, и он, в восторге от того, сколь проста оказалась его миссия, подумал: «Ба! Не так уж и страшны эти французы, они просто трусы!»

Четверо гвардейцев регентши заняли в прихожей места преображенцев. Изнутри раздался звук поворачиваемого в замке ключа: царевна стала узницей.

Верные Елизавете придворные окружали трех французов. Все они были чрезвычайно огорчены. Внезапно один из бояр приблизился к Флорису и, внимательно глядя на него, прошептал:

— Этот юный француз напоминает мне нашего великого царя. Сама судьба послала его нам.

Адриан вздрогнул.

«О! Матушка, матушка, — со страхом подумал он, — что же мне делать? Господи Боже мой, неужели король ошибся, послав нас сюда?»

Внезапно Адриану показалось, что они сунули голову в пасть волку. В самом деле, все повернулись к Флорису, и по рядам придворных пробежал шепот:

— Бутурлин прав, сам Господь подает нам знак.

— Молодой француз так же высок, как и наш царь.

— Он похож на него лицом.

— А глаза — точь-в-точь как у него!

— Он пожелал защитить нашу царевну!

— Позор нам! Доколе наши бояре будут подчиняться иноземцам?

— Мы потеряем право называться русскими.

Назревал дворцовый переворот. Пятьдесят солдат под предводительством того же Граубена заполнили прихожую. Оценив серьезность положения, Тротти счел, что посол не может официально вмешиваться в дела иностранной державы. Он сделал знак молодым людям, и те с сожалением последовали за ним; у каждого из них была своя причина для огорчения. Флорис был бледен, его зеленые глаза метали молнии:

— Мы бросаем царевну на произвол судьбы, — шептал он сквозь зубы.

Адриан думал: «Определенно, у этого капитана препротивная физиономия. Я бы предпочел тихонько раздавить его в укромном уголке, словно ядовитую гадюку».

Возле дворцовых дверей французов ожидала карета, поставленная на полозья, и эскорт. Спустившись по мраморной лестнице, они в не самом лучшем настроении отправились в посольство.

— Гм! Однако мы опаздываем, поспешим.

На каменной колокольне пробило час ночи. Два попа, только что покинувшие церковь Святого Исаака Далматинца, не обращая внимания на ледяной ветер, спешили вперед. Ускорив шаг, они обогнули Адмиралтейство, пересекли Мойку и свернули на Марсово поле, слабо освещенное масляными лампами, дрожащими на ветру. Иногда тот, кто был меньше ростом, беспокойно оборачивался, дабы убедиться, что его товарищ по-прежнему следует за ним, а может, чтобы посмотреть, не следят ли за ними. Если бы какой-нибудь запоздалый прохожий приблизился к ним, он с удивлением услышал бы, как тот, кто был повыше, энергично взывал:

— Но черт побери, куда же мы идем?

— Поспешим, сударь, клянусь вам, через минуту вы все узнаете.

Они вошли в Летний сад, от которого сейчас осталось одно название: он весь был похож на один большой снежный сугроб; впрочем, сегодня весь город был покрыт толстым слоем снега. Затем тот, что был меньше ростом, приподнял полы своей длинной рясы, порылся под ней и вытащил ключ, которым открыл маленькую низенькую дверцу. Он сделал знак своему высокому товарищу пригнуться: они вошли в узкий темный ход и ступили на узкую винтовую лестницу.

— Но скажите мне, — снова прошептал упрямец, — где мы?

— В новом крыле Зимнего дворца.

Тот, кому был дан этот ответ, казалось, удивился еще больше, и продолжал настаивать:

— Так значит, она живет здесь, и вы вместе с ней?

— Да-да, именно так, — раздраженно ответил низкорослый, но ради всего святого, сударь, молчите.

Длинный замолчал.

Если бы прежде чем входить, два самозваных попа внимательно осмотрелись вокруг, они наверняка задумались бы, стоит ли им это делать, ибо несколько подозрительных теней проскользнуло мимо и исчезло за деревьями: таинственные соглядатаи не упустили из виду ни единого движения.

Теперь длинный молча и послушно следовал за своим товарищем, который, похоже, прекрасно знал расположение темных коридоров и узеньких лестниц, то поднимавшихся, то бегущих вниз. После отрезка пути они, наконец, пришли в тупик. Затем длинному показалось, что его спутник вращает какой-то механизм, вделанный в стену; перед ними раскрылась дверь, и они проникли в помещение, где уже кто-то был. Длинный даже подпрыгнул от неожиданности, нечаянно коснувшись шелкового платья.

— Стойте на месте, и ни единого слова, ни одного движения. Ждите, — сказал низкорослый.

Он оставил высокого попа одного; тот же тотчас услышал, как дверь сначала открылась, потом закрылась, раздался характерный шум поворачивающегося в замке ключа. Оставшись один, высокий поп поспешил нарушить приказание своего проводника и на ощупь попытался определить свое местонахождение. К величайшему удивлению, его руки все время наталкивались на мягкие шелка, корсажи, платья, юбки и кринолины из ивовых прутьев. Наконец он понял: его заперли в гардеробной, и усмехнулся. Из-под двери выбивался луч света; приблизившись, поп насторожился и, забыв о скромности, начал прислушиваться. Двое, мужчина и женщина, перешептывались по-русски. До него долетали обрывки их беседы. Ему показалось, что мужчина давал советы своей собеседнице:

— Это очень опасно, мы не можем быть в нем уверены.

— Он быстро согласился пойти с вами?

— О! Он засыпал меня вопросами. Впрочем, это не удивительно: он меня узнал, ведь я был на приеме.

Вскоре голоса удалились, и через несколько минут, показавшихся ждущему невероятно долгими, такими, что он уже начал беспокоиться за свою участь, открылась дверь, и он узнал вежливый голос своего товарища:

— Идемте, сударь, вас ждут.

Без лишних слов высокий поп выбрался из своего укрытия и устремился в соседнюю комнату. Это был маленький очаровательный будуар с простым убранством, освещенный тремя свечами. Раздался заливистый веселый смех.

Дерзкая красавица с Сенной площади вызывающим взором изучала высокого попа.

— Вас трудно узнать в этом костюме, красавчик барин, — со смехом произнесла она.

Флорис сорвал бороду, скуфейку и накладные волосы, спадавшие до самого пояса; ему было смешно и одновременно досадно, что его поставили в столь неловкое положение. Теперь он мог лучше рассмотреть восхитительную молодую женщину, одетую в просторное домашнее платье цвета спелой соломы с мягкими складками. Хотя Флорис и узнал ее лицо, поразившее ее необычным сходством с Красавицей Розой, он не обнаружил ни просторечного выговора, ни задиристых манер той, кого он поцеловал на Сенной площади. Несмотря на веселость и простоту одеяния, во всем облике красавицы чувствовалось исполненное достоинства величие; она любезно указала Флорису на стул:

— Садитесь, сударь.

Флорис, путаясь в своей рясе, поспешил подчиниться, и тут же подскочил, услышав, как она продолжила на французском с едва заметным акцентом:

— Мой добрый Лесток, это была прекрасная идея — переодеть вас попами. Вы были так забавны! Надо и мне попробовать!

— О! Ваше высочество, — возмущенно запротестовал маленький человечек, — не можете же вы приклеить себе бороду, так вас узнают быстрее, чем в крестьянском платье.

При этих словах Флорис вскочил и застыл на месте. Он понял, кем были его таинственный провожатый и дерзкая красавица. Теперь он ни на секунду не сомневался, что перед ним — царевна Елизавета. Да, в его мечтах она была именно такой. Молодой человек совершенно не удивился их встрече. Разве не встретился он однажды на Новом мосту со своим королем? Флорис коснулся висевшего у него на шее талисмана, с которым он никогда не расставался, и улыбнулся, подумав о том, под какой странной и прекрасной звездой он родился: судьба наверняка еще подарит ему немало неожиданностей. Царевна смотрела на него и ласково улыбалась; от нее исходила какая-то чарующая сила. Флорис был околдован, он был готов отдать жизнь и продать душу ради этой принцессы. А принцесса, всегда ощущавшая себя прежде всего женщиной, с тоской думала: «Что за непонятное чувство неумолимо толкает меня к нему? Сначала я решила, что это любовь, но сейчас мне кажется, что оно гораздо сильнее и нежнее».

Флорис преклонил колено и прошептал:

— Простит ли мне ваше императорское высочество… Располагайте мной, мадам, приказывайте, моя шпага и моя честь принадлежат вам.

Царевна взволнованно глядела на него.

— Ваши слова, сударь, проникают мне в самое сердце. Я не привыкла к таким речам, меня окружают шпионы, все боятся приближаться ко мне, я могу верить только нескольким своим друзьям, в частности, моему доброму Лестоку, но… садитесь, прошу вас, вы вправе получить некоторые разъяснения.

Лесток приложил палец к губам и прошептал:

— Начинается смена караула.

В самом деле, в прихожей послышалось бряцанье шпор.

— Вы правы, — тихо согласилась царевна, — герр Граубен чрезвычайно пунктуален, он каждый раз проверяет все двери моих покоев, однако еще ни разу он не осмелился войти внутрь; у него полностью отсутствует воображение… к счастью для меня. Во всяком случае, он явно не знает об этом тайном ходе, который еще в детстве показал мне отец, возможно, с горечью предвидя, что однажды мне придется им воспользоваться! Следуйте за мной, шевалье, я покажу вам, как работает механизм потайной двери.

Лесток не удержался и с сомнением покачал головой.

Закрыв глаза, он дал понять царевне, что они ничего не знают об этом молодом человеке, и принцесса поступает слишком легкомысленно. Флорис перехватил его движение и улыбнулся:

— Я доверился вам, сударь, последовав за вами; теперь ваша очередь. Ее высочество совершенно справедливо доверяет мне, потому что я являюсь секретным посланцем короля, равно как мой брат и маркиз де Ла Шетарди: мы прибыли, чтобы помочь царевне.

— Вот видите, мой добрый друг, интуиция еще никогда меня не подводила, — воскликнула сияющая Елизавета. — Смешавшись с толпой и пытаясь найти способ приблизиться к вашему посольству, я решила пошутить, шевалье, и сыграла роль уличной красотки.

— О! Ваше высочество! — укоризненно воскликнул Лесток.

Царевна рассмеялась и прибавила:

— Однако окончательное решение связаться с вами, сударь, пришло ко мне после того, как вы заговорили со мной по-русски.

Флорис невольно подумал: «Как она похожа на Петрушку, какая свобода поведения и вместе с тем какое благородство!»

В эту минуту он чуть было не рассказал ей, что царь, можно сказать, воспитал их с братом. Однако внутренний голос приказал ему молчать. Он только заметил:

— Так, значит, благодаря этому ходу ваше высочество может уходить и приходить, когда ей будет угодно?

— Да, сударь, но мне приходится переодеваться, чтобы меня не узнали. Мой отец также любил устраивать маскарады, однако для него это было развлечение, для меня же — суровая необходимость.

— Конечно… конечно, но ваше высочество очень неосторожны, — отечески проворчал Лесток. — При одной лишь мысли, что там, на Сенной площади, вас мог узнать генерал Бисмарк, у меня все внутри похолодело.

— Пустяки, друг мой, генерал забивается поглубже в карету и никогда не смотрит на мужиков… боится испортить себе зрение.

Да, Флорис чувствовал, что перед ним истинная дочь того царя, который так любил свой народ. Вернувшись к своей первоначальной мысли, царевна встала, взяла подсвечник и, проходя мимо молодого человека, взяла его за руку. В величайшем волнении Флорис послушно последовал за своей провожатой в гардеробную.

— Здесь, — прошептала принцесса, просуньте сюда ваши пальцы. Чувствуете, стена немного шершавая, однако там есть место, величиной с грош, око совершенно гладкое на ощупь… Нашли… теперь давите сильнее.

Флорис повиновался и увидел, как часть стены бесшумно повернулась, открывая отверстие размером с узкий дверной проем; за ним темнел коридор. Царевна держала Флориса за руку; кровь стучала в висках молодого человека. Принцесса крепко прижималась к нему грудью. Он не знал, было это случайно или нарочно.

— Свернув налево, вы дойдете до никем не охраняемой двери, — той самой, через которую вошли с Лестоком. Пойдя направо, вы окажетесь в другом крыле дворца — в покоях регентши, — прошептала Елизавета.

Она подняла голову и устремила свой взор прямо в глаза Флориса. В пламени свечей красота принцессы была еще более волнующей. Ослепленный ею, Флорис закрыл глаза.

— Итак, шевалье, — продолжала царевна, — вы прибыли из вашей прекрасной страны, о которой я всегда мечтала, чтобы помочь несчастной царской дочери. Но вы знаете, что вас ожидает в случае провала?

— Да, мадам, — прошептал Флорис, приблизившись к принцессе и беря ее руку, чтобы запечатлеть на ней нежный и почтительный поцелуй, — монастырь для вашего высочества и колесо для меня и моих товарищей; но какое это имеет значение — мы здесь, чтобы составить заговор, так давайте же сделаем это. Наградой нам будет взгляд ваших прекрасных глаз, мадам, а значит, мы победим.

Внезапно Флорис резко повернулся и задул свечу; одновременно он схватил принцессу за руку и потащил в дальний угол гардеробной, где находились самые пышные платья. Хлопнула дверь, соединяющая будуар и гардеробную. Решительные действия молодого человека заставили царевну тихо вскрикнуть от удивления. Флорис зажал ей ладонью рот и прошептал:

— Простите ваше высочество, но случилось что-то серьезное.

Флорис безошибочно чувствовал приближение опасности. Хлопнула другая дверь, и они услышали невозмутимый голос Лестока.

— О! Герр Граубен, — произнес врач, — вот уж не ожидали! Вы — и в такой поздний час!

Ответом ему была тишина; затем раздался топот сапог: их владельцы обходили комнаты. Флорис и Елизавета поняли, что доверенный слуга обоих министров тщательно обыскивает каждый уголок комнаты.

— А где царевна, доктор Лесток? — спросил Граубен.

Несмотря на все свое мужество, Елизавета невольно вздрогнула, Флорис привлек ее голову к себе на грудь и зашептал на ушко:

— Прежде чем причинить вам зло, мадам, им придется убить меня.

Она прильнула к нему; такого чувства счастья она еще не испытывала ни с одним мужчиной.

«Странно, но с этим мальчиком, который значительно моложе меня, я чувствую себя в полной безопасности, так, как я когда-то чувствовала себя с отцом».

Снова раздался голос Лестока.

— Как это — где принцесса? — спокойно отвечал он. — Разумеется, в своей постели, герр Граубен. В такой поздний час ее высочество спит.

— Надеюсь, ей снятся красивые сны, — усмехнулся немец.

— О! Я в этом не сомневаюсь, ее высочество спит как ребенок, тем более, когда она знает, что вы вместе с вашими людьми так замечательно охраняете ее, герр Граубен, — с явной иронией ответил врач Елизаветы.

Подобные речи были не во вкусе Граубена: в его голосе зазвучала угроза:

— Согласен, однако сегодня я и мои солдаты видели каких-то неизвестных людей, входивших и выходивших из Зимнего дворца. Вы не находите это странным?

— А почему я должен находить это странным, герр Граубен? Регентша много их принимает.

— Нет, герр доктор, эти люди входили не через парадные двери, они предпочли проникнуть через черный ход. И пока я все как следует не выясню, я приказал закрыть все выходы из дворца, а сам собираюсь как следует осмотреть покои царевны. Куда ведет эта дверь?

— В гардеробную, герр Граубен; там никого нет.

— Ах, да! Помню, оттуда наружу нет ни одной двери, там нет ничего, кроме стен, это меня не интересует; в комнате царевны, кажется, тоже нет дверей, ведущих наружу, значит, можно туда не ходить и не будить ее высочество; видите, я не такой уж и злодей, герр доктор! Ха-ха!

Пока шел этот обмен мнениями, Елизавета впилась ногтями в руку Флориса. Молодой человек прошептал:

— Спасены!

— Нет, Флорис, вы же слышали: дворец закрыт, как же вы выберетесь из этой мышеловки?

— Ты ведь любишь меня, красавица моя? Ах! Сокровище мое, ласкай меня, ласкай всюду, целуй мое тело, ведь ты же хочешь меня, скажи, хочешь?

Флорис попытался устроиться поудобнее, но его собственная рука чрезвычайно мешала ему. Он ухитрился вытянуть ее и опереться на локоть другой руки. В свою очередь Адриан распрямил ноги, иначе ему пришлось бы еще долго восседать в неудобной позе, словно воробью на жердочке. Жоржу-Альберу, решившему протестовать против своего некомфортного положения, Флорис зажал ладонью рот, а затем без лишних церемоний засунул обезьянку себе под корсаж… нельзя сказать, чтобы избалованному зверьку это понравилось, поэтому Жорж-Альбер недовольно думал: «О ля-ля! Грегуар был совершенно прав: в Версале гораздо лучше. И что это за истории, неужели они считают, что сумеют всех перехитрить, натянув на себя эти длинные женские тряпки?»

Резные столбы из акации, поддерживающие балдахин, на котором они скрывались, от их резких движений начали прогибаться. Следом послышался треск разрывающегося узорчатого бархата. Друзья затаились.

Несмотря на шаткость их положения и беспокойство за судьбу Федора и Ли Кана, зрелище того, что происходило внизу, захватило их целиком. В огромной императорской кровати разбуженная ими регентша млела от удовольствия в объятиях мадемуазель Менгден.

Около часа назад молодые люди покинули гардеробную царевны, пока последняя была целиком поглощена чтением письма короля. С помощью Лестока они быстро обменялись костюмами. Флорис уступил свою рясу, парик и фальшивую бороду Федору, чье могучее сложение обычно не позволяло носить чужого платья, с чьего бы плеча оно ни было. Ли Кан облачился в сутану, данную ему преданным врачом царевны, а оба брата натянули платья и чепцы, прицепив искусственные косы, как дворцовые служанки. Федор, презрительно ворча, без труда взвалил на плечи сразу двоих связанных, словно колбаса, солдат. Флорис и Адриан хотели помочь ему.

— Оставьте, барчуки, милые, эти паршивые псы весят не больше мешка с г…

Маленький отряд молча вступил в темный коридор. Немного постояв в нерешительности, они повернули налево, надеясь дойти до потайной двери, через которую проникли во дворец. Внезапно на повороте, когда все уже поверили, что благополучно выпутались из передряги, Флорис и Адриан нос к носу столкнулись с восемью гвардейцами под предводительством сержанта. Следовавшие за ними Федор и Ли Кан успели скрыться в укромном закутке.

— Ого, тут девчонки, да еще какие! Куда это вы направляетесь вдвоем? — спросил братьев сержант.

Молодые люди облегченно вздохнули: кажется, их маскарад полностью удался.

В самом деле, солдаты с восхищением разглядывали Флориса. Они никогда не видели таких высоких женщин; у них не возникло никаких подозрений о возможном обмане. При свете факелов прекрасное юное лицо Флориса вполне могло сойти за девичье. Адриан захлопал глазами.

— О, господин офицер! — писклявым голосом начал он, — моей подруге стало плохо, мы хотели выйти немножко погулять.

— Куда же ты собралась, красотка? Разве ты не знаешь, что дворец оцеплен?

— Но это не касается таких девушек, как мы, — в тон брату добавил Флорис.

— Идите, я сам впущу вас обратно, — сказал сержант, — уверен, вы идете к своим любовникам.

— О! Никогда, господин офицер, мы честные девушки, — проворковал Адриан.

— А-ха-ха! А кому вы служите?

— Мы состоим на службе у ее высочества регентши, — быстро ответил Флорис, надеясь, что это имя откроет перед ними все двери.

К их великому удивлению, сержант и солдаты прыснули от хохота и принялись выделывать руками всяческие непристойные жесты.

— О-хо-хо! Честные девушки, говорите! Между нами говоря, мы-то прекрасно знаем, что это значит, красотки!

Флорис и Адриан в недоумении переглянулись: они были искренне удивлены. Неужели эти люди сошли с ума?

— А ну, брысь отсюда, кошечки, — продолжил сержант, — я сделаю крюк и сам провожу вас к регентше, потому что получил строжайший приказ задерживать всех, кто без дела слоняется по коридорам… но через два часа, закончив обход, мы вернемся за вами, не правда ли, друзья, и если вы будете с нами милы, мы выпустим вас.

Флорис к Адриан, опасаясь за своих друзей, ожидавших их в темноте позади, сделали попытку ускользнуть, но восемь солдат, грязно похохатывая, окружили их плотным кольцом. Флорис почувствовал, как кто-то ущипнул его за ягодицу: сжав свои отнюдь не женские кулаки, он тем не менее подавил желание достойно ответить обидчику и попытался кокетливо хихикнуть, как это делали дочери воеводы.

Сержант был маленьким и рыжим; его неудержимо влекла к себе величественная фигура Флориса. Подобравшись к его плечу, он стал на цыпочки и шепнул на ухо:

— Я люблю больших и сильных девиц, вроде тебя. Не стесняйся, ты ведь наверняка чертовски хороша в постели.

Флорис отчаянно вздохнул; его соблазнитель принял его вздох за одобрение и возбудился еще больше. Они повернули обратно и свернули за угол. На каждом шагу молодые люди ожидали, что Федор и Ли Кан, избавившись от своей громоздкой ноши, придут им на помощь, но казак и китаец словно растворились в темноте.

Дойдя до покоев регентши, они снова попытались улизнуть от навязчивых попутчиков:

— Благодарю вас, господин офицер, — прошепелявил Адриан, умевший великолепно воспроизводить простонародный русский выговор, — мы с подружкой уже пришли, не стоит дальше провожать нас.

— А-ха-ха! Ты хочешь от меня ускользнуть, плутовка, нет-нет, мы приглядим за вами, идите, да не вздумайте бежать, а-ха-ха! Я же сказал, что через два часа мы придем за вами, а, кстати, как вас зовут?

— Меня зовут Филиппа, — ответил Флорис, с волнением вспомнив о дочери воеводы.

— А меня, — улыбнулся Адриан, — Генриетта.

Рыжий сержант зашептал что-то на ухо часовому, охранявшему дверь, ведущую в апартаменты регентши.

— Это, наверное, новенькие, я их не знаю, — запротестовал часовой.

— Подожди, сейчас я их спрошу, — ответил рыжий коротышка. — Эй, красотки, давно ли вы состоите на службе у регентши?

— О нет, сударь, — улыбнулся Генриетта-Адриан, предчувствуя опасность, — всего несколько дней: поэтому мы и заблудились.

Сверкая глазами из-под длинных черных ресниц, Флорис лихорадочно искал способ напасть на солдат, и приходил в отчаяние при одной только мысли, что не сделал этого в темном коридоре.

«Мы действительно попались словно мыши в мышеловку, — думал он. — Теперь мы уже не сможем избавиться от девятерых солдат, не привлекая к себе внимания всего дворца!»

— До скорого, Филиппа! Ах, ну и задница же у тебя!

И Флорис вновь почувствовал руку рыжего сержанта у себя на ягодицах. Он обернулся, пытаясь что-то пропищать, но в эту минуту Жорж-Альбер зашевелился, и проскользнул ему под юбку, отчего у Флориса образовался весьма объемистый живот. Рыжий сержант с удивлением уставился на него:

— А регентша об этом знает, а, главное, ее хахаль, мадемуазель Менгден?

— Ох! — только и мог выдохнуть Флорис, которого благодаря Жоржу-Альберу приняли за беременную женщину.

Сержант положил руку на живот Флорису, то есть на спину копошащейся под платьем обезьянки.

— Впрочем, красотка, это не помешает мне позабавиться с тобой. Ах ты, чертовка! Ха-ха! Так, пожалуй, и лучше будет, нового уже не подхватишь…

В восторге от собственной шутки, рыжий солдафон первым пропустил Филиппу-Флориса, в то время как Генриетта-Адриан, включившись в игру, посылал поцелуи двум своим поклонникам: высокому блондину с гаденькой улыбочкой и лысому великану. Стреляя глазками, он кокетливо пропищал:

— Возвращайтесь скорее, мы будем ждать вас обоих, чтобы как следует выпить и потанцевать.

— Ха-ха! Потанцуем, но только в твоей постели!

Адриан снова пропищал:

— Да, да, конечно… красивые солдатики.

Наконец дверь закрылась. В прихожей было достаточно темно. На полу, тесно прижавшись друг к другу, спали служанки. Флорис споткнулся о чье-то тело.

— Осторожно беременной женщине падение может сильно повредить, — заботливо шепнул Адриан.

Флорис обернулся:

— Вот уж остроумно, ничего ко скажешь! Вместо того чтобы изощряться, ты бы «лучше подумал, как нам выбраться из этого осиного гнезда.

— Мы не можем сразу же уйти через эту дверь, на нас тут же посыплется град вопросов, — ответил Адриан. — Подождем, пока вернутся солдаты, и пойдем выпьем с ними. Напоим их в стельку и сбежим.

— Будем надеяться, что их вольности не зайдут слишком далеко. Иначе их ждет сюрприз, — не удержавшись, со смехом добавил Флорис. — А пока давай подумаем, как нам разыскать Федора и Ли Кана, я волнуюсь за них.

— Я тоже, однако им не впервой выбираться из подобных переделок.

Спящие на полу девушки заворочались, потревоженные шепотом заговорщиков.

— Иди сюда, Адриан, — предложил Флорис, всегда склонный к стремительным решениям, — воспользуемся темнотой и попытаемся поискать какие-нибудь бумаги, компрометирующие обоих министров.

— Прекрасная мысль, пошарим в кабинете, где заседает совет.

Молодые люди пошли наугад, миновали множество салонов и будуаров. Дворец напоминал замок Спящей красавицы. Повсюду стояли солдаты, охранявшие внутренние покои к… мирно похрапывавшие. Это открытие было весьма важным. Обыскав все комнаты и пройдя через пять или шесть дверей, они внезапно отпрыгнули назад, готовые обратиться в бегство: несколько собачонок, спавших в ногах регентши, почуя чужих, набросились на них со злобным лаем. Посреди огромной кровати, сжав кулаки, раскинулась на постели сама регентша: она спала богатырским сном в объятиях восхитительной брюнетки, в которой Флорис, несмотря на всего лишь тусклую масляную лампу, тотчас же узнал мадемуазель Менгден. Молодые люди, помедлив не более четверти секунды, тут же решили отступать, однако яростный лай мосек разбудил охрану, да и обе женщины также заворочались. Флорис и Адриан, молниеносно переглянувшись, стали искать, куда бы спрятаться. Рядом не было ни одного шкафа, а кровать была слишком низкой, чтобы залезть под нее, к тому же собачонки быстро бы их там обнаружили. Поняв мысль друг друга, каждый вцепился в резную колонну, поддерживавшую балдахин, и принялся быстро карабкаться вверх. Прежде чем регентша открыла глаза, они успели прыгнуть на балдахин кровати.

— Что происходит, Юлия?

— Ничего, Анна, это Великий Герцог переполошил всех остальных.

— А! Так прикажите его увести.

С недовольным видом Юлия встала, непочтительно сгребла всех собачонок и вышвырнула их в соседнюю комнату; затем вернулась и снова легла.

— Красавица моя, ты же меня любишь?.. — протянула регентша.

Флорис и Адриан в изумлении переглянулись. Внезапно им стали понятны скабрезные намеки и наглое поведение солдат. Развратность регентши была известна всем во дворце; от этого страдала и репутация ее служанок. Молодые люди ощутили некоторое смущение. Не будучи порочными, они даже не подозревали, что две женщины могут проделывать подобные вещи. Разумеется, Флорис и Адриан не раз слышали, как Любимый[11] обрушивался с грозными речами на придворных, занимавшихся подобными вещами, и которых он от души ненавидел, однако они никогда не прислушивались к его словам, слишком занятые своими собственными амурными делами.

Юлия Менгден, действуя так, как поступили бы в таком случае Флорис или Адриан, сняла с регентши ночную рубашку. Под ней молодые люди, к своему великому удивлению, увидели довольно красивое тело, чуть-чуть полноватое и излишне белое, но с весьма гармоничными формами. Небрежным жестом Юлия положила руки на груди Анны Леопольдовны, затем принялась целовать их, покусывая соски и постепенно поднимаясь все выше и выше, пока уста их не слились в жадном поцелуе.

— Разденься и ты, моя красавица, — проворковала регентша.

При мысли о том, что сейчас он увидит тело Юлии Менгден, Флорис внезапно помрачнел.

— Подожди, Анна, я люблю тебя такой, как ты есть, когда ты целиком в моей власти, скажи мне, что я твой господин.

— Да-да, я ничто. Ты — все, ты моя принцесса.

— Говори мне «вы» и зови «высочеством», иначе я больше ничего не стану делать.

— Ах нет, Юлия, продолжай, прошу тебя, — простонала регентша, раздвигая ноги и всем телом устремившись к привычным ласкам своей любовницы.

— Тогда делай то, что я тебе приказываю, иначе я прекращаю, — и Юлия Менгден спокойно улеглась на краю кровати, сделав вид, что сейчас заснет.

— Сегодня ты плохо себя ведешь, — захныкала регентша.

Она попыталась немного покапризничать, но, не выдержав, приблизилась к горделивой красавице и откинула простыни, прикрывавшие ее тело, обнажив при этом стройные ноги и точеные бедра. Опустившись на колени перед фавориткой, отчего заколыхались ее тяжелые груди, Анна Леопольдовна страстно зашептала:

— Разве ваше высочество больше не любит свою бедную служанку?

С торжествующей улыбкой на губах мадемуазель Юлия Менгден позволяла регентше любоваться собой. Флорис закрыл глаза. Юлия предстала перед ним во всей своей роскошной наготе: матовое тело, маленькие круглые груди, крепкий упругий живот. При виде этой женщины Флорис ощутил непреодолимое желание весьма неблагородного свойства, ибо прекрасно понимал всю порочность и жестокость женщины, столь взволновавшей его чувства. Анна принялась покрывать поцелуями тело Юлии, та вздрогнула. Нехотя встав с кровати, она достала спрятанный в ящике стола кнут, а затем надела на лицо черную бархатную маску. Должно быть, это была их излюбленная игра, ибо Анна, охваченная ужасом, смешанным с восхищением, извивалась на кровати и сладострастно шептала:

— Нет, только не это, Юлия, только не сегодня… О! Да… делай все, что хочешь.

Чтобы лучше видеть, Флорис подобрался к самому краю балдахина. Безжалостная красавица, совершенно голая, стояла посреди комнаты. Ее длинные черные волосы падали на ее горделиво торчащие груди, лицо было скрыто под черной маской; потрясая бичом, Юлия Менгден казалась настоящим демоном зла. G трудом сглотнув слюну, Флорис повернулся к Адриану; тот тоже был взволнован разыгравшимся у них перед глазами спектаклем. Жорж-Альбер, напротив, изнывал от скуки и вертелся во все стороны. Флорис с неимоверным трудом прижимал его к себе.

— О-о! Ваше высочество, вы для меня все, вы — мой господин, — истомленно стонала Анна.

Удары кнута оставляли кровавые полосы на толстых ягодицах регентши, извивавшейся от наслаждения. Юлия усмехнулась:

— Обращайся ко мне в третьем лице, толстая шлюха, как ты того требуешь от своих придворных.

— Да-да, ах! Да, пусть ваше высочество продолжает, я люблю его.

Внезапно Юлия Менгден отбросила кнут и яростно бросилась на потерявшую сознание регентшу. Балдахин задрожал от бурных ласк, сотрясавших кровать женщин; до молодых людей долетали похотливые стоны. Наконец в императорской спальне воцарились тишина и спокойствие.

— Юлия, душа моя, — томно говорила регентша, — ты, как всегда, доставила мне много удовольствия. Скажи, чем я могу отблагодарить тебя.

— Вы прекрасно знаете, Анна, что я хочу получить титул великой герцогини, — ледяным голосом ответила Юлия Менгден, — и таким образом стать выше царевны.

— Я бы дала тебе все, моя красавица, — вздохнула регентша, — но эти ужасные русские не оставляют нас в покое, ни Миниха, ни Остермана, ни меня. Ты же знаешь, я не могу поступать так, как хочу. Если ты вдруг займешь положение выше их обожаемой принцессы, разразится страшный скандал.

— Ах, вот как! Тогда, ваше высочество, зачем предлагать мне то, чего вы заведомо не можете сделать? Впрочем, я вполне могу спать и в другом месте.

— Нет, послушай, Юлия, не будь такой злючкой, ты получишь все, что хочешь, только сначала дай мне совет. Что мне сделать, чтобы избавиться от этих проклятых французов?

— Если вы спрашиваете моего совета, Анна, тогда слушайте: я уже обдумала создавшееся положение. Однако вам придется действовать решительно. У обоих ваших министров воображение не больше, чем у ночного горшка. Чтобы окончательно уничтожить французов, надо обвинить их в заговоре и приказать верному человеку убить посла в его же доме. Затем мы опоим зельем обоих юных атташе и обвиним их в этом убийстве. Французские слуги засвидетельствуют, что была потасовка, звенели шпаги, раздавались выстрелы; в результате вы отошлете всю эту камарилью обратно во Францию, к их королю. Пусть он судит виновных и колесует их, вы же, великая и великодушная правительница, по примеру Понтия Пилата, умоете руки.

Флорис и Адриан более не сожалели о том, что судьба занесла их на этот хрупкий насест; коварство этой женщины ужаснуло их. Юлия же неумолимо продолжала:

— Европа будет аплодировать вашему величию, смешает с грязью французов, а те в конце концов перебьют друг друга. После этого никто уже не обратит внимания на внезапную смерть злосчастной царевны, а вы, наконец, дадите мне ее титулы и драгоценности.

Регентша вздохнула:

— Боже мой, как все это сложно! Но ты права, душа моя… а ты можешь организовать у… маленькую неприятность, которая случится с послом Франции?

— Рассчитывайте на меня, Анна, — усмехнулась Юлия Менгден, — все будет сделано. Граубен прекрасно все исполнит.

— О! Теперь я хочу спать, — захныкала регентша, — я засну, а ты прикажи меня не будить.

— Не беспокойтесь, ваше высочество, — ответила мадемуазель Менгден, — я буду охранять ваш покой, и с вами ничего не случится.

Именно в этот момент Жорж-Альбер кончил грызть золоченый витой столбик, поддерживавший балдахин в самом центре и крепивший его к потолку. Лишившись этой поддержки, столбы из акации не могли более удерживать тяжесть троих заговорщиков, и они все вместе рухнули на регентшу и мадемуазель Менгден; последняя тотчас же приглушенным голосом принялась звать на помощь. Флорис и Адриан, запутавшиеся в тяжелом бархате, постарались как можно скорее высвободиться из него и вскочить на ноги; они были несколько оглушены падением. Жорж-Альбер, в восторге от своей шутки, принялся поглощать стоящие на ночном столике сладости. Мадемуазель Менгден удалось высвободить голову, и она изумленно уставилась на двух высоких служанок, стоявших на кровати. Она решила, что это покушение, и их хотят убить.

— Нет-нет, не убивайте нас, — жалобно попросила она.

Флорис смотрел на нее: она была бледна, как смерть, черные волосы разметались по плечам. Желание было сильней его, он поставил ногу на балдахин, не давая фаворитке подняться, наклонился и прошептал на ухо по-русски:

— Ты настоящая гадюка, но когда-нибудь ты обязательно станешь моей, потому что ты слишком хороша.

Сорвав с ее губ стремительный и яростный поцелуй, он ощутил у себя во рту привкус крови. Надменная Юлия больно укусила его. Адриан схватил брата за руку, вместе они оторвали Жоржа-Альбера от тарелки со сладостями и пустились наутек. Замедлив бег, чтобы достойно пройти через дверь, они увидели, как стоявший на часах солдат, заметив их всклокоченный вид, наградил их сальной ухмылкой и даже не подумал задержать; молодые люди приободрились. В прихожей раздавалось щебетание проснувшихся служанок. Флорис и Адриан решили идти медленно, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, однако старания их были напрасны: разве могут пройти незамеченными две новенькие столь необычно высокого роста и могучего сложения? Миновав две комнаты прислуги, Флорис и Адриан неожиданно услышали позади себя шум, обернулись и ужаснулись. Дверь, ведущая в покои регентши, распахнулась, и на ее пороге появилась Юлия Менгден, растрепанная, с блуждающим взором, полунагая, в разодранной рубашке.

— Арестуйте этих двух женщин! Это переодетые шпионы! — завопила она.

Задрав юбки, Флорис и Адриан дружно бросились бежать. Жорж-Альбер, вновь засунутый хозяином за корсаж, недовольно вздыхал: «Что за жизнь, опять все сначала!»

— Эй, девки! — кричали солдаты. — Помогите поймать этих двух воровок!

Не оборачиваясь, Флорис и Адриан петляли между мечущимися служанками. Бледная заря протягивала свои лучи в окна замка: две странные девицы мчались во весь опор к выходу, а вслед им неслись угрожающие вопли преследователей. Задыхаясь, они оттолкнули часового и, распахнув последнюю, входную дверь, упали прямо в объятия рыжего сержанта, явно польщенного подобным проявлением нежности.

— Эге, красотки! Так вы, значит, спешите повидаться с нами. И вы правы, мы устроим вам настоящий пир.

Солдаты захохотали. Флорис и Адриан услышали доносившиеся из-за двери крики:

— Держите их!

— Спасите нас, — произнес Адриан, — у моей подруги начались схватки, регентша в ярости, нам надо выбраться из дворца.

Рыжий коротышка взглянул на живот Флориса: мысль о том, что он разгневает свою повелительницу, приводила его в ужас; к тому же он, кажется, понимал, что вряд ли ему удастся получить удовольствие от женщины, собравшейся рожать. Флорис скорчился пополам, словно от боли, и закричал:

— Ах! Господи, я чувствую, что сейчас рожу!

Солдаты отшатнулись. Воспользовавшись этим, молодые люди прыгнули вперед и продолжили свой бешеный бег, оставив позади ошарашенных мужчин, не подозревавших, что женщина в родах может так быстро бегать.

— Дураки, они провели вас, — визжала Юлия Менгден, продолжая погоню и совершенно позабыв о своей наготе. Следом за фавориткой бежала целая толпа еще не проснувшихся служанок, лакеев и гвардейцев; преследователи толкали друг друга и совершенно не понимали, в чей адрес летят проклятия и кого они, собственно говоря, ловят — мужчин или женщин.

— Вы все получите по сто ударов кнута, если не поймаете этих шпионов. Регентша хочет получить их живыми.

Флорис и Адриан почувствовали, что пропали. Впереди, в конце галереи, они заметили маленькую лестницу и бросились туда; но по ней навстречу им поднимался целый полк гвардейцев. Молодые люди мгновенно повернули обратно, удирая уже от новых врагов; все преследователи громко кричали, привлекая всеобщее внимание к двум странным девицам.

— Эти бабенки так быстро бегают, — запыхавшись, орал рыжий сержант, — черт, они уже вон где… нет, готово, они попались.

В своем сумасшедшем беге Флорис и Адриан свернули в один из коридоров северного крыла дворца. Это был тупик, заканчивающийся высоким венецианским окном с двойными рамами. Братья резко развернулись; преследовавшие их солдаты еще не успели добежать до коридора, но обратной дороги все равно не было: молодые люди непременно бы столкнулись нос к носу с армией мадемуазель Менгден.

— Попались, словно мыши в мышеловку, — выругался Флорис.

Внезапно окно, повинуясь таинственной руке, скрытой под висящим на стене гобеленом, бесшумно распахнулось, и чей-то голос прошептал:

— Сюда, быстро!

Флорис и Адриан взглянули вниз. До земли было не меньше шести метров, но каким-то чудом именно под этим окном высилась огромная куча снега. Не задаваясь вопросом, что за провидение пришло им на помощь, они прыгнули, и окно столь же бесшумно закрылось за ними.

— Вы что, принимаете посольство за притон, пещеру разбойников, логово бандитов? — вопил маркиз, стоя в ночном колпаке и халате. — Вы с ума сошли? Мы же живем не в средние века! Подумать только, похитить двоих подданных регентши прямо у нее из дворца и принести их ко мне! Да еще немного придушив их по дороге! Вот уж действительно славный подарочек! А кстати, где ваши господа?

Облаченные в поповские рясы Федор и Ли Кан, опустив головы, слушали разгневанную речь посла.

— Ваша милость должны знать, что мы выполняли приказ молодых барчуков, — мрачно ответил казак.

— Что? Какой приказ? Клянусь своими предками, кажется, эти господа решили вдвоем объявить войну всему войску регентши. Ну, так вы мне скажете, куда они подевались?

Федор и Ли Кан в недоумении переглянулись.

— Золотое Слово не должен допускать, чтобы яд гнева затопил его сердце.

— А-а-а! Уберите отсюда этого злосчастного китайца, или я задушу его собственными руками! Яд гнева… чума вас побери, я вас в третий раз спрашиваю: где ваши господа?

— О! Ваша милость, — смущенно выдавил из себя Федор, и, словно ныряя в холодную воду, выпалил следом, — этой ночью мы потеряли наших барчуков.

— Что значит потеряли? Они что, брошены в тюрьму, убиты? Я вас спрашиваю! О-о-о, если оно так к есть, вы мне за это дорого заплатите! — заорал маркиз; его яростные вопли скрывали глубочайшее беспокойство за своих неугомонных подопечных.

— Послушайте, Золотое Слово, — продолжал Ли Кан, — мы расстались, убегая из дворца Омерзительной Лени.

— А как же вам удалось выбраться оттуда, да еще с этим грузом? — спросил маркиз, кивая в сторону Граубена и его людей, растянувшихся на толстом шерстяном ковре и по-прежнему крепко спавших.

— Мы сказали, что идем хоронить умерших от оспы, ваша милость; солдаты испугались и сами проводили нас до ограды, прикрывая руками рты и носы.

— Ах! Боже мой, но где же они? — вновь запричитал Тротти. — Какой скандал разразится, если их арестуют во дворце! Какой позор для Франции! Дипломаты, пойманные с поличным! А вы куда смотрели? Король прикажет колесовать вас за то, что вы бросили своих господ.

— Ваша милость! — возмутился Федор. — Как вы могли такое подумать! Да за их жизнь я готов отдать свой глаз, а Ли Кан…

— Свою косичку, — сухо завершил маркиз.

Вопли Грегуара прервали содержательную беседу Федора и посла.

— Куда вас несет, нахалки? — вопил достойный интендант, пытаясь догнать двух девиц, бегущих через сад с такой скоростью, словно за ними гнался сам черт. — Эй, держите этих мерзавок, хватайте их!

Словно сумасшедшие, Флорис и Адриан ворвались в гостиную Тротти; забыв о подобающей ему невозмутимости, посол громко ахнул, увидев своих атташе, красных, запыхавшихся, в перекошенных чепцах, из-под которых выбивались накладные волосы, в изодранных юбках, заткнутых за пояс, чтобы удобней было бежать, и открывавших высокие сапоги, никак не вязавшиеся с их костюмами. При виде своих господ Федор и Ли Кан вскрикнули от радости, в то время как Грегуар застыл на пороге комнаты и, широко раскрыв глаза, потрясенный, шептал:

— Ах! Что же это творится! Господин граф, господин шевалье!

— Мы просим извинения за наш внешний вид, Тротти, — приветствуя посла, произнес Адриан.

— У нас были маленькие неприятности, — добавил Флорис.

— Ах, вот как! — зарычал маркиз, бросаясь к окну. — Отныне я запрещаю вам называть меня Тротти, я пьян от гнева, и предмет моего гнева — вы оба. Итак, раз вы не в тюрьме и не убиты, то что вы собираетесь мне сообщить? Что мы окружены русской армией и ее пушки уже наведены на окно этого кабинета?

— Нет, господин чрезвычайный посол, — ответил Флорис, усаживаясь в кресло и с вызывающим видом закидывая ногу на ногу, — мы просто хотим вам сказать, что регентша намеревается убить вас, а затем моего брата и меня.

— Что это вы там поете? — внезапно успокоившись, спросил Тротти.

— Истину, ваша светлость, — вступил в беседу Адриан, и братья, перебивая друг друга, принялись подробно излагать события прошедшей ночи.

Со страхом, смешанным с восхищением, смотрел маркиз на молодые прекрасные лица юношей, способных преодолеть самые невероятные опасности, один — из презрения к ним, другой — из восхитительной беззаботности. Наконец Адриан обернулся к Федору и Ли Кану.

— Мы очень волновались, друзья мои, и я счастлив видеть вас здесь, вместе с этими упакованными приспешниками регентши.

— Да, Счастье Дня, но у Золотого Слова сердце погружено во тьму, — в отчаянии вздохнул Ли Кан.

— И есть от чего, — кисло промолвил маркиз. — Все это прекрасно, господа. Вы без приказа вступаете в сношения с царевной, подвергаетесь невероятному риску, и в результате раскрываете так называемый альковный заговор. Отлично, но что мы будем делать с этими весьма обременительными для нас пленниками?

— Можно дождаться ночи и бросить их в Большую Неву, предварительно привязав камень на шею, — ласково проговорил Федор.

Посол так и подскочил.

— Можно также взять мой кинжал, чье лезвие смочено ядом, добываемым из лунного камня и несущим неизлечимое безумие, и перерезать горло этим красноголовым собакам, — улыбаясь предложил Ли Кан.

Маркиз в отчаянии воздел руки к небу:

— Я один, на краю света, покинутый всеми, вокруг меня сплошные убийцы и потрошители.

Обидевшись, Федор и Ли Кан умолкли.

Жорж-Альбер, на которого никто не обращал внимания, спокойно отправился в погреб за бутылочкой старого доброго вина. Затем, удобно устроившись в большом кресле возле печки, он принялся потягивать винцо; в голове его была лишь одна мысль: «Я заслужил свою бутылку: я так замерз этой ночью».

Флорис и Адриан забеспокоились. В упреках маркиза была доля истины. Положение было весьма запутанным, и чтобы прояснить его, необходимо было избавиться от этой троицы. Но что с ними делать? Их исчезновение из дворца будет непременно замечено, если это уже не произошло. Установить сходство между поддельными попами и лазутчиками, забравшимися на балдахин императорской кровати, труда не составит… Клещи все больше сжимались вокруг царевны и посольства. Молодым людям даже показалось, что они, вместо того, чтобы помочь царевне, способствовали ее падению. Лихорадочно ища выход, они посмотрели на Жоржа-Альбера: под воздействием алкоголя зверек бездумно размахивал головой во все стороны.

— О! — начал Флорис. — Как тебе не стыдно… вино самого короля… — Слова застыли у него на губах. Адриан звонко хлопнул себя по лбу:

— Конечно же… именно королевское вино и спасет нас всех!

Маркиз, Федор и Ли Кан беспокойно взглянули на молодого человека, опасаясь, как бы события предыдущей ночи не наложили печальный отпечаток на его рассудок. Один лишь Флорис мгновенно разгадал замысел брата: между ними всегда существовала некая невидимая связь. Он обернулся:

— Мой добрый Грегуар, идите и принесите нам три бочонка и дюжину бутылок самого лучшего вина.

— Хорошо, господин шевалье, — ответил старый слуга, по-прежнему стоявший в дверях и не спускавший глаз со своих молодых господ, столь неузнаваемо переодевшихся, что даже он принял их за женщин, сбежавших из тюрьмы.

— О, Господи! — вздыхал он, спускаясь в подвал со свечой в руке, — ничего хорошего я тут не вижу! Все это плохо кончится, совсем плохо, я снова это чувствую, как и в тот раз, с госпожой графиней.

Тротти, понявший, наконец, план Адриана, немного успокоился и одобрительно кивнул головой.

— Адриан, дорогой мой, ваш замысел имеет свои достоинства… а теперь слушайте меня все…

Словно дикий зверь, Флорис метнулся к двери и распахнул ее: темная тень отскочила в сторону и побежала по коридору; Флорис бросился за ней, но она словно испарилась. Вернувшись в кабинет, он сказал:

— Ты был прав, брат, у нас есть предатель.

— Еще одна причина, чтобы действовать как можно быстрее, — шепотом сказал маркиз.

Флорис попытался вставить слово.

— Молчи, наглец, и хотя бы раз выслушай других. Вот как я собираюсь вернуть им герра Граубена: я устрою скандал, и таким образом мы заметем следы. Господа, в дипломатии есть закон: если ты виноват, надо наступать первым и кричать громче всех.

И, глядя на Флориса, Федора и Ли Кана, посол, потирая руки, рассмеялся.

— А в общем-то, ты прав, юный безумец. Если бы не ты, мы бы, позевывая, ожидали, как будут разворачиваться события, и многое бы проморгали. Так что вас обоих, этаких обмани-смерть, разбойников с большой дороги, я от души поздравляю с удачным похищением наемников регентши. О, господа, мы еще заставим попрыгать этих тевтонов.

— Просыпайся, мадемуазель Батистина, тебе приснился страшный сон.

Маленькая девочка заметалась, на кружевных подушках и принялась тереть свои хорошенькие голубые глаза, откуда все еще текли крупные слезы. Добрая Элиза взяла ребенка на руки и принялась ласкать ее золотистые волосы, запутавшиеся во время страшной ночи, которую ей только что довелось пережить.

— Иисус-Мария-Иосиф, разве не стыдно так бояться всяких пустяков. Твои братья никогда меня так не пугали. Оки были очень милыми мальчиками, их было легко воспитывать.

Батистина бросила насмешливый взор на старую няньку, последовавшую за ней в монастырь. Старуха, казалось, совершенно забыла свои жалобы на проказы Флориса и Адриана.

Мать Мария-Марта приподняла белый полог, скрывавший кровать Батистины и одновременно служивший своего рода стенами крошечной кельи; в длинном коридоре дортуара монастыря урсулинок таких келий было двадцать.

— Ну вот, вы и успокоились, моя маленькая Батистина, — ласково сказала монахиня. — Своими криками вы разбудили ваших товарок, и я сразу же послала за Элизой.

Батистина опустила глаза: ей было немного стыдно, что она невольно стала причиной переполоха.

— Сейчас мне гораздо лучше, матушка; действительно, черт знает что, мне просто приснился плохой сон.

— Мне очень жаль, мадемуазель, что вам снятся дурные сны, — строго сказала монахиня, — но еще более мне жаль, что после двух лет пребывания в нашей обители вы продолжаете употреблять слова, звучащие просто отвратительно в устах девушки из хорошей семьи.

Батистина скорчила удивленную гримаску, и уже подумывала, что бы такое ей ответить, но мать Мария-Марта пресекла ее попытку и удалилась со словами:

— Хватит довольно дерзить, дитя мое, лучше постарайтесь поскорее одеться и причесаться. Напоминаю вам, что сегодня их величества собираются оказать честь нашей скромной обители своим посещением.

«О, Господи! — с возмущением подумала Батистина. — Матушка положительно ополоумела! Неужели она всерьез считает; что я могу об этом забыть?»

Батистина вскочила на ноги. Ее длинная ночная рубашка волочилась за ней до одеялу. Под восхищенным взором Элизы она принялась скакать по кровати: служанку гораздо больше беспокоил ночной кошмар девочки, чем ее манеры Батистина выпрямилась и, приподняв полог, зашептала:

— Жанна-Антуанетта, Жанна-Антуанетта, ты еще спишь?

Очаровательная головка с каштановыми кудрями и золотистыми глазами просунулась между полотнищами соседней кельи и улыбнулась.

— А ты еще и шутишь, Батистина. Ты же сама нас всех разбудила; это я побежала за матерью Марией-Мартой. Что с тобой случилось?

— Мне приснилось, что мои братья умерли, и я больше никогда их не увижу, и не увижу ни доброго Федора, ни моего дорогого Ли Кана, ни Жоржа-Альбера, ни Грегуара. О! Жанна-Антуанетта, как мне иногда хочется убежать и присоединиться к ним! Здесь все такие скучные, кроме тебя, конечно! Раньше, когда с нами была мама, мы так здорово веселились вместе!

По нежной, словно кожица персика, щечке девочки скатилась слеза. Жанна-Антуанетта взяла Батистину за руку:

— Но ведь ты регулярно получаешь письма от своих братьев, их привозит курьер вместе с почтой из России, и они всегда сообщают тебе хорошие новости.

— Да, Жанетта, но сегодня ночью я видела… О! Это ужасно, я видела Флориса, моего Флориса, и у него из спины торчала шпага, а у Адриана было перерезано горло, это было ужасно, а еще там была отвратительная женщина, и она смеялась… смеялась…

Жанна-Антуанетта внимательно разглядывала свою маленькую подружку. Она очень любила Батистину, но чувствовала, что та совершенно не похожа ни на нее, ни на остальных их товарок, и сама не знала, почему. Когда Флорис и Адриан поместили свою сестру в этот пансион, девочки тотчас подружились. За последнее время они очень выросли, хотя и не успели еще окончательно превратиться в молоденьких девушек; они пребывали в том странном подростковом возрасте, характерными признаками которого являются безграничная мечтательность, приглушенное хихиканье, тонкие худые руки, маленькие, еще несформировавшиеся груди, блестящие глаза и страсть к бесконечным душевным излияниям.

— Однако все к лучшему, — продолжала Батистина, — печаль моя прошла, и мы скоро увидим короля и королеву. Ты только представь себе, Жанетта! О! Король… Флорис рассказывал мне о нем; Ли Кан называл его Солнечным Султаном.

И обе девочки прыснули от смеха.

— Какое платье ты наденешь, Жанетта? — спросила Батистина.

Монастырь урсулинок был самым роскошным пансионом для девочек, его воспитанницы имели право держать слуг и, разумеется, могли не носить монашескую одежду.

— Мама приказала сшить мне платье из голубого тканого атласа с «падающим воланом» и рукавами «а ля пагода», тоже с воланами, но ведь ты знаешь, я бы хотела настоящее черное платье, украшенное белыми кружевами, как теперь принято для представления при дворе. А мама говорит, что я еще слишком молода для такого платья. Впрочем, — вздохнула девочка, — надеюсь, что я когда-нибудь наконец состарюсь. А что наденешь ты?

— О! У меня есть платье с «блондами»[12] и воротничок с газовыми оборками, — печально произнесла Батистина. Для своего возраста она была весьма рассудительна и не хотела просить денег у господина Шабу, управляющего Мортфонтеном: четыре тысячи ливров, которые братья платили за ее пансион, были весьма обременительны для кошельков молодых людей. Маленькая Жанна-Антуанетта Пуассон, напротив, была из недворянской, но очень богатой семьи, которая ни в чем ей не отказывала… ни в чем, кроме черного платья с белыми кружевами…

— Мадемуазель Батистина, мне надо причесать вас, иначе ты никогда не будешь готова и мать Мария-Марта будет нами недовольна, — ворчала Элиза.

Жанна-Антуанетта рассмеялась.

— Вечно твоя старая нянька смешит меня своими «вы» и «ты». Как и ты, она чувствует себя в монастыре не в своей тарелке. Вы действительно странная семейка. Вот мне, например, совсем не трудно говорить тебе ты, когда мы с тобой вдвоем, и вы, когда рядом стоят сестры-наставницы.

— Правда, тут ты просто неподражаема, — согласилась Батистина, но я — совсем другое дело. Раньше, когда была жива наша мама, мы все были свободны; вместе с братьями мы делали все, что хотели, и говорили все, что приходило нам в голову. Подумать только, я скоро увижу Флориса и Адриана. О! Мой Флорис, как бы я хотела сейчас быть с тобой. Знаешь, мы часто играли в волшебный город, о котором рассказывается в одной украинской легенде. Флорис садился на гору Мудрости Господней, Адриан спускался в долину Отваги Ангела, а я шла по мосту Чистоты. Так мы окрестили разные уголки в парке Мортфонтена; потом мы решили построить «золотые ворота», но через них можно было проходить только тогда, когда у тебя было чистое сердце, иначе алмазная стрела пронзала тебе душу.

— А дальше, что было дальше? — спросила Жанна-Антуанетта, открыв рот от изумления; ноздри ее трепетали, она была захвачена рассказом Батистины.

Девочка хотела продолжить свой рассказ, но у нее не осталось времени: Элиза схватила ее за руку и ворчливо произнесла:

— Ты неисправима, но мне все же надо тебя причесать, голубка моя, иначе мать Мария-Марта рассердится на нас обеих.

Достойная Элиза пребывала в постоянном страхе вызвать неудовольствие сестер, начиная с настоятельницы и заканчивая привратницей. Казалось, что с возрастом на старую няньку, воспитавшую два поколения семейства Вильнев-Карамей, начала снисходить благодать. Не было ни одной службы, ни одной вечерни, ни одной заутрени, которую бы она пропустила; она пела громче, чем сама настоятельница, а ее зычный голос, читающий наизусть молитвы, перекрывал голоса послушниц. Одним словом, Элиза, никогда не бывшая особенно набожной, восхищалась монастырской жизнью и не без суетного тщеславия предавалась мечтам о том, как на старости лет будет носить головной убор сестры-послушницы. В самых же сокровенных своих мечтах она даже видела себя, гордую и неприступную, облаченную в высокий чепец, платье и безупречно белый нагрудник урсулинки.

— Ай! Ты делаешь мне больно, — взвизгнула Батистина, в то время как Элиза, вооружившись огромной щеткой, пыталась уложить ее непокорную шевелюру ровными локонами «а ля шнурки». Золотистые волосы создавали настоящий ореол вокруг озорного личика девочки.

«Она будет самой красивой, — подумала Элиза, — ах, бедная моя маленькая голубка! К счастью, я рядом с тобой, иначе как бы тебе было одиноко, пока твои братья скитаются по свету. Ох ты, Господи, не иначе, как сам демон вечно толкает их… Куда? Господь знает… Как они похожи на госпожу графиню, ведь с виду та тоже была сущий агнец. Но этой малышке найдут достойного мужа, и никто никогда не узнает тайны ее рождения. И пусть меня разрежут на части, пусть затолкают эти куски в кадушку с солью — даже если святой Николай не придет спасти меня, я все равно никому ничего не расскажу».

Вдохновленная перспективой мученичества, Элиза с еще большим остервенением принялась расчесывать волосы Батистины. Час спустя все юные воспитанницы в боевом облачении собрались в большом зале монастыря урсулинок, украшенном огромным распятием отнюдь не в духе янсенистов. Достойные сестры пытались навести порядок в своем пастырском стаде, но безуспешно: девочки лихорадочно перешептывались и хихикали. Со сдвинутым набок островерхим чепцом и прыгающими на поясе четками мать Мария-Марта отдавала последние приказания:

— Помните, юные дамы, что вы ни в коем случае не должны падать в обморок. Не вздумайте забыть о реверансе, если их величества будут столь добры, что взглянут отдельно на кого-либо из вас. А если их величества окажут вам особую честь и обратятся с вопросом, отвечайте со всей подобающей скромностью, что послужит величию нашего монастыря, и…

Батистина подмигнула Жанне-Антуанетте и прошептала:

— Знаешь, я ничего не имею против нашей матери Марии-Марты, но уж очень она скучна; целый месяц твердит одно и то же, мы все уже наизусть выучили… Но что с тобой, отчего ты так бледна?

— Мне страшно, Батистина, мне до смерти страшно встретиться с королем и быть представленной ему.

— Вот еще глупости! Я же не боюсь, только немного нервничаю. О! Как бы мне хотелось, чтобы Флорис меня видел! Тебе не кажется, что мы выглядим на все шестнадцать лет? Тебе нравится прическа, которую сделала мне Элиза? Она сказала, что делала такую же моей матери, когда та была молодой.

— Мадемуазель де Вильнев-Карамей, прекратите отвлекать своих подруг и вертеться во все стороны, — прикрикнула мать Мария-Марта.

Батистина сделала ангельское лицо и вместе с Жанной-Антуанеттой принялась ждать, когда достойная монахиня переведет взор на их товарок; затем они продолжили перешептываться:

— Скажи, Жанетта, а почему тебе страшно? Ты же самая красивая.

— О, нет! Это ты самая красивая, и у тебя с твоим именем есть все основания быть замеченной королем. А если меня ему представят, представляешь, что будет? Мадемуазель Пуассон[13]. Какой кошмар! — со слезами на глазах проговорила девочка.

Батистина с нежностью посмотрела на нее. С тех пор как Флорис и Адриан уехали, она всю свою нежность перенесла на подругу и Элизу. Батистина страшно тосковала в монастыре. Ее раскованный, иногда даже необузданный характер удивлял и пугал ее подруг, и только с Жанной-Антуанеттой ее связывали прочные узы дружбы.

— О! — тихо воскликнула Батистина, — если дело только в имени, то можешь не волноваться. Как зовут того молодого человека с глазами жареной рыбы, которого твоя матушка иногда привозит с собой?

— Господин Ле Норман д’Этиоль, он племянник одного маминого друга.

— Вот и прекрасно, — рассудительно ответила Батистина, — возьмем у него его имя.

Жанна-Антуанетта с удивлением посмотрела на подругу, но не смогла ничего сказать, так как мать Мария-Марта, багровея все больше и больше, с перекошенной пелериной и перевернутым чепцом, завопила:

— Мадемуазель де Вильнев-Карамей, если вы не прекратите болтать, то я поставлю вас в последний ряд, а вместе с вами и мадемуазель Пуассон.

— Ха-ха! — ядовито хихикнула мадемуазель де Фондодеж, злобная рыжая девчонка с веснушчатым носом, недавно поступившая в монастырь, — на гербе мадемуазель Пуассон наверняка имеется несколько рыбок[14]!

Жанна-Антуанетта побледнела. Батистина с улыбкой взглянула на Фондодеж, неожиданно стремительно вытянула руку, схватила ее за нос и сильно дернула. Девочка отчаянно взвизгнула. Мать Мария-Марта хотела вывести обеих возмутительниц спокойствия, но было поздно. Большая двустворчатая дверь распахнулась: вошел духовник в сопровождении мальчиков из хора и матери-настоятельницы, в глазах которой читался немой упрек; за ними следовал король, но без королевы: его сопровождала фаворитка, мадам де Вентимиль; за ними шел герцог Ришелье и маркиз де Вильпай. Все девочки присели в глубоком реверансе так, как их учили. Опустив головы, Батистина и Жанна-Антуанетта, несмотря на неудобную позу, изо всех сил старались рассмотреть короля и его любовницу.

Батистина процедила сквозь зубы:

— Я ее знаю, это Полина, представляешь, она любила Флориса.

Жанна-Антуанетта пожирала глазами надменную брюнетку, госпожу де Вентимиль, находившуюся в самом расцвете своей горделивой красоты. Она была одета в амазонку с юбкой из алого бархата, украшенную золотыми бранденбурами. Маленькая треугольная шапочка того же цвета лихо сидела на ее белокуром парике, выгодно оттенявшем цвет лица. Красота ее была воплощением идеала юных девиц, запертых в монастыре. Однако глаза пансионерок были устремлены прежде всего на короля. Глядя на монарха, Батистина почувствовала, как у нее сильно забилось сердце:

— Он почти так же красив, как Флорис.

Взгляд черных, немного раскосых глаз короля, прикрытых тяжелыми веками, лениво скользил по склонившимся головкам: король откровенно скучал. Он возвращался с охоты, во время которой Полина следовала за ним в карете; его сапоги еще были покрыты пылью, в руках он держал хлыст. Весь день ветер бил ему в лицо, отчего его матовая кожа слегка порозовела. Людовик Любимый являл собой идеальный образ очарованного принца. Он нисколько не подозревал, какое множество юных сердец возбудил он своим визитом. Батистина вздрогнула. Король и госпожа де Вентимиль проходили перед пансионерками, и настоятельница представляла их:

— Мадемуазель де Люинь, первая чтица.

— Это похвально, мадемуазель, — небрежно произнес король.

— Мадемуазель де Лоражэ, первая по рисованию.

— Прекрасно, мадемуазель.

— Мадемуазель де Фондодеж, она новенькая, но уже успела стать первой в игре на клавесине.

Полина де Вентимиль удостаивала девочек легким презрительным кивком, от которого им становилось явно не по себе.

«Стадо маленьких индюшек, какие у них глупые рожи, когда они с таким откровенным обожанием смотрят на короля. Ерунда! Ни одна из этих глупых гусынь не сумеет отнять его у меня», — думала фаворитка, жившая в постоянном страхе, как бы непрошеная соперница не похитила у нее сердце короля, как она сама когда-то увела его у своей сестры Луизы де Майи.

«Мадемуазель де Вильнев-Карамей, первая в верховой езде», — словно во сне услышала Батистина. Она не осмелилась поднять голову; впервые в жизни она засмущалась.

— Гм… скажите, Ришелье, если не изменяет память, у нас при дворе есть кто-то из рода Вильнев-Карамей? — произнес Людовик XV, делая вид, что мучительно роется в памяти.

Скрывая улыбку, герцог подошел к королю; ему одному было известно о секретной миссии, доверенной монархом Флорису и Адриану; он также знал, что Любимый почтил обоих братьев своей дружбой.

«Какой лицемер и какой артист, — непочтительно думал герцог. — Никогда не угадаешь, о чем он сейчас думает». Затем он произнес:

— В самом деле, ваше величество, граф Адриан и шевалье Флорис де Вильнев-Карамей год назад находились при дворе, затем вы изволили отправить их в Россию вместе с чрезвычайным посольством вашего величества.

— Ах, да! Да, теперь мы припоминаем, Встаньте, мадемуазель, вы случайно не родственница этих господ?

Сердце Батистины билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Она была одурманена и взволнована звучанием королевского голоса, странного и хрипловатого, которому при желании король умел продавать столько очарования. Батистина выпрямилась и прошептала:

— Да, сир, это мои братья.

— Значит, мадемуазель де Вильнев-Карамей, вы прекрасная наездница, это очень хорошо. А как у вас с остальными дисциплинами?

— Сир, — качала Батистина; к ней быстро вернулась ее обычная самоуверенность, — я не сильна ни в пении, ни в танцах, ни в прочих рукоделиях, которыми обычно развлекаются маленькие девочки.

— Однако вы еще не так давно играли в куклы, мадемуазель, — поскрежетала зубами Полина, никогда не любившая Батистины; она находила, что король слишком любезен с этой невоспитанной девочкой.

— Да, вместе с моим братом Флорисом мы расстреливали их, госпожа маркиза, — задорно отвечала Батистина; подобная дерзость в устах двенадцатилетней девочки звучала неожиданно.

При имени Флориса маркиза побледнела. Настоятельница хотела прервать Батистину.

— Ваше величество, мадемуазель Вильнев-Карамей — настоящий сорванец. А вот мадемуазель Пуа…

— Оставьте, матушка, — перебил ее король, — дайте ей сказать. Она меня забавляет… А чем бы вам хотелось заниматься в монастыре, мадемуазель?

— О, сир, — отвечала Батистина, опьяненная славой и чувствуя себя теперь совершенно уверенной, — мне бы хотелось, чтобы у нас были уроки фехтования, стрельбы из лука, из пистолета, а, главное, чтобы нас научили травить оленей.

Настоятельница содрогнулась от ужаса, сестры-урсулинки закачали головами в остроконечных чепцах с вуалями. Король разразился своим хрипловатым смехом; ответ пришелся ему по сердцу. Он обернулся к Полине:

— Этот ребенок прав, девушек всегда обучают всяким глупостям, которые им никогда не пригодятся. Так, например, моя дорогая, если бы вас лучше учили верховой езде, вы могли бы сопровождать меня на охоте верхом. Отныне, мать-настоятельница, мы желаем, чтобы в пансионе урсулинок в Пуассии девушек обучали владению оружием и великому искусству охоты.

Тревожно зашелестели чепцы сестер, охваченных паникой.

— Нам будет приятно, мадемуазель де Вильнев-Карамей, если через несколько лет вы будете представлены нашему двору, скажите это своим братьям. И… кто это прелестное дитя? — спросил король, с интересом разглядывая Жанну-Антуанетту.

Мать-настоятельница раскрыла рот, чтобы ответить, но Батистина опередила ее:

— Это моя подруга, мадемуазель Ле Норман д’Этиоль, сир.

Мать-настоятельница даже поперхнулась от возмущения; это уж слишком! Король улыбнулся своей чарующей улыбкой, словно понял маневр Батистины, и проговорил:

— Прекрасное имя, мадемуазель, такое же, как и ваше очаровательное личико. Мы запомним его.

Жанна-Антуанетта густо покраснела и вместе с Батистиной склонилась в глубоком реверансе. Когда обе девочки поднялись, король и его свита уже направлялись к выходу из монастыря. Визит был завершен.

Батистина и Жанна-Антуанетта ожидали наказания за свое «дерзкое» поведение, «недопустимое для воспитанных молодых особ». Но бедная настоятельница, слишком измученная этим ужасным утром и впечатлением, невольно произведенным на нее двумя девочками, единственным, удостоившимся внимания короля, удалилась, чтобы помолиться Господу или предаться заслуженному отдыху. Девичий рой мгновенно облепил обоих героинь дня; Батистина гордо взглянула на Жанну-Антуанетту, а та в ответ заговорщически подмигнула ей. Она была уверена, что сегодня утром одержала важную победу. Веснушки маленькой Фондодеж буквально позеленели от ярости; воспользовавшись этим, Батистина, проходя мимо, наступила ей на ногу, довершив тем самым поражение противницы. Весь оставшийся день в монастыре звучали песнопения, раздавалась милостыня, служились мессы за здравие короля и королевы. При всем при этом исповедник стыдливо старался не упоминать имени мадам де Вентимиль. После торжественной трапезы девочки наконец получили разрешение погулять: они вышли во внутренний дворик, закутанные в теплые палантины из куньего или беличьего меха и покрыв головы мантильями. Батистина и Жанна-Антуанетта, как обычно, побежали в глубь сада, к хижине с инструментами старичка-садовника, отца Дельфена. Добряк садовник куда-то вышел, и две маленькие плутовки решили воспользоваться этим, чтобы залезть туда, куда им строжайшим образом запрещалось лазить: взяв лестницу, они забрались на ветхую крышу и принялись наблюдать за дорогой, ведущей в Париж. Иногда по ней мчались кареты или закутанные в длинные плащи всадники; копыта коней звонко цокали по булыжнику. Однажды какой-то кавалер, увидев двух девчушек, сидящих на крыше, словно на жердочке, овеваемых со всех сторон ледяным ветром, рассмеялся и, сняв с головы треуголку, приветственно помахал ею. При воспоминании об этом незнакомце щеки девочек розовели; но сейчас все их мысли были заняты утренним триумфом и особой короля.

— Ах, Жанетта, помнишь, какую рожу скорчила мать-настоятельница, когда я сказала, что ты — мадемуазель Ле Норман д’Этиоль?

Жанна-Антуанетта взяла ее за руку:

— Ты спасла меня, Батистина, я этого никогда не забуду.

Расчувствовавшись, они обнялись, но тут внимание их привлекли три разбитые телеги, влекомые жалкими клячами. Рядом с телегами шла пестрая, всклокоченная толпа, состоящая из мужчин, женщин, детей, собак и коз. В колымагах навалом лежали самые невероятные вещи, сидели женщины, кормящие новорожденных младенцев, и ветхие старухи, не способные передвигаться самостоятельно. Жанна-Антуанетта и Батистина с любопытством разглядывали эту разношерстную толпу; она совершенно не пугала их. Внезапно одна из женщин, с глазами, горящими, словно уголья, подняла голову и заметила девочек. Она подошла к стене и, улыбаясь, произнесла:

— Если у вас есть золотая монетка, маленькие барышни, я могла бы погадать вам.

Подружки растерянно переглянулись: они никогда не имели при себе денег, однако умирали от желания узнать, что же нагадает им цыганка. Женщина поняла их смятение, и, указав пальцем на их меховые накидки, предложила:

— Дайте мне ваши плащики, и в обмен я расскажу, что ожидает вас в будущем.

Девочки, ежась от холода, радостно сбросили ей плащи. Цыганка махнула рукой, и одна из повозок подъехала поближе; цыганка забралась на нее, чтобы находиться с ними на одном уровне. Сморщенная, пожелтевшая старуха, скорчившаяся в глубине колымаги, пронзительным взором смотрела на усевшихся на коньке крыши девчушек; на ее лице древней мумии жили только глаза. Батистина и Жанна-Антуанетта внезапно почувствовали себя неуверенно в столь непривычной близости от цыган. Молодая цыганка начала нараспев:

— Ты, прекрасная блондинка, будешь очень богата, твой муж будет очень красив и у тебя будет много детей, а ты, красавица…

— Постой, Зингара, — внезапно вмешалась старая цыганка, мгновенно выпрямившись и явив гибкость тела, которую было совершенно невозможно предположить у женщины ее возраста, — помолчи, я вижу, как звезда сияет над головами этих детей.

Непонятная тревога все больше охватывала Жанну-Антуанетту и Батистину: цыганки совершенно заворожили девочек. Старуха взяла их руки и обратилась к Жанне-Антуанетте:

— Тебе, крошка, будут завидовать все женщины, ты станешь почти королевой, а ты, дитя мое, — продолжала она, обращаясь к Батистине, — ты пересечешь океан. О! Нелегкой будет твоя судьба… и ты смогла бы подняться так же высоко, как и твоя подруга… я тоже вижу корону… не захочешь ли ты ее? Ах! Я вижу человека, которого ты полюбишь, он рожден подле трона… не понимаю… он далеко, очень далеко… ему грозит опасность, все время грозит опасность… о! все смешалось.

Старуха выпустила руки девочек, немного разочарованных тем, что все так быстро кончилось.

— Кто вы и куда едут ваши повозки, добрая женщина? — осмелев, спросила Батистина.

— Ах, девочка, мы все время в дороге. Богу было угодно, чтобы люди моего племени вечно были в пути. Мы идем далеко, очень далеко, на восток, туда, где зимой пустынная земля покрывается льдом, а летом обжигающим песком.

Батистина и Жанна-Антуанетта переглянулись, удивленные столь странным ответом. Сидевший на козлах мужчина издал пронзительный свист, и колымага загрохотала по дороге, увозя с собой обеих цыганок. Зазвонил монастырский колокол. Батистина первой спустилась с крыши и закричала Жанне-Антуанетте:

— Ой! Я потеряла свой браслет с медальоном, где у меня был портрет Флориса… Элиза будет меня ругать, да и мне самой его очень жалко… Ладно, ничего, обойдется, Флорис всегда со мной, в моем сердце! — завершила она совсем тихо.

— Батистина, ты веришь в то, что наговорила нам эта старуха? — на бегу прошептала Жанна-Антуанетта. Она остановилась: глаза ее блестели, она приложила руки к своей юной груди, чтобы унять бешено колотившееся сердце; трудно сказать, от чего оно билось больше: от волнения или от быстрого бега. Батистина взглянула на подругу:

— О да, Жанетта, верю, мне кажется, она сказала правду; во всяком случае, это гораздо забавнее занудных речей наших добрых сестер-наставниц.

— Я стану почти королевой, почти королевой, Батистина… да, король полюбит меня… больше, чем он любит эту злючку, мадам де Вентимиль.

— А я, Жанетта, отправлюсь в путешествие… в такое же путешествие, как Флорис и Адриан.

И две девочки стремглав помчались к монастырю, где, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, угодили прямо в руки матери Марии-Марты, которая, воздев руки к небу, призвала к себе на помощь святую Риту — покровительницу заблудших.

Флорис дерзко обнял талию Юлии Менгден, обтянутую собольим кафтаном. Она протянула ему руку, жесткую, как медь, высунув ее из меховой муфты, и молодые люди грациозно устремились на замерзшее озеро Дубино. Зрелище было восхитительное; боярские парочки с легким скрипом скользили на коньках по льду, смеясь и обмениваясь шутливыми репликами; однако для внимательного наблюдателя сразу было ясно, что за этой мирной сценой кроется нечто зловещее. Взгляды придворных то и дело обращались к маркизу и братьям де Карамей; не осталось незамеченным и катание фаворитки с одним из молодых французов. Удивляло также отсутствие регентши, ее министров, и, разумеется, царевны. Казалось, что мадемуазель Юлия Менгден забрала бразды правления в свои руки. Бояре возмущались в душе. Они были готовы взбунтоваться; для пожара достаточно было бы одной лишь искры. Нарочито не обращая внимания на странную атмосферу, царившую при «ее» дворе, Юлия Менгден проделывала на льду изящные пируэты и осыпала комплиментами Флориса. Последний же, отнюдь не обольщаясь отношением к нему мадемуазель Менгден, тем не менее испытывал некоторое смущение под ее пронизывающим взором.

«Ты самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, но я сделаю с тобой все, что захочу», — казалось, говорил этот взгляд.

«А я, пантера, непременно приручу тебя», — думал Флорис.

Однако подобные мысли отнюдь не мешали молодым людям кокетничать и обмениваться банальными любезностями.

— Как будет проходить охота, фройлен Менгден?

— О, господин шевалье, очень просто — «по-сибирски».

— Ну, а если поточнее? Не забывайте, мадемуазель, что правила охоты Франции не имеют ничего общего с вашими.

Фаворитка улыбнулась, откинув назад голову; ее черные волосы, выбившиеся из-под горностаевой шапки, коснулись щеки Флориса, и тот еще сильнее обнял тонкую, затянутую в корсет талию. Юлия Менгден часто задышала, заморгала своими длинными ресницами и произнесла игривым тоном:

— Во время охоты, господин любопытный, не отставайте от меня, и я подробно объясню вам, что значит «по-сибирски».

Флорис ясно ощутил, как его охватывает беспокойство: что готовит ему эта женщина? «Неужели она меня узнала, поняла, что там, на кровати регентши, был я?», — спрашивал он себя. Однако молодой человек решил довести свое приключение до конца, для чего ему пришлось прибегнуть к некоторым уверткам, дабы успокоить свою совесть: «Она, конечно, знает, куда направлялась из Зимнего дворца замеченная мной карета; я уверен, что именно в ней куда-то увезли царевну. Юлия Менгден станет моей нитью Ариадны и приведет меня к принцессе». Погрузившись в собственные мысли, Флорис исполнил замысловатое па, унесшее их далеко от остальных катающихся. Оказавшись в стороне, он поднес к губам хорошенькую ручку и запечатлел поцелуй на тонкой бархатистой коже запястья. Юлия Менгден не противилась и с томным видом прошептала:

— Я буду ждать вас в заброшенной часовне, что стоит в чаще небольшого леса на востоке поместья.

Тротти и Адриан, не слыша ни слова из их диалога, с беспокойством следили за этой сценой. Маркиз зябко запахнул полы своего беличьего плаща и прошептал, повернувшись к Адриану:

— Я согласен с твоим планом, друг мой: главное, не выпускай из виду вон того юного вертопраха; и о чем он только мог договориться с этой обворожительной тигрицей?

Внимательно слушая посла, Адриан одновременно толкал его возок, представлявший собой поставленное на коньки кресло.

— Эта женщина, несомненно, строит против нас какие-то козни и хочет воспользоваться Флорисом как приманкой, — возмущенно проговорил Адриан и неожиданно умолк, заметив, что мимо него со смехом скользит боярская парочка.

— Ради всего святого, граф Воронцов, я не успеваю за вами, — воскликнула женщина, хорошенькая блондинка, обращаясь к своему спутнику, очень красивому мужчине высокого роста, который, проезжая, бросил взор на Адриана. Сам не зная почему, молодой человек ощутил к незнакомцу резкую неприязнь.

— Вы знаете его, Тротти? — спросил Адриан, глядя вслед удаляющейся парочке.

— Да. Это граф Воронцов, кажется, доверенное лицо царевны. Если Елизавета будет править, он, несомненно, займет высокий пост.

Адриан постарался развеять неприятное впечатление, произведенное на него графом:

«Я становлюсь мнительным и глупым, — подумал он, — этот человек наш союзник, а мне повсюду мерещатся враги».

Он снова склонился к Тротти:

— Хорошо, продолжим разговор о делах. Нам нужно по крайней мере два часа, и пока мы будем отсутствовать, вы будьте особенно осторожны.

— Не беспокойся, друг мой, если будет нужно, я отстану от охоты и пережду в укромном месте. После вы присоединитесь ко мне, если сможете. Если нет, то мы встретимся здесь, во дворце, на пиру, устраиваемом после окончания охоты. Главное, спросите его, когда дело уже будет сделано. Он сам должен принять решение.

Маркиз знаком приказал молодому человеку ехать к Флорису и добавил:

— А что придумал ты, чтобы вместе с братом оторваться от охотников?

— Не волнуйтесь, Тротти, у меня есть беспроигрышный способ, — улыбнулся Адриан, переходя на еле слышный шепот, ибо они уже подъезжали к Флорису и его прекрасной даме.

Словно записная кокетка, маркиз сначала убедился, что его треуголка сидит безупречно, и только потом захлопал своими меховыми рукавицами, воскликнув:

— Ах! Какое изящество, мадемуазель Менгден, какая грация, увидев вас, версальские дамы побледнеют от зависти!

Фаворитка бросила на Тротти пронзительный взгляд своих черных глаз, и Адриан подумал, что, если бы это было в ее власти, она бы растопила им лед, и воды озера навсегда поглотили бы маркиза вместе с его креслом. Но посол не смутился и продолжал, обращаясь к Флорису:

— Господин шевалье, не могли бы вы сменить господина графа; он уже покрылся кровавым потом от усталости, толкая мое кресло; надеюсь, мадемуазель Менгден не обидится, если вы покинете ее ради старика, который, в отличие от вас, молодых, не знаком с искусством катания на коньках.

Адриан подавил улыбку. Странно было слушать подобные речи от сорокалетнего, или даже тридцативосьмилетнего, Тротти, обладавшего к тому же отменным здоровьем. Похоже, маркиз решил вывести из себя фаворитку. Флорис поклонился, с видимым сожалением выпустил талию Юлии и занял место за креслом маркиза, в то время как его брат с поклоном увлек мадемуазель Менгден к остальным катающимся.

— Вы очень неосторожны, господин граф, когда катаетесь на коньках; может случиться, что вы упадете и ударитесь так сильно, что уже больше не встанете, — ехидно произнесла красавица.

Адриан безмятежно улыбнулся.

— О! Фройлен Менгден, мы с братом никогда надолго не расстаемся друг с другом, и всегда готовы прийти на помощь, если один из нас нечаянно упадет.

«Черт побери, — подумал молодой человек, положительно, эта женщина меня не любит», — а вслух продолжил, не переставая улыбаться:

— Но если таковое несчастье все же случится, мадемуазель, то я искренне надеюсь, что не увлеку вас в своем падении.

Презрительно взглянув на него, фаворитка перестала его слушать, и издали заговорщически улыбнулась Флорису, который, надо признать, толкал кресло маркиза без всякого удовольствия. Адриан мгновенно перехватил этот условный сигнал и подумал:

«Что за адский замысел вынашивает эта женщина? Если он направлен против моего брата, я обязан расстроить его».

Не обращая внимания на недовольного Флориса, маркиз фамильярно потянул за один из бранденбуров, украшавших его плащ из заячьего меха. Молодой человек наклонился и свесился почти над самой треуголкой посла.

— Ах! Как хороши эти катающиеся, какие манеры, какое изящество! — громко воскликнул маркиз, потрясая своими кружевами и мехами, а затем прошептал:

— Будь осторожен, юный безумец, нас окружают шпионы. Мы с твоим братом пришли к согласию, подчиняйся ему во всем, а когда он спросит тебя, пусть ответ подскажет тебе твое благородное сердце.

«Что за тарабарщина, — подумал Флорис, — неужели Тротти сошел с ума?»

— И пусть при вас все время будут слуги. Ты меня слышишь? Запомни, никаких выкрутасов. Мне не нравятся глаза этой Менгден, она явно что-то замышляет. И как только закончите, сразу приходите ко мне.

«Закончите что? Он просто бесит меня своими секретами. Конечно, он хочет разлучить меня с Юлией, и поэтому несет всякий вздор», — подумал Флорис, но тем не менее тихо произнес:

— А если опасность действительно существует, то кто же будет защищать вас, Тротти?

— О, как прекрасна заснеженная Россия! — воскликнул маркиз, обращая взор на катающихся. Затем приглушенно добавил: — Я не собираюсь вылезать из своих саней, в то время как вы… не знаю, на какую дичь вы собрались охотиться… уверен, что эта охота устраивается ради чего угодно, но только не для того, чтобы охотиться на зверей… и ради любви к королю… и к царевне… будьте осторожны, дети мои… очень осторожны.

— Не беспокойтесь, Тротти, — ответил Флорис, растроганный просительным тоном и отеческой тревогой маркиза. — Мы вооружены.

С этими словами он поправил предусмотрительно заткнутый за пояс кинжал: он прекрасно знал, что суть сибирской охоты состоит в том, что на зверя нападают только с холодным оружием. Тот, кто во время такой охоты решится выстрелить в волка из огнестрельного оружия, будет обесчещен.

Двое ивашек с золотыми лентами через плечо и охотничьими сумками из красного бархата вышли на крыльцо и затрубили в рожки. Они были великолепны в своих шапках и кафтанах из зеленого сукна и красного атласа, с вышитыми подсумками на поясе. В руках они держали колокольчики, напоминавшие о тех давних временах, когда всех сокольничих называли «Иванами».

Катающиеся покинули лед и направились к усадьбе. При виде дворца на Флориса и Адриана вновь нахлынули воспоминания. Им даже показалось, что белые снега Дубино встают на их защиту. Внешне сам дворец мало изменился по сравнению с тем, каким он был во времена их детства. К нему только пристроили новое крыло; это было сделано по приказу Екатерины: став императрицей, она тут же наложила руку на жилище Максимильены.

«О, матушка, — думал Адриан, — ваш старший сын скоро исполнит вашу волю».

Флорис закрыл глаза. Ему показалось, что на крыльце снова возникла дорогая его сердцу тень и нежно позвала его «откушать горячего пряничка и чая с коровьим маслом», которые они так любили в детстве. Взгляд мадемуазель Менгден вернул его к действительности. Время предаваться воспоминаниям еще не пришло.

«Помните ли вы о нашем свидании?», — казалось, говорила фройлен Юлия.

«Как я могу забыть о нем?» — отвечали глаза Флориса.

На дворе шли приготовления к охоте. Повсюду сновали крепостные слуги и обносили всех медовухой, водкой и огромным блюдом с горячими жареными пирожками, особая прелесть которых состоит в том, что они греют руки и возбуждают жажду. Флорис вдруг поймал себя на мысли, что он пьет водку словно родниковую воду. Мужики подвели под уздцы всхрапывающих от нетерпения лошадей, и десятка три охотников с громким гиканьем вскочили в седла. Большинство женщин вернулись в дом, но Юлия Менгден, казалось, не имела ничего общего с ними. Словно амазонка, она вскочила на желтоглазую кобылу, такую же своенравную, как и сама Юлия.

Подошли Федор и Ли Кан; они уже оседлали лошадей братьев.

— Я незаметно сходил разведать окрестности, барин, — зашептал Федор, делая вид, что поправляет подпругу коня хозяина.

— Ничего не изменилось? — спросил Адриан.

— Ничего, барин, статуя на месте, но вокруг так и шныряют соглядатаи, переодетые лесничими.

— Надо внимательнее приглядывать за тобой, Майский Цветок, — пробормотал Ли Кан. — Я чувствую, как моя коса царапает меня, это знак, который подает мне сам Будда, и он не предвещает ничего хорошего.

Флорис снисходительно похлопал китайца по плечу. Несколько бояр с любопытством разглядывали необычных слуг французов. Но разве посланцы французского короля не доказали, что они способны на любые фантазии?

— Где Грегуар? — спросил Флорис брата.

— Я отослал его в посольство вместе с Жоржем-Альбером охранять наше жилище, — прошептал Адриан.

Флорис раздраженно вскинул голову: слишком много решений было принято без него, поэтому прежде чем пуститься по равнине вслед охотникам, он успел бросить брату:

— Раз со мной никто не посоветовался, я отправлюсь на охоту.

Адриан улыбнулся и тихо произнес:

— Терпение, братец, терпение.

Но требовать терпения от Флориса — это уж слишком! Юноша яростно мчался вперед, в нем кипела обида: «Они держат меня за младенца, не хотят ничего говорить, а между прочим, только благодаря мне нам удалось встретиться с царевной и раскрыть заговор регентши, и…»

С досады Флорис начал припоминать все свои заслуги в выполнении порученной им миссии; черт побери, никто не сумел их оценить!

Впереди них с громким гиканьем скакали охотники; собаки, вывезенные из Архангельска, яростно лаяли, царапая лед толстыми круглыми лапами и рассекая снег могучей грудью. Но Флорис даже не заметил их. Радостно хлебнув глоток обжигающего холодного воздуха, он пришпорил коня и устремился вслед за мадемуазель Менгден, уже достигшей опушки леса. Фаворитка часто оборачивалась и словно неведомым магнитом притягивала к себе Флориса. Адриан смотрел на брата, завороженного коварной амазонкой, и решил, что настало время действовать. Будучи великолепным наездником, молодой человек всадил шпоры в бока своего коня и, догнав Флориса, при помощи удил и незаметного движения коленями заставил коня «по-казацки» взвиться на дыбы. Картинно вылетев из седла, он покатился по земле: любой сторонний наблюдатель должен был поверить, что лошадь сама выбросила его из седла. Изумленный Флорис вспомнил, как этому трюку их обучали еще в детстве на Украине, и все же испугался. Остановившись, он соскочил с коня и бросился к брату, желая убедиться, что с ним не случилось ничего серьезного. Федор и Ли Кан последовали его примеру. Растянувшись на снегу, Адриан сделал им знак приблизиться, всем своим видом изображая, что испытывает невероятную боль. Спектакль был разыгран столь талантливо, что даже друзья искренне испугались за него. Адриан приподнял голову и посмотрел в сторону леса: его уловка удалась. Одни охотники сочувственно вздыхали, другие смеялись над неуклюжим французом, не справившимся с собственной лошадью и свалившимся прямо в снег: раз не умеешь ездить — полежи отдохни. Адриану было глубоко безразлично, что о нем подумают. Главное, ему удалось остановить этого юного безумца, младшего брата, чуть было не умчавшегося за мадемуазель Менгден. Юлия же, не упустившая ни малейшей подробности этой сцены, и, как и все, введенная Адрианом в заблуждение, прошипела сквозь зубы: «Дурак, надеюсь, он переломал себе все кости; но придет ли теперь ко Мне этот глупыш — его братец?»

— Тебе действительно плохо, Адриан? — спросил Флорис.

Многозначительно улыбнувшись, молодой человек быстро успокоил товарищей и указал на черный силуэт мадемуазель Менгден, исчезавший среди деревьев.

— Ли Кан, можешь ли ты незаметно последовать за ней, а потом вернуться в условленное место?

Сощурив свои раскосые глаза, верный китаец тряхнул косой и назидательно заметил:

— Бодливой корове Будда рог не дает. Я буду словно гений ветра, Счастье Дня.

В подтверждение своих слов Ли Кан, оттолкнувшись сильными ногами от земли, одним прыжком вскочил в седло. Удовлетворенный, Адриан поднялся, по-прежнему продолжая делать вид, что корчится от боли, чтобы нескромный взор не смог разоблачить его обман, и обратился к брату:

— А теперь, Флорис, ты пойдешь вместе со мной и Федором.

— Но куда мы идем? И вообще, что значат все эти тайны, в которые никто не нашел нужным меня посвятить? Я всегда следовал за тобой, Адриан, но сейчас ты перегнул палку.

Старший брат протянул руку младшему и, прихрамывая, с его помощью сделал несколько шагов.

— Ты перепутал роли, братик, ведь это я всегда следую за тобой.

Покраснев, Флорис запротестовал:

— К тому же у меня назначено важное свидание, которое может иметь большое значение для царевны и…

— Выслушай меня хорошенько, Флорис, — властно оборвал его Адриан, смягчив улыбкой резкость приказа, — ты не пойдешь на свое «важное свидание». Я специально упал с коня, чтобы остановить тебя и не дать завлечь в ловушку; сейчас ты пойдешь с нами. Это гораздо важнее, и не только для тебя, но, возможно, и для царевны. Не так ли, Федор?

— Да, ваша милость, — торжественно ответил украинец, впервые употребив официальное обращение по отношению к Адриану, как бы желая показать младшему брату, что сейчас ему следует подчиниться. Затем, обернувшись к Флорису, казак добавил:

— Идем, барин, миленький, настал час, когда ты должен узнать волю Петрушки.

Флорис внимательно посмотрел на испещренное шрамами лицо казака и увидел, что его единственный глаз выражает неведомое доселе волнение. Обеспокоенный молодой человек умолк, сел на коня и последовал за Федором и братом по направлению к дубинским оранжереям, где произрастали апельсины, лимоны и даже такие редкие растения, которые можно найти только на побережье полуострова Апшерон, возле города Баку…

— Эти цветы царь привез как раз к твоему рождению, барчук, — пробормотал в усы Федор, указывая рукой на видневшиеся сквозь стекла растения.

Трое всадников спешились и привязали коней к фруктовому дереву, обвязанному холстом и соломой. Федор и Адриан были необычайно взволнованы, и то и дело оборачивались; но похоже, их отсутствия на охоте никто не заметил. Обуреваемый любопытством Флорис последовал за товарищами. Они вошли в самую большую оранжерею, где благодаря многочисленным умело поставленным печкам стояла жара, словно в парильне. Среди ящиков с померанцевыми деревцами высилась статуя Дианы-охотницы, стреляющей из лука. Адриан был бледен, как смерть. Федор обошел оранжерею, чтобы убедиться, что там никого нет. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге в сопровождении двух мужиков появился лесничий.

— Что угодно вашим милостям? — любезно спросил он; однако в голосе его слышалась угроза.

Адриан тут же скорчился от боли, с трудом опустился на скамью и сказал по-французски:

— Не переведешь ли ты этим достойным людям, Федор, что я неудачно упал с лошади и, прежде чем вновь присоединиться к охоте, решил немного отдохнуть в оранжерее, если, конечно, это не запрещено.

Лесничий, наверняка бывший одним из прислужников мадемуазель Менгден, подозрительно оглядел странную троицу, обошел оранжерею и, видимо, остался доволен своим осмотром; скорей всего, он решил, что, сидя здесь, чужеземцы вряд ли смогут навредить фаворитке, а раз так, то пусть себе любуются бесценными растениями. Однако лесничий был осторожен; отвесив поклон Адриану и Флорису, он обернулся к Федору:

— Передай их милостям, что я пошлю мужиков в барский дом принести поесть и выпить, а сам останусь вместе с ними на случай, если им что-нибудь понадобится.

Федор повернулся к своим хозяевам и бесстрастно перевел речь соглядатая, которую они и так прекрасно поняли. Дверь за мужиками закрылась. Несколько минут в оранжерее царила тишина. Сидящий на скамейке Адриан становился все бледнее. Федор бодро насвистывал украинский марш, постепенно приближаясь к статуе Дианы, а лесник бесцельно бродил вокруг ящиков с померанцевыми деревцами. Флорис молча ожидал, что же будет дальше. Внезапно он поймал взгляд брата, и сразу же понял, чего от него ждут; Адриан не мог встать со скамейки, не вызвав подозрений, поэтому лесника должен был взять на себя Флорис. Он встал, подошел к соглядатаю и с невинной улыбкой обратился к нему по-французски:

— О, какие фрукты, какие растении, какие деревья!

Нечего не поняв, соглядатай тем не менее вежливо поклонился:

— Да-да, барин.

Больше он ничего не успел сказать. Своим железным кулаком Флорис стремительно нанес несчастному удар в челюсть; не успев сообразить, что же с ним произошло, несчастный надолго отправился в страну снов. Адриан мгновенно вскочил и, несмотря на трагизм положения, не удержался и весело рассмеялся:

— Браво! Ну и фантазия! О, что за деревья, что за фрукты!

Флорис дружески, но не без ехидства, подмигнул старшему брату:

— Мне ведь было приказано беспрекословно повиноваться тебе и действовать, не раздумывая. И что теперь, брат?

— Теперь дело за Федором.

Несмотря на высокий рост украинец встал на цыпочки, уперевшись в землю носами своих красных сапог, схватил лук Дианы-охотницы и без видимых усилий повернул его на юг. Цоколь статуи с легким скрежетом начал медленно отодвигаться, открыв взорам отверстие, в глубине которого темнела лестница. Предусмотрительный Федор откуда-то достал факел и, подойдя к одной из печей, зажег его. Флорис и Адриан схватили лежащего без сознания шпиона и следом за казаком устремились по лестнице, внизу которой находился рычаг. Федор повернул его, и статуя, находившаяся над ними, встала на свое прежнее место. В этот момент нагруженные провизией мужики вернулись в оранжерею:

— Ох, батюшки! Клянусь святым Георгием, да здесь уж и нет никого, — воскликнул один из них.

— А лошади так и стоят снаружи.

— А ведь мы, когда шли, не видели, чтобы кто-нибудь выходил.

От страха у мужиков застучали зубы, и, причитая, они выронили все, что принесли с собой.

— Бр-р-р, видать, нечистый попутал.

— Ох, никак, сам зеленобородый водяной их утащил.

— Идем-ка позовем товарищей.

И они бросились бежать, словно за ними гнался сам Сатана.

Федор выступил в узкий проход, к счастью, достаточно высокий, чтобы можно было передвигаться в полный рост. Стены его были выложены из камня; нигде не было видно следов сырости. Оба молодых человека в подавленном настроении, хотя причины для этого у них и были разные, следовали за украинцем. Через несколько минут они пришли в большой погреб, где стояла дюжина резных деревянных сундуков с двуглавыми орлами на крышках.

— Это здесь, Федор? — спросил Адриан хриплым от волнения голосом.

— Да, барин, мы пришли.

Братья опустили все еще пребывавшего в бессознательном состоянии соглядатая на пол. Затем Адриан подошел к Федору, и тот протянул ему факел. Молодой человек опустился на колени перед одним из сундуков и откинул крышку. У сундуков не было замков, одни лишь засовы: владелец их, судя по всему знатный вельможа, не счел нужным их запереть. Адриан погрузил руки в сундук и извлек из него пригоршню золотых дукатов[15], заструившихся у него меж пальцев.

— Вы были правы, матушка, — прошептал он, — это настоящее сокровище.

Затем он повернулся к брату, молча наблюдавшему за его действиями:

— Флорис вот твое наследство.

Флорис покачал чернокудрой головой.

— Ты хочешь сказать, Адриан, что все это золото принадлежит нам? У нашей матушки осталось в России такое огромное состояние?

— Нет, брат, эти сундуки принадлежат только тебе, — тихо ответил Адриан; зная вспыльчивый характер брата, он хотел постепенно разъяснить тайну его рождения. — Слушай меня внимательно, Флорис. Пока мы ждем Ли Кана, у нас есть время…

Флорис опустился на колени и стал перебирать сверкавшие в свете факела монеты.

— О, Петрушка, Петрушка! — пробормотал молодой человек, прервав речь брата, — вы были царем и нашим другом. Почему вы оставили это состояние мне одному? Мне стыдно, что я оказался в таком привилегированном положении. А вы, дорогая матушка, что за тайны оставили вы мне в наследство?..

Флорис резко встал и со свойственной ему порывистостью бросился в объятия Адриана.

— Что бы там ни было, это ничего не меняет, все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе, брат.

На глазах у растроганного казака, смахнувшего с покрытой шрамами щеки скупую слезу, молодые люди нежно обнялись. Флорис первым взял себя в руки и сел на один из сундуков.

— Говори, Адриан, я тебя слушаю.

— Ты знаешь, Флорис, что я был один у изголовья нашей умирающей матери; такова была ее воля, потому что я был старшим. Тогда она вручила мне письмо, помнишь, то самое, которое я потом передал королю, где она почтительно просила его напомнить об имени де Вильнев, которому он сам обещал покровительство русскому царю, когда тот оказался во Франции. Она рассказывала ему о нашем семействе в надежде, что он призовет нас ко двору. — Адриан перевел дыхание, взглянул на брата, целиком поглощенного его рассказом, и продолжил: — Затем она поведала мне, что во времена нашего детства, в России, царь, который так любил тебя, что даже подумывал, не назначить ли тебя своим преемником, спрятал это золото, чтобы вручить его тебе, Флорис, когда ты вырастешь и сумеешь им воспользоваться. Матушка, когда дыхание ее уже было затруднено, объяснила мне секрет статуи Дианы, рассказала, как добраться до сокровищ и выйти из подземелья возле Петергофа. Исполняя волю нашей матери, я ничего не говорил тебе, потому что, пока мы жили во Франции, было невозможно приехать сюда и взять то, что принадлежит тебе по праву; приехав в Петербург, задача усложнилась еще более, ибо мы оказались окруженными недоброжелателями. Но сегодня, наконец, наши враги дали нам возможность получить твое наследство. Это счастливый случай, брат мой, и в нем я вижу руку Провидения.

— Прости меня, барин, — подал голос Федор, производивший осмотр содержимого сундуков, — но это сам царь сверху продолжает командовать, а барыня, что наверняка находится рядом с ним, защищает вас.

Братья умолкли, не в силах подавить смятение. Затем неожиданно, словно обращаясь к самому себе, Флорис заговорил:

— Я так мало знаю, Адриан, а еще меньше понимаю. Где был наш отец, граф Вильнев-Карамей, пока мы жили в России? Действительно ли он умер, как думала наша мать? Правда, что она вновь встретилась с ним ровно на то время, которое понадобилось, чтобы дать жизнь Батистине? Почему после смерти царя нам пришлось спасаться бегством от гнева императрицы? И почему сам Петрушка скрывал, что он был царем? Помнишь, как мы случайно узнали об этом в день его смерти? Ах, Адриан, во всем этом я вижу только разрозненные куски непостижимой головоломки. Если тебе что известно, помоги мне ответить на эти вопросы, терзающие душу. В голове у меня сплошные «почему», а ты так и не ответил мне прямо: зачем это золото завещано мне? Чем я заслужил такую честь? Скажи мне!

Адриан внезапно почувствовал себя необычайно старым.

Оказывается, Флорис, которого все считали юным бессмысленным щенком, давно носил в себе эти жгучие вопросы. Адриан, привыкший ко всему относиться серьезно, знал, что не может в один день ответить брату на все, что его интересует, это было бы слишком тяжело для его восемнадцатилетнего сердца. Надо дать Флорису возможность постепенно самому угадать, в чем же заключается истина.

— Я знаю, что царь, умирая, призвал своего верного друга, князя Ромодановского. Это ему Петр доверил тайну золота, которую он сообщил нашей матери перед отъездом во Францию. Мне кажется, что, прибыв в Марсель, матушка вновь встретилась с графом Вильнев-Карамей… — Адриан намеренно не сказал «с нашим отцом». На мгновение он умолк, потом спросил, глядя на Федора:

— Но где же Ли Кан, я начинаю волноваться.

Казак понял, что хозяин ищет у него поддержки, и подумал: «Да, на сердце молодого барина лежит огромная тяжесть, в его жилах течет горячая кровь. Я посею смятение в его душе. Нельзя рассказать ему все сразу, в один день».

— Посмотри, барчук, — воскликнул Федор, торжественно потрясая двумя шпагами, которые он нашел в одном из сундуков, гораздо большем по размерам, нежели остальные. Шпаги были предусмотрительно обернуты в промасленные тряпки, и ржавчина не коснулась их. Эфесы были совершенно одинаковы и искусно отделаны золотом, серебром и украшены двумя алмазами величиной с лесной орех. Флорис и Адриан подошли к Федору и с равным волнением прочли выгравированные на клинке русские слова: «Навеки вместе».

— О! Адриан, — облегченно вздохнул Флорис, — видишь, царь подумал о нас обоих.

— Идемте, барчуки, — промолвил Федор, — берите ваши шпаги, судьбе угодно, чтобы именно здесь я научил вас секретному удару царя. Итак, в позицию.

Адриан мгновенно понял маневр Федора и подчинился казаку. Флорис последовал его примеру, однако менее охотно; свинцовый груз неведения, давивший ему на плечи, было не так-то легко скинуть. Однако он смотрел шпаги, сверкавшие, подобно звездам, в их руках, и повторил: «Навеки вместе».

Лесник, о котором все забыли, зашевелился в своем углу. Федор подошел к нему:

— Прости, болезный, — произнес он, нанося ему удар, способный свалить быка; бедняга на какое-то время вновь потерял сознание. Успокоившись относительно непрошеного соглядатая, Федор вернулся к своим «воспитанникам».

— Это секретный прием одного великого венецианского фехтовальщика. Из чувства признательности он обучил ему царя, после того как тот в Амстердаме вытащил его из воды. Одно из преимуществ этого приема заключается в том, что вы можете использовать его как со шпагой в руках, так и во время дуэли на дагах — кинжалах с короткими клинками, а также сражаясь левой рукой.

— Это утерянное искусство, — удивился Адриан.

— Да, но для вас, воспитанных мною первоклассными фехтовальщиками, — продолжал Федор, горделиво выпячивая грудь, — это всего лишь детская игра. Отныне вы будете непобедимы. Внимательно смотрите на меня и возьмите в руки кинжалы, что висят у вас на поясе.

Молодые люди послушно подчинились.

— Вашей шпагой вы делаете «вызовы» и «уклонения», как направо, так и налево, чтобы заставить противника сделать выпад. Если у вас работает левая рука, вы парируете «высокий» или «низкий» захват. В тот момент, когда противник раскрывается, обманутый вашим «вызовом», который он считает большой ошибкой с вашей стороны и пытается дотянуться до вашей головы, вместо того, чтобы отвечать «скольжением», которое, как он ожидает, будет направлено ему прямо в сердце, вы «группируетесь», вот так, и погружаете шпагу и кинжал ему в шею, чуть ниже затылка.

И Федор, соединив слово и дело, взметнул клинки над опущенной головой Флориса. Молодые люди были восхищены.

— Невероятно, — воскликнул Адриан, — а как изящно!

— Нет, барин, очень даже вероятно, а главное, действенно.

— Ты прав, повторим. Теперь никто не сможет победить нас. Ах, Петрушка! Спасибо за эти шпаги, и спасибо тебе, Федор, за то, что ты передал нам столь ценный секрет, — воскликнул Флорис, счастливый совершенным открытием и уже позабывший свои тревоги.

Молодые люди встали в позицию и на этот раз устремились друг на друга. Было что-то невероятное, фантасмагорическое в этом спектакле, разыгравшемся в свете факела, рукой Федора вознесенного почти к самому потолку и отбрасывающего свой неверный свет на раскрытые сундуки, полные золотых монет с профилем великого царя.

— Внимание, Адриан, «высокий» захват, я «ухожу», «низкий» захват, делай выпад, Флорис… я парирую «скольжением» и раскрываюсь, «группировка».

— Ты убит, Адриан — воскликнул Флорис, с оглушительным ревом кидаясь к брату; вероятно, подобный клич издают тореадоры, когда ударом в затылок им удается убить разъяренного быка.

— Счастье Дня, они похитили Золотое Слово.

От этого выкрика Ли Кана Флорис и Адриан мгновенно остановились. Они были так поглощены своим турниром, что не услышали, как китаец спустился в подземелье. Федор поспешил ему навстречу:

— Ты поставил статую на место?

Маленький китаец утвердительно закивал головой и, пока молодые люди засыпали его вопросами, медленно переводил дух.

— Что ты сказал, Ли Кан, кто похитил маркиза? Ты знаешь, где он сейчас?

Отбросив назад свою косу, китаец сделал знак, что будет говорить.

— Ли Кан Юн преследовал Грозную Гиену, она не видела Ли Кана, потому что в груди его билось сердце красного дракона, и тело его сливалось с голыми ветвями деревьев. Гиена направилась к заброшенной часовне, что стоит посреди леса.

— Ах! Там у меня и было назначено свидание с ней, — начал было Флорис, но, смутившись под суровым взором брата, быстро умолк. Не обращая внимания на реплику молодого человека, китаец продолжил в том приподнятом тоне, в котором он обычно говорил, когда был доволен.

— Ли Кан Юн привязал вдали свою лошадь и пополз по снегу, как тибетский леопард.

Флорис и Адриан питали слишком большое уважение к верному слуге, чтобы перебивать его, однако они просто изнывали от нетерпения. Федор же, не будучи столь почтительным, рявкнул своим зычным голосом:

— Короче, старина, что случилось?

— Так вот, Острый Клинок, — оскорбленным тоном продолжил китаец, — я добрался до основания колокольни, забрался на растущее рядом дерево, чьи ветви упирались прямо в стены часовни, а оттуда — на стену колокольни, с трудом цепляясь за неровности колонн. Добравшись доверху, я спрятался в колокол и приложил глаз к отверстию, в которое прежде была просунута веревка. Грозная Гиена только что вошла, и ее тотчас же окружили человек двенадцать. Со своего возвышения я видел далеко, и я увидел их коней, а также сани, укрытые в небольшой ложбине на западе. Она обратилась к предводителю, чье лицо было скрыто широкополой шляпой, однако я узнал его голос, это был Пересохший Язык.

— Ага, значит, герр Граубен протрезвился, — не сдержал усмешки Флорис.

— Да, Майский Цветок, похоже на то. Он спросил у Грозной Гиены: «Они приедут оба, фройлен Юлия? Я жажду отомстить, особенно юнцу. Если бы мне удалось скрестить шпагу с этим змеенышем, я бы, прежде чем убить, заставил его поизвиваться на ее кончике. А потом настанет очередь его братца». Она ответила: «Самонадеянный хвастун, вас провели как ребенка; где же была тогда ваша шпага? А теперь вы считаете, что я приведу их вам под своей амазонкой? У меня не меньше поводов для мести. Я околдовала юного дурака…» Флорис закашлялся, но Ли Кан невозмутимо продолжал: «Надеюсь, что он сейчас прибежит, и, как знать, быть может, его проклятый брат уже сломал себе шею».

— Что за очаровательное создание, — сквозь зубы процедил Адриан.

— «А пока скажите мне, нет ли известий от Германа и Бузова?», — произнес Ли Кан, мастерски подражая голосу заговорщиков. — «Да, фройлен Юлия, они успешно добрались до Шлиссельбурга, куда и доставили царевну вместе с Лестоком. Ваш план был превосходен, гарнизон крепости уверен, что охраняет буйнопомешанную, захотевшую убить дочь царя. Ха-ха-ха! Ну и повеселимся мы», — внезапно хохотнул Пересохший Язык. «Ждите моих приказаний. Скоро мы прикончим ее вместе с ее любимым доктором, — продолжала Грозная Гиена. — А теперь ваша задача схватить молодого идиота, как только тот ступит на порог, и увести его вниз. Здесь гораздо надежнее, чем в Петропавловской крепости, где солдаты гарнизона не любят регентшу. У нас будет французский заложник, и тогда мы сможем диктовать наши условия их напомаженному послу».

— И в эту минуту, Счастье Дня, я к величайшему своему несчастью услышал голос Золотого Слова, говорившему своему достойному кучеру, которого мы вытащили из воды: «Останови сани, Клеман, пойдем войдем в часовню, здесь мы будем в большей безопасности, чем на охоте».

Я хотел закричать, чтобы предупредить его, но было поздно. Едва Золотое Слово коснулся двери часовни, как по мановению руки Грозной Гиены наемные убийцы бросились на обоих мужчин и крепко связали. Я услышал, как Золотое Слово успел выкрикнуть: «Берегитесь, мерзавцы, его величество узнает об этом», но ему тут же заткнули кляпом рот. Пересохший Язык казался испуганным, он говорил: «Подумайте, фройлен, а что скажет на это регентша? Вряд ли возможно безнаказанно похитить посла». Гиена усмехнулась: «Регентша! Ха-ха! Здесь распоряжаюсь я! Сам дьявол помогает нам. Увезите их в Шлиссельбург, здесь их наверняка станут искать, а так скажут, что волки… загрызли посла и его кучера. Ах, Граубен, когда мы окончательно победим, я непременно сделаю вас генералиссимусом». — «Будем ли мы ждать того, другого?» — «Нет, быстрей уезжайте, брат спас его, значит, наша месть им откладывается. Как только они будут в моей власти, я выдам их вам, Граубен, и вы сделаете с ними все, что пожелаете. Я возвращаюсь в усадьбу, а оттуда еду в Зимний дворец, к толстухе Анне. Не забывайте сообщать мне, что у вас новенького…»

Вот в точности все, что произошло, — завершил китаец, удовлетворенный выполненной им миссией. — После их отъезда Ли Кан Юн вернулся сюда, летя, словно единорог, подгоняемый ароматным дыханием бога Пьянку. Прибыв к оранжерее, он увидел нескольких мужиков; уже издали они закричали ему: «Не ходи туда, там черный домовой шалит, он и тебя к себе заберет». Ли Кан верит только в духов Поднебесной империи, поэтому его не остановили жалобные причитания мужиков, и вот он стоит перед вами, спокойный, словно волны Желтой реки летним утром, — завершил хитрый маленький китаец, возвращаясь к своему цветистому стилю и победоносно глядя на Федора, который, как всякий честный украинец, был очень суеверен и полностью разделял страхи мужиков.

В подземелье воцарилась гнетущая тишина. Каждый думал о своем. Внезапно Флорис подскочил:

— Медлить нельзя, царевне и Тротти грозит смертельная опасность, скачем им на выручку.

— Согласен с тобой, брат, надо спешить, но прежде чем ехать, скажи, что ты намереваешься делать со своими сокровищами?

Флорис растерялся. Разве сейчас время говорить об этом? Он увидел, как в голубых глазах Адриана мелькнула искра, и мгновенно все понял:

— А тут и подавно нечего долго думать, Благодаря этому золоту мы сможем купить несколько полков и поставить их на службу царевне…

— Ах, Флорис, брат мой! Иного ответа я от тебя и не ожидал. Маркиз, поставленный мною в известность о наших планах, также был уверен в тебе. Скорей, вперед, друзья мои.

Четверо товарищей набили карманы золотыми дукатами, решив вернуться за остальными, когда позволят обстоятельства. Словно мешок с соломой, Федор схватил лесника, о котором уже давно забыли, и все бегом бросились в угол подземелья, чтобы по подземному ходу без помех выбраться на поверхность за холмом в Петергофе. К счастью для них, летняя царская резиденция была заперта; большой дворец с барочным фасадом и серебристыми крышами, сверкавшими на фоне белого снега, казалось, иронически подмигивал им, пока они ползком пробирались позади замерзших водопадов и каскадов. Своего пленника они бросили у подножия статуи Самсона, разрывающего пасть льву, в надежде, что холод пробудит несчастного. Вдали, в стороне Дубино, они услышали, как ивашки трубили в рога, возвещая конец охоты. Время перевалило за полдень, постепенно надвигались сумерки.

— Поспешим, — произнес Флорис.

— Вот что я предлагаю, — начал Адриан. — Вернемся в Петербург: мы не так уж далеко от него. Самое надежное место для нас — посольство, там мы возьмем лошадей. В эти минуты коварная Менгден наверняка разыскивает нас в Дубино. Воспользуемся передышкой.

— Ты прав, а ночью тронемся в путь, — сказал Флорис.

Они пересекли залив и по берегу моря пошли в восточном направлении, миновав «Монплезир». Запертые двойные ставни кирпичной резиденции Петра Великого также вселяли в них уверенность. Затем меленький отряд, избегая дороги, направился к городским воротам, стараясь не привлекать внимания, и беспрепятственно проник в город Улицы уже опустели. Четверо мужчин сумели проскользнуть незамеченными на набережную Мойки и через потайную дверь проникли в посольство. На первом этаже в комнате Флориса они увидели неожиданную картину. Грегуар держал в каждой руке по пистолету, седые волосы, обрамлявшие его благородную голову, стояли дыбом, а Жорж-Альбер в это время злобно сжимал горло посольского исповедника. Несчастный аббат был вдавлен в кресло, одежда его была изодрана, лицо исцарапано: похоже, он уже считал, что пробил его последний час. При виде Флориса и Адриана он попытался встать и закричал:

— Господа де Вильнев-Карамей, на помощь, освободите меня от этих безумцев!

— Молчи, шпион, и не двигайся, фальшивый священник! — прогремел Грегуар. — Или я вышибу тебе мозги.

С этими словами достойный дворецкий начал столь устрашающе потрясать пистолетами, что Федор и Ли Кан почли за лучшее забрать их у него.

— Что случилось, добрый мой Грегуар? — спросил Адриан.

— Ах, господин граф, как вы приказывали, мы незаметно вернулись из Дубино в посольство вместе с Жоржем-Альбером и спрятались: Жорж-Альбер в комнате господина шевалье, а я в комнате господина графа. О, мы ждали очень долго, мне даже показалось, что я задремал, когда вдруг услышал прерывистое дыхание этого шпиона; он еще продолжал рыться в бумагах господина шевалье, но Жорж-Альбер уже держал его за горло. Я схватил ваши пистолеты, господин граф, и как раз собирался его убить, но тут появились вы.

Священник вытер мокрое от пота лицо и испустил облегченный вздох, решив, что легко отделался, а затем воскликнул:

— Господа, ради любви к Господу, прикажите этому дикому зверю отпустить меня.

Жорж-Альбер с наслаждением продолжал царапать когтями грудь своего пленника. Подошел Флорис, взял обезьянку на руки и принялся ласкать зверька, чтобы тот успокоился; Жорж-Альбер спокойно сидел на руках, однако про себя думал, что он, несомненно, имел полное право на всеобщую благодарность.

«Невероятно, какой же он рассеянный, мой хозяин. Я для него стараюсь, и вот какова его благодарность…»

С философским видом он забрался на плечо Флориса и там уселся, желая не пропустить ни слова из признаний предателя.

— Сутана тебя не спасет. Кто тебе платит, негодяй? И откуда ты узнал наши настоящие имена? — спросил Адриан.

Священник улыбнулся и попытался привести в порядок одежду. Флорис грозно произнес:

— Не пытайся прикрыться своим костюмом, мы не любим поддельных аббатов и знаем, что ты уже несколько месяцев шпионишь за нами. Если ты не собираешься отвечать, я передам тебя Ли Кану, который знает несколько неплохих способов развязывать языки.

Адриан восхищался великолепным самообладанием брата; китаец же, весьма польщенный репликой Флориса, принял свой самый свирепый вид. Аббат колебался.

— Ладно, я раскрыт, лучше будет рассказать вам всю правду. Разрешите представиться: Бопеу, состою на секретной службе короля, как и вы, господа де Вильнев-Карамей.

Словно молния ударила возле ног молодых людей.

— Замолчи, лжец, — возмутился Адриан, быстро обретя свое обычное хладнокровие, — ты просто хочешь вывернуться. Где доказательства того, что ты говоришь правду?

— Происходящие события, господин граф, — улыбаясь, уверенно произнес Бопеу. — Главное, прошу вас, не думайте, что страх вынудил меня пойти на это признание. Король предоставил мне право самому оценить ситуацию, а в том положении, в каком мы сейчас оказались, нам лучше действовать вместе.

— Вы красиво говорите, — холодно произнес Флорис, — но я все еще не вижу доказательств.

— Послушайте меня: действительно, я надел костюм священника, чтобы иметь большую свободу передвижения внутри посольства. Сначала я хотел избрать ремесло садовника — работа не слишком утомительная в этой стране, постоянно покрытой снегом. Но в сутане я мог свободно приходить и уходить, повсюду совать свой нос. Переодевшись мужиком, я ходил за вами в Зимний дворец; там я несколько раз терял ваш след, однако мне повезло: я смог помочь вам бежать, открыл окно, в которое вы выпрыгнули; я и закрыл его за вами. Потом я смешался с толпою слуг и выбрался из дворца в санях, везущих хворост. Вот, господа, какова правда и требуемые вами доказательства.

Флорис и Адриан переглянулись, они были смущены.

— Действительно, какой-то таинственный человек спас нас, — нерешительно произнес Флорис.

— Но ты мог это сделать с согласия наших врагов и с не известными нам целями. Если ты утверждаешь, что защищаешь нас, тогда почему шпионишь за каждым нашим шагом, роешься в наших вещах? — спросил Адриан. Слова его были не лишены логики.

— А, это, господин граф! Это приказ короля, поручившего мне тайно помогать вам, защищать вас, если придется (что я и сделал, проникнув следом за вами в Зимний дворец), а также незаметно наблюдать за вами. Я преуспел в первой части его указаний и потерпел поражение, исполняя вторую, — ответил Бопеу, философски пожимая плечами. — Чтобы окончательно убедить вас, господа, в истинности моих слов, знайте, что в тот вечер, когда был бал-маскарад, я прятался за гобеленами, откуда все видел и слышал. Король вручил алмаз маркизу де Ла Шетарди, затем попросил его удалиться, и, передавая вам письмо для царевны, поручил вам, в случае необходимости, присматривать за послом, особенно если тот начнет пренебрегать своей миссией.

В комнате повисла тяжелая тишина. Молодые люди, полностью убежденные доказательствами, приведенными Бопеу, были оскорблены сделанными им разоблачениями.

— О! — воскликнул уязвленный в самое сердце Флорис. — Это уж слишком! Король, мой повелитель, за которого я был рад отдать всю свою кровь, оказывается, не доверяет нам и приказал следить за нами, словно за злоумышленниками… А я еще уступил ему свою возлюбленную Полину! — едва слышно добавил он.

Адриан молчал. Он не меньше брата переживал нанесенное им оскорбление, однако, обладая характером более спокойным, старался по возможности заглушить закипевшую в нем злобу. Тяжкий день выдался для Флориса. Сколько неожиданных открытий! Бопеу понял их разочарование, и ворчливым тоном, в котором, однако, звучало искреннее сочувствие, произнес:

— Полно! Я старше вас, господа, и вот уже несколько лет работаю секретным агентом короля. Не забывайте, что он вполне мог бы удовлетвориться званием абсолютного монарха и отдавать приказы исключительно своим министрам. А он, почти столь же юный, как вы, решил стать во главе шпионской сети, целиком созданной его собственными руками. Великий руководитель не должен никому доверять. Я люблю нашего короля, он это знает, но слово Бопеу, если я узнаю, что он приказал следить за мной, я пойму его… Черт побери! Вы стали частью секретной службы, а не фигурой в котильоне. Либо добровольно принимайте условия игры, либо выходите из нее…

Именно так — прямо и откровенно — следовало говорить с молодыми людьми, чьи благородные и открытие натуры признали обоснованность аргументов Бопеу. Федор, Ли Кан и Грегуар одобрительно закивали головами; не стоит забывать, как трудно было снискать их расположение. Жорж-Альбер похлопал Флориса по плечу, словно спрашивая: «Ну, и чего ты ждешь? Давай, прекращай дуться».

— Клянусь Господом, вы правы, сударь, — смущенно воскликнул Флорис, — простите нас и вот вам моя рука!

— А для меня будет честью пожать вашу руку, ибо это рука честного человека, — добавил Адриан.

Никто не мог устоять перед обаянием братьев де Вильнев-Карамей, и Бопеу не был исключением, тем более что он совершенно не держал на них зла. Однако обмен любезностями был краток. Секретного агента быстро посвятили в разыгравшиеся только что драматические события и поручили ему вместе с Грегуаром, не привлекая к себе внимания, под покровом темноты отправиться за оставшимися сокровищами. И тот, и другой энергично запротестовали, потому что хотели поехать вместе с молодыми людьми. Но Флорис и Адриан предпочитали действовать вместе с Федором и Ли Каном, и сумели доказать товарищам, что в случае опасности кто-то должен остаться на свободе, чтобы предупредить короля. Затем маленький отряд, вооруженный до зубов и с запасом провизии, облачившись в сермяжные кафтаны и теплые армяки, выехал из Петербурга через Усть-Ижорские ворота, чтобы подняться по замерзшей Большой Неве до самой Ладоги. В этот ночной час дул резкий ветер. Снег обжигал глаза лошадей, которых французские всадники, несмотря на ветер, заставляли двигаться вперед, впиваясь в их бока острыми шпорами. Животные ржали и взбрыкивали.

— Господи, — обернулся Флорис к брату, — мы опоздаем!

Но ветер унес его слова, и Флорис в отчаянии поднял глаза к черному небу, по которому бежали огромные облака.

«О! Петрушка, ради любви к своей дочери, помогите нам победить или умереть под Шлиссельбургом!»

Царевна оперлась лбом о заледенелые прутья решетки окошка тюремной камеры, подставив свое лицо яростному ветру, швырявшему во все стороны хлопья снега.

— На этот раз, мой бедный Лесток, надежды больше нет, мы пропали.

— О, ваше высочество, не отчаивайтесь, ваши враги не осмелятся зайти так далеко, — запротестовал отважный врач, но в его голосе не было слышно его обычной уверенности.

— Что за насмешки судьбы! — продолжала Елизавета, не давая прямого ответа своему верному другу. — Мой отец окрестил это ужасное место Шлюссель.

— Ах да, на моем родном языке это означает «ключ». А откуда взялось это название? — поторопился добавить Лесток, хотевший во что бы то ни стало отвлечь принцессу от мрачных мыслей.

— Действительно, ведь вы немец, добрый мой друг, я все время забываю об этом. Вы знаете, как мой отец любил ваш язык. Так вот, он назвал так эту крепость потому, что для него она была отмычкой к Швеции, «ключом» от Невы и Балтики…

— А теперь с помощью этого «ключа» хотят запереть в темнице дочь Петра Великого, — продолжил Лесток, завершая мысль Елизаветы.

— Ах, мой бедный друг! Почему вы храните мне верность? Я постоянно упрекаю себя за то, что принимаю вашу преданность! Теперь все кончено, ничто не сможет вернуть нам свободу. Они убьют нас здесь, в Шлиссельбурге, и никто на свете не вспомнит ни о несчастной царевне, ни о великодушном немце, боровшемся за ее спасение.

При этих отчаянных словах в замке со скрипом повернулся ключ.

— Эй, сумасшедшая, вот тебе компания, — со смехом крикнул капитан Граубен. — Мы были столь любезны, что отыскали тебя и привели тебе друзей.

Он сделал знак, и солдаты швырнули на середину камеры двоих растрепанных мужиков в разодранной одежде, и те, словно два тюка, покатились к ногам принцессы. Под грязные усмешки солдат дверь затворилась.

Доктор Лесток бросился оказать помощь несчастным, однако только один из них действительно нуждался в ней; другой же, кряхтя от боли, поднялся на ноги и безуспешно пытался привести в порядок одежду и водрузить на место растрепанный парик. Затем, узнав принцессу, которую он видел только на портрете, он трижды низко поклонился; казалось, отвратительное место, куда он попал, ничуть не смущало его.

— Надеюсь, ваше императорское высочество извинит мое вынужденное вторжение в ее личные покои и снисходительно отнесется к неподобающему внешнему виду чрезвычайного посла его величества короля Франции.

Несмотря на весь трагизм положения, Елизавета с трудом скрывала улыбку, слушая маркиза Жоашена Тротти де Ла Шетарди, который своим невозмутимым спокойствием, казалось, принес сюда на своих красных каблуках кусочек версальского паркета.

— Добро пожаловать, господин маркиз, — с приятным акцентом произнесла по-французски Елизавета. — Сожалею, что мне приходится принимать вас в таких условиях; это наводит меня на мысль, что наши враги решили соединить нас в одной темнице только затем, чтобы потом разлучить навсегда, положив конец нашему существованию.

Маркиз сделал негодующий жест.

— Ах, сударыня, с их стороны было бы не совсем осмотрительно проливать царскую кровь, текущую в жилах вашего высочества, равно как и кровь лица неприкосновенного, коим является официальный, осмелюсь даже сказать «чрезвычайный» представитель моего господина, короля Франции.

— Полагаю, господин посол, они не станут разбираться в таких тонкостях. Они очень торопятся, к тому же мы находимся в руках моего заклятого врага, коварной Менгден. В сущности, я смогла бы договориться с этой жалкой личностью, именуемой регентшей, но с ее фавориткой — никогда. Я говорю с вами искренне, господин посол: никто в мире не может знать, где мы находимся, солдаты же гарнизона считают меня помешанной. Нам больше не на что надеяться, сударь, нет, не на что… если только… на яд, который нам подсыпят… или на топор палача.

В камере наступила гнетущая тишина. Лесток нарушил ее:

— Наконец он пришел в себя! Бедный малый не столько ушибся, сколько испугался.

— Вот и отлично! Клеман, — снисходительно окликнул его Тротти, — что с тобой случилось?

— Ах ты, Боже мой, господин чрезвычайный маркиз, — заохал бедный кучер, путая все титулы, которым обучал его посол, — я ничего не знаю. Мы были в часовне, вдруг сделалось совершенно темно, да и теперь немногим светлее. О-ля-ля, что за проклятая страна, сначала я едва не утонул, потом ослеп, а кончится это тем, что замерзну и превращусь в кусок льда. Скажите, ваша маркизская светлость, нам когда-нибудь удастся вернуться в Париж?

— Во всяком случае, господин болтун, я с прискорбием замечаю, что никакие неприятности не смогут ни укоротить ваш язык, ни сделать его правильным, — нарочито строгим тоном произнес маркиз. — Довольно, перестаньте стенать, вы утомляете наш слух.

Маркиз не успел завершить свою тираду: дверь со скрипом отворилась. На этот раз вошел Бузов; он швырнул им четыре миски с отвратительной бурдой, расплескавшейся по полу.

— А-ха-ха! Вот ваш последний ужин, безумцы, приятного аппетита!

Тротти побледнел от ярости, хотя понял не смысл слов, а угрожающий тон тюремщика.

— Проклятый грубиян, я тебя проучу, я тебе преподам урок хороших манер! — закричал маркиз.

Вместо ответа Бузов наглым взором оглядел пленников, сплюнул к ногам принцессы и с шумом захлопнул за собой дверь. Тротти презрительно пожал плечами, и, повернувшись к царевне, заметил, что она, как и Клеман, стучит зубами от холода. Снег недавно прекратился, и с каждой минутой мороз становился все сильнее и сильнее. Маркиз подошел к принцессе, поклонился и, сняв с себя подбитый мехом плащ, галантно разложил его возле стены, не забыв при этом еще раз поклониться.

— Осмелюсь посоветовать вашему императорскому высочеству отдохнуть на этом скромном одеянии; возможно, оно сумеет немного согреть вас.

Елизавета поблагодарила его взглядом своих прекрасных влажных глаз, села на плащ и зябко закуталась в него. Тротти и Лесток устроились в глубине камеры, стараясь держаться на почтительном расстоянии от царственной сироты.

— Фи, господа, забудьте об этикете, — улыбнулась Елизавета, идите ко мне, мы будем согревать друг друга. Ваше присутствие поможет мне обрести мужество, необходимое, чтобы достойно встретить рассвет, и пусть этот бедняга также присоединится к нам.

— О! Ваше высочество! — в ужасе прошептал Тротти. — Это же мой кучер!

— Перед Богом, господин маркиз, мы все равны.

— Если ваше высочество приказывает… — неодобрительно ответил маркиз; поклонившись Елизавете, он делал знак Клеману приблизиться и занять место рядом с царевной.

Кучер, который до сих пор толком ничего не понял, где и в чьем обществе он находится, стуча зубами, плюхнулся рядом с принцессой:

— Вы так добры, мадам, но о-ля-ля, что за проклятая страна!

— Да, — прошептала царевна, — ты прав, бедняга, что за проклятая страна!

«Я всегда был уверен, что эти двое мальчишек пропадут без меня».

Жорж-Альбер горделиво вскинул голову, самодовольно потер ладошки, с покровительственным, почти отеческим видом поцеловал Флориса, подмигнул Адриану, повел носом, вдыхая ледяной воздух, поднял меховой воротник своей маленькой шубы, надвинул поглубже на нос маленькую шапку и прыгнул на снег, держа в зубах веревку, врученную ему Флорисом. Подбежав к стене, он начал медленно карабкаться вверх. «Тюремная башня» состояла как бы из двух половин: огромного цилиндрического основания, сложенного из гранита, постепенно сужавшегося, а потом вновь расширявшегося и завершавшегося донжоном, нависавшим над пустотой. Именно туда и поместили царевну. Начало подъема не представляло для Жоржа-Альбера особых трудностей: он с легкостью цеплялся за заснеженные выступы стены, трещины и выщербленные камни.

«Это просто детская игра», — думал он.

Но постепенно на стене, обдуваемой ледяным ветром, становилось все меньше и меньше трещин, и обезьянка все реже находила неровности, за которые можно было зацепиться. Флорис и Адриан медленно разматывали веревку, с тревогой наблюдая за подъемом друга. К несчастью, снова начался снегопад, и ветер завыл с удвоенной силой, порыв его едва не сбросил Жоржа-Альбера. Флорис бросился к подножию башни, чтобы в случае падения подхватить обезьянку. Зверек поднялся на высоту примерно девяти метров и оказался в таком месте, откуда он не мог двинуться ни вперед, ни назад. Над ним нависал огромный камень, напоминавший гаргулью. Он был вытесан из цельной скалы, весной по нему стекала капающая с крыш вода. Прямо над гаргульей башня расширялась приблизительно на полтора метра, образуя наклонную стену; в пяти метрах от основания донжона находилось заветное окно. Жорж-Альбер в отчаянии искал способ, как ему преодолеть это расстояние; не найдя решения и стуча зубами от холода, он подергал за веревку, чтобы посоветоваться со своими хозяевами.

«Бр-р-р… гнусное положение, похоже, я был не прав, так быстро согласившись на эту авантюру».

Флорис знаком приказал зверьку крепко привязать веревку к гаргулье. Жорж-Альбер не столько понял, сколько догадался о том, что объяснял ему Флорис, так как из-за сильной метели он почти не различал жестов молодого человека. С большим трудом, постоянно рискуя упасть, ему удалось завязать узел вокруг выступающего камня. Внизу Флорис сильно дернул за веревку, проверяя, прочен ли узел, и не скользнет ли он. К счастью, шероховатая скала хорошо удерживала конопляную бечеву. Адриан наступил ногой на конец веревки, затем схватил ее обеими руками и изо всех сил натянул, стараясь, чтобы она висела как можно неподвижней.

— Осторожно, брат, — едва слышно сказал он, — ветер усилился.

Флорис улыбнулся:

— Когда ты рядом, со мной ничего не может случиться, Адриан, — и с обычной легкостью, с которой ему давались любые физические упражнения, Флорис начал подниматься. Порывы ветра прижимали его к стене, снег слепил глаза, ветер отчаянно завывал прямо в уши, голые руки посинели от холода. Внезапно налетевший вихрь так тряхнул его, что на миг от боли он едва не разжал руки. С перекошенным от напряжения лицом, Флорис сжал зубы и сделал последнее усилие, позволившее ему уцепиться за гаргулью, где, пытаясь сохранять равновесие, устроился Жорж-Альбер. Продрогшая обезьянка была чуть жива. Флорис подхватил ее как раз в тот момент, когда она уже готова была свалиться вниз. Он спрятал ее в свой армяк и с тысячью предосторожностей отвязал веревку; конец ее он оставил у себя, а сам постепенно взобрался на каменный выступ, медленно выпрямился и прижался к стене башни.

Адриан с тревогой следил за тем, что происходило над ним. Флорис хотел сделать ему знак, что все в порядке, но едва не потерял равновесие. Прижавшись к стене, он спросил:

— Как дела, Жорж-Альбер?

В ответ раздалось звучное чихание.

— Будь здоров и слушай: вытянув руку, я дотянусь как раз до того края, где башня начинает расширяться. Вылезай сам, так как я не могу пошевелиться и достать тебя, забирайся на плечо, иди по моей руке и ощупай стену, нет ли там выступов, за которые ты смог бы зацепиться, да не забудь захватить веревку.

Жорж-Альбер глотнул холодного, смешанного со снегом воздуха, и без большого восторга, с предосторожностями, отличающими опытного скалолаза, пополз на поиски трещин и неровностей, могущих послужить ему ступеньками на этой гладкой обледенелой стене. Именно в эту минуту луна спряталась за тучи. Про себя Жорж-Альбер уже повторил все известные ему ругательства, как вдруг пальцы его нащупали спасительное углубление. Он немного подождал — ему ожидание показалось вечностью, — пока луна вновь покажется на небосводе.

— Давай, у тебя получится, ползи, — с трудом переводя дыхание, напутствовал его Флорис, — да побыстрее.

«Ишь ты, он еще и торопит, словно я лезу за земляными орехами!» — возмутился Жорж-Альбер, цепляясь за каждую неровность, приближавшую его к белому знамени, развевавшемуся над его головой. Ему оставалось проползти полметра, как на него внезапно что-то обрушилось, и он молниеносно взлетел вверх. Это был маркиз. Ему удалось просунуть руку сквозь решетку и схватить обезьянку. Теперь он с такой страстью прижимал ее к себе, каковой еще никто никогда за ним не наблюдал.

— Ах, отважный маленький зверек, — нежно повторял Тротти, — а я так плохо о тебе думал.

«Все это очень мило, но, положительно, этот человек не умеет разговаривать со мной», — думал Жорж-Альбер, приходивший в неистовство, когда с ним обращались как с животным. Но сейчас было не до выяснения отношений. Узники поняли, что затеяли их спасители. Маркиз и Лесток прочно привязали веревку к одному из прутьев и раскачивали ее до тех пор, пока Флорис не ухватился за нее. Дважды он промахивался: его руки совершенно закоченели. Третья попытка оказалось удачной, он схватил веревку и повис, раскачиваясь в снежной круговерти. Изловчившись, он сумел опереться о стену и начал медленно подниматься к узкому окну темницы. Вконец измотанный, он сделал последнее усилие и ухватился за решетку; ноги его по счастливой случайности нашли опору на одном из выступов турели. Тротти и Лесток поддержали его под мышки.

— Времени мало, — бросил он, высвобождая одну руку, чтобы протянуть им два напильника. Затем он трижды дернул за веревку. Это был сигнал для Адриана: тот начал подниматься. И хотя для него подъем уже был менее сложным, тем не менее его нельзя было считать увеселительной прогулкой.

— О! Флорис, Флорис, — прошептала царевна, — значит, вы не забыли обо мне.

Слезы катились по ее холодным щекам и тут же превращались в льдинки. В этот миг Флорис почувствовал себя вознагражденным за все перенесенные мучения. Его мокрые от снега черные кудри налипли на лоб, зеленые глаза блестели, он мгновенно забыл об усталости, и хотя он висел над пропастью глубиной в пятнадцать метров, мозг его работал как никогда быстро.

— Ваше высочество, сделайте вид, что громко молитесь, — надо заглушить скрип напильников, — прошептал Флорис.

Елизавета улыбнулась:

— Я придумала кое-что получше.

Она подбежала к двери, опустилась на колени и принялась нараспев читать заклинания:

— Подите прочь, огненные змеи, Сатана, демон, черт мерзкий, зеленый дьявол, вельзевул, князь тьмы, враг рода человеческого.

Флорис улыбнулся. Принцесса была не только красива, но и умна. Она прекрасно знала душу своих соотечественников, и понимала, что подобные завывания не только отпугнут солдат от камеры, но и заставят их забиться в самый дальний угол «тюремной башни».

«О! Эта сумасшедшая — ведьма, пошли отсюда подальше».

Адриан присоединился к брату и, схватившись за прутья, достал еще два напильника. Один он протянул Флорису, и они, не щадя сил, принялись снаружи пилить ржавое железо, в то время как Тротти и Лесток сражались с решеткой изнутри. Жорж-Альбер отдыхал на руках Клемана, проснувшегося при звуках завывания царевны, из которых, он, разумеется, не понял ни слова.

— Ох, ну вот, она еще и говорит, не переставая, — только и сумел сказать бедняга, чувствуя, что конец его мучениям еще далеко.

— Ты искуситель, нечистый, злобный чернокнижник, дух тьмы, — без остановки, как всякая истинно русская женщина, истошно вопила царевна. — Ты виноват в моем безумии, желтый змей, черный пес, неутробное дитя, оборотень, серая свинья, ты портишь воду, устраиваешь пожары, вызываешь бурю…

Наконец, прут Флориса переломился, и Адриан едва успел на лету подхватить его.

— Спасибо, брат.

Молодые люди обменялись взволнованными взглядами и принялись помогать Тротти и Лестоку справиться с работой. Беглецам казалось, что они пилят вот уже несколько часов; известно, что бывают моменты, когда минута кажется длиной в год. Царевна краешком глаза наблюдала за своими спасителями, не переставая завывать.

— Солнце красное, звезда светлая, темный лес, могучий ветер, я поднимусь и не перекрещусь, и пойду без благословения, а-ха-ха-ха, по морю-океану, на остров Буян, — распевала она, — там стоит избушка, в этой избушке живут три ведьмы…

— О-хо-хо, — боязливо вздыхали сбившиеся в кучку солдаты, — слышите, как скрежещет? Как пить дать нечистый явился.

Второй прут был перепилен. Флорис схватил за руку Тротти и прыгнул в камеру.

— Ах, Флорис, дитя мое, и ты Адриан, мой милый сын, — растроганно бормотал маркиз, заключая в объятия обоих братьев, ибо Адриан с помощью Лестока проделал тот же маневр.

Торжественная встреча была краткой, однако маркиз улучил минуту и, увлекая братьев в угол темницы, спросил:

— Скажите, друзья мои, я, конечно, понимаю, что выбрал не самый подходящий момент для удовлетворения своего любопытства, но… что делает ее императорское величество?

Несмотря на усталость, Флорис и Адриан рассмеялись: Тротти был в своем репертуаре.

— Она призывает дьявола помочь нам, — небрежно ответили братья.

— О!.. — маркиз так и подскочил. — Принцесса, дочь великого императора…

Адриан расстегнул свой полушубок, достал сверток с мужской одеждой и протянул принцессе. Поняв с полуслова, что от нее требуется, она сделала знак Лестоку помочь ей. Не прекращая вопить, она сбросила плащ и сорвала с себя платье. Прежде чем последовать примеру остальных и стыдливо отвернуться к стене, Флорис успел заметить ослепительно прекрасное тело принцессы. У него закружилась голова, щеки вспыхнули, в глазах запрыгали искры; впрочем, подобную вспышку чувств он отнес на счет усталости от подъема. Через минуту царевна была готова; Флорис с трудом узнал ее в высоком, стройном кавалере с длинными красивыми ногами. Царевна подошла к окну, и хотя ей нельзя было отказать в мужестве, чисто по-женски взвизгнула, увидев веревку, болтающуюся над пропастью.

— Флорис, ты с принцессой спускаешься первым. Если услышите шум, бегите, не ждите нас, — приказал Адриан.

Флорис почти всегда подчинялся брату, когда речь заходила о «тактике», ибо в этих вопросах он признавал его превосходство над собой. Он вскочил на подоконник, схватился за веревку и повис на ней.

— Не смотрите вниз, ваше высочество, и потихоньку спускайтесь.

Флорис подал брату знак. Адриан подхватил Елизавету под мышки и стал осторожно опускать ее вниз. Почувствовав, как ноги ее коснулись плотно обхвативших веревку щиколоток молодого человека и оперлись на них, она немного успокоилась и прильнула к Флорису.

— Вот и отлично, — уверенным голосом произнес он. — Обхватите меня за шею и держитесь.

Елизавета закрыла глаза, чтобы не видеть пустоты под собой, и положила голову на плечо юноши. Спуск начался.

Несмотря на тяжесть двух тел, порывы ветра раскачивали веревку из стороны в сторону. Флорис медленно передвигал свои ноги: в них упирались ноги принцессы. Иногда снежный вихрь подхватывал их и швырял об обледенелую стену башни. Чтобы уберечь принцессу, Флорис в таких случаях старался подставить камню спину или свои ободранные до крови руки. Его натертые веревкой ладони горели. На полпути Флорис на секунду остановился, чтобы перевести дыхание. Елизавета подняла голову и еще сильнее обвила своими дрожащими руками шею Флориса. Несмотря на их в буквальном смысле шаткое положение, он почувствовал, как все его тело охватило страстное желание. Глаза их встретились.

— О, Флорис, Флорис! — шептали губы Елизаветы.

Опьяненный любовью, молодой человек крепко обнял принцессу и дерзнул прижаться губами к уголку ее очаровательного рта.

Высунувшись в окно, Адриан и Тротти, несмотря на темноту, увидели, что парочка неподвижно зависла над пустотой.

— Что случилось? — забеспокоился Тротти. — Неужели дозор?

Адриан устремил глаза к небу. Он хорошо знал брата, поэтому несколько раз сильно дернул за веревку, желая вернуть Флориса к действительности. Через секунду спуск возобновился.

Веревка кончилась: до земли оставалось совсем немного. Флорис отпустил руки, упал и, сжимая в объятиях молодую женщину, покатился вместе с ней по снегу. Губы его побелели от желания, и ему пришлось сделать над собой поистине нечеловеческое усилие, чтобы почтительно помочь ей подняться. У Елизаветы не было ни единой царапины.

Флорис дернул за веревку, извещая Адриана, что можно начинать спускать остальных. Внезапно царевна наклонилась:

— Смотри, что это?

Одной рукой придерживая веревку, Флорис провел другой по шее.

— Это мой талисман, ваше высочество, наверное, я потерял его во время спуска.

— Как! Эта грязная железка…

Стоя посреди снежного вихря, Флорис вспомнил о своей первой любви, о том, как Полина[17] повесила ему на шею этот огромный медальон, обнаруженный в амбаре Жоржем-Альбером; выбитые на нем каббалистические знаки рассмешили их. На секунду ему показалось странным это совпадение: именно женщина снова повесила ему на шею этот непонятный и, по-видимому, совершенно бесполезный предмет. Он вздрогнул от прикосновения холодного металла, но еще больше_: от холодных пальчиков принцессы, задержавшихся на его горячей груди. Когда-то Полина, проделывая те же самые движения, что и принцесса, сказала: «Я жалую тебя титулом моего возлюбленного рыцаря, Флорис. Клянись своей душой, что будешь хранить эту медаль, клянись… клянись, Флорис, любовь моя».

— Флорис, ты мой рыцарь… — прошептала Елизавета, прижимаясь, к юноше. Флорис вздрогнул. Но тут жаркий шепот молодых людей внезапно был прерван.

— Смерть Христова, однако лестницы в Версале гораздо удобней, — выругался Тротти, погружаясь с головой в сугроб.

Флорис помог маркизу выбраться; парик и шляпу посла сдуло ветром, однако несмотря на свой весьма плачевный внешний вид и явное отсутствие опыта спуска по веревкам, он сумел сохранить свою непобедимую самоуверенность.

Следом спустился Лесток, за ним Жорж-Альбер: он явно чувствовал себя лучше всех. Наконец, поддерживая Клемана, как Флорис поддерживал царевну, спустился Адриан. Как вы догадываетесь, его задача была гораздо менее приятной. Бедный кучер, стуча зубами от страха и холода, со стоном свалился в снег.

— Ах, клянусь святой Евлалией, вот теперь уж точно можно сказать: проклятая страна.

— Мэтр Клеман, не время стенать: главные испытания еще впереди, — холодно оборвал его Адриан.

— Ох, — вздохнул бедняга, — вы всегда умеете приободрить, господин граф.

Маленький отряд стал огибать замок в направлении, противоположном маршруту дозора, чтобы добраться до кустов, где скрывался Федор с мушкетами. Проходя под стенами караулки, они услышали, как один из солдат кричал:

— Эй, Игорь, ну где там твои поляки с рыбой?

— Сейчас я пойду к озеру и надеру им задницы.

Флорис и Адриан вздрогнули: если этот человек поднимет тревогу… Им оставалось только уповать на сообразительность Федора, не раз находившего выход из подобных обстоятельств. Солдат, посвистывая, прошел мимо. Они прижались к земле, не решаясь ползти дальше. Флорис взял холодную руку принцессы и поднес к губам. Адриан беспокойно взглянул на брата и подумал: «Я был не прав, необходимо ему все рассказать, и побыстрее».

Внезапно все стихло, слышался только свист ветра. Флорис и Адриан одобрительно закивали головами. Федор не утратил своей привычной силы и ловкости. Через несколько секунд они присоединились к Федору. Солдат-чревоугодник спал в снегу, возможно, вечным сном. Адриан укоризненно посмотрел на казака, но тот запротестовал:

— Что вы, барин, я легонько его стукнул!

Беглецы прислушались. В крепости все было тихо. Их бегства пока никто не обнаружил. Флорис поднял голову:

— Проклятая погода!

Снег снова прекратился, тусклый свет луны озарял мощные стены цитадели: со своей высоты, они, казалось, пренебрежительно взирали на беглецов, копошащихся на льду, словно крохотные насекомые.

— Подождем, когда луна скроется за облаками, — произнес Адриан, — и будем переходить озеро, держа направление к западному берегу истока Невы. Придется пробежать без остановки около версты, это наш единственный шанс… иначе, как только луна выглянет снова, они заметят нас.

Тротти и Лесток поежились.

— Приготовтесь, — приказал Флорис. — Ты взял мушкеты, Федор?

— Да, барчук.

— Я берусь подгонять Клемана, — заявил Адриан.

Узнав, что его ожидает, кучер тяжело вздохнул; разумеется, граф де Карамей был гораздо разумнее своего безрассудного братца, но он также не терпел неповиновения.

— О-ля-ля, бедная дама, что за история! — тем не менее посочувствовал он принцессе.

— Пора, — прошептал Флорис.

Жорж-Альбер, снова сидевший в тепле за пазухой у хозяина, выглянул, осмотрелся, и снова спрятался: «Бр-р-р, предпочитаю этого не видеть».

Огромное облако заволокло светлый диск луны. Шлиссельбург растворился в темноте. Флорис взял царевну за руку. Адриан, как и обещал, потащил Клемана. Федор, несмотря на два мушкета, нашел способ подталкивать утомленных спуском Лестока и Тротти.

Маленький отряд пустился бежать что было духу. Темная ночь отчасти препятствовала беглецам, ибо лед на озере отнюдь не являл собой гладкой поверхности. Он был бугрист, кое-где выщерблен, местами покрыт снежными сугробами. Когда кто-нибудь падал, товарищи тут же бросались помогать ему. Но Флорис и Адриан неуклонно продвигались вперед: природное хладнокровие, присущее братьям с самого детства, всегда помогало им в минуту опасности. Временами их спутникам даже казалось, что они, как кошки, видят в темноте.

— Поспешим, — обернувшись, возвысил голос Адриан.

В самом деле, гонимая ветрам туча быстро неслась по небу, приближая момент, когда они окажутся залитыми лунным светом на самой середине озера. Беглецы еще ускорили шаг, хотя Тротти, Лестоку и Клеману, не привыкшим к подобного рода упражнениям, казалось, что сердце вот-вот выскочит у них из груди. До берега оставалось не больше тридцати метров, когда насмешница-луна вновь осветила сцену побега.

— О! Боже мой!

Принцесса споткнулась о кусок льда, и хотя Флорис мгновенно поддержал ее, вывихнула щиколотку. Она попыталась встать, но снова упала:

— Беги, Флорис, бегите все, оставьте меня.

На стенах Шлиссельбурга уже зажигали факелы. Беглецы поняли, что их побег обнаружен. Отчаяние удвоило силы Флориса, он подхватил принцессу на руки и побежал; однако драгоценные секунды были потеряны. Раздались мушкетные выстрелы, Федор обернулся, и, потрясая кулаком, крикнул:

— Проклятые собаки, нам не страшны ваши пули!

В крепости, несомненно, услышали его, потому что следом раздался резкий свист. Флорис и Адриан в изумлении отпрыгнули назад. У их ног забил фонтан воды. Из цитадели стреляли из пушек, желая разбить перед ними лед и не дать перебраться на западный берег.

— А-ха-ха! — хохотал герр Граубен, стоя позади канониров. — Не уйдете, голубчики. Ишь, вздумали смеяться над папашей Граубеном. Вперед, Бузов, прикажи открыть ворота. По коням, гренадеры, обложим их со всех сторон, как мышей в погребе, — и конфидент коварной Менгден принялся удовлетворенно потирать руки. Вот она, месть! Беглецы бросились в разные стороны, пытаясь преодолеть преграду из воды и кусков расколотого льда. Между ними и берегом, неуклонно удлиняясь, образовался настоящий канал.

Раздался конский топот.

— Майский Цветок, сюда, я лечу, словно крылатый змей, — кричал Ли Кан Юн, чья развевающаяся на ветру коса делала его похожим на пятиголового дракона, которого китаец особенно почитал. Издавая жуткие вопли, он неумолимо погонял лошадей, испуганных пушечной канонадой, свистом ядер и треском лопающегося льда. Флорис и Адриан воспряли духом и, желая обойти полынью, повлекли друзей за собой; тут два ядра, упавшие одно за другим, сразили несчастных животных, и они свалились прямо в озеро. Ли Кан, потеряв равновесие, также упал в воду, но, несмотря на холод, удержался на поверхности. Адриан и Федор устремились к нему на выручку и быстро вытащили из ледяной купели, едва не ставшей для него роковой.

— Спасибо, мой храбрый Ли Кан, ты спешил к нам на помощь, и не твоя вина, что ты не успел, — утешал Адриан маленького китайца.

— В следующий раз не советую крылатым змеям залетать так высоко, — пробурчал Федор; он любил своего друга, однако никогда не упускал случая подшутить над ним. Ли Кан покачал своей обледенелой косой и назидательно произнес:

— О, Острый Клинок! Лис никогда не наступит дважды на свой хвост. С помощью Будды в следующий раз Ли Кан сделает все гораздо лучше.

— Да, если этот раз настанет, — спокойно прибавил Адриан и бросил тревожный взор в сторону Шлиссельбурга.

Начинало светать, канонада кончилась.

Разбрызгивая во все стороны ледяную крошку, к ним мчались четыре десятка гренадеров. Во главе их скакал Граубен. Флорис прижал к себе принцессу и прокричал:

— Мушкеты, живо!

— Порох намок, барчук! — в отчаянии отвечал Федор.

Флорис и Адриан бессильно переглянулись. Товарищи их были бледны и подавлены. Четверо способных сражаться мужчин, вооруженных одним лишь холодным оружием, не смогут долго сопротивляться надвигавшемуся на них отряду, а ведь есть еще крепостной гарнизон, насчитывающий не менее двух сотен воинов.

— Господи! — не разжимая губ, прошептал Флорис. — Это несправедливо, неужели мы проиграли?

— Заряжайте мушкеты, гренадеры, и цельтесь женщине прямо в сердце, — по-русски крикнул Граубен, затем повернулся к беглецам и со смехом продолжил уже по-французски:

— Вы окружены, сдавайтесь, иначе мы уложим вас на месте.

Движением руки Адриан успокоил Федора, успевшего обнажить саблю и угрожающе размахивавшего ею. Флорис окинул взором своих товарищей и задрожал от ярости, понимая, какое жалкое зрелище они представляли. Ли Кан Юн обратился в статую Лота. Его усы жалобно свисали, словно тощие сталактиты. Он буквально вмерз в лед. Только раскосые глаза жили на его лице, ставшем таким же зеленым, как нефритовая рукоятка его кинжала; китаец вскинул его, но не успел упустить. На измученного бегом доктора Лестока было страшно смотреть, он то и дело содрогался от жутких приступов кашля. Глаза его налились кровью, еще немного — и его хватит удар. Клеман, растянувшись на льду, потирал себе зад, блестевший, словно зеркало: острый кусок льда, отколовшийся во время канонады, разодрал ему штаны и основательно поцарапал.

— О, нет, Боже мой, прощай мое кучерское место, не могу же я править стоя.

— Вот именно — стоя, мэтр Клеман, — прикрикнул на него маркиз; перед лицом опасности он всегда становился особенно дерзким и надменным.

— Но я не могу встать, господин маркиз, мои штаны разорваны в клочья, — жалобно заскулил бедный малый, безуспешно пытаясь прикрыть клочками ткани нижнюю часть тела.

Флорис отвел взор и встретился с жестокими серыми глазами Граубена. В них он прочел лютую ненависть. В эту минуту молодой человек пожалел, что не прикончил герра капитана, когда тот был в его власти.

«Адриан был прав, мы недооценили этого человека».

Солдаты на лошадях окружили их. Флорис внимательно вглядывался в их лица, но ничего не мог прочесть на них: эти люди привыкли без лишних вопросов повиноваться приказам.

— От имени его величества Людовика XV я протестую против нарушения нашего дипломатического иммунитета и требую, чтобы с ее императорским высочеством обращались как подобает ее высокому рождению! — громко заявил Тротти.

— Ха-ха! Здесь, посреди Ладоги, никто вас не услышит, мусью чрезвычайный посол. Посмотрите на этих бравых дурней-солдат. Это тупоголовые мужики, не говорящие ни на одном языке, кроме русского, так что вы можете распинаться столько, сколько вам вздумается. Что же до вашей дорогой принцессы, то они принимают ее за сумасшедшую, а теперь из-за ее собственной глупости мы сможем обвинить ее и в колдовстве! Ха-ха-ха! Ну что, господа французы, тогда вы сыграли со мной неплохую шутку, не так ли? Гнусные лазутчики! Теперь я вам отомщу.

Флорис презрительно пожал плечами — вот уж верно, этот герр Граубен был не только уродлив и глуп, но еще и злобен. Адриан пытался понять, куда клонит его брат. Можно было подумать, что тот нарочно старается вывести из себя своего торжествующего врага. Сардонически усмехнувшись, Граубен знаком приказал солдатам спешиться и связать пленников. Один из гренадеров, пожилой мужик с открытым лицом, приблизился к стоявшим вместе царевне и Флорису. Юноша опустил молодую женщину на землю, но одной рукой продолжал поддерживать ее за талию. Мужик остановился в раздумье. Возможно, он решал, как лучше связать их, или испугался, что ему придется приблизиться к ведьме, а может быть, красота этой юной пары взволновала его… Флорис не задавался этими вопросами, он, как всегда, действовал Не раздумывая, повинуясь велению сердца.

— Неужели тебе не стыдно, батюшка, взять свою принцессу? — прошептал он по-русски.

Гренадер вздрогнул. Кто бы ни был этот чужеземный «шпион», француз или поляк, — теперь уж вообще непонятно, но он великолепно говорил на его родном языке, без малейшего акцента, как настоящий русский. Граубен угадал колебания гренадера. Он хлестнул коня и подскакал вплотную к Флорису. Молодой человек презрительно улыбнулся:

— О-ля! Герр капитан Граубен, вы, кажется, хотели стать моим переводчиком? Какая трогательная заботливость, рыдать готов от умиления.

Граубен наклонился и проскрежетал:

— Ты мне заплатишь за свою наглость, мерзкий змееныш!

Флорис обернулся: за ними плескались холодная вода озера. Прорубь расширилась, превратилась в настоящий канал шириной не менее пятнадцати метров. Граубен пришпорил коня и направил его прямо на юную пару, принуждая ее отступить. Подобных вещей Флорис никогда не терпел.

— О-ля-ля! Господи, что вы делаете? — воскликнул он, изображая испуг. Пока Граубен собирался ответить, молодой человек осторожно отпустил талию принцессы и с быстротой молнии бросился на наемника, не ожидавшего от него такой силы и проворства. Он вышиб немца из седла, заломил руки за спину, и, удовлетворенно улыбаясь, вытащил из-под пояса кинжал, с которым никогда не расставался.

— А вот и самая большая добыча на охоте «по-сибирски».

Гренадеры торопливо спешились, намереваясь броситься на помощь своему начальнику.

— Назад, друзья мои, — крикнул Флорис, — или, клянусь святой Русью, я зарежу его как бешеную собаку.

В подтверждение его слов из-под тулупа молодого человека выскочил Жорж-Альбер; он вскочил Граубену на грудь и, скорчив самую зверскую, на которую только был способен, рожу, победоносно огляделся.

— А, негодяй, — прорычал Граубен, — так ты, значит, русский! Я убью тебя.

— Тише, герр Граубен, в вашем положении лучше вести себя повежливей.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, Федор стряхнул с себя двух державших его солдат. Теперь, когда его ничто не сдерживало, он одним прыжком очутился рядом с Флорисом.

— Дайте-ка его мне, барчук, — произнес он, прищурив свой единственный глаз и приставив к горлу Граубена конец своей острой сабли. — От меня этот хорек не уйдет.

«Но я же уже до смерти напугал этого Граубена, думал Жорж-Альбер, и мне не нужен никакой Федор. Черт возьми, вечно они меня недооценивают!»

Разумеется, Ли Кан с удовольствием пришел бы на помощь Острому Клинку. Но увы! Он словно дерево буквально врос в лед. Флорис быстро окинул взором гренадеров, вскочил на ноги и одним прыжком вскочил на коня, столь поспешно покинутого Граубеном.

— Солдаты, — крикнул он, выпрямляясь в стременах, — здесь, перед вами — ваша царевна. Не верьте лжи, которой пытаются одурманить вас эти чужеземцы. Царевна не сумасшедшая и не ведьма. Это ваша принцесса, ее преследуют и мучают рвущиеся к власти враги. Ее судьба в ваших руках. Возведите ее на отцовский трон, и вами будет править истинно русская царица, ваша матушка.

С этими словами Флорис схватил за руки принцессу и, словно амазонку, посадил ее в седло впереди себя. Теперь он любовно и покровительственно обнимал ее за плечи. Гренадеры не трогались с места. Слова Флориса были обращены не к разуму, но к сердцу. Они были заворожены этой горделивой и дивно прекрасной юной парой, высвеченной лучами бледного зимнего солнца. Черные кудри Флориса блестели, огромные глаза принцессы лучились ярким светом. Вокруг пробежал восхищенный шепот:

— Не явился ли тот самый карающий мститель, о котором говорит нам Евангелие?

Русская душа любит все чудесное.

— Молодой барин — настоящий русский, — поднимая голову, проговорил гренадер, к которому Флорис обратился первым.

— Правильно, — раздался другой голос, погромче, — он верно говорит, послушаем его.

— Хорошо говорит, не спотыкается, да и понятно, — одобрительно проворчал старый гренадер. Товарищи его закивали головами в знак согласия.

— Не слушайте этого грязного лазутчика, — вдруг завопил Граубен, воспользовавшись моментом, когда Федор, забывшись, отвел свою саблю. — Это обманщик, скорей освобождайте вашего командира…

Солдаты заколебались. Все повисло на волоске. Разумеется, гренадеры не любили герра капитана, наездами появлявшегося в крепости и тут же вместе со своим помощником Бузовым принимавшегося железной рукой наводить порядок, щедро награждая кнутом и правых и виноватых, к тому же он говорил по-русски с жутким акцентом, но дисциплина въелась в плоть и кровь русского солдата. Гренадеры не могли не подчиниться приказу начальника. Внезапно они застыли, ошеломленные: случилось чудо — к ногам их хлынул золотой дождь. Теперь они испуганно взирали на золотые монеты. Восхищаясь стремительностью и решительностью брата, Адриан решил, что пора и ему выступить на сцену. С привычным хладнокровием он порылся в карманах и бросил к ногам солдат полную горсть золотых дукатов. Юный граф Адриан де Вильнев-Карамей был мудр, и знал, что так уж устроен человек: если он видит перед собой какую-нибудь ценность, ему непременно захочется ее присвоить. Но Адриан также помнил, что для пробуждения в душе человеческой сего весьма малопохвального инстинкта необходим благородный предлог.

— Посмотрите на эти монеты, друзья мои, — воскликнул он, — все они с портретом нашего великого царя. Таких теперь больше не делают.

Адриан махнул рукой Флорису, и тот тоже полез в карман за золотом, о котором совершенно забыл. Горсть монет он вложил в руки Елизаветы. Широко открыв глаза, царевна с изумлением смотрела на него.

— Откуда это у вас? — тихо спросила она.

Флорис не ответил, а только взглядом приказал Елизавете бросать золото мужикам.

— Сама царевна жалует вам это золото, — выкрикнул Адриан, — а если вы перейдете на ее сторону, то получите еще больше.

Флорис посмотрел на брата и восхищенно прищелкнул языком. Да, у Адриана иногда бывали воистину гениальные идеи.

— Навеки вместе, — прошептал он, и братья улыбнулись друг другу.

Они чувствовали, что поодиночке никогда и ничего не достигнут. Царевна перехватила их взгляд, на секунду задумалась, а потом обернулась к солдатам. Но те уже не обращали на нее никакого внимания: пыхтя и толкаясь, с радостными криками они собирали щедрый урожай, торопясь, пока к ним не подоспели их товарищи, бегущие из крепости.

— Барин прав, кричали они, — это старые монеты.

Кто-то попробовал золотой на зуб.

— И вправду настоящее золото, я такого никогда и не видел.

— Так и хватай его, дурак.

— Регентша больше не платит нам положенного.

— Да, а потому право имеем.

— Смотрите, это же наш любимый царь.

— Батюшка наш, он и дочку свою нам послал.

— Ох! Где ты, Петр наш Великий, на кого ты нас покинул? — причитали некоторые.

— Солдаты, — снова воскликнул Флорис, — понимая, что настал момент, когда надо окончательно перетянуть гренадеров на свою сторону, — вот Елизавета Петровна, ваша царевна, единственная, кто может быть вашей законной государыней.

— А ты, молодой барин с блестящими глазами, ты-то кто? — громко спросил старый гренадер, все время сидевший на коне, и, по-видимому, полагавший ниже своего достоинства присоединяться к трудам товарищей, над которыми он явно имел некоторое превосходство. — Ты вылитый портрет нашего великого царя, я служил и видел его. Уж не сама ли судьба послала нам тебя?

Флорис и царевна по-прежнему вместе сидели на коне; эту восхитительную пару постепенно окружали солдаты. Тогда Елизавета подлинно царственным жестом призвала к спокойствию. Над озером воцарилась мертвая тишина, лишь иногда нарушаемая криками шального ворона.

— Да, солдаты, вы правы, сама судьба послала нам этого юношу, он прибыл к нам вместе со своими друзьями, чтобы спасти вашу царевну. Он, словно всадник из Апокалипсиса, рыцарь на белом коне… Петербургский рыцарь! Вы знаете, кто я. Хотите пойти за мной, стать моими преданными воинами и верными подданными? Тогда просыпайтесь! Бедный наш народ стонет под игом иноземцев, так сбросим же его!

Елизавета медленно расстегнула полушубок, со спокойным бесстыдством обнажила верхнюю часть груди и достала усыпанный алмазами крест.

— На кресте клянусь умереть за вас. Даете ли и вы мне такую клятву? — спросила она; в глазах ее блестели слезы.

— Да, клянемся тебе, матушка, пойдем за тобой и за твоим зеленоглазым всадником, вы нам укажете дорогу, и мы посадим тебя на трон.

Флорис непочтительно подумал, что Елизавета заставила солдат присягнуть на кресте, более похожем на дорогую безделушку, нежели на реликвию. В душе он был язычником, и сей поступок заставил его улыбнуться: в его глазах очарование принцессы от такого поступка только выиграло. Он был без ума от любви. Схватив изящную ручку Елизаветы, он почтительно поднес ее к губам. Принцесса смутилась. Сколь же притягателен был этот чернокудрый ангел! Вдохновленные примером Флориса, солдаты с радостными криками бросились целовать царственные персты. Восторг достиг наивысшей точки. Внезапно зычный глас Федора перекрыл все остальные голоса:

— Виват царевна, виват Украина и казаки!

Жорж-Альбер, усевшись на плече украинца, отчаянно хлопал в ладоши и испускал восторженные вопли. Забытый в своей ледяной крепости Ли Кан, глядя на них, тоже пытался что-то сказать: невозможность высказаться была самым страшным наказанием для словоохотливого резонера-китайца. Неожиданно раздался конский топот. Воспользовавшись всеобщим волнением и взрывом патриотических чувств, в полной мере охвативших Федора, совершенно забывшего про своего пленника, Граубен вскочил на ноги, прыгнул на чью-то лошадь и теперь мчался в сторону крепости.

— Ах, грязный вонючий шакал! — выругался Федор. Ему было стыдно и досадно, равно как и Жоржу-Альберу, особенно, когда они встретились с насмешливым взглядом Ли Кана. Адриан и Флорис, мгновенно забывший о сидящей впереди него царевной, бросились в погоню, но беглец уже был далеко. Вскоре крепостные ворота распахнулись, пропуская наемника, и снова закрылись. В цитадели по-прежнему оставался многочисленный гарнизон.

— Интересно, будут ли ему повиноваться оставшиеся у него люди, — спросил Флорис брата, возвращаясь на прежнее место.

— Смотри, вот и тебе ответ, — рассмеялся Адриан, — но пока они целятся плохо.

Пробив лед, ядро подняло целый фонтан воды, забивший на этот раз немного восточнее входа в Неву.

— Поспешим, нам надо добраться до укрытия прежде, чем они отладят прицел, — крикнул Адриан гренадерам и беглецам.

Федор сунул в карман Жоржа-Альбера и схватил Ли Кана за ту единственную часть тела, за которую его сейчас можно было ухватить, а именно за косу. Адриан, приподняв Клемана за те клочки, что остались от его панталой, вскинул кучера к себе на коня; Лесток уже сидел впереди одного гренадера, Тротти — на крупе коня другого. Кавалькада понеслась к поросшему деревьями западному берегу истока Невы. Внезапно раздались крики и призывы о помощи. По льду Невы мчалась тройка, кони храпели и взбрыкивали от страха. Вокруг них падали ядра, и кучер не мог справиться с обезумевшими животными. Флорис пересадил царевну на лошадь старого гренадера и крикнул:

— Вперед, Адриан, поможем этим несчастным!

Тротти запротестовал:

— Я запрещаю вам. Господи, что за безумцы, ведь это же так опасно…

Не слушая посла, молодые люди пришпорили коней и помчались к бешено несущимся по льду саням. Ядра падали все чаще и чаще. Флорис и Адриан уверенной рукой управляли конями, стальной хваткой сжимая коленями их бока и заставляя, не прерывая бешеного галопа, перепрыгивать полыньи, то и дело возникавшие у них на пути. Лед трещал все более угрожающе.

— На помощь, господин граф, господин шевалье! Ах! Что за ад!

Голос перепуганного кучера удивительно напоминал голос Бопеу.

Братья удовлетворенно улыбнулись: настала их пора взять реванш.

— Держитесь крепче, Бопеу!

В подтверждение своих слов Флорис, не замедляя бега своего коня, на полном скаку прыгнул в сани. Выхватив кнут из рук секретного агента, он резко хлопнул им, не обращая внимания на нечто бесформенное, скрывавшееся под полостью в глубине саней.

— Эх, тише… тише… залетные… — успокаивал коней Флорис.

Адриан поймал за узду брошенного братом скакуна, похлопал его по крупу, а потом подхватил под уздцы коренника замедлившей бег тройки.

— Спокойно, старина, спокойно.

Почувствовав твердую, опытную руку, кони перешли на ровную рысь. Флорис пригнулся: над ними просвистело ядро и шлепнулось совсем рядом; кони резко рванули в сторону. Из глубины саней послышались сдавленные крики ужаса, более напоминавшие мышиный писк.

«Господи, — подумал Флорис, — женщины».

Но самое главное было сделано: сани находились вне досягаемости ядер.

— О, господин граф, господин шевалье, я поставлю за вас толстую свечу, слово Бопеу, этого я никогда не забуду.

— Пустяки! — со смехом ответил Адриан, — вы открыли нам окно, мы спасли вас от купания в ледяной воде. За кем третий ход?

— За нами, — раздалось два писклявых голоса.

Флорис и Адриан ошалело взирали на две хорошенькие головки, показавшиеся из саней: это были дочери ковенского воеводы!

— Голубка моя сладкая, садись, не стоит из-за этого так расстраиваться.

Раздраженная Юлия Менгден презрительно взглянула на регентшу. Анна жадно поглощала засахаренные фрукты с корицей, вытирая рот концом кружевной простыни.

— Что за жалкая идиотка! — сквозь зубы прошипела фаворитка.

В эту секунду она остро жалела, что связала свою судьбу с этой жирной бездарностью. Юлия продолжила свое яростное хождение по комнате. Понимая, что происходит нечто «неприятное», герцог Брауншвейгский прекратил дразнить собак.

— Миних, не будьте таким неповоротливым, прикажите усилить охрану дворца.

— Но черт побери, Остерман, кому я могу приказать? Солдаты отказываются мне подчиняться.

— Господи, верно, слуги тоже покидают дворец.

— Э, о чем вы говорите! Мой дворецкий уже давно удрал.

Министры глядели друг на друга, готовые расплакаться. Тревожная тишина нависла над Зимним дворцом. Юлия Менгден вздрогнула. Впервые в жизни она ощутила страх.

— Черт, где же Граубен, прошло уже несколько часов, как он должен был доставить нам новости из Шлиссельбурга.

Однако Юлия быстро отбросила все страхи: ее не ведающая жалости душа не могла признать себя побежденной.

— Тройку, живей, — воскликнула она, — я сама поеду в крепость.

Но пажей, чтобы исполнять ее приказания, больше не было. Она подышала на заиндевевшее стекло и через образовавшийся просвет посмотрела во двор. Мужики покинули конюшни. Из города доносился мерный ропот, словно гонимая приливом вода плескалась в каналах. В прихожей послышался топот сапог. Сердце Юлии сжалось. Друг или враг? Дверь распахнулась, и на пороге в сопровождении Бузова и Германа появился Граубен. По их лицам можно было понять, что произошло нечто ужасное.

— Эти два демона освободили царевну… — задыхаясь, выпалил Граубен, — гренадеры дезертировали… я пытался призвать к порядку гарнизон Шлиссельбургской цитадели, но солдаты взбунтовались. То же самое происходит и в Кронштадте. Гвардия тоже… мы втроем еле пробрались сюда…

Миних и Остерман переглянулись и пролепетали:

— Боже мой, это государственный переворот.

— Ах, — верный и храбрый Граубен, вы ведь не покинете нас, — простонали они. — Надо быстро уезжать, бежать отсюда.

Наемник холодно взглянул на них своими холодными серыми глазами:

— Подождите, кажется, еще есть шанс изменить положение, поэтому я здесь. Однако в случае удачи я требую, чтобы меня сделали великим герцогом и принцем Империи.

Министры вздохнули: сейчас не время отказывать ему в чем-либо. Юлия Менгден подошла к Граубену.

— Я тоже обдумывала такую возможность, Граубен, и по глазам вижу, что мы думали об одном и том же… ах, это мне нравится!

И двое сообщников, забыв о регентше и ее супруге, увлекли в угол обоих министров… Впрочем, царственная чета давно уснула: одна на своей огромной кровати под балдахином, другой на коврике вместе с собачками.

— Этот фанатичный и глупый народ… — шептали Граубен и Юлия… — Шлюха-принцесса, убитая своими же ближайшими приспешниками…

Миних и Остерман с надеждой закивали головами.

— … Тогда этот неблагодарный народишко вновь вернется в свое стойло…

— Солдаты, лишившись начальников, вновь станут подчиняться нам.

— Ах, Граубен! Это и будет наша месть.

Негодяй криво улыбнулся:

— О, Господи, а если потом они убьют нас… — внезапно взвизгнул Остерман, схватившись за живот.

— О, клянусь Сатаной, если они погибнут первыми, я умру счастливой.

Мелкие острые зубки Юлии, напоминавшие клыки молодой волчцы, блестели в полумраке. Остерман заикал от волнения. Но что делать? Министры отправились в императорскую спальню и принялись ждать.

— Мой дорогой Бестужев, откуда я знаю, будет ли завтра у ее величества скипетр во время коронации. Задайте этот вопрос шевалье или графу де Карамей, царица и теперь не может обойтись без своих «спасителей». А еще лучше… спросите у самого черта, может быть, он вам ответит, а я всего лишь бедный русский канцлер. Меня никто не находит нужным держать в курсе событий…

— Потише, Воронцов, сегодня в Кремле слишком много народу, за нами наблюдают. Восхищайтесь иконой Владимирской Божьей Матери, сделаем вид, что любуемся иконами… Значит, вы уверены, что эти… Карамей начинают играть слишком большую роль… однако, это уже серьезно!

— Да, Бестужев, как раз накануне переезда двора в Москву они получили — такое только во сне приснится! — крест Святого Андрея, императорский орден! Все, что касается коронации, решают они! Немцы уехали… началось царство французов!

— В таком случае мы просто променяли кривую кобылу на слепую.

— А от принцессы, царствующей всего лишь несколько месяцев, можно было бы ожидать совсем иных выдвижений…

— Тихо… вот они, в сопровождении гвардейцев…

— Видишь, брат, — говорил Флорис, входя в Успенский собор, стены которого были увешаны множеством хоругвей, — не так уж трудно совершить государственный переворот.

— Да, ты прав, Флорис, но я постоянно спрашиваю себя, не слишком ли все было просто сначала… и не слишком ли все сложно теперь… — задумчиво ответил Адриан.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Улыбнись и поздоровайся с двумя новыми канцлерами; они делают нарочито благочестивый вид, однако при нашем появлении тотчас прервали свою беседу.

— О! — небрежно бросил Флорис, вежливо раскланиваясь с теми, на кого ему указал брат, — тебе повсюду мерещатся враги.

— Его милость прав, барчук, — шепнул Федор. — У Бестужева и Воронцова дурной взгляд.

— А ты, Федор, — запротестовал Флорис, — всегда и во всем поддерживаешь Адриана.

— Майский Цветок, когда улетает ворон, его место занимает сокол, улетает сокол, появляется ворон, — менторским тоном заметил Ли Кан, преклоняя колени перед святым Георгием Византийским и могилами девяти митрополитов.

— Но, Ли Кан, это же не твой храм, это мой, — рассердился Федор.

— Будда — он везде, Острый Клинок, — невозмутимо ответил китаец, поднимаясь с колен.

— Идемте, найдем укромный уголок, где мы будем одни, — сказал Адриан, — я должен по говорить с тобой, Флорис. Во дворце это сделать невозможно.

Под инквизиторскими взорами обоих канцлеров друзья покинули собор.

— Ах, да! — вдруг встрепенулся Адриан, когда они проходили по церемониальной площади. — Я вспомнил, где видел этого Воронцова: он катался на коньках на озере Дубино…

— Точно, барин. Я за ним с берега наблюдал: он все время старался подслушать, что ты говорил его милости маркизу, — подтвердил Федор.

— Царица многим нам обязана, она осыпает нас милостями, чего нам бояться? Мы выделим этим надутым канцлерам часть ее благодеяний, как мы уже поступили в случае с Минихом и Остерманом, и все встанет на свои места, несмотря на мрачные пророчества Ли Кана. О! Все это пустяки, я просто не узнаю вас, вы словно три ворона — только и ждете, чтобы накаркать беду, — со смехом произнес Флорис, восторженно озираясь по сторонам и стараясь не упустить ни малейшей подробности разыгравшегося вокруг них спектакля.

Они находились внутри Кремля — крепости, кирпичная стена которой, протяженностью в целых две версты, была украшена двадцатью укрепленными башнями. Флорис успел забыть, что Кремль — это настоящий город в городе, со своими дворцами, соборами и колокольнями. Еще вчера он был погружен в мертвую спячку; чтобы всколыхнуть его, понадобилась безумная мысль Флориса, внезапно осенившая его в Петербурге:

— Поезжайте короноваться в Москву, мадам, последуйте старинному обычаю русских царей; после этого уже никто не осмелится оспаривать у вас трон.

— Ты просто волшебник, Флорис, отважный, непочтительный и… очаровательный, — улыбнулась в ответ Елизавета. — Совет хорош, мы немедленно едем.

Флорис слегка покраснел. С минуты перехода власти в руки Елизаветы и его дерзкого ответа на ее вопрос он ни разу не остался с царицей наедине. Но с каждым днем он влюблялся все больше и больше, и, словно тигр в засаде, ждал своего часа. Как верно заметил Воронцов, Елизавета постоянно советовалась с Флорисом, равно как и с Адрианом, чей рассудительный и спокойный ум она вполне сумела оценить. Что касается Жоржа-Альбера, то он пользовался всеми правами, включая и право играть на ступенях трона. В это утро Флорис подошел к царице, окруженной, как всегда, шумной толпой баб, бояр и камердинеров.

— А, шевалье де Карамей! Все ли готово для завтрашней церемонии?

— Да, сударыня, ваше величество будет помазана согласно древнему византийскому обычаю. Но мне бы хотелось поговорить с вами в более спокойной обстановке, — добавил он совсем тихо, — есть кое-какие детали…

Мастерицы принесли расшитый жемчугом и драгоценными камнями кокошник, который завтра предстояло надеть государыне. Елизавета с любовью взглянула на Флориса и чуть слышно прошептала:

— Сегодня ночью — царица даст тебе аудиенцию.

Сердце Флориса заколотилось так сильно, словно хотело выпрыгнуть из груди. Итак, царица любит его. В страшном волнении Флорис ожидал вечера: сегодня ночью, накануне своей коронации, она будет принадлежать ему… Он поднял голову и приветливо кивнул колокольне Ивана Великого, затем, встав спиной к Москве-реке, долго смотрел на Грановитую палату, где в золоченых царицыных покоях должна была находиться Елизавета: она принимала депутации московских жителей. Адриан взял брата под руку, и они пересекли Соборную площадь, где сегодня царило небывалое оживление. Отовсюду доносились крики, топот копыт, скрип колес. Все лихорадочно готовились к коронации от высокородного боярина до бедного холопа.

— Покупайте куличи!

— А вот сладкие прянички!

— Выпей, батюшка, медку, согрейся!

— А вот каша, лучшая в Москве.

Выкрики доносились с Красной площади, где вокруг собора Василия Блаженного кишел простой народ. Каждый хотел занять место получше, чтобы завтра поглазеть на проход новой русской царицы. Золотом полыхали штандарты. Развевались знамена, под барабанную дробь маршировали полки. У Флориса закружилась голова.

— Здравия желаем, ваши милости, — расступались мужики при виде братьев де Карамей.

— Господин шевалье, господин граф де Карамей, вас приветствует Александр Юрьевич.

Бояре кланялись юным героям. Они привыкли обхаживать фаворитов.

— Боюсь, что завтра мы коронуем не ту голову, — ворчал старый боярин, внимательно разглядывая высокую статную фигуру Флориса, направлявшегося вместе с друзьями к Архангельскому собору.

— О чем ты, Бутурлин?

— О! Только о том, что вижу собственными глазами. Посмотрите, бояре, посмотрите на этого юного и красивого кавалера. Неужто вы ослепли, оглохли или онемели? У него же на лбу написано, что в жилах его течет царская кровь. Я сразу его узнал, еще в Петербурге.

Собравшиеся испуганно смотрели на Бутурлина и шепотом повторяли:

— Царская кровь!

— Царская кровь!

— Слышите, Воронцов, — угрюмо промолвил Бестужев, направляясь во дворец вместе с вице-канцлером, — опасность бродит рядом…

Не ведая о причинах волнения, произведенного их появлением, Флорис и Адриан в почтительном молчании прошли перед могилами царей Рюриковичей. К великой ярости Федора, Ли Кан останавливался возле каждого надгробия и молитвенно складывал руки; его длинная коса раскачивалась во все стороны. Внезапно Флорис замер перед золоченым изображением царевича Дмитрия.

— Посмотри на него, Адриан, какая трагическая судьба — такой юный, такой красивый, царский сын, то ли умерший своей смертью, то ли убитый, то ли настоящий, то ли лже-Дмитрий…

— Ты прав, внезапно хриплым голосом произнес Адриан. — Он был юн и прекрасен, как ты, и…

К ним подошел старый поп с зажженными свечами в руках и начал расставлять их возле надгробных стелл…

— Идите за мной, — сказал Адриан друзьям, увлекая их к алтарю, под сенью которого находились могилы Ивана Грозного и царя Федора.

— О! Острый Клинок, у тебя то же имя, что и у Сына Неба, — восхитился Ли Кан.

Федор скромно улыбнулся.

— Флорис, — начал Адриан, — я увел тебя сюда, подальше от любопытных ушей, потому что не все рассказал тебе в подземелье Дианы. Я должен был сделать это раньше, однако события разворачивались столь стремительно… Тайна золота царя была не единственным секретом, доверенным мне нашей матерью. Послушай, скажи мне откровенно, встречался ли ты после переворота с царицей наедине?

— Нет, а почему ты об этом спрашиваешь? — возмутился Флорис неожиданным вторжением брата в его личную жизнь; он решительно не собирался докладывать о назначенном на сегодняшний вечер свидании. «Он ревнует», — подумал Флорис.

Адриан взял мгновенно помрачневшего брата за руку — такого обидчивого, вспыльчивого и влюбленного.

— Флорис, царица может вызвать у тебя только дружеские чувства и…

— Ах, вот они где, эти скрытники, наконец-то мы вас нашли!

— Ку-ку, Флорис.

Сжав кулаки, Адриан побледнел от ярости, увидев рядом с собой дочерей воеводы. Он пожалел, что сразу не отправил девушек обратно в родную Польшу. Теперь Елизавета в благодарность за оказанную ей услугу сделала их своими фрейлинами. Девушки были очень забавны и милы, и все любили их.

— Мы разыскиваем вас повсюду, царица хочет видеть вас обоих.

Сознавая, как он был несправедлив к юным полькам, Адриан вздохнул и взял их под руки.

— Идемте во дворец, мои красавицы.

Близился вечер; куранты над Спасскими воротами начали играть гимн «Боже, царя храни».

— О, как это прекрасно, Филиппа, не правда ли?

— Да, Генриетта, папа правильно сделал, что послал нас сюда, здесь мы веселимся от души, но, Флорис, мы так редко видимся…

— Сердце мое, я все время только о вас и думаю, но у меня столько обязанностей при дворе…

— Нашу комнату очень легко найти, Флорис, приходите ко мне сегодня ночью, — трепетно вздохнув, прошептала Филиппа.

Флорис закашлялся: слишком много свиданий для одного вечера.

— Постараюсь, дорогая, постараюсь.

— О, Филиппа, мы забыли о поручении императрицы!

— Да, верно! Ой, как мне странно произносить это слово — императрица, — рассмеялась Филиппа. — Словом, она желает, чтобы Адриан отправился к митрополиту и удостоверился, что у него находится корона Владимира кхм… что-то там такое, сына Ярослава… ну, в общем, я забыла, кого.

Адриан нахмурился.

— Если я правильно разобрался в вашем милом щебетании, ее величество желает иметь завтра на церемонии корону, принадлежавшую Владимиру Мономаху, князю Киевскому, сыну Ярослава Мудрого.

— Именно, именно, — восхищенно заворковала Генриетта. — О, как вы умны, Адриан!

— Хорошо, значит, я сейчас иду во дворец Патриарха исполнять поручение ее величества. А Флорис?

— Он пойдет с нами, потому что завтра будет какая-то церемония с шаром и чашкой, которые Флорис должен будет подать царице. Она хочет прорепетировать это сегодня вечером.

— Бог мой! Вы, наверное, имеете в виду державу и золотую чашу? Царица хочет, чтобы именно Флорис завтра подавал их ей? — изумился Адриан. — Это слишком большая честь, Флорис, тебе лучше сразу поблагодарить царицу и отказаться от нее, предоставив эту привилегию какому-нибудь родовитому русскому боярину.

Флорис нахмурился. Неужели брат не может ему простить его успех у Елизаветы? От одной лишь мысли, что он может уличить брата пусть даже в самой ничтожной низости, ему стало не по себе: никем в этом мире он так не восхищался, как своим старшим братом.

— Флорис, выслушай меня: прошу тебя, мой дорогой малыш, исполнив поручения, давай встретимся у Тротти. Он обосновался в Большом дворце, и сейчас затворился у себя в спальне, где разучивает свою завтрашнюю речь.

Флорис улыбнулся. Посол, которого в ночь переворота они забыли в санях, где он чуть не замерз вместе с Жоржем-Альбером, наверняка готовил какой-нибудь сногсшибательный «дипломатический» трюк, дабы поднять свою репутацию в глазах русских. С бьющимся сердцем Флорис следовал за державшими его за руку Филиппой и Генриеттой. Он улыбался девушкам той бессознательно жестокой улыбкой, которой улыбается мужчина, когда влюблен в другую… Он мечтал только о Елизавете и юным полькам отвечал односложно.

— Наверное, это очень серьезно, этот золотой шар и церемония вокруг него, — болтала непосредственная Филиппа, — потому что царица приказала немедленно доставить вас в Теремной дворец. Она также сказала, что вы должны подняться на пятый этаж по южной лестнице.

— Да нет, Филиппа, по западной.

Флорис сгорал от нетерпения.

— Постойте, дорогие мои, так все-таки по южной или по западной? Вспомните хорошенько.

Очаровательные польки в растерянности переглянулись.

— Ой, я вспомнила, это была северная лестница с собаками.

— Нет, со львами, а поднявшись по ней, солдат Преображенского полка проведет вас, куда надо… Флорис… Флорис… подождите, — воскликнула Филиппа, — так вы придете сегодня вечером?

Но молодой человек был уже далеко: он летел навстречу своему счастью. Тем, кто плохо знал Кремль, было весьма непросто ориентироваться в его стенах. Кроме ворот, башен, соборов, монастырей, колоколен и дозорных вышек, в нем было множество дворцов, построенных друг напротив друга. Но Флорис слушал голос сердца; он вспомнил, как по дороге в Москву, когда они с Елизаветой мчались в карете, запряженной восьмеркой белых коней, принцесса рассказала ему:

— Торжественные приемы после помазания происходят в Большом дворце и в Грановитой палате, в Теремном дворце официальных приемов не бывает, этот дворец стоит как раз позади первых двух, и именно в нем находятся наши личные покои, где мы раньше останавливались, приезжая в Москву. Надеюсь, что сейчас их успеют привести в порядок, и я смогу отдохнуть там, — небрежно бросила она секретарю, записывающему ее приказания. Флорису тогда показалось, что эти слова были сказаны специально для него.

Он обошел вокруг дворца, на секунду заколебался, затем ступил на тускло освещенную лестницу.

«Вспомним, что там говорила Филиппа? На пятом этаже… надо было бы сказать: на седьмом небе».

Стремительно, словно сумасшедший, он взлетел по лестнице и со всего размаху врезался в грудь великана-преображенца.

— Угодно ли будет вашей милости последовать за мной? — с поклоном произнес солдат, внимательно разглядев лицо юноши при свете факела. Флорис облегченно вздохнул: он был на правильном пути. Они прошли множество узких комнатушек, заставленных мебелью в стиле немецкого барокко; вокруг в беспорядке громоздились сундучки из чеканного серебра, многие были отперты, из них торчали шелка, платья, какие-то бумаги… Флорис улыбнулся: значит, Елизавета уже у себя. В комнатах пахло затхлым воздухом. Какое-то странное чувство нахлынуло на Флориса. В Петербурге все дышало Западом; здесь, в Москве, билось сердце Древней Руси. Он представил себе, как еще двадцать лет назад здесь сидели длиннобородые бояре и ждали царя… Солдат открыл последнюю дверь, и Флорис очутился в уютной комнате с камином, где горел огонь. Он огляделся. На полу лежали медвежьи шкуры, стояла резная деревянная кровать, а два кресла, обитые персидской кожей, занавески из китайского шелка и накрытый столик составляли всю обстановку. В углу было устроено нечто вроде молельни с многочисленными иконами. Флорис открыл окно: составленное из цветных — красных, синих и зеленых — стекол, оно не позволяло видеть, что происходит во дворе. Он вышел на просторную террасу, над которой высилась старая сторожевая башня, давно уже не использовавшаяся по своему назначению. Он был потрясен. Внизу под ним раскинулась Москва, сверкающая тысячью маленьких огоньков: горели уличные фонари, светились окна домов, сыпались искры из каминных труб. Вдали полыхал пожар — обычное явление для этого города с многочисленными деревянными домами. Флорис не знал, как долго он стоял; несмотря на пронизывающий ветер, он был не в силах оторваться от величественного зрелища. Внезапно странное чувство охватило его; он обернулся. Позади него стояла дерзкая красавица с Сенной площади; судя по всему, она уже давно взволнованно наблюдала за ним.

— Вот видишь, — с улыбкой сказала она, протягивая ему руки, — чтобы бедной принцессе, а тем более императрице свободно выйти из дворца и увидеть тебя, ей приходится прибегать к маскараду.

Слова ее звучали нежно и насмешливо. Флорис все понял и был потрясен той деликатностью, с какой принцесса разрушила существующее между ними неравенство. Он подбежал к ней, обнял за талию и поднял:

— Елизавета! Душа моя, жизнь моя!

— Флорис, наконец-то… любовь моя!

Молодая женщина упоенно внимала нежным и страстным поцелуям Флориса. Он заметил, как страстно она прижимается к нему, и догадался, что принцесса счастлива почувствовать себя простой смертной.

— Ты счастлив, Флорис?

— Как никогда, я больше не принадлежу себе. С первого дня, когда я тебя увидел, я только о тебе и думал, о твоей красоте, о твоей улыбке, об опасностях, что тебе угрожали. Когда я узнал, что ты в плену у врагов, я рвался задушить их собственными руками, мой ангел. Но тогда я еще не знал, насколько я люблю тебя, — прошептал он.

Елизавета взволнованно смотрела на него. Никогда никто еще не говорил с ней так уверенно, самозабвенно и влюбленно. Молодой человек мягко опустил ее на кровать. Поцеловав ямку на ее шее, он победоносно вскинул голову:

— Я держу в объятиях императрицу всей России. Любовь моя, как ты прекрасна, хрупка и очаровательна!

Елизавета умирала от желания тотчас же отдаться Флорису, однако женское кокетство одержало верх, и она решила немного продлить сладостную негу ожидания. Она весело тряхнула кудрями:

— Дорогой мой, перед нами целая ночь, поэтому признаюсь тебе в ужасной вещи.

Флорис с беспокойством поглядел на нее.

— Так вот! Я умираю с голоду.

Оба расхохотались. Взгляды их встретились. Флорис не мог оторваться от нее. Впервые их губы встретились в долгом и страстном поцелуе. Дыхание их смешалось. Флорис чувствовал, как дрожит под ним ее тело, горячее, податливое, влюбленное; он безумно хотел ее и едва не поступил с ней как со служанкой, задрав юбки и взяв ее по-гусарски. Возможно, она бессознательно желала того же. Какая-то страшная сила притягивала их друг к другу! С побелевшими от желания губами Флорис встал; в знак любви он дарил ей свое терпеливое ожидание.

— Вставай, идем ужинать, моя милая. Я разрешаю тебе отсрочить миг нашего блаженства, чтобы потом еще крепче сжать тебя в своих объятиях, медленно раздеть и всю ночь любить твое трепещущее тело, наслаждаясь и не пресыщаясь им.

Ослепленная страстью Елизавета закрыла глаза. «В нем все прекрасно», — мечтательно подумала она. Однако она отбросила от себя эти мысли и, весело рассмеявшись, сказала:

— Я велела своей старой няне, которая до сих пор живет в этом дворце, приготовить для тебя свои любимые с детства кушанья: щи, блины с икрой и имбирную патоку!

Они сели за стол.

— О, Елизавета, как ты прекрасна в таком наряде. Твои волосы растрепались, щеки порозовели, губы твои влажны и ждут моих поцелуев!

Через столик Флорис погладил ее бархатистую, словно кожица персика, щеку, затем осторожно взял ее руку и, начав от запястья, начал покрывать ее нежными и чувствительными поцелуями, поднявшись таким образом до самой локтевой ямочки. Коснувшись тоненькой голубой жилки, его пылающие губы ощутили, как лихорадочно пульсирует ее кровь.

— В детстве ты наверняка была прехорошенькой проказницей, — произнес он, поднимая на нее свои глаза.

— Знаешь, милый, — ответила Елизавета, подавая ему тарелку, — здесь, в этом древнем Кремле, было не так-то весело. Мы с матерью иногда жили в этих покоях с моей сестрой, пока та не вышла замуж за герцога Голштинского. Потом двор, наконец, окончательно обосновался в Петербурге. Так решил мой отец, потому что он ненавидел Москву и этот Теремной дворец. Он напоминал ему о слишком многих горестных событиях.

Флорис слушал ее с необычайным волнением, понимая, что она еще никогда и никому не рассказывала о себе.

— Но сегодня вечером, дорогой мой, со мною ты, и я рада, что нахожусь в доме моего детства, хотя мне здесь нередко бывало очень плохо. Я не ладила со своей матушкой. Единственный человек, потерю которого я оплакиваю, — это мой отец… Флорис… это был необыкновенный человек, великий царь и при этом он еще умел оставаться мужчиной, как простой смертный. Вместе с ним я потеряла все. Он умер раньше матери, но с той минуты я почувствовала себя одинокой сиротой.

Флорис едва удержался, чтобы не прервать ее и не признаться, как давно, с того вечера в гардеробной, он хотел сказать, что царь, которого они с Адрианом называли Петрушкой, воспитал их, а они с братом любили и уважали его, и на деньги, оставленные царем в наследство, был совершен государственный переворот. Но слова застыли на губах молодого человека: он стеснялся упоминать о золоте.

— Странно, Флорис, — продолжала Елизавета, не подавая виду, что заметила его замешательство, — я вместе с гренадерами в Шлиссельбурге и в Зимнем дворце была поражена твоим сходством с моим отцом. Наверное, это идет от твоего мужества и непринужденности. Мы с тобой из породы неукротимых. Отец был единственным человеком, которого я когда-либо любила, а теперь, Флорис, я люблю тебя…

Флорис оттолкнул свою тарелку. Взволнованные, они смотрели друг на друга, забыв о голоде. Юноша нежно поднял Елизавету со стула и прошептал:

— Иди ко мне, обожаемая Елизавета, ты больше не одинока среди своры придворных, этих хищников, перед которыми самые свирепые волки выглядят кроткими агнцами, теперь у тебя есть защитники. Я навсегда останусь здесь, подле тебя, стану твоим рыцарем и буду охранять тебя, никто не узнает, что мы любим друг друга, я буду оберегать нашу любовь, как берегут драгоценный камень, пряча его в дорогой ларец.

— И ты покинешь свою страну, чтобы быть со мной?

— Да, любовь моя, я сделаю все, что ты прикажешь.

Флорис медленно опустил Елизавету на постель и начал расшнуровывать ее корсаж, одновременно покрывая короткими частыми поцелуями ее грудь. Ногой он осторожно раздвинул ее нежные бедра. Елизавета погрузила пальцы в его черные кудри, щекотавшие ей подбородок при каждом поцелуе.

— Красивый барин, — вздохнула она, — как ты был прекрасен на Сенной площади. Когда я впервые увидела тебя, сердце мое дрогнуло, и я поняла, что это судьба…

— Вот так, — страстно прошептал Флорис, лаская ее губы и побуждая их трепетно прижиматься к его губам.

— Да, вот так, — чуть слышно отвечала Елизавета, переводя дыхание, — я так мало знаю о тебе, любовь моя. Ты никогда не рассказывал мне, почему ты так хорошо говоришь по-русски.

Флорис рассмеялся.

— Да, в самом деле. Видишь ли, любовь моя, я вырос в России, а уехал отсюда, когда мне было восемь лет.

— Значит, твои родители были дипломатами? Как забавно, дорогой, может быть, мы даже встречались с тобой раньше, однако де Карамей… нет, это красивая, звучная фамилия, и я не припоминаю такой.

— Это лишь ее половина, — ответил Флорис, полностью обнажив золотистые плечи истомленной ожиданием женщины.

— Если бы мой отец был жив, продолжала Елизавета, не обращая внимания на задумчивость Флориса, он бы выдал меня замуж за твоего короля.

— Ты была бы самой прекрасной королевой Франции. Но такова уж твоя судьба, ты все равно будешь моей государыней.

Елизавета дрожала словно в лихорадке; томительно вытянувшись, она расстегнула камзол и стянула его с Флориса; руки ее заскользили по телу молодого человека.

— Думаю, что я бы изменила Людовику с тобой, Флорис… Флорис, любовь моя.

Он победоносно рассмеялся.

— Моя прекрасная императрица, королева моя, моя принцесса… Иди… иди же ко мне, я устал ждать.

Елизавета подалась вперед, она жаждала обрести счастье в объятиях Флориса. Они оба этого желали.

— Ты говорил мне, — прошептала она, — что у тебя есть еще другая фамилия… назови мне ее, я хочу знать, кому я отдаю себя.

Она радостно засмеялась, помогая распутать последние шнурки своего платья. Перед взором Флориса предстали ее груди, свежие и упругие, словно два яблока; он закрыл глаза, ослепленный такой красотой, и шепнул:

— Вильнев… любовь моя, де Вильнев-Карамей, и милостью императрицы всей Руси, которую я сейчас держу в своих объятиях, Петербургский рыцарь… Но что с тобой?

Елизавета вздрогнула, щеки ее смертельно побледнели. Неверным движением она потянула на себя платье.

— Тебе плохо, милая? — испуганно спросил Флорис. — Хочешь что-нибудь выпить?

Он хотел встать, но рукой, холодной, словно лед, она удержала его и бесцветным, неживым голосом произнесла:

— Наверное, я сошла с ума.

Дрожащей рукой она провела по лбу, а потом почти что выкрикнула в лицо юноше:

— Что ты сказал? Флорис, повтори, какое имя ты назвал.

Флорис не мог оторвать глаз от Елизаветы. Он с тревогой взирал на нее. Сам не понимая отчего, он почувствовал, как к горлу подкатил горький ком. Взяв себя в руки, он шутливо ответил:

— Все очень просто, Елизавета, во Франции наше настоящее имя де Вильнев, де Вильнев-Карамей.

— И ты говоришь, что уехал из России, когда тебе было восемь лет…

— Да, вместе с Адрианом.

Флорису показалось, что раз Адриан был вместе с ним, значит, все в порядке, но Елизавета не обратила на это внимания.

— Как раз после смерти царя.

— Именно так.

— И ты бежал вместе со своей матерью, графиней де Вильнев.

— Да, мы бежали от гнева… — Смертельно побледнев, Флорис замер; он весь дрожал. Холодный пот заливал его виски. Перед его глазами с жуткой скоростью пронеслись картины: сокровища царя, Адриан, упорно стремившийся поговорить с ним наедине, гренадеры, торжественно несущие его на плечах, его сходство с Петром Великим. Слова застыли на его побледневших губах. Да, они бежали от гнева императрицы Екатерины… он просто идиот, он сошел с ума, это же была мать Елизаветы! Он упал на колени и, заикаясь, пролепетал:

— Нет… нет, Елизавета, это не… невозможно…

Молодая женщина прижалась к стене:

— О!.. Прокляты… мы прокляты… Вильнев… Вильнев… значит, ты сын…

В коридоре раздались дикие крики. Дверь распахнулась, и, опрокинув солдата, ворвался обезумевший Адриан. Окинув спальню шальным взором, он застыл на пороге и горько произнес:

— Да, ваше величество, Флорис ваш брат…

— Простите, мадам, простите, что я ворвался к вам столь резко, но… я боялся прийти слишком поздно.

Адриан смачивал виски лежавшей без чувств Елизаветы, и та постепенно приходила в себя. Очнувшись, она растерянно огляделась вокруг. Ее взгляд встретился со взглядом Флориса. Страшно смутившись, несчастные молодые люди отвернулись друг от друга.

— О, Боже мой, какой ужас! — чуть слышно произнес Флорис. Адриан смотрел на брата. Как жестоко и неожиданно раскрылась перед ним истина! В эту минуту он проклинал саму землю, что ополчилась на них.

— И грехи отцов падут на детей их до третьего и четвертого колена, — столь же тихо произнесла Елизавета. Рыдания душили ее. Флорис стыдливо опустил голову, чтобы скрыть слезы; глаза его стали зелеными, словно изумруды.

Подождав несколько минут, Адриан понял, что Елизавета уже в состоянии выслушать его.

— Я должен был бы поговорить с вами раньше, мадам, но обстоятельства препятствовали мне, и я надеялся, что вы вдвоем сами все поймете.

— Что и случилось, хотя и с некоторым опозданием, Адриан де Вильнев, так что вы были правы, предоставив нам самим обо всем догадаться, — взяв себя в руки, промолвила Елизавета. — Однако теперь объясните мне, ибо в моей памяти ничего не сохранилось, кроме нескольких смутных воспоминаний детства. Я до сих пор слышу голос моей матушки, возмущенно укорявшей отца за его любовницу графиню де Вильнев…

Адриану не хватало воздуха, он подошел к окну и распахнул его. Чтобы сделать это, ему надо было встать рядом с братом. Адриан вздохнул: сейчас ему придется причинить брату боль; он начал:

— Царь Петр Великий, прибывший с официальным визитом в Париж, встретил там графиню де Вильнев-Карамей, нашу мать. Я сын графа Амедея де Вильнев-Карамей, ее мужа, которого она считала умершим. Между императором и нашей матушкой вспыхнула любовь, и она последовала за ним в Россию, где в Баку родился их сын Флорис. Императрица Екатерина, ваша мать, мадам, ненавидела графиню де Вильнев, не понимая, что она не хотела ничего, коме любви царя. После смерти Петра Великого мы бежали, преследуемые императрицей, но нам удалось добраться до Франции. Вот, в нескольких словах, история наших двух семей.

Елизавета внимательно слушала рассказ Адриана. Она с полуслова поняла манеру, в которой он выстроил свой рассказ, дабы не оскорбить ее дочерних чувств и не упоминать многочисленных преступлений и предательств императрицы Екатерины.

— Французскому королю, несомненно, была известна ваша история, раз у него возникла мысль послать вас ко мне на помощь, — мечтательно произнесла Елизавета.

— Да, разумеется, мадам, — согласился Адриан. — Перед смертью наша мать написала письмо его величеству. Я никогда не читал его, но, судя по словам короля, она ему во всем призналась.

Елизавета задумалась, а потом сказала:

— Может быть, король надеялся совершить переворот в пользу Флориса, что, впрочем, чуть не произошло.

Флорис мгновенно выпрямился — в доказательство того, что он все слышал.

— Нет, мадам, нет! Я бастард… простой бастард… Понимаете ли вы, что это означает? Ребенок, не признанный своим отцом, пусть даже тот и был царем. Любой бедный дворянин, ремесленник или даже крестьянин может ходить с гордо поднятой головой, у него есть имя, имя его отца. Нет… мадам, успокойтесь, король чтит законность и королевскую или императорскую кровь… но не кровь бастардов, получивших свое имя путем чудовищной лжи со стороны их матери. Вильнев-Карамей больше нет, я просто Флорис… Флорис, без имени.

— И Петербургский рыцарь, благодаря твоим заслугам, — ласково улыбнулась Елизавета.

Флорис вздрогнул, почувствовав завуалированный упрек, но он был в отчаянии, ему было слишком больно и горько. В эту минуту кипучая кровь Романовых столкнулась с его французскими истоками. Слишком много противоречивых чувств одолевало его.

— Нет, — продолжал он, — вы дали это имя тому, кто более не существует, тому, кто умер сегодня ночью. Теперь мое присутствие должно тяготить вас. Идем, Адриан, мы навсегда покинем Россию, если, конечно, ты тоже не захочешь бросить меня и остаться здесь навсегда. Я же отправлюсь во Францию, заберу сестру — с ней мы прекрасно понимаем друг друга, и мы скроемся где-нибудь в укромном уголке. Она такой же незаконный ребенок, как и я. Незаконные дети всегда хорошо понимают друг друга.

Елизавета вопросительно посмотрела на Адриана.

— Значит, царь и ваша матушка имели еще и Дочь, родившуюся после Флориса?

Адриан вздохнул. Он предпочел бы не углубляться в противоречивую историю их семьи, видя, как страдает и мучается Флорис. Бледный и встревоженный, он наблюдал за братом. «Отступать некуда, — подумал он, — нарыв вскрыт, завершим лечение и вырежем его окончательно».

— Нет, Флорис, — громко заявил он, — Батистина не твоя сестра, она моя сестра, у вас с ней нет ни капли общей крови.

— Но… — пролепетал ошеломленный Флорис, — но ведь ты, Адриан, ты же мой брат.

— Да… да, милый брат, успокойся и выслушай меня внимательно.

Совет был лишним, Флорис жадно ловил каждое его слово.

— Я сын графа и графини де Вильнев, — продолжал Адриан, — ты сын царя и графини де Вильнев, значит, мы с тобой сводные братья: у нас одна мать. Батистина — дочь графа де Вильнев и… одной молодой женщины… чьего имени я не знаю.

— О, нет! Кто была ее мать, отвечай, Адриан, я имею право знать все, — сурово произнес Флорис; он окончательно овладел своими чувствами.

— Это… сестра Картуша.

— Картуша… разбойника!

— Да… но, Флорис, все это в прошлом. Батистина — моя сводная сестра, у нас один отец, но у тебя, как видишь, нет с ней никаких родственных уз, кроме той привязанности, что возникла, пока вы вместе воспитывались.

— Да, но почему наша мать признала ее своей дочерью?

— После возвращения из России наша матушка вновь встретила отца, как оказалось, жившего в Марселе. Он собирался покинуть Францию, потому что полиция вышла на его след, так как в свое время он под вымышленным именем входил в шайку Картуша. Видишь, Флорис, мне тоже пришлось много выстрадать, узнав столь постыдную тайну из жизни моего отца…

Флорис с жаром схватил руку Адриана.

— Продолжай, прошу тебя…

— Граф де Вильнев заставил нашу мать поклясться, что она будет заботиться о Батистине, как о собственной дочери, в обмен на подложное завещание, где он признает нас троих своими детьми. Мать согласилась на этот обман, чтобы у тебя были имя и титул… Вот, теперь ты знаешь все.

Флорис шатался как пьяный.

«Я вижу кошмарный сон, — думал он, — это невозможно, сейчас я проснусь в объятиях Елизаветы…»

Царица с состраданием смотрела на него. Он гордо вскинул голову, не желая ничьей жалости, тем более жалости женщины, к которой питал столь преступные чувства. Взор его обратился к Адриану. Флорис жаждал причинить кому-нибудь боль. Он зло усмехнулся:

— Что же, теперь мне придется привыкать по-новому смотреть на наше семейство. Значит, наша мать была женщиной легкого поведения, твой отец, Адриан, был бандитом, моя «сестра» Батистина — дочь шлюхи, впрочем, она мне и не сестра, а из почтенных родственников у меня есть только вы, мадам… самая прекрасная и самая великая императрица во всем мире… мне очень жаль, но я не хочу видеть в вас сестру. Надеюсь, теперь вы удовлетворены, мадам. Пропасть между нами слишком глубока, вы так высоко, а я так низко… очень низко… бастард… вот так, — и Флорис горько рассмеялся.

— Остановись, Флорис, — крикнул Адриан, — ты сам не знаешь, что говоришь. Перед нами царица. Простите его, мадам.

Елизавета махнула рукой.

— Ты же видишь, нам здесь больше нечего делать. Прощайте, ваше величество, — Флорис холодно и бесстрастно поклонился.

Адриан хотел последовать за братом.

— Постойте, господа, — жестом, исполненным величия, унаследованного ею от Романовых, она остановила их, — вы уйдете, когда мы вам дозволим.

Молодые люди остановились, словно пригвожденные к полу. Взволнованная женщина вновь уступила место императрице. Она обещала стать великой государыней.

— Есть одна вещь, которую хочу знать я, и которую вы мне до сих пор не объяснили. Откуда вы взяли золото, чтобы купить поддержавшие нас полки? От вашего короля? Сомневаюсь, это были золотые с профилем нашего царя… ну же… отвечайте.

Адриан кашлянул и бросил взор на Флориса, давая ему возможность ответить и тем самым помириться с государыней.

— Это не имеет никакого значения, мадам, — весьма нелюбезно ответил Флорис, глядя в пол.

— Имеет или нет — об этом мне судить. Приказываю вам отвечать, сударь, раз ваш брат отказывается это сделать, — произнесла Елизавета, переводя взор на Адриана.

— Это золото, ваше величество, было спрятано в подземелье в Дубино. Царь завещал его Флорису, чтобы тот, достигнув сознательного возраста, смог воспользоваться им по своему усмотрению.

— Шпаги с золотым эфесом и алмазами также из царского наследства?

— Да, мадам, — ответил Адриан, протягивая свой клинок.

— «Навеки вместе», — взволнованно прочитала она.

Жуткая свинцовая тишина нависла над тремя молодыми людьми.

У Елизаветы кружилась голова. Ей хотелось привести в порядок свои мысли.

— Хорошо господа, а теперь ступайте во дворец. Завтра утром мы сообщим вам о своем решении. Граф де Вильнев-Карамей, мы поручаем вам шевалье, — проговорила она, особенно выделив последние слова. — Вы отвечаете за его жизнь.

— Ваше величество, слово дворянина: мой брат и я будем завтра на вашей коронации.

Елизавета взглянула на Флориса и хотела добавить… нет, сегодня вечером она больше не могла ничего сказать, не могла залечить его раны…

Она направилась к своей молельне.

— Мы хотим побыть одни, идите…

Это были слова царицы. Флорис и Адриан поклонились и, отступая, вышли.

…В «сорока сороков» московских церквей звонили в колокола. Все придворные в парадных русских костюмах ожидали императрицу в огромном зале Святого Георгия, который, несмотря на свою стометровую длину, в это утро казался на удивление маленьким. Флорис был бледен как смерть. Он стоял, прислонившись к одной из восемнадцати колонн, поддерживавших потолок. Нужен был весь авторитет Адриана и уважение к слову, данному его братом, чтобы он пришел на эту церемонию. Жорж-Альбер пытался развеселить его, но Флорис был по-прежнему мрачен и холоден. Адриан с беспокойством смотрел на него. Со вчерашнего дня Флорис не вымолвил ни слова.

— Флорис, злючка, вы не пришли сегодня ночью. О! Как вы красивы в боярском костюме, — восхитилась неслышно подошедшая Филиппа.

— Царица скоро появится, она просто великолепна, — добавила Генриетта.

— Не сомневаюсь, — с поклоном холодно отвечал Флорис.

— А как вы находите меня, Флорис?

— Древний русский костюм вам очень к лицу, Филиппа, — искренне ответил Флорис, — и Генриетте тоже.

Действительно, с двумя длинными косами за плечами, они были восхитительны. В ушах у них были огромные серьги, свисающие почти до самых плеч, а грудь обтянута красным сарафаном, спускавшимся на серебряную ферязь.

— Мадемуазель, я ваш слуга, — раздался голос Тротти. Маркиз был одним из немногих иностранных послов, сохранивших привычную европейскую одежду. — Друг мой, скажите, хорошо ли сидит на мне парик? Ах, видя вас таким красавцем, я начинаю жалеть, что не могу переодеться боярином, но, будучи на службе нашего короля, я обязан являть всем моду Версаля… Знаете, мне кажется, что подобное обращение царицы к Древней Руси является хорошим предзнаменованием. Конечно, очень жаль, что государыня сирота; она такая юная, а у нее нет ни отца, ни матери, ни дяди, ни брата, чтобы дать ей совет или просто поддержать… Но что с вами, вы все утро молчите, я вас не узнаю!

«Я обожаю Тротти, но иногда мне хочется его убить», — подумал Адриан.

— Наш вчерашний ужин был не слишком удачен, — спокойно ответил он вместо брата.

— А понимаю! Эта русская кухня очень тяжелая и не идет ни в какое сравнение с нашей. Адриан, как мне радостно видеть на вашей груди ленту Свитого Андрея! Я уже сообщил об этом в депеше королю. Сейчас его величество уже должен все знать об удавшемся заговоре. Императрица оказала мне честь, вручив свой портрет в рамке, украшенной алмазами. Но… Боже мой, Флорис, а где ваш орден?

— Я забыл его, а, может, потерял, — сухо бросил Флорис.

— Ах, клянусь моими предками, один из самых главных орденов России… Мне кажется, что сейчас я упаду в обморок. Поддержите меня, дети мои. Как можно слушать такое: «забыл или потерял!» Может быть, вы просто потеряли разум, шевалье? Но, граф, что случилось с вашим вечно дерзким братом? Какая муха его укусила, или, как сказал бы ваш Ли Кан, какой дракон о пяти ногах? Я… О! Мое почтение, господин граф Воронцов, — пробормотал Тротти, заметив, что возле них стоит вице-канцлер. Тихо подкравшись, он прислушивался к их беседе.

— Господин чрезвычайный посол, прошу меня извинить за вторжение, но я прибыл от ее императорского величества за господами шевалье и графом де Карамей, которые являются участниками торжественного кортежа. Конечно, если господа об этом не забыли…

— Несчастный, вы же не можете идти туда без вашего креста.

— Полагаю, что ее величество не станет требовать столь строго соблюдения этикета от господина де Карамей: он иностранец и может не знать наших обычаев.

Флорис побледнел от такого замаскированного оскорбления, но тут быстро вмешался Адриан.

— Мы благодарим вас за вашу предупредительность и следуем за вами, граф Воронцов, и также за вами, господин Бестужев, — добавил он, любезно кланяясь другому канцлеру, стоявшему в нескольких шагах от них и судя по его виду все слышавшему.

Тротти посмотрел им в спину и пробормотал:

— Мы наверняка ошибались… Разве можно что-нибудь изменить в России? Эта парочка, Воронцов и Бестужев, напоминают мне Миниха и Остермана, это совершенно одно и то же.

Тротти был бы весьма удивлен, если узнал, что его мысли полностью совпадают с мыслями Ли Кан Юна. Но с памятной ночи в Шлиссельбурге все смешалось в голове маркиза…

— Идемте, мои юные друзья, возьмите меня под руки и пойдемте навстречу императрице.

Жорж-Альбер захотел последовать за ними, но вовремя вмешался Федор и схватил обезьянку за шиворот. Увы, Жорж-Альбер имел репутацию озорника.

На Соборной площади толпилось множество народу; все хотели видеть знаменитое «красное крыльцо», которое находится слева от Грановитой палаты.

— Ах! Вот она, наша матушка!

Простолюдины опустились на колени, бояре истово крестились. Елизавета вышла из «святых сеней» и остановилась на верхней ступени. На ней было широкое платье из тонкого, затканного золотом сукна. Кокошник в форме огромной диадемы подчеркивал утонченные черты ее лица. Широкое золотое шитье, изукрашенное драгоценными камнями, обнимало ее запястья. В этом костюме, который носили царицы в далеком прошлом, Елизавета словно сошла с миниатюры византийской рукописи. Рядом шел митрополит, держа знаменитый скипетр. Их окружали рынды, одетые в белое и с алебардами на плечах. Флорис и Адриан шли среди двух десятков привилегированных бояр. Бледный как смерть Флорис держал в правой руке массивный золотой шар: он должен был вручить его императрице. Он чувствовал, как рука его дрожит, а сердце наполняется яростью. Разумеется, утром Елизавета ничего не сказала братьям. Да она и не могла этого сделать!

«О! Бежать… скрыться! Она из жалости приказала мне остаться», — с горечью твердил про себя Флорис.

Адриан бросился к нему.

— Осторожней, Флорис, ты чуть не уронил державу.

Процессия вошла в собор. В узком кафтане из серебряной парчи, подпоясанном персидским поясом, расшитым драгоценными камнями, в надвинутой на глаза собольей шапке с атласным верхом, Флорис не слышал, о чем взволнованно шептались в народе, когда он проходил мимо. Слова, брошенные вчера Бутурлиным, сегодня были подхвачены мужиками:

— Царская кровь.

— Посмотрите на молодого барина, в нем царская кровь.

— Он «посланец», призванный охранять нашу матушку.

В русской земле у молвы быстрые ноги.

Двери Успенского собора закрылись.

— Господи, храни царицу!

— Господи, защити Россию!

Патриарх сделал знак. Настала очередь Флориса. Словно во сне приблизился он к трону. Елизавета застыла между двух икон: Богоматери и Святого Спаса. Преклонив колени, Флорис — как ему было сказано накануне, — опустил глаза и протянул ей золотую державу.

Ему показалось, что он услышал: «Спасибо, Флорис».

Он вздрогнул и поднял голову. Елизавета походила на статую. Да и что она могла сказать сейчас, облаченная в тяжелое парадное одеяние со всеми царскими атрибутами: короной Владимира, которой митрополит только что увенчал ее голову, знаменитыми золотыми царскими бармами, с державой и скипетром в руках! Флорис вернулся на свое место. Чудные низкие голоса взлетели к сводам собора. Сердце юноши сжалось. О! Это русское пение надрывало ему душу! Он сжал руку Адриана:

— Прости, брат мой, вчера я был гадок. Ты намного лучше меня. Я люблю тебя так же, как Батистину. Между нами ничего не изменилось.

— Забудем о размолвке, брат, ничего и никогда не изменится, — взволнованно улыбаясь, ответил Адриан, — никогда…

Церемония была долгой. Затем торжественный кортеж под восторженные крики толпы прошествовал из дверей собора в Грановитую палату. Там, в тронном зале, Елизавета должна была принимать верноподданных. Каждый боярин считал своим долгом подойти и преклонить колено перед своей государыней. Затем настал черед послов, полномочных министров и советников…

Флорис колебался.

— Брат, надо идти, ты обязан это сделать, — настаивал Адриан.

— Мы пойдем вместе, после Тротти.

Подошла очередь маркиза; приблизившись к трону, он бросил снисходительный взгляд на Воронцова и Бестужева.

«Ах! Какая милая парочка. Но мы обойдемся без вас и сами подпишем договор с Россией».

— Мы счастливы, господин маркиз де Ла Шетарди, принимать вас при нашем дворе, — громко произнесла Елизавета и совсем тихо добавила: «Вы не находите, что здесь лучше, чем в Шлиссельбурге?»

Тротти невозмутимо поклонился и подумал:

«Эта юная царица так же дерзка, как Флорис: она тоже забыла о моем звании чрезвычайного посла…» Затем он выпрямился, надменный и величественный:

— Гордясь высокой миссией, которой я имею честь быть облеченным, я слагаю к ногам вашего величества, императрицы и самодержицы всея Руси, земель Московских, Киевских, Владимирских, Новгородских…

— Началось, — улыбнувшись, прошептал Адриан, — Тротти понесло.

— Ты прав, он набрал побольше воздуха и галопом помчался дальше.

— … царицы Казанской, царицы Астраханской, царицы Сибирской, царицы Херсонеса Таврического, владелицы Пскова и великой герцогине Смоленской…

— Разве я был не прав, утверждая, что для французов любые средства хороши, лишь бы выделиться, — проворчал Воронцов.

Бестужев сделал ему знак помолчать и послушать, что будет дальше.

— … герцогини Эстонской, Ливонской, Карельской, Тверской, Ингрийской, Пермской, Вятской, Болгарской…

— О, Золотое Слово поистине сын богини Красноречия, — прошептал Ли Кан, сумевший найти место за колонной, куда он и пробрался вместе со своими двумя товарищами и Жоржем-Альбером.

— …владетельной повелительницы и могущественной великой герцогини Чернигова, Рязани, Озерии, Удории, Абдории, Кондинии, Вилеска, Мстислава…

— Только Тротти могла прийти в голову подобная идея, — шепнул Адриан.

— Никто при дворе никогда не знал полного титула царей.

— Посмотри на императрицу, она в восторге.

Флорис поднял глаза и взглянул на Елизавету. Без сомнения, Тротти забавлял ее. Затем она перевела взор на Флориса. Глаза их встретились, и внезапно среди этой пышной толпы молодым людям показалось, что они одни на свете.

— …владычицы северного побережья, повелительницы Иверии, наследницы царей Картлии, Грузии, Черкессии и Гонски…

Тротти вновь изысканно поклонился и продолжил:

— …мои верительные грамоты, и от лица вашего брата, его величества Людовика XV, короля Франции и Наварры, передаю вам изъявления искренних и теплых дружеских чувств, равно как и выражаю надежду на заключение соглашения между нашими государствами.

Бояре были заворожены тирадой Тротти.

— Он слишком хорошо говорит, а это опасно, Воронцов, — пророкотал Бестужев.

— Благодарим вас, господин чрезвычайный посол, за ваши пожелания: они весьма приятны нам. Передайте моему «дорогому брату и любезному другу», его величеству королю Франции, наше особое желание поддерживать братские отношении между нашими дворами — Елизавета наклонила голову: аудиенция была окончена.

Еще несколько послов предстали перед императрицей, однако их появление было встречено полнейшим равнодушием. Придворные перешептывались, обсуждая речь Тротти. Маркиз был на седьмом небе: договор наверняка будет подписан…

Теперь к Елизавете приблизились Флорис и Адриан. Флорис благословлял болтливость Тротти: никто не обращал на них внимания. Они преклонили колени и быстро встали, освобождая место следующим. Однако голос царицы пригвоздил их к ступеням трона.

— В ознаменование великих заслуг, оказанных вами короне, мы решили, вам, граф де Карамей, присвоить титул герцога Дубиновского, а вам, господин шевалье, титул герцога Петербургского вместе со званием полковника и градоначальника. Вот ваши патенты, — добавила Елизавета, протягивая им пергаменты, врученные ей достойным Лестоком.

В тронном зале воцарилась мертвая тишина. Коронация всегда предполагает сюрпризы. Флорис словно окаменел: он чувствовал, что не в силах сдвинуться с места и склониться перед царицей. «Бежать», — подумал он, бросая взор в коридор. Нет, он ничего не хотел… ничего… Елизавета догадалась, что происходит в душе молодого человека.

— О! Гордец, ты настоящий Романов, — прошептала она, — ты хочешь все отдавать и ничего не хочешь брать.

Вчера вечером после ухода братьев Елизавета поняла, сколь великодушно и бескорыстно вели себя Флорис и Адриан.

«Как я могла заподозрить его хотя бы на секунду! — отчаянно думала Елизавета. — Ведь я обязана ему всем!»

— Ваше величество, для нас это большая честь, но… — сдавленным голосом начал Флорис.

— Мы не достойны столь высоких почестей, — поддержал его Адриан, завершив мысль брата.

— Мой дорогой брат, — прошептала Елизавета так тихо, что даже молодые люди с трудом расслышали ее (это говорил ее голос крови), — прими… этот титул из рук своей сестры…

Флорис встрепенулся, задумался, затем, побежденный, опустился на колени и едва слышно прошептал:

— Согласен… сестра.

— Мы с братом искренне благодарим ваше императорское величество и надеемся по-прежнему верно служить вам, делая все, что в наших силах, — громко произнес Адриан.

Усмехаясь, Воронцов и Бестужев переглянулись. Они буквально позеленели от ревности.

— Ну вот, партия разыграна.

— Нам следует поостеречься. Теперь они вознеслись слишком высоко.

— Идемте, засвидетельствуем наше почтение новоиспеченным герцогам…

— Вы с ума сошли, Воронцов.

— Мой дорогой Бестужев, отныне надо улыбаться в… ожидании ветра с востока… а если он не подует, надо будет ему помочь. Впрочем, у меня есть кое-какие соображения по этому поводу, — сквозь зубы произнес канцлер.

Флорис поднялся с колен и огляделся. Генриетта и Филиппа радостно хлопали в ладоши. Жорж-Альбер перепрыгнул через митрополита, упал прямо на руки своего хозяина и принялся покрывать его звучными поцелуями.

Впервые в жизни Тротти не находил слов. Федор, Ли Кан и Грегуар вместе с Бопеу предавались шумной радости; какой-то камердинер с постной миной напрасно пытался их утихомирить.

Елизавета вернулась в свои покои. Адриан сжал руку Флориса:

— Оглянись.

К братьям со всех сторон стекались придворные.

— Ах, ваши светлости, поздравляем вас.

— Какой великий день для ваших милостей!

Флорис ощутил во рту горький привкус. Он почувствовал себя страшно одиноким среди этих раболепствующих людей, но как бы то ни было, перед новоявленным герцогом Петербургским открывались блистательные перспективы: близость к трону и княжеские почести…

— Какая жара! — ворчал монах, останавливая свою лошадь в тени липы.

Из кармана своей грубошерстной рясы он извлек тонкий кружевной платок и отер им лоб:

— Наконец-то добрался, — вздохнул он, поднимая голову и устремляя взор на высящиеся перед ним стены Спасского монастыря, гордо возносящие к небу свои сторожевые башни. Монах пришпорил каблуками своего скакуна. Животное немного посопротивлялось, видимо желая напиться в оставшихся у них за спиной водах Волги и Которосли.

— Вперед, шевелись, грязная скотина!

Они пересекли посад, не обращая внимания на ремесленников и купцов; те в свою очередь также не оборачивались вслед бедному служителю Господа, чья сума была необычайно тоща. На церкви Дмитрия Солунского пробило десять часов. Монах прошептал:

— Гм! Все это очень опасно, у меня еще есть время повернуть назад.

Он заколебался, но в глубине души решение уже было принято; энергичным пинком он направил лошадь по мощеной дороге, ведущей к монастырю. Подъехав к обители, он постучал в дверь. Дородная краснолицая сестра открыла смотровое окошечко.

— Что вам угодно, брат?

— Повидаться с монахиней Еленой Преображенской, дабы доставить ей духовное утешение, — прошептал святой отец, протягивая ей через решетку подписанную грамоту.

Сестра, похоже, огорчилась и замотала головой:

— Ах, Господи, я не умею читать, брат мой, подождите, — и быстро засеменила прочь. Несомненно, монах был уверен в действенности своего документа, ибо он ждал довольно долго, не выказывая никаких признаков нетерпения; затем он принялся тихонько выбивать пальцами марш на деревянном ставне.

— Можно войти, брат, настоятельница желает поговорить с вами.

Сестра отогнала от железной решетки нескольких любопытных послушниц и освободила святому отцу проход. Оставив лошадь в тенистом дворике, он последовал за своей провожатой в лабиринт монастырских коридоров, где монахини выращивали цветы, вышивали или молились.

— Идите сюда, брат мой, это здесь, — позвала сестра-привратница, желая поскорее отделаться от непрошеного гостя, который замедлил шаги и принялся весьма нескромным взором выглядывать скрытые капюшонами лица сестер.

Сестра ввела монаха в молельню, где находилась настоятельница ордена, и бесшумно удалилась. Настоятельница была высокой, полной женщиной с живыми глазами и выдающимися, как у татарки, скулами. Она сидела в резном деревянном кресле с высокой спинкой. Ноги ее несмотря на жару стояли на грелке. В руке она держала подписанную грамоту.

— Закройте дверь, монахиня Мария Богоявленская, — приказала она вслед сестре-привратнице.

Затем она внимательно с головы до ног оглядела незнакомца; казалось, его смущение ее забавляло.

— Я приехал, преподобная мать, чтобы…

— Да, знаю, — оборвала она его, — знаю, я подчиняюсь приказам из Петербурга. Эта грамота дает вам право поговорить с монахиней Еленой, брат мой… кх… м…

— …э-э… брат Иван Благорасположенский, преподобная мать.

Восхищенная настоятельница понимающе улыбнулась:

— Так вот, брат Иван, должна вам сказать, что наша обитель является самым знаменитым монастырем в Ярославле. Надеюсь, что вы при случае упомянете об этом где-нибудь в соответствующих кругах. При бывшем правлении наши послушницы нередко одновременно бывали и нашими узницами, но теперь времена изменились. Сейчас к власти пришла молодая императрица. Я буду вам благодарна, если вы намекнете мне, кто стоит за монахиней Еленой Преображенской, ибо ей явно здесь не место, тем более что она постоянно нарушает наши обычаи и мешает нашим молитвам.

— Я буду молиться, достопочтенная мать, чтобы Господь внял вашей просьбе.

Настоятельница молитвенно сложила руки:

— Вы правы, отец Иван, молитесь больше, поститесь и умерщвляйте плоть в течение девяти лун. — Затем она ударила в гонг.

— Сестра Мария, проводите брата к монахине Елене.

Не отрывая взора от святого отца, она удовлетворенно пробормотала:

— Это какой-то знатный вельможа, я его сразу раскусила; я же говорила, что монахиня Елена — важная птица…

— Пригните голову, брат, здесь низкий потолок, — заботливо произнесла монахиня.

Пройдя через три внутренних дворика и огромный зал, они подошли к высеченной в камне винтовой лестнице. До ушей их донеслись визгливые голоса, однако слов разобрать было невозможно. Поднявшись по лестнице, они вступили в длинный коридор; по обеим сторонам его тянулись двери, их было не меньше пяти десятков.

— Наши кельи, — прошептала монахиня.

— Старая карга, трижды идиотка, убери эту гнусную кашу, сама жри ее — скорее подохнешь, — раздался откуда-то женский вопль.

— Ах! Это наверняка монахиня Елена, — проговорил гость; лицо его выражало явное любопытство.

— Вы правы, брат мой, — содрогнувшись, ответила сестра Мария, — это она. Ее келья находится в самом конце коридора. О, Господи, Господи Боже мой…

Послышался звук двух увесистых оплеух.

— Гнусная вошь, прочь отсюда! Иди, отдай это своему Отцу или Святому Духу. Да поживее, а то явятся апостолы, и не за твоей душой, а за кое-чем другим, а их целых двенадцать!

Из последней двери выбежала монашенка, щеки ее горели:

— О, Господи, сестрица, у нас в монастыре завелся настоящий дьявол!

Обе монахини перекрестились двумя перстами.

— Вот вы и пришли, брат мой, тут мы вас оставим, — сказала сестра Мария, довольная, что ей не надо идти дальше.

Монах подошел к полуоткрытой двери.

— Ну и ну, монахиня Елена, что за шум? Странная вы, однако, узница! Вы же до смерти запугали своих тюремщиц.

— Кто вы, проклятый долгополый? Катились бы вы к черту, — взвизгнула, оборачиваясь, монахиня; в руках она держала деревянную миску, готовясь швырнуть ее содержимое в голову новоприбывшему.

— Полно, успокойтесь, монахиня Елена, я пришел как друг, — ответил святой отец, тщательно закрывая дверь и откидывая капюшон.

— Ах! Клянусь, это Воронцов…

— Остановитесь, дорогая Юлия, время для клятв еще не наступило. Мне горько видеть, что со времен счастливых дней в Дубино ваш запас слов отнюдь не улучшился.

— Если вы пришли, чтобы насмехаться надо мной, проваливайте, и поживее.

— Что вы, я преисполнен добрых чувств по отношению к вашей особе.

— О! Вы готовы убить собственную мать, лишь бы…

— Не понимаю, при чем здесь моя мать. Успокойтесь же, сядьте и дайте мне на вас посмотреть. Ах, честное слово, вы по-прежнему прекрасны, несмотря на это мрачное одеяние…

— Которое нещадно колется, и… посмотрите, что со мной сделали преображенцы, — воскликнула Юлия Менгден, срывая чепец и являя гостю свой гладко выбритый череп.

— Ба! Волосы уже начали отрастать, теперь вы похожи на юношу и стали еще притягательней, чем прежде.

— Полагаю, что вы взяли на себя труд переодеться монахом и приехать сюда из Петербурга не для того, чтобы поговорить о моей внешности, — сказала Юлия.

— Вы правы, дорогая, и я понимаю, как вам не терпится узнать, что привело меня сюда, — усмехнулся Воронцов, садясь рядом с Юлией Менгден и положив руку ей на бедро. Она вскочила, словно ноги ее коснулось раскаленное железо.

— Я ненавижу вас, Воронцов, — злобно прошипела она, — ненавижу, потому что видела, как ловко вы вертелись между царевной и регентшей, ненавижу, потому что вы выиграли и стали канцлером…

— Решительно, вы мне нравитесь все больше и больше. Ненавижу женщин вялых и безвольных. С вами, по крайней мере, не соскучишься.

— Зачем вы здесь, липкая жаба?

— А это, дорогуша, я вам скажу… после, — заключил Воронцов, и рука его двигаясь все выше и выше, плотно обхватила зад Юлии; от подобной ласки тело ее тотчас же напряглось. — Глядя на вас, дорогуша, мне в голову лезут всяческие штучки, к тому же мне кажется, что ваша ярость будет только способствовать их исполнению.

Юлия Менгден находилась в заключении несколько долгих месяцев.

Сначала она попыталась развлечься с послушницами, но эти дуры тотчас побежали и донесли обо всем настоятельнице; мужчин же она не видела столь долго, что уже начинала забывать их. Последним мужчиной, вызвавшим у нее прилив страсти, был Флорис. Тот самый Флорис, которого она люто ненавидела и одновременно, привыкнув к утонченному разврату, стремилась заполучить в свои объятия. Много ночей напролет она предавалась мечтам о том, каким изощренным пыткам она подвергнет этого мальчишку после того, как подарит ему неиспытуемые им доселе наслаждения. «О, прости… пощади… пощади…» — ей казалось, что она слышит его голос, видит, как он, обнаженный, падает к ее ногам, и тело его испещрено кровавыми рубцами от удара кнута.

Резким движением Воронцов откинул подол платья и в упор принялся разглядывать ее бедра. Она медленно развела ноги и иронически улыбнулась, увидев его смятение.

«В общем-то, этот Воронцов не так уж мерзок, — размышляла она, — и в моих интересах сделать из него союзника».

При столь явном проявлении бесстыдства канцлер содрогнулся и невольно выругался, уставившись на ее плоский живот подростка и длинные, словно у юной отроковицы, и одновременно чувственные, как у умудренной опытом женщины, ноги.

«Ого, голубчик, — подумала Юлия, — как тебя забрало». Она быстро стянула платье, приподнялась и сбросила его на пол. Вновь опрокинувшись на кровать, она явила ему свою великолепную плоть, свои упругие груди с торчащими малиновыми сосками, узкие бедра и раскинутые прямо у него на коленях ноги; руки Воронцова заученными движениями уже ласкали ее тело. Она вздрогнула, оставаясь, однако, полновластной хозяйкой своих чувств. Через грубую ткань она ощутила, сколь пылкое желание охватило находящегося рядом с ней мужчину, и движениями ноги принялась возбуждать его еще больше. Воронцов вскочил, чтобы избавиться от своей рясы.

— Нет, не надо, — со смехом сказала Юлия, — вы — первый монах, собравшийся меня…

Он выпрямился и внезапно обрушился на нее всей тяжестью своего тела, цедя сквозь зубы:

— Ты зла и порочна, мы с тобой одного поля ягоды… этого достаточно, чтобы договориться.

Она рассмеялась и больно укусила его за ухо, одновременно раскрывшись под ним, словно созревший плод.

Воронцов схватил ее за голову, покрытую мелким черным ежиком отрастающих волос, и резко отвел ее назад.

«Сейчас ты узнаешь, что я проделываю с непослушными мальчишками». Юлия Менгден изогнулась. Это физическое и интеллектуальное единоборство возбуждало ее. Словно угорь, она извернулась под ним и легла на живот, подставив ему свои плоские и твердые, словно у подростка, ягодицы. Воронцов выругался и больно впился ногтями в ее тело. Повернув голову набок, она усмехнулась:

— Давай, ничего нового ты не придумал.

Изнемогая от желания, Воронцов отвесил ей пару пощечин и с силой, словно нанося удар кинжалом, вошел в нее. Красавица удовлетворенно улыбнулась. Теперь она знала вкусы Воронцова. Он будет целиком в ее власти. Мужчина тяжело дышал у нее над ухом, охваченный неизъяснимым наслаждением, которого еще не дарила ему ни одна женщина. Сама же Юлия Менгден зарылась головой в простыни, чтобы заглушить вырвавшийся у нее сладострастный стон.

Свет вокруг изменился. Через зарешеченное окошечко в келью проникло жаркое полуденное солнце, заливая ее полосками яркого света.

Удовольствие, полученное мужчиной, было столь сильно, что несколько минут он лежал, не имея сил подняться с Юлии; наконец он встал. Юлия Менгден села на кровати; она полностью владела собой. Пришло время поговорить о серьезных вещах. Они смотрели друг на друга. Кто первым начнет наступление? Юлия Менгден сладко улыбалась. Воронцов решился:

— Моя дорогая, если отвлечься от тех приятных минут, которые вы помогли мне пережить, я прибыл сюда в глубокой тайне, ибо мне необходимо устроить ловушку некоторым весьма мешающим мне лицам. Я хочу скомпрометировать их в глазах царицы и изгнать из России.

— Намерения весьма похвальные, однако я не понимаю, зачем вам я?

Воронцов хихикнул:

— Вы будете приманкой.

— Благодарю покорно, я вам не коза.

— Если вы согласитесь, то получите сто тысяч рублей и подорожную в Польшу, откуда вы незамедлительно приедете обратно, ибо вскоре я стану столь могущественным, что легко смогу вернуть вас в Россию… Ты мне нравишься, восхитительная шлюха… а вместе мы сможем далеко пойти… очень далеко… — прибавил Воронцов, хлопнув Юлию по заду; все это время бесстыжая красавица лихорадочно просчитывала выгоду такой сделки. В задумчивости она взглянула на канцлера. Ничто не гарантировало, что он сдержит свое обещание.

— А кого я должна завлечь в ловушку, Воронцов?

Канцлер заколебался, но потом решился и произнес:

— Братьев де Карамей.

— Дьявол!.. — выругалась Юлия; в глазах ее блеснула злобная радость. — Тогда я согласна, моя козырная карга еще не разыграна, а я уверена, на этот раз выиграю.

— Отлично, дорогуша, вот мы и поладили. Для начала я извлеку вас отсюда и отвезу в Петербург. Там нам будет проще встречаться. А потом мы сделаем вот что…

— Быстро, любезный, свежих лошадей, — крикнул Адриан, показывая подорожную станционному смотрителю Ораниенбаума. При виде роскошной, запряженной шестеркой великолепных коней кареты и императорской печати, тот раболепно согнулся в три погибели.

— Может быть, ваши светлости изволят зайти в мою избу и немного отдохнуть, пока ямщики будут перепрягать коней?

Выпрямившись, он обернулся к конюхам, гревшимся на солнышке и лениво позевывавшим.

— Эй, поднимайтесь, лодыри, олухи, оболтусы, их милости торопятся. Получите по сто ударов кнутом, если не начнете шевелиться…

Адриан улыбнулся. Он наизусть знал ругательства, коими награждали помещики своих крепостных, равно как знал, что все угрозы крайне редко приводились в исполнение. И в самом деле, крики смотрителя не произвели должного действия на конюхов: с присущей им медлительностью они лениво поднимались на ноги. Адриан подошел к ним и вложил каждому в руку по нескольку копеек, справедливо полагая, что такой язык будет им более понятен. Результат не замедлил сказаться: мужики быстро засуетились вокруг кареты. Удовлетворенный, Адриан вошел в маленький зал трактира; следом шли Федор, Ли Кан и Грегуар. Флорис и Жорж-Альбер держались немного поодаль. Флорис подождал, пока его товарищи рассядутся за столом перед самоваром, а затем, насвистывая, вышел во двор, зашел за карету и подозвал одного из мужиков:

— Э… поди сюда, батюшка… хочешь, я еще добавлю тебе на водку?

Это был грузин с продувной физиономией. Он утвердительно кивнул и, прищурившись, разглядывал Флориса своими бегающими глазками, прячущимися под густыми бровями.

— Можешь ли ты нарочно устроить поломку кареты, чтобы нам пришлось задержаться здесь на несколько часов?

— Очень даже просто, барин, — с поклоном ответил он.

— Тогда вот тебе пять рублей, еще пять получишь, когда мы отсюда уедем.

— Останешься доволен, барин, благослови тебя Бог, — ответил грузин, натягивая на голову шапку.

Жорж-Альбер почесал голову.

«Интересно, что еще придумал мой хозяин?»

Словно угадав его мысли, Флорис шлепнул обезьянку и направился в общий зал. Жена смотрителя и служанка хлопотали вокруг знатных путешественников, ставя на стол пирожки, гречневую кашу, кислое молоко и баранину. По дороге Жорж-Альбер схватил кувшин с квасом и начал его жадно пить. Он откровенно не любил чай. Флорис опустился на стул и откинулся на спинку.

— Смотрите, — сказал Адриан, — мы довольно быстро проехали шестьдесят верст. Еще две подставы, и мы в Москве. Полагаю, что мы будем там уже сегодня вечером. Как ты считаешь, Федор?

— Да, барин, кони резвые, а ты сам видишь, что я еще умею держать в руках вожжи, — гордо заявил украинец, которому было доверено править лошадьми.

— Когда Острый Клинок почувствует, что злая усталость овладеет его рукой, отлитой из бронзы, Ли Кан Юн, словно проворный единорог, взлетит к нему и, вцепившись в гривы благородных животных, заставит их бежать словно бог…

— Старый товарищ, — прервал его Федор, — настоящий украинский казак не боится каких-то шести тысяч жалких верст; он заявляет, что может проделать их, стоя на облучке и не смыкая глаз все тридцать дней и тридцать ночей.

Грегуар вздохнул:

— Смею надеяться, господин граф, что мы все же будем иногда останавливаться.

— Ну, разумеется, мой добрый Грегуар, не беспокойся, мы будем путешествовать быстро, но спокойно и достойно. Мы не хотим утомлять тебя. Обещаю, что сегодня вечером мы остановимся переночевать в Пскове.

— Ах, как я счастлив вновь увидеть Францию. А вы, господин шевалье?

Флорис даже подпрыгнул.

— Что… гм… кх… да, Грегуар, очень…

Адриан бросил быстрый взгляд на брата. Решительно, вот уже который час Флорис чувствовал себя не в своей тарелке. Хозяйка трактира подозрительно смотрела на них. Оставив хлопоты, она вышла во двор. Ее муж наблюдал, как мужики перепрягали коней.

— Эй, потише, скотина безмозглая, это же чудо что за кони.

— Скажи, Юрий, — прошептала женщина, — а ты уверен, что это знатные господа, и они нам заплатят?

— Конечно, глупая женщина, откуда у тебя такие дурацкие мысли?

— Уж очень они странные. Ты когда-нибудь видел, чтобы господа сидели и смеялись вместе со своими слугами, говорили то как мы, то на каком-то басурманском языке? Ой, как мне все это не нравится, Юрий. Конечно, ты хозяин, но, по-моему, здесь что-то нечисто.

В эту минуту грузин подошел к избе и крикнул:

— Две рессоры сломались, надо бы починить, а то ваши светлости далеко не уедут.

Адриан недовольно нахмурился:

— О, дьявол, ведь карета совсем новая! И как долго их придется чинить?

— Эти тупоголовые дурни сделают все как можно скорее, ваша милость, но потребуется никак не меньше двух-трех часов, — ответил смотритель.

Флорис прекратил раскачиваться на стуле.

— Что ж! Воспользуемся передышкой и немного отдохнем. У вас здесь есть кровати, сударыня?

— Конечно, ваша милость, все, что нужно, — пропищала хозяйка, восхищенная обходительными манерами Флориса.

— Ах, женщины, — проворчал хозяин, возводя очи горе, — у них мозгов не больше, чем у курицы.

— Разбудите нас, как только карета будет готова, — приказал Адриан.

Несколько минут спустя все пятеро уже спали в большой комнате, предназначенной для путешественников. В ней оставалось еще около дюжины пустых кроватей. На подставу в Ораниенбауме приезжали из Петербурга, Риги, Новгорода… Нередко многочисленные путешественники здесь и ночевали.

Но к счастью, сегодня утром наши друзья могли полностью располагать комнатой. Тюфяки были несколько жестковаты, однако благодаря усердию хозяйки в них не было ни клопов, ни тараканов. Федор и Грегуар быстро громко захрапели, Флорис еще немного подождал, а потом тихо встал. Схватив Жоржа-Альбера, весьма недовольного тем, что его столь бесцеремонно разбудили, он вскочил на подоконник и выскользнул на улицу. Внутренний голос шептал ему, что надо бы вернуться обратно и, разбудив товарищей, посвятить их в свои планы. Но ему тут же послышался рассудительный голос Адриана: «Как? Ты собираешься спасать женщину, которая хотела нас убить…»

Флорис пожал плечами. Слишком сложно все объяснять. Он все сделает сам, один, вместе с Жоржем-Альбером, ради прекрасных глаз… монахини Елены…

«Без коня я буду выглядеть круглым идиотом», — подумал Флорис. Прирожденный наездник, он чувствовал себя уверенно только на спине горячего скакуна.

Флорис тихо вернулся во двор, где вокруг кареты суетились мужики.

— Эй, хозяин, прикажи оседлать мне лошадь. Мои товарищи спят, а я кое-что забыл в трех верстах отсюда.

Станционный смотритель подозрительно взглянул на Флориса.

«Не так шустро, красавчик, — подумал он, — если вы думаете, что вам удастся улизнуть от Юрия Давыдовича не заплатив, то вы ошибаетесь».

Флорис понял, в чем его заподозрил хозяин. Он бросил ему кошелек с двадцатью золотыми империалами.

— О! Сейчас, ваша милость, к вашим услугам, ваша светлость.

— Главное, не будите моих друзей, дайте им поспать до моего возвращения.

— Хорошо, ваша светлость, конечно, к вашим услугам…

Флорис вскочил на коня и бесшумно выехал со двора.

— Ох, Юрий, какой красивый господин, какой вежливый и обходительный! — проговорила жена смотрителя, подходя к мужу, — и он хорошо заплатил нам.

— Замолчи, глупая женщина, — рявкнул смотритель, — от твоей трескотни у меня скоро уши отсохнут. Это, ясное дело, большие вельможи, но их дела нас, бедных посадских людей, не касаются. Нам лучше ничего не видеть и не слышать…

Флорис рысью пересек маленький городок Ораниенбаум и въехал на рыночную площадь. Там перед ним открылось веселое зрелище.

— Покупайте капусту, зеленей моей капусты не найдешь до самого Смоленска.

— А вот яйца, крупней, чем балтийские скалы.

— Эй, а мои гуси нежней и хитрей любой бабы.

Флорис беспечно улыбался. При других обстоятельствах он бы непременно остановился, чтобы поболтать с крестьянами, чей сочный язык всегда забавлял его. Немного поодаль продавали товар совсем иного рода.

— О! Молодой господин, не хочешь ли купить слугу? — выкрикивал боярский управляющий.

Флорис бросил взгляд на крепостного и тяжело вздохнул. Он так и не смог привыкнуть к тому, что можно продавать людей. «Наверное, в моих жилах течет недостаточно русской крови, — подумал он, — я никогда не смогу с этим смириться».

— Едем, Жорж-Альбер, — произнес Флорис, трогая коня и отрывая обезьянку от созерцания увлекательного зрелища игры в лапту. Флорис, наконец, увидел то, что искал. Он направился к аптекарю, разложившему перед собой разные пузырьки с микстурами.

— Покупайте мои целебные корешки, они разжижают кровь и очищают селезенку, — выкрикивал «ученый человек».

Флорис спешился. Воспользовавшись этим, Жорж-Альбер схватил пучок травы и принялся его жевать. Однако он тут же выплюнул свою добычу, скорчив при этом уморительную гримасу. Флорис склонился к торговцу и что-то зашептал ему на ухо; тот отрицательно покачал головой. Флорис опустил руку в карман, вытащил оттуда увесистый кошелек и вложил его в руку аптекаря. Тот мгновенно собрал свой товар, погрузил его на маленькую тележку и потрусил за околицу. Флорис в некотором отдалении следовал за ним. Оказавшись в поле, аптекарь спрыгнул с тележки, снял с себя черный плащ и шляпу, обшитую зеленым галуном, и отдал их Флорису.

— Вот так-то лучше, молодой барин, я тебя никогда не видел. Если меня спросят, откуда у тебя оказалась моя тележка с зельями, я скажу, что ты ограбил меня. Знать ничего не хочу, зачем тебе мой товар, это слишком опасно…

— Даю тебе слово дворянина, что намерения мои чисты, — ответил Флорис, влезая вместе с Жоржем-Альбером в крохотный возок.

Затем он свистом подозвал своего коня и привязал его к тележке. Аптекарь направился обратно в город. Флорис огляделся, не видно ли вокруг нескромных соглядатаев. Натянув поглубже шляпу и закутавшись в плащ, он щелкнул кнутом. Лошадь резво побежала в направлении живописного холма, где возвышался замок в стиле барокко, фасадом смотревший на море. Замок казался необитаемым, вокруг простирались сады.

— Вот и еще один дворец Меншикова, — прошептал Флорис. — Решительно, в те времена наш враг ни в чем себе не отказывал. — Он проехал еще немного по вьющейся среди кустов тропинке, и на соседнем холме увидел бастион; подъемный мост был опущен.

— Прекрасно, — молвил он, — они ничего не подозревают.

Он хлестнул лошадь, и она принялась взбираться в горку. Внезапно Флориса охватило острое чувство тревоги. Он инстинктивно почувствовал опасность, что-то подсказывало ему, что прежде, чем подниматься, надо бы объехать бастион вокруг. Местность была на удивление пустынной. Казалось, зубчатую башню вообще никто не охранял.

«Правильно ли я понял ее письмо? Я был не прав, что сжег его», — подумал Флорис.

И все же он въехал на мост. Перед недавно выстроенной аркой с решетчатыми воротами расхаживал часовой.

— Эй, стой, куда тебя несет, торговец?

Флорис неожиданно почувствовал себя увереннее. Пришла пора действовать.

— Я ученый аптекарь, солдат, привез тебе и твоим товарищам целебные настойки из трав, от которых у вас кровь сразу побежит быстрее. Мои микстуры устраняют избыток кислоты в моче, излечивают цингу и многое другое. У меня есть чудесное средство, от которого желудки ваши будут работать, как у младенцев, и волшебный бальзам, исцеляющий язвы и опухоли на ногах, а, главное, печень, страдающую от чрезмерного употребления горячительных напитков. У меня есть чудесные слабительные и отвары из уральских трав, прочищающие кишки. Я могу излечить вас от водянки и от желчи! Вы никогда не будете болеть и сможете есть все, что захотите! Я пускаю кровь, ставлю примочки…

Не переставая быстро-быстро говорить, Флорис спрыгнул с тележки и принялся усердно совать солдату свои бутылочки. Жорж-Альбер суетился вокруг, откупоривая склянки возле самого носа часового. Несколько солдат, сидевших поодаль и изнывавших от скуки, подошли поближе и окружили аптекаря.

— Подходите, храбрые солдатики, подходите!

— Моя старая рана ноет, из нее сочится сукровица.

— А у меня опять началась болотная лихорадка.

— Эй, не знаю, хватит ли у меня на всех вас лекарств, — отвечал Флорис.

— О! Не беспокойся, ученый лекарь, нас всего двенадцать, и мы сторожим единственную узницу.

— О, женщину! Может быть, она тоже нуждается в моих услугах?

— Нет, к ней запрещено подходить.

— Тогда забудем о ней, друзья мои. Вот, смотрите, самое главное: чудесная жидкость, которая поможет вам поддерживать вашу мужественность в любое время и по меньшей мере трижды в день доставлять удовольствие вашим бабам… А чтобы вы не боялись, я сам выпью ее…

Солдаты похотливо расхохотались.

— Э, ученый лекарь, да ты, оказывается, знаешь толк…

— Увидите, друзья мои, результат будет потрясающий! Чувствуете, уже началось!

В самом деле, головы солдат безжизненно поникли, и бравые вояки, шатаясь, попадали на землю кто куда и мгновенно заснули под действием мощного наркотика, купленного Флорисом у аптекаря и подмешанного им в питье, которое он, притворившись, что пьет сам, сумел всучить солдатам. К счастью, молодой человек успел схватить Жоржа-Альбера и отобрать у него бутылку с остатками сонного зелья: зверек собирался прикончить его последние капли. Флорис нащупал под плащом шпагу и пистолет, взятые им на всякий случай; и вот он вступил в опустевший бастион. Поднимаясь по каменной лестнице, он обернулся и удовлетворенно улыбнулся: солдаты звучно храпели, устроившись на плечах друг у друга.

«Ничего, поспят несколько лишних часов, вреда это им не принесет».

Жорж-Альбер зашелся смехом и, похлопав хозяина по плечу, указал ему на приоткрытую дверь. Флорис бесшумно приблизился и заглянул в нее. У окна спиной к нему стояла монахиня и, казалось, смотрела в сторону города. Не сомневаясь ни секунды, он понял, что это Юлия Менгден. Даже в бесформенном костюме монахини была заметна ее горделивая осанка и гибкая, словно лиана, талия… Флориса по-прежнему обуревали подозрения. Он внимательно разглядывал комнату: она была невелика, с простой, удобной мебелью. Внезапно он вспомнил, что в письме, кажется, говорилось о каком-то застенке… Он бессильно опустил руки: похоже, его и на этот раз провели. Таково было и мнение Жоржа-Альбера; схватив за ухо своего хозяина, он потащил его назад. Но Флорис не привык отступать. Тем более что молодая женщина, кажется, была одна. Концом шпаги Флорис толкнул дверь. Петли заскрипели. Монахиня Елена обернулась и воскликнула:

— Ах, это вы! Слава Богу! Это вы, Флорис, мой спаситель!

— Тише, фройлен Юлия, внизу все спят. Однако нам все же следует поспешить.

— Да… да, — прошептала она, — ко как мне быть? Не могу же я бежать в этом костюме.

— Снимите чепец и возьмите мой плащ.

Юлия Менгден упала на стул:

— О, я боюсь, — проговорила она, стуча зубами и заламывая руки, — у меня нет больше сил. Ноги не слушаются…

Флорис подошел к ней.

— Идемте, я хорошо вас знаю, вы не из тех женщин, кого так легко победить. Сделайте над собой усилие и бежим.

— Да, но куда вы меня поведете?

— Мы присоединимся к моему брату и моим товарищам, ожидающим нас на подставе, а потом помчимся в Польшу. Там вы будете в безопасности.

Красавица подняла свои прекрасные серые глаза на Флориса и обняла его за шею. Ему показалось, что вокруг его тела обвилась змея: ее немигающий взор завораживал, он едва не забыл о времени…

— Быстрей, — еле слышно произнес он, чувствуя, что не способен сопротивляться этому демону-искусителю. — Скажите, здесь еще есть солдаты, которые могли бы внезапно напасть на нас?

Юлия Менгден сладко улыбнулась, и, глядя поверх его плеча, ответила:

— Ну, разумеется, вот они.

Флорис отпрыгнул в сторону и выхватил пистолет. Двенадцать человек в масках мгновенно окружили его, приставив шпаги к горлу.

— Вы окружены, сударь, стрелять бесполезно. Вы можете убить одного или двух, но тогда остальные доставят себе удовольствие изрубить вас на куски. Лучше сдайтесь сразу, — насмешливо произнес один из нападавших, по-видимому, их главарь. Флорис бросил оружие и безучастно скрестил на груди руки.

— Я восхищен вашими изысканными манерами, господин в маске, слушать вас — одно удовольствие, так что уступаю и сдаюсь. А вам, прекрасная дама, тысяча благодарностей — свидание с вами всегда сулит какую-нибудь неожиданность!

Жорж-Альбер что-то проворчал на ухо хозяину, затем подпрыгнул и юркнул под стол. Человек в маске шпагой попытался выгнать его оттуда. Жорж-Альбер страшно завопил и исхитрился больно цапнуть своего врага за палец. Тот выругался, потрясая окровавленным пальцем.

— Хватит, оставь в покое мерзкое животное, оно нам ни к чему, — приказал главарь. — У нас и без него дел хватит, — добавил он, обернувшись к Флорису. Молодой человек вздрогнул. Господин в маске явно старался изменить голос.

— Ах, так вы скрываете не только лицо, но и пытаетесь изменить голос? Значит, мы знакомы? Осторожно, господин предатель, обещаю вам, что узнаю, кто вы, — угрожающе произнес Флорис.

Господин в маске расхохотался:

— Я очень удивлюсь, если через несколько минут вы вообще будете в состоянии что-либо различать… Впрочем, это уже не имеет никакого значения. Вы нам здорово помогли, усыпив гарнизон: эти дуралеи только мешали бы нам своими дурацкими россказнями. Спасибо за помощь, господин фанфарон. Вы сами развязали нам руки. Ха-ха-ха!..

В ярости Флорис сжал кулаки. Ни в одном из известных ему языков он не мог подыскать подходящих слов, чтобы проклясть собственную глупость. Однако мозг его продолжал лихорадочно работать. Может, Жорж-Альбер сумеет ему помочь? Ибо было ясно, что враги не собирались его убивать, по крайней мере, сейчас. Значит, надо торговаться, выиграть время и собраться с силами.

— Эй, шевелитесь, — приказал главарь, — свяжите его покрепче… прикрутите к креслу… и заткните ему рот… отлично. Сударь, желаю вам приятных размышлений, — насмешливо завершил он, с преувеличенным почтением кланяясь Флорису. Затем, сделав знак своим людям следовать за ним, он вышел из комнаты. Юлия Менгден подошла к креслу и уставилась на Флориса, презрительно глядевшего на нее.

— Очень скоро ты обо всем пожалеешь, змееныш. Ты еще запросишь у меня пощады. Ведь теперь ты целиком в моей власти.

Зеленые глаза Флориса сощурились. Он усмехнулся.

— Черт… я вырву твои зубы… змееныш, но сначала ты станешь моим, потому что ты слишком красив… — прошипела она, почти слово в слово повторив его собственные слова, сказанные им ей в ту ночь, когда он очутился на балдахине императорской кровати. Флорис глубоко вздохнул. От этой женщины пахло серой. Он страстно ненавидел ее и желал одновременно. Юлия Менгден блуждала губами по кляпу, которым был заткнут рот Флориса. Но даже через толстую тряпку ему казалось, что он ощущает ее обжигающее дыхание. Красавица нервно рассмеялась; наконец этот мальчишка был полностью в ее власти, как она об этом давно и яростно мечтала. Расстегнув камзол Флориса, она запустила под него руки и до крови впилась ногтями в грудь молодого человека, пытаясь при этом поймать его взгляд. Зеленые глаза не моргая смотрели на нее.

— Ты очень силен, — шепнула она ему; своими острыми зубами она схватила ухо Флориса и больно укусила его. На мочке выступила кровь, и прекрасная Юлия, расхохотавшись, слизнула ее…

— Идемте, дорогуша, вы, как всегда, божественны, однако нам нельзя опаздывать, следуйте за мной, — произнес господин в маске. Он вернулся в комнату и вот уже несколько минут ледяным взором, сверкавшим из-под черного бархата, наблюдал окончание этой странной сцены.

Флорис остался один.

«Что здесь происходит?» — спрашивал он себя, напрягая мускулы и стараясь таким образом ослабить веревки, привязывавшие его к стулу.

Жорж-Альбер осторожно вылез из своего убежища и принялся скакать вокруг хозяина, энергично размахивая лапами, дабы выразить свое отношение к случившемуся.

— Дьявол… рраз… рри… — процедил Флорис.

Жорж-Альбер прыгнул на спинку кресла и попытался перекусить бечевки кляпа. Они были мокрые и прочные. Но обезьянка упорно делала свое дело. Флорис сгорал от нетерпения. Внезапно он насторожился. Почуяв беспокойство хозяина, Жорж-Альбер подскочил к двери и прислушался. Бесшумно пододвинув стул к замочной скважине, он заглянул в нее. Внезапно он вздрогнул, протер глаза и прыгнул на колени к Флорису, объясняя ему, что с другой стороны на него уставился огромный глаз.

«Сюда, барин, они здесь». Дверь распахнулась, и на пороге появились вооруженные до зубов Федор и Адриан. Они махнули рукой, и следом за ними возникли Ли Кан и Грегуар. Флорис облегченно вздохнул и со смирением истинного философа стал ожидать упреков брата. Друзья бросились к Флорису. Жорж-Альбер, раздосадованный, что так глупо испугался, увидев в замочную скважину единственный глаз Федора, растянулся на кровати, подложив ладошки под голову и скрестив лапы, и принялся наблюдать, как освобождают хозяина. Своей острой саблей Федор быстро рассек бечевки кляпа Флориса.

— Ох, барчук, как же мы перепугались!

— Как вы мня нашли? — прошептал Флорис, пока Ли Кан своим острым ножом перерезал путы на руках и ногах.

— Нас разбудил какой-то нищий.

— Какой нищий? — удивился молодой человек, потирая запястья.

— Как какой? Тот самый, которого ты послал за нами.

— Но я никого не посылал! — удивился Флорис.

Адриан тревожно огляделся.

— Бежим отсюда… это засада. Они хотели схватить нас всех, — воскликнул, вскакивая, Флорис.

Раздался сардонический смех: пол под ногами друзей провалился.

Флорис пришел в себя. Огромный детина с обнаженным волосатым торсом, более напоминавший орангутанга, нежели человека, широким, словно слоновья нога, коленом упирался ему в грудь. На голове детины был надет черный капюшон.

— Приветствую тебя, друг мой, рад познакомиться, — произнес Флорис, с трудом переводя дыхание и превозмогая боль, пронизывавшую все его тело: сказывалось падение.

— Ал… бу… ру… — проворчал детина, усаживаясь на груди молодого человека.

«Палач не из болтливых. Черт, однако прекрасная Юлия упорна в своем желании отомстить», подумал Флорис, пытаясь сбросить с себя страшного седока.

— Гы… гы… гы… — засмеялся детина.

«Этот тип мне уже изрядно надоел. К тому же я не вижу, что могло бы столь внезапно рассмешить его».

Только сейчас Флорис осознал, что его руки и ноги заключены в железные кольца и прикованы цепями к стене подземного застенка, куда они все провалились. Подняв глаза, Флорис увидел метрах в шести над своей головой широкий люк; на краю его виднелись ножки кресла — того самого, к которому он был привязан. В эту минуту таинственный механизма пришел в движение и люк бесшумно закрылся. Флорис невольно задрожал. Они попали в руки неведомых врагов, в чьем распоряжении находились все страшные западни и пыточные подвалы, коими князь Меншиков начинил свой бастион.

— Ку… гур… бу… — удовлетворенно проворчал детина, пропустив последнюю цепь под шеей Флориса, окончательно лишив его возможности шевельнуться.

«И тем не менее, благодарю тебя, моя легкокрылая бабочка», — подумал Флорис, почувствовав немалое облегчение, когда на грудь его перестал давить груз никак не менее семидесяти килограммов: немой верзила наверняка весил не меньше. Флорис повернул голову налево: это было единственное доступное ему движение. Он надеялся, что брат и товарищи избежали его участи. Увы! Адриан лежал рядом, а на груди у него восседал такой же громила.

— Ра… гру… ру.

— А твой, пожалуй, будет поразговорчивее моего.

— Да уж, настоящая горилла, — проворчал Адриан.

— Ничего не сломал? — забеспокоился Флорис.

— Нет, а тебе?

— Все в порядке, а что с остальными? — спросил Флорис, выворачивая шею, чтобы увидеть своих товарищей.

Мастодонты в черных капюшонах с прорезями для глаз, как один, встали; они исполнили свою работу, и пленники их больше не интересовали. Теперь они размахивали руками и незлобиво шлепали друг друга по спинам.

— Это глухонемые, — раздался голос Федора, — они не умеют говорить, зато из них получаются зоркие тюремщики.

— А где Грегуар? — заволновался Флорис.

— Здесь. Старая Осмотрительность прекрасно перенесла полет по воздуху, — заверил братьев Ли Кан.

— О, говорите за себя, Ли Кан. Не хочу вас обижать, господин шевалье, но все это мне чрезвычайно не нравится.

— Дорогой Грегуар, прошу тебя, прости меня, — смущенно произнес Флорис, — все случилось исключительно по моей вине. Ах, почему я решил, что один со всем справлюсь, и не взял вас с собой!

— Подожди, братец, подождем… Разумеется, положение наше не из блестящих, однако мы вместе и… Но где Жорж-Альбер?

— Он был на кровати, барин.

— Тогда, если он остался наверху, будем надеяться… тсс…

Дверь открылась, и появился главарь в черной маске, два его сбира и «монахиня Елена».

«Никак не ожидал такой подлости от этой женщины», — подумал Адриан.

— Обыщите их, — бросил замаскированный главарь своим приспешникам.

Юный герцог Дубиновский украдкой улыбнулся и поздравил себя с тем, что успел спрятать в карете послание царицы королю Франции.

— У них с собой ничего нет, ваша светлость, кроме оружия и кошельков, которые забрали немые…

«Ого, — подумал Адриан, — раз в дело вмешались их светлости, значит, следует ожидать чего-то интересного».

— Никаких… никаких компрометирующих бумаг? — спросил человек, к которому обращались «ваша светлость». — Никаких шифров для составления донесений, для расшифровки посланий, отсылаемых и получаемых французским посольством? Однако мы должны поймать их с поличным и предъявить соответствующие доказательства кому следует, — разочарованно прибавил он.

«Теперь все ясно, — произнес про себя Адриан, — значит, нас хотят очернить в глазах Елизаветы, но кто этот…»

— Идиоты! — заорала Юлия Менгден. — Ищите лучше!

— О, сладчайшее создание, — улыбнулся Флорис, — на озере в Дубино вы были так нежны! Какое жестокое разочарование!

— Грязный шпион, настал мой час разоблачить тебя, — сардонически расхохоталась Юлия, бросаясь на Флориса и раздирая его камзол.

Флорис смотрел на брата, словно пытаясь сказать: «Вот видишь, я ничего не могу поделать, они готовы воспользоваться любым предлогом, чтобы погубить нас».

Внезапно фурия Менгден выпустила Флориса. В застенок вбежал один из сбиров; он был одет, как обычно одеваются кучера из хороших домов, голову его венчала круглая шапочка с перьями. Стянув кучерскую поддевку, под которой оказался мундир наемника, он, запыхавшись, проговорил:

— Все исполнено, ваша светлость, я привез их карету и чемоданы.

Адриан так и подскочил.

— Отлично, Василий. Надеюсь, смотритель на подставе ни о чем не догадался? — спросил главарь.

— Нет, они там только что закончили чинить карету. Я очень хорошо заплатил им и сказал, что молодые господа изменили свое решение и пожелали продолжить путешествие верхом, а мне приказали следовать за ними. Станционный смотритель и его жена уверяли меня, что эта компания с самого начала показалась им подозрительной. Тем более, что самый юный господин заплатил одному из мужиков, чтобы тот нарочно устроил поломку кареты.

Адриан, Федор, Ли Кан и Грегуар одновременно повернули головы к Флорису и с упреком посмотрели на него, однако тот сделал вид, что ничего не понимает, и состроил ангельскую физиономию.

— Видите, дорогая моя, какие глупости творятся из-за ваших прекрасных глазок. Поздравляю вас, — бросил господин в маске Юлии Менгден.

— Отлично, Василий, прикажи обыскать их багаж. Если надо, разломайте карету до последней щепки, — добавил «его светлость», неспешно усаживаясь на низенький табурет и всем своим видом показывая, что спешить ему некуда. Держа в руке тоненькую тросточку, он принялся отбивать на голенище сапога какой-то марш. К нему подошла Юлия Менгден, и они принялись о чем-то совещаться. Флорис и Адриан попытались разобрать слова, но безуспешно: до них доносилось только свистящее шипение. Но им все же удалось понять несколько последних фраз:

— Я действую ради ее блага и величия, дабы прославить ее царствование, — говорил мужчина.

— Грязный двуличный ревнивец, — ухмыльнулась Юлия.

Бегом вернулся Василий:

— Мы нашли вот это, — произнес сбир, протягивая шепчущейся парочке запечатанное письмо.

— Ого! — удивился господин в маске, подходя к воткнутому в стену факелу. — Личная секретная печать царицы, только несколько человек знают о ней…

Адриан рванулся, но тут же сник: цепь на шее едва не задушила его.

— Берегитесь, сударь, я, кажется, догадался, кто вы. Сейчас вы собираетесь проникнуть в государственную тайну. Императрица никогда вам не простит, если вы тронете хоть волос на голове герцога Петербургского.

Человек в маске уже собирался взламывать печать, но теперь остановился и задумался.

— Не слушайте его, — вскричала коварная Менгден, — он просто болтун… он…

— Успокойтесь, дорогуша, а вы, господин герцог Дубиновский, действительно очень умны и, возможно, мне будет интересно с вами поговорить.

— Гонцы опередили нас на несколько верст… посол Франции знает об истинных целях нашего путешествия, — уверенно заговорил Адриан.

— Ты думаешь, это правда? — спросила Юлия у своего сообщника.

— Этого нельзя проверить, дорогая… Продолжайте, сударь, я весь внимание.

Флорис улыбнулся. Этот дьявол Адриан сейчас утопит их в волнах лжи.

— Если сегодня, как было условлено, мы не будем ночевать в Пскове, наш авангард повернет назад, предупредит маркиза де Ла Шетарди, и императрица начнет разыскивать нас повсюду.

— Да, кажется, я ошибался, дорогая. Какое жестокое разочарование для вас, эти господа путешествовали с совсем иными намерениями, и занялись вами только… в дополнение…

— О!.. Сейчас я вам покажу, кто здесь ошибается, — прорычала Юлия, выхватывая у него из рук письмо и рывком ломая печать. Быстро пробежав глазами послание императрицы, она испустила яростный вопль.

«Мы спасены», — подумал Флорис.

«Мы пропали», — едва слышно произнес Адриан.

— Читайте, — побелевшими губами сказала Юлия.

— Стойте! Вы слишком далеко заходите, господин граф Воронцов! — воскликнул Адриан. — Вы собираетесь совершить преступление, именуемое оскорблением величеств!

Проницательность Адриана произвела свое действие: канцлер снял маску и принялся задумчиво разглядывать молодого человека. В душе его бушевали противоречивые чувства, однако любопытство оказалось сильнее. Он подошел к огню и прочел:

«Мой дорогой Фреро![18]

Благодаря вам наша торговля процветает; крысы, обильно у нас расплодившиеся, изгнаны. К несчастью, одинокой женщине не всегда под силу орудовать метлой и лопатой, а уж тем более управлять мальчишками-бакалейщиками. Вы знаете, что между мной и юным кузеном, которого вы лично направили ко мне, существуют самые тесные кровные узы. А посему мы решили сделать его управителем и наследником нашей лавочки. Таким образом, мы полагаем обойтись без старших управляющих, которые, между нами говоря, столь же лукавы, как и ваши интенданты. Искренняя дружба, кою вы мне выказали, побуждает меня просить вашего дозволения узаконить этого молодого человека и тем самым скрепить наши отношения самыми нежными узами.

Знайте, дорогой и любимый друг мой Фреро, что я всегда остаюсь вашей верной и искренней

Елизаветой».

— Действительно, зачем вам «управляющие»… — ядовито заметил Воронцов.

— Вот и вы прочли, — с перекошенным от ярости лицом произнесла Юлия, — ха… она собирается за него замуж.

Флорис глухо рассмеялся.

— О! Монахиня Елена, что за вздор!

Воронцов подошел к молодому человеку. Флорис смотрел на него вызывающе.

— Ах, дорогая моя, вы не приучены размышлять, впрочем, вынужден признаться, что на этот раз я тоже оплошал. Посмотрите хорошенько… эти зеленые глаза, эти черные кудри… мы видели их на многих официальных портретах… да… теперь вы понимаете, что это за тайны. Да, мы осмелились арестовать и нанести оскорбление родному брату императрицы. Завтра этот господин станет царевичем… и отрубит нам голову.

— Надо признать, дражайший господин Воронцов, что это доставило бы мне величайшее удовольствие, — дерзко ответил Флорис, — по крайней мере, что касается вашей головы, ибо голова мадемуазель слишком хороша для палача: несколько ударов кнутом немного ниже спины наверняка смягчили бы ее характер.

Адриан вздохнул. Какой черт дернул Флориса дразнить их врагов? Воронцов уже собрался ответить, как в комнату вошел уже упомянутый Василий и что-то прошептал ему на ухо. Канцлер внезапно заторопился.

— Видите, господа, — быстро сказал он, — как все непросто складывается. Я хотел всего лишь изгнать вас из России, но это письмо все меняет.

Схватив Юлию за руку, он насмешливо произнес:

— Идемте, нам надо хорошенько поразмыслить над тем, что мы узнали. Заодно дадим этим господам отдохнуть.

Пленники остались одни в обществе пяти глухонемых, а так как последние не получили на их счет никаких указаний, то они уделяли им внимания не больше, чем валявшимся на полу охапкам соломы.

— Ах, барин, почему я не свернул шею этой Менгден, — с сожалением проговорил Федор, пытаясь разорвать стягивающие его цепи. Но, несмотря на свою поистине геркулесову силу, украинец не смог сдвинуть ни одного звена.

— Острый Клинок, нельзя вычерпать ложкой реку, — сентенциозно ответил казаку Ли Кан. — А если король далеко, то Будда высоко.

Друзья знали, что в каждом назидательном изречении китайца всегда скрывался вполне определенный смысл. Они подняли глаза к крохотному подвальному окошку, откуда пробивался тонкий солнечный луч. Неожиданно в лицо им полетели мелкие камешки. Затем в окошке показалась бодрая мордочка Жоржа-Альбера.

— Эй… господин граф… господин шевалье… вы меня слышите?

Флорис и Адриан переглянулись, однако не особенно удивились. Что же, наконец-то Жорж-Альбер заговорил!..

— Могу ли я вызволить вас отсюда…

— Ах, это вы, Бопеу, — ответил Адриан.

— Да, господин граф, — ответил секретный агент, показываясь в окошке рядом с обезьянкой.

— Вы один? — спросил Флорис.

— Да, вместе с Жоржем-Альбером.

— Увы, мы прикованы цепями, нас зорко стерегут, и ты вряд ли сможешь нам помочь, — мрачно сказал Федор.

— Воронцов и коварная Менгден тайно приказали арестовать нас. Скачите, предупредите царицу и маркиза — это наш единственный шанс, — прибавил Адриан.

— Разумеется, это маркиз послал меня искать вас, он мечет громы и молнии, ведь вы же уехали, не предупредив его.

— Чертов Тротти! — рассмеялся Флорис. — А как вы нас нашли?

— Благодаря Жоржу-Альберу, он прибежал в город.

— Вас никто не видел, когда вы подходили к бастиону? — обеспокоенно спросил Адриан, тревожно оглядываясь вокруг; однако глухонемые не обращали на них ни малейшего внимания.

— Нет… нет, уверен, что нет.

— Благодарю вас, но поспешите, иначе я и гроша ломаного не дам за наши жизни.

— Удачи вам, друг мой, — прибавил Флорис.

Секретный агент прищелкнул языком:

— Слово Бопеу, я сделаю все, как надо.

Он кивнул и исчез вместе с Жоржем-Альбером. Узники с надеждой переглянулись.

— О, на господина Бопеу можно положиться, — с жаром подтвердил Грегуар.

— Да защитят его рога черного быка, — откинувшись назад, произнес Ли Кан.

Раздался выстрел, а следом радостный вопль.

— Господи, если с ним что-нибудь случится, я этого никогда себе не прощу, — прошептал Флорис, закрывая глаза.

— A-а! Я попала, — как сумасшедшая, во весь голос кричала Юлия Менгден. — Они думали, что сумеют нас провести… Ха-ха!.. Ну, разве я была не права?

В последний раз за окном мелькнуло лицо Бопеу:

— Нет, господин граф… третьего раза не будет… ах, сир… я не… сумел исполнить… свою… — и секретный агент упал замертво.

— Ловите это негодное животное, — визжала Юлия. Засвистели пули.

Жорж-Альбер перепрыгнул через стену и почел за лучшее забиться в лисью нору; к счастью, хозяин норы отсутствовал.

— Гнусные убийцы, — презрительно бросил Флорис, видя, как в подземелье входят Воронцов и мадемуазель Менгден, державшая в руке еще дымящийся пистолет. В монашеском одеянии это зловещее создание казалось еще более отвратительным. По ее торжествующему взгляду Флорис понял, что участь их решена.

— О! Не торопитесь, сударь… экс-герцог Петербургский. Фройлен Юлия немного нервничает, только и всего. А я благодарю вас всех за интереснейшую беседу с этим несчастным, чья жизнь оказалась, увы, столь недолгой. Я с большим интересом выслушал вас.

Воронцов улыбнулся Юлии и бросил взор, исполненный лицемерного сострадания, во двор, где, устремив недвижный взор к небу, лежал Бопеу. Над ним уже кружились вороны.

— Ни один гонец не едет впереди вас, и никто не знает, куда вы уехали и где вы сейчас находитесь, — с жестокой улыбкой бросила Юлия Менгден.

— Простите, сударь, — Адриан нарочно делал вид, что не замечает злокозненного создания, — но императрица сама послала нас отвезти письмо, которое вы осмелились украсть у нас и прочесть, и она не допустит нашего исчезновения.

Воронцов внимательно посмотрел на Адриана и желчно произнес:

— Ах, так… она не согласится… а кто вам сказал, что ее величество уже не сожалеет об этом… и что она не поручила мне любыми способами перехватить это опасное послание и заодно избавиться от неких молодых людей… излишне обременительных…

Флорис вскинул голову. Лицо его покрылось смертельной бледностью, а глаза метали искры:

— Неужели, сударь, вы можете поклясться жизнью и честью, что действуете по приказу царицы?

Воронцов не колебался:

— Да, сударь. Я бы предпочел не говорить вам об этом, но клянусь своей головой, перед Богом и людьми, что я выполняю приказ моей государыни…

Юлия Менгден взглянула на него и расхохоталась. Ей казалось, что Воронцов переигрывает.

— Что вы хотите, женщины так непостоянны, — прошептала она, наклоняясь к Флорису.

Юноша презрительно отвернулся.

— Тогда чего вы ждете? Делайте ваше дело. Убейте нас как бешеных собак, — произнес Адриан, по-прежнему сомневавшийся в правдивости канцлера.

— Что вы, сударь, граф Воронцов не убийца, что бы вы о нем ни думали, — запротестовал вельможа. — Зачем мне пачкать руки и отягощать свою совесть вашей кровью, господа? Нет, вас просто отправят в небольшое путешествие… по приказу ее величества… Елизаветы.

Узники недоуменно переглянулись.

— Вы отправитесь в путешествие, из которого еще никто и никогда не возвращался, вы станете номерами…

— Ха-ха-ха! — не выдержала разъяренная Менгден. — Вас отправят по этапу… в Сибирь…

— Если мне когда-нибудь доведется встретиться с тобой, змея, то… берегись! — бросил Адриан.

Флорис откинул назад голову и прошептал:

— Ты мстишь… бастарду… Россия!

— Фельдъегерь, «красные языки» следуют за партией от самой Казани.

— Много ли их?

— Около трех десятков.

— Далеко?

— Верстах в трех.

— Оставь их… эти стервятники подберут всю нашу падаль.

— Слушаюсь.

— Эй, давай подгоняй, сегодня вечером я хочу быть в Перми.

Пока солдат проходил мимо, Флорис смиренно опустил голову, делая вид, что он ничего не слышал. Подождав, пока тот удалится, молодой человек обернулся:

— Э-э-й… Адриан, что такое «красные языки»?

— Понятия не имею.

Охранник взмахнул кнутом:

— Пошевеливайся. Да не болтать, сволочь!

— Ты будешь двигаться, старый осел?

Флорис рванулся, и удар, адресованный Грегуару, пришелся по нему, юноша содрогнулся от боли. Лохмотья, в которые давно уже превратилась его рубашка, окрасились кровью. На секунду он закрыл глаза и почувствовал, как сердце его переполняется ненавистью. Его терзала единственная мысль: действительно ли Елизавета захотела избавиться от него? Этот неразрешенный вопрос неотступно преследовал его. Вместе со своими товарищами по несчастью он с трудом шел вперед, мечтая о свободе и мщении, упрекая себя за смерть Бопеу и беспокоясь о судьбе Жоржа-Альбера. Кандалы, охватывавшие его щиколотки, были тяжелы и до крови натирали ноги. Как и все каторжники, Флорис подбирал длинные цепи и затыкал их за пояс, чтобы было легче передвигаться.

— Вперед, в ногу, пошел!

При виде каторжников мужики в полях бросали свои телеги и бежали к дороге, чтобы перекрестить несчастных, и тут же со всех ног мчались обратно.

Флорис присоединил свой голос к протяжной песне каторжников:

«Э-э-х… да как на синем океане… стоит изба…

А посередь избы… сидит баба-яга…»

Их песне вторили с обоих берегов Камы: вдоль реки медленно брели каторжники. На длинных веревках, больно врезавшихся в кожу, они тянули огромные, тяжело груженные бревнами баржи, готовые в любую минуту перевернуться из-за своей непомерной перегрузки. Когда очередь доходила до Флориса, то он принимался тянуть с такой силой, что жесткая конопляная веревка до крови стирала ему плечи. Боль отвлекала его от мрачных мыслей, иначе бы он уже давно сошел с ума. Он бесновался и злился от ярости.

— О, эта Менгден, настоящая баба-яга! Даже мертвый, я все равно отыщу ее… — выругался он, споткнувшись. Словно ледяные змеи, тяжелые цепи обвились вокруг его щиколоток.

«А… а… подле бабы-яги… сидит грусть-тоска… — продолжали петь кандальники, чтобы совсем не пасть духом, — Грусть-тоска-а-а… слезы льет…»

— Быстрей, собаки… тяните… сильней!

Люди так отупели от жестокого обращения, отощали от негодной пищи, что более не чувствовали ударов и не замечали, как летели дни. Ночью несчастные подали рядом друг с другом и засыпали прямо на голой земле, к утру промерзавшей и покрывавшейся инеем. Иногда кто-нибудь из каторжников умирал. С него снимали цепи и бросали тело без погребения.

— О! Скоро настанет моя очередь, — меланхолично заявлял Грегуар Федору и Ли Кану, изо всех сил старавшихся поддержать его. Но достойный дворецкий таял на глазах, а его некогда восхитительно розовые щеки приобрели зеленоватый оттенок. Флорис и Адриан мучительно переживали за него. Сможет ли их старый друг перенести это бесчеловечное обращение и тот кошмар, который ждет их в конце пути… Один из их товарищей по несчастью, скованный с ними одной цепью, бывший поп, как он утверждал, хотя судя по его рваной ноздре, он более походил на уголовника, посвятил их в подробности предстоящего путешествия. — Кто ты, дружок? — спросил «поп» Флориса, когда каторжников собрали в Рыбинске и принялись готовить к отправке по этапу.

Флорис посмотрел на мужика, чей возраст было трудно определить из-за густой бороды. Однако глаза собеседника были живы и смотрели умно и лукаво.

— Теперь, батюшка, я уже не знаю своего имени, — честно ответил юноша.

— Но ведь ты и твои товарищи замешаны в политику?

— Да, полагаю, что именно в этом и состоит наше преступление.

— Эва, да у тебя нежная кожа и слишком белые руки. Ты, должно быть, знатный вельможа, попавший в опалу. Я-то всего-навсего бедный поп, несправедливо осужденный за то, что срубил дерево в лесу одного боярина. Ну да ладно, до царя далеко, а до Бога высоко…

— Бедняга, — пробормотал Флорис. Он не мог понять, как из-за такого пустяка можно осудить человека на столь жестокие муки.

— Знаешь, а я видел, как тебя и твоих товарищей под охраной привезли в наглухо закрытом возке. Я слышал, как солдаты, что сопровождали вас, говорили конвойным: «… Это опасные бунтовщики, злоумышляли против царицы. Под страхом смерти запрещается слушать их разговоры…»

Кнут тюремщика опустился на спину попа. Флорис вздрогнул.

— Трус, бей лучше меня, убей, если хочешь, только оставь в покое этого несчастного.

— Ах, вот ты какой… Что же, получай, собака, раз тебе так хочется.

Под жестокими ударами кнута Флорис упал. Его спасло вмешательство другого конвойного.

— Эй, оставь его. Нам понадобятся сильные руки, а этот малый, кажется, еще может тащить баржу…

Адриан бросился к брату:

— Будь осторожен, Флорис, не возбуждай их гнев.

— Все, чего я от них хочу, — чтобы они убили меня… и побыстрее.

— Ох, барчук, слушай его милость, терпение и еще раз терпение, — вымолвил Федор, бросая страстные взгляды своего единственного глаза в сторону конвоиров.

— Осторожно, Майский Цветок, ржа железо точит… печаль точит сердце, — произнес Ли Кан, качая головой.

— О, господин шевалье! Что они с вами сделали! — простонал достойный Грегуар, увидев залитое кровью лицо Флориса. — На вашей щеке наверняка навсегда останется шрам.

Флорис ощупал щеку и прошептал:

— Друзья мои, милые мои друзья, вы должны были бы проклинать меня, за то, что я завлек вас в ловушку, а вы по-прежнему верны мне и так добры… О, Господи! Как мне стыдно…

— Полно, барчук, куда ты, туда и мы за тобой, — запротестовал Федор.

— Дражайшие мои собратья по несчастью. Вы пришлись по душе Золотию Воротову, — приветственно взмахнув рукой, прервал их поп, — а посему позвольте дать вам маленький совет, иначе вы не доберетесь живыми до места. Молчите, затаитесь, если не хотите умереть под кнутом. В Сибири можно выжить, главное только туда добраться.

— Похоже, что ты, батюшка, уже проделал такое путешествие, — высказал предположение Адриан.

— Э, да что ты! Я тоже иду туда впервые, как и ты, юноша с острым языком, только я, в отличие от тебя, всего лишь бедный человек, неправедно осужденный за то, что однажды позаимствовал хромую кобылу у новгородского скряги-купца. Да ведь жизнь моя долгая, за все время чего только не наслушаешься.

«Этот пройдоха наверняка уже был в ссылке, — подумал Адриан. — Держу пари, его приговорили за какие-то темные делишки, иначе он не стал бы рассказывать свою историю каждый раз по-новому. Но, черт побери, он может нам пригодиться, ведь, судя по всему, он прекрасно знает места, где нам предстоит идти».

— И чего же, батюшка, — вслух произнес он, — пришлось тебе наслушаться? Расскажи нам.

— Отчего же не рассказать. Нас собрали в Рыбинске, чтобы потом отправить вниз по Малой Волге, через Кострому и Нижний Новгород. Пока дорога будет не слишком трудной, быстрое течение реки Оки, что впадает в Большую Волгу, будет помогать нам тянуть баржи. Но начиная от Казани, ох, братцы мои, вот уж действительно настанет беда: нам придется тянуть тяжелые баржи, продвигаясь по каменистым берегам Камы, где смерть подстерегает на каждом шагу.

— И как долго мы будем идти вдоль рек? — спросил Федор.

— До самой Перми, украинский брат мой. Там нас погрузят в фургоны с прочными деревянными решетками и повезут через горы Урала, где проходит граница Сибири. В Екатеринбурге можете распрощаться со своей прошлой жизнью, со всем, что вам когда-то было дорого. Нас повезут в Тюмень, Тобольск, Томск, и конечной нашей станцией будет Иркутск.

— Ах, Боже мой, Господи, я же говорил, что все это плохо кончится. О-ля-ля, как нам было хорошо и спокойно в Версале и… и где этот Иркут, господин граф, и что мы там станем делать? — вздыхал Грегуар, которому Адриан по мере возможности переводил слова попа.

— Иркутск — это край света, мы будем работать на золотых рудниках в долине Амура…

— О-ля-ля, а еще такое красивое название, ах, какая жалость, — еще сильнее стенал Грегуар.

Флорис и Адриан с надеждой взглянули на Федора и Ли Кана:

— Не может быть, чтобы мы не сумели бежать: ведь путь такой длинный. Сам дьявол должен вмешаться и помочь нам бежать раньше, чем мы доберемся до Амура.

И вот до Перми оставалось всего лишь несколько верст. Бдительность тюремщиков не ослабевала ни на минуту. Путешествие проходило именно так, как предсказывал Золотий Воротов. Пятеро товарищей начинали отчаиваться. Как можно бежать, когда тащишь на ногах полпуда железа! Однажды, когда сломался руль у баржи, Федор вызвался помочь конвоирам починить его. Ему дали все необходимые инструменты. Стоя по пояс в воде, Федор работал несколько часов. Закончив работу, он скачала получил жбан пива за примерное поведение, а потом двадцать ударов кнутом за кражу напильника… Если бы не могучее телосложение украинца и не чудесная мазь Ли Кана, казак наверняка бы умер. Адриан приказал не возобновлять подобного рода экспериментов и ждать благоприятного случая… который так и не наступал. Лица Флориса и его товарищей покрылись грязной двухмесячной щетиной. Тела терзали паразиты. Неумолимо надвигалось отчаяние.

— Подтащите канаты… держи крепче… бездельники… Стой! Ночь близится, ночуем здесь.

Исполнив требуемый маневр, каторжники набросились на черный хлеб, который бросали им конвоиры. Флорис жадно проглотил несколько кусков из положенной им порции, и, как и все, напился воды из реки. Умыться у него уже не оставалось сил, и он растянулся на пожелтевшей осенней траве. Федор и Ли Кан занимались Грегуаром, растирая ему щиколотки и всячески ободряя.

Флорис смотрел на реку: вверх по течению уже виднелись окраинные дома Перми. Он поднял глаза к небу, обложенному низкими тяжелыми облаками, и мрачно поежился: вдали высились Уральские горы, верхушки их четко выделялись на фоне заходящего солнца.

«Вот она, — подумал Флорис, — граница между ставшим таким далеким прошлым и неведомым будущим. Когда мы перевалим через эти горы, бастард, носящий мое имя, перестанет существовать…»

Флорис вздрогнул. Холод становился все сильнее, все нестерпимее. Скоро они окончательно замерзнут. Флорис смотрел на свои босые ноги в разодранных сапогах, на жалкие лохмотья брата и друзей. Рыдания застряли у него в горле. Впервые в жизни он испытал настоящее отчаяние:

«Скоро мы все умрем, долго мы не протянем, и все это по моей вине… бедные мои друзья, куда я вас завлек…»

Мгновенный, как у ребенка, сон сморил его. Этот сон был настоящим спасением для Флориса, ибо он давно уже находился на грани безумия. Адриан с нежностью смотрел на брата:

«Да… да, спи, дорогой братик, забудь снедающую тебя печаль… и будем надеяться».

Через несколько минут все каторжники затихли. Грегуар похрапывал между Федором и Ли Каном, старавшимися согреть его теплом своих тел. Между Флорисом и Адрианом спал их новый друг поп. Флорис заворочался во сне… король протягивал ему руку… он слышал завораживающий хрипловатый голос Людовика XV. Флорис коснулся его… король смеялся… «Ах, Флорис, друг мой… мне так не хватало тебя… и тебя, Адриан…» Вокруг монарха замелькали какие-то лица. Все смешалось… Флорис дернулся. Цепи его зазвенели, он едва не проснулся… но вот уже к нему приближалась Елизавета… нет, она ходила взад и вперед… встревоженная… она плакала: «О, мой дорогой брат! Где ты?» Затем она позвала какого-то человека в маске и закричала с ненавистью: «Остановитесь… остановитесь… это Флорис…» Юноша содрогнулся от ярости… все потемнело. Молодой человек стал дышать ровней. Прилетел ангел… он улыбнулся и покачал головой. Батистина тянула к нему руки: «О, Флорис, Флорис, милый мой, приди ко мне, я жду тебя…» Какое-то непонятное беспокойство охватило его. Он узнал Батистину, ее глаза, ее улыбку, но она была совершенно взрослая, и ее трепещущая грудь крепко прижималась к его груди. Он попытался удержать ее, раздался юный переливчатый смех, и снова все смешалось, а из тьмы вынырнула Юлия Менгден, набросилась на него и начала душить. Флорис боролся с ней с какой-то плотоядной яростью. Ему удалось схватить ее за горло, и он с радостными воплями принялся сдавливать его.

— Эй! на помощь, это твой друг, твой друг Золотий, а ты хочешь его убить… Кх-кх!

Флорис проснулся. Глаза его растерянно блуждали, пот градом катился по лицу: было ясно, что он впал в безумие. Показались солдаты, готовые, как всегда, пустить в ход кнут… Флорис опустил голову:

— Прости, батюшка Золотий, мне снился сон…

— То-то, а я чуть было не проснулся на том свете. Ну и сильные же у тебя руки!

Флорис встрепенулся: рядом с его головой лежал небольшой узелок, распространявший восхитительный запах пищи. Знаком он призвал попа к молчанию и внимательно огляделся вокруг. Может быть, это была очередная шутка конвоиров, чтобы помучить их? Флорис протянул руку и схватил узелок. Дрожа от нетерпения, он развязал его. В нем лежал кусок вареного мяса, несколько луковиц, кусок сала и фляга с водкой. Флорис растолкал Адриана, тот разбудил Федора, Ли Кана и Грегуара. Пятеро друзей молча разделили упавшую с неба трапезу с попом Золотием, и с общего согласия решили ничего не говорить своим товарищам по несчастью, потому что на всех еды все равно бы не хватило. На следующее утро каторжники оставили баржи, прибывшие к месту назначения, и их под конвоем повели в город. Они шли мимо мраморных карьеров и соляных копей, где работали такие же арестанты. На какой-то миг Флорису показалось, что их оставят здесь, и он вопросительно посмотрел на Золотия Воротова.

— Э, нет, братец! Мы для них настоящие разбойники, опасные злодеи, здесь оставляют только примерных заключенных… тех, кого приговорили к году или двум годам каторжных работ, не так, как нас… ах, я трижды несчастный… такой несправедливый приговор, и всего-то за то, что выпил прокисшее молоко паршивой овцы, принадлежавшей патриарху…

Адриан подмигнул брату. Они уже привыкли к поповским прибауткам и даже полюбили их: они поддерживали в них слабую надежду посреди окружавшего их кошмара. Но в это утро друзья были настроены особенно оптимистически. Неизвестный друг позаботился о них и поддержал. Флорис с нетерпением ожидал следующей ночи. Он почти не чувствовал тяжести своих кандалов.

«Бедненькие», — вздыхали две немолодые женщины, глядя, как медленно, звеня цепями, бредут кандальники.

— Спасибо на добром слове, матушки… — прошептал Флорис.

Он уже забыл, что люди могут жить свободно и счастливо, и с удивлением наблюдал, как жители города, перекликаясь, шли за водой, занимались нехитрыми делами. Неожиданно он заметил, что многие из этих людей, как и их друг поп, были отмечены позорными клеймами: у кого-то была вырвана ноздря, отрезано ухо, ступня или кисть руки, иногда полностью отсутствовали нос или губа… Партия проходила через поселение бывших каторжников… Флорис почувствовал приступ тошноты… может быть, по прибытии на место с ними поступят так же. Как бы подтверждая его опасения, их привели в барак на окраине поселения. Там такие же, как они, каторжники обрили их, то есть сделали то, чего не успели сделать в Рыбинске. Флорис был в восторге: у него давно уже жутко чесалась голова. Но он страшно разволновался, глядя, как на землю падают золотые кудри его брата. Светлые волосы Адриана напомнили ему о Батистине: вряд ли он когда-нибудь вновь увидит ее… Каждому каторжнику выдали по старому сермяжному армяку и по паре валенок. Флорис с наслаждением натянул их. Он больше не мучался думами о том, как низко они опустились; единственная мысль еще бередила ему душу: ровно десять лет назад эта страна так же ополчилась на них…[19]

Решительно, Россия не хотела их принимать… она все время их отталкивала. Слезы душили его… Выйдя во двор, он бросился на землю и стал ждать рокового сигнала. Адриан сел рядом с ним. Братья наклонились над лужицей с гнилой водой. Кто бы сейчас смог узнать в этих двух кандальниках с худыми изможденными лицами красивых молодых людей, которые еще совсем недавно блистали в салонах Петербурга и покоряли сердца прекрасных дам…

— Шевелитесь, свиньи, — кричал фельдъегерь, — живей, ишь, расселись… Быстрей, быстрей, канальи…

Конвоиры втолкнули их, словно скот, в закрытые возки с окошечками, забранными прочными деревянными решетками. Пятерым товарищам удалось забраться в один фургон и увлечь за собой попа Золотия. Федор удовлетворенно изучал решетки.

— Их нетрудно выломать, барин, — прошептал он.

— Ты прав, вот и они так считают… — ответил Адриан, указывая на солдат, принявшихся опутывать каждый фургон целой сетью толстых цепей.

— Тут и птенец не проскользнет… — тяжко вздохнул Федор.

— Но голодный кондор разбивает засов с помощью бога Фу И, чье змеиное тело… — торжественно начал Ли Кан, поглаживая свою косу, сохраненную им благодаря содействию Федора: казак укрывал маленького китайца, пока всем стригли волосы.

— Эх, старый дурак, — внезапно разозлился Федор, — прекрати поминать своих богов, а то я сам оторву твой бесценный черный шнурок.

— О! Острый Клинок, — со слезами в голосе только и смог произнести Ли Кан… Вот уже почти двадцать лет они жили бок о бок, но еще никогда Федор не оскорблял своего китайского друга…

— Да прекратите вы оба! Нашли время выяснять отношения… — прикрикнул на них Адриан.

Конвоиры хлестнули лошадей, и длинная вереница колымаг заскрипела по равнине в направлении перевала, пересекавшего Уральский хребет. Сначала каторжники были в восторге от того, что им больше не надо тащить тяжелые баржи, однако разочарование наступило очень скоро. В каждый возок, рассчитанный на пятерых, набивали по десять человек. Выходить по нужде никому не разрешалось. Скоро спертый воздух был насквозь пропитан отвратительными миазмами. Неизвестно почему, но в фургоне, где ехали наши друзья, между ними и их соседями быстро возникла неприязнь. Четверо арестантов, объединившись, сначала принялись за Грегуара, как за самого слабого из противников. Один из колодников, здоровенный детина, скорчил недовольную рожу:

— Мне тесно, я хочу вытянуть ноги, пошел-ка ты отсюда, старая каракатица, — и он швырнул свои цепи в бедного Грегуара, взвывшего от боли. Флорис бросился на верзилу: на него повеяло смрадом.

— Грязная скотина, — выругался он.

Бешеная злоба захлестнула Флориса. Он бросился на своего звероподобного противника. Сейчас он жаждал убивать. Враг встретил его градом кулачных ударов. Флорис решил выместить на нем всю свою ненависть: он заломил ему руки за спину и обхватил за шею. Изо рта каторжника вылетали нечленораздельные звуки, глаза вылезли из орбит.

— Сволочь, подонок, — усмехнулся Флорис: ему казалось, что он душит не жалкого каторжника, а Елизавету, Юлию Менгден, Воронцова…

Арестанты шарахнулись в стороны, насколько позволял тесный фургон. Адриан схватил брата за плечи и буквально выдрал у него его жертву.

— Довольно, брат, остановись.

Молодой человек выпрямился и презрительно бросил негодяю:

— Если ты еще вздумаешь задеть его, пришью на месте. — Флорис успешно постигал язык каторжников. Противник буравил его своими маленькими, исполненными злобы глазками и, потирая горло, прохрипел:

— Один из нас скоро подохнет, падла.

За решетками раздался свист кнута.

— Р-разговорчики, сволочи, — заорал конвоир, направляя своего коня к их возку.

Каторжники поворчали, повздыхали, кое-как расселись и затихли. Вскоре от голода они впали в сонное отупение. День прошел без происшествий. С наступлением ночи фургоны остановились — надо было дать отдых лошадям. Солдаты задавали им обильные порции овса. Каторжники протягивали руки, им бросали куски заплесневевшего хлеба. Животные значили гораздо больше, чем люди.

— Выпустите нас на ночь.

Ответом был кнут.

Из-за лени и нерадивости конвоиры предпочитали не выпускать каторжников из их фургонов. Так было проще их охранять…

— Как вы думаете, придут к нам сегодня ночью? — шепотом спросил Флорис, когда их соседи уснули.

— Будем ждать, наблюдать и надеяться, — ответил Адриан. Сегодня они не прикоснулись к отвратительной пище, которую бросали узникам их тюремщики.

— Эй, братишки, давайте-ка лучше спать. Господь милостив, — проворчал Золотий Воротов, — тебе что, легче станет, если ты узнаешь, как зовется твоя радость? И счастье, и несчастье не имеют имени, вот я, например, безвинно осужденный поп…

— Послушай, старый болтун, — взорвался Федор, — мы хотим узнать, кто это решил помочь нам, потому что, представь себе, мы не собираемся вечно сидеть взаперти и дышать рядом с тобой, вонючий козел…

— Довольно, успокойся, Федор, — прошептал Адриан.

— Острый Клинок правильно говорит, — одобрительно закивал головой Ли Кан, — кот, идущий ловить мышей, охотится для себя. — Китаец хотел помириться с украинцем.

Грегуар молитвенно сложил руки. Как обычно, он каждый вечер молился.

Их соседи-каторжники заворочались. Друзья умолкли. Ночь прошла в ожидании, но утомленные столькими волнениями, пятеро товарищей, в конце концов, невольно последовали совету Золотия и заснули — кто стоя, кто на корточках. Внезапно Флорис почувствовал, как кто-то нежно гладит его по лбу. Он открыл глаза. Таинственный посетитель тайком пробрался в фургон и положил на колени юношей новый узелок с едой…

«Что все это значит?» — подумал Флорис, отчаянно вглядываясь в темноту.

Адриан тронул его за плечо:

— Ты что-нибудь заметил, брат?

— Это невозможно, но все же мне показалось, что среди деревьев мелькнул женский силуэт, — мечтательно прошептал Флорис.

— Стой, вылезай!

Лошади с трудом поднимались в гору.

— Высаживай этих свиней. До ночи нам надо выбраться из тайги, — заорал фельдъегерь, хлеща кнутом высокую пушистую ель.

Флорис и Адриан с удовольствием вдохнули чистый воздух. Они совершенно отупели в душном фургоне. Партия остановилась. Кони ржали, скользя копытами по мягкому шелковистому мху. Дождь лил вот уже несколько часов, и лес превратился в одно бескрайнее торфяное болото. Солдаты снимали цепи и, злобно ругаясь, открывали возки, выпуская арестантов.

— Что за сволочная дорога!

— Приедем мы когда-нибудь в этот чертов Екатеринбург?

— Тьфу, ни девочек, ни водки!

Флорис едва не рассмеялся:

— Послушать их, получится, что это не мы, а они каторжники, — шепнул он Адриану, вылезая из телеги. Как и остальные кандальники, оба брата, шатаясь, с трудом стояли на ногах: за несколько дней путешествия в тесном и грязном фургоне ноги их затекли и опухли. Казалось, что Уральские горы никогда не кончатся. Сейчас они ехали по тайге; при иных обстоятельствах Флорис не преминул бы восхититься красотой окружавшей их природы. Могучие деревья сплетали над ними свои ветви. Ели, кедры, осины, лиственницы, ясени и березы оставляли для проезда всего лишь узкую тропинку, проложенную передовым отрядом конвоиров.

— Проклятый снег, — ругался фельдъегерь на прекрасном русском языке.

Флорис уже задышал полной грудью, Сделав несколько неуверенных шагов, он окинул взором своих товарищей, сравнивая их с другими каторжниками, и преисполнился надежды. Все шестеро быстро обрели былую силу, ибо каждую ночь кто-то каким-то чудом поникал в фургон и приносил им еду, хотя они до сих пор так и не сумели увидеть своего спасителя: но без его помощи они наверняка не смогли бы выжить. Сегодня вечером друзья твердо решили не засыпать, чтобы, наконец, увидеть своего неизвестного друга.

Накануне в их возке от усталости и голода умер один из узников.

— Ха! Тем лучше, — расхохотался личный враг Флориса, места будет больше!

Не более секунды Флорис сожалел, что не разделил с этим человеком свою пищу; затем он равнодушно отвернулся. С ужасом он осознавал глубину своего падения — смерть несчастного нисколько не взволновала его, более того, еще немного, и он начнет думать так же, как и его новоявленный враг. Флорис повел рукой по выбритому черепу, желая привычным жестом откинуть свои черные кудри, и с тяжелым сердцем поплелся за возком. Лошади с трудом карабкались по скользкому глинистому склону. Идущий сзади звероподобный каторжник усмехнулся:

— Эй, князь! Теперь ты такой же, как и мы, и нечего из себя благородного корчить.

Флорис хотел резко ответить ему, но промолчал: в сущности, негодяй был прав. Сейчас он был всего лишь номер 108. Противник расценил его молчание за трусость. Он догнал Флориса:

— Вот тебе, получай.

Свернутые цепи каторжника полетели прямо в живот Флорису. От боли юноша согнулся пополам, упал и покатился по грязной земле. Солдаты, ехавшие впереди, изо всех сил хлестали коней, пытаясь заставить их двигаться вперед. Животные упирались, и возок начал постепенно съезжать назад. Флорис почувствовал, что на него летит что-то темное и огромное. Из последних сил он попытался откатиться в сторону, удивляясь, откуда в нем еще живет столь яростное желание жить. В ту же секунду Федор понял опасность, угрожавшую его молодому барину. Он бросился к возку и, словно согбенный Геркулес, один удерживал его несколько секунд. Адриан и Ли Кан, плетущиеся сзади, бросились на помощь казаку, уже посиневшему от напряжения. Возок остановился в сантиметре от Флориса. С видимым усилием молодой человек поднялся: на нем не было ни одной царапины. Не раздумывая, он направился к своему звероподобному врагу.

— Что же, голубчик, ты мне за это заплатишь.

Под сверкающим взором Флориса каторжник побледнел. Обернувшись, он заметил Федора, Ли Кана и Адриана: они шли на него, угрожающе сжимая в руках свои цепи. Заметив, что назревает драка, замыкающие конвоиры, щелкая кнутами, подскакали к арестантам:

— А ну, толкайте живей, бездельники!

— У тебя еще все впереди, — угрожающе бросил Адриан врагу Флориса.

Солдаты поскакали вперед подгонять головной возок. Несколько минут позади каторжников не было караульных. Федор толкнул локтем своих друзей:

— Быстрей, бежим, барчуки.

Флорис и Адриан переглянулись: они колебались, не зная, на что решиться.

— Нет, Федор, — прошептал Адриан, — кандалы не позволят нам далеко убежать.

Они обернулись. Звероподобный враг Флориса вместе с двумя другими каторжниками из их возка бежали в сторону леса. Наши друзья остались вшестером толкать свой возок; изобразив на лицах нарочитое послушание, они ждали, как будут разворачиваться события. И они не заставили себя ждать. Раздался бешеный стук копыт, затрещали мушкетные выстрелы. Задыхаясь от бега, беглецы принялись петлять между деревьями. Однако старания их были напрасны. Через несколько минут всех их поймали и под конвоем приволокли обратно.

— Пятьдесят ударов кнута этим трем и десять тем, кто не донес, — выкрикнул фельдъегерь, галопом подлетев к замыкающему возку. Выпрямившись в стременах, он грозно заорал, чтобы его услышали все каторжники: — И пусть это послужит вам всем уроком. Запомните: из моей партии еще никому никогда не удавалось бежать, даже в Сибири, а все потому, что я слишком люблю вас, мерзавцев. Солдаты, выпорите-ка мне хорошенько этих свиней.

— Однако своеобразные у него манеры, — проговорил Флорис, пока солдаты волокли его и привязывали к дереву. Внезапно он закричал:

— Фельдъегерь, старик хотел вас предупредить. Мы ему помешали.

Офицер взмахнул рукой. Солдаты отпустили Грегуара. Со слезами на глазах он стоял и шептал:

— О, мальчик мой… мой мальчик…

— Прости, князь, — бросил Флорису его звероподобный противник, — ты не донес на нас, а значит, был неплохим… товарищем…

— Эх, бедняга…

Больше Флорис не успел ничего сказать. Он сжал зубы, чтобы не застонать. Острая боль обожгла спину, два… три… четыре… Флорис быстро потерял счет ударам. Спина его была вся в крови. Его отвязали от дерева и бросили в возок. Вскоре, в столь же плачевном состоянии, к нему присоединились Адриан и его товарищи. Грегуар начал смазывать их раны мазью Ли Кана. Однако китаец продолжал стонать так, словно душа его уже собралась покинуть тело, Флорис с трудом приподнялся:

— Мой добрый Ли Кан, тебе досталось больше всех.

— О, Майский Цветок, они совсем не били меня, о, совсем нет, о! о! Но они нашли мою косу и со смехом отрезали ее… Ах! Когда настанет мой смертный час и за мной придет Будда, как же он найдет меня, — рыдал Ли Кан, теребя смешной черный хвостик, топорщившийся на самой макушке.

Солдаты принесли окровавленные тела трех беглецов. Адриан и Флорис попытались помочь им, однако это был напрасный труд. Было ясно, что эти люди долго не протянут. Один из них начал кашлять кровью. Вскоре он затих, и голова его безжизненно поникла.

— De prof undis clamavit ad te Domine. Per mortem et sepulturam tuam[20], — забормотал поп Золотий, молитвенно складывая руки и корчась от боли.

— Черт побери, мошенник, ты, значит, еще и латынь знаешь, — восхитился Адриан, вместе с товарищами устраиваясь в глубине повозки.

Каторжный караван тронулся в путь.

— Да, барин, и еще многое другое, — с лукавым видом отвечал поп. — Так что мы можем помолиться Господу и поблагодарить его за то, что в своей великой милости он призвал к себе этих троих грешников, чье присутствие было бы для нас весьма стеснительно, ибо в лесу иногда случаются странные вещи…

В самом деле, за деревом мелькнула какая-то пестрая фигура. Флорис и Адриан самым внимательнейшим образом озирались вокруг, однако не смогли ничего разглядеть. Где-то поблизости закаркал ворон.

— Барин, это человек знак подает, прошептал, сверкая своим единственным глазом, Федор.

К возку подъехали солдаты. Узники умолкли. К вечеру еще один каторжник отдал Богу душу.

— Благодарю тебя, Господи, за неизбывную твою доброту, надеюсь, ты не забудешь призвать к себе последнего несчастного, который молит тебя о милосердии, а я прошу тебя, за муки, что пришлось ему претерпеть, открой для него хотя бы маленькую калитку, ведущую в твой рай, — бормотал поп Золотий, сверкая глазами в сторону третьего каторжника.

Тот дернулся и затих навеки.

— Requ iem aeternam dona eis Domine: et lux perpetua lucateis[21]. Уверяю вас, что этим трем просто повезло, и они попадут прямо в рай. Господь Бог часто прислушивается к моим молитвам. Вот и хорошо, теперь все в порядке, и мы среди своих, — громко объявил Золотий, хлопая себя по бедрам.

Про себя каждый думал точно так же.

— Главное, не следует сообщать солдатам об их смерти, иначе нам подсадят других узников, — сказал Адриан, хотя соседство трех трупов, трясущихся в такт повозке, отнюдь его не радовало.

Вскоре сумерки сгустились настолько, что конвоир вынужден был остановиться на поляне. Солдаты поставили свои палатки и разожгли костер. Один из них запел. У него был чудесный голос, а грустная песня брала за душу. Бросив узникам их жалкое пропитание, солдаты собрались вокруг костра. Луны не было, и шестеро товарищей совершенно потеряли представление о времени. Они уже начали отчаиваться, решив, что все предыдущие ночи им просто снился сон. Внезапно Флорис навострил уши:

— Кто-то скребется под возком…

Черный шар упал ему на плечо.

— На этот раз я точно сошел с ума… мы проделали две тысячи верст… это не может быть он…

— Жорж-Альбер? — недоверчиво спросил Адриан.

Вполне довольный собой, на них гордо взирал маленький зверек. Прищелкнув языком, Жорж-Альбер протянул им напильники и связку ключей. Флорис и Адриан тотчас же стали пробовать их на своих кандалах и кандалах друзей. Третий ключ оказался просто волшебным, он с легкостью отпер все, что требовалось. За несколько минут они освободились от оков; солдаты по-прежнему сидели на поляне и пели заунывную песню. Федор вцепился в деревянную решетку и, чертыхаясь от радости, выломал ее. Он так давно ждал этого часа! Ли Кан и Золотий принялись пилить цепи, опутывавшие возок. Флорис и Адриан помогали им. Грегуар на всякий случай читал молитву… Чтобы в полученное отверстие мог пролезть человек, оказалось достаточным распилить только две цепи. Оки перевели дыхание и прислушались. Снаружи все было тихо.

— Веди нас, Жорж-Альбер, мы готовы, — прошептал Флорис.

Один за другим они выскользнули из повозки и поползли следом за обезьянкой, указывавшей им дорогу. Внезапно раздался мушкетный выстрел. Флорис почувствовал, как сердце его замерло.

— Эй! Что там? — раздался голос.

— Ничего, фельдъегерь, мне показалось, что вокруг бродит кто-то из этих проклятых «красных языков», но это, наверное, был волк.

Беглецы распластались в грязи.

— Ах, Боже мой, — вздыхал Грегуар, тыкаясь носом в глину, — как же хорошо было в Версале!

Флорис подтолкнул его локтем, призывая к молчанию. Адриан сделал предупреждающий знак. В лагере установилась тишина, и шестеро товарищей поползли дальше, к лесу. Жорж-Альбер часто возвращался, чтобы показать им, какого направления следует придерживаться. Флорис и Адриан оценили проделанное ими расстояние. Они проползли более сорока саженей. Теперь никто из конвоиров не мог их заметить. Они поднялись на ноги и бросились бежать; товарищи следовали за ними. Ноги их еще не окрепли, однако стремление к свободе окрыляло. Пробежав около двух верст, все шестеро, тяжело и хрипло дыша, упали на землю. Жорж-Альбер скакал вокруг, дабы подбодрить их и побудить двигаться дальше.

— Храбрый Жорж-Альбер, — переводя дыхание, вымолвил Флорис, — значит, это ты кормил нас.

Маленькая обезьянка гордо вскинула голову, улыбнулась и обеими ладонями принялась бить себя в грудь.

— Скажи, Федор, — тяжело дыша, спросил Адриан, — а кто такие «красные языки»?

— Э, да вот они, барин, — прошептал Федор, указав на — бесшумно движущиеся тени, незаметно окружившие друзей…

— Добро пожаловать, гайо, — на плохом русском произнес сидящий возле огня человек; он бережно раскуривал свою трубку. Флорис внимательно оглядывал пещеру, куда их привели. В темном углу на соломе, покрытой пестрым тряпьем, тесно прижавшись друг к другу, спали женщины и дети. Это природное убежище давало приют трем десяткам людей, помимо расположившихся здесь же лошадей, собак, кошек и коз. Лица мужчин и их подруг были смуглы и обветренны — такие бывают у тех, кто проводит большую часть времени на открытом воздухе. В ушах у всех висели золотые кольца, на груди — длинные золотые ожерелья.

«Так вот они какие, эти таинственные «красные языки», — подумал Флорис, — это же всего-навсего цыгане»[22].

— Мое имя Тамара… я вождь племени ромов. Это мои сыновья привели тебя живым и здоровым. Теперь тайга осталась позади. Садись же, гайо, — произнес человек с трубкой.

Флорис сел и протянул руки к огню.

— А кто эти люди, что пришли вместе с тобой, гайо? — спросил вожак.

— Это мой родной брат и мои товарищи… — ответил Флорис, удивленный, что вожак обращается только к нему.

— А! Мы ждали только тебя, но тем хуже, раз уж они здесь… они могут остаться, — заключил вожак и снова затянулся. Затем он вынул изо рта трубку и сплюнул в костер черную слюну.

— Нас наверняка уже ищут, — холодно заметил Адриан. — Мы очень признательны тебе, вождь Тамара, но нам надо бежать дальше.

Флорис вскочил:

— Да, идемте, друзья.

Федор и Ли Кан уже вдыхали ароматные пары кипящего супа. С нескрываемым сожалением они направились к выходу, увлекая за собой Грегуара и Золотия.

— На Украине, — ворчал Федор, — так не поступают.

— А в самой великой стране мира тем более, — вторил ему Ли Как.

— Да, разумеется, господин Ли Кан, только вот интересно, что это за страна такая, — цедил сквозь зубы Федор, пребывавший в отвратительнейшем настроении. Он никогда не был в восторге от ужимок китайца, а когда желудок его громко урчал, и подавно.

Ли Кан открыл было рот, дабы ехидно пояснить, что самая прекрасная и самая гостеприимная страна в мире — конечно же, Поднебесная империя. Но тут вождь Тамара, до сей поры наблюдавший, как путники пробираются к выходу, воскликнул:

— Эй, гайо, гайо!

Флорис обернулся.

— О! Я вижу, ты обиделся за своих друзей, гайо, я это понял, твои глаза сверкают, как раскаленные угли… Успокойтесь, оставайтесь здесь. Когда кто-нибудь из кало начинает дело, он его и заканчивает. Садитесь и угощайтесь, ваш отказ оскорбит племя ромов, — прибавил он, указывая друзьям на котелок.

Федор и Ли Кан взглянули на Адриана. Молодой человек сделал им знак принять приглашение, и вскоре все уже сидели, скрестив ноги перед вождем, вернее, перед деревянными мисками великолепного супа, в котором плавали начиненные чесноком ежи. Ли Кан улыбался, изящно обсасывая тонкие косточки, и время от времени толкал локтем Федора: казак шумно жевал зверьков прямо с костями, разбрасывая вокруг себя колючие шкурки. Грегуар, не привыкший к подобного рода пище, подавился иголкой. Желая помочь приятелю, Золотий тремя грязными пальцами залез ему в глотку и вытащил застрявший там кусочек ежа. Жорж-Альбер шумно чавкал. Адриан строго взглянул на товарищей, призывая их успокоиться, и обратился к цыгану:

— Мы благодарим тебя, вождь Тамара, за твое гостеприимство и за эту горячую и животворную еду, столь хорошо подкрепившую наши силы.

— A-а! Это настоящая еда кало. Я рад, что она понравилась вам, гайос, потому что обычно чужестранцам она не нравится. Это доказывает, что вы достойны нашего гостеприимства. Мои братья убивают ежа одним ударом в нос, потом женщины обмазывают его липкой грязью, обжигают, а затем бросают целиком в воду, вместе с крапивой, чесноком, уксусом и жиром только что забитого барана. Разумеется, они не потрошат его, и то, что вы сейчас с таким наслаждением поедаете, гайос, представляет собой его кишки и желудок, — заявил вожак, потирая руки.

Несмотря на то, что голод мучительно терзал желудки Флориса и Адриана, оба брата с трудом сдержались, чтобы их не вырвало после подробных разъяснений секретов цыганской кухни; однако они справились с настоятельными позывами организма, стоически проглотили ежиные кишки и вежливо улыбнулись. Федор, не слышавший пояснений вожака, откинулся назад и, поглаживая себя по животу, произнес:

— Клянусь святым Георгием, вожак Тамара, с тех самых пор, как я покинул берега Днепра, мне еще ни разу не приходилось есть столь вкусно, как сейчас, не будь я Федор Тартаковский…..

Цыган удовлетворенно поклонился и внимательно, одного за одним, оглядел своих гостей. Однако взор его широко поставленных черных глаз постоянно возвращался к Флорису.

— Ты не любопытен, гайо. Разве тебе не интересно узнать, почему мы помогли тебе бежать?

Флорис выпил последний глоток, поставил миску и тыльной стороной руки вытер рот.

— Я ждал, пока ты мне сам это скажешь, благородный вождь.

— О-о, ты очень силен, гайо с зелеными глазами, очень силен, но знаешь, то, что ты носишь…

Флорис непонимающе смотрел то на вожака, то на Адриана.

— Прости меня, вождь Тамара, но я не совсем понимаю…

— Я старый лис, и мне подчиняется все племя, — оборвал его цыган. — Мне ты можешь сказать, откуда у тебя этот талисман… — и вожак указал своим необычайно длинным тонким пальцем прямо на грудь Флориса.

Молодой человек взял в руки железный медальон, который он носил вот уже много лет, и недоверчиво прошептал:

— Это верно, он уже не раз спасал мне жизнь, но я подумал, что это всего лишь случай…

— Это наш знак, гайо, знак принадлежности к секретному ордену великого Египта, то есть к великому цыганскому королевству, правителям которого подчиняются все живущие на земле цыгане.

— Так значит, благодаря этому талисману ты приказал нас освободить, вождь Тамара? — спросил Флорис.

— Да, гайо, моя дочь Зингара увидела, как он блестит у тебя на груди, когда ты, влача кандалы, проходил через город Пермь. К тому времени мы уже неоднократно дивились странным стечениям некоторых обстоятельств. К примеру, по дороге в эти края мы подобрали голодную обезьянку, все время рвавшуюся бежать за партией каторжников.

Жорж-Альбер прыгнул вожаку на плечо; похоже, он совершенно его не боялся, ибо затем он выхватил у него трубку и с наслаждением затянулся.

— Мы несколько раз оставляли этому зверьку узелок с едой, чтобы посмотреть, что он будет с ним делать. Мой старший сын Издор и дочь Зингара, владеющие искусством не оставлять за собой следов, пошли за ним и видели, как, пока вы спали, он оставлял вам еду.

— Значит, это твою дочь я заметил тогда в лесу, — прервал его Флорис.

— Да, гайо, мы надеялись, что ты — «избранник», тот, кого извечно ждут все наши племена. Мы решили освободить тебя. Теперь твоя очередь говорить, гайо, я был с тобой откровенен. Как тебя зовут? Ты один из наших? Или ты тот, о ком рассказывает легенда? А может, кто-то из наших братьев вручил тебе этот знак? Тогда когда он это сделал? И почему? Был ли он знаком признательности?

Флорис заколебался и обернулся к Адриану. Тот прошептал:

— Говори правду!

По знаку вожака цыгане придвинулись к огню и плотным кольцом окружили беглецов. Флорис пожал плечами: ему не хотелось разочаровывать своих спасителей.

— Имя мое, вождь Тамара, ничего тебе не скажет. Знай только, что в моих жилах течет французская и русская кровь. Я не принадлежу к вашему племени, и уж тем более я не «избранник». Никто из ромов не передавал мне этого талисмана. Я случайно нашел его во Франции, в старом амбаре.

Жорж-Альбер заворчал, ибо справедливо полагал, что заслуга в обнаружении талисмана принадлежит прежде всего ему[23].

«Мой хозяин умаляет все мои подвиги и деяния», — думал он, кашляя от набившегося в нос и горло дыма.

— Зачем ты обманываешь, гайо? Тебе лучше сказать правду.

Адриан заметил, как глаза вожака угрожающе заблестели.

— Мы приняли тебя, гайо, тебя и твоих друзей, говори, мы готовы внимать твоим словам, но если ты будешь лгать… — грозно проговорил вожак.

— Я сказал правду, вождь Тамара, и она очень проста, — воскликнул Флорис.

Цыгане возмущенно зашумели. Грегуар, который почти ничего не понимал из того, что говорилось вокруг, почувствовал, как отношение к ним резко изменилось. Он вцепился в Золотия и Федора.

— Что там происходит? — шепотом спросил он.

— Они недовольны, что барчук не оказался их долгожданным «избранником»… — ответил Федор.

— Ох… кем-кем? Только этого нам и не хватало, как будто у нас к без того мало неприятностей!.. И… а как теперь все уладить, Федор?

— Тихо… Старая Осмотрительность… пока ничего нельзя уладить… — отмахнулся казак, прислушиваясь к продолжению разговора.

Вождь Тамара скинул с колен Жоржа-Альбера и встал. Флорис последовал его примеру, за ним поднялись его друзья. Немного опоздал только Грегуар: ему очень хотелось спокойно доесть суп.

«Эх, — думал он, — наш маленький господин уже герцог… царевич… пусть теперь будет еще и избранником, если это им так нравится… лишь бы нам дали немного поспать».

— Пойми, гайо, — произнес вожак, доставая из-за пояса острый кинжал, — калос никогда не общаются с чужаками, мы и пальцем не пошевелим, чтобы спасти кого-нибудь из них. Их дела нас не интересуют, они нас не касаются. У нас свои законы… Если ты отказываешься говорить правду, мы добровольно или силой доставим вас обратно и получим за вас хороший выкуп. Ты понял?

«О-о, разумеется, понял, — подумал Флорис, — наши дела плохи, если я сейчас же не выдумаю чего-нибудь позамысловатее».

— Khas bapkai ghora av ghi bara bara, — произнес вожак.

Флорис и Адриан укоризненно взглянули на Ли Кана, позабывшего обучить их языку цыган. Однако они быстро поняли, какую команду отдал Тамара: все цыгане тут же вытащили кинжалы и теперь угрожающе потрясали ими. Федор и Ли Кан неправильно истолковали взгляд своих господ. Они схватили толстые сучья, лежавшие возле костра в ожидании, когда настанет их черед обогревать пещеру, и грозно занесли их над головой.

— Ай… яй… яй, Алаверды!.. — возопил Федор, вспомнив боевой казачий клич и приготовившись дорого продать свою шкуру.

Жребий был брошен. Слова утратили свою силу. Цыгане отступили: вопль украинца произвел на них неизгладимое впечатление. Однако опомнившись, они вновь ринулись в атаку. Флорис и Адриан схватили по горящей головне, поп Золотий, все еще не выпускавший из рук своей миски, поднял ее, словно античный дискобол, а Грегуар, имевший в качестве оружия только деревянную ложку… со вздохом взмахнул ею и подумал: «Нет, мы никогда не обретем покой».

— Я сказал тебе правду, вождь Тамара, — последний раз попытался выкрикнуть Флорис.

— Клянусь рогами Вельзевула, ты солгал, гайо! — прорычал цыган, готовясь к нападению. Его люди ждали лишь решающего сигнала. Флорис и Адриан напряглись, словно изготовившиеся к прыжку хищники…

— Остановитесь… гайо сказал правду, — раздался надтреснутый старческий голос. Все с удивлением обернулись и посмотрели в дальний угол пещеры. Сморщенная старуха, более напоминавшая мумию, нежели живое существо, выползла из своего укрытия и, сгибаясь в три погибели, подобралась к огню. Никто не смог бы определить, сколько ей лет.

— Успокойся, королева Гузрати, ты слишком устала и слишком…

— Замолчи, Тамара, когда я говорю, — продолжала старуха, размахивая палкой, — ты всегда несешь глупости, а ты, гайос, иди сюда, сядь рядом со мной.

Флорис никак не решался выпустить из рук свое оружие.

— Ничего не бойся, гайо. Эй вы, потише там.

Похоже, цыгане с большим уважением относились к своей государыне. Они подчинились.

— Да… подойди к огню, гайо, я хочу получше рассмотреть тебя.

Флорис выполнил приказание цыганки; на лице ее, изборожденном тысячью морщин, жили одни глаза — черные и блестящие. Она прожила так долго, что никто в племени, включая ее саму, не знал, сколько же ей в точности лет.

— Нагнись, гайос, ты слишком высок.

Флорис опустился на одно колено. Цыганка протянула дрожащую руку к талисману, сверкавшему на груди юноши. Взяв его, она прижала его к губам.

— Да… да… точно мой… вот уже давно… очень давно…

Она взяла руку Флориса и долго изучала его ладонь, бормоча себе под нос обрывочные слова:

— Я все ей сказала… все… все предсказала… да. As yag khamgari khos, дорога долгая, как сама жизнь, все… всегда находится… всегда… ах, царская кровь… царская кровь…

Цыгане содрогнулись.

— О! Королева Гузрати пророчествует… сейчас она будет говорить… клянусь святым Иаковом Старшим, все-таки он и есть избранник.

Смущенно убрав кинжалы, мужчины-цыгане опустились на колени вокруг Флориса…

— Да, гайо… ты мог бы быть избранником, стать великим царем цыган, потому что ты его сын… сын самого великого, единственного короля гайос, которого признавали цыгане… и «повсюду он будет признан как сын своего отца»… да… да… повсюду.

Старческой узловатой рукой с крючковатыми ногтями старая королева Гузрати провела по голове Флориса. Он вздрогнул, почувствовав ее шершавое прикосновение.

— Слушай меня, гайо, и вы, мои соплеменники, ибо конец мой близок, и я говорю в последний раз. Подними голову, вождь Тамара, ты поступил мудро, освободив этого гайо… Давным-давно, когда мое племя шло на запад, мать и кровный отец этого гайо были добры с нашим племенем. Они приютили нас, нас, всеми ненавидимых и отовсюду гонимых. Они даже попытались вылечить моего мужа, старого короля Яка (но это было невозможно, он исполнил свое предназначение). Чтобы отблагодарить их, я взглянула на их руки. По их линиям я узнала о твоем рождении, гайо, и еще многое другое. Уезжая рано утром, я оставила этот талисман благородной графине, и значит, ты, ее сын, нашел его. Вот так обстоят дела… царская кровь, царская кровь. Да, ты «избранник», но захочешь ли ты им стать?.. Ибо она ждет тебя… далеко… ты еще не знаешь, что она единственная… коме нее нет никого… все остальные лишь заблуждение… но дорога длинная… очень длинная… и будет кровь… много крови… Вот, я все сказала.

Королева Гузрати уронила голову на грудь и умолкла. Бессвязная речь старухи произвела на Флориса тягостное впечатление. Значит, она видела Максимильену и царя в начале их любви. Он повернулся к Адриану, в глазах которого стояли слезы. Федор и Ли Кан тяжело дышали. Поп Золотий благословлял всех цыган; последние постепенно поднимались с колен. Грегуар дернул Федора за рукав:

— Теперь все уладилось?

— Да, Старая Осмотрительность, барчук и вправду «избранник».

— О-ля-ля, все это плохо кончится.

Жорж-Альбер, прыгнул Флорису на плечо и укусил его за ухо.

— О, прости нас, гайо, у цыган горячая кровь, и…

Вдали раздались выстрелы, ветер донес их сухой треск.

— Спасибо, великий вождь, но ты сам слышишь, что за нами пущена погоня, — прервал вожака Адриан, — и нам действительно надо бежать. Можешь ли ты дать нам немного еды и указать дорогу на Пермь?

— Ай-ай-ай, какая жалость, гайо, у тебя совсем не глупый вид! Но если вы снова повернете на запад, то не пройдете и пятидесяти верст, как вас снова арестуют. Вы только посмотрите на себя!

Флорис и Адриан оглядели друг друга. Действительно, от их бритых голов за десять шагов веяло каторгой. Однако у Флориса было единственное желание — стрелой лететь в Петербург и разоблачить обоих мерзавцев: лицемерного Воронцова и коварную Менгден, или же излить все свое презрение на свою сестру, эту двуличную царицу… Сердце молодого человека было переполнено отвращением и ненавистью…

— Yka… yek… yek… — прикрикивал Тамара, часто оборачиваясь.

— Псст… псст… эй… — Флорис и Адриан подбадривали коней, скача рядом с повозками вместе с Издором.

Они ехали уже несколько дней и ночей, останавливаясь только затем, чтобы покормить животных и перековать захромавших коней. Каждое утро расстояние, отделявшее их от партии каторжников и возможных преследователей, становилось все больше. Они приняли необходимые меры предосторожности, чтобы запутать следы. Женщины и дети безропотно согласились с вынужденной быстротой передвижения; они были выносливы и великодушны, как и все калос, среди которых естественный отбор начинается с самого рождения.

У своих новых друзей Флорис и Адриан учились прятаться от разношерстного населения, оседлого или же, как и они, кочевавшего по сибирским просторам.

— Посмотри, сын Флорика, вон там буряты с глазами-щелочками, — говорил Тамара, делая знак своим товарищам спрятаться в густых зарослях дикой сливы или гигантского бурьяна.

— А вон те люди обычно бывают очень злыми, это татары-кочевники, лучше с ними не сталкиваться.

На следующий день им повстречались милейшие самоеды, с которыми можно было выгодно меняться, затем туки-мусульмане, направлявшиеся торговать в небольшие новые поселения, где в свежесрубленных избах жили русские. Следуя за Издором и Зингарой, Флорис и Адриан научились ловко проскальзывать в конюшни, уводить лошадей и потом перекрашивать их.

— Господин герцог… о, нет, господин герцог… — жалобно вздыхал Грегуар, не одобрявший подобных занятий. Сидя в тряской телеге, он сокрушался при каждом новом повороте: — Ох, господин граф, когда же все это кончится!

— Послушайте, батюшка, — возмутился однажды Золотий, — вы говорите то господин граф, то господин шевалье, то господин герцог, неужели это ваша память шутит с вами такие шутки?

Грегуар с достоинством выпрямился и, оттолкнув растущую и занимавшую все больше места хрюшку, гордо ответил:

— Знайте же, мой бедный друг, что мои господа имеют право на все эти титулы, я даже имею право употреблять титул монсеньор. Мне остается только выбирать на свое усмотрение, и не болтуну-попу, вроде вас, учить меня хорошим манерам!

Золотий расхохотался, поглаживая длинную бороду:

— Грех гордыни, сын мой… грех гордыни!

— О! Значит, вы говорили по-французски, раз я вас понял, — изумленно произнес Грегуар, сообразив, что «поп» задал вопрос на его родном языке. Жорж-Альбер поднял голову и многозначительно подмигнул Грегуару. Отныне оба решили не выпускать Золотия из виду: этот поп был большим пройдохой и, похоже, знал гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.

— Давай же… бей сильнее, хиляк.

— Но они уже приходят в себя.

— Посторонись, отойди… сейчас я тебе покажу, что такое настоящая трепка!

Флорис услышал протяжный звериный вой. Внезапно он понял, что этот звук вырвался из его глотки. Голова его откинулась назад. Сильная рука растирала ему затылок; щеки, уши, нос горели так, словно в них впились тысячи раскаленных иголок. Страшно болели ноги. Все тело горело. Однако он точно знал, что умер. Посреди нескончаемого гула, в его бедной голове зазвучал властный голос. Он исходил с того света.

— Быстро, дай мне кружку водки.

Флорис почувствовал, как ему в рот влили что-то раскаленное. Он проглотил, закашлялся, выплюнул обратно, открыл глаза, но не увидел ничего, коме сновавших взад и вперед теней. Одна тень остановилась и склонилась над ним.

— Парень приходит в сознание.

— Да, и остальные тоже.

— Знаешь, голубчик, это просто чудо; если бы мой авангард нашел вас несколькими минутами позже… черт… вы были бы уже мертвы. В этих краях мерзлота сковывает землю каждые десять лет, и она не прощает непрошеных гостей. Дабы пережить мерзлоту, надо иметь надлежащее снаряжение. В такое время земля промерзает на пятьдесят футов[24], ты только представь себе… Знаешь, меня даже в жар бросило, когда тебя привели ко мне совершенно замерзшего.

В иных обстоятельствах Флорис непременно бы улыбнулся. Но сейчас он был совершенно оглушен. Впрочем, он понимал, что слова эти адресованы именно ему. С трудом усевшись, он тут же получил дружеский хлопок по плечу, способный свалить с ног трех слонов. Это пробудило его. Он заморгал глазами и сквозь туман увидел брата и своих товарищей, которые один за другим со стоном поднимались с мест.

— Адриан… Адриан… — прошептал он, ибо всегда его первой мыслью было удостовериться, что старший брат был рядом и с ним не случилось ничего ужасного.

— Все в порядке, Флорис? — в свою очередь спросил Адриан. В его голосе звучала поистине отеческая забота, ибо он всегда тревожился за своего младшего брата.

— Ах, шельмецы, да вы совсем не изменились, — раздался зычный голос.

Какие-то люди, закутанные в толстые суконные черкески, подбитые каракулем, суетились вокруг беглецов и, исполняя бравые команды своего старшего, носили горячие угли, меха, еду. На боку у них висели короткие, слегка изогнутые боевые сабли. Их заячьи шапки, надвинутые глубоко на лоб, позволяли видеть их свирепые лица. Флорис недоверчиво прошептал:

— Казаки?

Он поднял голову и обнаружил, что находится в просторной палатке, сделанной из оленьих шкур, что объясняло, почему внутри нее сохранялось такое приятное тепло.

— Ну… ты меня узнаешь?.. — снова прогремел голос.

Флорис внимательно разглядывал высокого человека, закутанного в соболью шубу. Склонившись над ним, человек этот смотрел наполовину ласково, наполовину сердито. Его темные синие глаза под кустистыми бровями озаряли его немолодое, однако отнюдь не обремененное годами лицо. Непослушными губами Флорис попытался что-то сказать, к нему вновь внезапно вернулось детство. Все это было невозможно, потому что он знал, что человек, склонившийся к нему, мертв, но, как и прежде, прошептал:

— Да… вы мой крестный, гетман Саратов[25], и вы пришли нас спасти.

— Ах! Сынок… сынок, дай я тебя обниму, я-то тебя сразу узнал, хоть ты и умирал, хотя голова твоя и обрита, а лицо покрыто шрамами. Ах, помнишь, что я тебе когда-то сказал: «Украина никогда не забывает…»

Флорис чуть не задохнулся в объятиях старого великана, отнюдь не напоминавшего мертвеца. Молодой человек возвращался к жизни, но теперь ему суждено было умереть самым глупым образом — задохнуться от избытка чувств друга. Внезапно раздавшийся рев спас Флориса от полной остановки дыхания.

— Ай… Ай… Ай… Алаверды… Алаверды… братья мои… О, братья мои!

Федор, понявший наконец, где он находится, олимпийским жестом откинул шкуры, в которые его завернули. Забыв о своих почерневших, обмороженных руках и ногах, он плакал от счастья в объятиях четырех казаков: это были сыновья его двоюродных братьев. Но на Украине — как в Бретани, а разве там не все немного родственники?

— Федор Тартаковский, ты настоящий казак, верный своему слову, ты честно исполнил мое поручение. Все эти годы ты хорошо присматривал за моим крестником. Подойди, я благословлю тебя, — звучно произнес Саратов.

Федор покраснел от счастья. Его благородное сердце было сотни раз вознаграждено за преданность похвалой гетмана.

Ли Кан также пришел в сознание. Почесав себе макушку, он был несколько разочарован, убедившись, что бедный короткий пучок волос, почтенные остатки его косы, не выдержали холода: они остались в куске льда. Однако он был счастлив почувствовать, что жив, и поблагодарил Будду за то, что тот послал им на выручку на крыльях треххвостого льва лукавых собратьев Острого Клинка.

Жорж-Альбер потянулся и громко чихнул — он подхватил жуткий насморк. Мимо него проносили кружку с теплой водкой… Это было лучшее лекарство… и он присвоил ее.

Грегуар сел, протирая глаза, покрасневшие от мороза:

— Ах, мальчики мои… мои мальчики… Слава Богу, они живы.

— Resurrexi, et adhuc tecum, alleluia![26] — благодарственно воскликнул Золотий и добавил: — Скажи мне, батюшка, что это за люди тут вокруг?

Грегуар нахмурился, его все больше раздражала манера Золотия говорить по-латыни. Он решил раз и навсегда сбить с него спесь:

— Я не имел чести понять все, что говорили их милости, но, да будет вам известно, сударь мой, так называемый поп, мои господа узнали, как, впрочем, и я, его светлость гетмана Саратова, который держал моего самого молодого господина над купелью во время крестин перед его величеством царем, Я присутствовал при этой церемонии вместе с Федором и Ли Каном, — завершил с лицемерным смирением Грегуар, глядя на Золотия снизу вверх, чтобы увидеть, какое действие произвели его слова. Мозг строгого слуги отнюдь не замерз, а надо сказать, что в течение зимы, проведенной в Петербурге, он весьма усовершенствовал свой придворный язык, внимательно прислушиваясь к речам маркиза. Золотий не выразил особого восхищения. Разочарованный Грегуар продолжал:

— И именно его милость гетман спас нас всех от гибели десять лет назад, когда за нами была устроена подлая погоня.

— Значит, он уже к этому привык, — усмехнулся Золотий.

— Замолчите, невежа, и лучше послушайте, о чем говорят их светлости. Вы переведете мне те несколько слов, смысл которых от меня ускользает, — напыщенно произнес Грегуар, который, как мы помним, отнюдь не обладал даром постижения чужих языков.

— Где остальные мои товарищи? — забеспокоился Флорис, подойдя к гетману.

Могучий украинец опустился на корточки перед жареным козленком и предложил своим гостям его сочное, ароматное бедрышко.

— Калос вне опасности, сынок, они рядом в другой палатке. Они потеряли только одну женщину, да и той было, наверное, лет сто, если не больше, вполне подходящий возраст, чтобы умереть, — с полным ртом заявил гетман и прибавил: — Идите все сюда, когда мерзлота пройдет, мы тронемся дальше.

Пошатываясь, Флорис направился к тяжелому войлочному полотнищу, служившему дверью и затягивавшемуся при помощи веревки с золотым кольцом. Он приподнял его. Кто-то из казаков хотел ему помешать. Повелительным жестом гетман приказал остановить этого человека. Его сынок имел право делать все, что ему захочется. У Саратова никогда не было сыновей, и его стариковское сердце пело от радости, глядя на Флориса.

— Ах! Это судьба… судьба… — прошептал он, — разве я был не прав, царь… надо было оберегать твоего сына… отныне Саратов сам станет защищать его…

Задохнувшись от ледяного воздуха, Флорис снова едва не потерял сознание. Вцепившись в прочную ткань, он выглянул наружу. Степи не было видно. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулись сотни казачьих палаток. Палатка гетмана была больше и выше остальных. Флорис услышал, как в соседнем шатре молились цыгане, окружив тело своей королевы и готовясь к его погребению. Юноша с волнением подумал о предсказании старой цыганки, затем, успокоившись за судьбу Зингары, опустил полотнище и присоединился к своим товарищам, сидевшим возле гетмана Саратова. Последний уже расстегнул свой пояс с серебряными бляхами и поджал под себя ноги в валенках.

— Знаете ли вы, друзья, что мы следуем за вами вот уже в течение трех лук?

— Так значит, гетман, замеченная нами на горизонте темная полоса, от которой мы бежали, и была твоя армия! А мы боялись, что это солдаты, посланные императрицей или, по крайней мере, ее канцлером Воронцовым! — воскликнул Адриан.

Гетман сделал большой глоток водки и внимательно посмотрел на молодого человека, чьи живые глаза блестели на исхудавшем лице, заросшем золотистой бородой.

— Рассказывай, дружок, — произнес Саратов, разрывая руками мясо и протягивая кусок своему собеседнику. Адриан быстро рассказал гетману обо всем, что случилось с ними после их возвращения в Россию: о тайной миссии короля, о заговоре, коронации. С обычной своей сдержанностью он не стал говорить о чувстве, вспыхнувшем между Елизаветой и Флорисом. Но гетман был хитер, и он догадался о том, чего не услышали его уши. Завершая рассказ, Адриан поведал об измене Воронцова, коварной Менгден и, быть может, самой Елизаветы.

— Ах, женщины… женщины… — пророкотал Саратов, — от них всегда одни неприятности. Но что за чудная мысль пришла в голову вашему королю? И ты еще говоришь, что это великий король?.. Бр-р-р… нельзя сажать женщину на трон, эти создания не способны справиться даже с управлением собственным домом. Разве не так, хлопчики?

— О, ты прав, дорогой гетман, — хором отвечали казаки, подносившие пищу.

— В наших станицах эти визгливые бабы устраивают настоящий ад, они истощают бедных моих молодцов, и те благословляют небо, когда вновь отправляются со мной в дозор вдоль по Дону или в Сибирь. Здесь мы отдыхаем… Разве не так, хлопчики?

— О, да, дорогой гетман, — невозмутимо подтвердили шестеро казаков.

Удовлетворенный гетман повернулся к Флорису и внезапно нахмурился:

— Скажи мне, сынок, почему ты вместе с братом не помчался ко мне, в украинские степи, почему не нашел меня? Я бы не дал вам наделать глупостей, пострелята.

— Мы думали об этом, дорогой крестный, но нам сказали, что ты умер.

— Как умер?

— Кто-то из старых казаков, обосновавшихся в Петербурге, уверил Федора, что ты умер, равно как и наш дорогой князь Ромодановский; о нем нам не удалось ничего узнать.

— Ах, старый Ромо! Он действительно умер в ссылке!

— Как! — одновременно воскликнули Флорис и Адриан.

— Увы, это правда! Я слишком поздно узнал об этом. Покойной царице, негодяйке Екатерине, и ее любовнику Меншикову удалось избавиться от него, потому что он отказался предать дело Петра Великого. Ах! Князь Ромодановский спит вечным сном подле Байкала, мой мальчик… я сам приказал обустроить его могилу. А что до меня, сынок, то, клянусь святым Георгием, ты тысячу раз прав! Я просто старый дурень! Ведь я же сам приказал распустить слух о моей внезапной смерти, потому что у меня было слишком много неприятностей со всеми этими так называемыми царями и царевнами. Все они хотели воспользоваться моими казаками и сделать из них свою личную полицию. Тьфу! Мы свободны и служим царю тогда, когда нам это нравится. Я это делал для твоего отца, крестник!

Флорис вздрогнул. Впервые с ним вот так, прямо говорили о Петре Великом.

— Ах, как славно мы с ним бились, в какие походы ходили…

Гетман мечтательно умолк. Флорис и Адриан почтительно ждали.

— Баку… Баку… — проворчал он в свои огромные седые усы —…твое рождение, малыш… ах, благородная дама, твоя мать… Да, был там кто-то… Она ведь умерла, не так ли?

Флорис и Адриан удивленно переглянулись: откуда гетман мог это знать?

— Я видел ее во сне: она лежала на смертном одре. — Словно старый медведь, гетман затряс головой, отбрасывая от себя грустные воспоминания, и продолжал уже более бодрым тоном: — Только в начале лета у себя на Украине я узнал, что дочь Петра Великого Елизавета захватила власть. Я уже говорил тебе, крестник, что ни одна женщина гроша ломаного не стоит, но эта была хотя бы дочь старого друга. Поэтому я решил воскреснуть и потихонечку двигаться в Санкт-Петербург, чтобы присягнуть ей в своих дружеских чувствах. Я оповестил своих людей, собрал пятидесятитысячную казачью армию и пустился в путь. Понимаешь, малыш, я хотел поразить новую императрицу, чтобы она быстро поняла, что Украина не какая-нибудь провинция, а настоящая страна, а Саратов ее настоящий король. По дороге мы услышали много странных историй, нам рассказывали о царевиче с зелеными глазами, вылитом портрете великого царя. Поначалу я к ним не прислушивался, ведь ты же знаешь, русским только дай поговорить да повыдумывать… ну, сам понимаешь, они не такие, как мы, украинцы! Ах, правда, ведь ты русский… бр-р-р… но ты настоящий Романов… словом, мы прошли Москву и разбили лагерь под Костромой, на берегу малой Волги. Одного из своих людей я послал вперед, в Санкт-Петербург, на разведку. Он быстро возвратился, загнав по дороге двух коней: знатный вельможа, герцог и градоначальник, которого народ называл царевичем, внезапно исчез, а вместе с ним и его брат. У первого волосы были черные, как смоль, у второго — белокурые. Многие говорили, что черноволосый юноша был сыном Петра Великого. А еще один мой казак уверил меня, что когда он проезжал через Нижний Новгород, то видел партию каторжников, направлявшуюся в Сибирь. Среди них был черноволосый зеленоглазый молодой человек, на голову выше своих братьев по несчастью. Мой казак сражался за царя и видел его. Это его сын, уверял он меня, у него царская кровь.

Словом, крестник, все эти описания напоминали мне твой портрет, такой, каким он запечатлелся в моей памяти. Мои планы быстро изменились, и я решил взять своих людей и отправиться проведать своего старого товарища, сибирского атамана. И вот мы тронулись следом за партией каторжников, рискуя, в случае, если слухи окажутся ложными, сделать всего лишь небольшой крюк. Когда, миновав Пермь, мы догнали каторжан, вы уже бежали. Дурак фельдъегерь разослал во все стороны солдат на ваши поиски. Я понял, что вы были опасными «политическими». Это мне понравилось. Вы словно сквозь землю провалились. Единственный след вел к «красным языкам». Фельдъегерь презрел его, ибо был уверен, что цыгане никогда не дают приюта чужакам. А я всегда хорошо относился к этим «красным языкам», и старый инстинкт подсказал мне следовать за ними. Это было нелегко, потому что они все время заметали следы. Это утвердило меня в мысли, что они от кого-то скрываются, или же кого-то прячут. Я послал отряд на ваши поиски, а сам со всей армией принялся прочесывать местность. Вот так, крестник, один из отрядов и наткнулся на вас. Мои люди не пострадали от мерзлоты, потому что у них была меховая одежда и водка… мы поливаем водкой овес для лошадей… а люди — сам понимаешь… Словом, нашедшие вас тут же поставили палатки и принялись отогревать вас, послав за нами гонцов… продолжение вы знаете. Слава Богу, что ты потерял только свои волосы, но не голову, крестник. Но теперь вы находитесь под моей защитой, и… у меня большие планы, — завершил гетман Саратов.

— Мерзлота ослабевает, гетман, — крикнул один из казаков.

— Снимаемся с лагеря. Эй, крестник, ты сможешь сесть в седло?

— Клянусь святым Георгием, я задам трепку первому, кто посмеет усомниться в этом, — задорно воскликнул Флорис, накину на плечи черкеску и натянув на голову теплую меховую шапку, протянутую ему одним из казаков.

— Мы возвращаемся на Украину, гетман? — осторожно спросил Адриан, предпочитавший знать, куда он едет.

— Нет, дружок, мы поедем к святому озеру Байкал. Нам нужно еще сто тысяч человек, чтобы начать сражение… а после того, как мы его выиграем, я смогу умереть спокойно…

Адриан не стал расспрашивать подробнее, уверенный, что гетман собирается объявить войну татарам или монголам. Несмотря на свою осмотрительность, сейчас он был бы рад принять участие в битве; только во время сражения надо будет присматривать за Флорисом, чтобы тот напрасно не рисковал собой. Потом они отправятся на Украину, а оттуда уже легко будет вернуться во Францию.

Час спустя в Барабинской степи вновь гулял только ветер. Огромная армия казаков устремилась в Сибирь, увлекая за собой беглецов и «красных языков». Отъезд едва не омрачило печальное происшествие. Тамара отказывался принять гостеприимство казаков гайос, если он не усыновил их. Флорис и Адриан, припомнив основы дипломатического искусства, попытались убедить его, что пятьдесят тысяч детей для одной семьи будет несколько многовато. В конце концов они уговорили его ограничиться гетманом, гетман же, хотя и был человеком широких взглядов, отказался иметь отцом «красного языка». В конце концов Флорис, которому гетман не мог ни в чем отказать, выиграл дело. Теперь он с легким сердцем скакал впереди отряда. Надо признать, что помимо признательности, которую он испытывал к цыганам, его красноречие вдохновляла мысль сохранить подле себя Зингару.

Передвижение войска было так хорошо организовано, что они совершенно не страдали от холода. Каждый день пятьсот разведчиков скакали вперед и подготавливали стоянку: натягивали палатки, разжигали костры и жарили дичь, убитую казаками, исполнявшими обязанности охотников. Флорису и Адриану не раз хотелось присоединиться к ним, однако гетман упорно держал братьев подле себя, опасаясь, как бы с ними чего-нибудь не случилось. Жорж-Альбер ехал в санях вместе с Грегуаром и Золотием; последние постоянно и с упоением ссорились. Само собой разумеется, что Федор и Ли Как следовали за своими господами верхом. Косичка китайца начала отрастать, равно как и волосы других беглецов. Шрам Флориса зарубцевался, мысль о месте покинула его. Он был счастлив и более ни о чем не думал. Они покинули Барабинскую степь, не сумевшую удержать свою добычу. В Томске гетман запасся фуражом для лошадей — им предстояло проехать еще две тысячи верст. Днем Флорис скакал рядом со своим крестным, а ночью падал в объятия Зингары, дарившей ему жар своего тела. Флорис многократно овладевал ею, а затем засыпал на нежной груди смуглокожей красавицы. Рядом с палаткой цыган всегда случайно оказывалась совершенно пустая палатка. Адриан, заметивший ночные отлучки Флориса, подозревал, что палатку оставляли по приказу самого гетмана.

Казалось, что зима никогда не кончится. Посреди бескрайнего, насколько хватало глаз, белого безмолвия, Флорис потерял понятие времени. Ему казалось, что они выехали из ниоткуда и едут в никуда.

Казаки разбили лагерь на берегу Ангары, единственной реки, вытекающей из Байкала. Рано утром Флориса разбудил страшный шум; он быстро вскочил. Ледяной покров капризной реки трещал и разламывался. В изумлении Флорис взирал на это явление природы. Адриан, а с ним еще несколько казаков, также проснулись и выскочили из палатки; казаки радостно переговаривались:

— Эх, батюшка, вот она, весна-то, видите, родимая…

«Боже мой, почти целый год прошел», — подумал Адриан.

Сибирская зима погрузила их в какую-то непонятную спячку. Было начало апреля. Они покинули Санкт-Петербург в июле. Адриан был заворожен зрелищем бурлящей воды, легко швырявшей огромные ледяные глыбы. Зима терпела поражение, молниеносное и величественное. Вверх по течению виднелась небольшая сопка. На ней Флорис увидел гетмана: его силуэт четко выделялся на фоне неба. Гетман смотрел в сторону Байкала. Старому казаку не терпелось увидеть станицу своего друга атамана. Он поднял руку, и в первых лучах солнца в ней что-то заблестело. В эту минуту несколько казаков издали пронзительный вопль. Пара огромных орлов, известных своей свирепостью, грозно парила в воздухе. Чудовищные хищные птицы, избравшие для своего гнезда ту же самую сопку, где сейчас стоял гетман, кружили в опасной близости от его головы. Флорис и Адриан, слушая лишь голос собственного сердца, схватив каждый по копью, бегом бросились сопке; за ними устремились еще несколько казаков. Гетман поднял голову и понял, какая опасность грозит ему. Он был безоружен, а злобные хищные птицы, чей покой он невольно нарушил, стремились защитить свои гнезда. Самка первой бросилась в атаку. Набрав высоту, она с головокружительной скоростью устремилась на гетмана, успевшего броситься ничком на землю и закрыть голову руками. Хищник впился своими острыми когтями в спину старого казака. Второй орел летал тут же, и круги его были все уже.

— Держитесь, мы идем, — крикнул Адриан.

Флорис сделал брату знак, и они оба попытались схватить хищника за хвост, чтобы он ослабил хватку, но самец, видя, что самка подверглась нападению сзади, камнем бросился вниз и кинулся на Флориса, свалившегося от удара гигантских крыльев. Адриану удалось задеть копьем самку орла; она отпустила воеводу и накинулась на молодого человека. Гетман лежал на земле. Подбежавшие казаки подняли его, уверенные, что он мертв. Однако он быстро пришел в себя: испуг его прошел, и он удовлетворенно огляделся. Флорис и Адриан сражались с хищными птицами. Подбежали еще несколько казаков, однако некий священный ужас сковал волю этих людей, чья отвага на поле боя не имела себе равных. Старая украинская легенда гласила, что «в тот день, когда с неба спустятся орлы, настанет конец света». Даже Федор стоял в оцепенении, не решаясь ослушаться воли богов.

— Идем, Острый Клинок, поможем нашим молодым господам, — произнес Ли Кан.

Стряхнув с себя наваждение, Федор так же, как и китаец, прицелился из пистолета в страшных птиц. Гетман крикнул:

— Стойте, вы можете убить мальчиков. — Затем совсем тихо прошептал, почесывая спину, откуда ручьем струилась кровь: — Подождите немного, я им верю, они справятся. Посмотрите на моих казаков, они сражены ужасом, а когда мальчики победят, они будут смотреть на них как на богов.

— Легендарная Отвага мудро изрекает. Ты позволишь мне полечить тебя? — произнес Ли Кан, вынимая свою знаменитую мазь и прикладывая ее к ранам старого казака. Кровь тотчас же остановилась.

Флорис чувствовал отвратительный запах гнили из глотки орлицы. Птица раздирала ему когтями грудь, стараясь выклевать глаза. Ей удалось поранить ему бровь. От боли Флорис выпустил копье; оно покатилось вниз и осталось лежать в трех саженях[27] от ног Флориса. Федор вскарабкался на сопку и вложил в руку молодого человека кинжал. Почуяв опасность, птица взвилась в воздух, готовясь к новому нападению на врага.

Адриан боролся с огромным самцом. Ему удалось удержать копье, и, изловчившись, он ранил врага в горло. Оттуда хлынул поток черной крови. Хищник заклокотал, отлетел от Адриана и жестоко клюнул его в бровь. Избавившись от смертельного объятия, молодой человек взмахнул копьем и погрузил его в живот хищника. Прежде чем упасть замертво, чудовище несколько раз подпрыгнуло. Вернувшись, Адриан увидел, как обезумевшая от горя самка в ярости бросилась на Флориса. Ударами смертоносных крыльев она снова сбила его на землю. На этот раз удар ее мощного клюва пришелся в шею — орлица искала вену. Раздавленный тяжестью своего противника, Флорис нашел в себе силы приподняться на руках и погрузить нож в тело птицы по самую рукоятку. Страшное пернатое чудовище распростерлось на камнях, раскинув крылья, размах которых достигал полутора саженей. Молодые люди, пошатываясь, повернулись к гетману. Тот встал и подошел к ним. Он заключил обоих в объятия. Кровь текла из их ран, к счастью, не глубоких. Внизу сопки казаки восторженно ревели:

— Ай… Ай… Ай… Алаверды!

Зингара утирала слезы, текущие из ее прекрасных глаз. Грегуар заламывал руки. Золотий пробормотал:

— Ого! Однако, отваги им не занимать.

Жорж-Альбер выскочил из палатки, ворча про себя: «Что за шум! Меня опять разбудили».

Гетман взмахнул рукой. Флорис вздрогнул. У его крестного отца на пальце сверкал огромный изумруд; еще вчера его там не было. На камне были выгравированы хорошо знакомые Флорису слова: «Byt ро semou», сакраментальный царский приговор. Гетман Саратов проследил взгляд молодого человека и протянул ему руку. Флорис склонился и почтительно поцеловал ее. Кровь с его лба капля за каплей падала на камень. Преклоняя колено, Флорис одновременно отдавал долг уважения старому казаку и памяти того, кто почтил своей дружбой гетмана Саратова и подарил ему эту драгоценность с неоспоримым знаком могущества.

— Да, крестник, — громко произнес гетман, — это кольцо вручил мне твой отец, государь всея Руси Петр Великий. Он знал, что я найду ему достойное применение и сохраню его втайне до поры до времени. Оно твое по праву.

Флорис поискал глазами Адриана. Тот был взволнован и нежно и одновременно покровительственно обнял брата.

— Навеки вместе, — прошептал он ему на ухо.

О, да! Адриан хотел защитить своего младшего брата от всех опасностей, которые, как он чувствовал, подстерегали его повсюду.

Флорис опустился на одно колено, чтобы получить единственную вещь, оставшуюся на память о его необыкновенном отце. Голос гетмана пригвоздил его к земле:

— Казаки, встанем горой за сына Петра Великого! Вот ваш царь!

Окровавленный изумруд сверкал коварным блеском…

Ветер с Алтайских гор гнал маленькое суденышко на юг. Это была одна из тех старых длинных плоскодонок, узких и легких, которыми пользуются рыбаки на Байкале. Она шла со скоростью десять узлов, благодаря небольшому парусу и энергичным ударам весел, которые то поднимались, то опускались в руках шестерых гребцов. Мертвая тишина царила на борту. Ночь еще была темна, однако крики водоплавающих птиц уже возвещали о наступлении зари. Внезапно один из гребцов вздохнул, стараясь заглушить сдавленные рыдания:

— Ах, судьба… судьба…

— Ты сожалеешь? Давай повернем.

— Нет, брат… нет, плывем дальше.

Весла опустились в воду, где все еще плавали огромные куски льда, то и дело ударявшие в бока хрупкой посудины. При каждом глухом ударе Флорис чувствовал, что его сердце бьется в том же мрачном ритме, и все же сегодня утром в Иркутске был праздник. Сибиряки приехали издалека, в своих санях, запряженных оленями, чтобы поприсутствовать на обещанном спектакле. Весело перезванивали сотни колоколов. Флорис скакал на коне в сопровождении пятисот отборных казаков, державших в руках развевающиеся на ветру штандарты и хоругви, украшенные кистями, сделанными из золота и серебряных нитей. Адриан ехал по правую сторону от брата.

— Дозволь, ваше величество, принять эти скромные почести от города, который распахивает перед тобой ворота и признает тебя единственным законным государем.

Градоначальник в сопровождении знатных горожан выступил за «палисад», который по ночам защищал восемь сотен домов Иркутска. Он поклонился и протянул ключи от города. Флорис с волнением взял их. На городском гербе были изображены «на серебряном поле бегущая по траве рысь, держащая в зубах соболя». Молодой человек побледнел. Ему показалось, что соболь похож на его сестру… Елизавету! Коварная и трижды проклятая царица! Некогда он так любил ее, теперь же любовь сменилась ненавистью. Это недоброе чувство, уснувшее зимой в объятиях прекрасной Зингары, теперь всколыхнулось в нем с новой силой. На секунду в голове его мелькнула картина: он со своими войсками окружает Зимний дворец, как уже было год назад, однако теперь Елизавета падает на колени и лепечет слова пощады. Флорис до боли стиснул руки. Его уже называли «величество», значит, жребий был брошен. Великий сибирский мятеж начался.

Флорис взглянул на Адриана, пытаясь определить его отношение к происходящему. Однако лицо старшего брата было непроницаемым. Флорис вздохнул, взял ключи, поднял их над головой и воскликнул:

— Сибиряки, клянусь перед Богом и Святой Русью всегда радеть о вашем благе и оставаться достойным вашего доверия.

— Боже, храни царя! — разом закричали несколько тысяч голосов.

Жители толпились перед своими избами по пути нового императора, с великим шумом объявленного казаками. На этой земле изгнанников было легко поднять мятеж. Стоило только бросить искру, и пожар разгорался мгновенно. Искрой вполне могло быть чудо.

— О! Как он красив!

— А ты уверен, что это наш новый царь?

— Ей-Богу, Зинаида, это наш царь-батюшка.

— Благослови нас, батюшка.

— А ты освободишь каторжников, царь?

— А ты позволишь нам вернуться в Россию?

— Скажи, будешь ли ты любить нас?

— Да… да… друзья мои… я всех вас люблю.

Флорис улыбался, кивал головой, раздавал обещания, позволял народу касаться своих сапог и целовать руки.

— Все как везде и как всегда, — прошептал Флорис Адриану. — О! Я отомщу, и месть моя будет неотвратима.

— Если совесть твоя чиста, то все прекрасно, брат, — спокойно ответил Адриан, не разжимая зубов.

Флорис обернулся, задетый за живое. Ему становилось страшно, когда Адриан начинал говорить подобным образом. Горький ком подкатил к горлу. Вдали высокие снежные вершины отражались в водах озера Байкал. Федор и Ли Кан энергично отстраняли наиболее бойких женщин, готовых буквально броситься под копыта коня Флориса. Жорж-Альбер и Грегуар, обоюдно сознавая грандиозный триумф и столь же грандиозное будущее, ожидавшее их юного хозяина, издавали только презрительные звукоподражательные звуки в сторону Золотия.

Теперь Флорис и его эскорт поднимались по центральной улице, вдоль которой выстроились изящные дома, тянулись деревянные тротуары и церкви с блестящими куполами, делавшие Иркутск настоящей жемчужиной Сибири.

Гетман Саратов и атаман ожидали своего подопечного на площади Кремля, как торжественно называли старую деревянную крепость. Флорис спешился, чтобы приветствовать двух казацких вождей. У атамана была роскошная рыжая борода; его черная баранья папаха была надвинута глубоко на лоб. Он поднял руку; возгласы стихли.

— Народ Сибири, мой брат гетман и я решили встать во главе наших людей и отправиться в поход на Москву, чтобы короновать там нашего царя. Никакая армия не сможет помешать славным казакам захватить Санкт-Петербург. Мы разгромим царицыны войска и завоюем победу. Кто хочет идти с нами, чтобы добыть славу или вечную жизнь?..

Вскинулись сотни рук. Это были бывшие каторжники, ссыльные, буряты, надеявшиеся завоевать себе богатство, присоединившись к новому царю.

Флорис, одетый в мундир с золочеными бранденбурами, бледнел все больше и больше. Легкий ветерок шевелил его отросшие черные кудри. Казалось, даже его зеленые глаза померкли. Адриан понимал, что творилось в душе брата. Он мог бы ему помочь, но не стал делать этого: Флорис должен был сам сделать свой выбор.

После церемонии Флорис, не говоря ни слова, во весь опор поскакал в лагерь, разбитый на берегу Байкала, его свита последовала за ним. Они помчались мимо повозок цыган, чудесным образом переживших зиму и достигших цели своего паломничества. Вслед им неслись веселые голоса, песни, смех и визг. На дороге, превратившейся в сплошной поток грязи, копошились дети, отыскивая последние островки слежавшегося снега. Флорис расстегнул ворот, ему было тяжело дышать, на лбу выступил холодный пот. Поравнявшись со своей палаткой, он на ходу соскочил с коня. Его личные гвардейцы, с кривыми саблями на боку и кинжалами за поясом, подтянулись и взяли на караул. Ворвавшись в палатку, Флорис бросился на походную ковать и долго-долго лежал, широко раскрыв глаза и уставившись в потолок. Пальцы его непроизвольно теребили огромный изумруд. Жорж-Альбер попытался отвлечь его, но его старания были напрасны. «Мой хозяин в отвратительном настроении», — подумал зверек и отправился на берег Байкала поиграть с симпатичной нерпой, чьи длинные усы приводили его в восторг.

— Поехали, брат, — внезапно позвал Флорис, — мне хочется умчаться вдаль.

Адриан сдержал улыбку: с самого Иркутска им ни разу не удалось остаться наедине! Вскочив на свежих коней, они проехали мимо палатки гетмана: старый казак вместе со своим другом атаманом склонились над картой. Оба они приветствовали Флориса особым поклоном, наполовину по-украински, наполовину по-восточному, свойственным только казакам.

— Возвращайся скорей, царь, завтра на рассвете мы снимаемся с лагеря, — крикнул гетман, решивший отныне, не дожидаясь коронации, называть своего крестника его будущим титулом.

Молодые люди скакали по крутому берегу озера, протянувшемуся более, чем на пятьсот верст. Вдали виднелись покачивающиеся на волнах лодки. Рыбаки вытаскивали сети, полные омулей и сигов.

Флорис всадил шпоры в бока коню, тот взвился на дыбы и прыгнул с кручи на каменистый берег. Адриан следовал за ним; он шептал:

— Давай, братец… давай, я же знаю тебя…

Цыгане разбили свой лагерь возле воды. Женщины стирали белье и мыли детей. Вожак Тамара напутствовал его теми же словами, что и гетман:

— Скорей возвращайся, Флорика, мы и наши братья из других таборов пойдем за тобой до самой Москвы, ты станешь королем гайос и нашим королем…

Флорис тряхнул головой и помчался дальше. Зингара долго смотрела ему вслед: Флорис мчался к узкой косе, выдававшейся далеко в озеро и завершавшейся небольшим островком. Казалось, что рука неведомого человека проложила эту дорогу от берега, поросшего странной бурной растительностью. Священным морем называют Байкал старые сибиряки. Сам не зная почему, Флорис стремился на этот крохотный островок. Чтобы поскорей добраться туда, он, срезая путь, помчался прямо по воде, образовавшей с этим местом песчаную отмель. Невиданные рыбы с белыми плавниками, похожие на тропических бабочек, и пятнистые раки предусмотрительно убирались с пути всадников, чьи кони разбивали копытами замерзший поутру лед. У Адриана было такое чувство, что все живое, обитающее вокруг Байкала и в его водах, хранило какую-то страшную тайну, которую не под силу раскрыть никому. Братья снова ехали по твердой земле. Спешившись, они привязали лошадей к ветвям кустарника и направились к маленькой деревянной часовне. Флорис толкнул дверь: та легко распахнулась. Посреди часовни лежала простая могильная плита, поросшая мхом. Молодые люди опустились на колени и принялись соскребать мох.

— Господи, я помню его, словно это было вчера, — прошептал Флорис, прочитав надпись: «Князь Ромодановский, погиб за честь и свободу».

Флорис и Адриан долго молчали, погрузившись в воспоминания. Они думали о верном друге царя, спасшем их от тысячи опасностей и засад. Так, значит, и этот отважный человек окончил свои дни безвинной жертвой… Флорису казалось, что он вновь, словно издалека, слышит его звучный голос:

«Верность данному слову — самое большое богатство в нашем ничтожном мире».

Уже настала ночь, когда братья вернулись в лагерь. Им не было нужды говорить друг с другом. Единственный взгляд Флориса сказал все. Сестра и брат не станут оспаривать друг у друга российский трон, вовлекая в свою смертельную борьбу тысячи невинных созданий. Сегодня утром Флорис присягнул народу, и он сдержит эту клятву и поступит во благо народа. Ради царского сына не будет литься кровь…

Флорис поник в палатку гетмана Саратова. Часовой прижал палец к губам. Старый казак спал, вытянувшись во весь свой богатырский рост и не сняв сапог; даже во сне он вынашивал планы возвеличивания своего крестника. Флорис долго смотрел на него, и на глаза у него навернулись слезы. Ему становилось больно при одной лишь мысли о том, как горько будет переживать гетман его отказ от трона. Оставалось только надеяться, что он, с присущим ему умом, поймет причины, побудившие его это сделать. Юноша снял с пальца изумруд и неслышно надел его на палец крестного. Затем он нежно и почтительно поцеловал морщинистую руку и с тяжелым сердцем вышел из палатки. Он знал, что навсегда прощается с гетманом.

Проскользнув в свою палатку, Флорис собрал самое необходимое, немного поколебавшись, взял свою саблю, заткнул за пояс кинжал и пистолет, потом разбудил Жоржа-Альбера. Адриан принялся будить Федора, Ли Кана и Грегуара. Спустя несколько минут они выскользнули из лагеря и направились к берегу, где еще утром заметили легкую плоскодонку, укрытую в прибрежных кустах. Они столкнули ее в воду. Внезапно на них обрушилась какая-то тень.

— Ах! Ты покидаешь нас, Флорика, я прочла это в твоем взоре, когда ты сегодня утром скакал на коне.

Флорис тревожно выпрямился, пристально вглядываясь в темноту за спиной молодой женщины. Зингара плюнула на землю.

— Тьфу! За кого ты меня принимаешь, Флорика? Я никому ничего не сказала, они бы ничего не поняли. Но я люблю тебя, Флорика, и поэтому понимаю, что творится в твоей душе.

Флорис обнял цыганку и ласково потрепал ее по щеке.

— Благодарю, моя красавица, моя принцесса Зингара, ты спасла меня от безумия, от смерти, я никогда не забуду тебя, — произнес он, быстро целуя ее…

— Прощай, Флорика… любовь моя, — прошептала цыганка; схватив руку молодого человека, она стремительно поднесла ее к губам и сильно укусила, а затем растворилась во тьме — так же внезапно, как и появилась. Флорис разжал пальцы: рука кровоточила, а на ладони что-то блестело. Красавица-цыганка вернула ему золотой браслет с портретом Батистины. Зингара оставила себе только портрет Флориса…

— Вперед, садимся в лодку, — тихо скомандовал Адриан.

— Господин граф прав, идемте скорее, господин герцог, — проворчал Грегуар, находивший, что прощание слишком затянулось.

Верный интендант неловко перевалился через борт утлого суденышка. Ли Кан подтолкнул его и следом забрался сам, Федор легко перепрыгнул через борт. Плоскодонка закачалась. Грегуар едва не свалился за борт. Вцепившись ему в штанину, Жорж-Альбер попытался удержать его. В результате они вместе рухнули на бухту канатов. В эту минуту старый слуга опять задавался вопросом, какая опасность грозит им на этот раз и от какого врага им предстоит удирать. Он хотел спросить своих господ, но Флорис и Адриан уже стояли по пояс в воде, пытаясь столкнуть лодку с песчаного дна, Вдруг раздался хорошо знакомый шепот:

— Эй! Батюшки мои, не уплывайте без меня, нам, кажется, по пути.

— Тише, тише, идите сюда, Золотий, — отвечал Адриан, протягивая попу руку.

Тот подоткнул свою рясу, Флорис и Адриан подняли его и водрузили на борт, затем, оставляя за собой мокрые следы, забрались сами. Весла бесшумно погрузили в воды озера. Затем поставили парус. Весенний туман окутал лодку. Берег быстро удалялся.

Когда над лагерем казаков взошло солнце, горизонт уже был чист. Старый гетман увидел, как на его пальце поблескивает изумруд. Он опустил голову:

— Ах, крестник! Ты достоин Петра Великого. Он тоже смог бы презреть трон… ах, настоящий сын Романовых… царская кровь…

Спустя несколько часов казаки и цыгане, затянув протяжную песню, продолжили путь на запад. Больше не было ни царя, ни короля калос…

— Ты была мудра, королева Гузрати, ты правильно сказала, — прошептал Тамара.

Зингара в последний раз взглянула на Байкал, из ее прекрасных огненных глаз текли слезы.

— Он ушел… чтобы найти ее, единственную… проклятье мне, дочери калос… я не смогла удержать этого гайо…

Плоскодонка пристала к восточному берегу Байкала. Флорис схватил весло и уперся им в берег, пытаясь избежать столкновения со скалой. Шестеро товарищей выпрыгнули на берег, следом вытащили лодку и укрыли ее в ближайшем кустарнике, чтобы в случае грозы ее не сбросило в воду; они надеялись, что рыбаки найдут свое покинутое суденышко. Завернувшись в теплые шкуры, они наскоро поели там, что предусмотрительные Федор и Ли Кан успели захватить с собой. Жорж-Альбер потребовал запить еду. Федор указал ему на озеро. Зверек скорчил ужасающую гримасу. Невозможно, этот злосчастный казак положительно хочет отравить его.

— А теперь, друзья мои, — произнес Адриан, когда все уселись вокруг, — мы возвращаемся во Францию!..

— Ах, хвала Господу, господин граф, вот первая хорошая новость за последнее время, — радостно воскликнул Грегуар, молитвенно сжимая руки. — Не боясь показаться несведущим, я позволю себе спросить, как далеко мы находимся от Парижа, потому что, честно говоря, я уже давно перестал понимать, где мы находимся…

— Эх, старина, нам предстоит пройти около двенадцати тысяч верст, — ответил Федор.

— А сколько это будет лье? — внезапно заволновался Грегуар.

— М-м! Около трех тысяч.

— О-ля-ля! Святая Дева! — у бедняги больше не было слов, настолько он был подавлен расстоянием, которое им предстояло преодолеть.

— А какой дорогой мы пойдем, барин? — спросил Федор. Он привык во всем доверять Адриану.

— Именно это нам и предстоит решить всем вместе.

— Давайте спрячемся здесь на несколько недель, потом пересечем Сибирь в обратном направлении, двигаясь через страну киргизов, пройдем по берегу Каспия, оставим позади Черкесию и на побережье Азовского моря сядем на корабль: это самый надежный путь, — предложил украинец.

Скрестив руки и устремив взор вдаль, Флорис, бузучастно прислушивавшийся к их разговорам, вскинул голову и холодно произнес:

— Друзья мои, вы можете идти, куда вам будет угодно. Что же касается меня, то я никогда больше не вернусь в Россию.

Адриан смотрел на брата. Рана Флориса еще была слишком свежа.

— Счастье Дня, — улыбнулся Ли Кан, помахивая черной кисточкой, являвшей собой отрастающую косичку, — давай пойдем по дороге, одна лишь мысль о которой веселит сердце праведника и окутывает его нежным, словно у пальмовых цветов, ароматом.

— Ты хорошо сказал, друг мой, ибо я сам иду именно туда, — воскликнул до сих пор молчавший Золотий; казалось, он прекрасно понял Ли Кана.

Адриан вопросительно посмотрел на него.

— Тогда, — продолжал Золотий, — нам надо будет подняться по долине Селенги, пересечь Монгольское плато и…

— Пройти через Чонг-Куо, Срединную империю, Центр Мира[28]! — в экстазе перебил его Ли Кан.

— Вы оба просто с ума сошли, — воскликнул Адриан. — Монголы никогда не пропустят иностранцев через свои земли, а китайцы отрубят нам голову или посадят на кол.

— Ах! А-а-а, — застонал Грегуар, теряя сознание. Чтобы привести его в чувство, Жорж-Альбер брызнул ему в лицо водой из озера.

— О, Счастье Дня, монголы и китайцы миролюбивы и очень хорошо воспитаны, а я, Ли Кан Юн, буду защищать вас своим крылом дракона.

Флорис улыбнулся:

— Черт побери, ты прав, Ли Кан. Я согласен с тобой, мне давно хотелось увидеть твою страну.

Федор и Адриан колебались, не без основания сомневаясь в «оборонительной силе» Ли Кана.

— Послушайте, — рассудительно начал Адриан, — давайте подумаем вместе, может быть, есть еще дорога, о которой мы просто забыли.

— К черту сомнения, со мной вы ничем не рискуете! — воскликнул Золотий.

— Но, Бог мой, кто же ты? Конечно, ты не поп и не русский, — произнес Адриан.

— Разумеется, нет, друзья мои, я иезуит, отец дю Бокаж.

— Но… вы… богохульствуете… преподобный отец, — пролепетал Адриан.

— Да, сын мой, однако ни дьявол, ни Господь Бог сейчас нам не помощники.

— Зачем вы идете в Китай, отец мой? — спросил Флорис.

— О-о! Насаждать в Китае христианство, делать из китайцев правоверных христиан и повидать моих добрых друзей иезуитов, являющихся советниками императора.

— Скажите мне, почему вы решили идти через Россию? — все еще недоверчиво спросил Адриан.

— Эта дорога ничуть не лучше и не хуже других, а… я не люблю путешествовать по морю.

— Значит, вы уже раз шли вместе с партией каторжников?

— Да, сын мой, когда я направляюсь в Китай, мне вечно не везет, у меня все время случаются какие-то мелкие неприятности по дороге: но оставим это и поблагодарим небо за его благорасположение, и вперед…

Подобрав рясу, отец дю Бокаж упругой походкой ступил в долину. За ним последовал Ли Кан, восхищенный тем, какой оборот приняли события. Братья рассмеялись, видя растерянные лица Грегуара и Федора, которые за время их совместного пути успели не раз поругаться с «попом» Золотием.

— Итак, жребий брошен. В путь, друзья мои, — объявил Адриан.

— О! Господин шевалье, все, что вы тут говорили, для меня совершенно ничего не означает, — пробормотал Грегуар, нарочито медленно поднимаясь с земли.

Флорис обнял его, подхватил под мышки и со смехом закружил:

— Эй! Эй! Остановитесь, что вы за ребенок! — кричал старый слуга.

— Идем же, трусишка, с нами ничего не случится, два «Сына Неба» защищают нас.

Флорис прищурил глаза, опаленные соленым ветром. Он повернулся к своим товарищам. Адриан вместе со всеми стоически переносил отсутствие воды. Солнце стояло высоко в небе, окутывая горизонт легкой золотистой дымкой. Вокруг них во всей своей бескрайней песчаной желтизне простиралась пустыня Гоби, соленая и наполненная куджиром.

— Если мы здесь умрем, дорогие дети мои, — с улыбкой произнес отец дю Бокаж, который с того дня, когда перестал существовать поп Золотий, старался проявлять как можно больше своих талантов, — то куджир, в сущности представляющий собой селитру, сохранит наши тела в целости до самого Страшного суда… да… Египтяне пользовались им для бальзамирования мумий.

— Я земной червь, я хиреющий побег, я пыль под пальцами твоих ног. Тело мое недостойно величия твоего, о повелитель Вселенной.

Галдан Жестокий растянулся на покрытом шелковым в крапинку покрывалом диване. В гроте царил полумрак. Великий Могол приподнялся на локте и взглянул на женщину, смиренно преклонившую колени на толстом тибетском шерстяном ковре. Обстановка жилища Великого Могола напоминала пещеру Али-бабы. В золоченых чашах били фонтанчики и плескались, шевеля прозрачными плавниками, зеленые и голубые рыбки. Жирандоли из бирюзы отражались в опаловых зеркалах. В широких чашах из розового опала и лазурита, оправленного в золото, грудами лежали черные жемчужины, алмазы и сапфиры. Ароматические смолы распространяли сладковатый запах, удушливый для тех, кто к нему не привык. Галдан-хан был одет в шаровары цвета охры и сапоги на толстой подошве. На его обнаженном могучем торсе были выщипаны все волосинки. Он рассмеялся диким смехом. Его длинная коса, с вплетенными в нее золотыми цепями, спускалась до самой земли. Он сплюнул шарики бетеля[30], которые постоянно жевал, дабы возбудить свой пыл.

— Иди сюда, раздевайся!

Маленькая наложница задрожала всем телом. Спеша исполнить приказание, она быстро разомкнула серебряное кольцо, поддерживавшее ее одежды, и они соскользнули на ковер. Великий Могол внимательно разглядывал юные, высоко поставленные груди, чьи топорщившиеся соски свидетельствовали о волнении или об ужасе девушки. Взгляд раскосых глаз властелина заскользил к гладко выбритому низу живота.

— Я тебя не знаю.

— Ты прав, Сияющее Солнце, я новенькая в твоем гареме, но твои старшие жены наставляли меня, и я обучена искусству ласк.

Великий Могол утробно заурчал, опрокинул ее и своими блестящими длинными и кривыми ногтями впился ей в зад. Маленькая наложница застонала от боли, но быстро справившись со своими чувствами, влюбленно прижалась к своему господину и заворковала:

— О, сверкающая звезда, я всего лишь игрушка, готовая исполнить любое твое желание, доставить тебе любое удовольствие. О, пылающее светило небесной тверди, я твоя рабыня… я…

Яростно взревев, Галдан-хан пнул девицу сапогом, и она покатилась по полу к каменной стене. Если бы стены комнаты не были завешаны толстыми коврами ручной работы, несчастная наверняка бы разбила себе голову.

— Бобо Нуур! Бобо Нуур! — бешено взревел тиран.

Начальник евнухов, маленький дрожащий человечек с оливковой кожей, весь в поту, прибежал так быстро, насколько ему позволяли его стянутые щиколотки.

— Нежный звук твоего голоса донесся до меня и наполнил мою душу радостью, о божественный господин, — воскликнул евнух, падая на колени.

— Прикажи казнить эту блеющую козу, она слишком много говорит.

Юная наложница оглушительно зарыдала, в отчаянии заламывая руки.

— Эта женщина осмелилась не угодить тебе, сверкающее солнце? — выпрямляясь, забеспокоился Бобо Нуур.

Евнух был единственным человеком, который не боялся тирана, ибо он с самого детства воспитывал Галдан Черена и имел на него определенное влияние.

— Она наскучила мне, а это самое худшее. Все эти безмозглые создания наводят на меня смертельную тоску, они мне опротивели, меня от них воротит.

— О! Но посмотри, мой повелитель, ведь это девственница, каких ты любишь. Она стройна, и вместе с тем в меру упитанна, а кожа ее отливает восхитительным оттенком желтой меди, — говорил Бобо Нуур, ощупывая, словно овцу, маленькую наложницу, едва живую от страха.

— Вот и прекрасно, прикажи поджарить ее на колу, нас это развлечет.

— Аааааааааа! — завопила наложница.

— Позволь мне, о сверкающая звезда, послать ее лучше вместе с остальными женщинами к пленникам, а я сам прослежу, чтобы она не попадалась тебе на глаза, — предложил евнух, совершенно не одобрявший кровавых расправ Галдана Жесткого и испытывавший искреннюю привязанность к своим подопечным.

— Делай с ней все, что хочешь, Бобо Нуур, только пусть она исчезнет с глаз моих, иначе я отрежу тебе язык. А теперь вон отсюда… — закричал Галдан Черен, занося бич над перепуганной девицей.

Она не заставила себя упрашивать, вскочила, стремительно подобрала свою одежду и совершенно голая помчалась через дворцовые покои в гарем.

— Как ведут себя пленники? — спросил Великий Могол, вновь вытягиваясь на диване и знаком приказывая евнуху смазать его косу.

Бобо Нуур взял овечий жир и с наслаждением принялся расчесывать волосы своего господина.

— Узники исполняют свои обязанности, желтое солнце. Уже почти пятьдесят женщин получили их семя.

— И что говорят наши женщины о бледнолицых мужчинах с Запада?

Галдан-хан подставил евнуху свой наполовину выбритый череп, чтобы тот почесал его. Евнух медлил с ответом. Разъяренный как тигр, Великий Могол мгновенно обернулся к нему.

— А ну, отвечай! Я знаю, женщины всегда все тебе рассказывают.

— Тогда слушай, мой сверкающий господин: они все хотят еще и еще возвращаться к твоим узникам.

— Они что, боятся, что остались неоплодотворенными?

— Не совсем так, звезда небесной тверди, похоже, что двое молодых пленников приворожили их с помощью какого-то колдовства.

Против всякого ожидания, Галдан-хан не пришел в ярость, а жалобно заскулил:

— Ах, Бобо Нуур! Какое несчастье для меня и для моей империи! Нас всюду преследуют несчастья. Потала[31] отдана на разграбление, а наши женщины больше не рожают воинов.

— Сверкающая звезда, — продолжал евнух, разминая голову своего повелителя и тоненькими палочками почесывая ему уши, — никто не сможет изгнать нас из этих гор; женитьба на юной султанше, устроенная великими жрецами, укрепит твою власть путем союза с турками и всем мусульманским миром. Таким образом, серебряное светило, ты сможешь отомстить Китаю, который становится все более дерзким и старается во всем ущемить тебя.

— Хааа! Бобо Нуур, я вновь чувствую, как во мне просыпается священная ярость Чингисхана. Пройдет время, и орды моих воинов опустошат Восток и Запад.

На улице раздался смех. Великий Могол устремился на скалистый выступ, умело преобразованный в роскошную, увитую цветами террасу, нависавшую над обрывом и расстилавшейся внизу долиной. На краю обрыва юная султанша с закрытым вуалью лицом и ее свита развлекалась зрелищем, устроенным для них жрецами: почтенные бонзы бегали вдоль обрыва, держа в руках длинные веревки, на концах которых колыхались огромные бумажные змеи.

— О, принцесса, посмотрите вон на того змея, это же настоящий летающий дракон.

— А там — вылитый орел.

— Нет, этот больше похож на мандарина.

— И он рвется прямо в небо.

— А вот еще один, словно коршун спускается с небес.

Ламы употребили все свое искусство, чтобы развлечь принцессу.

— Прекратите! Ваши крики терзают мне слух! — завопил тиран.

Султанша подняла голову и, звонко рассмеявшись, ехидно заметила:

— Как ты любезен, Галдан-хан.

Великий Могол схватился за лук.

— Я тут господин, — яростно взревел он и выстрелил наугад.

В ужасе ламы побросали змеев и со всех ног пустились наутек. Один из них, ковылявший позади, издавал пронзительные вопли: из самой мясистой части его тела торчала стрела. Воздушные змеи, потеряв равновесие, медленно, словно огромные птицы, побитые бурей, опустились к ногам султанши. Свита юной властительницы куда-то испарилась. Стоя одна посреди пестрых опавших «драконов», девушка насмешливо взирала на Галдана Жестокого. Раздался негромкий визг. Это галантный Жорж-Альбер прибежал на помощь принцессе. Та почесала его за ухом и поцеловала, невзирая на густую шерсть, покрывавшую его мордочку. Жорж-Альбер покраснел от счастья и дерзко уставился на Галдан-хана.

«Однако, если бы я был женщиной, то предпочел бы иной тип мужчины», — подумал он, окидывая оценивающим взглядом жениха очаровательной принцессы.

— Что за мерзкая макака, — возмутился тиран. — Эй, Бобо Нуур, скорми-ка ее собакам.

Жорж-Альбер обернулся, пытаясь разглядеть, кто же стоит позади принцессы. Но там никого не было.

«Ого! Значит, этот грубиян имеет в виду меня! Он хочет скормить меня собакам. О! Мне это совсем не нравится!»

Принцесса прижала обезьянку к груди:

— Если ты хоть пальцем тронешь ее, я вернусь к своему отцу и он объявит тебе войну.

Бобо Нуур отер пот со лба своего господина. Великий Могол был способен предать смерти даже принцессу. Еще никто и никогда не говорил с ним в подобном тоне. А если он действительно решится казнить дочь султана, весь мусульманский мир двинется на него войной. Однако против всякого ожидания Великий Могол расхохотался.

— Скажи мне, Бобо Нуур, видел ли ты лицо этой принцессы? — спросил тиран, внезапно заинтересовавшись девушкой, на которую он До сих пор ни разу не взглянул. Евнух с облегчением вздохнул и торопливо заговорил:

— О, да, повелитель ночи, она прекрасней всех твоих наложниц. Ты видел только ее глаза, сверкающие тысячью огней, но клянусь тебе, ее губы краснее вишни, кожа ее нежна и золотиста, а маленький вздернутый нос просто очарователен. Ее восхитительное тело достойно только такого божества, как ты.

Галдан Жестокий отбросил лук.

— Эй! Ты что, не хочешь больше стрелять? — насмешливо спросила девушка.

— Нет, я хочу доказать тебе, что я вовсе не так страшен. Иди сюда, поднимись ко мне, — произнес он внезапно охрипшим голосом.

— О! Ты ошибаешься, Галдан-хан, я не твоя наложница, и я приду к тебе только после свадьбы…

— Делай, что тебе приказывают, иначе я до смерти засеку тебя на площади вместе с твоей макакой.

«Это похоже на правду, для нас обоих было бы лучше, если бы она согласилась», — обеспокоенно подумал Жорж-Альбер.

Но гордая и надменная принцесса уже бросила в лицо тирану:

— Ты мне приказываешь! Ха-ха! Посмотри на меня, Галдан-хан, и запомни, что я ничего и никого не боюсь.

Жорж-Альбер в страхе зарылся в шелка принцессы; девушка гордо развернулась и медленно, с достоинством прошествовала в гаремный дворец, где ей были отведены специальные комнаты. Там она упала на подушки и зарыдала. Жорж-Альбер в отчаянии скакал вокруг нее. Он не привык к женским слезам.

— Грязное животное, он мне отвратителен! О, как мне предупредить отца? — стенала юная султанша.

Жорж-Альбер все понял. Он принялся издавать резкое тявканье, пытаясь таким образом объяснить ей, что он думает о создавшемся положении.

— Ты хочешь мне что-то сказать? Это очень мило с твоей стороны, но я не понимаю тебя.

«Конечно, она красива, но гораздо менее умна, чем мой хозяин; она никак не может меня понять». Жорж-Альбер вздохнул, схватил девушку за руку и повлек на балкон. Внизу виднелось жилище узников, перед ним жужжал женский рой. Жорж-Альбер указал на охраняемое солдатами плетеное сооружение и подмигнул. Молодая женщина мечтательно вздохнула.

— Действительно, ведь там твои друзья, я совершенно забыла об этом. Скажи мне, сколько всего у тебя друзей?

Жорж-Альбер поднял ладошки и показал шесть пальцев.

— Но им в первую очередь надо позаботиться о собственной участи.

Жорж-Альбер выпятил верхнюю губу и сделал движение, словно выхватил шпагу.

— Ты думаешь, что они станут биться, чтобы освободить меня?

Обезьянка утвердительно закивала головой.

— Благословен Аллах! Но как передать им записку? Ведь они со всех сторон окружены солдатами.

Жорж-Альбер оскорбленно замигал: «Вот уж действительно, у этих женщин ума не больше, чем у канарейки».

Он гордо выпрямился и стукнул себя в грудь.

— О! Ты думаешь, что сумеешь проскользнуть к ним?

Жорж-Альбер кивнул. Ничто в мире не сможет его остановить. Сердце его радостно билось, он чувствовал, что немножечко влюблен в принцессу. Она улыбнулась ему сквозь слезы. С улицы раздалась барабанная дробь. Жорж-Альбер и дочь султана устремились к двери и выглянули наружу. По улице шествовали пять десятков лам, выкрикивая во все горло:

— Слава Великому Моголу, сегодня вечером он подарит нам королеву… слава…

— Клянусь Аллахом! Я пропала… сегодня вечером… Лучше я умру!

Жорж-Альбер взял ее за руку и потащил к столику, где стоял письменный прибор.

— Да… ты прав, нельзя терять ни минуты.

Принцесса быстро начертала несколько строк.

— Отдай эту записку в руки золотоволосого чужестранца.

Жорж-Альбер сунул бумагу в карман своей курточки, спрыгнул с балкона и исчез…

В небе кружились стаи диких гусей и уток. Флорис открыл глаза и, пошатываясь, встал, оглушенный падением с головокружительной высоты. Удивляясь, почему он все же остался жив, он огляделся и понял: он упал в торфяное болото, смягчившее падение. Следующая его мысль была о товарищах:

— Эгей!.. Адриан… Адриан… где ты?.. Федор… Ли Кан… эй!.. друзья мои… Господи, только бы они остались живы… э-э-й!..

Ответом ему была тишина, нарушаемая лишь резкими криками птиц.

Флорис попытался определить, где же он находится. Вдали, на севере высилась остроконечная гора, откуда они только что по известным причинам вынуждены были бежать. На востоке и на западе виднелись желтоватые плато. Повернувшись на юг, он горестно застонал.

— Какой ужас, ветер наверняка занес всех туда, и они разбились об острые камни.

В самом деле, в той стороне раскинулась долина, усеянная острыми обломками скал; постепенно сужаясь, она переходила в узкое и темное ущелье. Флорис решил направить свои стопы именно туда, но внезапно услышал нечленораздельные ругательства. Из грязи торчали чья-то нога и рука. Юноша побежал так быстро, как только позволяла ему болотистая почва; к счастью, невдалеке он заметил еще одного человека, наполовину погруженного в ил. Друзья упали неподалеку, в радиусе не более, чем полверсты.

— Ах, черт побери, дьявол и весь его ад, что за чудесное приключение! Мой юный друг, если мне еще раз представится такая возможность, я ни за что не откажусь от нее! — восклицал отец дю Бокаж; ему принадлежали вышеупомянутые конечности. Флорис помог преподобному отцу выбраться из ила, решив подождать более благоприятных обстоятельств, дабы уточнить, к чему относятся его восторги — к полету на воздушном змее или к монгольским женщинам.

— Ах ты, черт рогатый, — ругался Федор, упавший поодаль и теперь пытавшийся выбраться из-под воздушного змея, надевшегося ему на голову. Флорис оставил отца дю Бокажа, который тотчас же вновь шлепнулся в грязь, и бросился на помощь украинцу.

— Эй, старина, надеюсь, ничего серьезного? — взволнованно спросил Флорис, отбрасывая последние кусочки бамбуковых и еловых планок, сломавшихся об оказавшуюся весьма прочной голову казака.

— Нет, барчук. А знаешь, вот мы, наконец, и совершили путешествие на крыльях дракона, о котором этот сумасшедший Ли Кан твердил нам с самого твоего рождения, — заявил Федор, прищуривая свой единственный глаз и счищая с головы налипшую на нее грязь. Флорис уже собрался оставить его и отправиться на поиски остальных, но казак удержал его за полы разодранного перепачканного платья:

— Не видел ли ты Маленькую Мышку, барчук? — спросил украинец, порозовев от смущения.

Флорис огляделся. Ему показалось, что недалеко от них бултыхалось нечто, весьма смахивавшее на гиппопотама. Он пальцем указал на сей объект трепетному влюбленному, и тот с громким воплем: «Ай… яй… яй… я иду… держись, Мышоночек!» — устремился в указанном направлении.

Однако весь пыл, вложенный Федором в его клич, отнюдь не спасал положения. Рухнув всем своим огромным телом в болото, Маленькая Мышка тотчас же по пояс погрузилась в ил, к сожалению, вниз головой… И теперь она медленно захлебывалась в мутной жиже. На поверхности еще виднелся ее восхитительный зад, круглый, словно луна в полнолуние, и желтый, словно солнечный диск; он судорожно подергивался. Федор обхватил монголку, однако несмотря на свою поистине геркулесову силу, не смог ни перевернуть ее, ни высвободить из тины. Флорис и отец дю Бокаж поспешили ему на помощь.

— Какой роскошный вид, — восхищенно воскликнул иезуит; непонятно было, к чему относился его возглас — к окрестному пейзажу или к могучим формам Маленькой Мышки.

— Давай… тяни… ох… тяни… — командовал Флорис процедурой спасения, отнюдь не напоминавшей романтическое вызволение юной невесты. Последнее усилие, и Маленькая Мышка, вся в липкой болотной грязи, бросилась в объятия достойного Федора, счастливого, что вновь обрел женщину своей жизни. Флорис тут же покинул влюбленных и помчался к покрытой грязью мумии, издававшей время от времени жалобные стоны:

— На помощь, ко мне, я умер. О, Господин аббат, я хочу исповедаться!

— Да нет, глупый старик, ты очень даже жив, — с улыбкой произнес Флорис, ибо понимал, что за судьбу Грегуара больше беспокоиться нечего. Гораздо больше его тревожило отсутствие Адриана, равно как принцессы и Жоржа-Альбера, хотя, казалось, они должны были бы приземлиться где-нибудь неподалеку. Не находя их, Флорис волновался все больше и больше. Именно в эту минуту из болота поднялся Ли Кан: вид у него был очень странный. Он смеялся как сумасшедший, зачерпывал руками грязь, возносил ее к небу и выливал на себя. Флорис решил, что китаец опасно ударился головой. Бросившись к нему, он схватил его за руки:

— Ли Кан, успокойся, все в порядке, мы на земле.

— Да-да, Майский Цветок, Бог Фу-Хи своим горячим дыханием акулы перенес нас на землю сынов Поднебесной.

— О чем ты говоришь, разве мы уже в Китае?

— Открой глаза, Майский Цветок, вон там проход Нан-Ку, — торжественно отвечал китаец, указывая на мрачное ущелье. — Надо идти за Ли Кан Юном, и мы скоро найдем старого дракона, чей хвост обитает как раз в этих краях. Быстрей обернись, Майский Цветок, время не ждет.

Флорис обернулся и подозвал своих товарищей. По остроконечной горе двигались сотни маленьких горящих точек. Великий Могол приказал своим солдатам взять факелы и отправиться на поиски беглецов.

— Я не уйду отсюда, пока не найду Адриана и принцессу, — упрямо произнес Флорис.

— И ты прав, барчук, если надо, мы переворошим все болото, — отозвался Федор, обнимавший — если это можно так назвать — за талию Маленькую Мышку.

— Хи… хи… хи… богиня Ниу-Куа, благороднейшая супруга бога Фу-Хи, протянула свою нежную руку, дабы поддержать Счастье Дня и Розовую Лилию.

Беглецы изумленно переглянулись.

— Послушай, старина, объясни-ка все на нормальном языке, а то ни я, ни барчук ничего не поняли. Да постарайся пояснее и покороче, — возмущенно проговорил Федор.

Ли Кан поджал губы, погладил свою косичку и высокомерно произнес:

— Падение не смягчило нрава Острого Клинка. Ли Кан Юн летел рядом со Счастьем Дня, и падая, Ли Кан Юн видел, как тот продолжил свой небесный полет вместе с Розовой Лилией и Насмешливой Обезьянкой. Они перелетели через Гиганта.

— Это ужасно, — простенал Флорис, — куда же они могли улететь?

— Идем, барчук, гигант, о котором говорит Ли Кан, наверняка еще одна гора. Мы обойдем ее и поищем их с другой стороны, — ответил Федор, увлекая за собой Флориса.

— Да-да, надо торопиться, господин герцог, посмотрите, — поддержал его Грегуар.

Огоньки приближались с поистине невероятной скоростью.

— Бежим, уповая на Господа, сын мой, и Господь поддержит нас, — назидательно произнес отец дю Бокаж.

— Следуйте за Ли Кан Юном, следуйте за Ли Кан Юном, — кричал китаец, проворно выбираясь из болота.

С тяжелым сердцем Флорис с товарищами вступил в дикое каменистое ущелье. Он совершенно не представлял, куда они идут, чувство безысходности охватило его. Впервые в жизни он ощутил себя осиротевшим. С самого рождения брат всегда находился рядом с ним. Он наставлял его, помогал ему, спасал его, не давал ему делать глупостей и без единого упрека исправлял все его промахи; он был нежен с ним, восхищался им и всегда безоговорочно доверял своему сорванцу — младшему братцу. Флорис словно потерял половину себя самого.

— О, Адриан… Адриан, где ты? — Он только сейчас по-настоящему осознал, какую роль в его жизни играет брат.

— Быстрей, быстрей, барчук, — кричал запыхавшийся Федор, тащивший за собой Маленькую Мышку, что само по себе было задачей не из легких.

Монголы были не далее, чем в пятнадцати верстах. Через два или три часа они их нагонят.

— Ах, достойный Федор, Галдан Жестокий разрежет нас на куски и прикажет сварить… оооо! — хныкала Маленькая Мышка.

— Молчи, женщина, и беги живей, — строго прикрикнул на нее Федор.

Его устами говорил сам разум. Ли Кан двигался быстро и уверенно, ловко огибая острые камни. Было ясно, что он прекрасно знает дорогу, и ночная тьма ему совершенно не помеха.

— Мы пойдем кратчайшим путем и выйдем прямо на чудовище, которое спасет нас, — обернувшись, величественно произнес он.

Ежевичные плети, в изобилии произраставшие на козьей тропе, по которой им приходилось карабкаться, хватали беглецов за пятки и икры. Флорису казалось, что ущелье, становившееся все уже и уже, никогда не выпустит их из своих каменных объятий. Обрывистые склоны заслонили от них свет факелов преследователей. Беглецы приближались к вершине перевала.

— А ты уверен, что правильно ведешь нас, старина? — отдуваясь, прохрипел Федор. Теперь несчастный казак подталкивал Маленькую Мышку сзади, и, судя по его лицу, находился на грани удушья.

— Клянусь бесценным лотосом, почтенный Ли Кан, я больше не могу, — взмолилась монголка.

Напружинив свои словно отлитые из стали щиколотки, китаец вскочил на последнюю скалу и улыбнулся:

— Мужайся, Пышная Лягушка, вот он, старый змей!

Одним прыжком Флорис настиг китайца и вместе с ним взглянул вниз. Тут он почувствовал, как волосы его встали дыбом. Никогда еще не доводилось ему видеть подобного зрелища. Сраженная ужасом, Маленькая Мышка, стеная, рухнула на землю. Несмотря на все свое мужество, Федор отшатнулся назад. Стуча зубами от страха, Грегуар шептал: «Это настоящее колдовство».

Взошедшая луна освещала своим мертвенным, фантастическим светом долину, окруженную отвесными скалами. В нескольких верстах от них на холмах возлежал чудовищный змей; он взбирался вверх и стремительно падал вниз, карабкался на скалы и огибал утесы. Это был обещанный Ли Каном Гигант. Эффект был потрясающий.

— Клянусь всеми чертями ада, этот злосчастный китаец прав, мы действительно в Китае! О, друзья мои, вижу, что все вы находитесь под впечатлением увиденного. В первый раз никто не может созерцать это сооружение без содрогания! — воскликнул отец дю Бокаж.

Флорис, наконец, понял, что же такое они увидели, и радостно закричал:

— Великая китайская стена! Это же Великая китайская стена!

Приподнимая затвердевшие от грязи длиннополые лохмотья, беглецы следом за Ли Каном устремились по южному склону горы; нет сомнений, что сам бог Фу-Хи помогал китайцу столь резво скакать вниз! Флорис досадовал на себя, что он пусть на мгновение, но все же поддался всеобщей панике при виде этого завораживающего зрелища.

— Ах, Адриан, брат мой, ты бы сразу понял, где мы… навеки вместе… неужели я потерял тебя, Адриан?.. Господи, я же без тебя ничто, — твердил Флорис, от горя становясь несправедливым к самому себе и своим достоинствам. Как всем склонным к преувеличениям натурам, Флорису даже доставляло удовольствие унижать себя.

— Смотри, барчук, они заходят с севера и собираются отрезать нам путь.

Флорис совершенно забыл о преследователях. Монгольские воины, оседлав своих коротконогих выносливых лошадок, мчались теперь с ужасающей скоростью. Беглецы также не прекращали бега, пытаясь преодолеть расстояние в две версты, отделявшее их от прохода Нан-Ку, проделанного в Великой стене. Флорис всегда считал, что Великая китайская стена совершенно прямая, и теперь не уставал удивляться, видя ее причудливые изгибы. Даже в бледном свете луны этот каменный колосс казался желтым и живым, несмотря на свой почтенный возраст в пятнадцать столетий. Однако более всего Флорис сейчас беспокоился о том, в действительности ли существует проход, обещанный Ли Каном.

— Только бы Ли Кан не ошибся, и этот проход существовал.

Напрасно Флорис искал глазами обещанные ворота; перед ним тянулась бескрайняя лента стены с высокими зубцами и турелями; она преграждала им путь. Беглецы уже слышали топот копыт монгольских коней. У них было единственное преимущество перед преследователями: те скорей всего их еще не увидели, тогда как друзья прекрасно видели монголов благодаря их факелам. По приблизительным подсчетам Флориса, преследователей было не меньше тысячи. Еще несколько шагов, и беглецы достигли гранитного основания «змея». Флорис вздрогнул. Стена была теплая, она еще не остыла от нагревшего ее за день жаркого солнца; ему показалось, что внутри ее бьется сердце. Ли Кан махнул рукой, и они, ничтожные букашки перед лицом Стены и Вечности, бегом бросились в восточном направлении, пытаясь отыскать проход. Подняв голову, Флорис увидел над собой зубцы из сероватого камня, опустевшие бастионы, бойницы, за которыми не было ни солдат, ни мушкетов. Он почувствовал себя раздавленным грандиозностью этого сооружения, которое само по себе, одним лишь своим величием преграждало путь на китайскую землю, не нуждавшуюся в том, чтобы ее защищали люди. Воздух прорезал дикий вопль. Флорис узнал голос Великого Могола.

— Вот и все, барчук, они нас увидели, — пропыхтел Федор.

Молодой человек задрожал от ярости; он уже видел, как Галдан Жестокий прижал их к стене, загнав как мышей в мышеловку.

— О, дьявол! Опять бежать, все время бежать!

Он ощутил неистовое желание повернуть назад и одному броситься в бой против всей армии монголов. Преследователи уже были в сорока саженях от них. Стрелы сухо застучали по стене.

— Спасены! — закричал отец дю Бокаж, ринувшись следом за Ли Каном в брешь, предоставляющую проход как раз одному человеку. Беглецы друг за другом нырнули в нее. Маленькая Мышка застряла в узком проходе. Федор и Ли Кан тянули. Отец дю Бокаж и Флорис толкали. Грегуар молился. Наконец несколько камней подались и выпали из стены — проход расширился. Монголка и ее товарищи облегченно вздохнули и принялись карабкаться по узкой винтовой лестнице высотой около семи саженей. Преследователи под предводительством Великого Могола толкались перед дырой, не решаясь проникнуть в узкую щель. Флорис и его товарищи взобрались на Великую китайскую стену, оказавшуюся не менее широкой, чем проезжий тракт. Сначала они решили спуститься на китайскую равнину, но лестницы были слишком далеко, а высота слишком большой, чтобы прыгать вниз. Флорис посмотрел на Грегуара и Маленькую Мышку. Они больше не могли бежать. Рядом располагался пустующий бастион с обрушившимися окнами, но вполне прочной дверью. Беглецы решили забаррикадироваться в нем, соорудив перед дверью укрепление из осыпавшихся камней.

— Бегите за ними, или я прикажу отрубить вам голову, — раздался пронзительный вопль Великого Могола.

— Берегись, божественное солнце, мы уже на китайской территории. Если проклятый император узнает, что ты вторгся на Великую стену, он бросит против тебя всю свою армию. Лучше бы нам развернуться и ехать обратно к себе на гору, и как можно скорее, — сказал Бобо Нуур. В этот раз он отправился в погоню вместе с воинами Великого Могола.

Его устами говорила сама осмотрительность. Галдан-хан был в бешенстве, однако он привык прислушиваться к словам своего бывшего воспитателя, но на этот раз жажда мести оказалась сильнее разума.

Ничто меня не остановит, я хочу схватить принцессу живьем, — пророкотал он.

— О, блистающее светило, прошу тебя, дай мне вступить с ними в переговоры. — Великий Могол ударил в свой щит:

— Согласен, но если ты не добьешься успеха, я посажу тебя, на кол.

Бедный Бобо Нуур вытер пот, градом струившийся по его толстым щекам, и направил своего коня к бастиону, освещенному первыми лучами восходящего солнца.

— Почтенные чужестранцы, Великий Могол обошелся с вами как с лучшими друзьями. Он великодушно предложил вам свое гостеприимство…

— Да уж, еще как великодушно, — усмехнулся Флорис, услышав, как именует их пленение евнух.

— А вы вместо благодарности похитили у него невесту. Но великий Галдан Черен-хан в своей безмерной доброте просит вас единственно вернуть ему юную султаншу и, клянусь бесценным лотосом, вы будете вольны следовать туда, куда пожелаете.

— Что-то он слишком любезен, — с сомнением произнес Флорис, вопросительно глядя на своих товарищей.

Они лежали на земле, с трудом переводя дыхание, и казалось, совершенно не интересовались тем, что происходило внизу. Федор прижимал к сердцу Маленькую Мышку. Придавленный мощной грудью своей возлюбленной, он сдавленно вымолвил:

— Решение за тобой, барчук.

Флорис вздохнул:

— Ах, Адриан, ты бы непременно что-нибудь придумал, и я бы знал, что мне делать…

Он осторожно выглянул в окно, смотрящее на Монголию, приготовившись тотчас, как только просвестит стрела, юркнуть обратно. Однако выстрела не последовало, хотя луки в руках воинов были натянуты и в любую секунду готовы выстрелить.

«Прекрасно, — подумал юноша, — они считают, что Ясмина с нами».

Он любезно поклонился и с улыбкой ответил:

— Клянусь бесценным лотосом, ваши слова источают изысканнейший аромат и приводят в восторг наши уши.

Бобо Нуур удовлетворенно посмотрел на Великого Могола.

— Но если вы обманете нас, почтенные воины, Галдан-хан больше никогда не увидит свою невесту. Я сам исполню печальный долг и задушу ее, — изысканно завершил Флорис.

— Ррааа… стреляйте! — завопил Галдан-хан.

Флорис предусмотрительно нагнул голову. Стрелы расплющились о стену.

— Убейте их всех! — с пеной у рта выкрикнул Галдан-хан.

Флорис расхохотался.

— Только попробуйте подняться к нам! Впрочем, тогда девица будет уже трупом.

У подножия стены было устроено маленькое совещание.

— Пусть вас растерзают шакалы, гнусные трусы, пришедшие с Запада, — прокричал тиран.

Флорис внезапно перестал смеяться, осторожно выглянул и махнул рукой, чтобы прекратили стрелять.

— Великий Могол, ты оскорбил меня и назвал трусом. Я вызываю тебя на поединок, прямо здесь, на Великой стене, перед лицом всех твоих воинов. Если ты откажешься, значит, ты сам трус. Если я выйду победителем, вы уедете обратно, если я проиграю, мои друзья исполнят твою просьбу.

— И я получу обратно принцессу! — зловеще усмехнулся Галдан-хан.

— Да, если только она сама не улетит, — улыбаясь, ответил Флорис.

— Они окопались там, словно крысы, — проворчал Бобо Нуур.

— Итак, какое оружие ты выбираешь, Великий Могол? — крикнул Флорис.

— Мой крисс, собака, чтобы отсечь тебе голову, вскрыть твою грудь и выдрать оттуда твое вонючее сердце, клянусь бесценным лотосом, — крикнул Галдан-хан, соскакивая с коня.

— О! Однако и гнусные же у вас намерения, но я вам буду премного обязан, если вы подниметесь сюда ко мне в сопровождении всего лишь одного воина и принесете мне оружие, ибо в нашем распоряжении имеется только простой кинжал, которым мы собираемся перерезать горло принцессе в случае, если вы, Галдан Черен-хан, на ее несчастье, не сдержите своего обещания, — завершил Флорис, снова улыбаясь самым любезнейшим образом.

Действительно, Великий Могол уже шепотом отдавал приказание захватить бастион в то самое время, когда внимание его защитников будет сосредоточено на поединке. Слова Флориса страшно разозлили его, он понял, что его переиграли, и скрепя сердце приказал Бобо Нууру соблюдать взятые им обязательства. Скривившись, он в сопровождении солдата, одетого в красную кожаную рубаху, поднялся на стену.

— Осторожней, барчук, это настоящий дикарь, — прошептал смертельно взволнованный Федор. Теперь он сожалел, что позволил своему молодому господину одному вести переговоры.

— Друзья мои, если он меня убьет, бегите так быстро, как только сможете. Думаю, что вряд ли они осмелятся преследовать вас на китайской территории, особенно когда убедятся, что принцессы с вами нет.

— О, Майский Цветок, если Будда призовет тебя в свои душистые сады, я буду счастлив последовать за тобой, — произнес Ли Кан.

— Сын мой, я тоже останусь с вами, дабы соборовать вас, как требует того наша истинная христианская религия, — заявил отец дю Бокаж, строго взглянув на Ли Кана, осмелившегося втиснуть перед ним своего Будду.

Грегуар и Маленькая Мышка ничего не сказали. Шумно всхлипывая, они рыдали горючими слезами.

Ощущая за собой столь могучую поддержку, Флорис вышел на бруствер Великой китайской стены, где его уже ждал Галдан-хан. Место, избранное для поединка, было шириной в три сажени. Солдат бросил Флорису страшный кривой крисс-нож, острый, как бритва. Юноша на лету подхватил его. Своими раскосыми глазами, в которых светилась ненависть, Галдан-хан выслеживал своего противника. Он кружил вокруг него, а затем, схватив за конец свою косу, со свистом раскрутил ее, намереваясь стегнуть ею Флориса. Для начала он попытался ударить юношу в висок, желая показать, что имеет не одно, а целых два оружия, причем одно из них дано ему самой природой.

Флорис жадно вдыхал свежий утренний воздух; он был счастлив, что наконец-то прекратил убегать и может сразиться с врагом один на один. Потрясая кинжалом, он прокричал:

— Ко мне, Великий Могол, посмотрим, кто кого!

Раздался удар гонга. По длинной аллее, выложенной белым мрамором и обрамленной гигантскими скульптурами животных, медленно двигалась процессия жрецов. Жорж-Альбер вскарабкался на верблюда, вытесанного из цельной гранитной глыбы, затем перепрыгнул на крылатого льва, миновал огромного летучего дракона и спустился предупредить Адриана и Ясмину, проведших ночь под защитой огромного монумента из розового порфира. Адриан склонился над принцессой, нежно дунул на ее длинные ресницы, а потом нежно поцеловал ее глаза и розовые губы. Она затрепетала в его объятиях, потянулась, протянула руки к склонившемуся над ней Адриану и притянула его к себе. Молодой человек коснулся бархатистой кожи груди и замер, вдыхая таинственный дурманящий аромат ее духов, не успевших выветриться за ночь. Жорж-Альбер яростно запротестовал и с силой потянул Адриана назад. Юноша понял и выпрямился:

— Любовь моя, нам надо уходить. Слышишь этот шум? Стражи храма не должны нас здесь обнаружить.

Ясмина восхищенно смотрела на Адриана: такой взгляд бывает у юной девы после первой ночи любви. Занимался бледный день.

— Куда мы попали, Адриан?

— Похоже, мы находимся в долине Мин, любовь моя, и более благоразумно поскорее покинуть ее. Это священное место, куда посторонним доступ строжайше запрещен.

Все, что они не успели разглядеть ночью, теперь открывалось их прищуренным и тревожным взорам. Они находились в замкнутой долине, образованной горной цепью, расположенной естественным амфитеатром; у подножия гор выстроились полукругом тринадцать гигантских гробниц. Обсаженные вечнозелеными деревьями, они хранили останки древних императоров династии Мин. Огромные, в три человеческих роста статуи загадочно взирали на молодых людей своими недвижными мертвыми глазами. Ясмина вздрогнула, поняв, что они опустились на один из мавзолеев, нарушив тем самым его торжественное спокойствие. Молодые люди поспешили спрятаться. Вдали в аллее показалась процессия жрецов, бьющих в бубны и пронзительными голосами распевающих гимны.

Накануне ветры чудесным образом опустили змеев Адриана и принцессы на вершину дерева. Взяв на руки находившуюся в полуобморочном состоянии принцессу, Адриан с помощью Жоржа-Альбера медленно спустился вниз: обезьянка, прыгая с ветки на ветку, указывала ему дорогу. Опустив бесценную ношу под сень статуи, сначала показавшейся ему небольшим заброшенным храмом, он вновь полез на дерево, чтобы достать шелковых змеев и сделать из них удобную постель для принцессы. Внезапно Жорж-Альбер понял, что его присутствие здесь выглядит весьма нескромным. С ворчанием, ибо он тяжко страдал от голода и жажды, он взгромоздился на голову верблюда, где мы его и обнаружили утром. Увы, более подходящего ложа, нежели мрамор и порфир, вокруг не было.

«Что за собачья жизнь. Ну почему я должен спать на голове верблюда?» — ворчал зверек, устраиваясь на ночлег.

Ясмина нервно дрожала, полет исчерпал ее силы; никому еще не доводилось летать так долго и так высоко. Укутав принцессу плотным шелком, Адриан постарался как можно удобнее устроить ее; затем он вынул из кармана кусочек монгольской лепешки, предусмотрительно захваченной им перед полетом.

— Возьмите, принцесса Ясмина, съешьте, прошу вас, вам надо восстановить свои силы, — проговорил Адриан, взволнованный как никогда в жизни. Для бесстрастного и рассудительного молодого человека женщины всегда являли собой предмет мимолетного увлечения, забавы, к которой в конце примешивалось чувство легкого презрения. Он никогда не понимал внезапные приливы страсти и отчаяния, столь свойственные Флорису. Однако сейчас, когда пальцы его, передавая скудную пищу, коснулись пальцев принцессы, он почувствовал, как сердце его бешено забилось. На него нахлынули те же самые чувства, которые он уже испытал, когда принцесса вытерла кровь с его лица.

— Согласна, только давайте разделим ее с вами, — ответила Ясмина и, разломив лепешку, взяла руку Адриана, дабы вручить ему его половину.

Он быстро отдернул руку.

— Нет, принцесса, я привык к подобной жизни, но вы, такая нежная и изысканная, вряд ли подвергались столь суровым испытаниям. К сожалению, у нас не было иной возможности бежать от Великого Могола.

— О, друг мой! Я тебе уже говорила, что любой исход был для меня гораздо более привлекательным, нежели участь, ожидавшая меня подле этого тирана, и к тому же… теперь я с тобой.

Адриан благоразумно отстранился; прохладный ночной воздух обжигал его.

— Вам надо отдохнуть, набраться сил. Завтра на рассвете мы отправимся на поиски моего брата и наших товарищей. Ах, одному Господу известно, живы ли они и где они сейчас.

— Не беспокойся, Аллах наверняка позаботился о них так же, как он позаботился о нас, — взволнованно произнесла Ясмина, ласково опираясь на руку молодого человека.

Адриан страшно побледнел и порадовался, что вокруг темно и принцесса не может видеть, как то бледнеют, то вспыхивают его щеки.

Он страстно желал эту женщину, однако не мог нарушить взятые на себя обязательства быть ее защитником. Несчастная принцесса обратилась к нему за помощью, и сердце рыцаря не позволяло ему воспользоваться своим превосходством. Ясмина откусила кусочек лепешки и скорчила недовольную гримаску:

— Фу! Что за противная монгольская еда. Друг мой, помнишь ли ты дворец моего отца, его внутренние дворики, залитые солнцем, его сады, спускавшиеся к морю и… лукум, который мы ели вместе с твоим братом?

Адриан мечтательно улыбнулся.

— Да, принцесса, я помню все так хорошо, словно это было вчера. Но мне всегда было грустно, потому что во всех наших играх вы оказывали предпочтение Флорису. Это ему вы подарили Жоржа-Альбера, с которым он с тех пор никогда не расстается. В восемь лет, принцесса Ясмина, вы уже были самой красивой девочкой во всем мире. Я был очарован вами, а вы дразнили меня «христианским псом».

Ясмина вскинула руки и провела ими по золотым кудрям Адриана.

— Ты прав… прав… «христианский пес», — прошептала она.

Адриан холодно отстранился, встал и сделал несколько шагов в сторону.

— Мы слишком много говорим, принцесса, а между тем пора спать. Завтра нас ожидает трудный день.

Глаза Ясмины лучились искристым светом. Тонкая улыбка пробежала по ее губам. Она прекрасно понимала, какая борьба происходит в душе молодого человека. Она тоже встала и неслышно приблизилась к Адриану. Он резко обернулся. Молодая женщина склонила голову ему на грудь. Он вздрогнул, словно его прижгли раскаленным железом.

— Отойдите, принцесса, умоляю вас, — глухо прошептал он, в то время как руки против его воли уже заключили в объятия трепещущее тело Ясмины.

Тесно прижавшись к нему, девушка чувствовала, какая жгучая страсть обуревает его, и как он, всегда благородный и великодушный, старается подавить ее. Внезапно повеял легкий ветерок. Туман окутал их взоры. На своем лице Адриан ощутил прикосновение длинных мягких волос Ясмины. Она тянулась к нему, словно влюбленная голубка, манила его всем своим дрожащим от нетерпения телом. Адриан все еще пытался оторваться от нее; он был готов сто раз вытерпеть пытки Великого Могола, лишь бы не бороться с этим искушением.

— Я так долго ждала тебя, «христианский пес», мне часто снились твои золотые кудри, твои лазурные очи, я всегда помнила о тебе. Наверное, когда я была ребенком, то была несправедлива к тебе, но это только потому, что уже тогда ты мне очень нравился. Когда я неожиданно увидела тебя, твое лицо было испачкано кровью, но я все равно сразу узнала тебя и поняла, что только ты станешь мужчиной моей жизни. Я не боюсь так говорить с тобой, «христианский пес», потому что знаю все, о чем ты думаешь. И за твою деликатность люблю тебя еще больше. Эта ночь принадлежит нам. Хочешь ли ты принять любовь Ясмины?

Адриан дрожал всем телом. Признание девушки прозвучало для него, словно удар грома, ее нежная и достойная откровенность восхитили его. Взволнованный, он склонился к ней, вместо ответа взял на руки и понес на шелковое ложе из крыльев воздушных змеев, расстеленных в тени мавзолея, — поистине королевская постель для влюбленных беглецов.

Изголодавшиеся долгим ожиданием, они наслаждались близостью друг друга. Она сама предлагала ему себя, трепетала от его ласк.

Внезапно Ясмина издала тихий стон. Адриан принялся нежно и страстно целовать ее. К его великому изумлению, у нее еще не было ни одного мужчины. Он был первым. Да, это была она, его принцесса, которую он ждал всю жизнь, — вечная женщина — женщина его мечты. Все те, кто были до нее, не имели никакого значения. Они уснули в объятиях друг друга. На ветке запел маньчжурский соловей. Занималась заря. Жорж-Альбер отправился разыскивать влюбленную парочку.

Бонзы были слишком заняты своими псалмами, чтобы смотреть по сторонам, поэтому они не заметили молодых людей, и тем под шумок удалось ускользнуть. Солнце стояло уже высоко. Своей сильной рукой Адриан сжимал руку Ясмины, не в силах оторвать от нее влюбленного взора:

— Ты так прекрасна… так прекрасна, моя принцесса.

Грациозным движением она прятала лицо у него на плече.

— О, не смотри на меня так, ты же знаешь, что я к этому не привыкла, мое лицо всегда было скрыто от нескромных взоров.

— Ну и пусть, зато теперь я хочу, чтобы весь мир видел, как ты прекрасна, и знал, что ты моя.

Она улыбнулась:

— Я никогда не расстанусь с тобой… Адриан… Адриан, любовь моя…

…Маленький городок Нан-Ку жил за счет проходящих караванов и своих рынков, знаменитых на всю провинцию Пе-Чи-Ли[32]. Он дал свое имя узким воротам в Великой стене, проходившей всего в двух ли[33] от городских стен. Лошади, верблюды, носильщики каждый день толпились на огромных и скользких плитах единственной в городе улицы.

Судя по всему, сегодня случилось нечто необычное. Кули в голубых лохмотьях бросали где попало своих верблюдов, груженных тюками мака, прибывшего из Индии. Крестьяне, приехавшие на рынок продавать рис, выскакивали из своих тележек, запряженных черными мулами, и с криками устремлялись вперед. Женщины из простонародья, чьи ноги не были перевязаны, как ноги знатных дам, бросали свои клубки шерсти и бежали мелко семеня ногами. Ветер сдергивал с крестьян остроконечные соломенные шляпы. Мелькали длинные черные косы. В деревянных клетках квохтали и хлопали крыльями, теряя перья, куропатки, фазаны и каплуны.

«Все ясно, это я так напугал этих китайцев», — подумал Жорж-Альбер, въехавший в город на плече Ясмины. Адриан наклонился, поднял одну из катившихся навстречу соломенных шляп, отряхнул ее от пыли и передал принцессе: он хотел защитить ее от палящих лучей солнца. Городок окончательно опустел, словно вымер. Присев, молодые люди опустошили несколько плошек риса и еще не успевшего остыть чая, оставленных впопыхах их владельцами.

Жорж-Альбер, которого бегство жителей привело в прекрасное расположение духа, принял участие в скромном пиршестве и не без удовольствия выпил напиток, первоначально показавшийся ему просто теплой водой. Надо сказать, что для него ночь, проведенная на каменном верблюде, оказалась значительно менее приятной, нежели для Адриана.

— Хотел бы я знать, куда убежали все эти люди? Может быть, они заметили воздушных змеев наших товарищей? Последуем за ними, любовь моя. Ты можешь идти? — нежно спросил Адриан, обеспокоенный побледневшим лицом принцессы.

Ясмина улыбнулась и подняла на него свои прекрасные глаза:

— Когда ты держишь меня за руку, Адриан, я готова идти за тобой на край света…

Он наклонился и почти благоговейно поцеловал девушку в губы. Сердце его сильно билось. Он никогда не думал, что сможет так сильно влюбиться.

— Идем скорее, — проговорил он, с трудом отстраняясь от принцессы.

Но Ясмина явно не рассчитала своих сил. Она встала, но тут же зашаталась и вновь опустилась на землю.

— Бедняжка, я просто грубое животное.

Он взял ее на руки и понес.

— Нет, оставь меня здесь, потом ты вернешься за мной, — запротестовала молодая женщина.

— Ну уж нет, мадам, потом я вас больше не найду. В конце концов, вы моя пленница, — улыбнулся Адриан.

Он прижал девушку к груди и ускорил шаг. Жорж-Альбер с трудом поспевал за ними.

«Вот это да! А я чем хуже? И почему это я должен идти сам?», — ворчал он, плетясь позади. Дабы выместить свою досаду, он мимоходом выдрал перо у подвернувшейся под руку гусыни. Гусыня тревожно зашумела и навлекла на голову Жоржа-Альбера гнев всей своей стаи, с громки гоготаньем стремившейся за дерзкой обезьянкой. Сознавая, что он сам возбудил нездоровое оживление огромных птиц, Жорж-Альбер ускорил бег, нагнал молодых людей и принялся жалобно повизгивать, всем своим видом давая понять, что никто в этом мире его не ценит. Беглецы вышли из города, пройдя через ворота, сложенные из огромных каменных плит с мраморными барельефами, изображавшими Будду и его «четырнадцать небесных стражей». Не чувствуя усталости, Адриан поднимался по узкой тропинке. Ему ни разу не захотелось отдохнуть; его сильные руки нежно прижимали к груди драгоценную ношу. Удобно устроившись, девушка в любовном дурмане лишь иногда поднимала голову и бессвязно шептала ласковые слова, вливавшие в Адриана новые силы.

Через некоторое время впереди показалась полуразвалившаяся деревянная крепость. Запоздавшие крестьяне трусили впереди, их длинные черные косы развевались на ветру; они спешили к возвышавшейся среди развалин сторожевой башне. Обогнув обрушившиеся бревенчатые стены, Адриан застыл, потрясенный открывшимся перед ним зрелищем. Внизу, на каменистой равнине, извивалась Великая китайская стена. На широком бруствере четко выделялись два силуэта.

— Клянусь кровью Христовой, это Флорис! — воскликнул молодой человек. Теперь он понял, почему и куда бежали китайцы: они хотели занять лучшие места, дабы с безопасного расстояния наблюдать за битвой титанов. Галдан Черен-хан шумно сопел. Эта гнусная собака, этот пришелец с Запада обладал прямо-таки таинственной, совершенно необъяснимой силой. Флорис привычно прыгал в разные стороны, проделывал изящные па и кружился вокруг грузного монгола. Галдан-хан торопился покончить с ним, но юноша, гибкий как лиана, постоянно скользил и парировал все удары, которые для любого другого оказались бы смертельными. Клинки звонко сталкивались и, надсадно скрежеща, соскальзывали до самой рукоятки. Заметив, что Флорис открылся, Галдан-хан с злобным смехом устремился вперед и нанес ему сокрушающий удар. Флорис отскочил назад и, воспользовавшись тем, что противник его шагнул вперед, выбросил прямо перед собой нож и рассек ему грудь. Брызнула кровь, более пунцовая и блестящая, нежели одеяние Великого Могола. От боли тиран испустил яростный рев.

— Признай себя побежденным, Великий Могол, и мы прекратим поединок, — предложил Флорис, отбежав в сторону и скрестив на груди руки.

Галдан-хан кивнул и прислонился к бойнице. Флорис принял это движение за молчаливое согласие и направился к нему. Подождав, когда беспечный противник подойдет поближе, Галдан Жестокий молниеносно схватил свою косу и с такой силой швырнул ее в Флориса, метясь прямо в глаза, что молодой человек отлетел к стене из сероватого кирпича. Галдан-хан занес свой крисс. Флорис отчаянно рванулся в сторону. Удар с сухим стуком пришелся на камень. Китайские крестьяне испустили радостный крик. Их симпатии явно были на стороне «длинноносого», а вовсе не Великого Могола. Галдан-хан вновь схватил свою косу, раскрутил ее и метнул в Флориса. Черная петля, словно лассо, обвилась вокруг ножа юноши, вырвала его из рук и швырнула на площадку недалеко от его ног. Молодой человек прыгнул, чтобы схватить оружие. Великий Могол бросился на него, Флорис потерял равновесие, противник сбил его с ног и уже занес над ним свой страшный крисс, собираясь отсечь ему голову.

— Ты никогда меня не получишь, Галдан Жестокий, даже если убьешь его, — раздался голос принцессы. Вместе с Адрианом и Жоржем-Альбером она карабкалась наверх по каменистой осыпи. Все трое устремились месту поединка. Их неожиданное появление спасло Флориса. Великий Могол на секунду замер, устремив яростный взор на красавицу.

— Ах, так! Собака, ты обманул меня, прекрасной султанши с тобой не было! Клянусь бесценным лотосом, сейчас ты умрешь, и я заберу ее себе, она принадлежит мне!

Флорис сумел схватить занесенную над ним руку со смертоносным оружием. Ему показалось, что грудная клетка его сейчас разорвется от напряжения. С трудом набрав в легкие воздуха, он извернулся и свободной рукой нанес противнику удар в живот. Монгол скорчился от боли. Флорис обхватил его поперек туловища, и они покатились по горячим плитам бруствера. Адриан схватил камень и занес его над головой Галдан-хана. Наполовину задушенный Флорис увидел, как на внезапно потемневшем небе зажглись звезды. Но догадавшись о намерениях брата, он прохрипел:

— Нееет, Адриан, нн… нет, оставь его мне, это дуэль!..

Старший брат вздохнул: как всегда, малыш был неисправим. Оглядевшись вокруг, он заметил выпавший из рук Флориса крисс. Адриан подмигнул Жоржу-Альберу. Тот мгновенно все понял и подбежал к сверкавшему на полу страшному оружию. Небрежным ударом лапы он отшвырнул его к хозяину.

Поистине нечеловеческие усилия потребовались Флорису, чтобы не потерять сознание и продолжить борьбу. Великий Могол пригвоздил его к каменным плитам. Он весил на сорок фунтов больше Флориса. Вытянув руку, Флорис нащупал свой крисс. Крепко сжав ладонью его рукоятку, он, упершись спиной в плиты бруствера, напряг все свои мускулы, изогнулся и сбросил с себя огромную, словно мамонт, тушу Великого Могола. Одним прыжком он вскочил на ноги и принял боевую стойку.

— О! О! О! Да здравствует длинноносый! — закричали китайцы при виде увернувшегося от своего грозного противника Флориса.

Однако Галдан-хан не терял времени. Мгновенно оправившись от неожиданного удара, он с яростным воем бросился на противника. При этом он грозно размахивал своей косой, надеясь вновь пустить ее в ход. Флорис прыгал то вправо, то влево с таким проворством, какого Галдан-хан явно не ожидал от полупридушенного врага. Разъярившись, Галдан-хан начал забывать об осторожности. Флорис же вновь обрел прежнюю ясность ума и, как всегда, ехидно улыбался. Он своего достиг: противник начал нервничать.

«Ты сам решил продолжить дуэль, моя птичка», — думал Флорис, со свистом рассекая криссом воздух и парируя удар Галдан-хана.

Заметив, что его противник раскрылся сбоку, монгол решил, что это какая-то хитрость, и попытался пронзить его прямо в сердце. Вытянув руку, дабы вспороть кинжалом грудь Флориса, Великий Могол, слово бык, нагнул голову и ринулся вперед. Флорис отбил удар, затем мгновенно поднял свой крисс и, действуя словно копьем, вонзил его в затылок Великого Могола. Тиран зашатался, не понимая, как это стоящий перед ним враг сумел ударить его сзади. Монголы взревели от ярости, видя, как их правитель медленно опускается на бруствер. Некоторые сразу же галопом пустились наутек. Опустив голову, Флорис разглядывал распростершегося у его ног врага. Великий Могол лежал в луже собственной крови; он уже испустил дух.

— Благодарю… благодарю… отец, за ваш секретный прием… вы снова спасли жизнь вашему бастарду, — прошептал молодой человек. Однако на этот раз последнее его слово прозвучало без обычной горечи.

Адриан подбежал к брату и заключил его в объятия. Ни слова не говоря, братья крепко обнялись.

— Ты дрался как тигр, барчук, мне казалось, что я вновь попал в Баку и вижу перед собой воскресшего царя, — кричал Федор, выбегая вместе со своими товарищами навстречу Флорису. За ним, словно на буксире, двигалась Маленькая Мышка, вежливо высовывая язык.

— Почтенный чужестранец спас нас, отныне он будет моим братом, клянусь бесценным лотосом.

Флорис почтительно помолчал: только такого родства ему и недоставало!

— Я молился за вас, дорогой сын мой, и Господь внял моей молитве, Gloria in excelsis deo[34], — гордо, словно это он сам вышел победителем из страшной схватки, заявил отец дю Бокаж.

— О, господин герцог! Что он с вами сделал, — причитал Грегуар, окидывая заботливым взором Флориса.

Жорж-Альбер прыгнул на плечо хозяина и принялся зализывать его царапины. Разумеется, он не возражал, если бы его поблагодарили за подброшенный крисс, однако во всеобщей суматохе о нем снова забыли.

«Увы, жестокая моя судьба», — горестно вздохнул маленький зверек.

— Майский Цветок, повернись и посмотри на небесную равнину. Народ трижды цветущей земли приветствует тебя, — с гордостью заявил Ли Кан, указывая на собравшихся внизу китайцев, оглашавших воздух приветственными криками.

— Да-да-да, длинноносый убил нашего врага!

— Да-да-да, этот злодей опустошал наши земли!

— Да-да-да, это великое благо!

Флорис любезно раскланялся и позвал Бобо Нуура, ожидавшего возле стены вместе с несколькими верными ему людьми.

— Ты можешь прислать сюда еще одного солдата, чтобы они забрали своего господина? Мне кажется, он еще дышит.

В самом деле, лицо Галдан-хана исказила страдальческая гримаса, и он простонал:

— Султаншу, я хочу мою султаншу.

Ясмина невольно вскрикнула. До сих пор Флорис не обращал на нее внимания. Теперь же, увидев, как она признательно улыбается ему, он вздрогнул. Принцесса стояла, испуганно прижав руки к груди; она была прекрасна, как утренняя заря. Забыв обо всем, Флорис подошел к ней, взял ее руки и поднес их к губам. Затем он принялся почтительно целовать каждый пальчик девушки. Его зеленые глаза дерзко устремились в прекрасные глаза Ясмины.

— Теперь вы свободны, принцесса, и… вольны сами выбирать себе мужчину.

Тон, которым были произнесены эти слова, не оставлял сомнений в намерениях Флориса. Во время своих приключений Флорис всегда успевал ухаживать за женщинами, и те без сопротивления падали в его объятия. Брат никогда не был его соперником, и Флорис привык, что Адриан всегда позволял ему делать все, что ему заблагорассудится. Повернув руку Ясмины, он еще раз нежно поцеловал хрупкое запястье. Адриан побледнел и довольно резко оттолкнул брата.

— Хватит, Флорис, перестань. Я запрещаю тебе непочтительно относиться к дочери султана.

Задетый за живое, Флорис мгновенно обернулся; он был несказанно удивлен тем, что Адриан осмелился говорить с ним в таком тоне, да еще в присутствии множества людей. Еще несколько часов назад Флорис в отчаянии призывал брата, сейчас же, вместо того, чтобы поведать Адриану о своих тревогах и выразить всю свою радость, что они снова вместе, Флорис нахохлился, словно молодой петушок:

— О, запомни, я всегда делаю только то, что мне нравится!

— О, вполне возможно, но то, что нравится тебе, к несчастью, иногда не нравится мне, — скрестив на груди руки, невозмутимо произнес Адриан.

Флорис был возбужден только что завершившимся смертельным поединком. В обычном состоянии он бы сразу понял, что с братом случилось что-то серьезное, и по-дружески расспросил бы его; но в это утро Флорис-победитель Великого Могола чувствовал себя господином Вселенной. Он злорадно расхохотался, глаза его загорелись зеленым блеском, не предвещавшим ничего хорошего.

— Прекрасно, мой дорогой, раз у тебя шалят нервы и ты вздумал ревновать моих фавориток, я умолкаю и…

Раздалась звонкая пощечина. Флорис недоверчиво поднес руку к щеке и, осознав, что произошло, бросился на брата. Со слезами на глазах Ясмина бросилась между ними.

— Друзья мои, во всем виновата я, остановитесь, прошу вас…

Адриан отстранил ее. Понадобилось не более секунды, чтобы случилось непоправимое. Братья презрительно Взирали друг на друга: каждый видел перед собой врага. Окаменев от изумления, друзья смотрели на обоих братьев, удерживая их за плечи, чтобы они не бросились друг на друга.

— Полно, барин, успокойся, — уговаривал Федор.

— Майский Цветок, ты был не прав и рассердил Счастье Дня, — говорил Ли Кан.

— Ты мне еще ответишь за это, — безжизненным голосом произнес Флорис.

— Согласен. Когда тебе будет угодно, — ответил Адриан, бессознательно шаря возле пояса, где обычно висела шпага.

— Мы оба знаем секретный прием, вот и посмотрим, кто из нас сильнее, — усмехнулся Флорис.

— Тебе уже давно пора преподать хороший урок, малыш, и я готов сделать это прямо сейчас, и с превеликим удовольствием, — воскликнул Адриан, схватив брошенный на плиты крисс.

Флорис вырвался из рук Ли Кана и поднял второй страшный кинжал.

— Иди сюда, если ты не трус…

Федор крепко держал Адриана.

— Оставь меня, — прорычал молодой человек, рванувшись из рук украинца.

Сверкнули жуткие изогнутые крисс-ножи.

— О! О! О! Длинноносые будут драться между собой, — закричали китайцы, радуясь продолжению спектакля.

— Беру в свидетели высшее блаженство безмятежного неба, ставлю 100 юаней[35] на длинноносого с зелеными, как у черепахи, глазами, который только что уложил мерзкого монгола, — выкрикнул один из крестьян.

— А я беру в свидетели великие ворота, что ведут к высшему блаженству, и ставлю 150 юаней на длинноносого варвара с золотыми волосами.

Отец дю Бокаж перекрестился:

— Ах, что за печальная судьба, Каин убивает Авеля…

— Как вам не стыдно! Я лишаю вас права косить все ваши громкие титулы. Распоследний нищий более достоин их, чем вы оба. Сначала вам придется убить меня, ибо я все равно не переживу сего кошмарного зрелища!

Флорис и Адриан застыли с кинжалами в руках. Слова принадлежали Грегуару; старый дворецкий отважно бросился меж обезумевших молодых людей. Разодрав ворот и обнажив грудь, он дрожащими старческими руками схватил лезвия страшных кинжалов и приставил их к тому месту, где находилось его сердце. Почтенный дворецкий трепетал от ярости. Никто не ожидал от него столь властного поступка. Федор и Ли Кан одобрительно закивали и подошли поближе:

— Твои слова подобны речам самого Кон Фу Цу[36], Старая Осмотрительность.

— Эй, друг, мы с тобой.

Молодые люди застыли в нерешительности, увидев столь неожиданную солидарность своих товарищей, Но они слишком далеко зашли в своем безумии и уже не могли остановиться. Высвободив клинки, они взмахнули ими и воскликнули:

— Нападай! Оставь нас! Уйди, Грегуар!

Старый интендант опустил руки; лицо его выражало глубочайшее презрение.

— Разумеется, именно это я сейчас и сделаю, ибо вы оба пали слишком низко. Мадам графиня, ваша матушка, умирая, поручила мне воспитывать вас. Что же, я больше не могу продолжать исполнять возложенные на меня обязанности и служить господам, которых я глубоко презираю. Поэтому имею честь сообщить вам, что я оставляю службу у вас.

С этими словами Грегуар величественно развернулся и семенящим шагом двинулся вперед по брустверу Великой китайской стены. Разумеется, резонно было спросить, куда он направился столь решительно… Федор и Ли Кан в растерянности стояли на месте, не зная, на что решиться, а затем последовали за своим старым товарищем. Жорж-Альбер столь же величественно заковылял следом.

Разъяренный Флорис только пожал плечами:

— Отлично, наконец нам никто не станет мешать.

— Оставь их, ты собираешься драться или нет? — бросил Адриан, вновь становясь в позицию.

Раздался жуткий крик. В поисках лестницы, ведущей вниз, Грегуар подошел слишком близко к краю стены. В этом месте каменная кладка обрушилась, и под тяжестью старика камни с шумом посыпались вниз. Братья отшвырнули ножи и бегом бросились к Федору и Ли Кану, осторожно свесившимся вниз, чтобы разглядеть, куда упал Грегуар.

Интендант лежал у подножия стены, распластавшись, словно безжизненная марионетка; лицо его было залито кровью. Жорж-Альбер уже прыгал с камня на камень, стремясь прийти на помощь. Флорис и Адриан боялись взглянуть друг на друга. Яростное, слепое безумие сменилось пониманием того, что случившееся произошло по их вине.

— Старый Моисей принес в жертву собственную жизнь, — прошептал отец дю Бокаж, поддерживая Ясмину, готовую в любую минуту лишиться чувств.

Слушая только голос собственного сердца, братья со всей возможной быстротой бросились вниз, чтобы хоть чем-нибудь помочь своему старому другу. Глаза Грегуара были широко раскрыты. Флорис решил, что он умер.

— О, Господи, горе нам, — зарыдал он.

Однако окровавленные губы Грегуара зашевелились, старик издал слабый стон. Адриан взял его за руку:

— Тебе очень больно, Грегуар?

Старый слуга с трудом опустил и вновь поднял веки.

— О, умоляю тебя, прости нас, прости, это я во всем виноват, — молил Флорис, целуя узловатые старческие пальцы, слабо сжимавшие его руку.

С трудом повернув голову, Грегуар взял руку Адриана и соединил ее с рукой Флориса. Оба брата вздрогнули и посмотрели друг на друга, в то время как старик, задыхаясь, зашептал:

— Хорошего шлепка пониже спины… вот… все, чего… вы заслуживаете… Вы слишком… мало получали их от меня… когда… когда были мальчишками.

— Да, ты прав, дорогой Грегуар, — сквозь слезы улыбнулся Флорис, — можешь отшлепать нас, только не покидай нас навсегда, ты нам очень нужен.

— Нет… я чувствую… что умираю… поклянитесь мне… что будете все время… вместе… как твой… отец царь… того хотел… Флорис… малыш мой… и ты… старший… наследник графов… де Вильнев-Карамей… Адриан… мое дорогое дитя… я вас так люблю… но… ваше рождение… и титулы… это все ничто… ничто… если вы… сами не сохраните… свое… собственное… достоинство…

Братья бросились в объятия друг друга: слезы градом текли по их лицам, великодушие Грегуара сразило их.

— У меня отвратительный характер, Адриан. Ах, что бы я делал без тебя!

— Нет, это ты прости меня, Флорис, я был просто мерзок.

— Значит, навеки вместе…

Грегуар удовлетворенно взирал на дело своих рук; потом, задыхаясь, произнес:

— Я хочу… исповедаться… у преподобного отца.

Но долгий разговор окончательно подорвал его силы. Глаза зарылись, голова безжизненно откинулась назад. Адриан приложил ухо к его груди:

— Слава Богу, сердце еще бьется!

— Его надо куда-нибудь перенести, — в отчаянии воскликнул Флорис, обращаясь к Федору и Ли Кану. Вместо ответа казак и китаец обратили свои взоры в сторону дороги.

Поглощенные своим горем, молодые люди ничего и никого не замечали. Сейчас же они подняли головы. Вокруг них толпились любопытствующие китайцы. Внезапно они расступились, давая проход кортежу, состоящему из солдат и слуг, облаченных в голубые шелковые одеяния с вышитыми на груди желтыми львами.

— Дорогу благородному мандарину Шонгу! — гордо выкрикивали они, неся на плечах обитый шелком паланкин. Внутри него виднелось круглое лицо со смешливыми раскосыми глазами-щелочками, поблескивавшими из-под пухлых подушечек век; на голове мандарина была нахлобучена шелковая шляпа с высоко загнутыми полями.

Флорис непочтительно подумал, что во Франции подобные шапочки носили маленькие девочки: сзади она была увенчана огромным алым шаром — знаком благородного происхождения, тут же крепилось восхитительное павлинье перо, ниспадавшее вместе с косой до самой земли.

— Клянусь, это сам великий и милосердный Буо-Ша-Жи! Буо-Ша-Жи! — воскликнул толстый мандарин, не без изящества спрыгивая на землю. Двое солдат метнулись к нему и мгновенно разостлали красный ковер, куда он и ступил своими маленькими ножками, обутыми в черные шелковые туфельки. Ногам мандарина не пристало касаться грубой земли. В это же время трое слуг, окружавших знатного китайца с трех сторон, с сосредоточенными видом отгоняли от него мух.

Флорис с удивлением разглядывал пояс знатного сына Поднебесной, плотно охватывавший его округлое брюшко. На этом поясе висело множество разнообразных мелочей: веер в резном футляре, мешочек для резаного табака, зубочистки различной длины, палочки для чистки ушей, кошель, из которого выглядывали часы, и, наконец, сафьяновая сумка для кремня и огнива.

— Да-да-да, Буо-Ша-Жи, какая радость и какое счастье, встретить друга, благородством и мудростью равного самому Лао-цзы[37], — повторил мандарин.

— Почтенный Шонг, — ответил отец дю Бокаж по-китайски. — Мои восхищенные глаза не могут поверить в снизошедшее на нас счастье. Так, значит, ты жив, мой верный друг, перед которым склоняются даже травы, словно это идет сам великий Хань Фэй-цзы[38].

Надо признать, что Флорис и Адриан до самой последней минуты сомневались в правдивости рассказов «отца Золотия» о его пребывании в Китае; сейчас же его знание китайского и искренняя радость мандарина, привычно произносившего имя иезуита на китайский лад, окончательно убедили братьев в искренности преподобного отца. Молодые люди изнывали от нетерпения, ибо Грегуар истекал кровью. Однако о нарушении церемониала обмена приветствиями, занимавшего иногда целых полдня, к великому удовольствию зрителей, не могло быть и речи, тем более что собравшиеся вокруг истово повторяли хором:

— Да-да-да! Великий мандарин с лицом, подобным свежему цветку, вновь обрел своего друга, прибывшего из страны варваров.

— Да-да-да! Это благословение, ниспосланное нам самим Фон-Шуи[39].

Ли Кан, на вершине блаженства, кричал громче всех. Жорж-Альбер на всякий случай выделывал сложные кульбиты, как и подобает воспитанному молодому человеку. Принцесса и Маленькая Мышка перевязывали раны Грегуара, отрывая полоски ткани от своих платьев. Федор потянул за рукав Адриана и громко зашептал:

— Послушай, барин, пора кончать с этими китайскими выкрутасами, иначе наш старый товарищ отойдет в лучший мир.

Адриан знаком приказал ему успокоиться. Отец дю Бокаж начал представлять своему другу Шонгу Флориса и Адриана:

— Друг Шонг, взгляни на моих отважных спутников, в своей стране они являются очень знатными мандаринами, хотя, конечно, им еще далеко до вашего красного шара. Они представляют своего короля, который является великим владыкой, хотя, конечно, ему еще далеко до вашего блистательного императора Киен-Лонга, небесного повелителя цветущей земли. Ну а я, ничтожнейшее насекомое, как ты помнишь, по-прежнему представляю нашего великого жреца, который сидит в Риме и которого мы называем папой.

Флорис и Адриан восхищенно переглянулись. Они поняли, на чем держится влияние иезуитов в Китае: в отличие от других орденов, изгнанных или арестованных по приказу императора за грубое насаждение чуждой китайцам веры, они никогда не сталкивались напрямую ни с одной религией. Вот почему свое возвращение отец дю Бокаж так долго держал в глубокой тайне: он «прощупывал почву».

Мандарин, как того требовала вежливость, поклонился и, глядя на молодых людей, наконец произнес долгожданные слова:

— Следуя беспорочному праву дружбы, мое недостойное жилище, один только вид которого внушает отвращение, готово смиренно принять благородных чужестранных варваров, сопровождающих моего друга Буо-Ша-Жи, владеющего даром ясновидения.

Несмотря на смертельную тревогу и трагизм их положения, Флорис с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться. Хотя его воспитатель Ли Кан много рассказывал ему о своей родине, первая встреча с Китаем поразила его. Взглянув на Адриана, он понял, что брата обуревают те же чувства. Однако он быстро отвел взор. Братья чувствовали, что не могут открыто смотреть в глаза друг друга. Прошло еще много нескончаемых минут, пока отец дю Бокаж уверял своего друга мандарина, что «их нечистые ноги отвратительного носорга не осмелятся ступить на восхитительный нефрит его дивно благородного и исполненного совершенством и гармонией дома.

Наконец спустя час они разместились в роскошном дворце из голубого фарфора, одном из многочисленных жилищ, принадлежавших почтенному Шонгу в провинции Пе-Чи-Ли. Грегуар был предоставлен заботам ученого доктора с жиденькой, но очень длинной седой бородой и лицом, напоминавшим заскорузлый пергамент. Ознакомившись с состоянием раненого, доктор удовлетворенно улыбнулся:

— Этот старый варвар воистину несчастен. Его время вкушать чай на овеваемых ароматным ветерком террасах Фо еще не пришло.

На деле это означало, что душа Грегуара столь крепко вцепилась в его тело, что ему суждено прожить на этой грешной земле еще много лет. Флорис и Адриан облегченно вздохнули; они не слишком сожалели о том, что достойному интенданту пока не придется воспользоваться гостеприимством божества Фо.

Китайский доктор достал из своего длинного рукава женьшеневые пилюли и передал их Ли Кану:

— Ты будешь давать их ему каждые два часа, и через восемь дней твой друг станет моложе, чем был прежде, разумеется, если только Будда удостоит его своей милости и протянет над его головой одну из своих милостивых рук.

В настоящую минуту содействие множественного провидения было отнюдь не лишним: Грегуар бредил и метался в сильнейшем жару. Служители в лазурных хламидах держали наготове горячие салфетки, пропитанные ароматом жасмина, дабы смягчить его сведенные судорогой члены, другие прислужники принесли Флорису, Адриану и их товарищам шелковые одежды, зеленый чай и самые изысканные блюда: сушеных устриц, медвежьи ноги и ласточкины гнезда. Отдельные апартаменты были предоставлены в распоряжение Ясмины. Под бдительным оком Маленькой Мышки она уже расположилась на отдых. Федор отправился спать, чтобы через несколько часов сменить Ли Кана у изголовья Грегуар а. Жорж-Альбер, начавший свое знакомство с китайской кухней с рисовой водки, с трудом пытался справиться с пищей при помощи палочек из слоновой кости. Стоящий перед ним низенький столик был уставлен сотней фарфоровых блюдечек с трещинами глазури и фаянсовыми горшочками размером с наперсток: все они были наполнены мелко нарубленной или вязкой зеленой, розовой и голубой едой, сочным пунцовым тестом, фруктами, перцем, мясом в сладком имбирном соусе, дольками засахаренных апельсинов… Скоро зверек понял всю тщетность своих усилий и, побросав палочки, воспользовался своими природными инструментами: это означало, что он совал пальцы во все тарелочки и горшки, до которых только мог дотянуться. После того как его указательный палец увяз в горшочке с соей, он прекратил знакомство с китайской кухней, сделал пару глотков водки и тотчас же заснул, ощущая блаженное состояние опьянения.

Несмотря на уговоры Ли Кана, Флорис и Адриан отказывались покидать изголовье Грегуара. Сев возле постели больного, они решили провести там всю ночь. Но Флорис чувствовал, как у него страшно болит и кружится голова. Перед глазами вспыхивали искры, острая боль в затылке терзала его словно клещами. Ему явно требовалась помощь врача. Несмотря на неукротимую физическую силу и безрассудное мужество, поединок с Великим Моголом истощил его организм. Что же касается Адриана, то нервы его были на пределе. После примирения его каждый раз охватывало жуткое чувство неловкости, когда взгляд его встречался с взглядом младшего брата.

Они не могли уснуть, однако сон был единственным лекарством, которое могло бы им помочь. Старый лекарь внимательно наблюдал за братьями. Затем он хлопнул в ладоши. Один из служителей почтительно внес медный, покрытый лаком поднос, где стояла небольшая жаровня, лежали трубки и много маленьких шариков. Тоненькими щипчиками врач взял один шарик, нагрел его над пламенем и аккуратно затолкал в чубук трубки. Протянув трубку Флорису, он проделал ту же самую операцию с трубкой для Адриана.

— Возьмите, это снадобье является поистине чудодейственным лекарством для того, кто не злоупотребляет им. Оно называется опиум и пришло к нам из Индии в 31 году змей[40]. Этот наркотик, сыновья варваров, исцелит ваши истомленные сердца. Ваш старый друг не нуждается сейчас в вашей помощи. Так возьмите же трубки и затянитесь. Вы скоро уснете, а когда проснетесь, все забудете. Вы почувствуете себя свежими и бодрыми, о чужестранцы, пришедшие с Запада, вы снова будете готовы противостоять неумолимому року и с открытым забралом встречать удары судьбы.

Молодые люди слишком устали, чтобы протестовать или отказываться, к тому же старый врач внушал им доверие. Казалось, он читал в их сердцах словно в раскрытой книге. Флорис и Адриан растянулись на удобных циновках и принялись глубоко вдыхать ароматный дым через длинный мундштук. Сначала вкус показался им неприятным, но внезапно Флорис почувствовал, как его пульс замедляется. Посмотрев на брата, он увидел, как тот усиленно моргает глазами, пытаясь бороться с охватившим его сном. Братья улыбнулись друг другу:

— Да, навеки вместе, — прошептали их отяжелевшие и одновременно невесомые губы.

Флорису казалось, что он погрузился в какой-то призрачный, молчаливый мир. Дыхание его участилось, температура тела резко поднялась, энергия его рвалась наружу, хотя он и не ощущал потребности сделать хотя бы одно движение. Мысли нахлынули на него, его пылкое воображение порождало тысячи картин из его прошлого, и все они медленно проплывали перед его очарованным взором, ибо являли собой только приятные воспоминания. Обнаженная Елизавета покрывала его тело горячими поцелуями, и он не ощущал ни малейшего стыда. Юлия Менгден, кроткая, словно агнец, распускала волосы, и они тяжелой волной падали к его ногам. Все женщины, которые когда-либо вторгались в его жизнь, кружились вокруг него в чарующей пляске и в порыве сладострастия протягивали к нему руки. Зингара танцевала, Филиппа смеялась, Полина раскрывала свои розовые губы. Не в силах сопротивляться, Флорис позволил ввергнуть себя в пучину невозможных и невероятных наслаждений.

Перед Адрианом же разворачивались картины его будущей жизни с Ясминой. Все казалось ему простым и желанным. Он сладострастно вдыхал таинственный аромат восточной принцессы. Океан был окутан легкой дымкой, он был счастлив. Голова его поникла. Он попытался бороться со сном, чтобы не отпускать свою возлюбленную. Но наркотик произвел свое действие. Братья впали в забытье. Старый врач удовлетворенно взирал на них:

— Да… спите… спите, сыновья варваров, пришедшие с Запада.

Он осторожно взял трубки из неспособных более их удерживать рук. Флорис улыбнулся последней картине, проплывавшей перед его взором: на облаке, парившем в эфирных высотах, сидела Батистина и протягивала к нему руки.

Несколько недель беглецы провели в гостях у мандарина. Им казалось, что время полностью остановилось. Как и предсказывал черный доктор, Грегуар быстро выздоравливал, толстел и, казалось, даже помолодел. Флорис и Адриан, пробудившись после наркотического сна, забыли о своей страшной ссоре. Маленькая Мышка, смущаясь, согласилась соединить свою судьбу с судьбой Федора. Ли Кан в изысканных выражениях намекал, что неплохо было бы им остаться в Китае насовсем, где все они «расцветут и станут могучими, подобно белому тигру». Жорж-Альбер был постоянно пьян. Ясмина грезила о Франции, куда она собиралась последовать за Адрианом. Флорис, не без горечи принявший тот факт, что принцесса предпочла Адриана, относился к ней теперь как к невесте брата. Его открытая и честная натура сумела подавить весьма неблагородные чувства, возникшие у него при первой встрече с Ясминой. Адриан был на вершине блаженства.

Почтенный Шонг и отец дю Бокаж уединились, и никто не знал, чем они заняты. Флорис решил проникнуть в эту тайну. В сопровождении Жоржа-Альбера, совершенно случайно оказавшегося в то утро трезвым, он вскарабкался на зеленую черепичную крышу дворца и пополз в сторону личных покоев мандарина. Достигнув цели, он в изумлении замер, прижавшись к фигуре крылатого дракона. Он не верил ни глазам своим, ни ушам.

— Да простит трижды почтенный Шонг безымянное ничтожество, которое он почтил своею дружбой, — кричал отец дю Бокаж, забирая с лакированной шахматной доски маленькую колесницу из нефрита. Ответом ему была долгая тишина, затем раздался насмешливый голос мандарина:

— Клянусь божественным провидением, я девятикратно склоняюсь перед величайшим игроком, который встречается единственный раз в тысячу лет, но да соблаговолит он позволить мне забрать его коня.

Под сенью фарфоровой беседки с бумажными стенами Шонг и иезуит сидели и ссорились над бесконечной партией в Ксианг-Жи[41], которую они, похоже, начали лет двенадцать назад.

Молодой человек и маленькая обезьянка с интересом наблюдали, как достойнейшие приятели забирали друг у друга пушки, генералов и колесницы, а потом отползли в отведенные им апартаменты. Скоро они нашли себе развлечение. Гостей не пригласили посетить южное крыло дворца. Флорис решил, что ему надо разузнать, что же там находится. Это оказалась женская половина. Вокруг бассейна с красными рыбками в компании с тремя любимыми наложницами своего господина и мужа достойно скучала мадам Шонг; как и всякая знатная китаянка, она не имела права покидать отведенных ей покоев. Прекрасной мадам Шонг было по крайней мере на тридцать весен меньше, чем ее супругу. Тонкими пальчиками с непомерно длинными ногтями она перебирала струны тсинга[42]. Мадам Шонг подняла пламенный взор и восхитительную тонкую руку в сторону молодого человека; казалось, она совершенно не удивилась, заметив его сидящим на крыше. Флорис и Жорж-Альбер не колебались. Желание хорошенькой женщины было для них законом. Они спрыгнули во внутренний дворик. Мадам Шонг тотчас же послала наложниц сторожить входы и выходы, что они быстро и проделали. Ну разве можно было быть невежливым с первой супругой столь любезного хозяина? Жорж-Альбер присоединился к щебечущим девицам. Мадам Шонг подняла свой маленький носик к Флорису. Она едва доставала ему до груди, и это при том, что голову ее украшала высокая сложная прическа, убранная живыми цветами и огромными золотыми булавками. Длинные серьги падали ей на плечи. Флорис улыбнулся: он никогда не видел таких крохотных женщин. Мадам Шонг с трудом могла передвигаться, столь туго были перебинтованы ее малюсенькие ножки. Впрочем, Флорису это совершенно не мешало, ибо он не собирался соревноваться с ней в беге. После весьма короткой беседы, темой которой была отнюдь не философия Конфуция, молодая женщина повлекла Флориса в освежающий полумрак своих комнат, где они к обоюдному удовольствию предались старому, как мир, греху. Партия в шахматы, столь захватившая ее мужа, продолжалась еще целую луну, к несказанной радости мадам Шонг. Но все, даже самое хорошее, имеет свой конец. Однажды утром мандарин покинул свои апартаменты; лицо его выражало лицемерную печаль. Громко, чтобы его слышали все, он кричал:

— Ах! ах! ах! Позор мне, совершившему столь гнусную низость и трижды выигравшему у своего добродетельного друга, кладезя высшего знания, величайшего игрока в Ксианг-Жи на всем варварском Западе.

Отец дю Бокаж, трусивший за своим другом Шонгом, подмигнул французам. Флорис и Адриан улыбнулись; неисправимый иезуит наверняка что-то замыслил и нарочно позволил обыграть себя.

— Времена изменились, — прошептал преподобный отец, проходя мимо. — Сейчас задерживают всех иностранцев, не имеющих специального пропуска. Мы отправимся в путь вместе с Шонгом, ибо он хочет продолжать игру. Это значит, что мы без хлопот доберемся до Пекина.

К своему великому сожалению, Флорис не смог попрощаться с хорошенькой мадам Шонг. Паланкины, каждый из которых несли шестеро рослых слуг, доставили путешественников в Пеи-Хо. Там почтенный Шонг посадил своих гостей в джонку, следующую вниз по течению. Флорис оглянулся по сторонам. Речные наносы длинными желтыми языками тянулись вдоль берегов.

Адриан обнял Ясмину за плечи; сердце его внезапно сжала безотчетная тревога.

К ним подошел отец дю Бокаж:

— Берегитесь, дети мои, тем, кто слаб, Китай источает сердце!

Ужасный запах императорской столицы ударил им в ноздри.

— Черт побери! В Пекине пахнет еще хуже, чем в Париже, — воскликнул Флорис, когда они миновали широкий мост Па Ли Као, славящийся многолюдьем и роскошными мраморными плитами, и столь же знаменитый в Поднебесной империи, как Новый мост в Европе. Ли Кан оскорбленно поджал губы. С недавних пор он стал совершенно непереносимым и обижался на любое слово, где содержался хотя бы намек на недостатки его обожаемой страны. Чтобы наглядно показать свое неодобрительное отношение к подобным высказываниям хозяина, он с блаженным видом глубоко вдохнул тошнотворные миазмы, исходящие от сточных канав и улиц, изборожденных колеями многочисленных повозок, куда пекинцы выливали помои. Кислый запах клубился вредоносными и едкими парами, вызывавшими у непривычного человека приступы удушья. Ясмина, побледнев, обмахнулась вуалью. Желая приободрить ее, Адриан улыбался и нежно сжимал ей руку. Всякий раз, когда он смотрел на девушку, сердце его учащенно билось. Его возлюбленная вновь принадлежала ему, и любовь его разгоралась еще сильнее. Адриан жил словно во сне. Пестрая толпа добродушно гудела вокруг паланкинов; спустившись вниз по реке на джонках, путешественникам пришлось снова воспользоваться традиционным для Китая средством передвижения. Никто не обращал внимания ни на молодых людей, ни на их спутников. Впрочем, они старались не высовываться из-за расшитых жемчугом занавесок портшезов и не привлекать к себе внимания любопытных; ради безопасности все они были одеты в китайские костюмы. Расхрабрившись, Флорис бесстрашно высунул голову и огляделся. Народ рекой тек под высокие своды ворот с надвратными сооружениями, более всего напоминавшими донжон. Ворота высились по ту сторону моста. Крыша их была покрыта зеленой черепицей, в ней зияли порты, из них выглядывали дула пушек. Приблизившись, Флорис разглядел, что жерла направленных на них грозных орудий были сделаны из дерева и служили всего лишь безобидными украшениями. От ворот в обе стороны тянулись прочные зубчатые стены, образуя единый величественный комплекс.

— Так наверняка выглядели стены Вавилона и укрепления дивной Ниневии, — мечтательно воскликнул отец дю Бокаж.

Ли Кан одарил его взволнованным и признательным взглядом.

— Дайте пройти зеркалу разума, почтенному Шонгу и его бесценному грузу, — кричали солдаты из Зеленой Беседки, охранявшие главные ворота. Проезжая мимо, Федор, как истинный знаток воинской выправки, восхитился статью и длинными изогнутыми усами китайских воинов. Кольчуги и плетеные бамбуковые щиты дополняли их снаряжение.

— Сабля и порох, — прогрохотал казак, — эти ребята, должно быть, отличные солдаты.

Маленькая Мышка скорчила презрительную гримасу и плюнула на стеганые подушки, устилавшие паланкин. Нечаянно подвернувшийся Жорж-Альбер с большим неудовольствием отер щеку. Невеста Федора была ему симпатична, однако он был бы непрочь дать ей несколько уроков хороших манер. Зверек обернулся в надежде найти защиту у Грегуара, но дворецкий, широко раскрыв рот, мощно храпел, как и положено человеку, восстанавливающему свои силы и совершенно не интересующемуся местными достопримечательностями. Раздался громкий конский топот. Верный интендант заворочался, отогнал муху, но не проснулся. Флорис и Адриан выглянули из паланкина: им было любопытно узнать, что происходит на улице. Мандарин знаком попросил их не проявлять излишнего любопытства и не высовываться; но сам он чуть-чуть раздвинул занавески, чтобы варвары могли полюбоваться достопримечательностями столицы Поднебесной. Возле ворот творилось настоящее столпотворение. Кули, тащившие носилки, пытались протолкаться через множество зевак, но безуспешно: в воротах застряло сразу несколько голубых тележек торговцев. Дикие верблюды ревели, подгоняемые пинками своих проводников. Черные мулы взбрыкивали. Раздавались удары кнута, толпа предусмотрительно прижалась к стенам ворот. Грозный гул нарастал. Желтые с голубой каймой стяги захлопали на Ветру.

— Это проходят артиллеристы из полка маньчжура Од Иен Чука, — со страхом в голосе прошептал Шонг.

Шестеро коней, запряженных по трое, тянули боевые бронзовые пушки. Вереница их казалась нескончаемой; по бокам колонны ехали солдаты; время от времени они щелкали кожаными плетьми, подгоняя бедных животных. Пушки с адским грохотом двигались по выложенной разнокалиберными плитами мостовой.

— А вот и великолепнейший, блистательнейший и возлюбленнейший полк Сына Неба, нашего императора, властелина мира. Полк возвращается с маневров, происходивших в окрестностях города, — продолжил свои пояснения Шонг, благоговейно прижимая руки к груди.

Следом за артиллерией показались всадники; своим жутковатым видом они напоминали всадников Апокалипсиса; они двигались сомкнутыми рядами по четыре человека в шеренге. Посредине шестеро воинов держали длинные древки огромного балдахина; под его сенью скакал генерал этой вымуштрованной орды.

— Клянусь ясным небом, это сам Голубой Дракон, — произнес мандарин, сгибаясь пополам при прохождении главаря этих демонов, внушавших всеобщий ужас.

Флорис и Адриан с любопытством разглядывали Голубого Дракона. Это был мужчина неопределенного возраста, с резкими чертами лица, словно вырезанного из отполированной слоновой кости. Издали казалось, что чело его не изборождено ни единой морщиной. Орлиный нос придавал профилю генерала надменный и жестокий вид; голову его украшала остроконечная стальная каска. Будучи отличными наездниками, молодые люди тотчас же заметили, что конь военачальника отличается от низкорослых коней его солдат, да и сам он был слишком высокого для китайца роста. Как и все офицеры, Голубой Дракон был одет в просторный красный жилет, надетый поверх длиннополого голубого одеяния; он ехал, опустив глаза и погрузившись в свои мысли. Сами не зная почему, молодые люди не могли оторвать взор от необычного лица военачальника. Внезапно конь Голубого Дракона споткнулся о неровную плитку мостовой и шарахнулся в сторону. Мгновенно обуздав коня, генерал поднял взор и огляделся. Заметив паланкин Шонга, он едва заметно улыбнулся, разглядев внутри него согнувшегося пополам мандарина. Очевидно, ему нравились подобные изъявления почестей. В ответ он слегка кивнул. Флорис и Адриан мгновенно откинулись внутрь; сердца обоих братьев неистово бились. Голубой Дракон явно не был китайцем, как им сначала показалось из-за его пожелтевшей от солнца кожи. Глаза его были голубыми, как и его имя. Бледно-голубыми, словно цветы незабудки… Горькое щемящее чувство внезапно наполнило сердца молодых людей. Голубой Дракон еще несколько секунд вглядывался в глубь паланкина, но он не заметил ни Флориса, ни Адриана. Его холодный, словно сталь, взгляд внимательно изучал Ясмину. Охваченный безотчетной тревогой, Адриан притянул ее к себе. Но Голубой Дракон уже отвернулся и двигался дальше, холодный и надменный, словно изваяние. Молодой человек облегченно вздохнул и провел рукой по лбу, холодному и мокрому от пота. Именно в этот момент проснулся Грегуар; однако он успел увидеть удаляющийся силуэт Голубого Дракона. Старый слуга усиленно заморгал, видимо, пытаясь что-то вспомнить, и прошептал:

— Где я мог видеть эту горделивую осанку?

Шонг хлопнул в ладоши. Паланкин двинулся дальше; они пробирались по неровной дороге, среди убогих хижин. Носильщики ступали по пыли, доходившей им до середины икры; всюду пахло вековыми нечистотами. Молодые люди были удивлены столь огромным скоплением отбросов и столь отталкивающей грязью. Только что виденные ими величественные ворота теперь казались им оперной декорацией. Перед бумажными хижинами хорошие хозяйки складывали и сушили экскременты всей семьи, чтобы потом топить свои очаги.

— Это очень разумно и экономично, — заявил довольный Ли Кан.

Никто ему не ответил. Каждый был погружен в собственные мысли. Внезапно тишину нарушил отец дю Бокаж; он тоже решил показать свои знания:

— Знайте же, дети мои, что Пекин состоит из четырех городов, расположенных один в другом. Сейчас мы проезжаем китайский город, впереди виднеются стены татарского города, далее следует маньчжурский, или императорский, город, где проживают мандарины и прочая знать, а также расположена иезуитская миссия, и наконец, за четвертой стеной находится святая святых — Запретный город, где стоит императорский дворец.

— А вся знать в Китае — маньчжуры, преподобный отец? — спросил Флорис.

— Нет. К примеру, наш достойный Шонг — китаец, и имеет право на те же почести, однако большая часть знати действительно выходцы из Маньчжурии. Я прав, верный друг, блистательный и всегда присутствующий? — обернулся отец дю Бокаж к Шонгу.

— Ваши слова блистают словно звезды в ночи, словно розовые алмазы, мой многомудрый друг.

У Флориса и Адриана создалось впечатление, что китайцы вообще не могут изъясняться простым и ясным языком.

— После того как последний представитель династии Мин, облачившись в императорские одежды, повесился на ветке дерева на угольном холме[43], — продолжал почтенный Шонг, — к чему его вынудила великая маньчжурская династия Цин, сменившая на троне династию Мин, новые императоры окружили себя прежде всего своими соотечественниками, ибо сердца их добродетельны и мудры.

Китайский мандарин не собирался себя компрометировать.

— Но, почтенный Шонг, с умом быстрым, как молния, нынешний император имеет в своем окружении и людей с Запада. Ведь Голубой Дракон такой же варвар, как и мы, не правда ли?

— Да-да, почтенный Адриан, чьи уста источают аромат, словно белоснежная лилия, но надо сказать, что это прежде всего великолепный Кан-хи[44] стал привлекать в Китай западных ученых варваров, например, братьев иезуитов, таких, как достойный Буо-Ша-Жи. Его внук, божественный Киен-Лонг, правящий в настоящее время, не очень доверяет пришельцам, он оставил при себе только некоторых из них, а, главное, он запретил им заниматься проповедованием своей религии.

— Ах! Хорошо сказано, почтенный Шонг. К сожалению, это случилось из-за глупости проклятых доминиканцев, что повсюду совали свой грязный длинный нос. О, если бы они оставили нас в покое и дали бы нам действовать по нашему усмотрению, нам, иезуитам! Мы легко договорились с буддийскими жрецами, а теперь, из-за этих упрямых доминиканцев, все приходится начинать сначала, — стал набивать цену своему ордену отец дю Бокаж, начинавший волноваться словно огромная блоха каждый раз, когда речь заходила о самом главком извечном сопернике иезуитов — о доминиканцах!

— Вы хотите сказать, преподобный отец, что буддийская религия не вызывает возмущения у иезуитов? — с интересом спросил Флорис.

— Сын мой, в религии, как и в политике, значение имеет только результат. Чтобы добиться результата, всегда можно договориться с совестью. Доминиканцы изгнаны, что ж, тем лучше! Несколько иезуитов еще имеют право оставаться в Китае — тем лучше! Мы снова завоюем доверие Киен-Лонга, к великому благу христианского мира, а если они здесь хотят именовать Господа Буддой, то, черт возьми, почему бы и нет? Не так ли, Ли Кан?

Китаец недоверчиво кивнул головой. Флорис и Адриан расхохотались, слушая это весьма неортодоксальное для католического священника рассуждение, но отец дю Бокаж ловкач еще тот. Он смог бы затащить на мессу самого отъявленного атеиста, убедив того, что он ведет его в оперу.

— А… кто этот Голубой Дракон? — настойчиво спросил Адриан, думая о чем-то своем.

— О! Почтенный Адриан, никто не знает, откуда он родом. Он прибыл с Запада десять осеней назад и вступил в армию, в полк «солдат за 100 таней».

— Почтенный Шонг говорит о наемниках, — уточнил отец дю Бокаж.

— Да-да, — выдающийся друг мой. В то время великая священная война против монголов забрала столько жизней, что небесный император принимал на службу любых воинов, даже воинов из варварских стран. Голубой Дракон сразу выделился своим умением применять доселе неизвестную нам тактику боя: беспрестанные налеты на врага малым числом людей. Он и горстка его людей налетали, убивали, грабили, разрушали и исчезали. Голубой Дракон во многом способствовал умалению могущества этого «Маленького Могола», которого вы столь великолепно поразили, восхитительный Фо-и с рукой единорога. Ослепительный император Киен-Лонг каждое утро отдает свои приказы Голубому Дракону; этот варвар в конце концов стал буддистом и имеет дворец в Запретном городе. Лучше не стоит возражать ему, ибо его солдаты беззаветно ему преданы. Но вот мы и перед храмом Конг фу цзы. Позвольте, почтенные мои друзья, я отправлюсь туда и вознесу свою смиренную молитву.

Молодые люди заметили, что, пока они разговаривали, внешний облик города значительно изменился. На смену трущобам пришли предместья с оживленными торговыми улицами, высокие пагоды и многочисленные храмы. Жорж-Альбер, единственный, кто бесстрашно выставлял себя напоказ, последовал за Шонгом внутрь храма. Вместо того чтобы опуститься на колени, как того ожидал Жорж-Альбер, мандарин ограничился тем, что бросил пергамент в некое подобие цилиндра, уже заполненное такими же пергаментами; цилиндр постоянно, словно юлу, раскручивал бонза. Эта машина для молитвы показалась маленькой обезьянке весьма изобретательной, и, возвращаясь вместе с Шонгом в паланкин, зверек решил поделиться этой мыслью с отцом дю Бокажем.

Еще пришлось остановиться в храме Луны, где тысяча бонз в огромных пушистых желтых колпаках распевали глубокими голосами замогильный ритм. Эти звуки усыпили Грегуара и вызвали приступ зевоты у Жоржа-Альбера, предпочитавшего утреннее щебетание мадам Шонг. Флорис привлек внимание брата, указав на показавшуюся впереди новую стену, еще более высокую, чем стены китайского города. Адриан поднял голову, любуясь ее мерлонами, ее многочисленными пушками и бесконечными башенками-бастионами в пять или шесть этажей.

Они беспрепятственно проникли в татарский город. Флорис и Адриан любовались этим вторым городом, напоминавшим военное поселение, его широкими и продуваемыми со всех сторон улицами, его казармами и укреплениями. Внезапно Ясмина тихо вскрикнула и принялась нервно обмахиваться веером. Они въезжали на страшную улицу, где казнили преступников.

— Здесь нет пыли, потому что земля все время поливается кровью, — прошептал отец дю Бокаж.

Флорис и Адриан отвели взор от группы приговоренных, выстроившихся возле навеса; узникам завязывали глаза.

Казалось, «Пекинский господин»[45] очень спешил: он сносил головы одним ударом сабли.

— Палач — самый прилежный и самый занятой работник Небесной империи, — улыбнулся Шонг.

Флорис в ужасе посмотрел на него.

Не в силах сдержаться, он попытался сказать, что это отвратительно.

— О! Великолепный Фо-и, насколько слышали мои глухие и глупые уши, у вас же есть Гревская площадь[46], — нежно заметил Шонг.

— Да… правда, — с сожалением согласился Флорис, — но… приговоренных никогда не бывает так много.

— Ах! Ах! Друг варвар, ваш западный ум привык к цифрам, которые, особенно когда они написаны на бумаге, смущают ваш ум. А мы считаем на счетах, а с ними, как известно, дело упрощается: когда подсчет произведен, мановением руки смешиваешь костяшки, и вот уже ничего не осталось… ни голов…

Флорис уже не слушал этих страшных рассуждений. Он с ужасом взирал на головы только что казненных преступников, выставленные в нескольких шагах от них на возвышениях и уложенные в корзины из ивовых прутьев. Выражение острой боли застыло на бледных мертвых лицах. Казалось, что их выступившие из орбит глаза с упреком взирают на проносимые мимо паланкины. Ясмина была бледна, ее била дрожь.

К шее, являвшей собой отвратительную смесь окровавленных нервов и сухожилий, были приложены бумажки с написанными на них приговорами. Флорис прочел одну: «Правосудие покарало вора».

Отец дю Бокаж покачал головой и прошептал:

— Дорогие дети мои, не давайте принцессе смотреть туда.

Десятка два жутких полуголых существ, полуслепых, покрытых коростой, прокаженных со всех ног бежали к корзинам и хватали их.

Флорис хотел остановить этих людей.

— Оставь, Фо-и, это их право, — произнес Шонг.

На Запретный город опустилась ночь. Легкий бриз морщил поверхность озера «с золотыми водами». Близился тот божественный час, когда цветы, посаженные по краям выложенных ракушками водоемов, склоняли свои отяжелевшие от дневного солнца головки и источали дурманящий аромат. Птицы в вольерах хлопали крыльями, устраиваясь на ночлег на своих насестах.

Голубой Дракон сидел в бамбуковой беседке, украшенной мелкой стеклянной мозаикой. Беседка стояла в центре лабиринта, имеющегося в каждом китайском саду. Загадочный генерал был погружен в размышления. На причудливом мостике, перекинутом через ручей, мелькнула тень и заскользила в сторону одиноко сидящего воина.

— Твои желания исполнены, великий и совершенный господин.

Голубой Дракон вздрогнул и уронил руку, подпиравшую подбородок, на колени. Рука генерала была узкой и удивительно красивой формы.

— Все прошло удачно?

— Женщина у нас, но один из наших попал в грязные руки западных варваров, сопровождавших ее.

Глаза Голубого Дракона грозно сверкнули; в них зажегся недовольный огонек.

— Необходимо вернуться и освободить его.

— Но великим и совершенный господин, они все остановились у белых священников в…

Камышовая тросточка, которую сжимал в руке Голубой Дракон, со свистом рассекла воздух.

— Разве я воспитывал из вас болтливых и трусливых индюков? Мне плевать на этих проклятых иезуитов, которые повсюду суют свой грязный нос. Конечно, они отправятся жаловаться императору, а тот, как известно, проявляет к ним непростительную слабость…

Сам того не подозревая, Голубой Дракон отзывался об иезуитах так же, как отец дю Бокаж о доминиканцах.

— Доставить сюда этого ротозея и дать ему двадцать ударов плетью по пяткам, чтобы в следующий раз не дал сбросить себя с коня.

Слуга склонился до самой земли.

— Кто эта женщина? — продолжал расспрашивать Голубой Дракон.

— Варварская принцесса с мусульманского Запада.

— А! Какая-нибудь турчанка… прекрасно, слушай мои приказания. Когда она приведет себя в порядок, доставь ее сюда. И прикажи подать ужин. А потом пусть никто не смеет меня беспокоить. Ясно?

— Твои приказания будут исполнены самым наиточнейшим образом, великий генерал, исполненный тысячелетней мудрости, — отвечал слуга и, пятясь задом и беспрестанно кланяясь, удалился.

Голубой Дракон вздохнул и растянулся на кушетке; он предавался мечтам о восхитительной красавице, столь внезапно раздувшей в его сердце настоящий пожар. Всегда холодный и недоступный, он был уверен, что сердце его давно превратилось в камень и уже никогда не станет биться из-за какой-то женщины. Его гарем был наполнен самыми прекрасными наложницами из всех провинций, которых император посылал ему в залог своего дружеского расположения, однако сейчас он совершенно забыл о них. Стоило ему только подумать о неведомой красавице, как по телу его пробегала томительная дрожь. Он не успел толком рассмотреть эту женщину, но одно то, что она была свободна и недоступна, делало ее особенно желанной. В нем с новой силой проснулся западный варвар, его привычки и пристрастия, которые, как он считал, давно умерли в его душе. Его охватил извечный инстинкт охотника. Молчаливые слуги зажгли круглые бумажные фонарики и ароматические палочки, сервировали роскошный ужин и, словно призраки, растаяли в темноте.

Голубой Дракон забыл о времени. Внезапно он вздрогнул; внутреннее чутье подсказывало ему, что рядом появился кто-то чужой.

— Тсс… тс… господин Голубой Дракон, прошу вас, оставайтесь там, где сидите, не двигайтесь и не поднимайте шума, — произнес таинственный незнакомец, чудом проникший в сад. Усевшись напротив генерала, он направил на него два пистолета. Розовые пятнышки света, отбрасываемые бумажными фонариками, плясали по лицу неизвестного. Голубой Дракон прищурился, пытаясь разглядеть черты лица дерзкого возмутителя спокойствия, но тот упорно уклонялся от света. Благодаря удачно выбранной позиции, нападающий, оставаясь в тени, мог сколько угодно изучать лицо Голубого Дракона, сидевшего под самым фонарем.

— Кто ты, безумец? Разве ты не знаешь, что осмелился поднять руку на генерала, которому покровительствует сам Сын Неба? К тому же ты без разрешения проник в Запретный город. За такое святотатство ты погибнешь в страшных муках.

В ответ раздался саркастический смех.

— В ожидании страшных пыток, от которых у меня заранее леденеет кровь, я попрошу вас, генерал, сидеть смирно и не пытаться звать на помощь, иначе мне придется исполнить свою печальную обязанность и послать вам пулю в лоб.

— Шум выстрела разбудит гарнизон, и тебя схватят.

— Возможно, но вы умрете раньше. Так что, господин Голубой Дракон, полагаю, что для нас обоих будет лучше, если мы попытаемся договориться как цивилизованные люди.

По холодному насмешливому тону говорившего Голубой Дракон понял, что противник его не шутит и в случае необходимости без колебаний выстрелит.

Генерал принялся лихорадочно размышлять. Если он имеет дело с безумцем, то слуги, которые скоро должны были привести сюда юную мусульманку, сумеют схватить его и обезоружить. С другой стороны, ничто ни в костюме, ни в речах его противника не указывало на безумие; хотя он свободно говорил по-китайски, его выговор подсказал Голубому Дракону, что он имеет дело с европейцем. Впрочем, разве слуга не доложил ему, что в паланкине, где ехала восточная красавица, сидели варвары? Ослепленный красотой юной принцессы Голубой Дракон тогда их просто не заметил.

— О! К чему столь долгие переговоры, если вы пришли, чтобы что-нибудь украсть… прошу вас, сударь, приступайте, только предупреждаю, вам не удастся далеко уйти, — продолжил Голубой Дракон, неожиданно для себя переходя на французский.

— Вы правы, генерал, — на том же языке ответил ему незнакомец, — мы действительно пришли, чтобы забрать то, что вы столь низменным образом похитили. К сожалению, мне приходится называть вещи своими именами, хотя не скрою, мне приятно встретить соотечественника…

Голубой Дракон вздрогнул: перед ним был не вор и не безумец.

— Тогда чего же вы ждете? Вы же пришли убить меня, — надменно произнес Голубой Дракон.

— Нет… генерал, мы не убийцы. Мой брат с несколькими друзьями сейчас освобождает свою невесту. Вам остается только пожелать, чтобы его похищение удалось, ибо тогда он придет за мной сюда… Да-да, нам известны ваши привычки и вкусы. Затем мы крепко свяжем вас, а когда вас найдут, мы будем уже далеко. Так что сами видите, все не так уж страшно. Разумеется, вы понимаете, что если дело пойдет не столь гладко, то я убью вас без всякого сожаления и, признаюсь, генерал, даже не без некоторого удовольствия.

Голубой Дракон облегченно вздохнул, поняв, что речь идет всего лишь о любовной интрижке. Он даже решил задобрить противника:

— Вам следовало бы сразу все мне рассказать, сударь, я бы приказал и вашему брату вернули бы его невесту, похищенную у него по неведению.

— Ах, генерал, вот воистину похвальное и достойное намерение, даже если оно и не идет от чистого сердца… — рассмеялся человек с пистолетами.

Казалось, он тоже начал находить, что время тянется слишком долго. Не переставая целиться в Голубого Дракона из обоих пистолетов, он встал и, вытянувшись во весь свой высокий рост, принялся вглядываться в лабиринт темных аллей. На несколько мгновений лицо его оказалось в круге света.

Голубой Дракон содрогнулся и жадно впился в него глазами, затем дрожащей рукой отер пот с внезапно побледневшего лица, словно отгоняя нахлынувшие на него страшные воспоминания.

— Нет… нет, это невозможно… он… умер… — прошептал он.

В лабиринте раздались торопливые шаги.

— Пушки и пороховницы, они наступают нам на пятки, — послышался за кустами звучный голос.

Человек с пистолетами улыбнулся, обнажив ряд ослепительных зубов, и шагнул к маленькому мостику, отделявшему лабиринт от беседки.

— Скорей, сюда, друзья, у нас есть превосходный заложник, с его помощью мы уйдем от погони.

— Слишком поздно, барчук… слишком поздно… страшное несчастье… — бормотал казак, выбегая на аллею в сопровождении Ли Кана и Жоржа-Альбера.

Все трое были в полной растерянности; расступившись, они пропустили вперед Адриана. Лицо и грудь молодого человека были запятнаны кровью, а на руках он держал безжизненное тело принцессы. В сердце ее торчала маньчжурская стрела. Очаровательная головка была запрокинута назад, и длинные густые волосы волочились по гравию дорожки. Неземная улыбка застыла у нее на губах.

— Боже мой… мертва, — в растерянности проговорил Флорис, роняя пистолеты.

Жорж-Альбер прыгнул на руки к хозяину. Он отчаянно рыдал. Адриан ступил на мостик, прижимая к себе бесценный груз. Флорис, решивший, что брат ранен, теперь увидел, что это кровь Ясмины. Грозный и сосредоточенный Адриан напоминал статую возмездия.

— Смотри, Голубой Дракон, что сделали твои солдаты.

Генерал поднял голову: лицо его было белым, как у мертвеца.

— Я не отдавал им такого приказа… — неуверенно начал он оправдываться. Он явно пытался рассмотреть Адриана, скрытого густой тенью кустарника.

— Мне все равно… ты заплатишь за все… — обезумев от горя, выкрикнул Адриан, — ты ответишь за ее погубленную жизнь, за ее молодость, красоту и невинность…

Со всех сторон к беседке двигались факелы. Отовсюду доносились крики.

— Это твои шакалы, Голубой Дракон, они почуяли кровь, — обернувшись к генералу, яростно выкрикнул Флорис.

Генерал зловеще усмехнулся. Воспользовавшись моментом, когда на него никто не обращал внимания, он схватил висевшую на затянутой ковром стене саблю.

— Кто бы ты ни был, призрак… умри… — воскликнул Голубой Дракон, занося саблю над головой Флориса.

Раздался выстрел. Голубой Дракон зашатался и схватился за грудь, лицо его выражало крайнее удивление.

— Ты сумел убить женщину, которую я любил, но жизнь своего брата я тебе не отдам… — произнес Адриан, сжимая в руке еще дымящийся пистолет, до сей минуты скрытый длинными волосами юной принцессы. Запечатлев на еще не остывшем челе девушки прощальный поцелуй, он нежно опустил ее на цветочный газон, выпрямился и вошел в полосу света, чтобы вновь зарядить свой пистолет; он был бесстрастен, словно изваяние правосудия. Голубой Дракон по-прежнему держался на ногах. Вцепившись в хрупкую колонну, он голубыми глазами вглядывался в лицо своего убийцы.

— Надеюсь, с тобой все в порядке, Флорис, — глухо произнес молодой человек, подходя к младшему брату.

— Разумеется, Адриан, ты снова спас мою жизнь, которую я бы с радостью отдал за нее… — прошептал Флорис. Он смотрел на навек уснувшую юную красавицу, лежащую среди огромных орхидей, и из глаз его ручьями текли слезы.

— Ах! Судьба… это сама судьба… да, пора платить… это рука Господа, — внезапно простонал Голубой Дракон, услышав имена молодых людей.

Адриан вновь поднял пистолет, намереваясь прикончить своего врага.

— Не стреляй, Адриан… моя рана смертельна, не отягощай свою совесть… — воскликнул Голубой Дракон, шумно дыша и прижимая руки к окровавленной груди. Сам не зная почему, Адриан внял просьбе умирающего. Гнев его внезапно прошел, и он отвернулся, смутившись устремленного на него взгляда голубых, словно незабудки, глаз генерала. Рука его, сжимавшая пистолет, безжизненно повисла.

— Я никогда не добиваю противника, но не пытайтесь меня разжалобить, называя по имени, у вас нет на это никакого права.

— У меня есть это право, — прошептал умирающий так тихо, что молодой человек решил, что он ослышался.

Флорис вздрогнул. В аллеях лабиринта захрустел песок. Маньчжурские солдаты, не найдя беглецов на берегах озера, бежали к беседке, откуда до них донесся выстрел.

— Почтенный генерал, чьи великие замыслы кристально чисты и непознаваемы, жив ли ты? — крикнул один из маньчжуров.

Флорис шагнул вперед и ответил:

— Голубой Дракон прекрасно себя чувствует. Он желает побыть один. Не приближайтесь, это приказ.

В ответ раздался приглушенный шепот. Скрытые густым кустарником воины совещались, не зная, как лучше поступить.

— Пока генерал у нас в заложниках, мы можем надеяться на спасение, — шепнул Флорис.

Адриан в отчаянии посмотрел на него:

— Да, ты прав, бегите, а я останусь здесь и умру рядом с ней. Я прикрою ваше бегство.

— Нет, ты будешь жить, я так хочу.

Братья удивленно обернулись к Голубому Дракону, ибо именно он произнес эти слова.

Раненый глубоко дышал. Внезапно у него начался приступ удушья, и он, отчаянно пытаясь вдохнуть, судорожно замахал руками. Все подумали, что сейчас душа его расстанется с телом. Однако на этот раз все обошлось, и он, сплюнув на землю черный сгусток крови, из последних сил крикнул своим солдатам:

— Грязные хорьки, пьяные канальи, я же приказал меня не беспокоить. Подите прочь, сейчас вы мне не нужны.

Молодые люди в полной растерянности смотрели на смертельно раненного генерала; они никак не могли понять, почему их злейший враг внезапно решил спасти их. В кустах послышался шорох, а затем шепот.

Тот же самый голос опять задал вопрос:

— Но… скажи, благородный генерал, разящий, словно небесный огонь, ты ли это говоришь с нами? Не злой ли демон вещает твоими устами?

Властным жестом Голубой Дракон приказал Ли Кану подойти и поддержать его. Опираясь на руку китайца, генерал приблизился к фонарю и встал так, чтобы лицо его было хорошо видно.

— Вот он я, безмозглые ослы, бессмысленные, словно пьяные курицы… это я, и ни кто иной…

— Мы видим тебя, благородный Голубой Дракон… но… мы ищем пленницу, сбежавшую с…

— Уходите, она здесь… возвращайтесь в казармы и до утра носа оттуда не показывайте… таков мой приказ… глупые вороны.

Ответом была тишина. Беглецы, затаив дыхание, ожидали, подчинятся ли солдаты столь необычному приказу. Зашелестела листва, по усыпанным гравием и мелкими ракушками дорожкам раздались торопливые шаги. Убедившись, что с их командиром ничего не случилось, маньчжурские солдаты, что-то недовольно бормоча себе под нос, направились в казармы.

Внезапно Голубой Дракон согнулся пополам от боли и с умоляющим взором протянул руку к Адриану. Юноша холодно посмотрел на него, однако сделал знак Федору и Ли Кану; те осторожно положили генерала на кушетку. Исполненный жалости, Флорис поднес ему чашку с водой. Ли Кан остановил его:

— Нельзя, Майский Цветок, вода убьет его.

— Посмотри в глаза этому человеку, барин, — произнес Федор, подходя к Адриану, — он хочет говорить с тобой.

Адриан приблизился к Голубому Дракону.

— Почему вы спасли нас? — мрачно спросил он.

— Потому что… ты мой сын. А… Адриан… — прошептал Голубой Дракон и потерял сознание.

Лицо генерала было смертельно бледно, глаза закатились, казалось, он вот-вот отойдет в лучший мир, унеся с собой в могилу роковую тайну.

— О, жестокая судьба, неужели мне суждено умереть, так и не узнав правды… — в отчаянии воскликнул Адриан, приставив дуло пистолета к груди, чтобы свести счеты с жизнью. Флорис вырвал оружие из рук брата; подскочил Федор и своими сильными руками схватил Адриана.

— Успокойся, барин, прошу тебя, полно… полно… — приговаривал казак, словно успокаивал маленького ребенка.

— Ли Кан, сделай что-нибудь, верни генерала к жизни, — лихорадочно зашептал Флорис, повернувшись к китайцу.

— У меня с собой есть экстракт женьшеня, Майский Цветок, он заставляет сердце биться даже тогда, когда оно уже почти остановилось, но это очень опасно, потому что в больших дозах это сильный яд.

— Попробуй, прошу тебя, иначе Адриан сойдет с ума…

Китаец быстро достал из своего широкого рукава хрустальный флакон, оправленный в золото. Содержимое его, видимо, действительно было очень ценно и весьма опасно, ибо Ли Кан с большой осторожностью открывал его, стараясь не задеть горлышка. Затем он капнул на бескровные губы Голубого Дракона несколько капель алой как кровь и густой как сироп жидкости. По телу генерала пробежала дрожь. Кровавая пена выступила у него из ноздрей, он дернулся и вновь вытянулся без движения. Флорис сделал знак Ли Кану продолжать. Китаец колебался:

— Большая доза отравит его, Майский Цветок…

Молча и решительно Флорис схватил флакон. Этот человек должен заговорить, чтобы спасти жизнь его брата. Юноша вложил горлышко флакона в губы умирающего… Генерал страшно задрожал, затем издал долгий протяжный стон. Открыв глаза, он тотчас же принялся искать ими Адриана. Несчастный молодой человек уже перестал биться в железных объятиях Федора; теперь он стоял недвижно, словно мраморная статуя.

— Адриан… подойди… ко мне… — прохрипел умирающий.

Адриан не шелохнулся. Флорис обнял брата за плечи и подвел его к кушетке. Словно заводной механизм, Адриан опустился на колени. Дрожащей рукой Голубой Дракон схватил пальцы молодого человека. От прикосновения его руки Адриан задрожал. Внезапно все показалось ему жутким, кошмарным сном: скоро он проснется, и рядом вновь будет страстная и нежная Ясмина. Рыдания подступили к его горлу. Он с ненавистью смотрел на Голубого Дракона.

— Зачем вы обманываете меня? Я не ваш сын. Мой настоящий отец не был таким жалким авантюристом, как вы. Он давно умер…

Голубой Дракон сделал поистине нечеловеческое усилие, чтобы разлепить спекшиеся губы. Он приподнял голову, мокрую от холодного пота; маньчжурская шапочка, которую он носил, соскользнула вниз, и его белокурые, кое-где тронутые сединой волосы рассыпались по подушке.

— Да… ты прав… твой отец умер… в Марселе… очень давно… я лишь тень… того… кто в той жизни… был… графом Амедеем де Вильнев-Карамей. И… страшный рок… судьба… пожелала, чтобы мы встретились… врагами… и чтобы я погиб от… твоей руки… сын мой…

Жутко было видеть, как умирающий, борясь со страшной болью, пытается говорить; голос его был хриплый и прерывистый. Адриан больше не сомневался, что Голубой Дракон говорит правду. Маска ненависти упала с его лица, и из груди вырвались долго сдерживаемые рыдания.

— Ах, отец мой… прости… прости… я убил собственного отца! — стонал он, закрывая лицо руками, чтобы скрыть свое горе.

Положив слабеющую руку на голову сына, граф нежно перебирал его золотистые кудри.

— Успокойся… Адриан де Вильнев-Карамей… я счастлив… что умираю… жизнь уже давно тяготила меня… это ты, мой милый сын, должен меня простить… я был великим грешником… всегда путал… добро и зло… увы… зло всегда влекло меня… и справедливо… что я наказан за свои поступки…

Адриан затих и, казалось, принялся вслушиваться в слова отца. Граф де Вильнев-Карамей сделал знак Флорису приблизиться и помочь ему приподняться.

— Мне неожиданно стало лучше… вы дали мне какой-то наркотик?

— Да, сударь, — угрюмо произнес Флорис, — экстракт красного женьшеня.

— Сколько?

— Около тридцати капель за два раза, сударь.

Граф де Вильнев-Карамей окинул проницательным взором Флориса; казалось, он понял, какие чувства обуревали молодого человека, когда тот возвращал его к жизни, вводя в его организм смертельный яд.

— Вы правильно поступили… у меня задето легкое и я все равно погиб… но яд… он действует быстро… у меня очень мало времени… а мне так много надо сказать…

Флорис потупился и хотел удалиться, оставив Адриана наедине с отцом, но граф удержал его за руку.

— Нет, останьтесь, молодой человек и… простите меня за то, что я желал вам зла. Я пытался убить вас, потому что… мне показалось… что я вижу призрак царя… того царя, который похитил у меня твою мать, Адриан, — довершил граф, с трудом поворачивая голову к сыну.

— Ах, отец!.. Отец… — рыдал Адриан, — как вы оказались здесь?

— Судьба, мой сын… та же самая, которая привела сюда тебя… последний раз я видел тебя… в Марселе. Ты был еще совсем ребенком… ты не узнал меня… я бежал… от полиции, потому что участвовал в банде Картуша… Именно тогда я доверил… Батистину, мою дочь… Максимильене…

Произнося имя прекрасной графини, черты лица умирающего разгладились.

— Ты… скажешь своей матери… что я был недостоин ее любви… о, все же я любил ее… Какими извилистыми тропами была ведома эта мятущаяся и страдающая душа?

Флорис и Адриан молчали, не желая говорить графу, что Максимильена умерла много лет назад.

— Я также любил… мать Батистины… она не была знатной дамой, она… это была… мошенница, как и ее брат Картуш… Ах! Адриан, что за пропащая жизнь… Как дела у Батистины? Красива ли она, знает ли она, какое пятно лежит на ней от рождения?

Адриан отрицательно покачал головой. Он не мог говорить, слова отца истязали его душу. Флорис улыбнулся умирающему:

— Да, господин граф, Батистина очень хорошенькая. Ее воспитывали как нашу сестру, и она не знает тайны своего рождения, мы хотим вернуться во Францию, чтобы устроить ее жизнь.

— О… это хорошо, сколько ей теперь лет?

Флорис наморщил лоб. Он не мог точно сказать, сколько времени назад они покинули Францию. Может быть, три года назад, а может, больше… или меньше; скорее всего, они не были там целую вечность.

— Теперь ей должно быть пятнадцать лет, господин граф.

— Я часто думал о ней, и о тебе, Адриан. Ты законный наследник графов де Вильнев-Карамей. Это славное имя, я не сумел с честью пронести его, но ты, мой сын, я вижу по твоим глазам… ты достоин его. Но Батистина… эта малышка незаконнорожденная… мне страшно, если она… с таким пятном войдет в какую-нибудь знатную семью… В ее жилах течет кровь разбойника. Если правда раскроется, она будет наказана… на всю жизнь… Сударь, выслушайте меня, возьмите меня за руку, — умолял граф, судорожно вцепившись в Флориса. — Вы — сын Максимильены и царя…

— Да, господин граф, — печально прошептал Флорис.

— У вас есть сердечная привязанность?..

— У меня есть только мое имя… и нежность моего брата.

— Вы не можете отказать умирающему в последней просьбе, — молил граф.

— Сударь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы выполнить вашу просьбу.

— Тогда… поклянитесь мне жениться на Батистине, чтобы никто никогда… никогда ни в чем не упрекнул ее… клянитесь, сударь…

Флорис опустился на колени перед этим необыкновенным человеком, который умел быть таким трогательным и который требовал от него поистине невероятного обещания. Молодой человек колебался: дав подобное обещание, он связывал себя на всю жизнь. Умирающий почувствовал его нерешительность и принялся настаивать:

— Вы сказали, что у вас нет ничего, кроме имени… это неправда… некогда я разрешил Максимильене дать вам фамилию де Вильнев-Карамей, а сегодня я прошу вас о таком же одолжении… поклянитесь… поклянитесь… чтобы я мог спокойно умереть…

Флорис прижал руку к груди.

— Даю вам слово, господин граф, и клянусь всем, что мне более всего дорого, что исполню ваше желание. Я женюсь на Батистине, если Господь сохранит мне жизнь, и если… нам удастся выбраться из Китая…

— Благодарю… благодарю… я умираю счастливым… счастливым… о, Господи!.. на помощь… ах, как я страдаю… какая кара… избавьте меня от этой жизни… — простонал граф. Жуткая судорога отбросила его на кушетку, глаза налились кровью, все члены свело от боли. Стоявшие в стороне Федор и Ли Кан бросились на помощь молодым людям, пытавшимся поддержать умирающего. Жорж-Альбер спрятал голову в еще не остывших густых волосах принцессы. Он никак не мог поверить, что она мертва, и пытался любыми способами оживить ее. Увы, холод смерти постепенно отвоевывал у жизни это прекрасное тело. Маленький зверек заткнул уши; он не мог слышать страшные звуки, издаваемые генералом в предсмертной агонии. Ли Кан дал умирающему понюхать соли, они вдохнули в него еще немного сил.

— Ах… — застонал он, — мне остается так мало времени. Адриан, сын мой… дай мне вот тот шелковый свиток и вот это перо…

Флорис водил рукой Амедея де Вильнев-Карамей, граф начертал несколько китайских букв. Потрясенные молодые люди даже не подумали прочесть их.

— Мне надо… надо спасти вас… — упорно продолжал граф. — Вы… сможете выйти из лабиринта… идите к озеру… чтобы не… заблудиться… Следуйте за орхидеями… они растут до самого озера… у берега привязана моя лодка… возьмите ее… на середине озера, на острове… статуя сторукого Фо… Одна из них… самая длинная… указывает… пальцем… на Пету. Бросьте лодку и… обогните холм… эта часть острова священна и… плохо охраняется… за ней есть стена… вы… сможете перебраться через нее и выбраться из… Запретного города… незамеченными… О, Господи, позвольте мне окончить… у меня темно в глазах… где ты, сын мой?.. я благословляю тебя… тщательно сохрани… этот свиток… если… вас арестуют… он поможет вам… ах!.. разум покидает меня… вот и смерть… пришла за мной… Вы поклялись, сударь… — воскликнул граф, с необычайной силой вцепившись в руку Флориса. — Не забудьте… Батистина… вы мне поклялись, прощайте… прощайте…

Граф де Вильнев-Карамей откинулся на кровать. Его последний вопль был ужасен. Экстракт женьшеня, временно вернувший его к жизни, действовал с ужасающей быстротой. На губах графа выступила кровавая пена. Его опухшие веки приподнялись в последний раз, тело вздрогнуло и вытянулось. Неверный розовый свет падал на лицо человека, которого в Китае называли Голубым Драконом. Сейчас этот вечный искатель приключений улыбался, широко распахнув свои голубые глаза навстречу неведомому миру. Флорис взял руку брата и ею закрыл глаза графа. Адриан утратил способность рассуждать. С губ его слетали обрывочные слова. Мысли путались. Флорис попытался увлечь его прочь.

— Нет… нет… я не могу оставить… Ясмину… моего отца… — бормотал он.

— Идем, Адриан, слушайся меня. Завтра днем мы пошлем сюда отцов-иезуитов, они потребуют выдать их тела. Пошли, следуй за нами, брат.

Федор оттащил Жоржа-Альбера от принцессы, и пятеро беглецов направились в указанном Голубым Драконом направлении. Пробравшись ночью в Запретный город, они через потайную калитку проникли в сад, окружавший дворец Голубого Дракона. Теперь, когда их вторжение было обнаружено, этот выход скорей всего охранялся солдатами-маньчжурами. Поэтому они уповали на безоговорочное повиновение солдат Голубому Дракону; если надежды их оправдаются, значит, воины пустятся за ними в погоню не раньше утра.

Граф де Вильнев-Карамей все предусмотрел. Путь был свободен. Лодка с длинным шестом вместо весел, управлять которым взялся Федор, быстро заскользила по озеру «с золотыми водами». Погруженные в свои невеселые мысли, братья не замечали окружавшую их красоту. Над ними возносилась шестидесятифутовая статуя Будды. Подойдя вплотную к острову Пета, они обогнули его; в лунном свете холм, сложенный из беспорядочно нагроможденных драгоценных камней, переливался тысячью огней. Беглецы перелезли через стену. Адриан тяжело спрыгнул вниз и зашатался, словно пьяный. Флорис и Федор подхватили его под руки и помчались к иезуитской миссии. Сознание покинуло Адриана. Его тотчас же уложили в постель. У него начался бред, он стучал зубами от холода, но лоб его пылал, словно раскаленные уголья.

— Это воспаление мозга, — тихо поговорил отец дю Бокаж, пытливо вглядываясь в Флориса, ибо молодой человек не посвятил его в подробности разыгравшейся этой ночью драмы.

Флорис сел возле изголовья Адриана; глядя на заострившиеся черты лица брата, на его внезапно вытянувшийся нос и глубоко запавшие глаза, он чувствовал, как сердце его сжимает смертельная тревога. За одну ночь Флорис постарел на десять лет. У него хватило сил пробормотать слова благодарности отцам-иезуитам, окружившим больного своими неусыпными заботами. Среди монахов был врач. Он сказал, что к голове больного надо прикладывать лед, чтобы снять лихорадку, но на улице стояло лето. Это время года в Пекине особенно жаркое и удушливое; где можно найти столь необходимый и столь редкостный продукт? Маленькая Мышка, оказавшаяся единственной в миссии женщиной, постоянно меняла тепловатые компрессы, превращавшиеся в обжигающие от соприкосновения с больным, а отец-лекарь ставил ему пиявки за ушами и на пятки.

Флорис отворачивался; он не мог видеть Адриана в таком жалком состоянии. Внезапно его осенило:

— Где шелковый свиток, который граф вручил нам перед смертью? — шепотом спросил он.

Федор и Ли Кан непонимающе развели руками. Они перерыли все карманы одежды Адриана, но ничего не нашли. Наверное, молодой человек потерял его; но зачем он вдруг понадобился Флорису?

На рассвете состояние больного ухудшилось. Казалось, скоро все будет кончено.

— Боюсь, он не доживет до вечера, — шепнул отец дю Бокаж Грегуару.

Достойный интендант плакал горючими слезами и пытался молиться.

Флорис сжимал недвижную и пылающую руку брата, стремясь передать ему свою жизненную силу. Прошло еще несколько тревожных часов. Внезапно во дворе миссии раздался конский топот. Флорис не обратил на него внимания. Дверь комнаты больного отворилась, и на пороге появился взволнованный отец дю Бокаж; знаком он предложил Флорису выйти в коридор.

— Ах, мой дорогой сын, что произошло сегодня ночью? Мы ничего не можем сделать. Там внизу приехали арестовать Адриана.

Флорис подошел к бумажному окну и посмотрел во двор. Десятка два желтокожих солдат из личной гвардии императора окружили миссию. Флорис бессильно опустил руки: бежать вместе с больным было невозможно.

— Нельзя трогать Адриана; если есть хотя бы малейший шанс спасти его, сделайте все, что в ваших силах. Поручаю его вам, святой отец. Я же выйду к солдатам и займу его место…

— Куда вы меня везете? — спросил Флорис, удобно устроившись в роскошном паланкине.

— Туда, куда вам надлежит ехать, — с поклоном ответил капитан отряда; на его шапке красовался шар из слоновой кости.

«Если бы этот человек не был китайцем, он бы наверняка родился нормандцем», — подумал Флорис, осчастливленный столь исчерпывающими сведениями.

Солдаты добросовестно задвинули все шторы, однако капитан беспрерывно ласково улыбался, являя свои редкие неровные зубы.

«Что ж, пока все не так плохо, — продолжил свои размышления молодой человек, — ошибки нет, я пленник, однако со мной обращаются почтительно. Вот уж действительно странно!.. А этот тип и вовсе сладко мне улыбается… впрочем, у китайцев улыбка ничего не значит; уж лучше бы он вообще не открывал рот, чтобы мне не любоваться этим жутким черным гнильем, почему-то именуемым зубами…»

Флорис попытался что-нибудь разглядеть в узкую щель между занавесками, надеясь понять, в каком направлении его увозят.

Конвой свернул на улицу Чан-Нгай-Кай, огибающую пересохшее русло реки, ведущее прямо к триумфальным аркам татарского города.

«Пожалуй, тут действительно объяснений не требуется… сейчас мы доберемся до кольцевой улицы и места казней», — с содроганием подумал Флорис. Тем не менее он попытался улыбнуться, и, мрачно усмехнувшись, подумал: «Смею надеяться, что моя голова будет лакомым кусочком для несчастных попрошаек… Во всяком случае, если Адриан умрет, мне тоже незачем жить», — и из его горла вырвалось сдавленное рыдание.

Но к его великому удивлению носильщики миновали южные ворота и повернули налево, на восток.

«Ага! Они решили казнить меня не сразу, а после какой-нибудь судебной процедуры», — решил Флорис, видя, как они пересекают просторную площадь, выложенную широкими кирпичами, обрамленную высокой балюстрадой и украшенную официальными скульптурами.

Носильщики опустили свою ношу перед третьим порталом.

«Наверное, здесь находится их дворец правосудия».

— Таи-Мьяо, — произнес капитан, вновь обнажая в улыбке свои гнилые зубы и показывая на сооружение, являвшееся храмовым хранилищем, где сберегалась запечатленная на глиняных дощечках история маньчжурской династии.

«Забавно, он, кажется, решил сыграть роль чичироне».

Флорис поблагодарил своего гида; довольный, тот добросовестно продолжил свою роль и указал на Че-Цу-Тан и Фан-Кин-Чонг, бывшие, соответственно, храмом плодородия и хранилищем религиозных книг. Так как Флорис не знал, куда его везут, путь показался ему страшно долгим. Внезапно он понял цель их прогулки: через ворота У-Мен они проникли в Запретный город. На площади окружностью не менее шести ли, стоял окруженный толстыми стенами священный дворец Цу-Кин-Чинг. Его золотистые крыши сверкали на солнце.

«Они хотят показать мне тело Голубого Дракона и, может быть, убить меня рядом с ним, дабы отомстить…»

Но, кажется, воины не имели столь жестоких намерений, ибо они не стали сворачивать в сторону резиденции Голубого Дракона, находившейся чуть правее по пути их следования. Перейдя через подъемный мост, они вошли в императорский дворец. Капитан сделал знак солдатам опустить паланкин и открыть дверцы. Они находились в первом внутреннем дворике дворца. Здесь царило оживление. Только наследные принцы, обладатели желтых поясов, имели право въезжать во дворец в открытых паланкинах, которые несли четверо мускулистых кули. Остальные должны были продолжать свой путь пешком. Накануне Флорис не успел разглядеть даже дворцовых стен, ибо они быстро свернули в другую сторону. Теперь же, выйдя из носилок, он с любопытством окинул взором императорскую цитадель. Вместе со своими провожатыми он миновал несколько внутренних двориков и рвов, наполненных прозрачной водой; повсюду громоздились парапеты, золоченые пилястры, огромные фигуры львов, выточенные из песчанника.

Служители с длинными косами, одетые в голубые и светло-желтые костюмы, сновали взад и вперед, не обращая на Флориса и его спутников ни малейшего внимания; капитан подвел Флориса к трем мандаринам.

— О! О! О! — радостно заулыбались мандарины. Начав вежливо похихикивать, они постепенно смеялись все громче и громче.

«Кажется, еще не все потеряно», — подумал Флорис, в свою очередь церемонно раскланиваясь, как это принято в Поднебесной империи, этикет которой ему довелось изучать.

— Ах! ах! ах! — вторил мандаринам молодой человек.

У мандаринов был вполне удовлетворенный вид. Обступив Флориса, они трусцой повлекли его дальше. Мандарины были облачены в подобие казакинов из лисьего меха, показавшихся Флорису излишне теплыми для летнего времени. Их выдающиеся животики колыхались под жемчужно-серыми шелковыми платьями, а желтая бахрома шапочек трепыхалась вместе с хвостом из павлиньих перьев. Флорис почувствовал себя неуютно в своем простом голубом платье без украшений. Не будучи суеверным, на всякий случай он все же коснулся рукой своего талисмана и портрета Батистины. Не снижая скорости, он следовал за своими резвыми провожатыми через бесчисленные дворики и покои дворца, соперничавшие между собой в красоте и роскоши убранства. С изумлением Флорис убеждался, что во дворце в Пекине царит та же толчея, что и в Версале, а торговцы со своими лотками и прилавками имеют доступ во внутренние помещения императорского жилища.

Трое сановников вынуждены были все время оборачиваться и подгонять молодого человека, который, забыв о своем непонятном положении, все время останавливался, восхищенный окружавшим его великолепием, видеть которое доводилось далеко не каждому европейцу. Мысль о побеге ни разу не закралась ему в голову. Ему казалось, что отныне ему придется вечно блуждать в этом лабиринте комнат и закоулков, разделенных внутренними двориками, выложенными мрамором, с неизменными фонтанчиком и бассейном с золотыми рыбками посредине.

— Вот самый высокий зал, — хором прошептали три мандарина, — а вот большой зал со средней высотой. Здесь живет светлейший владыка Неба и небесных врат. А также воинская доблесть. И врата десяти тысячелетий.

Флорис лишь успевал оглядываться. Ему нравились цветистые китайские именования.

«Будьте осторожны, нужно быть очень сильным, иначе Китай источит ваше сердце», — словно издалека прозвучал голос отца дю Бокажа.

Теперь он гораздо лучше понимал слова, сказанные почтенным иезуитом. Да, преподобный отец был совершенно прав: Китай одновременно отталкивал и притягивал Флориса, приводил в ужас и очаровывал. Эта страна была непонятна и вместе с тем так близка.

— Вот врата Ван-Суи[47], — почтительно прошепелявил мандарин, увлекая Флориса к пяти лестницам, бегущим в одном и том же направлении. Все, кроме средней, были заполнены людьми. Флорис подумал, что с императором нужно быть сдержанным. Карабкаясь следом за своими провожатыми, Флорис машинально насчитал сорок две ступени.

— Вот мы и в Таи-Хо-Тиан, — произнес один из мандаринов, поручая Флориса другому придворному. Флорис так и подпрыгнул: он знал, что Таи-Хо-Тиан означал то же, что и салон Бычий Глаз в Версальском дворце и апартаменты Людовика XV. Это была «императорская комната». Здесь также царила суета. Уже знакомый Флорису мандарин вернулся за ним, взял за руку и повел по неожиданно пустынному коридору с затянутыми шелком стенами.

Он втолкнул Флориса в маленькую уютную комнату, куда не долетало ни единого постороннего звука. Спиной к нему стоял какой-то человек: он внимательно изучал хрустальный глобус, покоившийся на крыльях бронзовых львов. Мандарин мгновенно испарился, напоследок сделав знак Флорису не трогаться с места. Молодой человек подождал несколько минут, показавшихся ему вечностью. Ему страшно хотелось подойти к географу, хлопнуть его по плечу и напомнить о своем существовании, однако внутренний голос подсказывал, что подобный поступок может быть расценен как невоспитанность. Чтобы напомнить о себе, Флорис решил покашлять. Человек удивленно обернулся. Он явно не привык к столь неуместным проявлениям нетерпения. Своим цепким взором он принялся изучать Флориса. Под взглядом этих умных раскосых глаз юноша почувствовал себя совершенно голым. Человек у глобуса был одет в платье из желтого шелка без единого украшения, такое же, как у Флориса. На голове его сидела черная бархатная шапочка, с нее на лоб свешивалась огромная жемчужина, единственная драгоценность в его костюме, свидетельствовавшая о том, что он принадлежал либо к мандаринам, либо к придворным принцам. Однако Флорис гадал не долго. Надменный взор географа быстро подсказал ему, с кем он имеет дело.

— Это ты — чужестранный варвар по имени Ад-иан? — спросил человек по-китайски.

— Нет, благородный Сын Неба, наделенный всеми добродетелями, я занял место моего брата.

Чуть заметное облачко пробежало по гладкому молодому лицу императора, удивленного проницательностью Флориса.

— Кто тот мошенник, сообщивший тебе, куда тебя ведут?

— Никто, Сын Неба. Только истинный повелитель великой империи может с первого взгляда внушить такому варвару, как я, величайшее к себе почтение.

Киен-Лонг еще внимательней вгляделся в Флориса. Молодой человек не был полностью уверен, что слова его будут восприняты должным образом, однако он все больше убеждался, что уроки отцов-иезуитов пошли ему впрок. Как и они, он начал чувствовать, чем можно тронуть сердце китайца.

— Неужели твой брат такой трус, что побоялся прийти ко мне сам?

— Простите меня, Сын Неба, но мой брат благороден и отважен, как дракон, но сейчас он лежит без сознания и, возможно, умирает. Врачебная наука не в силах спасти его.

— Твоего брата лечат иезуиты? — лукаво улыбаясь, спросил император. Внезапно он показался Флорису совсем юным и невольно напомнил ему его короля, Людовика XV, который тоже, будучи властелином сказочной державы, когда хотел, умел быть обворожительным и обольстительным.

— Да, повелитель Срединной империи, варварские священники пытаются побороть его болезнь, но им нужен лед, чтобы умерить жар, сжигающий его мозг, а его у них нет.

Киен-Лонг не мог больше сдерживаться и весело расхохотался. Сердце Флориса сжалось при виде столь хладнокровной жестокости.

«Неужели я ошибся в этом монархе?» — горестно подумал он.

— Ах! Эти иезуиты знают множество интересных вещей, неизвестных нам, — воскликнул император на прекрасном французском с едва заметным акцентом, выражавшемся в легком пришептывании. — Ради их наук мы позволяем им оставаться в Китае, хотя и запрещаем говорить с нашими подданными об их боге. Скажи мне, что бы ты обо мне подумал, если бы я вдруг послал своих жрецов в Рим, чтобы объяснить твоему… папе, что он не прав, и что настоящий бог — это наш Будда?

Флорис, сраженный справедливостью подобного аргумента, мог лишь поклониться в ответ.

— Слова вашего величества необычайно мудры.

— Подойди… посмотри на этот глобус, представляющий собой землю, и на тот, являющий собой небесную сферу. Там отмечены все звезды, известные иезуитам. А вот и инструмент, сооруженный ими по моему приказу, чтобы определять время будущих и прошлых затмений. Но иезуиты знают не все, и нередко старая китайская наука побеждает их. Мне нравится, когда мы можем показать им превосходство нашей науки, это единственный способ немного сбить с них спесь…

Флорис никак не мог понять, куда клонит император. Киен-Лонг улыбнулся и протянул руку к гонгу. Раздался негромкий звук — чтобы не утомлять ушей императора. Самый старший из мандаринов мгновенно просеменил в комнату и тут же попытался упасть на колени. Император жестом остановил его и сказал, но на этот раз по-китайски:

— Пошли моего врача Дзу-Вана к иезуитам, чтобы он осмотрел юного варвара по имени Ад-иан. Скажи ему, что я приказываю излечить его. Иди…

Император повернулся к Флорису и продолжил по-французски:

— Ты останешься доволен, твой брат будет жить, а иезуиты немножко позлятся, что китайский врач преуспел там, где они ничего не смогли сделать.

Флорис не знал, радоваться ли ему, или тревожиться. Состояние Адриана было столь безнадежным, что он уже перестал верить в его выздоровление. Он с изумлением взирал на императора, распоряжавшегося жизнью и смертью. Киен-Лонг сел на высокий табурет и принялся машинально крутить то один, то другой шар.

— А теперь я приказываю тебе рассказать, что произошло сегодня ночью. Кто убил моего верного Голубого Дракона?

Флорис задрожал. В руке Киен-Лонга он увидел шелковый свиток, врученный графом перед смертью своему сыну. Юноша колебался, прежде чем ответить, ибо совершенно не представлял себе, что могло содержаться в послании Голубого Дракона. Император почувствовал его нерешительность.

Нахмурив брови, столь тонкие, что они казались выщипанными, как это обычно делают женщины, или же нарисованными рукой настоящего художника, он приказал:

— Говори, варвар, я жду.

Его холодный голос прозвучал угрожающе. Флорис опустился на одно колено:

— Это очень длинная и грустная история, поэтому я прошу ваше величество вооружиться терпением и быть снисходительным.

Киен-Лонг взмахнул рукой, показывая этим, что времени у него достаточно. Словно спящий кот, он сильно сощурил свои раскосые глаза, оставив всего лишь блестящие щелочки, скрывавшие его взор, но позволявшие ему внимательнейшим образом наблюдать за собеседником. С печальным достоинством Флорис рассказал императору всю правду, поведал о похищении Ясмины, о ее гибели и о гибели Голубого Дракона. Он лишь немного изменил роли, сказав, что это он поразил Голубого Дракона, когда тот хотел убить Адриана. Император не двигался; он был похож на каменное изваяние Будды; в неподвижном молчании он выслушал рассказ о трагической встрече своего генерала с его утраченным много лет назад сыном. Когда Флорис завершил свою печальную речь, в комнате надолго воцарилась тишина. Киен-Лонг размышлял, изучая честное и открытое лицо Флориса, его красивые и мужественные черты, его блестящие зеленые глаза. Он безошибочно определил, что за последние месяцы на долю юноши выпало немало страданий. Император молча протянул Флорису шелковый свиток и сделал знак прочесть его. Флорис робко взял бесценный свиток, развернул его и замер в нерешительности.

«Прежде чем отправиться во владения Будды в ночь Льва, я поручаю моего сына Ад-иана божественной милости Сына Неба. Голубой Дракон», — прочел он.

Флорис в задумчивости застыл, всматриваясь в начертанные дрожащей рукой иероглифы. Итак, граф де Вильнев-Карамей отказался от своей веры и умер, как китаец. Однако кое-что в письме весьма встревожило Флориса. Он испугался, что наговорил лишнего, ибо в послании не было сказано, что именно они отправили Голубого Дракона в сады Будды. Киен-Лонг снисходительно улыбнулся:

— Пришельцы с варварского Запада, вы не умеете скрывать своих чувств. Не жалей, что ты сказал мне правду, хотя и исказил ее из благородных побуждений. Когда вы сегодня ночью были в беседке генерала, вас видели солдаты, и они вас запомнили. Я знаю, кто на самом деле убил Голубого Дракона, и если бы ты мне солгал, я бы приказал отрубить тебе голову, как, несомненно, поступил бы и твой король. Но ты свободен. Иди же, возвращайся в миссию и ни о чем не тревожься.

— Мой король такой же великий государь, как и ваше величество, и я благодарю вас за ваше великодушие, — произнес Флорис, пятясь к двери, ибо полагал, что аудиенция окончена.

— Подожди. До моих ушей дошел еще один слух. Это ты убил вонючую собаку Великого Могола?

— О! Ваше величество, моей рукой действовал сам Будда, — скромно ответил Флорис; у него было врожденное чутье, как надо говорить с властелинами мира сего.

Киен-Лонг не ошибся в нем.

— Решительно, ты мне нравишься, варвар. Хочешь остаться в Китае? Я дам тебе все, что пожелаешь.

— Ваше величество очень добры, но если позволите, после выздоровления моего брата мы бы хотели вернуться на родину, дабы повсюду прославлять таланты величайшего в мире императора.

Киен-Лонг удовлетворенно улыбнулся.

— Я нарекаю тебя мандарином с хрустальным шаром, равно как и твоего брата. Ты умеешь охотиться на леопарда?

— Да, ваше величество, — утвердительно кивнул Флорис, не имея ни малейшего представления, о чем идет речь; однако он решил, что охота есть охота, и леопард вряд ли резко отличается от любого другого зверя.

— Вот и отлично; теперь ты будешь каждый день приходить ко мне во дворец, а через несколько дней я отправлю вас на корабле с дарами для вашего короля.

Флорис поклонился.

— Ах, а теперь пришли мне одного из этих каналий-иезуитов. У меня здесь есть абзац, в котором я никак не могу понять одной фразы…

И, повернувшись спиной к Флорису, император мгновенно углубился в чтение. Прежде чем удалиться, молодой человек из любопытства взглянул в рукопись, столь заинтересовавшую императора. Киен-Лонг читал оригинальный текст Евклида Сократика…

— О, Боже мой, он мертв, этот безумец убил его, а вы не смогли ему помешать! — завопил Флорис, увидев распростертого на кровати Адриана. Из его лба и груди торчали длинные тонкие стальные иглы. Маленький сморщенный человек с жидкой бороденкой продолжал втыкать все новые и новые.

Флорис ринулся на мучителя брата с намерением задушить его.

— Ты с ума сошел, — воскликнул отец дю Бокаж, преграждая ему путь. — Сам император послал к нам ученейшего Дзу-Вана. Умней его не найдешь во всей Поднебесной.

— Да… да… — растерянно пролепетал Флорис, — теперь понимаю… но что он делает?

— Это древняя китайская наука врачевания, насчитывающая не менее двадцати веков, мы бы с удовольствием обучились ей, однако эти мошенники китайцы не хотят раскрывать нам ее секретов. Ах! Здесь, в Китае, еще так много интересного! — ответил отец дю Бокаж. В его голосе звучали ревность и восхищение одновременно.

Флорис вздрогнул, видя, как китаец завершает свою работу, втыкая последнюю иголку в запястье больного.

— В течение одной луны твой брат будет блуждать в садах Будды. В это время придется поддерживать его силы питательными жидкостями, вводя их в рот через тростинку. Через четыре луны он встанет на ноги, — произнес старый лекарь, поднимая голову.

— Ах, да благословит вас Господь, если вы не ошибаетесь, — проговорил Флорис, осторожно приближаясь к ложу больного.

— Осторожно, я вылечу только его тело, что же до его духа; то здесь я бессилен, только ты сможешь вновь научить его любить жизнь… — завершил старец, ткнув своим сухим сморщенным пальцем в сторону Флориса.

Молодой человек склонился перед такой проницательностью. Он все больше и больше понимал пристрастие отца дю Бокажа к загадочной стране, именуемой Китаем.

Медленно тянулись недели. Жар, мучивший Адриана, спал. Тучи, окутывавшие его разум, рассеялись. Императорский лекарь вытащил из него иголки. В одно прекрасное утро Адриан пришел в себя и улыбнулся брату. Флорис был потрясен. Ему нужно было дважды едва не потерять Адриана, чтобы осознать, насколько тесно они связаны невидимыми узами.

Каждый день нес перемены к лучшему в состоянии Адриана. Старший брат никогда не упоминал о событиях той страшной ночи. Казалось, он все забыл. Однако Флорис в этом сомневался: нередко брат впадал в черную меланхолию, и ничто не могло развеять его. Флорис прекрасно понимал его состояние, ибо сам пережил нечто подобное, когда узнал, что его любовь к Елизавете проклята. Он окружил брата нежной заботой и расставался с ним только затем, чтобы пойти во дворец, дабы исполнить свои обязанности «мандарина с хрустальным шаром» в Таи Хо Тиан или отправиться с Киен-Лонгом на нескончаемую охоту на леопарда.

— Для варвара ты необычайно храбр… — удивился император, увидев, как Флорис с одним лишь кинжалом бросился на леопарда. Молодой человек про себя подумал, что когда-то он знал одну пантеру в женском обличье, и та была куда опасней… Юлия Менгден, неужели она тоже умерла? Внутренний голос шептал Флорису, что ему еще доведется встретить это коварное создание на своем пути, и тогда он сможет утолить свою жажду мести.

«Много ли мандаринов на службе у твоего короля? Каковы их развлечения? Что есть твой народ? Где содержатся женщины? У вас их прячут так же, как и здесь? Добродетельны ли они?» — Киен-Лонг задавал Флорису тысячи вопросов. Рассказы о Версальском дворе завораживали его. Он без конца расспрашивал Флориса о жизни в Париже и в Петербурге. Киен-Лонг жадно стремился все познать и обо всем узнать. Флорис был восхищен ученостью юного императора. Надо ли говорить, что Жорж-Альбер получил привилегию присутствовать на всех пирах, равно как и право хвастаться, что его ласкала рука самого Сына Неба. Но следует признаться, что Жорж-Альбер несколько избаловался и принимал все оказываемые ему земные почести как должное.

Наконец, после длительного выздоровления Адриан смог предстать перед императором. Юный властелин окинул своим острым взором бледное исхудавшее лицо молодого человека. Только сейчас Флорис внезапно почувствовал, насколько велико сходство Адриана с Голубым Драконом.

— Ты можешь гордиться, Ад-иан, твой отец был доблестным воином и великим полководцем. Я отдаю тебе его титул и его богатства.

— Ваше величество осыпает нас благодеяниями, я с радостью сохраню это почетное звание, как бесценный дар императора, но смиренно умоляю раздать бедным имущество Голубого Дракона, как он наверняка того желал, — произнес Адриан, гордо вскидывая голову.

Одной фразой Киен-Лонг излечил множество ран.

«Твой отец был доблестным воином… великим полководцем…»

Адриану де Вильнев-Карамей не придется больше стыдиться своего отца.

Спустя несколько дней император Китая сдержал обещание, данное Флорису. Грациозная флейта — парусное транспортное судно, пригодное, в случае необходимости, и для ведения боевых действий, с голландским флагом на мачте вошла в порт Тун-Ку. На корме были сложены многочисленные дары, которые Киен-Лонг посылал королю Людовику XV через посредство его двух варварских посланников. Последние, стоя в капитанской рубке, наблюдали за маневрами судна. Приказания капитана с лицом цвета пурпурного тюльпана были кратки, точны и безапелляционны, словно он находился на рейде родного Амстердама.

— Крепите концы, господин Ганс.

— Поднять бом-брамсель.

— Опустите бушприт.

— Ставьте паруса на фок-мачте.

Флорис и Адриан любили море. Они помнили, как еще совсем детьми плыли на португальской галере. Сколько дорог пройдено с тех пор!

Флорис покровительственно обнял брата за плечи. Адриан печально улыбнулся, взор его затуманился. Флорис понял, что он вглядывается в даль, чтобы еще раз увидеть тонкий беломраморный обелиск, установленный в Пекине в тенистом саду миссии.

— Да будет благословен святой Иосиф и все архангелы рая! Наконец-то мы возвращаемся домой! — воскликнул Грегуар, ступив на палубу и тотчас же споткнувшись о бухту канатов.

— Ах, черт побери, друзья мои, в эту зиму нам будет очень не хватать вас, мы успели привязаться к вам… Возвращайтесь навестить нас, если ехать через Суматру, Сингалу[48] и мыс Бурь[49], то дорога не займет у вас много времени. Поверьте мне, я хорошо изучил все пути, ведущие сюда. Сам я собираюсь пожить здесь еще лет двенадцать, а потом, даю слово иезуита, вернусь в свои родные края, в Берри, — прокричал отец дю Бокаж, спускаясь в джонку, которая должна была доставить его на берег. Преподобный отец даже не пытался скрыть слез.

— Прощай, наш верный товарищ по каторге, — прошептал Федор, крепко прижимая к себе ничтожную часть Маленькой Мышки.

Благодаря прекрасной кухне отцов-иезуитов монголка еще больше растолстела. Святые отцы заставили влюбленных пообещать прекратить сожительствовать в смертном грехе, за который на страшном суде их обрекут вечно гореть в адском пламени. Но Федор, как истинный православный, и Маленькая Мышка, как несгибаемая буддистка, отказались от католического благословения. Тогда иезуиты нашли компромисс: протестанский капитан пообещал обвенчать их в открытом море. Жорж-Альбер, взобравшись на марсель, с высоты наблюдал за маневрами судна. Резкий порыв ветра сшиб его с избранного насеста. Зевнув, зверек направился в трюм, где хранились бутылки с вином, дабы утолить страшную жажду, разыгравшуюся, несомненно, из-за свежего морского ветра. Ли Кан, поклявшийся «хвостом добродетельного единорога, что он больше никогда не покинет Китай», тем не менее решил, что Счастье Дня без него не обойдется, и третий раз за всю жизнь, пытаясь сохранить равновесие при помощи своей косички, ступил на шаткую палубу корабля; теперь ему тоже не терпелось уехать.

Флейта, надувая паруса, взяла курс по ветру. Судно лавировало, стремясь поскорее выйти в глубоководный залив.

Неожиданно у Флориса сжалось сердце: ему было жаль расставаться с Китаем.

— Адриан, неужели нам вечно суждено скитаться, не зная толком, где находится наш дом, неужели мы всегда будем стремиться вперед, падать и выбираться из-под обломков?

— Флорис, нам суждено быть навеки вместе.

Да, уверенность в этом была тем единственным сокровищем, которое дало старшему брату силы вновь полюбить жизнь.

Флорис отбросил назад свои смоляные кудри и вгляделся в зеленоватую полоску горизонта. Где-то там, далеко-далеко, в самом конце его ждала Франция и… юная девушка. Губы его невольно прошептали: «Батистина…»

Только сейчас Адриан вспомнил о страшной клятве, вырванной умирающим у его брата. Сердце его тревожно забилось: «Смогут ли договориться двое неистовых — Флорис и Батистина?»