— Господин граф де Миранда!

Слуга с угольно-черной кожей, наряженный в форменный камзол из голубого шелка с пущенными по гладкому полю большими желтыми цветами, громко выкрикнул эти слова, и они произвели сильное впечатление на множество гостей, заполнивших роскошно убранные залы маркизы де Монтелимар, очаровательной сеньоры, превозносимой в Сан-Доминго всеми искателями приключений, а также всеми чиновниками и офицерами, морскими и сухопутными.

Сразу же приостановились танцы, весьма оживленные до той поры. И дамы, и кавалеры заторопились к дверям большого зала, словно их влекло непреодолимое любопытство увидеть вблизи этого графа, который за считанные часы, что он пробыл в Сан-Доминго, умудрился обратить на себя внимание многих.

Черный привратник едва успел приподнять богатую камчатную портьеру с длинной золотой бахромой, как объявленная персона появилась.

Это был очень красивый молодой человек лет двадцати восьми-тридцати, высокого роста, с тончайшими чертами лица, выдававшими аристократическое происхождение, горящими глазами глубокого черного цвета, черными же усами и белейшей кожей, крайне необычной для командира фрегата, плавающего под жгучим солнцем Мексиканского залива.[1]

Этот странный и интригующий человек был одет, кто знает по какой прихоти, во все красное.

Именно такого цвета был камзол, красными были нашивки, штаны, нарядная фетровая шляпа с длинным пером, а также кружева, перчатки и даже высокие сапоги; из красной кожи были сделаны и ножны шпаги.

Граф, увидев перед собой стольких людей, внимательно рассматривавших его, слегка нахмурился, словно раздраженный их любопытством, потом вежливо снял шляпу, грациозно повел ею, прикоснувшись ее длинным пером к ковру, и слегка поклонился, продолжая удерживать левую руку на рукояти шпаги.

Маркиза де Монтелимар поспешила расчистить проход среди гостей и приблизилась к графу.

Не напрасно ее называли прекраснейшей вдовой Сан-Доминго! Это была роскошная уроженка Кастилии, еще молодая, так как не прожила на свете и двадцати пяти весен, высокая, стройная, гибкая, с миндалевидными лучезарными глазами, иссиня-черными волосами и белой, как алебастр, кожей — такой цветовой контраст присущ креолкам с берегов Мексиканского залива.

Муж ее, старый маркиз, всего несколько лет назад был убит в сражении с флибустьерами. Несмотря на свое вдовье положение, маркиза была одета в белое шелковое платье, украшенное спереди мелкими изумрудами, тут и там искусно собранными в группы, а на белоснежной шее красовались две нитки калифорнийских жемчугов немыслимой ценности. Она остановилась перед графом, отвесив грациозный поклон, сопровождаемый очаровательной улыбкой, а потом, протянув гостю руку, сказала:

— Рада, что вы, граф, приняли мое приглашение.

— Маркиза, люди моря грубы, но они никогда не отклоняют приглашений, особенно в тех случаях, когда таковые исходят от столь прекрасной дамы, как вы.

Эти слова заставили нахмуриться не одно лицо; среди почитателей маркизы они вызвали неодобрительный шепоток.

А граф де Миранда резко обернулся, гордо опираясь левой рукой на рукоятку шпаги и подбоченившись правой, и громко сказал:

— Кажется, кому-то не нравятся мои слова. Так знайте, что мы, люди океана, умеем не только управлять судном; нанести противнику хороший удар — нам тоже под силу.

— Вы ошибаетесь, сеньор, — сказала маркиза. — Собравшиеся здесь весьма уважают людей, которые, несмотря на бури и прочие опасности, защищают нас от флибустьеров острова Тортуга.

Никто не осмелился возразить, и лица прояснились. Один лишь капитан гранадских алебардщиков, ростом на добрую ладонь выше молодого графа, все еще не мог успокоиться.

— Сеньор, — сказала маркиза де Монтелимар, — вы не желаете предложить мне свою руку? Мне будет очень приятно опереться на сильную руку моряка.

— Который готов отдать свою шпагу, да и всю свою жизнь в ваше распоряжение, маркиза, — ответил молодой красавец, дерзко поглядывая на гостей, выражавших некоторое недовольство предпочтением, которое молодая вдова оказала никому не известному капитану.

— Этого я не требую. Вы танцуете?

— Да, маркиза, но только на французский манер, поскольку я воспитывался в Провансе.

— Как это? Разве вы не испанец? Если не ошибаюсь, де Миранда — кастильский род?

— Чистокровный испанец, но мой отец женился на француженке и ребенком отдал меня на воспитание родителям моей матери.

— Мне и в самом деле показалось, что ваше произношение отличается от нашего.

— Моряки странствуют по разным краям, так что порой забывают правильный выговор родного языка. Вот и я очень долго жил в Италии.

— Ах, вот почему вы так приятно говорите. О, Италия! Я тоже там бывала… Откуда же вы прибыли теперь?

— Из Вера-Круса, маркиза.

— Пережив по пути Бог знает сколько приключений!

— Нет, маркиза: всего лишь один шторм да пару абордажей с кораблями флибустьеров.

— Вы их потопили, надеюсь?

— Взял на буксир, пленив предварительно экипаж.

— А куда сейчас направляетесь?..

— Я остаюсь здесь защищать Сан-Доминго.

— Нам кто-то угрожает?

— Говорят, что буканьеры в союзе с флибустьерами готовятся напасть на этот город, но на своем пути они встретят сорок пушек моей «Новой Кастилии», и клянусь вам, маркиза, что я…

Граф внезапно прервался и посмотрел вбок.

Капитан алебардщиков, тот самый, что незадолго до этого ворчал больше других, красивый мужчина лет сорока, высокий, как гренадер, с длинными усами, свисающими по-китайски вниз, остановился в нескольких шагах, словно желая подслушать их разговор.

Как только молодой моряк прервался, капитан поспешно отвернулся, нетерпеливо схватившись за рукоятку своей длинной шпаги, и столкнулся с дамой, пересекавшей в этот момент зал.

— Кто этот господин? — спросил граф нахмурившись.

— Граф де Сантьяго, капитан алебардщиков Гранадского полка, — ответила маркиза де Монтелимар улыбнувшись. — Он вас заинтересовал?

— Ничуть, сеньора. Мне кажется, он преследует нас, чтобы подслушать, о чем мы говорим.

— Он мой обожатель.

— А их, должно быть, немало у такой красивой женщины.

— О, граф! — воскликнула маркиза, стукнув по руке своим богатым веером с золотыми пластинками.

— Он любит вас?

— Безумно. На прошлой неделе он заколол шпагой морского офицера, потому как подумал, что я отдала предпочтение этому несчастному лейтенанту.

— Ах, так капитан ревнив?

— Он удачливый дуэлянт, как это говорится, — добавила маркиза.

— Хотел бы я испытать хоть немного его умение, — с иронией проговорил граф.

— Остерегайтесь этого, сеньор де Миранда!

— Маркиза, вы полагаете, что такой человек, как я, боится этого капитана?

— Нет, граф, но мне было бы жалко…

— Чего?

— Если бы вас настигло какое-нибудь несчастье, — ответила маркиза, и голос ее, как показалось молодому человеку, невольно изменился от волнения.

Он отнял свою руку и удивленно посмотрел на маркизу:

— И вам, знающей меня всего каких-нибудь пять минут, — сказал он, — вам было бы неприятно, если бы со мной случилась беда?

— Я восхищаюсь такими смелыми и любезными людьми, как вы, граф.

У молодого человека перехватило дыхание, потом он сказал вполголоса:

— Странно… даже мой дядя …

Но он тут же прервался, прикусив губу.

— Что вы сказали, граф? — переспросила маркиза.

— Музыка и в самом деле великолепна, нам надо станцевать это восхитительное фанданго.[2]

— Как раз это и я хотела предложить вам.

— К вашим услугам, маркиза.

Танцы продолжились.

Дамы и кавалеры стремительно кружились в роскошных залах дворца Монтелимар, наэлектризованные дюжиной музыкантов, скрытых за неким подобием небольшого садика, который образовали два ряда пышных бананов. Огромные листья растения достигали золоченого потолка.

Граф встал рядом с маркизой, и они легко смешались с круговоротом танцующих.

Некоторые из танцоров даже остановились, чтобы полюбоваться на очаровательного молодого человека и его не менее очаровательную партнершу, пораженные их легкостью и грацией.

Никогда прежде они не видели столь хорошо танцующего моряка.

Фанданго закончилось, и граф только что проводил маркизу к ее месту, когда позади себя услышал голос:

— Сеньор, вы, кто так хорошо танцует! Может быть, вы столь же хорошо умеете играть?

Молодой капитан «Новой Кастилии» живо обернулся и не очень-то удивился, увидев капитана алебардщиков Гранадского полка.

Мгновение граф его рассматривал, а потом ответил с некоторой долей иронии:

— Кабальеро должен уметь танцевать, играть и наносить удары шпагой, когда представится случай.

— Пока что я предлагаю вам только сыграть, — сказал капитан алебардщиков.

— Если вам это доставит удовольствие, я к вашим услугам, граф де Сантьяго.

— Как? Вы знаете меня? — изумился капитан.

— Так… случайно.

Немного побледневшая маркиза ди Монтелимар поднялась с места.

— Граф ди Сантьяго, чего вы хотите от графа де Миранда? — спросила она.

— Ничего иного, сеньора, кроме как предложить ему сыграть партию в карты, — ответил капитан. — Моряки предпочитают игры танцам, не правда ли, граф?

— Иногда, — сухо ответил молодой человек.

— И потом, вы уже станцевали с королевой праздника.

— Но если маркиза захочет сделать еще один тур, я немедленно откажусь от партии, которую вы мне предлагаете, что бы потом ни случилось.

— Вечер еще не подошел к концу, и у вас будет время подвигать ногами, сколько хотите, — с тонкой иронией заметил капитан алебардщиков.

— Граф, не играйте, — сказала маркиза.

— О, это будет только одна партия! — ответил молодой моряк. — Есть такие развлечения, которые нравятся мореходам. Пойдемте, сеньор де Сантьяго.

Он галантно поцеловал руку маркизы де Монтелимар и последовал за угрюмым капитаном алебардщиков, сделав предварительно прекрасной вдове скрытный знак, словно говоря: «Не беспокойтесь обо мне».

Они пересекли просторный, залитый светом зал, где морские и сухопутные офицеры весело танцевали с самыми очаровательными сеньорами и сеньоритами Сан-Доминго, и вошли в маленькую гостиную, где дюжина офицеров, по большей части старых, играли и курили большие гаванские сигары, нисколько не интересуясь течением бала.

Обычные и двойные дублоны[3] поблескивали на игорных столах, а кости и карты игроки бросали с завидной беспечностью, скорее наигранной, чем настоящей.

— Господин граф, — сказал капитан алебардщиков, — что вы предпочитаете: карты или кости?

Молодой капитан фрегата на мгновение задумался, а потом ответил:

— Кости, мне кажется, дают больше эмоций, чем карты. И это отлично подходит для людей военной профессии, привычных к шпаге и пушкам. Не так ли, сеньор де Сантьяго? Мы же не похожи на мирных владельцев плантаций сахарного тростника или индиго!

— Вы остры на язык, граф.

— Это от соленой морской воды, — улыбнулся молодой человек. — Мы, люди моря, насквозь просолены ею.

— Тогда как мы, напротив, пропахли дымом, — ответил капитан алебардщиков.

— Почему?

— Потому что мы вечно живем в лесах, охотясь на буканьеров.

— И много вы убиваете этих негодяев?

— Уфф! Порой случается, что кто-нибудь из них погибает от наших аркебуз,[4] но почти никогда такого не происходит от алебард нашей стражи. Едва эти мошенники заслышат говор аркебуз, они убегают, как зайцы, вместо того чтобы атаковать.

— Кто? Буканьеры или наши?

— Наши, граф!

— Они такие пугливые?

— Иногда достаточно одного хорошо укрывшегося в лесу буканьера, чтобы обратить в бегство наших алебардщиков. И заметьте, они никогда не отправляются в поход, если в отряде не наберется по крайней мере пятьдесят человек.

— Ну и храбрецы! — сказал граф де Миранда со слегка язвительной улыбкой.

— Каррай![5] Хотел бы я вас увидеть на их месте!

— Я атаковал бы их, встав во главе своих матросов.

— Знаем мы, как отличаются команды наших галеонов! — насмешливо бросил капитан. — После первых же пушечных выстрелов они спускают испанский флаг и отдают негодяям с Тортуги все слитки золота, что находятся в трюмах.

— Ну, мои-то… — граф де Миранда остановился, прикусив губу, словно он передумал высказать что-то, и перевел разговор на другую тему: — Ну, так будем мы играть, капитан?

— Для этого я вас и пригласил. Посмотрим, что приносит любовь — удачу или несчастье.

— Что вы хотите сказать?

Граф де Сантьяго, не отвечая, сделал знак черному слуге, одетому в шелковую ливрею, и приказал:

— Кости. Мы хотим играть.

— Сейчас принесу, господин граф.

И вскоре принес на серебряной тарелочке с тонкой чеканкой маленькую золотую чашку с двумя костями, выточенными из зуба морской свиньи.[6]

— Во что будем играть, сеньор граф де Миранда? — спросил капитан алебардщиков.

— Во что хотите.

— Следите за своими словами.

— Почему, сеньор граф де Сантьяго? — с наигранным безразличием спросил молодой человек.

— Каррай!

— Карамба![7] Богохульствуете, господин граф.

— Вы тоже, как мне показалось.

— О! Но я-то моряк! Впрочем, и вам никто не запрещает богохульствовать. И мореходы, и сухопутные люди временами полностью сходятся на этом… поле.

— Вы остроумны, граф.

— Случается.

— Во что играем?

— Я вам уже сказал: во что хотите.

— В живую шкуру?

Молодой человек с удивлением посмотрел на капитана.

— Не знаю, что это такое. Может быть, акулья шкура?

Капитан гранадских алебардщиков самым вызывающим образом уперся руками в бока, а потом серьезно сказал:

— Среди сухопутных воинов есть привычка разыгрывать плоть, когда они устают бросать золото на стол.

— То есть? — спокойно спросил граф де Миранда.

— Кто проиграет, тот вышибает выстрелом из пистолета свои мозги.

— Скверная игра!

— Зато очень интересная, потому что на кон поставлена жизнь.

— Я предпочитаю рисковать дублонами, — ответил молодой человек. — Это я нахожу более удобным.

— А когда денег больше нет?

— Тогда я покидаю игорный стол и отправляюсь спать в свою каюту. По крайней мере, так принято на море.

— Но не у нас!

— Черт! Неужели мы так различаемся, господин граф?

— Возможно! — сухо ответил капитан.

— У вас очень плохой вкус.

— Вы хотите оскорбить меня?

— Я? Ни в коем случае, капитан. Я пришел сюда играть, а не раздражаться и не скандалить. Что бы тогда сказали про меня?

— Возможно, вы и правы.

— Так оставьте в покое шкуры, живые или мертвые, и будем играть на дублоны или пиастры.[8] По крайней мере, из-за них нельзя ни продать себя, ни убить.

— Сколько ставите?

— Сто пиастров, — ответил молодой человек.

— Хотите разорить меня?

— Нет, поскольку я плохой игрок, сеньор де Сантьяго. А кроме того, мне не везет ни в карты, ни в кости.

— Зато вам везет с хорошенькими сеньорами, больше всего с маркизами, — капитан был почти вне себя.

— В море мне попадались только корабли, а на них чаще всего я встречал корсаров, и уверяю вас, что поцелуев они мне не дарили. Напротив, на мои приветствия они отвечали зарядами крупного калибра, от которых мои люди обливались холодным потом.

— Но на суше-то вы с женщинами встречаетесь.

— Сеньор де Сантьяго, я пришел в эту гостиную поставить на кон несколько тысяч пиастров, а не заниматься болтовней. Вы должны бы знать, что моряки не любят много болтать… Сто пиастров?

— Идет! — ответил граф де Сантьяго, пренебрежительно махнув рукой.

— Хотите быть первым?

Капитан, не отвечая, взял золотую чашечку, перемешал в ней кости. А потом выбросил их на стол.

— Тринадцать! — сказал он. — Вот номер, который принесет мне удачу.

— Вы суеверны?

— Нет, во всяком случае, сердце мое ёкнуло от этого числа.

— Тогда вы умрете очень скоро, — засмеялся граф де Миранда.

— От чьей руки?

— Я никогда не считал себя вещуном.

— От руки соперника?

— Быть может.

— Не верю в это, потому что последнего из них я убил на прошлой неделе по одному лишь только подозрению.

— Очень уж вы быстры на руку, сеньор де Сантьяго.

— И она всегда будет такой, как только сожмет шпагу.

— Да и моя в таком случае не промедлит, — парировал молодой человек.

Капитан алебардщиков пристально посмотрел на него, словно хотел хорошенько понять смысл этих слов, а потом сказал:

— Ваша очередь.

Граф де Миранда взял в свои руки чашечку, встряхнул в ней кости и высыпал их на стол.

— Четырнадцать! Что за комбинация! — воскликнул он. — Черт возьми! Тринадцать и четырнадцать! Что означают эти два числа, таких близких?

Капитан алебардщиков провел рукой по нахмуренному лбу. Очевидное беспокойство отразилась на его лице.

— Что вы на это скажете, сеньор де Сантьяго? — спросил молодой человек.

— Что вы выиграли мою сотню пиастров.

— Это меня не волнует; я говорю о двух числах.

— Я тоже не предсказатель.

— Продолжим?

— Да, я хотел бы посмотреть, как сложится новая комбинация чисел. Предлагаю вам три попытки, по пятьсот пиастров каждая.

— Согласен; бросайте.

Капитан взял чашечку и, нервно перемешав кости, вытряхнул их на столик.

Ругательство едва не сорвалось с его губ, а на лбу выступили капельки пота.

— Опять тринадцать! — выкрикнул он. — Уж не с дьяволом ли я играю?

— Действительно, я одет как он! — по-прежнему отшутился граф де Миранда.

— Играйте, черт побери!

— Двенадцать! — вслух произнес молодой человек.

Капитан вздрогнул.

— Тринадцать находится между двенадцатью и четырнадцатью! — сказал он, стукнув кулаком по столу. — Вы не находите все это странным, граф?

— В самом деле, над этим стоит подумать.

— Но фатальный-то номер у меня!

— Однако вы выиграли у меня пятьсот пиастров. Этой суммой может удовлетвориться даже капитан алебардщиков.

— Я предпочел бы потерять их, лишь бы выпало другое число.

— Ни я, ни вы не можем командовать костями. Продолжим.

Игра возобновилась, и граф де Миранда выиграл еще тысячу пиастров: ему выпало пятнадцать и семнадцать против четырнадцати и шестнадцати.

Капитан поднялся в плохом настроении, и в этот самый момент слуги объявили, что наступила полночь и праздник закончился.

— Завтра я отправлю вам на борт тысячу сто пиастров, которые вы у меня выиграли, граф, — сухо сказал сеньор де Сантьяго.

— Не торопитесь, — ответил молодой человек.

— Надеюсь, вы предоставите мне возможность отыграться.

— Когда захотите.

— Но только не здесь.

— Почему?

— В этом доме мне не везет.

— И нельзя вволю ссориться, не так ли, капитан? — с усмешкой спросил де Миранда.

— Может быть, — ответил капитан. — Доброй ночи, граф.

Сказав это, он вышел из гостиной и направился в зал, где дамы и кавалеры столпились подле маркизы де Монтелимар для прощания.

Командир «Новой Кастилии» задержался, прислонившись к дверному косяку.

Видимо, он ждал, пока гости разойдутся.

По выражению его лица было видно, что он озабочен не меньше графа де Сантьяго. Левой рукой он сжимал рукоятку своей шпаги и нервно подкручивал усы. Когда роскошный зал почти опустел, граф, в свою очередь, приблизился к маркизе, которая, казалось, уже искала его взглядом.

— Сеньора, — сказал он, поклонившись, — простите меня за то, что я не вернулся, чтобы еще раз протанцевать с вами, но я был вовлечен в очень трудную игру.

— С капитаном алебардщиков? — спросила прекрасная вдова с некоторой тревогой.

— Да, маркиза.

— Вы не поссорились с ним?

— Нисколько.

Маркиза облегченно вздохнула.

— Остерегайтесь его, господин граф, — помолчав, сказала она. — Это очень опасный человек.

Де Миранда стукнул кулаком по рукоятке шпаги.

— Когда со мной этот клинок, я не боюсь всех вместе взятых капитанов алебардщиков Испании, Франции или Италии! — гордо бросил он. — Маркиза, когда я смогу увидеться с вами? Мне нужно получить от вас очень важную информацию.

— От меня?

— Да, маркиза.

— Тогда завтра вы сможете позавтракать со мной.

— Завтра, — сказал граф, и по его лицу пробежала легкая тень, — может быть очень поздно.

— Вы рассчитываете так быстро уехать? Но ведь вы прибыли только сегодня утром.

— Верно, маркиза, но бывают такие случаи, когда не можешь распоряжаться собственным временем. Я могу остаться, но могу и сняться с якоря с минуты на минуту. Однако я не хотел бы покидать порт, прежде чем побеседую с вами.

— Но разве вы не прибыли охранять Сан-Доминго от нападений корсаров с Тортуги и буканьеров?

— Я не могу ответить на этот вопрос, маркиза.

— И тем не менее вы не должны исчезнуть так скоро. Вы ездите верхом, граф?

— Да, маркиза.

— Завтра состоятся петушиные скачки, и я бы желала, чтобы вы приняли в них участие.

— Почему?

— Наградой победителю будет мой поцелуй, и выигравший также должен поцеловать меня.

Граф де Миранда слегка вздрогнул.

— Что бы ни произошло, — сказал он, — я буду участвовать в скачках. Доброй ночи, маркиза, мы увидимся, потому что это необходимо.

Он поцеловал руку прелестной вдовы и вышел в сопровождении слуги-мулата, с трудом державшего тяжелый серебряный канделябр. В то же самое время последние гости покинули великолепный дворец Монтелимар.

— Сегодня вечером бакан[9] задерживается.

— Набей в трубку в два раза больше табака, мой дорогой Мендоса. Я загнал его туда на два пальца, и теперь тяга замечательная. Как ты думаешь, какая разница между ступенями этой церкви и ступеньками судовых настроек?

— На «Новой Кастилии» есть хотя бы что выпить, Мартин.

— Но там и бомбы сыпятся, Мендоса, а у испанцев они не менее грозные, чем наши.

— Не буду возражать, дружок, в любом случае там я чувствую себя лучше. По крайней мере, есть пушки, чтобы отвечать.

— А твоя драгинасса[10] что, не считается? А пистолеты твои, может быть, заряжены табаком? Вечно ты ворчишь, Мендоса, как это и положено старому моряку.

— Однако скажи, Мартин, умеет ли ворчун так же хорошо работать шпагой и саблей.

— Если бы это было не так, сеньор ди Вентимилья, племянник знаменитого Черного корсара, не выбрал бы тебя в сопровождающие.

— Ты всегда прав, Мартин. Музыка закончилась?

— Я ее больше не слышу.

— Тогда капитан скоро придет.

— Набей трубку.

— Тяга у нее, как в камине.

— Ложись-ка и вздремни, если тебе хочется. Я посторожу.

— Ты смеешься надо мной, канонир. Старому моряку с «Молнии», служившему еще у Черного корсара, заснуть в тот момент, когда молодому графу ди Вентимилья угрожает, возможно, опасность? Ты спятил, Мартин.

— Тогда набей в трубку три порции табака.

— Даже десять, если хочешь, лишь бы не закрывались глаза, лишь бы можно было защитить сына бедного Красного корсара.

— Тише, Мендоса. Кто-то идет.

Двое мужчин, сидевших на широкой лестнице старой церкви, резко поднялись, держа руки на пистолетах, наполовину спрятанных в повязках из красной шерсти, укрепленных на боках.

Это были люди очень крепкого сложения, сильно различавшиеся по возрасту. Тот, кто звался Мендосой, прожил никак не меньше пятидесяти лет, другому едва ли стукнула половина. Оба были среднего роста, коренастые, с огромными ручищами, могучей грудью и основательно посаженными бычьими спинами.

Только цветом кожи они различались. Тогда как у первого кожа всего лишь побронзовела на ветрах и солнце, второй был совершенно черный, да к тому же у него отсутствовала растительность вокруг губ и на подбородке.

— Идет? — спросил старший. — У тебя глаза получше моих. Я не такой дикарь, как ты, мой дорогой Мартин.

— Не ожидал я такого оскорбления с твоей стороны.

— Он отрицает свое родство с Вельзевулом. Говорят ведь, что дьявол черный.

— Ты его никогда не видел, Мендоса.

— И даже никогда не стремился к этому, — ответил старший. — Ну, видишь?

— К нам приближается мужчина.

— Это сеньор ди Вентимилья?

— Леопард я, что ли?

— Тем не менее и отец твой, и дед знавали этих чудесных зверей, когда жили в их краях.

В этот момент послышался легкий свист, потом человек быстрым шагом направился к церковной лестнице.

— Сеньор ди Вентимилья! — вскрикнули оба моряка, поднимаясь на ноги. Это и в самом деле был граф де Миранда, или, лучше сказать, ди Вентимилья, племянник знаменитого Черного корсара. Он шел, время от времени оглядываясь назад, словно боялся, что его кто-то преследует.

— Доброй ночи, храбрецы, — сказал он. — Какие новости, Мендоса?

— Не слишком хорошие, господин граф, — ответил старый флибустьер.

— Вы ничего не узнали о кавалере Баркисимето?

— Мы расспросили больше двадцати человек и столько же упоили, но никто не мог нам сказать, где находится секретарь маркиза.

— Однако меня уверили, что он должен быть здесь, — сказал сеньор ди Вентимилья. — Только он может назвать имена тех, кто вынес позорный приговор Красному и Зеленому корсарам, а после приказал повесить их.

— Похоже, этот негодяй почуял опасность и дал тягу? Вы же знаете, что у испанцев много шпионов.

— Это невозможно! Наш фрегат все считают испанским судном, отправленным для защиты города от возможного сюрприза со стороны буканьеров и флибустьеров, — возразил граф. — Если бы у них было хоть какое-то подозрение, нас бы уже атаковали стоящие в гавани галеоны и каравеллы. Вы не заметили ничего необычного в порту?

— Нет, господин граф. На торговые суда весь день грузили сахар и кофе, а военные корабли не снимались с якоря, — ответил Мендоса.

— И тем не менее я не чувствую себя абсолютно спокойным. Достаточно малейшей неосторожности, и нас разнесут в щепки пушки фортов и кораблей.

— Никто не совершит неосторожного поступка, граф. Команду на берег не выпускают, а я еще поставил часовых возле обоих трапов и даже приставил надежных людей к шлюпкам.

— Несмотря ни на что, я хотел бы уйти отсюда как можно скорее. Наша комедия долго продолжаться не может, а дело свое мне надо здесь уладить. Ах, если бы я смог увидеться с маркизой хотя бы на десять минут, это значительно облегчило бы поиски неуловимого кабальеро. Она должна очень хорошо знать о подлости, совершенной ее деверем.

Он помолчал немного, а потом добавил:

— Не легла ли она спать? Что ж: проверим! Держите наготове шпаги, храбрецы, а также пистолеты.

— Вот уже три часа, капитан, как мы только и ждем случая подраться, — сказал Мартин.

— Следуйте за мной.

Убедившись, что на улице никого нет, они бесшумно пересекли ее и направились к дворцу Монтелимар, находившемуся неподалеку. Граф, не подходя к воротам, обогнул великолепный сад, огражденный железной решеткой, которая тянулась и вдоль торцов здания. Он взглянул вверх и заметил два освещенных окна.

— Она еще бодрствует, — прошептал граф.

Внезапно он вздрогнул.

Из неприкрытых окон до него донеслись нежнейшие звуки.

Кто-то во дворце играл на мандолине. Кто? Ясно, что не слуга и не горничная. Они бы не осмелились взять в руки инструмент, если бы маркиза отправилась почивать.

— Неужели она? — спросил себя граф.

Он повернулся к морякам, обнажившим свои длинные шпаги, дабы избежать всякой неожиданности, и сказал им:

— Придется перелезть через ограду.

— Для моряков это детские игрушки, — ответил Мендоса.

— Пойдем на абордаж, — сказал Мартин.

Граф ухватился за решетку, полез наверх, ловкий, как белка, перемахнул через зубцы и скользнул вниз, приземлившись посреди великолепной цветочной клумбы. Почти одновременно с ним спрыгнули в сад моряки.

— Нам предстоит схватка? — спросил Мендоса.

— Пока оставь в покое шпагу, — ответил граф ди Вентимилья. — Позже увидим, появится ли нужда в хорошей стали. Идемте, но без лишнего шума.

Они пересекли сад, стараясь не хрустеть гравием, которым были посыпаны дорожки, и остановились под освещенными окнами.

На мандолине продолжали играть сладчайшую сигнадилью.[11]

— Это может быть только маркиза, — пробормотал граф. — Эту сигнадилью играли сегодняшним вечером на балу, и маркиза пытается воспроизвести ее… Неужели мне так повезло?

Гигантский бомбакс[12] высотой в добрых тридцать метров, с покрытым колючими наростами стволом, рос возле дворца, протягивая свои ветки почти к самым освещенным окнам и прямо над ними.

— Вот именно то, что мне нужно, — пробормотал граф. — Стойте здесь и ни о чем не думайте. Долго я не задержусь.

Он полез вверх по стволу, избегая наростов, чтобы не поранить руки, тогда как Мендоса и Мартин растянулись под деревом, почти полностью укрывшись в густой траве.

Сильному и ловкому молодому человеку хватило всего нескольких секунд, чтобы добраться до кряжистого сука, касавшегося одного из полуприкрытых освещенных окон.

Он взглянул через стекло.

Его взгляду открылся элегантный кабинет со стенами, увешанными гранадскими гобеленами, столь же элегантной была и его меблировка, хотя мебель стояла тяжеловесная, как это полагалось в те времена.

Комнату ярко освещали несколько свечей, вставленных в серебряный подсвечник.

Однако никого в комнате не оказалось, тем временем мандолина продолжала звучать.

Внимание молодого графа привлекло шелковое, усыпанное изумрудами платье, в котором маркиза появилась на празднике. Оно было брошено на маленький мавританский диван и поблескивало золотыми и серебряными искорками.

Граф уже готовился прыгнуть, когда услышал голос Мендосы:

— Кто идет?

Голос, который граф узнал сразу, ответил:

— Это я вас хочу спросить, мошенники: что вы здесь делаете?

— Это мы-то мошенники?! — возмутился Мартин.

— Граф де Сантьяго! — процедил сквозь зубы сын Красного корсара.

Он находился на высоте всего около четырех метров, а потому, не раздумывая, спрыгнул с дерева. Мендоса и Мартин, со шпагами в руках, стояли лицом к лицу с капитаном алебардщиков, тоже обнажившим клинок.

— Ба! — с издевкой протянул граф де Сантьяго. — Граф де Миранда упал откуда-то сверху! Вы, видимо, решили запастись плодами бомбакса? Уверяю вас, они несъедобны и годятся только для выделки скверного хлопка.

— А вы пришли сюда собирать цветы, не так ли? — спросил покрасневший от гнева граф ди Вентимилья.

— Возможно, и так, но я их, по крайней мере, собираю на земле, тогда как вы ищете плоды возле окон и совершенно не задумываетесь о том, что можете лишиться жизни, если вдруг нога соскользнет с ветки. Жаль будет такого красивого молодого человека!

— Вы шутите, я полагаю, — сказал граф ди Вентимилья.

— А если и так? — спросил капитан.

— Полагаю, что здесь не место для шуток. Окна наверху освещены, а мне не хотелось бы, чтобы нас увидели.

— Маркиза де Монтелимар? — насмешливо бросил капитан. — Если эта персона вас волнует, мы можем поискать другое место, где нам никто не помешает. Мне знаком этот сад, и я знаю отличную лужайку, словно специально подготовленную для тех, кто желает скрестить шпаги!

— Вы меня вызываете?

— Понимайте, как хотите, меня это не трогает.

— Где эта лужайка? — взбешенно спросил граф ди Вентимилья…

— Торопитесь умереть?

— Пока что я жив, сеньор де Сантьяго, и если ваша рука быстра, то и моя не отстанет.

— Вот и договорились, — все тем же насмешливым тоном продолжал капитан. — Только предупреждаю вас: не далее как на прошлой неделе я заколол соперника, порядком поднадоевшего мне.

— Вы мне об этом уже говорили, и это не произвело на меня никакого впечатления. Я победил не одного капитана, и все они были испанцами, как и вы!

— Что вы сказали? — переспросил граф де Сантьяго.

Сын Красного корсара прикусил губу, разозлившись на себя за неосторожно сказанные слова.

— Господин граф, — сказал капитан, — вы готовы следовать за мной до той лужайки? Там мы сможем спокойно потолковать и развлечься.

— Конечно! — ответил сын Красного корсара.

— А эти люди? — сеньор де Сантьяго указал на Мендосу и Мартина. — Они нам не помешают? Не вам, так мне?

— Что бы ни случилось, мои матросы не причинят беспокойства никому, даю вам слово чести.

— Этого мне достаточно. Пойдемте, господа. Может быть, вы для чего-нибудь и понадобитесь, — добавил он через несколько секунд с обычной насмешкой в голосе.

Капитан нырнул в пальмовые заросли, прошел сквозь них, все время сопровождаемый корсаром и двумя его матросами, и вышел на маленькую лужайку, заросшую особенно густой травой и окруженную со всех сторон роскошными пальмами.

— Вот то место, где можно свободно поговорить, — капитан повернулся к графу ди Вентимилья.

— А также убивать друг друга, и никто не сможет вмешаться, не так ли, капитан? — спросил сын Красного корсара.

Граф ди Вентимилья скрестил руки на груди и, глядя на графа де Сантьяго, освещенного лучами только что взошедшей луны, сухо произнес:

— Ну, и что вы теперь хотите? Говорите быстрее, потому что я очень спешу.

— Каррай! Вы слишком торопитесь навстречу смерти!

— Карамба! Кажется, вы слишком забыли кое о чем, господин капитан.

— О чем же?

— О том, что четырнадцать победило тринадцать.

— Хотите запугать меня?

— Нисколько. Мне, впрочем, рассказывали о вашей смелости.

— Покончим счеты, граф.

— Что вы желаете?

— Нанести вам хорошенький удар шпагой, — хрипло ответил капитан. — Когда соперник пересекает дорогу или бросает на меня тень, я посылаю его отдохнуть на кладбище Сан-Доминго.

— Вы жестоки.

— В этом вы скоро убедитесь сами, если не удерете.

— Что вы сказали, капитан? Я удеру от вашей шпаги? Я — дворянин, да к тому же человек, привыкший к войнам, милый мой болтун!

— Rajo de Sol![13] Вы оскорбили меня! — завопил граф де Сантьяго.

— И вы меня.

— Я убью вас в первой же атаке!

— А может, в двадцатой?

— Вы смеетесь надо мной?

— Вроде бы, — ответил сын Красного корсара, обнажая шпагу и принимая оборонительную позицию.

— Гром и молния!

— Молния и гром!

— Это слишком, граф де Миранда.

— А какая луна! Нам предстоит сражаться без факелов и фонарей. Господин капитан гранадских алебардщиков, я вас жду.

Граф де Сантьяго, в свою очередь, обнажил свою длинную шпагу, но вдруг, не становясь в позицию, сказал:

— Вы назвали себя графом де Миранда. Это на самом деле так?

— Я дворянин, и этого вам достаточно.

— Испанец?

— Вас не должно интересовать, испанец я или нет. Впрочем, если захотите узнать мое имя, вы найдете его вырезанным на клинке моей шпаги… А теперь, капитан, довольно разговоров: я тороплюсь.

Они оба встали в позицию, а Мендоса и Мартин отошли чуть подальше в сторонку, обеспечивая дуэлянтам большую свободу действий. Граф ди Вентимилья повернулся спиной к луне, величественно выплывавшей из-за пальм и светившей прямо в лицо капитану.

Они испепеляли друг друга гневными взглядами, потом капитан, казавшийся более нетерпеливым, несмотря на свой возраст, сделал три-четыре финта, проверяя, не выкажет ли противник свое искусство.

Молодой капитан «Новой Кастилии» не шевельнулся. Он стоял твердо, как скала, со шпагой наизготовку, и внимательно следил за противником.

— Каррай! — закричал алебардщик. — Я уже вижу, что вы хорошо владеете клинком, но посмотрим, как вы парируете вот эти ложные выпады.

Сеньор ди Вентимилья не ответил. Судя по проявленному им спокойствию, дрался он на поединке, конечно, не впервые.

— Я пробью эту стену из плоти и стали, — сказал капитан, постепенно выходивший из себя. — Вот отличный удар! Защищайтесь!

И он с молниеносной быстротой выбросил руку вперед, но граф столь же мгновенно выведя кисть во вторую позицию, отвел клинок капитана.

— Каррай! Ну и крепкая же у вас рука, сеньор де Миранда. Не ожидал подобного сопротивления. Но игра только началась, а луна зайдет не раньше рассвета.

И на этот раз сын Красного корсара ничего не ответил.

Он внимательно следил за кончиком капитанской шпаги, который зловеще мерцал под лучами ночного светила.

— Вы не слишком любезны, граф, — сказал сеньор де Сантьяго, снова уходя в защиту. — Разве не известно вам, что теперь принято сражаться, обмениваясь любезными фразами?

Ответом сеньора ди Вентимилья был резкий удар, чуть не заставший капитана врасплох. Он едва успел парировать его в терцию, выиграв всего лишь какую-то долю секунды.

— Вот черт! — пророкотал капитан. — Здесь не любят шутить!

Он отступил на шаг, ощупав предварительно почву левой ногой, чтобы не поскользнуться, потом встал во вторую позицию и сказал:

— Я жду вас, граф!

Сын Красного корсара, подозрительно проследив за его перемещением, поостерегся идти в атаку и ограничился плотной защитой, выставив шпагу вперед и угрожая противнику встречным ударом в грудь.

— Стало быть, вы не желаете атаковать, сеньор де Миранда?

— Я никогда не тороплюсь, капитан.

— Уже целых полминуты я жду вас.

— Можете ждать хоть полвека, если это вам нравится.

— Черта с два!

И в третий раз граф ди Вентимилья промолчал. Он молниеносно выбросил руку вперед, сделал два прыжка и неожиданно направил шпагу на соперника, нанеся укол прямо в середину груди. Если бы и этот выпад испанец отразил, можно было бы говорить о чуде, однако в шелковом камзоле зияла большая дыра.

— Карамба! Вы осмелели, господин граф, и пытаетесь застать меня врасплох, пока я с вами любезничаю. Еще пара сантиметров — и вы бы попали. В следующий раз не забывайте вытянуться как следует…

Фраза прервалась криком. Шпага сеньора ди Вентимилья снова рванулась вперед, и клинок более чем наполовину вошел в грудь капитана. Несколько мгновений раненый оставался на ногах, держась левой рукой за шпагу графа, а потом он тяжело рухнул на землю, обломив клинок. Пять дюймов сломанного клинка остались в его желудке на уровне четвертого левого ребра.

— Убит? — спросили одновременно Мендоса и Мартин, приближаясь к месту поединка.

Граф бросил на землю обломок шпаги и наклонился над капитаном, который корчился в жестокой агонии.

— Может, вы ранены не так тяжело, сеньор де Сантьяго, — сказал он, — и тогда мы сможем вас спасти.

— Нет, полагаю, я покончил счеты с жизнью, — ответил капитан. — Черт побери! Вы ловчее меня на руку! Умру я очень скоро и сожалею только об одном.

— О чем же?

— О том, что у меня не было времени отослать вам на борт тысячу сто пиастров, которые вы у меня выиграли.

— Да забудьте вы об этом. Скажите лучше, что мы сможем сделать для вас?

— Позовите слуг маркизы де Монтелимар. По крайней мере, я умру под кровом женщины… которую люблю и ради которой умираю.

— Позвольте сначала вытащить кусок клинка, застрявший у вас в груди.

— Так вы только быстрее убьете меня. Нет… нет… слуг… пошлите… бегом.

— Мендоса! Мартин! Позовите людей из дворца!

Моряки убежали, тогда как сеньор ди Вентимилья, растроганный сильнее, чем хотел бы казаться, приподнял голову капитана, чтобы тот не захлебнулся кровью. Прошло чуть больше минуты, и замелькали огни, на дорожках показались люди.

— Сеньор граф, — сказал сын Красного корсара, — я должен оставить вас. Мне не хотелось бы, чтобы знали о том, что ранил вас я.

— Благодарю вас, — ответил капитан слабым голосом. — Если выживу, надеюсь получить у вас реванш.

— Когда вам будет угодно.

Он поднялся и быстрым шагом направился к решетке.

Мендоса и Мартин, известив слуг маркизы, удалились, в свою очередь, и перелезли через ограду. Когда слуги добежали до лужайки, капитан потерял сознание, но все еще крепко держался руками за обломок шпаги.

— Капитан гранадских алебардщиков! — воскликнул дворецкий маркизы, руководивший слугами. — Друг хозяйки! Быстро несите его во дворец!

Четверо слуг крайне осторожно подняли раненого и перенесли его в комнату на первом этаже, где уложили на кровать, тогда как пятый слуга побежал разыскивать семейного доктора. В это время прекрасная маркиза де Монтелимар, набросив на себя домашний шелковый халат, быстро спустилась и встревоженно спросила:

— Бог ты мой, что случилось, Педро?

— Тяжело ранен…

— Граф де Миранда?! — побледнев, вскрикнула маркиза.

— Нет, сеньора, граф де Сантьяго.

— Капитан алебардщиков?

— Именно так.

— Выстрелом из пистолета?

— Жутким ударом шпаги; половина клинка до сих пор торчит в груди.

— Дуэль?

— Вроде бы.

— А что ранивший?

— Исчез, госпожа.

— И где же они устроили дуэль?

— В вашем саду.

— Этот человек всегда хотел кого-нибудь убить. Вот и получил свое. Кто же смог победить лучшую шпагу Гранадского полка? Кто? Но его ведь не убили, не так ли?

— Только потерял сознание, но я полагаю, что из этой переделки капитан не выберется.

— Позволь мне его увидеть.

Дворецкий отодвинулся в сторону, и она вошла в комнату, где находилось несколько слуг, обмывавших уксусной водой губы и ноздри раненого, пытаясь вернуть его в сознание.

Капитан лежал на кровати, раскинув руки, лицо его было мертвенно-бледным, лоб нахмурен. Из полуоткрытого рта вырывалось не дыхание, а продолжительный свист.

В груди его, вблизи от сердца, по-прежнему торчал клинок; никто не осмелился вытащить его из опасения обильного кровотечения.

Шелковый камзол в красную и голубую полоску, с крупными, обшитыми серебром петлицами, был разодран на несколько дюймов в длину, но ни одна капелька крови не пятнала рубашку.

Обломок шпаги служил тампоном.

— Несчастный! — взволнованно прошептала маркиза. — Противник, нанесший ему такую ужасную рану, не может быть жителем Сан-Доминго, потому что все здешние мужчины испытывали страх перед шпагой этого человека… Педро, а доктора вызвали?

— Да, госпожа маркиза, — ответил дворецкий. — Он вот-вот должен подойти.

— Если он не появится немедленно, этот бедняга граф умрет.

— Вот и он, я слышу шаги входящих людей.

Дверь отворилась, и появился старик, облаченный в черную шелковую одежду. Его сопровождал молодой человек с ящичком. Это были доктор и его помощник.

— Сеньор Эскобедо, — проговорила маркиза, направляясь навстречу старику, — поручаю вашим заботам графа де Сантьяго. Сделайте все возможное, чтобы вырвать его у смерти.

— О! Тот самый ужасный дуэлянт, маркиза? — спросил доктор. — Дело всегда принимает серьезный оборот, когда мы встречаемся с ранениями острием клинка. Ну-с, посмотрим.

Он наклонился над кроватью, тогда как его ассистент открыл ящичек с хирургическими инструментами. Доктор пристально посмотрел на раненого, все еще не пришедшего в себя.

— Рана серьезная, не так ли, сеньор Эскобедо? — спросила маркиза.

— Жуткая, маркиза, — ответил врач, скорчив гримасу и покачивая головой. — У его противника должна быть очень крепкая кисть.

— Спасти его надеетесь?

— Я не могу вам дать точного ответа, маркиза. Прошу всех выйти. Пусть здесь останется только мой помощник. Необходима срочная операция.

Маркиза, дворецкий и слуги поспешили освободить помещение.

— Зажим покрепче, Маурико, — сказал, когда они остались одни, доктор, поворачиваясь к помощнику.

— Хотите извлечь клинок, доктор?

— Его ни в коем случае нельзя оставлять в груди.

— А раненый не умрет сразу же после этого?

— Вот этого-то я как раз и боюсь. Острие должно было сильно задеть легкое.

— Приходит в себя, — сказал доктор, наклонившийся над раненым.

Капитан снова вздохнул, дольше, чем в первый раз, и захрипел, потом медленно поднял веки и уставился на доктора затуманенным взглядом.

— Вы… — забормотал он.

— Не разговаривайте, сеньор.

Губы графа искривила улыбка.

— Я… человек… военный, — прерывающимся голосом выговорил он. — Со… мной… все… кончено… Не… так… ли?

Доктор вместо ответа кивнул головой.

— Сколько… минут… осталось?.. Скажите… Я… хочу…

— Вы можете прожить еще пару часов, если я не вытащу из вашего тела обломок шпаги.

— А если… вытащите?.. Говорите!

— Тогда, сеньор граф, в лучшем случае несколько минут.

— Этого… хватит… чтобы… отомстить… Послушайте…

— Если вы будете говорить, то умрете еще раньше.

И снова улыбка навестила мертвенно-бледные губы капитана.

— Слушайте… меня!.. — сказал он, собрав последние силы. — На… клинке… нанесено… имя… моего… соперника… Я… хочу… знать… его… прежде… чем… умру…

— Но прежде надо вынуть обломок клинка.

Граф подал одобряющий знак.

— Вы этого хотите? — спросил доктор.

— Я… и… так… умру.

— Маурико, пинцет!

Помощник принес пару малюсеньких щипцов, пакет ваты и бинты, чтобы быстро остановить кровь, если она хлынет потоком из раны.

— Скорее, — прошептал граф.

Доктор захватил клинок щипцами и — с перерывами — вытащил его из тела. Граф, чтобы не закричать, крепко сжал зубы. Только по изменившемуся выражению лица да по выступившему на лбу липкому поту можно было понять, как он страдает.

К счастью, эта болезненная операция длилась всего несколько секунд, и сразу же вслед за ней из раны фонтаном вырвалась кровь, но помощник сейчас же остановил ее бинтами.

— Имя… имя, — лепетал граф угасающим голосом, — быстрее… умираю…

Доктор обтер клинок от крови и увидел открывшиеся на стали буквы, над которыми была выгравирована маленькая графская корона:

— Энрико ди Вентимилья, — прочел он вслух.

Капитан, несмотря на крайнюю свою слабость и терзавшую его боль, приподнялся почти до сидячего положения и вскрикнул хриплым голосом:

— Вентимилья!.. Так… звали… корсаров… Красного… Зеленого… Черного… Кто-то… из… рода… Вентимилья!.. Измена!

— Граф, вы губите себя! — закричал доктор.

— Послушайте… послушайте… фрегат… который… прибыл… вчера… пиратский… Его… команда… одета… в красное… Спешите… к губернатору… сообщите… ему… Заставьте… его… атаковать… корабль… Быстрее… Город… в опасности… Я… умираю… но… за… меня… отомстят… А-а-а!

Капитан откинулся на подушки. Он хрипел и на глазах бледнел.

Кровь сочилась сквозь корпию и бинты, заливая рубашку и камзол. Внезапно кровавая пена выступила на губах несчастного, потом веки медленно прикрыли уже угасшие глаза. Капитан гранадских алебардщиков умер.

— Учитель, — сказал помощник доктору, все еще державшему в руках кусок шпаги, — что вы теперь будете делать?

— Сейчас же пойду к губернатору, предупрежу его. Вентимилья были самыми жестокими пиратами в Мексиканском заливе. Один из их сыновей или родственников появился в этих водах. Беда нам, если мы его не поймаем!.. Не говори об этом ни с кем, даже с маркизой.

— Я буду нем, учитель.

— Ты пойдешь к полковнику и сообщишь о происшествии, надо перевезти бедного графа в казарму.

— А вы?

— Побегу к губернатору.

Он замотал кусок клинка в полотенце и открыл дверь. Маркиза ди Монтелимар в сильном волнении ждала в соседнем зале вместе с дворецким и своими горничными.

— Ну что, доктор? — спросила она.

— Он умер, маркиза, — ответил Эскобедо. — Рана была ужасной.

— И он не сказал вам, кто его убил?

— Он не мог говорить. Должно быть, он дрался на дуэли, потому что шпаги в ножнах не было.

— А теперь?

— Еще до рассвета капитана перевезут в казарму или к нему на квартиру. Если его оставить здесь, люди могут подумать о вас плохое.

— Этого я и боюсь.

— Доброй ночи, маркиза. Я обо всем позабочусь.

День спустя веселое общество, разодетое в пестрые, разноцветные костюмы, собралось в окрестностях грандиозного дворца Монтелимар. Там толпились чиновники, солдаты, плантаторы, моряки и крестьяне, хватало там и сеньор с сеньоритами в элегантнейших одеяниях, с грациозными мантами[14] на высоких прическах, хотя спектакль, которому вот-вот предстояло начаться, вроде бы не должен был сильно заинтересовать дам.

Речь идет о петушиных скачках, о которых маркиза уже оповестила графа де Миранда, а точнее — графа ди Вентимилья.

У испанских колонистов всегда были две сильных страсти: быки и петухи! Какое странное сочетание огромного, внушающего страх животного с жалким и безобидным пернатым!

И тем не менее не жалели денег ради обладания отменными птицами, особенно бойцовыми, которых воспитывали для петушиных боев, ставя на кон в этих варварских игрищах целые состояния.

Однако одним из самых любимых развлечений колонистов была петушиная скачка. Придумали ее, видимо, чтобы тренировать ловкость всадников, которым приходилось много времени уделять охоте за беспрерывно угрожавшими городам буканьерами, великолепными союзниками флибустьеров. Остальные колонисты были заняты борьбой с морскими разбойниками.

Состязание выглядело очень простым, но оно вызывало живейший интерес у многочисленных зрителей, постоянно готовых побиться об заклад то ли на один пиастр, то ли на целую тысячу. А заключалось оно в следующем.

На прямолинейной дистанции выкапывали четыре-пять ям и в каждую сажали по петуху таким образом, что наружу выдавалась только шея. Бедных птиц присыпали песком или обкладывали камнями, стараясь не причинять им излишних мучений.

Всадникам, согласившимся принять участие в этой странной забаве, надо было на полном скаку подлететь к хохлатому пленнику, склониться до самой земли и подхватить одной рукой птицу.

Маневр предстоял нелегкий, потому что всадник рисковал вылететь из седла, а падение могло привести к серьезным повреждениям, хотя зрители встречали такой поворот скачек оглушительным хохотом. В награду победителю обычно разрешалось поцеловать в руку или же в щечку самую красивую сеньору среди присутствующих на состязаниях. Такова была испанская галантность, которой позднее, в восемнадцатом столетии, вздумалось подражать неотесанным янки.

На скачку явились четырнадцать всадников — все как один на маленьких, элегантных андалусийских лошадках. Они выстроились перед дворцом Монтелимар. Почти все были зелеными юнцами, сыновьями плантаторов или важных персон адмиралтейства. Все они страстно желали расцеловать щеки самой прекрасной вдовы Сан-Доминго.

Однако среди этих юнцов выделялся элегантнейший граф де Миранда, по-прежнему одетый в красное; он выбрал себе черного жеребца с горящими глазами, купив его тем же утром по дорогой цене. Увидев маркизу, появившуюся на мраморной парадной лестнице дворца, граф снял красную фетровую шляпу с длиннющим пером и, не покидая седла, поклонился.

Прекрасная вдова одарила его улыбкой и грациозным приветственным движением руки, а потом быстро прошла на некое подобие трибуны, воздвигнутой перед дворцом. Ее сопровождали дворецкий и горничные.

Четырех петухов усадили в ямы на расстоянии двадцати метров один от другого. Несчастные пернатые предпринимали отчаянные попытки освободиться из плена, вытягивая шею и кукарекая во все горло, но насыпанные в ямы камни удерживали птиц, не давая им убежать.

Двое полевых судей, оба отставные офицеры, заняли свои места с той и другой стороны от всадников.

Тем временем публика, собравшаяся уже в изрядном количестве, бойко делала ставки по преимуществу на сына Красного корсара, предпочитая его то ли за красивое лицо, то ли из какой-то иной необъяснимой симпатии.

Как бы ужаснулись эти люди, узнав, что ставят они на своего смертельного врага, на одного из тех страшных флибустьеров, которые поклялись разорить все испанские колонии в Центральной Америке!..

Судьи, тщательно осмотрев конскую сбрую, дабы не случилось какого несчастья, приблизились к помосту, где находилась маркиза.

— Готовы? — спросил один из них.

— Да, — в один голос ответили четырнадцать всадников, бросив взгляд на маркизу де Монтелимар.

— Пошли! — выкрикнул другой судья.

Лошади, почувствовав прикосновения шпор, подскочили и понеслись в неудержимом полете.

Сын Красного корсара очень скоро возглавил скачку, держа в стременах только левую ступню, чтобы легче было нагнуться до земли.

Его вороной, выбранный с особым тщанием, преодолел дистанцию в необыкновенном порыве, опередив соперников на несколько метров.

Граф гарцевал так великолепно, что вызвал у зрителей настоящий взрыв энтузиазма. И мужчины, и женщины отчаянно били в ладоши, когда он пролетал мимо, склонившись к шее скакуна и покачивая своим длиннющим красным пером. Так молодой всадник подскакал на ураганной скорости к первому петуху. Он наклонился к земле, крепко держась одной рукой за шею коня, и, ловкий, как арабский наездник, ухватил птицу, выдернул ее из ямки и торжественно взметнул вверх.

Мастерство всадника толпа одобрила единодушным криком восторга. Мужчины и женщины махали платочками, потрясали тростями и зонтиками, будто они присутствовали на корриде.[15] Всадника в красном приветствовали словно одного из самых знаменитых эспадас[16] в цирке Севильи или Гранады.

Граф свернул петуху шею и бросил птицу в группку попрошаек. Потом, доскакав до изгороди, отмечавшей конец дистанции, молниеносно развернул коня и пустился в обратный путь.

Тем временем преследовавшие его всадники, скакавшие плотной группой, почти догнали графа, но никому из них не повезло с птицей в этой первой гонке, и петухи по-прежнему оставались в своей тюрьме.

— Ну и растяпы эти кавалеристы! — пробормотал граф. — Видно, мне придется самому управляться с птицами. Это было бы очень скучно, если бы только победа не давала права поцеловать самую прекрасную женщину Сан-Доминго.

Он ослабил поводья и возобновил скачку, пришпоривая правой ногой своего вороного и оставив левую ногу свободной, чтобы можно было нагнуться как можно удобнее.

Он был один, более тридцати метров отделяли его от галопировавших группой соперников, граф за несколько секунд добрался до второго петуха и выдернул его из ямки.

Уже не крик, а торжествующий рев приветствовал всадника.

— Да здравствует красный граф! — вопила толпа, исступленно отбивая ладони.

Другим всадникам тоже повезло: двое из них выдернули по петуху, однако победа осталась за графом, дважды добившимся успеха.

Он спрыгнул с коня, приблизился к улыбавшейся ему маркизе и положил ей на колени птицу, сказав:

— Сохраните ее на память обо мне, сеньора; когда я уеду, вы всякий раз будете вспоминать меня при взгляде на этого крикуна.

— Стало быть, вы хотите уехать? — спросила прекрасная вдова.

— Возможно, уже сегодня вечером меня не будет в Сан-Доминго, — ответил граф.

— В таком случае вы должны позавтракать со мной.

— Никогда не отказываюсь от компании сеньоры, особенно если она такая красивая и любезная, как вы.

— Ах, граф!..

Она поднялась, поприветствовала на прощанье всадников, вытянувшихся в шеренгу перед открытым помостом, и стала медленно подниматься по величественной каменной лестнице, тогда как толпа зрителей постепенно рассеивалась.

Граф ди Вентимилья последовал вместе с дворецким и горничными за прекрасной вдовой.

Маркиза провела его через несколько богато украшенных и изящно меблированных залов и наконец ввела в столовую, не очень большую, но с обитыми красной замшей стенами и золоченым потолком.

В центре комнаты находился стол, сервированный золотыми тарелками, ложками, вилками и ножами. В великолепных серебряных вазах красовались самые разнообразные фрукты тропических краев.

Возле стола, одно подле другого, стояли два кресла.

— Господин граф, — заговорила маркиза, — сегодня у меня нет других приглашенных, поэтому мы можем поговорить свободно, как старые друзья.

— Благодарю вас, маркиза, за предупредительность.

— Я должна кое о чем спросить вас.

— Меня? — удивился корсар.

— Вас! — ответила маркиза де Монтелимар, на прекрасном челе которой появилась легкая морщинка.

— А если я скажу вам, что непременно хотел увидеться с вами и получить у вас кое-какие сведения, что вы на это скажете?

На этот раз пришел черед удивляться маркизе:

— У меня? Значит, вы знали меня, граф, еще до того, как бросили якоря в этом порту?

— Нет, я только слышал о Монтелимаре.

— О моем муже?

— Нет, о вашем девере, который много лет назад занимал пост губернатора Маракайбо.

— У мужа в самом деле был брат-губернатор.

— Вы когда-нибудь видели этого Монтелимара?

— Да, два года назад я познакомилась с ним на Пуэрто-Рико.

Беседу прервало пришествие четырех черных слуг, принесших на широких серебряных чеканных подносах еду и несколько корзин с запыленными бутылками.

— Давайте теперь позавтракаем, — предложила графу маркиза. — У людей моря, говорят, хороший аппетит, и я надеюсь, сеньор Миранда, что вы окажете честь моим поварам.

— Когда колокол звонит на обед, наши желудки, маркиза, всегда готовы. Если бы вы видели, как идут на приступ обеденного стола мои матросы!

— Хотелось бы посмотреть.

— Останься мы еще на несколько дней в порту, я имел бы честь принять вас на борту моего судна. К сожалению, весьма сомнительно, что я завтра еще буду здесь.

— Но вы же мне сказали, что присланы для защиты города от совместной атаки флибустьеров и буканьеров.

— Такой опасности больше нет, — слегка смутившись, ответил граф. — Мне сообщили, что несколько подозрительных судов, за которыми наблюдали в водах Хонайреса, ушли к югу. Сегодня же утром стало известно, что они удалились в сторону Тортуги. Я отправляюсь в эти широты, чтобы выяснить обстановку.

— И потопить эти корабли?

— Да, если удастся.

— Так ужасны эти флибустьеры!

— Маркиза, они идут на абордаж, как черти, а когда стреляют из ружей, то всегда попадают в цель.

Он взял бутылку, уже откупоренную слугами, и наполнил два бокала, провозгласив тост:

— За вашу красоту, маркиза!

— За ваш корабль, капитан! — ответила сеньора де Монтелимар.

Граф залпом осушил свой бокал и сделал знак чернокожим слугам выйти, после чего, глядя маркизе прямо в глаза, заговорил:

— А теперь, сеньора, если вы согласны, продолжим нашу беседу. Вы сказали мне, что познакомились со своим деверем в Пуэрто-Рико?

— Это правда, граф.

— Когда?

— Два года назад.

— Вы можете сказать, где он находится сейчас?

— В Пуэбло-Вьехо… Так мне сказали. Я знаю, что там у него обширные плантации сахарного тростника.

— А! — нахмурился граф. — Ваш муж никогда не говорил вам о казни двух знаменитых корсаров, совершенной по приказу вашего деверя? Не говорил ли он вам, что этих пиратов звали одного — Красный корсар, другого — Зеленый корсар и что оба они были итальянскими дворянами?

Маркиза опасливо посмотрела на графа, а потом сказала:

— Да, он мне часто говорил про тех двух корсаров, но был еще один, он потом погиб с дочерью герцога Ван Гульда.

— Того звали Черный корсар, — сказал граф, — того не повесили как его братьев. Не можете ли вы назвать мне имена тех, кто выносил приговор и кто его исполнял?

— Нет, но об этом вам может сказать мой деверь. Тогда я была еще ребенком и не жила в Маракайбо. А теперь я хотела бы знать, почему вас так интересует то давнее событие? Может быть, вы знали этих жестоких флибустьеров, много лет наводивших ужас на наши колонии по берегам Мексиканского залива?

— Это мой секрет, и я не могу его вам раскрыть, маркиза, — помрачнев, ответил сын Красного корсара. — Вы сказали, что ваш деверь должен находиться в Пуэбло-Вьехо, этого для меня пока достаточно. Здесь у вашего родственника должно быть имущество, а значит, должны быть управляющий и секретарь.

— Вы говорите о кабальеро Баркисимето?

— Именно так, маркиза.

— Он и в самом деле находится здесь. Но с минуты на минуту он должен отбыть на галеоне «Санта-Мария» в Мексику. Думаю, он везет с собой большие деньги, собранные на плантациях моего деверя.

— Вы сказали, на «Санта-Марии»! — воскликнул граф, и живой огонек сверкнул в его глазах.

— Он сам мне об этом говорил три дня назад.

— Теперь я узнал даже больше, чем хотел, маркиза, благодарю вас за ценные сведения.

— Ценные?

— Больше, чем вы думаете, — ответил граф.

— В таком случае, надеюсь, вы мне сообщите такие же.

— Ладно, вы мне сказали, что хотели бы узнать обо мне побольше. Говорите, сеньора, я сделаю все возможное, чтобы удовлетворить вас.

Маркиза немного помолчала, в свою очередь, внимательно разглядывая графа; потом она указала пальцем на шпагу корсара и сказала:

— Вчера вечером, во время праздника, у вас не было этой шпаги. У той — другая ручка. Почему вы сменили оружие?

— Вчерашнюю я потерял, когда садился в шлюпку, отправляясь на свой фрегат, — ответил корсар, краснея подобно девушке.

— Или оставили в груди некоего человека, слишком докучавшего вам? — строго спросила маркиза.

Граф ди Вентимилья не мог не вздрогнуть.

— Сеньора, — с трудом проговорил он, — как истинный кабальеро я не могу лгать. Признаюсь, что оставил кусок клинка моей шпаги в груди графа де Сантьяго, но клянусь честью, не я начал распрю.

— Верю вам, граф. Капитан был человеком очень буйным и большим любителем поединков. Я даже боялась, что он будет поджидать вас, чтобы пустить в ход свою шпагу. Поразительно, что он сам получил смертельный укол.

— Почему, маркиза?

— Все его боялись, потому что знали, какой это опасный противник.

— Но, сеньора, я вышел из семьи превосходных дуэлянтов; многих уложили графы де Миранда, хотя и в честных поединках.

— И вы его убили!

— Я вынужден был защищать свою жизнь.

— В одиночку?

— Почему вы мне задаете этот вопрос?

— Мне сказали, что с вами было еще двое мужчин.

— Да, двое моряков, которые, подчиняясь моему приказу, только лишь присутствовали при поединке. Я ни в коем случае не позволил бы, чтобы они вмешались в дело, касающееся меня одного. Капитан был дворянином, а не каким-нибудь бандитом, на которого можно напасть втроем или просто застрелить из пистолета.

— А вы смелы! — воскликнула маркиза, разглядывая собеседника с восхищением. — Ни один забияка не посмел бы напасть на графа де Сантьяго.

— Из местных, возможно, — ответил граф. — Но я ведь родился не на здешних островах. Фехтованию меня учили испанские, французские и, наконец, итальянские мастера.

— Вы знаете, что вас подозревают?

— В убийстве капитана?

— Да, граф.

— Что тут сказать? Может быть, в Сан-Доминго двум кабальеро запрещено разрешать спор между собой при помощи шпаг?

— Я не говорю «нет», но ваш поединок проходил без свидетелей, и потом…

— Простите, маркиза, но там были мои матросы. А теперь продолжайте.

— Я хотела бы спросить, где вы приобрели шпагу, навсегда успокоившую капитана?

Граф поднялся и с беспокойством посмотрел на маркизу.

— Вы задали мне вопрос, который мог бы…

Он прервался, увидев входящего дворецкого.

— Что вам нужно? — спросила сеньора де Монтелимар, немного раздраженная этим неожиданным появлением.

— Простите, госпожа, — ответил дворецкий, — но в соседней комнате находятся два моряка. Они настаивают, что им срочно надо сообщить господину графу нечто важное.

— Белый и метис? — спросил капитан «Новой Кастилии».

— Да, господин граф, и еще…

— Продолжайте, — сказала маркиза.

— Внизу ждет капитан алебардщиков с двадцатью солдатами. Он желает осмотреть дворец.

— По какой причине?

— У него есть приказ об аресте.

— Кого?

— Господина графа, — немного поколебавшись, ответил дворецкий.

Граф подскочил и положил правую руку на рукоять шпаги.

— Им придется свести счеты с этим клинком! — крикнул он. — Скажите капитану алебардщиков, чтобы он подождал десяток минут, чтобы маркиза де Монтелимар могла спокойно закончить завтрак, а если капитан будет настаивать, прикажите своим людям поколотить его… Мендоса! Мартин!

Услышав призыв, моряки вошли в гостиную, оттолкнув в сторону бедного дворецкого и обнажая шпаги.

— Граф! — закричала сильно побледневшая маркиза. — Что все это означает?

— Сейчас я вам объясню, сеньора. Разрешите мне только сначала расспросить моих людей… Если не ошибаюсь, речь идет о жизни и смерти.

— Что вы такое говорите?

— Всего полминуты, маркиза. Говори ты, Мендоса!

— Господин граф, нас, кажется, готовятся схватить или, по крайней мере, хотят напасть на наш корабль, — ответил старый моряк. — Все галеоны и каравеллы несколько часов назад перегородили выход из порта, словно намереваясь помешать нам покинуть гавань. Видимо, кто-то выдал наш секрет.

— Что делает мой помощник?

— Сеньор Верра приказал зарядить пушки, подготовившись к обстрелу галеонов и каравелл, а потом обязал всех матросов вооружиться. Стоим мы только на одном якоре.

— Превосходно! Этот смельчак никогда не позволит застать себя врасплох. Ах, эти генуэзские моряки! Никто не может с ними сравниться.

— Граф! — вскрикнула маркиза. — О чем вы говорите?

— Еще немножко, сеньора, — ответил отважный молодой моряк. — Мендоса, все наши люди на борту?

— Все, капитан.

— Нас восемьдесят храбрецов, и мы вгоним в холодный пот тех, кто попробует помешать нам выйти в море… А теперь ваш черед, сеньора де Монтелимар. Я победил в петушиной скачке, и вы должны мне поцелуй. Позвольте же мне почтить поцелуем ваши прекрасные руки. Это, конечно, будет первый и последний поцелуй, потому что, если только не произойдет чуда, через пару минут исчезнет последний граф ди Вентимилья, ди Роккабруна и ди Вальпента!

— Вы сказали: ди Вентимилья? — воскликнула маркиза.

— Да, сеньора, я сын того самого Красного корсара, которого повесили ваши соотечественники!

Маркиза, в смятении чувств, помолчала несколько мгновений.

— Сеньор граф, — наконец заговорила она, — я не позволю арестовать у себя на глазах, и вообще в моем дворце, такого благородного человека, как вы.

— Что вы собираетесь сделать, сеньора?

— Спасти вас!

— Каким образом?

— Следуйте за мной, и побыстрее. Капитану алебардщиков скоро наскучит столь долгое ожидание.

Она открыла дверь гостиной и ввела троих корсаров в спальню, видимо, в собственную, судя по богатству обстановки. Здесь она подошла к камину, прикрытому бронзовой плитой, украшенной богатой резьбой. Она дотронулась рукой до одного из украшающих плиту цветков и резко надавила на него. Плита тотчас дрогнула и раскрылась: за нею показались ступеньки, ведущие вверх.

— Это секретный проход, пробитый в толще стены, — объяснила маркиза, — о нем никто не знает. Он ведет в одну из маленьких башенок, выступающих над крышей. Поднимайтесь и ждите меня наверху.

— Поцелуй, маркиза, — сказал граф.

Очаровательная женщина протянула ему руку.

Корсар запечатлел на ней жаркий поцелуй и сразу же начал взбираться по лесенке, за ним следовали Мендоса и Мартин.

Маркиза задвинула плиту и прошептала:

— Бедный юноша! Убить такого достойного кабальеро? Нет, не хочу этого. Пусть он враг моей страны, но я спасу его, что бы со мной ни случилось. Я не хочу, чтобы пошли разговоры, будто кто-то из рода Монтелимар предал своего гостя.

Она закрыла дверь и вошла в гостиную, где уселась за стол и начала маленькими глоточками пить из чашечки шоколад, пытаясь казаться совершенно спокойной.

Мгновение спустя появился дворецкий, объявив о приходе капитана Пинсона.

— Пусть войдет, — ответила маркиза, попивая шоколад.

В комнату вошел, сняв шляпу, капитан алебардщиков, высоченный служака с огромными седеющими усами и очень живыми глазами.

— Чем обязана вашему визиту? — спросила, предлагая кресло, маркиза, остававшаяся внешне спокойной. — Надеюсь, вы не откажетесь принять чашечку шоколада. Я получила его из Гватемалы, из страны, где производят самый лучший шоколад в мире.

Капитан немного удивился:

— Простите, сеньора, за беспокойство, но меня послал губернатор.

— Арестовать меня? — спросила, улыбаясь, прекрасная вдова.

— Не вас, а того человека, который совсем недавно завтракал с вами.

— О, что вы говорите, капитан? — воскликнула маркиза, нахмурившись и резко поднимаясь. — Кого арестовать?

— Графа, одетого во все красное.

— Дворянина?

— Бандита, сеньора!

— Это невозможно!

— Этот человек — родственник тех самых Вентимилья, жестоких корсаров, которые, вместе с Пьером Ле Граном, Лораном, Ван Хорном и л’Олоне,[17] разграбили столько городов на побережье Мексиканского залива.

— Боже мой! — вскрикнула маркиза, падая в кресло. — Вы не ошиблись?

— У нас есть неоспоримое доказательство, что это был в самом деле Вентимилья.

— Каким образом вы его смогли получить?

— На обломке клинка, застрявшем в груди графа де Сантьяго, было выгравировано имя его убийцы.

— Тогда вы уже уничтожили его фрегат?

— Пока еще нет, маркиза, — ответил капитан. — Мы подождем приступа до наступления ночи. Где же этот господин?

— Он уже ушел.

— Ушел? — побледнев, вскрикнул капитан.

— Он оставил меня полчаса назад, позавтракав со мной. Он сказал, что пойдет прогуляться в парке.

Капитан стукнул себя кулаком по кирасе.

— А если он увидел, как я прохожу за ограду? — спросил он себя, яростно накручивая свои усы. — Бежал! Но куда? Вероятнее всего, он где-нибудь спрятался… Диас!

На этот призыв в гостиную вошел сержант алебардщиков.

— Возьми десяток солдат и обыщи дворцовый парк. Возможно, корсар еще там.

— Сию минуту, капитан, — ответил сержант и быстро удалился.

— Сеньора маркиза, — сказал командир отряда, когда они снова остались одни, — мне приказано тщательнейшим образом осмотреть ваши комнаты.

— Выполняйте приказ, капитан, — ответила прекрасная вдова. — Только я уверена, что в моем дворце вы его не найдете.

— И тем не менее я уверен, сеньора, что смогу отыскать его где-нибудь, — возразил капитан. — Из города он не мог выбраться, потому что все выходы хорошо охраняются, попасть на свой корабль — тем более, так как мы послали на пристань несколько отрядов солдат, а его фрегат окружен галеонами и каравеллами. Пришло время покончить с этими Вентимилья, и мы это сделаем. Сеньора, я иду осматривать дворец.

Сын Красного корсара поспешил по лестнице вверх. Его по-прежнему сопровождали Мендоса и мулат, которые отнюдь не казались слишком испуганными дурным оборотом дел.

Как и сказала маркиза, эта лестница была устроена в толще стены и, вероятно, служила для сокрытия сокровищ, дабы уберечь их от жадных лап флибустьеров и буканьеров, не раз уже грабивших Сан-Доминго. Лестница была такой узкой, что порой Мендоса, самый толстый из трех, взбирался с большим трудом.

Подъем продолжался несколько минут, потом трое корсаров оказались в маленькой комнате или, лучше сказать, на чердаке, куда свет попадал через единственное окно, впрочем, достаточно широкое, чтобы через него мог пролезть человек.

— Где мы? — задал вопрос граф.

— В каком-то совином гнезде, — ответил Мендоса. — Отсюда видны только крыши.

— Это должен быть один из четырех пинаклей,[18] украшающих дворец, — сказал Мартин.

— Вот мы и стали соколами, приятель.

— Лучше стать соколами, чем повешенными, дорогой мой Мендоса, — парировал граф.

— Не буду отрицать, сеньор. Баскам, а я ведь по рождению принадлежу к ним, никогда не нравилась веревка, особенно если она сплетена испанцами, потому что тогда она опаснее всего, даже для людей нашего сорта.

— И тем не менее ты близкий родственник испанцев.

— Верно, капитан, только я никогда не жил с ними в согласии.

— А вот это, может быть, плохо, — сказал граф. — По крайней мере, ты мог бы попросить оставить нам свободный проход на корабль.

Мендоса хмыкнул, вырвав себе три или четыре волоска:

— Кастильцы не такие уж наивные. Они тут же схватили бы меня и повесили как самого страшного пирата на самой высокой мачте своего галеона.

— Тогда нам придется оставаться в этом ястребином гнезде или совином, как ты выразился, пока маркиза не найдет способ выпустить нас отсюда.

— Вы не подумали, сеньор граф, что в трех метрах под нами — крыши.

— Что ты этим хочешь сказать, Мендоса? — спросил сын Красного корсара, задетый высказыванием моряка.

— Что достаточно спрыгнуть и спокойно убраться отсюда, прежде чем эти проклятые алебардщики покажут нам свои шлемы.

— Уйти по-воровски, даже не предупредив великодушную женщину, которая пыталась спасти нас? Где же твоя галантность, Мендоса?

— Когда речь идет о спасении шкуры, я не очень-то обращаю внимание на галантность, сеньор граф. Что делать! Я ведь всего лишь простой моряк.

— Тогда оставь крыши на потом, — посоветовал сын Красного корсара.

— И я, и Мартин будем ждать, сколько вам угодно, сеньор граф. Вы хорошо знаете, что мы обожаем оружие и нам всегда нравилось ввязываться в драки. Как славно поработал я шпагой, когда плавал под командой вашего папаши!

— Молчи, Мендоса, — оборвал его изменившимся голосом граф.

— Вы правы, капитан: я всего лишь грубая скотина, ничем не лучше акулы, — ответил старый моряк.

Граф облокотился о подоконник и, тоскливо глядя вдаль, через настоящий лес колоколен и башенок, пытался рассмотреть свой фрегат, стоявший на якоре возле самого входа в порт, но так и не сумел этого сделать.

Неописуемая тоска нашла на него, он изо всех сил напрягал слух, боясь услышать орудийную канонаду, оповещающую о начале атаки на его судно. В таком тревожном состоянии граф пробыл около получаса, очнулся он от возгласа Мендосы:

— Госпожа маркиза!

Сын Красного корсара резко обернулся и увидел входящую на чердак прекрасную вдову, очень бледную и взволнованную.

— Вы, маркиза? — удивился граф, правда, не так оглушительно, как его матрос. — О чем вы пришли рассказать нам?

— Что вас схватят! — хриплым голосом ответила сеньора де Монтелимар.

— Значит, они открыли наше убежище? — спросил граф, обнажая шпагу.

— Мой дворецкий сказал, что капитан алебардщиков отдал приказ обыскать крышу и башенки. Если они вас найдут, немедленно арестуют.

— Это будет нелегко сделать, сеньора, — спокойно проговорил корсар.

— Вы меня не поняли, граф.

— Наоборот, я вас отлично понял.

— И вы хотите ввязаться здесь, на крыше, в потасовку с двумя десятками алебардщиков, капитан которых пользуется репутацией очень храброго человека?

— Ну, нет, маркиза. Сразиться всегда найдется время.

— Что же тогда? — спросила испуганная прекрасная вдова.

— Мы убежим, прежде чем они доберутся сюда, — ответил граф.

— Как?

— Боже мой, да ведь это очень просто, маркиза. Сначала спрыгнем на крышу дворца, потом найдем первое попавшееся слуховое окно и спустимся.

— В таком наряде?

— Костюм я сменю, — улыбнулся корсар. — В одно мгновение я могу стать плантатором, крестьянином, портовым грузчиком, матросом или кем-нибудь в том же роде.

— И куда вы пойдете?

— Откуда мне знать? Разумеется, не на борт моего фрегата. Это было бы все равно что броситься в волчью пасть.

— Вы уверены, что выберетесь из города, сеньор граф?

— Не сомневаюсь в этом.

— У меня есть поместье в Сан-Педро, в шести лигах[19] от города.

— Отлично.

— Я немедленно пошлю туда дворецкого; он предупредит управляющего, и тот вас примет.

— Хотите приютить нас на своей вилле?

— Хочу спасти вас, — взволнованно ответила маркиза.

— Мы принимаем ваше предложение, маркиза, поживем в деревне, — сказал сын Красного корсара совершенно спокойно. — Там отдохнем от морских трудов.

— А ваш корабль?

— С ним все будет лучше, чем вы думаете. Там, на борту, находится мой помощник, который не боится противостать огню. Мы сможем увидеться, маркиза, хотя бы для того, чтобы поблагодарить вас за все, что вы для нас сделали?

— Обещаю.

— В Сан-Педро?

— Да, граф.

— Прощайте, сеньора, мы исчезаем.

Граф снял шляпу, приветствуя даму, потом забрался на подоконник и прыгнул вниз, расколов при этом три или четыре черепицы. Мендоса и Мартин последовали за ним.

— Держитесь, друзья, — сказал граф, еще раз приветствуя прильнувшую к окну маркизу. — И главное, не шумите.

Они обнажили шпаги и отправились в путь, пригибаясь, чтобы быть менее заметными людям, которые могли бы увидеть их из окон. По счастью, с тыльной стороны дворец был защищен длинным рядом строений, что обеспечивало беглецам скрытный проход на протяжении шестисот-семисот метров.

— Ба! — вдруг вскрикнул граф и даже остановился. — Мне не раз рассказывали, что моему дяде, Черному корсару, также случилось как-то спасаться бегством по крышам, и он вышел целым и невредимым из этой переделки. Почему бы удаче не улыбнуться и его племяннику? Ну, увидим!

Они спустились на крышу другого дома и возобновили свой путь. Так они прошли около пятисот метров без каких-либо признаков тревоги, без каких-либо неприятных инцидентов. Потом они остановились перед слуховым окном, оно было закрыто только деревянной решеткой.

— Вот прекрасное убежище, — сказал граф.

— Как бы оно не стало ловушкой, капитан! — возразил Мендоса. — И потом мы же не знаем, куда оно ведет.

— Ясное дело — в дом.

— И я так думаю, сеньор граф, но в доме-то живут люди, и неизвестно, как они нас примут.

— Увидев человека в красной одежде, они примут меня за самого дьявола, — рассмеялся молодой человек, — и разбегутся. В этом я уверен. Мартин, ломай решетку.

— Мигом, капитан, — ответил могучий мулат. — Дело это недолгое и нетрудное.

Он ухватился обеими руками за среднюю перекладину, уперся коленом в стену, резко потянул решетку на себя. Удивительно, что он не свалился при этом с крыши вместе с решеткой. Хорошо еще, что сзади него встал Мендоса, готовясь поймать Мартина.

— Может, ты хочешь крутануть сальто прямо на улицу? — спросил баск. — У тебя плохой вкус, дружище.

— Тише! — оборвал его граф, просунувший голову в слуховое окно. — Мне кажется, что там кто-то храпит.

— Черт побери! — проворчал Мендоса, почесывая затылок. — Вот теперь дело начинает принимать серьезный оборот.

— Идите за мной.

— Нет, капитан, позвольте пройти мне первым.

Но было уже поздно. Корсар спустился в скудно обставленную полутемную комнатку, в ней были только кровать, шатающийся столик да пара стульев, на которых лежали кираса и солдатская одежда.

— Я предпочел бы, чтобы в этой конуре жила красивая девушка, — буркнул баск.

Граф приблизился к кровати, держа шпагу наизготовку, чтобы в случае надобности незамедлительно пустить ее в ход. Хозяин комнатушки блаженно спал, почти полностью укрывшись простыней.

— Если бы можно было улизнуть, не разбудив его! — вполголоса сказал граф. — Мендоса, не торчит ли в замочной скважине ключ?

— Не вижу.

— Может, мне и дверь высадить? — спросил Мартин, на цыпочках продвигаясь вперед.

— Тогда он проснется.

И в этот самый момент хозяин комнаты, у которого, наверно, как у хорошего солдата, был легкий сон, внезапно очнулся и сел на кровати, потом, заметив непрошеных гостей, быстро перекатился на другую сторону кровати, схватил шпагу и разразился громким криком:

— Ах, мошенники! Грабить солдата? Не позволю!

Он смело бросился на трех корсаров, и в тот же момент у него вырвался крик ужаса:

— Дьявол! Может, я все еще сплю?

Представьте себе сына Красного корсара в подобном одеянии. Нет ничего удивительного, что его принимали за беса в те времена, когда все были суеверными, а в особенности — испанцы.

— Не дьявол я, — успокоил его граф, — а скорее его близкий родственник.

— Значит, вы — человек, подобный мне, и пришли сюда, чтобы испугать меня и ограбить, — сделал вывод солдат, устрашающе размахивая своей длинной шпагой. — Вон отсюда! Или я изрублю вас, как кур!

— Эй, не кричите так громко, а то можете потерять язык, — сказал граф. — Прежде всего сообщу вам, что я не вор, а кабальеро и мне совершенно нет нужды в ваших тряпках.

— Тогда чего же вы хотите?

— Всего лишь вашу одежду, разумеется, не за даром. Во сколько вы ее оцениваете?

— Для чего она вам?

— Стоп, приятель! У меня нет привычки рассказывать свои секреты первому встречному.

— А после? Вы еще чего-нибудь хотите?

— Да, ключ от двери, чтобы выйти отсюда.

— Вернетесь тем же путем, каким пришли, сеньор родственник дьявола, — ответил солдат. — С таким человеком, как Баррехо, не шутят!

— Я еще не закончил, — продолжал граф с обычным спокойствием.

— А, так вы еще чего-то желаете? Вы ненасытны, мой дорогой сеньор!

— Я не хочу ничего иного, кроме как опять уложить вас в постель и заткнуть рот, чтобы помешать вам преследовать нас и кричать.

— Клянусь всеми акулами Бискайского залива, это уже слишком! — заорал солдат. — Сейчас я вам покажу, как гасконец нанизывает на шпагу воришек!

— А, так вы гасконец? — спросил граф. — Говорят, что ваши соотечественники храбры, но и очень хвастливы.

— Я покажу вам, как раскалываются черепа! — в бешенстве орал солдат.

— Не лучше ли сначала нанизать на ноги штаны? — иронически бросил корсар. — Вы что, не замечаете, что стоите в одних кальсонах?

— Даже и без них, в одной рубашке, гасконцы умеют убивать!

И с легкостью пантеры он перепрыгнул через кровать, напав на корсара. Натиск его был стремителен, но он почти сразу вынужден был остановиться, поскольку спутники графа подняли пистолеты.

— Вы хотите убить меня? — спросил он, быстро отступив на пару шагов назад.

— Дружище, — сказал корсар. — В другое время я предложил бы вам выйти, прогуляться до кладбищенской стены и там померяться силами со мной. К несчастью, или скорее к счастью для вас, я не могу терять ни секунды. Или вы продадите мне свою одежду, или — клянусь честью — я застрелю вас. Ну же! Помиримся и расстанемся добрыми друзьями. Предлагаю вам двадцать дублонов.

Солдат аж подскочил.

— Вы так щедро платите за мою жалкую одежонку! Можно подумать, что вы либо принц, либо сколотили состояние в Мексике.

— Да нет, я всего лишь граф и никогда в жизни не видел мексиканских рудников. Так вы принимаете мое предложение?

— Клянусь всеми громами Бискайи! Я был бы полным кретином, если бы отказался от такой суммы. На двадцать дублонов я куплю две новехонькие формы, так что мои товарищи лопнут от зависти.

Граф достал пузатый кошелек и выложил из него на край стола двадцать золотых монет.

— Дарю вам еще и свою шпагу, сеньор граф, — сказал гасконец, который буквально пожирал деньги глазами.

— Предпочитаю собственную.

— Попробуй лучше подарить нам какую-нибудь бутылку, если она у тебя есть, — вмешался Мендоса.

— У меня есть агуардьенте,[20] какой не пьют даже в Вера-Крусе.

— Вытаскивай ее, приятель. У нас у всех есть один недостаток: нас всегда мучает жажда. Возможно, оттого, что мы много дышим соленым воздухом.

— И у меня такой же недостаток; сейчас достану бутылку!

Он опускал двадцать дублонов в ободранный ящик один за другим, чтобы насладиться звоном золота, потом вытащил бутылку и стаканы. Пока он разливал водку, граф, оказавшийся почти такого же сложения, как и гасконец, быстро переоделся в военную форму. Закончив с одеждой, он выпил свой стакан, а потом обернулся к гасконцу и сказал:

— А теперь позвольте связать вас и заткнуть рот. Когда спустимся, мы скажем кому-нибудь, что с сеньором Баррехо произошло несчастье, люди придут и освободят вас.

— Вы очень любезны, сеньор граф, но я предпочел бы обойтись без платка во рту.

— Искушения так опасны. Вам может разонравиться сделка, и как только мы выйдем, вы закричите: «Держи вора!»

Гасконец высокомерно покачал головой в знак отрицания и отдал себя в руки моряков. У Мендосы и Мартина, как у всех людей их профессии, всегда были при себе веревки. В несколько секунд они надежно связали солдата, засунули ему в рот кляп и повалили хозяина комнаты на кровать.

— Всего хорошего! — несколько иронично сказал баск.

Гасконец шевельнулся, пытаясь ответить, но тут же застыл в неподвижности, словно внезапно заснул. Сын Красного корсара надвинул шлем на лицо, чтобы его не узнали, открыл дверь ключом, который ему дал гасконец, и спокойно спустился по длиннющей лестнице, сопровождаемый матросами. Они вошли в старый четырехэтажный дом с истертыми ступенями и потемневшими стенами; здесь, определенно, жили простолюдины. Уже у выхода на улицу, в дверях, они столкнулись со старой негритянкой, несшей на курчавой голове большую корзину, полную бананов.

— День добрый, сеньор Баррехо, — сказала она, увидев корсара.

— Ошибаетесь, добрая женщина, — ответил граф. — Я друг сеньора Баррехо. Кстати, как только сможете, поднимитесь к нему на чердак. Мне кажется, что бедняга неважно себя чувствует.

Сказав это, он переступил порог и скорехонько удалился, все так же сопровождаемый двумя флибустьерами. Их легко было принять за моряков, торопящихся на родной корабль. Улица была почти пустынной, потому что жители всех испанских городов с побережий Мексиканского залива имели привычку прекращать с полудня до четырех часов дня все свои дела и предаваться сладкой дреме.

— Мартин, ты знаешь город как свои пять пальцев, веди нас к порту, — сказал граф, когда они оказались посреди садов.

— Мы не так далеко от него — не дальше, чем в двух выстрелах из аркебузы, — ответил мулат.

— Мне непременно надо увидеть, как они окружили мой фрегат.

— Но мы же не можем добраться до него, не вызвав серьезных подозрений, — заметил осторожный Мендоса.

— Знаю, и это меня беспокоит. Как связаться с моим помощником? Вот в чем вопрос. Не сомневаюсь, что он сможет отыскать проход среди галеонов и каравелл, а потом спокойно взять курс на Тортугу. Однако необходимо, чтобы я оказался на борту судна, прежде чем секретарь сеньора де Монтелимара отправится в Мексику.

— Возможно, мне повезет, — сказал Мартин. — Мулата не очень-то будут подозревать, а вы знаете, что я плаваю как рыба, если не лучше, и могу долгое время проплыть под водой.

— Мне это очень хорошо известно, — ответил граф. — И как раз поэтому я тебя выбрал.

— Значит, мне будет нетрудно незаметно войти в море и добраться до фрегата.

— Тебя могут заметить и убить. Отданы очень строгие распоряжения, которые должны перекрыть мне путь на борт или воспрепятствовать отправить на фрегат какое-нибудь сообщение.

— Не беспокойтесь об этом, капитан, — ответил мулат. — Испанцы хитры, но я-то не глупее их.

— Увидим, — заключил разговор сеньор де Вентимилья, казавшийся очень озабоченным дурным оборотом, какой принимали дела.

Они быстро шли, минуя сады и маленькие банановые плантации и благоразумно держась вдалеке от редких домиков, разбросанных здесь и там.

Через четверть часа они оказались в виду рейда, выйдя в почти безлюдное место.

Граф резко остановился и что-то забормотал, сжимая кулаки.

— Дело серьезное! — сказал Мендоса.

И оно в самом деле было таким.

Четыре галеона, то есть крупных корабля, предназначавшихся в основном для перевозки в Европу драгоценных металлов, добытых в мексиканских и центрально-американских рудниках, да к тому же еще пять каравелл оставили свои якорные стоянки и собрались у выхода из порта, расположившись в две линии: более мощные галеоны — впереди, гораздо более слабые, с малочисленными экипажами, каравеллы — позади них.

Посреди рейда в полном одиночестве стоял фрегат графа, великолепное трехмачтовое судно, удлиненное и узкое, вооруженное двадцатью четырьмя бортовыми орудиями и двумя крупнокалиберными кулевринами в укрытии на полубаке.

На пристани, заваленной товарами, прохаживались многочисленные алебардщики, внимательно наблюдая, насколько можно было заметить, за торговыми судами и рыбачьими лодками, очевидно, получившими приказ не сниматься с якоря.

— Как из этой ловушки выберется лейтенант? — спросил себя граф, одним взглядом оценив ситуацию. — Что ты об этом скажешь, Мендоса?

— Я скажу, сеньор граф, что сеньор Верра достойно выйдет из этой переделки, да еще и даст жестокий урок галеонам и каравеллам, — ответил старый флибустьер. — У него хватает и огненных жерл, и людей, не знающих страха в сердце.

— Верно, но… — начал сын Красного корсара, покачивая головой.

— Вы знаете, сеньор граф, как испанцы боятся флибустьеров. Их считают сынами дьявола.

— Не стану отрицать, Мендоса.

— А в таком случае вы еще увидите, какие чудеса может сотворить ваш экипаж, ведомый сеньором Веррой! Разве лигурийцев не признают лучшими моряками в мире?

— Но пушечное ядро может убить самого храброго человека в мире.

— Только не флибустьера, — возразил Мендоса. — Особенно когда у него в руках хорошая аркебуза, или же он приставлен к пушке.

Корсар улыбнулся, но видно было, что его не слишком убедили слова старого флибустьера.

— Давайте поищем тени, — сказал он, помолчав. — В этих широтах солнце очень жаркое.

В полусотне шагов от них, возле утеса, круто спускающегося к рейду, росли величественные бананы с огромными листьями. Моряки добрались до них и нырнули в заросли этих великолепных растений, на которых уже вызревали огромные связки плодов.

— Запасемся терпением и будем ждать, — сказал граф. — Уверен, что как только сгустятся сумерки, галеоны и каравеллы дадут бой моему кораблю.

— Надеюсь добраться до фрегата раньше, чем раздастся первый выстрел, — пообещал мулат. — Дайте мне ваши инструкции, сеньор граф.

— Тебе надо сказать лейтенанту только одно: пусть ждет нас у мыса Тибурон и внимательно следит за проходом «Санта-Марии».

— Разрешите, капитан, добавить еще одно, — вмешался Мендоса.

— Говори, дружище.

— Я полагаю, Мартин, что ты зайдешь в воду после захода солнца.

— Не обязательно, — ответил мулат. — Я же буду плыть под водой.

— А как мы узнаем, что ты добрался до фрегата? Судно стоит слишком далеко, чтобы можно было заметить человека.

— К чему ты клонишь? — спросил граф.

— Пусть нам просигнализируют, что Мартин сумел передать помощнику ваши инструкции.

— Обо всем-то ты, хитрец, подумаешь! Мартин, скажи сеньору Верре, чтобы он зажег на юте один за другим четыре зеленых огня.

— Будет исполнено, капитан.

Мулат снял куртку, штаны, сапоги, положил на землю пистолеты и шпагу. Ни нательной рубахи, ни кальсон на нем не было, а следовательно, он остался совершенно голый.

— Помоги вам Бог, сеньор граф, — сказал он. — Я не забуду ваших наставлений.

— Давай, дружище, и остерегайся испанских пуль, — напутствовал его сеньор ди Вентимилья.

— Прощай, приятель, — сказал Мендоса. — И берегись акул.

— Ну, их-то я не боюсь, — ответил мулат.

Он подпрыгнул три или четыре раза, словно бы проверяя эластичность своих конечностей, потом бросился на землю и пополз, извиваясь подобно змее, среди беспорядочного скопления скал, подходивших к самой воде. В считанные мгновения он добрался до кромки берега и красиво прыгнул в воду, тут же исчезнув под ее поверхностью.

— Настоящий дьявол! — восхитился граф. — В жизни еще не видел более ловкого пловца.

— Я поставил бы свою шпагу против порции табака для моей трубки, — проговорил моряк, — что ему удастся обмануть бдительность испанцев и прошмыгнуть у них под носом, а они этого даже не заметят… О-ля-ля! Видите его? Он вынырнул.

В двухстах метрах от берега на поверхности воды показалась черная точка и почти сразу же исчезла.

Мулат пополнил запас воздуха, выставив из-под воды один только нос, а потом снова нырнул и продолжал свой путь под водой.

Невозможно, чтобы его могли заметить солдаты, дежурившие на пристани, которая отстояла довольно-таки далеко от места, где находились оба корсара. И потом это темное пятнышко легко было принять за рыбью голову.

Еще дважды граф и Мендоса, тревожно следившие за водной поверхностью, замечали высовывавшийся нос мулата, а после — ничего. И расстояние к тому времени уже значительно увеличилось, и сумерки начинали сгущаться.

— Доплывет ли? — тревожно спросил граф.

— Не думайте о нем, капитан, — ответил Мендоса. — Нам скорее надо заняться фрегатом. Не знаю, чего там ждут все эти галеоны и каравеллы.

— Ночи.

— Я атаковал бы немедленно, если бы был командующим эскадрой.

— Сражение не замедлит начаться. Разве ты не видишь на воде лодки, полные солдат, оставивших свои посты на пристани?

— Очень плохой маневр, сеньор граф! Ни одна из этих лодок не спасется от бортового огня фрегата.

Граф поднялся и принялся нервно прохаживаться среди бананов. Мендоса же, наоборот, набил свою трубку и спокойно ее покуривал.

Такое спокойствие старого моряка было скорее видимым, чем настоящим, потому что он то и дело забывал затягиваться и трубка гасла. Тем временем темнота быстро накрывала город, порт и находившиеся в нем корабли.

Фрегат, стоявший недалеко от выхода из порта, был уже почти не виден.

Внезапно корсар вскрикнул:

— Сигнал! Ах, какой молодец Мартин!

Четыре зеленых огня, ярко выделявшиеся в глубокой темноте, появились один за другим на самой высокой надстройке фрегата.

— Я же говорил вам, капитан, что этому дьяволу повезет, — сказал Мендоса, очищая трубку. — Теперь и мы можем отправиться за город, чтобы отведать вина Сан-Хосе. Говорят, они очень изысканные.

— Тише, Мендоса. Фрегат еще не вышел из порта.

— Что ж! Тогда я опять закурю трубку. Уверен, что он проскочит между галеонами и каравеллами. А как только он выберется из порта, пусть за ним гонятся, если смогут.

— Если удастся найти проход, я полностью успокоюсь, мой бравый моряк. Никто не сможет догнать его и не…

Пушечный выстрел оборвал его слова.

«Новая Кастилия» открыла огонь, вызывая на бой испанские корабли.

За этим зловещим грохотом, отразившимся от всех городских зданий, наступила короткая тишина, а потом последовал второй залп.

Корсар и Мендоса быстро залезли наверх, на скалы, чтобы удобнее было следить за всеми фазами морского сражения.

И один, и другой страшно волновались, хотя и были полностью уверены в прочности и вооружении корабля, а также в храбрости его экипажа, состоявшего из бесстрашных флибустьеров с Тортуги.

Оба хорошо знали, что у Испании тоже есть немало отважных моряков, умеющих мужественно сражаться за победу.

Пролетело еще полминуты, а потом раздались ответные бортовые залпы галеонов и каравелл.

Битва началась.

«Новая Кастилия», выбрав якоря и подняв паруса, воспользовалась свежим береговым бризом и отважно ринулась вперед, к выходу из порта, ничуть не страшась присутствия галеонов и каравелл.

Его стрелки, эти ужасные флибустьеры, почти никогда не промахивающиеся и вооруженные крупнокалиберными аркебузами, расположились за фальшбортами, поверх которых были уложены свернутые койки. Они мгновенно открывали адский огонь по палубам вражеских кораблей, стараясь выбить рулевых и штурманов.

Другие проворно вскарабкались на марсы и готовились швырять бомбы, которыми эти ужасные морские бродяги умело и успешно пользовались.

Экипажи испанских кораблей, уверовав в свое превосходство, смело вступили в бой. Корабли сблизились, чтобы перекрыть вражескому судну проход, поставить перед ним непреодолимый барьер.

К несчастью для себя, испанцы имели дело с опытным моряком, какого нечасто встретишь, привычного ко всяким хитростям, а, кроме того, с быстрым и чрезвычайно легко управляемым парусником.

Несколько минут происходил обмен залпами между фрегатом и галеонами, не причинявший большого ущерба ни той, ни другой стороне, но привлекший на берег залива все население Сан-Доминго; потом канонада смолкла после ловкого маневра «Новой Кастилии», которая переместилась таким образом, что снаряды с испанских судов начали угрожать городским строениям.

Правда, фрегат при этом подставился под огонь артиллерии фортов, а она могла стрелять без опасения нанести ущерб городу. Однако лейтенант был не из тех людей, что способны долго подставлять борта собственного судна под выстрелы неприятеля.

Молниеносно дав два бортовых залпа и вызвав ответный ураганный огонь крепостной артиллерии, «Новая Кастилия» отошла к середине рейда, а потом устремилась прямо к выходу из порта, угрожая пройти то справа от эскадры, то слева.

Двадцать бортовых пушек и две кулеврины с надстройки грохотали не переставая, ведя прицельный огонь преимущественно против каравелл, в то время как стрелки опустошали верхние палубы галеонов, поражая с математической точностью рулевых и офицеров.

Дикими криками оглашались верхние палубы; вой этот смешивался с грохотом орудий и уханьем аркебуз.

Толпа, собравшаяся на берегу, несмотря на реальную опасность от залетающих ядер, также яростно вопила:

— Смерть флибустьерам! Разнесите их в щепки! Убейте их!

«Новая Кастилия» твердо удерживала курс, осыпая неприятельские суда ядрами и гранатами, при этом постоянно готовая пойти на абордаж.

Этот хорошо скрепленный и прекрасно вооруженный корпус, направляемый привычными к почти ежедневным сражениям людьми, был непоколебим в своем поступательном движении.

Со свирепой настойчивостью бортовые орудия отвечали галеонам и каравеллам буквально залпом на залп, тогда как обе кулеврины с надстройки метали время от времени заряды картечи.

Подойдя к галеонам на дистанцию в сотню шагов, корабль корсаров нагло прошел вдоль их фронта, паля из всех аркебуз левого борта; потом, неожиданно развернувшись, направился вправо от эскадры, где еще оставалось достаточно места, чтобы проскользнуть вдоль берега. Маленькая каравелла попыталась закрыть проход, встав перед фрегатом с целью остановить его и дать время подойти галеонам.

Это суденышко можно было сравнить с мышонком, пытающимся остановить льва.

«Новая Кастилия» мощно ударила малышку своим крепким форштевнем и разломила каравеллу надвое, пройдя посреди обломков; потом, разрядив одним залпом все свои пушки, корабль корсаров вышел из порта.

— Ну, и что вы на это скажете, господин граф? — ухмыльнулся Мендоса, не прекращая отчаянно потягивать трубку. Он стоял, широко расставив ноги и засунув руки в карманы.

— С такими людьми можно завоевать, если понадобится, весь мир, — ответил сеньор ди Вентимилья. — Дорогой мой, я не знаю, нашлось ли бы другое судно, которое смогло бы с таким блеском выйти из подобной ловушки.

— Смотрите, галеоны готовятся в погоню, но на что они надеются? Они хотят догнать наше судно? Милые мои, да вы не знаете «Новой Кастилии»!

— Мне кажется, что теперь они ее узнали.

— Сеньор Верра заставит их побегать.

— А теперь и нам время бежать; попытаемся выбраться из Сан-Доминго до восхода солнца. Теперь весь свой гнев испанцы обратят против нас. Охотиться за нами они будут безо всякой жалости.

— А уж если они нас схватят, веревки нам обеспечены, господин граф, — сказал Мендоса.

— Ну, может быть, они еще не сплетены, эти две веревки. Ты-то ведь тоже знаешь город!

— Достаточно хорошо, чтобы вывести вас к Пуэрта-дель-Соль.

— И нам позволят выйти в такое время?

— Даже не надейтесь, капитан.

— Зачем же ты меня туда приведешь?

— Рядом с ними находится полуразрушенный бастион, и мы найдем способ спуститься в ров и даже …

Он вдруг прервался, взглянул на графа да так и остался с открытым ртом.

— Так что же? — спросил корсар.

— Я — настоящий болван, капитан!

— Почему это?

— Да потому что мы можем пройти через Пуэрта-дель-Соль, не подвергаясь опасности сломать шею при спуске в ров… Как же быстро я состарился!

— Ты что, с ума сошел, Мендоса?

— Нет, господин граф, но постепенно становлюсь кретином. Разве не одеты вы в форму алебардщика?

— Вроде бы да.

— Мы явимся к охране городских ворот, и вы скажете, что получили приказ конвоировать меня и вышвырнуть из города. Можете добавить, если это вам не будет в тягость, что я шпионил для буканьеров. Солдату всегда поверят.

— А ты только что признался, что становишься кретином, — рассмеялся граф. — По-моему, так ты с каждым днем делаешься все хитрее, старый кашалот. Ходу! Я не хочу, чтобы завтрашний рассвет застал меня в Сан-Доминго.

Они выбросили одежду и шпагу Мартина в густой кустарник и направили свои стопы к городским воротам, выбрав длиннющую улочку, змеей извивавшуюся среди изгородей и великолепных рядов бананов и пальм. Поскольку все население сбежалось к пристани, им не встретилось ни души, и они смогли беспрепятственно пересечь город. Остановились они возле Пуэрта-дель-Соль, едва ли не главных ворот Сан-Доминго в то время, выходивших прямо в поля.

Два алебардщика, вооруженных длинными пиками, прогуливались перед воротами, покуривая трубки и мирно болтая. Как только часовые заметили приближающихся графа и его матроса, они остановились, загораживая проход. Потом один из часовых, убедившись, что имеет дело с солдатом, спросил:

— Куда идешь, приятель?

— Мне приказано сопровождать этого человека за границей города, — объяснил сеньор ди Вентимилья.

— А кто это?

— Правительственный курьер.

— Пеший? Без лошади?

— Он знает, где достать ее. Открывайте поскорее ворота, потому что мы очень спешим.

— И тебе не дали никакой бумаги?

— Разве я не солдат?

— Верно, но нам тоже дали приказ: не выпускать никого за пределы города.

— Этот приказ касается штатских.

— Подожди, мы позовем старшего: я не хочу брать ответственность на себя.

Он вошел в расположенную рядом казарму и быстро вышел с другим солдатом, несшим в руках фонарь; за ним с грохотом волочилась по земле огромная шпага.

— Посмотрит-ка на этих людей, Баррехо, — сказал часовой.

— Гром и молния! — процедил Мендоса. — Гасконец! Теперь мы пропали!

Граф вздрогнул от удивления и быстро положил руку на пистолет Мартина, готовясь вступить в безнадежную схватку. Гасконец приблизился к ним и не мог сдержать жеста изумления, узнав свою кирасу и свою одежду, в которую облачился граф.

— О, приятель! — протянул он, вытаращив глаза.

Потом, повернувшись к часовым, Баррехо приказал:

— Продолжайте патрулировать, я знаю этих людей.

Он дождался, пока часовые отойдут подальше, а потом, еще раз подняв фонарь, чтобы хорошенько разглядеть лицо графа и его спутника, спросил:

— Что вы делаете здесь, сеньор, в моей одежде? Не вы ли дали мне за нее двадцать дублонов?

— Да, господин Баррехо, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— А зачем вы сюда пришли?

— Предложить вам еще десять дублонов, если вы не против.

— Клянусь всеми ветрами Бискайского залива! Вы хотите сделать меня миллионером?

— Нет, я хочу, чтобы вы немножко поправились и не были таким тощим.

— Все гасконцы тощие, сеньор граф. Зато какие стальные у нас мускулы!

— Кто знает, не увижу ли я их в один прекрасный день за работой! Ну так, хотите увидеть еще десять дублонов?

— Что мне надо сделать?

— Очень простую работу: открыть ворота и выпустить нас.

— И больше ничего? — удивился гасконец.

— Ничего. Признаюсь, мы сказали вашим парням, что являемся правительственными курьерами.

— А вы не боитесь встретить буканьеров? Говорят, они готовят нападение на город.

— Не беспокойтесь об этом, господин Баррехо. Откройте нам ворота, и еще десять золотых монет пополнят вашу маленькую сокровищницу.

— Да я готов открыть вам все городские ворота, — ответил дон Баррехо. — Проходите, господин граф; мои подчиненные не сделают вам ничего плохого.

Он схватил огромный ключ, висевший на гвозде, и открыл тяжелую створку ворот, обитую железом, потом провел корсаров через узкий проход, проделанный в толще массивного бастиона.

— Вот вам и чистое поле, — сказал алебардщик, открывая еще одну дверь. — Вы позволите немного проводить вас?

— Я сказал вам, что мы не боимся, — ответил ему граф.

— Не сомневаюсь в этом, сеньор, но что вы хотите? Мне необыкновенно нравится ваша компания.

— Надеюсь, вы не собираетесь наблюдать за нами? — вмешался Мендоса.

— Не обижайте гасконцев!.. Мы не привыкли лгать.

— Тогда идите, — согласился граф. — Вы можете дать нам кое-какую ценную информацию.

— Я в вашем полном распоряжении, господин граф, — сказал гасконец.

— Вы могли бы, например, рассказать нам, где мы сможем достать лошадей.

— Примерно в полумиле отсюда есть корраль;[21] он находится возле крупного поместья. Если у вас еще остались эти красивые дублоны, вы можете там накупить столько лошадей, сколько захотите.

— Наши кошельки еще достаточно толстые, несмотря на мои траты.

— Я отведу вас туда.

— А если ваши приятели, не дождавшись вашего возвращения, поднимут тревогу?

— Да пусть они идут к черту! — сказал Баррехо, пожав плечами. — Разве не могу я ночью пойти погулять и проводить людей, присланных его превосходительством губернатором?

— А ведь в самом деле! — рассмеялся граф. — Мы же очень важные персоны.

— Которые тем не менее путешествуют без документов, — лукаво добавил гасконец.

— Они у нас всегда нацеплены на кончиках наших шпаг.

Солдат понял, на что намекает граф, и, несмотря на свое гасконское происхождение, почел за благо прекратить разговор.

Они шли вперед по дорожке, окаймленной великолепными агавами, волокнистыми растениями, из которых получают эластичные и тонкие нити, а из листьев агав индейцы гонят брагу под названием «пульке», напиток очень пенистый и очень приятный. А за этой огромной изгородью простирались огромные плантации сахарного тростника и кофе, самые главные богатства этого плодороднейшего острова.

Во мраке над полями летали рои светящихся мух,[22] насекомых, излучающих свет намного более сильный, чем дают наши светляки, а в бороздках плантаций или вокруг прудов рокотали желто-черные жабы с рогатыми отростками и посвистывали тысячи и тысячи лягушек.

Трое мужчин шли в тишине около четверти часа, освещая путь фонарем; потом, когда дошли до развилки дорог, гасконец остановился.

— Вы нас покидаете? — спросил граф.

— Это зависит от вас, сеньор, — ответил солдат.

— Что вы хотите сказать?

— Господин граф, я — порядочный человек, младший отпрыск дворянского рода из Гаскони. Вот. Вы знаете, что в моих краях все в той или иной степени благородного происхождения, хотя все бедны; бедны, потому что наши отцы не оставили нам другого наследства, кроме шпаги и фехтовальной школы.

— Что из этого следует, сеньор Баррехо?

— Я хотел бы знать, кто вы и почему вы бежали из Сан-Доминго в то самое время, когда был отдан приказ препятствовать выходу любого горожанина.

Граф несколько мгновений молчал, рассматривая солдата, потом сказал:

— Держу пари, что вы это уже знаете.

— Возможно.

— Я — капитан фрегата, вошедшего в порт вчера утром; два часа назад его обстреляли испанцы.

— Флибустьер, не так ли?

— Вы очень проницательны, сеньор Баррехо. Теперь вы вернетесь и, разумеется, предупредите губернатора.

— Я? — возмутился гасконец. — Предам вас? Никогда! Мы же люди чести.

— В таком случае я удовлетворил ваше любопытство.

— Сеньор граф, а если я сделаю вам некое предложение?

— Говорите.

— Мы, гасконцы, рождены для войны, мы не любим, чтобы ржавели в бездействии наши шпаги. Моя уже два года спит в ножнах здесь, в Сан-Доминго; кажется, она уже позабыла, как из них выйти. Хотите взять меня на службу? У флибустьеров всегда случается оказия размять руки.

— Но и найти легкую смерть! — добавил Мендоса.

— Мне тридцать два года, и я достаточно пожил, — возразил гасконец. — Берете меня, сеньор граф? Клянусь, что на мой клинок можно положиться.

— А кроме того, вы избавите его от страшной скуки, — не унимался Мендоса, которому пришелся по душе этот буян.

— Идет! — решился сеньор ди Вентимилья. — Храбрый солдат не будет лишним на моем корабле.

— Вы же не испанец, а значит, можете перейти к неприятелю, — сказал Мендоса.

— Я только наемник и никто иной, а в качестве такового могу предложить свою руку и шпагу всякому, кто мне больше понравится.

— Вам знакомо селение Сан-Хосе?

— Я знаю половину острова Сан-Доминго.

— Вы можете провести нас в имение маркизы де Монтелимар?

— Даже с завязанными глазами.

— Тогда прежде всего позаботимся о лошадях. Не сомневаюсь, что испанцы пустятся за нами в погоню.

— Будьте уверены, сеньор граф, — подтвердил гасконец. — По нашим следам пустят также стаи их ужасных собак.

— Тогда в путь, Баррехо, — сказал граф. — У меня нет никакого желания подставлять икры своих ног этим зверюгам.

— Нам придется идти лесами, сеньор граф. По дорогам ходят дозоры. Они могут остановить нас.

— И много их вдали от города?

— Да порядочно.

— Тогда пойдем навестим леса.

Гасконец отбросил фонарь, свет которого мог выдать беглецов и привлечь внимание какого-нибудь дозорного отряда, направленного в разведку или на охоту за буканьерами.

Подобные группы солдат, состоявшие из пятидесяти человек каждая, должны были препятствовать буканьерам, союзникам флибустьеров, охотиться на многочисленных одичавших быков, которые в те времена свободно бродили по лесам острова.

Испанцы не осмеливались выступать против этих жестоких, никогда не промахивавшихся охотников, а поэтому решили уморить их голодом; для этой цели и были созданы летучие отряды.

Поначалу отряды вооружили огнестрельным оружием, но они не желали нападать на буканьеров или вступать с ними в жаркие схватки, а предпочитали разряжать свои мушкеты в воздух, как только станет заметно буканьерское присутствие.

Предупрежденные об опасности охотники спокойно переходили в другое место.

Губернаторы ряда городов, догадывавшиеся об обманах, отобрали у дозоров огнестрельное оружие, оставив только алебарды, что, как легко догадаться, не принесло никакого практического результата.

Если прежде удирали буканьеры, то теперь пускались в бега алебардщики, чуть заслышав вдалеке выстрел; таким образом, сражения стали такими же редкими, как белые мухи, ибо никто не желал бессмысленно рисковать своей шкурой.

Таковы были эти знаменитые дозорные отряды, прозванные полусотнями; с их помощью губернаторы надеялись уничтожить всех буканьеров (а было их очень много), которые наносили ущерб необозримым лесам острова и были всегда готовы прийти на помощь флибустьерам с Тортуги, когда заходила речь об организации какого-нибудь серьезного грабежа.

Гасконец вместе с двумя своими новыми приятелями пересек огромную плантацию сахарного тростника. Потом решительно направился в лесную чащу, состоящую в основном из огромных стволов хлопкового дерева; из таких полых стволов индейцы, да и негры, строили каноэ, способные вместить до сотни человек.

— Корраль находится по ту сторону леса, — объяснил солдат графу. — Мы сэкономим время и не подвергнемся опасности наткнуться на какую-нибудь полусотню. Постарайтесь не делать лишнего шума, потому что в зарослях могут оказаться быки, а они, скажу я вам, бывают очень опасны, когда их потревожат!

Идти вскоре стало очень трудно, особенно Мендосе, привыкшему ступать только по палубам да лазить на мачты.

В те времена на Сан-Доминго, как и на близкой Кубе или на Ямайке, росли леса, старые, как мир; один слетевший лист в них ложился на другой, погребая под кучами мертвой листвы упавшие стволы и ветки. Так образовывался тот чудесный растительный перегной, который позднее так хорошо послужит предприимчивым плантаторам.

Тут и там тянулись ввысь хлопковые деревья вперемешку с гигантскими пальмами, а то и в тени их, удерживая неизвестно каким образом свои гигантские стволы, не имевшие иной поддержки, кроме маломощного — толщиной не более двух футов — пласта почвы, совершенно недостаточного для огромных корней.

Но больше всего было густых кустарников: настоящие заросли, словно специально созданные для засады и заставлявшие то и дело ворчать Мендосу, потому что кусты оказались превосходно вооруженными преострейшими шипами.

Гасконец, который не раз принимал участие в рейдах полусотен, к счастью, не колебался в выборе дороги, хотя под этими огромными зелеными сводами царила почти полная темнота.

— У меня в голове буссоль, — без конца повторял он, прорубая шпагой в кустах проход для графа.

И на самом деле казалось, что этот дьявол в человеческом облике, вполне уверенно шедший без остановок, обладает особой способностью ориентироваться — точно так же, как и почтовые голуби. А вот кто чувствовал себя неуверенно, так это Мендоса. Привыкший к жизни на море, он понимал, как легко заблудиться в этих лесах.

Этот труднейший переход длился уже три часа, когда маленький отряд вышел на обширную равнину, усеянную множеством прудов.

Дьявольский шум поднимался от высоких трав и зарослей тростника, покрывавших равнину. Рокотали миллионы жаб, посвистывали американские лягушки, а время от времени ко всему этому гаму примешивались хриплые крики, напоминающие грохот барабанов и пушечные выстрелы.

Гасконец остановился, чертыхаясь то ли на французском, то ли на испанском языке.

— Эге, приятель, не выронил ли ты буссоль из своей головы? — спросил Мендоса.

Гасконец помолчал, а потом, яростно колотя по кирасе, сжимавшей его грудь, ответил:

— Мне кажется, она испортилась.

— Что?

— Да моя буссоль.

— Это серьезная проблема для моряка.

— Да порой и для сухопутного человека, — ответил авантюрист, казавшийся сконфуженным. — Как же это я заблудился? Ведь я не раз здесь бывал.

— Надеюсь, дон Баррехо, что вы не собираетесь скормить нас кайманам, — заметил сеньор ди Вентимилья.

— Я берегу свои ноги не меньше вас, — ответил гасконец. — Хотите, дам вам совет, сеньор граф? Давайте подождем до рассвета.

— А тем временем вздремнем немножко, — добавил Мендоса. — Смотрите, какая густая и свежая трава. Мы выспимся лучше, чем на койке «Новой Кастилии».

— А кайманы закусят вашими ногами, — сказал гасконец. — Не закрывайте глаз, сеньор, умоляю вас. Я знаю, как опасны здешние болота!

— Есть у вас сигара, дон Баррехо? — спросил граф.

— Запасся, сеньор граф. У меня — кубинские, лучшие из тех, что делают на берегах Мексиканского залива.

— Дайте одну, и будем ждать восхода солнца. Надеюсь, с вашей помощью мы не потеряемся в гуще лесов Сан-Доминго.

— Тише, сеньор!

— Что там еще? Если это кайман, мы вдвоем заколем его своими шпагами. Кстати, я еще не видел, как работает ваша драгинасса.

— Это не кайман! К нам приближается полусотня! Тише!

Все обратились в слух, укрывшись за огромным стволом хлопкового дерева. Казалось, из леса выходит большой отряд. Слышались тяжелые, размеренные шаги людей, привыкших ходить строем.

— Сейчас они нас схватят! — пробормотал Мендоса. — Что за прекрасная ночная прогулка! Лучше бы было остаться в Сан-Доминго.

— Тише, вечный брюзга! — прошептал граф. — Ты хорошо знаешь, что полусотни предпочитают ходить по своим делам. Не шевелись, и никто не будет искать тебя за таким стволом.

— Хорошо сказано, сеньор граф, — вмешался гасконец. — Впрочем, хватило бы одного выстрела из пистолета, чтобы рассеять этих бедняг. С тех пор как губернаторам пришла в голову дурная мысль отобрать у них огнестрельное оружие, бедолаги просто не в состоянии ввязаться в бой.

— Если только при них нет собак, — уточнил Мендоса.

— Вот этого я и боюсь, — продолжал гасконец. — Но у вас же есть четыре пистолета. Дайте мне один — и вы увидите, что они удерут, как зайцы, хотя среди них есть настоящие храбрецы, уверяю вас. Из испанца всегда получается хороший солдат, а даже я, хоть и гасконец, покажу спину, если со шпагой в руках встречу буканьера, вооруженного аркебузой.

— Ну и хвастун! — усмехнулся Мендоса.

— Вы еще увидите меня в деле, приятель, — ответил слегка обиженный солдат. — Тише, они подходят.

Многочисленный отряд вышел из трав и тростников и приближался вдоль края леса. И в самом деле это была одна из тех пресловутых полусотен, вооруженных исключительно алебардами и шпагами, но не имевших ни одного ствола. Отряд состоял из алебардщиков, прикрытых шлемами и кирасами, — защиты совершенно неэффективной против крупнокалиберных пуль буканьеров.

Перед отрядом бежал кубинский дог.[23] Эти свирепейшие собаки вырастают очень большими, они чрезвычайно сильные, их храбрость многократно проверена. Испанцы, как правило, выпускают их против индейцев, жутко боящихся этих озлобленных зверюг.

Испанцы должны благодарить собак этой породы за помощь, оказанную ими в завоевании многих колоний на побережье Мексиканского залива. Можно даже утверждать, что Колумбию завоевали скорее эти доги, а вовсе не конкистадоры.

Пес, подойдя к могучему хлопковому дереву, остановился, с шумом втянул в себя воздух, и полусотня, ведомая офицером, тотчас же расположилась в четыре ряда, опустив алебарды.

— Приятель, — прошептал Баррехо, поворачиваясь к Мендосе, — займитесь этим псом, только не промахнитесь, иначе он перегрызет вам горло.

— С эти делом я справлюсь, — шепнул в ответ флибустьер.

— А о полусотне подумаем я и сеньор граф.

Все трое вооружились пистолетами и стояли бок о бок, готовые обнажить шпаги.

Дог все еще нюхал воздух, повернув массивную голову к огромному дереву, и глухо рычал. Должно быть, он учуял врага.

Кто-то из авангарда полусотни крикнул:

— Ay, perrito![24]

Пес, услышав эту команду, яростно бросился вперед, надеясь схватить зубами таинственных соперников, не осмеливающихся показаться.

Мендоса, не сводивший с животного глаз, был готов к стрельбе. Он раздробил собаке череп, а в то же время граф и гасконец открыли огонь по полусотне, стреляя не целясь.

Испанцы, полагая, что им противостоит крупный отряд этих ужасных, никогда не промахивающихся буканьеров, моментально исчезли в болотных тростниках.

— Разбежалась полусотня! — рассмеялся гасконец. — А нам теперь придется поработать ногами, потому что завтра утром они вернутся сюда и, когда узнают, по нашим следам, что имели дело всего с тремя противниками, пустятся в погоню. Самое время удирать, сеньор граф!

— Такие-то чудесные прогулки совершаются в Сан-Доминго, — сказал Мендоса. — Я лично предпочитаю прогуливаться по палубе «Новой Кастилии».

И они пустились бежать так, словно за ними гналась по пятам стая огромных псов.

Гасконец, обладатель самых длинных ног, мчался с невероятной скоростью вдоль лесной опушки, отступив все же за первые ряды деревьев, из боязни быть замеченным полусотней, оправившейся от неожиданности и снова сформировавшейся для погони.

— Этот плут поклялся уморить меня! — ворчал Мендоса, сопевший тяжело, словно буйвол. — И долго еще будет длиться эта история?

Казалось, гасконец наделен невероятной выносливостью и стальными мускулами, так как он ни на секунду не замедлял свой бег.

Сын Красного корсара оказался не менее выносливым, у него и скорость была высокой, как будто он давно привык к длинным пробегам.

Это бешеное галопирование продолжалось около часа, потом гасконец остановился.

— Возможно, и достаточно, — сказал он. — Полусотня боится больше нас и не осмелится пуститься за нами в погоню, прежде чем не встретит другую полусотню или не разживется собаками, а на это надо время, и мы сможем добраться до виллы маркизы без новых приключений.

— Но вы же даже не знаете, где мы находимся! — еле выговорил Мендоса, пыхтевший как кузнечный мех или свежий ночной бриз.

— Если идти не останавливаясь, можно попасть даже в Париж! — парировал Баррехо.

— У меня на родине говорят, что все дороги ведут в Рим, — добавил граф.

— Но не на виллу Монтелимар! — не сдавался Мендоса, бывший, как казалось, в плохом настроении.

— Вы, приятель, все время ворчите на своего капитана. Это нехорошая привычка, — сказал гасконец.

— Исправлюсь со временем.

— Вы, пожалуй, уже стары для этого.

— Флибустьеры всегда молоды. Испанцы об этом знают.

— О, я этого не отрицаю, дружище! У вас всегда в груди горит огонь.

— Только вот ваших ног нет.

— Ну, так что мы теперь будем делать, дон Баррехо? — спросил граф.

— Что касается меня, то я бы позавтракал, — сказал Мендоса. — После этой гонки у меня разыгрался акулий аппетит.

— Пока что удовольствуйся своей трубкой, — посоветовал граф. — Если не поможет, затяни потуже пояс.

— Хороший совет, — согласился гасконец.

— Только он никого до добра не доведет, — пробурчал Мендоса. — Вот и займитесь его применением на практике.

— Вы ничего другого не можете предложить, дон Баррехо? — спросил граф.

— Могу: давайте ляжем в эти свежие травы и будем отдыхать до утра.

— А кайманы? — спросил Мендоса. — Совсем недавно вы очень боялись этих животных.

— Они далеко отсюда, а потом мы же не будем закрывать глаз.

— Поскольку нет ничего лучшего, придется выполнять этот совет, — сказал граф и повалился в траву, с видимым удовольствием вытягивая ноги. — Уже двое суток, как я и этот вечный ворчун не отдыхали. Не так ли, Мендоса?

— Может быть, и больше двух суток, — проговорил Мендоса, подражая графу.

Гасконец внимательно поглядел во всех направлениях, потом встал на колени, приложил ухо к земле, внимательно прислушался, а потом в свой черед вытянулся в траве, объявив:

— Ничего, мы можем отдыхать.

Но закрыть глаза было нелегко.

Непрерывно рокотали крупные жабы, и рокот их становился все громче; кайманы во всю старались подражать им, а лягушки соревновались между собой в силе своего исступленного посвистывания, как будто все они договорились помешать Мендосе вздремнуть хотя бы с четверть часа.

Было, однако, уже очень поздно, и рассвет вот-вот не замедлит явиться. На широте Мексиканского залива солнце заходит очень рано, но и восход не задерживается.

Летом в половине четвертого небо окрашивается первыми красками зари, и гаснут звезды.

Трое флибустьеров (поскольку и гасконца уже можно было причислить к рыцарям удачи) отдыхали пару часов, не прекращая напряженно прислушиваться, — из страха, что собаки полусотен могут застать их врасплох; и вот мрак начал редеть.

— В дорогу, сеньор граф, — сказал гасконец, быстро поднимаясь. — Я попытаюсь сориентироваться.

— Исправилась буссоль в вашем мозгу? — рассмеялся Мендоса.

— Солнце займется ее проверкой, — парировал искатель приключений.

— Надеюсь, что светило будет хорошим механиком.

— Увидите, приятель.

Они уже собирались отправиться в путь, когда услышали выстрел; стреляли где-то вблизи.

— Полусотня! — подскочил Мендоса.

— Которая стреляет из своих алебард! — заметил с улыбкой гасконец. — Я-то полагаю, что это подходит наш завтрак. Сеньор граф, у вас есть знакомые среди буканьеров?

— Ну, если не меня, то по крайней мере трех корсаров они хорошо знают: Красного, Черного и Зеленого.

— Из этой аркебузы наверняка стрелял буканьер.

— Пошли его искать, — ответил сеньор ди Вентимилья.

Они бегом продрались через густой кустарник и, оказавшись на его окраине, заметили стоящего посреди поросшей травой поляны плохо одетого мужчину, скорее уже пожилого.

На нем был кожаный передник, а голову прикрывала широкая фетровая шляпа; он стоял возле умирающего гигантского дикого быка. Увидев чужих, охотник отступил на несколько шагов и угрожающе крикнул:

— Кто вы? Отвечайте или я перестреляю вас, прежде чем вы сумеете ко мне приблизиться!

— Мы флибустьеры, переодевшиеся в испанцев, — ответил граф на чистейшем французском языке, потому что именно на нем раздалась угроза. — Я сын Красного корсара и племянник Зеленого и Черного.

— Черного корсара! — изумился буканьер, выронив аркебузу и подаваясь вперед. — Того самого вожака, который вместе с Граммоном, Лораном и Ван Хорном взял Вера-Крус? Я дрался под его началом! Громы и молнии Бреста! Сеньор, я к вашим услугам! Приказывайте!

Индейцы с больших островов в Мексиканском заливе называли словом «букан» человека, вялившего и коптившего шкуры и мясо убитых на охоте животных, ютившегося в простом шалаше, сооруженном порой из плохо переплетенных веток. От этого слова произошло и название «буканьер».

Эти грозные охотники, поставившие столько людей флибустьерам Тортуги и причинившие столько неприятностей испанцам, предпочитали селиться на острове Сан-Доминго, самом богатом дикими животными.

По большей части это были французские, английские и фламандские авантюристы, бежавшие с родины из-за нищеты или от преследований за преступные деяния.

Убранство буканьеров состояло из груботканной рубахи, вечно испачканной кровью, пары штанов из такой же ткани, пояса из необработанной шкуры, к которому цеплялись короткая сабля, пара ножей и две сумки, набитые порохом и пулями, а также бесформенной шляпы и башмаков из свиной кожи.

Самое большое желание буканьера заключалось в обладании хорошей аркебузой, стрелявшей пулями весом в унцию, и сворой в двадцать пять-тридцать бладхаундов,[25] которых используют в охоте на диких быков, весьма многочисленных в те времена в Сан-Доминго, как уже было сказано.

Пищей им служили плохо прожаренные говядина или свинина, в лучшем случае приправленные перцем или смоченные соком лимона, не всегда посоленные, а пили они простую воду, и не всегда чистую, поскольку жили преимущественно поблизости от болот, где было больше крупной дичи, чем в обширных лесах, занимавших центральную часть большого острова.

Эти неустрашимые охотники не искали других удобств, кроме хибары, недостойной даже тех хижин, которые созидают полинезийцы или африканские негры; в таком шалаше им едва удавалось отдохнуть от проливных дождей или палящего солнца.

Живя с самого начала без женщин и детей, они взяли привычку селиться по двое, чтобы помогать друг другу, или брать в обучение новичка, с которым далеко не всегда хорошо обходились.

В этом странном обществе все было общим, и тот, кто выживал, становился полным наследником сожителя.

И при всем при том существовала определенная общность имущества: то, чего не хватало одному, он запросто, не прося никакого разрешения, брал у другого; отказ в нужной вещи воспринимался как серьезное оскорбление.

Крупные конфликты поэтому возникали между ними крайне редко, а если и случалось такое, то стороны всегда проявляли волю к примирению; если же спорщики все-таки не приходили к соглашению, то дело решалось поединком, но беда была тому, кто стрелял сзади или сбоку!

Виновного хватали, и удар дубиной по черепу отправлял его в мир иной, потому что эти авантюристы считали себя людьми чести, хотя происходили по большей части из низов западноевропейского общества.

Не стоит и говорить, придерживались ли они законов своей родной страны, от которых считали себя освобожденными, после пересечения тропиков и морского крещения, церемонии в те времена весьма распространенной в отношении тех, кто в первый раз пересекал экватор.

Возможно, поэтому они отказывались от своих настоящих имен и брали себе другие.

А вот от своей религии они полностью не отказывались, будь то французы, англичане или голландцы; но вся их религиозность сводилась к упоминанию имени Бога и преобразование его в абстрактную идею, которой они пользовались по своему усмотрению.

Странным был и способ, каким они порой вступали в брак с женщинами, по большей части индианками или же с европейскими пленницами, проданными в качестве рабынь на Тортуге.

— Отныне и навсегда ты должна будешь всегда признавать мою правоту, — произносили эти гордые люди.

Потом, стукнув по стволу своей непогрешимой аркебузы, угрожающе добавляли:

— Вот кто отомстит за меня, если ты откажешься мне повиноваться!

На охоту буканьеры обычно отправлялись на рассвете. Впереди бежали их собаки, а позади шли новобранцы.

Впереди своры следовала ищейка. Найдя дикого быка или кабана, она давала сигнал другим собакам, те с лаем бросались за ней и окружали зверя, дожидаясь прихода хозяина.

Выстрел почти всегда бывал точным, и первым делом сваливший дикое животное охотник надрезал щиколотку.

Если рана была легкой, животное приходило в бешенство и бросалось на охотника, ловкий буканьер всегда успевал спастись, вскарабкавшись на дерево. Оттуда он легко приканчивал выстрелом из аркебузы добычу, поскольку животному не хватало времени убежать.

С него быстро сдирали шкуру, потом буканьер и его помощник вынимали одну из крупных костей, разрубали ее и высасывали еще теплый костный мозг; обычно таким бывал их завтрак!

Пока новичок занимался отделением лучших кусков для вяления или копчения, а потом относил их в хижину, буканьер с помощью собак продолжал охоту, прекращая это занятие только с наступлением сумерек.

Когда у буканьера набиралась солидная партия обработанных шкур, он отвозил ее на Тортугу или в другой излюбленный флибустьерами порт.

Такого рода существование, которое проходило в описанных упражнениях и поддерживалось упомянутыми продуктами, уберегало охотников от множества болезней, которым подвержены другие люди.

Самое большее, их иногда поражала непродолжительная лихорадка, пропадавшая от простого окуривания табачными листьями.

Но длительное напряжение и непогоды должны постепенно истощать буканьеров.

Испанцы, обеспокоенные присутствием этих охотников, которые сплошь были иностранцами, некоторое время позволяли им охотиться, но как только увидели, что буканьеры начинают обосновываться на полуострове Самана, у порта Марго, в сгоревшей Саване, около Гоньяйвес, на пристани Мирфолайс или во внутренних районах острова Авачес, занялись изгнанием чужаков с большого острова и объявили этим несчастным настоящую войну на уничтожение.

И война разразилась жесточайшая.

Испанцы с легкостью устраивали настоящие бойни этих обездоленных, которые, несмотря ни на что, никогда не прибегали к ответным нападениям на своих врагов.

Буканьеров часто заставали врасплох, когда они оказывались в явном меньшинстве во время переходов или отдыхали ночью в своих жилищах; некоторых схваченных охотников зверски убивали, других обращали в рабов, таких же, как негры или индейцы, принуждая ударами бичей к тяжкой работе на плантациях.

Разумеется, в результате подобных преследований буканьеров мало-помалу истребили бы те многочисленные полусотни, что прочесывали леса, если бы охотники, хорошенько посоветовавшись, не решились бы объединиться в целях собственной защиты.

Необходимость охотиться вынуждала их днем рассеиваться, но вечерами они собирались в условленном месте, и если кого-нибудь не хватало, они делали вывод, что отсутствующего могли убить; тогда они прекращали свои охотничьи набеги до тех пор, пока не найдут исчезнувшего или не отомстят за него.

После этого война дошла до крайней степени ожесточения. До того буканьеры позволяли себя уничтожать; с этого момента они стали прибегать к таким устрашающим расплатам, что буквально весь остров был залит кровью, а названия многих местностей еще и в наши дни напоминают о случившемся там кровопролитии.

Буканьеры, однако, боялись, что не смогут противостоять бесчисленным испанским полусотням, а поэтому после длительной борьбы решились перебраться на маленькие островки, окружающие Сан-Доминго.

На охоту они выбирались только крупными отрядами и отчаянно сопротивлялись, если встречали неприятеля.

Некоторые поселения буканьеров приобрели широкую известность, как, например, Байаба, расположенная возле обширного порта, который посещали английские, французские и голландские корабли.

Именно буканьеры Байабы, когда однажды не досчитались четырех своих товарищей, организовали крупную экспедицию, чтобы освободить друзей или отомстить за них.

По дороге они узнали, что охотников схватили и повесили в Сантьяго; тогда буканьеры казнили доносчиков-испанцев, а потом яростно бросились на штурм города. Приступ удался, и буканьеры растерзали всех, кого нашли за городской стеной.

Всегда находились испанцы, готовые мстить за поражения; только вот очистить от буканьеров леса острова, как того хотели мстители, было очень трудно.

Со временем, однако, испанцы перебили всех диких быков и кабанов, обитавших в лесах и болотах, и этот удар оказался таким губительным для буканьеров, что им впору было решиться либо повернуться к морю, чтобы отыскать новую пищу, либо — к земле, чтобы собирать урожай и торговать им.

Только испанцы обманулись в своих ожиданиях, так как буканьеры из сухопутных охотников превратились в морских бродяг, став теми грозными флибустьерами, которые будут причинять столько убытков испанским колониям Мексиканского залива и Тихого океана.

Буканьер, как мы сказали, услышав слова сына Красного корсара, выронил аркебузу и сделал несколько шагов вперед, держа шляпу в руках и почтительно приветствуя графа глубоким поклоном.

— Сеньор, — сказал он. — Что вы от меня хотите? Для меня было бы большой честью оказаться хоть чем-нибудь полезным племяннику великого Черного корсара.

— Я ничего от вас не требую, кроме надежного убежища на несколько часов и завтрака, если это возможно, — попросил граф.

— Предлагаю вам столько бифштексов, сколько вы захотите, и превосходный бычий язык, — ответил буканьер. — Я держу про запас, для неожиданных посетителей, несколько бутылок агуардьенте и буду счастлив предложить их вам.

— Как вас зовут?

— Буттафуоко,[26] — смеясь ответил буканьер.

— Прозвище, не так ли?

— Свое имя я позабыл, — сказал охотник, нахмурив лоб. — Пересекая океан, все мы забываем свои прежние имена, но вам я могу сказать, что был сыном добропорядочной семьи из Лангедока. Что вы хотите? Юности порой свойственно совершать плохие поступки… Давайте не будем об этом. Пусть это останется моим секретом.

— Да я вовсе и не хочу его узнать, — успокоил его граф.

Буканьер провел три-четыре раза по лбу огрубевшей, испачканной кровью рукой, словно хотел отогнать давние и болезненные воспоминания, а потом сказал:

— Вы попросили у меня убежище и завтрак; я горд предоставить и то, и другое племяннику великого корсара.

Он приложил руку ко рту, засунул два пальца в рот и пронзительно засвистел.

Несколько мгновений спустя из леса вышел юноша лет двадцати или двадцати двух, худой, светловолосый, с голубыми глазами, одетый как буканьер, в сопровождении семи или восьми больших собак.

— Сними шкуру с этого зверя, — приказал ему строго Буттафуоко, — и принеси поскорее язык и котлеты. Их надо съесть сегодня вечером.

Потом, повернувшись к корсару, продолжал с любезностью, странной для человека такой грубой наружности:

— Сеньор, следуйте за мной. Моя бедная хижина и моя жалкая кладовая в вашем распоряжении.

— Большего я и не прошу, — ответил граф.

Буканьер поднял свою аркебузу и медленно пошел, окидывая взглядом кусты, — скорее по привычке, чем по надобности, потому что собаки не подавали никаких признаков беспокойства.

— А убитого вами быка вы оставите здесь? — спросил граф.

— Мой друг должен находиться недалеко, — ответил буканьер. — Он снимет шкуру и вырежет лучшие куски мяса.

— А остальное?

— Отдадим змеям и ястребам, сеньор, для нас важны только шкуры, которые с выгодой продаются в Пуэрто-Байада англичанам и французам, в большом количестве прибывающим туда каждые шесть месяцев.

— А испанцы вам не мешают?

— О! Беда, если они нас поймают! Но мы хитры, а кроме того, нас поддерживают флибустьеры Тортуги, наши добрые друзья.

— У вас есть знакомые на Тортуге?

— Очень много, сеньор граф.

— Когда вы там были?

— Всего три месяца назад.

— Гронье и Дэвис все еще там? У меня рекомендательные письма к ним и к Тасли. Это самые известные флибустьеры в наши дни. Не так ли?

— Да, сеньор граф, но вам придется поторопиться, чтобы вручить их.

— Почему?

— Потому что они в данный момент действуют на континенте, точнее — на Панамском перешейке, на Тихоокеанском побережье. Последние известия от них принесли флибустьеры с острова Сан-Хуан. Они, кажется, занимаются там нападением на галеоны, которые время от времени Перу посылает в Панаму.

— Стало быть, я должен пересечь перешеек, чтобы найти их? — спросил сеньор ди Вентимилья, казалось, не слишком обрадованный этим известием.

— Капитан, — вмешался Мендоса, которого насторожило дурное настроение корсара. — Пуэбло-Вьехо находится на континенте, и мы не можем подойти к нему на нашем фрегате. Мы посетим этот чудный городок, чтобы пожать руку маркизу де Монтелимар; а потом отправимся разыскивать знаменитых флибустьеров, без которых ничего не сможем делать.

— Ты как всегда прав, дружище, — согласился граф, немного успокаиваясь.

— Вот моя хижина, — сказал буканьер, и в тот же момент собаки с радостным лаем бросились вперед.

Под группой великолепных высоких пальм из пальмовой поросли показалось жалкое жилище, построенное из плохо переплетенных веток и нескольких жердей; поверх каркаса были набросаны шкуры, которым полагалось защищать хозяина и его слугу от ливней, время от времени обрушивавшихся с неслыханной силой на остров.

В нескольких метрах, под навесом, помещалась кухня, состоявшая из трех или четырех камней, служивших камином, пары вертелов и глиняного кувшина с водой.

Вокруг сушились бычьи шкуры, хранилось вяленое и копченое мясо, прикрытое огромными банановыми листьями.

— Вот мой дворец! — рассмеялся буканьер. — Здесь многое надо бы починить, да у меня все не находится времени стать дровосеком. Входите, сеньор граф.

Внутри лачуга выглядела не лучше, чем снаружи. Охапка сухих листьев служила постелью — это была единственная мебель охотника, который когда-то, возможно, жил в изысканной роскоши в столице Франции.

К столбам были подвешены огромные ножи, перепачканные кровью по самую рукоятку, гигантские бычьи рога, наполненные, видимо, порохом, кожаные мешочки с пулями и тыквы, служившие бутылками.

— Индейское жилище! — определил граф.

— Хуже, сеньор! — ответил буканьер. — Эти дикари умеют строить хижины куда удобнее нашей… Располагайтесь, сеньоры, а я приготовлю для вас завтрак. Вот и мой помощник с припасами.

Перепачканный кровью с головы до ног юноша шел с трудом, неся на плечах большие куски мяса, вырезанные из бычьей туши, и восхитительный на вид язык.

— Быстрей, Корталь, — резко бросил буканьер. — У нас гости, им надо предложить великолепное жаркое из языка. У нас осталась со вчерашнего холодная свинина?

— Да, — ответил юноша. — А бычья шкура?

— Ты заберешь ее позже. Никто ее не унесет.

Новобранец бросил мясо в траву, мельком взглянул на гостей, дотронулся окровавленной правой рукой до своей выгоревшей и продырявленной в десятке мест шляпы; потом разжег огонь, в то время как хозяин готовил язык и нанизывал его на вертел.

— Нисколько не завидую жизни этого бедного паренька, — проговорил гасконец, указывая на новобранца. — А ведь и он, возможно, когда-то принадлежал к добропорядочному семейству.

— Сколько времени длится обучение? — спросил граф.

— Обычно три года, — сказал Мендоса. — Потом новобранцы переходят в буканьеры. Но три года продолжаются страдания, с парнями обращаются как с рабами, их не минуют ни побои, ни мучения всякого рода. В повседневной жизни буканьеров вечно сопровождает кровь, поэтому они быстро черствеют: убить что быка, что человека — для них одно и то же. В них есть только одно ценное качество: они честны и гостеприимны.

— А разве новобранец, когда он перейдет в буканьеры, не станет лучше обращаться со своим помощником?

— Дело так обстоит, капитан, — ответил Мендоса, — что они очень хотят выместить на новичке все побои, полученные ими в годы рабства, и все вынесенные мучения.

Пока они так беседовали, Буттафуоко и его слуга в четыре руки готовили обед, правда, очень обильный, но и очень простой, потому что состоял только из куска холодной свинины, плохо прожаренного бычьего языка и пальмовых завязей, которые — плохо ли, хорошо ли — заменяли отсутствующий хлеб. Бедным охотникам очень редко удавалось получить немного зерна, и этот день становился для них праздником. Жаркое вскоре было готово; помощник подал его на листе банана вместе с парой огромных костей, загодя перерубленных, чтобы удобнее было высасывать сырой и еще теплый мозг.

— Сожалею, сеньор граф, что не могу предложить больше, — сказал Буттафуоко, старавшийся быть любезным. — Владей я своим старым замком в Нормандии, не так бы принял племянника великого Черного корсара… Ба! — добавил он, сморщив лоб, и глубокое чувство вырисовалось на его загорелом лице. — Не стоит пробуждать столь далеких воспоминаний. Прошлое для меня умерло, после того как я пересек экватор… Ешьте, господа!

Он разрезал огромным ножом язык и свинину, рассек на несколько кусков пальмовые завязи — и все это с какой-то злобой, выдававшей глубокую взволнованность, потом жестом показал гостям, что можно начинать трапезу.

Ели молча. Граф время от времени поглядывал на буканьера, а тот, видимо, боялся, что гость разгадает его волнение, торопился опустить взгляд или отворачивался, притворяясь, что надо отдать какие-то распоряжения помощнику.

Когда обед закончился, Буттафуоко предложил гостям толстенные сигары, свернутые им самим из табака, видимо, украденного с испанских плантаций; потом он обратился к Корталю, трапезничавшему на свежем воздухе, возле очага:

— Дай-ка, дружище, почетную фляжку: в нашем кругу находится граф.

Слуга пошарил под бананом и вытащил огромную тыкву, несколько бокалов из бычьих рогов и понес все это в хижину.

— Сеньор граф, — начал буканьер с нескрываемым огорчением, — я не могу предложить вам ни шампанского, ни бургундского, ни медокского, потому что мы не во Франции. Здесь у нас нет ничего иного, кроме агуардьенте, потому что на острове не производят изысканных напитков. А это — мой запас, который я кое-где отыскиваю с риском для жизни… Бывает, ночами он нужен мне, чтобы забыть прошлое, чтобы не плакать… Сеньор граф, примите от чистого сердца.

— Вы взволнованы, Буттафуоко! — сказал сеньор ди Вентимилья.

— Можно быть сильным, сеньор граф, — продолжал буканьер, — можно пересечь экватор, можно поклясться, что забудешь собственную страну… мою Нормандию… мой замок… любимую сестру, которая для меня теперь навсегда умерла… отца дворянина, который вместе с моей матерью покоится там, в одном аббатстве… Адские муки! Пейте, сеньор граф… и я тоже выпью!

Он порывисто схватил чашу из бычьего рога и залпом осушил ее, а потом закричал:

— Еще, Корталь, еще! Надо залить эти давние воспоминания! Эх, какая печальная судьба выпала на мою долю!

Лицо гордого буканьера страшно изменилось.

Он не плакал, но видно было, что сдержать слезы стоит ему неимоверных усилий. Возможно, он злился, что выдал свой секрет.

— Пейте, сеньор граф, — через несколько мгновений повторил он, осушая вторую чашку. — Вот уж никогда не думал, что приму в этом убогом жилище дворянина из далекой Европы. Конечно, я одно время надеялся, что появится кто-нибудь и случайно найдет меня, но это были пустые мечты.

— Продолжайте, Буттафуоко, — вымолвил граф, — вы ведь среди друзей.

Буканьер опрокинул и третью порцию агуардьенте, потом раздраженно махнул рукой и продолжал сдавленным голосом:

— Проклятый Париж! Гнусный обольститель, сдавивший меня в своих лабиринтах! Лучше бы я тебя никогда не видел! Многие тысячи твоих искушений сделали из меня жалкого буканьера, мясника в лесах Сан-Доминго!.. Проклятые карты! Вы меня разорили!

— Но кто же вы? — спросил граф, глубоко задетый жестокой болью, отразившейся на лице буканьера.

— Сами видите, — нервно усмехнулся Буттафуоко, — охотник на быков… жалкий авантюрист. С тех пор как я пересек экватор, у меня больше нет родины, нет семьи, нет дворянского звания, нет ничего, кроме аркебузы, из которой я каждый день убиваю, чтобы не убить свое сердце.

В четвертый раз он опорожнил чашку, налитую ему помощником.

— Прошли годы, — продолжал несчастный, сжимая голову руками, словно пытался подавить терзавшие его мысли, — а я все еще вижу свой замок на берегу пруда, величественно вздымающийся своими башнями и пинаклями; порой ночами я вижу, как прогуливается по террасам нежная девушка, моя сестра; я отдал бы жизнь, лишь бы видеть ее счастливой… Один бретонский барон взял ее в жены… Пусть она будет счастлива и навсегда позабудет своего несчастного брата… Корталь, дай мне еще выпить. У меня жажда, ужасная жажда!

Он несколько минут помолчал, мрачный, дрожащий от волнения, уставившись расширенными глазами в полный стакан, а потом сказал:

— Да, такова жизнь, если уж она стала добычей злого гения. Особенно после жестокого падения! Лучше бы уж в двадцать лет меня прикончил укол шпаги где-нибудь посреди яблоневых садов моей Нормандии! Тогда бы я никогда не увидел Парижа, по крайней мере не спустился бы, ступенька за ступенькой, в тюремную грязь… не запятнал бы герба своих предков… не забыл бы свою Францию… не сменил бы имя… не стал бы искателем приключений… не бежал бы как вор… и не вынудил бы плакать это бедное создание — мою сестру!

— Буттафуоко! — закричал граф.

Буканьер вскочил, глаза его расширились, лицо покрылось каплями пота. Он схватил аркебузу, подвешенную на столбе, поддерживавшем хижину, потом быстро вышел и исчез за деревьями.

— Твой хозяин всегда таков? — спросил граф новобранца, неподвижно стоявшего на пороге хижины.

— Я никогда не видел, как он смеется, — ответил Корталь. — Он всегда печален.

— Он не один такой, — вмешался гасконец. — Сколько среди буканьеров встретишь людей, бывших когда-то богатыми и уважаемыми!

— А сколько дворян позабыли Европу в Америке! — не сдержался корсар.

— Верно, сеньор граф, — вздохнул гасконец. — Я, впрочем, быстро забыл По и свой полуразрушенный замок, хотя не видел Парижа с его фатальными соблазнами.

— А сколько порядочных людей он сгубил! — сказал граф. — Лучше уж жить в Провансе!

Он, в свою очередь, вскочил, вышел из хижины и отправился разыскивать буканьера.

Охотник исчез, однако в кустах послышались ружейные выстрелы. Граф только что закончил курить сигару и уже хотел вернуться в хижину, когда увидел вышедшего из зарослей Буттафуоко, мрачного как никогда. Присмотревшись, граф заметил, что глаза охотника покраснели, словно он долго плакал.

— Буря прошла? — мягко спросил сеньор ди Вентимилья.

— Ураганы на Сан-Доминго длятся недолго, — с печальной улыбкой ответил буканьер. — Все прошло и уже забыто! Я убил двух кабанов там, на краю болота… Это — мое ремесло.

Граф протянул ему правую руку:

— Пожмите ее! — сказал он.

— Нет, сеньор граф, я больше не достоин коснуться руки почитаемого кабальеро. Мы ведь не в Нормандии.

— Пожмите, говорю вам.

— Хорошо, но не сейчас. Когда мы расстанемся навсегда и я скажу вам, кем был… может быть, тогда… Сеньор граф, солнце зайдет через четыре часа, а до виллы маркизы де Монтелимар далеко. Не хотите ли отправиться в дорогу? Мы придем в Сан-Хосе перед рассветом, а в этих краях лучше странствовать по ночам. Полусотни время от времени прочесывают эти леса; их алебарды не представляют опасности — в отличие от ужасных псов, сопровождающих людей.

— Я готов следовать за вами и во всем подчиняться, — ответил корсар.

— Вы уверены, что маркиза вас не предаст? Мне знакома эта красивая госпожа; я встречал ее несколько раз в окрестностях фактории.

— Она безукоризненно благородна; однажды она уже спасла мне жизнь.

— Этого хватит, — прервал графа буканьер. — Зовите своих спутников, сеньор граф, и предупредите их, чтобы они взяли аркебузы. У меня всегда есть три-четыре ружья в запасе, все — нужного калибра, с пулями весом в унцию.

Услышав команду графа, подошли Мендоса и гасконец, за ними — новобранец, который нес ружья и боеприпасы, словно угадал мысли хозяина.

— В путь, друзья, — сказал сеньор ди Вентимилья. — Буттафуоко будет нам проводником.

Буканьер приблизился к своему помощнику, вопросительно смотревшему на него.

— Ты остаешься здесь, — сказал он с грубой снисходительностью, — и подождешь моего возвращения. Я могу не возвращаться неделю или месяц — не беспокойся обо мне. Если будут угрожать испанцы, укройся в колонии на мысе Тибурон, там мы встретимся. Остерегайся полусотен и позаботься о моих собаках. Прощай!

Резким свистом он подозвал свою любимую собаку и отправился в путь рядом с графом, надвинув поглубже свою шляпу, чтобы получше уберечься от жгучих солнечных лучей; позади шли гасконец и Мендоса.

Ориентируясь по солнцу, он пересек заросли, скрывавшие его хижину, и решительно направился через лес на запад.

Впереди охотника бежала его собака, время от времени обнюхивавшая землю и поднимавшая глаза на хозяина, словно желая его спросить, правильно ли они идут.

— У вас есть корабль, сеньор граф? — спросил буканьер, после того как они прошли с пару миль.

— Он должен ждать меня у мыса Тибурон, — ответил корсар.

— Вилла маркизы де Монтелимар расположена недалеко от моря. Вы можете увидеть мыс из окна фактории.

— А полусотни не будут искать нас там?

— Кто знает… Они прочесывают остров вдоль и поперек, и никогда не знаешь, где они остановятся. Но маркиза достаточно влиятельна в Сан-Доминго; ей под силу покровительствовать вам.

— Я в этом убедился.

— Тогда вы можете спокойно дожидаться там свой корабль, не подвергаясь опасности ареста, — улыбнулся буканьер. — Знаю, чего стоит эта сеньора.

— Вы с ней знакомы?

— Я видел ее один-единственный раз, когда она верхом ехала через лес; я даже оказал ей при случае небольшую услугу. Не окажись я тогда на ее дороге и не убей ее лошадь метким выстрелом из аркебузы, кто знает, была бы еще жива сеньора де Монтелимар, и…

Буканьер прервался, а его собака навострила уши и сделала стойку.

— Что такое? — спросил корсар.

— Пока что ничего, — ответил Буттафуоко, слегка нахмурившись.

— Вы, похоже, обеспокоены чем-то.

— Возможно, я ошибся.

— И ваша собака тоже?

Буканьер некоторое время прислушивался, одновременно наблюдая за поведением собаки, которая то поднимала, то опускала уши.

— Мне кажется, я слышал далекий лай.

— Это означает, что по нашим следам идет какая-то полусотня?

— Вполне возможно, сеньор граф. Давайте уйдем с открытых мест и направимся в лес. Там мы будем в большей безопасности.

Как раз направо от них находился густой лес.

Буттафуоко, знавший эти места куда лучше гасконца, которому — несмотря на буссоль в мозгах — не удалось бы найти факторию, где можно было бы нанять лошадей, встал во главе маленького отряда, прорубая то и дело проходы в зарослях двумя тесаками, прихваченными в хижине.

Ищейка чудесно помогала ему, находя путь в мрачных лесных зарослях.

Время от времени собака и ее хозяин останавливались, прислушивались, потом возобновляли движение, проявляя признаки беспокойства, что не ускользнуло от внимания графа.

Солнце уже зашло, а они все шли через этот бесконечный лес, как вдруг буканьер остановился перед огромным тамариндовым деревом и сказал:

— Сеньор граф, нас преследуют; бесполезно скрывать это.

— Кто? — спросил корсар.

— Наверняка полусотня, и может быть, не одна.

— Как вы это узнали?

— Когда живешь в лесах, слух приобретает невероятную остроту и тотчас улавливает самые отдаленные шумы. Повторяю вам, нас преследуют, и, возможно, наши преследователи не так уж далеко.

— Однако я ничего не слышу. А ты, Мендоса?

— Я слышу только пение лягушек и жаб.

— А я еще слышу, как падают листья и плоды, — добавил гасконец.

— Мне же все время слышен отдаленный лай, — сказал буканьер. — Кто-нибудь видел, как вы шли через лес?

— Мы обратили в бегство полусотню и убили их пса, шедшего впереди, — ответил граф.

— Тогда все понятно! — сказал Буттафуоко. — Та полусотня, должно быть, встретила другую, у которой были собаки, и вот теперь этот отряд преследует нас. Они не остановятся, пока нас не настигнут… Скверное дело!

— Давайте попробуем поскорее добраться до поместья маркизы де Монтелимар, — предложил граф.

— Ее имение еще далеко, — ответил буканьер. — Даже если мы побежим изо всех сил, мы не сможем до него добраться раньше восхода солнца.

— А близко ли испанцы?

— Они-то, может, и нет, но их собаки близко, а эти бестии опаснее людей. Я их слишком хорошо знаю! Их не случайно зовут душителями. Берегитесь их, сеньор граф.

— Что вы решили? Ждать их нападения здесь или продолжить путь?

Вместо ответа Буттафуоко внимательно осмотрел дремучий лес, где перекрещивались бесконечные плети лиан, заплетаясь тысячью узлов вокруг стволов деревьев и свешиваясь с них красивыми гирляндами.

— Попытаемся запутать наши следы, — сказал он, осмотревшись. — Возможно, нам удастся воздушный переход. Надо только действовать быстро и рассмотреть дорогу как можно лучше.

Он забросил аркебузу за спину, вцепился в свисавший с тамаринда пучок лиан и подтянулся на руках.

— Попытайтесь сделать то же самое, — сказал охотник.

— Что ж! Полазим по лесным вантам! — согласился Мендоса. — Конечно, я предпочел бы любой морской маневр этому бесконечному маршу… Сеньор Баррехо, представьте себе, что вы находитесь на трехпалубном судне.

Граф, отлично понимавший, что задумал буканьер, быстро вскарабкался по другой связке лиан, показав ловкость искусного гимнаста.

Буттафуоко добрался до крупного сука тамаринда и, все время пользуясь этими прочнейшими природными веревками, перебрался на огромное хлопковое дерево, потом на пальму, потом еще на одну, бесстрашно продолжая свой воздушный путь.

Перебираться с одного дерева на другое было нетрудно, потому что деревья росли так близко, что переплетались своими ветвями. Даже и без лиан такой маневр не представлял трудностей для ловкого человека. Ищейка, которой — увы! — предстояло пасть жертвой жестоких и могучих кубинских псов, следовала за хозяином по земле и жалобно скулила.

— Эта дурашка выдаст нас! — сказал Мендоса буканьеру, воспользовавшись короткой передышкой.

— Точно, — ответил Буттафуоко, поднимая аркебузу. — Очень жаль, но ее смерть необходима.

Едва он закончил фразу, как бедная ищейка рухнула на землю, пораженная не знающей промаха пулей охотника.

— Странно! — сказал буканьер, проводя рукой по лбу. — Мне кажется, я совершил преступление. Так вот! Необходимость в лесу — вне закона.

Он перезарядил аркебузу и прислушался. Далекий лай ответил на ружейный выстрел.

— Испанцы собрали целую ватагу псов, — заключил он. — К счастью, они могут обложить нас, но достать — им не под силу.

— А полусотня, что идет за ними? — спросил граф.

Буттафуоко пожал плечами.

— Алебарды проигрывают аркебузам, — сказал он. — Я вообще не интересуюсь этими бандами. Продолжим наш путь, сеньоры. Кубинские псы взяли наш след и идут по нему; нам не следует задерживаться здесь, возле трупа моей ищейки.

Он продолжил свою дьявольскую гимнастику, скользя по веткам и лианам, то взлетая вверх, то опускаясь почти до самой земли, избегая при этом касаться ее, чтобы не оставить на почве ни малейшего следа.

Они преодолели еще пятьдесят метров и только что укрылись в листве симарубы,[27] когда совсем недалеко послышался яростный лай.

Это появились кубинские доги. Не обнаруживая больше следов беглецов, они выражали свое раздражение отчаянным и угрожающим лаем.

— Они должны бы найти труп моей собачки, — сказал буканьер, оседлавший толстый сук подле графа.

— А если и нас обнаружат? — спросил тот.

— Не могу вам сказать, сеньор, — ответил Буттафуоко. — У этих проклятых зверюг великолепный нюх.

— Но мы сидим на очень высоком дереве.

— Вижу, — улыбнулся буканьер. — И все-таки я не абсолютно спокоен. Эти мастифы ужасны, как я вам уже говорил.

— Давайте помолчим.

— Это будет лучше для нас.

Кубинские доги продолжали яростно лаять шагах в пятидесяти. Как и сказал Буттафуоко, они, должно быть, обнаружили труп ищейки и теперь носились по лесу, отыскивая следы беглецов.

Внезапно послышался звонкий лай, отличный от других, более высокий, за которым послышался шорох листвы.

— Они пришли! — сказал Буттафуоко. — Всем молчать.

Мендоса и гасконец приникли к своей ветке, сжимая в руках аркебузы.

То же сделали и Буттафуоко с графом, стараясь оставаться невидимыми. В темноте леса слышался звонкий лай, который постепенно удалялся.

— Ушли! — сказал буканьер графу. — Теперь будьте внимательны: полусотня должна быть где-то близко, я в этом уверен.

— Она приближается? — спросил вполголоса сеньор ди Вентимилья.

— Она следует всегда за собаками. Прислушайтесь внимательно. Слышите?

— Да, легкий шорох.

— Это испанцы идут по лесу.

— А если они нас раскроют?

— Черт побери! Что у них, глаза ягуаров? — возразил Буттафуоко. — Никто из них не выстрелит в нас, уверяю вас. А теперь молчите! Это могут быть только разведчики.

Шорох усиливался, тогда как собачий лай становился все слабее. Возможно, эти ужасные мастифы нашли какой-то старый след и шли по нему с обычным упорством.

Минуту спустя из густого кустарника вышли пятеро вооруженных алебардами солдат и остановились почти под тем же огромным деревом.

— Черт возьми! — выругался один из них. — Куда это провалились эти проклятые perros?[28]

— Они гонятся за беглецами, Алонсо, — ответил другой.

— Они могут разом задушить их! Их было трое, не так ли?

— По крайней мере, я не видел других, когда они убили нашего Сида.

— Какие же ноги должны быть у этих беглецов, чтобы преодолеть такое расстояние? Бьюсь об заклад. Это были буканьеры.

— Ошибаешься, Диас. Эти люди бежали из Сан-Доминго, и они убили этого бедного Баррехо.

— Карамба! Мы отомстим за него.

— Тише! Собаки возвращаются.

И в самом деле, лай, который несколько мгновений назад, слышался еле-еле, теперь стал отчетливей.

Ужасная свора, промчавшись по старому следу, теперь возвращалась сломя голову, неистово лая.

Прошла какая-то минута, и вот двадцать пять-тридцать собак, огромных, грубошерстных, с большими головами и немного выступающими вперед челюстями, очень похожих на американских собак, которых плантаторы Виргинии и Луизианы называют бладхаундами, подскочили к пяти солдатам в таком порыве, что чуть не опрокинули их на землю.

— Зря пробежались, бедняжки, не так ли? — сказал тот, кого назвали Диасом. — Не падайте духом. У этих негодяев нет крыльев, а значит, мы сумеем их найти.

— Ты, видно, полный дурак, не знающий кубинских собак.

— Да пусть я буду хоть кретином, только они вернулись с опущенными ушами и без добычи.

Взрыв оглушительного хохота последовал за таким ответом.

— А вы трижды кретины! — в бешенстве закричал Диас. — Откуда вас набрали? Может быть, из пресидиос?[29] Или с улицы Алькала[30] в Мадриде?

— Карамба! — завопил Алонсо. — Мы рядом с врагами, а вы орете громче наших мастифов! Так-то вы готовите засады? Я все расскажу губернатору Сан-Доминго, и он разоружит вас. Зря, что ли, меня поставили сержантом!

— Принесите ему выпить, и он забудет про свои галуны, — с иронией проговорил кто-то из солдат.

— Еще раз скажешь такое, и я убью тебя, несчастный!

Наступило продолжительное молчание, потом опять послышался голос сержанта:

— Пошли, малышки! Эти плуты не могли убежать далеко.

Собаки, выполняя приказ, разбежались во все стороны и исчезли в зарослях.

Они рыскали туда и сюда, с трудом переводя дыхание, потом опять возвращались к солдатам и глухо лаяли.

— Они чуют нас, — прошептал Буттафуоко на ухо господину ди Вентимилья.

— А если обнаружат?

— Трудновато будет. Однако будем готовы перестрелять авангард полусотни, — ответил буканьер. — Моя аркебуза готова.

— И моя тоже.

— Только не стреляйте без моей команды.

Собаки искали добрых четверть часа, потом они опять пустились по старому следу. Не найдя более свежих следов, они упорно шли по старым, оставленным, возможно, каким-нибудь беглым негром.

Авангард полусотни после непродолжительного спора отправился за собаками и вскоре исчез в лесу.

— Наконец-то мы можем вздохнуть свободно! — обрадовался гасконец. — Мне показалось, что в мои ноги уже вцепились собачьи зубы.

— Эти зверюги нашли бы там мало съестного, сеньор солдат, — насмешливо бросил Мендоса. — Может быть, оттого они и ушли, чтобы поискать икры покруглее.

Несмотря на серьезность положения, все рассмеялись, и даже Буттафуоко.

— Что будем теперь делать? — спросил граф. — Спустимся?

— Это было бы крайне неосмотрительно, — ответил буканьер. — Собаки могут вернуться, найти наши следы и пуститься в погоню. Вы так торопитесь добраться до Сан-Хосе?

— Нисколько. Мой фрегат не уйдет от мыса Тибурон, пока я там не появлюсь, а мой помощник достаточно искусен, чтобы неожиданно нападать на испанские галеоны и побеждать их.

— В таком случае я бы рекомендовал вам провести ночь здесь.

— Так мы станем пернатыми! — сказал Мендоса. — Лишь бы не появились охотники!

— Я уже говорил вам, что в полусотнях нет огнестрельного оружия, — попытался успокоить его буканьер. — Об охотниках с алебардами не стоит и вспоминать! Согласны, сеньор граф?

— Поскольку ничего лучшего нет, а благоразумие требует осторожности, придется провести ночь здесь, — решил сеньор ди Вентимилья. — А вашего новобранца не найдут? Ведь ваше жилище не так уж далеко.

— Уверяю вас, он не даст застать себя врасплох. При нем превосходные собаки, которые заранее предупредят о приближающейся опасности. Я полностью спокоен за него… О! Я же предполагал! Плохи были бы наши дела, если бы мы покинули свое убежище… Видите их, сеньор граф?

— Кого?

— Полусотни. Вон они выходят из лесу, вытянувшись цепочкой. Испанцы, скажу я вам, считают вас очень опасными людьми, потому и оказали вам честь, послав в погоню за вами аж две колонны.

— Могли бы и сэкономить на таком почете, — буркнул Мендоса. — Мне он совсем не нужен.

Граф встал во весь рост и внимательно посмотрел в направлении, указанном буканьером.

Дерево, служившее им убежищем, находилось в нескольких десятках метров от опушки леса, и поскольку ночь была довольно ясной, флибустьеры могли отлично разглядеть людей, которые приближались по ближней равнине, примыкавшей к прудам и болотам.

Граф, человек очень высокого роста, смог увидеть, как среди высокой травы крайне острожено продвигаются две полусотни алебардщиков, а впереди них идут с полдюжины новых собак.

— Нас окружают? — спросил граф у буканьера.

Тот не ответил. Он следил за сложным маневром, который как раз в этот момент выполняли обе колонны. Несколько мгновений спустя он процедил сквозь зубы:

— Не только окружают, но и вырубают кусты, — и сердито потряс кулаком. Пора смываться отсюда, пока они не пришли, иначе мы погибли.

Они уже собирались соскользнуть вниз, но тут совсем близко послышался злобный лай, и почти сразу дьявольскими прыжками выскочила свора псов, только недавно умчавшаяся прочь.

— А, чертово семя! — закричал Буттафуоко. — Им таки удалось нас найти. Сеньоры, готовьтесь подороже продать свою жизнь, а главное — цельтесь получше, прежде чем истратить заряд.

Передовые алебардщики приближались ускоренным шагом, науськивая громкими криками злобную стаю. Вероятно, они полагали, что те, кого ищут, укрылись где-то в зарослях, а вовсе не на могучем дереве.

— Ay, hiyito! — слышались крики. — Ay, perritos![31]

— Пусть один из вас займется пятеркой поводырей, остальные будут вместе со мной вести огонь по полусотням.

— Я займусь проводниками! — вызвался гасконец. — И через полминуты все пятеро улягутся на землю замертво.

— Бум! — хмыкнул Мендоса. — Ну и хвастун!

Обе полусотни, заслышав собачий лай, быстро сомкнули строй, полагая, что им грозит неожиданная атака, но потом опять растянулись, осторожно огибая заросли и готовясь атаковать.

Сражение началось выстрелом. Это гасконец разрядил аркебузу, выбрав одного из неосмотрительно показавшихся солдат авангарда, и его пуля дошла до цели.

Остальные быстро убежали, со своими алебардами и шпагами, годящимися лишь для рукопашной, поскольку не могли вступить в бой.

— Отлично! — похвалил буканьер, увидев убитого солдата. — Авангард пока что выведен из боя и на время поостережется что-нибудь предпринимать. Теперь займемся полусотнями и не дадим им времени окружить нас.

— А псы? — спросил Мендоса.

— Да пусть гавкают. Позже мы подумаем, как от них отделаться.

Он уселся верхом на сук, прижавшись спиной к стволу дерева, и выстрелил.

Громкий крик дал понять, что его пуля, как всегда, попала в цель. Корсар и Мендоса, в свою очередь, открыли огонь.

Полусотни тут же остановились и рассыпались в высокой траве, стараясь стать невидимыми.

— Что же они теперь предпримут? — озаботился сеньор ди Вентимилья.

— Попытаются подползти к нам, — ответил буканьер, казавшийся совершенно спокойным. — Пока у нас есть порох и пули, мы останемся хозяевами положения. Хорошая идея пришла в голову правителям острова заменить аркебузы алебардами! Они сыграли в нашу игру. Вы готовы?

— Да, — ответил граф.

— Цельтесь в траву, особенно туда, где она колышется. Если будем хорошо стрелять, враги уйдут, не осмелившись пойти на приступ.

Вся троица возобновила стрельбу, тогда как гасконец, не зная что делать, занялся собаками, осыпая их дождем сухих веток и не решаясь прибегнуть к очень драгоценным в этот момент ружейным зарядам.

Зато как трудился этот бравый солдат! Уверившись, что не подвергнется опасности получить пулю от алебардщиков, он обламывал суки и швырял их в собак, заставляя животных выть от боли.

Между тем Буттафуоко, граф и Мендоса продолжали стрелять с продолжительными интервалами, раз за разом заставляя полусотни отступать.

Время от времени в траве вскрикивали, и это означало, что в кого-то из солдат попала пуля. Лучше всех стрелял буканьер: он совершал настоящие чудеса.

Прежде чем выстрелить, он с десяток раз менял положение, то поднимал ствол тяжелой аркебузы, то опускал его, а когда наконец решался на выстрел, почти всегда после него слышались крик или проклятия.

Если уж он и не убивал, то, по крайней мере, ранил или калечил алебардщиков.

— Что за люди! — бормотал Мендоса, казавшийся сильно пораженным этими выстрелами. — Флибустьеры расхваливают себя, но им никогда не сравниться с буканьерами. Теперь я понимаю, почему им удалось захватить Вера-Крус и даже Панаму с этим чертякой Морганом!

Однако испанцы оказались достойными потомками тех ужасных конкистадоров, кучки людей, разрушивших две могучих американских империи: мексиканскую и перуанскую. Даже без огнестрельного оружия они стойко удерживали позиции, отважно подставляя себя выстрелам буканьера и его сотоварищей, не теряя уверенности в том, что могут легко справиться с мелкой группкой авантюристов.

Они ползли в траве, горя желанием добраться до дерева и вступить в рукопашную.

Это упорство подействовало на Буттафуоко.

— У них должен быть какой-то план, — сказал буканьер графу.

— Какой? — спросил сеньор ди Вентимилья.

— Не могу догадаться, и это меня начинает беспокоить.

— Возможно, они рассчитывают на собак?

Буттафуоко покачал головой.

— Может быть, позже, — сказал он. — Видите их?

— Нет.

— А вы, Мендоса?

— Я вижу только качающуюся траву, — ответил моряк.

— А я своими по-настоящему гасконскими глазами различаю еще кое-что другое, — сказал дон Баррехо, забравшийся повыше других в надежде выцелить кого-нибудь из авангарда.

— Ну, говорите.

— Вяжут пучки.

— Из хвороста?

— Да.

— Если им удастся подобраться сюда, они нас сожгут или по меньшей мере немножко поджарят. Это старый прием, но он не всегда удается. Сеньоры, шпаги у всех есть?

— И остры они, как бритвы, — сказал Мендоса. — Клянусь, не хотел бы я их пробовать на своей шее.

— Что вы хотите делать с нашими шпагами, Буттафуоко? — спросил сеньор ди Вентимилья. — Перерубать алебарды? Это было бы плохой игрой.

— Нет, но их можно использовать против этих треклятых собак, — ответил буканьер.

— Если для этой цели, то не беспокойтесь.

— Но я же занимаюсь ими, — напомнил гасконец.

— Вечный хвастун! — проворчал Мендоса. — Такие люди поистине неисправимы.

— Продолжайте стрелять, — сказал буканьер. — И вы тоже, солдат. Авангард, кажется, не имеет желания колоть наши ноги своими алебардами.

— Ну, уж до моих они бы точно не добрались, — откликнулся гасконец. — Для этого им потребуется лестница. Сейчас я кладу на землю каждые полминуты по человеку!

И вся четверка вновь, с нарастающим гневом, открыла стрельбу по зарослям. Буканьер, хорошо рассчитывавший свои выстрелы, показывал истинные чудеса меткости, однако испанцы постепенно захватывали территорию, несмотря на огромные потери.

Солдаты падали ранеными или убитыми, но они пробирались через траву, неуклонно приближаясь к кустарникам.

Что они предпримут? Если бы у них была хоть какая-то аркебуза, солдаты, конечно, легко разделались бы с маленькой группкой врагов.

Вероятно, они собирались предпринять безнадежную атаку с холодным оружием.

Буттафуоко пришел в бешенство и отчаянно ругался, не переставая стрелять.

— Неужели не удастся прогнать их? — бормотал он. — Сколько же человек противостоит нам? Или это пустая стрельба по водам Гвадалквивира?

Но напрасно свистели пули над травами, тщетно палили четверо осажденных, все больше входя в раж.

Тем временем полусотни, решившие положить конец этому сражению, в ходе которого они уже понесли серьезные потери, по-прежнему приближались и окружали заросли.

— Что скажете, Буттафуоко? — спросил наконец сеньор ди Вентимилья. — Как наши дела?

— Что вы хотите услышать, господин граф? — ответил буканьер. — Я поражен. Никогда в жизни не встречал более отважных людей. Эти солдаты изумительны! На их месте я бы давно удрал!

— А они тем временем не перестают удивлять нас, — сказал Мендоса.

— Этого я жду, — ответил буканьер, — и даже боюсь. Такая настойчивость наводит на размышления.

— Чего вы боитесь, Буттафуоко? — спросил сеньор ди Вентимилья.

— Не знаю, и это меня беспокоит.

— Клянусь всеми акулами Бискайского залива! — чертыхнулся гасконец. — Дело начинает принимать запутанный оборот.

— Но вы же гасконец, а потому вмиг распутаете его, — съязвил Мендоса.

— Под нами собаки.

— Волки для гасконцев опаснее.

— Замолчите и продолжайте стрелять, — оборвал их буканьер. — Подначками бой не выиграешь.

— Ха! И это он называет боем! — пробурчал Мендоса. — Я назвал бы эту перестрелку ничтожной стычкой!

Четыре выстрела прогремели один за другим, обратив в бегство полдюжины испанцев; остальные, однако, остались в зарослях высокой травы и продолжали отважно приближаться к лесу; некоторые уже добрались до опушки.

— Адское отродье! — Буттафуоко отбросил свою шляпу. — Теперь мы их не остановим.

— Испанцев?

— Если они пойдут сквозь заросли, ничей глаз не сможет рассмотреть их, и ни одна пуля в них не попадет. Что они намерены делать? Изжарить нас? — он обернулся к гасконцу, который спустился на один из самых нижних суков. — Сеньор солдат, займитесь-ка сворой, воющей прямо под нами. У вас должно остаться не менее шестидесяти зарядов.

— Надеюсь, что их больше, — ответил гасконец, отличавшийся великолепным умением сохранять хладнокровие.

— Так как авангард оставил вас не у дел, перестреляйте этих чертовых мастифов.

— Предпочел бы уничтожать людей, — возразил Баррехо.

— Но они-то как раз представляют меньшую угрозу! Я же доверил вам более трудную задачу.

— Почетный пост, — рассмеялся Мендоса.

— Как-никак, — ответил гасконец. — Если эти твари опаснее людей, берусь сделать из них гигантскую яичницу.

Он поднял заряженную аркебузу и, хорошенько прицелившись, уложил самого большого пса, размозжив ему голову.

— Есть один! — сказал он. — Этот уже не будет кусать мои икры.

Пока гасконец управлялся с лаявшими во все горло вокруг дерева мастифами, которым не терпелось пронзить своими ужасными зубами плоть беглецов, Буттафуоко, граф и Мендоса не прекращали вести огонь, время от времени стреляя наобум по солдатам, скрывшимся уже в лесу. А героические солдаты старой Испании, не припадая к земле под этим непрекращающимся ружейным огнем, подвергавшим недюжинному испытанию их храбрость, не переставали приближаться; они были полны решимости добраться до огромного хлопкового дерева и схватиться в рукопашной. Учитывая их численность, они были уверены, что легко справятся с противником.

Однако они имели дело с людьми, готовыми дорого продать свои жизни.

Гасконец продолжал уничтожать собак, а в это время Буттафуоко, наскоро переговорив с графом, приказал Мендосе прекратить огонь.

— Надо спускаться и попытаться пройти через болота, — сказал буканьер.

— Разве мы сможем прорвать железное кольцо, которое сжимается вокруг нас? — спросил сеньор ди Вентимилья.

— Если всем вместе неожиданно выстрелить, то откроется вполне достаточный проход.

— А после?

— Мы пойдем через болота.

— Мне говорили, что в этих болотах есть банки зыбучих песков.

— Они мне известны.

— А собаки?

— Ваш товарищ бьет по ним с удивительным мастерством. Еще несколько минут, и под нами больше не останется ни одного мастифа… О, вот чего я боялся!

Зловещая вспышка сверкнула недалеко от дерева, потом к стволу бомбакса швырнули вязанку хвороста, прогнав пять или шесть собак, укрывавшихся от выстрелов гасконца.

Сразу же вверх пошел плотный, удушающий дым, вызывавший у осажденных жестокий кашель и слезы.

— Перечное дерево! — крикнул Буттафуоко. — На землю, друзья, иначе мы погибнем! Отставьте аркебузы и приготовьтесь поработать шпагами. Вниз!

В это время возле дерева упала вторая вязанка, тоже состоявшая из веток красного кайенского перца, дававших прямо-таки адский дым.

— Аркебузы заряжены? — спросил готовившийся к прыжку Буттафуоко.

— Да!

— Вниз! И шпаги в руки!

Вся четверка спустилась на землю.

Огромный мастиф бросился на буканьера, пытаясь достать до горла, но охотник ожидал нечто подобное; он с удивительной легкостью отскочил назад, схватил ружье за ствол и раздробил собаке череп, нанеся сильный удар прикладом.

Не лучшая судьба ждала двух других псов, бросившихся на графа и гасконца. Два молниеносных выпада шпагой — и оба мастифа рухнули на землю с перерезанным горлом.

— Огонь по солдатам! — приказал буканьер.

Испанцы уже подбегали с алебардами наперевес, крича во весь голос:

— Сдавайтесь! Вы арестованы!

В ответ раздались четыре ружейных выстрела; воспользовавшись замешательством осаждавших, буканьер и его товарищи пустились во весь дух к лесной опушке, пытаясь добраться до болот.

Гасконец, обладавший более длинными ногами, да к тому же весь состоявший из мускулов и сухожилий, мчался, словно снаряд. Хуже всех, пожалуй, пришлось Мендосе, хотя отстал он ненамного.

Испанцы пустились за ними, крича что-то неразборчивое и науськивая двух оставшихся у них собак.

Правда, казалось, что бедные животные, испуганные, видимо, бойней, устроенной их товарищам, не очень-то желали познакомиться с аркебузами и шпагами страшных противников, а поэтому не осмеливались убегать слишком далеко вперед.

За какие-то пять минут беглецы пересекли крохотную равнину и достигли кромки болот.

— Стойте! — закричал Буттафуоко. — Здесь могут быть островки зыбучих песков. Сдерживайте испанцев, пока я не найду прохода.

Преследователи, увидев, что четверка беглецов остановилась и с решительным видом взялась за аркебузы, тоже встали, не осмеливаясь подставляться под огонь таких метких стрелков.

Буттафуоко проследовал по языку суши, частично поросшему тростником и травой, и решительно пошел вперед в поисках прохода, по которому они смогли бы выбраться в какое-нибудь безопасное место.

Граф и два его спутника укрылись за стволом дерева, то ли рухнувшего от старости, то ли поваленного молнией, и возобновили стрельбу, убив двух офицеров, командовавших полусотнями.

Алебардщики, испуганные устрашающей меткостью этих выстрелов, снова бросились в заросли трав, не находя возможностей для атаки.

В этот момент они определенно не благодарили правительство, лишившее их огнестрельного оружия.

Тем временем граф и его товарищи продолжали довольно частую стрельбу, а Буттафуоко продолжал нащупывать путь по болоту, казавшемуся бесконечным.

Он очень боялся наткнуться на зыбучие пески, которые, если уж захватывали добычу, будь то человек или животное, то уж не отпускали ее никогда. Буттафуоко выломал палку и шел по воде, проверяя этой палкой дно. Вдруг граф увидел буканьера, возвращавшегося бегом, с радостным лицом.

— Ну и что? — спросил сеньор ди Вентимилья, стреляя из аркебузы в точку, где он увидел шлемы алебардщиков.

— Нашел проход, — ответил буканьер. — Может быть, он неширокий, но для нас этого хватит.

— А кайманы?

— Не забивайте себе голову этими тупыми животинами. Они не причинят нам много неприятностей. Зарядите аркебузы и следуйте за мной! И все время будьте готовы к нападению собак!

Граф и его товарищи поспешно перезарядили ружья, а потом последовали за буканьером, бежавшим вдоль обнаруженного им языка твердой земли.

Две собаки, увидев убегавших врагов, воспрянули духом; испанцы, со своей стороны, поняли, что преследуемые уходят из окружения. Они поднялись и в бессильной ярости замахали алебардами.

Через полминуты беглецы достигли оконечности твердого выступа.

— Шпаги из ножен и берегите заряды! — крикнул Буттафуоко.

Собаки уже настигали их, подгоняемые криками хозяев. Граф, сохранявший изумительное хладнокровие, вонзил свою шпагу в широко раскрытую пасть первого пса, просунув ее до половины корпуса, тогда как Мендоса и гасконец смело атаковали другую собаку. Двойной визг дал Буттафуоко понять, что оба опасных противника получили по заслугам.

— В воду, сеньоры, — сказал он, — и будьте очень внимательны, идите прямо за мной, потому что справа и слева от вас простираются зыбучие пески. Кто оступится, попадет на них, больше не выйдет. Если испанцы будут преследовать нас, стреляйте в них время от времени, но по одному. Кайманами займусь я.

Они вошли в тинистую болотную воду влажной саванны, погрузившись до пояса, и почти перестали обращать внимание на испанцев, быстро продвигавшихся по твердой земле в надежде схватить беглецов или увидеть, как тех затягивают предательские пески.

Буттафуоко непрерывно ощупывал дно своей палкой и пытался ускорить движение, то и дело спотыкаясь о водоросли, не менее коварные, чем пески.

Так они сделали около пятисот шагов, когда невдалеке перед ними возник островок, покрытый густой растительностью и, казалось, имевший значительную протяженность.

— Вот прекрасное убежище! — сказал Буттафуоко. — Если дно там хорошее, то под сенью этих растений нам нечего бояться не только двух, но и целого десятка полусотен. Мне даже кажется, что у испанцев нет желания лезть в воду, по крайней мере, сейчас. Черт побери! Зыбучие пески на всех нагнали слишком много страха!

Постоянно ощупывая дно, продвигаясь с крайней осторожностью, буканьер добрался до островка и вышел на берег, цепляясь за жесткие, кожистые растения, которые называют olgochloa, они настолько скверны, что даже козы от них отказываются.

Глазам буканьера открылся массив кудрявящейся пассифлоры.[32] Эти вьюнки растут очень быстро, образуя красивейшие фестоны; цветки у них пурпурные, с белыми пестиками и тычинками, с молотками, гвоздями, терновым венком и всем прочим инструментарием Страстей Господних, которые потом превращаются в желтые яйцевидные плоды величиной с маленькую дыню. Местные жители очень ценят эти плоды, особенно сваренные с вином и большим количеством сахара.

— Это, должно быть, маленький рай! — пробормотал Буттафуоко. — Возможно, испанцы окружат нас здесь, но я не верю, что им удастся уморить нас голодом, как они рассчитывают.

— Мы уже пришли домой? — спросил Мендоса.

— Кажется, — ответил Буттафуоко.

— А наши кредиторы и здесь будут досаждать нам?

— Похоже, на сегодня они отказались приставать к нам, точнее, на эту ночь.

— Мы имеем дело с воспитанными людьми, — сказал гасконец.

— Однако, если бы им удалось скрутить вам руки за спину, не знаю, мой дорогой сеньор солдат, сохранили бы вы столько остроумия, — улыбнулся буканьер.

— И это вы говорите мне? О, я знаю этих господ слишком хорошо. Черт побери! Они воздерживаются от шуток с буканьерами.

— Как и буканьеры с ними, — парировал Буттафуоко. — Нас здесь четверо, и я очень сомневаюсь, что их осталась полная сотня. Сеньор граф, хотите поспать несколько часов? Пока что никакая опасность нам не угрожает.

— Моряки привычны к долгим бодрствованиям, и сейчас мне нисколько не хочется отдыхать, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— А я предпочел бы хороший ужин, — сказал Мендоса. — Просто не знаю, куда делись бычий язык и свиное жаркое. Вероятно, после такой бешеной гонки они скопились у меня в пятках.

— Я же их чувствую в пальцах ног, — вторил ему с комической серьезностью гасконец.

— Я голоден не меньше вас, — сказал буканьер, — но вам придется ждать рассвета вместе со мной. Я не могу ловить птиц по ночам, а здесь, кроме птиц, ничего съедобного нет.

— Да и это будет слишком много, — улыбнулся граф.

— В болота Сан-Доминго обычно прилетает очень много птиц, сеньор, и сытного завтрака мы не лишимся, лишь бы испанцы оставили нас в покое.

— Вы думаете, они решатся на новую атаку?

— Теперь, когда у них больше нет собак, которые и составляют истинную силу полусотен, они, пожалуй, и не осмелятся напасть. Но вполне возможно, они послали людей за подкреплениями. Впрочем, это меня мало волнует.

— А если они окружат болота? — спросил сеньор ди Вентимилья.

— О! Да для этого потребовалась бы сотня подобных отрядов, и губернатор Сан-Доминго никогда не наберет такого количества солдат. Я нашел проход; если понадобится, найду и другой. Пока прибудут подкрепления, мы будем уже в Сан-Хосе, в фактории маркизы. Там нам не страшна никакая опасность, насколько я знаю интенданта.

— Это и в самом деле поразительный человек, — сказал Мендоса. — Флибустьерам чрезвычайно повезло. Видно, поэтому испанцы считают нас внуками и правнуками Вельзевула! И это уже кое-что значит.

Буканьер с графом улеглись под пассифлорой и внимательно наблюдали за передвижениями испанцев, абсолютно неагрессивными, потому что они не осмеливались сдвинуться с маленького полуострова, выступавшего из болотных вод.

Буканьер с графом обращали внимание и на воду, в особенности — на заросшие водой участки акватории, опасаясь, что несколько кайманов незаметно подберутся к островку и бросятся на беглецов.

А этих безобразных животных могло быть немало в болотной жиже, только они не показывались. Вероятно, они еще не обвыклись с присутствием людей на островке. Когда стало светлеть, буканьер и граф, убедившись, что испанцы все еще находятся на полуострове, вышли на небольшую рекогносцировку островка; они пытались найти проход, который позволил бы им скрыться от наблюдения своих противников. На этом клочке суши в изобилии росли понтедейры, красивейшие кустики со сверкающими зелеными листьями и голубыми цветками, и аристолохии[33] с овальными листьями, мертвенно-бледными цветками в форме сифона, бочкообразным стеблем и могучими корнями, вылезающими из земли подобно гигантским змеям.

Хватало также растений с высокими стволами. Тут и там высились группы дубов, остроконечных магнолий, отягощенных похожими на огурцы ярко-красными плодами, которые с успехом применяются для лечения перемежающейся лихорадки, а также гигантских размеров черные орехи с очень густыми листьями.

Многочисленные пернатые мелькали перед корсаром и буканьером. Во-первых, здесь были морские вороны величиной побольше петуха, очень свирепые, поскольку они осмеливаются нападать даже на раненых людей, не имеющих возможности защищаться; были также фламинго, зеленые танталы,[34] белые ибисы, выпи, высокие, почти двуногие красивейшие птицы с темными полосатыми крыльями, сероватым брюшком, очень острым клювом и серыми, очень нежными глазами.

— Займемся прежде всего проходом, — сказал буканьер графу, который собирался было настрелять дичи на хороший завтрак. — У нас будет время поохотиться на этих пернатых, не очень-то, кажется, обеспокоенных нашим присутствием.

— Вы надеетесь найти проход?

— Эх!.. Здешние саванны труднопроходимые, потому что дно слагают зыбучие пески. Но я все же надеюсь отыскать твердый грунт, который позволит нам оторваться от испанцев. Вы уверены, что ваше судно все еще ждет вас у мыса Тибурон?

— Оно не поднимет паруса без моего приказа, — ответил граф.

— В таком случае мы можем идти в факторию маркизы. Без ее поддержки вам трудновато будет покинуть Сан-Доминго. Теперь все полусотни будут мобилизованы, чтобы поймать вас. Трех знаменитых корсаров забыть не могут, и испанцы должны очень испугаться, узнав, что здесь находится четвертый, который еще бороздит волны Мексиканского залива. Теперь они просто не знают, что делать.

— Возможно, именно это их и тревожит, — сказал граф. — Они не знают, зачем я приехал сюда. Разумеется, я пересек Атлантику не ради того, чтобы продолжить дела отца и его братьев.

Буканьер резко обернулся и внимательно вгляделся в лицо сына Красного корсара.

— Значит, месть? — спросил он.

— Месть будет позже, — ответил сеньор ди Вентимилья. — Сначала мне нужно сделать кое-что другое.

Он остановился и в свою очередь внимательно вгляделся в буканьера.

— Вы были на Дарьене? — внезапно спросил он.

— Да, с Ван Хорном, — ответил Буттафуоко.

— Значит, вы хорошо знаете тот край?

— Достаточно хорошо. В тот раз перешеек удалось пройти только с помощью великого касика, смертельного врага испанцев… А после был штурм Гранады.

— Как звали того касика?

— Ара.

— У него были дочери, не так ли?

— Да, сеньор граф.

— Их дали в жены знаменитым флибустьерам?

— Об этом я ничего не знаю, — ответил Буттафуоко.

— Это он.

— Кто?

Граф, не отвечая, принялся рассматривать поверхность влажной саванны, расстилавшейся перед ним, покуда видел глаз. Тут и там водную гладь разрывали островки и мелководья, поросшие высоким тростником.

— Нам обязательно надо пересечь это? — спросил он после долгого молчания.

— Да, сеньор граф, — ответил Буттафуоко. — Назад нам возвращаться нельзя: мы расстанемся с жизнью. Я уверен, что испанцы послали гонцов за подмогой, и вновь прибывшие полусотни будут вооружены уже не одними алебардами.

— Когда мы выходим?

— Сегодня вечером, чтобы наш противник не узнал, в каком направлении мы пошли.

— А далеко еще до фактории маркизы?

— Она ближе, чем вы думаете, — ответил Буттафуоко. — Если идти быстро, мы могли бы добраться до нее за пять-шесть часов.

— Тогда позаботимся о завтраке.

— Подождите, сеньор; прежде всего необходимо найти берег, иначе мы не выберемся с этого островка. Я сломаю палку, возьму с собой аркебузу на случай, если придется стрелять в кайманов, и пойду исследовать дно.

Он прошел шагов пятнадцать, и тут же граф увидел, что буканьер возвращается.

— Нам чудесным образом повезло, — сказал он. — Дно отличное, никаких песков нет. Сеньоры испанцы, подождите нас немного, а когда вы отправитесь в путь, то не найдете никого, кроме кайманов… Сеньор граф, теперь займемся завтраком. Это не отнимет много времени. Собьем полдюжины белок — вот и жаркое.

— Они продолжили путь, обращая особое внимание на ореховые деревья, и почти сразу же открыли огонь.

Между огромными ветвями взрослых деревьев отчаянно прыгали или, скорее, летали грациозные зверьки размером чуть больше мыши, с серо-жемчужной шерстью на спине и серебристо-белой на животе, маленькими черными глазками, розовой мордочкой и великолепным хвостом, похожим на страусиное перо.

Это были летучие белки; испуганные присутствием двух неизвестных существ, они пытались спастись, словно заранее разгадали пагубные намерения буканьера.

Они немного напоминали европейских белок, но отличались от них шерстистой перегородкой, соединяющей задние лапы с передними, что позволяло зверькам совершать настоящие полеты шагов на пятьдесят и даже больше.

Однако они столкнулись с великолепным стрелком — и вот уже через пять минут семь или восемь грациозных грызунов, подстреленных буканьером, лежали у его ног вместе с большим количеством орехов, которые с успехом могли заменить любой фрукт.

Мендоса и гасконец, имея дело с таким знаменитым охотником, уже представляли себе отличный завтрак, а потому разожгли весело полыхавший костер и набрали ароматных трав, чтобы жаркое было вкуснее. Четверо беглецов в несколько минут освежевали зверьков, насадили тушки на железный шомпол одной из аркебуз и поместили их над углями на две деревянные развилки, вкопанные в землю, то и дело поворачивая свой примитивный вертел.

Мендоса исполнял обязанности повара, после того как гасконец напыщенно заявил, что может съесть хоть шесть бекасов одного за другим, но готовить их не умеет.

Моряк не стал ни протестовать, ни ворчать. Он даже с восхищением взглянул на такого замечательного едока и только поинтересовался, почему гасконцы, отличающиеся обжорством, никогда не толстеют.

Не стоит и говорить, что вопрос этот остался без ответа. Дон Баррехо просто не знал, какое объяснение дать сему примечательному факту.

Тем не менее все белки до единой быстро исчезли, и большая их часть проследовала в желудок гасконца.

Покончив с завтраком, четверка сразу же занялась испанцами, все еще опасаясь неожиданного нападения.

Испанцы же, казалось, в данный момент не обращали никакого внимания на беглецов.

На самом кончике полуострова они разожгли костры и спокойно завтракали — видимо, черепахами, поскольку этими ценными рептилиями изобиловали окрестности местных болот.

— Ждут подкреплений, — сказал Буттафуоко графу. — Если мы не поспешим убраться, они обложат болота, и тогда только везение поможет кому-то из нас выйти из окружения. Правда, пройдет несколько дней, прежде чем подкрепления подойдут, потому что полусотни сосредоточены только в определенных местах. Ясно, что мы не будем ждать этот ужасный момент, и просочимся через болота и даже через зыбучие пески. Ну, а потом, сеньор граф, маркиза позаботится о вашем спасении.

— Позаботится во второй раз, — уточнил граф.

— Для нее нет трудностей, — сказал Буттафуоко.

Он открыл кожаную сумку, которую носил на боку, и предложил графу большую сигару:

— Так вы можете обмануть время. Это кубинский табак. Я получаю его от флибустьеров с Тортуги. Лучших сигар вы не найдете, уверяю вас.

Граф протянул руку за сигарой, но в этот момент послышался ружейный выстрел и над беглецами просвистела пуля.

Баск резко встал и схватился за свою аркебузу.

— Сеньор граф, — встревожился буканьер, — к испанцам подошло подкрепление, они готовятся перестрелять нас.

Потом он обратился к Мендосе и гасконцу:

— Сражение начинается. Будьте осторожны!

Буканьер и его товарищи бросились за деревья, выбирая для укрытия особенно толстые стволы черного ореха, которые могли стать абсолютно непроницаемой баррикадой, по крайней мере сейчас.

Отряд, состоящий из двух вооруженных аркебузами полусотен, продвигался вдоль полуострова, постреливая время от времени. Солдат сопровождала дюжина огромных собак.

Это была серьезная сила, которая могла причинить немалый вред беглецам, несмотря на то что их разделяла широкая гладь болотной воды и у беглецов был почти гарантированный путь отхода.

— Они полны решимости поймать нас! — сказал Буттафуоко, внимательно наблюдавший за передвижениями нападавших.

— Они пойдут в атаку? — спросил граф.

— Пока нет, разумеется, — ответил буканьер. — Сначала они должны найти надежный грунт. Мы прошли по этой дорожке, а она не столь широка, чтобы позволить пойти в общую атаку. Они вынуждены продвигаться гуськом, и у нас есть возможность перестрелять их поодиночке. Я больше забочусь о своей шкуре, чем о них.

— Хорошо сказано, — похвалил Мендоса.

— А мы ведь такие люди, что не боимся даже дьявола! — вставил гасконец. — Если он появится здесь, я отрублю ему нос кончиком своей шпаги.

Полусотни тем временем соединились, заняв всю оконечность маленького полуострова.

Стрелять солдаты перестали, посчитав это бесполезным занятием. Офицеры о чем-то оживленно переговаривались, показывая на болото, а в это время несколько солдат, вооружившись длинными палками, начали разведку дна, чтобы найти тропу среди зыбучих песков.

Собаки бегали вдоль берега, яростно облаивая островок; они нетерпеливо ожидали начала атаки. Некоторые из них даже бросились в воду и плавали туда-сюда.

Привыкшие к охоте на людей, собаки ждали только сигнала хозяев, чтобы отважно броситься вперед, и этот сигнал они вскоре услышали.

Солдаты, занимавшиеся их дрессировкой, дали несколько свистков, все собаки проворно бросились в воду и поплыли плотной группой.

— Дон Баррехо, берегите ноги! — сказал Мендоса, поднимая аркебузу. — У этих зверюг большое желание полакомиться вашими икрами.

— Лучше о своих позаботьтесь, — ответил гасконец. — Я не только собак, но даже и львов не боюсь. Таковы люди с берегов Бискайского залива.

— Да ведь и я оттуда.

— Замолчите и следите за мастифами, — приказал буканьер. — Как только они подплывут на расстояние выстрела, стреляйте.

Собачья свора бойко плыла к островку, а их хозяева не переставали подстегивать псов громкими криками.

От берега пловцов отделяло не больше пятидесяти метров, когда вдруг какое-то возбуждение охватило свору.

Собаки перестали продвигаться вперед и яростно лаяли, поворачивая головы к солдатам, словно прося у них помощи.

— Ха, ха, ха! — расхохотался гасконец. — Они нашли свою пищу, да не им суждено ее съесть!

— Что случилось? — спросил граф.

— Все очень просто, — ответил дон Баррехо. — Скоро они потеряют свои конечности, вместо того чтобы сожрать наши! Жакаре[35] очень любят собачье мясо. Вы увидите классическую атаку!

— Да, появились кайманы, — сказал Буттафуоко. — Они помогут нам сохранить заряды.

Мастифы принялись жалобно скулить и, отвернув от островка, в отчаянии поплыли к полуострову.

Внезапно из воды показалась безобразная голова, вооруженная двумя страшными челюстями, и схватила последнюю из собак, перекусив ее пополам.

Чудовищный кайман вступил в схватку.

Влажные саванны Сан-Доминго больше, чем водоемы на других крупных островах Мексиканского залива, населены огромными и жестокими пресмыкающимися, вгоняющими в страх самых отважных охотников.

Выживаемость у них исключительная: они не погибают даже тогда, когда сильная жара иссушает всю воду в лагунах.

Тогда они перебираются в стоячую воду, прячутся в ней, особенно там, где обильно колосятся травы, и, подремывая, ожидают периода сильных дождей.

Тогда они набирают воздуха в легкие и перемещаются в глубокие воды. Именно в это время они больше всего опасны, потому что, гонимые голодом, бросаются на людей и животных.

Они питают слабость к свиньям и собакам. Они решаются на бог знает что, лишь бы полакомиться этими животными.

Мастифы, которых испанцы послали на островок, увидев гибель одного из своих собратьев, лихорадочно поплыли назад, упорно преследуемые целой ватагой кайманов.

Время от времени под водой с отчаянным воем исчезал мастиф, и не сразу, а постепенно, словно кайманам нравилось наслаждаться медленной агонией. Даже будучи голодными, кайманы не сжирали свою добычу целиком. Добрую половину туши они закапывали в ил, оставляя там тухнуть.

Испанцы, увидев, какая опасность нависла над их животными, открыли яростный огонь по свирепым разбойникам, шедшим в атаку большими скачками, лязгая своими огромными челюстями, вооруженными страшными зубами.

Буттафуоко поднялся:

— Пока кайманы собрались на другой стороне островка, а наши враги заняты, воспользуемся этим. Следуйте за мной и не покидайте тропы.

Все время прячась за огромными стволами ореха, они достигли берега и вошли в воду. Буттафуоко шел впереди всех, не переставая зондировать дно.

Никто не заметил их бегства. Испанцы ввязались в настоящую битву с кайманами, которые собрались сюда со всех концов саванны, привлеченные жалобным скулежом мастифов.

Слышно было, как они проплывают мимо по трое, по четверо, быстрые словно стрелы, с морщинистыми спинами, покрытыми болотными растениями.

Буттафуоко продвигался быстро, следуя по тропе, которая, казалось, едва достигала пары метров в ширину. Хотя вода была неглубокой, не больше трех-четырех футов, но идти было довольно трудно.

Перед ними взлетали тучи птиц, поднимаясь над тростниками и угрожая выдать местонахождение беглецов.

Это были всё весьма ценные птицы: группы улитов, птиц по большей части величиной с жаворонка, с длинными ногами и нежнейшим мясом, и мелких уточек, размером не больше голубя, с черно-фиолетовой головой, белой полосой на макушке и голубоватыми глазками.

— Эти края — сущий рай, — пробурчал Мендоса, следивший вытаращенными глазами за полетами пернатых. — Жаль, что нельзя остановиться здесь на несколько недель! Держу пари, что даже худющие ноги этого хвастуна-гасконца округлились бы, так что он стал бы желанным кормом для испанских собак. Ну, ладно!.. Мы еще вернемся сюда позднее, если выпадет мирная передышка!

Отступление продолжалось в ускоренном темпе, ибо Буттафуоко боялся, что испанцы заметят бегство своих противников и, освободив собак, они бросятся завоевывать островок.

К счастью, тропа через болото продолжалась, и буканьер, привычный к подобным походам, не обманывался в надежности дна.

Его палка постоянно погружалась то слева, то справа от тропы; буканьер очень внимательно следил, не преградят ли путь зыбучие пески, и уверенно шел по тропе, то и дело предупреждая спутников:

— Не отклоняйтесь в стороны, идите строго за мной. И с одной стороны, и с другой нас караулит смерть.

Через двадцать минут быстрой ходьбы они достигли второго островка, который был гораздо меньше первого, но куда более топким. Тут и там виднелись гнезда кайманов.

На пляжах было полно маленьких конусов высотой не больше фута, состоящих из беспорядочно перемешанных грязи и сучьев. В них в несколько слоев лежали яйца величиной с гусиное, но чуть удлиненнее, чуть белее, со скорлупой, испещренной бороздками и знаками, напоминающими иероглифы.

Негры охотно едят их, несмотря на то что яйца имеют привкус мускуса.

Яичный желток маленький, слабо окрашенный, а заболонь синеватая. Хорошо сваренное яйцо становится настолько твердым, так что его приходится резать ножом.

Вы можете сомневаться, действительно ли так превосходны эти яйца, как это утверждают негры. Впрочем, хорошо известно, что сыны Африки сильно отличаются от нас.

Кусок слоновьего хобота, жаркое из земляных червей или саранчи равнозначны по вкусу для африканских желудков. В этом отношении негры близки китайцам и малайцам.

— Жалко, что у нас нет негритянских кишечников, — сказал Мендоса. — Мы бы могли приготовить гигантское жаркое.

— У нас нет времени, — ответил буканьер. — Испанцы раскрыли наш уход. Держу пари, что они уже идут по тропе. Если мы не слышим собачьего лая, значит, битва с кайманами закончилась и теперь заморские сеньоры займутся нами. Живее! Пересечем этот островок и попытаемся достичь твердой земли.

— Без всякого отдыха? — спросил Мендоса.

— Ни одной минуты, — ответил Буттафуоко. — На карту поставлена жизнь.

— Ах!.. Если бы дон Баррехо мог дать мне кусочек своих ног!.. У него их слишком много.

— Сейчас мне хочется, чтобы они стали еще длиннее, — ответил гасконец.

— Господи, какой зубоскал!

Так, перебрасываясь шутками, эти мужественные люди отправились в дальнейший путь, стрелой пролетая под деревьями, плотно покрывавшими этот островок.

Повсюду росли великолепные кусты рододендронов высотой более десяти метров, выставляя напоказ крупные ветки и багровые соцветия, а над ними возвышались величественные пальмы, увенчанные зонтами из длиннейших листьев, изящно ниспадавших лопаточками переливчатого лилового цвета с пурпурной каймой, и с пригоршнями фруктов, напоминавших зеленые яблоки.

За какие-то пять минут беглецы пересекли этот островок и вскрикнули от искренней радости: желанная твердая суша находилась не далее как в пятистах метрах, выходя к воде густым лесом из могучих платанов.

— Там наше спасение, — сказал Буттафуоко. — Даже если испанцы обойдут влажную саванну, мы к тому времени доберемся до фактории маркизы де Монтелимар.

— А дно позволит нам пересечь этот последний бассейн? — спросил сеньор ди Вентимилья.

— Не теряю надежды, — ответил буканьер.

Он быстро обошел береговую черту в поисках зыбучих песков, потом спустился в воду. Удача сопутствовала беглецам, потому что храбрый буканьер без особого труда нашел новую тропу, располагавшуюся на более высоком уровне, чем прочие, а значит, более надежную.

Четверо человек, постоянно держа аркебузы наперевес, проворно двинулись к надежной суше, а в это время в отдалении уже слышались выстрелы из аркебуз.

Беглецы уже почти достигли спасительного берега, как вдруг буканьер ушел в воду по грудь.

— Стойте! — закричал он. — Зыбучие пески!

Этот мужественный человек, который шутил перед лицом смерти и чувствовал себя способным в одиночку противостоять полусотне алебардщиков, страшно побледнел.

— Веревку! Веревку! — крикнул он после непродолжительного тревожного молчания. — Если ее нет, я погиб!

— Веревка-то у меня завсегда в кармане, — ответил Мендоса, вытаскивая просмоленный трос толщиной с мизинец.

— Не вздумайте сделать хотя бы шаг! — крикнул Буттафуоко, увидев, что беспечный моряк хочет сойти с тропы. — Киньте веревку мне и тащите меня из этой ужасной западни.

Граф, шедший впереди гасконца и баска, ловко бросил трос, удерживая второй конец.

Медленно, но неуклонно погружавшийся в предательское дно буканьер пропустил трос под мышками.

— Тяните меня из этой могилы, — сказал он, — да остерегайтесь упасть. Смерть под вами и вокруг вас.

Троица соединила свои усилия, остерегаясь потерять равновесие. Короткими, хорошо просчитанными рывками они вытащили отважного человека из песчаной трясины, которая уже раскрывалась, чтобы поглотить его.

— Не ожидал я оказаться там, — сказал Буттафуоко. — Неужели тропа оборвалась? Тогда мы погибли.

— Что вы предлагаете?

— Сейчас я определюсь, сеньор граф.

Хладнокровие быстро вернулось к нему. Он снова схватил свою палку, глубоко застрявшую в тине, и крайне осторожно двинулся сначала направо, потом налево.

Возглас триумфа дал графу понять, что верная дорога найдена.

— Спасены! — вырвалось у Буттафуоко.

Тропа в этом месте делала петлю, приближаясь к берегу. Буканьер, хорошенько убедившись в направлении, в котором шла тропа, решительно двинулся вперед и успешно добрался до берега, как и его спутники.

— Теперь мы в безопасности? — спросил Мендоса.

— Некоторое время нам нечего бояться, — ответил буканьер. — Только собаки могут нам помешать, но мы не индейцы, поэтому не такие пугливые.

— Это мы вам доказали, — сказал гасконец.

Многочисленные кролики со светло-рыжеватой шерстью и длинным хвостом, занимающие в классификации место между нашими зайцами и кроликами, бежали перед ними, а среди ветвей порхали крупные курламы, красивейшие болотные птицы из семейства тетеревиных: с пурпурно-бурыми перьями на спине, белыми полосами по бокам головы, остроконечным клювом, твердым, как стальной клинок, который они используют не только для защиты от собак, но и против охотников. В лесу Буттафуоко описал большую дугу длиной два или три километра, потом, убедившись, что преследователи еще не добрались сюда, решился сделать несколько выстрелов из аркебузы. Он подстрелил две пары воротниковых рябчиков, пару серых цапель, грациозных рыжих цапель величиной чуть побольше дрозда, с зеленым хохолком и зелеными перьями, а корсару, также зарядившему свое ружье дробью, удалось убить несколько американских куропаток, чуть менее крупных, чем европейские, но очень плодовитых, поскольку они откладывают до сорока яиц.

Нагруженные этой добычей, они вернулись в импровизированный лагерь, разбитый Мендосой и грозным гасконцем.

— Испанцы? — сразу же спросил Буттафуоко.

— Полагаю, они мирно ужинают, — ответил дон Баррехо, который сразу же принялся разглядывать великолепных пернатых.

— То есть вы хотите сказать, что мы можем последовать их примеру, — улыбнулся буканьер.

— Когда кто-нибудь спит или ест, у меня всегда появляется желание подражать ему.

— Гасконцы всегда отличаются хитростью, — сказал Мендоса.

— И они этим очень гордятся! — сказал дон Баррехо.

— По крайней мере, снизойдите до приготовления ужина.

— Я как раз об этом подумал, сеньор буканьер.

— А я вам помогу, — добавил моряк.

Пока два приятеля, которые, казалось, пришли к полному согласию, хотя нисколько не щадили друг друга в словесных уколах, энергично занимались приготовлением ужина, граф и Буттафуоко дошли до края болота, все время ожидая сюрприза.

Ни тому, ни другому не верилось, что испанцы, собравшиеся на маленьком полуострове, не попытаются пересечь болото.

Может быть, они дожидаются ночи, чтобы подойти неожиданно и застать беглецов врасплох.

Буканьер, однако, был не из тех людей, что попадают в такие детские ловушки.

Привыкший к неожиданностям и к лесной жизни, он слишком хорошо знал своих смертельных врагов, с которыми уже много раз имел дело.

— У нас есть время поужинать и даже немного отдохнуть, — сказал он сеньору ди Вентимилья. — В последний раз мы ночуем среди этих лагун с неприятелем за плечами. Маркиза позаботится о том, чтобы доставить нас к мысу Тибурон.

Они какое-то время продолжали наблюдать за саванной, потом медленно отошли к лагерю, привлеченные изысканнейшим запахом, доносившимся до них.

Мендоса и гасконец делали чудеса: рябчики, цапли и куропатки превосходно подрумянились, и теперь их надо было только довести на жару до готовности.

— Сеньор граф, — восхитился Буттафуоко, — у вас двое непревзойденных поваров. Мой новичок, несмотря на все свое желание, не дотянется до них.

— Если бы это было возможно, — любезно сказал ему сеньор ди Вентимилья, — одного из них я уступил бы вам.

Сердитое «Ух!» послышалось в ответ: оба приятеля почувствовали, что уже не смогут жить один без другого.

— Эти люди никогда не станут хорошими новичками у буканьеров, — сказал Буттафуоко. — А жаль!

Ужинали в спешке, потому что издали доносился собачий лай, а это могло означать приближение заклятых врагов.

— Что же! — сказал Буттафуоко. — Отдохнем на вилле у маркизы. Эта местность не слишком хороша для сна. Сеньоры, еще одно усилие; надеюсь, оно будет последним.

— Собачья жизнь! — вздохнул Мендоса. — Не так ли, дон Баррехо?

— Сравнима с каторжной, — ответил гасконец.

— Тогда оставайтесь здесь, — нетерпеливо бросил им буканьер, — и заканчивайте свой ужин с килограммом-другим испанского свинца.

— О, нет, сеньор, — сказал Мендоса. — Я никогда не оставлю своего хозяина.

— И я тоже, — добавил гасконец. — Моя драгинасса слишком нужна в этот момент господину графу.

— Тогда шевелитесь, — распорядился буканьер. — Вы полагаете, что я не дам вам заснуть до самой фактории, но если ваш хозяин не жалуется, у вас нет никакого права на сетования.

— Готов пробежать хоть тысячу миль одним махом, без отдыха, — сказал дон Баррехо. — Не из картона же сделан гасконец!

Буттафуоко некоторое время прислушивался, покачивая головой, потом повернулся к графу и сказал:

— Если и не сами испанцы подходят, то к нам приближаются их собаки. В путь, сеньоры, и без болтовни.

Наступила еще одна ночь, и хотя в продолжение сорока восьми часов они только и делали, что убегали, все беспрекословно двинулись по темному лесу, время от времени проходя вдоль обширных прудов, в тинистых водах которых подавали голоса кайманы.

Вдалеке, в направлении саванны, продолжали гавкать и выть собаки.

То ли они вели полусотни по тропе, то ли начали самостоятельную охоту. Пожалуй, верным было последнее, потому что невероятным выглядело предположение, что испанцы осмелятся пройти через зыбучие пески ночью.

Буттафуоко время от времени задерживался, прислушивался и снова бодро пускался в путь. Кажется, его что-то беспокоило.

— Ну, а теперь чего вы боитесь? — неожиданно спросил его граф, шедший поблизости.

— Не знаю, — уклончиво ответил буканьер. — Скажу вам одно: очень внимательно следите за местностью.

— Далеко еще?

— Не думаю. Я не знаю эти леса. Впрочем, считаю, что мы на верном пути. Не очень мне нравится наше отклонение к западу. Если бы я знал, где находятся полусотни, я бы не так беспокоился. Ладно! Увидим, а защититься мы сумеем!

Они снова вступили на скверные болотистые земли, где в изобилии росли красные кувшинки, желтые лотосы, бирюзовые понтидейры и тростники, образовывавшие огромные перистые пучки, а поэтому очень быстро продвигаться беглецы не могли, несмотря на все свое желание.

И тем не менее, хотя отдаленный лай собак не прекращался, казалось, что никакая опасность четверке не угрожает.

Они шли уже довольно долго сквозь тростники, когда буканьер резко остановился и отрывисто бросил:

— Пригнитесь!

Граф, баск и гасконец поспешили повиноваться.

— Что случилось? — спросил после непродолжительного ожидания граф.

— Оставайтесь здесь, сеньор, — ответил Буттафуоко. — Мы гораздо ближе к вилле маркизы, чем думали. Только вот не знаю, сможем ли мы беспрепятственно добраться до нее. Я все время думаю, не разгадали ли испанцы наши намерения.

— Почему вы так говорите, Буттафуоко?

— Объясню, когда вернусь.

— Вы уходите?

— Это необходимо, сеньор граф. Но я скоро вернусь. Просто я хочу убедиться, не попадем ли мы в засаду. Советую вам не двигаться, что бы ни произошло; если на вас нападут до моего возвращения, защищайтесь. Если вы уйдете с этого места, я не смогу отыскать вас в этих тростниках и болотных травах. И потом, вы можете попасть в трясину, которая находится справа от вас, и тогда вам уже ни за что не выбраться.

— Стало быть, нам угрожает нечто серьезное? — сказал сеньор ди Вентимилья, немного озабоченный тем изменившимся ходом событий.

— Пока я ничего не знаю. Прощайте, сеньор граф, и если пуля не проломит мне череп, мы скоро увидимся.

Сказав это, буканьер бесшумно двинулся сквозь тростники и вскоре исчез.

— Значит, охота еще не закончилась? — спросил гасконец. — Сеньор граф, вы поступили неверно, покинув Сан-Доминго. Если бы вы вернулись в мою мансарду, никому бы не пришло в голову искать вас там.

— Но вы же хотели убить нас! — упрекнул приятеля Мендоса.

— Потому что я принял вас за воров, — ответил дон Баррехо. — Если бы я только знал, с кем имею дело, то не обнажил бы шпагу. Будем надеяться, что все закончится хорошо. Не шкуру свою мне жалко потерять, а дублоны.

— У вас их так много?

— Гасконцы не бывают богачами, — важно ответил искатель приключений. — Сеньор граф может это подтвердить.

— Я-то больше держусь своего корабля, потому как и басков среди владельцев замков не найдешь, дон Баррехо.

— Тише! — прервал их разговор сеньор ди Вентимилья. — Время работать аркебузой, а не языком.

Он осторожно раздвинул тростники, служившие им прикрытием, и внимательно посмотрел перед собой.

— Идут? — спросил Мендоса.

— Никого не вижу. Однако если бы я находился на борту своего фрегата, то чувствовал бы себя лучше, чем здесь, даже если бы за кормой шли два галеона.

В это самое время послышался легкий шорох, а несколько секунд спустя появился Буттафуоко.

— Пошли скорее отсюда, сеньоры! — сказал он. — Иначе мы никогда не попадем на факторию маркизы. Нас окружают.

— Опять? — спросил граф. — Они уже пришли? Но я же слышу, что собаки лают далеко, где-то возле саванны!

— Не знаю, сколько полусотен они вывели в поле, чтобы поймать нас. Как можно понять, испанцы считают, что уже схватили вас. Что там ни говори, но рассудили они верно: трое корсаров оставили по себе слишком дурную память в Мексиканском заливе. В путь, сеньоры! С каждой потерянной минутой опасность возрастает.

— А нам удастся пройти незамеченными?

— Да, вдоль топи, — ответил Буттафуоко.

Они быстро пошли за буканьером, стараясь укрываться за тростниками.

Время от времени Буттафуоко ложился и прикладывал ухо к земле, внимательно вслушивался, потом поднимался и шел вперед еще быстрее.

Через пятьсот или шестьсот метров четверка беглецов оказалась на краю другой саванны.

— Это самый опасный момент! — сказал Буттафуоко. — Полусотни находятся левее нас. Даю вам пять минут отдыха, а потом вы, весьма вероятно, подвергнете свои ноги серьезному испытанию.

— В конце концов мы превратимся в легавых собак, — сказал Мендоса, покачав головой. — Мы прошли самую настоящую тренировку.

Через пять минут буканьер поднялся и объявил:

— Держите свои аркебузы наготове! Пошли!

— Ах!.. Бедные мои дублоны! — пробормотал гасконец.

Буттафуоко бросился бежать сломя голову. Казалось, этого человека с сердцем бонзы объял панический ужас.

Внезапно послышались хлопки аркебузных выстрелов, сопровождаемые дикими криками и отчаянным лаем.

Полусотни заметили беглецов и открыли огонь.

— Гром и молния! Свинец вам в глотку! — заорал гасконец, делая огромные шаги своими длиннющими и худющими ногами.

Несколько человек, прихватив с собой собак, выскочили из тростников; они кричали что было мочи:

— Стой!.. Стой!..

— Стреляйте сначала по собакам! — на ходу давал указания Буттафуоко. — Это необходимо!

Он остановился за пальмой и вскинул ружье к плечу. Семь злющих зверюг летели одна за другой, широко разинув пасти и воя, словно голодные волки.

Буттафуоко выстрелил, уложив передового пса, самого большого и, возможно, самого злого и самого опасного.

Граф и его товарищи в свою очередь открыли огонь, убив трех собак, а потом отбросили ружья и обнажили шпаги, также наполовину укрывшись за пальмами.

Это на индейцев, коренных жителей Центральной Америки, непривыкших видеть столь крупных животных, находил такой страх, что они во всю мочь удирали от кровожадных мастифов. Но наши герои индейцами не были.

Сверкнула сталь, семь или восемь ударов, нанесенных со страшной силой, и собаки распростерлись на земле с отрубленной головой или распоротым животом.

Испанцы рассчитывали на атаку мастифов. Увидев, как с ними по очереди разделались, солдаты возобновили стрельбу, но, поскольку огонь они вели на ходу, пули не достигали цели, да и заросли тростника помогали беглецам.

Буттафуоко и его спутники поспешно удалились, не имея никакого желания вступать в бой, не обещавший благоприятного исхода, учитывая численность нападавших.

Отделавшись от собак, единственных существ, способных догнать их, они надеялись только на быстроту своих ног, и теперь спасение зависело лишь от крепости и выносливости их конечностей.

Буттафуоко, привычный к подобным состязаниям, мчался с завидной легкостью. Этот полудьявол, не будучи уже молодым, бежал, словно настоящая лань, которую преследует свора разъяренных собак.

Хуже всех опять пришлось Мендосе, который не переставал ворчать, что после подобных испытаний его можно считать конченым человеком.

Гасконец же, наоборот, вытягивал свои чрезмерно длинные ноги. Казалось, эта чертова гонка приносит ему удовольствие.

Буттафуоко время от времени ненадолго останавливался, успевая сделать несколько выстрелов из аркебузы, но делал он это скорее для того, чтобы дать своим товарищам хотя бы полминуты передышки, чем в надежде уложить какого-нибудь неприятеля.

Такая бешеная гонка продолжалась около получаса; испанцы остались далеко позади; их было совсем не видно, когда Буттафуоко чуть не натолкнулся на изгородь.

— Мы спасены! — закричал он. — Вот она, фактория маркизы де Монтелимар!

Истощенная долгим бегом, четверка с большим трудом одолела ограду, оказавшись на огромной банановой плантации; листья бананов могли укрыть беглецов от взглядов преследователей.

Буттафуоко, быстро осмотревшись и переведя дыхание, дал знак своим друзьям без промедления следовать за ним.

Он осторожно пробирался между пышными растениями и, пройдя четыреста или пятьсот метров, остановился перед каменным павильоном с обширной террасой наверху.

— Пока спрячемся здесь, — сказал он. — Испанцы, по крайней мере, ночью, не осмелятся беспокоить слуг маркизы.

— А как нас примет управляющий поместьем? — спросил граф.

— Я его знаю, — ответил Буттафуоко. — После услуг, оказанных маркизе, я не раз приходил сюда пополнить запасы пороха и свинца. Мы стали почти друзьями.

— Вот это удача! — сказал Мендоса. — Если бы мы пришли к нему одни, он мог бы принять нас за флибустьеров и хорошенько накормил бы свинцом вместо обеда или ужина.

— Возможно, маркиза послала кого-нибудь, чтобы предупредить управляющего о нашем приходе, — предположил граф.

— Или сама приехала, — добавил Буттафуоко. — Я бы не удивился. Давайте войдем внутрь, а потом я придумаю, как позвать управляющего, если он еще не спит. Пока нам нечего бояться.

Сильным ударом буканьер вышиб дверь и вошел вместе с товарищами в обширную комнату, обставленную огромными вазами с редкими растениями.

— Подождите меня здесь, — сказал он. — Может быть, найдутся фрукты на ужин. Я чувствую запах ананасов.

— Они превосходны после хорошего жаркого, — вздохнул Мендоса.

— Пока что удовлетворитесь фруктами, — рассмеялся буканьер. — Они будут вам вместо закуски и возбудят аппетит.

Он взял свою аркебузу, поприветствовал графа и осторожно вышел, растворившись в темноте.

— Вот чертяка! — восхитился Мендоса. — Видно, в венах у него течет кровь ягуара.

— Если бы на Сан-Доминго была сотня таких буканьеров, не знаю, какой конец ожидал бы полусотни, — сказал гасконец. — Не хотел бы я оказаться тогда на месте испанцев.

— И тем не менее вы же наполовину испанец.

— У меня только кираса испанская, господин граф, — ответил гасконец, — а когда я буду на борту фрегата сеньора графа, то и ту сброшу.

— Если мы до него доберемся!

— Вы в этом сомневаетесь, Мендоса? — спросил сеньор ди Вентимилья, несколько удивленный пессимизмом своего моряка.

— А что вы хотите? Я не вижу конца этой авантюре.

— Мы его узнаем от маркизы де Монтелимар.

— Я не отрицаю, что эта женщина чудесна, капитан. Она спасла нас однажды, может сделать это и еще один раз.

— Тише, сеньор граф, — прервал их гасконец. — Мне кажется, что снаружи о чем-то говорят.

— Гром и молния! — вскрикнул Мендоса, вскакивая на ноги. — Неужели пришли испанцы?

Граф тоже подскочил к сорванной с петель двери с аркебузой в руках. Послышалось поскрипывание камешков на дорожке, ведущей к павильону.

— Кто идет? — угрожающе крикнул граф.

— Опустите ружье, сеньор граф, — ответил Буттафуоко. — Не пугайте госпожу.

— Госпожу?..

— Да, это меня, сеньор ди Вентимилья, — ответил нежный и хорошо знакомый голос.

Маркиза де Монтелимар с факелом в руках появилась на пороге, как всегда, веселая и улыбающаяся, с богатейшей шалью из белого шелка, мантой, накинутой на голову, которая только сильнее подчеркивала красоту андалусийской смуглянки.

— Вы, маркиза! — удивился граф.

— Вы не ожидали встретить меня здесь. Не так ли, сеньор ди Вентимилья?

— Нет, маркиза.

— Надо было еще раз спасти вас, поэтому я и оставила Сан-Доминго. Гости, делящие со мной трапезу, будь они даже врагами моей отчизны, священны для меня, потому что я обожаю их со всей страстью испанки.

— Значит, вы знали, что за мной охотились?

— Скажу вам даже, что мобилизовали все имевшиеся в распоряжении полусотни, чтобы пленить вас, прежде чем вы покинете остров, потому что все здесь уже знают, что вы сын Красного корсара и племянник двух других жестоких корсаров: Черного и Зеленого.

— Как они смогли об этом догадаться? — спросил граф, казавшийся озабоченным.

— Не знаю, — ответила маркиза. — Как я спасла вас в Сан-Доминго, так спасу и здесь. Меня даже развлекает эта охота на человека. Посмотрим, кто окажется хитрее: губернатор Сан-Доминго или маркиза де Монтелимар.

— Но вы же подвергаетесь опасности скомпрометировать себя.

Прекрасная андалусийка пожала плечами, потом, демонстрируя свои красивые зубы, искрящиеся, как жемчуг, сказала с очаровательной улыбкой:

— Женщина из рода Монтелимаров, в какое бы место она ни пришла, всегда останется Монтелимар. Мной бы даже стали больше восхищаться, если бы узнали, что я помогала вам бежать. Вы же знаете рыцарские чувства испанцев.

— Точно, — согласился граф. — Только есть одно обстоятельство, которое меня очень и очень тревожит.

— Какое? Скажите, граф…

— Свободна ли дорога, ведущая к мысу Тибурон? Там ждет мой фрегат.

— При мне есть верные люди, я их пошлю разузнать о дороге. А потом мы найдем способ спокойно проехать мимо солдат. Сеньор граф, ужин уже должен быть готов; я знаю от этого храброго буканьера, что вы с утра ничего не ели. Недавно вы приняли от меня приглашение на обед, теперь примите приглашение на ужин.

— Буттафуоко и в самом деле чудеснейший человек! — пробормотал Мендоса. — Он обо всем подумал!

Дама вышла в сопровождении графа и его людей. Снаружи сторожил Буттафуоко.

— Ничего, буканьер? — спросила маркиза.

— Ничего, сеньора, — ответил Буттафуоко. — Испанцы еще не подошли. Возможно, они ожидают утра, чтобы нанести визит.

— Пускай приходят; у меня есть хорошо устроенный погребок, и я дам напиться всем солдатам. Сеньор граф, следуйте за мной.

Сеньор ди Вентимилья предложил маркизе руку, и они пошли по банановой плантации, откуда попали в прекраснейший сад.

Посреди сада возвышался дворец в мавританском стиле, с широкими галереями, куполочками и просторным внутренним двором, в котором о чем-то шептались две струи воды, поддерживавшие сладостную свежесть в знойные летние дни.

Под колоннадой находились свечи в двойных серебряных канделябрах; они освещали богато сервированный стол.

— Да вы, маркиза, волшебница, — сказал граф.

— Конечно, лесная волшебница, — рассмеялась в ответ прекрасная андалусийка, — или точнее сказать: банановая, потому что здесь выращивают только эти нежнейшие плоды. Сеньор Буттафуоко, окажите мне честь: отужинайте со мной. А для ваших сотоварищей я приказала накрыть стол на западной террасе дома. Оттуда они смогут следить за передвижениями полусотен и ободрять моих людей.

Гасконец глубоко поклонился, тогда как Мендоса комично качнулся, поскольку не знал иных, лучших, движений.

По знаку маркизы появились два африканских раба, которым приказано было проводить искателя приключений и морского волка на предназначенное для них место.

— Примемся за ужин, граф, — сказала маркиза, бывшая, казалось, в преотличнейшем настроении, несмотря на близкое присутствие полусотен. — Час поздний, но я сделаю все от меня зависящее, чтобы поддержать компанию.

Сын Красного корсара и Буттафуоко не нуждались в повторном приглашении и принялись яростно атаковать холодные закуски, приготовленные с большим количеством перца и достаточно вкусные.

Маркиза удовольствовалась тем, что грызла своими прекрасными зубками маленькие кукурузные лепешки, густо облитые сиропом.

— Вы, сеньора, скажете, что мы нескромны, — сказал Буттафуоко, — но за эти два дня назойливой охоты у нас не было времени перекусить как положено.

— Два дня, барон де…

— Барон! — воскликнул сеньор ди Вентимилья, вскочив, тогда как буканьер жестом быстро прервал слова маркизы.

— Простите, Буттафуоко, — поправилась прекрасная андалусийка. — В минуту рассеянности я приняла вас за барона де Хиральда.

Граф внимательно посмотрел на сильно побледневшего буканьера.

— Кто же вы, наконец? — спросил он.

— Буттафуоко! — ответил авантюрист с такой глубокой горечью, что это не ушло от внимания корсара.

— Вы скрываете от меня свое имя.

— Я утопил его в океане, у экватора, — ответил буканьер глухо, несколько раз проведя рукой по лбу, словно вытирая капли холодного пота.

— Вы о чем-то говорили, сеньора маркиза?

— Не помню… Ах… да… Вы мне сказали, что в течение двух суток полусотни охотились за вами.

— Да к тому же со множеством собак.

— И вам всегда удавалось уйти от засад? Здесь вас не найдут; не так ли, сеньор граф?

— Я уже отчаялся достичь вашей фактории, маркиза, — ответил корсар. — Я еще не могу сказать вам, как мы прошли мимо полусотен.

Прекрасная андалусийка несколько мгновений оставалась словно бы погруженной в глубокую задумчивость; потом, глядя графу в глаза, попросила:

— Не знаю, что бы я дала, лишь бы узнать, какое неотложное дело привело вас сюда после стольких лет, сын и племянник трех знаменитых корсаров. Каприз, какая-то месть, что-то другое? Без серьезных причин из Европы сюда не едут и не играют жизнью, как делаете вы. Думаю, что я дала вам достаточно доказательств своей дружбы, и вы можете считать меня женщиной, неспособной предать один из ваших секретов и погубить вас.

— О, маркиза! — запротестовал сеньор ди Вентимилья.

— Возможно, через сутки вы вернетесь на свой фрегат, — продолжала прекрасная андалусийка, вздохнув, — и мы, вполне возможно, никогда больше не увидимся… Чудесный сон закончится. Говорите, вы находитесь между благородной женщиной и благородным мужчиной.

— Буттафуоко?..

— Я знаю, кто он такой! — сказала маркиза.

— Вы, стало быть, желаете узнать, зачем я оставил Европу ради корсарства в Америке? Не ради жажды приключений, не ради жажды богатства, которое я глубоко презираю, сеньора, имея там, на Лигурийском побережье, земли и замки… а для того, чтобы спросить у вашего деверя, бывшего губернатора Маракайбо, что стало с моей сестрой, племянницей великого касика Дарьена!

— Дарьена! — в один голос вскрикнули маркиза и буканьер.

— Отец мой, прежде чем отправиться мстить в Америку вместе со своими братьями, Черным корсаром и Зеленым корсаром, женился на герцогине Брабантской, умершей в очень юном возрасте, после того как она произвела меня на свет, и поэтому я никогда не знавал ее, — печально рассказывал сеньор ди Вентимилья. — Однажды, крейсируя по Заливу, отец потерпел кораблекрушение и нашел убежище у великого касика Дарьена, заклятого врага ваших соотечественников, сеньора маркиза. Отцу оказали помощь, к нему относились с почетом, а потом предложили в жены местную принцессу, которая родила ему дочку. Когда моего отца застали врасплох на равнинах Маракайбо, схватили и повесили — не как мужественного моряка, боровшегося за святое дело, а как обычного преступника, вместе с ним была эта девочка. Что сделал с нею ваш деверь, маркиз де Монтелимар, бывший губернатор Маракайбо? Я этого не знаю. Именно поэтому я прибыл сюда, чтобы получить у него подробный отчет о судьбе моей сестры, и если он убил ее, то клянусь вам, сеньора, что клинок ди Вентимилья пустит ему кровь. Воспитанный при дворе герцогов Савойских, я не знал, что мой отец оставил здесь дочь. Об этом сообщил мне несколько лет назад Морган, знаменитый завоеватель Панамы, нынешний губернатор Ямайки, а ему это рассказала, возможно, Йоланда, его жена, дочь Черного корсара, и вот я приехал искать эту девушку. Хотя в ней течет индейская кровь, она остается моей сестрой, и я найду ее, либо возобновлю подвиги трех корсаров и не вернусь в Европу, прежде чем не совершу ужасную месть.

— Вы хотите отомстить за смерть вашего отца? — спросила маркиза, которая слушала графа с очень большим интересом.

— Об этом, маркиза, я не могу пока говорить, — гневно бросил граф.

— Я читаю это в ваших глазах.

— Может быть.

— А где же вы будете искать свою сестру? — поинтересовался Буттафуоко, до сих пор молчавший.

— Это мне скажет маркиз де Монтелимар, — ответил граф. — Наконец-то я знаю, где он находится. Надеюсь через несколько дней заполучить в свои руки его секретаря. Если бы не это, мой фрегат вряд ли стал бы ждать у мыса Тибурон, подвергаясь опасности быть плененным испанскими галеонами или каравеллами. Что вы об этом скажете, Буттафуоко?

Буканьер одобрительно покачал головой.

— Вы удовлетворены, маркиза? — спросил граф.

— Возможно, но не в такой степени, как я хотела, — ответила прекрасная андалусийка. — Полагаю, что вы оставили Италию и прибыли сюда не только ради поисков сестры.

— Мой отец и его братья стали корсарами ради мести, — глухо ответил граф. — Возможно, и мне придется мстить, но это, сеньора, останется секретом между мною и Богом.

Тем временем буканьер наполнял бокал графа, приговаривая:

— Пейте, сеньор! Агуардьенте усыпляет и подавляет у меня ужасные воспоминания больше, чем вы думаете, а это восхитительное испанское вино успокоит ваши.

И в тот самый момент, когда граф, возможно, убежденный словами таинственного авантюриста, собирался выпить чашу вина, в галерее появился взволнованный негр с посеревшей кожей и вытаращенными фарфоровыми глазами.

— Они здесь, сеньора, — проговорил он, — они пришли.

— Кто? — спросила маркиза, нахмурившись.

— Целая полусотня.

— По какому праву?

— По приказу губернатора Сан-Доминго.

— Этот господин начинает надоедать! — сказала маркиза, поднимаясь. — Друзья, я думаю, было бы неразумно оставаться здесь. Они прервали восхитительный вечер, но я их не виню… Марто, сейчас же позови тех людей, что ужинают на террасе.

— Что вы хотите делать, маркиза? — спросил буканьер.

— Спрятать вас.

— В вашем дворце? Имея на руках приказ губернатора, они перевернут дом сверху донизу.

Сеньора де Монтелимар улыбнулась:

— Позвольте действовать мне, граф.

— Может быть, и здесь у вас есть секретное убежище?

— Я спрячу вас в винных подвалах.

— Хорошее местечко! — обрадовался вошедший в этот момент Мендоса, за которым показался и гасконец.

— Марто, отведи этих господ в самый последний подвал, в тот, что заполнен бочонками. Испанцы туда не доберутся. Я отвечаю за все, граф.

Четверка проследовала за чернокожим слугой, который вооружился несколькими факелами и корзинкой с остатками ужина.

Дойдя до конца обширного двора, Марто открыл маленькую дверцу и заставил гостей спускаться по узкой и влажной лестнице, потом негр повел их по обширным подвалам, заполненным огромными бочками.

— Приятель, — гасконец хлопнул Мендосу по плечу, — здесь можно пить до отвала.

— Так и сделаем! — ответил флибустьер. — Мы попробуем понемножку изо всех этих сосудов. Маркиза, верно, пьет только канарское вино да аликанте.

Они прошли несколько погребов и наконец добрались до последнего, довольно длинного и узкого, также заполненного бочками и бутылями.

— Это рай, — сказал Мендоса, прищелкнув языком, — немножко темноватый, но все-таки рай.

— Проходите, сеньоры, — сказал негр, — потому что вход я должен загородить бочками.

— Надеюсь, ты не похоронишь нас живыми, — пошутил гасконец.

— Не бойтесь, — улыбнулся африканец.

Граф, Буттафуоко и два искателя приключений поспешили укрыться в погребе, взяв с собой факелы, аркебузы и корзинку с ужином, в то время как Марто подкатывал ко входу, очень низкому и очень узкому, большую бочку, загородив и полностью спрятав проход.

— Будем надеяться, что это приключение станет последним! — сказал граф, укрепив в земляном полу факел. — Что вы об этом скажете, Буттафуоко?

— Э! — буканьер не казался очень спокойным. — Не знаю, сможет ли маркиза противиться приказу, подписанному губернатором Сан-Доминго.

— Они откопают нас?

— Не знаю, что и ответить на ваш вопрос, сеньор граф.

— Если придут, мы будем защищаться, — сказал Мендоса. — Здесь мы как в каземате.

— Только выхода нет, — добавил гасконец. — Мы похожи на волков, запертых охотниками в своем логове.

— Пока мы ждем, покажутся ли охотники, я бы предложил кое-что сделать, — сказал Мендоса.

— Что же? — спросил граф.

— Закончить ужин, раз уж у этого африканского язычника появилась хорошая мысль: заполнить корзину. Ну, а вино мы можем пить прямо из бочки. Мне очень хочется узнать, какое вино пьет маркиза и каким угощает гостей. Что вы на это скажете, дон Баррехо?

— Гасконец никогда не откажется выпить! — важно произнес авантюрист.

— Сеньор граф, — сказал Буттафуоко, который не смог сдержать приступа смеха, — где вы подобрали этих двух дьяволов?

— Одного я выловил в Бискайском заливе, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— А меня — в лесах Сан-Доминго, возле Пуэрта-дель-Соль, — вмешался гасконец. — Но я тоже дышал целебным воздухом Бискайского залива. Эй, приятель, покончим с ужином, если господин граф разрешит; времени у меня хватит только на то, чтобы отведать свиную котлету, вкусом напоминающую мясо столетнего осла.

— Будьте так добры! — сказал сеньор ди Вентимилья. — Я же предпочту закрыть глаза и немного отдохнуть, пока испанцы не оставят нас в покое.

— И я займусь тем же, — добавил буканьер. — Если снова начнется бой, мы, по крайней мере, вступим в него отдохнувшими. Сторожевой пост мы доверяем вам.

— Гасконец никогда не спит перед лицом врага, — сказал дон Баррехо.

— Как и баск! — добавил Мендоса.

— Они уже хорошо спелись, — буркнул буканьер.

Граф улегся между двумя бочками и сразу же закрыл глаза. Буттафуоко не замедлил сделать то же, тогда как флибустьер и его достойный товарищ сели на корточки возле корзины, вылавливая и тут же пожирая все находящееся внутри; их нисколько не беспокоила грозящая опасность.

— Знаете, дон Баррехо, что вы чудеснейшим образом сопротивляетесь сну? — сказал Мендоса, когда в корзинке не осталось ничего, что можно было бы укусить.

— Что говорить!.. Гасконец!..

— А что, эти гасконцы превратились в машины?

— Почти, приятель.

— А не проверить ли нашу сопротивляемость вином?

— Вот это я как раз и хотел предложить вам. Этот скверный негр забыл положить в корзину бутылки. Но отчаиваться не стоит: разве не привели нас в графский погреб? Порой я бываю скотиной, приятель, — сказал авантюрист. — Хотя и гасконец!..

— Да все мы порой становимся скотами, но у меня есть быстрое лекарство…

— Смотрите, какое прекрасное брюшко у этой бутылищи!.. Держу пари, в ней херес.

— Нет, аликанте.

— Да нет же!.. Херес.

— Я знаю толк в испанских винах!

— Даже не пробуя?.. Приятель!.. Да вы удивительный человек!.. Поспорим на один из ваших дублонов?

— Ставлю один дублон, — решился дон Баррехо. — Я их найду в ваших карманах больше, чем у испанцев. Открывайте, приятель, посмотрим, кто прав.

Мендоса, который уже высмотрел под балкой большую глиняную кружку, верно, служившую работникам погребка для дегустации вин маркизы без ведома управляющего, пошел протыкать пузатый резервуар. Из него полилась струя янтарного цвета.

— Карамба! — сплюнул моряк. — Вам чертовски везет, сеньор Баррехо. Это настоящее аликанте!.. А что, у гасконцев и нюх великолепный?

— Нам всего хватает, приятель! Дублон вы потеряли.

— Я отдам его на борту фрегата, если мы туда попадем.

Лицо гасконца вытянулось в гримасу, потом он пожал плечами.

— Что ж, — сказал он, утешусь этим нежнейшим аликанте. Чувствуете аромат, приятель? Сеньора маркиза де Монтелимар знает, куда вкладывать свои доходы. Ну, пейте же и передавайте мне. Или вы хотите, чтобы я умер от жажды?

— Нет, прежде пьет победитель! — ответил Мендоса, протягивая кружку.

Гасконец схватил ее, вытянул поудобнее ноги и выпил вино залпом, не переводя дыхания.

— Каррай! — ужаснулся флибустьер. — Вы хотите опьянеть, дон Баррехо?

— Что?.. Гасконец?.. — ответил авантюрист, выпячивая губы.

— К черту всех гасконцев!.. Я брошусь в атаку на бочонки, и тогда увидим, кто дольше продержится.

Достойнейший морской волк приложился к бочонку, вынув затычку, и в течение нескольких минут в погребе не слышалось другого шума, кроме бульканья вина в гортанях жутких пьяниц.

Кто знает, сколько времени продолжался бы этот негромкий шум, только внезапно из отдаленных подвалов донесся слабый непрекращающийся звук голосов. Гасконец выронил кружку, не допив ее до дна, а Мендоса быстро вставил затычку и решительно сказал приятелю:

— Погасите факел.

Гасконец поспешил это сделать.

— Они надеются раскрыть нас? — спросил морской волк.

— В подвалы спускаются люди, — рассказывал дон Баррехо, который пристроился возле бочек, перегородивших вход. — Я вижу отблески факелов.

— Лопни мое брюхо!.. Может, это неумеренное поглощение аликанте принесло нам беду?.. А это было действительно аликанте, не так ли, дон Баррехо?

— Черт возьми!.. И самое превосходное, — ответил авантюрист. — Жалко, что они испортили нам выпивку. Могли бы немного и подождать, черт побери!.. Будим графа?

— Не думаю, что в данный момент это нужно, — ответил Мендоса. — Посмотрим, что будет. Может быть, у нас еще откроется возможность продолжить нашу выпивку без неудобных свидетелей. Фу, тюленье брюхо!.. Это как раз испанцы. Глядите, дон Баррехо.

Они приблизились к бочкам, находившимся на месте прохода и маскировавшим его, и старались что-то разглядеть через щели, остававшиеся между большущими бочками, которые передвинул Марто.

Четверо слуг маркизы, четверо негров-рабов, под личным руководством Марто, вошли в подвал, а за ними появилась, держа в руках факелы, дюжина испанских аркебузников.

— Ого, приятель, — сказал Баррехо, хорошо быть гасконцем или баском, но лично мне кажется, что дело становится немножко серьезным.

— Возможно, меньше, чем вы думаете, — ответил Мендоса. — Разве вы не видите, что вместо того, чтобы шарить по подвалам, они готовятся атаковать бочки? Ставлю полдублона против ста, что этих бравых вояк жажда томит больше, чем нас!..

— Тогда мы догоним их.

— Тише, сеньор гасконец. Не надо слишком шутить с этим драгоценным аликанте, особенно в эти минуты. Нам придется прервать пьянку и спрятаться. Не знаю, как это получится с излишним вином в животе. Вместо того, чтобы протыкать испанцев, мы станем дырявить бочки.

— И вызовем наводнение.

— Верно, сеньор гасконец.

— Восхищен вашим благоразумием.

— Давайте помолчим и посмотрим, что будет.

Аркебузиры губернатора Сан-Доминго, казалось, совершенно позабыли главную цель своей экскурсии в винные погреба маркизы.

Слуги под руководством Марто достали большие кружки из-под бревен, на которых стояли огромные бочки, и поспешили наполнить их, а солдаты, вероятно, впервые оказавшиеся посреди такого изобилия, вылили их в свои внутренности, неистово поглощая, порто, аликанте, херес и мадеру.

Даже сержант, возглавлявший группу, схватил кружку и, сев на одно из бревен, принялся жадно глотать ее содержимое.

— Приятель, — проговорил дон Баррехо, который уже в течение нескольких мгновений дергался так, словно его телом овладел дьявол. — А мы что, будем сидеть как статуи на этом волшебном празднестве?

— Вы правы, сеньор гасконец, — ответил Мендоса. — Эти люди занимаются теперь только бочками, а так как нас-то за бочки не примешь, они, конечно, не станут к нам приставать.

— Вы продолжите пить аликанте, а я займусь какой-нибудь другой емкостью. Посмотрим, кому больше повезет.

— Мне, конечно.

— Ставлю дублон, что найду лучший напиток.

— Идет! — сказал Мендоса. — Этот-то я уж не проиграю.

Оба приятеля, которых уже связывала глубокая привязанность, готовились продолжить пьянку, но тут сдавленное ругательство их остановило.

Буттафуоко, наделенный тончайшим слухом и привыкший спать только одним глазом, сполз с бочки и тихо спросил:

— Что происходит? Почему вы погасили факел?

— Нас ищут испанцы, — ответил Менддоса.

— Они уже спустились?

— Да, но мне кажется, что они ищут скорее бочки, чем нас, — сказал гасконец. — Можете продолжать свой сон. Разве мы не на посту?

— Вы говорите, что сами готовитесь взять приступом бочки с хорошим вином.

— Только для того, чтобы прогнать скуку и согреться, сеньор Буттафуоко, — ответил Мендоса.

— Пока что оставьте в покое бочки, — распорядился буканьер. — Они очень опасны в такие моменты. К ним вы вернетесь попозже.

— Вот слова мудреца, капитан, — сказал хитрый лис-гасконец.

Буттафуоко подошел к дверному проему и долго всматривался.

— Маркиза их переиграла, — сказал он наконец. — Теперь мы спокойно можем ждать, пока эти солдаты напьются.

Пьянка аркебузиров губернатора Сан-Доминго продолжалась добрых полчаса, потом все ушли, в той или иной степени нетвердо держась на ногах, и подвалы снова стали тихими и мрачными.

— Теперь можно атаковать? — спросил Мендоса.

— Что? — спросил Буттафуоко.

— Нам? Бочки?

— Идите к черту!.. Я еще посплю.

— А мы будем стоять на страже! — ответил гасконец.

— Не вздумайте заснуть перед лицом врага.

— О!.. Никогда, сеньор.

И в то время как буканьер, полностью успокоенный, поскольку испанцев в подвалах больше не было видно, снова заснул, оба приятеля, не менее уверенные в том, что больше не подвергаются никакой опасности, возобновили свои стычки с винами маркизы де Монтелимар.

Спустя два часа Марто с помощью двух могучих негров откатили бочки, загораживающие проход, и предстали перед флибустьерами.

— Сеньоры, — сказал он, — моя хозяйка вас ждет. Вы свободны.

Граф, который уже проснулся и разговаривал с Буттафуоко, сидя возле зажженного немного подвыпившим Мендосой факела, резко вскочил и спросил с радостью:

— Значит, испанцы ушли?

— Да, сеньор граф.

— Как твоей хозяйке удалось избавиться от них?

— Об этом вам расскажет госпожа маркиза. Она ждет вас на чашку шоколада.

— Пойдем, Буттафуоко. Сегодня вечером я хочу подняться на борт фрегата. Мое отсутствие было слишком долгим.

— Если только полусотни позволят нам пройти… — ответил пессимистически настроенный буканьер.

— Мы их опрокинем, — сказал гасконец, трагически взмахнув рукой.

Следуя за неграми, они прошли по подвалам и поднялись во внутренний дворик, когда на небе появились первые проблески утренней зари.

Маркиза мирно сидела за столом в просторной галерее, наливая в чашки шоколад, а служанка подавала ей серебряные подносы, полные печенья и пирожных.

— Добрый день, граф! Добрый день, Буттафуоко! — весело сказала она. — Как ночь провели?

— Спали, маркиза, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— Где?

— Между бочек, — ответил Буттафуоко.

— Что вы за люди!

— Эх, маркиза, мы привыкли спать где придется, — сказал граф. — Сколько ночей провел я на верхней палубе моего фрегата, закутавшись в собственный плащ!

— А сколько раз я спал в лесу, подставляя себя яростным ливням и неистовым ветрам! — добавил Буттафуоко. — Такова жизнь искателей приключений, сеньора. Ну, что? Убедились испанцы, что нас нет на вашей вилле?

— Потише, сеньор Буттафуоко, — сказала в ответ прекрасная андалусийка. — Они ушли, но сомневаюсь, что далеко.

— Они могут помешать мне? — спросил граф. — Фрегат ждет меня и, если будет находиться у мыса Тибурон, может навлечь на себя страшную бурю.

— Вы торопитесь покинуть меня? — печально спросила маркиза.

— Хотел бы оставаться здесь целыми неделями, и даже месяцами, сеньора, — с горячностью ответил граф. — К сожалению, у меня слишком много обязательств, и я должен защищать жизни двухсот моих людей.

— Ценю ваши доводы, граф, однако надеюсь, что мы не в последний раз встречаемся в Мексиканском заливе.

— Я буду самым счастливым из смертных в день, когда смогу вас снова увидеть, маркиза, — серьезно ответил граф. — Я должен вам, и этот долг остается за мной, я его никогда не забуду… Вы слышите, сеньора? Никогда!

— Вы проводите меня до мыса Тибурон; там у меня на пляже есть маленький павильон.

— Сопровождать вас! — удивленно вскрикнул граф.

— Это необходимо, если вы хотите миновать полусотни и спасти свой корабль.

— Что такое вы говорите, маркиза?

— От командующего полусотнями я узнала, что местонахождение вашего фрегата известно. Губернатор уже отдал приказ готовиться внезапно захватить корабль, если это будет возможно.

Граф смертельно побледнел.

— Атаковать «Новую Кастилию», или, точнее, мою «Молнию», потому что так по-настоящему называется фрегат!.. Вот это номер!.. Я доберусь до корабля, прежде чем начнется атака, пусть даже смерть пятьдесят раз встанет на моем пути!

— Вот именно поэтому, граф, вы и будете сопровождать меня, повторяю. Однако вы вместе со своими товарищами должны облачиться в форменную одежду моего дома, чтобы сойти за слуг.

— Если это нужно, вы можете выкрасить меня в негра.

— Это не понадобится… Марто!

Африканец, в этот момент исполнявший обязанности управляющего, сразу же подбежал на призыв маркизы.

— Всё готово?

— Да, хозяйка.

— Гамак и рабы?

— Готовы, хозяйка.

— Конвой?

— Уже вооружен.

— Многочисленный?

— Двенадцать человек, негров и белых.

— Отведи этих господ переодеться.

Потом, повернувшись к сеньору ди Вентимилья, осушавшему чашку шоколада, маркиза сказала:

— Торопитесь, граф. Боюсь, что атака на ваш корабль назначена на закате.

— Вперед, сеньор гасконец! — сказал Мендоса дону Баррехо. — Нам так нужна ваша ужасная драгинасса!

Марто отвел всю четверку в одну из комнат первого этажа, чтобы они выбрали для себя одежду с цветами рода Монтелимар. Маркиза тем временем обернулась к человеку с загорелым лицом, который до той поры держался в сторонке, опираясь об одну из колонн.

— Асеведо, — спросила маркиза, — ты тщательно разведал дорогу, ведущую к мысу Тибурон?

— Да, хозяйка.

— Ее охраняют полусотни, не так ли?

— Там, за деревней Сан-Хосе, их не менее двухсот человек.

— Это те же солдаты, что приходили сюда?

— Я их узнал.

— Прекрасно, Асеведо. Посмотрим, решатся ли они задержать маркизу де Монтелимар, племянницу великого адмирала, невестку экс-губернатора!

Она поднялась, накинув легчайшую шелковую мантилью на волосы цвета вороньего крыла. В это время во внутренний дворик спустились четверо здоровых роскошно одетых африканцев. Они поддерживали на длиннющей жерди гамак, над которым был укреплен широкий красный зонт с пристроенной мягкой подушкой, чтобы было куда прислонить голову.

За ними следовали восемь человек: четверо белых и четверо негров, вооруженных аркебузами и длинными шпагами.

Они как раз остановились у галереи, когда появились граф, Буттафуоко, гасконец и Мендоса, одетые в цвета рода Монтелимар: белые и голубые полосы, а посереди груди красовался герб, изображавший воздымающуюся из моря гору со львом наверху, поднявшим передние лапы.

Увидев их, маркиза не могла удержаться от смеха.

— Кажется, вид у нас довольно жалкий, — пробурчал Мендоса.

— Выглядим, как слуги, — вполголоса ответил гасконец, поправляя усы и гордо положив левую руку на рукоять своей шпаги, дабы дать понять другим, что он, даже в таком одеянии, представляет людей военных.

— Мы смешны, не так ли, маркиза? — спросил граф.

— Нисколько! Но я предпочла бы, чтобы вы сопровождали меня в своих обычных одеждах.

— Или в своем красном костюме?

— Еще лучше, — подавив вздох, сказала маркиза.

— Я оденусь в него, когда буду на палубе своего фрегата и услышу голос пушек.

Маркиза впилась в гордого корсара глубоким взглядом, потом, качнув головой, она резко сказала:

— Поехали.

С помощью графа она поднялась в гамак, склонила голову на подушку из розового шелка, и кортеж, возглавляемый Буттафуоко и графом, не выпускавшими из рук аркебуз, отправился в путь.

Они пересекли банановые плантации, не встретив никаких солдат, а потом направились по тропе, вившейся в лесу, оставив в стороне селение Сан-Хосе, находившееся недалеко от поместья маркизы.

Отряд шел уже пару часов, не покидая тропинки, бегущей среди великолепных пальм, когда из кусков неожиданно выскочили прятавшиеся там аркебузиры, они закричали:

— Стойте!

Буттафуоко выступил вперед и громко сказал:

— Сеньора маркиза де Монтелимар направляется на купанье к мысу Тибурон. Что вам надо?

— Проходите, — ответил командир маленького отряда, поклонившись.

Аркебузиры отправились дальше, а маркиза, поприветствовала солдат грациозным жестом.

— Это чудесное имя откроет нам дорогу прямо на палубу фрегата, — сказал Мендоса гасконцу.

— Предпочел бы, чтобы открылась дорога в винные погреба, — ответил со вздохом дон Баррехо. — Ах, какое было аликанте!..

— Замолчите, а то от ваших слов у меня разыграется неутолимая жажда.

— У меня она уже разыгралась, баск!

— И подумать только, что мы больше никогда не попадем туда, сеньор гасконец!

— Вы хотите, чтобы я заплакал?.. Вы очень жестоки, баск!

Еще одно «Стой!», более угрожающее, чем в первый раз, внезапно прервало их важную беседу.

— Дорогу маркизе де Монтелимар! — снова крикнул Буттафуоко, тоже приняв угрожающий тон.

Новые аркебузиры выскочили из зарослей, подходивших вплотную к тропе, и вскинули ружья.

Услышав Буттафуоко, которого они приняли, видимо, за управляющего маркизы, они восприняли тон ответа и, почтительно отсалютовав, поспешили ретироваться.

— Маркиза, — сказал граф, шедший рядом с гамаком, — мы вам обязаны жизнью. Без вашей чудесной выдумки нам бы никогда не удалось добраться до мыса Тибурон.

— Сеньор граф, мне пришлось хорошенько задуматься, чтобы вывести в безопасное место моих гостей! — ответила маркиза. — И это уже не в первый раз я устраиваю такую неприятность своим соотечественникам. Далеко не в первый… Что вы хотите? Я развлекаюсь, заставляя злиться губернатора Сан-Доминго!

— Который, возможно, в той или иной степени является людоедом, — пробормотал Мендоса, шедший с другой стороны гамака.

Шествие продолжалось без каких-либо новых встреч, но никто не был убежден, что в лесах по обеим сторонам тропинки не находятся в засаде другие аркебузиры и алебардщики, надеясь застать врасплох сына Красного корсара.

В полдень быстро шедший отряд увидел море.

Мыс Тибурон, который образовывал нечто вроде полуострова, покрытого густыми лесами почти до самой крайней своей точки, вытягивался к югу полукругом, разворачивался к пляжу и образовывал гавань, довольно надежно защищавшую от волн.

Посреди этого бассейна величественно возвышалась «Новая Кастилия», удерживаемая двумя якорями, отданными с носа и кормы; паруса были только взяты на гитовы, чтобы команда в случае опасности могла быстро увести корабль в открытое море.

— Мой фрегат! — воскликнул граф. — Наконец-то! Возвращается хозяин Залива!

— Молчите, сеньор ди Вентимилья, — сказала маркиза, — вы же не знаете, где укрываются испанцы, которые получили приказ захватить ваше судно. Не верьте этому спокойствию: оно может оказаться скорее видимым, чем реальным; действуйте осмотрительно. Возможно, за всеми нашими движениями следят сотни глаз.

Потом она повернулась к неграм, державшим длинный шест, к которому был подвешен гамак, и сказала им:

— В мой купальный павильон! Быстрее!

Четверо носильщиков пустились бегом; они забрались на небольшой холмик, потом спустились на длинный песчаный пляж, усыпанный неимоверным множеством раковин устриц и панцирями черепах.

Изящный купальный павильон маркизы высился посреди группы пальм, примерно в двухстах метрах от моря; он был построен из дерева, также в мавританском стиле; на его грациозной башенке развевался флаг маркизов де Монтелимар; павильон окружал маленький сад.

Две молодых метиски, услышав голоса носильщиков и сопровождавших, быстро вышли из дома, чтобы помочь маркизе спуститься; граф ди Вентимилья, однако, был проворнее и вынул маркизу из гамака.

— Прибыл мой посланец? — спросила прекрасная андалусийка у женщин.

— Да, хозяйка.

— Входите, друзья. Я пойду впереди.

Она пересекла садик и ввела графа, Буттафуоко и двоих авантюристов в маленький зал на первом этаже, скудно обставленный легкой, изящной мебелью, почти исключительно бамбуковой, и множеством терракотовых ваз, в которых стояли огромные букеты цветов, расточавших вокруг нежный запах.

Маркиза села перед столом из красного дерева, вырезанным с большим вкусом и отделанным серебром, и сделала знак графу и его друзьям сделать то же, а потом обратилась к метискам, следовавшим за нею:

— Позовите гонца.

Мгновение спустя, учтиво поклонившись, вошел мулат, высокий, сильно загорелый, мускулистый, с гордым взглядом.

— Ты выполнил мой наказ? — спросила его маркиза.

— Да, хозяйка.

— Ты смог пристать к фрегату, не вызывая подозрений?

— Я подплыл к самому борту и предложил рыбу, выловленную мною сегодня утром.

— Ты говорил с лейтенантом?

— Да, хозяйка.

— Ты сообщил ему об опасности, какой он подвергается, а также о том, что граф скоро прибудет?

— Лейтенант готов ко всему и ждет капитана. Он принял все меры, чтобы не вызвать подозрений.

— Можешь идти.

— Сеньора, — сказал взволнованный граф, — я не ожидал подобной услуги со стороны женщины, которая должна бы быть злейшим врагом флибустьеров.

— Я только защищаю своих гостей и покровительствую им! — улыбнулась маркиза. — На моем месте вы сделали бы то же самое.

— Я бы дал убить себя за вас, — ответил граф с таким энтузиазмом, что это дало повод прекрасной испанке снова улыбнуться и глубоко вздохнуть.

— Не сомневаюсь в этом! — сказала молодая вдова, проведя рукой по лбу. Потом она спросила: — Когда вы отправитесь на судно, граф?

— Немедленно, если это возможно.

— На пляже у меня есть шлюпка. Передаю ее в ваше распоряжение. Впрочем, я понимаю ваше нетерпение. Сделайте вид, что отправляетесь на рыбную ловлю вместе с моими неграми, и в подходящий момент вы пристанете к фрегату. Старайтесь, чтобы вас не заметили мои соотечественники. Больше, чем уверена, что они внимательно наблюдают за морем, а в лесах уже спрятана артиллерия.

Она поднялась, охваченная нескрываемым волнением, и, пока Мендоса, Буттафуоко и гасконец опустошали принесенные им метисками чашки с шоколадом, повела графа в садик, окружавший прелестный домик.

— Сеньор граф, — сказала она, устремляясь под тень гигантской пальмы, — неужели мы больше не увидимся?

В голосе маркизы слышалось такое возбуждение, что сеньор ди Вентимилья, был им глубоко тронут.

— Надеюсь, сеньора, — ответил он, — что мы еще встретимся, прежде чем я покину Мексиканский залив. Я не могу забыть прекрасную женщину, которой дважды был обязан жизнью.

— Когда же?

— Кто может это сказать, маркиза? Я не вернусь в Сан-Доминго, пока не закончу своей миссии.

— А куда вы теперь направляетесь?

— Найти вашего деверя и флибустьеров, которые до сих пор господствуют по обе стороны Панамского перешейка.

Маркиза некоторое время молчала, уставившись в землю, потом нервным движением она сорвала орхидею и протянула ее графу:

— Сохраните ее в память обо мне.

— Когда мне будет угрожать смерть, маркиза, этот данный вами цветок окажется на моем сердце, — ответил корсар. — Для меня этот цветок станет драгоценным талисманом.

Маркиза подняла голову, и граф сразу же заметил, что темные глаза прекрасной андалусийки увлажнились.

В этот момент появился Буттафуоко.

— Сеньор граф, — начал он, — шлюпка готова, пришел момент расстаться. Я возвращаюсь к своим буканьерским занятиям.

— Вы оставляете меня? — спросил сеньор ди Вентимилья с болезненным изумлением. — Я считал, что последуете за мной.

— Там, в моем бедном жилище, остался мой помощник, который, быть может, подвергается серьезным опасностям, — ответил охотник. — Кто знает, возможно, однажды мы встретимся в каком-либо из городов Центральной Америки. Я сражался в рядах флибустьеров вашего дяди, Черного корсара, и теперь мне жаль отказываться сражаться вместе с его племянником.

Они вышли из сада в сопровождении Мендосы, гасконца и четырех негров, увешанные сетями, для того чтобы заставить испанские полусотни, возможно, сидящие в засаде в лесу, поверить, что они отправляются ловить маркизе на ужин рыбу.

Они подошли к калитке; прекрасная андалусийка остановилась, глядя влажными глазами на графа.

— Прощайте, сеньор, — сказала она, протягивая руку. — Я буду молить Бога, чтобы он уберег вас от пушек и аркебуз моих соотечественников. Помните обо мне всегда и не забывайте: если вам будет необходимо мое покровительство, я всегда готова еще раз спасти вас.

Граф, казавшийся не менее растроганным, галантно поцеловал маркизе руку, тогда как Буттафуоко оперся на свою аркебузу, скрестив руки на кончике ствола.

Он тоже внимательно смотрел на графа.

— Друг, — сказал ему сеньор ди Вентимилья, протягивая правую руку, — благодарю за все, что вы сделали для меня… А теперь скажите мне свое настоящее имя. Вы обещали.

Мимолетное волнение исказило черты буканьера.

— Зачем? — спросил он хриплым голосом. — Я позволил ему упасть, и навсегда, на дно атлантической пучины в момент перехода через экватор… Кто теперь помнит обо мне во Франции? Для своей родины я умер… а также для сестры… для…

Рыдания прервали его слова, а по загорелым щекам медленно скатились две слезы. Немного погодя он сказал:

— Все должно быть кончено!

— Нет, сеньор…

— Барон де Рувр, — сказала маркиза.

— Зачем вы выдали мой секрет, сеньора? — спросил Буттафуоко. — Теперь я всего лишь жалкий буканьер, у меня нет больше прав носить герб моего рода, который я обесчестил.

— Для меня вы навсегда останетесь дворянином, — сказал сеньор ди Вентимилья, испытывавший такую сильную боль, что это отразилось на его загорелом лице. — Вот моя рука, барон де Рувр.

Буканьер все еще колебался, но потом быстрым движением ухватил протянутую руку:

— Когда вам, господин граф, потребуется человеческая жизнь, вспомните о бароне де Рувр, я всегда буду к вашим услугам.

— Не в жизни вашей буду я нуждаться, а в вашей руке и в вашей аркебузе, — ответил граф. — Мы встречаемся не в последний раз… Прощайте, маркиза, прощайте, барон, я отправляюсь совершить должное.

Он быстро прошел по пляжу и запрыгнул в шлюпку.

Четверо негров тут же заработали веслами, тогда как Мендоса крепко ухватился за руль.

— Сначала к мысу! — сказал граф. — Попытаемся обмануть испанцев, чтобы не скомпрометировать маркизу, которую и так подозревают в чрезмерном сочувствии нам.

Шлюпка летела стрелой под могучими гребками африканских геркулесов. В то же время граф приподнялся и непрерывно смотрел в сторону берега.

Возле калитки павильона, опираясь на пилястр, стояла прекрасная андалусийка; в руках она держала платок и время от времени махала им в знак расставанья; в нескольких шагах от нее находился буканьер, скрестивший руки на стволе своей аркебузы.

— Увижу ли я ее когда-нибудь? — вздыхал граф. — Конечно, если меня не убьют испанские ядра.

Он помахал на прощанье рукой и сел рядом с гасконцем, считавшим и пересчитывавшим свои дублоны.

— Что вы делаете, дон Баррехо? — спросил граф.

— Подсчитываю, сколько агуардьенте могли бы купить испанцы, если бы они убили меня и завладели этим маленьким сокровищем, — с серьезным видом объяснил гасконец.

— Идите к черту! — не удержался граф.

— Нет, он меня не захотел взять, и думаю, что хорошо сделал, потому что с гасконцами нелегко даже в аду; они бы уж там подрезали хвостики сыновьям Вельзевула. Мы ведь и вправду опасные люди!

— Он поступил трижды верно, — расхохотался Мендоса, — потому что теперь мы пропьем эти дублоны.

— О, приятель, один дублон вы мне должны. Вспомните.

— Заберете его у испанцев.

— Сделай то же самое, — ответил все так же серьезно гасконец.

Граф больше не обращал внимания на болтунов. Он то смотрел на исчезавший павильон маркизы, перед которым еще выделялись два темных пятна, то переводил взгляд на великолепный фрегат, грациозно покачивавшийся на рейде, натягивая цепи двух якорей, словно ему не терпелось уйти в море после такого долгого отдыха.

Шлюпка приблизилась к покрытому лесом мысу Тибурон; возможно, в этом лесу прятались испанцы, ожидая сигнала к атаке, потом отвернула к западу, и четверо негров, отложив весла, бросили сети.

— Они и в самом деле принимают нас за рыбаков? — спросил Мендоса у графа. — Не лучше ли держать курс в открытое море, чтобы в душах испанцев не зародилось сомнение и они не поприветствовали нас залпом своих пушек? Вы слышали, что говорила маркиза? Она ведь предположила, что в этом лесу спрятана вражеская артиллерия.

— Да, — ответил граф, казавшийся немного обеспокоенным. — Но есть еще кое-что другое, Мендоса.

— Что такое, капитан?

— Я заметил несколько больших шлюпок, плохо спрятанных в прибрежных зарослях. Они не могут принадлежать рыбакам, потому что здесь рядом нет никакой деревни.

— Тысяча акульих брюх! — выругался морской волк. — Они намерены атаковать фрегат?

— Вот этого я и боюсь, Мендоса.

— Мы сбросим их в море! — отрезал гасконец, не перестававший считать свои дублоны.

— А что, лейтенант знает о готовящейся атаке? — спросил Мендоса.

— Сеньор Верра не из тех людей, кто спит во время плаваний в опасных водах, — ответил граф. — Ставлю сотню пиастров против одного, что он уже подготовился к бою.

— Когда мы пристанем к фрегату?

— Подождем, когда будет заходить солнце. Не очень-то хочется компрометировать маркизу. Давайте ловить рыбу, и не будем обращать внимания на мое судно, хотя над нами и развевается испанский вымпел.

В это самое время негры стали вытаскивать сети, полные рыбы.

Немного погодя шлюпка возобновила движение под управлением Мендосы. Теперь она все больше отдалялась от мыса Тибурон, потому что люди в ней старались избежать неприятного сюрприза. Мендоса маневрировал таким образом, что шлюпка описывала широкий полукруг перед носом фрегата.

Еще пару раз негры забрасывали и выбирали сети, все время приносившие немало рыбы, потом, когда солнце уже готовилось погрузиться в море, шлюпка медленно направилась к фрегату, который уже зажег на юте два больших фонаря.

Мендодса, не отходивший от руля, направил шлюпку так, чтобы заставить испанцев поверить, что рыбаки хотят пройти мористее судна и попытать счастья в последний раз, прежде чем вернуться в купальный павильон маркизы.

Сын Красного корсара внимательно наблюдал за парусником, очертания которого уже начали теряться в сумерках.

Казалось, на борту царит абсолютное спокойствие. Слышалась только дробь барабана, созывавшего команду на ужин в межпалубном помещении, — и больше ничего.

— Сеньор граф, — сказал гасконец, когда исчез последний луч света, — пристанем?

— Подождите немного, нетерпеливый гасконец, — ответил сеньор ди Вентимилья. — Вы так спешите дать волю рукам?

— Не будь я авантюристом! И потом моя шпага засиделась без дела. Каждое утро она просит разрешения распороть кому-нибудь брюхо, но я никак не нахожу случая удовлетворить ее просьбы.

— Случай еще не раз представится, уверяю вас.

— Знаете, мы, гасконцы…

— Да, всегда убиваете, — ответил граф с несколько ироничной улыбкой.

— Не будь я гасконцем, черт возьми! — сказал дон Баррехо.

— Мендоса!

— Капитан?

— Держите курс прямо на фрегат. Теперь испанцы уже не смогут заметить нас.

— А ну-ка за весла, язычники! — крикнул африканцам морской волк.

Темнота почти полностью накрыла маленький рейд, окутав и водное зеркало, и мыс Тибурон.

Шлюпка быстро пересекла расстояние, отделявшее ее от фрегата, подошла к борту судна, противоположному занятой испанцами стороне, дабы избежать опасности при вероятном обстреле.

К своему глубокому изумлению, граф не услышал тревожных окликов, хотя нос лодки громко стукнулся о борт парусника.

— Что там делают мои люди? — хмурясь, спрашивал себя граф. — Они позволяют подойти к судну вплотную, даже не замечая шлюпки?

— Я полагаю, капитан, что вы напрасно жалуетесь, — сказал Мендоса. — Ваши матросы слишком хитры. Если бы на нашей шлюпке были испанцы, бьюсь об заклад, что в эту минуту гранаты на наши головы сыпались бы градом. Сеньор Верра не относится к тем морякам, которых можно застать врасплох.

Веревочный трап упал на воду, что облегчало подъем на борт. Граф ухватился за трап, мигом вскарабкался на палубу фрегата и закричал:

— Здесь спят, что ли?

— Нет, сеньор ди Вентимилья; мы внимательно наблюдаем за морем и ждем вас, — ответил ему спокойный голос.

Перед графом неожиданно появился человек, до той минуты скрытый углом паруса.

Это был красивый и стройный молодчик высокого роста, которому не исполнилось еще и тридцати; лицо его с тяжеловатыми чертами прикрывали чернейшие усы и борода.

— Вы, помощник? — удивился граф.

— Я уже несколько часов жду вас, капитан, — ответил молодой человек. — Я видел вас в подзорную трубу, и мне показалось, что вы не замедлите явиться на свой корабль. А, кроме того, меня предупредил рыбак некоей маркизы де Монтелимар, что вы уже прибыли в окрестности мыса Тибурон, а испанцы готовятся атаковать нас.

— К сожалению, это правда, сеньор Верра! — ответил граф. — Они только ждут, когда мы выберем якоря, и готовятся нанести нам удар в спину.

— Мы готовы принять их! — ответил помощник капитана. — Ваши люди расставлены по боевым постам, пушкари только и ждут приказа открыть огонь.

— Хорошо! — одобрил граф. — А не выходил ли из Сан-Доминго какой-нибудь галеон?

— Да, один ушел перед нами, всего за четыре-пять часов. Мартин уверяет меня, что это была «Санта-Мария».

— Куда она держала курс?

— На запад.

— Мы сможем догнать ее. Эти галеоны слишком тяжелы, чтобы состязаться с фрегатами, в особенности — с нашим. Еще до завтрашнего утра мы догоним «Санта-Марию» и получим в свои руки секретаря бывшего губернатора Маракайбо.

— Приказать выбирать якоря и разворачивать паруса, граф?

— Еще один момент, лейтенант, — с раздражением ответил сеньор ди Вентимилья. Он наклонился над фальшбортом и крикнул неграм в шлюпку: — Возвращайтесь немедленно в купальный павильон, если вам дорога жизнь. Передайте мои последние приветы своей госпоже и буканьеру… Мартин!

Метис, сидевший на бочке и болтавший с Мендосой и страшным гасконцем, мигом подскочил к капитану.

— Мою красную форму, — приказал граф. — Сын Красного корсара не воюет в рыбацкой одежде. Мою боевую шпагу и мою кирасу! Сеньор Верра, разверните паруса и дайте приказ канонирам зарядов не жалеть. Посмотрим, смогут ли они задержать меня за мысом Тибурон и сможет ли «Санта-Мария» уйти от нашей погони. Живее!

Пока дудка Мендосы сзывала палубных матросов к шпилям поднимать якоря, а марсовых — отвязывать рифы на парусах, пока помощник капитана давал последние указания к предстоящему сражению, корсар вместе с Мартином и гасконцем спустился в кормовую каюту.

Когда граф снова появился на палубе, одет он был во все красное, как это случилось в блестящих салонах маркизы де Монтелимар, на боку висела новая шпага, а у пояса — пистолеты крупного калибра.

Он поднялся на капитанский мостик, расположенный в передней части верхней палубы, и, взяв в руки рупор, закричал:

— К парусам! Все — по боевым постам! Сын и племянник трех великих корсаров ведет и хранит вас!

Фрегат, который в этот момент еще назывался «Новой Кастилией», чтобы не вызывать подозрений в испанских портах, хотя на самом деле на корме, под куском паруса скрывалось его славное имя «Молния» (в память о знаменитом судне Черного корсара), шел под парусами. Все пушки его были готовы к бою: двадцать орудий, объединенных в батареи по бортам, и две крупнокалиберные кулеврины на баке.

Как мы уже сказали, это был превосходный боевой корабль, способный выдержать бой сразу с двумя испанскими галеонами, очень стройный, но с крепкими бортами, с увеличенной парусностью, чтобы можно было воспользоваться самым слабым ветерком.

Однако флибустьеры с Тортуги, и даже испанцы, видели, как столь же великолепный боевой корабль бороздил воды Мексиканского залива.

«Святая Троица», входившая в состав Великой армады, вряд ли позавидовала бы и количеству орудий, и численности экипажа, да и скорости.

Выбрав якоря, «Молния» (так мы в дальнейшем будем называть фрегат) описала пол-оборота вокруг продольной оси, чтобы уловить слабый ветер, а потом направилась к мысу Тибурон, чтобы пройти мимо него на траверсе.

Сын Красного корсара, пренебрегая любой опасностью, не отдал даже приказа погасить ни два больших фонаря, горевших с правого и левого борта кормовой надстройки, ни носового фонаря на полубаке.

Он не хотел оставлять в темноте артиллеристов кулеврин, на которые он очень рассчитывал в борьбе с испанскими шлюпками, которые могли пойти на безумный в своем неистовстве абордаж.

Дав два бортовых залпа, фрегат пересек рейд, а потом дерзко направился к мысу; артиллеристы энергично раздували фитили, тогда как аркебузиры поднялись на марсы и салинги,[36] куда уже нанесли в немалом количестве ручные гранаты, которыми пользовались в то время флибустьеры.

Великолепный, сильный корабль разрезал воды залива в полной уверенности, что он спокойно пройдет мимо засады, устроенной аркебузирами и полусотнями губернатора Сан-Доминго. Команда «Молнии» презирала угрожавшую ей опасность.

В колеблющемся свете кормовых фонарей выделялся, словно кровавое пятно, сын Красного корсара, сеньор ди Вентимилья ди Вальпента и ди Роккабруна, потомок трех выдающихся корсаров, которые в недавние времена сеяли страх во всех испанских колониях Большого Мексиканского залива.

Держа в правой руке рупор, а левой опираясь на рукоять своей боевой шпаги, некоторой разновидности драгинассы, широкой и тяжелой, как оружие гасконца, гордый молодой человек бестрепетно ожидал атаки, не сводя глаз с парусов своего великолепного судна.

На его тонких губах блуждала сардоническая усмешка, та презрительная усмешка, которую сделал знаменитой Черный корсар.

— Плевать мне на всех на вас, — казалось, говорил он. — Я сын Красного корсара, который держал вас в страхе, а ужасный Черный корсар — мой дядя. Кто осмелится напасть на меня?

«Молния», не находя на рейде достаточно ветра, приближалась к мысу очень медленно, в нетерпеливом ожидании буйной ласки Большого залива.

Были подняты все паруса: от нижних до бом-брамселей и до блинда.[37]

Хотя время от времени крупные волны, глухо шипя, выкатывались из-за мыса, фрегат лишь плавно покачивался на них — так хорошо он был сбалансирован.

— Смотрит ли в мою сторону маркиза? — спрашивал себя граф. — Ах, если бы она могла видеть, как сражается сеньор ди Вентимилья…

Его размышления прервал глухой отзвук артиллерийской канонады, донесшийся из леса, покрывавшего высокий мыс.

— Кажется, испанцы догадались, что мы пытаемся улизнуть. Не так ли, дон Баррехо? — обратился он к стоявшему рядом гасконцу, который перетряхивал в кармане свои пресловутые дублоны.

— Я никогда не был глухим, господин граф, — ответил, улыбнувшись, авантюрист.

— Смотрите, как бы какое-нибудь ядро не снесло вам голову.

— Я вам уже говорил, что мой приятель Вельзевул не знает, как обойтись в своем доме с гасконцами. Мы слишком опасны даже в аду.

— Вы просто замечательны, дон Баррехо.

— Нисколько. Вы хотите, чтобы он подрался с чертями другого рода, способными укоротить хвосты или крылья его детям? Полагаю, дьявол не так глуп.

— Сеньор граф! — крикнул Мендоса, стоявший за ними, у руля. — Посмотрите-ка на этого гасконца: он, должно быть, внук или правнук мессере Вельзевула! Он принесет нам несчастье, клянусь вам…

— Бочонком аликанте, — добавил бравый гасконец, разразившись громким смехом.

Четыре или пять пушечных выстрелов раздались в этот момент с оконечности мыса. Ядра прорвали паруса фрегата.

— Кажется эти ребята не будут нежными, — сказал гасконец, пригибая голову и трагическим жестом выхватывая из ножен свою знаменитую шпагу. — На абордаж идут иберы Старой или Новой Кастилии, и я покажу им, как дерутся лучшие забияки Гаскони…

Металлический голос сына Красного корсара оборвал его последние слова:

— Дьявол вас побери!

— А куда? Если этого даже он не знает?

— Тогда пусть он вас отнесет в рай, — сказал Мендоса.

— Но там же нет аликанте маркизы де Монтелимар.

И снова его слова оборвал голос сына Красного корсара:

— Бортовой залп! Мы проходим траверс мыса! Стреляйте по шлюпкам! Огонь!..

Пять баркасов, на каждом из которых было по двадцать пять человек, гребцов и стрелков, отошли от берега и приближались с бешеной скоростью, расходясь веером, чтобы пропустить фрегат посредине и пойти на абордаж с обоих бортов.

Вооруженные аркебузами солдаты вели частый и непрерывный огонь по верхней палубе.

Обе кулеврины, поставленные на большие вращающиеся подставки, обрушили на два ближайших баркаса убийственный залп картечью, тогда как десять пушек правого борта отправили свои ядра в лес, в котором пряталась испанская артиллерия.

Одна из пяти шлюпок, вторая по порядку, изрешеченная картечью, почти сразу пошла на дно. Однако остальные нисколько не замедлили своего движения и с отчаянной смелостью готовились к абордажу, тогда как аркебузиры удвоили частоту огня.

Сын Красного корсара, поняв, что имеет дело с недюжинными смельчаками, поднес рупор ко рту и приказал:

— Все буканьеры на палубу!

На всех флибустьерских судах всегда находилось некоторое количество этих изумительных стрелков. Можно даже сказать, что они составляли подлинную силу корсарских кораблей, потому что, как мы уже упоминали, эти бесстрашные охотники никогда не промахивались.

По команде графа тридцать бородачей с бронзовыми лицами, вооруженных тяжелыми аркебузами с длиннющими стволами, быстро поднялись на палубу, расположившись вдоль правого фальшборта и кормовой надстройки.

— Шлюпки — ваши! — крикнул металлическим голосом сеньор ди Вентимилья. — Мы займемся полусотнями и испанской артиллерией.

Обе стороны вели сражение отважно.

Оглушительно грохотали двадцать две пушки фрегата; с такой же яростью отвечали испанские орудия, более многочисленные и хорошо спрятанные за высокими скалами мыса, а также в лесу.

Практически на каждый выстрел сразу же следовал ответ.

Шлюпки между тем не переставали приближаться, выстраиваясь дугой и не обращая ни малейшего внимания на опасность, грозившую им с носа фрегата.

Однако буканьеры быстро остановили их порыв. Страшный свинцовый дождь посыпался на испанцев, собирая жуткую жатву среди стрелков и гребцов.

А буканьеры, спокойные и невозмутимые, несмотря на град снарядов различного калибра, вели меткий огонь, убивая или калеча врагов каждым своим выстрелом. «Молния», ведомая Мендосой, самым опытным лоцманом на борту, как и самым лучшим артиллеристом, сделала поворот почти у самого мыса, поймала ветер и, сделав последний бортовой залп, ушла в открытое море, держа курс на запад.

Артиллеристы сделали еще несколько выстрелов, продырявив пару парусов и обрубив несколько брасов,[38] а после прекратили совершенно уже бесполезную стрельбу.

— Ну, дон Баррехо, что вы на это скажете? — спросил граф гасконца, не отходившего далеко и не проявлявшего ни малейших признаков страха.

— Скажу, сеньор, что у этих флибустьеров в груди бьется кусочек хвоста моего приятеля Вельвевула, — ответил авантюрист. — Мне приходилось участвовать в сражениях во Франции и в Эстремадуре, но никогда я не видел столь бесстрашных бойцов. Один из ваших аркебузиров стрелял, даже не вынимая трубки изо рта.

— Скоро вы увидите и второго.

— Мы будем еще сражаться?

— Мы вышли на охоту.

— А что за дичь?

— «Санта-Мария».

— Она мне знакома: прекрасный галеон, да и вооружен неплохо, сеньор граф, но в данный момент на нем нет ни одного дублона, потому что вышел он из Сан-Доминго. Возможно, он отправился грузить золотые слитки в Вера-Крусе; именно поэтому я советовал бы вам подождать его возвращения.

— Я охочусь не за дублонами, — ответил сеньор ди Вентимилья, пожав плечами. — Я немного непохож на других корсаров; не погоня за золотом и не жажда приключений заставили меня покинуть Европу.

Помолчав, он сказал, словно самому себе:

— Пять или шесть часов преимущества! Надо добавить парусов.

Он поднес ко рту рупор и скомандовал:

— Ставить лисели! Марсовые на ванты![39]

Двадцать флибустьеров, ловких как белки, заскочили на ванты и затерялись в парусах.

— Дон Баррехо, — сказал граф, — не кажется ли вам, что настало время отдохнуть? За трое суток мы не поспали и шести часов.

— Да, кажется, сеньор, — ответил авантюрист, отчаянно зевая. — Правда, гасконцы могут обходиться без сна, по крайней мере, так говорят у меня на родине, но я думаю, в данном случае мои соотечественники не правы.

— Тогда спокойной ночи, — улыбнулся граф. — Скажите Мендосе, чтобы он выделил вам каюту.

Спустившись с мостика, граф обменялся парой слов со своим помощником и скрылся в кормовой надстройке.

— Нет ничего лучше, чем поступить, как он, — сказал гасконец. — Здесь не погреба маркизы де Монтелимар, бочки открывать не надо.

Тем временем фрегат продолжал свой бег на запад, ускоряя ход. Он весь покрылся парусами, от палубы до клотиков, и отлично держался, грациозно вздымаясь и опускаясь, на пологих волнах Мексиканского залива.

Причиненный сражением урон, по правде говоря, незначительный, был быстро ликвидирован многочисленным экипажем, а нескольких раненых перенесли в лазарет, доверив заботам судового лекаря.

На верхней палубе остались только двадцать пять моряков, работавших с парусами, и некоторые артиллеристы.

А вот на марсах и салингах расположились семь или восемь марсовых. Они должны были оповестить капитана, если покажется «Санта-Мария», что было весьма возможно, поскольку тяжелые галеоны никогда не отличались хорошим ходом.

Ночь прошла без приключений. «Новая Кастилия», снова ставшая «Молнией» в память знаменитого корабля Черного корсара, часто меняла курс, то уходя к югу, то приближаясь к побережью Сан-Доминго, но увидеть галеон не удавалось.

С первыми проблесками зари сын Красного корсара был уже на палубе, готовый к бою с «Санта-Марией». Не стоит и говорить, что гасконец вместе с Мендосой тоже были там.

Он хотел показать, что гасконцы — не такие уж сони и ни в чем не уступят морякам, привыкшим к долгим бодрствованиям.

— Что-то здесь не видно драки, сеньор граф, — сказал он молодому капитану, внимательно наблюдавшему в подзорную трубу за горизонтом. — Моя шпага постоянно жалуется; она уже на полдюйма заржавела. Попав на флибустьерское судно, я думал, что будет много работы.

— А вчерашнюю перестрелку вы уже забыли, дон Баррехо?

— Я ее только слушал, господин граф.

— Вам надо было останавливать пули своей знаменитой драгинассой.

Гасконец в ответ состроил гримасу.

— Будьте уверены, вам еще не раз представится случай доказать, что гасконцы ничуть не хуже флибустьеров, — добавил немного погодя граф. — Подождите, вот покажется «Санта-Мария».

— Мы возьмем ее на абордаж?

— Галеоны не сдаются без боя. Это не каравеллы, дон Баррехо. Если потом вы увидите…

Но крик, донесшийся сверху, оборвал фразу:

— Парус слева по борту, прямо за фока-реем.[40]

— Видите, дон Баррехо, зря вы жаловались, — сказал граф, поворачивая подзорную трубу в направлении, указанном марсовым.

Мендоса тут же засвистел в свою дудку. Он вызывал подвахту палубных матросов и пушкарей.

Помощник капитана, который только что улегся отдохнуть, немедленно появился на палубе, а в проходах и на батареях уже кричали:

— К оружию!.. «Санта-Мария»!..

Конечно, учитывая расстояние и тусклое предрассветное освещение над морем, никто не мог с уверенностью сказать, тот ли это галеон, которого с таким нетерпением ожидал сын Красного корсара, желавший поскорее заполучить секретаря маркиза де Монтелимара. Вполне возможно, что это был какой-то флибустьерский парусник, вышедший с Тортуги на охоту за мелкими прибрежными испанскими судами, курсировавшими до Пуэрто-Принсипе или до острова Гонаве.

Молодой корсар не отрывал подзорной трубы от глаз, внимательно изучая курс замеченного судна. Он ждал, пока не станет светлее; только тогда можно будет принять решение.

— Это корабль с высоким бортом, — сказал он наконец, поворачиваясь к помощнику и гасконцу, стоявшим позади него. — Парусность впечатляет.

— Может, и в самом деле «Санта-Мария»? — спросил сеньор Верра.

— Мелкие каботажные суда не осмеливаются уходить далеко в море, когда находятся в водах, посещаемых флибустьерами с Тортуги. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Если бы это не был корабль, способный защитить себя, он не ушел бы так далеко от берега.

— Надо ли приказать готовиться к бою, господин граф?

— Если это галеон, он не сдастся по первому требованию. Что бы там ни говорили, но старушка Испания не оскудела храбрыми моряками. Будем острожными, потому что, если это действительно «Санта-Мария», я не оставлю ее в покое, пока не заполучу кабальеро Баркисимето. Этот человек мне крайне необходим. Вы это поняли, Верра?

— И мы его захватим, клянусь сотней тысяч хвостов Вельзевула!.. — воскликнул гасконец.

— Да, он будет в наших руках, — поддержал его лейтенант, сбегая по трапу с мостика.

Граф снова наставил подзорную трубу. На горизонте величественно вставало солнце, бросая на воду косые лучи, окрашивая море тысячами пурпурных и золотых бликов.

Замеченные паруса резко выделялись над лазурной поверхностью Залива.

Это были верхние паруса, ловившие ветер со всех краев видимого горизонта.

— Это может быть только «Санта-Мария», — сказал граф, опуская трубу. — Дон Баррехо, я верю, что вы сможете размять руки и что на этот раз у вас будет случай показать моим матросам, чего стоят гасконцы.

— Надеюсь, сеньор граф, что вы не оскорбите меня сомнением в храбрости прибрежных жителей Бискайского залива, — ответил искатель приключений.

— Я не считаю вас новичком.

— Пусть я сдохну и буду навеки проклят! Я первым прыгну на палубу «Санта-Марии».

— После меня, дон Баррехо, — ответил корсар, — никто не должен ступать на неприятельский корабль раньше меня, ведь я сын корсара.

— Ладно, я буду вторым, — сказал грозный гасконец.

— В таком случае я буду третьим, — послышался еще один голос.

Он принадлежал Мендосе, незаметно поднявшемуся на мостик.

— А, это вы, приятель? — сказал гасконец, в то время как граф спустился на палубу, чтобы убедиться, все ли разошлись по боевым постам.

— Хочу к вам пришвартоваться, — ответил морской волк.

— Хотите следить за мной? — наморщил лоб авантюрист.

— Ну что вы? Хочу забрать дублоны из вашего кармана, чтобы они не достались испанцам. На эти деньги я закажу тысячу месс, — рассмеялся баск.

— Стало быть, вы желаете моей смерти?

— Гасконцу! Да они же никогда не сдохнут!..

— Вы правы, приятель.

— Никто им этого не пожелает, ведь они слишком опасны.

— Это точно, — серьезно ответил дон Баррехо. — Слишком уж мы грозны, люди Бискайского залива.

— С запада или с востока?

— Конечно, с запада. Те, что на востоке, те не гасконцы.

— Верно: они баски! — разразился смехом Мендоса. — Эти чертовы гасконцы всегда правы!

— Ну еще бы!.. Гасконцы мы или нет?

— Самые наигасконнейшие!..

— А тогда спорить бесполезно, — сказал авантюрист.

В этот момент граф вернулся на мостик в сопровождении своего помощника.

— Это «Санта-Мария», — сказал он Мендосе, вопросительно посмотревшему на него. — Теперь ошибиться невозможно. Займись рулем, пока мы не влепим им хорошенький заряд. Мне нужна мачта этого галеона.

— Вы ее получите, сеньор граф, — ответил морской волк.

— Дарю пятьдесят дублонов в случае удачи.

— Пусть я сдохну и буду навеки проклят! — не сдержался гасконец, кусая себе губы. — У себя на родине за такие деньги я убил бы десяток человек. Почему мой отец не воспитал меня артиллеристом? Однако приятель оплатит мне тот дублон, который он потерял в погребах маркизы де Монтелимар. Я этого не забыл, потому что у гасконцев память хорошая.

На фрегате царило веселое оживление.

Весть о том, что предстоит взять на абордаж испанский галеон, распространилась по всему судну, и весь экипаж с воодушевлением готовился к абордажной схватке, конечно, тяжелой, потому что эти тихоходы прекрасно вооружены, а матросы на них отборные, набранные по большей части из уроженцев Бискайского побережья.

«Молния» поспешала полным ходом за галеоном. Все паруса были поставлены; Мендоса взял на себя управление кораблем.

На галеоне, когда убедились, что за ними гонится корсарское судно, немедленно повернули к доминиканскому берегу, пытаясь найти хоть какое-нибудь убежище в одном из многочисленных портов и бухточек острова, защищенных каким-либо фортом.

Граф, однако, вовремя разгадал намерения испанцев и направил «Молнию» вдоль берега, не давая галеону шанса избежать абордажа.

Дул довольно слабый противный ветер, и «Молния» четырьмя длинными галсами вышла на траверз галеона, а потом смело взяла курс в открытое море; граф тем самым дал испанцам понять, что для выбора у них остались две возможности: либо они сдаются на милость победителя, либо предстоит безнадежный бой.

— Ко мне, Мендоса! — крикнул граф. — Вот подходящий момент!

Галеон находился на расстоянии всего одной мили[41] и шел очень тяжело.

Это был один из тех большущих кораблей, которые испанцы использовали для перевозки в Европу сокровищ, добытых в казавшихся неисчерпаемыми рудниках Мексики, Гватемалы и Коста-Рики. Эти двухпалубники с широким корпусом оказались слишком грузными, чтобы соперничать со стройными судами флибустьеров, сила которых заключалась не в количестве пушек, а в весьма эффективной поддержке буканьеров.

— Мендоса! — кричал граф. — А ну-ка сбей грот-мачту этого галеона и останови его на полном ходу!

— Если бы я мог выполнить эту команду своей шпагой, эта мачта не простояла бы и секунды, — ворчал гасконец. — Приятелю чертовски повезло, но дублон-то он мне заплатит!

На галеоне осознали, что их преследует крупный корабль, способный поспорить за победу и заставить дорого за нее заплатить. Они внезапно сменили курс, надеясь, быть может, укрыться в маленьком порту Хакмель, отдавшись под защиту небольших фортов, построенных там испанцами.

Но экипаж галеона имел дело со смелыми моряками, в совершенстве знавшими побережье острова, да к тому же их судно шло слишком быстро, чтобы позволить избежать абордажа.

Граф, поняв намерение соперников, прижался к берегу, отрезая галеону проход и препятствуя поискам убежища.

«Молния», сохранившая все свои паруса, с наступлением благоприятного ветра быстро летела словно морская ласточка.

В пятидесяти метрах от неприятельского судна «Молния» дала холостой выстрел, но на галеоне и не подумали повиноваться требованию флибустьеров.

Поскольку добраться до малого порта было невозможно, галеон снова повернул в море, в то время как экипаж начал решительно готовиться к битве.

— Ах, не хотите остановиться! — сказал граф. — Тогда твоя очередь, Мендоса.

Морской волк подскочил к кулеврине правого борта и навел ее на галеон, на котором добавили, в свою очередь, новых парусов и опять развернули недавно убранные, чтобы хоть немного оторваться от фрегата.

— Пусть другие артиллеристы не открывают огня! — закричал граф в рупор. — Сохраняйте заряды для абордажа. Мендоса, ты уверен, что попадешь?

— Дайте мне хотя бы три ядра, — ответил баск.

— Даже шесть, если захочешь.

— Тогда какую-нибудь мачту свалю; пусть все замолчат.

— И даже я? — шутливо спросил дон Баррехо.

— А вы держите язык за зубами больше всех прочих, сеньор гасконец.

Глубокое молчание воцарилось на фрегате, прерываемое только трепетанием парусов и легким посвистыванием бриза в снастях.

Все взгляды обратились на галеон, убегавший к западу, но постоянно готовый повернуть к берегу, который находился на расстоянии не больше шести-семи миль и очень хорошо просматривался.

Мендоса продолжал возиться с прицелом, что-то бормоча и пыхтя как тюлень.

Известно, что стрельба в море по подвижной цели, при неожиданных толчках, которые испытывает судно при качке, всегда необыкновенно трудна, особенно на парусниках, лишенных абсолютной стабильности из-за внезапных порывов ветра.

Стало быть, перед баском была поставлена нешуточная задача.

Но вдруг сильнейший взрыв сотряс кормовую надстройку «Молнии»; кулеврина наконец-то выстрелила.

Мендосу и стоявшего с ним рядом гасконца наполовину окутало густое облако дыма. В то же время граф и его помощник, находившиеся на капитанском мостике, перегнулись и вытянулись вперед, словно хотели устремиться вслед за ядром.

Мендоса не удержался и завопил от досады. Грот-мачта галеона осталась на месте, хотя на палубу грохнулся большой кусок грота-марса-рея,[42] перебитый рядом с марсом.

— Ах, ты мой волчок, ты переломил всего лишь перышко у этой огромной птахи! — сказал граф. — А мне ведь было нужно крыло.

— В моем распоряжении еще пять выстрелов, капитан, — ответил баск.

— Но ты не расстраивайся, потому что и перышко кое-что значит: этот галеон уже не побежит с той же скоростью, как прежде.

Страшный грохот заглушил его слова.

Это галеон разом разрядил все свои орудия левого борта, но пушки его, кроме кулеврин, были явно устарелыми, скорость снарядов оказалась слабой, и ядра упали в воду, не долетев до фрегата.

— Эти люди могут транжирить порох и ядра! — сказал граф. — Может, они хотят просто попугать нас? Ну, мы-то привыкли к подобной музыке, не так ли, сеньор Верра?

— На нас это не произведет впечатления, — ответил помощник капитана, спокойно набивавший свою трубку. — Прежде чем их ядра станут долетать до нас, я успею выкурить трубку.

Тем временем Мендоса с помощью нескольких флибустьеров перезаряжал пушку, потому что вторую он пока не мог использовать из-за неудобного положения галеона.

Во второй раз он стал колдовать над прицелом. Испанцы быстро воспользовались этой передышкой, чтобы снова поднять парус и закрепить его кромку прямо за марс, так как нельзя было и подумать о замене рея.

— Приятель, — сказал гасконец баску, — старайтесь не тратить дублоны, иначе вы не сможете возместить тот, который потеряли в погребах маркизы.

Мендоса не ответил; он продолжал старательно целиться, медленно смещая дуло орудия, чтобы удержать его на пути галеона. Раздался выстрел, который через несколько мгновений встретило громовое «ура!» и крики: «Браво, Мендоса!»

На этот раз ядро, посланное баском, попало не в какой-нибудь рей.

Грот-мачта, срубленная чуть пониже марса, упала поперек палубы галеона, сокрушая своей тяжестью ванты и брасы, после чего галеон сильно накренился на левый борт. Грот и один из косых парусов также полетели вниз, загромоздив палубу и накрыв добрую часть команды.

— Вот это выстрел! — восхитился гасконец. — Теперь мой дублон в безопасности.

— Вы удовлетворены, господин граф? — торжествующе спросил Мендоса.

Вместо ответа сеньор ди Вентимилья выхватил шпагу и закричал громким голосом:

— На абордаж, храбрецы!.. Через десять минут галеон будет у нас в руках!

Галеон, остановившийся в своем полете над волнами, уже не мог избежать атаки фрегата.

Испанцы, пережив первый испуг, быстро принялись освобождать палубу от обломка мачты, который мог затруднять движения команды во время абордажа.

К обломку подступили с пилами и топорами, а в это время матросы, приставленные к пушкам, открыли адский огонь, надеясь не подпустить корсарское судно вплотную.

В свою очередь, и «Молния» яростно ощетинилась, и не только пушками.

Буканьеры поднялись на верхнюю палубу и не жалели пуль, находя все новые цели на галеоне. Но предпочтительными мишенями были рулевые и офицеры на мостике.

Расстояние быстро таяло, так как фрегат увеличил скорость, чтобы не дать испанцам перегруппироваться.

Пушечные залпы следовали один за другим: то вверх, по парусам, то вниз, чтобы продырявить судно ниже ватерлинии.

Матросы, в задачу которых входило затыкать большими деревянными пробками дыры, проделанные ядрами, трудились не покладая рук и падали без сил на банки.

На верхней палубе во всю лилась кровь, особенно на галеоне, где не было кулеврин, а солдаты-аркебузиры ни в коей мере не могли сравниться в точности стрельбы с неподражаемыми буканьерами.

Не прошло и десяти минут, как «Молния», вся окутанная огромным облаком дыма, подошла к галеону.

Лейтенант, который теперь стоял у руля, направил корабль к корме неприятеля, так что бушприт врезался в ванты и брасы бизань-мачты, а марсовые быстро сбросили многочисленные кранцы, чтобы смягчить удар.

Но последнее удалось лишь в малой мере; удар был таким сильным, что два судна пугающе наклонились: одно — на правый борт, другое — на левый.

Голос сына Красного корсара разносился словно трубный зов:

— Ко мне, буканьеры! Батарейцы на палубу!

Он устремился на бак, за ним — гасконец, отчаянно вращавший клинком своей длинной шпаги, Мендоса, размахивавший секирой, и буканьеры, уже перезарядившие свои аркебузы.

Тридцать или сорок испанцев, как стрелков, так и матросов, собрались на баке, чтобы оказать яростное сопротивление атакующим; они орали во все горло:

— Смерть корсарам! Охотников в воду!

Граф ди Вентимилья, гасконец и Мендоса первыми пробежали по бушприту и ворвались на испанский корабль, разрядили пистолеты и запрыгнули на бак.

Именно в этот момент ветер начал относить фрегат, который еще не притянули к галеону абордажными крюками, и трое храбрецов остались одни среди врагов.

Момент был трагичным, потому что буканьеры не могли попасть на испанский корабль: для этого пришлось бы перепрыгнуть пропасть шириной в шесть метров, а такое даже для этих бесстрашных и ловких охотников было вещью абсолютно невозможной.

На фрегате поднялся дикий вой:

— Спасем графа!

Испанцы, вооруженные шпагами, секирами и алебардами, устремились к трем смельчакам, уверенные, что без труда справятся с ними. Но они встретились с великолепными шпажистами.

Сеньор ди Вентимилья, нисколько не испуганный произошедшим, решительно бросился в схватку, ожидая, что буканьеры и флибустьеры поспешат к нему на помощь.

Достойный племянник Черного корсара, самый знаменитый фехтовальщик Мексиканского залива с неудержимым порывом вступил в рискованную схватку с неприятелем.

Гасконец, словно он хотел показать, что дети его родины, славящиеся хвастовством, в то же время тяжелы на руку и полны отваги, последовал за графом, нанося неистовые удары своей драгинассой и крича как одержимый:

— Дорогу гасконцам!

Мендоса же со страшной силой рубил секирой, разнося шлемы и кирасы, ломая шпаги и алебарды.

Казалось, это спустили с цепи трех дьяволов.

Посвистывала графская шпага, страшно похрустывали драгинасса гасконца и секира баска.

Однако схватка троих с сотней человек, а испанцев, наверно, и было столько, потому что из люков галеона поспешно появлялись новые матросы и пушкари, такая неравная схватка не могла долго продолжаться без поддержки буканьеров.

Увидев нависшую над графом опасность, эти чудесные стрелки, выстроившись шеренгой, открыли огонь во фланг испанцам, а в это время марсовые матросы бросали сверху гранаты, не обращая внимания на опасность разрыва снаряда в собственных руках.

Не теряли времени и матросы фрегата. С поразительной быстротой они забросили абордажные крюки через брасы и ванты галеона, соединяя оба судна в тесном, но и опасном объятии.

Граф и оба его товарища уже изнемогали под натиском испанцев, перед их алебардами, шпагами, секирами, когда буканьеры посыпались на бак галеона, не дожидаясь соприкосновения кораблей.

Раздался залп, палуба стала ареной кровавой бойни, защитников оттеснили в пространство между фок- и бизань-мачтами, где сразу же выросла баррикада из бочек, снастей, сменных реев, вышедших из строя пушек, которые теперь использовались только в качестве балласта.

Все защитники галеона собрались в этом месте.

Сын Красного корсара, вышедший невредимым из первой схватки, быстро перестроил буканьеров, которые оставили свои аркебузы, схватились за короткие и тяжелые абордажные сабли и храбро кинулись в атаку. В это время и флибустьеры, в свою очередь, попрыгали с дикими криками на бак галеона.

Граф сразу же организовал атаку на баррикаду, но вынужден был отступить, встретив отчаянное сопротивление испанского экипажа, который в основном защищался алебардами, оружием довольно опасным, с которым не всегда справлялись шпаги и сабли.

Но его не обескуражила первая неудача.

Граф подождал, пока соберутся его флибустьеры, а потом во второй раз пошел на приступ, в то время как обе кулеврины обстреливали носовую надстройку галеона, где засели человек двадцать аркебузиров, стрелявших быстро и метко.

Пока буканьеры и флибустьеры в едином порыве продолжали борьбу, артиллеристы обоих кораблей обменивались пистолетными выстрелами через орудийные порты и даже несколькими пушечными, вызывавшими отдельные очаги возгорания, которые могли, однако, привести к большому пожару.

Тем временем за баррикадой сражались с таким же исступлением. Испанцы отчаянно сопротивлялись и не отступали, хотя буканьеры вновь взялись за аркебузы, более полезные в данный момент, чем сабли; стреляли они почти в упор, а марсовые не переставали швырять гранаты.

Сын Красного корсара вместе с находившимся рядом гасконцем уже три раза взбирался на баррикаду и столько же раз вынужден был отступать, чтобы не пасть под ударами пик и алебард.

— Друзья! — закричал он, обернувшись к флибустьерами, проявлявшим видимое колебание. — Последнее усилие — и галеон наш!

В четвертый раз экипаж фрегата в дикой ярости ринулся на штурм, отчаянно размахивая руками и стреляя из пистолетов. После кровавой рукопашной флибустьеры овладели баррикадой. Правда, и сами они понесли серьезные потери.

Испанцы, которым удалось выйти целыми из этой кровавой мясорубки, отошли на бак. Возможно, они собирались дать там последний бой.

Сеньор ди Вентимилья, стоявший на баррикаде, выпрямившись во весь рост, поднял испачканную кровью шпагу и закричал:

— Капитуляция или смерть? Выбирайте!

Испанцы молчали, лихорадочно сжимая в руках оружие. Конечно, жажда боя не угасла в этих мужественных людях, но, пересчитавшись и установив, что потери слишком велики, а сил у них слишком мало, чтобы отвоевать потерянное, они решили сложить оружие.

Капитан галеона, старый моряк с длинной белой бородой, сражавшийся с львиной храбростью в первых рядах, спустился по трапу с бака и в одиночку приблизился к баррикаде, за которой стояли буканьеры с наведенными аркебузами.

— Что вы намерены с нами сделать? — спросил он, гневно посмотрев на графа. — Быть может, бросить в море?

Сеньор ди Вентималья отрицательно покачал головой, а потом, направившись навстречу испанскому капитану со шляпой в руках, ответил:

— Сын Красного корсара, граф ди Вентимилья, сеньор ди Роккабруна и ди Вальпента, привык уважать храбрость поверженных, сеньор.

— Сын Красного корсара! — удивился капитан галеона. — Племянник знаменитого Черного корсара! Благородного человека моему экипажу нечего бояться. Господин граф, я вас приветствую! Что вам угодно?

— Я хочу, чтобы выдали одного человека, находящегося на борту вашего судна и крайне необходимого мне, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— Кого именно?

— Секретаря маркиза де Монтелимара.

В толпе послышались какие-то выкрики, потом мужчина лет сорока, среднего роста, с черной бородой и усами, с проницательным взглядом, протолкался среди моряков и быстро спустился по трапу.

— Вы спрашивали обо мне? — спросил он, приближаясь к графу.

— Да, сеньор Баркисимето, — ответил корсар.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы перешли на мой фрегат.

— Пленником?

— Возможно, вы считаете, что я напал на галеон из желания ограбить его или перебить весь экипаж?

— А что вы сделаете с другими?

— Они свободны! — ответил сеньор ди Вентимилья.

— Что вы сказали?

— Повторяю: они свободны.

— Значит, вся эта кровавая потасовка устроена только для того, чтобы взять меня в плен? — удивился секретарь маркиза де Монтелимара.

— Именно так.

— Что же вы от меня хотите?

— В данный момент я не могу вам этого сказать. Пойдемте на мой фрегат, а галеон, если он только в состоянии продолжать путь, пусть убирается.

— Вы и грабить нас не будете? — выступил вперед капитан галеона.

Граф посмотрел на него с улыбкой, наслаждаясь его удивлением, потом спросил:

— В какую сумму вы оцениваете богатства, находящиеся на вашем галеоне, капитан?

— В тысячу пятьсот пиастров.

— Золотых слитков у вас, стало быть, нет?

— Ни одного.

— Я выплачу моему экипажу те пиастры, которые они могли бы награбить на вашем судне, — заявил граф.

— А штандарт Испании?

— Да пусть он полощется на бизань-мачте, — ответил граф. — Покамест большой флаг Испании не опустится перед сыном Красного корсара, или лучше сказать, графа ди Вентимилья… Господа, вы свободны! В моих руках остается только секретарь маркиза де Монтелимара!

Старый капитан галеона, еще не отцепивший и не бросивший на палубу шпагу, хотел это сделать, но граф быстрым жестом остановил его и сказал:

— Сохраните ее для других, более счастливых для вас сражений, сеньор. Я не являюсь, как другие флибустьеры, заклятым врагом вашего народа. Мне достаточно своей миссии и ничего больше.

— Что это за миссия?

— Этого секрета я не могу вам доверить. Сеньор Баркисимето, вы хотите пойти со мной? От вашего ответа зависит спасение галеона.

Секретарь маркиза де Монтелимара несколько мгновений поколебался, а потом произнес:

— Прежде чем флаг моей родины снимут с мачты, я отдаю себя в ваши руки. Доверяю свою жизнь вашему честному слову.

Сеньор ди Вентимилья не ответил.

Секретарь сделал несколько шагов вперед.

— Вот он я, сеньор граф, — сказал он.

— На борт, друзья, — раздалось в ответ.

Флибустьеры и буканьеры оставили баррикаду и медленно отправились на борт фрегата, однако из предосторожности они все еще держали испанцев под прицелом своих ружей.

Секретарь маркиза де Монтелимара, бледный, как смерть, последовал за ними. Когда сын Красного корсара увидел, как пленник идет по бушприту и ступает на бак «Молнии», он громко крикнул:

— Убрать абордажные крюки, отвязать паруса!

Маневр был мгновенно выполнен корсарами, остававшимися на верхней палубе фрегата; тем временем канониры, боясь сюрприза со стороны испанцев, застыли в готовности на батареях.

Граф, перепрыгнув на самый верх носовой надстройки, снова снял шляпу и, подняв и опустив шпагу, крикнул своим корсарам:

— Приветствуйте цвета старой Испании! Это вам приказывает племянник Черного и Зеленого корсаров! Салют храбрецам!

Фрегат медленно отходил назад, потому что абордажные крюки уже были убраны, и тогда буканьеры разом разрядили свои аркебузы, выстрелив вверх, к немалому удивлению испанцев, которые все еще стояли, сгрудившись, на баке галеона.

Идальго,[43] происходящие от настоящих андалусийских кабальеро, были удивлены не меньше флибустьеров, этих жестоких людей, которые поклялись полностью разрушить все испанские колонии якобы в отместку за преступления, совершенные в отношении индейцев первыми конкистадорами, и в этом они не ошибались, даже эти идальго стреляли в воздух и кричали:

— Доброго пути сыну Красного корсара!

Фрегат, уже освобожденный, двигался вдоль кормы галеона.

Два флага, графа ди Вентимилья и большой штандарт Испании, спускались трижды до верхней палубы надстроек, а потом столько же раз взмывали вверх; после этого суда расстались.

Фрегат возобновил свой путь на запад, тогда как галеон, вышедший из боя сильно поврежденным, взял курс на побережье Сан-Доминго, чтобы укрыться в каком-нибудь порту.

— Сто тысяч молний Бискайского залива! — возмутился гасконец, когда расстояние между кораблями достигло трехсот или четырехсот метров. — Это называется морским сражением!.. Столько стараний, а я даже не увидел дублона, который все еще должен мне этот счастливчик баск. Если бы я был на месте сеньора ди Вентимилья, то не оставил бы ни одного пиастра на этом несчастном фрегате. Двадцать мертвецов из-за какого-то жалкого секретаришки!.. Да он не стоит даже одной набивки табака!

Он обернулся к Мендосе, который — скупой не менее гасконца — пересчитывал дублоны, немедленно выданные ему графом, человеком слова, тогда как помощник капитана распределили тысячу пятьсот пиастров среди команды. Именно столько флибустьеры могли бы награбить на галеоне.

— Ого, приятель, — сказал гасконец, — вам, кажется, заплатили.

— Граф верен своему слову, — ответил Мендоса. — Это воистину золотое слово. Он говорит и сыпет золото!

— Мне никогда не нужны были очки!.. Гасконец с линзами! Это же смешно.

— Ну и?

— Вы, приятель, забыли тот дублон, на который мы поспорили в подвалах маркизы де Монтелимар. Что там было, аликанте или херес?

— Херес.

— Неужели баски менее благородны, чем гасконцы? Черт возьми! Это было аликанте!.. Уж в испанских-то винах я разбираюсь.

— Баски верны слову, — ответил, улыбнувшись, Мендоса. — Признаю свою ошибку, но пока что, дон Баррехо, вы не получите того дублона. Почему? А потому что мы спорили в одном погребке, значит, должны его пропить в другом. Дождетесь? Клянусь Бискайским заливом!

— Никогда не знавал более хитрого приятеля! — вскрикнул дон Баррехо. — Я думал, что гасконцы хитрее всех на земном шаре, а теперь вижу, что баски…

— Что такое? — рассмеялся Мендоса.

— Отъявленные канальи!

— Вы напрашиваетесь, дон Баррехо? Всем известно, что гасконцы — отчаянные дуэлянты и задиры.

— А баски?

— Упрямцы.

— Слово-то громкое, да оно ничего не значит, — сказал гасконец.

— Черт побери!.. Поясню: когда баск что-нибудь сказал, жив он или мертв, но так и будет.

— А-а… Понял!.. Значит, дублон мы пропьем.

— Вот и гасконцы снова становятся хитрыми.

— Пусть дьявол вас заберет в ад, — рассмеялся авантюрист. — Вы же проиграли мне этот дублон.

— Успокойтесь, мы пропьем его в каком-нибудь кабачке Центральной Америки.

Пока приятели спорили о дублоне, а фрегат продолжал свой бег на запад, ликвидируя по мере возможностей повреждения, полученные в ходе ожесточенной схватки, сеньор ди Вентимилья вежливо пригласил секретаря маркиза де Монтелимара проследовать за ним в кают-компанию.

— Садитесь, кабальеро, — указал граф на кресло, после того как дверь закрылась. — Нам надо о многом поговорить.

— Что меня очень удивляет, — ответил секретарь маркиза, который выглядел довольно бледным и очень обеспокоенным. — Ведь я вижу вас впервые, сеньор.

— Уверен в этом, потому что я всего несколько месяцев назад вынырнул в водах Мексиканского залива.

— По какой причине?

— Прежде всего для того, чтобы найти вас, — ответил граф, садясь напротив секретаря.

— Неужели я такой ценный человек?

— Сейчас узнаете. Ради того, чтобы заполучить вас, я подверг опасности свой фрегат, а также собственную жизнь, как и жизни моего доблестного экипажа. Вам уже известно, кто я?

— Сын Красного корсара.

— Вы знавали моего отца?

Секретарь маркиза де Монтелимара мертвенно побледнел и ничего не ответил.

— Кабальеро, — сказал граф более резко, — не забывайте, что вы находитесь полностью в моей власти, и, хотя я тоже дворянин, но в моих жилах течет кровь знаменитых корсаров, которые опустошали испанские колонии по берегам Большого Залива. Отвечайте на мои вопросы.

— Ну, хорошо. Да, я его знал, — ответил секретарь маркиза.

— Где?

— В Маракайбо.

— Когда?

— За день до его казни.

На этот раз смертельно побледнел граф, но в глазах его зажглись огоньки гнева.

— Они знали, что приговорили к повешению дворянина? — глухо спросил граф, сжав зубы.

— Думаю, да.

— Кто произнес смертный приговор моему отцу и всем тем, кто спасся после кораблекрушения?

— Не знаю.

— Бесполезно пытаться обманывать меня! — проговорил сеньор ди Вентимилья, вскакивая на ноги. — Это был маркиз де Монтелимар, ваш хозяин.

— Зачем же вы тогда меня спрашиваете? — спросил кабальеро.

— Я хотел еще раз убедиться в этом.

Граф два или три раза обошел вокруг стола, занимавшего всю середину помещения, потом он резко остановился перед секретарем, с ужасом на него смотревшим, и сказал:

— Мой отец и оба моих дяди, Зеленый корсар и Черный корсар, отправились в Америку, чтобы отомстить за смерть их старшего брата, предательски убитого герцогом Ван Гульдом, а не для того, чтобы пиратствовать, как это делают все прочие флибустьеры с Тортуги. У рода Вентимилья есть еще в Пьемонте земли и замки, каких, возможно, нет у ваших испанских грандов или ваших конкистадоров, разбогатевших на грабеже несчастных касиков[44] в Мексике или Перу.

— Мы знали об этом от нашего посла, аккредитованного при дворе герцогов Савойских, — ответил секретарь маркиза де Монтелимар.

Граф сделал движение правой рукой, словно отгоняя какое-то давнее воспоминание, а потом продолжил:

— Вернемся к теме нашей беседы, кабальеро. Отец, прежде чем отправиться в Америку вместе со своими братьями, Черным корсаром и Зеленым корсаром, взял в жены принцессу Брабантскую, которая умерла, давая мне жизнь. Не знаю, когда он женился здесь на дочери великого касика Ары, князька Дарьена. От этого брака у него родилась дочь. Вы слышали что-нибудь о ней?

— Да, но очень неопределенно.

— Когда корабль моего отца потерпел крушение у берегов Маракайбо, эта девочка была среди выживших, не так ли?

— Кто вам это сказал?

— Однажды, перебирая бумаги отца, я узнал, что в Америке у меня есть сестренка. Морган, теперешний губернатор Ямайки, который женился на Йоланде, дочери Черного корсара, сообщил мне кое-что, но не очень много об истинности этих сведений. Что сделал маркиз де Монтелимар с этой девочкой? Говорите, кабальеро! Если ваш хозяин ее опозорил, горе ему! Вентимилья этого не простит!

При этих словах лицо сына Красного корсара стало страшным.

Черты его изменились, оно приняло какое-то дикое выражение, а в глазах заблестели зловещие огоньки.

— Вы поняли меня, кабальеро? — крикнул граф и изо всех сил стукнул кулаком по столу. — Что вы сделали с моей сестрой? Я специально приехал в Америку разыскивать ее и готов перевернуть весь Большой залив, лишь бы найти девушку! В моих жилах, повторяю, течет кровь воинов и корсаров, и я покажу вашим соотечественникам, в блеске пушечных выстрелов, герб рода Вентимилья!

— Успокойтесь, сеньор граф, — сказал секретарь.

— Моя сестра жива или нет?

— Жива.

— Поклянитесь!

— Клянусь честью!

— Этим признанием вы спасли жизнь своего хозяина.

— Вы собирались убить его?

— Да, хорошим ударом клинка, — ответил граф. — Где находится моя сестра?

— Не могу вам сказать, сеньор граф; клянусь честью.

— Кто бы усомнился в вашей чести, — сказал сеньор ди Вентимилья, сделав угрожающее движение рукой. — Я должен отправиться к вашему хозяину и узнать от него новости о моей сестре. Говорите.

Кабальеро сначала побледнел, потом покраснел.

— Сеньор граф, — начал он дрожащим голосом, — когда испанский идальго клянется своей честью, в Европе не найдется дворянина, который мог бы стать вровень с ним, потому что все мы, кабальеро, возведены в дворянское сословие Филиппом II или Карлом V. Если вы сомневаетесь, я готов скрестить свою шпагу с вашей. Дворяне Старой Кастилии умирают, но не сдаются!.. Вы поняли меня, господин граф?

Сеньор ди Вентимилья посмотрел на секретаря с большим удивлением. Несколько секунд он сжимал рукоять своей шпаги, потом сказал:

— Нет, кабальеро. Я был не прав, оскорбив вас, и как истинный дворянин приношу вам свои извинения. Вы, стало быть, не знаете, где находится моя сестра?

— Однажды вечером я слышал от маркиза де Монтелимара, что он доверил ее какому-то майоралю[45] на тихоокеанском побережье. В Панаме или еще где-то. Этого я не знаю; клятвенно объявляю вам, сеньор де Вентимилья.

— Какому-то майоралю? А что это такое? Признаюсь, я не в совершенстве владею вашим языком.

— Это разновидность управляющего, — ответил кабальеро.

— Так вы его не знаете?

— Нет.

— Итак, мне необходимо потрясти вашего хозяина.

— Если вам удастся узнать, где он находится.

— Я уже знаю, — ответил граф.

— Это невозможно!

— Тогда я вам скажу, что ваш хозяин находится в Пуэбло-Вьехо.

Секретарь маркиза рассерженно замахал руками.

— Кто вам это сказал? — процедил он сквозь зубы. — Маркиза Кармен де Монтелимар, не так ли? О!.. Я знаю, что она всегда ненавидела своего деверя, как знаю и то, что она благоприятствовала вашему бегству из Сан-Доминго.

— Вы заблуждаетесь, сеньор! — ответил ему граф. — Я это знал еще раньше от моего свояка Моргана.

— От злосчастного человека, который разрушил нашу Панаму и женился на Йоланде, дочери Черного корсара.

— Именно так, сеньор Баркимисето.

Секретарь маркиза де Монтелимара до крови прикусил губу.

— И вы отправитесь искать моего хозяина? — спросил он.

— Я же сказал вам, что приехал в Америку в первую очередь для того, чтобы разыскать свою сестру.

— А потом?

— Ну, это вас не касается, сеньор.

— Об этом нетрудно догадаться: вы прибыли сюда, чтобы отомстить за отца.

— Я еще этого не сказал. Вы, стало быть, не знаете, где находится внучка великого касика Дарьена?

— Нет, я же вам сказал. Ее отправили к какому-то майоралю, больше я ничего не знаю.

— Что же! Мне это скажет маркиз, — заявил граф, стремительно поднимаясь. — Вам же я объявляю, что вы остаетесь моим пленником, пока моя миссия не закончится. Двое человек будут наблюдать за вами днем и ночью. Не рассчитывайте на побег, потому что мои флибустьеры верны мне сверх всякой меры; они убьют вас, не задумываясь. Со своей стороны, попытаюсь смягчить ваше пребывание в плену: вы будете обедать за моим столом, с вами будут обходиться со всеми почестями, приличествующими испанскому дворянину. Прощайте, сеньор; можете отправиться отдыхать в каюту, которая находится прямо перед вами; я считаю вас своим гостем.

Сказав это, граф вышел из кают-компании и поднялся на верхнюю палубу, где его с явным нетерпением поджидали помощник, Мендоса и ужасный гасконец.

— Ну и как? — спросил сеньор Верра.

— Наконец-то у меня есть верные сведения, что моя сестра жива, — ответил сеньор ди Вентимилья. — Вы и представить не можете, как я жажду увидеть эту девушку шоколадного или медного цвета. Ее с восторгом встретят при дворе герцогов Савойских, где уже знают историю трех знаменитых корсаров.

Потом граф повернулся к Мендосе и спросил:

— Ты, один из самых старых флибустьеров, сражавшийся еще у моего отца и его братьев, ты веришь, что я смог бы один довести до конца это дело?

— Нет, сеньор граф, — ответил моряк, почесывая бороду. — Карьеру Моргана не повторить еще раз, а испанцев в Центральной Америке очень много. Но кто же откажется помочь сыну Красного корсара, племяннику Черного и Зеленого корсаров? А разве нет знаменитых флибустьеров по ту сторону перешейка? Дэвид, Тасли, Гронье — они ведь там! Мы найдем их, и никто не откажется предоставить свои корабли, своих людей, свои шпаги и свои пушки в распоряжение графа ди Вентимилья.

— А мы сможем их найти?

— Я точно знаю, что после неудачной экспедиции к Магелланову проливу они захватили остров Сан-Хуан и там обдумывают, как бы причинить побольше вреда Испании!

— Ты сказал «Сан-Хуан»?

— Да, это маленький островок всего в пяти лигах[46] от континента. Мы найдем этих львов, сеньор граф, и захватим маркиза де Монтелимар, а также во второй раз Панаму. Флибустьер никогда не испытывает страха, он всегда готов на рисковые дела.

— Я бы назвал их новыми гасконцами, — вмешался дон Баррехо. — Что за чудесные люди!..

Граф некоторое время стоял погруженным в свои мысли, а потом сказал:

— И я верю, что по-иному быть не может. Поддержка этих грозных флибустьеров мне необходима для борьбы с маркизом де Монтелимар. А ты уверен, Мендоса, что они все еще пребывают на тихоокеанском побережье? Морган мне говорил, что они отправились к югу, чтобы обогнуть Огненную Землю и вернуться с той стороны опять в Залив.

— Верно, сеньор граф, но их задумка не удалась, хотя на север вернулось довольно много флибустьеров. Говорят, что у них сотен восемь и они готовы ограбить всю Центральную Америку.

— Да, с такой силой это не удивительно! Я знаю, чего стоят эти люди. А где мы оставим фрегат?

— Отправим его на Тортугу, сеньор, — сказал помощник капитана. — Вы хорошо знаете, что испанцы никогда не осмелятся напасть на цитадель флибустьеров. Можете доверить это задание мне. Оставьте мне человек тридцать, и я берусь уйти от испанских галеонов и каравелл.

— И потом, разве у вас нет свояка? — спросил Мендоса. — На Ямайке хватает надежных портов, а сеньор Морган[47] сумеет защитить ваш фрегат от любой атаки.

— Это было бы лучше всего! — сказал сеньор ди Вентимилья. — Сеньор Верра, дайте курс лоцманам, и отправимся прежде всего за маркизом де Монтелимаром в Пуэбло-Вьехо. Беда ему, если он не скажет мне, где находится моя сестра!.. Я буду неумолим, как и мой дядя, Черный корсар!

— Так это херес или аликанте?

— Клянусь собственной смертью, я уже не пойму, приятель.

— Слишком много выпили?

— Гасконец-то напился!.. Что вы такое говорите, сеньор Мендоса?.. Хотите меня оскорбить?

— Нисколько, дон Баррехо.

— Гасконцы не переносят оскорблений.

— Мы это знаем отчасти, дон Баррехо, — сказал баск. — Разве мы оба не с Бискайского залива?

— Но вы с другого берега.

— И вы с другого.

— Нет!..

— Вы же не моряк, а значит, ориентироваться не умеете.

— Гасконец-то не умеет!..

— Карамба!.. Вы не умеете ориентироваться даже в вине! Хотите доказательств? Вы не знаете, что мы сейчас пьем, херес или аликанте.

Гасконец долго чесал макушку, гримасничал, потом взял стоявшую перед ним терракотовую чашку и с торжественной важностью отведал содержащуюся там жидкость.

— Предупреждаю вас, дон Баррехо: после того как вы это выпьете, я не выложу больше ни сольдо,[48] потому что тот знаменитый дублон, на который мы спорили в подвале маркизы де Монтелимар, давным-давно уплыл!..

— Пропили целый дублон!.. — закричал гасконец.

— Мне только что сказал об этом трактирщик.

— Этот ворюга!.. Мы пропили дублон?.. Сколько он заставит нас платить за эти бутылки?

— Почем я знаю! Никогда не был силен в арифметике.

— Повторяю вам, что это — вор!..

— Возможно, но кричать ему это в морду я не буду.

— Вы не гасконец.

— Хотите проблем? Вы же знаете, что сеньор граф наказал нам соблюдать максимальную осторожность, поскольку мы находимся среди врагов.

— Гасконец никогда не боится. Пойду разобью голову этому ворюге, который жрет дублоны.

— Один… только один, дон Баррехо, — сказал Мендоса.

— В Гаскони на этот дублон можно пить целый год.

— Мы сейчас в Америке.

Гасконец, выпивший лишка, поднялся.

— Испанские ворюги! — закричал он и бросил на пол только что поставленную чашку. — Опустошители кошельков!

Эта комическая сцена, которая, однако, вполне вероятно, могла в любой момент стать трагической, происходила в одной из многочисленных таверн Пуэбло-Вьехо, испанского городка, расположенного в нескольких десятках лиг от побережья Тихого океана и достаточно хорошо защищенного фортами и артиллерией; городок в это время приобретал некоторое значение, несмотря на близость Новой Гранады.

Таверна была одной из самых респектабельных в городе. Ее посещали горожане, но по большей части возвращающиеся из Мексики авантюристы, по горло напичканные золотом и готовые к любым переделкам. Популярность таверны объяснялась тем, что ее хозяин подавал уважаемой клиентуре настоящие аликанте и херес. Вино созревало под мягким солнцем родины-матери, старой Испании, и его честно перевозили через океан.

Тридцать или сорок посетителей, находившихся в тот момент в зале, смакуя заключенный в бутылки напиток и дружелюбно беседуя между собой, встретили с возмущением брошенное гасконцем оскорбление.

— Кто это тут разорался?

— Вышвырните этого пьянчугу!..

— Начистите рыло этому подлецу!..

— Вон!.. Вон!..

Гасконец, красный, как вареный рак, встал, гордо держась за свою ужасную драгинассу.

— Мне показалось, тут кто-то мной недоволен, — проговорил он, сверля взглядами своих черных глаз горожан и авантюристов.

— Вон, негодяй! — закричал бородатый грубиян, у которого на боку висела драгинасса не менее длинная, чем у гасконца.

Дон Баррехо обернулся к баску, который спокойно потягивал свой херес, словно происходящее его нисколько не касалось.

— Вы когда-нибудь видели, приятель, таких наглецов? — спросил гасконец.

— Когда наслаждаюсь добрым вином, я становлюсь глухим, — ответил баск, улыбаясь в усы.

— Я сделаю из этих попугаев яичницу!

— Берегитесь, у этих попугаев есть клювы и когти. Им под силу разорвать гасконца, обитающего с одной или другой стороны Бискайского залива, — ответил баск. — Они бьют основательно, когда принимаются за дело всерьез, а смелости им не занимать, уверяю вас.

Авантюристы собрались в одном из углов зала, непрестанно продолжая кричать:

— Вон!.. Вон!..

— Кого это вон? — загудел гасконец, перекрывая их голоса.

— Тебя, пьяная рожа! — ответил бородатый грубиян.

— Гасконца!..

В этот момент появился трактирщик, вооруженный тяжелой кастрюлей, а за ним виднелись три или четыре его помощника, в спешке похватавшие вертела, на один из которых еще была нанизана недожаренная утка.

— Чего хотят эти люди? — заревел гасконец.

Потом, увидев утку на вертеле, громко скомандовал:

— Дай-ка эту мертвечину мне, ты, ворюга!.. Она пойдет нам на ужин, и на этот раз заплачу я, не так ли, Мендоса?

— Я брошу ее тебе в морду, грязный метис! — заорал трактирщик. — А после разобью тебе башку вот этой кастрюлей.

Громкий хохот оборвал ответ трактирщика, но грозный гасконец не смеялся.

— Гром и молния! — закричал он. — С каких это пор гасконцев атакуют кастрюлями?.. Мошенник, освободи место своим адъютантам! У них, по крайней мере, вертела в руках, а вертел служит оружием во всех странах земного шара!..[49]

И снова взрыв смеха последовал за злобным ответом гасконца. Смеялись горожане и авантюристы, но громче всех, вероятно, хохотал баск, хотя ему не нравилось, что этот фанфарон компрометирует себя, словно позабыв наставления сына Красного корсара.

— Этот человек опасен, — повторял бравый моряк. — Мой дублон запрыгнул ему в мозг, и кто теперь угадает, что выкинет этот близкий родственник дьявола. Очень жалко, но наша миссия закончится здесь.

Трактирщик, взбешенный сардоническим хохотом горожан и авантюристов, приблизился к гасконцу, угрожающе размахивая кастрюлей.

— Вон отсюда, пьянчуга, — завопил он, — или я разобью тебе морду!.. Пошел!.. Пошел!.. Мне не нужны скандалы!

Дон Баррехо, только что бывший красным, побледнел.

— Ничтожество! — загремел он. — Мордой наделены животные, у людей, тем более у гасконцев, морд не бывает! Сравнить меня со свиньей… Да я выпущу твою кровь и напою ею это почтенное общество.

Крики возмущения раздались среди присутствующих.

— Пей сам!

— Черт возьми! — закричал гасконец. — Тогда ею напьется моя шпага!..

— Если у нее жажда, — вставил слово не перестававший улыбаться Мендоса.

Трактирщик сделал несколько шагов вперед, не переставая размахивать своей огромной кастрюлей.

Он был высоким и толстым, как и бородатый авантюрист, и способен был проучить хвастуна с берегов Бискайского залива, если бы в руках у него оказалось оружие получше кастрюли.

Однако он был уверен в поддержке своих адъютантов и клиентов, а потому безбоязненно приблизился к гасконцу, не переставая кричать:

— Так уходишь ты или нет, пьянчуга? Мою таверну посещают порядочные люди; они не хотят, чтобы им мешали.

— И, как бараны, позволяют обдирать себя, — отвечал гасконец. — А ты самый гнусный ворюга, которого я когда-либо встречал на этом свете.

— Это я-то ворюга?! — заорал рассвирепевший трактирщик. — Ну, сейчас ты у меня огребешь!

Он сделал еще шаг вперед, намереваясь пустить в ход свою кастрюлю.

Гасконец, который после многочисленных возлияний, должно быть, потерял ориентировку, величественным жестом выхватил из ножен свою драгинассу и принял защитную стойку, крикнув Мендосе:

— Вперед, гасконцы!

Морской волк по-прежнему спокойно сидел перед своей чашей, еще почти полной.

— Что такое? — сказал он. — Я же баск, живущий на другом берегу Бискайского залива!

Дон Баррехо нахмурился, потом бросился, словно разъяренный бык, на трактирщика, вопя как одержимый:

— Дорогу гасконцам!

Его драгинасса с оглушительным лязгом наткнулась на кастрюлю, отшвырнув ее в другой угол зала, потом гасконец наткнулся на хозяйского слугу, у которого на вертеле все еще красовалась утка.

Гасконец исключительным по точности уколом нанизал ее на свою шпагу, а потом стряхнул на стол, прямо перед Мендосой. Вся операция заняла несколько секунд.

— Это нам на ужин, приятель! — крикнул гасконец. — После хереса у меня удивительный аппетит. Мы съедим ее, когда я перебью всю эту челядь. Вот чему можно научиться у гасконцев!

Трактирщик и его помощники, испуганные действиями этого неустрашимого забияки, мигом укрылись на кухне, побросав свои вертела; однако бородач не сдвинулся с места; это был настоящий авантюрист, побывавший в Мексике или, может быть, в Перу.

— Сеньор, — сказал он, выступая вперед и обнажая свою длинную шпагу. — Против поваров вы деретесь отлично, вы даже кастрюлю обратили в бегство. А как насчет шпаги? Хотелось бы посмотреть, способны ли вы справиться с нею. Вы так насмешили нас, а теперь начинаете надоедать. Либо убирайтесь, либо мы поставим вам свечку.

Мендоса, до той поры лишь посмеивавшийся, поднялся, мигом обнажив свою шпагу.

Дон Баррехо повернулся к нему:

— Оле, приятель, оставьте это гасконцам. Пусть баски вмешаются позже, если в этом будет нужда.

— Вы слишком много выпили и легко можете пропустить укол.

— Сейчас, приятель, я опровергну ваши слова.

Бородач бросил свою шпагу на пол, возмущенно сказав:

— Мне кажется, что здесь слишком много болтают. Может быть, это вы попугаи?

— Если я не ослышался, вы назвали гасконца попугаем! — крикнул дон Баррехо.

— Гасконец — не гасконец… Скажу вам, что если уж не попугаи, то вы самые настоящие рыжие обезьяны! — бросил авантюрист, все больше заводясь.

— Вы слышали, приятель? — спросил гасконец, поворачиваясь к Мендосе, который с трудом сдерживал смех. — Нас назвали рыжими обезьянами.

— Пока что только вас, — ответил флибустьер.

— Это я и вам говорю, — сказал раздраженный авантюрист.

— Слышали, приятель? — спросил гасконец.

Мендоса положил шпагу на стол, потом достал из-под камзола наваху[50] и раскрыл ее.

В глубоком молчании, воцарившемся в зале, прозвучал его низкий голос:

— Если мой друг не повергнет вас на пол, то вот это оружие, а оно не длиннее трети вашей шпаги, перережет вам горло. Слово баска!..

— Кончай хвастаться! — крикнул авантюрист.

— Ого, приятель, подождите, пока я укорочу ему бороду, — сказал Мендосе гасконец. — Надо только направить клинок.

— Ну а прежде я засуну тебе в рот твои кишки!

— Гасконцы не едят таких блюд, — ответил дон Баррехо.

— Заткнись, негодяй!

— Это я-то негодяй?!

— Шут!

— Это я-то шут?!

— Трус!

— Сказать такое гасконцу!

— Иди-ка сюда, мошенник!

— Сейчас я займусь твоей бородой!

Гасконец бросился вперед, выставив вперед шпагу и угрожая проткнуть авантюриста насквозь.

Тот живо отскочил назад и принял защитную стойку.

— Ты не владеешь шпагой, — сказал гасконец. — Ты думал, что перед тобой индеец, а не мастер шпажного боя. Да выстави ты чуть подальше правую ногу, черт возьми!.. Так защищаются школяры.

— Желторотый!.. Вот, получи! — прорычал авантюрист, устремляясь в бешеную атаку.

Гасконец ловко парировал его выпад.

— Атаковать надо не так, — поучал дон Баррехо. — Ваш учитель ничего не стоит, он обыкновенный осел.

— Может быть, вы станете учить меня фехтованию? — тяжело дыша, крикнул бородач.

— Гасконец может обучить фехтованию всех шпажистов мира, исключая итальянцев. О!.. Те действительно грозны. Они заставят попотеть любого.

— Перестаньте болтать, деритесь, рыжая обезьяна!

Посетители таверны прижались к стенам, чтобы не быть задетыми шпагами. В третий раз они разразились громким смехом.

Гасконец злобно посмотрел на них.

— Тише или потом придет ваша очередь, — бросил он хохочущим. — Рыжие обезьяны порой бывают очень опасными.

— Хватить болтать! — заорал авантюрист. — К бою! Или вы у меня вдоволь напьетесь.

— Сделайте одолжение, только предупреждаю вас, что свой кубок я выпью после того, как подрежу вам бороду и выцежу немножко вашей крови. А нога ваша все еще не на месте!.. Выставите ее еще немножко вперед!..

— Это уже слишком!..

— И еще немножко: поднимите левую руку. Что за черт!.. Ваш учитель не стоит даже выеденного яйца.

Ответом стал новый стремительный выпад, который, без сомнения, пронзил бы гасконца насквозь, если бы тот не поставил защиту.

— Вот превосходный выпад, — сказал дон Баррехо. — Нет, ваш учитель был не таким уж ослом.

— Он был из Брабанта, — сказал авантюрист.

— Фламандская школа — самая лучшая, ничего не скажешь. И вы тоже из Брабанта?

— Конечно.

— Ба!.. А я-то принял вас за настоящего испанца.

— Нет, я фламандец.

— Не жалею, что узнал об этом, — сказал дон Баррехо, по-прежнему спокойный. — До этой минуты я не знал этой школы. Ну-ка, сделайте еще один выпад.

— Вы думаете, мы находимся в фехтовальном зале? Берегитесь, я хочу убить вас.

— Сделайте милость, не обращайте на меня внимания, — сказал дон Баррехо.

— Тогда защищайтесь!

Гасконец отскочил назад и с изумлением посмотрел на противника.

— Это мастерский выпад, — проговорил он. — Дело начинает становиться серьезным. Смелее, гасконец!

Авантюрист снова бросился в атаку, решив покончить с этим чертовым болтуном.

Он молниеносно сделал четыре или пять выпадов, один за другим, потом, убедившись, что не достиг цели, перехватил драгинассу из правой руки в левую, крикнув гасконцу, все время парировавшему его выпады с поразительной ловкостью:

— А сейчас я покажу вам секретный выпад, которому меня научил осел, как вы назвали моего учителя.

Потом, повернувшись к трактирщику и его помощникам, неподвижно стоявшим в дверях кухни, добавил:

— Приготовьте сеньору свечи: через полминуты он будет мертв!

Гасконца охватил приступ гнева.

— Гром и молния! — воскликнул он. — Вы хотите испугать меня? Если бы я не был гасконцем, то, признаюсь, сеньор бородач, ваши мрачные слова глубоко бы тронули меня.

Потом, заметив трактирщика, вернувшегося с двумя свечками в руках, сказал ему:

— Отнесите свечи пока назад. Я еще жив, черт возьми! И я совсем не уверен, что шпага этого сеньора рассечет надвое мой каркас. Сделан я не из хлебного мякиша: там, внутри, есть еще кости, и это — гасконские кости!

— Хвастун! — закричали авантюристы и горожане.

Мендоса схватил шпагу и, сделав пару шагов в их направлении, сердито сказал:

— Тихо вы!.. Здесь на карту поставлены две человеческие жизни, и вам не следует болтать. Дон Баррехо! Берегитесь!..

— Позвольте мне закончить дело, приятель, — ответил гасконец. — Мне очень интересно познакомиться со знаменитыми секретными выпадами фламандских мастеров. Когда я вернусь на родину, буду обучать им моих друзей.

Удивительное спокойствие грозного дуэлянта подействовало на посетителей таверны.

В зале воцарилась глубокая тишина. Можно бы даже сказать, что все затаили дыхание, чтобы не мешать двум врагам.

Бородач встал в защитную стойку, согнув ноги в коленях и сгруппировавшись, — возможно, для того чтобы не быть легкой мишенью для гасконца.

Его длинная шпага была выставлена вперед; рука совершенно не колебалась. Разумеется, он готовил свой тайный выпад.

Дон Баррехо пристально посмотрел на него, словно пытаясь прочесть в глазах противника порядок готовившихся им движений.

Он встал во вторую позицию, полностью раскрывшись.

— Должно быть, он очень уверен в себе, — пробормотал Мендоса, который и сам был отличным шпажистом, — иначе не поступал бы подобным образом. Так в чем задержка?

Фламандец продолжал прижиматься к полу, даже коснулся левой рукой половиц и тянулся вперед, все время держа шпагу прямо перед собой.

Гасконец внимательно следил за его странными движениями, задаваясь — не без некоторого беспокойства — вопросом, какого рода удар нанесет этот бородатый человек.

Конечно, он предпочел бы бешеную атаку, сопровождаемую криками и широкими движениями держащей оружие руки. Тем не менее этот человеческий экземпляр сохранял удивительное спокойствие и ни на мгновение не спускал глаз с фламандца. Можно бы даже сказать, что он пытался околдовать бородача, как это делают змеи с мелкими пташками.

В зале сохранялась глубокая тишина. Все напряженно ожидали этого ужасного удара, который, вероятно, должен был послать на тот свет одного из двух противников.

Внезапно фламандец, не перестававший пригибаться к полу, вытягиваясь как гремучая змея, резко выпрямился.

Его клинок сверкнул на одно мгновение и устремился к гасконцу, он был направлен уже не в сердце, а в низ живота.

Послышался сухой стук, и, к безмерному удивлению всех присутствующих, драгинасса фламандца, вместо того чтобы разорвать внутренности дона Баррехо, отлетела в глубину зала, разбив несколько бутылок, стоявших на столе.

Фламандец быстро поднялся, с изумлением глядя на хохотавшего до упаду гасконца, в то время как зрители разразились бурной овацией. Слышались выкрики:

— Отличная защита!..

— Изумительно!..

— Вы же знаменитый фехтовальщик!..

— Угостим его вином, карамба!..

Покрасневший от гнева бородач приблизился к гасконцу и сказал:

— Вы победили, убейте меня!..

— Ну что вы!.. Я не бью даже москитов, даже тех, кто порой мешает мне спать. И потом скажите, что мне делать с вашей кожей? Возможно, шкура ягуара или кугуара что-нибудь да стоит, а вот человечью я мог бы предложить только дарьенским людоедам, но они слишком далеки.

— Так вы что, неприступная крепость?

— Гасконская скала, — ответил дон Баррехо.

— Что я теперь могу сделать для вас? Подобрать свою драгинассу и возобновить дуэль?

— Спокойно, кабальеро, — выступил вперед трактирщик. — Вы не пустите в ход свою шпагу, пока вон тот сеньор не заплатит мне за четыре бутылки агуардьенте и две бутылки настоящей малаги, которые он разбил.

— Кто это тот сеньор? — спросил гасконец.

— Вы.

— И вы хотите, чтобы я заплатил?

— Десять пиастров.

— Ба!.. Воровской пес! — крикнул гасконец. — Сначала ты украл у нас дублон, дав выпить что-то ядовитое, а теперь хочешь уворовать еще больше?

— Довольно! — заорал разъяренный трактирщик. — Я сыт вами по горло!.. Убирайся, подлец!

— Это ты мне?

— Сатанинское отродье! — взорвался фламандец. — Хозяин помешался! Дай-ка мою шпагу или я вылью еще и бочки, хранящиеся у тебя в подвале.

— Заплатите мне десять пиастров! — визжал трактирщик.

Гасконец крутанулся на пятках и закричал в ответ:

— Гасконцы, баски и фламандцы, вперед!.. Прикончим этого нахала!

Однако нахал, хотя и не был человеком с оружием, оказался далеко не робкого десятка. Он швырнул в обоих флибустьеров и присоединившегося к ним фламандца кастрюлю, а его помощники, рассвирепевшие не менее своего хозяина, принялись швырять тарелки и бутылки, наполнив таверну адским грохотом.

Испуганные посетители, опасаясь вернуться домой с разбитыми головами, широко распахнули дверь и со всех ног помчались по улице.

Гасконец, Мендоса и фламандец бесстрашно противостояли атаке хозяина и четырех его людей, швыряя во всех направлениях стулья и табуретки, разбивая фляги и бутыли.

Херес, малага, аликанте, порто и агуардьенте лились на столы и скамьи, а тарелки, бутылки, кастрюли, ведра, сковороды и вертела продолжали летать по залу, увеличивая сумму убытков.

— Укокошим этих плутов! — диким голосом орал гасконец, яростно сражаясь с настоящим градом снарядов, отражая летящие предметы шпагой.

Фламандец оторвал прибитый к полу стол, повалил его на бок и укрылся за ним, посылая с поразительной скоростью по адресу хозяев бутылки и мелкие тарелки, тогда как баск не прекращал швырять табуретки.

Битва эта продолжалась уже несколько минут, когда один из только что убежавших посетителей, вернулся с криком:

— Дозор!.. Бегите!..

Гасконец ухватился за стол, за которым укрывался Мендоса, и швырнул его в хозяина и его помощников, разбив добрую полусотню бутылок, выставленных на стойке.

Хозяйская пятерка, напуганная грохотом разбитого стекла, высунулась в дверь и заорала во все горло:

— Сюда, стража!.. Убивают!..

— Смываемся! — сказал фламандец. — Сеньоры, здесь есть другой выход, из кухни!

— Показывайте дорогу, — сказал гасконец.

— А где моя драгинасса?

— Ее унес этот чертов хозяин.

— Ворюга!..

— Я же вам говорил, что он патентованный жулик! — сказал дон Баррехо. — У нас он украл дублон!

— Бежим! — закричал Мендоса.

Три авантюриста устремились к кухне, прыгая по столам и табуреткам, загромождавшим проход.

— Сатанюга! — крикнул бородач. — Он запер дверь!..

— Прыгаем из окон, — сказал гасконец. — Их здесь два, если не ошибаюсь. Сеньор баск, выдавите одно из них.

— Оставьте это для меня, — попросил фламандец. — Я же силен, как бык.

— И в самом деле: у вас крепкие плечи, много мяса и много костей, — ответил гасконец.

Фламандец, увидев висящую на стене деревянную колотушку, несомненно, служившую поварам для отбивания кусков мяса, схватил ее и с такой силой ударил по переплетам окна, что оно с дьявольским грохотом вывалилось на улицу.

Сразу же послышались пять или шесть голосов.

— Ого!.. Вы что, людей там убиваете?

— Что происходит сегодня вечером в этой таверне?

— Может, началась революция?

Гасконец проворно запрыгнул на подоконник и выскочил на улицу, попав точно в середину группы гуляющих полуночников.

— Кто вы? — хором закричали они.

— Спасайтесь! — заорал гасконец. — Из клетки выскочил ягуар и сожрал хозяина!

Услышав это, гуляющие пустились наутек и с молниеносной быстротой скрылись в улочках города.

— Гениальный человек, — сказал фламандец, в свою очередь оказавшийся на улице. — Кто решится войти внутрь, зная, что там свирепствует ягуар? А!.. Блестящая находка!

Последним выпрыгнул баск.

— Оставьте ягуаров и кугуаров, шевелите ногами, — сказал он. — Может, вы хотите, чтобы вас забрал дозор?

— Попутного ветра! — закричал гасконец, вытягивая свои длиннющие и худющие ноги. — Заставим дозор побегать. Сеньор фламандец, смотрите: гасконцы и баски проворны, как олени.

— Знаю, — ответил бородач, разгоняясь.

Так они и бежали втроем вдоль ручейка, казалось, перерезавшего пополам Пуэбло-Вьехо.

Они пробежали двести или триста шагов и свернули в поперечную улицу, заполненную прохожими.

Как только беглецы появились на этой улице, эти прохожие подняли крик.

— Вот эти воры!..

— Стой!.. Стой!..

— Зовите дозор!

— Проклятый хозяин! — крикнул гасконец, обнажая свою драгинассу. — Он все время путается под ногами!.. Сейчас я его зарежу, как петуха!..

— Проложите лучше проход! — крикнул фламандец, оставшийся безоружным.

Гасконец врезался в группу прохожих, нанося налево и направо удары плашмя, а в это время Мендоса покалывал кончиком своей шпаги самых близких к нему горожан и кричал:

— Место!.. Место!.. За нами гонится взбесившийся ягуар!

И здесь эти слова вызвали всеобщее бегство. Только трактирщик, знавший, что в его заведении нет никаких диких зверей, отпрыгнул в сторону, продолжая кричать:

— Помогите!.. Воры!.. Сюда, дозор!

Гасконец и оба его приятеля пустились наутек, а из недалекой таверны выбежали двое стражников с алебардами и двое — с аркебузами; на них были стальные кирасы и шлемы.

— Убейте их! — орал трактирщик. — Это флибустьеры!

Большего и не надо было стражникам, чтобы на ногах у них выросли крылья. Флибустьеров так сильно боялись, что выпускать их безнаказанными не следовало, а поэтому четверо бравых солдат пустились в погоню за беглецами, крича, в свою очередь:

— Стой!.. Стой!.. Флибустьеры!.. К оружию!.. К оружию!..

— Гром и молния! — выругался гасконец. — Вот мы и вляпались!.. Ходу, Мендоса!.. Ходу, фламандец!..

— У меня не такие ноги, как у басков и гасконцев! — пробормотал бородач, пыхтевший, как кузнечные меха. — Из фламандца не сделаешь гончую!

Так или иначе, ругаясь и тяжело дыша, но он держался за ловкими сынами Бискайского залива, которые мчались, словно зайцы, преследуемые легавыми.

Однако эта вторая гонка длилась недолго, потому что гасконец, опередивший всех, внезапно остановился, отпрыгнув даже на три-четыре шага назад.

— Что там такое? — спросил Мендоса, подбежавший следом.

— Тупик!

— И нет никакой щели?

— Нет, приятель.

— Давайте перелезем через дом, закрывающий проход!.. Для гасконцев нет ничего невозможного.

— Нет, я не кошка.

— Тогда нас схватят!.. Дозор за спиной! — сказал фламандец. — Дайте мне шпагу.

— Что вы будете ею делать? — спросил баск.

— Брошусь на дозор.

— И дадите подстрелить себя? Холодное оружие бессильно против аркебуз.

— Думаю, господа, — сказал дон Баррехо, вкладывая шпагу в ножны, — что занимательная сцена закончится именно здесь, в этом глухом тупике. А виновата во всем ваша борода, сеньор фламандец. Если бы вы сидели тихо, я убил бы этого жулика из таверны, и все бы закончилось там.

— Если бы я только знал, обрезал бы ее, — ответил фламандец.

— А вот и дозор, — сказал Мендоса, тоже вкладывая шпагу в ножны. — Теперь мы пропали.

— Пока еще нет, приятель, — ответил гасконец. — Положитесь на меня и увидите, какую партию в кости я разыграю в Пуэбло-Вьехо!.. Уверен, что мне удастся убить dos pajaros en un golpe,[51] как говорят эти испанцы. Сеньор фламандец, у вас есть сигары?

— Кубинские, да еще из лучших.

— Дайте мне одну, а сами закурите другую. Боже мой!.. Как хорошо — подымить, подставив луне бороду.

В это мгновение в тупиковой улочке появились двое солдат с алебардами и двое — с аркебузами. Раздался повелительный голос:

— Сдавайтесь или откроем огонь!..

Ни гасконец, ни Мендоса, ни тем более фламандец ничего не ответили.

Они спокойно стояли один против другого, раскуривая — как обычные, мирные горожане — длинные кубинские сигары, ожидая удара колокола, с которым можно отправляться спать.

— Сдавайтесь или мы откроем огонь! — во второй раз крикнул старший.

Гасконец обернулся, выпустив в воздух облачко ароматного дыма.

— Простите, кабальерос, — сказал он, ступив в полосу лунного света, падавшего в промежуток между двумя коньками крыши, — вы это нам?

— Разве вы не те бандиты, что разгромили таверну «Эль Моро»? — спросил старший, направляя свою алебарду на гасконца.

— Что это вам взбрело в голову, кабальеро? — возмутился гасконец. — Назвать меня бандитом? Разве вам не известно, что перед вами стоит благороднейший дон Арамехо дей Мендоса и Аликанте и Бермехо де лос Анхелос и…

— Значит, мы потеряли следы этих мошенников, — сконфузился старшина дозора. — Вы тут не видели бегущих людей?

— Мы слышали торопливые шаги в той стороне улицы, — ответил Мендоса.

— Сеньоры, вы здесь живете?

— Вот в этом самом доме, что находится прямо перед вами, — вступил в разговор фламандец.

— Братва, — сказал солдат, обращаясь к своим товарищам, — надо начинать охоту заново. Спокойной ночи, кабальерос!

Просто чудо, что трое авантюристов не разразились оглушительным смехом.

— Вы в самом деле гениальный человек, — во второй раз повторил фламандец, смотря на гасконца с искренним восхищением. — Сначала был ягуар, пожирающий людей, который мог побеспокоить нас, а теперь куча звонких имен послала стражников гулять в других местах, сеньор дон Арамехо дей Мендоса и Аликанте и Бермехо де лос Анхелос…

— И граф д’Алкала, — добавил гасконец, чуть не лопавшийся от смеха.

— И гранд Испании, — добавил моряк. — Этот прохвост даже мое имя использовал.

— Ну, а теперь что будем делать? — спросил фламандец. — Вы действительно живете здесь?

— Это вы сказали, не я, — ответил гасконец.

— Верно, а я и позабыл. Но у вас ведь есть какое-то жилье.

— А вы по ночам спите посреди улицы? — спросил Мендоса. — Ведь у вас есть какая-нибудь комната или, по крайней мере, какая-нибудь конура.

— Я только утром прибыл в этот город и рассчитывал расположиться в таверне «Эль Моро».

— Ну, а наш дом несколько далековат, — сказал гасконец.

— Ничего, у меня длинные ноги.

— Он расположен за городом, по пути к тихоокеанскому побережью.

Фламандец подозрительно посмотрел на Мендосу и гасконца.

— Ну, — сказал он, — такие отважные люди не могут быть никем иным…

— Что вы хотите сказать? — сказал гасконец, хмуря брови.

— Кроме как авантюристами, похожими на меня. У меня нет никакой другой профессии, я умею только драться, когда представляется случай.

— Тогда вы очень богаты.

— Ну… Я сколотил кое-какую сумму на золотых рудниках в Коста-Рике.

Гасконец посмотрел на Мендосу.

— Хороший новобранец, — ответил баск.

— Хотите пойти с нами? — спросил Баррехо.

— Всегда следую за людьми со шпагами; я люблю рискованные приключения, — ответил фламандец.

— Даже в том случае, когда эти люди… предположим такое… флибустьеры.

— Я всегда мечтал присоединиться к этим жутким бродягам. Ван Хорн был тоже из Брабанта.

— А я сражался под командой Ван Хорна, — сказал Мендоса.

— Какая удача!.. Я мечтал отправиться на Тортугу и завербоваться.

— Нет надобности совершать столь далекое и опасное путешествие, — сказал баск. — Флибустьеры находятся гораздо ближе, чем вы думаете. Через несколько дней вы увидите, как они опустошают бутылки и бочонки в таверне «Эль Моро».

— А испанцы об этом не знают?

— Нет, и остерегайтесь, чтобы они этого не узнали от вас.

— Фламандец никогда не предаст.

— Тогда пойдемте с нами, — сказал гасконец. — Попытаемся покинуть город до восхода солнца. Наша миссия уже закончена, и граф, должно быть, проявляет нетерпение.

— Надо постараться не наткнуться на дозор, — сказал Мендоса. — Если разошелся слух, пущенный этим мошенником из таверны, о том, что мы флибустьеры, маркиз де Монтелимар бросит по нашим следам своих лучших солдат.

— Вот и я этого боюсь, — поделился своими опасениями гасконец. — Как бы там ни было, мы не можем оставаться всю ночь перед этим домом, который никогда нашим не был.

— Наблюдать луну и курить сигары, — добавил фламандец.

— В путь, — решительно произнес баск. — Попытаемся достичь большого леса.

— Но вы не найдете другого дона Баррехо на страже у западных ворот, — улыбнулся гасконец.

— Мы спустимся с бастиона, дружище.

Они прислушались и, не уловив никакого шума, отправились в путь, торопясь покинуть ловушку, чуть не ставшую для них роковой.

Они уже почти прошли всю тупиковую улочку, когда гасконец, шедший впереди всех и подошедший к последнему углу, внезапно остановился, потянувшись рукой к драгинассе.

— Эй, друзья, — сказал он. — Кажется, фортуна нам сегодня не благоприятствует.

— Дозор? — в один голос тревожно спросили Мендоса и фламандец.

— К нам приближаются какие-то люди с факелами. Вижу, как поблескивают кирасы и аркебузы.

— Канальи! — выругался Мендоса. — Неужели они нас задержат?

Он сделал несколько шагов вперед, обогнув угол последнего дома с правой стороны.

Гасконец не обманулся: приближались семь или восемь человек, освещая дорогу факелами. Это были солдаты, но за ними баск заметил крупного мужчину, одетого в белое; он нес фонарь.

— Клянусь гибелью всех тихоокеанских акул! — вырвалось у него, и баск быстро отступил назад. — Это хозяин «Эль Моро!» Мы погибли!

— Попытаемся добавить ко всем моим титулам еще один: графа д’Алкала, — сказал гасконец. — Как знать, не отпустит ли нас дозор еще раз.

— Если бы не трактирщик!..

— Мы совершили большую ошибку, не выпустив у него кишки, когда он хотел ограбить нас еще на десять пиастров.

— Точно, — согласился фламандец.

— Если бы мы заплатили, он оставил бы нас в покое, — сказал Мендоса.

— Посмотрим, можно ли это исправить, — отозвался дон Баррехо. — Давайте опять займем места у дома, который якобы должен быть нашим, и возобновим беседу добропорядочных горожан, которым совсем не хочется спать, пока светит луна.

Они быстрым шагом вернулись на прежнее место и спокойно продолжали курить и болтать.

Именно в этот момент показался дозор, усиленный еще двумя аркебузирами и сопровождаемый проклятым трактирщиком. Увидев стоящую троицу, старший крикнул:

— Вот они!.. Посмотрим, те ли это!..

— Уверен, что не обманулся, — громко сказал трактирщик. — Они не могли сбежать так быстро. Мои помощники следили за всеми улицами, чтобы они не исчезли. Клянусь вам, это флибустьеры.

— Пусть тебя дьявол унесет в ад, — пробормотал гасконец, сделав страшную гримасу. — Этот негодяй все испортит. Если бы я мог тебя схватить, мы бы посчитались, слово гасконца.

Старший дозора вышел вперед с обнаженной шпагой в правой руке и факелом в левой.

— Как? — сказал он. — Вы еще здесь, сеньор д’Арамехо дей Мендоса и Аликанте и Бермехо де лос Анхелос…

— И граф д’Алкала, — добавил гасконец, оборачиваясь и принимая позу обиженного сеньора. — Вы недовольны, сеньор солдат?

— Почему вы не отправились спать?

— Потому что мы спорим о Луне. Вы можете сказать нам, обитаема она или нет?

— Вы хотите, чтобы я знал это, сеньор?..

— Граф д’Алкала, черт возьми!..

— Граф, как бы не так! — ухмыльнулся подоспевший трактирщик, который смахивал заливавший лицо пот салфеткой, служившей ему для вытирания терракотовых чашек. — Вот он, мой человек.

Гасконец повернулся к мошеннику, жестко спросив его:

— Кто вы?

— Хозяин таверны «Эль Моро». Не делайте глупое лицо, сеньор. Я узнал вас и точно так же узнал ваших дружков.

— Сеньор командир, — сказал гасконец, притворяясь крайне удивленным. — Разве нет в этом городе лечебницы для сумасшедших? Если ее уже построили, закройте там этого слабоумного и держите его под двойным замком.

— Уверяю вас, что это как раз тот человек! — настаивал хозяин. — Он хотел перерезать горло или распороть живот тому, другому, бородачу, который теперь стал его дружком. Это флибустьеры!.. Клянусь вам.

— Сатанинское отродье! — закричал Мендоса, выступая вперед с обнаженной шпагой. — Кто ты такой, негодяй, что осмеливаешься оскорблять графа д’Алкала, моего хозяина? Откуда ты выкатился? Что хочешь от людей нашего уровня?

— Ну, да. Этот человек безумен, — поддержал гасконца фламандец. — Я никогда не ссорился с моим хозяином, графом д’Алкала.

— Мошенники! Да вы же выпили в моей таверне вина на целый дублон.

Старшина дозора уже и не знал, чью сторону ему принять. Кому верить: этому дворянчику с целым букетом титулов или трактирщику?

— Сеньор граф, — наконец сказал он, — следуйте за мной в кабильдо.[52] Я должен выяснить это дело. Хозяина таверны «Эль Моро» я знаю как порядочного человека.

— Как?! — взорвался гасконец. — Вы хотите отвести в тюрьму сеньора д’Арамехо дей Мендоса и Аликанте и Бермехо де лос Анхелос, графа д’Алкала? Я буду жаловаться маркизу де Монтелимар, моему другу, и добьюсь, чтобы вас посадили под арест недельки на две, сеньор командир.

— Долг повелевает мне не оставлять вас ни на секунду на свободе, сеньор граф, — сказал в ответ солдат. — Вот стоит человек, известный всему Пуэбло-Вьехо. Он вас обвиняет.

— А вот еще четыре моих помощника, — сказал трактирщик.

Гасконец обменялся быстрым взглядом со своими товарищами, потом, поняв, что сопротивление четырем аркебузам и двум алебардам было бы опасным, учитывая к тому же безоружного фламандца, раздраженно сказал:

— Графа д’Алкала еще никогда не запирали в кабильдо. Если вы хотите арестовать меня, то ведите в губернаторский дворец. Думаю, что там найдутся помещения, чтобы закрыть, хоть на тридцать железных решеток, честных людей. Но завтра, негодяй-трактирщик, ты узнаешь, кто я такой и что за люди меня сопровождают. Тогда дрожи за свою шкуру!..

— Не вы будете цедить вино из моих бочек, — ответил хозяин, все еще взбешенный.

— Увидишь, друг!.. Сеньор командир, мы готовы. Но заявляю вам, что если вы поведете нас в кабильдо, заработают наши шпаги.

— Поскольку вы объявили себя другом маркиза де Монтелимар, губернатора города, я отведу вас к нему, — сказал солдат. — С меня хватит этого грязного дела.

— Дружище, — обратился гасконец к фламандцу, — вы хорошо запаслись сигарами, как я приказал?

— Да, сеньор граф, — ответил бородач. — Вы хорошо знаете, что я никогда не забываю ваших приказаний.

— Тогда дайте покурить дозору.

Фламандец вынул из внутреннего кармана пригоршню настоящих кубинских сигар и предложил их солдатам, которые не заставили просить себя и взяли любезный подарок.

— Но не трактирщику, — сказал фальшивый граф. — Он заслуживает только веревку на шею. А теперь, господа, пошли спать в губернаторский дом. Завтра это грязное дело кончится и мошенник-трактирщик принесет мне свои извинения. Идемте.

— А вы идите в свою гостиницу, — сказал старшой хозяину таверны. — Пока что вы нам не нужны.

— Хорошенько смотрите за ними, потому что эта троица может сыграть с вами злую шутку. Еще раз говорю вам, что это — большие злодеи.

— Закрой клюв, грязный попугай, — оборвал его угрожающе «граф». — А теперь убирайся, или я, даже в присутствии этих храбрых воинов, научу тебя, сколько стоит оскорбление, нанесенное графу д’Алкала.

— Давай, уходи, до завтра, — сказал старшой дозора, взяв трактирщика за плечи и подталкивая его.

— Что такое?! Негодяи!..

— Хватит! Каррай! Уходите, или я и вас арестую.

— А теперь я подумываю, не убить ли его, — сказал фламандец.

— Сеньоры! — сказал старшой дозора, наслаждаясь сигарой, подаренной ему авантюристом. — Прошу вас следовать за мной во дворец губернатора. Надеюсь, что это дело кончится для всех хорошо.

Трое солдат с аркебузами заняли места впереди авантюристов, четвертый стрелок и оба алебардщика — позади; в таком порядке они и отправились к дворцу, а трактирщик, ничуть не удовлетворенный, пошел в другую сторону, что-то бормоча.

Мендоса коснулся колена гасконца.

— А теперь что? — спросил он его вполголоса.

— Ни о чем не беспокойтесь, приятель, — ответил дон Баррехо. — Сейчас часы бьют полночь, а его сиятельство губернатор не пьет шоколада раньше девяти или десяти часов. За девять часов бравый гасконец сможет перевернуть мир, если захочет.

Моряк покачал головой, как человек, слабо верящий подобному хвастовству, но поостерегся прокомментировать, дабы не зародить сомнение у солдат, хотя все они были заняты курением сигар бородача, и в самом деле превосходных.

Пересекши четыре или пять улиц, маленький отряд оказался на обширной площади, посреди которой высилась великолепная церковь огромных размеров: та самая церковь, в которой переживут ужасные минуты жители маленького городка.

Перед нею находился небольшой дворец с зубцами и башенками по верху и широкими воротами, открывавшимися в обширный внутренний двор. Это было жилище его превосходительства маркиза де Монтелимара, губернатора Пуэбло-Вьехо.

Большая лампа, состоявшая из семи или восьми свечей, закрытых внутри огромного шара из желтого стекла, освещала вход, который охраняли два солдата с алебардами.

— Его превосходительство спят, — сказал старшой, окинув взглядом темные закрытые окна.

— Это не страшно, — отозвался гасконец. — Шоколад он мне предложит завтра, когда встанет. О!.. Мы так долго знаем друг друга.

— Я попрошу для вас и ваших сотоварищей хорошую комнату, хорошие постели…

— Бутылки и ужин, — прервал его дон Баррехо. — Мне надо потратить дублоны, которые не знают, что им делать в глубине моих карманов. Вероятно, они очень скучают, как и их хозяин. Вот вам дублон, чтобы нам дали поесть и выпить. Я слишком раздражен, чтобы сразу лечь спать.

— Сделаю все возможное, чтобы удовлетворить вас, — ответил старшой дозора, который, в сущности, в глубине души был добрым человеком. — У его превосходительства хорошая кухня, а повар, говорят, просто отличный; пойду проверю, что там осталось от ужина повкуснее.

Он обменялся несколькими словами со стражниками и отвел пленников по великолепной широкой лестнице из желтого мрамора в комнату на втором этаже; двери ее были открыты.

— Подождите меня там, внутри, а я пойду предупрежу дворецкого его превосходительства.

Гасконец и его друзья вошли в комнату, а дозор остался на страже перед дверью…

Хотя полночь уже наступила, комната еще была освещена парой свечей.

Это, пожалуй, был зал, обставленный без шика: вся меблировка состояла из огромного стола, покрытого зеленой скатертью, дюжины стульев и двух шкафов, забитых пыльными фолиантами.

— Может быть, здесь находится библиотека его превосходительства? — спросил гасконец.

— Похоже, — ответил Мендоса, внимательно осматривавший все углы в надежде найти незамеченный командиром дозора выход.

— А на окнах есть решетки? — спросил гасконец.

Фламандец поднял тяжелые шторы и нахмурился.

— Это тюремный зал, сеньоры, — сказал он. — Старшой дозора, несмотря на свой простецкий вид, продувная бестия.

— И как вы теперь освободитесь отсюда, дон Баррехо? — спросил Мендоса после внимательного осмотра комнаты. — Ваш друг-губернатор узнает вас?

— Мой друг!.. Я никогда в жизни не видел маркиза!.. Но не слишком задумывайтесь над этим вопросом, сеньор баск. Комедия еще не окончена.

Фламандец с изумлением посмотрел на него.

— Вы кто, дьявол? — промолвил он.

Гасконец обернулся и попытался разглядеть что-то на своей спине.

— Нет, хвоста нет, — ответил он. — Как же я могу быть дьяволом без этого черного или рыжего дополнения? А поскольку его у меня нет, можно сказать, что я такой же человек, как вы, сеньор фламандец.

— Ну, если вы и в самом деле не Вельзевул, то уж его близкий родственник — это точно, — рассмеялся Мендоса.

В этот момент дверь открылась и вошел старшой дозора, за которым шли двое африканских слуг, несших покрытые салфетками корзинки.

— Сеньор граф д’Алкала, — сказал солдат, обращаясь к гасконцу, — мне очень жаль, но я должен вам сообщить, что других, более удобных, покоев во дворце его превосходительства нет и вам придется провести ночь здесь. Если желаете, я прикажу принести матрасы.

— Не стоит, — ответил дон Баррехо. — Мы больше хотим есть, чем спать, пить, а не отдыхать, нам достаточно пары стульев. Я — человек военный, да и мои слуги привыкли спать на голой земле, когда мы отправляемся в поход.

— А еще я должен объявить, сеньор граф, что получил приказ не покидать вас.

— О!.. — нахмурился гасконец. — Вы что, не сказали ему, что я граф д’Алкала?

— Я даже добавил все ваши прочие титулы; они такие симпатичные, что еще не вылетели у меня из памяти.

Командир дозора произнес эти слова с легкой долей иронии, что не скрылось от дотошного авантюриста.

— Это меня огорчает, — надулся гасконец, пройдясь несколько раз вдоль стола. — Кажется, мне не верят.

— Я, сеньор граф, всего лишь бедный солдат и вынужден всегда повиноваться.

— По крайней мер, вы принесли нам поесть и попить?

— Все, что нашел на кухне его превосходительства господина губернатора.

— Вы должны были добавить хотя бы деревянный стаканчик и кости, чтобы сгонять несколько партеек.

— У солдата в карманах всегда есть и то, и другое. Надо же приятно проводить время, когда сдашь пост.

— Ладно, хорошо, — сказал гасконец. — Ужинайте с нами. Да, и отпустите этих двух негров. Не люблю, когда ем, видеть вокруг себя черные морды.

Старшой забрал у слуг две большие корзинки, поставил их на стол, потом дал знак невольникам, и те, низко поклонившись, быстро вышли.

Мендоса и фламандец вынуждены были пройти перед солдатом, чтобы прислуживать графу; потом они медленно опустошили обе корзинки, выложив на стол холодное мясо, пару едва начатых уток, соленый сыр, пирожные, а также полдюжины бутылок французского вина, если судить по позолоченным этикеткам.

— Давайте ужинать, — сказал гасконец с напускной ворчливостью. — Дав дублон повару его превосходительства, мы могли бы получить кое-что и получше.

— Обед не сделаешь с бухты-барахты, сеньор граф, — возразил солдат. — Уже за полночь, и все лавки закрыты.

— Хорошо, хорошо, давайте есть.

Трое авантюристов, у которых аппетит пробуждался в любое время суток, принялись уничтожать остатки ужина его превосходительства губернатора, которых с лихвой хватало даже для четверых человек.

Солдат, которому, вполне возможно, еще не приходилось сидеть перед такими прекрасно поджаренными утками, нисколько не отставал от графа д’Алкала, сеньора д’Арамехо дей Мендоса и Аликанте и Бермехо де лос Анхелос, а также прочих местностей и весьма активно атаковал бутылки, которые баск откупоривал по две за раз.

Когда все это милосердие Божье закончилось, старшой дозора, пришедший в хорошее настроение под влиянием испанских и французских вин, вытащил стаканчик и кости, после чего вся четверка сыграла несколько партий в монтес, пустив в оборот немалое количество пиастров.

Трое пленников выказывали удивительное спокойствие, однако скорее видимое, чем подлинное, потому что между швыряниями костей они не переставали поглядывать на окна, опасаясь восхода солнца.

Возможно, самым спокойным был гасконец. Видимо, этот дьявол в облике человечьем уже придумал нечто необыкновенное, чтобы вытащить себя и своих товарищей из этого путаного дела, за которым могли скрываться три крепких веревки для виселицы.

Испанцы не слишком нежны к флибустьерам, что имеет свои причины, и очень редко они выпускают из рук, когда им повезет, кого-нибудь из этих грозных бродяг, бесчинствующих в американских морях.

К сожалению, наступило утро и сквозь шторы начал пробиваться свет. Мендоса и фламандец тревожно смотрели на гасконца, который как раз в этот момент поставил десять пиастров против солдата.

Дон Баррехо, казалось, нисколько не беспокоился. Только глубокая морщина, изрезавшая его лоб, выдавала его тревогу.

Партия кончилась, гасконец положил в карман выигранные деньги, потом поднялся и сказал:

— Пришло время пойти выпить чашку шоколада к его превосходительству маркизу де Монтелимару. Он скоро встанет, сеньор солдат?

— Он ранняя пташка, как и все страстные охотники, — ответил старшой дозора.

— Тогда он уже на ногах.

— И я так полагаю.

— Вы изволите пойти и объявить, что граф д’Алкала желает приветствовать его?

— Я даже должен объяснить ему причину вашего ареста, чтобы избежать наказания.

— Тогда ступайте.

Солдат уже приподнялся, когда дверь открылась и вошел довольно пожилой господин в одежде испанского гранда.

— Сеньор управляющий его превосходительства, — сказал солдат, кланяясь.

— Кто здесь граф д’Алкала? — спросил старик.

— Это я, сеньор, — ответил гасконец, в знак приветствия слегка приподнимая правую руку.

— Его превосходительство маркиз де Монтелимар ждет вас.

— Он знает, почему меня арестовали?

— Ему рассказали про ваш несчастный случай, сеньор граф. Надеюсь, что все уладится.

— Готов следовать за вами.

— А мы, сеньор граф? — в один голос спросили Мендоса и фламандец.

— Вы будете ждать меня здесь. У меня нет скверной привычки водить слуг на прием к чиновникам высокого ранга. Сеньор управляющий, я к вашим услугам.

— Ну, этот одержимый либо выведет нас на свободу, либо все погубит, и тогда нас повесят, — пробормотал баск.

Ложный граф вышел вслед за управляющим, а солдат остался сторожить баска и фламандца.

Пройдя несколько коридоров, имевших вместо окон узкие щели, потому что в колониях все губернаторские дворцы испанцев должны были превращаться в крепости в случае опасности, гасконец был введен в элегантнейшую гостиную с диванами и маленькими креслами, обитыми желтым шелком с рисунком из красных цветов, с богатейшими портьерами, задерживавшими много света.

Человек лет сорока, утонченный на вид, с бородой и усами, чуть тронутыми проседью, с черными, очень живыми глазами, утопающий в огромном накрахмаленном воротнике, модном в те времена, сидел за превосходным письменным столом из красного дерева, покрытым богатейшей скатертью из голубого шелка с вышитыми узорами и заваленным огромным количеством бумаг.

— О!.. Ваше превосходительство!.. Очень рад увидеть вас после стольких лет, — сказал гасконец, приближаясь со смело вытянутой рукой.

Губернатор Пуэбло-Вьехо не мог не подняться, пристально вглядываясь в авантюриста.

— Как!.. Вы не помните графа д’Алкала, сеньора д’Арамехо дей Мендоса и Аликанте и Бермехо де лос Анхелос? Мой отец был испанским грандом. Вы же маркиз де Маракайбо и де Сан-Доминго?

— Конечно! — сказал губернатор, рассматривавший с растущим удивлением смелого авантюриста.

— Тогда вы должны помнить обо мне, — сказал гасконец, в отчаянии поставивший на последнюю карту.

— Где же вы меня видели, сеньор граф?

— Во дворце вашей невестки, прекраснейшей маркизы де Монтелимар. Мы вместе пили шоколад, ваше превосходительство, возле игорного стола или в большом зале. Сейчас я уже не помню, потому что прошло так много лет.

— Возможно, — ответил губернатор. — Я в самом деле какое-то время жил во дворце моего покойного брата.

— А я это помню, словно все произошло только вчера, — продолжал гасконец. — В тот вечер еще был концерт в доме Монтелимаров. Ах!.. Что это был за вечер!..

— Вы, стало быть, знаете мою невестку?

— Маркизу Кармен де Монтелимар?! Это же жемчужина Больших Антильских островов!..

— И как же вы, сеньор граф, оказались под арестом?

— В течение двух месяцев я путешествую, направляясь в Панаму, где должен получить небольшое наследство в сто тысяч дублонов, оставленных мне герцогом де Барракесом, моим дядей по материнской линии.

— И вы называете это небольшим наследством?

— Ну… мелочь! — ответил фальшивый граф.

— А почему вы прервали свое путешествие и были арестованы ночным дозором?

— Скажу вам, ваше превосходительство, что по пути, всего в нескольких лигах от города, на меня набросилась толпа индейцев, перебивших половину моей свиты, лошадей и похитивших все огнестрельное оружие. Просто чудо, что я спас хотя бы шпагу, и мне удалось освободить двоих слуг. Других, бедных чертеняг, верно, уже сожрали.

— Эти индейцы становятся слишком дерзкими! — воскликнул маркиз. — Надо их хорошенько проучить, карамба!

— Вот и я о том же подумал, когда вошел в этот город пешком, как нищий, даже без аркебузы, — сказал гасконец.

— И что же вы намерены делать?

— Как можно быстрее добраться до Панамы, чтобы забрать эти несколько дублонов, — ответил гасконец.

— Вы уже приобрели новых лошадей и новые ружья?

— Нет, ваше превосходительство, и это меня очень тревожит. У меня осталось всего полсотни пиастров. Индейцы украли все мои чемоданы, а в них были две тысячи дублонов, которые я взял с собой на дорожные расходы.

Гасконец произнес эти слова так трогательно, что его превосходительство губернатор был потрясен.

— Сеньор граф, — сказал он, — благородные люди должны помогать друг другу. В моих конюшнях есть превосходные лошади настоящей андалусийской породы, на складах с избытком хватает аркебуз и пистолетов. Если хотите, возьмите взаймы. Когда прибудете в Панаму, отошлете животных назад.

— Что же я могу сделать для вас, ваше превосходительство? — спросил гасконец, казавшийся глубоко тронутым.

— Поприветствуете от моего имени вице-короля Панамы.

— Я сделаю гораздо больше, ваше превосходительство. Человек, унаследовавший сто тысяч дублонов наличными…

— Оставьте, сеньор граф. Ах!.. А ваше дело?

— Какое?

— Объясните мне, почему вас арестовали мои стражники?

Гасконец рассмеялся.

— Это было комичное приключение, ваше превосходительство, — сказал он. — Не зная города, я вместе со слугами вошел в какую-то таверну, желая проглотить что-нибудь и отдохнуть от пережитого. Хозяин, узнав уж не знаю каким образом про мое графское достоинство, потребовал, чтобы я заплатил за утку и жалкую бутылку мецкаля[53] целый дублон. Пустяк, конечно! Но я протестовал, этот мошенник настаивал на своем, даже напустил на меня всех своих поваров, вооруженных вертелами; тогда я выхватил шпагу и обратил их в бегство. Думаю, что любой дворянин поступил бы подобным образом.

— Если не еще хлеще, — рассмеялся маркиз. — Нанизал бы кого-нибудь из них.

— Да и я бы выпустил кому-нибудь потроха, если бы они не убежали, словно свора борзых.

— Ну, это к лучшему, что происшествие окончилось без кровопролития, граф. Так когда же вы хотите ехать?

— Если возможно, то хоть сейчас, — ответил гасконец, который боялся, и не без причины, что с минуты на минуту появится хозяин «Эль Моро» со своими адъютантами.

Губернатор хлопнул в ладоши, и тут же возник управляющий, а за ним двое черных слуг, несших на серебряных подносах чашки с шоколадом и бисквитным печеньем.

Маркиз о чем-то вполголоса переговорил со своим управляющим, потом обратился к гасконцу:

— Надеюсь, сеньор граф д’Алкала, что вы не откажетесь от чашки шоколада. Вы знаете, что мы здесь, в Америке, его очень любим.

— Я всегда его пью, когда открываю или закрываю глаза, — ответил гасконец и, взяв чашку, стал поспешно отхлебывать из нее.

— Ваше превосходительство, — продолжил он через несколько секунд, — вы позволите мне по возвращении навестить вас?

— Дом мой всегда открыт для благородных людей с того берега Атлантики, — любезно ответил губернатор, протягивая руку фальшивому графу.

Дон Баррехо с готовностью пожал ее, трижды глубоко поклонился, потом вышел из гостиной, отвесив, прежде чем переступить порог, еще три глубоких поклона.

Внизу его ожидал управляющий.

— Лошади и оружие готовы, сеньор граф, — сказал он.

— Порядочный человек ваш маркиз, — ответил ему дон Баррехо. — Когда я получу наследство, то не забуду ни его, ни вас. Конечно, сто тысяч дублонов — не такая уж большая сумма, но в конце концов — и не сто пиастров.

— Что вы говорите! Это же колоссальное состояние, сеньор граф.

— Ба! — продолжал гасконец. — Дядя мог бы мне оставить гораздо больше. Он же был племянником архиепископа Панамы, того, что умер шесть лет назад. Вот тот был богатейший человек. О!.. Ну да ладно!.. Сеньор управляющий, сделайте одолжение, сообщите моим людям, чтобы они пришли сюда.

— Я об этом позабочусь, — ответил добрый человек. — Ступайте во двор, сеньор граф, там, у дверей дворца, вы найдете готовых лошадей.

— Спасибо, сеньор управляющий; когда я получу свои сто тысяч дублонов, о вас не забуду.

Гасконец без особой спешки спустился по лестнице, хотя желание у него было одно: поскорее оказаться за бастионами, потому что он очень боялся появления проклятого трактирщика, который непоправимо испортил бы так хорошо начатое дело.

Перед дворцом двое негров удерживали превосходных темно-гнедых лошадей, длинногривых, низкорослых, что характерно для андалусийской расы, лучших лошадей среди выращенных в Испании: очень быстрых, выносливых и изумительно крепких.

Гасконец долго осматривал их, как человек, знающий толк в лошадях, потом довольно потер руки и сказал:

— Черт возьми!.. Отличные лошади у сеньора маркиза де Монтелимара!.. Когда я получу свои сто тысяч дублонов, попрошу его продать мне несколько кобылок. Так, всё на месте: сбруя крепкая, аркебузы привязаны к седлу, пистолеты в сумках. Его превосходительство господин губернатор очень любезен.

Разумеется, эти слова он произнес громким голосом, чтобы их услышали оба конюха, придерживавших лошадей и оба алебардщика, стоявших на часах у великолепного входа во дворец.

В этот момент появились Мендоса и фламандец, в сопровождении командира дозора, выглядевшего очень подавленным от совершенной им чудовищной ошибки.

— По коням, слуги мои, — сказал гасконец, вскакивая в седло как опытный наездник. — Предупреждаю вас, что я очень спешу, а поэтому скачка нам предстоит долгая.

Ошеломленные баск и фламандец застыли в неподвижности, глядя с величайшим изумлением на этого человека-дьявола.

Они полагали, что их переводят в тюрьму, куда менее удобную, чем та, что была в губернаторском дворце, а потом, по всей видимости, их поведут на виселицу. И вот они оказались перед двумя великолепными лошадьми, перед ружьями, прикрепленными к седлам.

— Вы поняли? — крикнул дон Баррехо, не скрывая нетерпения. — Сеньор губернатор признал ошибку своих стражников и отпустил нас на свободу. Бог ты мой!.. Не мог же он содержать под арестом графа д’Алкалу.

А потом, обратившись к старшому, строго сказал:

— А вы в следующий раз будьте осмотрительнее, карамба!..

— Сеньор граф, примите мои извинения, — промямлил бедный солдат.

— А вы примите это, — ответил гасконец, вынув из кармана несколько пиастров и бросив их солдату. — Вперед!

Он ослабил поводья и умчался в сопровождении баска и фламандца; стражники у входа сделали на караул, а черные конюхи склонились до земли.

Гасконец, все время очень боявшийся появления трактирщика, пересек город рысью, поехал по подъемному мосту и пустил лошадь в карьер, бормоча:

— И в этот раз у них не было времени сплести веревку, чтобы повесить меня.

Больше часа трое всадников летели во весь опор по дороге, ведущей к берегу Тихого океана, часто оглядываясь назад и боясь увидеть солдат; потом они поехали напрямик через леса, покрывавшие крутые холмы перешейка. Эти леса тянулись до самого Чагреса.

— Теперь мы можем дать этим прекрасным животным немножко отдохнуть, — сказал гасконец, закуривавший последнюю из сигар, подаренных ему фламандцем. — Не стоит перегружать их.

— Вы все еще боитесь погони, дон Баррехо? — спросил Мендоса.

— Теперь злодей-трактирщик уже все рассказал, и губернатор, мой друг, уже послал по нашим следам почетный эскорт с заданием: взять нас за шиворот и привести назад в Пуэбло-Вьехо.

— А вы еще называете его своим другом! — удивился фламандец. — Он не простил бы вам такого ловкого розыгрыша, если бы вы попали в его руки. Я же сказал, что вы — родня дьяволу.

— А выдумка была блестящая, — рассмеялся Мендоса. — Я уже готов был болтаться на каком-либо толстом суку с конопляным галстуком на шее.

— А я дал вам и лошадь, и оружие.

— Которые мы, конечно, не вернем сеньору губернатору, — сказал фламандец.

— Честных людей в Америке так мало, — строго сказал дон Баррехо. — И потом, признательность — это миф, а его превосходительство компенсировал бы нашу честность веревкой, а с ней я не хотел бы познакомиться, потому что она всегда вызывала у меня глубокое отвращение.

— Шутник!

— Нет, я говорю серьезно, сеньор Мендоса.

— Нам необыкновенно повезло. Это факт.

— Беда, если бы авантюристам не покровительствовала добрая звезда!

— Вот обрадуется граф, увидев, что мы возвращаемся в лагерь хорошо вооруженными, да еще с рекрутом.

— А особенно он обрадуется вестям, которые мы привезем, — добавил гасконец. — Наконец-то он узнает, где находится маркиз, и не замедлит отправиться на встречу с ним. Не сомневаюсь, что он приступит к осаде Пуэбло-Вьехо, хотя и сил у него немного.

— Знаю, что он послал гонца на остров Сан-Хуан за подкреплениями. Возможно, как раз в этот час какой-нибудь отряд флибустьеров уже прибыл в его лагерь. Никто не может отказать в помощи сыну Красного корсара.

— А потом ведь у графа есть мы! — сказал гасконец. — Втроем мы способны взять штурмом колокольню, которую защищает бомбарда.

— Не покидая седла, — добавил фламандец.

— Точно.

Они пустили лошадей шагом и поднялись на холм, поросший редкими пальмами и зарослями кустарников, за которыми должен был течь Чагрес, единственная река, пересекающая Панамский перешеек и тем не менее имеющая некоторое значение.

Болтая по пути, они уже почти достигли вершины и собирались спуститься в широкую долину, как вдруг резко остановили лошадей, тревожно переглядываясь.

— Неужели это река так шумит? — спросил гасконец, прислушавшись.

— По-моему, это несколько лошадей скачут галопом, — ответил Мендоса.

— Что вы об этом скажете, фламандец?

— За нами охотятся, — ответил авантюрист.

— Они нашли наши следы? — задал себе вопрос дон Баррехо. — Скорей, доберемся до вершины и увидим, кто прав.

Они ослабили поводья и сжали коленями бока лошадей, поскольку шпор у них не было. Лошади пошли рысью, хотя холм был очень крутым, и за несколько минут достигли вершины, остановившись перед широкой долиной, покрытой кустарником и камнями; долина спускалась к Чагресу.

Оттуда трое авантюристов могли наблюдать за окрестностями и легко обнаружить приближающихся всадников.

— Кроме реки, я ничего не вижу, — сказал гасконец.

— А это слышите? — спросил баск, быстро нагнув голову.

Прогремел выстрел из аркебузы, и пуля, мрачно просвистев, пролетела над ними.

— Они хотят предательски убить нас! — крикнул гасконец.

В этот момент полдюжины всадников, также на великолепных лошадях, показалась на опушке пальмовой рощицы.

Это были испанские кавалеристы, определенно посланные за тремя смельчаками маркизом де Монтелимар.

— В галоп! — крикнул гасконец, и в то же время раздался второй выстрел.

— Не ожидал я такого сюрприза, — пробурчал Мендоса. — Они должны были подождать, чтобы мы оказались хотя бы в видимости нашего лагеря.

Андалусийские кони бросились в долину, легко перескакивая через кусты и камни, и всадникам совсем не надо было их понукать.

Местность была отнюдь не благоприятной для бешеной скачки; тут и там встречались препятствия и расселины, однако трое авантюристов, знающих, что скакуны под ними великолепные и очень выносливые, были уверены в том, что удержат преследователей на большом расстоянии.

Испанцы, одолев вершину, в свою очередь устремились в долину, издавая устрашающие крики и время от времени постреливая из аркебуз — скорее с целью напугать беглецов, чем попасть в них.

Лошади авантюристов обливались потом, не меньше устали и скакуны испанцев, хотя они, естественно, были похуже губернаторских.

Скачки становились все более бешеными, да и более опасными. Баск, гасконец и фламандец, оказавшиеся, к счастью, отличными наездниками, так как моряк, прежде чем стать флибустьером, служил в кавалерийском полку, с трудом объезжали препятствия.

Каждые десять-пятнадцать шагов они вынуждены были резко осаживать лошадей и поднимать ноги, чтобы пронести их над зарослями.

— Крепче держите поводья, — кричал то и дело дон Баррехо, ехавший по-прежнему первым. — Кто упадет, пусть считает себя погибшим!.. Следите за дорогой!..

Испанцы делали героические усилия, чтобы выиграть расстояние и выбраться на дистанцию прицельного огня, но при подъеме на последний холм они безнадежно отстали.

Они безжалостно пришпоривали животных и кричали изо всех сил, подгоняя своих тощих лошадей, но не выигрывали и метра в расстоянии, отделявшем их от беглецов.

Преследование длилось уже добрых полчаса, и все время по крутой, дикой долине, которая, казалось, никогда не кончится, как вдруг гасконец резко вскрикнул.

— Что такое, дон Баррехо? — испуганно спросил Мендоса. — Ваш скакун выдыхается?

— Путь перерезан, — ответил гасконец.

— Не может быть!.. Мы прошли здесь всего неделю назад.

— А теперь прохода больше нет, клянусь кровью Вельзевула!.. Стоп, друзья!.. Остановите лошадей, прежде чем они разобьют себе череп.

Они достигли изгиба долины; перед ними высилась колоссальная скала, полностью перекрывавшая проход. За нею виднелась огромная земляная, с камнями, осыпь, образовавшая нечто вроде холма.

— Мы пропали, — сказал фламандец.

— Нет, сеньор, — ответил гасконец, никогда не терявший присутствия духа. — К вашему седлу прикручена аркебуза, а в сумке лежат пистолеты. Выберем удобную позицию и будем защищаться.

— Куда же пойти? — спросил Мендоса. — Разве вы не видите, что срез скалы острый?

— Уложите коней, а мы спрячемся за ними. Старайтесь не поднимать голову. Быстрее! Испанцы на подходе!

В один миг они скинули седла, взяли в руки аркебузы и пистоли, потом заставили лошадей лечь на краю кустарниковых зарослей.

Шесть кавалеристов приближались галопом, красные от злости, со шпагами в руках.

Увидев трех лежащих на земле лошадей, они попридержали собственных, вложили шпаги в ножны и отвязали от седел аркебузы.

Они остановились всего в двухстах шагах от беглецов, а значит, быстро догадались о причинах этой неожиданной задержки.

Командир эскадрона в одиночку приблизился посмотреть, где спряталась троица авантюристов, не торопившаяся показываться.

— Эй! — закричал он, увидев, как блеснул ствол аркебузы позади одной из лошадей. — Мы вас, кажется, захватили. Надеюсь, у вас нет никакого желания сопротивляться нам: ведь нас больше, и мы полны решимости привезти вас к его превосходительству губернатору Пуэбло-Вьехо. Сдаетесь или нет?

— Граф д’Алкала никогда не сдается и бьется до последнего! — с этим выкриком гасконец высунулся.

— О!.. О!.. Так это вы выдавали себя за друга его превосходительства губернатора!..

— Собственной персоной, кабальерос!

— Я в этом не сомневался. Итак, сдаетесь?

— Граф д’Алкала никогда не отвечает утвердительно на подобный вопрос. Однако мы можем договориться, не тратя бесполезно порох да пули и не убивая друг друга.

— Что вы хотите сказать, сеньор?

— Это дело можно было бы уладить небольшой суммой дублонов.

Командир эскадрона угрожающе потряс рукой.

— Испанские солдаты не продаются, бандит! — крикнул он. — И потом его превосходительство губернатор заплатит за вашу поимку гораздо щедрее.

— Значит, вам не сказали, что я еду прямиком в Панаму, где должен получить наследство в сто тысяч дублонов? Вместо того, чтобы иметь неприятности, вы бы могли стать нашим эскортом, и я вам заплачу по княжески, — сказал гасконец.

— Предпочитаю прихлопнуть вас на месте, сеньор.

— Тогда у меня к вам другое предложение.

— Кажется, вам нравится много болтать, господин бандит.

— Нет, я не бандит; я граф д’Алкала, сеньор д’Арамехо, де Мендоса и Аликанте и Бермехо де лос Анхелос.

— И гранд Испании… Знаем, знаем, — сказал с иронией командир эскадрона.

— Да, также и гранд Испании, — спокойно ответил гасконец.

— Да бросьте!..

— Предлагаю вам дуэль.

— Кому?

— Вам, кабальеро.

— Вы сошли с ума?

— Ничуть, потому что я предлагаю вам отличные условия. Если вы меня убьете, даю вам слово чести, что оба моих товарища сдадутся, но если повезет мне, то вы с нами расстанетесь без боя.

— После моей смерти?..

— Мы позволим уйти вашим кавалеристам.

— Предпочту расстрелять вас, если вы не сдадитесь.

— Что ж, попробуйте!.. Предупреждаю вас, что рядом со мной находится грозный флибустьер, который никогда не промахивается. Представьте себе, что он разбивает орех и одной пулей гасит пламя факела.

— Вранье!.. Расскажи эту байку своему дедушке, если он еще жив.

— Он умер двадцать лет назад.

Командир эскадрона был сыт по горло этой болтовней. Он повернулся и отошел к своим солдатам, которые тем временем легли на землю, тоже спрятавшись за лошадьми.

— Сеньор баск, — сказал гасконец, поворачиваясь к Мендосе. — Я неплохой стрелок, думаю, что и фламандец зря свинец не тратит, но надеюсь в основном на вас. Вы говорили мне, что были буканьером, прежде чем пойти во флибустьеры.

— Полагаю, что убил тысячу быков в лесах Сан-Доминго и Кубы.

— Ну так выбейте из седла этих солдат. Когда лошадей у них не будет, они наверняка уйдут. Вам предоставляется право первого выстрела.

Флибустьер, вытянувшийся в кустах, чтобы полностью защититься от пуль, встал на колени, продолжая скрываться за крупом своей лошади, и прицелился.

В этот момент кавалеристы снова садились на лошадей, чтобы предпринять рискованную атаку со шпагами и пистолетами.

Мендоса целил в животное, бывшее под командиром эскадрона: красивейшего скакуна чисто-белого цвета; он выстрелил.

В ответ раздался гневный крик, за которым последовали поток ругательств и ответный выстрел.

Белый конь грохнулся на землю, а командир эскадрона вылетел из седла. Но, пораженный в область сердца, конь, прежде чем упасть, так резко повернулся, привстав потом на правые ноги, что не оставил времени своему хозяину освободить ноги из стремян и отпрыгнуть в сторону.

Увидев своего командира лежащим, пятеро кавалеристов ничком попадали на землю, хотя склон, который вел к оползню, был покрыт огромными глыбами, оторвавшимися от колоссальной скалы, перегородившей дорогу.

— Наша очередь, фламандец! — крикнул гасконец.

Раздались один за другим два выстрела, пробудившие эхо и вызвавшие двойное ржание и новые потоки ругательств.

Еще две лошади упали на землю, увлекая с собой на скалистую землю всадников.

Оставшиеся трое кавалеристов остановились, потом сделали молниеносный поворот и помчались назад, к изгибу долины, возле которого находился и командир, разъяренный более, чем когда-либо.

— Мы называем себя грозными шпажистами, оказывается, мы к тому же и превосходные стрелки, — сказал дон Баррехо. — Сеньор фламандец, да вы и вправду ценнейший человек, несмотря на свою огромную бороду.

— А разве я не из Брабанта? — гордо сказал фламандец.

— Клянусь сотней тысяч хвостов дьявола, но я до сегодняшнего дня не знал, что брабантцы могут отлично стрелять…

— Какие пустяки!..

— Тогда можно быть уверенными, что мы всех их ссадим на землю!

Двое выбитых из седел всадников, укрываясь за кустами и скалами, быстро удалялись ползком, словно змеи, покинув своих умирающих лошадей.

Их товарищи, осознав невозможность новой атаки, а также боясь за своих лошадей, укрылись за скалой, иногда стреляя из аркебуз.

Они оказались неплохими стрелками, потому что после третьего выстрела красивейшая андалусийская лошадь фламандца встала на дыбы, жалобно заржала, несколько раз ударила копытом, а потом упала в трех-четырех метрах от трещины.

— Вот это настоящая беда, — сказал гасконец. — Это животное стоило по меньшей мере двести пиастров, и я не смогу отправить ее назад к его превосходительству маркизу де Монтелимару. Правду сказать, у меня и не было таких намерений. Бог ты мой, его конюшни гораздо богаче моих. Эй, сеньор Мендоса, вы почили на лаврах?

— Подождите немножко — и вы узнаете, что умеют делать флибустьеры. Я пытаюсь уложить лошадь вместе с всадником.

— А этот кавалеристик пытается раздробить мою голову, — ответил гасконец, быстро упав на землю, тогда как его фетровая шляпа, пробитая пулей, отлетела на несколько шагов. — Да это настоящий бой!..

— Гасконцы всегда были боевыми, поэтому вам должно понравиться, — проговорил со своим обычным спокойствием фламандец.

— Гасконцы предпочитают рукопашную, бой на шпагах.

— Ну, пока-то устройте фехтование свинцовыми пулями.

— Предательское оружие; оно убивает, даже не предупредив: «Берегитесь или я пошлю вас посмотреть на мир иной».

— Да, неприятное.

Их беседу прервал выстрел из аркебузы. Это стрелял флибустьер; как и обещал, он поразил сразу двоих: лошадь и сидевшего на ней всадника.

— Сеньор Мендоса, — отозвался неисправимый болтун, — да вы в самом деле поразительный стрелок.

— Я ведь флибустьер, — скромно ответил Мендоса.

— У вас есть еще заряды?

— Только три заряда; его превосходительство губернатор пожадничал.

— Возможно, он предчувствовал, что мы применим оружие против его солдат, — высказался гасконец.

В этот самый момент кто-то из солдат выстрелил, и вторая губернаторская лошадь, подскочив, замертво грохнулась на землю.

— Это моя, — сказал гасконец и выругался. — Не стоило дарить таких дорогих лошадей, чтобы позволить расстреливать их своим кавалеристам.

— Если бы нам дали ослабленных мулов, конец был бы таким же.

— Сеньор фламандец, вы слишком долго смотрите на свою аркебузу. Вы что, все такие медлительные, когда дело доходит до стрельбы?

— Я тоже поджидаю своего случая, — ответил авантюрист.

— Тогда давайте выстрелим вместе: ставлю дублон, что я убью лошадь и двоих всадников… Только пропивать его будем в таверне «Эль Моро».

— О! — заметил Мендоса. — Лучше буканьера!..

— Принято, — согласился фламандец.

Они открыли огонь одновременно, и брабантец убил еще одну лошадь.

— Клянусь сотней тысяч хвостов дьявола! — воскликнул дон Баррехо. — Видно, гасконцы умеют стрелять только шпагами. Сеньор фламандец, я буду хранить дублон, чтобы выпить за ваше здоровье. Черт побери!.. Дело-то начинает становиться по-настоящему серьезным.

Испанцы, разъяренные тем, что им угрожают три грозных авантюриста, стреляли беспрерывно, укрываясь за неровностями местности.

Они отвечали выстрелами на каждый выстрел баска, фламандца или гасконца и пытались приблизиться.

Но им не везло. То ли какая-то паника их охватила, то ли у их аркебуз дальность боя была меньше, но их пули пролетали над головами авантюристов, не причиняя никакого вреда.

Гасконца и его приятелей хорошо укрывали лошади, две из которых больше не подавали признаков жизни; авантюристы сопротивлялись с восхитительной стойкостью.

Но через четверть часа у всех троих кончились заряды. У них теперь остались только пистолеты и шпаги.

— Что за ворюга этот губернатор! — бормотал дон Баррехо. — Мог бы быть и пощедрее. Он не пожалел ценных лошадей, но сэкономил на боеприпасах. Что ж! Этот должок — за ним.

Потом, повернувшись к своим приятелям, он сказал:

— Пистолеты надо пускать в ход только в самый последний момент, будьте готовы работать шпагами.

— А у меня ее нет, — сказал фламандец.

— Деритесь седлом своей лошади, — сказал гасконец.

Испанцы продолжали приближаться. Решившись захватить троих авантюристов, они все-таки приняли меры предосторожности, не забывая, что имеют дело с людьми решительными и готовыми на все.

Стараясь не высовываться, они ползли между камнями, скользили по расселинам. Им тоже пришлось оставить аркебузы возле лошадей.

До авантюристов испанцам оставалось метров двадцать, как вдруг послышался резкий свист, за ним — другой.

Все подняли головы.

— Стрелы! — определили гасконец. — Отлично!.. Перед нами испанцы, сверху — индейцы. Лучше бы уж остаться в Пуэбло-Вьехо.

На скалах показались семь или восемь человек с кожей медного цвета, почти совсем голых, с пестрыми перьями в волосах; в руках у них были длинные луки.

Они, однако, не стремились прийти на помощь ни испанцам, ни авантюристам, поэтому их опасные стрелы летели то на одних, то на других.

Для них белый человек являлся врагом, к какой бы нации он ни принадлежал.

— Что будем делать, дон Баррехо? — спросил Мендоса, сразу же укрывшийся вместе с фламандцем за выступом огромной скалы.

— Драться с испанцами, они сейчас опаснее, — ответил гасконец.

Дождь стрел больше угрожал кавалеристам, и они отскочили кто вправо, кто влево, чтобы их не задело.

— Воспользуемся этим, друзья, — сказал гасконец.

Трое авантюристов бросились вперед, дав только по одному выстрелу из пистолетов, чтобы не остаться совсем без огнестрельного оружия; потом гасконец и баск с дикими криками бросились в атаку, выставив шпаги.

Испанцы находились в худшей позиции из-за обстрела индейцев; кроме того, они потеряли еще одного человека, пораженного пулей в грудь. Они пустились наутек, направляясь к оставшимся в живых лошадям.

— Надеюсь, я их больше не увижу, — сказал гасконец, быстро прячась за скалу, чтобы не быть раненым индейскими стрелами.

— Но индейцы-то остались, — возразил фламандец.

— Им трудно будет попасть в нас. Для этого надо обойти долину, а мы знаем, как она велика.

— Мне кажется, что они разделились, — сказал Мендоса. — Некоторые пустились в погоню за кавалеристами. Вижу, как наверху летят стрелы.

— Так они ускоряют отход испанцев, сеньор баск.

— А другие продолжают осаждать нас, дон Баррехо.

— Дождемся ночи.

— А тем временем они убьют у нас последнюю лошадь! — сказал фламандец.

В самом деле, последняя из предоставленных губернатором лошадей, пораженная пятью или шестью стрелами, с жалобным ржанием упала рядом с двумя другими.

— Вот мерзавцы!.. — закричал гасконец. — Мало им здесь мяса, так надо еще убить это бедное животное.

— Они лишают нас возможности убежать, — заметил Мендоса.

— Сколько пиастров погибло!..

— По меньшей мере, тысяча, дон Баррехо.

— Мы их возместим при грабеже Пуэбло-Вьехо… О, черт возьми!.. Мне в голову пришла великолепная мысль.

— Так говорите же.

— Заставить мошенника-трактирщика заплатить за этих лошадей. Если только удастся его разыскать, я заставлю его выть, как койот.

Пока они, спокойные, словно находились в безопасности внутри прочного замка, обменивались этими фразами, индейцы не переставали осыпать своих врагов стрелами, издавая время от времени пронзительные боевые крики.

Но стрелы транжирились зря, потому что авантюристы остерегались выйти из-за скального прикрытия.

— Предполагаю, что у них не тысячи стрел, — продолжил гасконец после короткого молчания. — Они уже потратили несколько дюжин. Ах, если бы у нас было еще немного пороха!..

— У нас осталось всего три заряда, — сказал Мендоса.

— И пистолеты…

— Они поражают только близкие цели.

— Знаю, сеньор баск. Я все терзаю свой мозг, пытаясь найти какое-нибудь средство, которое позволило бы нам уйти, но никак не могу его отыскать, и это меня беспокоит.

— Здесь мы не подвергаемся никакой опасности, — сказал фламандец, жуя последний кусочек своей сигары.

— Меня беспокоят не индейцы, — ответил гасконец.

— Может быть, солнце?

— Плевать мне на жару. Беспокоят меня испанцы.

— Но они же бежали!..

— А если вернутся с подкреплениями и обнаружат нас все еще на этом месте?..

— Вот это будет штука! — ужаснулся Мендоса. — К счастью, Пуэбло-Вьехо находится не так близко, а кавалеристы почти все остались без лошадей.

— Зато те, что на лошадях, могут поскакать вперед и привести с собой новые эскадроны.

— Черт побери! — пробормотал Мендоса, яростно потирая голову. — Вы в ухо мне запустили блоху. Надо принимать героическое решение. Вы считаете эту скалу абсолютно неприступной?

— Я пока ее как следует не разглядел, — ответил гасконец. — Можно попробовать.

— Индейцы нас не убьют? — поинтересовался фламандец.

— Не думаю, им помешает выступ скалы.

— Давайте попытаемся, — решительно сказал Мендоса. — Будьте внимательны к стрелам; впрочем, днем они не так опасны.

Они взяли аркебузы, оружие слишком дорогое, чтобы оставлять его другим даже без боеприпасов, взяли в руки три заряженных пистолета и заскользили вдоль скальной стенки, направляясь к противоположному склону долины.

Индейцы не могли заметить это отступление, потому что оползень мешал им видеть, что происходит внизу.

Троим авантюристам, спускавшимся со всеми предосторожностями и соблюдавшим полнейшую тишину, удалось наконец добраться до другой стороны завала.

Абсолютно случайно оказалось, что огромная скала в своем низвержении была, так сказать, срезана у основания, оставив таким образом проход между сползшим пластом и уходящей вверх стенкой горного склона.

— Я всегда говорил, что все совершается под своей звездой! — торжествующе воскликнул гасконец. — Лошадь здесь не смогла бы пройти, но человек проползет. Мы нападем на сеньоров индейцев с тыла!..

— Действительно, нам необыкновенно везет, — сказал Мендоса. — Кто бы мог предположить, что здесь существует проход?

— Внутрь, друзья, — скомандовал дон Баррехо. — Надо спешить, пока индейцы не обнаружили нашего исчезновения. Я все еще слышу, как свистят стрелы с той стороны оползня.

Он нагнулся и пополз под скалу, за ним последовали Мендоса и фламандец.

Некое подобие галереи продолжалось метров на пятнадцать; оно было заполнено землей и обломками скал.

Авантюристы быстро преодолели этот туннель и оказались с другой стороны осыпи.

— Внизу ревет Чагрес, — сказал гасконец. — Ну что, будем атаковать индейцев или уйдем?

Вероятно, ему было противно отступать перед таким врагом.

— Я бы высказался за атаку, — ответил Мендоса. — Если они обнаружат наш уход, то будут преследовать нас. Я знаю, как упорны эти проклятые краснокожие.

— Вам бы следовало быть генералом.

— Почему, дон Баррехо?

— Люди познаются в опасности. Когда индейцы услышат выстрелы, они побегут?

— Как зайцы.

— Тогда попытаемся застать их врасплох. Что вы на это скажете, сеньор фламандец?

— Я тоже знаю этих людей с кожей медного цвета и могу сказать, что лучше идти на приступ.

— Вот только удастся ли нам застать их врасплох?

— Достаточно влезть на скалу, — ответил Мендоса. — Здесь она доступнее, чем с другой стороны.

— Мы исключительно удачливые люди, — сказал гасконец. — Если индейцы не заметят, как мы поднимаемся, атака с тыла нам удастся. Мендоса, показывайте нам путь. Вы уже не молоды, это так, но еще можете соревноваться с диким котом. Эти флибустьеры — и в самом деле люди замечательные!..

— Сейчас я вам покажу, на что способны сыны Тортуги, — объявил баск. — Если я не обращу в бегство этих индейцев, пусть меня сожрет ягуар.

— Глупое обещание, — сказал гасконец, покачав головой.

Флибустьер внимательно осмотрел огромную осыпь, потом, открыв некое подобие лесенки, начал подниматься. Хотя это подобие и нельзя было считать настоящей лестницей, но морской волк смело лез по ней, сгорая от желания неожиданно напасть на индейцев, не перестававших осыпать стрелами долину, чтобы не дать осажденным уйти.

Фламандец и гасконец карабкались позади, готовые помочь ему в смелом начинании.

Ставя ноги на выступы скалы, цепляясь за сухие ветки, морской волк без большого труда добрался до верхушки осыпи и проскользнул незамеченным к деревьям, обрамлявшим край долины.

— Вот момент показать этому ужасному гасконцу, что баски тоже кое-чего стоят, — пробормотал он. — Мне начинает надоедать, что вся слава достается ему, потому что он живет на другом берегу Бискайского залива… Мы тоже знамениты умением драться и убивать, хотя бы и с помощью навахи.

Дон Баррехо и флегматичный фламандец добрались до баска; краснокожие все еще их не заметили.

— Сеньор Мендоса, — сказал дон Баррехо, — не наступило ли время показать вашу ловкость?

— Что вы хотите сказать? — спросил флибустьер.

— Индейцы находятся всего в двадцати шагах от нас, стоят к нам спиной, а я слышал о необыкновенной ловкости басков.

— Поиграть шпагой?

— Шпага — орудие гасконцев, — сказал дон Баррехо. — А вот бросок навахи я бы хотел увидеть. Он сэкономил бы нам один пороховой заряд.

— Понял, — улыбнулся баск.

— У вас же всегда при себе наваха?

— Я предпочел бы оставить шпагу ради национального оружия.

— Значит, вы сделаете хороший бросок! Увидим, тверже ли кожа индейцев, чем у людей белой расы. Такой мощный бросок должен произвести определенный эффект.

— Исполню ваше желание, — сказал Мендоса. — Пулю я сберегу. Оставайтесь здесь и — никакого шума!

Индейцы находились в тридцати или сорока шагах; они прятались за огромными глыбами, усеивавшими осыпь. Уверенные в том, что белые все еще находятся у выступа огромной скалы, они беспрерывно посылали туда стрелы и даже не думали оглядываться.

— Ложись, Мендоса, — посоветовал гасконец.

— Позвольте мне действовать по-своему, — недовольно буркнул баск. — Будьте готовы броситься в атаку со шпагами, если не хотите растратить последние заряды. А теперь — тихо!

И он пополз, освободившись от аркебузы, которая теперь была бесполезной.

В вытянутой руке он держал страшную баскскую наваху: острием к запястью, рукоятью наружу.

Он полз, как змея, совершенно бесшумно.

Гасконец и фламандец следовали за ним на небольшом расстоянии, держа наготове пистолеты; они могли в любой момент прийти на помощь, если только баску не удастся бросок.

Внезапно Мендоса остановился возле крупной пальмы.

Индейцы были теперь всего в десяти-двенадцати шагах; они по-прежнему стояли спиной и не прекращали обстрел.

Послышался легкий свист, и что-то мелькнуло в воздухе.

Это баск бросил наваху; она вонзилась между лопатками дикаря, причем с такой силой, что перерубила позвоночник.

Его соплеменники, увидев падающее тело, сделали три или четыре прыжка вперед и устрашающе заорали.

Гасконец выстрелил из пистолета, потом бросился на индейцев со своей ужасной драгинассой.

Но эта атака была совершенно бесполезной, потому что сыны лесов, испугавшись одного вида внезапно появившихся перед ними белых людей, бежали, как зайцы, в ближайший лесок.

И почти сразу же из долины послышались звуки ружейных выстрелов.

— Испанцы! — крикнул гасконец, в то время как баск подбирал свою наваху. — Ходу, друзья!

Еще бы несколько минут — и благоприятная звезда, до той поры покровительствовавшая авантюристам, закатилась бы, и возможно, навсегда, потому что маркиз де Монтелимар, разумеется, не простил им проделки гасконца.

Выстрелы, прогремевшие в долине, сделали испанцы, расправившиеся с какой-то другой группой индейцев.

Видимо, командир эскадрона и его товарищи встретили не очень далеко еще один кавалерийский отряд, посланный на разведку. Объединившись, они поспешили к огромной скале, надеясь застать там авантюристов и заставить их принять новый бой или сдаться.

— Я верю, что господин Вельзевул очень симпатизирует нам, — сказал гасконец, бежавший, словно лань, к Чагресу, в поисках убежища среди огромных лесов, покрывавших берега реки.

— Да, точно, какой-нибудь святой нам покровительствует, — согласился баск. — Знать бы, какой, честное слово, поставил бы ему две свечи, по пиастру каждая.

Обмениваясь короткими фразами, они проворно трусили рысцой, спускаясь по долине и приближаясь к ее концу.

Теперь они уже ясно слышали шум воды, разбивавшейся о каменистое ложе реки.

Вдали все еще гремели ружейные выстрелы испанцев. Казалось, что индейцы, получившие солидное подкрепление, мужественно вступили в бой.

Через двадцать минут трое авантюристов оказались в лесах, окаймлявших Чагрес.

В это время солнце уже заходило, и под величественными пальмами сгущалась темнота.

— Надо перевести дыхание, — сказал гасконец. — Мне далеко до андалусийской лошади и даже до пиренейского мула. Испанцы теперь нас не догонят.

— А далеко нам до лагеря флибустьеров? — спросил фламандец.

— Через три-четыре часа мы туда придем, — ответил Мендоса.

— А мы не заблудимся в этих лесах?

— Надо все время следовать вдоль реки. Мы уже приняли все меры предосторожности.

— Не терпится увидеть сына знаменитого Красного корсара. Я слышал много рассказов о троице братьев-флибустьеров.

— Хватит болтать, — прервал его гасконец. — В путь, друзья. Мне говорили, что леса Чагреса населены страшным зверьем; как-то не хочется иметь с ними дел. Я всегда предпочитал людей: они хотя бы не прыгают на голову, как хищные кошки.

Они отправились в путь, не отходя далеко от русла реки.

Тысячи странных шумов проснулись в темнеющем лесу. Гудели пипа, громадные мерзкие жабы, у которых проколота вся спина, и в этих отверстиях прячутся головастики, и паррануа; пронзительно посвистывали крупные лягушки, прячущиеся в высоких речных травах, ворчали кайманы.

Во главе маленькой группы шел с обнаженной шпагой в руках баск, привычный к этим местам, потому что он участвовал в походе Моргана на Панаму.

За ним следовали гасконец со своей драгинассой и фламандец с пистолетом, поскольку у него не было режущего или колющего оружия.

Все трое старались не шуметь, и не потому, что они боялись быть настигнутыми испанцами, а чтобы не привлекать внимания кровожадных зверей.

В то время ягуаров и кугуаров было еще очень много на перешейке, и они набрасывались на путников, отважившихся забраться в их владения.

Шли они уже пару часов, все время следуя вдоль Чагреса, воды которого глухо ревели, разбиваясь о скалистое дно, как вдруг Мендоса резко остановился, вытянув шпагу и схватив заряженный пистолет.

— Опять индейцы? — спросил гасконец, тоже поднимая шпагу.

— Никогда не видел индейца с фосфоресцирующими глазами, — ответил баск.

— Тогда — дикая кошка.

— Может быть, и пострашнее. Сеньор фламандец, снимите у меня с пояса наваху и приготовьтесь пустить ее в дело. Это не шпага, но резать ею можно.

— Какие злые глаза! — отметил гасконец. — Это кот.

— Почему не голодный ягуар?

— Не представляю себе голодного ягуара, потому что в Гаскони я видел только котов и волков.

Во тьме, под огромными листьями пальмы такара, поблескивали святящиеся точки странного зелено-желтого цвета.

Видимо, это был поджидающий добычу ягуар или кугуар, а то и американский лев.[54]

— Итак, сеньор Мендоса? — спросил гасконец, увидев, что баск не решается сдвинуться с места. — Было бы смешно, если бы какой-то котяра, пусть и размером с быка, испугал трех знаменитых шпажистов.

— Разве вы не видите, что он загораживает нам проход, дон Баррехо? — вопросом на вопрос ответил Мендоса.

— А вы пните его ногой. Гасконские коты, как только увидят поднятую ногу, мигом убегают. Скорее дайте мне заряженный пистолет, потому что в моих не осталось пуль… О, черт возьми!.. Зверь не может остановить таких людей, как мы.

— Возьмите, — ответил баск, протягивая гасконцу оружие. — Только смотрите, как бы этот котяра, как вы его назвали, не выцарапал вам глаза.

— Ха!.. Я столько их видел в Гаскони, когда был мальчишкой.

— Но они отличались от здешних.

— Сейчас увидим.

Забияка-шпажист взял пистолет, выставил вперед свою длинную шпагу и приблизился с безумной отвагой к двум фосфоресцирующим точкам, которые не переставали блестеть в сумерках.

Баск и фламандец шли за ним, готовясь оказать помощь в столь опасном предприятии.

Гасконец не преодолел и десяти шагов, как послышалось страшное мяуканье, закончившееся грозным сдержанным рокотом.

— Котище зашипел, — сказал дон Баррехо. — Должно быть, рассердился. Сейчас я тебя успокою!

Но это был вовсе не котище! В зарослях прятался самый настоящий кугуар,[55] одно из самых опасных животных, встречающихся в американских лесах; по силе и жестокости он не уступает огромным серым медведям Скалистых гор.

Их называют американскими тиграми, и они могут соперничать с настоящими бенгальскими тиграми, хотя уступают последним по массе. Кугуары настолько сильны, что могут перешибить одним ударом быка.

Гасконец, несколько озадаченный диким мяуканьем хищника, остановился.

— Ну, дон Баррехо, что будем делать? — спросил Мендоса, улыбаясь в усы. — Это и вправду не гасконский кот?

— Мне кажется, что шипит он погромче.

— Дайте ему пинка.

— А!.. Черт возьми!.. Дело, кажется, осложняется!

— Проколите его.

— Вот это я сейчас и обдумываю.

— Колите шпагой вниз!

— Лучше я подожду, пока он на меня бросится.

Он навел пистолет и выставил драгинассу.

Зверь по-прежнему шипел и глухо рычал, но не двигался.

Дону Баррехо это наскучило, и он сделал несколько шажков вперед, подбадривая себя криком:

— Ко мне, котище, отведай-ка мою шпагу!

Кугуар присел, готовясь прыгнуть.

Мендоса встал рядом с гасконцем, опасаясь, как бы не случилось несчастье; фламандец взялся за пистолет.

— Котище испугался, — сказал дон Баррехо. — Черт!.. Кажется, я прослыву истребителем котов.

Едва он произнес эти слова, как кугуар стремительно прыгнул и опрокинул гасконца.

Мендоса, стоявший рядом, молниеносно выставил шпагу, воткнув ее в тело животного, в то время как фламандец, у которого в пистолете еще оставалась пуля, выстрелил в упор.

Несмотря на два полученных ранения, кугуар перепрыгнул через охотников и, рыча, исчез в лесу.

— Ну и чертяка! — вырвалось у быстро поднявшегося гасконца, к счастью, не получившего повреждений. — Что за котяры живут в этой стране? Они не из тех, что я убивал мальчишкой. Вы его убили, сеньор Мендоса?

— Не знаю, — ответил баск. — Однако шпага моя окровавлена.

— А моя пуля должна была глубоко войти в его тело, — добавил фламандец. — Держу пари, я его ослепил.

— Замечательный парень! — сказал дон Баррехо. — Я зверя почти и не видел, а он попал ему прямо в глаз. Будем надеяться, что котище, ослепнув, не станет нам надоедать.

— Фламандец… — начал Мендоса.

— Что вы хотите сказать? — прервал его брабантец.

— Это ведь наполовину гасконец, если не полностью.

Дон Баррехо и брабантец разразились громким смехом.

— А Мендоса — баск, — сказал первый.

— Да, баск, — повторил серьезно второй.

— Который работает ногами, чтобы его не застал врасплох слепой котяра, — ответил Мендоса и побежал. Оба буяна почли за благо последовать за ним, не убежденные, впрочем, что кугуар в самом деле лишился своих зрачков с желтоватыми отблесками.

Этот второй галоп продолжался еще минут двадцать, потом Мендоса, уже некоторое время пытавшийся разглядеть берега Чагреса, остановился, показывая своим товарищам на огоньки, сверкавшие под деревьями.

— Опять индейцы? — спросил гасконец, видя остановившегося баска.

— Лагерь графа, — ответил тот. — Уверен, что не обманулся.

И в этот самый момент хриплый голос угрожающе крикнул:

— Кто идет? Отвечай, или буду стрелять.

— Мендоса, — ответил баск.

— Тогда проходи, приятель.

Четверо человек, вооруженных аркебузами и пистолетами, выскочили из-за кустов, за ними вышел пятый, несший факел.

— Морской волк! — обрадовался старший среди часовых. — Ты что-то больно задержался, приятель. Ну, как там, в Пуэбло-Вьехо, выпивка хорошая?

— Превосходная, — ответил дон Баррехо. — Мы дадим вам попробовать такого аликанте, какого не пьют даже в старой Испании.

— Когда же?

— Когда штурмом возьмем город, — ответил гасконец.

— Это правда, приятель? — спросил флибустьер у Мендосы.

— Поживем — увидим, — ограничился коротким ответом баск и быстро удалился на встречу с графом ди Вентимилья.

Проходя по лагерю, он заметил, что флибустьеров стало гораздо больше, чем прежде. Вокруг костров, поставив ружья между ног, беседовали или курили флибустьеры, которых он никогда не видел.

— Господин граф получил подкрепления, — пробормотал Мендоса. — Теперь мы сможем, играючи, взять Пуэбло-Вьехо.

Палатка графа находилась посреди лагеря; она была освещена даже изнутри.

Мендоса решительно вошел туда и сказал:

— Вот и я, капитан.

— Наконец-то! — обрадовался сеньор ди Вентимилья, сидевший на стволе дряхлого дерева и пытавшийся разглядеть при свете факела какое-то подобие географической карты окрестностей. — А я уже побаивался, что тебя схватили и повесили.

— Вовсе нет, сеньор граф, — ответил морской волк. — Когда со мной идет этот чертяка-гасконец, никакая опасность мне больше не угрожает.

— Ну, и что там?

— Маркиз находится в Пуэбло-Вьехо. Дон Баррехо говорил с ним и даже распивал шоколад. Он сам вам расскажет попозже…

— А мою сестру он держит при себе?

— Этого мы не смогли узнать, сеньор граф. Но зато мы узнали, что еще недавно при маркизе находилась очень красивая метиска, прибывшая неизвестно откуда и таинственно испарившаяся в неизвестном направлении.

Граф живо поднял голову, и лицо его резко переменилось:

— Это была моя сестра, внучка великого касика Дарьена?

— Вполне возможно.

— Мне нужно захватить маркиза.

— И я так считаю, сеньор граф.

— Ты знаешь, сколько солдат в городе?

— Две или три сотни кавалеристов и несколько рот аркебузиров.

— А артиллерия?

— Несколько пушек.

— Мы возьмем город приступом еще до полудня, — решительно сказал граф. — Ты знаешь, что ко мне подошли подкрепления?

— Я отметил присутствие людей, которых раньше не было.

— Я послал гонцов к побережью Тихого океана, чтобы попросить у Гронье и Тасли подкреплений, но мои люди встретили группу флибустьеров в семьдесят пять человек, которой командует французский дворянин сеньор Равено де Люсан.

— Да у вас было пятьдесят, вот и стали мы приличной силой, — сказал Мендоса.

— Дорогу ты теперь знаешь?

— Да, сеньор граф.

— Можем мы добраться до рассвета до стен Пуэбло-Вьехо?

— Даже раньше.

Граф вышел из палатки, достал свои пистолеты и разрядил их в воздух.

Это был сигнал сбора.

Люди, сидевшие около костров или стоявшие на страже по четырем углам лагеря, поспешно поднимались и собирались перед палаткой. Их опередил человек низкого роста, облаченный в стальную кирасу, на груди которой красовался золотой герб. Это был Равено де Люсан.

— Выступаем, граф? — сказал в нос французский дворянин.

— Да, сеньор де Люсан, — ответил сын Красного корсара. — Надо атаковать Пуэбло-Вьехо.

— Мы возьмем город, — спокойно сказал флибустьер, — а то мои люди уже начинают скучать.

— Гасите огни, и в путь, не теряя времени. Попытаемся застать маркиза врасплох в его дворце.

Спустя десяток минут флибустьеры сняли лагерь и углубились в густой лес, ведомые Мендосой, гасконцем и фламандцем.

Граф ди Вентимилья шел сразу же за тремя авантюристами, вместе с Равено.

Отряд благополучно достиг реки Чагрес, а к двум часам ночи втянулся в долину, где произошло столкновение троих авантюристов и испанских кавалеристов.

Опасаясь сюрприза, граф послал вперед большой авангард. Если бы испанцы еще находились там, занимая склоны долины, авангарду пришлось бы несладко.

На его счастье, испанцы, прогнав индейцев, вернулись в Пуэбло-Вьехо, даже не подозревая о находящемся поблизости большом отряде врага.

За полчаса до восхода солнца флибустьеры подошли к Пуэбло-Вьехо на расстояние нескольких ружейных выстрелов, а барражировавшие в пригородных лесах полусотни так и не заметили их прихода.

Как и большая часть мелких городков на Панамском перешейке, Пуэбло-Вьехо, не слишком людный и равно отдаленный от двух океанов, был защищен только несколькими старыми бастионами и рвом, через который было легко перебраться с помощью пары вязанок хвороста. Для флибустьеров, привыкших взбираться на высочайшие стены, отлично защищенные великолепными для тех времен пушками, взятие города не представляло трудной задачи.

Сын Красного корсара разделил своих людей на две колонны, доверив командование меньшей из них французскому дворянину. Едва загорелся первый луч солнца, флибустьеры смело пошли в атаку.

Испанские часовые, расставленные на бастионах, заметив группы людей, которые приближались по плантациям кофе и сахарного тростника, без промедления дали сигнал тревоги и открыли стрельбу из аркебуз.

Однако флибустьеры не удостаивали их ответом. Ведомые графом, Мендосой и гасконцем, они быстро преодолели ров, покрыв его связками хвороста, а потом открыли огонь по крайним домам городка, заставив их обитателей выскочить из своих жилищ полуголыми.

Никто не сопротивлялся штурму, столь молниеносен он был, так что флибустьеры ворвались на улицы города бегом; в то же время Равено де Люсан овладел с некоторой долей удачи старым бастионом, сразу же заклепав несколько пушек, на нем расположенных, которые, впрочем, были полезнее для устрашения тика-тика,[56] грабящих плантации, чем для действий против людей решительных и страшных, каковыми были корсары Мексиканского залива и Тихого океана.

Жители города, разбуженные внезапным нападением и выстрелами, бежали к главной площади, где находились церковь, которая могла служить крепостью, и дворец губернатора.

Мужчины, женщины, дети толкали друг друга вынесенными из домов самыми ценными вещами.

Флибустьеры полагали, что городок они уже захватили, когда из-за церкви вылетели два эскадрона кавалеристов с саблями наголо.

Их было около ста пятидесяти человек, они были хорошо вооружены и прекрасно экипированы, а значит, могли нанести немалый вред нападающим, если бы тех не считали непобедимыми, потому как верили, что они и есть сущие исчадья ада.

Сын Красного корсара решительно бросился к церкви, призывая своих людей:

— Вниз, друзья!

Флибустьеры после громких побед, одержанных ими в разных местах перешейка, очень рассчитывали на внушаемый ими ужас; они залпом разрядили свои ружья.

Кавалеристы попытались было пойти в безнадежную атаку, но потом развернули лошадей и в беспорядке отступили по городским улицам.

Некоторые уже попадали с лошадей и лежали мертвыми или умирающими у ступеней церкви.

— Сейчас я рассчитаюсь с этим проклятым трактирщиком, — сказал гасконец. — Если только найду его…

Граф ди Вентимилья взял с собой дюжину флибустьеров и бросился в губернаторский дворец, из окон которого не было сделано ни одного ружейного выстрела; другие воспользовавшись какими-то бревнами, крушили дверь церкви, намереваясь заставить жителей города, спрятавшихся там вместе со своими ценностями, выйти наружу.

Сопровождавшие графа гасконец, Мендоса и фламандец были готовы, защищая его, отдать свои жизни.

— Клянусь сотней тысяч чертей! Голуби улетели вместе с соколом, — убежденно говорил дон Баррехо, поднимаясь по лестнице. — Сеньор граф, моего милейшего друга маркиза де Монтелимара вы здесь не найдете. Бьюсь об заклад, он не окажет вам чести испить вместе чашку его изысканного шоколада.

Граф со своими людьми торопливо шел по залам дворца, отшвыривая мебель и распахивая двери.

Они нашли только семерых алебардщиков, спрятавшихся в каморке под связками стеблей сахарного тростника. Но среди них оказался человек, уже знакомый Мендосе и гасконцу.

— Ах, ты, осипшая труба! — воскликнул дон Баррехо. — Командир эскорта! Эй, приятель, граф д’Алкала очень хотел бы услышать ваш благозвучный голосок. Говорил же я вам, если не ошибаюсь, что вы меня еще увидите, и притом очень скоро.

Старшой дозора, очень подавленный самим фактом лицезрения перед собой бывшего пленника, вышел из каморки, что-то бормоча и угрожающе сжимая некое подобие мизерикордии.[57]

— Допросите этого человека, сеньор граф, — сказал дон Баррехо. — Это наш старый знакомый.

— Где маркиз? — закричал сеньор ди Вентимилья, выказывавший все признаки раздражения.

— Еще вчера вечером, кабальерос, он ускакал по дороге, ведущей в Новую Гранаду, — ответил солдат. — Ваши товарищи, выдававшие себя за графов и испанских грандов, были не столь хитры и выдали себя.

— Шутишь! — не поверил гасконец.

— Когда он уехал? — спросил граф.

— Еще до полуночи. Его превосходительство не так легко поймать в ловушку; он вовремя спасся. Новая Гранада — это вам не Пуэбло-Вьехо, и вы, сеньор мой, не возьмете ее несколькими выстрелами аркебуз.

— С кем он уехал? Говори, если хочешь спасти свою шкуру. Ты же знаешь, что флибустьеры не слишком любезны.

— Его сопровождал эскорт из восьми человек.

— И среди них девушка?

— Да, кабальеро.

— Метиска, не так ли?

— Как вы об этом узнали?

— Отвечай, а не спрашивай, — сказал сеньор ди Вентимилья с угрозой в голосе.

— Да, метиска, — ответил солдат.

— Каково было положение этой метиски в доме губернатора?

— С нею обходились как с родственницей его превосходительства.

— Сколько лет ей было?

— Пятнадцать или шестнадцать.

Граф быстро сосчитал в уме.

— Это может быть только она, — пробормотал он.

Потом, повысив голос, граф спросил:

— Значит, Новая Гранада сильно укреплена?

— Так говорят.

— Ты там бывал?

— Никогда, кабальеро.

Сына Красного корсара аж передернуло от негодования.

— Несколькими часами раньше они бы оба попали в мои руки, — сказал он, потом обернулся к одному из своих офицеров. — Возьмите под стражу этих людей. Позднее они могут стать мне весьма полезными.

Он покинул залу и спустился на площадь в сопровождении Мендосы, гасконца, фламандца и еще полудюжины флибустьеров.

Корсарам сеньора де Люсана все еще не удалось проникнуть в церковь.

Находившиеся внутри жители с ожесточением защищали свои поспешно собранные богатства, и на каждое требование сдачи отвечали выстрелами из аркебуз.

— Сеньор ди Вентимилья, — сказал французский дворянин, завидев графа, — эти испанцы не собираются выходить. Не хотите ли взорвать эту церковь полудюжиной бочек пороха?

— Это была бы бесполезная бойня, — ответил граф.

— Но если они останутся там, мы не получим ни пиастра.

— Я отказываюсь от своей доли.

— Но от нее не откажутся ни мои, ни ваши люди.

— Вы взяли кого-нибудь в плен?

— Всего две дюжины.

— Пошлите одного из пленников в церковь, чтобы он разъяснил осажденным: если они не капитулируют, мы будем казнить каждый час по одному из пленников.

Пока сеньор де Люсан готовился повиноваться, Мендоса приблизился к гасконцу и фламандцу.

— Друзья, — сказал он, — пока эти люди решают вопрос с церковью, воспользуемся этим, чтобы пойти осаждать доброе вино знакомого нам негодяя-трактирщика. Когда начнется всеобщий грабеж города, мы найдем только пустые бутылки. Я знаю жажду флибустьеров… И потом, наше присутствие здесь излишне. Графа и француза вполне достаточно, чтобы склонить осажденных к сдаче.

— Гром и молния! — воскликнул дон Баррехо. — Я совсем позабыл о нашем друге!.. Может, он прячется в своих подвалах?

— У меня теплится надежда найти негодяя посреди его бочек, — ответил Мендоса.

— И у меня, — прибавил фламандец.

— Пошли, приятели, — заключил гасконец.

Воспользовавшись царившим на площади беспорядком, трое авантюристов выбрались на простор и незамеченными нырнули в хорошо им знакомую улочку, которая должна была вскоре привести их к таверне «Эль Моро».

Как они и предполагали, дверь таверны была заперта, и внутри царило гробовое молчание.

— А может быть, наш друг скрылся в церкви вместе со своими поварятами? — спросил гасконец, после того как некоторое время прислушивался, приложив ухо к замочной скважине.

Он не услышал даже мяуканья черного кота.

— Давай вышибем дверь, — предложил фламандец, который заметил невдалеке кучу бревен и досок, приготовленных для строительства дома, и уже вооружился подходящим бревном.

— Вот самый сильный из нас человек, — сказал дон Баррехо, увидев, что фламандец не согнулся под тяжестью. — Отныне мы, поскольку он не открыл нам свое имя, — будем звать его дон Эрколе, то есть Геркулесом.

Они крепко ухватили бревно, разбежались и одним ударом буквально вышибли дверь таверны, причем с таким грохотом, что показалось, будто внутри выстрелили из пушки.

— Дон Эрколе!.. Вы герой дня!.. Король таверны, — сказал гасконец. — Черт возьми! Какие мускулы!.. Да вы способны разрушить настоящую крепость!..

— Я же фламандец, — серьезно ответил авантюрист.

Они обнажили шпаги, опасаясь атаки вертелами и кастрюлями, и вошли внутрь.

Один большой черный кот, тот самый, которого заметил гасконец, убежал от них. Бедное животное, испуганное громовым ударом, помчалось по столам и скамьям, как безумное, опрокидывая стаканы и бутылки.

— У этой бестии должна быть душа того гадкого котяры, которого мы встретили на берегу Чагреса, — сказал дон Баррехо.

— Вы знаете, где находится подвал? — спросил Мендоса фламандца.

— Дверь находится прямо за стойкой.

— Ну-ка, где у нас тут подходящее бревнышко? — сказал гасконец.

— В нем нет нужды, — ответил Мендоса.

Он забрался на стол и выдрал из стенки большой фонарь, служивший для освещения зала. Не без труда он зажег его и направился к двери, ведущей в погреб.

Хватило одного пинка гасконца, чтобы дверь слетела с петель и полетела по лестнице вниз.

— Там они!.. — закричал Мендоса, поднимая фонарь.

— Кто? — спросил дон Баррехо.

— Я услышал в подвале крик.

— Какая удача!.. А!.. Бедный трактирщик!.. В какие руки он попадет!.. — говорил гасконец. — Посветите, Мендоса!

Он осторожно спустился по лестнице, держа шпагу в вытянутой руке, и оказался в просторном подземелье, к стенам которого жалась дюжина, если не больше, респектабельных и очень пузатых бочонков.

— Где же спрятался этот плут? — спросил дон Баррехо.

Из-за бочонков, что в правом ряду, раздался голос:

— Это кто осмеливается называть меня плутом?

— Гром и молния!.. Трактирщик!..

— Опять этот прохвост!.. — заорал владелец «Эль Моро». — Ну, теперь-то я пущу тебе кровь!..

— Друзья, пистолеты к бою!.. — скомандовал гасконец.

Трактирщик выскочил из своего укрытия, угрожающе размахивая вертелом, а за ним появились, один за другим, четверо его поварят, вооруженных все теми же вертелами.

— Опять ты здесь, негодяй! — заорал взбешенный трактирщик.

— Всегда возвращаешься туда, где пил хорошее вино, — ответил гасконец, наставив на хозяина таверны шпагу и пистолет.

— Я догадался, что вы должны быть флибустьером, — сказал трактирщик, не осмеливавшийся ступить и шагу вперед, заметив три дула, направленных на него.

— Я пришел предупредить вас, что город в наших руках и всякое сопротивление бесполезно.

— И что же вы хотите от меня?

— Еще раз попробовать ваше аликанте и ваш херес.

— Мое вино!..

— Может, вы хотите, чтобы сначала вас убили? — спросил гасконец, меняя тон. — Тогда мы останемся полными хозяевами ваших подвалов и никаких протестов просто-напросто не будет. Хотите дружеский совет? Садитесь вон на те бревна вместе со своими помощниками, оставьте в покое вертела, которые хороши для того, чтобы насаживать на них кур и уток, а не подобных нам людей, и не надоедайте, иначе мы сделаем бум! И тогда вы отправитесь на встречу с приятелем Вельзевулом.

— Вы собираетесь разорить меня.

— Можете утешиться тем, что мы разорили весь город.

— Я не дам вам ни пиастра!..

— Какие пиастры!.. Мы хотим вашего вина. Вы принимаете нас за обыкновенных жуликов? А ну, быстрее! Бросайте вертела и — скорее в угол. Мы хотим пить, гром и молнии!

Бедный хозяин и его помощники, испуганные строгими нотками в голосе гасконца и понявшие, что всякое сопротивление и в самом деле бесполезно, отделались от своего случайного оружия и отправились в указанное место, находившееся у противоположной стены подвала.

Мендоса поставил на земляной пол фонарь, а дон Баррехо и фламандец вооружились несколькими весьма вместительными терракотовыми бокалами.

— Попробуем сначала херес, — сказал баск, — тот, на который пошел знаменитый дублон.

— А потом, надеюсь, перепробуем и все остальные бочки, — добавил фламандец.

— Смотрите, не упейтесь, — сказал гасконец. — Мы здесь не одни, и котищи из подземелья могут нам вспрыгнуть на спину.

В то время как один залпом пил херес, а другие — порто и аликанте, бедный трактирщик рвал на себе волосы и громко кричал:

— Они меня разорят, эти плуты!

Ни гасконец, ни его друзья не обращали внимания на жалобы и оскорбления трактирщика и его подручных. Они спокойно продолжали пить, по очереди пробуя содержимое бочек. Должно быть, пьяницы это были замечательные, потому что постороннему глазу казалось, что они поглощают воду.

Но в какой-то момент гасконец, который, может быть, что-то почувствовал, немного повернул голову и качнул ногой, потом отбросил бокал, зажатый в руке и почти полный порто, и сказал:

— Хватит, друзья!.. Достаточно бочек!.. Пришло время торжественного наказания трактирщика!

— Что вы хотите сделать? — заорал хозяин, еще больше разъярившись. — Вы все еще недовольны?

— Мы оставляем вам пиастры, у вас их, должно быть, хорошенькая кучка. А вы еще жалуетесь? Стало быть, вы не знаете: когда флибустьеры нападают на город, они сносят все. Вы должны быть довольны столь мягким обхождением.

— Вы хотите убить нас?

— Вас — нет, как и ваших подручных. А вот ваши бочки заплатят за ваше плохое отношение к людям нашего ранга. Мендоса, какие бочки, по-вашему, самые лучшие? Вы ведь все перепробовали?

— Все.

— А вы, дон Эрколе?

— И я все, — сказал фламандец.

— Ну, и какое же вино лучше?

Двое авантюристов, по зрелом размышлении, указали на две огромные бочки: одна из них содержала херес, другая — выдержанную малагу.

Гасконец взял два пистолета и с серьезнейшим видом произнес:

— В качестве председателя военного совета я приговариваю к смерти обе этих бочки.

После этого он произвел два выстрела по бочкам, продырявив их.

И сразу же из них фонтаном забили две струи, заливая пол.

Трактирщик издал такой дикий крик, словно у него вырвали сердце, и выпрыгнул вперед, намереваясь броситься на трех сорвавшихся с цепи демонов. Но гасконец успел наступить ногой на вертела и выставить свою грозную драгинассу:

— Остановись, смельчак!.. Это оружие всегда жаждет человеческой крови и пьет ее, как только представляется случай.

— Презренные шакалы! Вы опустошили мои бочки, да еще те, в которых было самое лучшее вино.

— А нам всегда нравилось предлагать первоклассное вино земле, чтобы она воспроизводила его еще более утонченным. Земля иногда пьет очень охотно.

Мендоса и фламандец хохотали до упаду, нисколько не обращая внимания на отчаяние владельца таверны.

Дон Баррехо наблюдал некоторое время, как херес и выдержанная малага смешивались, заполняя подвал, а потом сказал своим товарищам:

— Время уходить. Если мы останемся здесь еще хоть на четверть часа, то будем пьянее этой впитывающей вино земли. Прощай, трактирщик!

В то время как хозяин таверны орал так, словно с него живьем сдирают кожу, а четверо его помощников изрыгали из себя поток проклятий, трое авантюристов забрали с собой фонарь и поднялись по лестнице, не удостаивая крикунов ответом.

— Пошли теперь посмотрим, что там делается в церкви, — сказал гасконец, когда они вышли из таверны.

К церкви они опоздали. Жители города сдались, и флибустьеры занялись грабежом города, забирая все золото, которое только могли найти, и уже готовились к отходу.

— Как!.. Вы продолжите поход, сеньор граф? — спросил Мендоса, когда ему удалось найти сеньора ди Вентимилья.

— Мы отправимся к флибустьерам, обосновавшимся на острове Сан-Хуан, — ответил сын Красного корсара. — Без Гронье и Тасли мы не сможем захватить такую сильную крепость, как Новая Гранада. Надо, чтобы маркиз во второй раз не сбежал от меня. Собирай наших людей, и пойдем знакомиться с Тихим океаном.

Мир, подписанный в конце XVII века между различными морскими державами, в особенности между Испанией, Францией, Англией и Голландией, не дал выбора флибустьерам, завладевшим островком Тортуга.

Предоставленные самим себе, не поддерживаемые враждебными Испании нациями, лишенные капитанских патентов, которые обеспечивали им права воюющей стороны, флибустьеры по большей части решили перенести свои действия на Тихий океан, памятуя прославленный погром Панамы, который за несколько лет до этого устроил Морган.[58]

На побережье Мексиканского залива уже были разорены все значимые испанские города, а их жители ввергнуты в нищету. Напротив, на тихоокеанском берегу Панама возродилась еще более цветущей и богатой, чем прежде, а многочисленные другие города жили за счет золотых рек из неисчерпаемых рудников Мексики и Перу, текших в Центральную Америку.

Они уже изведали Тихий океан и знали по опыту, который получили во время немногочисленных экспедиций, что тамошние испанцы не слишком подозрительны, а прибрежные города защищены малыми силами.

И вот в начале 1684 года флибустьеры Тортуги начали покидать Мексиканский залив; им не терпелось наложить руку на галеоны, шедшие из Чили, Перу или Калифорнии.

Первую партию составили восемьдесят англичан, за которыми последовали две сотни французов, потом — более мелкие группы, которым, возможно, так и не удалось увидеть тихоокеанских волн, потому что больше никто о них ничего не слышал.

Этими флибустьерами, как мы уже сказали, были англичане, голландцы, французы; попадались среди них авантюристы из Генуи и Венеции.

Первые построили девять судов, остальные (французы и прочие) — всего одно; они шли под предводительством знаменитого английского корсара, которого все звали Дэвис.

Когда мы читаем в записках мореплавателей восемнадцатого столетия, — Кука, Бугенвиля, Лаперуза, Крузенштерна и многих других, — о великих трудностях, встреченных ими при переходе из Атлантики в Тихий океан, то не можем не удивляться высочайшей смелости этих корсаров, которые при минимуме географических знаний, с ограниченными средствами, на утлых суденышках (на них в наши дни даже опытный моряк не решился бы отправиться в рейс длиной больше двухсот лиг) смогли обогнуть мыс Горн и выйти в Тихий океан.

И тем не менее это так: после жутких лишений, после ужасных бурь в марте 1685 года маленькая эскадра обогнула Огненную Землю и смело взяла курс на перуанское побережье, очень надеясь на абордажные схватки и богатую добычу.

Первой жертвой этих тысячи ста флибустьеров, составлявших экипаж двух фрегатов, тридцатишестипушечного и шестнадцатипушечного, пяти более мелких судов, на которых не было крупной артиллерии, и трех жалких барказов,[59] стал испанский парусник.

Узнав от попавших в их руки пленников, что все торговые суда получили приказ от вице-короля Перу не покидать порты, пока испанская эскадра не очистит океан от флибустьеров, намерение которых перебраться в воды, омывающие Америку с запада, было уже раскрыто, Дэвис повел свою флотилию на север, время от времени нападая на одиночные корабли.

Всеобщий ужас поразил испанцев Центральной Америки, когда неожиданно флот корсаров появился в виду Панамы, уже воскресшей и ставшей более процветающей, чем до погрома, учиненного Морганом.

Появление этих страшных людей мигом пробудило память о прошлых несчастьях, перенесенных от таких же разбойников, почему Дэвис и не осмелился атаковать город, а отдал якоря у острова Тарога после четырех недель беспрерывного наблюдения за бухтой в ожидании хоть какого-нибудь покинувшего гавань судна.

Вице-король запросил помощи в Мексике и Перу, сформировал эскадру и направил ее к острову, чтобы покончить с опасными бандитами.

Эскадру составляли семь боевых кораблей, два из которых были вооружены семьюдесятью пушками каждый.

Море было бурным, качество кораблей — несоразмерным. К тому же флибустьеры не знали рельефа дна и не имели достаточного количества артиллерии, чтобы противостоять мощным испанским батареям.

По этим причинам испанцы не могли не тешить себя надеждой за один день уничтожить этот внушающий страх сброд.

Уже был окружен и подвергнут жесточайшему обстрелу один из фрегатов, но другие корабли корсаров находились в открытом море, а поэтому могли легко избежать плена; однако они сделали поворот и поспешили на помощь своим товарищам.

Казалось, опасность придала флибустьерам Дэвиса нечеловеческую силу.

Они с неистовством напали на испанские фрегаты и галеоны и, хотя не могли победить в этом бою вследствие огромного превосходства вражеских сил, по справедливости заслужили пальму первенства.

Самым удивительным было то, что в этом столкновении флибустьеры потеряли только один барказ с испанскими пленниками.

Эта лодка была так изрешечена испанскими ядрами, что могла вот-вот утонуть, а поэтому флибустьеры просто-напросто бросили ее вместе с пленниками.

Эти последние, сообразив, что они свободны, немедленно взялись за весла, надеясь, что их подберут соотечественники.

Однако испанский адмирал, приняв этот барказ за вражеский брандер, двинулся ему навстречу и, приказав как можно быстрее открыть огонь, потопил лодчонку, став таким образом палачом несчастных пленников, сам не ведая о том.

Поскольку во время сражения ветер и волны резко усилились, флотилия флибустьеров была вскоре рассеяна.

Некоторые суденышки исчезли в тот злополучный день, и никаких вестей о них в дальнейшем не приходило. Другие же в конце концов соединились и нашли убежище на острове Сан-Хуан, удаленном от континента на пять лиг.

Но после такой катастрофы не замедлило появиться несогласие, особенно между англичанами и французами, то есть между протестантами и католиками.

Казалось странным, что эти морские разбойники помнят о своей религии; в особенности это касалось англичан, чья родная земля в эти годы раздиралась борьбой между различными сектами. Они просто взрывались, когда видели, что их сотоварищи спасали при грабежах символы католической веры.

Сто тридцать французов поселились на Сан-Хуане; вскоре к ним добавились еще двести, которых привел капитан Гронье, обогнувший мыс Горн; англичане же выбрали путь по Магелланову проливу, чтобы вернуться в Мексиканский залив.

И все же среди флибустьеров нашлись решительные и смелые люди. Они уходили с острова во всех направлениях, порой захватывали испанские парусники, вели военные действия на перешейке.

Они взяли штурмом городки Леон и Эспарсо, сожгли Ралехо и повсюду сеяли непреодолимый страх.

Поскольку разбойников такого масштаба еще не видывали в этих широтах, испуганные жители бежали куда глаза глядят, искренне веря в демонов, перевоплотившихся в людей.

Вместо того чтобы бороться с ними, жители заставляли своих священников проклинать бандитов, изгонять бесов; против морских разбойников было обращено самое священное орудие религии, словно бы речь шла о посрамлении ада.

Испанцы, подавленные такой катастрофой, пытались ослабить бедствие, послав в адрес Гронье письмо генерального викария Коста-Рики, в котором сообщалось о заключении мира между Испанией, Францией и Англией, а также о том, что вице-король Панамы предоставит в их распоряжение несколько судов для перевозки раскаявшихся разбойников в Европу.

Флибустьеры были не столь наивны, чтобы принять подобное предложение, отдававшее их в распоряжение неприятеля. Вместо ответа они штурмом взяли город Никойя, разграбили его и сожгли; от разрушения убереглись только церкви и прочие объекты католического культа.

Таково было положение дел, когда однажды утром, пока флибустьеры снаряжали несколько старых барказов, собираясь осуществить какой-нибудь смелый рейд, они увидели, как к их острову, ставшему маленькой Тортугой, пристают семь шлюпок с полутора сотнями человек.

Это были корсары графа ди Вентимилья и Равено.

Эти храбрецы, взяв и разграбив Пуэбло-Вьехо, быстрым маршем вышли к Тихому океану, чтобы отправиться на остров, на котором, они были уверены, им не откажут в поддержке.

Осторожно обходя города и селения, продвигаясь только в лесных массивах, чтобы не столкнуться с испанскими войсками, которые вице-король Панамы, обеспокоенный непрекращающимися нападениями, разослал во всех направлениях, решив сбросить в море этих опаснейших врагов, корсары благополучно добрались до берега Великого океана. Там они, воспользовавшись неожиданностью, захватили довольно большое число рыбацких лодок.

Однако на Сан-Хуан они прибыли не в самый благоприятный момент. Всего несколько дней назад испанский флот в количестве пятнадцати единиц появился в этих водах, вынудив Гронье и его людей поспешно сжечь свой фрегат и все имевшиеся у них шлюпки, чтобы они не достались врагу.

К счастью, испанцы удовлетворились тем, что взяли с собой все судовое железо, разрушив то, что осталось от судна, а на остров сунуться не решились.

Известие о прибытии сына Красного корсара и Равено, возвращавшихся после взятия Пуэбло-Вьехо, вызвало всеобщее воодушевление и даже заметно подняло мораль флибустьеров, которые после разрушения их флотилии были не в состоянии совершать свои рейды на континент.

Гронье, которому сообщили о прибытии родственника знаменитого Черного корсара и не менее знаменитого Моргана, завоевателя Панамы, поспешил навстречу. В мгновение весть о том, что в этих водах появился родственник самых знаменитых флибустьеров Мексиканского залива, облетела остров.

Гронье, в отличие от Равено, дворянином не был, однако он пользовался славой одного из самых дерзких корсаров того времени. Начинал он, как и почти все флибустьеры, юнгой; он сражался во Франции, в Англии, в Голландии, потом, желая быстро сколотить состояние, перебрался в Америку.

Но, к сожалению, он прибыл слишком поздно, после того как л’Олоне и Монбар, три корсара, Граммон, Ван Хорн, Морган и многие другие, не менее известные, полностью разграбили все города Мексиканского залива.

Тогда он пошел по следам Дэвиса, обогнул мыс Горн и поспел в самое время, чтобы грабить городки Центральной Америки с помощью трех сотен отчаявшихся людей, не боявшихся ни аркебуз, ни испанской артиллерии, ни — тем более — их эскадр.

Хроники того времени рассказывают, что он немножко походил на Моргана и при своем среднем росте обладал чудовищной силой и несравнимой храбростью.

Как мы уже сказали, Гронье, услышав, что вождя высадившихся на острове Сан-Хуан-де-Пуэбло флибустьеров зовут сыном Красного корсара, он поспешил ему навстречу, сказав при этом:

— Сеньор граф, я надеялся увидеть вас здесь. Все старые флибустьеры знали трех корсаров и сражались под их началом; хотя теми руководила личная месть, они нанесли жестокий удар испанскому владычеству в Мексиканском заливе. Вот моя рука, вот мои люди, готовые следовать за вами, куда вы захотите.

— Именно в вас я и нуждаюсь, — ответил корсар. — Я прибыл сюда, чтобы предложить вам одно небезопасное дельце.

— Вы же знаете, сеньор граф, что ни одно дельце никогда не пугает Береговое братство, как нас много лет называли. Что вы хотите от нас?

— Взятия Новой Гранады, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— Черт возьми, — сказал Гронье. — Это все равно что требовать головы губернатора Панамы, взятия Мехико или Куско. Новая Гранада — один из самых укрепленных городов Никарагуа, сеньор граф.

— Вы испугались? Тогда город возьму я с господином Люсаном.

— Черт возьми, да не спешите вы так, сеньор граф. Там можно поживиться сказочными сокровищами…

— От которых я готов отказаться в пользу ваших людей и флибустьеров сеньора Люсана.

— Всем известно, что три знаменитых корсара были очень богатыми людьми, — проговорил Гронье. — Что вы хотите для себя?

— Только одного человека.

— Пленника? — спросил с удивлением флибустьер.

— Вовсе нет.

— Что за черт!.. Тогда, без сомнения, речь идет об очень ценном фрукте.

— О маркизе де Монтелимар.

— Губернаторе Пуэбло-Вьехо?

— Именно так.

— Он убежал от вас? Мне говорили, что вы взяли приступом этот городок, сеньор граф.

— Мне не повезло; я прибыл слишком поздно, сеньор Гронье.

— Сколько у вас людей?

— Сто пятьдесят, если считать людей Люсана.

— И у меня столько же, — раздумывал Гронье. — Если Франсуа л’Олоне, имея всего третью часть наших сил, захватил Маракайбо, а потом Хибралтар, я был бы очень и очень удивлен, сеньор граф, если бы мы не смогли штурмом овладеть Новой Гранадой, схватить маркиза, кучу пиастров да еще кой-кого взять в плен.

— Верно, сеньор Гронье.

— А сам маркиз в городе?

— Я в этом не уверен.

— Идет, — сказал после непродолжительного молчания флибустьер. — Посмотрим, чем заряжены пушки, защищающие форт Новой Гранады: железом или горячей водой. Уважающий себя флибустьер ни в чем не может отказать сыну Красного корсара. Сеньор граф, приглашаю вас в свою бедную палатку, а завтра мы выступаем.

— Вот это парень, — сказал дон Баррехо, который присутствовал при состоявшемся на пляже разговоре, оборачиваясь к своим неразлучным друзьям: фламандцу и Мендосе.

— Настоящий флибустьер, — ответил баск.

— Вы когда-нибудь бывали в этом городе, сеньор Мендоса?

— Поскольку у меня никогда не было желания получить паспорт на тот свет, я всегда остерегался входить в города, защищенные слишком большим количеством пушек.

— Ну, таверны-то мы там, надеюсь, найдем!..

— Чтобы гранадцы пили воду? — сказал фламандец. — Да никогда я в это не поверю.

— И я тоже, дон Баррехо, — согласился Мендоса. — Думаю даже, что мы там найдем бочонки получше тех, которые мы пробовали в Пуэбло-Вьехо. Гранада снабжает вином Панаму, а поскольку в Панаме находятся вице-король и высшие чиновники, я более чем уверен, что мы найдем там подвальчики с чудесным набором вин. Однако вы, сеньор гасконец, меня поражаете.

— Это почему же? — спросил отчаянный забияка.

— Я сказал бы, что вы пошли во флибустьеры скорее из желания пить испанские вина, чем из алчности. Тем не менее мне кажется, что и дублоны вам не помешают.

— Они появятся позже, — ответил гасконец. — Пошли лучше поищем место, где бы можно было поесть и попить. Несколько дублонов еще гуляют по моим карманам; я был бы счастлив, если бы можно было проесть и пропить их. Черт возьми!.. Да гасконцы всегда щедры.

На острове Сан-Хуан-де-Пуэбло нетрудно было потратить деньги, потому что укрывшиеся там флибустьеры устроили там, как мы уже говорили, маленькую Тортугу.

Несмотря на постоянные угрозы со стороны испанцев, эти грозные морские бродяги развлекались во всю, профукивая награбленные богатства с расточительностью набобов.

Метисы, прибывшие с континента с богатым запасом продуктов и, главным образом, вин и прочих крепких напитков, понастроили бараков, продавая свой товар по неслыханно высоким ценам.

Флибустьеры же как истинные разбойники платили, не задумываясь. Да и чем для них были деньги?

В чем-чем, а в деньгах бандиты никогда не знали недостатка!..

Трое друзей легко нашли поэтому обширный шатер, где множество людей весело пили, дулись в карты или танцевали с испанскими пленницами под звуки гитар. Играли на гитарах негритянские музыканты.

— Да это страна изобилия, — сказал дон Баррехо, садясь за длиннющий стол с краю. — Бьюсь об заклад, что эти испанки никогда так не развлекались, как здесь, с разбойниками.

— Спокойней, сеньор гасконец, — возразил баск. — Иногда эти развлечения дорого обходятся пленникам и пленницам.

— Почему? Разве с этими сеньорами плохо обходятся?

— Очень даже хорошо. Беда — корсару, посмевшему плохо обойтись с пленницей. Порой, однако, наступают грустные дни, и улыбки этих несчастных превращаются в кровавые слезы.

— Что вы хотите сказать?

— Что если родственники или власть не заплатят выкупа, флибустьеры заставляют пленников, будь то мужчины или женщины, тянуть жребий.

— Ну и?

— Несчастному или несчастной, на чью долю выпала черная метка, отрубают голову и отсылают ее губернатору, чтобы вынудить того платить.

— Это гадко.

— Что вы хотите? Идет война. Здешние испанцы не более великодушны: когда им удается поймать одного из наших, они вешают его безо всякого сострадания.

— Значит, надо остерегаться, чтобы не попасть в руки испанцев, — сказал фламандец.

Они заказали бутылки и копченую ветчину, а потом взялись за питье и еду.

Но едва они осушили несколько чаш, оглушительный грохот заставил их вскочить на ноги.

— Пушка! — закричал дон Баррехо.

Все находившиеся в шатре флибустьеры выскочили наружу, прихватив с собой аркебузы, завизжали женщины, а гитаристы исчезли, побросав свои инструменты.

— Что там такое случилось? — спросил гасконец, обнажая свою драгинассу.

— Это испанские пушки, — определил Мендоса.

Друзья тоже выбежали наружу, устремившись к маленькой бухточке, где стояла на якоре флотилия флибустьеров, состоявшая из одного корабля и полудюжины барказов.

Прибежавшие на берег флибустьеры были в большом замешательстве. Сюда выбрались также граф ди Вентимилья, Гронье и де Люсан.

Вдали продолжала грохотать пушка.

Пятнадцать кораблей, выстроившись в две линии, медленно приближались к острову. Это шел испанский тихоокеанский флот, которому приказали закрыть путь корсарам, прибывающим со стороны Магелланова пролива и мыса Горн, могучая эскадра, которой было под силу навсегда очистить западноамериканское морское пространство от дерзких разбойников, если бы на то был соответствующий приказ.

— Сеньор граф, — немного взволнованно сказал Гронье сыну Красного корсара, — вы прибыли в неподходящее время.

— Мне так не кажется, — ответил сеньор ди Вентимилья, — потому что я же привел вам подкрепление.

— Мы не можем сопротивляться столь мощной эскадре. У меня всего один корабль и барказы.

— Прикажите вытащить на берег барказы и шлюпки. Спрячьте их в лесу.

— А судно?

— Подожгите, чтобы его не захватили испанцы. И поторопитесь, сеньор Гронье. После мы отступим в глубь острова. Если они захотят подступиться, мы сможем защититься.

Гронье сразу же отдал соответствующие распоряжения. Одна часть корсаров поднялась на борт корабля, собрав всю смолу, что только была в трюме, и подожгла ее; другие озаботились спасением самых лучших барказов и шлюпок, чтобы остались хоть какие-то транспортные средства, на которых позднее можно было бы достичь континента.

Испанская эскадра, уверенная в себе, повела тем временем огонь бортовыми залпами, целясь главным образом во флибустьерский корабль, к тому времени уже эвакуированный.

— Черт побери! — воскликнул гасконец. — На этот раз испанцы взялись за дело серьезно. Сеньор баск, поскольку наши товарищи смылись, дадим и мы работу своим ногам. Я охотно принимаю уколы шпагой, но никогда не испытывал большой привязанности к крупным ядрам, которые разрывают надвое, даже не предупредив: «Берегись, дурачина, я тебя убью!»

И в самом деле, флибустьеры, спрятав шлюпки, исчезли, тогда как собственники бараков пытались с помощью негров унести самое ценное из своего имущества, чтобы не оставлять его на разграбление испанцам.

Пушечная канонада тем временем не переставала. Ядра сыпались частым градом на пляж и на пылавший корабль, изрыгавший из орудийных портов[60] густые облака дыма.

Испанская эскадра была действительно могучей; она состояла из галеонов, фрегатов и крупных каравелл; две тысячи моряков составляла численность экипажей этих кораблей.

А флибустьеры, которыми командовали сеньор ди Вентимилья, Гронье и Равено де Люсан, принуждены были спасаться на холме, занимающем почти весь центр острова и находящемся вне досягаемости флотской артиллерии, которая, как мы уже говорили, имела в те времена весьма ограниченную убойную дальность.

Командиры, однако, пребывали в беспокойстве: они очень боялись, что испанские экипажи пойдут в атаку.

К счастью, ничего серьезного не произошло. Эскадра, расстреляв бараки, высадила несколько сот человек для сбора корабельного железа с разрушенного пожаром корсарского судна, а через несколько часов продолжила свой путь к Панаме.

— Черт подери! — возмутился гасконец, наблюдавший за величественными кораблями с высокого холма. — Они могли разбить нас. Но предпочли уйти. Доброго пути, сеньоры, и пусть Бог охранит вас от бурь!

Он приподнял шляпу и поприветствовал эскадру, одновременно так глубоко поклонившись, что вызвал смех не только у баска, но также и у стоявших рядом графа ди Вентимилья и Гронье.

В тот же вечер, незадолго до полуночи, флибустьеры покинули остров Сан-Хуан-де-Пуэбло, опасаясь возвращения испанской эскадры, и отправились искать убежища на континент. Они высадились в бухте Калдейра.

Но высадились они уже с подкреплениями: со знаменитым флибустьером Тасли, принимавшим участие в дерзком плавании Дэвиса, а потом отделившимся от французов по причине религиозных разногласий, а также с отрядом из ста двадцати англичан.

Этих последних встретили в нескольких лигах от континента; судно их было в превосходном состоянии. Хотя и узнанные корсарами, флибустьеры графа ди Вентимилья и Гронье яростно атаковали их, желая дать урок предводителю. Флибустьеры, пусть шли они на простых шлюпках и изрешеченных артиллерией барказах, смело бросились на абордаж и легко овладели судном.

Правду сказать, что англичане Тасли, узнав в нападавших своих старых товарищей, оказали крайне слабое сопротивление.

Флибустьеры графа, Гронье и Люсана, продержав пленников несколько часов в глубине трюма и немного пожурив, выпустили их на свободу, так что англичане, тронутые столь любезным обхождением, согласились присоединиться к отряду, пообещав действовать сообща и больше никогда не отделяться от своих старых товарищей, вместе с которыми они совершили переход по Магелланову проливу.

После двадцати четырех часов отдыха флибустьеры, решившиеся помочь графу ди Вентимилья в его начинании, покинули бухту Калдейра, горя нетерпением штурмовать Новую Гранаду и застать врасплох маркиза де Монтелимара, прежде чем он успеет убежать.

Новая Гранада была одним из самых значительных испанских городов в Центральной Америке. Молва утверждала, что там собраны огромные сокровища, благороднейшие продукты золотых рудников Никарагуа.

Город вырос на берегу одноименного озера, на очень удобном месте, примерно в двадцати лигах от Тихого океана; он был защищен центральным фортом квадратной формы, расположенным на холме; в форте собрали такое количество артиллерии, что легко можно было отбиться от целой армии.

Кроме того, город окружала крепостная стена и бастионы, также напичканные артиллерией: в каждом из них было по двадцать пушек.

В предместьях находилось множество сахарных заводиков.

Защиту крепости доверили шести кавалерийским эскадронам и нескольким артиллерийским батареям.

Семнадцатого апреля 1687 года флибустьеры, пройдя через болота и рощи, столь же старые, как сам мир, появились вблизи огромной крепости.

Их отряд состоял из трехсот сорока пяти человек: корсары графа ди Вентимилья и флибустьеры Тасли, Гронье и Равено.

По дороге они узнали, что испанцы, быстро информированные шпионами, приготовились к защите, а маркиз де Монтелимар лично возглавил оборону центрального форта; однако эти превосходные бойцы ничуть не испугались и продолжали свой марш, уверенные в том, что они возьмут город штурмом, несмотря на его страшную насыщенность артиллерией.

Испанцы и в самом деле были готовы встретить врага. Солдаты и жители города заняли откосы и бастионы, готовые мужественно защищать свои богатства.

Флибустьеры первым делом сожгли предместья.

Обширные сахарные заводы пылали, как спички, на глазах у доведенных до ужаса горожан и солдат, которые не решались сражаться за пределами укреплений против людей, которые, как они верили, вышли из ада.

В полдень, после завтрака, флибустьеры разделились на четыре колонны, каждая из которых имела своего командира, и начали штурм города, ничуть не испугавшиеся артиллерийской канонады; самый сильный огонь вел форт, который защищал маркиз де Монтелимар.

Береговые братья, как всегда называли себя эти грозные корсары даже после перехода из Мексиканского залива в Тихий океан, казалось, одержимые адским неистовством, бесстрашно пошли на приступ, несмотря на чудовищное количество артиллерии, имевшееся у испанцев. Атакующие воспользовались примитивными штурмовыми лестницами, сколоченными в лесах.

Не помогали усилия горожан, присоединившихся к солдатам, которые защищали стены и бастионы, и сражавшихся с большим воодушевлением, решившись скорее умереть, чем сдаться.

К трем часам свершилось немыслимое: триста пятьдесят флибустьеров стали полными хозяевами города.

Они потеряли всего двенадцать человек, тогда как число погибших на бастионах жителей города и кавалеристов было огромным. Даже батарея из двадцати пушек оказалась в руках флибустьеров.

Город пал, но форт, защитой которого руководил маркиз де Монтелимар, все еще держался.

Как мы уже сказали, это было могучее сооружение, хорошо защищенное тяжелой артиллерией и основательно укомплектованное солдатами.

На каждое предложение сдаться форт отвечал артиллерийским огнем, уничтожавшим дома горожан.

Граф ди Вентимилья, сражавшийся, как всегда, в первых рядах рядом с Мендосой, гасконцем и фламандцем, встретился с тремя другими главарями корсаров у одного из бастионов. В это время старые буканьеры пытались, но без видимого результата перебить артиллеристов, укрывавшихся за крупными зубцами крепостной стены и обстреливавших атакующих.

— Сеньор граф, — спросил Гронье, казавшийся встревоженным. — Вам так уж необходим маркиз?

— Мне не нужны богатства Гранады, — ответил сын Красного корсара. — Я хочу лишь этого человека. Это будет моей долей в добыче.

— Ваш отец поступал так же, — сказал Тасли. — Вы всегда оставались дилетантами среди корсаров, но какими страшными дилетантами!..

— Тогда давайте штурмовать эту крепость, — предложил никогда ни в чем не сомневавшийся Равено де Люсан. — Мы покорили город, завоюем и крепость.

— Я бы подождал ночи, — продолжал Гронье. — Помню, однажды флибустьеры с успехом применили шары из хлопка, насаженные на шомпола своих аркебуз.

— А я, — раздался еще один голос, — помню, как однажды смельчаки подорвали форт несколькими бочками пороха.

Все обернулись. Сказанные слова принадлежали дону Баррехо.

— Если хотите, чтобы вас убило осколком, милости прошу, — с легкой иронией произнес Гронье.

— Я гасконец.

— А я из Бордо.

— Очень приятно слышать, сеньор Гронье, но должен вам сказать, что бордосцы ничего не стоят против гасконцев.

Высказав это, забияка пожал плечами и отошел к Мендосе и фламандцу.

Сражение между тем набирало силу.

Все старые буканьеры, прославившиеся точностью своей стрельбы, были призваны на борьбу с испанскими артиллеристами, но, как и прежде, успеха они не имели, разве что вызвали новую пальбу, яростную и весьма опасную.

Казалось, маркиз де Монтелимар поклялся скорее похоронить себя под развалинами крепости, чем спустить большой испанский штандарт, гордо развевавшийся над центральной батареей.

Гасконец, не обращая внимания на свистевшие со всех сторон ядра, рушившие городские здания, нашел в конце концов своих приятелей, которые в ожидании решения четырех вождей флибустьеров сидели на краешке оборонительного рва и преспокойнейшим образом осушали большую бутыль вина, обнаруженную ими в развалинах какого-то дома.

— Как! — возмутился дон Баррехо. — Вы пьете без меня?

— Ну, я-то думал, что вы уже растянулись в каком-нибудь погребке и трескаете аликанте, — оправдывался Мендоса. — Неужели вы еще ни одного не нашли?

— Это слишком опасно под градом бомб, которыми осыпает нас артиллерия маркиза де Монтелимара. Подождите, пока все закончится.

— Если закончится, — усомнился фламандец.

— А мы-то на что? — взревел гасконец, оторвавшись от долгого поцелуя, которым он приласкал горлышко бутыли. — Вояки мы или нет? Заставить замолчать эти бронзовые штучки можем только мы, поскольку вожди затрудняются принять решение.

— О чем вы, дон Баррехо? — спросил Мендоса.

— О том, что такую троицу, как мы, какой-то форт сдержать не может. Черт побери!.. Да разве мы не отчаянные буяны? Разве я согласился стать флибустьером только для того, чтобы курить сигары и совершать прогулки по морям и лесам?

— У нашего приятеля родилась какая-то грандиозная идея, — сказал фламандец, который каждый артиллерийский выстрел запивал большим глотком жидкости, заключенной в бутыли.

— Она великолепна, друзья, — пояснил гасконец. — Предлагаю вам взорвать форт.

— Вместе с собой? — спросил Мендоса.

— Что ты, дружище!.. Я не испытываю еще желания получить паспорт на тот свет.

— Объясните-ка поподробнее, дон Баррехо, — сказал Мендоса.

— Объясняю: раз форт не сдается, мы его взорвем.

— Весь разом?

— На это я не претендую. Хватит и одного угла.

— И из этого угла мы бросимся в атаку, — сказал фламандец.

— Прекрасно, дон Эрколе, — похвалил его гасконец.

— Когда мы устроим салют? — спросил Мендоса.

— Нынешним вечером, когда мы, надеюсь, станем любимцами хорошенького урагана. На горизонте я вижу плотные облака; видимо, пойдет ужасный ливень.

— А где взять порох? — озаботился Мендоса.

— Вот кто его даст, — ответил гасконец.

Вдоль края рва к ним приближался человек, спокойно насвистывая какой-то мотив, хотя вокруг падало немало ядер. Это был Равено де Люсан.

Увидев троицу, потягивающую из бутыли, он остановился:

— Так-то вы сражаетесь?

— Сеньор де Люсан, — сказал гасконец, — мы ищем на дне этой бутыли решение большой проблемы.

— Какой же?

— Каким образом отдать вам эту крепость?

Француз внимательно посмотрел на говорившего, а потом, засмеявшись, сказал:

— А, это вы, знаменитый гасконец!.. Я-то думал, что вот-вот увижу вас на бастионах крепости.

— Не так скоро, сеньор мой, — ответил немного задетый дон Баррехо. — Я же не говорил вам, что крепость капитулирует через десять минут. Откуда вы?

— Из Турени.

— А я из Гаскони. Это как раз те две провинции, что рождают самых храбрых солдат.

— Не возражаю, сеньор…

— Для вас — Гастон де Люсак, для прочих — дон Баррехо.

— Гасконский дворянин! — воскликнул немного удивленный Равено и протянул руку.

— Вы же знаете, что на берегах Бискайского залива — изобилие голубой крови, — ответил авантюрист. — Можем мы предложить вам глоток вина?

— Хорошее вино никогда не повредит, а всем известно, что гасконцы всегда пьют превосходное.

Он взял бутыль, поданную доном Баррехо, и сделал несколько глотков.

— А теперь, сеньор де Равено, вы должны передать в наше распоряжение две бочки пороха, — сказал гасконец.

— Для какой цели?

— А разве я вам не сказал? Сегодня вечером мы хотим взорвать по крайней мере часть этой крепости.

— Вы сошли с ума!..

— Ни в коей мере, сеньор Равено, — сказал Мендоса. — Мы уже провернули три хорошеньких дельца.

— И уверяю вас, что завтра маркиз будет в руках графа ди Вентимилья. Вы же знаете, как он нужен графу.

— Вы храбрые люди, — сказал тюреньский дворянин. — На закате, если крепость к тому времени не падет, вы получите две бочки пороха. До скорой встречи, господин де Люсак, и помните, что ядра не щадят даже гасконцев, уверяю вас.

Сказав это, француз удалился, а трое приятелей продолжали пьянку, совершенно не интересуясь сражением, кипевшим в центре города.

В то время как большая часть корсаров, набранных в основном среди бывших буканьеров, управлялась с гарнизоном форта, прочие занялись грабежом, прогнав из города жителей и не желая брать пленников, которые могли причинить серьезные неудобства.

Однако они были сильно разочарованы, потому что горожане, узнав о приближении такой оравы разбойников, имели время закопать большую часть своих ценностей.

Целый день не переставали грохотать пушки, рушились дома, подвергались серьезному испытанию упорство и мастерство буканьеров.

Маркиз де Монтелимар, возможно, знавший о присутствии среди флибустьеров сына Красного корсара, стойко защищался; его не заботили ответы на постоянные предложения сложить оружие.

Тем не менее угроза Гронье перерезать весь гарнизон, если флибустьерам удастся завладеть крепостью, потрясла его.

Когда солнце зашло, испанская артиллерия повела еще более жестокий огонь, чем днем, чередуя заряды ядер и картечи.

Небо потемнело, мощные облака погнал над головой сильный западный ветер.

В отдалении сверкали молнии, слышались удары грома.

Трое авантюристов, так и не покинувших за долгие часы рва перед бастионом, поднялись.

Равено де Люсан сдержал слово, приказав принести им три бочонка с порохом, по тридцать фунтов в каждом.

— Друзья, — сказал гасконец. — Пришло время действовать. У вас есть фитиль, сеньор Мендоса?

— Мне их надавали с полдюжины, — ответил баск.

— Дон Эрколе, вы не боитесь?

— Чтобы фламандец боялся!.. Да что вы такое говорите, сеньор?

— Прекрасно! Теперь посмотрим, сможем ли мы отвалить кусок от этой проклятой скалы.

— И сможем ли мы захватить маркиза.

— О!.. О!.. Дон Эрколе!.. Вы забегаете далеко вперед. В крепости находится две сотни человек, и не так легко справиться с ними, будь ты хоть гасконцем, баском или фламандцем. Пусть испанцы и не стреляют так метко, как флибустьеры, но они отлично умеют работать шпагой и алебардой, сеньор. Кто займется бочонками?

— Я, — решительно ответил фламандец.

— Дон Эрколе всегда должен быть Геркулесом, — серьезно сказал Мендоса.

Когда они оставили ров, с неба падали первые капли дождя.

Только это был не дождь: с неба сыпались градины величиной с орех; стукаясь о землю, они подскакивали с каким-то странным шумом.

Флибустьеры поспешили укрыться в домах, а двадцать крепостных пушек не прекращали греметь, словно желая состязаться с молниями, время от времени перерезавшими набрякшие дождем тучи.

Трое авантюристов преодолели бастион и приблизились к крепости, пользуясь узкими тропинками, чтобы не получить заряд картечи.

Через четверть часа они достигли ровной площадки.

Лило как из ведра, и флибустьеры прекратили обстрел. Испанцы тоже стали стрелять гораздо реже, полагая, что неприятель не решится на штурм в такую скверную погоду.

Стреляли они только для того, чтобы показать: мол, мы на страже, застать врасплох нас не удастся.

— Будьте предельно осторожными, — предупредил гасконец своих товарищей. — Мы подложим порох под западный угол крепости. Он мне показался менее прочным. Все, что я вам советую, так это не шуметь.

— Испанцы пошли курить, укрывшись за зубцами или в казематах, — сказал фламандец. — Только такие дураки, как мы, могут прогуливаться под таким дьявольским потопом.

— Вы жалуетесь?

— Нисколько: это же нежное купание. День был слишком жарким.

— При той капельке вина, что мы выпили! — буркнул Мендоса.

Темнота им покровительствовала, они удачно преодолели горизонтальную площадку и начали карабкаться на откос, особенно крутой в основании.

Каждые четыре-пять минут над их головами звучал пушечный выстрел, вслед за которым слышался шум рушащегося дома.

Но трое авантюристов были уже в безопасности. Только ружья могли бы достать их, однако испанцы, укрывшиеся за крупными зубцами стены, пока еще ничего не замечали.

После того как погасили фонари, темнота стала кромешной.

Карабкаясь, словно козы, гасконец и его товарищи наконец-то достигли угла форта и пробрались в некое подобие свода, на котором был устроен люнет[61] с двумя пушками.

— Вот и готовая шахта, — сказал вполголоса гасконец.

Этот свод не смог бы сопротивляться взрыву шестидесяти фунтов пороха.

— Люнет упадет вместе с пушками.

— А потом можно идти на штурм, по крайней мере с этой стороны. Сеньор Мендоса, готовьте фитили.

— А испанцы не увидят огонь? — спросил корсар.

Тогда гасконец, немного подумав, вылез наружу и осмотрел зубцы, загораживавшие люнет.

— Куда там! — сказал он. — Кто на нас обратит внимание? Идет дождь, а в такую погоду лучше находиться под крышей. Мы закончим свое дело, и никто нас не побеспокоит.

Он вернулся под свод, где Мендоса и фламандец готовили фитиль.

— Мы в полной безопасности, — сказал им гасконец, — по крайней мере до той минуты, когда бочонки взорвутся. Вы хорошо прикрепили фитили, сеньор Мендоса?

— И вы это спрашиваете у старого флибустьера?

— Ну, тогда поджигайте и — ходу!

Баск поджег трут, огонек побежал по двум просмоленным и посыпанным порохом шнурам.

Гасконец сначала убедился, что все исполнено в точности, потом поднялся во весь рост и сказал:

— На волю!.. А то взлетим вместе с крепостью.

Они покинули свод и что есть мочи побежали по откосу.

Они уже пробежали несколько метров, когда послышался голос:

— К оружию!.. Флибустьеры!..

Потом грохнул выстрел из аркебузы.

— Быстрее! — закричал гасконец, несшийся вниз невообразимыми скачками.

Раздалось еще семь или восемь выстрелов. Однако испанцы стреляли наобум, поскольку темнота была полнейшая.

Трое авантюристов мгновенно спустились с откоса, пересекли ровную площадку и устремились в первую попавшуюся улочку, скрывшись в лабиринте необитаемых лачуг.

Испанцы, полагая, что флибустьеры попытаются пойти на штурм, беспорядочно палили во всех направлениях.

Грохот пушек и аркебуз достиг ужасающей громкости; испанцы бомбардировали все кварталы города.

Летящие огни расцвечивали ночь, а над крепостью поднималось огромное розоватое облако, которое образовали, возможно, бесчисленные костры, зажженные за ее стенами.

Флибустьеры, заметившие трех авантюристов, которые молниеносно преодолевали откос, спасаясь от артиллерийского огня, смело выскочили из своих укрытий и в ожидании сигнала к атаке завязали ружейную перестрелку.

Они собрались на главной площади, возле кафедрального собора, где было легче сформировать штурмовые колонны.

Тем временем гасконец из окошка какой-то лачуги внимательно следил за двумя светящимися точками под сводом.

Это были подведенные к бочкам фитили.

— Еще полминуты — и люнет взлетит на воздух, — сказал он стоявшему за ним баску. — От дождя фитили защищает свод.

А центральная батарея все продолжала неистово стрелять. Между тем флибустьеры, не обращая внимания на ливень, яростно обрушившийся на город, уже сформировали штурмовые колонны и приближались к форту по узким улочкам, сжимая в руках абордажные сабли и пытаясь защитить пистолеты от потопа.

Внезапно у последнего угла крепости сверкнула яркая вспышка, за которой последовал оглушительный грохот.

Бочонки взорвались почти одновременно и обрушили свод.

Жуткий крик, вырвавшийся из тысячи глоток, разорвал ночь:

— На штурм!

И сразу же с диким воем бросились вверх по откосу четыре колонны, которыми командовали сын Красного корсара, Гронье, Тасли и сеньор Равено де Люсан.

Трое авантюристов быстро присоединились к своему капитану, выбившись в первые ряды атакующих.

Крепость отозвалась ужасным гулом. Весь гарнизон собрался на откосах; особенно многолюдно было у рухнувшего люнета, который больше не мог никого защитить.

Взрыв шестидесяти фунтов пороха вызвал обрушение стен на протяжении многих метров; рухнул уступ и расположенные на нем две пушки.

Колонна сына Красного корсара, состоявшая из шестидесяти матросов фрегата и трех авантюристов, первой добралась до развалин свода.

Флибустьеры Тасли и Равено атаковали с другой стороны с целью отвлечь часть испанских сил; следуя своей обычной тактике, они начали забрасывать бомбами зубцы на башнях, чтобы прогнать прятавшихся за ними защитников крепости, но на этот раз все усиливавшийся ливень мешал атакующим добиться успеха.

Граф, возглавлявший свою колонну, смело бросился в развалины свода. В ночи раздавался его громкий голос:

— На штурм, мои храбрецы!

Он готов был уже карабкаться вверх, когда неожиданно перед ним возник человек и сказал:

— Позвольте быть вашим щитом, сеньор граф.

Это был гасконец.

— Благодарю, — ответил сеньор ди Вентимилья, — но первым должен идти я. Вы последуете за мной.

Он отстранил доблестного авантюриста и устремился вперед, стреляя из пистолетов и работая шпагой.

Три авантюриста и корсары с «Молнии» поспешили за ним; им наступали на пятки подоспевшие флибустьеры Гронье.

Угол форта защищала полурота алебардщиков.

Граф отважно бросился на алебарды, открывая проход ударами шпаги; он навязывал бой, в который энергично вступили его люди.

Проход был узким, поэтому сражались с трудом, как испанцы, так и флибустьеры; еще одним препятствием был непрекращавшийся ливень, подмочивший порох и сделавший невозможным использование аркебуз.

Граф сражался отчаянно, с воодушевлением атакуя врага; его доблестно поддерживали драгинассы трех авантюристов, перерубавшие древки алебард, будто это были соломинки; в конце концов графу удалось проложить дорогу корсарам и выбраться на уступ.

Испанцы, хотя и павшие духом, еще несколько минут сопротивлялись, защищая площадку уступа пядь за пядью; потом, подавленные числом атакующих, так как к тому времени уже пошли на приступ и флибустьеры Гронье, защитники форта беспорядочно отступили к просторной площади форта, пытаясь остановить флибустьерскую лавину пушечными выстрелами.

На помощь защитникам подошли и те, кто отражал на западной стене безуспешные атаки людей Тасли и Равено; их вдохновляло присутствие маркиза де Монтелимар.

Кровавая буча заварилась перед центральным замком; обе стороны несли тяжелые потери; однако заваруха эта продолжалась всего несколько минут, потому что флибустьеры западных штурмовых колонн воспользовались случаем, забрались на стену, а потом подступили к площади.

Зажатые с двух сторон, испанцы сочли всякое сопротивление бесполезным и сложили оружие.

Флибустьеры, озлобленные оказанным сопротивлением, готовы были растерзать защитников, когда вмешался граф ди Вентимилья.

— Вложите в ножны шпаги и абордажные сабли! — закричал он громким голосом. — Там, где сражается Вентимилья, не убивают безоружных!.. Убрать оружие!.. Так приказывает вам сын Красного корсара!..

— Повинуйтесь! — крикнул и Равено де Люсан своим людям.

Испанец в испачканной кровью одежде раздвинул рукой толпу солдат и приблизился к графу в сопровождении солдата с фонарем.

— Вы захватили меня, сеньор ди Вентимилья, — сказал он несколько резко. — Что вы теперь сделаете со мной?

— Кто вы? — спросил сын Красного корсара.

— Маркиз де Монтелимар.

Граф вскрикнул и внимательно посмотрел на маркиза.

— Что вы теперь от меня хотите? — повторил свой вопрос маркиз, скрещивая на груди руки. — Знаю, что вы меня ищете.

— Не время и не место здесь говорить об этом, — ответил граф.

— Предпочитаете мой кабинет?

— Готов последовать за вами.

К графу приблизился Гронье:

— Не доверяйте этим людям.

— Я дворянин, — гордо возразил маркиз.

— И потом: мы пойдем с графом, — сказал гасконец.

— Сеньор Гронье, — сказал граф, — займитесь пленниками и грабежами, берите столько, сколько посчитаете нужным.

— Как хотите, граф, — обиделся флибустьер.

— Я к вашим услугам, маркиз, — сказал сеньор ди Вентимилья.

Испанский дворянин печально улыбнулся, потом, следуя за солдатом с фонарем, вошел в замок; за ним прошли сын Красного корсара и три авантюриста, тогда как прочие корсары укрылись в казематах вместе со своими пленниками, ожидая окончания ливня.

Маркиз прошел по нескольким переходам, заставленным бочками с порохом и пирамидами ядер, потом открыл одну из дверей и сказал:

— Входите, граф, вам здесь нечего бояться.

Сеньор ди Вентимилья немедля принял приглашение, хотя подобная любезность со стороны злейшего врага, безусловно, вынужденная, потому как могла быть порождена заботой о собственной жизни, насторожила подозрительного гасконца, а также Мендосу.

Кабинет маркиза представлял собой комнату, обставленную без претензий и освещенную двумя канделябрами, которые находились над огромным письменными столом, покрытым зеленой тканью и ворохом карт.

Маркиз де Монтелимар указал графу на стул, сам разместился напротив него и заговорил:

— Теперь рассказывайте, чего вы от меня хотите. Вы искали меня в Пуэбло-Вьехо, может быть, даже и в Сан-Доминго и вот пленили в Новой Гранаде. Так что же вам нужно?

— Порасспросить вас прежде всего, чиста ли передо мной ваша совесть, — ответил сеньор ди Вентимилья.

Маркиз слегка прикрыл глаза и после короткого молчания произнес:

— Ваш вопрос меня немного удивляет.

— А! — вырвалось у графа. — Тогда скажите, кто был пятнадцать лет назад губернатором Маракайбо?

— Я, — ответил маркиз.

— Так, значит, это вы приказали повесить моего отца! — неожиданно взорвался граф.

— Не буду отрицать.

— Вы знали, что он дворянин.

— Да.

— Что он сражался не ради выгоды, потому что у рода Вентимилья было все: и земли, и дворцы, почти такие же, какими владеют герцоги Савойи.

— Знаю, что этот род очень богат.

— Вам известно, по какой причине мой отец и его братья, Зеленый корсар и Черный корсар, объявились в Америке?

— Мне говорили: чтобы отомстить герцогу Ван Гульду, — по-прежнему спокойно ответил маркиз.

— Вы знаете, что сделал этот герцог?

— Похоже, что нет; Центральная Америка слишком далека от Европы, и многие сведения теряются при переходе Атлантики.

Граф поднялся, охваченный порывом сильнейшего волнения:

— Франция и Пьемонт вели войну с Испанией на каналах Голландии и на Шельде. Командиром итальянцев был фламандец. Его звали Ван Гульд.

— Я слышал об этом, — сказал маркиз, — но очень поверхностно.

— Графов ди Вентимилья было четыре брата; все они считались хорошими военачальниками и пользовались полным доверием герцогов Савойских. Запершись в крепости с двумя полками, они успешно ее защищали. Но однажды ночью враг вошел в крепостные ворота, открытые предателем, соблазнившимся огромной суммой денег. Старший Вентимилья погиб, а точнее, был предательски убит наемником герцога, когда пытался организовать сопротивление. Это именно Ван Гульд продался врагу, чтобы стать, гораздо позднее, губернатором одной из самых богатых испанских колоний в Мексиканском заливе.

— Кое-что я припоминаю, — прервал его маркиз де Монтелимар. — Три графа ди Вентимилья пересекли, в свой черед, Атлантический океан, замыслив убить предателя; под прозвищами Красного, Зеленого и Черного корсаров, при помощи Франсуа л’Олоне, Ван Хорна, Лорана, Граммона и других известных флибустьеров, они разрушали наши колонии, предавали огню и мечу все наши приморские города на берегах Мексиканского залива.

— И испанцы повесили моего отца, не так ли?

Маркиз смертельно побледнел и, не совладав с собой, содрогнулся.

— Это правда? — повторил граф.

— Не могу отрицать.

— Если бы вашего отца повесили, а вам бы удалось в один прекрасный день заполучить в свои руки того, кто произнес ужасный приговор, что бы вы сделали?

— Мой отец был испанским грандом, а не флибустьером, — ответил маркиз де Монтелимар.

— И мой не был морским разбойником! — взорвался граф. — Ди Вентимилья не положили в Америке в карман ни одного дублона, ни одного пиастра.

— Зато ими набивали карманы сопровождавшие их флибустьеры, — жестко парировал маркиз. — Для нас ваш отец был всего лишь опаснейшим корсаром, опустошавшим наши колонии и разрушавшим наши города. Мы имели полное право казнить его.

— Как обычного бандита, не так ли? — с издевкой спросил граф.

Маркиз не ответил.

Сеньор ди Вентимилья сделал три-четыре шага вдоль письменного стола, потом внезапно остановился перед экс-губернатором Маракайбо, беспокойно следившим за его движениями, и сказал:

— Ладно, об этом деле мы поговорим позднее, сеньор маркиз. Я стремился захватить вас совсем по другой причине.

— Говорите.

— Мой отец еще до приезда в Америку овдовел. Здесь он женился на дочери Ары, великого касика Дарьена, которая родила ему дочь. Когда мой отец, оставшись вдовцом во второй раз, был захвачен вашими соотечественниками и привезен в Маракайбо, при нем была эта девочка. Что с ней сталось? Вы должны знать об этом.

— Я!..

— Э, сеньор маркиз, не пытайтесь обмануть меня. Эту маленькую метиску, мою сестру, забрали вы. Я это знаю. В Пуэбло-Вьехо, впрочем, это известие мне подтвердили, а ваш секретарь, кабальеро де Баркисимето, прижатый к стенке, не смог этого отрицать.

— Значит, мой секретарь в ваших руках? — вскрикнул маркиз.

— Был, но поскольку он мне стал совершенно бесполезен, я его отпустил. Пленники быстро надоедают.

— И он выдал секрет!..

— Сказать или умереть, сеньор маркиз, — объяснил граф. — Поставленный перед такой дилеммой, он предпочел открыть рот.

Маркиз гневно стукнул кулаком и стремительно поднялся, бросив на сына Красного корсара свирепый взгляд.

— Ну, и что вы хотите? — процедил он сквозь зубы.

— Сестру.

— И за ней вы приехали в Америку?

— Да.

— А если я откажусь вам ее возвращать?

— Черт возьми! — закричал граф. — Я не стану церемониться с человеком, приговорившим моего отца к смерти на виселице!..

— Вашей сестры здесь нет.

— Ее здесь нет?

— Нет.

— Значит, вы ее отослали, куда же?

— В Панаму.

— Тысяча чертей! — разъярился граф.

— Здесь ее могла подстерегать опасность.

— Так вы знали, что я ищу ее?

— Я узнал, что большая группа флибустьеров приближается к городу. И испугался, что при штурме девушку могут убить. А потому поторопился отправить ее в Панаму.

— Почему такая забота о дочке флибустьера?

— Я воспитывал ее как собственную дочь, — ответил маркиз. — Что бы там кто ни говорил, но в моем доме с вашей сестрой всегда обращались как с благородной девушкой, хотя и метиской, а не как с рабыней.

— В самом деле, мне об этом говорили. А теперь?

— Она ждет вас, сеньор ди Вентимилья, ждет, чтобы вы пришли и забрали ее.

— В Панаме? Изволите шутить, маркиз? Времена Моргана прошли, и сегодня никто, даже мой дядя Черный корсар, если бы был жив, не осмелится на подобное предприятие.

Ироническая улыбка тронула губы маркиза де Монтелимар.

— Не знаю уж, что и делать, сеньор граф.

— Кому вы ее доверили?

— Дону Хуану де Сасебо, моему другу и советнику вице-короля.

— Мне сообщили, что прежде за ней присматривал некий майораль.

— Да, когда она была маленькой. Теперь ей исполнилось пятнадцать лет, и она должна посещать только семьи видных людей.

— Стало быть, я ни в коем случае не доберусь до нее?

— Только если мы с вами отправимся в Панаму, потому что я строго наказал дону Хуану: ни в коем случае не доверять ее кому бы то ни было.

— Вы были исключительно предусмотрительны.

— Я ведь уже считаю ее своей дочерью, сеньор граф.

— Но я без нее не оставлю Америку, — сказал сеньор ди Вентимилья. — Она — моя сестра.

— Никто у вас вашего права не отбирает. Только я боюсь, сеньор граф, — сказал маркиз с той же иронической интонацией, — что воздух в Панаме вам не слишком подойдет.

— Увидим, а пока вы остаетесь моим пленником.

— Пленников можно выкупить; назначьте цену.

— Человек из рода Вентимилья не нуждается ни в пятидесяти, ни в ста тысячах пиастров, сеньор де Монтелимар. За ваше освобождение я не назначу никакой цены.

Потом граф обратился к троим авантюристам, присутствовавшим при беседе, неподвижным и немым, словно статуи, со шпагами в руках, готовым к любой неожиданности:

— Доверяю этого господина вам; он будет постоянно находиться под вашим наблюдением.

Он едва коснулся полей своей фетровой шляпы, вышел из комнаты и быстро спустился по ступенькам замковой лестницы.

Начинало светать, а ливень прекращался. Площадки форта были усыпаны флибустьерами, забивавшими дула орудий и засыпавшими в мешки порох, поскольку нуждались в этом продукте всегда.

Тасли, Гронье и Равено де Люсан седели на балюстраде, курили и мирно беседовали.

При появлении графа все встали.

— Итак, сеньор граф? — спросил де Люсан не без некоторого волнения.

— Еще одна карта плохо разыграна, — ответил сеньор ди Вентимилья. — Акулу-то я поймал, а вот жавороночка схватить не смог.

— Ваша сестра?

— Ее здесь больше нет.

— Клянусь всеми виноградными лозами Турени! — вскрикнул француз. — Не демон ли этот маркиз, постоянно угадывающий ваши планы?

— Похоже, — ответил граф.

— Где же мы поймаем жаворонка?

— В Панаме, если вообще хотим поймать.

— Серьезное дело, — нахмурившись, сказал Гронье. — Панама — это вам не Пуэбло-Вьехо и не Новая Гранада. Если бы нас было с тысячу человек, ну, тогда дело было бы нетрудным. Но с силами, находящимися в нашем распоряжении, ни один флибустьер, и даже Морган, не осмелился бы на подобное дело.

— Отправимся на Тарогу, — сказал Тасли, до этого не проронивший ни слова. — Мне известно, что отряд флибустьеров на двух фрегатах должен подойти со дня на день. Они собирались блокировать Панаму. Если нам удастся найти их, то мы еще раз нагоним страху на жителей этого города. Но в данный момент меня беспокоит другое.

— Говорите, сеньор Тасли, — сказал граф.

— Один из пленников только что рассказал мне, что возле города собрались крупные силы испанцев; они хотят отрезать нам путь к Тихому океану. Я советовал бы вам, в общих интересах, как можно быстрее очистить Новую Гранаду и добраться до побережья. Все, что здесь можно было взять, уже находится в наших карманах.

— К сожалению, этого мало, — сказал Равено де Люсан. — Все награбленное не стоит и восьмидесяти тысяч пиастров.

— Мы наберем еще во время отхода, — утешил его Гронье. — По пути нам будут попадаться селения, деревни, города; мы их сожжем, ничего не щадя.

— Я готов к выступлению, — сказал граф. — Моей долей добычи будет только один пленник: маркиз де Монтелимар.

— А нашей — тридцать именитых горожан; в свое время мы получим за них хорошенький выкуп, — сказал Гронье. — Они будут полезны, если мы решимся на демонстрацию нашей морской силы в виду Панамы. Сеньор де Люсан, дайте приказ об отходе. Лучше оказаться в густом лесу до того, как испанские полусотни, марширующие к городу, нападут на нас с тыла.

Не прошло и получаса, как флибустьеры, потерявшие в жестоких столкновениях всего двенадцать человек, тогда как сами учинили сущую бойню среди горожан, защищавших стены, были готовы оставить город.

Кроме пленников, флибустьеры прихватили с собой пушку для лучшей защиты от неприятельских атак, которых ожидали на пути к Тихому океану.

А чтобы лучше обмануть войска, которые непременно отправят по их следам, флибустьеры решили сначала пойти на север. Этот путь к тому же проходил по более плодородной местности, сулившей больше ресурсов.

В восемь утра четыре маленьких отряда вышли из города, предварительно взорвав и другое крыло крепости; они быстро скрылись в бескрайних лесах, покрывавших в те времена большую часть Центральной Америки и населенных редкими племенами индейцев, чудом избежавших тяжелого ярма испанского рабства.

Но привыкшие к войнам люди чувствовали врага.

И в самом деле, в десяти милях от Новой Гранады отряд в две с половиной тысячи человек, посланный из Панамы, попытался их окружить в чистом поле.

Но несколько выстрелов из пушки, к счастью, прихваченной в Гранаде, обратили солдат в бегство!..

Двумя часами позже, возле маленького городка Леон, расположенного в нескольких лигах от Гранады, путь попытался преградить отряд из пятисот копейщиков, но стремительной атакой, в которой особо отличились люди графа ди Вентимилья и Равено, этот отряд был опрокинут. Уверяем читателя, что рассказанная история произошла на самом деле!..

И так же верно, что испанцы очень боялись морских разбойников, которых они считали детьми Вельзевула.

Перипетии флибустьеров на этом не кончились. По приказу губернатора Панамы индейцы жгли леса и плантации, чтобы морским бродягам нечего было есть, и осыпали их дождем стрел в гуще бескрайних лесов.

Возле городка Хинандехо испанцы устроили в узком проходе засаду, а потом послали нескольких жителей городка навстречу флибустьерам с приглашением посетить их фактории, где будто бы изобилуют вина и яства.

Но и на этот раз ловушка не удалась. Флибустьеры, разозленные таким отношением, буквально рвали на кустки испанские полусотни, грабили и сжигали города, наказывая горожан за их готовность к обману.

Через четырнадцать дней непрерывного марша и непрекращающихся боев флибустьеры в оборванной одежде, изголодавшиеся, потому что на их пути все сжигалось, прибыли наконец на побережье Тихого океана, как раз напротив острова Тароги, где они надеялись встретить пришедших с Атлантики товарищей.

Надо просто поверить, что этим отважным морским разбойникам необыкновенно везло, тогда как печальная судьба преследовала с невероятным постоянством потомков тех жестоких, но исключительно смелых конкистадоров, которые несколькими выстрелами из аркебуз покоряли самые могучие империи Северной, Южной да и Центральной Америки.

Взять штурмом город, считавшийся одним из самых укрепленных в Никарагуа, уйти от двух с половиной тысяч солдат, избежать многочисленных засад и пройти целыми и невредимыми по стране, опустошенной враждебными индейцами — все это кажется ошеломляющим, почти невероятным; и тем не менее историю столь дерзких странствий кучки людей всегда можно проверить с исключительной точностью, включая самые поразительные подробности.

Фортуна все еще не отвернулась от этих ужасных морских разбойников, поскольку спустя всего сутки после прибытия на берег Тихого океана мы находим их в полной безопасности, на острове Тарога, посреди других флибустьеров, пришедших из Южных морей на двух превосходных боевых кораблях.

Четыре колонны, понесшие во время отхода потери, которые можно бы назвать значительными, быстро восполнили эту убыль двумя сотнями моряков, англичан и французов, не менее решительных в схватках и не менее жаждущих не столько побед, сколько золота.

Они владели, как мы уже сказали, двумя боевыми кораблями, и четыре предводителя решили на состоявшемся через несколько дней совете осуществить сначала набег на город Вильиа, находящийся всего в двадцати лигах от Панамы, чтобы запастись там продовольствием, поскольку островок с его мелкими деревцами, по большей части неплодоносящими, не мог прокормить такое количество людей.

На двух пришедших из Южных морей кораблях вся провизия была съедена, а бравшие Новую Гранаду флибустьеры принесли с собой только пиастры, столь же бесполезные в данный момент, как и песчинки, накапливающиеся на пустынном острове.

Прежде чем атаковать Панаму, флибустьеры хотели, как минимум, хорошенько запастись съестным и боеприпасами.

Эту задачу взял на себя Тасли. Отобрав на оба судна двести флибустьеров, он подошел к берегу недалеко от города, потом решительно повел своих людей на штурм и за несколько часов стал полным хозяином городка, несмотря на стойкое сопротивление испанцев.

Он взял в плен триста горожан, захватил пятнадцать тысяч пиастров, товаров на полтора миллиона; все еще недовольный таким богатством, он отправил послание бежавшему в лес алькальду,[62] предложив тому выкупить пленников за пятьдесят тысяч пиастров.

Алькальд ответил, что не может предложить таким разбойникам ничего, кроме ядер и пороха; и то, и другое уже готово; что же касается пленников, то их судьбу он вручает Провидению; так, между делом, он предупредил флибустьеров о том, что собираются внушительные силы для изгнания корсаров с тихоокеанского побережья.

Получив такой ответ, Тасли приказал поджечь город, погрузил продовольствие и добычу на две большие шлюпки, захваченные на соседней реке, и собрался отходить.

Но тут-то и начались первые неудачи.

Триста испанцев, укрывшихся за поворотом реки, овладели этими двумя шлюпками и зверски убили их экипажи.

Флибустьеры, отступавшие лесом, узнали об этом происшествии и послали новое письмо алькальду, угрожая перебить триста пленников, если не будет возвращена добыча и не будет внесен выкуп.

Ответ задерживался, и Тасли приказал расстрелять часть пленников, а головы их отправить в Вильию.

Алькальд, придя в ужас, вернул и добычу, и обе шлюпки, да еще и добавил десять тысяч пиастров, чтобы спасти жизнь несчастным, остававшимся в руках корсаров.

Однако испанцы, в свой черед, не замедлили проявить себя. Они застали врасплох отряд из тридцати шести флибустьеров, отправленный вдоль реки Боккачика на восточное побережье континента, и буквально разнесли его в клочки. Уцелел только один флибустьер, взятый в плен и отправленный в Панаму.

Почти одновременно испанцы напали на две небольших колонны флибустьеров, человек по сорок каждая, и полностью уничтожили их в густых лесах перешейка.

Однако Тасли, хотя и преследуемый со всех сторон, довел свой отряд до берега океана и благополучно прибыл на Тарогу с нетронутыми двадцатью пятью тысячами пиастров, товарами, продовольствием и двумя своими кораблями.

Экспедиция Тасли длилась всего пятнадцать дней, и в это время оставашиеся на островке флибустьеры питались только морскими черепахами да некоторыми фруктами, что не приносило удовольствия гасконцу и двум его приятелям, особенно жаловавшимся на плохое качество воды и полное отсутствие бутылок хереса и аликанте.

В достатке разжившись продовольствием и в особенности боеприпасами, флибустьеры собрали новый совет, на котором решили попытаться блокировать Панаму, чтобы заставить вице-короля выдать сестру сеньора ди Вентимилья и других пленников.

Через четыре дня после возвращения Тасли флибустьеры подняли якоря.

Однако теперь они не были такими многочисленными, как прежде, потому что сто сорок восемь французов отделились от своих сотоварищей, что было вызвано религиозными разногласиями, и ушли на север в надежде заняться грабежом побережья Калифорнии.

Но все-таки у флибустьеров вполне хватало сил для устрашения испанцев, тем более что вели их четыре храбрейших главаря.

Узнав от одного из пленников, что в Панаме ожидаются два крупных парусника из Лимы с грузом муки и денег, флибустьеры решили захватить их, прежде чем они придут в порт.

Недостаток продовольствия всегда больше всего волновал этих людей, потому что у них не было никаких других способов снабжения, кроме грабежа, ибо все побережье охранялось, а все плантации на много лиг от берега океана уничтожались.

Первый корабль вели сеньор ди Вентимилья и Равено де Люсан; второй — Тасли и Гронье.

Не стоит и говорить, что троица грозных авантюристов взошла на корабль графа. Все они ждали нового случая пустить в дело свои страшные драгинассы.

— Тарога — черепаший остров, — сказал дон Баррехо, едва ступив ногой на палубу. — Но мы же прибыли в Америку не затем, чтобы пробовать прочность наших шпаг на панцирях черепах.

— А я забрался сюда не затем, чтобы разглядывать пески и слушать шум моря, — добавил Мендоса.

— А я покинул Брабант не для того, чтобы видеть, как покрываются ржавчиной мои руки, — заключил фламандец.

И они весело взошли на корабль, пообещав друг другу принимать участие в новых восхитительных делах, ни на мгновение не упуская из виду маркиза де Монтелимара, доверенного их наблюдению.

Первый день прошел без приключений. Оба не слишком больших и не слишком хорошо вооруженных корабля шли все время в виду островка, чтобы можно было застать врасплох приближающиеся из Лимы парусники.

На второй день, не встретив ни одного корабля, флибустьеры решились взять курс на Панаму, впрочем, не осмеливаясь слишком приблизиться к порту, так как вице-король успел бы за несколько часов собрать мощную эскадру.

Наступило утро третьего дня, когда марсовые дали первый сигнал тревоги.

— Паруса с востока!

Сеньор ди Вентимилья и Равено де Люсан, только что поднявшиеся на верхнюю палубу, первыми поспешили на бак.

Этот крик, «паруса с востока», несколько удивил их, потому что совсем не с этой стороны горизонта должны были приближаться корабли, шедшие с юга.

— Может, эти суда идут из Панамы? — задал вопрос граф.

— Именно этого я и боюсь, — ответил Равено де Люсан. — Испанцы сыты нами по горло и вот, собрали кое-какую флотилию.

— Которую мы захватим и потопим, — сказал Мендоса, не замедливший присоединиться к командирам вместе со своими друзьями.

— Сеньор де Люсан, готовимся к бою, — сказал граф ди Вентимилья. — Люди наши решатся на все, а пушки отнюдь не в плохом состоянии. Еще раз покажем испанцам, как умеют сражаться и умирать береговые братья.

Раздались звуки труб.

— Все наверх!

Флибустьеры, всегда готовые к любой опасности, заспешили на боевые посты: старые буканьеры — на верхнюю палубу, за койки, скатанные в трубку вдоль переборок, корсары — на батареи.

Судно Тасли и Гронье было в какую-то минуту обойдено кораблем сеньора ди Вентимилья, отважно двинувшемуся навстречу замеченным парусам.

— Дон Баррехо, — сказал баск, пробовавший кончик своей драгинассы. — Боюсь, что на этот раз дело будет посерьезнее, чем в Пуэбло-Вьехо и Новой Гранаде. Те корабли идут из Панамы; это вам говорит старый моряк, который знает ветры лучше самого Эола.

— А что, известные вам капитаны фрегатов всегда держат хороший запас бутылок? — спросил гасконец, который также занялся поверкой своей драгинассы.

— Какого черта вы меня об этом спрашиваете, дон Баррехо? — удивленно спросил баск.

— Сеньор гасконец хорошо сказал, — с обычной серьезностью вступил в разговор фламандец. — Отвечайте на вопрос, дон Мендоса.

— Думаю, что у них больше ядер, чем бутылок, — сказал баск. — Но не исключаю, что есть у них и небольшие погребки.

— Другого ответа я и не ожидал, — гасконец казался удовлетворенным. — Мы попробуем это вино и увидим, какой напиток утонченнее: тот, что покоится в подвале, или тот, который болтается по морям.

Крик с грота-марса[63] прервал их беседу.

— Фрегат в поле видимости!..

— А что я вам говорил? — важно отозвался Мендоса. — Это совсем не то, что корабли из Лимы, груженные мукой и деньгами. Мы найдем там железо и свинец.

— А также погребки, — добавил гасконец.

В третий раз раздался голос впередсмотрящего:

— И два барказа поддержки!..

— На них уж точно нет бутылок, — проворчал баск. — Скорее они забиты до краев веревками, чтобы нас повесить.

— Нас повесить! — повторил гасконец, рассекая воздух своей шпагой. — Таким людям, как мы, нужно кое-что другое!..

— Да, — согласился фламандец. — Кое-что другое.

Флибустьеры с воодушевлением готовились к сражению; они пытались подобраться к фрегату раньше, чем барказы, скверные ходоки, подоспеют на помощь.

Граф ди Вентимилья с высоты надстройки отдавал звонким голосом приказания; Гронье распоряжался на другом корабле.

Крупнотоннажный тридцатипушечный фрегат держал курс прямо на корсаров; его командиры были уверены, что первые же бортовые залпы вызовут панику среди флибустьеров.

Сеньор ди Вентимилья вовремя заметив что испанцы решительно идут на сближение, отдал приказ корсарским судам разойтись, чтобы фрегат оказался между ними еще до подхода барказов, на которых могло находиться много солдат и крупнокалиберной артиллерии.

Суда сошлись на тысячу шагов, и тогда закипело яростное сражение.

На фрегате старались вести огонь по мачтам флибустьерских кораблей; корсары отвечали как могли, располагая очень малым количеством орудий.

В пятистах шагах испанцы, будучи уверены, что быстро одолеют эту толпу морских разбойников, взяли на гитовы марсели и брамсели,[64] чтобы быть более свободными в маневрах, и направились прямо на ближайший корабль (а им оказалось судно графа ди Вентимилья), намереваясь взять его на абордаж.

На верхней палубе надрывались барабанщики, и большой штандарт Испании гордо развевался по ветру.

Испанские аркебузиры и алебардщики выстроились вдоль фальшборта, готовясь к абордажу, а в то же время оба барказа открыли огонь, частый, однако совершенно неффективный из-за большого расстояния.

— Скоро здесь будет очень жарко, — сказал Мендоса, не терявший фрегат из вида. — Если испанцы прут на нас так решительно, значит, они решили покончить с нами. Дон Баррехо, боюсь, что капитанские бутылки будет трудновато заполучить.

— Я привык уважать все мнения, но уверяю вас, что граф пойдет на абордаж раньше испанцев… Ох, какая жажда! Почему же мне нельзя попить?

— Хорошо сказано, — прокомментировал фламандец. — Мы будем пить панамское вино.

Оба корсарских судна выполнили молниеносный маневр, уйдя в сторону открытого океана и отвечая яростным огнем своих орудий. Корсары несли большие потери от непрерывной испанской бомбардировки, однако они не могли дать достойный ответ неприятелю.

Фрегат, все еще опережавший барказы на несколько кабельтовых,[65] неожиданно вклинился между корсарскими судами, чередуя выстрелы из пушек и аркебуз.

Наступил тот самый момент, которого ждали четверо главарей флибустьеров: время отчаянной атаки.

Оба парусника в какие-то десятки секунд подошли вплотную к вражескому кораблю. Как это вошло у флибустьеров в привычку, они забрасывали палубы чудовищным количеством гранат, стараясь вывести из боя как можно больше стрелков и алебардщиков, а потом, воспользовавшись общим замешательством, смело броситься с оглушительными криками на абордаж.

Буканьеры и артиллеристы, с неслыханным озверением, тоже готовились к атаке.

Граф ди Вентимилья, Равено де Люсан и трое авантюристов первыми ворвались на фрегат.

Завязалась гомерическая потасовка. Люди Тасли и Гронье также пошли на абордаж; в неудержимом натиске они понеслись по палубам, сражаясь, как сорвавшиеся с цепи львы.

Испанцы, прижатые к баку, стремглав пересекли верхнюю палубу и укрылись в надстройке, где у них была установлена батарея кулеврин, однако и бака достиг дождь ручных бомб, которые швыряли флибустьеры и остававшиеся на марсах и салингах марсовые; среди испанцев началась неописуемая паника.

Их доблесть ничего не стоила в сравнении с огненным дождем и ужасным натиском корсаров, слишком привыкших к громким викториям; и вот уже испанский штандарт спустился под громкие «ура!» атакующих, которым еще раз улыбнулась фортуна.

Из ста двадцати человек, находившихся на фрегате, около восемьдесяти моряков были убиты или тяжело ранены.

Покончив с наиболее опасным противником, флибустьеры оставили несколько человек на фрегате; остальные вернулись на свои корабли, которые в этой жесточайшей схватке получили лишь небольшие повреждения. Началась новая охота: за двумя барказами с многолюдными экипажами.

Завязался новый бой, не менее жестокий и кровопролитный, но два корсарских судна и в этот раз имели преимущество.

Осуществив молниеносную атаку они овладели более крупным барказом, несмотря на отчаянное сопротивление его экипажа числом в семьдесят человек, из которых только девятнадцать избежали смерти; на другом барказе поняли безнадежность сопротивления и на всех парусах поспешили к берегу. Однако барказ налетел на подводный камень, раскололся пополам, и бóльшая часть его людей погибла.

Но не все еще было кончено, и звезда, покровительствовавшая грозным морским бродягам, еще не закатилась.

Они намеревались очистить фрегат от мертвецов, загромождавших палубу, и залатать такелаж на своих судах, прилично пострадавший от неприятельской артиллерии, когда два новых барказа показались на горизонте.

Обеспокоенные флибустьеры принялись расспрашивать выживших моряков с фрегата; угрожая смертью, они дознались, что эти суденышки получили приказ держаться как можно ближе к флотилии, чтобы оказать в случае надобности необходимую помощь.

Флибустьеры, хотя и находившиеся на избытке сил после стольких часов боя, не стушевались. Поняв, что в Панаме еще не знают судьбы, постигшей испанские корабли, они перешли на фрегат и захваченный барказ, подняли на гафеле[66] бизань-мачты штандарт Испании и взяли курс на нового врага, гордо приближавшегося, уверенного, что идет на встречу со своими соотечественниками.

— Дон Баррехо, — сказал Мендоса, который, как мы уже говорили, был одним из лучших артиллеристов у флибустьеров, а потому ему поручили уход за носовой кулевриной, — надеюсь, теперь вы не будете жаловаться на то, что ваши руки недостаточно загружены работой.

— Черт возьми, — ответил гасконец, занимавшийся починкой своего камзола, поврежденного вражеской алебардой, — я и не думал, что у меня будет столько работы. Моя драгинасса так часто утыкалась в шлемы и кирасы, что превратилась в настоящую пилу. Необходимо где-нибудь заточить ее, иначе она станет непригодной даже для открывания бутылок.

— Поменяйте ее: мы же захватили на фрегате целую кучу шпаг.

— Ой-ой-ой!.. Бросить шпагу моего отца!.. Вы, верно, не знаете, что этот клинок участвовал более чем в двадцати сражениях. Это исторический клинок в роду де Люсак!

— Мне жаль, что он теперь затупился.

— Это почему же?

— Разве вам не сказали, что на этих барказах служат бискайцы, лучшие моряки из тех, что можно найти в Испании?

— Ну, сегодня-то клинком еще можно воспользоваться.

— Смотрите, чтобы он хорошо работал, потому как, говорят, в этих суденышках хранится большой запас веревок.

— И на что они могут сгодиться?

— На них могут нас повесить, если захватят живыми.

— Вы говорите серьезно?

— Мне об этом по секрету сообщили пленники с фрегата, — ответил Мендоса.

— О!.. Мошенники!..

— Вице-король Панамы устал от нас и поклялся устроить нам последний танец, повесив нас на реях.

— Что за гадкий танец! — сказал молчавший до того фламандец.

— Да, видимо, он не очень приятен, — ответил гасконец. — Поручаю себя своей шпаге.

— А вы знаете, что решили флибустьеры?

— Порезать пленников на колбасу.

— Вовсе нет: прибегнуть к их помощи, чтобы заставить плясать на реях, а еще лучше — под реями, экипажи барказов.

— Но мы их еще не захватили в плен.

— О!.. Подождите немного.

Тем временем фрегат приблизился на расстояние выстрела. Оба барказа, обманутые развевавшимся на гафеле бизань-мачты испанским штандартом, продолжали приближаться.

Короткая, сухая команда послышалась с мостика пиратского судна.

— Бортовой залп!

В одно мгновение испанский флаг спустили, заменив его французским и английским флагами, и целый ураган ядер обрушился на оба барказа, лишив их мачт и сгладив палубу, как у понтонов.

Один барказ сразу же загорелся и пылал как кусок сухого дерева; огонь дошел до порохового склада; с ужасающим грохотом взорвался порох, высоко подняв верхнюю палубу, развалив корму и отправив в воду левый и правый борта.

Зато второй барказ мужественно противостоял атаке, яростно отстреливаясь из двух своих орудий, единственных имевшихся на борту.

Сопротивление продолжалось всего несколько минут, потому что на помощь флибустьерам поспешили оба их корабля, открывших адский огонь по двум несчастным суденышкам.

Пылавший барказ пошел на дно, другой был взят на абордаж и быстро прекратил сопротивление.

Однако в сражении получили тяжелые ранения двадцать два флибустьера, и среди них — Тасли, который был задет отравленной пулей и умер несколько дней спустя.

Флибустьеры, озлобленные столь тяжелыми потерями, а также обнаружившие огромную кучу веревок, предназначенных для виселиц, не оставили в живых ни одного человека из находившихся на втором барказе, несмотря на протесты графа ди Вентимилья.

Гордые такими успехами, флибустьеры в тот же день взяли курс на Тарогу. Оттуда они собирались заняться освобождением по меньшей мере пяти своих пленников, томившихся в панамских тюрьмах.

Сначала они намеревались нагло приблизиться к богатому городу и попытаться взять его штурмом. Однако, узнав о том, что сильная эскадра покинула перуанские порты с намерением раз и навсегда покончить с корсарами, решились отправить гонца в Панаму и потребовать от председателя Королевского суда быстрой выдачи пятерых пленников и дочери Красного корсара, угрожая в случае отказа убивать за каждого пленника четверых испанцев, попавших в руки корсаров.

Председатель суда послал к флибустьерам чиновника, устно передавшего сожаление судьи, что он ничего не может поделать, но в то же время обратился к епископу Панамы, пытаясь узнать, позволено ли ему вступиться по меньшей мере за французов, всегда остававшихся в католической вере.

Епископ ответил, что отказ председателя обусловлен ни чем иным, кроме как повиновением приказам старших начальников, каковые запрещают подобного рода действия. Одновременно епископ сообщил, что четверо английских пленников уже обратились в истинную веру и решились остаться у испанцев.

Подобные ответы, как легко можно понять, были недостаточны, чтобы убедить страшных корсаров.

На следующем совете было решено послать в Панаму еще одного пленника, чтобы он объяснил председателю суда, хотя бы устно, что флибустьеры как никогда твердо решили убить триста захваченных ими испанцев; в числе прочего это будет месть и за отравленные пули, применявшиеся аркебузирами фрегата и ставшие причиной смерти Тасли и еще двадцати двух раненых.

Чтобы произвести более сильное впечатление, флибустьеры обезглавили двадцать выбранных по жребию пленников и послали их головы в Панаму.

Такая жестокость побудила председателя суда немедленно выпустить на свободу пленников и выплатить десять тысяч пиастров. Однако дочь Красного корсара к ним не присоединили.

Ее отсутствие вызвало ужасный взрыв неподдельного гнева, потому что флибустьеры больше всего хотели заполучить девушку, ибо они признавали графа ди Вентимилья своим настоящим вождем. И на какое-то время они были даже готовы умертвить мучительной смертью всех пленников, включая маркиза де Монтелимара…

— Пошлите голову бывшего губернатора Маракайбо председателю Королевского суда Панамы, — в один голос сказали Гронье и Равено де Люсан, ожесточившиеся больше всех. — Дадим жестокий урок людям, использующим против нас отравленные пули, что противоречит правилам войны.

— Нет, — сдержанно ответил граф. — Предлагаю вам действовать самостоятельно. Я же решил отправиться в Панаму, на поиски сестры. Если вы будете мне нужны, не сомневаюсь, что поспешите мне на помощь. Оставьте в моем распоряжении барказ, чтобы я мог добраться до берега, и шлюпку, чтобы проникнуть в порт. Голова маркиза де Монтелимар будет гарантией моей жизни.

Сумерки быстро опускались на Тихий океан, на небе появлялись тысячи звезд, блестевших яркими огоньками на абсолютно ясном небе.

По воде медленными гребками весел продвигалась в глубину обширного, уже погружающегося в темноту панамского порта шлюпка.

В ней находилось четверо человек: граф ди Вентимилья, сидевший у руля, Мендоса, дон Эрколе и гасконец, орудовавшие веслами.

Шлюпка, легкая подобно современной гичке,[67] мягко скользила по черной воде, оставляя время от времени за кормой фосфоресцирующий след. Она уже обогнула незамеченной крайнюю западную точку и бесшумно шла среди крупных испанских галеонов, пришедших из Мексики и Перу, среди тонких и тщедушных каравелл, стоявших на якорях вдоль высокого мола и готовых по приказу вице-короля поднять паруса, когда Мендоса, сидевший на передней паре весел, сказал вполголоса:

— Стоп!

Граф ди Вентимилья привстал.

— Что такое? — спросил он.

— За нами следует каравелла и пытается обойти нас.

— Уйдем за галеоны.

— Это я и хотел вам предложить, сеньор граф.

— Потабаньте.

— Предпочел бы работать шпагой, а не веслом, — буркнул гасконец, у которого никогда не наблюдалось излишней любви к гребле.

Шлюпка быстро скользнула между больших галеонов, изящно пританцовывавших на своих якорях, и пристала к берегу как раз на закате солнца.

И как раз в этот момент большая тень пересекла бухту: это была одна из каравелл, которым поручено было наблюдение за входом в порт.

Видимо, она сопровождала шлюпку, потеряла ее, а теперь разыскивала. Однако между крупными судами каравелла пройти не могла и теперь искала обход.

— Слишком поздно, дорогие мои, — пробормотал граф. — Когда вы сюда прибудете, то не найдете больше ничего, кроме пустой шлюпки.

Повернув румпель,[68] граф направил шлюпку к молу, а три авантюриста тихо отложили весла.

— Быстрее, — приказал граф. — С каравеллы спустили шлюпку. Возможно, мы встретим этих людей на берегу.

Гасконец пропустил сеньора ди Вентимилья, потом выпрыгнул на мол, баск и молчаливый фламандец — за ним.

— Шевелите ногами, — сказал граф. — Если нас здесь схватят, мы заплатим жизнью.

— А куда бежать? — спросил гасконец.

— Пропустите меня, — сказал Мендоса. — Я достаточно хорошо знаю город и приведу вас, если только черт не всунет свой хвост, в одну таверну, где мы упились очаровательным порто, — жаль, всего один раз.

— Можно сказать, что вы, приятель, знаете все таверны известной и неизвестной Америки, — сказал гасконец. — Вы и в самом деле замечательный человек!..

— Замолчите, и — шире шаг, — оборвал их граф. — Уверен, что нас преследуют.

— Люди с каравеллы? — спросил гасконец.

— Да, дон Баррехо.

— Но у этих испанцев прямо-таки поразительный нюх. Они чувствуют флибустьера на любом расстоянии. Или наша плоть пропитана чем-то особым?

— Да, порохом, — засмеялся Мендоса. — Не так ли, сеньор граф?

— Не шути, Мендоса, — сказал сеньор ди Вентимилья, резко останавливаясь. — Не время для этого. Всем замолчать!

Они остановились на углу узкого переулка, по сторонам которого виднелись грязные лачуги, и прислушались.

В ночной тишине, нарушаемой только лаем собак, отчетливо слышались невдалеке тяжелые шаги ночного дозора.

— Говорил я вам, что за нами будут охотиться, — сказал граф. — Ну, Мендоса, скорей веди нас в известную тебе таверну. Я не имею никакого желания быть арестованным. Далеко она?

— Ближе, чем вы думаете, сеньор граф.

— Шпаги наголо, пистолеты оставьте в покое.

Четверо корсаров бегом проскочили переулок и углубились в лабиринт узких и грязных, а прежде всего — темных, улочек.

Мендоса шел во главе и, казалось, нисколько не смущался их видом.

Минут через двадцать он остановился перед скромным снаружи домом, к которому слева и справа подходили сады. Над входной дверью была подвешена деревянная столешница, которая, должно быть, служила вывеской.

— Вот и посада[69] прекрасной кастильянки Панчиты, — сказал он. — Называется она некрасиво, но вино в тот раз здесь было отличным.

— Как же она называется? — спросил гасконец.

— «Посада дель муэрто».[70]

— Гром и молнии!.. Будем надеяться, что не найдем его внутри!

— Пусть откроют, — сказал граф. — Мне кажется, я все еще слышу за нами шаги дозора.

Баск забарабанил в дверь эфесом шпаги.

Через некоторое время чуть-чуть приоткрылось окно, и отозвался живой женский голос:

— «Посада» ночью закрыта; ступайте куда-нибудь еще.

— Я привел к вам графа, Панчита; он щедро заплатит за гостеприимство.

— Кто вы такой, что знаете мое имя?

— Старый бывалец. Открывайте быстрее, а то мы выломаем дверь. За нами гонятся бандиты, они хотят ограбить нас.

— Подождите минутку.

— Если она еще немного повозится, то стража будет стучать нам в спины, — сказал гасконец. — Сеньор граф, хотите, чтобы мы с фламандцем задержали их? Если они увидят, что мы входим в таверну, завтра нас придут вытаскивать полсотни человек.

Сеньор ди Вентимилья на мгновенье задумался.

— А вы уверены в своих шпагах? — спросил он.

— Отвечаю за свою и даже за шпагу дона Эрколе.

— Если вы не сможете обратить в бегство ночной дозор, отходите, и мы придем к вам на помощь.

— Пошли, дон Эрколе, — сказал гасконец. — Остановим этих любопытных, которые не хотят оставить в покое почтенных граждан вроде нас.

Пока Мендоса требовал, чтобы поскорее открыли дверь, двое забияк побежали к углу улицы.

Оттуда слышались поспешные шаги и даже стук шпаг. Можно было бы предположить, что это возвращаются по домам какие-то загулявшие полуночники, но была и другая вероятность: это действительно идет ночной дозор, пытавшийся обезопасить четверых корсаров еще до того, как они расстались с молом, а потом преследовавший их по городским улочкам.

— Если это в самом деле стража, постараемся поводить их за нос, пока не удостоверимся, что граф и Мендоса находятся в надежном месте; тогда мы их атакуем и заставим убраться.

Они повернули за угол улицы и заметили трех человек, приближавшихся шагом, с обнаженными шпагами в руках.

Авантюристам не требовалось много времени, чтобы узнать солдат капитаната, в задачу которых входило наблюдение за порядком в порту.

— Хорошенькое дельце, — сказал гасконец. — Вы берете на себя того, что справа, я возьму тех, что слева и в центре. Только не надо торопиться, дон Эрколе. Дверь посады еще не открыли. Видно, хозяйка занята туалетом, чтобы достойно принять графа.

— Вот они! — раздался в этот момент крик одного из стражников.

Дон Баррехо отскочил назад, устроился под окнами какого-то дома и запел вполголоса любовную серенаду.

— Что вы делаете? — удивился дон Эрколе.

— Позвольте мне поступать по-своему, — ответил, смеясь, гасконец.

Трое стражников капитаната срезали угол и неожиданно, с поднятыми шпагами, бросились к авантюристам, крича во все горло:

— Стойте, или мы убьем вас!

Гасконец спокойно обернулся в ним, тем временем как дон Эрколе прижался спиной к стене, чтобы на него не напали сзади.

— Буэна ноче, кабальерос,[71] — произнес слащавым голосом гасконец.

— Что вы здесь делаете? — спросил один из трех стражников.

— Пою серенаду своей красотке, — ответил гасконец. — Знаете, это роскошная кастильянка; глаза ее сверкают, как звезды, а… ротик вскружит голову даже сеньору председателю Королевского суда.

— Кто такая?

— Тихо, тихо, тихо, господа стражники. Нельзя быть слишком любопытными, когда в дело замешана женщина, особенно такая прекрасная, как моя. О, если бы вы видели, как волосы обрамляют ее чудесную головку!.. Если бы великий Веласкес, наш славный живописец, был еще жив, он бы без памяти влюбился и, вне всяких сомнений, создал бы чудесную картину. А что за кожа у моей звезды… Кубинские креолки могут сгореть со стыда… Это первые лучи утренней зари!.. А ее ручки? А ее зубки?.. Чисто рисовые зернышки, клянусь вам проржавевшей шпагой моего покойного отца.

Фламандец прилагал отчаянные усилия, чтобы не расхохотаться, а трое стражников остолбенело глазели на гасконца, не прекращавшего воспевать волшебные красоты своей возлюбленной.

— Но… — попытался вставить слово самый старший из стражников, начинавший уже терять терпение.

— Никаких «но»!.. Или вы осмелитесь поставить под сомнение красоты моей сеньориты? Не вздумайте, потому что я из настоящих кабальеро: когда речь заходит о защите дамы сердца, я не испытываю страха даже перед двумя полусотнями.

— Не собираюсь возражать вам, хотя лично мне кажется невозможным, чтобы подобная красотка жила в такой халупе.

— Остановитесь!.. Не оскорбляйте дворец моей возлюбленной! — угрожающе прошипел гасконец.

— Да это помешанный! — воскликнул другой стражник.

Дон Баррехо бросил быстрый взгляд в глубину улицы и, не увидев больше перед дверями посады ни графа, ни Мендосу, отпрыгнул на два шага, дико закричав:

— Это я-то помешанный!.. Сейчас ты мне ответишь, негодяй!

Он выхватил шпагу из ножен и бросился на троих стражников, фламандец последовал за ним.

Подвергнувшиеся нападению стражники отступали до угла улицы, потом выставили, в свою очередь, шпаги и закричали:

— Сдавайтесь!..

— Ах, вот как, сдаваться! — возмутился дон Баррехо. — Вам тощего, дон Эрколе!.. Я научу этих людишек уважать даму моего сердца.

И этот гасконский дьявол не шутил. Он наносил удары с невероятным бешенством; его достойно поддерживал фламандец, который говорил мало, зато действовал с полной выкладкой.

В течение нескольких минут на улице слышался звон оружия, потому как авантюристы сражались основательно, но и стражи капитаната не считали себя худшими; со временем, однако, эти последние поняли, что не смогут противостоять бешеным атакам; они уже вообразили себя нанизанными на острия шпаг, а поэтому предпочли показать противнику спины и удирать во все лопатки.

Гасконец с фламандцем гнались за ними две или три сотни шагов, угрожая пустить кровь грубиянам, мешающим влюбленным; потом, заметив, что стражники продолжают бежать, как будто за ними гонится свора псов, авантюристы вернулись к посаде.

Дверь была закрыта, но сквозь замочную скважину просачивалась узкая полоска света.

Как только гасконец постучал, дверь открылась, и оба дуэлянта оказались в обширной, довольно низкой комнате со слегка задымленными стенами, освещенной большим фонарем.

Перед ними, за столом, обильно сервированным холодными блюдами и солидным количеством запыленных бутылок, спокойно сидели граф, Мендоса и очень красивая женщина лет тридцати, с волосами густого черного цвета, украшенными букетиком цветов, с искрящимися миндалевидными глазами, какие часто встречаются у кастильянок. Женщина была одета в просторную нагуа[72] в черно-желтую полоску.

Увидев ее, гасконец снял шляпу и галантно поклонился, не удержавшись, правда, от своего чудовищного «Гром и молния!», однако тут же добавил:

— Буэна ноче, сеньора! Вы так похожи на даму моего сердца, под окном которой я недавно пел любовную серенаду.

— Неужели? — спросил фламандец и разразился громким хохотом. — Вы пели серенаду под окном жалкой лачуги, которая может служить жилищем разве что какой-нибудь грязной негритянки.

— Молчите, дон Эрколе, — серьезным тоном ответил гасконец. — Вы никогда не знали моих секретов.

— А стражники? — спросил граф.

— У них оказались срочные дела. Мы можем ужинать спокойно.

— Их было много?

— О!.. Всего трое, — небрежно бросил авантюрист. — Очень жаль, что моя красотка из хибары не присутствовала при подвигах своего возлюбленного.

— Вы сошли с ума, дон Баррехо, — сказал граф.

— О том же и стражники мне говорили, но я никогда не поверю, что повредился умом. Уж я им задал, сеньор граф, уверяю вас, и обратил их в бегство. У нас в Гаскони нет сумасшедших и психов.

— Что за чудесная страна! — подал голос Мендоса. — В другой раз я хотел бы родиться на той стороне Бискайского залива!..

— И хорошо сделаете, но мне лично кажется, что нам бы лучше продемонстрировать прелестной хозяйке, как умеют работать гасконские, а также фламандские челюсти, не так ли, дон Эрколе? Если, конечно, граф позволит…

— Принимайтесь за работу, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— Жалко, что здесь не хватает закусок… Ах, с каким удовольствием я проглотил бы в обмен на них прекрасные глаза этой симпатичной кастильянки!..

— Нет, севильянки, — возразил Мендоса.

— Ладно уж, глаза прекрасной испанки, — согласился с глубоким вздохом гасконец, пододвигая к себе пару тарелок, полных жареной рыбы, и наливая себе бокал. — Дон Эрколе, соблаговолите подражать мне. И вы тоже, госпожа, если только не поужинали с господином графом.

Прекрасная хозяйка разразилась серебряным смехом.

— Я совсем не госпожа, кабальеро, — произнесла она, показывая два ряда великолепных зубов. — Я всего лишь хозяйка бедной посады.

— Что до гасконца, то для него любая женщина — госпожа.

Так ответил дон Баррехо, который работал челюстями, как волк, не переставая болтать и осушая при этом бокалы превосходного порто. Молчаливый фламандец активно помогал ему.

— И потом, ради ваших прекрасных глаз гасконец дал бы себя убить.

— Кто же такие эти гасконцы? — спросила прекрасная кастильянка.

— Ближайшие родственники дьявола, — ответил Мендоса, то и дело бросавший томные взгляды на милейшую хозяйку.

— Господи, помилуй! — ужаснулась Панчита и быстро перекрестилась.

— Приятель, — сказал гасконец, хмуро взглянув на баска. — Говорят, что и с той стороны Бискайского залива проживают близкие родственники Вельзевула. Уж не ревнуете ли вы?

— Дон Баррехо, — спросил граф, — уж не хотите ли вы затеять ссору?

— Нет, сеньор ди Вентимилья, пока что я хочу затеять другую игру — с бутылками этой прекрасной кастильянки. Гром и молния!.. Ведь идет как вода. Не так ли, дон Эрколе?

— Как масло, — ответил фламандец.

— Сеньора, надеюсь у вас в подвалах еще много этого добра.

— Мой муж перед смертью много завез этого вина.

— А!.. Так ваш муж мертв?

— Как-то вечером он поспорил с флибустьером.

— Какие мерзкие люди эти мошенники, — сказал дон Баррехо. — Постоянно убивают!.. Вот они-то и есть настоящие сыны Вельзевула. О!.. Но когда-нибудь и они иссякнут. Сеньора, еще одну бутылку вашего порто. Я осушу ее за ваше здоровье, слово дворянина!

— Вы, дон Баррехо, как губка, — сказал граф.

— Я вместе с доном Эрколе сражался со стражниками капитаната порта, сеньор ди Вентимилья, а в сражениях всегда подстерегает жажда, даже гасконцев.

— И фламандцев, кажется, тоже — добавил Мендоса.

Дон Эрколе, не отвечая, удовлетворился тем, что опрокинул в свою пасть северного волка последний остававшийся на столе бокал.

В этот момент появилась хозяйка с заполненной бутылками корзиной. Еще до прихода двух авантюристов граф положил на край стола солидную кучку пиастров, а потому мог обильно заказывать напитки, давая трактирщице подработать.

— А теперь, донья Панчита, поговорим, — обратился к хозяйке граф, пока Мендоса и дон Баррехо продолжали осушать бутылки. — Я пришел сюда за кое-какой информацией.

— Ко мне, сеньор граф?! — удивилась прекрасная кастильянка.

— Вы в городе знакомы со многими.

— Я здесь родилась.

— Вы когда-нибудь слышали про некоего дона Хуана де Сасебо, советника Королевского суда Панамы?

Кастильянка на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Да, как-то я поставляла ему свое вино.

— Должно быть, это большой хитрец, — сказал гасконец. — Он знал, где можно найти хорошее вино.

— Тогда, Панчита, вы знаете, где он живет, — продолжал граф.

— На улице Арамейо.

— Уверены, что не ошиблись?

— Конечно, сеньор граф. Я сама вместе со своими слугами относила ему полсотни бутылок.

— Гром и молния!.. Хорошо пьют советники Королевского суда Панамы! — пробурчал гасконец. — А меня, видите ли, обзывают губкой!..

— И далеко отсюда его жилище? — поинтересовался сеньор ди Вентимилья.

— Оно расположено прямо перед дворцом вице-короля.

— Ты знаешь это место, Мендоса?

— Смогу найти, — ответил баск.

— А что за человек этот дон Хуан де Сасебо? — спросил корсар у прекрасной кастильянки.

— Ему уже под сорок, и это очень смелый человек; говорят, что он когда-то был адъютантом у короля Испании или у одного из его родственников.

— Что-нибудь еще вы мне можете сказать?

— Нет, сеньор граф.

— Вот вам пятьдесят пиастров за сказанное.

— Вы слишком щедры. Что я могу сделать для вас?

— Дайте нам комнату или две, где мы смогли бы отдохнуть несколько часов, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— У меня только одна комната. В ней шесть кроватей, и все они в данный момент свободные.

— Большего я и не прошу.

Граф поднялся. За ним поднялись и трое авантюристов, уже успевших опустошить несколько новых бутылок.

Хозяйка зажгла сальную свечку и поднялась по лестнице, приведя своих гостей в большущую комнату, где стояло несколько пустых кроватей.

Едва войдя в комнату, флибустьеры были поражены странным рокотом, доносившимся снаружи.

— Что это такое? — спросил граф.

— Это река, она проходит прямо под посадой, сеньор, — ответила кастильянка.

— Она будет петь нам колыбельную, — добавил гасконец, — чтобы мы скорее заснули.

— Смотрите, как бы не заснуть и больше не открыть глаза, — сказал граф.

— Чего вы боитесь, сеньор?

— Кто мне даст гарантию, что люди, которых вы прогнали, не вернутся искать вас?

— Тем хуже для них, господин граф. Мы с доном Эрколе удовлетворили их желание поскандалить; если они предстанут перед нами во второй раз, мы их убьем, не так ли, сеньор фламандец?

— Конечно, — ответил рассудительный человек.

— А если они вернутся в большем количестве? — спросил Мендоса.

— Так разве нашу четверку не признали лучшими клинками среди флибустьеров? — ответил дон Баррехо.

— Давайте ложиться, — сказал граф. — И будем спать с открытыми глазами.

— Спокойной ночи, кабальерос, — попрощалась прекрасная кастильянка.

Гасконец галантно поклонился и ответил:

— Прекрасная сеньора, желаю вам того же и попытаюсь увидеть во сне ваши лучезарные глаза. Попытайтесь увидеть хотя бы мои усы.

Хозяйка, смеясь, вышла, а четверо авантюристов, не раздеваясь, бросились на постели. Шпаги и пистолеты они положили рядом с собой, поскольку не были уверены, что ночь пройдет спокойно.

К сожалению, они оказались хорошими пророками!

Проспали они всего пару часов, когда внезапно их разбудили гулкие удары в дверь посады.

Граф и гасконец первыми спрыгнули с кроватей.

— Гром и молния! — крикнул гасконец, хватая свою драгинассу. — Разве нельзя в Панаме поспать хоть пяток минут?

— Это ломятся стражники, — сказал граф, нахмурив лоб.

В этот момент дверь комнаты раскрылась. И появилась хозяйка, едва прикрытая полосатой шалью и насмерть перепуганная.

— Кабальерос, — сказала она, задыхаясь. — Там, внизу, стоят десять или двенадцать стражников из порта; они хотят обыскать посаду.

— А глубока ли река? — спросил граф.

— Очень глубокая, кабальеро.

— Можете задержать стражников хотя бы на несколько минут?

— Я выпросила у них время, чтобы одеться.

— Это окно выходит на реку?

— Да, кабальеро.

— Мы выскочим через него. Вы позволите еще раз увидеть вас?

— Моя посада всегда открыта для вас, сеньор граф.

— Мы вернемся завтра вечером.

Он вытащил из кармана туго набитый кошелек и вложил его в руки хозяйки, сказав при этом:

— Прощайте, прекрасная вдова; я рассчитываю на вашу хитрость.

Удары в дверь раздались с новой силой; стражники барабанили прикладами аркебуз и рукоятями шпаг; слышались угрожающие голоса:

— Откройте, или мы выбьем дверь!.. По приказу вице-короля!

Хозяйка заспешила вниз, а гасконец тем временем распахнул выходившее на реку окно.

Водный поток, довольно-таки стремительный, мчался под посадой, слегка касаясь ее стен.

Граф выглянул в окно и быстро огляделся.

— Самое неприятное — то, что придется искупать пистолеты. Что же!.. У нас ведь останутся шпаги, не так ли, дон Баррехо?

— И порой они бывают ценнее огнестрельного оружия, потому что надежнее, — ответил гасконец.

— Плавать все умеют?

— Все! — в один голос ответили трое авантюристов.

— Прыгаем, пока стражники не высадили дверь.

— Сначала я, сеньор граф, — сказал гасконец.

Он забрался на подоконник, проверил, хорошо ли закреплена шпага, и решительно прыгнул в речку, выплыв на поверхность метрах в четырех ниже по течению.

— Глубоко? — спросил граф, увидев его голову.

— Плывется великолепно, — ответил гасконец.

— Все вниз!

Один за другим они попрыгали в воду, которая была настолько глубокой, что никто не коснулся дна; все без приключений выплыли на поверхность.

Их подхватило и понесло быстрое течение. Все, однако, были опытными пловцами, и, хотя время от времени водовороты пытались накрыть их и затащить в свои губительные вихри, через четыреста или пятьсот метров все выбрались на берег недалеко друг от друга.

— В такую душную ночь купанье неприятным не назовешь, — сказал Мендоса.

— Особенно, если спасаешь шкуру, — добавил гасконец, стаскивавший с себя одежду, чтобы отжать из нее воду.

Граф поспешил подняться по берегу, чтобы определить, куда их вынесло.

Они находились на краю плантации сахарного тростника, покрытой высокими побегами, которые могли стать лучшим убежищем.

Весьма маловероятно, чтобы стражники пошли искать их на этой плантации, следовательно, пока что бояться было нечего.

— Что будем делать? — спросил гасконец. — Здесь я не вижу ни посады, ни таверны, ни венты.[73]

— Вы еще не напились, дон Баррехо? — спросил граф.

— Эх!.. Если бы можно было осушить несколько бутылок аликанте, чтобы побыстрее высохнуть, я бы не высказал неудовольствия, — ответил гасконец.

— Пососите стебель сахарного тростника. Их здесь сотни тысяч.

— Это занятие я оставлю детям, сеньор граф.

— Тогда ждите, пока вас высушит солнце. Мы не можем вернуться в город в таком размокшем виде. И потом не забывайте, что сегодня, по меньшей мере вечером, нам придется сделать визит.

— В таверну?

— К дону Хуану де Сасебо.

— Вы так хотите его увидеть?

— Если маркиз де Монтелимар меня не обманул, моя сестра находится в руках этого советника.

— Тогда пойдем и схватим его за горло, а если он будет сопротивляться, сдавим покрепче. Ну, а до тех пор, спрашиваю я себя, чем мы будем заниматься?

— Смотрите и подражайте мне, — сказал Мендоса.

Он вытащил свою шпагу и начал рубить тростник, укладывая стебли на землю плотным слоем.

— Сеньор граф, — сказал он через некоторое время. — Можете ложиться и продолжить свой сон, так некстати нарушенный стражниками. Здесь никто не будет нам надоедать.

Гасконец и фламандец поспешили заняться тем же и буквально за пару минут приготовили себе ложе, правда, не очень удобное, зато достаточно сухое.

— Давайте поспим, пока солнце не вернет нашим одеждам более или менее презентабельный вид, — сказал граф.

Они бросились на тростниковую подстилку, один подле другого; позади у них была жаркая ночь, и все мгновенно заснули, хотя еще и не высохли.

Когда они проснулись, одежда успела полностью высохнуть, а солнце поднялось уже очень высоко.

На плантации по-прежнему никого не было видно, поскольку еще не пришло время рубки драгоценного тростника.

— Теперь отправимся в город, на первую разведку, — сказал граф. — Я хочу убедиться, действительно ли советник обитает в том месте, которое указала прекрасная кастильянка. Будьте благоразумны и не совершайте неосторожных поступков. Это я для вас говорю, дон Баррехо.

— Хорошо, я обещаю быть спокойным, как барашек в Пиренеях, — ответил гасконец.

— Нет, как баран, — поправил его Мендоса.

— Ладно, пусть будет баран!

Немного приведя себя в порядок, чтобы не выглядеть совсем уж оборванцами, граф и трое авантюристов оставили плантацию, следуя по правому берегу шумливой речки, спасшей их от стражников капитаната.

Перед ними, куда ни кинешь взгляд, гигантским амфитеатром раскинулась вдоль восхитительной бухты Панама со своими величественными церквями и великолепными дворцами.

Город, разрушенный Морганом, восстал из праха еще более прекрасным и еще более обширным, чем прежде. Только построили его в нескольких лигах южнее, на равнине, куда более благостной для здоровья и более просторной, а Панамский порт так расцвел, что ему стали завидовать все приморские города Центральной Америки, Перу, Боливии и Чили.[74]

Хотя городу то и дело угрожали флибустьеры, постоянно таившиеся в засаде в прибрежных водах, караваны парусников и галеонов прибывали из южных портов, доставляя неисчислимые богатства, и прежде всего продукцию неисчерпаемых перуанских рудников золота и серебра, а также не менее богатых калифорнийских и мексиканских рудников.

Три авантюриста и граф позавтракали в какой-то фонде, то есть в маленьком трактире, в одном из бесчисленных кварталов города, которые вытянулись вдоль цветущих плантаций, а потом направились к богатым районам, встречая по пути важно прогуливавшихся добропорядочных горожан.

Как всегда, их вел знавший город Мендоса. Обедали они в другой фонде, все еще не осмеливаясь приблизиться к посаде, которую содержала прекрасная кастильянка, потому что там мог остаться в засаде отряд стражи. Когда спустился вечер, они вышли к огромной площади, где высились дворец вице-короля, кафедральный собор и дома советников Королевского суда Панамы.

— Сеньор граф, — сказал гасконец, когда они подходили к жилищу дона Хуана де Сасебо, — а примет ли нас этот господин? Советник Королевского суда — это большая акула.

— Об этом я как раз и думал, — ответил сын Красного корсара.

— Предполагаю, что вы не думаете представляться графом ди Вентимилья, сеньором ди Роккабруна и ди Вальпента.

— Это все равно что накинуть себе петлю на шею.

— Но надо же найти какой-нибудь предлог.

— Вы, будучи родом из Гаскони, всегда придумываете что-нибудь необыкновенное.

— Уже придумал, — признался дон Баррехо.

— Тогда рассказывайте.

Гасконец внимательно посмотрел на графа, а потом сказал:

— А почему мы не можем объявить себя посланниками глубокоуважаемого председателя Королевского суда Панамы, который дал нам задание сделать советникам очень серьезные разоблачения?

— В какой области?

— Ну, например, о планах флибустьеров.

— У вас чудесная фантазия.

— Об этом еще мой отец говаривал, предсказывая мне большой успех. Только до сих пор я верю, что он больше пиастров выклянчил, чем заработал. Отец был очень старым, бедным человеком и не очень хорошо видел.

— Но вы же еще не закончили своей карьеры, — сказал Мендоса. — Вместо того чтобы идти на службу к испанцам в Сан-Доминго, вы должны были скитаться по морям с флибустьерами Мексиканского залива.

— Вы правы, сеньор баск. Я был глуп, но надеюсь исправиться.

Они вышли на огромную площадь перед собором. С одной стороны вздымался мраморный дворец вице-короля, с другой — тянулась вереница дворцов, где жили важные персоны из правительства; перед каждым дворцом горел огромный фонарь, а входные двери стерегли черные алебардщики.

Гасконец придержал за рукав первого же солдата, пересекавшего площадь, и спросил у него, где живет господин советник дон Хуан де Сасебо.

— Вот за той дверью, что прямо перед вами, — ответил испанец. — Вы, верно, приехали из Чили или из Перу, раз не знаете, где живет столь важная персона.

— Мы прибыли из Мексики, страны невежд, — напустился на него несколько раздраженный гасконец.

Солдат пожал плечами и продолжил свой путь, бормоча под нос:

— Эти мексиканские авантюристы совсем превратились в идиотов, потому что пьют много мецкаля.

К счастью, ужасный гасконец этих слов не расслышал.

Граф и его забияки отправились прямо ко дворцу советника Королевского суда Панамы и остановились перед двумя неграми, прогуливавшимися взад-вперед по широкой лестнице.

— Ваш хозяин дома? — спросил граф.

— Он работает в своем кабинете.

— Ступайте и сообщите ему, что у меня есть очень важное сообщение для него от глубокоуважаемого сеньора председателя Королевского суда. Получите десять пиастров, если быстро управитесь.

Один из негров понесся, словно ягуар, вверх по лестнице, подгоняемый высокой премией, какую он получал не слишком часто.

Не прошло и минуты, как он спустился, перепрыгивая через четыре ступеньки и рискуя сломать себе шею.

— Следуйте за мной, кабальеро, — сказал он. — Сеньор советник ждет вас.

Граф отдал ему десять пиастров и поднялся по лестнице в сопровождении своих авантюристов. Они пересекли несколько залов и были введены в кабинет, освещенный двумя гигантскими серебряными канделябрами на две свечи и обставленный со строгой элегантностью.

Человек лет сорока, изысканный на вид, с очень черной бородой, резко выделявшейся на белизне высокого накрахмаленного воротничка, какие носили в то время знатные люди, прогуливался по кабинету, нервно ударяя по полу ножнами своей шпаги.

Граф снял шляпу, делая в то же время легкий поклон. Троица авантюристов проделала то же самое; после этого они отошли к двери и тут же закрыли ее, чтобы никто не смог помешать беседе.

— Это вы, дон Хуан де Сасебо? — спросил граф.

— Собственной персоной, — ответил советник. — Мне сказали, что у вас есть для меня ценное сообщение от председателя Королевского суда.

— Это правда, сеньор.

— Говорите, только… — и советник указал на троих авантюристов.

— Потом я вам скажу, кто они такие, — ответил граф. — Они могут присутствовать при нашем разговоре.

— Тогда говорите.

— Знаете ли вы, что маркиз де Монтелимар захвачен в плен пиратами Тихого океана?

— Что вы сказали? — советник побледнел.

— Что он пленен в Новой Гранаде.

— И сам город взят?

— После шестичасового боя.

— Несмотря на сильный форт?

— Ничто не устоит перед флибустьерами, вы это хорошо знаете.

— Да, ибо они — сущие дети ада, — раздраженно сказал советник.

— И я этому верю, дон Сасебо.

— Ну, и что теперь?

— Я пришел, чтобы побеспокоиться о безопасности внучки великого касика Дарьена.

— По чьему приказу?

— По приказу маркиза, дон Сасебо, — ответил граф.

— Значит, вы видели моего несчастного друга? — спросил советник, глубоко расчувствовавшись.

— Я расстался с ним двадцать четыре часа назад…

— Где?

— На острове Тарога.

— И вы тоже побывали в когтях у этих разбойников?

— Да, сеньор советник.

— И вам удалось бежать?

— Мне повезло, а эти трое мне помогали. Без них я бы сюда не добрался.

— Они тоже были в плену?

— Да, это трое нобилей из Новой Гранады.

— А почему маркиз не смог последовать за вами? — спросил советник.

— За ним очень внимательно следили.

— Он мог откупиться. Я готов был бы уплатить этим разбойникам даже пятьдесят тысяч пиастров, если бы они попросили.

— И они бы, конечно, взяли этот выкуп, да только один человек возражал против выкупа.

— Кто же?

— Сын Красного корсара, граф ди Вентимилья.

Дон Сасебо вскрикнул:

— Как? Разве сын знаменитого корсара и племянник не менее известных Черного и Зеленого корсаров находится в Америке?

— Да, сеньор советник.

— Что же ему здесь надо?

— Он разыскивает свою дочь, внучку великого касика Дарьена, доверенную вам.

— Откуда вы это знаете?

— Мне об этом рассказал маркиз.

— И что же потребует граф за освобождение моего бедного друга?

— Возвращения сестры.

— А если ее подле меня уже нет?

На этот раз уже сеньор ди Вентимилья побледнел.

— Возможно ли? — сказал он. — Маркиз уверял, что она находится здесь.

— Да, она была здесь.

— А теперь?

Вместо ответа советник спросил:

— А вы, сеньор, считаете возможным освобождение маркиза?

— Каким образом?

— Вы же знаете Тарогу, по крайней мере только что уверяли меня, что пребывали там в качестве пленника.

— Верно, — ответил граф, державшийся настороже, потому что не знал, куда клонит советник.

— Так не могли бы вы нанять на мой счет дюжину искателей приключений, а таких людей в Панаме хватает, и попытаться с ними освободить маркиза?

— Вы предлагаете мне очень трудное дело. Флибустьеры не дремлют, а если они нас схватят, то не помилуют.

— Денег я не пожалею.

— Не буду ни соглашаться, ни отказываться, сеньор советник, — ответил корсар. — Решаясь на подобное дело, я хотел бы иметь хотя бы сутки на размышление.

— Да хоть двое, если вам будет нужно, — быстро согласился дон Хуан де Сасебо.

— Я вернусь завтра вечером, если вы позволите, и дам вам ответ. Если я соглашусь и мне удастся освободить маркиза, что я должен сказать ему о доверенной вашему попечению девушке?

— Что она находится в надежном месте.

— Где же? — настаивал граф.

— Это я скажу только маркизу.

С большим трудом сеньор ди Вентимилья удержался от гневного жеста.

— Мы увидимся завтра вечером, — сказал он.

— Где вы остановились?

— В маленькой посаде в предместье; не знаю даже, как она называется.

— Вам нужны деньги?

— Пока что нет, сеньор советник. Они потребуются, если я приму ваше предложение.

Дон Хуан де Сасебо поднялся, давая знак, что аудиенция окончена.

Граф глубоко поклонился и вышел вместе со своими драчунами, не слишком удовлетворенный беседой.

Он еще не успел выйти из дворца, когда в кабинет вошел слуга и доложил:

— Сеньор, один человек желает вас видеть.

— Он назвал себя?

— Сеньор маркиз де Монтелимар.

Советник буквально подскочил на месте.

— Ты, верно, не расслышал.

— Никак нет, хозяин, — ответил негр.

— Невозможно, чтобы мой друг прибыл сюда.

— Он назвал себя маркизом де Монтелимар.

— Введи его сейчас же.

Слуга вышел и через несколько секунд вернулся с маркизом.

— Ты! — вскрикнул советник, поспешив навстречу и обнимая друга. — Не сон ли это?

— Нет, друг мой, — ответил бывший губернатор Маракайбо. — Случается, что и от флибустьеров можно сбежать.

— И ты прибыл с Тароги?

— Вместе с дюжиной других пленников.

— А я-то уже предложил одному авантюристу заняться твоим освобождением.

— Кто таков?

— Тот самый человек, которого ты послал ко мне за известиями о внучке великого касика Дарьена.

— Я?! — удивился маркиз. — Что ты мне рассказываешь, дон Хуан?

— Как?.. Разве ты никого не посылал?

— Никому я не давал подобного поручения, — ответил маркиз.

— Кто же тогда этот авантюрист?

— Только одного человека может интересовать, что случилось с внучкой великого касика Дарьена и где она спрятана. Она еще при тебе?

— Нет, — ответил советник.

— Куда же ты ее отправил?

— Уже несколько недель ходят слухи, что флибустьеры отважатся на безумно смелый шаг и нападут на город. Зная это и понимая, на что способны эти страшные морские разбойники, я отправил ее с хорошей охраной в Гуаякиль, в город, который очень нелегко взять.

— И хорошо сделал, — успокоил его маркиз, — потому что в один прекрасный день эта девушка будет стоить миллионы и миллионы пиастров, которые намерен забрать себе я. Если сын Красного корсара увидит ее потом, пусть ее берет без пиастров.

— О чем ты мне тут говоришь?

— Она единственная наследница сказочных богатств великого касика; когда старик умрет, она станет хозяйкой горы золота, которое, говорят, спрятано в пещерах, известных только близким дикарского князька.

— Значит, великий касик еще жив?

— И отличается отменным здоровьем, несмотря на свои восемьдесят или девяносто лет.

— Ты, значит, полагаешь, что этот авантюрист…

— Не кто иной, как сеньор ди Вентимилья, — ответил маркиз. — Красиво сложенный человек, еще молодой, настоящий итальянский тип, с черными волосами и усами, кожа слегка загорелая…

— Да, это он! — признал гостя советник.

— С ним были еще три человека?

— Да, с лицами драчунов.

— Это его преданнейшие люди. Он вернется сюда?

— Завтра вечером.

— Что бы ты сделал на моем месте, дон Хуан?

— Приказал бы как можно скорее арестовать его и повесить.

Маркиз покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Тогда бы раскрылось, что прекрасная индианка, которую я удочерил, дочь Красного корсара; стали бы дознаваться, зачем я держу ее возле себя, да и еще о кое-каких делах. Нет, от этого сеньора надо отделаться без лишнего шума.

— Что ты этим хочешь сказать, амиго?[75]

— Нет ли у тебя под рукой какого-нибудь жуткого дуэлянта? Известного потрошителя, потому как граф слывет превосходным фехтовальщиком. Засада, ссора, точный укол — и мы освободились от надоедливого человека.

Советник, недолго подумав, сказал:

— Вспомнил.

— Кто это?

— Его зовут Смельчаком. Кажется, этот авантюрист приехал из Центральной Европы, потому что он ужасно коверкает наш язык. Однажды я прибегал к его помощи в определенных обстоятельствах и не имел претензий к его умению.

— Хорошо владеет клинком?

— Просто жутко становится.

— Дорогой?

— Пятьдесят пиастров.

— Я бы и тысячу отдал, лишь бы ему удалось убить сына Красного корсара.

— Ты забываешь одно обстоятельство.

— Какое?

— Троих авантюристов, сопровождающих графа.

— Найдем какой-нибудь предлог, чтобы разлучить их с графом. А можно посмотреть на этого Смельчака?

— Прямо сейчас?

— Если возможно.

— Я знаю, где он живет. Пошлю слугу с приказанием, чтобы этот забияка немедленно явился.

Он взглянул на стенные часы, заключенный в ящик высокий часовой механизм.

— Сейчас только девять, — сказал он. — Через десяток минут он может быть здесь. Подожди меня.

Советник вышел отдать распоряжения, потом вернулся:

— Гонец уже летит на лошади; давай пока поужинаем; воображаю, как ты, дорогой друг, голоден.

— Не ел со вчерашнего вечера, — ответил маркиз.

Дон Хуан де Сасебо провел гостя в соседнюю комнату, меблированную с изысканным вкусом; здесь уже был готов стол с очень красивыми серебряными, тонкой чеканки тарелками.

Они ели фрукты, когда вошел черный слуга и сказал советнику:

— Хозяин, Смельчак здесь.

— Где его удалось разыскать?

— В одной таверне поблизости от его халупы.

— Немедленно приведи его сюда.

Негр быстро вышел, и почти сразу же перед маркизом и советником Королевского суда предстал Смельчак.

Это был типичный авантюрист и забияка. Он был высокого роста, крупный, сильный, как молодой бык, с длинными светлыми волосами и рыжеватой бородой; нос его напоминал клюв попугая, а в серых глазах, казалось, поблескивала сталь.

На поясе у него висела французская шпага, длинная и тонкая, и один из тех кинжалов, что зовут мизерикордиями.

— Вы меня звали, ваше превосходительство? — спросил он, неловко кланяясь и приподнимая шляпу, украшенную длинным страусиным пером, ставшим розовым от времени и непогод.

— Да, потому что у меня опять появилась нужда в вас, — ответил советник.

— Опять вам кто-то надоедает?

— Именно так.

— Тогда я пошлю его в преисподнюю, — ответил забияка. — Там для всех хватит места.

— Да и для вас тоже, — вставил слово маркиз.

— Может быть, ваше превосходительство, только, надеюсь, гораздо позже.

— Тогда поберегитесь, потому что у дворянина, которого вы должны убить, очень крепкий кулак.

Презрительная усмешка тронула губы бандита.

— Я послал на тот свет немало дворян, ваше превосходительство, и куда легче того, о ком вы думаете. Бывает, что люди выдают себя за мастеров шпажного боя, тогда как на деле они оказываются всего лишь жалкими дилетантами, неспособными хорошо провести выпад «кульком» или парировать удар «сотня пистолей».

— Говорят, что это очень знаменитый удар, — сказал маркиз.

— Ужаснейший, ваше превосходительство. Если его не парировать, то можно отправиться прямо на тот свет, даже без минутной задержки, а отбить его удается с большим трудом. Так где этот человек, которого я должен убить?

— Вы слишком торопитесь, Смельчак, — сказал советник.

— Когда надо колоть, всегда торопишься, — ответил бандит.

— Вы не убьете его раньше завтрашнего вечера, — сказал маркиз.

— Подождать двадцать часов? Это можно. Поупражняюсь в ударе «сотня пистолей».

— Удастся?

— Его немногие знают, ваше превосходительство. Кое-что о нем известно только знаменитым фехтовальщикам.

— Но ваш противник — один из лучших в этом ремесле.

Бандит пожал плечами.

— Ну и что?.. Он же будет иметь дело со мной.

— Какую запросите цену?

— Пятьдесят пиастров за душу — таков мой тариф. За меньшую цену не работаю. Времена настали тяжелые, и даже на убийствах много не заработаешь, — ответил Смельчак.

— Предлагаю вам тысячу, но завтра вечером этот дворянин должен быть мертв.

Смельчак нахмурился, словно заметил какую-то страшную опасность.

— А если от этого человека со мной приключится беда? — задумался он. — Видимо, этот сеньор — и в самом деле отличный фехтовальщик, раз за него предлагают тысячу пиастров.

— Я уже говорил вам, что дело придется иметь не с дилетантом, — сказал маркиз.

— Да я уже убил таких штук двадцать. Неужели же двадцать первый отправит меня в гости к господину Дьяволу? Не верю я в это. Когда я должен прийти сюда?

— Завтра вечером перед «Аве, Мария».[76] Тогда и дадим вам необходимые инструкции.

— Ладно, — ответил бандит.

Он снова поклонился, еще более неуклюже, набросил на плечи разодранное серапе,[77] которое он до той поры держал накинутым на левую руку, и спокойно ушел, словно речь шла об обычнейшей торговой сделке.

— А когда ты его повесишь? — спросил маркиз у дона Хуана де Сасебо. — Этот мошенник заслуживал бы по меньшей мере двадцати пядей веревки, и притом очень крепкой.

— Когда больше не буду в нем нуждаться, тогда мы отправим его составить компанию всем тем несчастным, которых он послал на тот свет, — ответил советник.

— Порой и такие негодяи бывают необходимы.

— Амиго, теперь мы можем пойти отдохнуть.

На двадцати семи колокольнях Панамы звонили «Аве, Мария», когда граф ди Вентимилья в сопровождении троих своих забияк подошел ко дворцу дона Хуана де Сасебо, советника Королевского суда.

Сказать, что корсар может быть спокойным, — ложь. Можно даже утверждать, что он инстинктивно предчувствует засаду.

Однако решившийся узнать свою сестру, внучку великого касика Дарьена, а также уверенный в поддержке трех знаменитейших шпажистов, способных атаковать, не задумываясь, целую полусотню алебардщиков, граф и не подумал уклониться от опасной встречи.

Прежде чем войти во дворец советника, он остановился и спросил Мендосу:

— А что бы ты сделал на моем месте?

— Не входил бы внутрь, — ответил старый моряк.

— А если этот советник — честный человек?

Гасконец ухмыльнулся:

— Боюсь, сеньор граф, что вам устроили засаду.

— Но при нас же шпаги, — ответил сеньор ди Вентимилья. — Пошли.

Два вооруженных алебардами негра, стоявшие на часах у входной двери, дали им свободно пройти, позвав только дежурившего у подножия лестницы человека, похожего на управляющего.

Графа и его забияк тут же ввели в рабочий кабинет советника.

Дон Хуан де Сасебо восседал за своим огромным письменным столом, притворяясь, что просматривает бумаги.

— А!.. Вот и вы, сеньор? — произнес он, поднимая голову и устремляя на графа проницательный взгляд. — Итак, вы приняли свое решение?

— Да, господин советник, — ответил корсар.

— Значит, вы беретесь за освобождение маркиза де Монтелимара?

— Я отправлюсь по первому вашему желанию, но при одном условии.

— Каком же?

— Сегодня от некоторых своих друзей я получил достоверное известие, что внучка великого касика Дарьена все еще находится в Панаме.

— Продолжайте.

— Я не уеду, пока не увижу ее.

— А почему вас так интересует эта девушка?

— Я должен ей кое-что передать от маркиза.

— Но вчера вечером вы мне об этом не говорили. Я ответил бы вам без обиняков.

— Значит, эта девушка на самом деле находится здесь?

— Не буду больше этого отрицать, — признался советник.

— Значит, перед тем как ступить в шлюпку, я смогу ее увидеть?

— Для этого нет никаких препятствий; однако вы должны быть крайне осторожными, ибо многочисленные недруги уже не раз пытались ее похитить, не знаю уж по какой причине. Я спрятал эту девушку в одиноком домике возле Белого мыса. И я разрешу пройти туда только вам одному.

— Мои друзья умеют хранить секреты, сеньор.

— Я доверяю вам одному, — твердо повторил советник. — Я дам вам провожатого, человека порядочного и очень сильного; он о вас позаботится.

— А эти люди?

— Пойдут готовить шлюпки. Вы наняли еще кого-нибудь?

— Нет, сеньор, — ответил корсар. — Я подумал, что в подобном начинании лучше иметь немного людей, но очень решительных. Флибустьеры бдят, и крупная лодка не пройдет незамеченной.

— Вы правы, и я ценю вашу предусмотрительность. Когда вы намерены отправиться?

— Возможно, около полуночи.

— Вы уже наняли шлюпку?

— Нет еще.

— Возле маяка живет один человек. Он сдает много шлюпок. За несколько десятков пиастров, воспользовавшись поддержкой моего имени, вы сможете выбрать самую лучшую. Ваши люди могут подождать вас там!

Граф обернулся к Мендосе:

— Ты знаешь это место?

— Да, сеньор, — ответил баск.

— Там я постараюсь поскорее присоединиться к вам.

Советник вытащил из ящика большой кошелек и положил его на стол, сказав при этом:

— Даю вам на первые траты сорок дублонов. Остальное получите, когда освободите маркиза.

Гасконец проворно завладел этим маленьким сокровищем.

— А теперь идите и ждите вашего главаря, — сказал советник.

— Будьте на чеку, сеньор граф, — шепнул гасконец корсару.

Сеньор ди Вентимилья слегка пожал плечами, а вслух сказал:

— Поняли меня? У маяка, ровно в полночь. И чтобы шлюпка уже была готова.

Троица авантюристов, немного ободренная спокойствием графа, вышла в сопровождении слуги, который, казалось, поджидал их в соседней комнате.

Советник подождал, пока шум шагов не прекратится, опять притворившись углубленным в свои бумаги, потом позвонил в колокольчик.

Вошел другой слуга.

— Скажите моему оруженосцу, чтобы он немедленно пришел ко мне, да пусть не позабудет взять оружие.

Полминуты спустя на пороге кабинета показался Смельчак, приветствовав советника как всегда неуклюже.

— Эмануэль, — сказал советник, указывая на графа, — отведи этого сеньора в мой домик на Белом мысу и оставь его поговорить с сеньоритой. Береги его.

— Да, ваше превосходительство, — ответил бандит, искоса поглядывая на графа.

— За жизнь этого сеньора ты отвечаешь головой.

— Я смогу его защитить, ваше превосходительство.

— Сеньор, вы можете идти, — сказал советник графу. — Желаю удачи в вашем смелом начинании и надеюсь увидеть вас вскоре вместе с маркизом де Монтелимар.

— Дня через три-четыре надеюсь вернуться вместе с ним, — ответил сеньор ди Вентимилья.

Он попрощался и вышел в сопровождении Смельчака, подмигнувшего советнику и словно бы сказавшего: «Этот человек уже мертв».

Они спустились по лестнице, пересекли широкую площадь, направляясь к морю.

Ни один из двоих не разговаривал, и оба казались весьма озабоченными, однако граф внешне ничуть не боялся фальшивого оруженосца советника. Когда они пришли в предместья, раскинувшиеся вдоль всей бухты, сеньор ди Вентимилья спросил бандита:

— Долго нам еще идти?

— Видно, что вы мало знакомы с Панамой, сеньор.

— Да, я сошел на берег всего несколько дней назад.

— А! Значит, вы моряк.

— Вы догадались.

— А что там поделывают эти псы-флибустьеры?

— Понятия не имею.

— Говорят, что они готовятся напасть на город?

— Возможно!

— Вы неразговорчивы, сеньор.

— Люди моря говорят мало.

— И даже несколько подозрительны по отношению ко мне.

— Я?

— Мне показалось.

— Нисколько.

Они продолжали идти по темным, извилистым улочкам окраинных кварталов и наконец вышли на песчаный западный берег, открытый ветрам и волнам и служивший местом последнего отстоя каравелл, которые уже не могли выходить в море.

— Но где же этот дом? — спросил наконец граф, после того как они долгое время шли вдоль песчаных дюн, о подножья которых с глухим шумом разбивались океанские волны. — Я вижу здесь только полуразрушенные остовы судов.

— Чуть подальше, — ответил бандит. — Вы сомневаетесь во мне, сеньор?

— Я же сказал, что нет, хотя вы и завели меня в абсолютно пустынное место, очень подходящее для засады.

— Бомбарду тебе в глотку! — взорвался бандит. — Вы хотите оскорбить меня? Не глядите, что сегодня я простой оруженосец, — в моих жилах течет дворянская кровь.

— Что меня совершенно не интересует, — ответил граф.

— Как это «не интересует»? — закричал разбойник, останавливаясь перед высокой дюной и кладя левую руку на эфес шпаги. — Вы ищите ссоры, как мне кажется?

— Или, напротив, вы к ней готовитесь? — спросил корсар, собираясь обнажить свою шпагу.

— Да подавись ты мушкетоном! Вы становитесь слишком дерзким, сеньор мой!

— Принимайте меня, как хотите, мне на это наплевать, сеньор бандит!

— Что?! Я бандит?

— Да, потому что вы заманили меня сюда совсем не для того, чтобы отвести в дом, где живет прекрасная метиска, а для того, чтобы убить меня. Сколько вам заплатил дон Хуан де Сасебо?

— Об этом я вам скажу, после того как моя шпага проткнет ваше тело.

— Вы так уверены, что вам это удастся?

— Никто еще не пережил поединка со Смельчаком.

— Это ваша кличка?

— Да, сеньор мой.

— Тогда дам тебе возможность полюбоваться поразительным зрелищем.

— Каким же?

— Увидеть, как Смельчак падает передо мной на колени и просит у меня пощады.

Бандит громко расхохотался, а тем временем граф, которому происходящее начинало надоедать, к тому же он боялся появления других разбойников, выхватил шпагу.

— Бомбарду вам в глотку!.. А вы смелы, сеньор мой. Кто-нибудь другой, оказавшись перед Смельчаком, быстро отбросил бы шпагу, да и кошелек бы отдал.

— У меня нет подобных дурных привычек, — ответил сеньор ди Вентимилья. — Ну, пора кончать, шут. Я дам тебе урок, который ты давно заслужил.

Бандит снял с себя украшенное кисточками серапе, новехонькое, видно, купленное им на деньги советника, и набросил его на левое предплечье, чтобы быть более свободным в движениях, отпрыгнул на два шага в сторону дюны, чтобы не подвергаться опасности драться спиной к морю и упасть в воду, потом вытянул свою шпагу и сказал:

— Мне хватит одного удара, чтобы убить вас.

— Верно, какой-нибудь тайный выпад!

— Самый известный изо всех.

— Бесполезно, бандюга, пытаться напугать меня. Я ведь тоже владею кое-какими секретами.

— Но моего вы не знаете.

— Хватит болтать, пора заняться делом.

Граф быстро принял защитную стойку и сделал шаг вперед, одновременно совершая обводы клинком шпаги. Перед решающей атакой он хотел убедиться в силе соперника. И он признал в своем враге сильного шпажиста.

Смельчак парировал его удары, не приходя в замешательство.

— Видно, что ты силен, — сказал граф.

— Это еще что, — ответил бандит. — Скоро вы не то увидите. Хотел бы дать вам один совет, чтобы вы не отправились на тот свет мусульманином.

— То есть?

— Я бы на вашем месте за те несколько минут, что вам остались, не стал бы терять времени и прочитал как можно больше раз «Ave, Maria».

— Ну, так начинай, — ответил граф и пошел в атаку.

— Мне это не нужно.

— Ты быстро раскаешься.

— То, что вас очень трудно охладить, сеньор мой, это правда, — сказал бандит, продолжавший отступать, приближаясь к дюне. — Но я надеюсь сделать это, когда в вашей руке почувствуются признаки усталости.

— Тогда тебе придется ждать несколько часов.

— А!.. Черт…

Граф нанес ему укол точно в середину груди, распоров куртку. Бандит спасся чудом, парировав выпад графа в терцию и отскочив назад.

— Великолепный выпад, и я его не ожидал, — признался бандит. — Но он, правда, не стоит «сотни пистолей». Кто научил вас этому выпаду?

— Один знаменитый итальянский маэстро.

— Итальянские мастера шпаги великолепны. О, я их знаю!

— Тогда защищайтесь.

Граф, казалось, полностью забыл о грозящей опасности и начал развлекаться в этой ужасной партии.

Он сделал еще один выпад, и опять Смельчаку удалось во время отбить шпагу противника.

— Бомбарду тебе в глотку, — пробормотал он. — Дело движется вовсе не так, как я рассчитывал. Этот человек крепче, чем я предполагал. Возьмем защиту.

Граф опять пошел в атаку, стараясь измотать противника, прежде чем отважиться на какой-нибудь решительный бросок. Но бандит постоянно уклонялся, отступая к дюне.

— Теперь-то ты от меня не убежишь! — крикнул граф. — Читай «Аве, Мария».

— Вот оно, — ответил бандит.

Он молниеносно обернулся и, набрав полную горсть песка, бросил его в лицо корсару, стараясь ослепить его.

— Бандит! — взревел граф.

Он догадался о намерениях негодяя и закрыл глаза широкими полями шляпы.

— Теперь у меня не будет никакой жалости к тебе! — и граф бросился в новую атаку.

Смельчак еще раз ушел от удара, отпрыгнув в сторону, потом весь сжался, почти свернувшись клубком.

— Удар «сотня пистолей», — сказал граф, защищаясь во второй позиции. — Он мне известен, негодяй, и не твоей шпаге проткнуть мою грудь.

Бандит издал настоящий рев.

— И все же мне надо убить вас, — сказал он хриплым голосом. — Я обещал это сделать дону Хуану де Сасебо и маркизу де Монтелимар. Если я не справлюсь с этим заданием, они могут меня повесить.

— Маркиз де Монтелимар! — вскрикнул граф. — Ты его видел?

— Как вас в эту минуту.

— Где?

— У советника.

— Ты лжешь!

— Пусть я мошенник, но не лжец. Маркиз в городе, он бежал с Тароги. Берегитесь!

Он в свою очередь сделал бешеный бросок, нанеся четыре удара, один за другим. Он собирался нанести и пятый, но, испустив громкий крик, упал.

Шпага графа пронзила ему горло, войдя в тело на глубину нескольких сантиметров. Какой-то момент он лежал, вытянувшись и раскинув руки, а потом покатился по песку, бормоча:

— Все кончено.

Граф выдернул шпагу.

— Ты этого хотел, — сказал он.

— Я… мертв… — лепетал несчастный. — Поднимите мне… голову… кровь… душит… прошу вас…

Граф наклонился над умирающим, чтобы облегчить ему страдания, как вдруг почувствовал рывок за рукав и удар. Бандит вытащил мизерикордию и направил ее в область сердца. Кинжал порвал на графе камзол и вошел в тело.

— Я… отомщен, — теряя последние силы, прошептал бандит.

— Каналья! — закричал граф, почувствовав на руке несколько капель крови. Он снова схватил шпагу и резко вонзил ее два раза в грудь убитого.

Но это были ненужные удары, потому что Смельчак уже был мертв.

— Предатель! — бормотал граф. — Маркиз де Монтелимар, а также вы, дон Хуан де Сасебо, мне за это заплатите.

Он расстегнул камзол, разорвал рубаху и осмотрел рану. Сверкала яснейшая луна, и можно было безо всякого факела рассмотреть рану, нанесенную бандитом.

— Ба! — сказал он. — Рана не кажется серьезной. Попробуем добраться до моих забияк, если только и на них не напали. Я знаю, где находится маяк; посмотрим, пришли ли туда мои люди.

Он перевязал рану платком, чтобы остановить кровь, потом тщательно застегнул камзол, зарядил пистолеты, которые носил спрятанными под повязкой, и, сориентировавшись, пошел вдоль высокой дюны, даже не удостоив бандита взглядом.

Ночь была великолепной. Поблескивал океан, отражая нежнейшие лучи ночных звезд; без особого шума рокотал прибой, то накатываясь на берег, то убегая прочь, а со стороны открытого океана веял свежий, живительный бриз.

Корсар, опасаясь, что у бандита могут быть сообщники, прячущиеся в дюнах, ускорил шаг и держал шпагу обнаженной, чтобы быть готовым к отражению возможной неожиданной атаки. Гранадский маяк, указывающий вход в порт, мимо западных скал, светил ярко, так что корсар не мог сбиться с выбранного пути.

Но его очень беспокоила мысль, что трое авантюристов тоже могут подвергнуться нападению какой-нибудь бандитской шайки.

Шел он около получаса, все время придерживаясь линии дюн, и наконец вышел к высокой, напоминающей башню конструкции, на верхушке которой сверкал большой фонарь.

И тут же он увидел три прямые тени на пляже, которые могли принадлежать людям, занимающимся сбором моллюсков.

Он громко позвал:

— Мендоса!

И услышал тройной ответ:

— Сеньор граф!

Трое забияк легко помчались по дюнам и быстро достигли графа.

— Разве на вас не нападали? — спросил он с удивлением.

— Нет, сеньор, — ответил гасконец.

— Это кажется невероятным!

— И тем не менее мы были заняты только сбором устриц. Нам никто не мешал. Нашли вы свою сестру?

— Да, в виде удара мизерикордии, который чуть было не пронзил мне сердце. Смотрите!

Он расстегнул камзол и показал испачканный кровью платок.

— Что б я умер! — вскрикнул гасконец. — Но я же предвидел, что вам устроят засаду.

— Сеньор граф, — взволнованно сказал Мендоса. — Рана серьезная?

— Да вроде бы нет.

— Надо немедленно сделать перевязку, — сказал гасконец.

— Какая-нибудь фонда слишком далека, — размышлял фламандец.

— Здесь есть маяк, — ответил гасконец. — Попросим приюта у смотрителя. Если он откажет, мы его сбросим с башни. Пойдемте, дон Эрколе.

Пока Мендоса разрывал рукав рубашки, чтобы остановить кровь, не перестававшую течь из раны графа, двое авантюристов подбежали к двери маячной башни и громко застучали по ней рукоятями своих шпаг.

Сверху донесся хриплый голосище:

— Кто вы и чего хотите?

— Открывайте быстрее, — ответил гасконец. — Мы подобрали потерпевшего кораблекрушение, и он, кажется, при смерти.

— Несите его в Панаму. Здесь докторов нет.

— Я буду за доктора. Открывайте, или мы разнесем дверь.

— Подождите немного.

Спустя полминуты показался смотритель с факелом в руке. Это был старый моряк с длинной седой бородой, еще очень крепкий; лицо его стало почти черным от морских ветров и экваториальной жары.

— Ну, что вы хотите? — сказал он грубым голосом.

— Вашу постель, — ответил гасконец.

— А я?

— Пойдете спать к черту в логово. Впрочем, мы вам щедро заплатим.

Морщинистый лоб смотрителя разгладился, когда старик услышал о компенсации.

Как раз в это время подошел граф, опиравшийся на руку Мендосы.

— Так где же этот выживший при кораблекрушении? — спросил смотритель маяка.

— Вот он, — ответил гасконец, указывая на графа.

— Но его одежда суше, чем моя!

— Зато изнутри она полита кровью.

— Значит, речь идет о раненом.

— Хватит болтать! Зажгите свет и ведите нас в свою комнату.

Смотритель поднялся по лестнице, что-то бормоча под нос, и остановился на третьем этаже маячной башни; здесь находилась его комнатка, в которой ничего не было, кроме кровати и пары расшатанных комодов.

— Оставьте факел и возвращайтесь к фонарю, — сказал гасконец. — Если понадобитесь, мы позовем, а вы, дон Эрколе, составите ему компанию. Пока что в вашей шпаге нужды нет.

Мендоса и гасконец сняли с графа камзол и рубаху, внимательно осмотрели рану.

В те времена, столь щедрые на войны, все рубаки были отчасти медиками, умели делать перевязки и прекрасно лечили колотые раны.

С одного взгляда баск и гасконец определили, что клинок мизерикордии большого вреда не причинил. Острие, однако, надрезало мышцы на протяжении пяти-шести сантиметров, и притом совсем рядом с сердцем.

Бандит хорошо рассчитал свой удар: будь его рука тверже, он бы убил графа.

— Ничего серьезного, не так ли, дружище? — спросил сеньор ди Вентимилья. — Много крови, но ничего больше.

— Да, сеньор, — ответил Мендоса. — Это всего лишь удар кинжала.

— Убийца нанес его, когда уже был при смерти.

— Как вы думаете, кто устроил эту ловушку?

— Маркиз де Монтелимар вместе с советником.

— Но ведь маркиз находится на Тароге, — удивился гасконец.

— Был, хотите вы сказать, потому что теперь он находится здесь.

— Гром и молния!

— Он бежал.

— Кто вам сказал об этом?

— Убийца, прежде чем умереть.

— А если он вас обманул? — усомнился Мендоса, который в это время перевязывал рану куском найденной в комоде простыни.

— Не думаю. У него не было никаких причин обманывать меня или что-либо скрывать.

— Тогда мы должны снова захватить маркиза, — сказал дон Баррехо.

— Без него я никогда не смогу узнать, где эти чертовы души спрятали мою сестру. Либо он, либо советник должны быть в наших руках. Они подготовили ловушку для меня, мы устроим другую: для них.

— Мы-то всегда готовы, не так ли, Мендоса? — сказал гасконец.

— Как и подпалить Панаму, — ответил баск, закончивший перевязывать графа.

— Только надо действовать с максимальной осторожностью, — предупредил граф. — Завтра, если моя рана позволит, мы вернемся в фонду кастильянки и поразмышляем, что нам делать. Особенно рассчитываю на вас, дон Баррехо, потому что вы среди нас самый изобретательный.

— Я займусь этим делом, сеньор граф.

— А тем временем мы займемся делом более срочным, — сказал фламандец, как раз в этот момент вошедший в комнату.

— Значит, у нас есть неотложные дела? — удивился граф.

— Через дюны к нам приближается большой отряд солдат.

— Гром и молния! — вспыхнул дон Баррехо.

— Они идут за вами, — сказал граф. — Мне казалось невероятным, чтобы маркиз и советник оставили вас в покое. Беру на себя командира, вы займетесь стражей.

— Надо бежать, — предложил Мендоса.

— Мы не сможем, — ответил дон Эрколе. — Отряд разделился и приближается к нам с двух противоположных направлений. Мы зажаты посредине.

— Да и кроме того: сеньор граф еще слаб и не сможет перенести долгой дороги, — добавил гасконец. — Но я кое-что придумал. Дон Эрколе, далеко они?

— В тысяче шагов, и мне кажется, они не очень спешат.

— Черт побери!.. Ну и глаза у фламандцев! — восхитился дон Баррехо. — Они превосходят в этом отношении даже гасконцев.

— Выкладывайте свою идею, дон Баррехо, — сказал граф. — Не будем терять времени.

— Вы, Мендоса, проверите, заперта ли нижняя дверь; вы, сеньор граф, останетесь пока здесь; хорошо бы вам даже полежать, а вы, дон Эрколе, поднимитесь к маячному огню. Я отвечаю за все.

Они вышли и быстро поднялись по внешней лесенке, спиралью обвивавшей башню; очень скоро они забрались под купол, в котором сверкала большущая стеклянная лампа.

Смотритель сидел в углу терраски, покуривая свою большую трубку.

— Где они? — спросил гасконец дона Эрколе.

— Вон, внизу, первый отряд.

Гасконец посмотрел в указанном направлении и в самом деле увидел шагах в восьмистах от маяка малюсенькую цепочку людей. Ее составляли дюжины две солдат. Она двигалась по пляжу вдоль дюн.

Все еще ярко светила луна, и невозможно было обознаться, потому что в лунном сиянии отчетливо посверкивали кирасы, шлемы, аркебузы и алебарды.

— Они идут вдоль дюн с севера.

— Так, они хотят зажать нас в клещи. Что же!.. Посмотрим. Если быть хоть чуть-чуть хитрым, то всегда избежишь опасности.

Он зарядил пистолет, потом вытащил из кармана горсть пиастров и приблизился к смотрителю, без памяти наслаждавшемуся табачным дымом. Он даже не соизволил обернуться, хотя слышал, как чужаки поднимались по лестнице.

— Старина, выбирай, — сказал ему гасконец, показывая оружие и деньги, — свинец или серебро?..

— Что вы хотите? — спросил смотритель, вскочив на ноги и уронив трубку. — Убить меня?

— Ни в коем разе. Я даже предлагаю вам хорошенькую кучку пиастров, но вы должны будете безоговорочно повиноваться мне… Всего лишь несколько мгновений. Если вы откажетесь, я не поручусь за вашу жизнь.

— Говорите, — промямлил испуганный старик.

— Прежде всего снимите с себя свою темную одежду. Она мне понадобится.

— А после?

— Ложитесь под свою кровать.

— Вы хотите утащить или испортить большой фонарь?

— Не знаю, какую пользу мы получим от этого фонаря. Быстрее, а то вместо пиастров я всажу вам пулю в лоб.

— Предпочту пиастры, — сказал старик после недолгого колебания. — Впрочем, сопротивление с моей стороны было бы бесполезным.

— Вот что значит разумный человек, — похвалил его гасконец. — Вот пиастры, скидывай одежонку.

Смотритель, который предпочел деньги свинцу, поспешно повиновался.

Гасконец натянул штаны, напялил просторный камзол из темной ткани, с желтыми металлическими пуговицами и водрузил на голову большой клеенчатый берет.

— Ну, похож я на фонарщика? — спросил он у дона Эрколе, который в это время связал несчастного настоящего смотрителя и заткнул ему рот.

— Вы вполне можете оставить шпагу и пойти служить на маяк, — улыбнулся фламандец.

— Когда буду старым, дружище. А теперь ведите или, если вам больше нравится, несите этого человека в комнату графа. Запихните его там под кровать.

— Предпочту нести.

— А теперь: милости просим, господа солдаты, — пробормотал гасконец, оставшись один.

Он подобрал еще курившуюся стариковскую трубку и уселся на ступенях внешней лестницы, занявшись наблюдением за окрестностями.

Два отряда, наверняка посланных доном Хуаном де Сасебо для поимки трех забияк, приблизились на несколько сотен шагов, все время держась за песчаными дюнами.

Им, должно быть, сообщили, что люди, которых хотят арестовать, стреляные воробьи, способные выкинуть любой фортель и задать работу целой полусотне алебардщиков.

Гасконец внимательно следил за их движениями, притворяясь, что наблюдает за океаном, и время от времени слегка поворачивал голову, чтобы сообщить Мендосе, спрятавшемуся за горящим фонарем:

— Подходят… Они уже в трехстах шагах… В двухстах пятидесяти… Встретились.

Как мы уже говорили, два отряда шли с противоположных направлений, предполагая в середине захватить авантюристов и воспрепятствовать их бегству.

Однако сближались они очень осторожно, с аркебузирами впереди и алебардщиками сзади.

Две маленьких колонны вскоре соединились, и тогда между командирами, по всей видимости, разгорелся горячий спор. Гасконец, несмотря на свой тончайший слух, уловил из этого спора мало подробностей.

— Мендоса! — позвал он.

— Чего изволите?

— Зажгите-ка мне факел. Я хочу, чтобы эти люди хорошенько увидели смотрителя маяка.

— А если кто-нибудь из них знает старика?

— А!.. Да тьфу на них!.. Зажигайте и больше пока ни о чем не думайте.

Он медленно поднялся по лесенке, так и не вынимая трубки изо рта, и возвратился под купол, притворяясь, что занимается фонарем.

Солдаты тем временем образовали широкий полукруг, чередуя в строю аркебузиров и алебардщиков, и направились к пляжу, надеясь найти троих авантюристов, занятых снаряжением шлюпки.

Взбешенные голоса дали гасконцу понять, что они уже вышли на пляж.

— Ох, как они рассердились, — пробормотал присевший Мендоса.

— Они совсем себя дискредитировали, — рассмеялся гасконец. — Ругаются, как язычники.

— Эгей! Фонарщик!

Дон Баррехо взял факел и появился на терраске, крикнув грубым голосом:

— Кто меня зовет?

— Капитан аркебузиров.

— Чем могу быть полезен?

— Не видел ли ты здесь не так давно троих человек?

— Нет, не видел.

— А ты не спал?

— Я не могу допустить, чтобы фонарь погас. Моя вахта длится двенадцать часов.

— Однако они должны были подойти сюда на шлюпке.

— Повторяю вам, сеньор капитан, что я не видел ни людей, ни посудины. А увидеть их я бы мог, потому что маяк поднимается в небо на двадцать два метра.

— Ты там один?

— Абсолютно один. Сменить меня придут только в восемь утра.

Капитан выпустил из себя звучное «карамба», а потом сказал, обращаясь к своим:

— Нас обманули. Эти мошенники унюхали: здесь, мол, что-то не так; и сели в шлюпку в другом месте. Но мы свой долг выполнили. Доброй ночи, фонарщик, и спокойной вахты.

— Доброй ночи, сеньор капитан. Удачи вам.

Отряды перестроились в одну колонну и удалились через дюны в сторону Панамы.

— Вы когда-нибудь видели такой спектакль, Мендоса? — сказал гасконец, возвращаясь на терраску у фонаря. — Ну, где люди хитрее, с той или с этой стороны Бискайского залива?

— Вы, должно быть, заключили какой-то договор с дьяволом, — рассмеялся баск.

— Пойдем к графу; нам надо бежать скорее, чем искра сомнения прояснит мозг этого капитана. Никогда не знаешь наперед, что может случиться.

— Сеньор ди Вентимилья несколько слаб.

— Дон Эрколе силен, как античный Геркулес; если надо будет, он понесет господина графа.

Они спустились в каморку, где находился граф, мирно беседовавший с настоящим смотрителем, сняв с него кляп.

— Сеньор, — сказал гасконец, — если хотите, мы можем продолжить наш марш. Бандиты, на вас напавшие и вас поранившие, ушли.

— Вы можете передвигаться, сеньор? — спросил Мендоса.

— Могу, если меня будут поддерживать за руку, — ответил граф.

— Тогда лучше поторопиться с уходом, — обратился к нему гасконец, уже успевший снять с себя темную одежду смотрителя.

— Я готов.

— Та-ак!.. Полагаю, у этого фонарщика должна быть какая-нибудь лодка. Не так ли, добрый человек?

— Да, — ответил смотритель, — но это не моя лодка. Она принадлежит капитанату.

— Скажете, что ее унесло в море, и получите за это еще одну горсть пиастров. Так мы сможем вернуться в Панаму, не рискуя встречей с разбойниками, жаждущими ограбить прохожих. Сколько вы хотите за лодку?

— Хочу вам заметить, что океан в последние дни был спокойным.

— Скажете своим начальникам, что в лодке открылась течь и она затонула, — нашелся гасконец. — Вы же знаете, что я привык предлагать либо свинец, либо серебро.

— Даже очень хорошо знаю.

— Вы недовольны?

— У меня будут неприятности.

— Предлагаю вам двадцать пиастров за обычную лодку. Ну?.. Мы ведь так щедры. И потом: так мы быстрее исчезнем с ваших глаз.

А потом, пересчитывая пиастры, гасконец бормотал себе под нос:

— Кончились деньги многоуважаемого дона Хуана де Сасебо, советника Королевского суда Панамы.

Считал он деньги очень тщательно, потому что в глубине души гасконец был скуп, как и все его соотечественники; покончив с подсчетом, он сказал:

— А теперь, сеньор фонарщик, ведите нас.

Все впятером они оставили маяк и направились к высокому рифу, защищавшему маячную башню от ярости волн.

Шлюпка, которая могла вместить шесть-семь человек, была подвешена на два блока, закрепленные на двух вбитых в скалу железных балках; в шлюпке уже лежали весла и маленькая мачта с треугольным парусом.

Смотритель, казавшийся очень довольным щедростью этих таинственных личностей, помог дону Эрколе столкнуть лодку в море.

Вода за рифом была очень спокойной, так что посадка прошла довольно легко.

Ветер был попутным, поэтому Мендоса поставил мачту и развернул парус; граф тем временем уселся на корме и взялся за румпель.

— Прощай, фонарщик! — крикнул гасконец, берясь за весло. — За наши деньги ты сможешь купить бочонок агуардьенте. Она очень полезна старикам, уверяю тебя.

Шлюпка сразу же разогналась, а смотритель маяка помахал своим клеенчатым беретом и крикнул вслед:

— Счастливого пути, сеньоры!

Тихий океан, по крайней мере в эту ночь, был спокойным.

Только с глухим шумом возле рифа и у песчаных дюн то наступали, то отступали, прихотливо пересекаясь, прибойные волны.

Мендоса следил за парусом, дон Эрколе и гасконец уселись на носу.

Бриз набирал крепость и бойко гнал лодку; она шла вдоль берега, метрах в ста от него, направляясь ко входу в порт.

Уже показывалось солнце, когда четверо корсаров обогнули бакен у входа в порт.

Панама, богатейший город тихоокеанского побережья, кладовая богатств, созданных в Мексике, Перу и Чили, предстала перед ними.

Они могли спокойно войти в бухту, не подвергаясь какой-либо опасности, потому что испанские каравеллы наблюдали за входом только после захода дневного светила и до рассвета, чтобы предотвратить неожиданное ночное нападение флибустьеров с Тароги.

И вот они вывели лодку на спокойные воды бухты, лавируя среди множества стоящих в ней судов, и пристали к берегу у южного оконечности торговой пристани.

— Ну, и что мы теперь будем делать с этой малышкой? — спросил гасконец, спрыгнув на землю.

— Хотите донести ее до фонды прекрасной кастильянки? — спросил Мендоса. — Если это доставит вам удовольствие, тащите ее на своем горбу.

— Даю двадцать пиастров.

— Скряга!

— Не будь я гасконец…

— Ну, так берите же ее.

— Если операцию возглавит дон Эрколе.

— Слишком грязная шляпа, — ответил фламандец. — Оставляю ее вам.

— Ну, поскольку мы не можем забрать ее с собой, не привлекая внимания многочисленных торговцев и носильщиков, снующих по причалу, оставим шлюпку здесь.

Мендоса предложил графу руку, и четыре корсара медленно направились к фонде прекрасной кастильянки, переговариваясь между собой, словно богатые бездельники.

Полчаса спустя они добрались до постоялого двора, который в этот момент был совершенно пустым.

Прелестная вдова мыла в этот час посуду. Завидев входящих графа и его друзей, она чуть было не выронила на землю поднос с чашками, едва успев поставить его на стол.

— Вы, сеньор граф! — вскрикнула она.

— Не кричите так, Панчита, — сказал Мендоса. — Хотите погубить нас?

— Мы одни.

— Разве портовая стража больше не появлялась? — спросил корсар.

— После того вечера я их больше не видела, сеньор.

— И никаких подозрительных личностей не крутилось в окрестностях?

— Сюда заходили лишь обычные пьяницы, — ответила прекрасная севильянка.

— Сеньора, — сказал гасконец, — не изволите ли предложить нам хороший завтрак в верхней комнате? Прежде всего позаботьтесь о том, чтобы были бутылки хорошего вина.

— Я принесу вам лучшее, что у меня есть. Вы добрые и щедрые господа.

— Если кто-нибудь придет шпионить, предупредите нас.

— Не сомневайтесь.

Они поднялись в комнату, послужившую им спальней; пока Мендоса менял графу повязку, гасконец и дон Эрколе готовили стол, прежде всего расставив на нем тарелки и разложив салфетки, стараясь снять часть трудов с плеч прекрасной вдовы. Черт возьми!.. Он всегда был галантен этот дон Баррехо, или сеньор де Люсак!

Хозяйка не задержалась, неся в своих сильных руках корзины, заполненные съестным, а прежде всего — бутылками, выбранными из самых лучших, какие только оказались в погребе; от нее не ускользнуло, что Мендоса и гасконец выказывают ей предпочтение.

— Эту севильянку можно считать образцом трактирщицы! — восхитился дон Баррехо. — За пару часов, что мы здесь пробыли, она прознала все наши вкусы. Не так ли, баск? Эта фонда через несколько лет принесет милой сеньоре состояние.

— О!.. Зовите меня просто Панчитой, сеньор, — засмущалась вдова.

— Никогда, сеньора; я ведь дворянин, и для меня женщина, кем бы она ни была, всегда воспринимается дамой.

— Дон Баррехо, уж не влюбились ли вы в прекрасную кастильянку? — пошутил Мендоса.

— Да, в ее бутылки, — серьезно ответил гасконец.

Граф, имея крайнюю нужду подкрепиться после столь серьезных происшествий, дал сигнал к атаке на завтрак.

— А теперь, сеньор ди Вентимилья, — сказал гасконец, когда был уже достаточно сыт и осушил бутылку бордосского, кто знает как оказавшегося в подвалах покойного трактирщика, — поговорим серьезно о наших делах. У меня, когда я пью и ем, чрезвычайно разыгрывается фантазия, и самые необычайные идеи растут как грибы.

— Надеюсь, что сейчас вырос очень большой гриб, — ответил граф, который весьма почтил еду, хотя ему порой докучала рана.

— Это зависит от вас, сеньор граф, — ничуть не смутился гасконец, выпив залпом бокал отличного французского вина. — Прежде всего я хотел бы попросить вас, если это возможно, пленить маркиза де Монтелимар или дона Хуана де Сасебо, или кого-то из их слуг. Застать врасплох двух жирных акул будет, мне кажется, тяжеловато, поскольку живут они в центре города.

— И что же? — спросил сеньор ди Вентимилья.

— А если бы я вместе с доном Эрколе притащили вам какого-нибудь слугу этих господ? У подобных господ всегда есть майораль или что-то вроде управляющего; они обязательно в курсе господских секретов. Это дело мне кажется более легким.

— Предоставляю вам полную свободу действий, — ответил сеньор ди Вентимилья. — Вы столько раз проявляли передо мной качества отъявленного плута, который способен захватить в плен даже вице-короля Панамы.

— Если бы только захватить его врасплох и проводить до Тароги, будьте уверены, что через сорок восемь часов вы бы получили свою сестру, — не стеснялся давать обещания гасконец. — Но это — уже другое дело. Дон Эрколе, вы согласны пойти со мной?

— Я всегда в вашем распоряжении, — ответил набивавший брюхо фламандец.

— Вы, Мендоса, остаетесь здесь, будете составлять компанию сеньору графу. Если мы задержимся, не волнуйтесь. Дело это нелегкое, но я не теряю надежды преуспеть в своем начинании. Гасконская тыква всегда стоит чуть больше других — по меньшей мере, так говорит наша старая пословица.

Он опустошил второй бокал, потом простился с сеньором ди Вентимилья, который с помощью Мендосы ложился на одну из кроватей, стоявших в комнате, и вышел вместе с пыхтевшим, как тюлень, доном Эрколе.

Прекрасная кастильянка все еще приводила в порядок таверну.

— Сеньора, — сказал гасконец, подкручивая усы, — надеюсь встретить вечером еще одну бутылку этого великолепного бордо. Верно, она не будет последней в вашем погребке.

— Я подыщу вам еще что-нибудь, кабальеро, — ответила прекрасная вдова, показав свои белоснежные зубы.

— Рассчитываю на вас, точнее — на ваши подвалы.

И он с чрезвычайной важностью приподнял свою шляпу с пером, словно находился перед знатной дамой, потом послал кончиками пальцев воздушный поцелуй и удалился в сопровождении молчаливого фламандца.

— Дружище, — сказал гасконец, — а пойдем-ка прогуляемся по улице Арамейо. Правда, я не знаю, где она находится, но думаю, мы ее найдем. Надо пройтись вдоль дворца этого мошенника-советника. На главной площади мы можем встретить либо дона Хуана де Сасебо, либо маркиза, и тогда — дело скверно! Тогда придется отступать.

— Что вы хотите сделать в конце-то концов?

— По меньшей мере, похитить какого-нибудь слугу маркиза.

— Посреди бела дня?

Гасконец остановился и удивленно посмотрел на дона Эрколе.

— Гром и молния! — пробурчал он. — Может быть, у фламандцев слегка туповатые мозги? Наши-то, гасконские, всегда ясные.

— Зато слова у вас какие-то темные.

— Может быть, вы и правы, дон Эрколе; попозже объясню вам понятнее.

Каждый закурил по толстой сигаре, подаренной прекрасной кастильянкой, и двое авантюристов продолжили прогулку, время от времени осведомляясь у прохожих, где находится улица Арамейо.

Двадцать четыре городских колокольни отзвонили полдень, когда наконец-то они подошли ко дворцу дона Хуана де Сасебо.

Из предосторожности они надвинули свои шляпы на глаза и приблизились к маленькой калитке, возле которой важно прохаживался молодой метис, вооруженный алебардой.

— Вот он, мой человек, — сказал гасконец. — Предпочту наполовину белого чистокровному негру. Они понятливее диких сыновей Африки и не так хитры. Дон Эрколе, ждите меня здесь, можете продолжать курить. С этой задачей справлюсь я один.

Он решительно направился к метису и, приподняв шляпу, спросил почти плачущим голосом:

— Не находится ли случаем дома многоуважаемый советник дон Хуан де Сасебо?

Метис резко остановился, высокомерно оглядел гасконца, потом, уперев тяжелую алебарду в дверной косяк и важно подбоченившись, спросил пренебрежительно:

— Кто вы такой?

— Бедный искатель приключений, прибывший из Мексики; бедный — это так принято говорить, но в моих карманах завалялось больше сотни пиастров, которые могут оказаться в ваших карманах.

Метис, услышав о пиастрах, которые могут стать его собственностью, и возможно, без большого труда, скинул с себя немного важности.

— Что вы хотите от моего многоуважаемого хозяина, советника Королевского суда Панамы?

— Я хотел бы обратиться к нему с просьбой о правосудии. Я специально приехал из Мексики и готов потратить свои последние сбережения на того, кто мне поможет в этом деле.

— Но вы не сказали, в чем оно заключается.

— А!.. Долго рассказывать, да и не могу я это делать здесь, прямо посреди улицы. Если бы вы пошли со мной в гостиницу, где я остановился, там мы могли бы неплохо выпить.

Метис, уже видевший в мечтах большую кучку пиастров, что выдавал блеск его глаз, подозвал негра, курившего на первой ступеньке лестницы. И передал ему алебарду с такими словами:

— Стань на пост, а вечером я дам тебе бутыль агуардьенте. Мне надо проводить вот этих сеньоров, — потом, повернувшись к гасконцу и фламандцу, он добавил: — Я к вашим услугам.

— Идемте; мы весело проведем полдня, — пообещал дон Баррехо.

Они пошли по главной улице. Гасконец внимательно смотрел то направо, то налево, отыскивая какую-нибудь таверну, потому как из предосторожности не хотел вести метиса в посаду прекрасной кастильянки.

Пройдя несколько улиц, он отыскал наконец одну фонду, что-то вроде харчевни, которую посещали в основном люди сомнительной наружности; разумеется, она и смотрелась неприглядно.

— Вот мы и на месте, — сказал гасконец. — Здесь подают настоящие испанские вина.

Они вошли, хлопнув дверью, как люди, которым дозволена некоторая фамильярность, и уселись за стол в самом темном углу харчевни.

Хозяин, человек довольно смуглый и весьма волосатый, с готовностью подлетел на громкий призыв гасконца.

— Чего изволите, кабальерос? — спросил он.

— Четыре бутылки самого лучшего вина, какое только есть у вас в подвалах, — сказал дон Баррехо. — И если это будет не испанское или не французское вино, я оторву вам уши.

Хозяин, давно привыкший к грубостям авантюристов, дождем сыпавшихся в Панаму из Мексики или Перу, исчез, ухмыляясь, и вскоре вернулся с бутылками, которые вроде бы имели почтенный возраст, судя по покрывавшим их пыли и паутине.

— Как вас зовут? — спросил гасконец, поворачиваясь к метису.

— Алонсо.

— Хорошо, любезный Алонсо, пейте вволю, потому что плачу я. Потом подойдут и пиастры.

— Вы очень щедры, — ответил метис, — куда щедрее моего хозяина.

Они наполнили чаши и залпом осушили их; так продолжалось до тех пор, пока две бутылки не опустели.

— Ну, а теперь, когда мы слегка остудили язык, можно и поговорить, — сказал гасконец, который, казалось, и не пил ничего, кроме воды, тогда как метис, не привыкший, конечно, пить столь благородное вино, уже начинал чувствовать легкое головокружение. — Вы должны знать, любезный Алонсо, позвольте мне вас так называть…

— Можете, — согласился метис, который прислонился спиной к стене, поскольку держаться прямо на табуретке ему было уже трудновато.

— Так вот я и говорю, — продолжал гасконец, откупоривая третью бутылку, — что я долго воевал в Мексике с мятежными индейцами. Полагаю, что я перебил их штук пятьсот… нет, шестьсот… и поджарил, пожалуй, шесть десятков языческих касиков.

— Он — страшный вояка, скажу я вам, — вставил слово фламандец, с трудом удерживая улыбку.

— Господи, помилуй! — испуганно выдавил метис.

— Тише, дайте мне договорить, любезный дон Алонсо. Вице-король Мексики обещал мне за такие героические деяния тысячу пятьсот дублонов… Мелочь!.. Однако этот мошенник вместо уплаты засадил меня в тюрьму и вышвырнул из Мексики.

— Он поступил плохо, — прокомментировал метис.

— И еще как!.. Вы понимаете, мой бедный друг, что я не хотел бы терять свои дублоны и поэтому приехал в Панаму искать справедливость.

— И хорошо сделали.

— Вот я написал жалобу, чтобы вручить ее многоуважаемому советнику дону Хуану де Сасебо, вашему хозяину, чтобы он передал ее председателю Королевского суда.

— Я этим займусь, — пообещал метис. — Дадите мне прошение?

— Не торопитесь так, дружище. У нас ведь есть что выпить. Гром и молния!.. Да!.. А верно ли, что у вашего хозяина гостит маркиз де Монтелимар?

— Да, сеньор? А вы его знаете?

— Мы не раз вместе пили в Мексике и даже обедали в веселых компаниях.

— Что за превосходный человек этот маркиз!..

— Я его считаю первым воином Центральной Америки.

— Так все говорят, — согласился метис, опустошая очередной стакан, подставленный ему фламандцем.

— А мне сказывали, что он попал в плен к тихоокеанским флибустьерам.

— Так и было, но ему удалось бежать.

— А-а-а… А скажите-ка мне, любезный друг, известно ли вам, что у маркиза есть дочь? В Мексике ходят слухи, что он тайно женился на принцессе, но я им не верю.

— Дочь, ясное дело, есть.

— Красивая?

— Несказанно.

— А где же это он ее прячет? Я-то ее ни разу не видел.

— В последнее время он доверил ее опеке моего хозяина.

— И она все еще у вас?

— Нет, сеньор. Хозяин отослал ее в Гуаякиль, потому что разнесся слух, что один знаменитый корсар хочет ее похитить.

— Разве в Панаме она не в безопасности?

— Говорят, что флибустьеры готовятся напасть на город, и мой хозяин отправил ее. Я даже входил в число сопровождающих.

— А что, мощная крепость в Гуаякиле?

— И даже очень, — ответил метис.

— Ну, еще бокальчик! Вы стесняетесь пить. Эй, чертов хозяин, принеси-ка нам еще бутылок. Да не забудь корзину соленой рыбы. Мы голодны и все еще хотим пить. Не так ли, дон Алонсо?

Несчастный метис уже не мог отвечать. Он по-прежнему сидел, прислонясь спиной к стене, и смотрел на гасконца полностью бессмысленными глазами.

— Выключился, — шепнул дон Эрколе гасконцу.

— И мне так кажется.

— А прошение?

— Подожди, пока глаза закроет. Пока что я узнал, что хотел.

Трактирщик принес соленую рыбу и новые бутылки.

Метис немного пожевал рыбы, выпил еще один бокал вина, потом откинулся на стену и почти сразу же захрапел.

Гасконец и фламандец спокойно закончили второй завтрак, основательно осушили бутылки и, заплатив по счету, удалились, посоветовав перед уходом трактирщику оставить бедного метиса переваривать выпивку и не будить его.

Переваривание было довольно долгим, потому что только к восьми вечера слуга дона Хуана де Сасебо открыл глаза.

Оглядевшись, он очень удивился своему одиночеству.

— Эй, трактирщик! — закричал он. — А куда делись сеньоры, составлявшие мне компанию?

— Они ушли пять или шесть часов назад, — ответил хозяин таверны.

— И не оставили никакой записки?

— Нет.

— А пиастры они для меня не оставляли?

— Они заплатили по счету. Других денег они не оставляли.

Хотя мозг несчастного и был затуманен излишком выпитого вина, но искра просветления в нем промелькнула.

— Что я наделал! — запоздало раскаялся он. — Эти двое, конечно, были враги моего хозяина. Они напоили меня, чтобы выведать интересовавшие их вещи, а я, глупый, попался в расставленную ловушку. Пойду скорее расскажу обо всем моему хозяину. Несмотря на большую дозу выпитого вина, я пока еще помню, о чем меня расспрашивали. Мошенники!.. Вы украли мои пиастры, но я заставлю вас заплатить.

Он выскочил из фонды как сумасшедший, и через десять минут дон Хуан де Сасебо узнал обо всем, что произошло с несчастным. Маркиз де Монтелимар, естественно, присутствовал при этом рассказе.

— Негодник! — заорал советник, когда метис закончил сообщение о своей прогулке в фонду. — Тебя следовало бы засечь кнутом, каналья!..

— Убейте меня, — ответил слуга, рвавший на себе густые волосы. — Да, я стал негодяем.

— Осел!.. Дурная башка!..

— Да, хозяин, я дурень.

— Этот человек нас предал, — сказал советник, оборачиваясь к маркизу де Монтелимар, флегматично покуривавшему толстую сигару, развалившись в мягком кресле, покрытом рыжей замшей, которую окаймлял позолоченный бордюр.

— Подожди, друг мой, — ответил экс-губернатор Маракайбо. — Наоборот, это происшествие принесет нам удачу.

— Ты так считаешь?

— Послушай, Алонсо, — продолжал маркиз, не отвечая советнику. — Один из тех мошенников был высокий, худой, достаточно смуглый, с черными усами, кончики которых приподняты, и с маленькими поблескивающими глазами?

— Да, ваше превосходительство.

— А на поясе у него была прицеплена длинная шпага-драгинасса, не так ли?

— Совершенно верно, ваше превосходительство.

— Ты его знаешь? — спросил советник.

— Это — правая рука графа ди Вентимилья… Однако как смелы эти негодяи! Ну, пока что ничего не потеряно, — продолжал маркиз. — Я даже думаю, что это происшествие принесет нам пользу. Пусть этот слабоумный Смельчак со всем своим фанфаронством позволил себя убить, но теперь мы организуем настоящую охоту на графа. Легче схватить его в чистом поле, чем в Панаме, где он может отыскать тысячу укрытий. Предоставь в мое распоряжение пятьдесят отборных кавалеристов — и ты увидишь, что я схвачу этих корсаров, прежде чем они увидят стены Гуаякиля.

— Даже сотню, если захочешь.

— Нет, это слишком. Мне нужно немного людей, но очень смелых. Да и потом, флибустьеров всего четверо; будь они четырежды отважны, им не выдержать боя с хорошо вооруженным и хорошо экипированным полуэскадроном.

— Кто будет руководить экспедицией?

— Я, — ответил маркиз. — Хочу покончить с этим графом, который вечно разрушает мои планы. Он не уйдет от меня, если только это не дьявол в человеческом обличье.

— Ты полагаешь, они уже на пути в Гуаякиль?

— Больше, чем уверен в этом.

— Когда рассчитываешь выступить?

— Еще до полуночи. Пошли своих оруженосцев отбирать подходящих людей. И пусть они смотрят, чтобы лошади были самого лучшего качества и хорошо отдохнувшие.

— Через час полуэскадрон соберется перед дверями моего дворца, — ответил советник, вставая.

Начинало смеркаться, когда из Севильских ворот, самых красивых из шести ворот, что были тогда в Панаме, выехали четыре всадника на прекраснейших андалусийских скакунах, невысоких ростом, но очень выносливых, поджарых, с тонкими, нервными ногами и легкой головой.

За поясом у них были шпаги и пистолеты, аркебузы висели у седел, а в объемистые кожаные сумки, вероятно, были заложены продовольствие и боеприпасы.

Это были граф и трое его забияк; закупив лошадей и огнестрельное оружие, они поспешно покинули фонду прекрасной кастельянки и направились в Гуаякиль, прежде чем на пути вырастет новое препятствие, расставленное маркизом и доном Хуаном де Сасебо.

Они проехали подъемный мост, не вызвав никакого подозрения у стражи ни на въезде в галерею, прорытую под бастионом, ни на выезде из нее, потом ослабили поводья и пустили лошадей в галоп по безмолвной равнине.

Мендоса, прекрасно знавший весь Панамский перешеек, который он пересек несколько лет назад под началом Моргана, сразу же возглавил маленький отряд, потому что его товарищи не знали, где находится Гуаякиль.

— Сеньор граф, — сказал гасконец, который не мог помолчать и пяти минут, — может быть, на этот раз нам повезет? Ваша сестрица заставила нас побегать.

— Надеюсь, что на моем пути не встанут больше ни маркиз де Монтелимар, ни дон Хуан де Сасебо, — ответил сеньор де Вентимилья, который великолепно держался в седле, хотя рана ему порой основательно давала о себе знать.

— Вы бы предпочли встретить очаровательную маркизу? — спросил гасконец.

— Да, ее бы я охотно встретил, — признался граф. — Я ее никогда не забуду.

— Вы увидитесь с нею, прежде чем оставить Америку?

— Я не вернусь в Европу, не попрощавшись с нею.

— И подвергнетесь какой-нибудь новой опасности.

— Какой же, дон Баррехо?

— Опасности жениться.

— Дьявол, а не человек! — рассмеялся граф. — Там посмотрим.

— А была бы очень хорошая партия, сеньор граф.

— Время покажет, а пока займемся маркизом. В этот момент именно он представляет наибольшую опасность. Знаете, что мне не дает покоя, с тех пор как я забрался в седло?

— Что проклятый метис обманул меня? Не думаю, сеньор граф; он говорил слишком серьезно, а потом, вы же знаете, что вино всегда выводит правду наружу, а любезный друг выпил его превеликое количество.

— Нет, не это меня тревожит; я даже уверен, что сестра находится в Гуаякиле. Флибустьеры Гронье и Равено действительно угрожали городу, поэтому я вполне верю, что мою сестру отправили, чтобы уберечь ее от опасностей грабежа Панамы.

— Тогда чего же вы боитесь?

— Тот метис, чтобы отомстить за наглый розыгрыш, мог рассказать обо всем маркизу и дону Хуану.

— Гром и молнии!.. Червь сомнения зашевелился в моем мозгу, сеньор граф. Об этом я не подумал.

— В таком случае преследование вполне возможно.

— Но у нас преимущество во времени и отличные лошади. Я сам их выбирал, и весьма тщательно. Этот болван после такого количества выпитого вина не мог так скоро проснуться. Может быть, он и сейчас еще спит, а мы уже летим галопом.

— И все больше удаляемся от Панамы. Мне нужно прибыть в Гуаякиль прежде, чем туда сможет добраться маркиз.

— Когда мы там будем?

— Завтра к вечеру, как мне сказал Мендоса.

— А возможно, и раньше, сеньор граф, — сказал баск, все время находившийся во главе отряда, тогда как дон Эрколе составлял арьергард.

— Надо скакать так быстро, как только можно.

— А ваша рана не откроется?

— Не обращайте на нее внимания, — ответил граф. — Зарубцуется позже.

Четыре лошади продолжали между тем бешеную скачку, благо дорога была просторная и в очень хорошем состоянии.

А кругом проносились великолепные пейзажи: тянулись беспрерывные шпалеры огромных пальм, а за ними виднелись роскошные плантации индиго и сахарного тростника.

В полночь граф перевел лошадей на шаг, чтобы не слишком утомлять их, но в час ночи скачка галопом возобновилась; тем временем и луна появилась за деревьями, венчавшими отдаленный холм.

Так они проехали несколько лиг, не встретив живой души, как вдруг Мендоса, обладавший более острым слухом, резко остановил своего скакуна и сказал:

— Всем стоять!..

— Вы опять увидели какого-нибудь котищу? — спросил гасконец.

— Не шутите, дон Баррехо: не время.

Они стояли и прислушивались, им даже показалось, что они различают далекий шум.

— Лошадиный галоп? — спросил обеспокоенный граф.

— Или, может быть, гул водопада? — засомневался дон Баррехо.

— Лошади, как мне кажется, — определил Мендоса.

— Не маркиз ли это охотится за нами? — предположил граф.

— Так быстро? — удивился гасконец. — Мог бы подождать, по крайней мере, до рассвета, понежиться в постели. Или он лунатик?

Все четверо продолжили прислушиваться и очень скоро убедились, что это не шум водопада, а топот многих лошадей, мчащихся что есть духа по Гуаякильской дороге.

— Будем сражаться, сеньор граф? — спросил гасконец, всегда готовый поразмять руки или пострелять из аркебузы.

— Предпочел бы спрятаться и пропустить маркиза, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— А после? Ведь если он доберется до Гуаякиля раньше нас, мы не сможем попасть в город. Предлагаю устроить засаду и перестрелять побольше его людей.

— И попасть в их руки? — возразил Мендоса. — Ведь его сопровождают не четыре, не пять человек. Судя по доносящемуся до нас шуму, это галопирует целый эскадрон.

— Давайте укроемся на плантации, — предложил дон Эрколе.

— Нет, тростник еще недостаточно высок, чтобы скрыть нас, да и луна восходит, — ответил граф. — Если бы здесь были кустарники!

— О!.. Чертов мост! — выкрикнул вдруг Мендоса. — Сеньор граф, в карьер!

Не требуя дальнейших объяснений, все пустили лошадей вскачь; те буквально распластывались над землей, пожирая расстояние с фантастической скоростью.

Эта бешеная скачка длилась добрых полчаса, потом Мендоса сменил аллюр и сказал:

— Приехали.

В пятидесяти шагах перед ними виднелся довольно широкий каменный мост, переброшенный над жалкой речушкой.

Мендоса спрыгнул на землю, взял лошадь под уздцы и быстро приблизился к речке, бросив:

— Следуйте за мной, сеньор граф.

— Почему ты хочешь переправиться через речку вброд? — спросил корсар. — Ведь и на том берегу я не вижу кустов, в которых можно было бы спрятаться.

— А свод моста вы не учитываете?.. Всадники, преследующие нас, промчатся поверху и даже не подумают, что те, кого они ищут, могут спрятаться под мостом.

— Ого, приятель, да вы, кажется, становитесь очень хитрым, — проговорил гасконец.

— Я ведь тоже с берегов Бискайского залива. Поспешим, сеньоры, потому что испанцы тоже расслышали наш галоп и погнали лошадей.

Они спустились по береговому склону и завели лошадей под мост так, что вода прикрыла им колени.

— Обмотайте головы наших скакунов попонами, — приказал граф. — Иначе они могут заржать и выдать нас.

Трое забияк с готовностью повиновались.

Между тем стук копыт приближавшихся лошадей становился с минуты на минуту все слышнее. Видимо, испанцы тоже услышали беглецов и перешли на самый быстрый аллюр.

Граф и Мендоса спрятались за устоем моста, намереваясь получше убедиться, с кем они имеют дело, тогда как фламандец с гасконцем крепко держали лошадей.

— Они уже не дальше, чем в полумиле, — сказал сеньор ди Вентимилья верному баску. — Ты полагаешь, что это маркиз?

— Я поставил бы десять дублонов против пиастра, сеньор. Дон Баррехо плохо сделал, что оставил на свободе этого метиса.

— А ты хотел бы, чтобы он перерезал ему горло среди бела дня?

— Он мог бы дождаться до вечера и увести его.

— Нельзя сразу всего предусмотреть… Вот они… Не выдай себя.

Полуэскадрон маркиза де Монтелимар, доверенный ему доном Хуаном де Сасебо, подлетел на бешеной скорости и с дьявольским шумом.

Граф отчетливо услышал приказ маркиза:

— Пришпоривайте, постоянно пришпоривайте лошадей; беглецы уже недалеко.

Пятьдесят всадников ураганом пронеслись по мосту и наполовину растворились в плотном облаке пыли.

— Спасибо, Мендоса, — сказал граф, хлопнув баска по плечу, — ты спас нас.

— И без единого удара шпагой, без единого пистолетного выстрела, — ответил флибустьер. — Ваше, да и мое собственное спасение не стоило мне больших трудов.

— Но без твоей придумки мы бы уже были в руках маркиза, и я, вероятно, кончил бы точно так же, как мой отец. Сколь доблестным ни будь, нельзя выдержать натиск половины эскадрона.

— Сеньор граф, — сказал гасконец, приближаясь к лошадям, — садимся в седло?

— Я предпочту остаться на некоторое время здесь. Так и лошади полностью отдохнут. Пусть маркиз гонится за нашими тенями.

— Боитесь, что он вернется?

— Кто может знать это? Не найдя нас на этой дороге, он может разделить свой отряд и послать часть всадников назад, чтобы поискать нас на плантациях.

— Ну, тогда не буду терять времени, сеньор. Вам нравятся раки?

— Вы с ума сошли, дон Баррехо?

— Нисколько, сеньор граф. Я почувствовал, как один из них набросился на мой сапог; он был очень большим, спросите у дона Эрколе, который сожрал его живым и не поделился со мной.

Фламандец только рассмеялся.

— Вот и молчаливые сыны Фландрии в нашей компании становятся веселыми и насмешливыми, — сказал дон Баррехо.

— Что там у вас течет в венах? — спросил граф. — Мы только что избавились от величайшей опасности, а вы уже шутите.

— Что вы хотите, сеньор граф? Такова уж гасконская кровь. Дон Эрколе, стреножьте лошадей и пойдемте искать нежнейшее блюдо на завтрак. Я обожаю раков, но только тогда, когда они находятся в моем желудке.

И одержимый дьяволом авантюрист, вовсе не думая о том, что испанцы могут с минуты на минуту вернуться, запалил кусочек фитиля и с помощью фламандца стал переворачивать под самым мостом камни и шарить руками в холодной воде.

Должно быть, раков в этом месте было много, потому что два приятеля за полчаса наполнили четыре вьючных сумки, предварительно высыпав их содержимое.

В два часа ночи граф, не слыша больше никакого подозрительного шума в окрестностях, дал сигнал выступать.

Не без труда они взобрались по склону и пустили лошадей рысцой, каждую минуту ожидая появления кавалеристов маркиза.

А ночь была великолепной; луна заливала бескрайние плантации голубоватым светом, позволяя таким образом четырем авантюристам издалека увидеть неприятеля.

Но они внимательно смотрели и по краям дороги, потому что там попадались места, очень подходящие для засады.

В четыре утра они стали взбираться на поросшие лесом холмы, за которыми на расстоянии трех или четырех лиг должна была находиться мощная крепость Гуаякиль.

Ни маркиза, ни его кавалеристов до тех пор не было видно. Что с ними? Продолжали ли они скакать до самых крепостных стен или где-то остановились, чтобы обыскать плантации?

Некоторое время спустя беглецы, достигнув вершины первого холма, остановились передохнуть в небольшом лесочке.

Основу их завтрака, о чем не стоит и говорить, составили раки, пойманные гасконцем и фламандцем; их слегка обжарили на огне, так что блюдо было признано всеми изысканным.

Авантюристы уже оглядывались в поисках какого-нибудь ручейка, чтобы утолить жажду, когда их лошади звонко заржали и стали бить копытами.

— Друзья, внимание! — крикнул граф, подбегая к своему скакуну и быстро выхватывая аркебузу. — Наши андалусийцы что-то почуяли.

— Испанские лошади сторожат не хуже собак! — заметил гасконец.

— В седло! — скомандовал баск.

Все вскочили в седла и быстро добрались до дороги, пустив лошадей вскачь.

— Что ты там увидел, Мендоса, что так быстро погнал нас? — спросил граф, когда они удалились от леска на ружейный выстрел.

— Я увидел, как по склону холма крались люди. Они хотели застать нас врасплох, сеньор.

— Их было много?

— Не хватило времени посчитать. Я заметил только шлемы и стволы аркебуз.

— Это наверняка были солдаты, — решил граф. — Друзья, к оружию!

— Видно, раки приносят несчастье, — размышлял гасконец. — Если это так, не буду больше есть их никогда в жизни.

Они скакали минут десять, когда из канавы, что была справа, раздался выстрел. Лошадь Мендосы дернулась, встала на дыбы, а потом грохнулась оземь.

И почти сразу же плотный залп прозвучал с другой стороны дороги, уложив на землю лошадей графа и дона Эрколе.

Только лошадь гасконца чудесным образом убереглась от свинцового дождя.

— Дон Баррехо, спасайтесь! — закричал граф, вскакивая на ноги и выхватывая пистолет. — Приказываю вам!.. Нас поймали!

Гасконец молниеносно развернул своего скакуна и, хотя сердце его обливалось кровью от невозможности помочь своим товарищам, помчался вскачь в сторону Панамы. Он подумал, что свободным послужит им лучше, чем пленным. И это было верно.

Храбрец мигом разработал план спасения. Он доскачет до Панамы, доберется до Тароги и поставит в известность Гронье и Равено.

А граф тем временем, не двигаясь, поджидал испанцев. Мендоса и дон Эрколе тоже встали на ноги и обнажили шпаги.

Из правой канавы вышел человек, в то время как три десятка кавалеристов показались на левой обочине дороги, держа аркебузы наготове.

— Кажется, вы попались, сеньор граф, — сказал появившийся справа человек. — Сопротивление бессмысленно и, скорее всего, будет стоить вам жизни.

— Ах, так это вы, сеньор маркиз! — отозвался корсар, изменившимся от волнения голосом.

— Теперь мы квиты: сначала я был пленником у флибустьеров, а теперь вы попали в плен к испанцам. Бросьте шпагу и пистолеты.

Граф колебался. Если бы еще были живы лошади, он уже помчался бы на испанских кавалеристов; конечно, баск и фламандец поддержали бы его в этой безумной атаке.

— Прежде чем сложить оружие, — сказал наконец граф, — я хотел бы знать, сеньор маркиз, что вы намерены сделать со мной и моими товарищами. Если у вас появилось желание вздернуть меня, как вы это проделали с моим отцом, то предупреждаю вас, что буду сражаться, что бы потом ни случилось, и первым погибшим будете вы, потому что я держу вас под прицелом моих пистолетов.

— У меня нет никаких намерений причинить вам зло, сеньор граф, — ответил маркиз, который боялся этих отчаянных корсаров, не меньше, чем все его соотечественники. — Вас отвезут в Гуаякиль, и там вы будете ожидать решения председателя Королевского суда…

— Который, вне всякого сомнения, выскажется за мою смерть, а также за казнь моих товарищей, — насмешливо закончил фразу сеньор ди Вентимилья.

— Нет, потому что мой авторитет может оказать влияние на судебное решение, а я сделаю все возможное, чтобы получить для вас декрет, предписывающий изгнать вас из испанских колоний в Центральной Америке.

— Но вы забываете причину, по которой я оставил Европу. Уж, конечно, не из жадности. У меня столько земель и замков на родине, что я уже не знаю, как с ними обоходиться. Я пересек Атлантику, чтобы найти свою сестру, дочь Красного корсара и внучку великого касика Дарьена.

Маркиз де Монтелимар нахмурился.

— Вы знаете, где находитесь? — спросил он после недолгого молчания.

— Да, вблизи Гуаякиля.

— А почему вы так интересуетесь этой юной метиской?

— Черт возьми!.. Это же моя сестра! — закричал граф.

— Вам известно, что я всегда обходился с нею как с дочерью, что она меня любит как родного отца?

— Она, вероятно, не знает, что ее отцом был граф ди Вентимилья, а в Европе у нее есть брат.

— Это верно, — согласился маркиз.

— Ну, и что вы решили?

— Предпочел бы воспрепятствовать вашей встрече.

— Тогда мы будем сражаться, и я убью вас, — решительно сказал граф.

— Не торопитесь так, сеньор граф. В этом вопросе мы можем отлично договориться. Оставим девушке право выбора между мной и вами.

— Даете слово дворянина?

— Клянусь честью Монтелимаров.

— Этого достаточно, — сказал граф.

Он бросил шпагу и пистолеты. Этот жест повторили фламандец и Мендоса.

Маркиз обернулся к своим людям.

— Трех лошадей этим сеньорам, — приказал он.

Подвели трех красивейших вороных коней. Граф и его забияки забрались в седла, а с обочины дороги приблизились два десятка кавалеристов, хорошо вооруженных и вдоволь снаряженных.

— Сеньор граф, — сказал маркиз, также садясь на коня. — Прошу вас следовать за мной.

— Помните: я верю вашему слову, — ответил сеньор ди Вентимилья.

— Вы убедитесь в честности испанских дворян. Впрочем, лично к вам у меня нет ненависти.

— Что, однако, не помешало вам попытаться убить меня, — с иронией напомнил ему граф.

— Тогда у меня был повод для этого.

— А теперь вы передумали?

— Этого я не могу вам сказать. Но вы здорово расправились с тем задирой, который хвастался своей неуязвимостью. Ведь недаром мужчины из рода Вентимилья издавна славятся как истинные мастера холодного оружия.

В этот момент вдали послышались выстрелы.

— Кто бы это был? — опасливо спросил корсар.

— Верно, охотники, — ответил маркиз.

Он лгал. На самом деле это вела охоту за храбрым гасконцем часть его отряда.

Маркиз пришпорил коня, и полуэскадрон, уменьшенный на полдюжины всадников, рысцой направился в сторону Гуаякиля, внимательно наблюдая за пленниками.

Через четыре часа конный отряд въехал в город и остановился перед красивым дворцом, окруженным прекрасным садом, заполненным высокими пальмами и раскидистыми бананами, огромные листья которых разбрасывали вокруг освежающую, дарящую наслаждение тень.

Гуаякиль находился примерно в десяти лигах от Тихого океана и был в те времена знаменит своей архитектурой: его дома воздвигали на некотором подобии мостов, что было своеобразной защитой зданий от частых наводнений. Город считался одним из богатейших в Центральной Америке, поскольку был центром обширного края, изобиловавшего рудниками золота, серебра и — прежде всего — изумрудов.

В городе жили несколько десятков тысяч человек, но защищали его три форта, считавшихся неприступными; гарнизон каждого форта состоял из пятидесяти человек.

Маркиз, остановившись перед дворцом, спрыгнул на землю, знаком пригласил графа сделать то же самое и вошел в сад.

— Куда вы меня ведете? — спросил сеньор ди Вентимилья.

— На встречу с вашей сестрой, — ответил маркиз. — Вы же так стремились ее увидеть. Она любит свежий воздух, и наверняка сейчас в саду.

Как раз в этот момент до них донесся нежный звук гитары.

— Это, должно быть, Неала, — сказал маркиз.

— Моя сестра носит такое имя? — спросил граф, казавшийся очень взволнованным.

— Да, граф.

Маркиз направился к маленькому павильону в мавританском стиле, приютившемуся в углу сада, в тени трех или четырех огромных веерных пальм, и показал графу на девушку шестнадцати-семнадцати лет, одетую в простенький халат из мелкого кружева, переплетенного серебряными нитями; в руках у нее была маленькая гитара.

Это было прелестнейшее создание: высокая, стройная, со слегка бронзоватой кожей, с очень черными зрачками, в глубине которых застыло диковатое выражение, с длинными волосами такого же безукоризненно черного цвета с вплетенными в них красными цветами.

Увидев маркиза, она поднялась, отложила гитару и вытянула губы в грациозной улыбке.

— Дочь моя, — сказал маркиз, — ты не ожидала увидеть меня так быстро?

— Нет, — ответила молодая девушка, останавливая взгляд на сыне Красного корсара.

— Я привел к тебе одного сеньора, который утверждает, что он твой брат и…

Граф резко прервал его.

— Маркиз, не говорите: «утверждает». Вы, так же хорошо, как и я, знаете, что мой отец женился на дочери великого касика Дарьена, а следовательно, эта девушка приходится мне сестрой. Я рожден от белого отца и белой матери, но второй женой моего отца стала индейская принцесса.

Молодая метиска продолжала испытующе смотреть на корсара и даже сделала шаг вперед, как бы притянутая непреодолимой симпатией.

Разумеется, такое тайно подсказывал ей голос крови.

— Дочь моя, — продолжал маркиз, — этого сеньора зовут граф ди Вентимилья; он хочет разлучить нас и увезти тебя далеко-далеко, в Европу…

— В мои замки, где море голубее, чем Тихий океан, где воздух благоуханнее и чище, чем здесь, — сказал корсар. — У меня белый цвет кожи, у вас — смуглый, но вы — моя сестра; у нас один отец: Красный корсар, граф ди Вентимилья, сеньор ди Роккабруна и ди Вальпента. Что говорит ваше сердце, Неала? Что подсказывает вам кровь? Что советует разум? Я покинул Европу, чтобы найти вас, преодолел тысячи препятствий, сражался по всему Панамскому перешейку, чтобы только прийти сюда и назвать вас своей сестрой. Кого вы предпочтете? Маркиза де Монтелимар, воспитавшего вас как дочь, или своего брата? Выбирайте.

Неала некоторое время пребывала в молчании, потом внезапно бросилась к корсару и обвила руками его шею:

— Сердце и кровь говорят одно: я — ваша сестра, а вы — мой брат!

В то время как маркиз вез в Гуаякиль пленненных графа ди Вентимилья, баска и фламандца, дон Баррехо во весь опор летел к Панаме, преследуемый полудюжиной испанских кавалеристов.

Гасконец очень быстро догадался, что за ним охотятся, и пустил лошадь через плантации, надеясь добраться до другой группы холмов, уходивших на север; там он надеялся найти временное укрытие.

Ему повезло: лошадь его оказалась очень выносливой и вместе с тем очень проворной, так что он рассчитывал очень быстро утомить своих преследователей.

Чудом уклонившись от трех или четырех ружейных выстрелов, он достиг подножия холма с преимуществом в добрых четыре сотни метров.

— Держись, мой воронок! — крикнул гасконец. — Придет время, и мы убьем тех, кто заставил тебя попотеть. Прошу тебя сделать еще одно крайнее усилие и перескочить через этот холм. А потом мы вернемся на дорогу.

Андалусийская лошадь почти поняла его. Она ответила продолжительным ржанием и пылко понеслась вверх, тогда как испанские кавалеристы орали что есть мочи:

— Стой!.. Стой!..

— Сейчас, подождите-ка меня немного, — ответил гасконец, беспрерывно понукавший кобылку. — Надеюсь, заставлю вас побегать, вот только поймать меня вам не удастся.

Андалусийка и в самом деле была превосходным скакуном. Она галопом взлетела на холм, преодолела небольшую ровную полянку и резво поскакала по противоположному склону.

Испанские кавалеристы, тоже великолепные наездники, не остановились перед препятствием и тоже взлетели на вершину холма, не переставая кричать:

— Стой, негодяй!

— Не будь вас шестеро, я бы показал вам, что за негодяи — гасконцы с Бискайского залива, — бормотал дон Баррехо, красный от гнева. — Это оскорбление вам дорого обойдется. Вот подождите, выберемся на равнину, увидите, какой огонь я открою по вам.

Вороная кобылка, уверенно направляемая гасконцем, вскачь летела по склону, тогда как испанцы, достигшие к тому моменту крохотной равнины, готовились пуститься за ней в погоню.

Но внезапно гасконец громко чертыхнулся.

Он заметил длиннющий ров шириной не меньше четырех метров, пересекавший весь склон холма.

— Гром и молния!.. — закричал он. — А прыгнет ли кобылка? К счастью, она еще не очень устала.

Он замедлил скачку, потом, когда они были уже у самой трещины, гасконец подобрал поводья, вытянул ноги и крикнул:

— Хип! Воронок!

Лошадь встала на дыбы, громко заржала, а потом оторвалась от земли и прыгнула. О, это был действительно замечательный прыжок, достойный ирландского скакуна.

Они перепрыгнули ров!..

Гасконец приласкал смелое животное, спрыгнул на землю, отвел лошадь за кусты, росшие немного в стороне, поднял аркебузу и вынул из седельной сумки два пистолета.

— Теперь посмотрим! — сказал он.

Шестеро красных от злости кавалеристов стремительно спускались с обнаженными шпагами по склону; они также готовились к прыжку.

Гасконец лег на землю, укрывшись за обломком скалы, и навел аркебузу.

Кавалерист, опередивший товарищей на десяток метров, подлетел к препятствию, вытянул ноги и вскрикнул.

Гасконец открыл огонь с двадцати шагов.

За выстрелом последовали жалобное ржание и мучительное восклицание:

— Черт побери!

Лошадь вместе с всадником полетели в ров, переломив себе шеи.

Гасконец отбросил еще дымившуюся аркебузу, вскочил на ноги, потрясая двумя большими пистолетами.

И тут же пуля просвистела у самого уха, срезав кусочек мочки. Полмиллиметра в сторону — и дона Баррехо не было бы.

К трещине подскакал другой всадник, готовый преодолеть препятствие.

Гасконец дважды выстрелил — и этот кавалерист свалился в расселину вместе со своей лошадью, разбившись о каменистое дно.

Остальные четверо, испугавшись, развернули своих скакунов и во всю мочь понеслись вверх по склону, полностью уверенные в том, что имели дело с одним из тех грозных флибустьеров, которых все считают непобедимыми, потому что им покровительствует дьявол.

Гасконец подождал, пока они доберутся до вершины, потом подошел к своей лошади, запрыгнул в седло и рысцой продолжил свой путь через плантации, намереваясь позднее выбраться на дорогу, ведущую в Панаму.

— Пока что они меня оставят в покое, — размышлял он. — Если же захотят продолжить преследование, то будет слишком поздно. Поехали разыскивать Гронье и Равено. Гуаякиль их притянет, да и речь идет о спасении сына Красного корсара; значит, все флибустьеры возьмутся за оружие. Маркиз де Монтелимар, ты еще не выиграл партию, клянусь смертью дьявола.

Он перевел лошадь на более длинный шаг, перезарядил оружие и закурил сигару, последнюю из тех, что имел. Теперь гасконец был уверен, что ему уже никто не помешает.

Солнце уже садилось, когда он въехал в Панаму, свернув к фонде прекрасной кастильянки.

Там в этот вечер было людно: по большей части собрались лодочники и грузчики, поскольку харчевня эта считалась второсортной.

Он знаком подозвал хозяйку и уселся в маленькой комнатке, которая оказалась свободной.

Кастильянка, разнеся напитки некоторым постоянным посетителям, подошла к нему с парой бутылок.

— Почему вы здесь, кабальеро? — спросила красавица, не скрывая своего удивления. — Что случилось с вашими товарищами?

— Их схватили, — ответил дон Баррехо, старательно откупоривая бутылку. — Я проскакал галопом шесть лиг и умираю от жажды.

— Схватили! — ужаснулась прекрасная кастильянка. — И графа?

— И его, — ответил гасконец, грозно стукнув по столу кулаком. — Но партия еще не закончена. Мне нужна только шлюпка, пусть она стоит хоть пять дублонов.

— Здесь есть владельцы шлюпок, кабальеро.

— Найдите того, кто сможет продать мне шлюпку, только обязательно с парусом, и я его отблагодарю, Панчита. Речь идет о спасении графа.

— Подождите здесь, — ответила хозяйка.

Гасконец принялся за холодное мясо, которое прекрасная кастильянка принесла вместе с бутылками; после каждого выпитого стакана он что-то бормотал.

Уже и вторую бутылку прикончил гасконец, когда снова появилась хозяйка.

— Ну? — спросил гасконец, закуривая оставшийся у него кусок сигары.

— Шлюпка ваша, — ответила Панчита. — Один рыбак согласился продать ее вам.

— Где она находится?

— У входа в порт.

— Сколько?

— Пусть вас это не волнует, кабальеро, — ответила Панчита, посмотрев на него смеющимися глазами.

— Вы — превосходная женщина, — сказал гасконец, погладив ее по подбородку. — Если уйду от смерти, то, слово гасконца, вы станете сеньорой де Люсак. Конечно, если примите предложение моей руки.

— А почему бы и нет? — ответила прекрасная вдова. — Чего стоит только эта благородная приставка «де».

— А род Люсаков относится к старейшим в Гаскони. Прощай, моя милая, я очень тороплюсь, но пусть меня накажет Бог, если я не вернусь. Где там этот рыбак?

— Пойдемте, мой кабальеро, — позвала его хозяйка.

Молодой моряк стоял у двери, прислонясь к косяку и набросив на плечи куртку.

— Вот этот сеньор купил вашу барку, — сказала ему Панчита. — Счет оплачен.

Рыбак внимательно посмотрел на гасконца, потом, удовлетворенный осмотром, надвинул поглубже на лоб свою соломенную шляпу и сказал:

— Идите за мной, сеньор; ваша шлюпка готова.

Дон Баррехо переглянулся с хозяйкой и вышел за рыбаком.

В этот вечер дул сильный ветер с океана, вдали грохотал гром. Однако никакими признаками приближающегося урагана и не пахло, хотя подобные атмосферные возмущения отнюдь не редки в этом жарком климате.

Рыбак довел гасконца до спуска в порт и, остановившись перед последним молом, указал:

— Вон ваша шлюпка, кабальеро. Она полностью оснащена.

Гасконец сунул ему в руку пиастр, заскочил в шлюпку, поднял парус и, пожелав рыбаку доброй ночи, направился к выходу из порта.

Сторожевые каравеллы не обратили на выходящую шлюпку никакого внимания.

Они обязаны были наблюдать за входящими судами; их они могли даже задерживать, поскольку в Панаме давно уже опасались внезапного нападения флибустьеров.

Гасконец был неплохим моряком: ведь он родился на берегах Бискайского залива. Он поставил парус по ветру, закрепил шкот[78] и уселся у руля, взяв курс на остров Тарога, в виду которого надеялся оказаться к рассвету.

Хотя ветер дул довольно свежий, океан, к счастью, оставался спокойным.

Умело управляемая шлюпка легко летела по поверхности океана, следуя изгибам берега, от которого она не отдалялась больше чем на пятьдесят шагов.

В полночь гасконец резко повернул от берега, так как был уверен, что уже находится на широте острова Тарога.

Всю ночь он боролся с волнами, которые мало-помалу росли, но при первых проблесках зари, как и ожидал, вошел в маленькую бухту, где стояла на якоре флотилия флибустьеров, состоявшая из двух дюжин судов, но боевого корабля при ней не было: он погиб в одну бурную ночь.

Имевшихся судов было вполне достаточно для перевозки на континент трехсот пятидесяти человек, которыми располагали теперь Равено де Люсан и Гронье.

Гасконца уже многие из этих грозных морских разбойников хорошо знали, поэтому его приняли как доброго старого товарища и сразу же отвели в палатку, где жили оба вожака флибустьеров.

— Сеньор де Люсак, истинный гасконец, которому мы обязаны взятием Новой Гранады! — приветствовал его Равено. — Откуда прибыли?

— С моря, — ответил дон Баррехо, — и с плохими вестями.

— От графа? — спросил, вскакивая на ноги, Гронье.

— Его схватили, сеньоры.

— Кто? Говорите скорей! — в один голос закричали оба флибустьера.

— Маркиз де Монтелимар, которому вы позволили сбежать.

— Так я и думал! — крикнул Равено де Люсан, опрокинув стоявший перед ним стул. — Когда мне сообщили, что, воспользовавшись нашими кутежами и темной ночкой, он сбежал, я сразу же подумал про графа ди Вентимилья. Не так ли, Гронье?

— Да, ты мне об этом говорил. Куда его отвезли, сеньор де Люсак? В каком бы месте он ни находился, даю слово флибустьера, что мы освободим его. Испанцы не вздернут его, как это сделали с его отцом, даже если нам придется сжечь Панаму до последнего дома.

— Его увезли в Гуаякиль, — ответил гасконец.

— В Гуаякиль! — присвистнул Равено де Люсан. — Как раз накануне мы обсуждали план набега на этот город, где, как говорят, накоплены неисчислимые богатства!.. Вы прибыли очень кстати, сеньор де Люсак!.. Все наши люди уже согласились участвовать в этом деле.

Гронье вынул из кармашка великолепные золотые часы, добытые, несомненно, в каком-то грабеже, посмотрел на них и сказал:

— Сейчас только семь; в девять мы можем быть на континенте и до заката успеем к Гуаякилю. Десять лиг — для нас легкая прогулка. Пойду скажу людям, что мы выступаем немедленно, не задерживаясь ни на минуту.

Не прошло и пяти минут, как флибустьеры покинули остров, быстро разместившись на своих пирогах и шлюпках.

Ровно в девять, как и обещал Гронье, триста пятьдесят флибустьеров (больше на острове просто-напросто не было) высадились на берег Панамского перешейка всего в десяти милях от этого города.

Флотилию свою они затопили, чтобы испанцы не смогли догадаться об их новой задумке, и отправились в путь по лесному бездорожью, ведомые знавшим местность пленником, которому обещали свободу, пригрозив немедленной смертью в случае обмана.

Хотя флибустьеры и были моряками, но умением быстро передвигаться по суше они тоже владели, так как многие из них прежде изведали ремесло буканьера. Поэтому расстояние в десять сухопутных лиг[79] их не пугало.

И вот солнце еще не закатилось, когда они оказались вблизи города.

Однако их передвижения не остались незамеченными. Индейцы, обитавшие в девственных лесах перешейка, сразу же догадались о появлении такой компактной колонны белых людей и поспешили сообщить об этом губернатору города.

Надвигался ураган, который надо было предотвратить.

Отряд из семисот испанцев спешно отправился в лес, чтобы навязать там бой грозным тихоокеанским разбойникам, но, как и всегда, страх, вызываемый флибустьерами, действовал лучше оружия.

После первых же выстрелов испанцы повернули назад и закрылись в трех фортах, защищавших город; эти форты, как мы уже говорили, считались неприступными.

На небе уже появлялись звезды, когда флибустьеры, разделившись на две колонны, появились перед городом, полные решимости не только взять его приступом, но и разграбить, поскольку знали, что в городе собраны огромные богатства.

Но овладеть городом было нелегко, потому что его защищали три форта; в каждом из них находился гарнизон из пятидесяти человек, поддержанных немалым числом пушек, тогда как у флибустьеров не было даже маленькой мортиры.

Это не привело в уныние нападающих, и, пока жители города спасали значительную часть своих богатств, загружая ими стоявшие на реке лодки, флибустьеры попытались пойти на приступ.

Они разделились на три части, чтобы не дать возможности гарнизонам оказывать взаимную помощь; одной колонной командовал Гронье, другой — Равено де Люсан и третьей — гасконец.

Однако форты защищались упорно, отвечая на ружейный огонь флибустьеров пушечными выстрелами. Казалось, что испанцы решились скорее погибнуть под развалинами, чем сдаться этим ненавистным морским разбойникам.

Всю ночь продолжался яростный бой. Тщетно флибустьеры раз за разом бросались на приступ и подставляли штурмовые лестницы, чтобы забраться на стену.

На каждое требование сдаться испанцы неизменно отвечали прямо-таки адским, хотя и малоэффективным, огнем.

К утру три форта еще не были взяты, тогда как население, воспользовавшись темнотой, эвакуировало город, спасая ценности, которые не могли уместиться на лодках.

Флибустьеры уже сомневались в удачном исходе дела, когда около восьми утра ряды атакующих облетела весть, что Гронье смертельно ранен и вот-вот испустит дух.

При этом известии флибустьеры в один голос закричали:

— Отомстим за вожака!

Они яростно сражались до десяти утра. Их мучили голод и жажда; и все-таки, твердые, словно куски стали, не обращающие внимания на испанскую канонаду, эти отчаянные храбрецы уже в десятый раз, наверно, шли на приступ фортов.

Они приставляли лестницы, несмотря на интенсивный огонь неприятеля, неудержимо взбирались по ним, перелезали через зубцы, заклепывали установленные на стенах пушки и ввязывались в отчаянный бой с гарнизонами.

Атаки теперь были направлены только против двух фортов; третий — надеялись захватить позднее; этот форт был лучше вооружен, а его защитой руководил маркиз де Монтелимар, который, как мы уже говорили в другом месте, пользовался славой опытного военачальника.

Если бы история флибустьеров, рассказанная Равено и другими английскими или французскими корсарами, не подтверждала героизм этих грозных морских разбойников Тихого океана, можно было бы усомниться в конечном исходе сей замечательной операции.

Флибустьеров оставалось три сотни, потому что за десять часов сражения они потеряли полсотни человек, испанцев же насчитывалась целая тысяча, да еще на их стороне была тяжелая артиллерия, и тем не менее первые одолели вторых, гораздо более многочисленных.

После кровопролитной схватки два испанских гарнизона были буквально разнесены в клочья, и только нескольким сотням побросавших оружие испанцев удалось спастись в лесах.

Однако сопротивлялся третий форт, защищаемый маркизом; именно в нем находились граф ди Вентимилья, Мендоса, фламандец и внучка великого касика Дарьена.

Артиллерия сильнейшего бастиона свирепствовала неимоверно, обстреливая два уже захваченных флибустьерами форта и городские дома. Многочисленные аркебузиры, отобранные из лучших, старались изо всех сил помочь артиллеристам, осыпая горизонтальные площадки и скаты градом пуль.

В одиннадцать, несмотря на продолжающиеся атаки флибустьеров, крепость еще сопротивлялась.

Принявший командование Равено де Люсан, поскольку Гронье находился при смерти, вызвал гасконца.

— Сеньор де Люсак, — сказал он ему, — мы, вероятно, в конце концов справимся с этим трудным делом, потому что мои люди не сделают ни шага назад. Но нас не так много, а кроме того, мы не можем заменить павших. Поэтому я хотел бы кое-что предложить вам.

— Говорите, сеньор де Люсан, — ответил гасконец. — Вы хотите, чтобы я минировал какой-нибудь угол форта?

— Мне очень не хотелось бы терять такого доблестного человека, как вы. Граф ди Вентимилья никогда бы не простил такую жертву.

— Так что тогда я должен сделать?

— Отправиться к маркизу де Монтелимар и потребовать сложить оружие, обещав жизнь ему и всему гарнизону.

— Не думаю, что он согласится, ведь мы имеем дело с упрямым воякой.

Искорки гнева сверкнули в глазах французского дворянина:

— Если он откажется, мы не оставим в живых ни одного человека.

Гасконец задумался, а потом сказал:

— Посмотрим, можно ли уладить это дело, не послав столько людей на свидание с Вельзевулом. Пусть он отдаст нам графа, внучку великого касика Дарьена, двух моих друзей, а потом пусть отправляется к своему распрекрасному советнику Королевского суда Панамы.

Флибустьеры и буканьеры получили приказ прекратить огонь; потом на пику привязали белую рубашку, обнаруженную в одном из домов, и дон Баррехо решительно зашагал к крепости.

Испанцы, которым вовсе не хотелось злить этих грозных океанских бродяг, также отложили фитили и отвели аркебузиров со стен.

Дон Баррехо остановился перед крепостным рвом и воткнул пику в какую-то кочку.

Офицер выглянул из-за зубцов и закричал:

— Чего вы хотите? Убирайтесь, мы согласны только на пятиминутное перемирие. После этого срока мы открываем огонь.

— Я хотел бы поговорить с маркизом де Монтелимар, — подал голос гасконец. — Хочу также предупредить: если только кто-нибудь из вас выстрелит в меня, мы всех вас перережем, от первого до последнего.

Через пару минут на террасе люнета появился маркиз де Монтелимар с обнаженной шпагой под мышкой.

— Кто вас послал? — спросил он, обращаясь к гасконцу, все еще стоявшему под своим странным и смешным знаменем.

— Равено де Люсан, главарь тихоокеанских флибустьеров, — ответил дон Баррехо.

— А Гронье?

— Сеньор Гронье в данный момент курит трубку; по этой причине он отказался до вечера от командования.

Маркиз нахмурился, потом, внимательно посмотрев на гасконца, сказал:

— А! Так вы один из троих забияк графа ди Вентимилья.

— Вы не ошиблись, ваше превосходительство. Кстати, я пришел осведомиться об этом достойном кабальеро.

— Он находится под моим покровительством. Так что же вам нужно? Убирайтесь вон; мои люди хотят драться.

— Я пришел предложить вам сдаться.

— Кому?

— Вам.

— Вы, стало быть, не знаете, что под моей командой находятся пятьдесят солдат и двадцать две пушки, а снарядов к ним так много, что ими можно сравнять с землей целый город.

— А вы, ваше превосходительство, должно быть, не видели, что мы уже захватили две из трех ваших крепостей, которые тоже защищали по пятьдесят человек каждый и по сорок пушек? Мы все это видели. Так сдаетесь или нет? Равено де Люсан обещает сохранить вам жизнь при условии, что вы немедленно передадите нам графа ди Вентимилья, его авантюристов и внучку великого касика Дарьена. В свою очередь, даю вам пять минут на раздумье. Потом мы пойдем на штурм и, уверяю вас, ваше превосходительство, возьмем вашу крепость, как взяли две других.

— Дайте мне посоветоваться с офицерами, — сказал маркиз.

Гасконец достал сигару, поджег ее, воспользовавшись кусочком трута, и уселся возле своего белого флага.

Тем временем флибустьеры, не очень-то уверенные в капитуляции маркиза де Монтелимар, готовились под руководством Равено к решающему штурму.

В первую линию они поставили пятьдесят человек, вооруженных ручными гранатами; за ними расположилась сотня буканьеров, которые должны были в первую очередь уничтожать артиллеристов.

Другие держали в руках лестницы, набранные по церквям.

Ответа маркиза де Монтелимар ждать долго не пришлось.

— Передайте сеньору Равено, — сказал он гасконцу, — что до тех пор, пока у меня останется хоть один человек, хоть один пороховой заряд, я буду защищать крепость. А теперь уходите, или я прикажу вас расстрелять.

— Буду помнить ваше любезное предложение, — ответил гасконец, вытаскивая пику. — Надеюсь скоро увидеться, сеньор маркиз.

Несмотря на угрозу испанского командующего, он не торопясь пересек площадку перед крепостью и передал Равено ответ маркиза.

— Мы возьмем штурмом эту крепость, как взяли уже две других, — ответил французский дворянин.

Потом он дал сигнал к атаке.

Флибустьеры, горя нетерпением покончить с фортом и заняться грабежом города, прежде чем его жители не унесут все ценные вещи, ринулись на приступ, несмотря на убийственный огонь испанцев.

Молниеносным броском они достигли мертвых зон крепости, сведя тем самым к нулю поражающее действие артиллерийского огня, и первая шеренга начала забрасывать гранатами защитников, укрывавшихся за зубцами крепостной стены. В то же время буканьеры расстреливали вражеских аркебузиров, расставленных в редутах, на террасах и в люнетах.

Заставив отступить артиллеристов, которые не могли сопротивляться одновременным разрывам стольких гранат, флибустьеры приставили лестницы и полезли наверх.

Испанцы во главе с маркизом де Монтелимар ожидали их на главной площадке форта.

Буквально в один миг страшные люди моря взобрались на стену, перелезли через зубцы и бросились на алебардщиков, вооружившись пистолетами и короткими, но широкими абордажными саблями.

Гасконец был в числе первых; он подбежал к маркизу и, в то время как вокруг кипел жесточайший рукопашный бой, несколько раз ткнул в его сторону шпагой.

— Сдавайтесь, или я убью вас! — заорал он.

Маркиз, немного отступив, смело принял вызов гасконца. Он тоже был хорошим фехтовальщиком и защищался отчаянно, оказывая сопротивление, прямо-таки удивившее грозного дуэлянта.

Столкнувшись с необычной горячностью, он отступал до террасы люнета, а в это время флибустьеры беспощадно убивали тех, кто отказался сложить оружие.

— Сеньор маркиз, — сказал гасконец, раз двадцать попытавшись нанести укол, но все его старания были пресечены уверенной защитой испанца. — Так долго не может продолжаться. Я гораздо моложе вас, а главное — гасконец. Сдавайтесь, или я вынужден буду убить вас, а это, если сказать честно, мне вовсе не нужно. Форт уже взят, и всякое сопротивление бесполезно. Бросьте шпагу и верните мне графа, моих товарищей и внучку великого касика.

Маркиз отступил на шаг, вытер левой рукой капельки пота, выступившие на лбу, и быстро оглянулся.

Его люди, оказывавшие до сих пор отчаянное сопротивление, сдавались группами, а флибустьеры сбрасывали пушки в ров, предварительно заклепав их, чтобы вывести из строя.

— Это конец, — печально проговорил он.

Потом, встряхнувшись, процедил вполголоса:

— Но ведь может произойти и ответное сражение.

Он бросил шпагу как раз в тот момент, когда Равено де Люсан в сопровождении полудюжины флибустьеров поспешил на помощь гасконцу.

— Сеньор маркиз сложил оружие, — сказал дон Баррехо. — И сдался он человеку из рода де Люсак. Вам здесь делать больше нечего, сеньор де Люсан, этот кабальеро находится под покровительством гасконцев.

Равено приподнял шляпу и вежливо приветствовал защитника форта:

— Сеньор де Люсак, настоящий дворянин, изволил спасти вам жизнь, и я ее у вас не отберу, сеньор де Монтелимар, потому что флибустьеры умеют ценить мужество, а вы только что доказали, что его у вас в избытке. А теперь укажите нам поскорей, где находится граф ди Вентимилья.

— Следуйте за мной, — ответил маркиз, вынимая из голубого свертка ключ.

Он приблизился к главному зданию форта, окруженному многочисленными казематами, открыл дверь, а потом сказал:

— Входите! Они все здесь!

Мгновением позже графа принял в свои объятия Равено де Люсан; гасконец в то же время отпечатал четыре звучных поцелуя на щеках Мендосы и дона Эрколе.

Внучка великого касика Дарьена решительно последовала за своим братом, едва удостоив взглядом маркиза де Монтелимар, которого всего несколько дней назад почитала своим отцом.

— Сеньор граф, — сказал главарь флибустьеров, потому как он был выбран таковым после смерти Гронье, — теперь наконец-то вы свободны и получили вашу сестру. Что мы еще можем сделать для вас?

— Дай мне человека, который сможет провести меня через перешеек. В водах Мексиканского залива меня ждет мой фрегат. У меня только одно желание.

— Какое?

— Как можно быстрее высадиться на Сан-Доминго.

— А потом?

— Вернуться в Европу, в мою Лигурию. Моя миссия закончена, сеньор де Люсан.

— А для сеньора де Монтелимар что мы можем сделать? — спросил новый вожак флибустьеров.

— Дайте ему коня, и пусть он возвращается в Панаму.

Де Люсан удивленно посмотрел на графа:

— Что вы сказали?

Сын Красного корсара подошел к нему вплотную и прошептал на ухо несколько слов.

— Понял, — улыбнулся француз. — Больше об этом не говорим. Сеньор граф, пойдемте позавтракаем с вашей сестрой и сеньором маркизом. Мы это заслужили, уверяю вас.

И пока Равено и его компаньоны искали укромное место в покинутом доме, флибустьеры, ставшие полными хозяевами последнего форта, предались безудержному грабежу.

Мы не можем, однако, умолчать о странным чудачестве, пример которого дали во время взятия города французские флибустьеры, потому что оно лучше всяких иных рассказов обнаруживает странную природу этого сорта разбойников.

Пока их английские сотоварищи бегали по лесам за укрывшими там свои богатства жителями, захватив семьсот пленников, французы собрались в городском кафедральном соборе, чтобы спеть «Те Деум»;[80] тем самым они полагали, что поступают как добрые католики, исполняя свой религиозный долг!..

А добыча, взятая флибустьерами, была огромной; состояла она главным образом из невероятного количества жемчуга и изумрудов, серебра в слитках и семидесяти тысяч пиастров.

Добавьте к этому массивную серебряную пушку стоимостью в двадцать две тысячи пиастров и золотого орла, осыпанного изумрудами и весившего шестьдесят восемь фунтов, которые в свое время были пожертвованы кафедральному собору, а перед приходом флибустьеров погружены на лодки и отправлены по реке.

Кроме того, более семисот жителей попали в плен, и среди них губернатор города. И хотя такое количество пленников вести с собой было бы неудобно, тем более, что стало известно о выходе из Панамы крупного отряда отборных солдат, которому поставили цель: уничтожить разбойников, прежде чем они доберутся до берега Тихого океана, флибустьеры направили послание председателю Королевского суда Панамы. В этом послании флибустьеры требовали выкуп: миллион пиастров за всех пленников и четыреста мешков кукурузной муки, поскольку запасы питания подходили к концу.

Начались переговоры, и флибустьеры уже не сомневались получить и то, и другое, когда на третью ночь после взятия фортов вспыхнул чудовищный пожар как раз недалеко от того места, куда морские разбойники снесли награбленные сокровища.

Но флибустьеры не понесли никакого ущерба, потому что успели вынести добычу в безопасное место, чудесным образом избежав опасности. После они обратили свои силы на спасение несчастного города, во многих районах которого показалось пламя, однако добрая треть города все же погибла вместе с жителями.

Воздух в городе стал зловонным от разложения множества непогребенных трупов. Это привело к распространению многих болезней. Тогда грозные морские разбойники, бросив совершенно ненужные им испорченные крепостные пушки, потянулись к Тихому океану, прихватив с собой пятьдесят заложников обоего пола, которые должны были гарантировать получение выкупа, выплата которого должна была произойти по частям, а потом отправились на остров Пуна, где оставались в течение месяца.

Это был месяц веселых кутежей, и вместе с тем было удивительно видеть, как грубые, неотесанные авантюристы воображают себя дворянчиками, бесконечно организуют танцевальные вечера и банкеты, поскольку среди пленников оказалось много умельцев играть на гитаре или мандолине. Были среди пленниц и самые прекрасные женщины Гуаякиля, которые уже не видели в своих похитителях нарушителей мирной жизни своего города и похитителей имущества своей семьи, а скорее — мужчин по большей части любезных и почтительных, так что эти несчастные получили достаточно приятную компенсацию за свой страх и перенесенные муки; они могли пользоваться такой же свободой, что и в своем потерянном доме, под гнетом ревнивых мужей. Испанская гордость и суровость не подходили этим женщинам.

Впрочем, привлекательная природа острова придавала плену скорее характер приключения, чем тюрьмы, особенно для пленниц, имевших больше возможностей для развлечений.

Однако к концу месяца веселье разом прекратилось, потому как никакого выкупа так и не последовало.

Председатель Королевского суда Панамы постоянно просил отсрочек, хотя флибустьеры подозревали, что отсрочки эти обусловлены отнюдь не отсутствием денег, а тайной целью надуть их, получить время, необходимое для того, чтобы собрать достаточные силы, и разбить морских бродяг. И тогда они приняли жестокое решение, несмотря на протесты Равено, который, как и Гронье, ненавидел жестокость.

Флибустьеры собрали всех пленников и заставили их тянуть жребий, уже решив, что головы четырех несчастных передадут испанскому чиновнику, который прибудет с просьбой об очередной отсрочке.

Увы! — но эти несчастные вынуждены были подчиниться жестокой судьбе, и четыре головы передали чиновнику с предупреждением: если через четыре дня обговоренный долг не будет выплачен, новые головы отправятся в Панаму, к председателю Королевского суда.

Подозрения флибустьеров, впрочем, были небеспочвенными, потому что на следующий день удалось перехватить курьера, отправленного из Гуаякиля в Лиму. Он нес письма, в которых ясно указывалось, что в ожидании обещанных подкреплений на Пуну будет отправлена некая сумма, долженствующая обмануть корсаров. В приписке говорилось, что истребление морских разбойников видится делом гораздо более важным, чем гибель пятидесяти пленников.

Как мы уже сказали, среди заложников был губернатор Гуаякиля, а так как он очень не хотел лишиться головы, то нанял одного монаха, оказавшегося в компании пленников, человека очень уважаемого испанцами, и послал его на континент со всеми полномочиями для сбора средств, необходимых для выкупа.

Но в самый тот момент, когда монах покидал остров, к берегу подошла лодка, на которой флибустьерам привезли двадцать тысяч пиастров золотом и двадцать мешков муки. Чиновник, привезший эти богатства, попросил трехдневной отсрочки для полной выплаты выкупа.

Флибустьеры на это не согласились, объявив, что раз испанцы не выполняют своих обещаний, они снова навестят Гуаякиль и сожгут его дотла.

Ответ на такое заявление не мог не быть куда более решительным.

Новый посланец по делу Гуаякиля прибыл несколько дней спустя. Он объявил, что по всем платежам испанцы согласны отдать только двадцать две тысячи пиастров, а если флибустьеры захотят снова атаковать город, то найдут в нем пять тысяч человек, готовых принять их.

Никто не мог даже усомниться, что в ответ на такое заявление среди корсаров Равено найдутся такие, кто захочет мгновенно перерезать глотки всем пленникам, включая женщин. Но нашлось много других, которые говорили, что подобная жестокость не принесет никакой пользы, поэтому лучше принять двадцать две тысячи пиастров и отпустить на свободу пленников, а потом уйти в море, на новые, еще более удивительные, дела.