Богатый помещик Мильде, бывший обер-егермейстер, прибыл в Копенгаген на ютландском экспрессе. Они с женой выехали в экипаже из своего имения Мариелюнд на Фюне утром того же дня. Жена Мильде происходила из рода шведских баронов Эрнкло. Оба они были истинные аристократы, иными словами, они дружелюбно относились к людям, занимавшим более низкую ступеньку на общественной лестнице, прилагали немалые усилия к тому, чтобы сохранить свои владения в пределах тех же границ, в каких унаследовали их в свое время, интересовались охотой, искусством и национальным достоянием в виде крупного рогатого скота. У них был единственный сын, который уже давно покинул отчий дом, служил в одном из посольств и вел легкомысленный образ жизни. Звали его Торбен.

Словом, Мильде с супругой отправились в то утро в местечко Кнарреберг, чтобы присутствовать на выставке скота, которая устраивалась в большом парке Кнарреберга. Супруги Мильде редко пропускали подобные торжества: во-первых, они считали своим святым долгом посещение подобных выставок, во-вторых, все, что относилось к сельскому хозяйству, в равной степени интересовало их обоих — обер-егермейстерша выросла в богатейшем шведском имении Эрнкло, а сам Мильде принадлежал к старинному датскому роду, который владел своими землями уже не одно столетие.

Был теплый, немного влажный июльский день, ночью прошел дождь. В Кнарреберге на флагштоках висели мокрые датские флаги, и председатель приходского совета, сопровождаемый высокими, широкоплечими крестьянами, осторожно и церемонно вел госпожу Мильде между лужами. Госпожа Мильде была постоянной патронессой этой ежегодной выставки и после ее закрытия под громкие и страстные крики «Ура!» принимала участие в раздаче призов. Потом под музыку местного духового оркестра — о, эти сельские духовые оркестры, как невыразимо грустно звучит их музыка в сырую погоду! — она вместе с председателем приходского совета открывала вальсом бал. Первый вальс, можно сказать, по закону принадлежал госпоже Мильде, и она несомненно была бы оскорблена до глубины души, если бы ей помешали выполнить свой долг. После вальса госпожа Мильде с обезоруживающей приветливостью, которая отличает истинных аристократов, покинула бал. Вместе с супругом она села в свой экипаж, и они уехали на станцию.

Как только высокие господа уехали, трубы громогласно возвестили о наступлении свободы, и стены трактира стали сотрясаться от топота танцующих.

На станции госпожа Мильде простилась с мужем и уехала домой одна, напомнив господину Мильде, чтобы он не забыл выполнить в столице несколько ее поручений — он должен был привезти ей узоры для вышивания и купить серебряные оковки на сбрую, приобрести которые можно было только у поставщика Его Величества на Стуре Конгенсгаде.

Небольшую часть пути до Таммерупа господин Мильде по обыкновению проехал в вагоне третьего класса, но не потому, что стремился приобрести популярность, а потому, что любил побеседовать с местными жителями в непринужденной обстановке. В Томмерупе он пересел в вагон первого класса ютландского экспресса, сменил шляпу с круглой тульей на высокую английскую фуражку, удобно расположился подальше от окна и сосредоточил все внимание на раскуривании сигары, без чего, как известно, настоящую сигару раскурить невозможно. Господин Мильде не любил в дороге читать — большие и толстые современные газеты было неудобно держать в руках, — но он охотно предавался раздумьям, особенно если мог при этом созерцать кольца синего дыма. Думал он обычно о нехитрых будничных делах. У господина Мильде не было особых неприятностей, которые занимали бы его мысли, как, впрочем, и особых радостей.

Итак, он прибыл в Копенгаген вечером 28 июля и сразу же отправился к себе домой на площадь Святой Анны. Господин Мильде принадлежал к числу тех упрямых и старомодных людей, которые ненавидели перемены. Он не мог даже помыслить о «том, чтобы жить в гостинице, и потому сохранил свой дом в Копенгагене. Во время войны господин Мильде отклонил несколько очень заманчивых предложений и отказался от продажи дома, но так как его доходы были не слишком велики, он оставил себе скромную квартиру в бельэтаже, а остальную часть дома сдавал, позаботившись о том, чтобы жильцы не нарушали строгость и тишину дома современными нововведениями. С улицы в доме находился цветочный магазин, который содержала вдова Бербом. Ее тридцатилетний сын Александр, человек со странностями, молчаливый и скромный, следил за квартирой хозяина, сама же вдова готовила господину Мильде незамысловатую пищу.

Второй этаж занимал Суне Арвидсон, знаменитый врач-психиатр, профессор копенгагенского университета, Арвидсон был швед, его пригласили в Копенгаген благодаря его широко известным научным трудам. На третьем этаже жила вдова генерала со своей единственной дочерью и старой горничной, такие старые седые горничные встречаются теперь все реже и реже. Дочь генеральши была калека и редко выходила из дома.

И наконец на самом верху под односкатной крышей жил художник, имевший дерзость уже в те времена носить длинные волосы и бархатные блузы. За домом был разбит небольшой сад, в котором росли старые липы. Из сада в квартиру господина Мильде в бельэтаже вела деревянная лестница. Господин Мильде любил в сумерках сидеть в саду. Шум города почти не долетал сюда, и никто из обитателей дома не мешал там его владельцу. Дом с садом, респектабельные жильцы и аристократический квартал создавали впечатление, будто время здесь остановилось пятьдесят лет назад.

Мы рассказываем об этом так подробно, чтобы читатель понял, насколько нелепым в этом окружении выглядело то событие, которое вскоре обрушилось на этот дом. Ничто его не предвещало и не могло предвещать. Читатель увидит, что и в поведении господина Мильде тоже не было ничего подозрительного. Нам известно все, что он делал с той минуты, как прибыл в Копенгаген, и до вечера следующего дня, когда пожелал доброй ночи своему слуге Александру, который подал ему рюмочку белого голландского ликера. Господин Мильде любил пригубить ликер во время работы над генеалогическим древом своего рода.

В первый вечер он рано лег спать — дорога утомила его. Встал он по обыкновению рано, в семь утра, как и положено сельскому жителю. До полудня господин Мильде выполнил поручения госпожи Мильде и посетил Глиптотеку в сопровождении немецкого антиквара господина Лоренцо Хенглера, который только что прибыл в Копенгаген из Берлина.

Посещение Глиптотеки заняло более двух часов. Господа долго задержались перед последними приобретениями музея — римскими бюстами; это были редкие шедевры, и господин Мильде с удовольствием познакомился с ними.

Немецкий антиквар уговорил господина Мильде отступить от своих правил, и, хотя посещение современных ресторанов не доставляло господину Мильде особого удовольствия, на этот раз он позволил себе позавтракать в ресторане, правда, небольшом и скромном.

Ранние посетители, проходившие мимо их столика и хорошо знавшие господина Мильде, обратили внимание, что он и его спутник оживленно беседовали за рюмкой старого рейнского вина. Беседа явно интересовала обоих, собственно говоря, встреча с антикваром Лоренцо Хенглером была одной из причин, по которой господин Мильде приехал в Копенгаген. Безусловно, он посетил столицу не только ради покупки кружена и конской сбруи.

Господин Мильде интересовался произведениями искусства.

Война кончилась, а с ней уходили в прошлое и хорошие времена, хотя это осознали еще не все. Благоприятная конъюнктура еще держалась, но мрачные предзнаменования и недобрые пророчества уже давали знать о себе. Однако никто не предполагал, что приближающаяся из-за горизонта непогода окажется такой страшной.

Чем занимался господин Мильде после завтрака с Лоренцо Хенглером? Во время последующих допросов это было установлено до мельчайших подробностей. Ничего необычного в его поведении обнаружено не было. Он нанес визит родственникам, сделал кое-какие покупки, посетил художественную выставку, отправил с Главного почтамта заказное письмо, побывал в банке и наконец к пяти часам вернулся домой на площадь Святой Анны. Там, отдохнув около часа и выпив чашку крепкого кофе, который очень любил, он до девяти вечера работал над своей семейной хроникой. В девять Александр доложил, что ужин готов. Господин Мильде сказал, что не голоден, и съел только два кусочка поджаренного хлеба и немного холодного мяса. От чая он отказался, сказав, что намерен рано лечь спать, и вместо этого выпил бутылку пильзенского пива. Последний раз Александр видел господина Мильде, когда принес ему в кабинет рюмку белого ликера. Господин Мильде сказал Александру, что на другой день скорей всего завтракать дома не будет, так как намерен поесть с друзьями где-нибудь в городе. Убирая в столовой, Александр слышал, что господин Мильде снова сел за письменный стол и начал работать. Александр рано ушел спать, он знал, что господин Мильде вряд ли потревожит его так поздно, если на то не будет какой-нибудь особой причины.

Наконец наступило 30 июля, принесшее известие о страшном событии.

Видимо, судьбе было угодно, чтобы господин Мильде не смог исполнить то, ради чего предпринял свою поездку в Копенгаген. В письмах и телеграммах, которые он получил в Мариелюнде, его приглашали приехать в Копенгаген ради портрета «Инфанты Гизелы с сыном» — знаменитой картины Ван Дейка, которую немецкий антиквар привез из Берлина в датскую столицу. Господин Мильде не был меценатом, но тем не менее принадлежал к тому кругу щедрых и богатых людей, на которых рассчитывали в тех случаях, когда национальные интересы требовали определенной поддержки искусства и науки. В этом кругу господин Мильде славился своим вкусом, и его оценкам можно было доверять. Его собственное собрание картин и предметов старины в Мариелюнде было широко известно и считалось среди знатоков одним из самых изысканных частных собраний в Европе. Правда, мало кому посчастливилось лично познакомиться с этим собранием — господин Мильде словно страшился выставить его на суд непосвященной публики, однако те немногие, кому была оказана такая честь, единодушно сходились на том, что в поместье Мильде были собраны редкие и весьма замечательные шедевры.

Комитет, которому было поручно приобретение картины Ван Дейка, должен был заседать в зале с верхним освещением в десять утра 30 июля.

Перед музеем стояло много частных автомобилей, как бывало в дни официальных посещений музея высокопоставленными особами. Черные элегантные лимузины благоухали лаком и кожей. Господа, взвалившие на себя столь тяжкую ношу и собравшиеся в зале с верхним освещением, относились к людям, которые ценили свое время на вес золота, — это были финансовые воротилы, крупные предприниматели и директора банков. Их время было расписано на много недель вперед, они жили по иным правилам, чем все смертные, однако иногда жертвовали полчаса или же час на какое-нибудь богоугодное дело. Подобно генералам, стремящимся лично побывать во всех стратегически важных точках сражения, дабы составить себе правильное представление о битве, эти господа беспрерывно разъезжали в своих быстроходных лимузинах по всевозможным заседаниям, совещаниям, генеральным ассамблеям и конференциям, они не теряли «и минуты, при их появлении распахивались большие двери и множество служащих, работавших за столами и конторками, чувствовали дуновение ветра, когда они проносились мимо. Эти господа никогда не интересовались деталями, они жили исключительно ради великого целого и не привыкли оглядываться по сторонам. Может, именно по этой причине обычное, однако неожиданное событие, которое им вдруг преподнесла жизнь, так подействовало на них в то утро?

Все господа, собравшиеся тем утром в музее, были отмечены блеском и славой крупных финансов. Все банки города, крупнейшие акционерные компании и биржи словно персонифицировались в этом благородном собрании седых, обремененных ответственностью висков и предупредительных улыбок; все значительное всегда выглядит сдержанно и потому никто не сказал бы, что всех этих господ ждут важные неотложные дела. Истинная занятость только подчеркивается внешним спокойствием, никто из присутствующих не позволил себе даже открыть крышку часов. В глубине зала на подставке стояла инфанта Ван Дейка, ее непередаваемо вульгарное и глупое лицо было обращено к почтенному собранию, интерес художника был сосредоточен на ее великолепном наряде, сама же инфанта, разоблаченная и выставленная напоказ во всей своей унизительной глупости, как будто прилагалась к нему впридачу, — так искусство неизменно побеждает человека. А чтобы ни у кого не закралось сомнения, что картина привезена из немецкого дворца, ее вызывающая массивная рама являла собой мечту, рожденную золотом и страхом.

Ждали только обер-егермейстера Мильде. Назначенный час уже миновал, и среди беседующих групп стало замечаться сдержанное нетерпение. Чтобы скрасить ожидание, один из господ, взявших на себя обязанности председателя, изложил присутствующим суть дела:

— … Мы уже договорились о цене этой картины, она оценивается в полмиллиона датских крон. Не так ли, господин Хенглер?

Антиквар Хенглер, стоявший у окна, поклонился подтверждая эти слова.

— Кроме того, — продолжал председатель, — уважаемое собрание единодушно в своем желании приобрести для Дании этот шедевр мирового искусства, раз уж нам представилась такая редкая возможность. Мы собрались здесь, чтобы сократить число членов комитета до трех или четырех человек, которые в дальнейшем и примут окончательное решение. Предполагается, что мы все окажем поддержку сему патриотическому начинанию и, ознакомившись со всеми обстоятельствами, наш комитет выработает свои предложения, касающиеся суммы, которой каждый из нас должен поддержать приобретение этой картины. Судя по благожелательному настроению, какое царит у нас сегодня, можно не сомневаться, что это дело благополучно разрешится через несколько дней…

Больше председатель уже не мог сдерживаться и сделал нетерпеливый жест рукой.

— Мы ждем только господина обер-егермейстера, — объяснил он. — Надо полагать, что он не откажется стать председателем более узкого комитета.

— Профессор Арвидсон ушел звонить ему по телефону, — сообщил кто-то из собравшихся.

Тем временем профессор Арвидсон торопливо вышел из кабинета директора музея. Он был необычайно озабочен, но, как все врачи, умел скрывать свое волнение. И все-таки голос его звучал так громко, что все присутствующие могли слышать, как он сказал председателю:

— Я только что разговаривал по телефону со слугой господина Мильде. Господин Мильде умер. Нам придется прервать наше совещание. Мильде был моим другом. Я сейчас же еду туда. Как я понял со слов слуги, там случилось что-то ужасное.

Это сообщение подействовало на почтенное собрание подобно лучу света, разрезавшему тьму, — лица важных господ вдруг сделались более резкими, отчетливыми, человечными. Отвратительная инфанта из дальнего прошлого как будто тоже присутствовала среди них; выйдя из своей рамы она с недоброй улыбкой слушала профессора Арвидсона.

Посетители, которые в половине одиннадцатого поднимались по широкой лестнице музея, с удивлением расступались перед группой господ, спускавшихся вниз и что-то оживленно говоривших друг другу. Они узнали среди них многих уважаемых людей, чьи имена были в те дни у всех на устах, их лица выражали волнение и оторопь. Из слов, которыми они обменивались, можно было понять, что речь идет о чьей-то неожиданной кончине. Не успели эти господа выйти на площадь перед музеем, как их шоферы, до того лениво беседовавшие друг с другом, бросились к своим машинам, и блестящие лимузины под тихое, едва слышное урчание моторов, которое свидетельствовало об их дорогой и безупречной конструкции, заскользили прочь один за другим.

Перед отъездом между профессором Суне Арвидсоном и антикваром Хенглером состоялся короткий разговор:

— Вы, конечно, понимаете, что при сложившихся обстоятельствах мы вынуждены отложить переговоры на несколько дней, — сказал профессор.

— Прошу вас, не думайте сейчас обо мне, — ответил антиквар, с участием пожимая профессору руку. — Я задержусь в Копенгагене и в любое время буду к вашим услугам. Я тоже считаю себя другом господина Мильде, и сообщение о его неожиданной кончине тяжело подействовало на меня. Скажите, у него случился удар?

— Я знаю только, что он умер мгновенно. — Профессор уловил в голосе антиквара нотки сердечности и волнения и внимательно посмотрел на своего собеседника. Господин Хенглер перестал быть для него обычным торговцем антиквариатом, который за последние три года приобрел в Европе известность.

В среде, где вращаются люди, продающие и покупающие произведения искусства, как ни в одной другой, многие явления толкуются часто совершенно по-разному, что вызывает в равной степени и глубочайшее недоверие и безграничное доверие. Многим из этих людей свойственны качества, объясняющие популярность историй типа охотничьих баек, но в то же время среди них встречаются и люди, обладающие тончайшим художественным чутьем, которое помогло обнаружить не одно новое и ценное произведение искусства, — эти антиквары мирового класса являют собой особый мир, где правят бал поиск, находки и разочарования, совсем как в лагере золотоискателей. Доктор Хенглер был широко известен там, где велась торговля произведениями искусства, за его спиной стоял один старый банкирский дом с безупречной репутацией. Никто не знал точно национальности антиквара, сам он называл себя немцем, но многие считали его швейцарцем, впрочем, кое-кто утверждал, что он англичанин. Доктор Хенглер, безусловно, обладал холодной невозмутимостью, присущей всем англосаксам. Его внешний вид свидетельствовал о здоровье и силе — всегда изысканно элегантный, Хенглер в любом костюме сохранял свободную раскованность и непринужденность спортсмена. Весь его облик и манера держаться производили приятное впечатление, и даже подозрительный от природы профессор Арвидсон проникся симпатией к этому открытому и смелому человеку.

К ним подошел директор банка Симон Гуггенхейм, высокий человек с астматическим дыханием, голова его глубоко уходила в плечи, он словно сгибался под гнетом собственной тяжести. Казалось, будто банкир Гуггенхейм горбат, однако никакого горба у него не было. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, под губами висела густая, седеющая бородка. Лицо банкира отдаленно напоминало лицо шведского премьер-министра Брантинга. Банкир Гуггенхейм пользовался всеобщим уважением не только потому, что распоряжался огромными капиталами, но потому, что его холодные, точные и трезвые оценки того, что происходило в финансовом мире, создали ему славу специалиста, к словам которого все прислушивались с большим вниманием. Он подошел к профессору Арвидсону и осторожно, даже как бы виновато, тронул его за плечо.

— Не хотите ли поехать со мной, господин профессор? Я еду в ту же сторону, — сказал он.

Это предложение было столь неожиданно, что профессор Арвидсон растерялся.

— Вообще-то я жду трамвая, — ответил он. — Трамвай довезет меня прямо до дома. Четвертый номер, вот он идет, но…

— Я понимаю, однако почему бы вам не воспользоваться моим автомобилем? — снова предложил банкир уже немного нетерпеливо и взглянул на профессора, глаза его прятались среди глубоких морщин.

Профессор Арвидсон понял, что директор не случайно приглашает его поехать вместе с ним, поэтому он быстро простился с антикваром, который на прощание дал ему свою визитную карточку. На карточке было написано: Доктор Лоренцо Хенглер, гостиница «Король Фредрик».

Банкир Гуггенхейм ездил в открытом «Мерседесе». Хотя стоял теплый летний день с легким, приятно освежающим ветерком, долетавшем со Скагеррака, шофер заботливо прикрыл своего хозяина пледом, в последнее время ходили слухи, что здоровье этого крупного финансиста оставляет желать лучшего, и слухи эти в известной степени отражались на работе биржи.

Профессор Арвидссон сбоку наблюдал за банкиром. Гуггенхейм выглядел не больным, но очень усталым.

— Если не ошибаюсь, вы живете в том же доме, что и господин Мильде? Скажите, пожалуйста, шоферу свой адрес.

Большой лимузин беззвучно скользил по улицам. У этого могущественного, но достаточно скромного человека все было отмечено сдержанностью — приятный, неспешный ход автомобиля, ехавшего лишь немного быстрей обычного извозчика, негромкий, мелодичный гудок.

День выдался на диво светлый, над башнями Копенгагена раскинулось высокое голубое небо, по залитым солнцем улицам спешили люди, ослепленные его ярким светом.

Профессор Арвидссон не задавал лишних вопросов. Он знал, что банкир Гуггенхейм не любит пустой болтовни. Но вскоре банкир сам обратился к нему:

— Как вы считаете, господин Мильде был убит или покончил с собой?

— Не знаю, — ответил профессор, — но он скончался от огнестрельной раны в голову.

— Я понял, что по телефону вы получили сообщение, которым не захотели поделиться с другими. Вы говорили с его слугой, я не ошибся? Что это за личность?

— Я знаю его уже много лет, — ответил профессор. — Это очень исполнительный, но немного туповатый молодой человек. Насколько мне известно, он всегда чрезвычайно внимательно относился к исполнению своих обязанностей. Он прекрасно понимал, что человеку в его положении трудно получить более приятную работу. Ему, с его ограниченными умственными способностями, нелегко осмыслить то, что произошло с господином Мильде. Он страшно растерян.

— Это понятно. А скажите, нашли ли оружие, из которого был произведен роковой выстрел?

— Да. Это револьвер.

— Покойный держал его в руке?

— Нет, револьвер лежал на ковре рядом с креслом, в котором сидел покойный.

Они помолчали. Потом банкир спросил:

— Значит, это было самоубийство?

Профессор пожал плечами.

— Вы ведь часто общались с господином Мильде. Как вы думаете у него были причины покончить с собой?

— Ни малейших, — твердо ответил профессор. — Насколько мне известно, господин Мильде был вполне доволен своей жизнью. Смею думать, что он был счастлив. Вы его банкир, господин Гуггенхейм и, если вам неизвестна, какая-либо причина, которая могла бы толкнуть господина Мильде на самоубийство, то уж мне и тем более.

— Господин Мильде был состоятельный человек, — ответил банкир. — До войны его капитал, по нашим меркам, можно было считать весьма значительным, но эта несчастная война все перевернула вверх дном. Теперь несколько миллионов уже не считаются большим состоянием. Однако господин Мильде никогда не занимался никакими спекуляциями, можно сказать, что у него были только старые добрые деньги.

Гуггенхейм покачал своей большой тяжелой головой:

— Нет, я этого не понимаю. Решительно не понимаю. К тому же что-то в поведении самоубийцы всегда заранее предупреждает, что он может совершить такой поступок. Я только вчера беседовал с господином Мильде. По нему ничего не было заметно. Он поделился со мной своими планами относительно преобразований в Мариелюнде. Ему хотелось восстановить там конный завод. Однако есть одно обстоятельство, из-за которого мне бы очень хотелось зайти вместе с вами к нему в квартиру и кое-что там проверить. Господин Мильде вчера снял со своего счета необычно крупную сумму.

— Какую? — спросил профессор Арвидсон.

— Сто тысяч крон. И он попросил выплатить ему эту сумму в английских фунтах. Что и было, разумеется, сделано.

— На что он собирался потратить эти деньги?

— Этого он мне не сказал. А я не любопытен.

Лимузин остановился перед домом господина Мильде на площади Святой Анны.

Слуга Александр ждал у подъезда, дверь в дом была приоткрыта. В одном из окон цветочного магазина среди роз и тюльпанов виднелось испуганное лицо его матери, которая однако не могла сдержать любопытства. Узнав приехавших, она тут же скрылась за своими цветами. Профессора Арвидсона она хорошо знала.

Александр всхлипнул. Он в отчаянии ломал руки. Весь его облик выражал крайнее горе — красные глаза, бледное испуганное лицо, кисти рук, торчавшие из слишком коротких рукавов безуспешно искали, за что бы ухватиться, колени под черными, покрытыми пятнами штанинами, дрожали, он явно был подавлен этим необычным, страшным событием.

Профессор Арвидсон нетерпеливо подтолкнул его к двери.

— Входите, Александр, нечего стоять на улице и плакать, как ребенок.

— Но это так ужасно! — всхлипывал Александр. — Бедный господин обер-егермейстер…

Профессор Арвидсон с удовлетворением отметил, что в доме нет посторонних — широкая, крытая ковром и благоухающая старым деревом лестница была пуста, через матовые стекла проникал неяркий свет. Профессор Арвидсон бывал у господина Мильде и потому хорошо знал его квартиру. Опередив остальных, он быстро прошел через холл и комнаты прямо в кабинет. Дверь между столовой и кабинетом была приоткрыта.

На одну из портьер кто-то наступил ногой, и ее верхняя часть оторвалась от карниза.

— Это когда случилось? — быстро спросил Арвидсон, показав на портьеру.

В его голосе появились несвойственные ему жесткие и властные нотки, требующие немедленного ответа.

— Сегодня, — ответил Александр. — Это я наступил на портьеру и оторвал ее. Увидев мертвого господина обер-егермейстера в его кресле, всего в крови, я без памяти бросился прочь из комнаты.

— Всего в крови, — невольно повторил банкир. Голос у него был хриплый, как у всех астматиков, в этой тихой и старомодной комнате эти слова прозвучали слишком резко и неуместно.

Арвидсон решительно распахнул обе створки двери и быстро прошел в кабинет. Банкир и Александр остановились на пороге. Александр нервно крутил в пальцах носовой платок и был готов в любую минуту снова заплакать. Банкир со шляпой в руке стоял, весь подавшись вперед, его темно-серый плащ ниспадал с плеч тяжелыми складками.

На письменном столе горела лампа под зеленым абажуром, плотные темные гардины были задернуты, но в щелку между ними проникал яркий дневной свет. Смешение дневного света с электрическим способствовало причудливой и зловещей игре красок — лицо и лысая голова покойника отсвечивали зеленым. Арвидсон погасил настольную лампу и раздвинул гардины. Дневной свет, беспрепятственно проникший теперь в комнату, явил им необычное зрелище: в кресле перед письменным столом, немного наклонившись вперед, сидел обер-егермейстер Мильде, казалось, он дремлет, закинув ногу на ногу, руки свободно висели вдоль полированных ножек кресла. Над правым глазом была огнестрельная рана, из нее за воротник рубашки стекала струйка крови.

Профессор Арвидсон замер, держа руки на гардине, его глаза еще раз быстро обежали комнату. Скользнув взглядом по покойнику, Арвидсон внимательно посмотрел на застывших на пороге банкира и Александра, на бумаги, лежавшие на столе, на две семейные фотографии, стоявшие там же, потом на поблескивающие золотом переплеты на книжных полках, на большой овальный стол в середине комнаты и темный орнамент персидского ковра — профессор как будто собирал все подробности, чтобы представить себе полную картину события, произошедшего в этой обстановке, события страшного и необъяснимого. Эти безмолвные наблюдения длились не больше минуты. Тишина, царившая в комнате, была мучительной и гнетущей тем более, что все вокруг было залито ярким дневным светом.

— Вы позвонили в полицию? — неожиданно резко спросил профессор у Александра.

— Нет, — удрученно ответил Александр, заранее понимая, что все его действия окажутся неправильными перед лицом этой жуткой смерти. — Я сейчас позвоню.

Он направился к двери, но банкир остановил его движением руки.

Подойдя к Арвидсону, банкир тихо, но веско спросил:

— Вы уверены, что это дело касается полиции? Давайте сначала действовать как друзья покойного.

Арвидсон показал на письменный стол, где лежал револьвер далеко не последней модели. Александр понял его жест и испуганно объяснил:

— Это я положил его на стол. Он лежал на полу. Вот здесь.

Он показал на ковер под правой рукой покойного.

— Глупец! Вы не должны были трогать его! — воскликнул профессор. — Значит, вы два раза были в этой комнате? Первый раз вы в страхе убежали отсюда, сорвав портьеру, и второй раз, когда переложили револьвер с пола на стол? Если от страха у вас вспотели руки, то вполне возможно, что своей потной рукой вы стерли с револьвера ценные отпечатки пальцев.

Александр с виноватым видом молча стоял на пороге. Профессор осмотрел покойника и покачал головой.

— Смерть наступила много часов назад, — пробормотал он. — Это произошло вчера вечером.

Банкир тем временем осмотрел письменный стол, пролистав лежавшую на нем конторскую книгу, перебрал какие-то бумаги.

— Странно, — как всегда хрипло проговорил он. — Кончая самоубийством, люди обычно оставляют записки или письма, в которых объясняют свой поступок. Человек, которому было бы свойственно чувство порядка, присущее господину Мильде, непременно оставил бы письмо. Однако никакого письма здесь нет. Вот его последняя запись: «Годфрид фон Мильде, барон, родился 17 января 1698 года, умер 23 декабря 1750, был женат на…» и так далее. Он сидел и работал над своей родословной, и, может быть, через минуту, как он написал эту чепуху, грянул роковой выстрел.

— Роковой выстрел, — серьезно повторил профессор Арвидсон. — Нет, что-то тут не так. Посмотрите на эту обстановку. Вспомните о безбедном положении господина Мильде. Я не верю, что это было самоубийство.

— Но каким образом сюда мог проникнуть убийца? — спросил банкир. — Никаких следов борьбы здесь не видно. Господин Мильде сидел за столом и должен был видеть, как убийца вошел в дверь…

Профессор Арвидсон споткнулся на этих словах. Кабинет был последней комнатой в квартире. Одна дверь соединяла его со столовой, другая — с верандой, выходившей в сад. Это была двустворчатая стеклянная дверь с мелкими металлическими переплетами, такими же, как в окнах. Крыльцо веранды спускалось в сад. Никто, кроме господина Мильде, не имел доступа в этот сад.

— Когда вы вчера вечером последний раз видели господина Мильде? — спросил профессор у Александра.

— В десять часов я подал ему рюмку ликера, и он отпустил меня.

— И вы не заметили ничего необычного?

— Нет, ничего. Господин Мильде, как всегда, пожелал мне доброй ночи. Он собирался еще поработать. Обычно он кончал работать уже за полночь.

— Если не ошибаюсь, вы живете в квартире вашей матушки?

— Да.

— Оттуда он вряд ли мог убить господина Мильде из револьвера, — проговорил банкир, обращаясь к профессору.

Арвидсон кивнул.

— Да, вряд ли это возможно. К тому же, я полагаю, что он спит, как убитый.

Банкир показал на потолок:

— А там?

— Там живу я, — ответил профессор. — Но в настоящее время моя семья находится в деревне, и в квартире живу я один. Вчера я вернулся в два часа ночи. К тому времени господин Мильде был, по-видимому, уже мертв. А вот сад… — проговорил он задумчиво.

Он подошел к окну и выглянул в сад. Это был идиллический островок в каменной пустыне города. Высокие густые кроны почти скрывали стены соседних домов. По зеленому травяному ковру скользили большие солнечные пятна. Листья трепетали от ветра, к его мелодичной песне примешивались далекие звуки города — громыхание телег, голоса, звон церковных колоколов. И гудки пароходов в порту. Площадь Святой Анны была расположена недалеко от гавани.

Неожиданно профессор Арвидсон оторвался от окна.

— Вы можете идти, Александр, — сказал он. — Я позову вас, когда вы понадобитесь.

Александр ушел.

— Мы постепенно приближаемся к истине, — произнес профессор, глядя на банкира. — Вчера вечером господин Мильде ждал убийцу. И убийца проник к нему из сада.

Через несколько дней около девяти вечера старший инспектор следственной службы сидел в своем служебном кабинете. Он откинулся на спинку удобного американского стула и слегка в нем покачивался. Письменный стол с красным пресс-папье был ярко освещен, но сам старший инспектор прятался в тени, падавшей от зеленого абажура настольной лампы. Напротив него, положив руку на стол, сидел профессор Арвидсон. Они беседовали уже давно и к тому времени достигли той стадии разговора, когда паузы невольно становятся длинными оттого, что обмен мнениями заставляет собеседников серьезно обдумывать каждое слово. Профессор Арвидсон нервно барабанил пальцами по столу, а старший инспектор играл костяным ножом для разрезания бумаги. В большом кабинете с высоким потолком было очень тихо. Коммутатор с многочисленными проводами и кнопками молчал на маленьком столике под рукой у старшего инспектора.

— Можете быть довольны уже тем, — возобновил разговор профессор Арвидсон, — что это дело почти не привлекло внимания общественности.

— Да, это обстоятельство весьма облегчает нам работу, — согласился старший инспектор.

— Пока что публика удовлетворилась гипотезой о самоубийстве. Это само по себе сенсация для высшего общества. В то утро, когда я пригласил вас в квартиру господина Мильде, вы тоже считали, что это самоубийство.

— Да.

— А теперь?

— Теперь я убежден, что господина Мильде убили.

— И ограбили?

— По всей видимости, да.

— А убийца? Как вы предполагаете найти убийцу?

Старший инспектор нервно вскочил со стула и несколько раз прошелся по кабинету.

— Прошло всего три дня. Это семьдесят два часа. Но нам потребуется еще много часов. Копенгаген большой город.

Он вдруг остановился и показал на свои три телефона:

— Я жду сигнала. Пока мне нечего делать, все силы мобилизованы. Мое личное вмешательство сейчас только помешает ходу расследования. Но мои агенты лихорадочно работают, они не отдыхают ни днем, ни ночью, весь город находится под их наблюдением. Я так и вижу, как они выходят из самых подозрительных мест, садятся на свои велосипеды, мчатся по улицам и снова спрыгивают с велосипедов. Когда кто-нибудь из них найдет ту вещь, которую я ищу и которая должна находиться в городе, мне сообщат об этом через две минуты по одному из этих телефонов. И тогда уже настанет мой черед действовать. Но до того времени я должен ждать. Ох уж это ожидание!.. Пожалуйста, сигару, профессор Арвидсон, если вы курите их в столь поздний час. Я-то с удовольствием курю сигары в любое время суток.

Вскоре в воздухе заклубился голубоватый сигарный дым. Профессор задумчиво смотрел на него.

— Не могу выбросить из головы это дело, — сказал он. — Оно терзает меня и днем и ночью, я перестал спать. На первый взгляд оно не кажется особенно сложным, и тем не менее, когда я вспоминаю все обстоятельства смерти господина Мильде, я не вижу между ними никакой связи. Извините, господин старший инспектор, что я уже второй раз прихожу и досаждаю вам этими разговорами. Ведь я для вас всего лишь частное лицо…

Старший инспектор улыбнулся:

— Для меня вы прежде всего друг покойного господина Мильде. Кроме того, ваш глубокий анализ случившегося очень помог нам. Мне доставляет огромное удовольствие беседовать с вами.

Профессор Арвидсон подпер голову рукой и заговорил негромко и задумчиво, словно рассуждал сам с собой:

— Что нам известно точно? Убийца хорошо знал место, где совершил преступление. Вполне может быть, что он не рассчитывал застать там господина Мильде. Он мог полагать, что господин Мильде находится в Мариелюнде и в квартире никого нет. Также вполне вероятно, он знал, что этот туповатый слуга Александр ночует в квартире своей матери. Все это создавало удобные обстоятельства для того, чтобы проникнуть в квартиру и ограбить ее. Преступник прекрасно понимал преимущества, какие давал сад, и подобрал ключи. По-видимому, он вообще располагает большим набором ключей. В сад он проник через калитку с боковой улицы, на которой никогда никого не бывает. Калитка обычно заперта. Если не ошибаюсь, полиция обнаружила его следы?

— Да.

— Потом он поднялся на крыльцо, отпер дверь, выходящую в сад, и вошел в кабинет господина Мильде. Он думал, что в кабинете никого нет. Увидев господина Мильде, он от неожиданности застрелил его прежде, чем господин Мильде сумел позвать на помощь, и бежал.

— Да, так могло быть, однако на деле все было иначе, — сказал старший инспектор.

— В том-то и дело, что на деле все было иначе! — с досадой воскликнул профессор Арвидсон. — Он должен был видеть из сада, что в кабинете горит свет, может, он даже видел господина Мильде, который работал за письменным столом. Но, очевидно, это не остановило его и он вошел в дом.

— И это тоже еще не самое странное.

— Да, черт возьми! Самое странное заключается в том, что, судя по всему, господина Мильде нисколько не удивил этот поздний визит. Может, он его ждал? В таком случае это был не обычный вор. Но почему тогда этот человек проник в квартиру таким необычным образом? Пропали только сто тысяч крон в английских фунтах, которые господин Мильде в тот день получил в банке Гуггенхейма. Как вы считаете, господин старший инспектор, можем ли мы полагать, что преступнику было известно об этих деньгах?

— Не исключено.

— Но скажите на милость, откуда обычный квартирный вор мог об этом узнать? Ведь все банковские операции содержатся в тайне.

— А банкир Гуггенхейм не знает, зачем господину Мильде понадобились эти сто тысяч?

— Нет. Он знает только, что господину Мильде они были нужны именно в тот день.

— На что, интересно, ему потребовалась такая большая сумма?

— Вот именно, на что? Это никому не известно, кроме самого господина Мильде.

— Думаю, кое-кому это все же было известно, — сказал старший инспектор.

Арвидссон с удивлением взглянул на него.

— Я имею в виду того человека, который в тот вечер проник к господину Мильде через сад, — объяснил инспектор.

Профессор и старший инспектор с испугом посмотрели друг на друга.

— Вы хорошо знали господина Мильде? — спросил профессор.

— Весьма поверхностно. Это был безупречный джентльмен. И в то же время самый обычный человек. В его жизни не было никаких неожиданностей.

Профессор согласно кивнул.

— Полагаю, что в таком случае нам следует искать убийцу за пределами преступного мира, — сказал он, помолчав. — Хотя это и противоречит вашей теории о револьвере.

— Господин Мильде был застрелен из револьвера, который лежал на ковре рядом с его креслом, — сказал старший инспектор.

— Я понимаю, и после официального медицинского заключения в этом уже нет никаких сомнений.

— Значит, револьвер — единственная и важная улика, которой мы располагаем. Только он может вывести нас на след преступника. И, как вам известно, нам удалось выяснить происхождение этого револьвера.

— Вы говорили, он был похищен при взломе лавки ростовщика две недели назад?

— Да. Но там действовали обычные взломщики, которые пользовались обычными средствами: сверлом, динамитом и ломом. Нам повезло, ростовщик узнал свой револьвер по вделанной в рукоятку серебряной пластинке. Если нам удастся взять эту банду, мы окажемся совсем рядом с убийцей господина Мильде.

Профессор поднялся уходить. Вид у него был огорченный и растерянный.

— Не вижу никакой связи между этими двумя преступлениями, — сказал он. — Если господин Мильде ждал преступника, значит, преступник не мог быть обычным вором. Если же он его не ждал, почему позволил так спокойно, словно ничего не подозревающий ребенок, убить себя? Прощайте, господин старший инспектор. Боюсь, что мысли об этом убийстве не дадут мне уснуть и в эту ночь.

Зазвонил один из телефонов.

— Подождите минутку, — попросил старший инспектор.

И профессору и старшему инспектору этот звонок показался очень долгим, а может, просто их нетерпение превратило секунды в вечность. Одинокое, но очень важное сообщение пробивалось к ним из темноты и суеты большого города. Дрожащий никелированный шарик издавал нежный мелодичный звук. Старший инспектор положил руку на телефон, и звук стал глуше, но тем не мене шарик еще долго не мог успокоиться у него под рукой.

Наконец звон затих.

— Алло?

Профессор услышал гудящий в трубке голос, тревожный и взволнованный, как ему показалось. Старший инспектор вставлял время от времени: Да… Хорошо… Значит, мы ждем… Очень важно… Сейчас же… Разговор длился минут десять, потом инспектор положил трубку.

Профессор с трудом сдерживал любопытство.

— Что-нибудь новое? — спросил он.

— Да.

— Это тот сигнал, который вы ждали?

Старший инспектор кивнул с довольной улыбкой:

— Да, насколько я понимаю, мы нашли человека, который украл револьвер.

— Значит, хотя бы кража у ростовщика будет раскрыта?

— По-видимому. Краденные вещи часто всплывают то тут, то там.

— Где же нашли вора?

— Где-то на Амагербругаде.

Старший инспектор бегло просмотрел записи, сделанные им во время телефонного разговора.

— У одной дамы, которая держит там маникюрный салон. Он был у нее.

— Странно.

— Может быть. Однако не стоит удивляться. Подобные заведения, лежащие вдали от центра, часто прикрывают совсем другой вид деятельности. Я знаю хозяйку этого салона. Она не раз фигурировала в наших полицейских протоколах. Прозвище у нее Катрина Гаванская. Сейчас взяли одного из ее покровителей, это Кнуд-Оге Хансен, молодой человек, которого я некоторое время уже держу под наблюдением. До сих пор ему всегда удавалось провести меня и выйти сухим из воды. Очень опасный тип.

— Значит, речь идет все-таки о преступной среде?

Старший инспектор взглянул на часы.

— Потерпите немного, господин профессор, скоро его доставят сюда. Я жду дополнительных сообщений. Его выследил один из моих самых ловких и сообразительных сыщиков, некто по фамилии Рист. Из Риста, безусловно, мог бы получиться первоклассный следователь, если бы он не был таким лоботрясом и лентяем. Но уж если Рист берется за дело, он работает в полную силу, и тогда ему нет равных. Особенно, если приходится действовать среди опасных преступников нашего города. Может, и хорошо, что он еще мало кому известен. Преступники не подозревают, что он сыщик полиции. Да он и не похож на полицейского. Он вполне мог бы сойти за одного из тех «покровителей», какого мы сейчас с вами увидим. Именно Рист и нашел след револьвера. Кнуд-Оге сглупил и один раз показал этот револьвер своим друзьям. Оружие превосходное, ему было, чем хвастаться.

В кабинет вошел полицейский в штатском костюме и шепотом сказал что-то своему начальнику.

— Прекрасно. Введите его сюда, — распорядился старший инспектор.

В сопровождении двух полицейских в кабинет вошел молодой человек. Он по-светски поклонился старшему следователю и профессору. Арвидсону почему-то стало не по себе при виде вошедшего. Как психиатр он сразу отметил, что ни внешность, ни манеры этого человека не выдавали его причастности к преступной среде. При других обстоятельствах профессор не усомнился бы, что этот молодой человек принадлежит к буржуазным кругам, этакий папенькин сынок, отец которого занимает хорошее положение. Он держался скромно, но достаточно самоуверенно. Лет двадцать с небольшим, открытое, приятное лицо и обезоруживающая улыбка. Одет он был безупречно — скромно, но элегантно. Он вошел, как был, в соломенной шляпе и с перчатками в руке.

Старший инспектор принял его весьма дружелюбно. Он усадил молодого человека за небольшой полированный столик и между ними завязался непринужденный разговор. Они сидели друг против друга. На блестящей поверхности стола не было ничего, кроме блокнота и карандаша.

Начался небольшой допрос. Полицейский в штатском костюме оставался в кабинете. Иногда в кабинет заходили какие-то люди, они передавали старшему инспектору записки, тот бросал на них беглый взгляд, небрежно сминал и вертел в пальцах. Раза два эти люди что-то шептали му на ухо. Все в кабинете напряженно прислушивались, стараясь уловить хоть что-то из сказанного. Было похоже, будто два человека играют в шахматы в присутствии заинтересованных зрителей.

Профессор Арвидсон впервые в жизни наблюдал столь неофициальный и какой-то неформальный допрос. Прежде всего его поразило дружеское отношение старшего инспектора к подозреваемому молодому человеку. Их беседа напоминала ленивую болтовню уже порядком утомленных поездкой пассажиров в вагоне поезда. Пожилой человек встретил молодого соотечественника и, чтобы убить время, делает вид, будто его очень интересуют дела попутчика.

Кроме того, профессора удивило, что о смерти господина Мильде или о краже у ростовщика вообще не было сказано ни слова. Разговор шел о посторонних вещах, он словно описывал большие круги. Обычно очень серьезный старший инспектор позволял себе шутить и иронично поддразнивать своего собеседника, однако самым дружеским образом. Иногда в его голосе звучали даже искренняя сердечность и участие, и тогда старший инспектор обращался к преступнику, называя его просто по имени: Послушайте, Кнуд-Оге… или Кнуд-Оге, расскажите-ка мне…

Зачем инспектор задает ему столько не относящихся к делу вопросов? — недоуменно думал профессор. Где бывает, с кем общается, что делает, сколько пьет, часто ли играет и по крупному ли? Этот разговор открывал перед профессором совершенно новый Копенгаген, не весь, только его часть, может быть, половину, ночной Копенгаген с его непостижимыми развлечениями, танцами, заведениями, странными людьми — это был особый мир с необычными вкраплениями и веселья и страха. Старший инспектор был знаком с этим миром, по-видимому, не хуже, чем его собеседник, и когда они весело вспоминали некоторые шумные праздники, на которых присутствовало много дам с самыми невероятными прозвищами, в голосе старшего инспектора начинали звучать дружеские нотки, словно он хотел сказать: Да-да, это нам хорошо известно, мы сами не прочь иной раз покутить.

Однако профессор Арвидсон был внимательный наблюдатель и довольно быстро разгадал систему старшего инспектора: преступник не должен был даже заподозрить, что именно на самом деле интересовало полицию. Молодой человек просидел в кабинете уже целый час, он все время был в напряжении и начал уставать. У корней его светлых, вьющихся волос выступила испарина, улыбка перестала быть открытой и доверчивой, черты лица как бы застыли. Он нерешительно поставил локти на стол.

Теперь профессор начал улавливать связь в этом легком, казалось бы ничего не значащем разговоре. Обнаружил наконец тонкую, едва уловимую сеть, по мере разговора она становилась все заметней и ячея ее делалась все меньше.

Старший инспектор сделал вид, будто узнал все, что его интересовало, и сейчас отпустит молодого человека. Разговор подошел к концу.

— Да, между прочим, вы ведь были у нас здесь совсем недавно, — вдруг сказал он. — Тогда дело касалось азартных игр. Если не ошибаюсь, вам пришлось уплатить штраф?

— Было дело. Надо же как-то убивать время, — ответил молодой человек.

— Но вас тогда окружали всякие подозрительные личности, да и место тоже было весьма подозрительное, эта гостиница «Неаполь».

Кнуд-Оге улыбнулся:

— Я не робкого десятка.

— Вы, наверное, всегда носите при себе оружие?

— Нет, мне оружие не нужно.

— Значит, вы не носите с собой огнестрельного оружия?

— Не припомню такого.

Старший инспектор вдруг наклонился к нему через стол:

— Скажите, в последние восемь дней вы не держали в руках револьвера?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Вполне.

Старший инспектор не спускал с него глаз:

— Ваши слова свидетельствуют против вас, — сказал он. — Почему вы так дрожите? Стол ходуном ходит у вас под руками.

Неожиданно старший инспектор переменил тактику. Он хорошо знал этот тип преступников — они быстро запутывались в своих выдуманных показаниях и попадали в ловушку. Главным образом, это касалось молодых и неопытных людей, которые еще не сидели в тюрьме и не имели дела с судьями. Старший инспектор внимательно, даже с некоторым разочарованием следил за молодым человеком. Ему казалось, что тот сдался слишком быстро. От хитрого, изворотливого, способного к сопротивлению Кнуд-Оге он ждал большего. Теперь же Кнуда-Оге Хансен сидел перед старшим инспектором поникший, бледный и дрожащий. Старший инспектор раздумывал, как лучше нанести последний удар. Наконец он с бранью обрушился на молодого человека — он умел с каждым говорить на его языке, характерном именно для его круга, и потому слова инспектора били точно в цель. Смысл сказанного сводился к тому, что Кнуд-Оге идиот, если думает, что своей дурацкой ложью сумеет провести опытного полицейского, да он просто болван и потому увяз по уши. Если бы он сразу сказал правду, его положение сейчас было бы неизмеримо лучше, во всяком случае, он не потерял бы понапрасну столько времени.

— Что же касается того револьвера, — продолжал старший инспектор, — то у нас есть доказательства, что несколько дней назад вы показывали его своей любовнице Катрине Гаванской.

Инспектор кивнул на одного из следователей, вошедшего в кабинет во время допроса:

— Пока вы тут громоздили одну ложь на другую, этот человек побывал у вас дома, — старший инспектор сверился с одной из переданных ему недавно записок, — и ваша хозяйка сказала, что видела у вас в комоде револьвер, спрятанный под рубашками, причем именно такой, какой нас интересует — с серебряной пластинкой на рукоятке.

Старший инспектор наклонился к молодому человеку, стараясь поймать его взгляд, но тот все время прятал глаза.

— Почему вы отрицаете, что у вас был этот револьвер? — спросил старший инспектор. — Ведь у нас в стране не запрещено владеть оружием?

Кнуд-Оге Хансен поднял глаза и устало улыбнулся:

— Да просто потому, что я украл этот револьвер, — ответил он. — Это я обокрал лавку ростовщика. Но ничего более серьезного на моей совести нет.

— Это случилось две недели назад?

— Да, примерно так.

— А что вы делали в эти две недели?

— Как обычно, слонялся по городу. Но вообще-то, не помню.

— Однако последние два-три дня вы должны помнить!

— Конечно.

Старший инспектор начал записывать показания в протокол. Потом спросил:

— Вспомните, где вы были вечером 29, это была среда. Где вы были в среду вечером?

— Как раз тот вечер я хорошо помню, — ответил молодой человек. — И я прекрасно понимаю, почему вы меня об этом спрашиваете. Но я этого не совершал.

— Чего не совершали?

— Это не я застрелил того старика.

— Вы говорите об убитом господине Мильде?

— Да, если его так зовут.

— Хорошо. Но вы так и не ответили на мой вопрос. Где вы были в тот вечер?

— На площади Святой Анны.

— В доме убитого?

— Да.

— Вы знали господина Мильде?

— Никогда не видел и никогда с ним не разговаривал.

— Каким образом вы в тот вечер проникли к нему в дом?

— Через сад. Я сообразил потом, что мои следы должны были быть видны на лужайке. Незадолго перед тем шел дождь.

— Вы подобрали ключ, чтобы открыть калитку?

— Подобрал или нет, но калитку мой ключ открыл.

— Что вам там понадобилось?

— Что может быть нужно человеку, который таким образом проникает в чужой дом? Что-нибудь украсть, конечно.

— Вы сбирались украсть что-нибудь определенное? Деньги, драгоценности…

— Я знал, что у этого старика в кабинете находится большая сумма денег.

— И вы нашли эти деньги?

— Нет.

— Почему?

— Потому что когда я вошел из сада в комнату, он уже сидел мертвый в своем кресле. На шее у него была кровь. Я так испугался, что тем же путем сбежал оттуда.

— Однако рядом с убитым нашли ваш револьвер? — заметил инспектор.

— Тогда этот револьвер был уже не мой, — ответил Кнуд-Оге Хансен.

— Но вы признаете, что проникли в квартиру господина Мильде, чтобы обокрасть его?

— Да.

— И в том, что он был уже мертв, когда вы вошли в его кабинет?

— Да.

— Значит, вас кто-то опередил?

— Да.

— Но у вас все-таки было с собой оружие?

— Да. У меня было с собой оружие.

Старший инспектор вдруг прекратил допрос и бросил карандаш на бумагу. Потом оглядел комнату. К нему подошли три сыщика, все они были в штатском.

— И он думает, что вы поверите его нелепым выдумкам! — сказал один из них.

Сыщики засмеялись. Преступник остался невозмутимым. Он с вызовом смотрел на них и в ответ на это презрительное замечание только пожал плечами. Было уже поздно. В верхние переплеты окон, не скрытые занавесками, смотрела синяя летняя ночь. Городской шум за окнами почти стих. Иногда с улицы в кабинет проникал звон одинокого велосипедного колокольчика или чей-то голос. Свободная жизнь словно подавала оттуда свои сигналы. Сколько людей слышали здесь эти звуки и чувствовали на своем горле безжалостные тиски полицейской машины! Молодой человек тоже почувствовал их и поднял голову.

Профессор Арвидсон встал, старший инспектор подошел к нему.

— Как вы относитесь к тому, что он сказал? — тихо спросил старший инспектор. — Можно ли, по-вашему, доверять его признанию?

— По-моему, да, — ответил профессор. — Однако он рассказал странную историю.

— Взгляните на моих людей, — продолжал старший инспектор. — Ни один из них не сомневается, что преступник лжет. А это очень опытные люди, они слышали в этих стенах тысячи подобных лживых историй. Посмотрите на их лица, они не сомневаются, что господина Мильде убил именно он. Что вы на это скажите, господин профессор?

— Я просто потрясен!

— Потрясены? Я не ослышался? Впрочем, конечно. Ведь преступник молод и выглядит вполне приличным человеком.

— Вы меня неправильно поняли. Я потрясен тем, что его показания дают единственное верное решение этой загадки. Теперь все стало на свои места. В тот вечер в доме господина Мильде побывали два человека. Господин Мильде несомненно был уже мертв, когда вор проник к нему через сад. К тому времени убийство уже было совершено. Убийца уже побывал у господина Мильде, и проник он к нему не через сад.

— Вы очень логично рассуждаете, господин профессор, но вы не практик, — сказал старший инспектор. — Ни один суд в Дании не поверит вашей версии. Эй, почтеннейший! — обратился он к преступнику. — Если это не вы убили господина Мильде, вы должны знать, кто это сделал.

— Конечно, я это знаю, — ответил Кнуд-Оге Хансен.

Мы приводим выдержки из рапорта, содержавшего показания задержанного Кнуда-Оге Хансена.

Главное в этих показаниях то, что задержанный Хансен признает свое участие в ограблении лавки ростовщика на Готерсгаде в ночь на 13 июля. В то же время он самым решительным образом отрицает свое участие в убийстве обер-егермейстера Мильде в ночь на 29 июля.

Однако из показаний задержанного Хансена ясно видна связь между этими двумя событиями.

Незадолго перед тем, как Хансен проник в квартиру обер-егермейстера (в какой именно день, он точно не помнит), Хансен встретил утром в трактире «Погребок Рюдберга» человека, говорившего по-норвежски. Этот человек назвался Хельмером Стамсундом и, по-видимому, приехал в Копенгаген из Франции, где сражался в рядах американской армии. Хансен так описывает этого человека: лет тридцати пяти, сильный, одет в синюю морскую форму американского образца, волосы темные, вьющиеся над ушами, небольшие, подрезанные, темные усы, на правой щеке длинный, хорошо заметный шрам от пули или от осколка гранаты.

(Рапорт дополнен показаниями сыщиков следственного отдела. Они утверждают, что такой человек действительно существует. Несколько раз его видели в небольших трактирах города, обычно он был один, но официант из «Погребка Рюдберга» вспомнил, что раза два видел, как тот человек беседовал с Хансеном. Незнакомец говорил по-норвежски или по-шведски с заметным английским акцентом. Вполне вероятно, что показания Хансена в отношении этого человека соответствуют действительности).

Далее задержанный Хансен сказал, что этот человек словно загипнотизировал его. О себе он рассказал, что в Америке был сперва тренером, потом ковбоем, золотоискателем и наконец шофером в крупной автомобильной фирме. Именно тогда он получил много призов в автомобильных гонках. Он принимал участие в войне и был даже ранен. Задержанный Хансен, чьи моральные качества оставляют желать лучшего, имеет весьма романтическое представление о жизни и предпочитает общество людей, которые любят поговорить о своих неправдоподобных приключениях. Он сразу же проникся доверием к этому американцу норвежского происхождения, которого воспринял как романтического героя. В ранней юности Хансен увлекался чтением приключенческих романов и, судя по его словам, именно те качества, которые превозносятся в этих романах, привлекли его к этому незнакомцу: он был очень силен и ловок в драках, что и доказал во время ночного столкновения с каким-то отребьем на Принцессегаде. (Дополнение к рапорту, сделанное полицией нравов. Именно в ту ночь уличный патруль нашел трех хорошо известных полиции драчунов, валявшихся на Принцессегаде, они были в бесчувственном состоянии и сильно избиты. Пострадавшие почти не помнили, что с ними случилось, но сказали, что подрались с каким-то неизвестным боксером, с которым они еще поквитаются, когда встретят его при подходящих обстоятельствах).

Кроме того Хельмер Стамсунд был заядлый игрок, он рисковал деньгами, словно ему было совершенно безразлично, выиграет он или проиграет, однако, как правило, он выигрывал. Он мог выпить очень много, но по нему этого не было заметно. С людьми он обращался жестко и свысока, и если вбивал себе что-то в голову, добивался своего, несмотря ни на что. Многие из его причуд обходились ему весьма недешево, но, видно, это его нисколько не заботило. Наверное, он знал много языков. Хансен видел, как он читал французские и русские газеты, а однажды вечером в порту был свидетелем, как Хельмер Стамсунд оживленно разговаривал с моряками из Неаполя.

Однако самое большое впечатление на падкого до романтических приключений Хансена произвел ореол таинственности, который окружал этого американца. Он не знал, где живет этот человек, но по случайным его словам заключил, что тот жил то в самых фешенебельных гостиницах Копенгагена, а то в жалких меблированных комнатах где-то на окраине. Американец появлялся неожиданно, а потом бесследно исчезал. Самое удивительное, он прекрасно знал все, что происходило в городе, а это для иностранцев вообще-то не характерно.

Хансен быстро догадался, что этот Хельмер Стамсунд не в ладах с законом, и даже сильно не в ладах, что он преступник мирового класса, именно такой, о каких он читал и какими восторгался. Поэтому, когда Стамсунд предложил ему обокрасть лавку ростовщика на Готерсгаде, Хансен нисколько не удивился, скорее был польщен, что этот великий человек оказал ему честь, пригласив участвовать в своем деле.

Способ, каким был произведен взлом и кража, вызвали у Хансена искреннее восхищение. (Здесь следователь полиции добавляет, что взлом на Готерсгаде свидетельствует о высоком мастерстве взломщика, преступление было совершено изящно — с помощью простых, но безотказных средств, которыми пользуются лишь самые ловкие профессионалы). Восхищение Хансена своим учителем значительно возросло, когда тот при дележе добычи почти ничего не взял себе. Большую часть краденного — деньги, часы, украшения и другие ценные вещи — он, не глядя, отдал Хансену. Среди краденных вещей был и револьвер с серебряной пластинкой на рукоятке.

Хансен помнил, где он спрятал или куда отвез краденное, и полиция уже нашла несколько вещей, которые, по словам Хансена, достались ему. Однако о некоторых предметах у полиции нет никаких сведений и можно предположить, что они остались у американца. По словам ростовщика, ни те, ни другие предметы особой ценности не представляли, что в известной мере подтверждается и показаниями Хансена.

Что же касается револьвера, Хансен сообщил следующее: однажды в одном танцевальном зале он выпил больше, чем следовало, и похвастался револьвером в присутствии фрекен Катрины, по прозвищу Катрина Гаванская, и двух ее подруг. Через несколько часов, на рассвете, он встретился в одном трактире с американцем. Как ни странно, американцу было известно о том, что произошло в танцевальном зале, хотя Хансен готов был поклясться, что американца там не было. Американец сказал ему: Ты дурак! Зачем ты хвастаешься револьвером, который любой может узнать? Нас с тобой поймают. Давай сюда этот револьвер! И Хансен отдал ему револьвер. Это случилось за два дня до происшествия в квартире обер-егермейстера Мильде.

План проникновения в квартиру господина Мильде был также разработан американцем. Хансену даже в голову не пришло, что можно не подчиниться его приказу, он был полностью под обаянием его силы. По-видимому, американец хорошо знал все обстоятельства жизни господина Мильде. Кроме того, у Хансена сложилось впечатление, что американец в Копенгагене был связан с какой-то автомобильной фирмой. Однажды вечером он пришел к Хансену и сказал, что знает одного богатого помещика, который приехал в Копенгаген чтобы купить автомобиль. Он имел в виду господина Мильде. Американец подробно объяснил Хансену, где и как живет господин Мильде. Еще он сказал, что господин Мильде завтра собирается уехать домой на новом автомобиле и потому деньги на автомобиль уже приготовлены и лежат у него дома. Американец дал Хансену изготовленные им ключи от садовой калитки и от двери веранды и подробно объяснил, что тот должен делать. Хансен приступил к операции вечером в половине одиннадцатого. У него и в мыслях не было, что это будет не обычная кража. Он бы ни за что в жизни не согласился на дело, которое могло окончиться убийством. Преступники договорились встретиться той же ночью, примерно в час.

Далее в рапорте следует описание ужаса, охватившего Хансена, когда он, проникнув в кабинет, обнаружил покойника, сидевшего в кресле, рассказ о его бегстве из этого злосчастного дома и о том, чем он занимался в последующие дни. Американец не пришел к Катрине Гаванской, и Хансен больше не видел его. Хансен считает, что убил господина Мильде именно американец, потому что он видел возле убитого тот самый револьвер.

К этому рассказу следственная полиция добавила несколько критических замечаний. Кроме того, сообщалось, что ни одна фирма, занимающаяся продажей автомобилей, не знала никого, подходящего под описание американца. Да и никакого заказа на покупку автомобиля от господина Мильде к ним не поступало. Желание приобрести автомобиль явно противоречило тому отвращению, какое этот богатый помещик испытывал к современному виду транспорта с его шумом.

На этом основании полиция заключила, что полученные от Хансена сведения представляют собой тонкое хитросплетение правды и лжи — феномен хорошо известный в криминалистике: признаваясь в наименьшем из совершенных преступлений, преступник старается скрыть свое более серьезное преступление.

Однако профессор Арвидсон, который уже десятый раз за вечер проштудировал этот полицейский рапорт, был убежден, что Хансен сказал правду. Он поверил каждому его слову. Но эти злосчастные пять тысяч английских фунтов? Зачем они понадобились господину Мильде?

Прошло немного времени, и люди постепенно перестали вспоминать об этом ужасном событии. И общественное мнение, и особенно близкие друзья господина Мильде, вначале были потрясены его смертью, поскольку всеми высказывалось предположение, что это убийство, однако полиция отнеслась к случившемуся сдержанной у всех создалось впечатление, будто у господина Мильде просто сдали нервы и он покончил с собой. Стоило кому-нибудь произнести его имя, и все разговоры тут же смолкали — страшная тайна его смерти не позволяла людям продолжать обычную беседу. Почтенный комитет, созданный для покупки знаменитого полотна Ван Дейка, провел свое заседание без господина Мильде. Вместо него председателем комитета был выбран банкир Гуггенхейм, который в короткой, но проникновенной речи охарактеризовал господина Мильде, как достойного, редкой души человека. Банкир прибавил, что если господин Мильде действительно оказался жертвой преступления, а это, к сожалению, не редкость в наши страшные времена, он надеется, что полиция сумеет обнаружить и поймать преступника. Музей приобрел картину и на золотой пластинке были выгравированы имена выдающихся представителей нации, которые способствовали приобретению этого шедевра. Имени господина Мильде среди них не было.

Молодой Торбен Мильде, служивший в посольстве в Южной Америке, телеграфировал домой, что вернется в Европу с первым же пароходом. Но господина Мильде похоронили в семейном склепе в Мариелюнде до его приезда. Торбен был единственный сын обер-егермейстера, и в его отсутствие никакие решения в связи с наследством, оставленным господином Мильде, не принимались. Госпожа Мильде хотела дождаться сына. До его возвращения они доверила дела управляющему имением и уехала к своим шведским родственникам в Энкло в Сконе, чтобы найти забвение от постигшего ее горя. Лето кончалось. Август выдался на диво жаркий, и Копенгаген, как обычно, совсем опустел. Но это один из самых приятных месяцев. В августе люди отдыхают и предаются безделью, веселые, жаждущие развлечений толпы приезжих оккупируют старый город, тогда как в его богатых кварталах стоит почти деревенская тишина. Разомлевшие от жары люди дружелюбно относятся друг к другу. Это месяц соломенных вдовцов, и жизнь столицы бывает окрашена особым беззаботным очарованием. Только в августе можно так приятно пообедать на террасе под сенью шелестящих деревьев. Только в августе бридж и виски со льдом доставляют столько удовольствия и заставляют забыть об опустевших семейных очагах, которые теперь выглядят так, словно их хозяйки уехали не отдыхать, а по стратегическим соображениям отступили со своих позиций. Буржуа, всегда строго соблюдающие приличия, отказались от своих кислых директорских мин, выходя на балконы, они подставляют лица солнцу и приветствуют коллег, греющихся на солнце на соседних балконах. Или же в каком-то сонном оцепенении ведут по телефону таинственные разговоры и обсуждают посещение ресторанов так, словно речь идет о важных финансовых операциях. Биржа затихает. Может, это самый прекрасный месяц в году, люди меняются, жизнь приобретает иные краски, Копенгаген как будто освобождается от долгих месяцев, заполненных тяжким трудом, и вступает в полосу беспечности и удовольствий.

Профессор Суне Арвидсон относился к числу тех, кто предпочел остаться на август в городе. Он объяснил это тем, что работа требует его присутствия, отчасти он и сам в это верил, но в то же время профессор признавался себе, что его удерживает в городе необъяснимое убийство господина Мильде. Это дело интересовало его и как психиатра. Оно заполнило всю его жизнь, он был буквально пленен им. Отказаться сейчас от этого дела было для профессора равносильно отказу от науки, от решения важных научных проблем. А это было против правил профессора Арвидсона. Загадочность убийства не давала ему покоя. Никогда раньше загадки криминалистики не привлекали его с такой силой. Случалось, его приглашали выступить в качестве эксперта по судебной медицине, но почти все дела, с которым он сталкивался, представлялись ему скучными и простыми. Он придерживался мнения, что решение любого преступления зависит исключительно от терпеливой рутинной работы специалистов и технических средств, какими они располагают, особой гениальности тут не требовалось. Теперь же он вынужден был признать, что столкнулся с загадкой, разрешить которую с помощью техники, имевшейся в распоряжении полиции, было невозможно. Действие этой драмы развернулось в буржуазной среде, не дававшей никаких нитей, за какие можно было бы ухватиться: скрытая враждебной тьмой, эта загадка казалась совершенно неразрешимой.

Итак, профессор Арвидсон остался в городе и без конца перебирал в голове всевозможные гипотезы. Он был частым гостем в полиции, но и там не мог получить удовлетворяющих его объяснений. Полиция топталась на одном месте и не сдвинулась с него ни на шаг после того, как был арестован Кнуд-Оге Хансе. Мнения в полиции разделились, одни считали, что Хансен солгал, другие, — что он сказал правду. Хансена без конца вызывали на допросы, но ничто не могло заставить его изменить свои показания. Полиция бросила все силы на то, чтобы обнаружить следы этого таинственного Хельмера Стамсунда. О его пребывании в Копенгагене, начиная с того утра, когда он встретился с Хансеном в «Погребке Рюдберга», и до того вечера, когда было совершено убийство, было известно более или менее точно. Многие видели его и даже говорили с ним в разных кафе или увеселительных заведениях. Но узнать что-либо о его жизни до или после этого отрезка времени, оказалось совершенно невозможно, словно до и после его появления на сцене царила пустота. Кроме того, не удалось узнать, где имённо этот человек жил. Полиция прочесала весь город, все гостиницы и пансионы, но нигде ничего не знали о нем. Удалось только установить, что за это время он неожиданно появлялся то за игорным столом, то на какой-нибудь пирушке, то в танцевальном зале, а потом снова бесследно исчезал. Откуда он приходил и куда исчезал, не знал никто.

Профессор Арвидсон ловил себя на том, что все время высматривает этого человека, хотя понимал всю бессмысленность подобных попыток. По тем описаниям, какие имелись в полиции, он составил себе точный портрет этого человека, он, как живой, стоял передним, словно профессор уже не раз видел его. Профессор много ходил по городу, посещал места, в которые раньше ему не пришло бы в голову заглянуть, и удивлялся, каким большим и новым оказался Копенгаген после того, как он начал пристально вглядываться в людей, его поражало, какие они все разные и незнакомые. В глубине души профессор упрямо продолжал считать, что этот человек все еще находится в Копенгагене и что именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте, следует искать ответ на эту загадку. Необъяснимое предчувствие чего-то страшного преследовало его, когда он летними вечерами бродил по улицам и думал: может, убийца господина Мильде сидит под пальмами какого-нибудь кафе на открытом воздухе или бродит под цветными фонариками Тиволи среди беспечной веселой толпы?

Торбен Мильде приехал в Копенгаген вечером 16 августа. Профессор Арвидсон в подробном письме, которое он послал в Антверпен навстречу Торбену, известил того о самых важных обстоятельствах смерти его отца. За ужином в «Англетере» профессор сообщил Торбену некоторые дополнительные сведения. Для Торбена тоже было загадкой, каким образом его отец мог оказаться жертвой убийцы. Профессор снова упомянул таинственные сто тысяч крон, полученных в английских фунтах, но Торбен лишь недоуменно пожал плечами. По всей видимости Торбен уже справился с горем, вызванным смертью отца, или, возможно, она не так сильно подействовала на него — ведь он уже давно пережил первую молодость и к тому же давно покинул отчий дом. Это был достаточно холодный, немного бесчувственный человек современного типа, чье доверие завоевать бывает не так-то просто. Во время разговора он проявил некоторое раздражение по поводу того, что теперь, по всей вероятности, ему придется отказаться от мысли продолжить образование за границей и вместо этого посвятить себе управлению большим имением отца.

Около половины двенадцатого они покинули ресторан и направились в дом господина Мильде на площади Святой Анны. Там следовало сделать кое-какие распоряжения, а Торбен хотел уже рано утром уехать к матери в Швецию. Начал моросить дождь, мелкий и частый, и оба господина подняли воротники плащей. По небу мчались тяжелые облака, на улицах было необычно темно, и от дождя, блестевшего на брусчатке мостовой, улицы выглядели особенно пустынными и безлюдными.

Недалеко от дома господина Мильде профессор Арвидсон заметил закрытое такси, ждавшее у края тротуара, в нем не было ничего подозрительного, но в последнее время профессор привык обращать внимание решительно на все. Мотор такси не был выключен, машина напряженно подрагивала, словно готовясь к прыжку.

У самого дома профессор обнаружил, что в квартире господина Мильде горит свет.

— В квартире вашего отца горит свет, — с удивлением сказал он.

— Должно быть, это Александр, — решил Торбен.

— Так поздно? Странно.

Он хотел осторожно открыть дверь своим ключом, но в эту минуту ее открыли изнутри и из темноты дома вышел какой-то человек.

Вообще-то нет ничего странного, если в это время суток из жилого дома кто-то выходит. Однако профессор Арвидсон был так удивлен светом, горевшим в комнате убитого, что даже такой пустяк неприятно подействовал на него.

Человек, вышедший из дома, был высокого роста и одет так же, как профессор и Торбен, в длинный, ниспадающий складками плащ, воротник которого тоже был поднят. На нем была широкополая шляпа, затенявшая лицо. На мгновение он остановился, пораженный неожиданной встречей. Словно для приветствия, он нерешительно поднял руку к полям шляпы. В это время дверь у него за спиной захлопнулась и щелкнул замок. Разглядеть его лицо было невозможно — оно было скрыто широкими полями шляпы, да и вечер был очень темный. Но когда он поднял руку, профессор Арвидсон заметил у него на пальце кольцо, блеснувшее от света далекого уличного фонаря. Процедив сквозь зубы что-то невнятное, незнакомец торопливо пошел по улице.

— Кто это? — спросил Торбен, удивленный тем, как внимательно профессор разглядывал незнакомца.

— Я тоже хотел бы это знать! — Профессор, не спуская глаз с уходящего, сделал несколько шагов вслед за ним. Теперь он хорошо видел, что тот высокий и сильный, ботинки его громко стучали о плиты тротуара. Ни разу не оглянувшись и не ускорив шага, незнакомец подошел к такси, ждавшему его поблизости. Там он наклонился к шоферу, сказал, куда ехать, и быстро сел в машину. Такси скрылось за углом, оставив облачко бензинового дыма.

— Вы знаете этого человека? — нетерпеливо спросил Торбен у профессора.

— Нет, но он вышел из нашего дома.

Торбен вздрогнул, словно ему было холодно в тонком плаще.

— Ну и что, ведь там живут и другие люди, — сказал он. — Художник еще не съехал? Наверное, это один из его друзей. Тоже богема. Сразу видно по его шляпе. Давайте же наконец войдем в дом!

Профессор Арвидсон отпер парадную дверь и зажег на лестнице свет. Покрытая ковром, старомодная лестница с красивыми перилами вилась до третьего этажа. Она тихонько заскрипела под их ногами. Профессор взглянул на недовольное лицо Торбена, который прятал от него глаза. Какие они все бесчувственные, эти новые современные люди, подумал профессор. Возвращается в дом своего детства, словно за время его отсутствия тут ничего не случилось. Или он просто не хочет показывать свои чувства и предпочитает скрывать их за внешним равнодушием и неприступной гордостью? Торбен же думал только о том, чтобы поскорей попасть в дом. За парадной дверью их ждал новый сюрприз. Дверь в квартиру обер-егермейстера была приоткрыта и в передней горел свет.

Дальнейшее произошло так быстро, что профессор и Торбен не успели обмолвиться ни словом. Торбен, засунув руки в карманы и не сняв шляпы, замер на пороге. Он оглядывался по сторонам, сердито и нетерпеливо. В прихожей находилась старая вдова Бербом, что держала цветочный магазин, и ее сын Александр, слуга господина Мильде. Александр лежал, откинувшись на спинку кресла. В руках он держал портьеру, сорванную им во время падения, карниз, на котором она висела, угрожающе болтался над дверью. Александр лежал неподвижно, он не шелохнулся и после того, как профессор с Торбеном вошли в переднюю. Лицо у него было белое, как мел, рот приоткрыт, в блуждающих глазах метался страх. Действия его матери, стоявшей рядом с креслом, только подчеркивали странный комизм этой сцены: вытирая слезы, она пыталась одновременно и поднять Александра на ноги и почтительно приветствовать вошедших господ.

Профессор Арвидсон схватил Александра за воротник и сильным движением поставил на ноги. Александр застыл с открытым ртом.

— Говорите же, что здесь произошло! — крикнул профессор.

Александр показал на открытую дверь передней:

— Он вышел через эту дверь.

— Человек в плаще и широкополой шляпе? — спросил профессор.

— Да.

— А что он здесь делал? — Профессор начал трясти Александра, словно хотел разбудить его.

— Не знаю, — испуганно всхлипнул Александр, — он вышел из кабинета, я хотел задержать его, но он ударом сшиб меня с ног и ушел. Больше я ничего не знаю, это правда… все так ужасно…

Профессор хотел броситься на улицу, но передумал.

— Такси, — пробормотал он. — Такси, теперь он уже далеко.

Он быстро прошел через квартиру к кабинету и с грохотом распахнул дверь. Нехотя и как будто нерешительно Торбен последовал за ним, отмахнувшись с неприязнью от приветствия верного слуги.

Легко было понять, что произошло в кабинете. У одной из стен стоял старинный секретер пятнадцатого века с инкрустацией замечательной работы. Секретер был открыт, и его содержимое перерыто. Секретер был опечатан так же, как сейф, письменный стол и другие вещи, однако теперь судебная печать была сорвана и болталась на шнурке. Насколько профессор мог судить, бросив взгляд по сторонам, все остальное было не тронуто. Все было в порядке и выглядело так же, как в то страшное утро. Профессор взглянул на кресло, в котором сидел покойный, и не мог подавить охватившего его неприятного предчувствия, к тому же на него тяжело подействовал спертый воздух этой полутемной комнаты.

— Что-нибудь украдено? — спросил Торбен, перебирая папки с бумагами. — Не знаю, кому это могло понадобиться — старые письма, документы о праве на имущество и эта семейная хроника… — Он вздрогнул, словно от холода. — Эта вечная семейная хроника, неугасаемая любовь старика. Почему вор вместо этого не вскрыл сейф, на мой взгляд, он выглядит куда привлекательней.

Удивленный еще больше этим равнодушием со стороны сына, профессор Арвидсон мрачно посмотрел на него:

— Это был не обычный квартирный вор. К тому же в сейфе нет таких ценностей, какие он мог бы реализовать.

— А вообще-то он украл что-нибудь?

— Не похоже.

— Как же он проник в дом?

Профессор осмотрел дверь веранды. Она была заперта изнутри и печать была нетронута.

— Думаю, через парадную дверь, — ответил он. — И поскольку замок не поврежден, он просто подобрал ключи. Пусть все так и остается до прихода полиции. Возможно, они найдут здесь отпечатки пальцев.

Торбен сморщился.

— Полиция? Но ведь ничего не украли? Во всяком случае, ничего ценного.

— Вы забываете, что речь идет о раскрытии более серьезного преступления, — ответил профессор.

— Да, вы правы…

Вдова Бербом и ее сын уже настолько пришли в себя, что могли рассказать о случившемся. Но знали они немного. Из своих комнат внизу они услыхали в кабинете шум и шаги и бросились наверх, чтобы узнать, в чем дело. В передней они наткнулись на незнакомца в широкополой шляпе, который вышел из кабинета. Они попытались остановить его, но он даже не взглянул на них. Когда Александр хотел загородить ему путь, он схватил Александра за шиворот, приподнял и бросил на кресло. И умчался, словно вихрь.

Профессор Арвидсон позвонил в полицию. Торбен слышал, что он говорил с человеком по фамилии Рист. Профессор повторил вкратце о несостоявшейся краже, но подробно описал незнакомца, вышедшего из калитки, и автомобиль, на котором тот уехал.

— Найти автомобиль будет нетрудно, — сказал профессор. — Это обычное такси. Шофер был в форме, у него темные усы…

Торбен нетерпеливо слушал этот разговор и громко зевал, он устал.

Возвращаясь в «Англетер», они почти не разговаривали друг с другом. У профессора было чувство, что Торбен что-то обдумывает. И он не ошибся.

— Вы все-таки уедете завтра утром? — спросил у него профессор у двери в гостиницу.

— Да, все-таки уеду. Но я встречусь с вами, как только вернусь из Швеции.

— Не думаете ли вы, что случившееся здесь сегодня настолько важно, что…

— Спасибо вам за вашу заботу, господин профессор, — ответил Торбен, — но мне противны все эти разговоры с полицией. Внимание общественности, которое невольно сопутствует этому делу, мне крайне неприятно. И, честно говоря, как бы это ни было печально, отец мой уже мертв и ему не поможешь. Мне надо подумать о матери.

— Вы правы, мертвых не вернешь.

На этом они расстались, и новый владелец Мариелюнда скользнул в крутящиеся двери гостиницы.

Профессор Арвидсон вернулся домой. На другое утро его рано разбудили два полицейских. Один из них был Рист.

— Я ночью нашел автомобиль, — сказал он. — Вы не ошиблись, это оказалось несложно. Высказали, что человек, который сел в такси на площади Святой Анны, был в темном английском плаще и большой широкополой шляпе?

— Совершенно верно.

— И что он был один?

— Да.

— А вот это уже не совсем верно, — сказал Рист. — Потому что в автомобиле его ждала дама.

Полицейский Рист, или как его звали Эневодд Рист, заслуживает того, чтобы о нем рассказали подробнее.

Сперва профессор Арвидсон с трудом выносил Риста, который был полной его противоположностью. Главное место в жизни профессора занимала работа, он никогда не терял времени даром. Профессор любил свою науку, был решительно равнодушен к внешним проявлениям внимания к своей особе и инстинктивно презирал любое проявление снобизма. Словом, он был из тех людей, которых в старой литературе называли столпами общества, с той только разницей, что ему были не чужды уравновешенность и открытость, свойственные людям уже нашего века.

Он не выносил лишь один тип людей, и Эневолд Рист относился именно к этому типу. Серьезный, сдержанный и холодный профессор был сам удивлен, обнаружив, что сумел преодолеть свою неприязнь к Ристу, а через некоторое время уже не мог без него обойтись. Объяснялось это прежде всего тем, что за непривлекательной внешностью Риста скрывалась незаурядная личность.

Эневолда Риста можно считать последним представителем не очень заметного, однако существующего типа одаренных людей конца девяностых годов прошлого столетия. В наши времена, отмеченные американизацией, спортом и двигателем внутреннего сгорания, он казался сошедшим со страниц какой-нибудь изящной комедии Оскара Уайльда и сильно отличался от современной молодежи, чья серьезная целеустремленность была слишком напыщена, чтобы этот талантливый человек мог разделить ее. Поверхностные наблюдатели назвали бы его безвольным декадентом. Одевался он с изысканной тщательностью, граничащей со снобизмом. (Профессор Арвидсон ужаснулся, когда подсчитал, сколько времени этот молодой человек тратит на свой туалет). Элегантность Риста подчеркивалась его личным вкусом, не совсем гармонировавшим со скучным английским покроем, который он обогащал неброскими, почти незаметными вкраплениями чего-то минувшего, чем-то напоминавшим Альфреда Мюссе. Должно быть, у Риста был хороший портной. Рист терпеть не мог спорт на открытом воздухе и разводил редкие растения. Танцевать он не любил как раз потому, что современные танцы представлялись ему разновидностью спорта. Вообще к движению он относился без удовольствия, однако всегда предпочитал пройти пешком, нежели воспользоваться трамваем или автомобилем. Все считали, что Рист никогда ничего не планирует, что он так любит свободное течение событий, что прихватывает часть ночи, лишь бы время тянулось подольше. Его часто видели в самых необычных ночных заведениях, всегда изящного, стройного с улыбкой мировой скорби на устах. Даже среди веселящейся толпы его окружал холод благородного одиночества. Об обедах, которые Рист давал для избранных, ходило много слухов, он не стеснялся посещать самые фешенебельные кухни и изучать постановку дела. Шеф-повара самых знаменитых ресторанов с уважением относились к его оценкам и замечаниям. Он одинаково часто посещал и научные библиотеки города и винные погреба, но редко бывал в театрах. Рист хорошо знал Шелли, но даже не подозревал о существовании Чаплина. Трезвая жизнь и тренировки не привлекали его, он с удовольствием прибегал к искусственным стимуляторам. Он любил старое английское виски, поданное в маленьких граненных рюмках. Если ему требовалось полное одиночество, он находил его у стойки бара, где мог просиживать часами, разглядывая в задумчивости свои башмаки. Бутылки с разноцветными этикетками, закрывавшие стену бара, точно фантастические цветы, подчеркивали бледность его лица. Для завершения характеристики Риста следует сказать, что дам он раздражал, однако они толпились вокруг него, хотя он таил загадочное молчание о своих приключениях, как благородный и набожный Атос из «Трех мушкетеров».

— Он просто дрянь, — сказал себе профессор Арвидсон, когда первый раз двадцать минут поговорил с Ристом, и его удивило, что старший инспектор так ценит этого человека. Но по мере того, как профессор ближе узнавал Риста, ему становилось ясно, что Рист не так прост, как могло показаться с первого взгляда. Свое мнение Рист всегда излагал в безукоризненно вежливой форме. Опираясь на какое-нибудь неясное обстоятельство, он одним быстрым и глубоким замечанием умел обрисовать самую сложную ситуацию.

Профессор так и не мог понять, какой, собственно, пост Рист занимает в полиции. Так или иначе, но это был какой-то таинственный пост, даже в стенах полиции его мало кто знал, и старший инспектор настоятельно советовал профессору поменьше распространяться об этом.

— Он сам выбрал свой способ действий. И этот способ действия уже принес блестящие результаты. К нему все питают безграничное доверие, и именно поэтому он всегда осведомлен обо всем. Люди считают его бездельником, шалопаем, примером элегантности и вкуса. Он бывает повсюду, все видит и слышит, всех знает. Его внешняя праздность приносит неоценимую пользу полиции такого большого города, как Копенгаген.

В конце концов профессору Арвидсону почти против воли пришлось ближе познакомиться с этим молодым щеголем. Рист тоже проявлял интерес к убийству господина Мильде, но это был какой-то несерьезный, поверхностный интерес. Шли дни, и профессора все больше и больше занимал этот загадочный полицейский. Может, именно таинственность, которая его окружала, и привлекала к нему профессора больше всего. В конце концов он уже не хотел знать о Ристе ничего, кроме того, что уже знал: Рист был, по-видимому, очень богат и страдал сплином.

Пока профессор быстро расправлялся со своим завтраком, Рист объяснял ему, сидя в кресле напротив:

— Найти такси, которое в определенное время видели в том или другом месте города, обычная рутинная работа, и она тесно связана с непосредственной и скучной работой сыщиков. Решить эту задачу можно в течение часа, обычно бывает достаточно позвонить по, телефону в различные парки, но сегодня это заняло немного больше времени, потому что шофер, к счастью, попал в небольшую аварию.

— К счастью? — удивился профессор, поднимая глаза от яйца всмятку и гренок.

— Да. Поэтому он вернулся в свой гараж только в половине пятого утра. Его фамилия Сёренсен, если это представляет для вас интерес? Нет, ну ладно. Итак, вчера в одиннадцать вечера в машину Сёренсена сел господин в широкополой шляпе. Вор, если хотите. Он велел ехать на площадь Святой Анны и остановил машину на углу, где вы ее и видели. Там на углу его ждала какая-то дама, высокая, темноволосая дама в плаще, на ней был соломенный капор или соломенная шляпка. Больше шофер ничего не мог сказать об этой даме. Словом, эта встреча была назначена заранее. Дама села в такси, она ждала там, пока неизвестный господин нанес визит в кабинет господина Мильде. Тем временем вы и господин Торбен Мильде прошли мимо. Но в темноте автомобиля вы, конечно, не заметили дамы. Между прочим, господин профессор, я им восхищаюсь.

— Кем?

— Этим человеком в широкополой шляпе. Он действовал необыкновенно дерзко. Ведь он не мог знать, что в квартире никого нет. Представьте себе, что вы сами могли бы находиться там в одной из комнат. Но к счастью для вас, вас там не было.

— Почему, к счастью?

— Человек, который действует так, как этот преступник, не раздумывая уберет со своего пути любую помеху. Он искал что-то определенное и пустил бы вход силу, лишь бы овладеть этим. Кто знает, что он там искал, наверное, какой-нибудь документ.

— А он его нашел?

— Этого мы не знаем. Сегодня ночью мы тщательнейшим образом обшарили всю квартиру, но насколько мы понимаем, там не пропало ничего ценного. Однако мы не знаем, какие документы хранились в секретере господина Мильде. Этот человек не обычный вор. Мы с вами оба понимаем, кто он.

— Да, это убийца. Но что о искал?

— Очевидно, какой-то документ, который мог навести нас на его след и которым он хотел завладеть любой ценой. Это был, безусловно, важный документ, потому что преступник рисковал жизнью, чтобы найти его. Странно думать, господин профессор, что человек, которого вы вчера встретили у калитки и на которого смотрели с таким любопытством, мало того, что был убийца господина Мильде, но и имел при себе несомненное доказательство своего преступления.

Профессор вздрогнул от какого-то неприятного чувства. Он посмотрел на Риста. Шалопай снова напустил на себя тот вид, с которым профессор так и не мог примириться: глуповатая маска скрывала обидную иронию. Рист сидел, небрежно откинувшись в кресле и держа на колене шляпу и перчатки. После бессонной ночи лицо у него было почти серое, глаз за стеклом монокля казался неестественно большим и глупым, словно Рист был продуктом вырождения не одного поколения.

— Вы забыли сказать мне, куда поехала эта пара, — раздраженно заметил профессор, — а ведь вам это должно быть известно.

— Они поехали по Страндвейен к Павильону Туборга, — ответил Рист. — Вас это не удивляет? Однако Павильон был закрыт и свет в нем погашен. Поблизости не было видно ни одного человека, ведь шел дождь. Господин расплатился с шофером, дал ему щедрые чаевые, взял свою даму под руку и они пешком скрылись в боковой улице, которая вела к железнодорожному вокзалу. Тут-то и произошло счастливое для нас событие: когда шофер хотел развернуть машину, у него заглох мотор, и ему пришлось задержаться, чтобы исправить неполадки. Полчаса спустя высокая темноволосая дама проехала мимо него по направлению к центру города. Она ехала в трехместном синем спортивном автомобиле, по описанию шофера это был МАФ. Шофер определенно узнал эту даму. За рулем сидел мужчина в желтом плаще и клетчатой английской спортивной кепке. Я спросил у Сёренсена, узнал ли он в этом человеке господина в широкополой шляпе, но Сёренсен не мог утверждать, что это был он.

— Конечно, это был он, — убежденно сказал профессор. — Он просто сменил костюм.

Рист пожал плечами и продолжал:

— Благодаря показаниям полицейского патруля, мне удалось проследить путь этого автомобиля по городу.

Профессору Арвидсону стало трудно дышать от напряжения:

— Если б мы могли найти этот автомобиль! — воскликнул он. — Господин профессор, вы уже допили кофе? — спросил Рист.

Арвидсон кивнул.

— И доели яйцо?

— Что вы хотите этим сказать?

— Тогда будьте любезны, взгляните в окно. Автомобиль, о котором мы говорим, стоит на улице недалеко от вашего дома.

Профессор быстро подошел к окну. И верно, на улице стоял серый спортивный автомобиль. В ту минуту в нем никого не было. Несколько ребятишек с любопытством разглядывали красивую машину. Дождь перестал, улица купалась в ослепительных лучах солнца.

Ничего не понимая, профессор повернулся к Ристу, который стоял рядом с победоносным и немного насмешливым видом.

— Вы продолжаете настаивать, что мужчина, который ночью вернулся в город по Страндвейен в этом сером автомобиле, был тот самый, который вчера вечером проник в квартиру господина Мильде?

— Но дама-то была та самая, — неуверенно сказал профессор. — Дама в коричневой соломенной шляпке… А ее спутник, мог быстро переодеться. Что говорит шофер Сёренсен?

— Он узнал даму, в этом он не сомневается. А вот в отношении мужчины он не уверен, ведь на нем не было широкополой шляпы.

— Но откуда вы знаете, что автомобиль на улице тот самый, в котором они ехали?

— Я ведь уже объяснил вам, что установить это очень просто. Этот автомобиль видел полицейский у Трианглен. Потом на него обратил внимание полицейский на Фаримагсгаде, потому что он ехал с очень большой скоростью. Но было слишком темно и полицейскому не удалось рассмотреть номер. А на Ратушной площади этот автомобиль произвел настоящий переполох. Он чуть не врезался в лошадь извозчика, который выехал на площадь. Постовой полицейский хотел остановить автомобиль, но шофер не обратил на него внимания, дал газ и умчался по Вестербругаде. Однако на Ратушной площади горели все фонари и постовому удалось запомнить и записать номер. Признайтесь же теперь, нам ничего не стоит выследить автомобиль, если мы знаем его номер. В четверть девятого я нашел этот автомобиль, стоявшим перед «Англеттером». Он ждал у подъезда. Десять минут спустя из гостиницы вышел его владелец.

— Тот человек, которого мы видели ночью? — нетерпеливо спросил профессор.

Рист пожал плечами.

— Не знаю. Во всяком случае теперь он не был одет, как спортсмен. Скорее, как англичанин. Его сопровождал господин, с которым я был знаком несколько лет назад. Это Торбен Мильде.

Профессор вздрогнул.

— Как видите, — продолжал Рист, — несмотря ни на что, нам удалось проследить определенные связи в этом деле, соединить отдельные звенья. Господин, похожий на англичанина, сел за руль, а Торбен Мильде занял место рядом с ним. Оба были в отличном расположении духа и оживленно о чем-то беседовали. По тому, как уверенно наш герой вел машину на большой скорости, я заключил, что он превосходный шофер. Я ехал за ними в открытом такси. Поскольку в спортивном автомобиле ехал Торбен Мильде, я нисколько не удивился, что господа направились на площадь Святой Анны. Сначала я предположил, что они хотят навестить вас, господин профессор, но я ошибся.

Профессор Арвидсон задумался.

— Торбен, — растерянно пробормотал он. — Торбен Мильде… — Профессор взглянул на часы. — Но ведь он должен был уехать рано утром…

— Если предположить, что человек в спортивном автомобиле и вчерашний вор — одно и то же лицо, и если предположить, что вчерашний вор побывал здесь, чтобы уничтожить следы другого, более серьезного преступления, то можно прийти к весьма поразительному выводу: убийца господина Мильде в настоящую минуту находится внизу в квартире господина Мильде и дружески беседует с сыном убитого.

— Но это невозможно! — воскликнул профессор. — Это неслыханная дерзость!

Рист крутил шнурок от монокля, хитрое выражение его лица могло свидетельствовать о том, что он знает больше, чем сказал. Растерянность профессора, судя по всему, занимала его.

— А он похож на человека, про которого говорил задержанный Хансен? — спросил профессор. — На того таинственного американца норвежского происхождения, который исчез сразу после убийства?

— На человека с осколочным шрамом на лице? Нет, не похож. У этого на лице нет никаких шрамов. Но, судя по всему, он иностранец, правда, скорее англосакс, чем американец. Если мы хотим, чтобы наша гипотеза оказалась верной, нам надо исключить из нее этого американца.

— Но ведь все так явно сходилось на этом американце!

— Тогда надо исключить того человека, который сидит в квартире господина Мильде.

— Однако вчерашний вор вполне мог быть тем самым американцем, — упрямо настаивал профессор. — В темноте я не видел его лица. А человек, который в спортивном автомобиле вернулся в город, может, совсем не тот, который уехал с дамой на такси…

— Правильно. Но тогда согласитесь, что только совершенно невероятный случай позволил серому спортивному автомобилю запутаться в петлях нашей таинственной истории. Нам видна только внешняя сторона событий, господин профессор.

— А вы сами как считаете?

— Я держусь американца со шрамом на щеке. Если бы мы нашли его, мы нашли бы и убийцу.

— Значит, нет нужды тратить время на того господина, что сидит в квартире господина Мильде? Должно быть, он старый друг Торбена.

— Стоп, стоп! — Рист предостерегающе поднял руки. — Я как раз хотел бы побольше разузнать о нем. Мне он совершенно неизвестен. Вы должны спуститься и поздороваться с Торбеном, господин профессор, раз уж он снова оказался здесь. Там вы встретитесь с этим господином…

— Я сейчас же иду вниз! — Профессор схватил свою шляпу. — А вы пойдете со мной?

— Нет. Вы ведь знаете, как я не люблю знакомиться с новыми людьми.

— Хитрец! — мягко упрекнул его профессор. — Вы просто не хотите, чтобы они вас видели! Мы с вами встретимся позже?

— Я позвоню вам в клинику, — ответил Рист и разлегся в большом кресле. — Из вида я вас не выпущу. У меня предчувствие, что сегодняшний день окажется для нас весьма важным. А я очень устал, ночью не сомкнул глаз ни на минуту. Если позволите, я отдохну в вашем замечательном кресле.

— Все-таки ваша работа не такая легкая, — заметил профессор.

— Какая работа? — тихо проговорил Рист, словно в полудреме.

— Искать автомобили.

Рист вдруг открыл глаза.

— Вы и вправду думаете, что этой ночью я занимался только автомобилем?

— А чем же еще, дорогой друг?

— Вы забыли даму, — ответил Рист. — Я искал даму в соломенной шляпке.

— И нашли?

— Нет.

Рист снова закрыл глаза. Профессор Арвидсон некоторое время стоял и смотрел на него. Было похоже, что молодой человек уже спит. Потом профессор услыхал на лестнице голоса. Поняв, что Торбен и его гость покидают квартиру господина Мильде, он бросился вниз. Его от них разделял целый пролет, в неярком свете, падавшем из окна, он видел их тени. Они о чем-то оживленно беседовали. Профессор узнал голос Торбена, но и голос его друга тоже показался ему знакомым. Он догнал их уже на улице. Торбен сердечно поздоровался с профессором и представил ему своего друга. Профессор вздрогнул, когда увидел лицо этого человека. Это был антиквар Хенглер. Произошла заминка, оба были одинаково удивлены этой встречей, потом Хенглер схватил руку профессора и рассыпался в явно преувеличенных приветствиях. Торбен понял, что оба господина уже знакомы. Хенглер, как обычно, был оживлен, говорил открыто, свободно, в соей обычной уверенной манере. Торбен так любезен, что обещает показать ему кое-что из сокровищ, собранных его отцом, особенно интересны несколько миниатюр, ценность которых трудно преувеличить. И еще старые китайские украшения. Господин профессор, должно быть, их видел? Нет, профессор вообще их не заметил. Хенглер сказал, что они хранились в большом шкафу эпохи Ренессанса, который стоит в кабинете.

— В кабинете?.. — рассеянно повторил профессор. — В комнате покойного…

— Да, а теперь мы с Торбеном намерены вечером поужинать в «Фениксе». Не окажете ли вы нам честь, господин профессор, поужинать вместе снами?

Профессор взглянул на Торбена, и тот понял его вопросительный взгляд.

— Я отложил отъезд на завтра, — объяснил Торбен, — позволил уговорить себя.

Вовремя этого разговора профессор невольно отмечал про себя необъяснимые связи. Неожиданная встреча как будто обрушила лавину странных образов. Имя Хенглера вызвало в памяти тот страшный день. Профессор снова увидел сцену в музее, когда все ждали господина Мильде и вдруг услышали сообщение, что господин Мильде убит в кресле у себя дома. Накануне убийства Хенглер обедал с господином Мильде… Это обстоятельство, которое непосредственно предшествовало убийству, как будто связало Хенглера с этим страшным событием. До сих пор в голове у профессора царил сумбур, но теперь он чувствовал, что в его сознании рождается что-то новое — предчувствия, догадки… Жуткое подозрение, всплывшее ниоткуда, вдруг поразило его: а кто он, собственно, такой, этот антиквар Хенглер? У профессора возникло безумное желание чем-нибудь сбить с толку этого незнакомца, смутить его. Он внимательно посмотрел на Хенглера, как обычно смотрел на своих пациентов, и сказал:

— У вас замечательный автомобиль, господин Хенглер, но вы ездите с недопустимой скоростью.

Хенглер оторопел:

— Что вы хотите этим сказать?

— Я видел вас нынче ночью.

— Правда? — Хенглер громко рассмеялся при воспоминании о ночном происшествии. — Да, это была настоящая гонка. Вы, стало быть, видели меня на Ратушной площади?

— Нет.

— На какой-нибудь улице?

— Нет, в Хеллерупе. И вы были в машине не один.

Хенглер уставился на профессора. Секунду он напряженно наблюдал за ним. Потом по его лицу скользнула веселая, почти фривольная улыбка. Он шутливо, дружески похлопал профессора по плечу:

— Хорошенькая девушка? Правда? Так вы присоединитесь к нам сегодня вечером?

— С удовольствием. — Профессор сам был смущен своей внезапной выходкой.

Хенглер сел в автомобиль и уехал, махнув рукой на прощание. Профессор Арвидсон остался наедине с Торбеном.

— Вы очень странно говорили с господином Хенглером, — довольно резко заметил Торбен, он и не скрывал своего неудовольствия.

— Странно?.. Вам так показалось?

Они медленно шли по улице.

— А почему? — спросил профессор.

— Мне почудился за вашими словами какой-то тайный смысл.

Профессор промолчал. Через минуту Торбен спросил:

— Вы скоро уезжаете в деревню, господин профессор?

— А почему вас это интересует?

— Честно говоря, мне кажется, что вы слишком близко к сердцу приняли смерть моего отца. Вам следует беречь нервы, вы — врач, должны понимать, к чему это может привести. Постарайтесь все забыть, господин профессор. Я ведь говорил вам, что мертвых не воскресить!

Опять это…

Он не хочет, чтобы тайна раскрылась, подумал профессор Арвидсон.

Профессору Арвидсону не хотелось идти на этот ужин, но он понимал, что должен на нем присутствовать. Он никогда не любил дружеских встреч в общественных местах, и если иногда посещал их, то только с близкими друзьями, отношения с которыми сохранились у него со студенческих лет. Конечно, он давно знал Торбена Мильде, но все-таки его общество несколько тяготило его, они были слишком разные, к тому же новый владелец Мариелюнда напускал на себя холодность, которая выглядела даже враждебно. Мало того, профессор вдруг перестал испытывать симпатию к антиквару Хенглеру. Это раздражало его тем более, что он никак не мог найти причины, заставившей его изменить свое отношение к этому крупному торговцу произведениями искусства. Он только чувствовал, что Хенглера следует опасаться. Профессор терялся перед открытостью и дружелюбием антиквара и не мог избавиться от необъяснимого чувства, что именно за этой открытостью скрывается нечто темное и опасное. Словом, он явился на ужин, чувствуя себя лишним и понимая, что его терпят только из вежливости. Торбена раздражает, что он все время возвращается к смерти его отца. Так, может, Торбен все-таки прав? Может, ничего уже не поделаешь? В полдень у профессора состоялась короткая беседа со старшим инспектором, который немного утешил его сообщением, что никаких новых обстоятельств по делу раскрыто не было и, очевидно, им остается только пойти простейшим путем и привлечь задержанного Хансена к суду на основании имеющихся улик. На основании этих улик ему и будет вынесен приговор.

Однако ужин в «Фениксе» приятно поразил профессора. Хенглер показал себя заботливым и внимательным хозяином. Он заказал все заранее и проявил при этом тонкий вкус, изысканное французское вино было как раз нужной температуры, и в честь шведского профессора ужин начался с бутербродов, благородные деликатесы которых самым приятнейшим образом украсили трапезу. К ним полагалась и водка, знаменитая старинная шведская водка, охлажденная на льду, была последним штрихом к этому превосходному ужину. Торбен не скрывал своего удовольствия и сделался особенно разговорчивым, он принадлежал к тому типу людей, которые, пожив в изгнании, научаются ценить красиво накрытый стол и видят в нем выражение внимания к человеку. Когда же подали коробку с сигарами в оригинальной упаковке и ароматный дым кольцами устремился к потолку, негромкий разговор принял самый доверительный характер. Говорили о редком интересе к искусству покойного господина Мильде — профессор не понял, каким образом разговор незаметно зашел именно на эту тему, но позже сообразил, что именно Хенглер ловко направил его в это русло.

Профессор понимал, что Хенглер с удовольствием запустил бы руки в оставшуюся после господина Мильде коллекцию произведений искусства, но умело скрывает свое нетерпение. Пока что Хенглер и Торбен пришли к согласию, что признанный авторитет и знания Хенглера должны помочь разобраться в оставшихся ценностях. Но кроме этой ни к чему не обязывающей договоренности, Торбен не хотел принимать никаких решений. У него было достаточно времени, он наслаждался ужином и не желал связывать себя скороспелыми обещаниями, любые проявления настойчивости и нетерпения отскакивали от него, как горох от стенки.

— Все, кто знали моего отца, знали, что он был человек застенчивый и старался не попадать в центр внимания. Он прилагал все силы и способности, управляя доставшимся ему наследством и родовым имением. Этого ему было достаточно. Я тоже полагаю своей главной задачей оставить после себя цветущее имение, отдав ему все отмеренное мне время. Я, уважаемые господа, придерживаюсь того мнения, что мои знания и жизненный опыт, приобретенный мною за границей, обогатят мою жизнь в провинции. Не думаю, что по натуре я склонен к каким-либо хобби, но, разумеется, я тоже не откажусь от интереса к искусству, однако лишь в той степени, в какой он будет соответствовать духу просвещенного дворянина. Полагаю, что мой отец немного смущался своей любви к искусству. Такое хобби, подобно любовнице, может далеко завести человека. Но мой отец был слишком сдержан, чтобы позволить этой страсти отразиться на своих поступках. Он скрывал самые сильные проявления этой страсти. Я думаю, в Мариелюнде есть произведения, о которых никто даже не догадывается.

— Во всяком случае, всем известно, что ваш отец пел себя иногда крайне таинственно, — заметил Хенглер. — Никто не знал точно, что он приобретает. Никто не знает сегодня всей его коллекции. Ото говорит о редком даре вашего отца: он собирал свою коллекцию ради самого искусства.

— Он так боялся, что его страсть станет достоянием общественности, — продолжал Торбен, — что отвел для нее в Мариелюнде три большие комнаты. Они всегда заперты. Никто не имеет права туда заходить. Там и хранятся многие из его самых ценных приобретений.

— Вот вам еще одно свидетельство тонкости его натуры, — сказал Хенглер. — Ваш отец не хотел выставлять произведения искусства перед профанами. Вы даже не представляете себе, как легко равнодушные, недалекие люди могут ранить настоящего знатока искусства.

Торбен углубился в свои воспоминания:

— Помню один случай, — сказал он, — у нас в имении работали какие-то работники, по недоразумению они чуть не попали в эти комнаты. Вышел большой скандал. Я никогда не видел отца таким разгневанным. А ведь это были простые люди, которые и знать не знали ни о каком искусстве. Нельзя же сердиться на людей за их неведение.

— Семья тоже не заходила в эти комнаты? — спросил профессор.

— Нет, никогда, да мы и не пытались, особенно после того случая. Мы считали это безобидной прихотью отца и уважали ее. Представители древних родов часто имеют разные прихоти.

— Но теперь-то вам, должно быть, не терпится заглянуть в те комнаты?

— Нет, дорогой профессор, у меня нет такого желания, — ответил Торбен. — Мне это не более интересно, чем прочесть нашу родословную, составленную отцом. Боюсь, что все это мне скучно. Отец, наверное, выразил свою волю относительно коллекции, как и всего остального, и я, безусловно, отнесусь к ней с глубоким уважением. Отец любил порядок во всем.

— Но вы, господин профессор, — вмешался Хенглер, насмешливо улыбнувшись Арвидсону, — вам, конечно, не терпелось бы открыть эти запертые комнаты в Мариелюнде?

— Также как и вам, господин Хенглер, — парировал профессор.

— Не знаю, можно ли нас сравнивать. Я фанатично предан искусству. Вы же, напротив, предпочитаете нечто иное — вас привлекает тайна, не открытая суть вещей и событий.

— Возможно.

— По этой причине, — продолжал Хенглер, — вас так мучает, что это грустное дело до сих пор не раскрыто. Из ваших слов я понял, что вы поддерживаете связь со старшим инспектором. Если не ошибаюсь, преступник так и не найден?

Профессор кивнул и украдкой взглянул на Торбена, который молча наблюдал за огоньком своей сигары. Хенглер продолжал теплым и проникновенным голосом:

— По опубликованным приметам я понял, что полиция ищет определенного человека, американца норвежского происхождения, которого весьма легко узнать.

— Но он скрылся, — заметил профессор.

— Да, бесследно пропал, я читал об этом. Однако нельзя исключить возможность, что этот человек все еще находится в Копенгагене.

— Полиция не исключает такую возможность.

— Значит, делаются серьезные попытки поймать его?

— Что вы имеете в виду?

— Представим себе, что в городе есть человек, который знает его местонахождение…

— Кто он, назовите его нам!

— Это все только предположения. Его, безусловно, знает задержанный Кнуд-Оге Хансен. Выпустите его на свободу, и он рано или поздно захочет встретиться со своим напарником. Думаю, однако, что полиция не решится на такой эксперимент. Легко может случиться, что и этот преступник ускользнет из ее сетей. В большом городе так легко скрыться. Преступники не должны покидать больших городов. В любом другом месте они будут на виду.

— Значит, вы полагаете, что этот» человек все еще в Копенгагене?

— Да, я так думаю. — Ханглер вдруг с участием обратился к Торбену. — Простите, вам, должно быть, неприятно слушать наш разговор? Это неосмотрительно с нашей стороны.

Торбен не ответил, он налил и выпил полную рюмку. В это время к ним подошел метрдотель и шепнул несколько слов профессору Арвидсону. Профессор извинился и встал из-за стола. Какой-то господин хочет что-то сказать ему. Он ждет профессора в вестибюле. Это был Рист.

— Хельмер Стамсунд все еще в Копенгагене, — сказал он профессору. — Его видели сегодня ночью.

Хельмер Стамсунд, человек со шрамом от осколка гранаты. Напарник Кнуда-Оге Хансена, о котором они только что говорили.

Это сообщение сильно взволновало профессора Арвидсона, не столько тем, что в нем содержались сведения о пропавшем преступнике, сколько тревогой и нетерпением, звучавшими в голосе Риста. Они словно предупреждали об опасности. После разговора за столиком профессор был возбужден и нервы его были напряжены. Антиквар Хенглер проявил странную настойчивость, говоря об убийстве, это было нетактично по отношению к Торбену, а нетактичностью Хенглер вообще-то не страдал. Он сказал, что убийца еще в городе. И говорил так убежденно… Профессор даже ощутил; что убийца где-то рядом, это было как озарение… И вдруг приходит Рист и говорит, что его видели нынче ночью… Этот таинственный убийца, скрывавшийся в джунглях большого города, словно приблизился, стал отчетливей, у профессора возникло предчувствие, что вскоре он встретится с ним, увидит его лицо…

— Где? — спросил он. — Где его видели?

— В четыре утра он зашел в тайный игорный дом в западной части города, который называется «Колорадо». Вы его знаете? (По лицу профессора мелькнула нетерпеливая гримаса отвращения). Я так и думал. А вообще-то там собирается очень даже приличная публика, иностранцы, богатые горожане, это закрытый клуб для избранных. Человек, не знающий пароля, туда не попадет. А пароль постоянно меняется. Так вот, он появился там в четыре утра, занял место за игорным столом и в течение получаса обыграл всех. Потом ушел. Хозяин клуба был в отчаянии, потому что играть больше было не на что. Он сам рассказал мне об этом американце, ему бы не хотелось, чтобы этот человек еще раз наведался в его небольшое заведение. На Стамсунде был темный костюм из английской ткани. Все обратили внимание на его дорогое кольцо с бриллиантом и на черный галстук с белыми прожилками, заколотый красивой булавкой с жемчугом.

— И хозяин клуба узнал его? Почему же он не позвонил в полицию?

— Этот клуб, — с невозмутимой серьезностью продолжал Рист, — такой закрытый, что там даже нет телефона. Это связано с тем, что клуб часто переезжает с места на место. Полагаю, что хозяин все-таки мог выбежать на улицу и позвать полицию, когда понял, какой поворот приняло дело. Он вообще-то не из нервных, но тут сплоховал. Однако похоже, что наш друг убийца раскусил его, потому что вдруг собрался и ушел. Раскланялся с оторопевшими игроками и ушел. У них создалось впечатление, будто он растратил все деньги и зашел в «Колорадо» за новыми. Легко, играючи, изящно, с извинениями перед ошеломленной публикой. Это на него похоже.

— А сейчас? Есть ли у вас какие-нибудь его следы?

— Никаких.

Профессор был в полном недоумении.

— Но зачем вы рассказали мне эту историю именно сейчас? — спросил он. — Вы хотите встретиться с Торбеном Мильде?

— Нет, — решительно отказался Рист и добавил задумчиво, вполголоса, словно обращаясь к самому себе: — Мне хотелось взглянуть на ваше общество, на этих господ, при хорошем освещении. Некоторое время я наблюдал за ними. Какой приятный человек этот Лоренцо Хенглер, вам так не кажется? Сердечный, благородный, с хорошими манерами.

— Да, — нерешительно ответил сбитый с толку профессор.

Вдруг Рист отвернулся и пригнул голову, словно хотел спрягаться.

— Это Торбен, — прошептал он.

В стоявшем у стены зеркале профессор увидел, как мимо прошел Торбен. Профессор хотел обернуться к нему, но его остановила настороженность и искреннее удивление, написанные на лице Торбена. Потом его образ исчез в зеленоватой глубине зеркала. Скрипнула дверь. Торбен вернулся в ресторан.

Рист выпрямился.

— Здесь слишком много зеркал, — проговорил он.

— Возле вашего столика тоже есть зеркало, господин профессор. Вы сидели спиной к нему.

— Я его не заметил.

— А вот Лоренцо Хенглер сидел к нему лицом и мог наблюдать за всем, что происходит в зале. Вам он не показался сегодня немного рассеянным?

Профессор не успел ответить на столь неожиданный вопрос, как Рист вдруг протянул ему руку:

— Вы должны идти, — быстро сказал он. — Вас ждут.

Он покинул профессора и скрылся в смежном кафе.

Профессор смотрел ему вслед. В тот вечер он заметил в Ристе какую-то грусть и даже что-то значительное, противоречащее его обычному легкомысленному и насмешливому тону. Профессор подумал, что Рист выпил лишнего, ему было трудно понять этого человека.

Он вернулся к своему обществу. По обрывкам разговора он уловил, что интерес к встрече уже" утрачен и она близится к концу. Было поздно, и гости за соседними столиками начали постепенно расходиться. Торбен выглядел усталым. Словно для того, чтобы продолжить разговор, он спросил:

— Кто был тот господин, с которым вы разговаривали в вестибюле? Мне он показался знакомым.

Эх, дружок, тебе меня не провести, подумал профессор. Я же видел в зеркале, что ты сразу узнал его.

— Случайный знакомый, — ответил он Торбену.

— Наверное, один из ваших пациентов?

— Нет, — коротко ответил профессор.

— А как его зовут? — вдруг спросил Торбен.

— Рист.

— Ри-ист? — протянул Торбен.

— Да, Эневолд Рист.

— Эневолд Рист, в самом деле? Значит, теперь его зовут так?

— Что значит теперь? — удивился профессор. — Разве раньше его звали иначе?

— Нет, нет, — спохватился Торбен, — я спутал его с другим человеком. Этого я не знаю. Меня просто привлекло его случайное сходство с одним моим знакомым. Чем он занимается?

— Ничем, насколько мне известно, — ответил профессор.

— Значит, у него есть деньги.

— Безусловно.

— Рад за него, если это так. Простите, господа, я порядком устал, а поезд идет завтра очень рано.

Пока они еще сидели за столиком, Рист вернулся из кафе и снова внимательно оглядел троих господ, расположившихся в глубине ресторана. Никто не умел держаться в общественных местах с таким глубоким и откровенным равнодушием к тому, что происходит вокруг, как Рист, его вроде ничто не интересовало, с сонным видом он бродил по всем злачным местам, и эта безграничная свобода как будто делала его невидимым и неуловимым для всех.

Вскоре после ужина он, укрывшись в тени одного из домов на Бредгаде, наблюдал, как компания распрощалась у подъезда ресторана. Профессор направился домой на площадь Святой Анны, а Торбен и Хенглер медленно пошли по направлению к Конгенс Нюторв. Возле «Англеттера» они расстались. Хенглер сел в автомобиль и поехал по Эстергаде. Рист знал, что он остановился в гостинице «Король Фредрик».

Рист шел не спеша. Вечер был прохладный, весь день дул сильный ветер, но теперь он утих и город наслаждался покоем, воздух пряно пах листьями, он струился над фронтонами домов зеленоватый, точно рейнское вино. Это было самое приятное время суток, на главной улице слышался веселый шум голосов, который в светлых летних сумерках делает главную улицу особенно привлекательной. Лениво расслабившись, Рист наслаждался вечером. Когда часы на ратуше пробили полночь, он сел в автомобиль.

Шофер как будто знал его — он даже не спросил у Риста, куда ехать. Автомобиль был открытый. Откинувшись назад, Рист отдыхал на мягком сиденье, небольшой, изящный, словно небрежно брошенная лайковая перчатка. Вскоре автомобиль выехал на Страндгаде и увеличил скорость. Они проехали Хеллеруп. Не доезжая Клампенборга, автомобиль остановился, Рист вышел и громко хлопнул дверцей. Он кивнул шоферу, но тот, не ответив, развернул машину и поехал обратно в Копенгаген, видневшийся вдали сквозь воздушную, светлую пелену тумана. Рист свернул на усыпанную листьями боковую дорожку, которая спускалась к берегу. Из-за леса доносился шум волн, Эресунд еще не успокоился после дневного ветра, непрерывный шум волн, уходящих за горизонт, поглощал все остальные звуки этого дивного вечера. На лужайке рядом с дорогой стоял дом, это была небольшая простая вилла, оставшаяся с прежних времен, одна из тех, что еще можно найти на берегах Эресунда. Над крышей нависли высокие деревья. В доме было темно. Ни в одном окне не горел свет. Рист открыл садовую калитку и прошел по лужайке с высокой травой. Потом он своим ключом отпер дверь и вошел в переднюю, там он зажег свет и повесил на вешалку плащ. Следующую комнату он миновал, не зажигая света. В слабом сиянии, проникавшем в окна, поблескивала полированная мебель и золоченные рамы. Он открыл еще одну дверь и повернул выключатель. Это была курительная, обставленная тяжелой и темной так называемой клубной английской мебелью. Рист остановился на пороге.

С одного из больших кресел ему навстречу с улыбкой поднялся какой-то человек. Он был в черном. Рист обратил внимание на жемчужную булавку, украшавшую его галстук, темный галстук со светлыми прожилками. Теперь Рист понял, что перед ним убийца, Хельмер Стамсунд.

Несколько мгновений они стояли, не спуская друг с друга глаз. В доме и в передней было так тихо, что слышался слабый шорох, издаваемый электрической лампочкой. Хельмер Стамсунд имел то преимущество, что для него эта встреча не была неожиданной. Он был готов к приходу Эневолда Риста. Его глаза светились злорадством и любопытством. Он наслаждался растерянностью хозяина. Но присутствие духа не изменило Ристу, и он сдержался. Он вел себя с безукоризненной вежливостью, как хозяин с гостем. Никто не уловил бы в его голосе даже тени тревоги, равно как и удивления. Положив руку на спинку ближайшего стула, он поклонился незнакомцу и спросил:

— Вас не раздражает яркий свет? Если хотите, я немного приглушу его?

— Не беспокойтесь, — вежливо ответил незнакомец. — Меня вполне устраивает это освещение. При ярком свете лучше видны черты лица, а я люблю изучать мимику моих собеседников.

— Прекрасно, — сказал Рист. — Как я понимаю, мы еще не представились друг другу, тем не менее, мне кажется, что я знаю вас. Во всяком случае, слышал о вас. Вы, Хельмер Стамсунд.

Незнакомец кивнул и улыбнулся, словно хотел сказать: для вас это сюрприз, не так ли?

Рист продолжал, нисколько не смутившись:

— И поскольку вы находитесь в моем доме, я могу полагать, что и вам известно, кто я такой. Прошу вас, садитесь, пожалуйста.

Рист показал рукой на кресло, с которого Стамсунд только что поднялся, и только когда тот сел, расположился сам напротив него.

— Я должен все вам объяснить… — начал гость, но Рист прервал его.

— Раз уж вы нанесли мне визит в столь необычное время, вы должны ответить на мои вопросы, прежде чем я стану разговаривать с вами дальше, — сказал он.

Гость вежливо заметил, что он готов самым исчерпывающим образом ответить на каждый вопрос.

— Вы проникли в мой дом как квартирный вор? — спросил Рист.

— Вас интересует, пришел ли я сюда, чтобы вас обокрасть? Нет, я пришел не за этим.

— Прекрасно, это меня радует.

Придраться к этим репликам было трудно, казалось, будто два осторожных, но безупречных джентльмена обмениваются короткими замечаниями прежде, чем начать серьезный разговор.

— Вас удивило, что я пришел в столь необычное время? — спросил гость.

— Вообще-то нет, — быстро и любезно ответил Рист. — Застать меня дома в другое время суток почти невозможно. И поскольку у вас, по-видимому, были веские причины не встречаться со мной в городе, я понимаю, что вам оставалось только прийти ко мне в этот поздний час. Мне жаль, что меня не было дома и я не мог встретить вас. Но позвольте спросить, каким образом вы проникли в мой дом?

— Через окно.

— Да, конечно. Какой я нынче несообразительный! И какое же из моих окон вы разбили?

— Никакое. Окно, через которое я проник в дом, было открыто.

— Этого не могло быть, во время моего отсутствия окна всегда закрыты. Как вы, конечно, понимаете, моя прислуга приходит рано утром и уходит сразу после второго завтрака.

— Окно было открыто, — повторил гость, — но у вас нет причин упрекать свою прислугу в забывчивости. Позже я вам все объясню.

Гость огляделся:

— У вас здесь очень красиво, — сказал он, — просто и уютно. Я в высшей степени разделяю ваш вкус. Вы не собираете исключительно старинные вещи. Современному человеку трудно отдыхать в обстановке далеких времен. Человек, обладающий самостоятельным мнением, прекрасно умеет сочетать старинные формы с современной роскошью. Особенно английской. Английский клубный стиль — это крайне развитая личная форма, которая подходит современному джентльмену и которой еще долго будут восхищаться в будущем. Вы же немного смягчили этот стиль, и это прекрасно. В ваше отсутствие я позволил себе полюбоваться вашей изысканной коллекцией венецианских кинжалов, а ваши редкие орхидеи говорят о вашем тонком вкусе.

— Благодарю вас, — заметил Рист, — но, полагаю, вы пришли ко мне не для того, чтобы говорить мне комплименты.

— Вообще-то, милостивый государь, мне очень хочется сказать вам, что я ничего не имею против вас лично. Если в ближайшем или отдаленном будущем между нами возникнут разногласия, которые необычны для сдержанных джентльменов, то причиной будет не личная неприязнь, а исключительно взаимоотношения с законом.

— Смею заверить вас в том же, — отозвался Рист. — Все последние недели я слежу за вами, и эта слежка стала доставлять мне удовольствие, как охота на благородную дичь. Как человек вы мне нравитесь и весьма меня интересуете.

Гость выразил свое одобрение легким наклоном головы и продолжал:

— Прежде всего мне приходится бороться со своим трудным характером. Это может показаться сентиментальным, но на деле все иначе. Я стремлюсь к утонченной, изысканной жизни, люди стали мне скучны, меня тяготит серое, будничное существование среднего класса, в котором бездуховные, материалистические устремления опошляют все удовольствия. Взять к примеру хотя бы беседу. Куда подевались возвышенные беседы между одаренными людьми? Я люблю неожиданные повороты мысли, какими заканчиваются порой важные, интересные беседы, но чтобы испытать это удовольствие, мне приходится приправлять беседу некоторой напряженностью, накладывать на нее светотень, так сказать, роковой спешки. А такую ситуацию найти не просто. Приведу вам пример. Я плыл на итальянском туристском пароходе «Тринакриа», когда тот потерпел крушение возле Балеарских островов. Речь шла о жизни и смерти, у нас были считанные минуты, самое большое четверть часа. Вот когда мне посчастливилось встретить английского лорда, страдающего сплином. Как вы думаете, о чем мы говорили?

— Может быть, о фресках Помпеи? — заинтересованно спросил Рист.

— Вы не угадали, милостивый государь, мы говорили о коктейлях, о разнице между американскими и английскими коктейлями. Я высказывался за американские коктейли, тогда как лорд решительно, но крайне вежливо защищал английские. Мы так и не пришли к соглашению, наши мнения столкнулись друг с другом, как раз когда «Тринакриа» пошла ко дну.

— Ваш собеседник спасся? — спросил Рист.

По лицу гостя прошла тень боли.

— Не напоминайте мне об этом.

Он замолчал. Рист дал ему время справиться с волнением и спросил:

— Предполагаю, что в этой беседе вы нашли тот неожиданный поворот, который вас так привлекает. Нас всех влечет какая-то странная, призрачная тайна. Мы находимся поблизости от чего-то безграничного, что дано испытать лишь немногим. Предполагаю, что нечто похожее испытывают осужденные на смерть, когда видят, как серым холодным утром за окном их камеры вырастает печальная виселица. Я присутствую здесь как полицейский, как представитель неумолимого закона справедливости. Ведь это вы убили господина Мильде? Скоро пробьет и ваш час, милостивый государь, но до этого давайте закончим наш разговор.

Американец остановил его движением руки:

— Нет, нет! — воскликнул он. — Вы слишком спешите. Выспросили, не я ли убил старого обер-егермейстера. Именно подобный вопрос в состоянии остановить любую интересную беседу, потому что от моего ответа ничего не зависит. Я вынужден ответить «нет» и такое «нет» ничего ценного вам не сообщит, вы все равно останетесь при своем убеждении. Вот если бы вы спросили меня, не был ли я в тот вечер в квартире убитого, я ответил бы вам «да». Отчасти, чтобы сообщить вам об этом, я и пришел сегодня сюда. Вообще-то, должен признаться, что наш разговор мне нравится, он позволяет мне испытывать напряжение, которого я, к сожалению, давно не испытывал.

— Прекрасно вас понимаю, — с участием сказал Рист. — На вашем месте мне бы тоже было интересно, удасться ли мне выйти отсюда и каким образом.

— Ну вот, — пробормотал гость с явным разочарованием. Он все больше сползал и съеживался в большом кресле, что крайне раздражало Риста, потому что лицо гостя таким образом оказалось в тени. Глаза его затуманились, веки были приспущены. Рист не мог видеть его взгляда, но чувствовал его на себе, это был живой, внимательный, острый взгляд.

— Вы курите? — вдруг спросил Рист.

— Да.

— Джентльменам лучше беседовать за хорошей сигарой. Могу предложить вам прекрасную сигару. Настоящие гаванские сигары вряд ли покажутся нам в этот час слишком крепкими. Они лежат у меня в том маленьком секретере из Прованса, я сейчас принесу.

Но прежде чем Рист успел встать, гость снова остановил его неожиданным, почти грозным движением руки.

— Вы ошибаетесь, — с хитрой улыбкой сказал он, — ваши сигары лежат не там.

Рист с удивлением взглянул на него, но с места не встал.

Гость показал в затемненный угол комнаты.

— Насколько мне известно, ваши сигары лежат там на закрытой полке, — сообщил он. — А в секретере из Прованса вы, напротив, храните свое оружие. Очень странно, что вы вдруг все перепутали. Мне непонятно, как вы могли спутать предметы, стоящие в вашей собственной комнате… Нет, нет, сидите на своем месте, ведь я ясно сказал вам, что обычно вы держите в том секретере свой пистолет. Но там вы его не найдете, хотя я прекрасно понимаю, что сейчас вы хотели бы иметь его в руках. Это движение всегда легко заметить. Можете считать это азбукой нашей науки. Сей маленький инцидент особенно интересен, ибо доказывает, что в настоящую минуту вы не имеете при себе никакого оружия…

В руке гостя вдруг появился пистолет, это был «Браунинг» средний величины. Гость взвесил его и угадал калибр: 7,5. Он осторожно положил пистолет на стол, но руки с него не снял.

— Смотрите, как красиво! — неожиданно воскликнул Рист. — Изящный пистолет на темной полированной поверхности и ваша белая рука. У вас поразительно белые и нежные руки, руки аристократа…

— Благодарю вас, — сказал гость. — А теперь осмелюсь попросить вас принести сигары.

Рист подошел к полке, где хранились сигары. Теперь он стоял за спиной гостя. Выбирая коробку с нужными сигарами, он краем глаза наблюдал за ним. Его рука по-прежнему покоилась на пистолете, однако Риста удивило, что гость даже не шелохнулся, когда хозяин оказался у него за спиной. Случайно его взгляд упал на большое зеркало, висевшее напротив гостя, и встретил его презрительно улыбающиеся глаза. Рист кивнул ему, и американец тоже ответил кивком, они без слов понимали друг друга.

Гость старательно обрезал сигару и с видимым наслаждением затянулся. Рист был ценителем гаванских сигар и всегда держал при себе серебряную сигарницу, чтобы, где бы он ни оказался, иметь возможность выкурить свежую сигару. Гость и хозяин наблюдали друг за другом сквозь синеватый сигарный дым, легкие спирали которого втягивались под абажур лампы.

Рист размышлял. Ситуация представлялась ему необычной: пистолет находился вне досягаемости, он сам, по-видимому, — во власти своего странного гостя, но каковы намерения у этого необычного преступника? Чем объяснялся столь странный визит? Если американец хотел просто избавиться от полицейского, он мог бы сделать это уже давным-давно, мог бы и сейчас сделать это в любое мгновение, достаточно было взять пистолет в руку, сжать его белыми, нервными пальцами, прицелиться…

Рист первым нарушил тишину.

— Только что вы сказали, что пришли ко мне не с целью кражи, и тем не менее мое дорогое оружие находится у вас в руках. Не могу понять, что вы подразумеваете под воровством?

— Успокойтесь, пожалуйста, — ответил гость. — Это просто небольшая предосторожность. Уходя, я оставлю вам ваше оружие.

— Неиспользованным?

— Полагаю, что да.

— Вы меня разочаруете.

— Неужели?

— Вы мне сказали, что напряжение подобных встреч доставляет вам наслаждение. Но какое тут может быть напряжение, если вы держите в руке пистолет? Вы в любую минуту можете принять самостоятельное решение. Я бы попросил вас поскорей объяснить мне свое присутствие в моем доме. Я несколько суток шел по вашему следу, очень устал и хотел бы отдохнуть.

— Признаю справедливость ваших слов, действительно, мы с вами говорим не на равных. — Гость поднял пистолет, быстро вынул обойму и положил ее рядом с собой. — Теперь мы опять можем беседовать как джентльмены, — сказал он. — Итак, вы выслеживали меня несколько суток, прекрасно. Но значит, вы хотели задать мне какие-то важные вопросы? Я готов ответить на них.

— Тогда я сразу спрошу у вас, что вы делали в тот вечер, когда был убит господин Мильде, в его квартире?

— Пришел, чтобы пожать плоды, проведенной мной игры.

Рист в недоумении смотрел на него.

— То есть задуманного вами убийства? Вы это хотели сказать?

— Прошу вас не вкладывать свой смысл в мои слова, а понять то, что я пытаюсь вам объяснить.

— В таком случае я вас просто не понял.

— Скоро вы увидите это событие совсем в ином свете. Как я вам уже сказал, я был в ту ночь в квартире обер-егермейстера. Я стоял, спрятавшись за портьерой, и видел, как этот бандит Кнуд-Оге Хансен проник в кабинет через веранду. Но в то время господин Мильде был уже мертв.

— Да, и убили его вы.

Американец пожал плечами.

— Если вы все знаете лучше меня, нет Никакого смысла объяснять вам случившееся. Можете считать также, что господин Мильде покончил с собой.

— Это исключено.

— Хорошо. Поскольку вас устраивает только убийство, можете быть довольны, потому что убийца уже у вас в руках.

— Вы имеете в виду Хансена?

— Да, вы располагаете достаточными уликами, его вина почти доказана.

— Но мне показалось, вы только что сказали…

— Что старик был уже мертв, когда Хансен вошел к нему? Совершенно верно. Но если бы он был жив, он оказал бы Хансену сопротивление и, безусловно, пал бы жертвой этого квартирного вора. С моральной точки зрения тут все в порядке.

— Вам так кажется?

— Вне всяких сомнений. Подумайте сами, что значит осудить этого бездельника Хансена за такое преступление. Любой суд присяжных, обладающих здравым буржуазным рассудком, не раздумывая осудит его на основании представленного материала. И таким образом на много лет освободит общество от совершенно ненужной, аморальной и крайне вредной личности. Если же вы теперь позволите ему отделаться меньшим наказанием, предъявив обвинение только в воровстве, то рано или поздно у вас опять возникнут неприятности с этим человеком. Это будет вечная, тяжелая работа для опытных сыщиков, которые могли бы вместо этого заниматься более важными делами. Как преступник он полная бездарность. Серая, тупая масса подобных преступников паразитирует не только на обществе, но и на одаренных преступниках высшего класса. Подумайте сами, почему вы сделались полицейским? Вряд ли вам нужны были деньги. Ваш дом свидетельствует о богатстве. Значит, вами двигала страсть, охотничий азарт. Но какая вам радость охотиться за такой глупой дичью, как Хансен? Он и ему подобные лишь портят вам жизнь и опошляют вашу работу.

Рист внимательно наблюдал за своим гостем. Американец говорил с такой горячей проникновенностью, словно для него было очень важно убедить Риста в своей правоте.

— Похоже, вы хотите облегчить свою совесть, — заметил Рист, — но только она у вас какого-то очень странного свойства.

— Я даю вам свидетельские показания, — ответил гость. — У меня нет никакого желания выступать перед судом.

— А я бы вам этого и не советовал, если, конечно, вы хотите избежать тюрьмы или психиатрической лечебницы. Но вы действительно утверждаете, что явились ко мне, чтобы дать эти свидетельские показания?

— Да. А вы мне не верите?

— Нет.

— Тогда как вы объясните мой визит к вам?

— Это мне еще неясно, но, может, все прояснится, если вы честно объясните мне, как вы проникли в мой дом.

Американец хотел ответить, но вдруг предостерегающе поднял руку и прислушался. Рист быстро положил сигару в пепельницу и хотел встать. Однако предупреждающий взгляд гостя удержал его на месте.

— Мы в доме не одни, — сказал Рист.

— Вы правы, — согласился гость.

Они услыхали странный звук. Он раздавался в соседней комнате, там была столовая, дверь в нее была закрыта. Определить характер звука было невозможно. Вряд ли его издавал человек, скорей он походил на стон животного. Стон повторился несколько раз и затих. Рист еще раньше приготовился хладнокровно встретить, что бы ни случилось, но от этого ужасного звука, этого таинственного то ли стона, то ли крика, в котором слышалась и жалоба и страх, у него заледенела кровь в жилах. Этот стон никак не был связан с тем, что происходило в курительной комнате, но он усилил жуть всей этой невероятной сцены — непроницаемо черная ночь за окнами, бледный убийца, сжавшийся в тени кресла, и это непонятное, предсмертное урчание, донесшееся из соседней комнаты. Однако Рист уже успел одуматься и не поддался любопытству. Он понял, что сейчас американец знает больше, чем он, и не позволит ему сделать ни шага, который мог бы помешать его намерениям. Рист снова затянулся. Сигара еще тлела. Американец одобрительно кивнул и достал из кармана какой-то предмет. Это были карманные часы, дорогие часы старинной работы, которые могли бы составить украшение любой коллекции. Американец положил их на стол и подвинул к Ристу.

— Теперь я лучше вас понимаю, — холодно сказал Рист. — Это одна из самых дорогих вещей в моем доме. А что еще вы украли?

— Я у вас вообще ничего не украл, — ответил американец и стал доставать из карманов вещь за вещью — еще одни старинные часы, эти были золотые, две усыпанные бриллиантами табакерки, бриллиантовое украшение и клинок в ножнах, усыпанных жемчугом.

— Это мои вещи, — сказал Рист. — Все они хранились здесь в ящиках секретера, а вы извлекли их из своих карманов. И вы по-прежнему будете настаивать, что цель вашего визита не имела ничего общего с похищением?

— Да, — ответил американец, — я действительно не собирался ничего у вас красть. Я верил, что когда вы станете пересчитывать свои сокровища, все они будут на месте.

— Может, вы все-таки объясните мне, что происходит там в комнате, ведь вы, без сомнения, знаете происхождение этого ужасного стона.

— Знаю, — ответил американец. — Но мне хотелось бы, чтобы вы сами посмотрели, в чем там дело. Дверь не заперта. Она просто закрыта.

— Похоже, вы знаете мой дом лучше, чем я сам, — заметил Рист.

— В настоящую минуту, безусловно. Нет, нет, не спешите. Дождитесь, пока останетесь одни, а тогда и зайдите в ту комнату. Там горит свет.

Он показал на пистолет.

— Однако прежде, советую вам, снова зарядить пистолет, и держать его в руке, когда откроете дверь. Я вам даю хороший совет. Но дождитесь, пока я уйду. Потому что теперь мне пора.

— Неужели?

— Да, я ухожу, — повторил американец и встал.

Рист огляделся, словно ждал откуда-то помощи.

В это время снова раздался крик.

Американец подошел к окну, к тому, что смотрело на море. На окне висели плотные гардины, но по доносившемуся сюда с берега шуму волн Рист понял, что окно открыто. Он тоже встал и смерил расстояние между собой и американцем и между ними обоими и пистолетом.

Американец прочитал его мысли и улыбнулся. Зловещий крик в соседней комнате снова умолк.

— Видите, я оставляю здесь все, что принадлежит вам, — быстро сказал американец. — Все ваши ценности, ваше оружие. Я к вам пришел добровольно. И теперь намерен уйти. Я оказал вам доверие, а вы, между тем, обдумываете способ, как бы вам задержать меня.

— Вы правы, — согласился Рист, — но будьте осторожны. Не следует меня недооценивать. Извините, мне надо поговорить с вами еще об одном деле. Не будете ли вы любезны, снова сесть?

— Нет. Я же сказал вам, что намерен уйти. Больше меня здесь ничто не интересует. Вам нечего сказать мне.

Вы просто пытаетесь выиграть время, чтобы придумать какой-нибудь ход. Возможно, рассчитываете на чью-то помощь. Или ждете кого-то, кто должен прийти через несколько минут. Не знаю, но я все-таки покину вас. И вы не сделаете никаких попыток, чтобы помешать мне уйти. Это мой вам добрый совет.

Он испытующе оглядел Риста с головы до ног.

— Ваш щеголеватый вид не обманывает меня, — сказал он. — Вы выглядите, как денди, этакий безвольный король балов. Но я умею разбираться в людях. Вы, безусловно, человек не слабый. А теперь взгляните на меня. Что вы обо мне скажите? Даю вам честное слово, что в рукопашной схватке я окажусь сильнее вас и сразу же собью вас с ног. Поэтому не вздумайте приближаться ко мне. И не забывайте, я оставил пистолет на столе. Мне, безусловно, было бы проще покинуть ваш дом с пистолетом в руке, но я не хочу ничего брать у вас. Признайтесь, что я поступаю великодушно. Я понимаю, как только я выпрыгну из окна, выброситесь к пистолету, схватите его и поставите обойму на место. На это уйдет примерно полминуты. Мне этого вполне достаточно. Благодарю вас за беседу, она доставила мне истинное наслаждение. Но согласны ли вы расстаться со мной на моих условиях? Мне в высшей степени присуще чувство стиля. Я ненавижу всякие глупые и бесполезные проявления несдержанности.

— Я не сдвинусь с места, — спокойно сказал Рист. — Можете идти.

Американец подошел к окну совсем близко, достал рукой до гардины и откинул ее в сторону. В комнату ворвался шум волн, и дым от сигар заклубился сильнее. Теперь американец стоял вплотную к подоконнику. На фоне прозрачного летнего неба вырисовывался черный, островерхий частокол деревьев.

— Прощайте, милостивый государь, — весело сказал гость. — Последний вопрос: вы играете?

— Да.

— Азартно?

— Чаще всего, да.

— Я тоже. И когда я возвращаюсь домой с выигрышем, я говорю: Игра окончена, да здравствует игра!

— Вы всегда выигрываете?

— Всегда, — ответил американец. — И я благодарен вам за этот азартный, полный напряжения час. Но сейчас игра кончена.

Он легко, как гимнаст, перескочил через подоконник, зашуршал гравий под его ногами, зашелестели кусты, словно бегущее животное раздвигало ветки, и издалека донесся веселый голос американца:

— Да здравствует игра!

И все стихло.

Рист не спеша подошел к окну и выглянул. Трудно было понять, в каком направлении скрылся его гость. Возможно, он побежал к морю, а возможно, в противоположном направлении — к дороге. Дом окружал темный, непроницаемый сад. Деревья больше не шелестели. Гость мог стоять даже совсем рядом и наблюдать за Ристом, который должен был быть хорошо виден в открытом окне на фоне освещенной комнаты. Были слышны только вечные удары волн, набегавших на берег. Рист быстро закрыл окно и вернулся к столу. Он вставил обойму в пистолет и открыл двери столовой.

В столовой горела висячая лампа. Рист остановился на пороге и оглядел комнату. Она явно носила следы борьбы — стулья были опрокинуты, вазы разбиты. На полу лежал какой-то куль, завернутый в скатерть. Рист сразу понял, что это человек. Из плотной японской скатерти, расшитой шелком, торчали волосы и физиономия преступника. Вылезшие из орбит глаза со злобой смотрели на Риста. Рист сорвал скатерть и увидел, что у преступника связаны руки и ноги, а во рту торчит кляп. Он вынул кляп. Преступник долго хватал ртом воздух, он был так измучен, что не мог даже пошевелиться. Немного придя в себя, он начал браниться, что явно принесло ему облегчение.

— Это вы так страшно выли? — спросил Рист.

Преступник глубоко вздохнул, сплюнул и просипел:

— Попробовал бы сам кричать с этой затычкой во рту.

Вдруг он спросил:

— Вы его прогнали?

— Его больше здесь нет, — ответил Рист.

Преступник внимательно посмотрел на Риста, потом спросил:

— Значит, разделим добычу на двоих?

— Что вы имеете в виду?

— Имею в виду, что вы его там убили!

— Нет, он просто убежал.

— Значит, побежал за полицией. Поторопитесь!

— Почему? Что я должен сделать?

— Прежде всего вы должны разрезать эти проклятые веревки. Я не могу пошевелиться. И спрячьте свой пистолет. Он не нужен между братьями.

Рист, не расставаясь с пистолетом, перерезал шнурок, которым были связаны ноги преступника. Это был шнурок от гардин.

— Теперь руки, — нетерпеливо потребовал преступник.

— Не будем спешить, — ответил Рист. — Все постепенно образуется.

Он поднял преступника на ноги и помог ему сесть на стул. Тот положил на стол связанные руки и стал пытаться развязать узел зубами. Рист направил на него пистолет.

— Успокойтесь, — сказал он. — И объясните, за кого вы меня принимаете?

Преступник сбоку, подозрительно взглянул на него.

— Разве мы не договорились, что разделим добычу на двоих? — снова спросил он.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать.

— Не понимаете, что он в любую минуту может вернуться сюда с полицией?

— Я не боюсь полиции, — ответил Рист. — Это мой дом.

— Ваш дом? — улыбнулся преступник, положив голову на руки. — Ваш дом?

Почему-то это ему показалось смешным. Он громко и заливисто захохотал. Он весь трясся от смеха, прижимая к животу связанные руки. Рист молча наблюдал за ним. Это был человек средних лет, по виду — обычный бродяга, небрежно одетый, с распухшим от пьянства лицом и грязными руками. Лицо его Ристу показалось знакомым по альбому преступников, который имелся в полиции, но имени его Рист вспомнить не мог.

— Неплохую он сыграл шутку, — все еще икая от смеха, проговорил преступник. — Посмотрите, чего у вас недостает.

— Сейчас мне не достает полицейского, — ответил Рист и подошел к телефону. Провод был оборван, отчего преступник снова развеселился.

— Напрасно смеетесь, — сказал Рист. — Теперь вам придется просидеть здесь всю ночь со связанными руками.

— Лучше бы вы отпустили меня и побежали за тем, другим. Я-то ничего у вас не украл. То есть…

Он задумался.

— То есть, тот человек отнял у вас то, что вы у меня украли?

Преступник кивнул:

— Верно, сударь, — ответил он, — совершенно верно. Хорошие были, между прочим, вещички. Я уже подсчитал, что часовщик-еврей на Багергаде даст за часы не меньше пятисот крон. Но тут явился этот тип…

Рист пытался вспомнить, кого напоминает ему этот человек. И наконец вспомнил: он был пойман на воровстве два года назад.

— На этот раз вы так легко не отделаетесь, — сказал он преступнику. — В последний раз вы получили всего пятнадцать месяцев.

Вдруг до преступника что-то дошло.

— Так вы относитесь к их числу? — спросил он.

— Да, я работаю в полиции.

— И этот дом ваш?

— Верно.

— Вдвойне повезло! — воскликнул преступник и засмеялся. — Могу вас поздравить.

— Расскажите, как вы проникли в мой дом?

— Это я могу. Для меня большая честь, что я сумел влезть к полицейскому. Так вот, несколько дней я бродил тут в округе и просил какой-нибудь работы.

— И ничего не получили?

— Нет, слава Богу, Зато набрел на ваш хорошенький домик. Он так удобно расположен. Уединенно и привлекательно. И по вечерам никого нет дома. Я был бы круглым идиотом, если бы упустил такой случай. Вы со мной не согласны?

— Когда вы решили забраться в дом? — спросил Рист.

— Сегодня вечером, выпил в трактире и решил.

— Вы говорили об этом кому-нибудь?

— Нет, нет, вы уж извините меня, но такими лакомыми кусочками с друзьями не делятся.

— Вы совершенно уверены, что никому не сказали о своих планах?

— Совершенно, сударь, чтоб я сдох, если вру.

— Допустим, и вы проникли сюда через окно?

— Верно. Как видите, я здесь хорошо поработал. Смотрите сами. Ни один из ваших шкафов не пострадал. Вы хороший человек и пользуетесь замками, открыть которые плевое дело. Многие пользуются теперь всяким хитроумными новинками, об которые зубы сломаешь. Конечно, мы их все равно открываем, но при этом страдает и мебель. Знали б вы, сударь, как я радовался этим безделушкам, которые здесь нашел! Дивные штучки, их было бы так легко обратить в деньги. Мои карманы были аккурат полны. Будь я чуток поумней, я бы сразу и ушел. Но на свою беду я вспомнил о серебре. В таких богатых домах всегда есть столовое серебро. И я пошел в столовую. Только успел открыть буфет и залезть в ящики, как тут он и нагрянул. Конечно, я принял его за хозяина и подумал, что на этот раз мне легко не отделаться. А кому охота снова оказаться в тюрьме, из которой только что вышел. Так просто я бы ему не дался, и это было бы уже посерьезней обычного взлома. Если бы люди вели себя потише и не мешали нам работать, многие убитые остались бы в живых. Словом, я приготовился налететь на него, но увы. (Преступник вздрогнул при воспоминании о том, что ему пришлось пережить, и стал ломать руки). Не понимаю, как все получилось, только вдруг я оказался на полу, в голове у меня шел звон, а он сидел на мне верхом. За одну минуту он связал меня и воткнул мне в рот этот отвратительный кляп. А потом выгреб из моих карманов все, что я украл. За это время он не произнес ни слова. Этот человек действовал так ловко, что я даже проникся к нему уважением. Он подносил к свету одну вещь за другой и внимательно их разглядывал, совсем как врач, который разглядывает стакан с лекарством. Потом рассовал все по своим карманам. Не знаю, как я это выдержал. И то сказать, ведь я чуть не задохся от этого кляпа. Покончив с этим, он пнул меня ногой, я и сейчас это чувствую, сударь, и сказал мне: Лежи тихо, свинья. Так и выразился и ушел. Думаю, сейчас он направился прямиком в полицию, а для меня это конец. Остается лишь покориться судьбе. Я рад, что мне не удалось его убить, а то с меня спросили бы куда больше. Потом я услышал голоса за стеной. Это, значит, когда вы вернулись домой. Я долго не подавал голоса. Но этот проклятый кляп уходил все глубже и глубже мне в горло, и я подумал, что нет смысла лежать тут и ждать, пока я окончательно не задохнусь. И попытался кричать, но только это плохо у меня получилось. Никогда в жизни я подряд столько не говорил, сударь. Я вам мешаю?

Рист вдруг встал, держа пистолет наготове. Вор тоже испуганно вскочил и попытался прикрыться руками.

— Не стреляйте! — взмолился он. — Ведь я ничего не могу вам сделать!

— Тихо! — цыкнул на него Рист. Он напряженно вслушивался. До их слуха долетели далекие голоса. Потом звук приближающихся шагов. По саду кто-то шел.

— Ступайте в угол! — приказал Рист вору и пригрозил ему пистолетом.

Вор медленно двинулся в угол. С глубоким изумлением он смотрел на Риста.

— Третий, — пробормотал он. — Вот и третий пожаловал. Значит, дом-то не ваш. Много, видать, нас сегодня вышло на работу.

Рист поставил вора так, чтобы видеть его, даже повернувшись лицом к новым гостям. Голоса и шаги слышались теперь гораздо отчетливей. Шедшие и не сбирались скрываться. Вскоре передняя заполнилась людьми.

Рист встал на пороге, разделявшем столовую и курительную. Дверь распахнулась. Один из пришедших был в обычном костюме, другой — в полицейской форме. Тот, что был в костюме, замешкался при виде пистолета. Потом улыбнулся Ристу:

— Я вижу, дело нешуточное, — сказал он. — Мы не опоздали?

Рист бросил пистолет на стол.

— Это вы, Фриструп? — удивился он. — Как вы здесь оказались?

Фриструп, высокий, рыжеусый ютландец со здоровым цветом лица и оглушительным смехом, был офицером в полицейском отделении Хеллерупа, он считался толковым сыщиком и хорошо знал Риста.

— А как мы могли не явиться, если вы послали за нами? — Он засмеялся.

Вдруг он увидел взломщика, глядящего на них из угла.

— Ба, и Калениус тут! Старый знакомый! Недолго ты погулял на воле в этот раз.

Он взглянул на шнур, которым были стянуты руки взломщика.

— Отличная работа! Вы и это умеете, Рист? Такие люди, как вы, большая редкость!

Фриструп взглянул на предметы, которые американец оставил на столе. Поднял к свету переливающееся украшение.

— Они не настоящие? — воскликнул он.

— Разве? — машинально спросил Рист.

Фриструп удивился:

— А то вы этого не знали? Зачем вы передо мной ломаете комедию, ведь я вас хорошо знаю? Меня просили передать вам, что эти украшения не настоящие. Он не успел сказать вам об этом.

— Кто? — не понял Рист.

— Ваш друг, конечно! Он только что был у нас в участке и сообщил, что вы дома стережете взломщика, проникшего к вам через окно.

— Я не ослышался? — растерянно спросил Рист.

— Этот американец недавно заходил к вам?

— А о чем я вам толкую?

— Он заходил в полицию?

— Да что с вами сегодня, разве вы еще не поняли?

— Дорогой мой, не хотите ли вы выпить рюмочку коньяку? — быстро спросил Рист Фриструпа. — Что касается меня, так у меня пересохло горло.

— Похоже, что вам действительно надо выпить, — согласился Фриструп. — И я с удовольствием выпью с вами за компанию.

Эневолд Рист проснулся в восемь утра, сон успокоил его и восстановил силы. Некоторое время он лежал, вспоминая о событиях минувшей ночи.

Слушал, как старая служанка возится на кухне. День выдался светлый и теплый, над домом шелестели деревья, гардины перед открытыми окнами, надувались, как паруса.

Малена, старая служанка, принесла Ристу поднос с кофе, на подносе лежала телеграмма. Она была от профессора Арвидсона.

«Сегодня в полдень я уезжаю и хотел бы поговорить с вами до отъезда», было написано в телеграмме. Профессор не сообщал, едет ли он по личным делам или в связи с их общим делом. Складывая телеграмму, Рист предположил, что профессор устал, что нервы его не выдержали испытания этой неразрешимой, навязчивой загадки, и он решил отдохнуть.

В голове Риста еще шумело от ночных событий. Были мобилизованы все силы, какими располагала полиция, и прочесана вся округа, Ристу казалось, что он еще слышит на дорогах звонки их велосипедов. Наконец рассвело, ясное летнее утро сняло покров темноты с высоких деревьев и обнажило поля и дороги, но преступника так и не нашли.

Рист снова и снова раздумывал над тем, что случилось ночью: человек, который ночью побывал в полиции Хеллерупа, совершенно не был похож на американца со шрамом от осколка гранаты. Скорее он был похож на того таинственного незнакомца в широкополой шляпе, который прошлой ночью вышел из дома господина Мильде на площади Святой Анны. Рист высчитал, что со времени ухода американца из его дома и его приходом в полицию — а кроме него, это не мог быть никто — не могло пройти больше получаса. Учитывая темноту и дорогу, на переодевание у него было всего несколько минут. Значит, он должен был иметь поблизости какое-то убежище. Рист ни минуты не сомневался, что это был один и тот же человек.

Пока шли поиски американца, в полицейском участке был допрошен квартирный вор. Он был старым знакомцем полиции. Судя по всему, он не имел никакого отношения к убийству господина Мильде, лишь случайно его путь пересекся с путем американца. Это был посторонний представитель преступного мира, который, проникнув в виллу Эневолда Риста, по иронии судьбы попал в колесо большого и страшного дела, зубья колеса подхватили его и вращали в течение нескольких ночных часов, а потом отбросили в сторону.

Ристу оставалось только удивляться странному стечению обстоятельств, заставившему американца столкнуться в его доме с квартирным вором в ту ночь, когда он сам нанес туда свой подозрительный визит. Конечно, они столкнулись там совершенно случайно, но подозрительно случайно. Опять почему-то преступник низшего ранга пересек путь другого, более важного преступника. Рист был убежден, что квартирный вор даже не подозревал о существовании американца и не имеет к нему никакого отношения. Это выяснилось при его допросе. Вор был слитком недалек и неумен, чтобы ломать перед полицией комедию.

Но когда Рист пытался объяснить себе приход американца, он всякий раз оказывался в тупике. Что мог искать этот американец в вилле работника полиции? Если он явился туда не с целью что-нибудь украсть, то зачем? У Риста не было ничего, что могло бы представлять интерес для такого человека. Может, американец хотел убить Риста? Тогда почему он этого не сделал? В его распоряжении было больше часа. Или он действительно надеялся убедить Риста в том, что дело следует закончить осуждением Хансена и не копаться в нем дальше? В таком случае американец наивно просчитался, потому что после этой странной ночной встречи Рист тем более был намерен углубиться в этот таинственный лабиринт. Нет, вряд ли у американца было это на уме… Оставалось поверить ему на слово: его странный поступок объяснялся желанием удивить противника, испытать напряжение, какое дано испытать далеко не каждому, совершить безумный поступок, насладиться извращенной игрой со смертью и гибелью. Этот час, проведенный Ристом ночью с американцем, казался ему теперь нереальным: дом, окруженный тишиной, настороженная темнота за окнами, худая белая рука преступника на полированной столешнице, настороженные птичьи глаза на прятавшемся в тени лице и вообще все эта картина непостижимым образом переплетенная с кровавой жутью убийства… Ристу до смерти хотелось еще раз встретиться с этим преступником, хотя существование и присутствие этого человека несомненно грозило опасностью.

В одиннадцать часов Рист встретился с профессором Арвидсоном. Выслушав рассказ Риста о событиях этой ночи, профессор по-своему объяснил визит к нему американца — такое объяснение Ристу в голову не приходило. В этот день профессора Арвидсона словно подменили. Еще на лестнице, поднимаясь к нему в квартиру, Рист встретил человека, встреча с которым показалась ему случайной, однако позже он вспомнил о ней и она предстала перед ним уже в другом свете. Поднимаясь по старинной, благородной лестнице в доме господина Мильде, Рист невольно вспомнил ночь, когда произошло убийство. Он так и видел, как убийца выходит из двери, спускается по застеленным ковром ступеням, опираясь рукой на резные перила из красного дерева.

В добром свете этого мирного утра подобное воспоминание казалось ему гротескным, извращенным. На медной дощечке у двери еще было выгравировано имя убитого: Мильде, обер-егермейстер.

Как раз когда Рист проходил мимо этой двери, взволнованный тяжелыми воспоминаниями, он услыхал, как дверь в квартире на втором этаже открылась и закрылась, на лестнице послышались медленные, тяжелые шаги, словно кто-то с трудом переставлял ноги. Этот кто-то вышел из квартиры профессора Арвидсона. Проходя мимо, Рист сразу узнал его. Это был банкир Гуггенхейм. Весь город знал этого сутулого, крупного человека с сероватым лицом и астматическим дыханием. Широко открытые, большие, черные, как колодцы, глаза уставились на Риста, однако без всякого любопытства. Сам не зная почему, Рист взглянул на часы, было ровно одиннадцать. Самое рабочее время, подумал он. Там, в городской лихорадке, миллионы крон ждут своего перевода с одного счета на другой, а этот человек, этот финансовый воротила, чье астматическое дыхание возвещает приумножение или гибель многих состояний, спокойно спускается по лестнице дома, стоящего в стороне от гущи жизни. На это должны были быть свои причины.

Профессор Арвидсон был не похож сам на себя. Такого Арвидсона Рист видел только у него на работе, в больнице, в палатах, где он боролся за жизнь своих пациентов. Нервозная сосредоточенность, растерянность, которые отличали профессора в последние недели, совершенно исчезли, уступив место решительному, исполненному силы спокойствию. Профессор складывал в саквояж последние вещи, упакованный чемодан уже стоял на полу, на нем лежал плащ и плед.

— Вы далеко собрались? — спросил Рист.

— Я сейчас еду на Фюн.

— Один?

— Да.

— Хотите навестить Мариелюнд, имение покойного?

— Не совсем. Хочу просто несколько дней пожить поблизости. Но об этом никто не должен знать.

— Я понимаю. — Рист показал рукой на дверь. — А что он здесь делал?

— Кто, Гуггенхейм? — Профессор наморщил лоб, этот вопрос явно был ему неприятен. — Он заходил ко мне по личному делу.

— Должно быть, это очень важное дело, если Гуггенхейм выбрал для своего визита самое рабочее время? Кажется, он был другом господина Мильде?

— Я не знаю никого, кто мог бы назвать себя другом банкира Гуггенхейма. Мильде хорошо его знал. Он принадлежал к тому кругу, которому банкир симпатизирует.

— Если не ошибаюсь, в день убийства Гуггенхейм вместе с вами пришел сюда и видел убитого Мильде?

— Да, в то утро нам случайно оказалось по пути. Банкир предложил подвезти меня в своем автомобиле.

— И Гуггенхейм выплатил господину Мильде накануне сто тысяч крон в английской валюте.

— Да, банк Гуггенхейма.

Рист задумался на минуту, потом спросил:

— Сегодняшний визит к вам Гуггенхейма связан каким-то образом с убийством?

— Я же сказал вам, что Гуггенхейм приходил ко мне по личному делу, — ответил профессор. — Не спрашивайте больше об этом. И не забывайте, что я все-таки врач.

— А у меня есть для вас интересное сообщение, — сказал Рист. — Сегодня ночью я видел убийцу.

Профессор молча поднял на него глаза, никак не обнаружив своего удивления.

Рист рассказал о том, что случилось ночью. Профессор внимательно слушал его. Казалось, он все время прикидывает и сравнивает рассказ Риста с какими-то сведениями, которыми располагал сам. Рист говорил с присущим ему равнодушием, словно о самом рядовом событии, он как будто отчитывался перед начальством. Его сообщение было сухое, схематичное, точное, однако почти незаметные, беглые детали делали его рассказ необыкновенно живым. Наконец он закончил и закурил сигару. Вид у него был усталый.

— Я предполагал, что мы с вами вместе позавтракаем сегодня, но раз вы уезжаете, придется мне завтракать в одиночестве. Как вам понравился мой рассказ?

Профессор проигнорировал его вопрос и задал свой:

— Мне интересно, когда вы вернулись вчера домой?

— Точно не могу сказать. Полагаю, что в час.

— И до этого преступник уже какое-то время находился у вас в доме?

— Конечно. Ведь он успел за это время связать квартирного вора.

— Можно ли предположить, что на это у него ушло двадцать минут?

— Поскольку речь идет об этом господине, то вряд ли ему потребовалось на это больше времени, — ответил Рист.

— Значит, в половине первого он был уже в вашем доме. Когда я вчера вернулся домой, я нарочно посмотрел на часы. Было без четверти двенадцать.

Рист, не понимая, взглянул на него:

— Без четверти двенадцать? Ну и что с того? Какое это имеет отношение к тому, что преступник проник в мой дом, находящийся далеко на Страндвейен, примерно через час после этого?

Профессор не обратил внимания на его слова и продолжал вслух развивать свою мысль:

— Торбен Мильде должен был вернуться к себе в гостиницу примерно в то же время, а Лоренцо Хенглер немного позже, он живет дальше.

Профессор глубоко задумался.

— Нет, это невозможно! — воскликнул он. — Решительно невозможно!

Рист терпеливо наблюдал за кольцами табачного дыма.

— Я по-прежнему не понимаю, какое значение имеют все эти часы и минуты, — сказал он. — Может, и вы, господин профессор, имели удовольствие встретиться с нашим другом убийцей?

— Нет, — с отсутствующим видом ответил профессор.

— А Торбен Мильде? Или антиквар?

— И они тоже.

— Значит, вы думаете о чем-то совершенно постороннем, не о том, что я вам рассказал?

— Не совсем. Напротив, ваше сообщение в высшей степени заинтересовало меня.

Рист засмеялся:

— Вы говорите так, словно находитесь в каком-нибудь салоне, — иронично заметил он. — Ваша речь безупречна.

— Я только пытаюсь связать ваше сообщение кое с чем другим, — объяснил профессор.

— Очевидно, у вас появилась какая-то мысль, которая позволяет взглянуть на дело с другой стороны?

— Возможно.

— И эта мысль пришла вам в голову вчера в полночь?

— Допустим.

— Можно вас спросить, что это за мысль?

— Нет, — ответил профессор, — пока я еще не могу ничего вам сказать. Просто мне пришла в голову одна мысль, озарение, если хотите. Меня вдруг осенило, но не в результате какого-то события, а совершенно случайно. И прежде, чем я решусь сказать вам об этом, я должен все проверить, должен попытаться соотнести свою догадку с тем, что произошло в действительности.

— Какое необычное озарение!

— Просто невероятное! — Профессор улыбнулся.

— Значит, вы теперь едете в Мариелюнд, чтобы проверить свою новую гипотезу?

— Да.

— Где вы будете там жить?

— У лесничего, это мой старый друг.

Профессор Арвидсон написал несколько слов на визитной карточке.

— Вот мой адрес. Если будете посылать мне телеграмму, указывайте не мое имя, а имя лесничего.

— Так вы считаете, что здесь могут произойти события, которые потребуют, чтобы я известил вас телеграммой?

— Конечно, и вы сами поймете, когда будет необходимо срочно сообщить мне о происходящем.

— Торбен Мильде знает о вашем отъезде?

Профессор весь сжался:

— К добру это не привело бы, — ответил он.

Рист долго и внимательно смотрел на профессора.

— Хорошо, — сказал он наконец, — я вам телеграфирую, когда с Торбеном Мильде что-нибудь случиться.

Профессор промолчал.

— Торбен уехал? — спросил Рист.

— Да. Сегодня в девять утра он уехал в Швецию. Хенглер проводил его на пароход.

— Откуда вам это известно?

— Мне сказали в гостинице. Я этим специально поинтересовался.

С улицы донесся гудок автомобиля.

— Я заказал автомобиль, — объяснил профессор. — Мне пора.

— Разрешите задать вам один вопрос, — вставая, сказал Рист. — Я пытался понять, что заставило убийцу прийти ко мне нынче ночью, но так и не придумал ничего убедительного. Знаю только, что он приходил не затем, чтобы обокрасть меня…

— Нет.

— И не затем, чтобы меня убить.

— Нет, и не за этим. Иначе он бы убил вас.

— И не для того, чтобы запутать следствие.

— Конечно, это ему и не удалось бы.

— Значит, остается невероятное, фантастическое предположение, что он приходил ко мне исключительно для того, чтобы пережить нечто удивительное, испытать напряжение, которого не хватает в его скучном существовании.

— И вы в это верите? — спросил профессор.

— Мне трудно в это поверить, — ответил Рист.

— Вы должны учитывать, что мы имеем дело с крайне хитрым, бессердечным, холодным и расчетливым типом, который не знает, что такое жалость. В своем роде он художник и артистически пользуется наукой преступления. Но визит к вам нынче ночью был для него чрезвычайно рискованным. Практически, он поставил на карту свою жизнь. Он делает такие ставки только там, где может выиграть. Будьте уверены, он не сомневался, что его поступок принесет ему определенную выгоду.

— Помилуйте, какая же ему от этого может быть выгода?

— Ну, например, этому человеку было крайне важно между половиной первого и двумя ночи находиться в вашем доме.

— Вы хотите сказать, что ему было важно находиться в определенное время в определенном месте?

— Да, чтобы это доказывало, что он не мог в это время быть в другом месте.

— Я снова вспомнил, как вы рассчитывали время, — начал Рист, но его прервал новый гудок автомобиля.

Профессор протянул ему руку…

… Никто не умел так предаваться безделью, как Рист, когда он был в хорошем настроении. Он словно светился праздностью, заражая ею всех и вся. В такие минуты вокруг него все замирало, ничего не случалось и только пустые, зачарованные часы текли сквозь его сознание. В тот день Рист был особенно расположен к такому времяпрепровождению. Он будто испытывал отвращение к своей службе и хотел показать городу свое истинное лицо. Рист демонстрировал свое безделье, не нежась в шезлонге или в гамаке, а, напротив, показываясь повсюду, где люди были заняты беседой, спором, танцами или флиртом, ему было важно явить всем такое безделие и безразличие, какие укрепили бы славу его неподражаемого сплина, это была Нирвана лени посреди большого, шумного города, представленная с таким изяществом и холодным высокомерием, которые отталкивали от себя любую непредсказуемую неожиданность или сенсацию.

В начале вечера, нежась в косых лучах заходящего солнца и вспоминая прошедший день со всеми его сюрпризами, Рист вдруг с необыкновенной отчетливостью почувствовал, что в этом большом, красивом и загадочном городе, по которому он так неутомимо и капризно кружил весь день, все еще находится убийца; этот опасный, одинокий человек, все еще жил и действовал в Копенгагене и, может, сегодня, скрывшись в толпе, снова наблюдал за ним. Связаться с ним Рист не имел возможности. Убийца ночью покинул его дом, не оставив никаких следов. Рист понимал, что при новых обстоятельствах искать его бесполезно. Следовало вернуться в прошлое и найти там какие-то связи, от которых можно будет оттолкнуться. Он снова продумал все известные ему обстоятельства, звено за звеном: убийство Мильде, арест Хансена, его сутенерство, Катрину Гаванскую. Вот где надо начать, подумал он, с того дня, когда Кнуд-Оге Хансен первый раз встретился с американцем.

Рист решил снова наведаться к Катрине Гаванской, не потому, что надеялся что-нибудь разузнать там, а скорее затем, чтобы добавить новый штришок к своему безделию. Он взял извозчика и поехал туда. Неожиданно его приход оказался столь нежелательным, что только спортивная трость, которую он успел сунуть к щель двери, помешала этой двери захлопнуться у него перед носом.

Катрина сама открыла ему, но очень осторожно, словно боялась воров. Она тут же загородила собой дверной проем, решительно отказываясь впустить его внутрь. Глаза ее сверкали. Именно эти южные, темные, сверкающие глаза обеспечили Катрине множество поклонников, даже когда первая молодость была уже позади. Время безжалостно обошлось с Катриной. Но, тем не менее, ее расположения искали еще многие и она сумела завоевать известное положение. Катрина ловко воспользовалась тем обстоятельством, что Копенгаген стремился остаться городом удовольствий, хотя на них и были наложены известные ограничения. Она занимала большую квартиру, главное очарование которой состояло в том, что дневной свет сюда не допускался. Дом Катрины был не только местом свиданий, но и местом убежища. Жизнь здесь была отмечена некоторой богемностью, однако не выходила за рамки дозволенного и не была вульгарной. Катрина не переносила своего прозвища, она любила называть свою квартиру салоном, но при старых друзьях опасалась произносить эти смелые слова. У нее бывали и копенгагенцы и иностранцы. Здесь назначались встречи. Салон Катрины был признан даже в дипломатических кругах, ибо напоминал иностранцам о подобных салонах у них дома. В нем под покровом таинственности велась деятельность разного рода — умная хозяйка прекрасно понимала привлекательность всего таинственного. Если шепотом говорили о каком-нибудь необычном событии в «Гаване», что случалось крайне редко, это означало лишь то, что «Гавана» несколько суток была закрыта, так как общество игроков, состоявшее из уважаемых и известных дельцов, в это время в безумном азарте сорило там золотом. Угощение Картины всегда славилось своей изысканностью.

— Ко мне нельзя, — сказала она Ристу, успевшему сунуть свою трость в щель двери.

— Это мы еще посмотрим, — возразил Рист. — Дай мне виски, Катрина, в городе подают только помои.

— Здесь сейчас проходит важная встреча.

— Ну и прекрасно. Она меня не интересует, мне нужно только виски. Твои дипломатические тайны меня не касаются.

Катрина хорошо знала Риста. Она понимала, что если он заупрямился, то уже не отступит, и нехотя впустила его. Рист принадлежал к тем из ее друзей, на которых она не могла сердиться по-настоящему. Она восхищалась его праздным образом жизни, его элегантностью и даже дикими выходками. К тому же она знала, что он совершенно безвреден и что на него можно положиться. Близко она его не знала. И если бы кто-то сказал ей, что он работает в полиции, она бы громко расхохоталась. Когда Катрина смеялась своим настоящим смехом, почему-то вспоминался антверпенский порт и у многих прожигателей жизни, всякого повидавших на своем веку, мороз подирал по коже.

Рист оглядел прихожую. Она была тесная, обставленная, как гостиная, диванами, столом с зеркалом, коврами, предметами для туалета и пыльными бумажными цветами в больших вазах. Рист бросил шляпу и трость и спросил Катрину, разглядывая себя в зеркало:

— Ты не страдала от одиночества в последнее время? Я слышал, что твой дружок исчез?

— Здесь трудно чувствовать себя одинокой, — мрачно ответила Катрина.

— Я имею в виду душевное одиночество, — возвышенно произнес Рист.

— Ты что, пьян?

Рист продолжал разглядывать себя в зеркало. День безделья утомил его. Он был бледнее обычного. Ладно, подумал он, мне ничего не стоит сыграть и пьяного, между прочим, это неплохая мысль!

— Не очень, только чуть-чуть. Но сейчас мне надо выпить еще. Или я заболею.

Он распахнул дверь, которая открылась совершенно беззвучно, и вошел в большую залу. Когда-то здесь, наверное, располагалось ателье или склад для фортепьяно, такая она была большая. — На то, чтобы придать ей жилой вид, усилий было потрачено больше, чем вкуса. Своей продолговатостью зала напоминала вагон, выстланный коврами. Окна были тщательно задрапированы, но и стены тоже были увешаны коврами темных цветов. Удобная мебель. Один угол занимало фортепьяно. Повсюду были зажжены бра и лампы, затененные абажурами. Даже ярким днем здесь всегда горел электрический свет.

Не успел Рист войти в залу, как какой-то господин быстро встал и схватил свою шляпу и трость, лежавшие на соседнем столе.

Это был антиквар Лоренцо Хенглер.

Встреча была неожиданной для обоих. Они обменялись взглядом и нерешительно приветствовали друг друга. Рист хорошо знал антиквара, но не был уверен, что антиквар знает, кто он. Неожиданно Рист вспомнил, что выдал себя за пьяного. Прекрасно — хмелем можно объяснить все, что угодно! Он приблизился к антиквару с подчеркнутой торжественностью, характерной для всех пьяных, которые еще не совсем пьяны и пытаются изображать трезвых.

— Он сильно выпил, — громко сказала Катрина, — но вообще-то он очень милый человек.

Рист с укором взглянул на нее помутневшими глазами и протянул антиквару руку. Хенглер нерешительно пожал ее. Рист с преувеличенной сердечностью тряс его руку, словно встретил старого друга. Потом назвал себя, его фамилия прозвучала, как Ист, ответа антиквара он дожидаться не стал. Хенглер улыбнулся. Он по-прежнему собирался уходить.

— Вы непременно должны выпить со мной виски, — настойчиво сказал Рист. — Уверяю вас, подобного виски вы нигде больше в Копенгагене не найдете. Все благородные старики уже давным-давно спились, но Катрина всегда знает, что надо ее друзьям. Словом, дорогая подруга, неси сюда восьмиугольную бутылку.

На столе появилось виски. Антиквар нерешительно включился в эту игру. Казалось, она немного забавляет его и ему хочется посмотреть, чем все кончится. Виски, между прочим, действительно было превосходное. Антиквар сделал несколько глотков и обменялся с Ристом ничего не значащими словами. Потом, взглянув на часы, сказал, что у него уже не осталось времени, и попросил Катрину вызвать ему такси — у него намечена небольшая поездка, но сперва он должен заехать к себе в гостиницу.

Рист вдруг изменил свое поведение. До сих пор он был преувеличенно вежлив с антикваром и явно выражал свой восторг по поводу их встречи. Но как только стало ясно, что антиквар скоро уйдет, Рист сделался раздраженным и откровенно невежливым. Надо сказать, что за долгое время, проведенное им за стойками баров, он неплохо изучил нелогичное поведение пьяных. Пьяные всегда злились, если кто-то из их окружения переставал пить и не хотел больше беседовать. Именно такое недовольство он и изобразил в салоне Катрины. В глазах у него мелькнуло что-то злобное и неприятное. Он вдруг наклонился к антиквару и спросил:

— Ваше имя?

Хенглер отпрянул назад.

— Что вы имеете в виду? — спросил он. — Что это означает?

— Хочу знать ваше имя! Как вас зовут?

— Я думал, вы меня знаете, — ответил антиквар. Моя фамилия Хенглер, — сдержанно добавил он.

— Хенглер. — Рист пьяно повторил фамилию.

Вдруг он словно что-то вспомнил и снова повеселел.

— Господи! — воскликнул он. — Вы антиквар, известный антиквар!

— Совершенно верно, — сказал Хенглер.

Неожиданно Рист направил свет электрической лампы прямо в лицо Хенглеру. Тот с большим спокойствием отнесся к этой беспардонной выходке. Рист с наглым вниманием разглядывал его, наконец он был удовлетворен.

— Вот, значит, ваше истинное лицо? — проговорил он. — Я так и думал.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился Хенглер.

— Хочу сказать, что вы и не могли выглядеть иначе. У вас лицо преступника.

Хенглер нетерпеливо оглянулся, ища глазами Катрину, которая вышла, чтобы заказать для него такси. Но вообще-то грубость Риста как будто не задела его. Он сидел в кресле с равнодушным видом.

— Вы меня удивили, — сказал он Ристу и улыбнулся.

Рист снова выпил и поверх рюмки посмотрел на антиквара хитрыми, злобными глазами.

— Плохой антиквар может, конечно, быть честным человеком, — сказал он, — но хороший — никогда! Что же тогда говорить о таком всемирно известном антикваре, как вы? Вы, должно быть, догадались, что я пристально наблюдаю за вами. Я понял это, когда направил свет лампы вам прямо в лицо: вы просто законченный преступник.

Антиквар поднял руку ко рту, словно для того, чтобы скрыть зевок.

— Вы меня очень удивили, — повторил он.

— Разрешите спросить, как давно вы приехали в Данию?

— Примерно, месяц назад, — с дружеской готовностью ответил антиквар.

— И вы, безусловно, приехали сюда с какой-то ворованной картиной? Полагаю, вам удалось продать ее?

В мире достаточно много глупых людей, которых можно осчастливить такой сделкой. Что же это была за картина? Ага, вы мне не отвечаете! Не хотите говорить? Я вас понимаю. Если эта картина подлинник, значит она краденная, а если не краденная, значит это не подлинник. Все вы, антиквары, одним миром мазаны.

— Вы меня удивляете, — снова заметил антиквар.

— За ваше здоровье! И куда же вы направляетесь сегодня вечером, милостивый государь? Вы сказали, что намерены совершить небольшую поездку. Бьюсь об заклад, что вы пронюхали о какой-нибудь старой семейной реликвии! Благородная семья оказалась в трудных обстоятельствах и вынуждена продать что-нибудь из своих реликвий. Разумеется, в тайне. А вы — тут как тут. С деньгами, полученными за краденную картину. На них вы приобретете последнюю ценную вещь какой-нибудь благородной вдовы по бросовой цене. Разве это не обычное воровство?

— Я крайне удивлен и продолжаю удивляться все больше и больше, — ответил Хенглер. — Но вместе с тем я в восторге, что подобное развлечение скрасило мне ожидание такси.

Рист продолжал, не скупясь на оскорбления:

— После этого вы контрабандой вывезете этот предмет, потому что, понятно, не потерпите, чтобы государство или кто-либо другой получил свою долю в этом мошенничестве. А потом продадите эту вещь за границей в несколько раз дороже. Позвольте спросить вас в связи с вашей поездкой, какой уголок Дании будет ограблен на этот раз?

Хенглер встал:

— Я слышу, подъехало такси и, к сожалению, должен прервать нашу приятную беседу.

— Полагаю, вы все еще крайне удивлены? — вызывающе грубо спросил Рист.

В комнату вошла Катрина. Она услыхала последние слова Риста, поняла, что он может наделать беды, и шепотом одернула его. Правда, полная невозмутимость антиквара немного успокоила ее. Он улыбнулся, словно ничего не случилось. Даже пожал на прощание руку Риста и выразил надежду, что они увидятся еще раз.

— Вы так думаете? — спросил Рист.

— Должен признаться, меня немного удивил тон общения, принятый в ваших широтах, — ответил антиквар. — Я недолго прожил в вашей стране и еще не чувствую себя здесь, как дома. Однако я быстро усваиваю местные правила и надеюсь исправиться. Тогда нам будет легче разговаривать друг с другом и подобные развлечения не будут доставлять удовольствия только одной стороне.

В словах антиквара, несомненно, скрывалась ирония, но по его тону этого не было заметно. Напротив, он держался вполне дружески. Как видно, он объяснил поведение Риста действием алкоголя. Рист демонстративно повернулся к нему спиной и начал смешивать себе новую порцию виски. Катрина сама проводила антиквара. В тот день у нее никого не было. Обычно в прихожей сидела рыжеволосая служанка-шведка. Когда Катрина вернулась в залу, Рист стоял у одного из задрапированных окон. Он чуть-чуть отодвинул плотную гардину и смотрел на улицу. Снизу донесся гудок автомобиля. Это такси антиквара отъехало от дома.

Катрина была в плохом настроении:

— Я уверена, что ты оскорбил его, — сказала она. — Наверное, ты очень много выпил? Что он тебе сделал?

— Ничего особенного.

— Если б я не знала тебя так хорошо, я бы подумала, что ты спятил.

— То есть сошел с ума? Какая возвышенная мысль! Между прочим, ты давно его знаешь?

— Точно не помню, думаю, неделю.

— Что ему нужно было от тебя сегодня?

— По-моему, он игрок, — ответила Катрина. — Он заказал у меня небольшой ужин. На пять человек. В субботу в полночь. Мы знаем, что это означает. Партия в покер, конечно.

— Он назвал тебе имена своих гостей?

— Нет. А я сама никогда не спрашиваю, как ты знаешь. Хотя, когда они придут, большая часть окажется знакомыми.

Рист взглянул на часы.

— Время, — пробормотал он. — Мне нужно позвонить.

Вскоре он вернулся, оставив открытой дверь между залой и соседней комнатой — ему сейчас позвонят. Катрина внимательно наблюдала за ним. Что-то ее озадачило.

— Но ведь ты совсем не пьян!

— Конечно, нет, — серьезно ответил Рист.

— Ты все время ломал комедию!

— Да. Старался, как мог.

— Но зачем тебе это понадобилось? Этот иностранец…

— Хотел посильней оскорбить его. Трезвый человек не может употреблять тех слов, какие употреблял я. Для этого он должен быть либо сумасшедший, либо пьяный. Я предпочел прикинуться пьяным, а не сумасшедшим. Это гораздо легче.

— Но зачем тебе было оскорблять его?

— С антикваром Хенглером я вообще не знаком. Но мне захотелось сказать ему: вы подлый мошенник, сударь, и посмотреть, как это на него подействует.

— А он разве мошенник?

— Может, и не мошенник, откуда мне знать.

— Ты невыносим! — воскликнула Катрина. — И как, по-твоему, он отнесся к твоим словам?

— Этот господин умеет держать себя в руках, — уклончиво ответил Рист. — Но не это самое важное. Мне нужно было рассмотреть его лицо при ярком свете. Трезвый человек не может подойти к другому с лампой в руке и сказать: Простите, сударь, но мне очень хочется посветить лампой вам в лицо. Пьяный же может это проделать, не вызвав ни у кого удивления и не рискуя навлечь на себя гнев.

— Ну и как, удовлетворило тебя то, что ты увидел?

— В высшей степени, — ответил Рист. — На самом деле антиквар Хенглер гораздо моложе, чем тот, за кого он себя выдает.

— Это твое последнее развлечение светить людям лампой в лицо?

— Не развлечение, а интерес, я стал физиономистом.

Зазвонил телефон, и Рист прошел в соседнюю комнату. Разговор длился минуты две. Катарина с интересом прислушивалась к нему и, по-видимому, сердилась, потому что ничего не понимала. Не все владеют искусством говорить по телефону так, чтобы случайный слушатель не понял, о чем идет речь, но Рист был мастером этого дела. Катарина поняла только, что он говорил о какой-то поездке и о какой-то гостинице.

Вернувшись в залу, Рист сел и еще немного поговорил с Катариной.

— А если в субботу мне захочется присутствовать при их игре, что ты на это скажешь? — неожиданно спросил он.

— Так, чтобы они тебя видели?

— Это не обязательно.

— И ты будешь трезвый?

— Конечно.

— Тогда милости прошу.

— Доброй ночи. Возможно, мы до субботы не увидимся. Но в субботу я непременно дам знать о себе. Помни, я ни перед чем не остановлюсь, чтобы пережить что-нибудь интересное в этом скучном городе. А теперь мне надо спешить, я должен отправить телеграмму.

Рист вырвал листок из блокнота и, подумав, написал:

«Лесничему, Мариелюнд. Сегодня вечером Хенглер тайно едет в Мариелюнд. Рист».

Дом лесничего стоял в получасе ходьбы от усадьбы господина Мильде. Небольшой дом с красивым, ухоженным садом был со всех сторон окружен лесом. Аллея, густо обсаженная деревьями, которые сплелись ветвями и образовали над дорогой крышу, вела к большой проезжей дороге. Она была любимым местом прогулок для всех жителей округи. В солнечные дни лиственная крыша над аллей сверкала всёми цветами радуги и звенела от пения птиц. Леса господина Мильде были открыты для всех и каждого.

Именно в этой аллее обер-егермейстер с супругой и всеми обитателями Мариелюнда встречали лесничего Сёдринга, когда он недавно привез домой молодую жену. Они приехали вечером, и вдоль всей аллеи стояли люди с зажженными факелами, огонь и дым от которых создавали причудливые картины в темном летнем лесу. В украшенном цветами доме обер-егермейстер сам встретил молодую пару и пожелал им счастья. Господин Мильде неизменно поддерживал старые традиции. Соблюдал старый патриархальный стиль. И поскольку все это шло от чистого сердца и было продиктовано самыми добрыми намерениями, жители округи охотно прощали ему старомодную пышность и излишества его правления. Трагическая смерть господина Мильде произвела на людей сильное впечатление. Сообщение о его смерти было, как гром среди ясного неба, — господин Мильде вел такую правильную жизнь, что его смерть не была окружена никакими легендами. Убийство или самоубийство — и то и другое было одинаково необъяснимо.

… Тихий теплый день перевалил за половину. Солнце немилосердно палило с чистого, безоблачного неба, однако тени стали уже длиннее и лучи косо падали на деревья. Слабый, но освежающий ветер шелестел в кронах. В саду жена лесничего и гость из Копенгагена, профессор Арвидсон, пили кофе и наслаждались прохладой, веявшей из длинной аллеи.

Они ждали возвращения лесничего, который в это время обычно возвращался из господской усадьбы. Сегодня он задержался там дольше обычного. Хозяйка пыталась развлечь гостя, рассказывая ему, как жили в Мариелюнде еще при жизни обер-егермейстера. Эта жизнь мало чем отличалась от жизни всех больших имений. Из рассказа явствовало, что обер-егермейстер Мильде не любил собирать у себя большое общество, не переносил шума и со своими гостями был крайне сдержан. Но все это профессор Арвидсон знал и сам и потому во время разговора был очень рассеян. Несколько раз он вставал и подходил к дороге посмотреть, не идет ли лесничий. Профессор был серьезен, нетерпелив и занят своими мыслями. Он снова и снова доставал из записной книжки телеграмму и читал ее. Телеграмма была короткая, но профессор внимательно изучал ее, было видно, что она сильно занимает его. Особый интерес профессора вызвало время отправления телеграммы, он что-то все время прикидывал в уме. Жена лесничего внимательно наблюдала за ним, однако ни о чем не спрашивала. Она знала, что профессор приехал в связи с каким-то важным делом, которое у него было к ее мужу. Жена лесничего не позволяла себе проявлять любопытство. Она никогда не вмешивалась в дела мужа.

Лесничий и профессор Арвидсон были старые друзья и безгранично доверяли друг другу. Профессор не посвятил лесничего в тайну убийства господина Мильде, но дал ему понять, что дело связано с некими таинственными обстоятельствами, которые он намерен выяснить здесь в Мариелюнде. Профессору хотелось сохранить в тайне свою поездку или, во всяком случае, ее цель. Он опасался, чтобы у Торбена Мильде не создалось впечатления, будто он настойчиво и бесцеремонно вмешивается в дела его семьи. Профессор собирался пробыть в Мариелюнде не больше недели, чтобы быть в Копенгагене к тому времени, когда Торбен вернется туда из Сконе.

Так, примерно, профессор Арвидсон объяснил лесничему цель своего приезда. Сразу же по приезде его удивило странное стечение некоторых обстоятельств. Лесничий показал ему письмо, которое он за день до приезда профессора получил от Торбена Мильде. Однако прежде, чем познакомить профессора с этим письмом, он задал ему несколько вопросов.

Не противоречит ли приезд профессора каким-либо образом интересам Торбена?

На что профессор ответил, нет.[1]

Говорил ли профессор Торбену о своей предполагаемой поездке в Мариелюнд, когда они виделись в Копенгагене?

Профессор снова ответил, нет.

Догадывается ли Торбен, что профессор предпримет эту поездку?

Нет. Ни в коем случае. Торбен уже уехал из города, когда профессор решил отправиться в Мариелюнд.

После этого профессор и лесничий вместе прочитали письмо Торбена. Оно удивило профессора. Из письма было ясно, что Торбен предвидел его возможный приезд в Мариелюнд. Имени профессора он однако не называл. Он писал коротко и сообщал о своем предстоящем возвращении в усадьбу. «Но я прошу, чтобы до моего приезда дом охранялся самым тщательным образом. Пожалуйста, господин лесничий, по возможности больше находитесь в самом доме или хотя бы поблизости. Напоминаю вам, что в доме хранятся произведения искусства, представляющие собой большую ценность. Внушите, пожалуйста, теперешней прислуге, чтобы в дом не впускали никого постороннего. Ни один чужой, приезжий человек ни при каких обстоятельствах не должен попасть в дом. Напоминаю вам, что мой отец, учитывая особую ценность некоторых произведений искусства, три комнаты всегда держал запертыми. Нет нужды говорить, что этот порядок должен неукоснительно соблюдаться и впредь и что ни один человек без моего личного разрешения не должен быть допущен в эти комнаты».

Лесничего особенно поразили слова «о чужом, особенно приезжем человеке». Было похоже, что Торбен предвидел вмешательство профессора и хотел предупредить об этом своего лесничего. Однако профессор стоял на своем: Торбен не мог ничего знать о его намерениях.

— Но он ждет, что кто-то может приехать, — сказал лесничий.

— Судя по письму, да, — согласился профессор.

— И он боится этого человека, иначе не писал бы о нем так настойчиво. Профессор согласился и с этим.

Потом лесничий сказал, что если бы профессор попросил его показать ему дом изнутри, ему пришлось бы отказать старому другу в этой просьбе.

Однако это пока не входило в планы профессора. Он хотел только пожить у лесничего и, насколько возможно, не показываться на глаза местным жителям. Напротив, он посоветовал лесничему выполнять все указания Торбена и при посещении усадьбы следить, чтобы желания хозяина не нарушались.

Лесничий был с ним согласен. Но этот «чужой человек», о котором писал Торбен, не давал ему покоя и занимал его мысли.

— Если Торбен писал не про тебя, — сказал он профессору, — значит, он имел в виду кого-то другого.

Вообще эти события, несомненно носившие на себе печать таинственности, — приезд профессора и письмо Торбена — чрезвычайно встревожили лесничего. Ужас, вызванный смертью обер-егермейстера, еще не рассеялся. Над большим, пустым замком, как в округе называли дом господина Мильде, еще витала какая-то тайна. За чем наблюдал профессор? Кто был этот «чужой человек»? Что означали опасения Торбена? И вдруг к этим роковым необъяснимым вопросам добавилась телеграмма Риста: Хенглер тайно едет в Мариелюнд.

Телеграмма пришла накануне вечером. Лесничий читал в газете о приезде Хенглера в Копенгаген и о его участии в продаже картины Ван Дейка. Он тут же связал имя антиквара с собранием произведений искусства в Мариелюнде, и это его немного успокоило. Теперь ему было ясно, что молодой хозяин опасался, что к их коллекции подбирается какой-нибудь хищный иностранный торговец произведениями искусства. Профессор оставил его при этом убеждении. Самого профессора сообщение о приезде Хенглера нисколько не удивило. Напротив, его очень занимало, когда можно ожидать прибытия антиквара в Мариелюнд, и он пытался вычислить время его приезда, отталкиваясь от времени подачи телеграммы Ристом.

Повинуясь настоятельному совету профессора, лесничий рано утром ушел в замок, как называли здесь дом господина Мильде. Он решил внимательно осмотреть все комнаты, за исключением запертых, дабы убедиться, что все в порядке. После этого он собирался в час пополудни прийти домой к завтраку и потом снова вернуться в замок. Но в час он позвонил и сказал, что вообще не придет завтракать и что его не следует ждать даже к обеду, он вернется значительно позже. Никаких объяснений он не дал. Профессор с большим нетерпением ждал его возвращения. Только около половины девятого лай собак возвестил о том, что лесничий уже где-то недалеко. Наконец он вошел в сад. Пока он успокаивал весело бегавших собак, профессор заметил, что его друг выглядит очень усталым. Лесничему Сёдрингу было около сорока, он был невысокого роста, но стройный и ловкий. Носил коротко подстриженные усы. Темные волосы уже поседели на висках. Лицо лесничего всегда было чрезвычайно серьезно.

Он извинился перед женой, что не мог вернуться раньше, — у него оказалось много дел в усадьбе. За кофе он постарался выглядеть веселым, отчего был неестественно болтлив. Он рассказывал о трудностях с управлением усадьбой, но у профессора сложилось впечатление, что лесничий выбрал эту тему лишь для того, чтобы его жена тоже могла принять участие в разговоре. Раскурив сигару, лесничий уловил минутку и красноречиво взглянул на профессора. Этим взглядом он как бы предупреждал друга. Поэтому профессор дал ему выговориться. Он выжидал, предчувствуя что-то необычное. Наконец хозяйке пришлось вернуться к своим обязанностям, и друзья прошли в кабинет лесничего. Стены кабинета были богато украшены оружием и охотничьими трофеями. Уже стемнело, лесничий зажег электрический свет и спустил шторы. Он пригласил профессора сесть за большой дубовый стол и сам сел рядом с ним. Без лишних слов он начал что-то чертить на большом листе бумаги.

— Ты ведь был в Мариелюнде? — спросил он профессора.

— Да, один раз, гостил там несколько дней.

— Значит, ты должен помнить расположение комнат?

Профессор кивнул.

— Средняя часть замка и южное крыло меня не интересуют, — продолжал лесничий. — Вот план северного крыла. Его второго этажа.

Он пододвинул профессору готовый чертеж.

— Эти три комнаты, которые я пометил номерами 1, 2 и З, и есть те запертые комнаты, в которых господин Мильде хранит самые ценные произведения искусства. Как видишь, попасть в эти комнаты можно только через дверь, которая выходит в коридор слева. Из двух других комнат выхода в коридор нет, эти три комнаты — смежные. С другой стороны коридора находятся две комнаты побольше, они похожи на залы. Их господин Мильде предназначал для гостей, но, насколько мне известно, в последние годы гостей там не бывало. Зато сам господин Мильде частенько располагался в первой из этих комнат. Эти комнаты не были заперты, в них нашли много старинных документов и фолиантов, которые говорят о том, что господин Мильде занимался там своими генеалогическими изысканиями. Он ведь постоянно работал над хроникой своего рода. Люди, которые что-то изучают, часто нервничают и успокаивают себя тем, что переходят работать из одной комнаты в другую. Вообще-то хозяин пользовался библиотекой, занимающей часть гостиной.

— Можно также предположить, — продолжал лесничий, — что господину Мильде было приятно находиться поближе к своим любимым сокровищам, запертым в тех трех комнатах. Работая в большом зале, изучая старые документы, он мог легко попасть в них и рассеяться созерцанием своей редкой коллекции. При его жизни слуги или кто-то, кто был в то время в усадьбе, часто видели господина Мильде, отпирающим или запирающим небольшую дверь, что вела в эти таинственные комнаты. Он всегда очень тщательно запирал ее за собой. Я никогда не интересовался этой частью дома, ибо полагал, что человек имеет право хранить свои тайны. Но сегодня я осмотрел замок в двери, ведущей в эти три комнаты. Он современный и не похож на другие замки в старом здании, причем вставлен он относительно недавно. Господин Мильде носил ключ с собой на золотой цепочке.

— Почему ты решил осмотреть этот замок именно сегодня? — спросил профессор.

— Хотел проверить, может ли кто-нибудь при помощи другого ключа проникнуть в те комнаты. Это совершенно невозможно. То есть, господин Мильде с присущей ему основательностью позаботился о том, чтобы никто не проник в его тайну. Это явствует и из рассказов о том, что он любил уединяться в этих комнатах, очевидно, чтобы насладиться своей прекрасной коллекцией. Сам я не понимаю такой безумной любви к искусству, но, тем не менее, не отрицаю, что она существует. Он выходил оттуда всегда в превосходном расположении духа. Не так уж редко он, закончив поздно вечером свою работу, зажигал канделябр и заходил в те комнаты. Взгляни на чертеж. Эти три окна смотрят на здание конторы. Люди, которые задерживались там поздно вечером, часто видели, как свет канделябра двигался от одного окна к другому. Это господин Мильде ходил из комнаты в комнату.

Рассказывая это, лесничий заметно разнервничался. Профессор внимательно наблюдал за ним.

— Должно быть, что-то случилось? — спросил он.

Лесничий бросил карандаш на бумагу и встал.

— Все это бабья болтовня! — сердито воскликнул он. — Я человек не суеверный. Не верю никаким бредовым историям, которые так любят рассказывать в кухнях. Хочешь сегодня ночью пойти туда со мной?

— Куда?

— В замок.

— Конечно, хочу. Значит, что-то все-таки случилось?

— Видишь ли, наша глупая прислуга считает, что с этими запертыми комнатами не все ладно. Такие разговоры часто ведутся в старых домах после смерти хозяина. Но сегодня там произошло то, от чего я не могу так легко отмахнуться, потому что услышал это от человека, которому можно верить. Между двумя и тремя часами ночи в этих комнатах видели свет. И он двигался от окна к окну, совсем так, как во времена господина Мильде.

— Сегодня между двумя и тремя ночи, — вполголоса повторил профессор. Он задумался, прикидывая что-то в уме…

— Молодой хозяин опасается какого-то постороннего человека, — сказал лесничий.

— Нет, это не может быть он, — задумчиво сказал профессор.

— Про кого ты говоришь?

— Про Хенглера. Хенглер не мог успеть приехать сюда к этому времени.

— По-моему, ты этим разочарован? — заметил лесничий.

— Ты не ошибся.

Через час профессор и лесничий двинулись в путь. Тем временем взошла луна. Лес был залит ее серебряным светом. Они шли под кронами деревьев, как будто по волшебному саду или по дну моря, освещенному призрачным сиянием. Вечер был безупречно тих, белый лес — неподвижен, и именно эта таинственная тишина, эти неподвижные кусты и деревья в фантастическом освещении создавали впечатление какой-то нереальной мечты. Неповторимая красота вечера околдовала друзей. Они тихонько переговаривались друг с другом, чтобы их голоса не нарушили очарования ночи.

Профессор и лесничий выбрали самый короткий путь. Вскоре лесная тропинка пересекла проселочную дорогу и снова углубилась в лес. С проселочной дороги им были видны башни Мариелюнда, поднимавшиеся над деревьями. Там на перекрестке стоял небольшой трактир Дёрума, это было старое, крытое соломой здание с маленькими окошками, подобные уютные трактирчики еще можно найти кое-где в таких странах, как Дания.

Трактир Дёрума существовал не одно столетие. Здесь все было старым и подлинным, трактир стоял на земле обер-егермейстера и его хозяину было поставлено условие, что в нем все должно сохраниться так, как было. Дёрум понял это буквально и потому в его трактире до сих пор ели на оловянных тарелках и гости, сидя в темной прокопченной зале с низким потолком, могли видеть, как весело пылает в кухне огонь, в котором на вертелах жарится мясо. Над залой было три или четыре комнаты для гостей, где усталым путникам предлагалось переночевать в старинных кроватях с пологами.

Профессор и лесничий остановились у трактира, громко постучали в дверь дверным молотком и подождали.

Окна были закрыты ставнями, но сквозь щели из залы струился теплый, красноватый свет. В такую ночь легко могло показаться, что ты перенесся в далекие столетия, не хватало только стука копыт в темноте, чтобы представить себе, как путники былых времен спрыгивают с лошадей у трактира Дёрума, чтобы побаловаться пивом после утомительного пути.

Дверь открылась, и в светлом проеме показался сам хозяин, он подозрительно оглядел гостей. Хозяин трактира, господин Абрахам, как он хотел бы, чтобы его называли, всегда питал приятную иллюзию, что ему достаточно одного взгляда, чтобы определить, что за гости пожаловали к нему в трактир. Кто знает, а вдруг это разбойники с большой дороги? Батюшка Абрахам, как обычно величали его местные жители, сам был похож на старый музейный экспонат. Размеры его внушали уважение, именно таких размеров, должно быть, и были хозяева трактиров в прежние времена: кожаный передник в пятнах двадцатилетней давности прикрывал его огромный живот, на широком кожаном поясе позвякивала связка ключей. Больше всего Батюшку Абрахама огорчало то, что к старости зрение начало изменять ему, он не столько печалился из-за потери зрения — ему ничего не стоило свободно передвигаться по трактиру с закрытыми глазами, — сколько из-за того, что ему было предписано носить синие очки, а синие очки, по его мнению, не соответствовали тому столетию, к которому он принадлежал. От света у него болели глаза, поэтому он обматывал ватой стекла очков и по этой причине являл собой крайне необычное зрелище. Профессор Арвидсон оторопел от удивления, увидев Батюшку Абрахама. Трактир был пуст, но грязная кружка на одном из столов, которую еще не успели убрать, свидетельствовала о том, что в трактире был посетитель и ушел он совсем недавно.

Узнав лесничего, Батюшка Абрахам вытер столик и принес три кружки пива. Пиво в этом трактире всегда было бочковое. И само собой разумеется, что хозяин приносил кружечку и для себя, когда в трактир приходили знакомые люди. Над выскобленным до бела столом начинался разговор о местных новостях, они взвешивались и обсуждались, — продажа или покупка скота, ведение хозяйства, погода, ветер, свадьбы. Другие темы никого не интересовали, слухи о мировых событиях почти не достигали трактира Дёрума.

— Здесь был управляющий, — сказал Батюшка Абрахам, когда половина первой кружки была выпита. Начинать разговор прежде, чем эта обязательная церемония закончится, считалось неприличным. «Управляющий» — это был управляющий Кристенсен из Мариелюнда. Далее Батюшка Абрахам доложил, что управляющий приходил с местным мясником и торговцем из Томмерупа.

— И много управляющий выпил? — спросил лесничий.

— Нет, в самую меру, — ответил Батюшка Абрахам.

— Значит, лишнего он не сболтнул?

— Как можно! Ведь с ними был чужой! (Житель Томмерупа, который находился всего в нескольких километрах от Мариелюнда, уже считался чужим). А чужих это не касается.

Прямо ничего не было сказано, но профессор Арвидсон сразу понял, о чем говорят лесничий и трактирщик. Эта тема относилась к миру тайн и касаться ее следовало чрезвычайно осторожно.

— Но управляющий заходил сюда и в полдень и тогда он мне все рассказал, — продолжал трактирщик.

На его лице появилась трагическая серьезность.

— В этих старинных замках всегда кроется какая-то тайна, — сказал он. — Признайтесь, господин лесничий, наш старый обер-егермейстер ушел из жизни не совсем обычным образом.

— Я не суеверен, — отозвался лесничий.

— Конечно, нет, — быстро подхватил трактирщик. — Вы человек образованный, а наука такого не признает. Но мы — люди темные, мы не так слепо доверяем науке, которую не знаем. Мы больше верим тому, что сами видим и слышим и что до нас видели и слышали наши предки и о чем они рассказывали своим потомкам. А я еще совсем крохой слышал, что в Мариелюнде не все ладно. Долго там было тихо. А вот теперь опять началось. Неужели вы считаете, что живой человек мог пройти сквозь запертую дверь?

— При известных обстоятельствах, конечно мог, — ответил лесничий. — Вот мы с моим другом и идем туда, чтобы посмотреть, как это происходит. Боюсь только, нам не повезет. В присутствии людей привидения обычно держатся в укромных местах.

Неожиданно он сменил тему разговора и, словно случайно, спросил:

— Я слышал, у вас появился постоялец?

— Да, приехал вчера вечером. Ученый, как и вы. Он занимается растениями.

— А в котором часу он приехал? —  полюбопытствовал профессор.

— В девять. Со станции пришел пешком, а это, сами понимаете, неблизко.

Профессор прикинул в уме, что это никак не может быть Хенглер. Вчера в десять вечера он должен был быть еще в Копенгагене.

— Стало быть, он уже бывал здесь и знает ваши места, если сам нашел дорогу?

— Нет, я его у нас никогда не видел, — недовольно ответил трактирщик, — и предпочел бы не пускать его к себе. Но нельзя же ни с того ни с сего выбрасывать людей за порог.

— Он вам пришелся не по душе?

Трактирщик решительно покачал головой:

— Очень неприятный тип. Такой эгоист! Знаете, что он вчера мне сказал, когда я хотел завести с ним небольшую беседу, к каким у нас в трактире все привыкли? Избавьте меня от вашей чепухи, сказал он. Отвратительный тип. Между прочим, он недавно ушел, чтобы полюбоваться лунным светом. И если он не вернется до двенадцати, пусть пеняет на себя, потому что я лягу спать.

Профессор и лесничий узнали у трактирщика все, что им было нужно. Услыхав о приезде ботаника, профессор было решил, что это Хенглер, но время его приезда исключало такую возможность. Поговорив еще немного с хозяином, друзья ушли. Было уже поздно, ночь была на удивление тихая и светлая, С проселочной дороги они снова свернули на лесную тропинку, Теперь до Мариелюнда было совсем близко. Тропинка была узкая, и идущим по ней людям приходилось все время раздвигать ветки. Лишь шелест листьев да глухие шаги друзей нарушали ночную тишину леса.

Пройдя немного, профессор остановился и закурил сигару. Лесничий стоял, не двигаясь. Вдруг он начал вглядываться в темноту между деревьями и слушать. Разглядеть что-нибудь было трудно, лес надежно скрывал свои тайны. Листья этого удивительного леса, обступившего тропу, как будто светились. Профессор бросил спичку.

— Ты что-нибудь слышишь? — спросил он.

Лесничий весь подался вперед, но потом выпрямился.

— Нет, ничего, — ответил он, — хотя мне показалось, что там было какое-то движение. Но ведь в лесу есть звери.

Они пошли дальше. Неизвестно почему, они перешли на шепот. Здесь их никто не мог услышать, но им как будто не хотелось производить лишний шум.

— Я все думаю об этой странной истории, — сказал лесничий. — Как причудливо петляют иногда дороги жизни. Все началось месяц назад, когда ты вошел в кабинет господина Мильде и нашел его убитым. Это было в старом доме в центре Копенгагена. Потом ты покорно двигался от одного эпизода этого необычного дела к другому и вот оказался здесь, в этом сказочном, залитом лунным светом лесу.

— Ты прав, — согласился профессор, — мы не знаем, куда идем, и вместе с тем, меня не оставляет чувство, что я все время иду по нужному следу. Хотя самого следа и не вижу. Я словно повинуюсь какому-то таинственному зову. Бог знает, куда он в конце концов приведет меня. Где я закончу свое расследование и найду ли ответ на эту загадку? Может, в каком-нибудь городе, может, в лесу, а может, и за границей. Лицом к лицу с человеком, которого я никогда не видел и не думал, что встречу.

Неожиданно лесничий крепко схватил профессора за руку.

— И все-таки там впереди кто-то есть, — прошептал он. — Стой, не двигайся.

Они замерли. Теперь и профессор услыхал в лесу какие-то звуки, какой-то еле уловимый шорох, словно шорох лодки, медленно скользящей среди высокого тростника.

Лесничий показал на ближайшие деревья впереди них. Их ветви чуть-чуть шевелились.

— Здесь только что кто-то прошел, — шепнул лесничий. — Видишь, листья еще не успокоились.

Они напряженно вслушивались в ночь. Но звуки потерялись в ночи и вскоре наступила полная тишина.

— Вообще-то мы идем вслепую, — через некоторое время сказал лесничий. — Кто знает, может, именно в это мгновение нас подстерегает опасность. Как-никак, а эта история началась с убийства. Может, мы слишком поздно поймем всю серьезность случившегося.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил профессор.

— Хочу задать тебе один вопрос: ты вооружен?

— Да.

— И я тоже. Ведь я заметил, как ты взял оружие, когда мы выходили из дома.

Друзья ускорили шаг, чтобы поскорей выйти из леса. Наверное, оба думали: где сейчас тот человек, который только что прошел тут впереди них? Вышел из леса или еще скрывается за густыми деревьями? Стоит и смотрит на них, ведь они хороши видны на тропинке?

Неожиданно лес кончился. Перед ними лежал сад, разбитый на пологом склоне, казалось, будто по этой местности прошла и застыла большая волна. Это и был Мариелюнд. Тут и там стояли небольшие купы деревьев, среди ярких клумб вились дорожки. Мраморная чаша с фонтаном, грустно звучащем в ночной тишине. Переход из темного леса на это открытое пространство был так неожиданен, что все казалось удивительным и нереальным. Перед друзьями раскинулся бескрайний простор. На холме стоял замок, казавшийся ночью огромным, света в окнах не было, но в лунном сиянии замок был похож на синий ледяной дворец. Над ним раскинулось высокое небо. Все застыло в неподвижности. Человек, чьи шаги они слышали на тропе, должно быть, так и не вышел из леса. Профессор молча любовался открывшейся ему картиной, невольно захваченный ее неповторимой красотой. Лесничий показал на одно из зданий, крыша которого сильно выступала над фасадом и бросала на землю широкую черную тень.

— Там стоит человек, — сказал он. — Видишь, рядом с каменным крыльцом?

Теперь профессор тоже заметил там какое-то движение, какую-то серую фигуру, человек смотрел в их сторону.

— Он нам машет, но на таком расстоянии я не вижу, кто это. — Лесничий направился к дому. Профессор последовал за ним. Они шли не по открытой дороге, а старались держаться в тени деревьев. Лесничий все время всматривался вдаль, заслонив глаза рукой. Наконец он узнал человека, стоявшего у каменного крыльца.

— Это управляющий, — сказал он.

Вскоре они подошли к нему. Управляющему было лет пятьдесят. Он удачно выбрал место, отсюда ему было удобно наблюдать за всей усадьбой.

— Что-нибудь заметили сегодня вечером? — спросил лесничий.

— Ничего, — ответил управляющий. — Все тихо.

— В лесу впереди нас кто-то шел. Вы не видели, чтобы кто-нибудь вышел на эту дорогу?

— Нет.

— А света в окне нынче ночью не было?

— Нет.

Вы давно тут стоите?

— Примерно, час. Сразу как вернулся из трактира.

— Вы знаете, что там вчера поселился какой-то приезжий?

— Знаю.

— Вы его видели?

— Нет. Его не видел никто, кроме Батюшки Абрахама.

Все трое зашли поглубже в тень, чтобы их не было видно.

Перед собой они видели ту часть замка, в которой находились запертые комнаты.

Лесничий показал профессору на окна и объяснил, как там передвигался свет.

— Сперва его увидели в первом окне. Потом — во втором. И наконец, — в третьем. Кто-то переходил из комнаты в комнату со свечой в руке. Управляющий сам это видел.

— Я видел, как свет появлялся в одном окне за другим, — осторожно сказал управляющий. — И только.

Они долго стояли молча, глядя на освещенный луной дом. Большая усадьба казалась вымершей и покинутой. Ставней на окнах не было. Лунный свет отражался в стеклах…

Неожиданно все трое вздрогнули.

В среднем окне показался силуэт человека, он как будто вынырнул из глубины комнаты и приблизился к окну.

Это было так странно и неожиданно, что профессор, лесничий и управляющий застыли в изумлении. Человек в окне не шевелился. В призрачном лунном свете он казался белым, словно мрамор.

Наконец лесничий шепнул:

— Он пожилой. Я даже вижу, во что он одет.

— Я тоже, — отозвался профессор. — На нем какой-то длинный плащ. — Похоже, что так. А его лицо ты видишь?

— Нет. По-моему, он стоит с опущенной головой. Волосы у него светлые, почти белые. Наверно», он очень старый. Вы его знаете, Кристенсен? — спросил лесничий управляющего.

Тот молча и решительно покачал головой.

— Вам не приходило в голову, кто это может быть?

— Нет.

Это были умные и серьезные люди. Никто из них не был склонен к суеверию. Однако они со смешанным чувством наблюдали за старым человеком в окне. Как будто он явился туда из таинственного темного мира, о котором они ничего не знали.

— Он что-то держит в руках, — сказал профессор через минуту.

Лесничий и управляющий, молча, внимательно наблюдали за необъяснимым феноменом.

Неожиданно они заметили в окне какое-то движение.

— Это живой человек! — невольно воскликнул управляющий.

— Да, он живой, — согласился профессор. — Интересно, что он держит в руках?

— Похоже на книгу, — предположил лесничий.

— Правильно, Это книга… большая книга, — сказал профессор. — Если бы лунный свет не был таким интенсивным, нам было бы лучше все видно. Судя по движениям, он перелистывает страницы.

— Совершенно верно! — воскликнул лесничий. — Теперь все ясно! Этот человек подошел к окну, чтобы что-то прочесть. Сейчас он, похоже, нашел то, что искал. Смотрите, как внимательно он читает. Его хорошо видно. Я уверен, что узнал бы его, если бы он поднял голову.

— Узнал? — удивленно повторил профессор. — Ты уверен, что видел его раньше?

Лесничий не ответил. Все трое продолжали наблюдать за стоявшим у окна человеком, но вот силуэт его начал расплываться, а потом и вовсе исчез. Исчез, подобно, духу выпущенному из бутылки, осталось пустое окно, блестящее, как фарфор. Лесничий, профессор и управляющий с недоумением переглянулись.

— Кажется, мы ждали совсем не этого, — задумчиво проговорил лесничий.

— Конечно, нет, — согласился профессор.

Лесничий взглянул на часы.

— Сейчас около часа, — сказал он и спросил, обернувшись к управляющему: — В какое время вчера вы видели там свет?

— Точно в это же время.

— Полагаю, это тот же человек, который был здесь вчера. Как, по-вашему, он мог проникнуть в дом?

— Этого я не понимаю.

— Кристенсен, вы проверили вечером, чтобы все было как следует заперто?

— Вы же сами все запирали, господин лесничий, — ответил управляющий. — Но и я тоже все проверил. И наблюдаю здесь уже не один час. Вечером никто не мог проникнуть в дом, разве что он проник туда раньше.

— Разве, что он проник туда раньше, — повторил профессор. — Да, это единственная возможность.

— Надо туда пойти, — решительно сказал лесничий.

— И проверить запертые комнаты, — подхватил профессор. — Я иду с тобой!

— А Кристенсен останется и будет наблюдать отсюда. Должен сказать, что это отличный наблюдательный пост. Никто не может ни войти в дом, ни выйти из него, не будучи замеченным отсюда. Отсюда видны и все дорожки, и все лужайки, они освещены луной. А вот нас, если мы будем держаться в тени деревьев, заметить из окон будет трудно.

Через несколько минут они были уже у дома. Лесничий отпер дверь. Они старались идти как можно тише. В большом вестибюле, откуда шла лестница на второй этаж, горело одно маленькое бра, которое помогло им ориентироваться. Полумрак и пустота вестибюля внушали страх, все казалось призрачным и ненастоящим.

Влажный, спертый воздух свидетельствовал о том, что здесь давно никто не живет. Стенам, лестнице и мебели не хватало людей. Когда профессор и лесничий поднимались наверх, их шаги жалобно звучали в большом пустом доме. По галерее они прошли в северное крыло замка. По пути лесничий одну за другой зажигал и гасил лампы. В их неярком, колеблющемся свете на стенах появлялись гобелены и картины, а также старинная массивная мебель. С вековых полотен к ним поворачивались незнакомые лица и снова исчезали в темноте. Вскоре они остановились у высокой двери, уходившей глубоко в стену. Лесничий показал на нее и шепнул:

— Вот здесь!

Он наклонился и спичкой осветил замок.

Над старинным первоначальным замком в дверь был врезан современный, один из тех небольших американских замков, к которым так трудно подобрать ключи.

Он подергал за ручку двери. Она была заперта. Тогда он наклонился и заглянул в замочную скважину.

— Ключа в замке нет, — сказал он. — Я вижу внутри лунный свет.

— Я хочу войти туда, — сказал профессор. — Ведь этот таинственный человек не мог выйти оттуда. Как думаешь, нам удастся сломать эту дверь?

Лесничий провел рукой по широким планкам двери.

— Наших сил тут не хватит, — признался он. — Но я учел эту возможность.

Он достал из кармана большой армейский пистолет. Однако прежде, чем пустить его в ход, он громко постучал кулаком в дверь.

— Эй! — крикнул он. — Мы знаем, что вы там!

Ему никто не ответил.

— Кто вы?

По-прежнему молчание.

Громкий крик лесничего грозно прокатился по тихим и темным коридорам, он словно предупреждал об опасности.

Лесничий последний раз крикнул в запертую дверь:

— Сейчас я выстрелю в замок! Отойдите в сторону! Он приставил дуло пистолета к маленькому американскому замку и выстрелил. От двери отскочили щепки, и простреленный замок открылся сам собой. Лесничий и профессор быстро вошли в комнату. Там никого не было. Только мебель, картины и вдоль стен полки с предметами искусства. То там, то тут блестели золоченные рамы и украшения из золота, комната была освещена холодным лунным светом, безжалостно льющимся в большое окно. Здесь царила полная тишина, та вечная тишина, какая царит по ту сторону жизни, в этой комнате она была более явственная и давящая, чем во всем остальном доме.

— Здесь никого нет! — воскликнул лесничий, который, по-видимому, ожидал увидеть кого-нибудь уже в первой комнате. Дверь ведущая в следующую комнату находилась посередине стены, она была закрыта. Прежде, чем заняться этой дверью, лесничий подошел к окну. Окно тоже было закрыто. Он осмотрел шпингалеты, но их явно давно никто не открывал, они словно прикипели к своим гнездам. Лесничий выглянул в окно. Профессор, который тоже подошел к окну, молча стоял рядом. В саду и на дорожках ничего не было. Вглядевшись попристальней, они смогли разглядеть управляющего, стоявшего на своем посту.

— Может, продолжим осмотр? — шепотом предложил профессор. — Ведь мы видели его в окне соседней комнаты.

— Я только хотел убедиться, что мы его не упустили, — ответил лесничий. — Через это окно он ускользнуть не мог, здесь его нет. Покинуть здание через дверь он тоже не мог.

— Значит, он там.

— Там есть еще и третья комната, — напомнил лесничий.

В ту же минуту их внимание привлек какой-то звук в двери, разделявшей две комнаты. Послышался щелчок. Кто-то в той комнате повернул в замке ключ. Друзья удивленно переглянулись, и лесничий тут же оказался у большой двухстворчатой двери. Он нажал на ручку. Слух не обманул их. Дверь была заперта с той стороны.

Лесничему показалось, что он слышит какие-то звуки, и он предостерегающе поднял руку, призывая профессора к тишине. Другая рука его лежала на ручке двери.

Теперь они оба слышали осторожные шаги, кто-то прошел по ковру. Не торопясь. И не крадучись. Это были шаги спокойно уходившего человека. Сперва они слышались отчетливо, потом тише, тише и наконец затерялись вдали.

— Он ушел в третью комнату! — воскликнул лесничий. — Ты обратил внимание, как неторопливо он шел?

Он надавал плечом на дверь. Она тут же поддалась, и их окутало облако пыли.

Теперь они находились в средней комнате. Именно в окне этой комнаты несколько минут назад они видели старика, листавшего книгу, именно его шаги они слышали мгновение назад. Только что он был здесь, но теперь эта комната, залитая белым лунным светом, была пуста, как и первая.

Дверь в третью и последнюю из этих таинственных комнат была открыта. Профессор был так поражен второй комнатой, что невольно остановился, чтобы осмотреть ее, лесничий же быстро вбежал в третью. Профессора удивило, что его друг замер на пороге, словно готовый отразить нападение. Потом лесничий позвал его и прошел вглубь комнаты:

— Иди сюда! Как ты это объяснишь?

Лесничий стоял посреди третьей комнаты на серовато-синем очень потертом ковре. Мебели в этой комнате не было вовсе, очевидно, ею пользовались как чуланом. На стенах висели несколько картин, какие-то старые портреты, но большая часть картин стояла на полу, прислоненная лицом к стене. Какая-то сломанная, некогда роскошная мебель, непонятное собрание зеркал и овальных рамах, несколько свернутых ковров, несколько стопок книг — все это валялось как-то случайно в пыли и в беспорядке.

— Не нравится мне это, — сказал профессор. — Словно здесь уже после смерти господина Мильде побывали воры. Но где же этот человек?

— Ничего не понимаю, — сказал лесничий. — Он был здесь, и это так же верно, как то, что мы с тобой находимся в этой комнате. Но теперь его здесь нет.

Профессор огляделся. Неизвестно почему, его охватило какое-то мучительное предчувствие. Он столкнулся с чем-то совершенно необъяснимым. Из этой комнаты можно было выйти только так, как они пришли в нее, — комнаты были сугубо смежные. Выйти отсюда можно было, лишь вернувшись в первую. Другого выхода в коридор тут не было. Друзья знали, что, когда они находились в первой комнате, здесь был какой-то человек. Уйти отсюда, не столкнувшись с ними, он не мог. Между тем, они отчетливо слышали его удалявшиеся шаги, после чего он исчез. Спрятаться здесь было негде. Все шкафы были со стеклянными дверцами. Это были витрины, в которых выставлялись антикварные вещи и произведения искусства. Были здесь и сундуки, однако не такие большие, чтобы в них мог спрятаться человек.

Лесничий внимательно осмотрел стены.

— В замке есть один тайный ход, но он в другом конце, — сказал он. — О нем все знают. А вот о каком-нибудь тайном ходе в этом крыле, я никогда не слыхал, однако где-то он должен быть…

Лесничий снимал картины и полки, передвигал стулья, но в стенах за ними не было ничего подозрительного. Он ничего не находил и сердился все больше и больше.

— Мне неприятно, что этот случай даст новую пищу всяким глупым толкам о призраках и привидениях, которых и без того ходит немало. Можешь не сомневаться, теперь все будут считать, что тут был призрак старого убитого обер-егермейстера. А еще этот проклятый свет, который тут видели…

Лесничий задумался, он был сильно расстроен.

— Знаешь, — сказал он наконец, — а ведь все это очень на то похоже.

— На что?

— На то, что здесь был призрак. Иначе этого не объяснишь. Ты слышал шаги в лесу? Там был человек, которого мы слышали, но не видели. А шаги, которые мы слышали здесь? Здесь мы тоже никого не видели… Нет, конечно, это не объяснение. — Лесничий чертыхнулся.

— Чего ты так злишься? — спросил профессор.

— Нас с тобой провели, как детей, вот единственное объяснение, — ответил лесничий.

Он быстро подошел к окну. Не без труда открыв его, он позвал:

— Кристенсен! Кристенсен, идите сюда!

Темная тень Кристенсена заскользила в лунном свете, и вскоре управляющий стоял уже внизу во дворе и смотрел на окна замка.

— Вы внимательно наблюдали за домом? — крикнул лесничий управляющему.

— Да.

— Никто отсюда не выходил?

— Нет, во всяком случае через двери.

— А через окна?

Управляющий засмеялся:

— Тоже нет.

Лесничий закрыл окно и повернулся к профессору:

— Надо здесь все осмотреть, он мог где-нибудь спрятаться.

Они снова осмотрели комнаты, перевернули все шкафы, но безрезультатно. Самое странное, что по комнатам вообще не было заметно, чтобы тут недавно кто-нибудь побывал. Через полчаса они прекратили поиски и покинули здание. Не говоря ни слова, они шли по лужайке. Их встретил Кристенсен.

Управляющий не мог скрыть некоторого злорадства.

— Я вас понимаю, — раздраженно сказал лесничий. — Вы человек суеверный и вам, должно быть, смешно, что кто-то пытается поймать неуловимый фантом. Но тем не менее я его все-таки поймаю.

— Каждый может думать об этом, что хочет, — буркнул управляющий. — В больших усадьбах часто видят то, что объяснить невозможно.

— Что говорят люди? — спросил лесничий.

— Об этом? Почти ничего.

Профессор и лесничий покинули усадьбу с неприятным чувством. Они еще постояли невдалеке, переговариваясь шепотом и наблюдая за окрестностями. В конце концов им не оставалось ничего, как отправиться домой. Когда они шли через лес, вершин деревьев коснулись первые лучи рассвета, но внизу было по-прежнему темно и тихо.

Они снова прошли мимо трактира Батюшки Абрахама — окна были закрыты ставнями, и трактир казался вымершим.

— Батюшка Абрахам открывает рано, но он не любит, чтобы нарушали его ночной покой, — объяснил лесничий. — Хотел бы я знать, вернулся ли ботаник домой до того, как двери закрыли на ночь?

Лесничий вынул часы:

— Скоро мы услышим, как Батюшка Абрахам спускается по лестнице, и тогда можно рассчитывать, что нас угостят горячим кофе.

В ожидании друзья присели на ступени крыльца. Уже совсем рассвело, день обещал быть ясным и теплым. Вскоре они услыхали, как Батюшка Абрахам возится на кухне. Он всегда собственноручно варил первый утренний кофе, отдавая таким образом дань новому дню. Благоухающий напиток Батюшки Абрахама славился у местных жителей. Но он открывал трактир лишь тогда, когда священнодействие было закончено и кофейник попыхивал на плите.

Друзья слышали, как Батюшка Абрахам открыл изнутри затворы, запиравшие ставни, вскоре щелкнул замок и в дверном проеме появился кожаный передник Батюшки Абрахама. Трактирщик нисколько не удивился, увидев друзей в столь ранний час. Лесничий мог в любое время суток осматривать свои владения. Батюшка Абрахам подал кофе и приготовился к приятной беседе. С утра он бывал брюзглив и весьма многословно распространялся об образе жизни, какой ведут нынешние люди.

— Возьмите, к примеру, хоть этого ботаника, который у меня остановился. Он что, думает, будто я держу гостиницу с массой слуг? Нет, у меня старомодный трактир и никого, кроме меня, тут нет. Я сказал ему понятным языком, что он должен вернуться домой до полуночи. По-моему, у этого собирателя зелени было больше, чем достаточно, времени на сборы своей коллекции. Однако он и не подумал вернуться вовремя. И я, старый человек, ждал этого бродягу до половины первого. Это меня больше всего рассердило. Я весь кипел от возмущения, когда в конце концов поднялся к себе и лег.

— И оставили его на ночь под открытым небом? — удивился профессор.

— Разумеется, — ответил Батюшка Абрахам. — У меня здесь не ночлежка. Но самое ужасное, что этот тип так и не разбудил меня ночью. Должно быть, заснул где-то среди своих цветочков.

Профессор вдруг насторожился:

— Как зовут этого ботаника?

— Ховард или Хелланд, или еще как-то, точно не помню.

Лесничий понял, о чем подумал профессор, и сказал:

— Мы бы хотели взглянуть на его комнату. Она закрыта?

— А это мы сейчас узнаем, — ответил трактирщик, с трудом поднимаясь по лестнице впереди своих гостей.

Узкая винтовая лестница была собрана из толстых дубовых досок. Комната, которую занимал ботаник, Находилась как раз перед лестницей. На выкрашенной и голубой цвет двери с большой железной ручкой красовалось римское «два». Дверь сразу открылась. Это была самая хорошая, большая и лучше всего обставленная комната во всем трактире, хотя потолок у нее был низкий. Ковра на полу не было, но широкие половицы были выскоблены добела. В середине стояла старинная господская кровать с голубым шелковым пологом, к которой вели две ступеньки, кровать была завалена подушками и перинами. Оба окна, выходившие в сад, были открыты и казались дивными летними пейзажами, ибо обрамляли цветущие луга и деревья, наслаждавшиеся ранним синим утром.

У стола, также без скатерти, столешница которого была сделана из цельной доски, стояли два стула — один из них, с подлокотниками, явно относился к эпохе Ренессанса и радовал глаз своей изумительной пурпурной обивкой.

Вещей у приезжего почти не было. У кафельной печи стоял небольшой саквояж из дорогой кожи с серебряным замком. Профессор приподнял его, но, судя по тяжести, саквояж был пустой. На кровати лежала пижама в зеленую полоску из темной шелковистой ткани. У ножки кровати стояли красивые домашние туфли, расшитые вручную серебряной нитью, очевидно, — подарок какой-нибудь из поклонниц. Все, находившиеся в комнате вещи, как и туалетные принадлежности, приобретенные у самых дорогих и знаменитых фабрикантов, говорили о том, что их хозяин — избалованный денди. А вот о его занятиях ботаникой не говорило ничего, здесь не было даже самого маленького футляра для растений, какими обычно пользуются ботаники.

Но на туалетном столике у кровати лежали газеты и телеграмма.

Это были вечерние копенгагенские газеты двухдневной давности и одна французская, очевидно, купленная для чтения в дороге. Телеграмма была вскрыта, про — читана и снова сложена. Профессор подержал ее в руке. Прочесть — не прочесть? Он опасался недопустимого вмешательства в частную жизнь постороннего человека, но с другой стороны… Телеграмма была адресована Доктору Ховарду, до востребования, станция Кнарреберг. Это означало, что ботаник получил телеграмму собственноручно. Лесничий увидел замешательство профессора и сделал нетерпеливое движение. Телеграмма была открыта. По изумлению, появившемуся на лице профессора, лесничий понял, что ее содержание оказалось крайне важным.

Лесничий подошел к профессору и через его плечо прочитал телеграмму. Она содержала одно единственное слово, вернее, цифру — «400».

Но подпись стояла «Хенглер».

— Не понимаю смысла этой телеграммы, но понимаю, что мы на верном пути, — сказал лесничий.

— Единственное, что нам пока известно, так это то, что в этой игре неожиданно появился новый игрок, — сказал профессор. — Никогда не слышал этого имени, во всяком случае, в связи с нашим делом. Телеграмма послана из Копенгагена вчера утром. Значит, в это время Хенглер был еще в Копенгагене. Но это противоречит телеграмме Риста, в которой говорилось, что Хенглер уехал из Копенгагена вечером за день до того.

— Это вообще ничего не означает, — возразил профессор. — Хенглер мог поручить кому-нибудь послать телеграмму, например, портье. Но о чем говорит цифра 400?

Это может быть шифр, — ответил профессор.

Итак, пока нам известно только, что между Хенглером и этим ботаником есть какая-то связь. Раньше мы знали о несомненной связи между Хенглером и Мариелюндом, между Хенглером и покойным господином Мильде.

— Я начинаю подозревать, — сказал лесничий, и глаза его блеснули, — что между доктором Ховардом и таинственными ночными посещениями Мариелюнда тоже есть некая связь. Пусть наивная челядь верит в свои привидения. Я собственными глазами видел того человека у окна, слышал, как он ходит по тем комнатам. И знаю, что он существует, что он был там. Кроме этого незнакомого ботаника, никаких незнакомых людей в округе никто не видел. Этот человек ведет себя крайне подозрительно. Ночью он в трактир не вернулся. Поэтому вполне вероятно, что ботаник и тот человек, которого мы видели в Мариелюнде, — одно и то же лицо.

— В таком случае, надо считать, что доктор Ховард и антиквар Хенглер составили против Мариелюнда заговор, возможно, их цель — похищение коллекции из запертых комнат. Однако трудно себе представить, чтобы такой знаменитый антиквар, как Хенглер, пошел на такой шаг.

— Но, может, дело вовсе не в воровстве? — возразил лесничий. — Может быть, это нечто совершенно иное? Вся эта история с самого начала полна тайн, которые даже ты со своим логическим мышлением не можешь постичь до конца.

Профессор ответил не сразу. Он внимательно оглядел комнату, словно пытался найти ответ в оставленных ботаником вещах.

— Не вижу никакого разумного объяснения действиям этого человека. Чего он хочет достичь, подвергая себя такому риску? Ведь только по чистой случайности он еще не схвачен как обычный взломщик и квартирный вор. Однако он не только рисковал попасть в руки правосудия. Скажи честно, ты остановился бы перед тем, чтобы сегодня вечером пустить в него пулю, если б увидел, как он убегает из тех комнат?

— Наверное, нет, — серьезно ответил лесничий.

— К тому же, — продолжал профессор, — по этим трем комнатам не похоже, чтобы в них бесчинствовал преступник.

— Это еще ничего не значит. Ведь нам неизвестно, что именно прятал там господин Мильде.

— Мы с тобой внимательно все осмотрели и, по-видимому, там ничего не тронуто. Ни один вор не оставит нетронутым шкаф со старинными золотыми украшениями.

— А я и не говорю, что это был обычный вор, я только никак не могу отождествить реального, живого доктора Ховарда с глупым привидением управляющего.

Профессор заговорил, словно прислушиваясь к собственным мыслям:

— Давай рассуждать так. Кто этот Ховард? Незнакомец. Человек, неизвестный в этих местах. Тогда как таинственный гость Мариелюнда обнаруживает неплохое знание и замка и усадьбы. Он и проникает туда и уходит оттуда путем, который нам, во всяком случае, неизвестен. Неужели ты думаешь, что обычный вор подойдет к окну, чтобы на него падал свет луны и будет листать у окна старинный фолиант? Это очень странно, и меня бесит, что каждый раз, когда в этом деле происходит что-то новое, это бывает никак не связано с тем, что случилось раньше. Все как будто рассыпается на части, я не могу уловить никакой связи. Этот светловолосый ночной гость, что читал книгу у освещенного луной окна, подвергал себя немалому риску и, думая об этом, я должен признать, что все это отнюдь не случайные явления, какими бы бессмысленными и странными они ни казались.

— И однако, я уверен, все можно объяснить очень просто, надо только найти естественные причины, — сказал лесничий. — Может, нам это удастся, если мы разузнаем что-нибудь про эту незнакомую личность. Предполагаю, что он, как и мы, сегодня ночью не спал.

У нас нет оснований полагать, что он больше не вернется в трактир. По-моему, ему нечего скрывать. Он оставил все на виду. Пошли домой, а тем временем этот незнакомец, чуть раньше или чуть позже, вернется в свою комнату. И Батюшка Абрахам сообщит нам об этом.

Батюшка Абрахам, взволнованный разговорами о ворах и взломщиках, ворча согласился. Да, он сообщит, когда его гость вернется. Профессор и лесничий отправились домой. Оба устали после ночных волнений. К тому же, стало уже жарко. На небе не было ни облачка.

Но в усадьбе лесничего день еще не начинался. Дыма над трубой не было. Усадьба мирно почивала в саду, где весело гомонили птицы.

Они вошли в калитку, которая находилась напротив большой веранды. Двери, ведущие в дом, были затворены, на веранде стоял стол, еще вчера накрытый клетчатой скатертью, и несколько плетеных кресел. Профессор и лесничий одновременно увидели какого-то человека, сидевшего в одном из кресел. Он сидел, низко опустив голову и лениво вытянув скрещенные ноги. Безвольно висели белые, холеные руки. Лица еще видно не было, опущенную на грудь голову венчала большая соломенная шляпа, какие носят французские рабочие на виноградных плантациях. На ремне через плечо висел зеленый футляр для сбора растений.

Доктор Ховард!

Профессор и лесничий остановились, как вкопанные, перед этим неожиданным зрелищем. Человек, сидевший в кресле, не шевелился.

— Он спит, — прошептал профессор. — Сел, чтобы дождаться нас, и заснул.

— Эта поза… — прошептал профессор.

— Что ты имеешь в виду?

— Позу этого человека.

Удивленный профессор потер рукой лоб, чтобы собраться с мыслями и немного успокоиться. Пальцы его дрожали.

— Точно в такой же позе сидел господин Мильде, когда мы нашли его мертвым.

— Но этот всего лишь спит, он не умер! — сказал лесничий.

Он положил руку на плечо спящего и окликнул его:

— Проснитесь, сударь!

Но незнакомец спал так крепко, что лесничему пришлось уже бесцеремонно потрясти его. Наконец тот очнулся от сна и медленно поднял голову. Широкополая шляпа соскользнула на пол веранды. Он открыл глаза, сна в них, как ни бывало. При виде лесничего и профессора он насмешливо улыбнулся. Те молча, в удивлении застыли перед ним.

Человек, сидевший на веранде, был Торбен Мильде.

— Доктор Ховард… Доктор Ховард… — с трудом проговорил лесничий.

— Это тоже я, — ответил сын покойного господина Мильде. — Это я остановился в трактире Батюшки Абрахама.

Профессор Арвидсон сперва вообще не мог вымолвить ни слова. Во-первых, он никак не ждал увидеть здесь Торбена, а во-вторых, профессора крайне удивил его вид. Новый хозяин Мариелюнда выглядел не только утомленным, что после такой ночи было вполне объяснимо. Он вообще совершенно переменился. Последний раз профессор видел его всего двое суток назад, но за это время Торбен как будто постарел. Словно его основательно потрепал тропический циклон. Вид у него был измученный, лицо осунулось и лишь глаза были такие живые и пронзительные, что это даже пугало.

Профессор подумал, что с таким выражением лица встает из-за карточного стола игрок, проигравший все свое состояние.

Торбен как будто прочитал его мысли, он натянул шляпу на лоб и теперь большая часть его лица оказалась и тени.

— Вы меня, конечно, не узнали, — обратился он прежде всего к лесничему.

— Почему? Теперь я вас узнаю, господин Мильде, серьезно ответил лесничий. — Но вас давно не было дома и вы очень изменились.

— Я позволил себе прийти к вам потому, что не мог попасть в трактир, где снял комнату. Старый Батюшка Абрахам не стал с годами добрее. Я не осмелился назвать ему себя.

— Но зачем вам понадобилось останавливаться в трактире! — удивленно спросил лесничий. — Почему вы не приехали прямо в замок? Насколько я знаю, ваши старые апартаменты стоят в том же виде, в каком вы их покинули много лет назад. Кроме того, в замке еще сохранилась часть старой прислуги. Мы все будем рады принять сына нашего покойного господина. Но если хотите, вы, конечно, можете остановиться и в моем доме, господин Мильде.

Торбен нетерпеливо покрутил головой, отвергая его предложение.

— Только не сейчас, — сказал он. — Некоторое время я еще не смогу вступить во владение имением. Но мне захотелось нанести тайный визит в родные места, как-никак, а я здесь родился и вырос. И я решил приехать инкогнито. Мечтал провести несколько дней в полном покое. Представляете себе, если бы я приехал как новый хозяин? В Мариелюнд хлынул бы поток людей, и мне пришлось бы заниматься делами, которые я по разным причинам хотел бы на некоторое время отложить. Вот я и решил прожить эти несколько дней в трактире. Я понимал, что Батюшке Абрахаму будет трудно узнать меня. К тому же, он почти ослеп. У меня были все основания полагать, что с этим ботаническим снаряжением я смогу безбоязненно бродить по местам моего детства и любоваться дорогими моему сердцу красотами.

(Романтическая душа, подумал профессор. Узнаю его. Но он лжет).

— Однако, когда я сегодня, усталый, поздно вернулся с прогулки и нашел дверь трактира запертой, я решил открыться вам, господин лесничий, и искать у вас приюта. Ваши плетеные кресла очень удобны, и я от всей души благодарю вас.

Лесничий был сбит с толку и сильно смущен — он не понимал, как ему следует отнестись к словам Торбена. Он хотел открыть дверь в дом, но Торбен движением руки остановил его.

— Не надо, еще слишком рано. Я подожду здесь в тени, здесь так хорошо.

Все это время Торбен обращался только к лесничему, словно профессора тут вообще не было. Профессор был этим даже доволен — он получил возможность наблюдать за ним и попытаться разгадать его планы. Ему было ясно, что Торбен не поехал в Швецию, а прямиком отправился в Мариелюнд. Профессор привык читать по лицам, это помогало ему узнавать многие тайны своих пациентов. Ему было ясно, что после ужина в «Фениксе» два дня назад Торбен пережил что-то тяжелое, что потрясло его до глубины души.

Наконец Торбен обратил внимание на присутствие профессора.

— Не ожидал вас здесь увидеть, — сказал он. — Догадываюсь, что вы старые друзья с господином лесничим.

— Вы не ошиблись.

— Надеюсь, вас привели сюда не мои дела?

Профессор улыбнулся. Торбен смертельно устал, подумал он, но старается сохранить свою обычную холодность и отчужденность.

— Вы сами, дорогой Торбен, рекомендовали мне полечить нервы на лоне природы. Вот я и последовал вашему совету.

— Тогда вы сделали ошибку, приехав в эти места. Ведь вам хотелось освободиться от некоторых мыслей и воспоминаний, а здесь эти воспоминания будут поджидать вас на каждом шагу. Особенно по ночам. Человек, который хочет поправить нервы, не должен много гулять по ночам, он долен спать. Вам ли, врачу, не знать этого?

Профессор надменно улыбнулся.

— То же самое я посоветовал бы и вам, Торбен. И, похоже, ночные прогулки расстраивают вас еще больше, чем меня. Посмотрите на себя. Вы страшно изменились за последние два дня. Можно даже сказать постарели. Утратили присущую вам уверенности в себе. Вы пережили что-то неприятное? Может быть, даже несчастье? Я знаю, что не ошибся.

Торбен вздрогнул, хотел встать, но упал обратно в кресло. Он безуспешно пытался вернуть себе былую надменность. Откинув голову на спинку кресла, он смотрел на профессора почти с ненавистью.

— Вы ошибаетесь, — проговорил он.

Лесничий ушел в дом. Он понял, что профессор и Торбен приблизились к теме, которая его не касается, и их лучше оставить одних. Они слышали, как он ходит из комнаты в комнату.

— Вы больше не верите в мою дружбу? — спросил профессор.

— Почему? По-моему, ваша дружба даже преследует меня.

— Но ваш отец был моим лучшим другом, — с горечью сказал профессор. — Его я хорошо понимал. А вот вас совершенно не понимаю.

— Моего отца вы тоже не понимали, — холодно возразил Торбен.

Профессора вдруг осенило, что за этими словами, быть может, кроется разгадка тайны.

Торбен огляделся по сторонам и обнаружил, что лесничий ушел.

— Последние часы я все время следил за вами, Торбен.

— Я знаю.

— Это вы шли впереди нас по лесу.

— Да, я.

— И это вы стояли у окна замка, освещенного луной.

— Да, я, — ответил Торбен.

Профессор сел в пустое кресло. Торбен не Шелохнулся, но по его лицу скользнула гримаса неудовольствия. Глаза его были скрыты полями шляпы. Казалось, только усталость мешает ему избавиться от общества профессора.

— Мы с лесничим убеждены, что ночью в лесу слышали ваши шаги. Это так? — спросил профессор.

— Совершенно верно, — ответил Торбен. — Я слышал голоса за спиной. — Вы знали, что это я?

— Нет, этого мне в голову не пришло.

У профессора забрезжила догадка, и он спросил:

— Должно быть, вы подумали, что за вами идет другой, но тоже хорошо известный вам человек?

Торбен ответил не сразу, ему хотелось обдумать свои слова.

— Вы помните, конечно, что ночь была очень красива, — заговорил он наконец. — Совершенно тихо, и этот очаровательный лунный свет. Я ведь уже сказал вам, что приехал, чтобы взглянуть на любимые места моего детства. Мне не было дела до того, кто тоже вышел полюбоваться луной. Я искал одиночества и боялся, что кто-нибудь помешает мне, а потому ускорил шаг. Эту тропинку я любил с юности, особенно при лунном свете.

— Но как вы могли незамеченным проникнуть в дом?

Торбен заливисто захохотал.

— Так ведь я к этому и стремился! Еще раз напоминаю вам, что здесь прошло мое детство. Я знаю в замке все ходы и выходы. Даже если все двери будут заперты на замки и засовы, я сумею проникнуть в замок, ипритом, без ключа. Мне было приятно еще раз почувствовать себя юным сыном хозяина замка, который после сомнительных приключений возвращается тайком домой… Эта ночь была напоена сладостью и грустью воспоминаний…

Он лжет, подумал профессор.

Торбен продолжал свой рассказ. Собственные слома как будто немного расшевелили его:

— Эта прогулка по пустым комнатам и коридорам… И словно вернулся в далекое прошлое с его очаровательным запахом пыли и старых ковров. Я не зажег ни одной лампы. Ведь я так хорошо все здесь знаю. И, кроме того, к моему удовольствию в окна лился чарующий лунный свет. Уверяю вас, мною овладело невыразимое чувство, когда я шел по моему старому, но теперь совершенно пустому дому, я был наедине со всей этой старинной мебелью и этим сказочным, льющимся с небес светом.

— И вы вошли в те три запертые комнаты? Значит, у вас были от них ключи?

— Да. Мне всегда нравилось там бывать. Любоваться этими спрятанными произведениями искусства, которые когда-то принадлежали другим временам и другим людям.

— Вы знали, что за вами следят?

— Нет.

— Как раз в это время управляющий, лесничий и я внимательно наблюдали за этими тремя окнами.

— Я и подумать не мог, что кто-то проявит такой интерес к моим наивным мечтам.

— Потом вы подошли к окну, вы были похожи на старика. Клянусь вас, мне показалось, что у окна стоит согбенный, седовласый старик!

От взгляда профессора не укрылось, что Торбен сильно сжал ручку своей трости.

— Воистину, велика сила лунного света, — прошептал Торбен. — В таком свете все выглядят покойниками.

— Нам снизу было видно, как вы внимательно читали какую-то книгу, перелистывали страницы. Наверное, это была фамильная Библия?

— Нет, старинная рукопись, — ответил Торбен.

— Но почему же вы не впустили нас, когда мы стучали?

— А почему я должен позволять кому-то мешать мне в моем собственном доме?

— Вы узнали наши голоса?

— Мне показалось, что я узнал голос лесничего..

— Жаль, что нам пришлось прострелить такую красивую дверь, — задумчиво сказал профессор. — А как же вы вышли из дома?

— Так же, как и вошел, больше мне нечего вам ответить. Я знаю наш дом. И предпочел исчезнуть оттуда так, чтобы меня никто не видел. А дверь можно починить. Это не столь важно. Гораздо важнее, что я получил возможность домечтать свои мечты до конца.

Торбен откинулся в кресле, устремив вдаль отсутствующий взгляд. Потом продолжал:

— Я прекрасно понимаю, что вы действуете в моих интересах, но вы слишком запутались в страшных тайнах, которые сопутствуют этому делу. Вы уже не видите естественных причин самых обычных событий. Со мной все обстоит иначе. Мне все представляется полуреальным. Для меня естественно искать в прошлом забвения от настоящего. Ночью я весь ушел в воспоминания и снова пережил счастливые времена. В этом нет ничего таинственного, как хочется считать вам, находящемуся в плену своей разыгравшейся фантазии. Называйте это глупостью, прихотью, сентиментальностью, но эта тихая прогулка в ушедшие годы была необходима для моих нервов.

Нервы. Профессор внимательно смотрел на Торбена. Измученное лицо молодого человека отнюдь не свидетельствовало о его спокойных нервах. Оно говорило о страхе, мучительных раздумьях, бессонных ночах и тяжелых потрясениях. Казалось, сам рок проступал в обострившихся чертах Торбена. Профессора охватило сострадание к нему.

— Торбен, — позвал он.

Торбен не ответил.

— Вы сейчас очень одиноки.

Торбен не ответил.

— Вы знаете, что я ваш друг, — продолжал профессор. — Не забывайте об этом. Хотите, я расскажу вам, о чем вы сейчас думаете?

— О чем же я думаю? — тихо спросил Торбен.

— Вы думаете, каким блаженством было бы скинуть ту маску спокойствия и твердости и сказать мне: Помогите мне, дорогой друг.

Торбен вдруг повернулся к профессору и протянул ему обе руки.

— Да! — горячо воскликнул он. — Помогите мне!

В эту минуту из дома вышел лесничий. Профессор встал. Торбен остался сидеть, еще более поникший, чем раньше.

— Господин Мильде, — сказал лесничий, — если хотите отдохнуть, вам приготовлена комната.

Торбен не успел ответить, внимание всех троих привлек велосипедист, который на большой скорости мчался по аллее к дому лесничего.

Управляющий Кристенсен спрыгнул с велосипеда, он был весь в пыли и заикался:

— Он опять там! — проговорил управляющий.

— Кто? — спросил лесничий.

— Старик. Привидение. Человек в окне.

Торбен, профессор и лесничий переглянулись.

Известие управляющего так их удивило, что они потеряли дар речи. Управляющий, который только что мчался, как на гонках, и еле дышал, успел перевести дух и оглядеться. Его внимание сразу привлек новый человек. И хотя Торбен сильно изменился за прошедшие годы, управляющий все-таки узнал его. Лицо управляющего озарилось улыбкой. Он нерешительно снял шляпу и смущенно приветствовал своего нового хозяина.

Торбен дружески пожал ему руку, но, чувствуя смертельную усталость, не поднялся с кресла и не изменил свою странную позу.

— Вы тоже видите призраков среди бела дня? — спросил он. — Подумать только, таким светлым летним угрюм! Должно быть, люди в усадьбе до смерти напуганы этим призраком!

Неожиданно Торбен громко рассмеялся, словно все это было необычайно смешно. Профессор, оставаясь серьезным, с неудовольствием качал головой и смотрел на Торбена. Какой неискренний смех, думал он, Торбен устал, его нервная система истощена, сейчас он может смеяться над чем угодно.

На лесничего смех Торбена тоже произвел тяжелое впечатление, ему показалось, что это смеется утопленник. Управляющий смутился еще больше.

— Когда вы снова видели в окне этого человека? — спросил лесничий у управляющего.

— Полчаса назад, причем, собственными глазами, и не я один, конюх тоже видел его.

— В том же окне?

— Да, именно в среднем окне, где мы видели его ночью. Но теперь мы смогли рассмотреть его, теперь эта проклятая луна не мешала нам. Господин лесничий, он был вовсе не такой старый. Это просто лунный свет побелил ночью его волосы. Ему лет тридцать пять, от силы — сорок.

— Призрак сорока лет, как интересно! — пробормотал Торбен и снова засмеялся. Все молчали.

— Меня тоже удивило, что вы нашли ночного призрака таким старым, господа, — продолжал Торбен. — Ваше описание не очень польстило мне. Я только что объяснил уважаемому профессору, кто там был на самом деле. Это я стоял ночью в окне. Мне захотелось потихоньку нанести визит дому моего детства, и, поскольку я не люблю лишнего шума и переполоха, я постарался незаметно улизнуть, когда понял, что мое присутствие обнаружено. Извините, что я так весело отношусь к этому, я прекрасно понимаю, что кое-кому это может показаться странным.

Старинные усадьбы всегда окружены тайнами, а если, к тому же, там случается необъяснимая смерть, это сразу дает повод к суевериям. Люди в замке напуганы, йот и все. Нынче ночью я показался вам седым стариком, который листал в окне Библию. Взгляните на меня, господин управляющий, похож я на старика? Теперь вам в каждом окне видятся привидения. А это всего лишь игра света и тени в старых стеклах.

Управляющий покачал головой. Он смог только повторить:.

— Я видел его своими глазами, очень отчетливо.

— Кристенсен старый охотник, — заметил лесничий, — у него зоркое зрение.

— Допустим, — нетерпеливо возразил Торбен. — Но в таком случае это был обычный человек, который незаконно вторгся в чужой дом. Почему же вы не поднялись туда и не задержали его?

— Нам строго запрещено входить в те комнаты, — ответил управляющий.

По лицу Торбена скользнула гримаса неудовольствия. Казалось, он сейчас махнет на все рукой и снова поникнет в кресле. Но вдруг он взял себя в руки, внимательно оглядел всех и сказал:

— Ну так поедем сейчас же туда, и как можно быстрее! Если надо, я разрешаю вам входить в эти комнаты. Но только не теряйте времени!

Он встал:

— А мне хотелось бы отдохнуть. Эта жара совсем сморила меня. Все-таки я всю ночь не сомкнул глаз. Дорогой профессор, не откажите показать мне, где я могу поспать.

Профессор понял намек. Лесничий шепотом объяснил профессору, какую комнату он отвел для Торбена, и Торбен прошел в дом, еще ниже сдвинув на лоб свою широкополую шляпу. Профессор последовал за ним.

Лесничий оказал Торбену царское гостеприимство. Ему была приготовлена одна из лучших комнат, выходящая окнами в сад.

Торбен сразу лег на диван и закрыл глаза.

— В эту минуту мне хотелось бы, чтобы вы были моим врачом, а недругом, — проговорил он. — Я совершенно измотан.

Профессор пощупал его пульс.

— Не забывайте, вы не спали всю ночь, — сказал он.

Торбен горько усмехнулся:

— Всю ночь, — повторил он — Я не спал уже несколько суток.

— Вы слишком поздно обратились к моей помощи. Поймите же, вы можете мне доверять. Я понимаю, вас мучит что-то почище ночного кошмара, может быть, какая-то страшная тайна. Такую тяжесть легче нести, если ее с вами разделит друг.

— Простите меня, — слабым голосом проговорил Торбен.

— Что вы имеете в виду?

— Простите меня. Я был слишком не сдержан. Что я наговорил вам? Помогите мне! Сейчас я сам не знаю, что мне нужно. Может, что-нибудь стимулирующее или, напротив, снотворное. От усталости легко впасть в сентиментальность. Нервы слабеют, и человек теряет контроль над собой.

Но как хорошо отдыхать! Я чувствую, что сон уже совсем близко. С наступлением дня я обретаю покой. Мне не под силу выдерживать смертельную тишину ночи. Надеюсь, вы будете еще здесь, когда я проснусь часа через два, дорогой профессор? Я слышу, звонки велосипедов, кто там еще приехал?

Профессор выглянул в окно:

— Лесничий и управляющий уехали в вашу усадьбу.

— Ах да, это глупое привидение! Не ходите туда, профессор, там ничего не случится. Просто у людей от страха разыгралось воображение, вот им и мерещатся призраки в окнах.

— Но это может быть также и вор, — возразил профессор.

Торбен долго молчал. Потом протянул:

— Вор… вор… вор… в трех запертых комнатах… должно быть, это очень умный вор.

Профессора не сразу удивили эти слова, засыпающего человека. Но потом он их вспомнил.

Вскоре Торбен уже спал крепким, тяжелым сном.

Несколько минут профессор наблюдал за ним. В лице спящего Торбена было что-то решительное, волевое и сосредоточенное. Профессор часто наблюдал это выражение у людей, которые сильно страдали и чьи нервы были напряжены до предела. Казалось, только колоссальным усилием воли им удавалось заставить себя броситься в пропасть сна. Профессор понимал, что теперь Торбен проспит долго, много часов. Он задернул занавески, чтобы солнце не мешало спящему, и тихонько вышел из комнаты.

Дом уже проснулся. В столовой профессор застал жену лесничего, которая накрывала стол к завтраку. Он рассказал ей все, что случилось ночью. Сперва ее встревожил неожиданный визит хозяина, но здравомыслие взяло в ней верх и она быстро смирилась с обстоятельствами. Профессор больше не чувствовал усталости. Ему хотелось поскорей вернуться в замок, и через несколько минут к его услугам была подана небольшая охотничья коляска с парой бодрых лошадок. Поездка через лес освежила его, лошадки бежали быстро, и стук их копыт о лесную почву напоминал стук дождя. Роса смочила дорогу, и она совсем не пылила. Профессор взмахом кнута приветствовал Батюшку Абрахама, стоявшего на пороге трактира и выглядевшего весьма внушительно в своем кожаном переднике. Не успел профессор выехать на посыпанную ракушечником дорогу усадьбы, к нему подошел лесничий.

— Он убежал, — сказал лесничий.

Профессор понял, что стряслось нечто из ряда вон выходящее. У фасада главного здания стояла оживленная толпа. Профессор узнал в ней управляющего. Внимание людей было обращено на дом. Они жестикулировали и перебивали друг друга.

— Значит, это все-таки был человек, а не призрак? — спросил профессор.

— Да, — ответил лесничий, — судя по всему, это был вор. На этот раз это был не обман зрения.

— Ты его видел?

— Нет, он убежал как раз перед тем, как мы приехали. Ловкий, должно быть, парень.

Лесничий показал на среднее из трех окон запертого флигеля. Оно было открыто.

— Он вылез в это окно, — объяснил лесничий. — И, держась за карниз, достиг водосточной трубы. Никто не успел и глазом моргнуть, как он был уже на земле, пробежал через лужайку и скрылся в лесу.

— Какие его приметы? — нетерпеливо спросил профессор.

— Я расспросил людей, он не старый, — ответил лесничий. — Примерно, нашего возраста. Кристенсен был прав, предположив, что ему лет тридцать пять, сорок. На нем темно-синий костюм с двубортным пиджаком. Серые гамаши. Люди обратили внимание на эти гамаши, когда он висел на карнизе. Конюх видел его очень близко. Он даже попытался загородить ему дорогу, но тот бежал на него так быстро и лицо его горело такой злобой, что конюх в страхе отпрянул в сторону. Он слышал, как вор крикнул: get away, or go to hell! Он утверждает, что в руке у преступника был револьвер. Шляпы на нем не было, волосы у него черные, и конюх твердо убежден, что на левой щеке у него явный след от ножа.

— От осколка гранаты, — взволнованно пробормотал профессор.

Он подумал о таинственном американце норвежского происхождения, Стамсунде, который несколько раз необъяснимым образом появлялся в связи с этим делом, а потом опять исчезал. Он был последний, кто видел в живых старого господина Мильде. Если это он был сегодня в усадьбе, значит, ответ на эту загадку связан только с ним и ни с кем больше.

Профессор посмотрел на уже знакомые ему окна. Среднее все еще было открыто, снизу комната за ним казалась черной бездной. Светлые, воздушные занавески слегка колыхались от ветра. Профессор не мог объяснить охватившего его волнения, но при виде ночной глуби комнаты и белой воздушной занавески у него» друг возникло предчувствие пожара. Его мучила тайна, скрывающаяся там, в этих закрытых комнатах.

Профессор и лесничий молча подошли к стоявшим у дома людям. Они разглядывали разбитое окно подвала.

Лесничий объяснил, что когда управляющий уехал на велосипеде, чтобы сообщить им о случившемся, люди во главе с конюхом стали осматривать дом. Так обнаружили это разбитое окно. Получатся, что вор проник в дом через подвал. Оттуда прошел на кухню, находящуюся в подвале, сломал дверь, поднялся по лестнице и попал в коридор.

— Мы можем точно проследить весь его путь, — продолжал лесничий. — Обнаружив разбитое окно, люди поняли, что имеют дело с обычным вором и окружили усадьбу. Повсюду расставили дозорных. К сожалению, ни у одного из них не было оружия. Заряд дроби, выпущенный по ногам, был бы очень кстати.

— Теперь понятно, почему он убежал. Он увидел дозорных и испугался, что угодит за решетку. Вы поднимались в те комнаты?

— Да.

— Он украл что-нибудь?

— По-моему, нет. Ни один шкаф не открыт, а взять с собой что-нибудь крупное он просто не мог — ведь ему пришлось лезть по карнизу. Мы уже предупредили полицию. Ей будет легко задержать его по приметам — черноволосый, в костюме, без шляпы, да еще шрам на лице.

— Ошибаетесь, — заметил профессор. — Этот человек уже не первый раз появляется в связи с этим делом. Он просто колдун. Лучшие сыщики Копенгагена несколько недель гонялись за ним, но он только водил их за нос.

— Что же нам делать? — растерянно спросил лесничий.

— Подождать, пока проснется Торбен.

— Может, нам следует поставить охрану возле тех комнат? Вдруг он вернется?

— Нам ничего не следует делать, — многозначительно сказал профессор. — Кто знаёт, может, Торбен ждет от нас именно пассивности. Может, он заинтересован в том, чтобы ничего не предпринималось. Наблюдая за ним, я понял, что он сделал выбор и решил все предоставить на волю случая и судьбы. Тебе знакомы игроки, которые в решительный момент игры понимают всю безнадежность своего положения и, упав духом, бросают карты на стол? Торбен тоже упал духом.

— Но почему он все-таки приехал сюда? — с недоумением спросил лесничий. — И почему явился в свой дом таким странным образом?

— Можно предположить, что он ждал этого вора. И хотел встретить его именно в тех комнатах.

— Значит, это все-таки не обычный вор?

— Нет, — ответил профессор. — С таким же успехом мы можем считать его гостем, незнакомцем, которого ждал Торбен.

— Ждал с нетерпением? — предположил лесничий.

— Да, или со страхом, даже с ужасом, как угодно, — задумчиво ответил профессор. — Когда я вспоминаю странное поведение Торбена, последнее мне кажется наиболее вероятным.

В то время, как профессор и лесничий беседовали о таинственном госте, произошло новое событие. Вдали послышался шум автомобиля, ехавшего по аллее в сторону замка.

Все с любопытством повернулись в ту сторону.

Из зеленого коридора аллеи вынырнул небольшой черный автомобиль и подъехал к замку. В автомобиле ехал только один человек, он и сидел за рулем, на нем был коричневый кожаный плащ и спортивная каскетка. Профессору он показался знакомым.

Автомобиль остановился у главного входа, приехавший вышел из него и оглядел толпу. Увидев профессора, он снял каскетку и с улыбкой подошел к нему.

Теперь профессор узнал его. Это был антиквар Хенглер. На душе у профессора стало смутно.

Мы начинаем собираться, подумал он, один за другим.

Сперва приехал я, потом — Торбен. Человек со шрамом тоже как будто здесь побывал. А вот теперь и Лоренцо Хенглер. Мы действуем независимо друг от друга. И все-таки нас ведет одно и то же стремление. С того утра, как был найден убитый господин Мильде, мы все оказались вовлечены в некое движение, которое приближает нас к решению этой загадки, и, по-видимому, ждать уже недолго.

В ту минуту профессору остро недоставало одного человека. Он вдруг почувствовал себя одиноким. И подумал о том, кто находился далеко отсюда. О сыщике Ристе.

— Вы из Копенгагена? — спросил он у антиквара.

— Да, — ответил Хенглер. — Дивная поездка.

Однако на его машине совсем не было пыли, как будто она проехала всего несколько километров.

Человек, не знавший об убийстве господина Мильде и вдруг оказавшийся перед замком, увидев взволнованных людей перед разбитым окном подвала, сразу понял бы, что тут случилось какое-то несчастье. Обитатели усадьбы молча стояли вокруг управляющего Кристенсена. Их мрачные, замкнутые лица говорили о том, что у них есть свое мнение о случившемся, но так как оно, по-видимому, никого не интересовало, они, как свойственно крестьянам, отделывались иносказаниями. Кристенсен поддал ногой осколок стекла, он тоже помалкивал и скрывал свои мысли, словно думал: все равно нам никто не верит! В середине толпы, уперев руки в бока, стоял высокий, светловолосый лесничий, его ноги в сапогах с высокими голенищами как будто вросли в землю, взгляд перебегал с одного на другого. Казалось, его присутствие только усиливало недовольство людей. Он напряженно над чем-то думал. Профессор Арвидсон с трудом сдерживал волнение, он уже преодолел усталость, в нем не осталось и тени сонливости, лишь холодное спокойствие, которое достигается невероятным усилием воли и может привести к Самым досадным вспышкам. Он был очень бледен. Антиквар Хенглер, вежливо улыбаясь, с недоумением оглядел всех и выразил сожаление, что приехал не вовремя. Но не исключено, что сдержанность крестьян, горечь лесничего и, главное, нетерпение профессора объяснялись именно неожиданным появлением этого человека.

— У вас у всех такой вид, будто здесь случилась какая-то неприятность, — сказал вдруг Хенглер. — Сегодня ночью?

— Нет, утром, — ответил профессор. — Всего час назад.

— Что же произошло?

Профессор промолчал.

— Надеюсь, ничего непоправимого? — продолжал Хенглер.

— В дом забрался вор, — сказал лесничий.

Хенглер с сожалением развел руками. Потом показал на разбитое окно:

— Другого и ждать нельзя, если такой большой дом стоит пустой. Но, надеюсь, семейство Мильде хранит свое серебро не в подвале?

— Ошибаетесь, — ответил профессор. — Вор не ограничился подвалом. Из подвала он проник дальше в дом. Видите там три окна, среднее из них открыто? Вор был как раз в тех комнатах, когда его присутствие обнаружили. Это те самые знаменитые комнаты, о которых мы с вами, если помните, говорили за ужином в «Фениксе». Три комнаты, которые господин Мильде уже несколько лет держал запертыми, это обстоятельство у всех вызвало жгучее любопытство, и у меня в том числе.

Хенглер с интересом взглянул на окна, на лице у него не мелькнуло даже тени беспокойства. Потом он обратился к профессору, делая ударение на каждом слове:

— Этот странный рассказ разжег и мое любопытство. Ничуть не меньше, чем ваше. Вор что-нибудь украл?

— Я же сказал, его обнаружили.

— И схватили?

— Вас это интересует?

Антиквар насторожился и внимательно посмотрел на профессора.

— Конечно, но я должен был сам это понять: здесь столько людей, что задержать его было, полагаю, не трудно.

— Его не задержали.

— Какая досада!

— Он вылез в среднее окно, оно и сейчас еще открыто, — ответил профессор. — То, в котором занавеска колышется от ветра.

— Но это же настоящий акробатический трюк, такой не каждому по плечу, — задумчиво проговорил антиквар. — А Торбен здесь? — спросил он неожиданно.

— Торбен приехал, но сейчас он отдыхает, — ответил профессор.

— Вообще-то, он ранняя пташка, — заметил антиквар.

— Сегодня он не спал всю ночь.

— Ну разве что, — почти насмешливо улыбнулся антиквар. — Однако час тому назад он, должно быть, еще не спал. Я полагаю, он отправился на покой, как раз перед тем, как вы обнаружили вора.

— Почему вы так думаете? — спросил профессор, все больше и больше волнуясь. — Разрешите задать вам один вопрос: вы приехали сюда прямо из Копенгагена?

— Да.

— На этом автомобиле?

— Разумеется.

— По автомобилю этого не скажешь.

— Я немного вымыл его в ближайшем трактире, как же иначе.

Хенглер ближе подошел к профессору.

— Господин психиатр, — тихо и немного презрительно проговорил он. — Господин психиатр, мне хотелось бы продолжить наш разговор в доме, я не люблю такого яркого солнца.

— Пожалуйста, если вы считаете, что нам есть, о чем говорить.

— К тому же, мне не нравится вся эта публика. — Хенглер поглядел на крестьян, которые во время этого разговора отошли от них подальше.

Лесничий с нескрываемым любопытством наблюдал за профессором и антикваром. Он понял, что раздражение профессора имеет свои причины, и ему не хотелось, чтобы крестьяне оказались свидетелями возможной ссоры. Поэтому он быстро провел профессора и антиквара в холл. Здесь все было так, как в тот роковой день, когда господин Мильде покинул свой дом. Обстановка большого холла свидетельствовала о постоянстве вкуса его хозяина — стены были украшены оружием, однако без каких-либо признаков хвастовства, как часто бывает, когда охотники выставляют свои трофеи.

Антиквар хотел подняться по лестнице на второй этаж, но профессор остановил его.

— Нам больше не мешают любопытные, и мы можем спокойно поговорить здесь. Вы обратили внимание на то, что с тех пор, как вор убежал, прошел всего час?

— Теперь, да, когда вы сами сказали мне об этом, — ответил антиквар.

На его лице было написано искреннее удивление, вызванное поведением профессора. Профессор как будто объявил антиквару войну.

— Однако мои слова не произвели на вас никакого впечатления, — с досадой продолжал профессор. — Меня восхищает способность некоторых людей к притворству.

— Я вас не понимаю.

— Возможно, вы поняли бы меня, если бы я рассказал вам, как выглядел вор, — объяснил профессор. — Нам, к счастью, удалось разглядеть его внешность. На левой щеке у него был шрам, очень заметный шрам от осколочного ранения. Кроме того, он был явно похож на иностранца и говорил по-английски. Ну, и, наконец, после его исчезновения прошел всего час.

— Не вижу никакой связи в том, что вы говорите, — сказал антиквар. — Очень хорошо, что у вас есть приметы преступника, по ним его будет легко поймать в округе, где все хорошо знают друг друга. Но почему вы опять обращаете мое внимание на то, что с его исчезновения прошел всего час?

— Полагаю, что за этот час он мог успеть основательно изменить свою внешность. Мы считаем, что узнали в воре человека, который уже возникал в связи с убийством господина Мильде, этот человек называет себя Стамсундом и отличается тем, что феноменально меняет свою внешность и выступает в самых разных обличиях.

Хенглер удивленно наблюдал за профессором, потом с досадой развел руками, словно выражая сожаление, что не понимает, о чем тот говорит.

— Вы имеете в виду смерть старого господина Мильде? Должен признаться, я вовсе не думал о ней в последнее время. Мне казалось, что это дело уже закрыто. Однако могу понять, что люди, потрясенные в свое время редкой жестокостью этого убийства, до сих пор не могу забыть о нем, — в его голосе звучало неискреннее сочувствие.

Хенглер снова сделал движение к лестнице, но профессор, раскинув руки, загородил ему путь.

— Вы хотите взглянуть на те комнаты? — спросил он.

— Да, — ответил антиквар. — Моя профессия заставляет меня интересоваться такими предметами.

— Вы туда не войдете, — решительно проговорил профессор.

Антиквар нахмурился, но тут же с вежливым поклоном отступил назад.

— Тогда подождем, пока не придет Торбен, — сказал он.

С этими словами Хенглер расположился в одном из широких уютных кресел. Он поставил на полу рядом с собой небольшой фотоаппарат, вытянул ноги и закрыл глаза. Выглядел он совершенно невозмутимыми, казалось, наслаждается покоем.

— Господин Мильде придет не скоро, он сейчас спит, — сказал лесничий.

— Не тревожьтесь, я подожду, — ответил антиквар. — Я только что поел в ближайшем трактире, пока с моего автомобиля смывали пыль. Мне будет даже приятно отдохнуть здесь в прохладе.

Хенглер тщательно протер свой лорнет в золотой оправе и оглядел стены, он щурился, как все близорукие люди.

Профессор тоже сел, он сидел напротив антиквара рядом с лестницей, готовый снова загородить ему дорогу. Лесничий ждал стоя. Он боялся, что его другу потребуется помощь. Профессор выглядел не слишком сильным, к тому же, он был очень взволнован. Антиквар же с его мускулистой фигурой атлета был по-прежнему невозмутим.

Неожиданно он снова обратился к профессору:

— Кажется, вы сказали, что Торбен лег час тому назад? Странное совпадение…

При этих словах он уставился на профессора, держа лорнет на некотором расстоянии от глаз, что придавало его взгляду некоторую намеренную бесцеремонность.

Профессор засмеялся:

— Я понимаю, к чему вы клоните.

— Конечно, Торбену нужно отдохнуть после всех этих упражнений с препятствиями.

— У вас странные фантазии, — заметил профессор.

— Только безумец может подозревать, что Торбен Мильде попытался переодетым проникнуть в собственный дом.

Хенглер решительно покачал головой:

— Нет, нет, как можно! Хотя, господа, почему бы и нет? После того как знаменитый психиатр полчаса назад высказал предположение, будто это я был тем самым вором, который утром проник в дом, я уже никакие фантазии не стал бы называть безумными. Вы высказали это не прямо, но ваш намек был достаточно прозрачен. Согласитесь, что после этого у меня есть все основания уже ничему не удивляться. С таким же успехом в этом можно подозревать и вас, господин профессор. Может, это вы лезли по фасаду, держась за карниз? Вы тоже выглядите усталым и весьма встревоженным. Или, может, это были вы, господин лесничий? Или… Почему бы нам не допустить и такую безумную мысль, что это был старый господин Мильде, который вот уже месяц покоится в холодной могиле? Может, ему захотелось этим теплым летним утром нанести визит своим владениям?

— Вы смеетесь, а я говорю серьезно, — заметил профессор.

Это не остановило Хенглера. Его тон был вполне дружеский, но держался он вызывающе и высокомерно. Он упер кончики пальцев друг в друга, словно присутствовал на научном собрании, которое требовало от него внимания и сосредоточенности.

— Конечно, я смеюсь, — сказал он. — А почему бы мне не развлечься немного, пока я вынужден ждать? Я не хочу препираться с вами, и никто не скажет, что мне не хватает серьезности. Я приехал сюда, чтобы посмотреть на коллекцию антиквариата старого господина Мильде, и особенно меня интересуют произведения искусства, запертые в тех комнатах. Как-никак, а антиквариат — это моя профессия. Я приехал сюда по договоренности с Торбеном Мильде. Зачем мне тайком вторгаться в дом, если, немного подождав, я и так получу желаемое? Сейчас я говорю достаточно серьезно?

— Вы надеетесь, что в тех трех комнатах собраны редкие произведения искусства?

— Вполне вероятно.

— Но вы забываете, что уже много лет никто, кроме самого старого господина Мильде, не заходил в эти комнаты. Не исключено, что он вас давно продал.

— Господин Мильде был не просто страстный коллекционер, он был фанатик, — сказал антиквар.

— Есть много причин, по которым любая коллекция может понести ущерб. Необязательно должен случиться пожар, что-то из нее может быть подарено или украдено…

Антиквар вдруг ухватился за одно слово:

— Пожар, — пробормотал он, — пожар…

Он огляделся по сторонам.

— Дом старый. И тут столько дерева. Пожар был бы настоящим несчастьем.

Профессор обратил внимание, что эта мысль завладела антикваром, его словно охватило какое-то недоброе предчувствие.

— Вы уверены, что попадете в эти запертые комнаты, когда придет Торбен. — спросил он.

— Несомненно.

— А если Торбен не захочет впустить вас туда?

Хенглер пожал плечами и промолчал.

— Вы полагаете, что он покажет вам эти комнаты, вопреки собственному желанию? — спросил профессор.

— Именно так, — ответил антиквар.

Он произнес эти слова с полной убежденностью, почти со злорадным торжеством.

При этих словах профессор Арвидсон вскочил и воскликнул, указывая дрожащей рукой на Ханглера:

— Я все понял! Я вас раскусил!

Хенглер тоже встал, словно готовый отразить неожиданное нападение.

Однако их столкновению помешало появление нового человека. Один из сыновей управляющего стоял на пороге с шапкой в руке.

— Что вы хотите, Юханнес? — спросил лесничий.

— Нам позвонил молодой господин.

— Вот как? Значит, он уже проснулся?

— Молодой господин, — продолжал Юханнес, — просил, чтобы для него как можно скорее приготовили две комнаты. И одну комнату для гостя. Отец уже послал за кухаркой и горничной. Молодой господин прибудет через несколько минут.

— Пешком? — спросил лесничий.

— Нет, на автомобиле.

— Хорошо, Юханнес, спасибо.

Юханнес ушел. Трое мужчин с удивлением смотрели друг на друга. Хенглер первым нарушил молчание:

— Торбен лег спать в доме господина лесничего всего час назад, — сказал он. — У вас есть автомобиль, господин лесничий?

Лесничий отрицательно покачал головой.

Хенглер насмешливо засмеялся:

— Странно, что Торбен уже проснулся. Может, у вас там спал не настоящий Торбен, уважаемые господа? Может, это был кто-то переодетый Торбеном? Нет, нет, не сердитесь, пожалуйста, но теперь все возможно. И конечно, в доме господина лесничего лег спать настоящий Торбен. Но настоящий ли Торбен едет сейчас сюда в автомобиле?

Лесничий с явной неохотой покинул холл, чтобы отдать нужные распоряжения. Хенглер и профессор медленно последовали за ним. Антиквар снова обратился к профессору, теперь он опять был дружелюбен и приветлив.

— Вы слышали распоряжение о комнате для гостя? - спросил он. — Это для меня.

— Ошибаетесь, — возразил профессор. — Автомобиль означает как раз обратное. Автомобиль означает, что гость заехал в усадьбу лесничего и разбудил Торбена.

— Вы не догадываетесь, кто бы это мог быть?

— Во всяком случае, кто-то, кто имеет большое значение, — ответил профессор.

— Но кто именно?

Профессор пожал плечами.

Хенглер засмеялся и пошел к своей машине, чтобы отогнать ее от главного входа.

Послышался шум автомобиля. Лесничий подошел к Арвидсону, и они оба стали прислушиваться. Автомобиль ехал со стороны усадьбы лесничего. Негромкий, почти нежный шум мотора свидетельствовал о том, что это очень дорогая и хорошая машина. Профессор и лесничий отошли в тень под деревьями. Антиквар вышел из своей машины и тоже стоял, прислушиваясь к звуку приближающегося автомобиля. Наконец автомобиль выехал из аллеи. Это был большой лимузин директора банка Гуггенхейма.

Торбен в своей широкополой шляпе сидел на заднем сиденье, рядом с ним сидел Гуггенхейм, сутулый, грузный, с посеревшим от долгой дороги лицом и бородой.

— Какой сегодня день? — спросил Арвидсон.

— Пятница, — ответил лесничий.

— То есть, будни. Биржа работает. И в такой день директор банка Гуггенхейм уезжает из Копенгагена! Дивны Божии дела!

Неожиданная живость и хорошее настроение Торбена очень удивили профессора. Вряд ли Торбен проспал чуть больше часа, но и этот недолгий сон как будто стер с него всю усталость. Или профессор неправильно понял взрыв его беспечной веселости, который, возможно, прикрывал еще большую подавленность, чем та, которую профессор наблюдал у него утром?

Торбен представил банкиру Гуггенхейму антиквара Хенглера и лесничего.

— Со стороны господина банкира, старого друга моего отца, очень любезно нанести мне визит. Господин Гуггенхейм вообще-то собирался в Оденсе, но предпочел взглянуть, как обстоят дела в Мариелюнде. Надеюсь, господин Гуггенхейм, вы не будете слишком разочарованы, в последнее время наш дом стоял необитаемый, однако, я надеюсь, господин лесничий сделал все, что в его силах.

— Мы уже принялись за дело, — заверил его лесничий.

Гуггенхейм выдавил из себя несколько слов, приправив их своим астматическим дыханием. Профессор заметил, что банкир с неслучайным вниманием присматривается к антиквару Хенглеру. Глаза Гуггенхейма глубоко прятались в складках век, взгляд его нельзя было бы назвать проницательным, скорее он был скользящий, мечтательный, словно у слепого, однако обладал некой таинственной, почти гипнотической силой.

Торбен тоже поздоровался с Хенглером, дружески и как будто нисколько не удивившись его присутствию.

— Я не ждал вас так скоро, — только и сказал он. — Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете. Может, вы предпочитаете остановиться в одном из ближайших трактиров? Но в любом случае в доме для вас будет приготовлена комната.

— Большое спасибо, я предпочел бы остановиться у вас, — заверил его Хенглер.

— И вы тоже, дорогой профессор, — продолжал Торбен. — Господин лесничий позаботится о том, чтобы у вас было здесь все необходимое.

— Я прекрасно устроен в доме господина лесничего, — сказал профессор.

— Как вам будет угодно.

Неожиданно Торбен повернулся к Хенглеру:

— Как долго вы намерены здесь пробыть? — спросил он.

Вопрос прозвучал вполне дружески, но тон, каким он был задан, свидетельствовал о полном отсутствии интереса. Антиквар даже растерялся:

— Дорогой Торбен, вы прекрасно знаете, что это зависит от вас, — ответил он.

Торбен удивленно поднял брови, словно не понимая смысла этих слов.

— Не могли же вы забыть, почему я приехал сюда? — заметил Хенглер.

— Ах да! Эта проклятая коллекция в запертых комнатах! Конечно, вы увидите эти комнаты, но сперва нам надо немного отдохнуть. Располагайтесь, господа. И позвольте мне пока помочь моему последнему гос — тю, он очень устал.

С этими словами Торбен снова повернулся к Гуггенхейму и провел его в дом.

Тем временем дом ожил и наполнился людьми. Быстро созванная прислуга сновала по комнатам и коридорам. На открытых окнах были спущены белые шторы. Просто удивительно, как присутствие людей оживляет любой, казавшийся вымершим, дом. Лесничий покинул общество, чтобы следить, как выполняются его распоряжения, а профессор и Хенглер прогуливались по лужайкам сада. Профессор не мог удержаться от язвительного замечания относительного того, как Торбен Мильде встретил антиквара.

— Он как будто совсем забыл о цели вашего приезда в Мариелюнд, — сказал он. — Думаю, в этих трех комнатах нет ничего ценного, разве что парочка безобразных флаконов для туалетной воды да несколько дырявых холстов.

Но доктор Хенглер, у которого было время поразмыслить над произошедшим, ответил с невозмутимым спокойствием, которое никак не могло быть наигранным:

— Вы забыли о присутствии банкира Гуггенхейма.

— А какое он имеет к этому отношение?

— Банкир стоял и слушал наш разговор. Возможно, Торбен просто не хотел, чтобы у этого богатого финансиста создалось впечатление, что коллекция в этих комнатах представляет собой особый интерес. Вот и все объяснение.

— Единственное?

— Да, единственное.

Однако нетрудно было понять, что неожиданный приезд банкира в высшей степени занимал мысли антиквара. Он беспрерывно расспрашивал профессора о Гуггенхейме.

— Как по-вашему, его можно назвать близким другом семьи? — спросил он.

— Отца, во всяком случае, — ответил профессор.

— Я имею в виду, очень близким другом, готовым на самоотверженный поступок?

— Конечно. Но почему вас интересуют такие детали?

— Да так просто, — уклончиво ответил антиквар. — Мне казалось, что Гуггенхейм как разине относится к тем людям, которых отличают такие благородные и неэгоистические чувства.

Хенглер продолжал задавать вопросы, и профессор, обращавший внимание не только на слова, но и на светский, нарочито безразличный тон, каким они задавались, уловил определенную связь между этими вопросами. У него возникло неприятное предчувствие опасности.

— Этот Гуггенхейм действительно такой крупный финансовый воротила, как о нем говорят? — спросил Хенглер.

— Это финансист мирового масштаба.

— И он мог бы приобрести весь этот замок, все это огромное поместье?

— Думаю, ему это нетрудно.

Хенглеру показалось, что ему следует пояснить профессору свою мысль:

— В наши дни развелось много крупных финансистов, но когда доходит до дела, они оказываются мыльными пузырями, — сказал он.

Потом ему захотелось что-то проверить в своем автомобиле, и профессор пошел дальше один. Он снова задумался о странной смене настроения у Торбена Мильде. Объяснялась ли она приездом в Мариелюнд банкира Гуггенхейма? Торбен вдруг обрел прежнюю уверенность в себе. Он словно перестал блуждать в потемках, но осуществлял какой-то определенный план и неуклонно двигался к своей цели. Профессора насторожило, что в Мариелюнде собрались люди, из которых каждый играл свою роль в этой страшной драме, но он понимал, что развязка уже близка.

Навстречу ему вышел лесничий. Он был в превосходном настроении.

— Все идет великолепно, — сказал он. — У нас замечательная прислуга. Комнаты в порядке. Завтрак на кухне почти готов. Он довольно простой, на приготовление многих блюд просто не было времени, но я ручаюсь, что он будет вкусный. Наша старая кухарка славится на всю округу. Красное вино уже принесли из погреба. Будь добр, проверь при случае, чтобы оно было нужной температуры. Единственная беда, у нас мало прислуги и некому обслуживать гостей за столом, но мы пригласили слугу из трактира. Не из трактира Батюшки Абрахама, а из деревенского. Похоже, он ловкий парень. Сейчас он сервирует стол в большой зале.

— А где Гуггенхейм, отдыхает?

— Нет, вот что значит старая закваска. Конечно, он должен был устать после такого путешествия, но он и слушать не пожелал об отдыхе. Сидит сейчас в своей комнате за рюмочкой коньяку и беседует с Торбеном.

— Что это у тебя за ключи? — спросил профессор.

Лесничий звякнул двумя большими ключами, висевшими на металлическом кольце.

— Сейчас те комнаты заперты снова, — сказал он, — и эти замки легко не откроешь. Так приказал Торбен.

Завтрак был накрыт в большой зале. Окна, выходящие на веранду, были отворены, но спущенные маркизы бросали приятную тень. Слабый ветерок шевелил полосатую парусину и перебирал цветы, выставленные на широких подоконниках и радующие глаз своими яркими красками. Из-под края маркизы открывался вид на огромный сад с зелеными лужайками, залитыми солнцем. Стол был большой для пяти человек, и гости не теснили друг друга. Холодно поблескивало серебро и хрусталь. На синей с белым скатерти не стояло ни одной вазы с цветами, но золотистый и темно-красный огонь винных графинов мог поспорить благородством с любым букетом. Это был настоящий завтрак гурманов, расположившихся удобно и вольготно, все было сервировано с большим вкусом.

Лишь внешний вид гостей свидетельствовал о том, что это была спешная импровизации Лесничий не успел переодеться и остался в охотничьем костюме и в сапогах с высокими голенищами. Он лично распоряжался приготовлением и был доволен результатами своей работы. Торбен ограничился лишь тем, что приказал подать шерри, выбранное им из внимания к банкиру Гуггенхейму, и сигары, которыми хотел побаловать самого себя. Старый господин Мильде был большой любитель гаванских сигар, это была единственная слабость отца, которую весьма одобрял его сын. Но вообще-то Торбен сказал лесничему, что гости устали, а кое-кто, наверное, даже нервничает, и потому их надо как-то упокоить. Лесничий должен позаботиться, чтобы ни в чем не было недостатка. Эти слова лесничий истолковал так, что нервничают все и что только хороший завтрак может отвлечь гостей от мрачных мыслей. Теперь лесничий в последний раз оглядывал накрытый стол. Увидев в открытых дверях приближающихся гостей, он подал знак слуге, нанятому им в трактире. Слуга вышел.

Первыми из сада поднялись Хенглер и профессор. На Хенглере была светло-серая летняя пара и голубая рубашка. А вот профессор был даже без крахмального воротничка, он на манер Байрона любил ходить с расстегнутым воротом. Вскоре с небольшой прогулки перед завтраком вернулся Торбен, он отложил в сторону свою широкополую шляпу и сделал лесничему комплимент за его работу, назвав стол шедевром. Почти сразу спустился из своей комнаты и Гуггенхейм, как всегда грузный, сутулый, с серым лицом и волосами, он был в черном рединготе. Господа тут же сели за стол. Профессор Арвидсон сидел лицом к саду и спиной к двери. Разговор велся с равнодушной приветливостью, как бывает перед началом еды, тут не имело значения отношение гостей друг к другу. Торбен старался показать себя с лучшей стороны. Когда слуга подал к закуске холодную водку в маленьких рюмках, Торбен поднял свою рюмку и приветствовал гостей, посетивших его дом. Оказалось, что его занимала та же мысль, что и профессора, с удивлением слушавшего его слова:

— После того как я вернулся домой, получив сообщение о печальной кончине моего отца, я не мог сразу повидаться со всеми старыми друзьями, — начал Торбен. — Для этого я слишком долго жил вдали от родины. Потом, я постепенно стал встречать людей, чей путь пересекся с моим в результате известных вам обстоятельств. Прежде всего вас, господин Гуггенхейм, самого верного друга моего отца, потом вас, профессор Арвидсон, и наконец вас, доктор Хенглер, вы поддерживали моего отца во всех отношениях. Но время шло и мы словно отдалились друг от друга. Разве не удивительно, что сегодня мы все собрались здесь? Мы как будто встретились заново, хотя я и не ждал увидеть вас всех в Мариелюнде. Профессор Арвидсон оказался здесь случайно, господин Гуггенхейм случайно проезжал мимо, доктора Хенглера привела сюда любовь к искусству. Так мы встретились здесь сегодня по необъяснимой прихоти судьбы. Когда я думаю над этим, я прихожу к мысли, что здесь собрались люди, которые имеют друг для друга большое значение…

Торбен прервался, потому что профессор уронил на пол свою рюмку. Он откинулся на спинку стула и с трудом хватал ртом воздух.

— Вам плохо? — заботливо спросил Торбен.

— Нет, — ответил профессор.

— Вы так побледнели. Должно быть, это жара…

— Нет, — снова сказал профессор. — Я не болен, виной всему моя неловкость. Продолжайте.

Торбен внимательно и серьезно глянул на профессора и быстро закончил свою приветственную речь:

— Давайте же, друзья насладимся этой неожиданной встречей, мы с вами встретились в темные дни и теперь перед нами забрезжил свет будущего. Вечный закон жизни гласит, что темнота и невзгоды забудутся и свет в конце концов восторжествует.

Слуга быстро принес профессору Арвидсону новую рюмку, и все молча чокнулись. Но это было странное, почти гнетущее молчание. Гуггенхейм смотрел вдаль своими словно затянутыми дымкой фарфоровыми глазами, Хенглер разглядывал свою тарелку и чему-то улыбался. Однако Торбену в конце концов удалось завязать разговор в том легком, светском тоне, который так приятен во время добрых застолий. Учитывая все, что произошло ночью и утром, нужно было отдать ему должное. Он продемонстрировал незаурядное присутствие духа и умение держать себя в руках — а может, он просто вел себя, как игрок, который знает, что у него хорошие карты, и спокойно ждет дальнейшей игры.

Как ни странно, но после оплошности с рюмкой у профессора Арвидсона заметно улучшилось настроение. Он помогал Торбену занимать гостей, подхватывал разговор и втягивал в него остальных так, что в конце концов разговор стал общим. Превосходное вино тоже помогло поднять гостям настроение. К тому же жара немного спала. Подул свежий ветер и наполнил залу желанной прохладой. Такой ветер часто налетает после долгой, неподвижной жары и быстро переходит в настоящий ураган.

Но что же случилось с профессором? Почему он уронил рюмку? Только ли из-за неловкости, на которую сослался, или увидел нечто, что так поразило его? Все объяснилось очень просто: профессор случайно взглянул на слугу, которого пригласили в замок из деревенского трактира.

Слуга ответил на его взгляд, и профессор узнал его.

Это был Рист, сыщик Рист.

Маскарад Риста был безупречен. Ему весьма пригодилось, что немалую часть своей жизни он провел в посещении всевозможных ресторанов. Торбен Мильде не мог бы пожелать лучшей сервировки для своего знаменитого завтрака. Это лишний раз говорит о том, что образованный и опытный человек, всегда может быть превосходным слугой.

Профессор ждал Риста, и теперь присутствие сыщика успокоило его: ему все время казалось, что этот день — последний и что ночь принесет разгадку тайны. По мере приближения непогоды тревожное ожидание разъедало нервы профессора, подобно медному купоросу.

Мы не зря все собрались здесь, думал профессор. Нас даже больше, чем предполагает Торбен. Он еще не знает о Ристе. Как не знает и того, что у него за столом сидит этот пресловутый американец, человек со шрамом от гранатного осколка.

Профессор невольно кивнул головой в сторону Хенглера. Антиквар, не знавший, о чем думает профессор, неправильно истолковал это движение и поднял свою рюмку.

Профессор чокнулся с ним.

— Никогда не присутствовал на таком странном завтраке, — сказал лесничий профессору, когда они уединились в тени сада со своими сигарами. — Все было так вкусно, вино отменное и вместе с тем…

Профессор нервно покрутил сигару и не ответил.

— Мне почему-то неприятно о нем думать, — продолжал лесничий. — Я почувствовал это еще за столом. В самой атмосфере было что-то зловещее. Ты играешь иногда в азартные игры?

— Случается, — с отсутствующим видом ответил профессор.

— Тебе не бывало досадно, когда кто-нибудь из игроков вдруг начинал рассказывать глупые анекдоты в ту минуту, когда азарт достигал апогея? Ничто так не способствует тому, чтобы игроков охватило нетерпение и враждебность друг к другу, как глупые анекдоты. То же самое я испытал нынче к концу завтрака. У всех нервы дрожали от азарта. Все были погружены в свои мысли, или в карты, если угодно. И ты тоже. И каждый думал об остальных: чего они хотят? Как сыграют? А молодой хозяин в это время рассказывал свои дурацкие анекдоты. Он как будто отложил карты, хотя игра только началась, и сказал: давайте подождем, господа, сперва послушайте несколько историй о солнечной Аргентине. Я заметил, как ты страдал, ты весь словно сжался, неужели у тебя не было желания стукнуть кулаком по столу и крикнуть: Прекратите, Торбен! Прекратите сейчас же и давайте перейдем к делу, давайте поговорим о том, что носится в воздухе и тревожит нас всех!

— Завтрак так хорошо начался, — сказал профессор, — но противоречия между гостями были слишком сильны. Нервы не могли этого выдержать. Все думали одно, а должны были слушать или говорить совершенно другое.

— Но Торбен как будто ничего не замечал. Может, он научился этому в большом свете. Вспомни, с какой веселой, спокойной и равнодушной улыбкой он продолжал начатый разговор. А ведь не исключено, что он страдал больше всех.

— Я в этом не уверен, — заметил профессор. — Ему известно больше, чем кому-либо из нас. Мы-то все пребываем в неведении. Его спокойствие может объясняться только тем, что он принял решение и намерен осуществить его. Говоря языком игроков: он знает свои карты и знает, как ими распорядиться.

— Между прочим, когда завтрак закончился, все вздохнули с облегчением, — заметил лесничий. — Общество друг друга стало для нас просто невыносимым, в любую минуту мог произойти взрыв. Взгляни, там в одиночестве прогуливается великий финансист и делает вид, что его интересуют только цветы. Никто не заставит меня поверить, будто банкир Гуггенхейм хоть когда-то интересовался цветами. Смотри, с какой кислой улыбкой он склонился над розами. Словно нюхает не предвещающие добра биржевые бумаги. А Торбен разговаривает с этим немецким антикваром. Боже, он продолжает свою игру! По-моему, он рассказывает ему о сигарах. Как во время завтрака обстоятельно и нарочито медленно рассказывал о погребах шампанских вин в Эперне. У немца такой вид, что он вот-вот покусает Торбена…

Торбен словно почувствовал, что говорят о нем: он вдруг повернулся к профессору и поманил его к себе.

— Господин профессор, надеюсь, вы не станете возражать, что этот день так красив и случайная встреча старых друзей так удачна, что грех было бы этим не воспользоваться, — сказал он. — Сегодня — день святой дружбы и беспечности. Но мой немецкий друг сгорает от нетерпения. Я обещал ему показать старые отцовские коллекции. Он в своем деле фанатик. Поэтому думает только о деле и хочет увести меня от всех вас. Он готов заставить меня покинуть божественное лоно природы, запереть в какой-нибудь мрачной комнате и говорить о делах. Знали бы вы, как мне неприятна эта вечная серьезность! Что значит все искусство мира по сравнению с этим сверкающим днем? К тому же, я только что подробно рассказал ему, как следует хранить различные виды гаванских сигар. Даже самый крупный профессионал был бы благодарен мне за эту лекцию, а он даже не пожелал меня слушать. Я сказал ему: Дорогой доктор Хенглер, завтра я буду к вашим услугам. Завтра. А сегодня хочу посвятить себя друзьям, сегодня я только гостеприимный хозяин.

Торбен дружески похлопал по плечу стоявшего рядом антиквара. Но Хенглер отпрянул от него, словно к нему прикоснулось что-то омерзительное.

С приближением вечера в атмосфере появилась какая-то тяжесть. Погода странным образом изменилась. Ветер было утих, но потом задул с новой силой. Солнце окутала предгрозовая дымка. По небу стремительно плыли громадные, почти черные тучи. Между порывами ветра от жары нечем было дышать. Но ветер не приносил прохлады, он был влажный и горячий. Профессор Арвидсон устал и дремал на веранде в плетеном кресле. Рядом с ним сел банкир Гуггенхейм. Банкир по обыкновению был невозмутимо спокоен, однако профессору показалось, что в его лице появилась какая-то человечность.

— Завтра утром я уезжаю, — без всякого вступления сказал Гуггенхейм, — мне надо возвращаться к делам.

— Вы ждете, что все произойдет до того времени?

— Я не жду ничего определенного. И больше уже ничего не понимаю. Я приехал сюда, чтобы помочь Торбену, потому что его отец был моим единственным добрым другом, мы с ним дружили с детства. Сегодня я предложил Торбену большую сумму денег. Знаете, что он мне ответил? Деньги уже ничего не спасут, ответил он.

— Я считал, что Торбен достаточно богат, чтобы справиться с этой стороной дела?

— Я ведь говорю вам, сейчас это не так, — ответил банкир. — В последнее время старый господин Мильде потратил гораздо больше, чем думают. Те сто тысяч, полученные им в английских фунтах, которые привели его к смерти, были последней выплатой в длинной череде выплат.

— Вам удалось добиться доверия Торбена?

— Я пытался только выяснить что-нибудь про этого доктора Хенглера. Мне хотелось понять, какую роль этот таинственный человек играет в случившейся трагедии, однако я потерпел фиаско. Торбен мне ответил, что это фанатик, глупый фанатик-антиквар, которых в наше время так много. Но завтра я уезжаю, больше я ничего не могу сделать. Судьба идет своим путем. Вы заметили, какое странное настроение было нынче у Торбена? Этакая нервозная веселость. Вас это не беспокоит?

— Весьма.

— Вы останетесь в замке на ночь, господин профессор?

— Думаю, да.

— Чтобы охранять его?

— Можно сказать и так.

— Наверное, это ему понадобиться.

— Его охраняют лучше, чем вы думаете.

— Вот ка-ак? — подозрительно протянул банкир. — Вы и еще кто-то?

— Да, не я один.

— Меня преследует чувство надвигающейся опасности, — признался банкир. — А может, это погода так действует на нервы.

Банкир откинулся в кресле и посмотрел на лес. Небо над верхушками деревьев было темно-синее, как это бывает перед грозой, деревья гнулись, обнажая белую изнанку листьев.

Профессор встал и вошел в дом. Перед ним открылась длинная анфилада комнат. В большой столовой он столкнулся с Ристом.

— Я вас ждал, — сказал профессор. — Почему вы приехали так поздно?

— Ждал телеграмму из Берлина.

— Относительного того господина? — Профессор мотнул головой.

— Да, относительно Хенглера. Теперь я его раскусил.

— Как вам удалось явиться сюда в этой странной роли?

— Очень просто. Я заплатил трактирщику сто крон.

— Вы знаете, что Хенглер и американец — одно и то же лицо?

— Да.

— Значит, это Хенглер навестил вас в тот вечер в вашем доме?

— Да.

— А вы знаете, что Хенглер в таком же виде пытался сегодня проникнуть в замок?

— Я слышал об этом. Но может быть, это был и не он.

Рист схватил профессора за руку:

— Взгляните в это большое зеркало. Видите Торбена? Он стоит там совершенно один. Это курительная. Он стоит и на что-то смотрит. Я уверен, что он замышляет убийство.

Наконец этот тяжелый день кончился, и наступил вечер. Торбен, сколько мог, пытался поддержать настроение своих гостей, но его попытки не увенчались успехом — преувеличенное дружелюбие и веселость Торбена странно не вязались с нервозностью и враждебностью остальных. После скучного обеда гости разошлись по своим комнатам. Банкир Гуггенхейм очень устал и, еще раз шепотом предупредив профессора, отправился на покой. Торбен крикнул ему вслед несколько как будто ничего не значащих слов, но потом, когда события обрушились уже лавиной, профессор их вспомнил:

— Дорогой Гуггенхейм! — крикнул Торбен. — Если ночью вам станет слишком жарко, ложитесь на большой веранде, ночной воздух всегда хранит прохладу.

Комната банкира была на первом этаже, и веранда выходила прямо в сад. Профессору отвели комнату на втором этаже. Рист проводил его туда, неся в руке большой подсвечник с зажженной свечой, хотя всюду в коридорах горел электрический свет — Рист был образцовый слуга.

— Я очень устал, — сказал профессор, когда они были уже в комнате, — Могу я спокойно заснуть?

— Да, — ответил Рист. — Только не раздевайтесь.

— Вы думаете, ночью что-то случится?

— Очень возможно. Не может же такое состояние длиться еще сутки.

— Где господин лесничий?

— Он в доме у управляющего. И готов ко всему.

— А Хенглер?

— Похоже, отправился спать. Его спальня недалеко от запертых комнат.

— Вам не кажется это странным?

— Я понимаю только, что это неспроста, потому что так приказал молодой господин Мильде.

Рист оставил профессора. Тот устроился в одном из больших кресел, предварительно тщательно задернув гардины и погасив свет. Ночь была облачная и по-осеннему темная, но, вглядевшись в окно, профессор все-таки различил летящие по небу тучи, которые словно тащили над лесом свою дождевую ношу, гнущиеся от ветра деревья и черные очертания дворовых построек. Легкие занавески, точно надутые паруса, рвались в комнату. Профессора сморил сон, предчувствие несчастья и смерти смешалось с действительностью, как будто все неразрешимые загадки, вырвавшись из грозных порывов непогоды, влетели к нему в окно. Он проспал не больше часа, его разбудил Рист. Профессор открыл глаза, и его ослепил внезапный свет за окном. Это была молния. Рист закрыл окно и зажег свет. Профессор быстро встал:

— Гроза началась, но дышать все равно нечем, — сказал он. — Скорей бы пошел дождь, тогда сразу станет легче.

Рист положил руку ему на плечо.

— Торбена нет в его комнате, — тихо и очень серьезно проговорил он.

Остатки сна мигом слетели с профессора.

— Я его всюду искал, но его нигде нет, — продолжал Рист.

Снова вспыхнула молния, и замок вздрогнул от грома.

— А все остальные?

— Все тихо. У вас револьвер с собой?

— Да.

— Прекрасно, тогда идемте.

Они вышли в коридор. У Риста в руке был электрический фонарь, но он не зажег его. Молнии следовали теперь одна за другой, и каждый раз белый свет заливал высокое окно коридора. Профессор был странно взволнован этой обстановкой. От вспышек молний освещение внутри дома поблекло, профессор видел покрытый ковром коридор с множеством дверей, старые, блестевшие от лака картины, затейливую резьбу перил, ступени с медными головками держателей для коров и черную яму, обрывавшуюся в холл. Дом сотрясался от мощных раскатов грома. Рист велел профессору спрятаться за напольными борнхольмскими часами в коридоре и ждать его.

Сам же быстро и беззвучно сбежал вниз по лестнице. Вспышки молнии позволили профессору увидеть, как Рист, согнувшись, по-звериному ловко, скрылся в непроницаемой темноте холла. Вскоре эту темноту разорвал красный луч — это Рист зажег свой фонарь. Профессор весь напрягся. Он слышал удары собственного сердца. Рядом с ним в футляре трудился часовой механизм. В этой облепившей его тьме часы были словно живым существом, которое рядом с ним испуганно отсчитывало секунды.

Наконец Рист вернулся. Профессор сперва почувствовал на плече его руку, а потом увидел и его самого, бледного, с горящими глазами.

— Гуггенхейм спит, — сказал Рист. — Его дыхание слышно даже в коридоре. Он спит тяжело.

— А Торбен? Может, он вышел?

— В такую погоду? Едва ли. Уверен, что он где-то в доме. Где-то совсем близко. Мы должны найти его. Каждая секунда может оказаться роковой.

Дом отозвался на новый раскат грома. Рист схватил профессора за руку. Совсем, как ребенок, который боится грозы, подумал профессор.

— Гроза сейчас над нами, — сказал он.

— Мне показалось, я слышал чей-то голос, — прошептал Рист.

Оба прислушались. И прежде чем очередной раскат затопил все своим могучим грохотом, они явственно услыхали крик, который еще раньше слышал Рист.

Страшный, душераздирающий крик. Потом он затих и раздался снова, пронзительный и громкий.

Так кричит, попавший в беду человек.

— Это в северном крыле, — сказал Рист. — Несчастье уже случилось. Только бы мы не опоздали.

Он прибавил света в своем фонаре и бросился вверх по лестнице, профессор не отставал от него ни на шаг. Свет фонаря плясал перед ними, по стенам метались причудливые тени. Они услыхали еще один крик. Наконец фонарь осветил весь длинный коридор. В конце коридора стоял Торбен в красном халате с вышивкой на груди. Он спокойно ждал, пока они подойдут к нему поближе. В опущенной правой руке он держал револьвер. Торбен стоял посредине коридора, словно хотел помешать им пройти дальше. Профессора удивила его бледность.

— Дальше нельзя, — решительно сказал Торбен. Он с интересом разглядывал Риста.

— Вот оно что! — Он улыбнулся. — Я сразу заподозрил, что вы отнюдь не слуга. Что вам угодно?

— Тут кому-то угрожает опасность, — нетерпеливо сказал Рист. — Мы слышали крик о помощи.

— Я его тоже слышал, — Торбен указал на ближайшую дверь. — Вот оттуда.

— Из комнаты господина Хенглера? — испуганно спросил Рист.

— Да.

— Вы вышли от него? Ради Бога, господин Мильде, вы в самом деле вышли от него?

Торбен не ответил.

Рист бросился к двери и попытался открыть ее. Дверь была заперта. Рист в бешенстве забарабанил в нее кулаками:

— Откройте! Откройте! — кричал он.

Тут же щелкнул замок, и дверь открылась. Рист первым вбежал в комнату, Торбен, шедший последним, прикрыл за собой дверь.

В комнате горел свет.

Посреди комнаты стоял Хенглер совершенно одетый. Он был даже в шляпе, на руке у него висел его знаменитый плащ, который он надевал, когда ездил в автомобиле.

На полу у окна лежал человек, по-видимому, без сознания, на нем был темно-синий костюм. Рист быстро склонился над ним, пощупал пульс и повернул его лицом к свету.

Никто из них этого человека не знал.

Рист встал.

— Как это произошло? — спросил он.

Доктор Хенглер показал на открытое окно, на котором развевалась разорванная занавеска.

— Он влез сюда через окно. Не бойтесь, он жив. Я знаю силу своего удара.

Темноту за окном осветило кровавое зарево, мгновенно набравшее силу, в замке послышался топот ног и крики людей.

— Замок горит! — вырвался чей-то крик из этого многоголосого хора.

Торбен рванул дверь. В коридоре клубился желто-красный едкий дым. Лесничий, управляющий и несколько работников пробились сквозь него.

— Горит все северное крыло! — крикнул управляющий. — Нельзя терять ни минуты.

Доктор Хенглер бросился к двери.

— Коллекции! — застонал он.

Торбен загородил ему путь.

— Как раз они сейчас и горят, — сказал он. — Молния ударила именно в те комнаты.

Доктор Хенглер с силой отшвырнул Торбена и бросился в коридор. Он пытался пробиться сквозь дым, но ему пришлось отступить.

Им оставалось только поторопиться и покинуть эту часть замка. Пожар бушевал уже во всю мощь.

Доктор Хенглер позвал работников в свою комнату и показал на незнакомца, который все еще был без сознания.

— Его надо спасти, — сказал он. — Это тот самый вор, который был здесь утром. Он думал, что на этот раз ему повезет больше. К несчастью для него, он попал в мою комнату. Видно, он никогда не встречался с профессиональным боксером. Слышали бы вы, как он взвыл!

Работники подняли безжизненное тело и понесли прочь. Голова у него болталась, как у покойника, ноги волочились по земле.

Чудно выглядела эта процессия, двигавшаяся по дымным коридорам замка. Впереди работники несли безжизненного незнакомца, за ними шли четверо людей, которые в последние часы исполняли главные роли в этой странной драме, — Рист, одетый слугой, полуодетый профессор, Торбен в красном турецком халате с вышивкой на груди и наконец, Хенглер, совершенно одетый, с перекинутым через руку плащом, готовый либо оказать сопротивление, либо бежать. Эта живая картина говорила о том, как развивались события в последние часы, как каждый из этих людей под покровом темноты приближался к последнему акту и наконец о финале, в котором они все встретились при свете огня, охватившего замок. Хенглер словно очнулся, он остановился и поглядел назад. В глубине коридора потрескивало пламя, на его фоне чернели обгоревшие стены.

— Слишком поздно, — проговорил Торбен.

— Да, слишком поздно, — повторил антиквар.

Неожиданно он потряс кулаком перед лицом Торбена:

— Вам повезло! Вам очень повезло! — с ненавистью воскликнул он.

— И вам тоже, — не дрогнув, с каменным лицом ответил Торбен.

Он поднял руку с револьвером, словно хотел получше разглядеть красивое оружие, и сунул его в карман.

На большой лестнице дыма почти не было, ее освещал отсвет пожара, проникавший сюда через окна, казалось, будто огромное здание пронизано лучами восхода.

В саду Торбен с облегчением поднял руки.

— Дождь! — воскликнул он. — Наконец-то!

Вся верхний часть северного крыла была объята пламенем, но дождь шел все сильней и сильней, дым сделался желтым, как сера, и, окутав огонь своим покрывалом, стал душить его. Вскоре уже никто не сомневался в победе над огнем. Люди с баграми ворвались в освещенное здание, их крики и шум заполнили коридоры.

Банкир Гуггенхейм, укрывшись от ливня под большим дубом, наблюдал за горящим замком.

— Если огонь ограничится только северным крылом, можно считать, что большая часть ценностей спасена, — сказал он.

— Вы только посмотрите, какой ливень! — воскликнул Торбен, подходя к нему. — Прислушайтесь к его силе! Это как очищение! Разве не удивительно легко дышится в такую погоду? Скоро пожар погаснет. А тогда я разберу руины и со временем, восстановлю дом моих предков. Я чувствую, что ко мне вернулась сила и жажда деятельности. Страшный сон кончился.

— Я вам помогу, — сказал Гуггенхейм.

Недалеко от них стояли Рист и профессор Арвидсон.

— Меня больше ничего не удивляет после того, что случилось нынче ночью, — сказал профессор. — Но все-таки мне хотелось бы знать, кто тот человек, который влез через окно в комнату Хенглера?

— Я только что заходил к управляющему, — ответил Рист. — Тот человек уже пришел в сознание. Я с ним разговаривал. Это один копенгагенский бродяга, он был моряком и долго жил в Америке. Когда волнуется, начинает говорить по-английски. Он действительно проник в дом сегодня утром. Случается, что в игру вмешиваются посторонние. У нас в полиции есть много тому примеров. Из-за этого совершенно ясное дело вдруг кажется загадочным и заставляет сыщиков делать самые невероятные умозаключения. Если бы вся эта драма не разрешилась так быстро, визит этого моряка в те таинственные комнаты принес бы нам много хлопот. Некоторое время этот человек бродил тут в округе, слышал, что в замке происходит что-то таинственное и узнал о запертых комнатах. Тогда он решил, что там хранятся бесценные сокровища и попытался украсть их. Но утром его обнаружили и ему пришлось бежать. Ночью, однако, он снова явился сюда, полагая, что непогода послужит ему прикрытием. У Хенглера окно было открыто, ион, на свою беду, решил проникнуть в дом через его комнату. Хенглер не спал. Он сидел и ждал, как и все мы. Явление вора и для него было полной неожиданностью. Не знаю, сколько Хенглер нанес ему ударов, но он не пожалел беднягу. Кричал он страшно. Мне даже показалось…

— Что вы подумали, когда услыхали его крик? — спросил профессор.

Рист не ответил, он к чему-то прислушивался.

— Мы слишком долго были вместе, но теперь начинаем расставаться, — сказал он. — Слышите звук мотора?

— Да, кто-то уехал на автомобиле, — ответил профессор.

— Он едет уже лесом, причем на большой скорости, — задумчиво пробормотал Рист. — Я знаю этот автомобиль, это Хенглер.

— И вы так спокойно говорите об этом? — удивленно воскликнул профессор. — Ведь вы полицейский, Рист, и Хенглер сбежал у вас из-под носа!

— Он проиграл, — спокойно сказал Рист. — Больше ничего нельзя сделать, драма закончена.

— В этой драме для меня осталось еще много загадок. Почему вы дали Хенглеру уехать? Игра закончилась тем, что все фигуры просто упали.

— Вы ошибаетесь, — сказал Рист. — Игра состоялась, и Торбен остался в выигрыше. — Игра закончилась не вничью, а тем, что один из игроков обыграл своего противника. Еще несколько часов назад я не больше вашего понимал, что тут происходит. Но покидая Копенгаген, я все-таки сузил проблему до того, что ответ на один-единственный вопрос, мне сразу все объяснил бы. По пути мне удалось найти ответ на этот вопрос.

— И что же это за вопрос?

— Очень простой: Кто такой Хенглер?

Далее следует объяснение Риста в том виде, в каком он некоторое время спустя прислал его профессору Арвидсону.

Мы оба пришли к убеждению, писал Рист, что выпущенный на свободу Кнуд-Оге Хансен сказал на допросе правду. Зато мы столкнулись с таинственным, неизвестным нам дотоле типом преступника, каким был Стамсунд, этот американец норвежского происхождения. Неизвестно откуда, но Стамсунд довольно близко знал обер-егермейстера Мильде. По рассказал Кнуда-Оге Хансена о Стамсунде, подтвержденным также и полицейским расследованием, этот американец оказался крупным преступником мирового класса, владевшим многими трюками и обладавшим совершенно удивительной способностью к перевоплощению. Вполне вероятно, что господин Мильде познакомился со Стамсундом при обстоятельствах, когда тот играл роль человека, заслуживающего доверия. Разумеется, никто ни минуты не думал, будто у господина Мильде могли быть какие-либо доверительные отношения с обычным преступником. Если бы мы с самого начала расследовали эти отношения, дело было бы раскрыто значительно быстрее. Круг общения господина Мильде был не очень широк, и мы достаточно скоро выявили бы одного или двух человек, которые могли бы играть эту роль. Иностранный антиквар сразу привлек бы наше внимание именно потому, что он иностранец и о нем ничего неизвестно. Однако мы вышли на верный след гораздо позже и совсем иным путем.

У нас было два предположения: убийство и самоубийство. Вначале последнее считалось более вероятным. Но потом чаша весов склонилась к убийству и после ареста Кнуда-Оге Хансена стало казаться, будто преступник пойман и дело раскрыто. Его рассказ о таинственном американце звучал как чистый вымысел. Однако, как это часто бывает, нам пришлось поверить невероятному только потому, что объяснить события иначе было бы невозможно. Хансен не имел никакой связи с господином Мильде. Следовательно, он должен был от кого-то узнать о нем. То есть, от американца. А это означало, что американец существует. Но откуда этот американец мог знать господина Мильде?

Вспомните о ста тысячах, полученных господином Мильде. Мы невольно были вынуждены искать связь между этой крупной суммой и смертью господина Мильде. Банкир Гуггенхейм первый обратил наше внимание на этот тайный расход господина Мильде. Поскольку господин Мильде попросил выплатить ему деньги в английских фунтах, было очевидно, что он собирается кому-то их передать. Единственный, с кем он беседовал в Копенгагене до своей смерти, был антиквар Хенглер. Их многие видели вместе, Разумеется, этого было еще недостаточно, чтобы заподозрить Хенглера в убийстве. Но он был единственный, кто знал об этих деньгах.

Если бы в то время мы могли допустить мысль, что американец и Хенглер — одно и то же лицо, все было бы намного проще.

Давайте сейчас остановимся на этом американце. Какую цель он преследовал в ту трагическую ночь? Факты говорят о дерзком и низком плане: он знает о наличии у господина Мильде ста тысяч крон. Преступник решает убить господина Мильде и похитить деньги, но в то же время он хочет, чтобы подозрение пало на другого, на Кнуда-Оге, и он заманивает его на место преступления, надеясь, что Кнуд-Оге будет схвачен возле трупа убитого господина Мильде. Но судьба распорядилась иначе. Когда американец пришел, чтобы убить господина Мильде, господин Мильде, как вам известно, был уже мертв. Потому что господин Мильде все-таки покончил самоубийством.

Теперь мы знаем, что американец и Хенглер — одно и то же лицо. Но тогда мы этого не знали. Почему Хенглер не уехал сразу после смерти господина Мильде? Деньги-то он все-таки украл. Да потому, что у него были более серьезные планы, над осуществлением которых он работал с беспримерной жестокостью и хладнокровием. Проникнув в суть этих планов, мы узнали причину самоубийства старого господина Мильде. Помните ли вы, дорогой профессор, когда у вас возникло подозрение относительно доктора Хенглера? Это было после того, как Торбен вернулся домой. Такому подозрению не требуются никакие основания. Оно может возникнуть при личной встрече, это нечто вроде передачи мыслей на расстоянии. В те дни, потрясенные загадочной смертью вашего друга, вы были особенно восприимчивы к такому духовному контакту. Вспомните, Хенглер проводил с Торбеном много времени, вспомните растущее недовольство Торбена и его нежелание разгадать тайну смерти своего отца. Было ясно, что Торбен попал под влияние Хенглера и что это влияние способствовало тому, чтобы полиция замяла дело. Это направило ваши подозрения по верному пути: зачем Хенглеру это нужно? Потом вас посещает банкир Гуггенхейм, огорченный печальной судьбой друга, и рассказывает вам, что господин Мильде снял в банке большую сумму. Вам сразу приходит в голову мысль о вымогательстве в крупных размерах, это был хитрый и низкий грабеж, за которым должны были последовать действия, направленные на то, чтобы окончательно разорить господина Мильде. В то время ваша мысль не может вырваться из круга — Хенглер, американец, Хенглер… А сам Хенглер? Поверьте мне, он почувствовал ваши подозрения. Даже самый хладнокровный человек может потерять рассудок, может совершить ошибку. И Хенглер совершил эту ошибку! Он всегда был чрезвычайно осторожен и подозрителен, на этом-то он и поскользнулся. Пронюхав о нашем сотрудничестве, он хотел одним гениальным ходом уничтожить всякое подозрение о его двойной жизни.

Он явился ночью в мой дом. (То, что он столкнулся там с обычным квартирным вором, к делу не относится). Он знал, что мне точно известно время, когда он простился с вами и с Торбеном. Со сказочной быстротой он переоделся и помчался ко мне на своем маленьком спортивном автомобиле. Когда я добрался до дому, американец был уже там. Уверяю вас, это гениальный актер! Но подозрение, которое он хотел уничтожить, только укрепилось. Ибо по зрелом и долгом размышлении я не мог объяснить его появления в своем доме иначе, как его желанием появиться почти за городом, на Страндвейен, в виде американца Стамсунда как раз в то время, когда антиквар Хенглер только что простился со своими друзьями, чтобы отправиться в свою гостиницу. Я рассчитал, что, хоть времени у него было в обрез, он мог это проделать.

После этого мы пережили тяжелое время, мы оба чувствовали, что Торбен все больше и больше попадает под роковое влияние Хенглера.

Признайтесь, дорогой профессор, были минуты когда вы опасались за его жизнь. Мы не могли прямо помочь ему. Все наши подозрения опирались на догадки и предположения, но у нас у обоих было ясное предчувствие, что в любую минуту может произойти большое несчастье. Тогда вы решили тайком отправиться в Мариелюнд потому, что все вело к этому месту, и потому, что старый замок Мильде и таинственные запертые комнаты, судя по всему, должны были быть местом, где разыграется финал этой драмы. У нас с вами был молчаливый уговор, что я тоже приеду туда, как только узнаю, что туда направился Хенглер. Так постепенно, мы все собрались в Мариелюнде. Торбен тоже приехал туда, чтобы, никем незамеченным и неузнанным, осмотреть эти три комнаты. То, что он там обнаружил, убедило его в неотвратимости несчастья. Вы помните, в каком подавленном состоянии он был, после того как побывал там. Но потом он словно принял решение, пусть глупое и опасное, какое принимается только доведенным до крайности человеком. Нам известно, как судьба поломала его планы.

Хенглер едет в Мариелюнд. Я следую за ним по пятам. Но до этого, благодаря моим добрым связям с берлинской полицией, мне удается получить о нем кое-какие сведения, то есть, не о самом докторе Хенглере, но о том страшном человеке, который скрывается под этим именем, как и под многими другими. Сравнив почерк преступлений всех этих людей, я понял две вещи: во-первых, кто довел до смерти старого господина Мильде и, во-вторых, какая судьба ждет теперь Торбена. Вот объяснение моим словам, которые я сказал вам ночью, когда горел замок: чтобы все понять, нужно знать, кто такой Хенглер. Личность Хенглера помогает решить эту загадку.

А ведь загадка сама по себе проста, как мы теперь видим, и заключается она в том, что старый господин Мильде был вор. Вор не в прямом смысле этого слова, но, тем не менее, все-таки вор, которого можно было судить по буржуазному уголовному закону, и тоща он с вершины общества опустился бы на его дно. Я знаю, что ни вы, ни я не станем осуждать его. Что мы оба видим в нем благородного, доброго человека, ныне уже покойного. Но он страдал неизлечимой страстью, с которой психиатрам не так уж редко приходится иметь дело и которая поражает, главным образом, культурных и образованных людей. Он оказался жертвой своей мании коллекционирования. Нам известны такие трагедии из мировой практики. Не кажется ли вам, что загадочные и нераскрытые кражи из музеев вполне могут объясниться такой манией? Вспомните о редких сокровищах, бесследно исчезнувших из музеев, которые сейчас, скрытые для всего мира, рассматривает тот или другой страстный коллекционер. В этом-то и заключается особенность этих интереснейших с психологической точки зрения случаев, что несчастные владельцы этих сокровищ приобретают их отнюдь не для того, чтобы хвастаться ими перед всем миром. Они наслаждаются ими в одиночку, и это доставляет им извращенную радость. Не знаю, сколько лет господин Мильде таким образом собирал свои сокровища в тех трех комнатах, которые он охранял с маниакальным безумием. Не знаю, какие ценности погибли там при пожаре, хотя можно сделать кое-какие выводы, если вспомнить газетные статьи о произведениях искусства, пропавших в неспокойные годы из музеев Германии. Это меня не волнует. Жизнь человека дороже искусства. Меня не интересует также, каким образом эти вещи, приведшие господина Мильде к смерти, попали к нему в руки. Сам он ничего не крал. В Европе оперирует много и воров-одиночек и целых банд, поставляющих краденные произведения искусства полубезумным коллекционерам по весьма сходной цене. Не знаю я и того, когда человек, который последнее время называл себя доктором Лоренцо Хенглером, выступил в качестве поставщика господина Мильде, знаю только, что его появление привело к несчастью.

В последние годы этот доктор Хенглер взбудоражил полицию всех европейских столиц. Самые искусные криминалисты пытались изобличить его, но им это не удалось. Не только потому, что он необыкновенно хитер и хладнокровен, но и потому, что действует иначе, чем все. Мне удалось проникнуть в тайну его методов. Хенглер — изобретатель, совершенно новый тип в преступном мире. Он заставляет работать других и по — является на сцене, лишь когда надо собирать плоды. Вначале он, конечно, был обычным преступником и со временем приобрел глубокие знания о преступном мире и его методах. Он всегда знает, когда где-то готовится ограбление банка или какое-нибудь другое крупное похищение. Потом он выходит на сцену и требует себе львиную долю добычи. Преступник над преступниками, он жестоко и безжалостно преследует свои жертвы, пока у него есть надежда поживиться. Его возможности неисчерпаемы. Много людей превратились в его рабов. Он выступает в самых разных обличиях и под разными именами. Ничего удивительного, что здесь в Копенгагене он выступал в роли уважаемого антиквара. В Лондоне он мог быть банкиром. В Париже — владельцем театра.

Не трудно понять, что должно было случиться, когда этот человек пронюхал о тайне уважаемого датского помещика. Не сомневаюсь, что он уже получил от бедного господина Мильде целое состояние. Вот вам объяснение на первый взгляд бессмысленных обстоятельств, связанных со смертью господина Мильде. Сперва он, загнанный Хенглером в угол, хотел во всем признаться, вернуть краденные вещи и пережить ждущее его унижение, утешая себя тем, что речь идет все-таки не об обычном бесчестном преступлении. Об этом свидетельствуют некоторые его высказывания Гуггенхейму. Таким образом эти сто тысяч должны были быть последней выплатой, которую он сбирался сделать. Но это противоречило планам Хенглера, и он разработал хладнокровный план, как убрать с дороги старого господина Мильде. Ему было удобно устроить все так, чтобы вина пала на другого. В данном случае на Кнуда-Оге Хансена. Хенглер рассуждал так: Мильде стар и бессилен. Он и сам бы все мне отдал, и тогда мне осталось бы только удалиться оттуда. Но я поступлю иначе, я убью старика, и тогда на сцену выступит его сын, уважаемый дипломат, потомственный дворянин, гордящийся своим родом. Ему я скажу так: милостивый государь, ваш отец, смерть которого оплакала вся страна, был, к сожалению, вор. И таким образом снова начну свою игру.

Но оказалось старый господин Мильде в последнее мгновение предпочел выстрелом из револьвера поставить на всем точку. Или тут вмешалось что-то другое? Этого мы никогда не узнаем.

Я согласен с Торбеном, что мертвецов надо оставить в покое. Объяснение, которое я вам дал, лучшее из всех возможных.

Во всяком случае, Хенглер добился своего, и игра с Торбеном началась. И хотя Торбен был глубоко потрясен открывшейся ему тайной, он оказался из более крепкого сплава, чем его отец. По-моему, в то утро, когда он убедился, что в запертых комнатах действительно хранятся краденные произведения искусства, он принял решение убить Хенглера. Этим объясняется его изменившееся и целенаправленное поведение. Торбен несомненно хотел поджечь дом, чтобы произведения искусства погибли в огне пожара, а потом убить Хенглера в его комнате, где труп и сгорел бы вместе со всем домом. Но судьба распорядилась иначе и опередила его. Ударила молния. Есть ли у нас основания не верить этому? Если ли у нас основания полагать, что в ту ночь Торбен действительно осуществил первую часть своего плана — уничтожил компрометирующие его отца произведения искусства — и собирался осуществить вторую, когда мы застали его возле комнаты Хенглера? У нас нет никаких оснований так думать! Это было бы равносильно необоснованному вмешательству в чужую жизнь, в данном случае в жизнь Торбена, который после многих незаслуженных страданий начал все заново на благо многих людей.

Что касается меня самого, я никак не могу забыть этого человека, этого Хенглера. Я многое слышал о нем потом. Я знаю теперь многие из его имен: Саваж, Уинтерфельд, Роберт Робертсон, Фаусто Талиани и другие. Он все больше и больше занимает мои мысли. Я чувствую себя неразрывно связанным с этим хамелеоном. Передо мной стоит большая и соблазнительная цель: я надеюсь, что наши пути перекрестятся еще раз, и готовлюсь к схватке с ним. Я понимаю, что ставкой в этой игре будет жизнь. Дорогой друг, если вы не найдете меня в Копенгагене, значит, я уже начал ту работу, которая должна дать содержание всей моей жизни.

Получив это письмо, профессор Арвидсон через некоторое время наведался к Ристу. Дома его не оказалось. Не нашел он его и в тех дорогих барах, в которых Рист проводил большую часть своей на первый взгляд беспечной и праздной жизни.

Рист действительно покинул Копенгаген.

В начале июня — летний сезон по-настоящему еще не начался — знаменитый туристский отель «Гранд Отель Эксцельсиор» был заполнен едва ли наполовину. Однако каждый день прибывали все новые гости. К вечеру на посыпанной гравием площадке перед отелем останавливался автобус и высаживал очередную партию гостей с их саквояжами и чемоданами. Гостей привозили с железнодорожной станции, расположенной в десяти километрах от отеля, стоявшего на берегу моря. В тихие дня свистки локомотивов можно было услышать, сидя на балконах отеля, была даже видна белая полоска дыма, стелющегося перед далекой, синеватой горной грядой. Автобус ехал через лиственный лес по ухабистой, твердой дороге, а потом мимо ложбин, распаханных под пашни или просто поросших травой. Весна в том году выдалась на диво холодной. По небесному своду плыли неспокойные, темные облака, время от времени собиравшиеся в плотные грозовые тучи, но они не дарили людям теплого, радостного дождя, характерного для этого времени года. Казалось, будто ледяной град висит в вышине над землей, не пропуская к ней лето. И в этом холодном воздухе солнечный свет преломлялся и сверкал самыми невероятными красками. Гости, которые ехали в большом, громыхавшем автобусе, сразу обратили на это внимание. Свет искрился в листьях словно иней. Лес и пышный кустарник вдоль обочин, где на сирени колыхались тяжелые гроздья цветов, пьянили весенним ароматом ошеломленных людей, утомленных тяготами городской жизни. Чем ближе автобус подъезжал к отелю, а значит и к берегу, который в этих местах всегда первым сообщал о наступлении лета, тем отчетливей становился горьковатый запах моря, приправленный запахом водорослей. Отель стоял на берегу большого залива, одна рука залива обнимала море с севера, другая — с юга. Вдали в море виднелись зубчатые силуэты нескольких островов. В спокойные вечера над синью моря лежал солнечный мост, соединяя берег с островами.

Внимание гостей, прибывших в отель 4 июня, привлек господин средних лет, который без конца жаловался на холод. Он говорил, что приехал сюда, ибо поверил туристским проспектам, утверждавшим, будто с конца мая в этой прекрасной стране уже начинается настоящее лето. А здесь, оказывается, стоит собачий апрельский холод, вредный для его хрупкого организма. Господин забился в угол сиденья, завернувшись в клетчатый шотландский плед, из которого торчали только его лицо и руки. Лицо у него было узкое и худое. Кожа, обтянувшая острую переносицу и выступающие скулы, отличалась коричневатым тоном, характерным для людей, которые долго жили в тропиках. Волосы, теперь уже тронутые сединой, шелковистыми локонами прикрывали уши. Почти седая борода имела ту неправильную форму, которую так любят представители богемы. Глубоко спрятанные под лобной костью глаза странно поблескивали из-за пенсне с сильными стеклами. Лицо этого человека выдавало незаурядный ум, но в то же время его утонченность невольно, и неизвестно почему, внушала некоторый страх. Левой рукой он стягивал на горле клетчатый плед. Рука у него была худая, нервная и очень выразительная, на пальце поблескивало тонкое золотое кольцо с бриллиантом. Говорил он по-английски, но со странным, неопределенным акцентом, может быть, валлийским. Жалуясь на холод, он ни к кому не обращался и потому, когда кто-то из спутников исключительно из вежливости ответил ему, он с удивлением поднял голову, словно его ушей достиг посторонний и непонятный звук.

Среди других гостей, приехавших с тем же автобусом в «Гранд Отель Эксцельсиор», была дама, одетая ко все черное. У нее было тонкое, бледное лицо, глаза смотрели серьезно и грустно. Со шляпы с широкими опущенными полями на спину спускалась траурная вуаль. Плащ из странной, тонкой, шелковистой ткани падал глубокими складками. Затянутой в перчатку рукой дама придерживала прислоненный к ее коленям зонтик с ручкой из слоновой кости. Она была уже немолода, но еще очень красива. Дама ни с кем не разговаривала и задумчиво смотрела вдаль. Когда автобус остановился перед входом в отель и один из мужчин помог ей сойти, она с благодарностью улыбнулась ему. И эта необыкновенно красивая улыбка на мгновение осветила ее лицо прозрачным сиянием.

Владелец отеля, господин Юаким Гордер, принимал гостей в просторном холле. Отель был построен отчасти в национальном, отчасти в швейцарском стиле. Холл тоже отличался смешением стилей, на резные колонны опирались галереи, повсюду были ниши и укромные уголки. Часть холла занимал огромный камин, в котором, потрескивая, горели можжевеловые корни, приятно согревая это большое холодное помещение. Господин Гордер стоял на ступеньке лестницы, ведущей в большую гостиную, и оттуда почти незаметным движением руки дирижировал действиями портье и слуг. Между резными колоннами, которые протянулись по всей длине холла, на мгновение мелькнула фру Александра Гордер, властная хозяйка отеля. Именно благодаря ее инициативе и энергии и был в свое время возведен этот похожий на дворец отель. Несколько секунд фру Александра наблюдала за происходившим, а потом скрылась за дверью. Хозяйка показывалась редко, только по особым случаям, но все служащие отеля, начиная с мальчиков-рассыльных и до важного шеф-повара, прекрасно понимали, что от ее бдительных глаз не укроется ничто. Господин Юаким почувствовал, что жена прошла у него за спиной, и его манера руководить людьми тут же стала более суровой. Юакиму Гордеру было лет тридцать пять, он держался, как истинный аристократ, однако его безупречные манеры отличались напряженностью, говорившей о том, что они не впитаны с молоком матери. Жизнь оставила на господине Гордере свой след. Он относился к современному типу работников отелей, встречающемуся во всех европейских странах, которые начинали с того, что бегали с телеграммами по лестницам больших отелей, а потом, благодаря труду и собачьей услужливости, добивались того, что им поручалось руководить всем штабом прислуги, после чего они с нескрываемым презрением смотрели на тех, кто только начинал бегать по лестницам.

Наконец всех гостей проводили в их комнаты. Зябкий англичанин получил комнату в одном из флигелей. Это был номер 234, на двери портье повесил табличку с его именем. На ней значилось: доктор Патрик Эррон, натуралист. Окна комнаты выходили на море. Дверь на балкон была открыта. Слуга, который принес багаж и заметил, как англичанин плотнее закутался в свой плед, спросил, не разжечь ли ему камин. Господин Эррон отказался. Может, закрыть балконную дверь? Нет, спасибо. Слуга ушел.

Господин Эррон вышел на балкон. Он был без шапки, Ветер играл его волосами, бросая на глаза шелковистые кудри. Англичанин долго смотрел на окрестности, словно хотел запомнить каждую мелочь. Прежде всего он обратил внимание на ту часть основного здания, которая была видна с его балкона. Большое здание с множеством окон пряталось в холодной тени. Плотные грязно-серые облака затянули уже все небо. Ветер рвал полосатые маркизы и трепал их бахрому. Казалось, будто холодный и безжалостный осенний шторм налетел на землю и пытается сломать верхушки деревьев. В неярком свете все выглядело пустынным и печальным. Волны с ледяным звоном бились о прибрежные камни.

Господин Эррон вернулся в комнату, положил плед на диван и открыл туалетный саквояж из свиной кожи янтарного цвета. Потом начал перед зеркалом причесывать полосы. Неожиданно он опустил руку и улыбнулся своему отражению. Казалось, будто два человека узнали друг друга — один стоял перед зеркалом, другой — в его зеленоватой глубине. В улыбке господина Эррона сквозило откровенное злорадство. Он кивнул, и человек в зеркале тоже кивнул. Потом господин Эррон прошептал таинственные слова:

— Итак, смерть явилась в отель.

В эту минуту в глубине отеля прозвучал гонг. Его мелодичный, печальный звук то поднимался, то опускался, то приближался, то снова замирал вдали, подобно сирене ревуна, предупреждавшей суда о таившейся в тумане опасности.

Хотя этот отель бесспорно считался первоклассным и был даже отмечен двумя звездочками в путеводителе Бедеккера, здесь был принять свободный и непринужденный тон, что должно было подчеркнуть изысканность этого заведения, тогда как в других подобных отелях в глаза била аляповатая роскошь. Здесь никогда не бывало случайных гостей. Люди, которых здесь не знали, не могли без предупреждения появиться в отеле. В его проспектах недвусмысленно указывалось, что из-за отдаленного местоположения отеля о приезде гостей следует сообщать заранее. Это давало хозяевам возможность ответить, что все номера заняты, если гость, сообщавший о своем намерении приехать, был здесь нежелателен. Благодаря этому в отеле не бывало шумных нуворишей, которые так досаждают отдыхающим современных курортов и летних пансионов. Однако никто не сказал бы, что по этой причине в «Эксцельсиоре» было скучно. Во время сезона там выступала небольшая, но превосходная итальянская капелла, один раз в неделю в концертном зале играл знаменитый музыкант и по вечерам в бальном зале часто зажигались праздничные огни. В «Эксцельсиоре» не требовали, чтобы гости переодевались к обеду, ни зимой, ни летом. И потому все чувствовали себя свободно — тем, кто жаждал одиночества, не досаждали, те же, кто нуждался в обществе, имели возможность завязать приятные знакомства.

Но, как уже говорилось, сезон по-настоящему еще не наступил. Лето только-только начиналось, и необычный для этого времени года холод отпугнул многих гостей. Здесь жили лишь те, кто уже не один год приезжал в отель, — иностранцы, которых мировая война безжалостно прогнала с насиженных мест и которые нашли в «Эксцельсиоре» подходящие для себя условия. Среди них было много русских, и даже весьма высокого происхождения, но те скрывались под вымышленными именами. Когда в семь вечера в большой столовой подавался обед, гостей поражала приятная, непринужденная, почти семейная обстановка. За одними столиками сидели целые семьи. За другими — по одному человеку. Великолепный обед подавался вышколенными слугами. Метрдотель, здесь это была женщина, ходила по залу и следила, чтобы все соответствовало традициям отеля и чтобы вина подавались, как положено. К обеду всегда полагалось вино. Обслуживали гостей официантки в черных платьях и белых кружевных наколках. Это тоже делало обстановку домашней и приятной, а не безлико-хищной. Людям, привыкшим к суете современных европейских отелей, «Эксцельсиор» мог показаться скучным, но именно таких гостей здесь и избегали, предпочитая тех, кто не любил неприятных сюрпризов.

Среди гостей, приехавших с вечерним автобусом, внимание всех привлек господин средних лет с красивой серебристо-седой бородкой и бледная дама в черном. Они приехали порознь и сидели каждый за своим столиком далеко друг от друга, дама — почти рядом с дверью, а господин — в противоположном конце зала. Как ни странно, но он сидел к залу спиной. Из-за прически гости приняли его за художника, может быть, даже знаменитого маэстро. Дама скорей всего служила гувернанткой у каких-нибудь благородных иностранцев или же это была молодая вдова, ищущая уединения и покоя. Фрёкен Шильдкнехт, метрдотель, которой все гости восхищались, подошла к господину Эррону, ибо по доброте душевной стремилась угодить всем новым гостям.

Не приятнее ли ему будет сидеть лицом к залу? Господин Эррон только покачал головой и улыбнулся. Вернее, не улыбнулся, а лишь попытался изобразить на своем лице улыбку — его белые зубы так неприветливо блеснули в седой бороде, что фрёкен Шильдкнехт потеряла дар речи. Потом господин Эррон махнул рукой в сторону леса, словно хотел сказать, что сидит так ради прекрасного вида, а вовсе не потому, что не хочет показывать свое лицо другим гостям. Лес действительно был необыкновенно красив. Ели были окружены буками, чья весенняя листва так и светилась на фоне темной еловой хвои. Казалось, солнце освещает только лиственные деревья, оставляя ели в тени.

Как раз после этого первого обеда и состоялся тот разговор господина Эррона с портье, которому портье вначале не придал никакого значения и который, по мере того, как разворачивались события, всплыл у него в памяти. Господин Эррон стоял на открытой площадке перед отелем и наслаждался сигарой, принесенной им из своего номера. То ли он вдыхал аромат дорогой гаванской сигары, ласково крутя ее в пальцах, то ли его очаровали ароматы угадывающегося близкого лета. Мимо прошел портье и что-то сказал о хорошей погоде — портье всегда говорят что-нибудь в этом роде, даже если погода не так уж и хороша. Это было вступлением к разговору.

Господин Эррон сразу же обнаружил живой интерес к отелю и месту, в котором он расположен. Его интересовало не только, сколько километров отсюда до ближайшего городка, как велик участок, непосредственно принадлежавший отелю, и кто владеет соседними землями, но и точная площадь леса, его ценность и проходящие через него дороги. А также лесные озера и их глубина, протяженность пляжа и места для рыбалки. Все это означало несомненный интерес гостя к прелестям этого места. Потом он спросил, как высоко над уровнем моря поднимается тот или другой холм и каковы тут геологические особенности почвы. Портье сразу понял, что такие вопросы может задавать только ученый, натуралист.

Потом гость начал расспрашивать об отеле — о расположении и убранстве комнат, слугах, их обязанностях и вообще о порядках, которых тут придерживались. Расспрашивал он и о владельцах отеля. А вот сейчас это уже чистое любопытство, подумал портье, но, тем не менее, охотно ответил на все вопросы гостя. Он привык к таким вопросам, и господин Эррон остался по всей видимости доволен, особенно после того, как портье дал ему на прощание карту местности, на которой был отмечен и отель и все его окрестности с их особенностями. Как ни странно, господин Эррон сунул эту карту в карман, даже не взглянув на нее, после чего вернулся в холл. Портье последовал за ним и встал за свою стойку. В холле никого не было. Из гостиной доносились негромкие звуки фортепьяно, гости собрались там, чтобы выпить по чашечке кофе. Господин Эррон снова повернулся к портье:

— Меня интересует еще одна вещь. — Он несколько раз глубоко затянулся. Голубоватый дым заклубился вокруг его лица и как будто стер все черты, только глаза поблескивали в глубине. — Не случилось ли недавно у вас в отеле какой-нибудь неприятности?

— Что вы имеете в виду? — удивился портье.

— Я человек не суеверный, — ответил господин Эррон, — но остро чувствую все, что связано с любым новым местом. Две недели назад я останавливался в одном отеле в Мальмё. Меня проводили в мой номер. В дверях я почему-то принюхался. Даже не знаю, что привлекло мое внимание, может быть, запах вымытого пола и зеленого мыла. Так или иначе, я вдруг сказал: В этой комнате недавно кто-то покончил с собой. По слуге, который провожал меня, я понял, что не ошибся.

— Но у нас ничего подобного не случалось. — Портье был удивлен — о таком обычно спрашивали истеричные дамы, а, этот гость был вполне здоровый мужчина.

После этого господин Эррон отправился к себе. В начале коридора он встретил даму в черном. Они не поздоровались, но у портье определенно сложилось впечатление, что они знают друг друга. В большом зеркале, стоявшем у стены, он видел, что, они как будто обменялись тайными знаками. Истинные портье отмечают такое в своем сознании, но не придают этому особого значения. А портье в «Эксцельсиоре» был несомненно первоклассным, он в совершенстве владел немецким, французским и английским и тонкости своего ремесла познал в крупнейших отелях европейских столиц. Его звали Юлиус Петтерсон.

Ни в тот вечер, ни на следующий день в отеле не произошло ничего необычного. Казалось, здесь вообще никогда не нарушается раз и навсегда заведенный порядок. Каждый был занят своим делом. Гости прогуливались по пляжу или по лесным тропинкам и в определенное время встречались в столовой. Они почти не замечали друг друга, и, наверное, это было самой привлекательной особенностью отеля. Поэтому никто даже не заметил, что господин Эррон предпринял прогулку на велосипеде, который ему дал портье. Это было на другой день после приезда. Из разговора с господином Эрроном, портье понял, что тот хочет поближе познакомиться с лесом и полюбоваться на глубокие лесные озера. Лес, который принадлежал одному богатому семейству, считавшему делом чести заботиться о нем, раскинулся на много десятков километров. В нем стояли домики лесников, и, гуляя по лесу, отдыхающие то и дело встречали серьезных людей, из-за плеча у которых торчали ружья. Это лесники высматривали браконьеров. В лесу было полно дичи. Раз в два года хозяин леса устраивал большую охоту, и тогда среди столетних стволов гремели выстрелы и собаки заливались радостным лаем. Гулять в лесу разрешалось всем, и в отдаленных домиках лесников хозяйки даже зарабатывали немного на том, что подавали кофе всем желающим.

Господин Эррон, очевидно, успел хорошо познакомиться с лесом. Он уехал рано утром и вернулся только после обеда. Портье решил, что такая поездка должна была утомить уже немолодого человека, но никаких признаков усталости в господине Эрроне он не заметил. Портье даже удивился, что этот сильный и здоровый человек так истерически интересовался, не покончил ли кто-нибудь самоубийством в его номере. Однако он недолго думал об этом — Юлиус Петтерсон был первоклассный портье и, как велел ему долг, думал только о благе гостей. Первые три дня господин Эррон почти демонстративно избегал общества остальных гостей, и это всем бросалось в глаза. Необычный облик господина Эррона, его интеллигентное, одухотворенное лицо и красивые волосы привлекали к нему всеобщее внимание. С него просто не спускали глаз, и потому все удивлялись, что в столовой он всегда садится спиной к залу. Многие считали это признаком интересной мизантропии.

Однако на третий день после обеда господин Эррон вдруг решил присоединиться к гостям. В уютных гостиных отеля по вечерам любили музицировать. В тот вечер за фортепьяно сидела финская графиня Патткулль и, конечно, играла «Грустный вальс» Сибелиуса. Не успели прозвучать последние аккорды, как за спиной у графини вырос господин Эррон. Он поклонился и сделал комплимент ее игре. Она с удивлением подняла на него глаза. Графиня была одной из тех дам, которые особенно интересовались господином Эрроном, и вот он стоял рядом, как всегда окутанный голубоватым сигарным дымом, и улыбался ей. Улыбка господина Эррона заключалась в том, что он просто обнажал зубы, белые, как мрамор, зубы, блестевшие в шелковистой седой бороде. Через минуту господин Эррон уже оживленно беседовал не только с графиней Патткулль, но и еще с двумя молодыми дамами в летних платьях, которые, обняв друг друга за талию, с любопытством, но не без робости, взирали на этого странного мизантропа, представлявшегося им героем романа. О чем он говорил? Ведь почти все время говорил только он, говорил быстро, нервно, с той вдохновенной и парадоксальной горячностью, из-за которой запоминался не столько сам разговор, сколько манера говорить, звук голоса и скрытый смысл, стоявший за всеми словами. Потом дамы вспоминали этот эпизод с таким чувством, словно мимо них промелькнуло что-то страшное. Господин Эррон рассуждал о той особой музыке, которая вызывает в душе чувство ужаса, непонятный, мистический страх, полный необъяснимых предчувствий. Он утверждал, что отдельные пассажи «Грустного вальса» пробуждают у некоторых людей безотчетное чувство тревоги подобно тому, как перемена погоды вызывает у старых охотничьих собак глубокую грусть. Попутно он вспомнил мелодию, также, если не больше, обращенную к скрытому и бессознательному в душе человека, он имел в виду менуэт Массне «Тереза». Этот менуэт создает картину бальной залы времен Людовика Шестнадцатого — оконные рамы отбрасывают на паркетный пол тени, похожие на гильотины, и благородные барышни танцуют с окровавленными колье на шеях. Вот послушайте…

Господин Эррон сел за фортепьяно и сыграл менуэт удивленно слушавшим его дамам — тончайшее кружево звуков словно приоткрыло перед ними сумерки далеких времен, и они увидели ряды освещенных окон со скользящими за ними тенями. Это играл настоящий музыкант. Вдруг он поднял голову, обнажил в улыбке влажные белые зубы и внезапно громко заиграл что-то бессмысленное, бравурное и фальшивое. Также неожиданно он прервал игру и встал.

Он словно нарочно манипулировал состоянием своих слушательниц — сперва навеял им одно настроение, а потом сам же грубо нарушил его.

Господин Эррон показал рукой на окно.

— Если подумать, настроение, вызываемое музыкой, сродни тому чувству, которое охватывает человека, любующегося природой, — сказал он. — Музыка тоже содержит малую толику той мистики, которую нам молча раскрывает природа. Под природой я подразумеваю не только лес, поля и животных, но и воду, железнодорожные рельсы, белую проселочную дорогу, одинокий дом. В случайной игре света и тени какой-нибудь пейзаж может поразить наше подсознание куда сильнее, чем музыка. Я могу пройти вечером мимо большого дома, и его окна безошибочно скажут мне, что очень скоро этот дом будет охвачен огнем. Некоторые формации облаков при определенном освещении или пейзаж могут поведать мне о надвигающемся несчастии. Природа безвременна и в равной степени принадлежит и будущему и настоящему. Взгляните на эту темную, мрачную линию берега. Или на небо! На нем нет облаков, только неподвижная, серая пелена. Море больше не отражает его, оно замерло в мучительной дреме. Лес скрыл свои краски, он весь напоен сумерками, и рядом с ним высокая, грустная крыша большого отеля. Я воспринимаю этот пейзаж, как фразу из загадочного музыкального произведения, в такие мгновения мне открывается будущее, я могу предсказать убийство или, если хотите, самоубийство, что угодно, — все это только предчувствия.

Одна из молодых дам неестественно засмеялась, так обычно смеются дети, выслушав историю о привидениях.

— Вы можете напророчить беду, — сказала она.

— Это не исключено, — согласился с ней господин Эррон, — но подумайте над моими словами.

Он взглянул на потолок и задумчиво повторил:

— Подумайте над моими словами.

Окутав себя новыми клубами сигарного дыма, он ушел.

— Позер, — пробормотала графиня Патткулль, которой хотелось показать себя светской дамой. Но голос ее звучал не очень уверенно.

— Графиня Патткулль права, — вмешался один господин, который слышал конец этого странного разговора. — Я не часто встречал таких откровенных позеров. И знаете, мне кажется, что где-то я уже встречал этого человека.

Это был господин Паркер, полковник запаса. У него была красная физиономия, светлая борода и редкие, тщательно причесанные волосы.

— Где? Где вы его видели? — с интересом воскликнули дамы.

— Вот именно, где? Об этом я как раз и думаю, но не могу вспомнить.

Полковник постучал пальцами по лбу, но очень легко, осторожно, словно прикасался к редкой и дорогой вещи.

— Скорей всего в одной из своих поездок, — сказал он. — Не помню, где именно, но хорошо помню, что это была неприятная встреча.

— Опять только предчувствия и предположения, — шутливо вздохнула графиня. — Подождите, погода наладится и все перестанет казаться таким мрачным…

Тем же вечером в коридоре Д случалось нечто необъяснимое. Здание отеля было несимметрично, и его коридоры пересекались друг с другом самым причудливым образом. Каждый год в отеле что-то сносили и что-то пристраивали. Этаж клеился на этаж, повсюду появлялись новые эркеры и фонари. Из-за бесконечных перестроек некоторые коридоры оказались замурованными в здании и почти лишенными дневного света, даже летом там постоянно горели лампы. Итак, необъяснимое происшествие произошло в одном из таких коридоров.

После случившегося владелец отеля, Юаким Гордер, вызвал в свой кабинет портье и строжайшим образом наказал никому не рассказывать о том, что произошло в коридоре Д. Лицо Гордера покрывала смертельная бледность, которую подчеркивал белый шейный платок. Портье молча поклонился. Владелец отеля объяснил свою бледность внезапным недомоганием.

— А тут еще этот проклятый коридор. Надо позаботиться и провести туда вентиляцию. Недопустимо, чтобы наши гости видели эту темную дыру. Там воздух, как в подвале, как в морге. Но самое главное, дорогой Юлиус, вы должны позаботиться, чтобы они не узнали о том, что там случилось. Такие сенсации могут испортить репутацию нашего отеля. Вы меня понимаете?

Конечно, портье все понимал, он еще раз поклонился и ушел, не проронив ни слова. Однако любой портье имеет право думать то, что хочет. И потому, возвращаясь к своей стойке в большом холле и по привычке бессознательно проверяя, горят ли лампы, заперты ли шахты подъемников и все ли двери закрыты, он невольно думал, что эти слова странно противоречат тому, что господин Гордер сказал полчаса назад, когда его нашли в коридоре Д при весьма странных обстоятельствах.

Из-за промозглой погоды, которая заставила многих отказаться от прогулок на свежем воздухе и от которой даже в доме было холодно и неуютно, большая часть гостей рано разошлась по своим комнатам. Уже после вечернего чая, подававшегося в десять часов, в салонах и гостиных почти никого не осталось, а в одиннадцать лишь два человека сидели с книгами в креслах у зажженного камина. Стук шаров, доносившийся из бильярдной, свидетельствовал о том, что там по обыкновению собрались русские, большие любители этой игры. Ночь была темная, как в октябре, всюду горел свет. Господин Гордер совершал свой обычный обход.

По этому обходу можно было проверять часы. Ровно в одиннадцать господин Гордер спускался в холл, где сидел портье, просматривал все сообщения за день, интересовался всем, что ему было необходимо знать как хозяину отеля, отдавал распоряжения на следующий день и шел дальше — сперва он обходил большой двор, проходил мимо гаражей и конюшен, а потом по очереди обходил коридоры всех этажей снизу до верху. Он промерял лифты, осматривал гостиные и точно двадцать пять минут двенадцатого заканчивал свой обход опять у стойки портье. Пожелав портье доброй ночи, он уходил к себе. По правде говоря, в этих обходах не было необходимости, но они проводились неукоснительно, точно праздничные парады. Слуги и работники знали, что хозяин легко обнаружит малейший недостаток, и потому, как правило, все было в порядке.

В тот вечер портье занимался счетами, часы на его столе пробили без четверти двенадцать. Он был так поглощен работой, что лишь минуту спустя вдруг сообразил, что уже без четверти двенадцать, а господин Гордер все еще не вернулся после обхода. Это его удивило. За те полгода, что портье работал в отеле, такого еще не случалось. Он решил, что господин Гордер с кем-нибудь заговорился и сейчас, наверное, придет. Вскоре зазвонил внутренний телефон. Строгая фру Александра спрашивала, где ее муж.

— Как обычно, совершает обход, — ответил портье, — он еще не вернулся.

Портье знал, что господин и госпожа Гордер каждый вечер в половине двенадцатого пьют шерри с печеньем. И обмениваются впечатлениями дня. Это были совещания генерального штаба «Эксцельсиора», на которых просматривались счета, строились планы, утверждалось меню, обсуждались увольнения или прием служащих, а также их продвижение по служебной лестнице, но самым главным была забота об удобстве гостей. Это были важные совещания и на них во время сезона обсуждалось все, что имело отношение к приятному отдыху более трехсот человек. После этого совещания фру Александра уходила к себе, а господин Гордер проводил еще час или два за игрой в бридж. Эти совещания он не пропускал никогда.

Портье еще некоторое время занимался счетами. Потом он сложил аккуратной стопкой свои книги на краю стола и машинально разложил под лампой синие и желтые карандаши. Откинувшись на спинку вращающегося кресла, он мечтательно смотрел на полосатые обои. Теперь уже все гости наверняка отправились на покой, двери коридоров замерли в неподвижности, он не слышал больше даже стука шаров из бильярдной. Всем своим существом портье ощущал, как этот большой, отошедший ко сну отель заполнился тишиной.

Неожиданно опять зазвонил телефон, медная кнопка упала на пол. Звонила фру Александра. Портье схватил трубку, взглянул на часы и даже вздрогнул: была уже половина первого.

— Что-то случилось, — сказала фру Александра. — Вы до сих пор не видели господина Гордера?

— Нет, сударыня, это очень странно.

— Я уже всюду звонила, — сказала фру Александра. — Он был в конюшне, в гараже, на кухне, но его до сих пор не было в гостиных, а ведь гости уже давно разошлись по своим комнатам.

— Не понимаю, что случилось.

— Я сейчас спущусь, — сказала фру Александра.

Услыхав за колоннами шуршание ее платья, портье вышел из-за стойки и пошел ей навстречу. Фру Александра куталась в серую шаль. Она была немолода, но все еще красива. В молодости ей, должно быть, не было равных. С годами она немного располнела и вошла в роль приветливой, но строгой хозяйки, которая привыкла к тому, что и служащие и постоянные гости оказывают ей должное почтение. Когда она беседовала в гостиной с полковником Паркером, невольно вспоминалась атмосфера французских салонов. Со своими служащими фру Александра разговаривала с той особой вежливостью, которая подчеркивала расстояние между ними.

— Откройте двери, — распорядилась она.

Портье открыл входную дверь. Фру Александра вышла на крыльцо, плотнее завернувшись в шаль. Нигде не было никаких признаков жизни. На фасаде отеля светилось несколько окон, во всех остальных свет был погашен. Впереди виднелись силуэты низких гаражей и дома для работников, за ними, словно большой холм на фоне темно-синего неба, поднимался лесной массив. Начался ветер, внизу, на берегу, волны пели свою протяжную песнь, звучавшую от одного края горизонта до другого.

Неожиданно в темноте раздался собачий лай. Он доносился из сада у южного крыла отеля, где были разбиты большие клумбы. Это был не обычный лай, а жалобный, грозный и сердитый.

— Что это за собака? — спросила фру Александра.

— Не имею понятия, — с удивлением ответил портье. — У нас здесь нет никаких собак.

Они прислушались, лай продолжался. В нем явственно слышалась обида и угроза.

— Там что-то случилось, — сказал фру Александра. — Мы пройдем туда через отель. Ступайте за мной.

Они быстро вернулись в холл. Лай был слышен даже здесь. В длинных коридорах горели слабые, красноватые бра. Чтобы добраться до южной части отеля, им нужно было пройти по коридору Д.

Напугавший их собачий лай стал слышнее. Грозный, пророчащий беду, он плыл над лесом и пустошами. Тишина и безлюдность этой таинственной летней ночи усиливали его жуть. Фру Александра и портье долго прислушивались к нему.

— Кажется, это охотничья собака, — растерянно проговорил портье, он чувствовал, что должен что-то сказать. — Во всяком случае, она большая. Это слышно по лаю.

В отеле открылись несколько окон. Гости были встревожены.

Хриплый сонный голос спросил из окна:

— Там что, кого-то убили?

— Прогоните эту собаку, — приказала портье фру Александра.

Портье захватил палку, это была сломанная тележная ось, валявшаяся во дворе, и с этим оружием направился в сад. Фру Александра, кутаясь в шаль, последовала за ним. Неожиданно оба замерли на месте, затаив дыхание, так замирают люди, вдруг почуявшие опасность. В ночи прогремел выстрел, и страшный лай захлебнулся сердитым рычанием. Потом рычание затихло. Но отель был уже в тревоге. Открывались все новые окна, блестели стекла, отражая зажегшийся в комнатах свет.

Фру Александра, никогда не терявшая самообладания и присутствия духа, приказала портье пойти в сад и выяснить, что там случилось. Сама же быстрым шагом вернулась в холл. Там уже собралось несколько человек. Их напугал выстрел. Это был нервный господин в полосатой пижаме и две дамы в халатах, напуганные еще больше, чем господин в пижаме. Спустились еще несколько гостей.

Фру Александра успокоила всех обворожительной улыбкой:

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Скорей всего, это чужая собака гонялась по лесу за дичью и кто-то из лесников выстрелом хотел спугнуть ее. А может, это браконьеры. Мы к такому привыкли. Это совершенно неопасно. Господа могут спокойно отдыхать.

И поскольку больше ничего не случилось, все кругом дышало покоем, в чем гости могли убедиться, выглянув в открытую дверь, а хозяйка была невозмутима и приветлива, все быстро успокоились и разошлись по своим комнатам. Фру Александра осталась одна в слабо освещенном холле и тогда ее веселая уверенность в себе уступила место явной растерянности. В глазах у нее появилась настороженность, она чутко прислушивалась ко всем звукам. Наконец вернулся портье.

— В саду лежит охотничья собака, ей прострелили голову, — сказал он.

— Значит, это собака, — рассеянно проговорила фру Александра и спокойно спросила: — А как она попала к нам в сад?

— Наверное, перепрыгнула через изгородь. Собаке это не трудно. Она лежала на лужайке перед южным крылом.

— Прямо посреди лужайки?

— Да. Я оттащил ее в кусты. Потом я уберу ее оттуда.

— Вы знаете, чья это собака?

— Должно быть, кого-нибудь из лесников. Я осмотрю ее, когда начнет светать.

— Откуда в нее стреляли? — спросила фру Александра. — Из леса?

Портье на мгновение задумался.

— Скорей всего, оттуда. Но не могу понять, кому это понадобилось. Собака была у нас на лужайке.

Фру Александра едва не потеряла терпения:

— Скорей всего… Что вы хотите этим сказать? — резко спросила она. — Откуда же еще и стреляли, как не из леса? Ведь не с берега же?

— Нет, но…

— Или из отеля?

Портье не ответил.

Фру Александра крепко схватила его за руку:

— Или из отеля? — повторила она.

— Вы помните, сударыня, как лаяла эта собака? — спросил портье. — Так собаки лают либо от бессильной злобы, либо когда чувствуют опасность. Почему она оказалась у нас на лужайке? Кого-то преследовала? Она лаяла, глядя на отель. Если она лаяла на вора, который хотел проникнуть в отель, ее появление в саду объяснялось бы самым естественным образом. Но я все кругом осмотрел и не обнаружил там ничего подозрительного. Ни один юр не сумел бы вскарабкаться по гладкой стене. Однако, должен сказать, что собаку, которая стояла на лужайке, было легко застрелить из окна отеля.

— Это невозможно, — решительно заявила фру Александра. — Зачем и кто стал бы в нее стрелять из отеля? Вы несете нелепицу, Петтерсон. В собаку стреляли из леса, скорей всего, кто-то из браконьеров. Они любят стрелять в собак лесников. Запомните, Петтерсон, в собаку стреляли из леса! Вам ясно?

Тон фру Александры мгновенно напомнил портье его место. Он поклонился:

— Я вас прекрасно понял, сударыня.

Вовремя этого разговора фру Александра была крайне нетерпелива, но вместе с тем и рассеяна. Ее мысли были где-то далеко. Она больше не могла скрыть, что нервничает. Объяснив портье, что отель не должен возмещать владельцу гибель собаки, она снова вернулась к тому, что ее волновало.

— Не исключено, что возле южного крыла все же что-то случилось, — сказала она. — Собака не стала бы так лаять без всякой причины.

— Господин директор все еще не вернулся? — спросил портье.

— Нет, но мне сказали, что, обойдя гаражи, он вошел в южное крыло. Должно быть, это было час назад. Идемте и все там осмотрим, но помните, Петтерсон, что бы мы там не увидели, в моем отеле не случается ничего неожиданного.

Портье уже знал по опыту, что когда фру Александра употребляет слова мой отель, возражать ей опасно.

— Я с вами совершенно согласен, сударыня, — сказал он.

Они прошли по тихим коридорам, которые были устланы мягкими коврами, заглушающими шаги. Портье шел впереди и зажигал лампы, фру Александра гасила их. Они миновали несколько коридоров, не обнаружив в них ничего необычного. Из комнат не доносилось ни звука. Гости уже снова спали. Наконец они достигли коридора Д, здесь, и зимой и летом, всегда горел свет — днем обычный, а по ночам маленькие красные лампочки, дававшие из своих углублений в стенах слабый призрачный свет, от которого стены казались ржавыми.

Как только фру Александра и портье вошли в этот коридор, они тут же увидели на ковре какой-то предмет. Издали его можно было принять за небрежно брошенный куль или спящее животное. Наклонившись над ним, фру Александра узнала своего мужа. Юаким Гордер, владелец отеля, не двигался, уткнувшись лицом в пол, словно кто-то одним ударом сшиб его с ног. Фру Александра опустилась на колени и приподняла его голову. На левом виске у чего засохла кровь. Портье наклонился к ней и наблюдал за этой сценой в немом удивлении, свойственном простым людям.

— Свет! — приказала фру Александра.

Портье повернул выключатель, на потолке вспыхнули несколько ламп и в коридоре стало светло, как днем.

Фру Александра осмотрела рану на виске мужай приложила ухо к его груди.

— Комнаты, выходящие в этот коридор, уже заселены? — спросила она.

— Пока еще нет, — ответил портье.

— Откройте эту дверь! — приказала фру Александра.

Портье открыл дверь ближайшей комнаты — это был большой двухместный номер. Он зажег там свет и опустил шторы. Потом помог фру Александре перенести ее мужа в комнату. Они положили его на застланную кровать.

Фру Александра постояла, прислушиваясь, и наконец закрыла дверь.

Вскоре выяснилось, что Юаким Гордер всего лишь потерял сознание. Фру Александра вытерла его окровавленное лицо и виски мокрым полотенцем, и он постепенно пришел в себя. Ничего не понимая, он оглядел комнату, и даже портье поразило выражение ужаса, которое он увидел в глазах своего хозяина.

Казалось, Гордер не сразу узнал свою жену и портье. Он приподнялся в кровати, но когда фру Александра хотела помочь ему, оттолкнул ее руку. Его взгляд скользил по комнате, словно искал и не мог найти кого-то, внушающего ему страх.

Вдруг он вскочил и бросился прочь из комнаты. При этом он что-то бессвязно бормотал, повторяя:

— Где я? Где он?

Наконец, он узнал и фру Александру и портье. При виде знакомых лиц, он растерянно огляделся, словно очнулся от тяжелого сна. Постёпенно сознание полностью вернулось к нему. Теперь с ним можно было уже разговаривать. Фру Александра повернулась к испуганному портье.

— Как вы понимаете, мой муж споткнулся в темном коридоре и стукнулся головой о радиатор. Все это, конечно, пустяки, но мы должны позаботиться о том, чтобы этот коридор был лучше освещен. Возвращайтесь к своим обязанностям.

Растерянный еще больше портье поклонился фру Александре:

— Может, вам требуется моя помощь, сударыня? — спросил он. — Я имею в виду, если господин Гордер еще слаб…

— Возвращайтесь к своим обязанностям, — повторила фру Александра, и портье ушел.

Но потом он часто вспоминал, при каких обстоятельствах покинул эту комнату. Всегда безупречно подтянутый господин Гордер сидел, весь сжавшись, в красном плюшевом кресле, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. Одежда его, вся в пыли от ковра, была измята. Черный галстук сбился на сторону, и всем своим обликом Гордер напоминал бы человека с трудом пришедшего в себя после бурной попойки, если бы кровь на виске и возле уха не придавала ему трагическую серьезность. Фру Александра стояла посередине комнаты, кутаясь в серую шаль, гордая, надменная и неприступная, как обычно. Она словно посмеивалась над чем-то. Никто не умел так искусно превращать необычные события в пустяк, как эта гордая хозяйка отеля. Она была твердо уверена, что в хороших отелях никогда не случается никаких происшествий. Вот и теперь тоже ничего особенного не случилось.

— Возвращайтесь к своим обязанностям, Петтерсон, — сказала она. — Моему мужу не повезло, он поскользнулся в коридоре и упал.

На этом портье расстался с супругами Гордер. Он был взволнован и даже вздрагивал при мысли о жутком лае собаки. Ему невольно хотелось соединить в единую цепь все события этой ночи: лай, выстрел и окровавленного хозяина гостиницы, лежавшего в коридоре. Однако связи между этими звеньями он не видел. Его только удивляло, что все эти события случились ночью в одно и то же время.

В четыре часа утра все уже было залито ярким утренним светом. Ветер переменился, и северо-западный бриз прогнал с неба тяжелые, мохнатые облака. День обещал быть ясным и теплым, синий купол небес уходил в высь.

Портье велел одному из конюхов убрать мертвую собаку. Оказалось, что выстрел пришелся ей между глаз — это был удивительно меткий выстрел. Портье Петтерсон, склонный к наблюдениям и размышлениям, не мог забыть о нем. Он ломал голову над тем, почему собака лаяла, глядя на отель, этот факт подтверждал, что роковой выстрел был сделан из окна отеля. Может, у них живет какой-нибудь эксцентричный гость, этакий хладнокровный чудак, который способен выстрелом из окна убить несчастную собаку, чтобы она не мешала ему спать? Портье задумчиво смотрел на южное крыло, пытаясь вспомнить всех, кто там жил, но ему было трудно поверить, чтобы кто-нибудь из живущих там гостей оказался способен на такое злодейство. К тому же, насколько он помнил, ни у кого из гостей не было с собой ружья.

Ну, хорошо, а если предположить, что в собаку выстрелили из леса? От лужайки до леса было довольно далеко, и даже очень меткому стрелку было бы трудно в ночном сумраке попасть собаке между глаз. Портье все большей больше убеждался в том, что в убийстве собаки, которое произошло как раз в то время, когда господин Гордер упал в коридоре Д, было что-то загадочное.

Мальчик, служивший в отеле на побегушках, сопровождал в тот вечер господина Гордера, когда тот осматривал гаражи и конюшни, он рассказал, что господин Гордер был в хорошем настроении, — что случалось не часто, — и дружески болтал с ним. Как обычно, он пересек лужайку и вошел в южное крыло, где находился коридор Д.

Портье догадывался, что после того, как господин Гордер вошел в отель, что-то произошло. Но что именно? Почему вдруг господин Гордер споткнулся на ровном ковре? Рану на виске ему скорей всего нанесли каким-то тяжелым предметом. Портье не удержался и внимательно осмотрел коридор Д. Они нашли господина Гордера у самой стены, действительно рядом с радиатором. Падая, он вполне мог удариться об его острый край, хотя никаких следов крови на радиаторе портье не обнаружил. Правда, в таком случае господин Гордер должен был идти не посередине коридора, а красться вдоль стены, и, наверное, ноги у него заплетались. Но что ему вообще понадобилось в коридоре Д? У нею не было причин заходить туда. Там сейчас никто не живет и было бы достаточно осмотреть коридор через стеклянную дверь, отделявшую его от главного коридора южного крыла.

Более вероятно, думал портье, что Гордер обнаружил в коридоре Д что-то подозрительное, вошел туда, чтобы выяснить, в чем дело, и это оказалось для него роковым. Портье помнил, как придя в себя, Гордер без конца испуганно вскрикивал: Где я? Где он?

Он как будто еще видел перед собой кого-то, внушавшего ему ужас. И кто этот «он», о котором он говорил? Тот незнакомец, которого он встретил в коридоре?

Портье был движим отнюдь не праздным любопытством, он любил докапываться до сути событий и его душевный покой был смущен тем, что в отеле, где он по долгу службы должен был знать все, происходит что-то таинственное.

Это же тревожное чувство заставило его утром попытаться найти хозяина убитой собаки. Он не сомневался, что она принадлежала одному из лесников. Поэтому он обзвонил всех лесников, которые охраняли лес, но их собаки были на месте. Тогда он стал звонить крестьянам и управляющим усадьбами в их округе, но и там ему ответили то же самое. Он подробно описывал всем убитую собаку, у нее был весьма характерный окрас, однако никто не знал собаки с таким окрасом.

Портье так ничего и не выяснил. Выходило, что у них в саду застрелили совершенно чужую собаку. Ошейника на убитой собаке не было.

В полдень портье Петтерсону пришлось забыть о ночных событиях и заняться другими делами — с дневным автобусом в отель приехали новые гости. Семья из столицы — муж, жена и ребенок — с автомобилем и служанкой, и еще два господина, которые путешествовали вместе.

Они записались, как инженер Халлер и доктор Бенедиктссон. Обоим было лет по тридцать пять. Доктор был среднего роста, немного полный, но, видно, крепкий и сильный. Инженер же был высокий, худой и мускулистый, он носил пенсне, был лысый и очень бледный. Он напоминал известного капитана Дрейфуса, фотографии которого обошли весь мир. Оба были норвежцы. Багажа у них с собой было мало, и они заявили, что уже через несколько дней поедут дальше. Высокий инженер захотел получить большой двухместный номер с видом на море, и его желание было удовлетворено. Доктор же попросил небольшой номер с окнами на лес. Было похоже, что друзья совершают поездку, чтобы дать передышку нервам после тягот деловой жизни.

От внимания портье не укрылось, что пока приехавшие стояли у стойки, объясняя, какие номера они хотели бы получить, из-за колонн вышел господин Гордер. По-видимому, он уже совершенно оправился после вчерашнего. Разве что был немного бледнее обычного, что придавало ему еще более благородный и внушительный вид. На виске над левым глазом у него синел шрам от удара, но это не очень бросалось в глаза. Господин Гордер стоял у колонны в своем безупречном рединготе и наблюдал за приехавшими гостями. Портье лишь потому обратил внимание на господина Гордера, что первый раз увидел его в тот день после странного случая в коридоре Д.

Неожиданно господин Гордер заинтересовался одним из гостей, а именно высоким инженером. Незаметно подойдя поближе, он наблюдал за ним со стороны. Было похоже, что в высоком инженере он узнал человека, с которым однажды уже встречался. Разглядеть его лицо господин Гордер не мог, потому что инженер стоял, склонившись над стойкой. Но вот он распрямился, господин Гордер узнал его, оторопел и расплылся в улыбке. Он уже собирался протянуть ему руку, но инженер быстро подошел к нему и что-то негромко сказал на ухо. Господин Гордер мгновенно переменился — опять стал важным и неприступным. Портье видел эту сцену, но не слышал того, что было сказано. По-видимому, инженер высказал какое-то пожелание или даже отдал приказ, которому господин Гордер мгновенно повиновался. Скорей всего, инженер выразил желание остаться неузнанным. Как только портье ушел, чтобы показать прибывшим их комнаты, господин Гордер зашел за стойку и открыл книгу приезжих. Ткнув пальцем в фамилию инженера Халлера, он улыбнулся. И направился к фру Александре.

Ведь день новые гости спокойно провели в отеле. После завтрака доктор захотел отдохнуть у себя в комнате — его утомила долгая и нелегкая поездка. Инженер же, напротив, бродил из гостиной в гостиную, как часто делают приезжие, знакомясь с новым местом. Он немного поиграл на бильярде, снял с полок в библиотеке несколько книг, подвигал фигуры в головоломке, лежавшей в гостиной, написал два письма в читальне и наконец устроился в кресле на террасе рядом с большим порталом, откуда мог наблюдать сразу за несколькими гостиными и за входящими и выходящими гостями. Но вообще-то он не проявлял ни к чему чрезмерного любопытства, у него была с собой пачка английских журналов, которую он положил на пол у своих ног. Он брал журнал за журналом и с большим интересом читал их, дымя толстой сигарой, которую достал из изящной сигарницы красного дерева.

Вечером того же дня портье снова напомнили о вчерашнем событии. Он поднялся в частные апартаменты господина Гордера, чтобы отдать ему счета и письма. В первой комнате, которой господин Гордер пользовался как кабинетом, никого не было. Но из следующей комнаты портье окликнула фру Александра. Она увидала его в приоткрытую дверь. Он вошел и поклонился, держа бумаги в руке, фру Александра сидела в большом кресле, обмотав голову мокрым полотенцем. Она была похожа на раненную в бою амазонку, красота и благородство уступили в ней место раздраженной нервозности. Она протянула руку за бумагами, и даже не ответила, когда портье выразил ей сочувствие по поводу ее головной боли.

— Вы можете идти, Петтерсон, — сказала она.

Проходя обратно через кабинет, портье не мог удержаться и бросил взгляд на большой письменный стол, покрытый сукном. Это был роскошный письменный стол с серебряной чернильницей, шкатулками из красного дерева и другими безделушками, расставленными в образцовом порядке. В элегантности стол не уступал костюмам господина Гордера, сшитым у лучших портных.

На зеленом сукне стола лежала бумага, на которой карандашом было что-то написано. Портье с ходу разобрал лишь одно слово: «собака», и оно так заинтересовало его, что он невольно схватил бумагу, чтобы прочитать все. К его удивлению на бумаге был набросан план, грубый, неточный, но, безусловно, имевший отношение к событиям этой ночи. На нем было изображено южное крыло отеля. Вокруг — тропинки и лужайки, одна из лужаек была помечена крестиком. Слово «собака» было написано рукой господина Гордера. На южном крыле были проведены две параллельные литии, стоял еще один крестик и рядом с ним тем же почерком было написано «коридор Д». У портье загорелись уши и задрожали руки. Он был так поглощен этим рисунком, что не заметил, как в кабинет вошел господин Гордер. Увидев портье с планом в руках, он замер на пороге и лицо его побагровело от гнева. Он бросился к портье и вырвал бумагу у него из рук.

— Это вас не касается, ясно? — возмущенно закричал он. — Не касается!

И разорвал лист на мелкие кусочки.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул он.

Вся корректность и вежливость мигом слетели с него, осталась лишь грубость гостиничного слуги, который гоняет рассыльных по лестницам и швыряет тарелки в нерадивых поварят. Пристыженный и смущенный, портье поклонился хозяину и ушел.

Как раз в это время гости начали собираться к чаю, было пять часов пополудни. Доктор Бенедиктссон, зевая вышел из своей комнаты, и устроился рядом с инженером Халлером возле камина в большом зале. Гости приходили группами и поодиночке, они улыбались и болтали. Струнный оркестр исполнял «Мечту летней ночи». Дама в черном, прибывшая в отель одновременно с загадочным господином Эрроном, как всегда пришла одна.

Большой зал наполнялся людьми. Они рассаживались за столиками и заводили беседы. Теплая погода настроила всех на более веселый лад. Многие вернулись с прогулок по лесу или вдоль берега, насладившись сладостью лета, которое неожиданно и непобедимо заявило о своих правах. За большими полукруглыми окнами, словно расстеленная сверкающая скатерть, синело небо. Этот очаровательный день гости провели, предаваясь легкому флирту. Общество вдруг охватило легкомысленное, хотя и зыбкое умиротворение, неотделимое от этого времени года.

Миловидные молодые женщины в белых кружевных наколках подавали чай. Халлер взял чашку, пригубил темный напиток, скривился, словно он ему не понравился, и закурил новую сигару. В этом зале курить разрешалось, поэтому мужчины предпочитали его. Легче флиртовать, когда ты прикрыт кольцами ароматного синеватого дыма, который волнами поднимается к люстрам, а оттуда синими потоками устремляется в открытые окна. Бенедиктссон молча, с отсутствующим видом, пил чай, как будто еще не совсем проснувшись после дневного сна. Он зевал, прикрывшись полной, белой рукой, и равнодушно, устало поглядывал по сторонам — так человек, недавно вошедший в купе поезда, лениво рассматривает своих спутников. Мало по малу сознание вернулось к нему, и он начал внимательно разглядывать гостей. В углу зала стояли два стола для бриджа, покрытые зеленым сукном, и доктор сосредоточил на них свое внимание. Он, как игрок, пытался оценить своих возможных противников. Потом взгляд его равнодушно скользнул в сторону — за столиками собралось обычное общество, которое можно встретить на любом курорте. Старая вдовствующая баронесса в пенсне, отводившая для бриджа определенное время и никогда не ставившая больше десяти эре, сопровождавшие ее послушные родственники, среди которых был галантный ротмистр в строгом костюме, ждавший от нее наследства… Все они собрались там и превратили эту благородную игру в пытку. Именно эта мысль мелькнула у Бенедиктссона, когда он, бессильно вздохнув, начал слушать музыку. Заметив, что Халлер не без любопытства сбоку наблюдает за ним, он решил вопросом перебить его интерес к своей особе.

— Еще одна сигара? — спросил он. — Это уже какая?

— Двенадцатая, судя по тому, сколько осталось в сигарнице, — ответил Халлер.

— Так нельзя, дорогой друг. Уже двенадцатая, а ведь мы еще не обедали. Вы испортите себе сердце.

Халлер надменно улыбнулся и ласково повертел сигару в пальцах.

— Замечательный табак, — сказал он. — Вы хорошо отдохнули?

— Прекрасно.

— Значит, без труда выдержите бессонную ночь?

Бенедиктссон широко раскрыл глаза.

— А разве уже что-то случилось? — спросил он.

— Пока что нет.

— Сейчас еще слишком рано, но, похоже, ночь будет светлая и теплая, и я с нетерпением жну ее наступления.

За этим последовал разговор, по которому можно было заключить, что в лице этих господ «Эксцельсиор» приобрел весьма необычных гостей.

— Она давно здесь сидит? — спросил Бенедиктссон.

— Примерно, полчаса. В руках у нее журнал «Графика», но она ни разу не перелистнула страницу. Между прочим, она выбрала очень удобный уголок у камина…

— Откуда ей видны все гости, в то время как она сама остается в тени, — подхватил Бенедиктссон. — Посмотрите, как ей идет это платье, и она знает об этом.

Друзья говорили о даме, словно о неодушевленном предмете, который, рассмотрев, можно равнодушно отложить в сторону. Инженера, по-видимому, интересовал только белый пепел его сигары, он все время осторожно поворачивал сигару так, чтобы пепел не упал как можно дольше. Доктор же без конца дышал на стекла своего пенсне и протирал их, пенсне было в золотой оправе и крепилось к лацкану пиджака черным шелковым шнурком. Они ни разу не взглянули на даму, о которой говорили. Это была та самая дама в черном, которая всегда ходила одна. Она действительно сидела в затененном углу возле камина и делала вид, что изучает английский журнал.

— Она меня удивляет, — сказал инженер. — Темное платье, сдержанность, она хочет выглядеть скромницей, но только привлекает к себе внимание. А я полагаю, что быть на виду вовсе не входит в ее планы, она определенно что-то задумала. Смотрите, она ни с кем не разговаривает и никто к ней не обращается. Что, интересно, думают о ней другие гости? Небось, принимают ее за молодую вдову, которая на этом курорте пытается забыть о своем горе, однако предпочитает, чтобы никто не нарушал ее одиночества. Я уверен, что о ней думают именно так.

— Но ведь она этого и хочет, — заметил Бенедиктссон.

— Несомненно, — согласился его друг. — Смотрите, она уходит.

Дама в черном положила журнал на столик и вышла из зала. Она прошла рядом с друзьями как раз в то мгновение, когда пепел с сигары инженера Халлера упал на ковер, что дало его другу повод достаточно громко высказаться о неудобстве курения. Дама в черном привлекала к себе внимание не только своей красотой и траурным платьем, но, может быть, прежде всего тем, что весь ее облик был необъяснимо загадочным и что ее бледное, мечтательное и задумчивое лицо выражало нечто непередаваемое, она словно не совсем сознавала, что происходит вокруг, словно как лунатик была поглощена другой жизнью.

— Странная идея, — прошептал Бенедиктссон.

— Ни дать, ни взять, сама госпожа Печаль, — сказал его друг и улыбнулся. — Между прочим, ее комната тоже выходит на лес. Ели подступают к самому окну. Со всех сторон ее окружает темнота. Но здесь в отеле есть еще один странный тип. Обратите внимание на интересного господина, который сидит за фортепьяно.

— За этим превосходным «Бехштейном»? Я слышал, что его фамилия Эррон. Вы обратили внимание, каким успехом он пользуется у дам? Они так и вьются вокруг него. Однако играет он виртуозно. Он поляк?

Халлер отрицательно покачал головой.

— Вы его знаете? — спросил Бенедиктссон.

— Нет.

— А о нем?

— Ничего. Я даже не знал его имени, пока вы мне его не сказали.

— Почему же вы считаете, что мне следует обратить на него внимание?

— Потому что он загримирован, — ответил Халлер.

Это сообщение как будто нисколько не удивило доктора Бенедиктссона. Некоторое время он молча наблюдал за господином Эрроном.

Тот сидел в окружении дам, которые, судя по всему, слушали его с восторгом. Время от времени слышались их удивленные или протестующие возгласы. Говорил только господин Эррон, остальные слушали. Он был в ударе. Халлер и Бенедиктссон сидели слишком далеко, чтобы услышать, о чем он говорит, но хорошо видели его лицо и темные, живые глаза.

— Он их дразнит, — заметил Бенедиктссон. — От него так и разит злорадством и хитростью. Он мастер по части парадоксов. Бьюсь об заклад, он рассказывает им о привидениях.

— По-моему, он просто интересничает. Изображает из себя этакого циника. Смотрите, как дамы от страха жмутся друг к другу.

— У него очень интересная внешность. Но я не понимаю, почему вы считаете, будто он загримирован?

— На таком расстоянии это трудно обнаружить. Но сегодня днем я видел его вблизи. Мы вместе поднимались на лифте, и я рассмотрел его затылок. Это великолепный маскарад, но все-таки маскарад. Волосы у него не свои. Борода, отчасти, тоже. Я полагаю, что он рыжий. А вот глаза у него свои — он пользуется очками с сильными стеклами, потому что близорук. Называет он себя доктором Патриком Эрроном и говорит, что он натуралист. Но ее он не знает.

Доктор Бенедиктссон чуть не подпрыгнул при этих словах и с удивлением спросил:

— Что вы, хотите этим сказать?

— Когда я поднимался с ним на лифте и обнаружил весь этот маскарад, мне стало интересно, не знаком ли он с дамой в черном. И я решил это выяснить. Сейчас я некоторое время наблюдал за ними. Они несколько раз проходили мимо друг друга, но я не уловил даже намека на то, что они знакомы.

— Надеюсь, вы не забыли, какая она актриса?

— Как можно! Но я, главным образом, наблюдал за ним. Пока я пришел к выводу, что они не знают друг друга. Но я рад, что уже в первый день мы столкнулись с чем-то необычным. Во-первых, эта дама…

— Мы предполагали, что встретим ее здесь.

— Верно. Но господин Эррон — это сюрприз. Почему он маскируется и для чего он приехал сюда? Он явился издалека и, судя по тому, что я слышал о нем, это человек импульсивный и оригинальный. Или же выдает себя за такого. В одиннадцать часов он выпил две порции крепкого виски с пивом, а в час сообщил метрдотелю такой рецепт коктейля, что бедняжка даже побледнел. Он пьет много, но не делается от этого менее интересным. Этот человек окружен какой-то тайной, и, думаю, он нас с вами еще порадует. Один этот восхитительный тропический загар, которым он покрывает свое лицо, выдает в нем художника. Опытный путешественник сказал бы, что он приобрел этот загар в Луанде…

Халлер лениво откинулся на спинку кресла и продолжал слегка менторским тоном:

— Говорят, что большой отель сам по себе — целый мир и что он повторяет большой мир, в котором мы живем. Гости беспечно наслаждаются летом и даже не подозревают, что вокруг них происходит нечто таинственное. Пока лишь мы с вами уловили, что наш натуралист что-то скрывает. Может, найдем и еще что-нибудь.

— Не забывайте, мы с вами тоже не совсем те, за кого выдаем себя, — Бенедиктссон многозначительно улыбнулся и прибавил: — Господин инженер.

— Согласен, господин доктор. — Халлер тоже улыбнулся.

— Вас тревожит, что хозяин отеля узнал вас? — спросил Бенедиктссон.

— Нет. Сперва меня удивила его нескромность, но когда я подал ему знак, он сразу опомнился. Потом он объяснил мне свое поведение. Ему просто нужно было поговорить со мной.

— Вот как? О чем же, о ком-нибудь из гостей?

— Об одном из гостей… — повторил инженер. — Если только его можно назвать гостем.

— Вы говорите загадками. Может, речь шла о ком-то из служащих?

— Нет, давайте лучше называть его гостем. Это больше соответствует действительности.

Халлер посмотрел на часы.

— Через несколько минут у меня должна состояться еще одна встреча с хозяином отеля, — сказал он. — Надеюсь, к тому времени фру Александра оправится от своей мигрени и тоже сможет принять в ней участие. Мне надо расспросить их о местных порядках. И вместе с тем узнать поподробнее, что же на самом деле случилось с господином Гордером. Какое-то загадочное происшествие.

Халлер наклонился к своему другу.

— Хотя и поверхностно, но вы все-таки знаете Гордера, — сказал он. — И не станете возражать, если я назову его человеком неглубоким и незначительным, однако достаточно хитрым и энергичным. Он очень трудолюбивый, трезвый и корректный, словом, самый обычный человек. Благодаря работе в отелях у Гордера развилась способность к наблюдению, но главное, способность приспосабливаться и лавировать. Многим он показался бы сухим и скучным, другие сочли бы его расчетливым и неискренним, третьи увидели бы нем обыкновенного старательного человека. Подчиненные наверняка назвали бы его слишком строгим. Все это вместе взятое рисует нам определенный тип человека, к какому относится господин Гордер, хозяин нашего отеля. Можно ли представить себе, чтобы этот человек без каких-либо видимых причин, не будучи под влиянием алкоголя, обстоятельств или необычного душевного состояния вдруг повел себя так, как могут вести себя только неврастеники или крайне неуравновешенные личности?

— Я не верю в привидений, и потому мне трудно представить себе господина Гордера в таком состоянии, — отозвался Бенедиктссон. — Но что все-таки с ним случилось?

— Вы не заметили у Гордера шрам над левым виском?

— Заметил.

— Гордер получил его сегодня ночью. Упал в одном из коридоров, буквально парализованный каким-то безумным страхом. Немного смешно, когда вообще-то разумный и самый обычный человек рассказывает вам, что он встретил в коридоре покойника.

Доктора Бенедиктссона не особенно удивили слова его друга, кроме последних.

— Но покойника невозможно встретить, ни в коридоре, ни в каком-либо другом месте, — сказал он. — Покойника можно только увидеть. Встреча — это встреча, встречаются двое людей или больше.

— В таком случае это выражение подходит как нельзя лучше. Гордер утверждает, что этот покойник был живой и тоже видел его.

Доктор Бенедиктссон задумался:

— А может, господин Гордер потихоньку выпивает? И правильно ли вы его поняли? Меня бы не удивило, если бы, выкурив столько крепких сигар, вы в какой-то степени потеряли способность мыслить трезво.

— Послушайте, что случилось. — Халлера нисколько не задели слова доктора. — Сегодня в час ночи господин Гордер встретил в коридоре покойника. Весь отель уже спал, и Гордер совершал свой обычный обход, проходя по всем зданиям и проверяя, все ли в порядке… Такой обход он совершает каждую ночь, как зимой, так и летом. Не знаю, обратили ли вы внимание на сложную планировку этого отеля? Коридоры пересекаются то тут, то там, из-за сложной системы пристроек возникло множество как бы нарочно спрятанных уголков и тайных местечек. Есть в отеле коридор Д. Там нет дневного света, только лампы. Он связан с главным коридором стеклянной дверью. При удобном случае мы сходим туда и посмотрим все на месте. Так вот, Гордер вошел через эту стеклянную дверь в коридор Д, освещенный слабым красным фонариком, висящем на одной из стен. Заметьте, что все комнаты, выходящие в этот коридор, еще не заселены. Гордер увидел человека, который медленно, словно в глубокой задумчивости, прохаживался взад и вперед по коридору. Конечно, он был очень удивлен, увидев в этом коридоре постороннего, к тому же ночью — ведь в тех комнатах еще никто не поселился. Гордер вошел в коридор, чтобы выяснить, кто это, но человек все время медленно от него удалялся. Это был немолодой, сутулый человек в длинном темном пальто, он шел, заложив руки за спину. Гордер говорит, что шагов его не было слышно и что он даже испугался, услыхав только собственные шаги. Кроме того, он никак не мог догнать этого человека. Его сутулая, темная спина все время маячила у него перед глазами. Гордер видел седой затылок.

Так, один за другим, они дошли до конца коридора, который упирается в побеленную стену. Эта необычная встреча сама по себе произвела на Гордера тяжелое впечатление, и вам будет легко понять, какой ужас охватил его, когда этот человек неожиданно обернулся. Гордер сразу узнал его — это был его знакомый, умерший несколько лет назад. Живой и мертвый долго смотрели друг на друга.

— Дорогой мой, — слегка раздраженно прервал его доктор Бенедиктссон. — Вы говорите так, словно и в самом деле верите этим сказкам. Живой и мертвый смотрели друг на друга! На вас это не похоже.

Не обращая внимания на раздражение своего друга, инженер продолжал:

— Я объективно передаю вам эту историю, чтобы у вас создалось правильное представление о состоянии господина Гордера. В таинственном посетителе коридора он действительно узнал своего покойного знакомого. В глубине коридора было почти темно, однако лицо покойника было хорошо-видно — красноватый свет фонаря делал его еще более жутким. Покойник стал медленно приближаться к Гордеру, который отступал от него, пятясь задом наперед. Он был словно загипнотизирован странным холодом, шедшим от этого покойника. И выражением боли и отчаяния, исказившим его лицо. Наконец они вернулись назад к красному фонарю. Лицо покойника стало видно отчетливей, и охваченный ужасом Гордер понял, что это действительно его знакомый!

Неожиданно покойник остановился, подошел вплотную к несчастному Гордеру и скорчил страшную рожу, не исключено, что она должна была означать улыбку. Больше Гордер ничего не помнит, он потерял сознание.

— А потом его нашли в этом коридоре?

— Да, возле фонаря. Падая, он ударился головой о радиатор и рассек висок.

— Это свидетельствует о том, что у Гордера были галлюцинации. Такие видения типичны для кошмаров и страшных снов.

Халлер встал.

— Я вообще не склонен верить в галлюцинации, — сказал он.

— Предпочитаете верить в мертвецов, которые встают из могил, надевают пальто и прогуливаются по коридорам отеля?

— Не могу сказать, чтобы я был совсем не суеверным. — Халлер взглянул на часы. — Сейчас я должен встретиться с господином Гордером, и он обещал показать мне фотографии своего покойного знакомого. Я ведь физиономист. И могу многое прочитать по лицу, даже если это всего лишь фотография.

Друзья покинули зал в числе последних. Хорошенькие официантки собирали чайную посуду. Гости снова разошлись по окрестностям. В большие окна можно было видеть светлые, освещенные солнцем платья женщин на фоне зеленой травы и синей морской воды. Из гостиной, где играли в карты, доносились тихие голоса и слабый шорох жетонов, передвигаемых по сукну. Но вообще в отеле было так тихо, что было слышно, как легкий ветер перебирает оборки полосатых маркиз. Стояла предвечерняя ленивая тишина, и воздух так искрился от солнца, что залы, комнаты и коридоры этого большого отеля пылали огнем.

Друзья расстались в холле.

Доктор Бенедиктссон подошел к портье.

— Дайте мне, пожалуйста, шезлонг, — попросил он.

— Где бы вам хотелось его поставить? — поинтересовался портье.

— Я вам покажу.

И портье вышел за ним в сад, неся легкий бамбуковый шезлонг, обтянутый парусиной.

День закончился великолепным багряным закатом, который постепенно залил на западе все небо, он полыхал, словно пожар в прериях. К вечеру стало совсем тихо. Деревья с позолоченными верхушками замерли в неподвижности. Преломляясь в воздухе, лучи окрасили море всеми цветами радуги. Далекие скалы, казалось, летели над водой, как облака. Гости собрались на смотровых площадках и любовались редким зрелищем, это колдовское очарование продолжалось, пока последние вспышки солнца не погасли за горизонтом. Тогда только гости смогли оторваться от моря и обернуться к земле, они шли притихшие и словно напуганные этим прекрасным вечером. Холмы и деревья напоминали темный частокол на фоне синего небесного щита. Было темно и вместе с тем не темно, невыразимо тихо и грустно. Большой отель, окруженный садом, высился, словно огромный могильный курган, выросший на равнине. Фонтаны в саду казались отлитыми из матового серебра. Даже когда в окнах отеля зажегся первый свет, ощущение вечности, навеянное этим летним вечером, не было нарушено. Двери на балкону и террасы были открыты, звуки музыки и веселый молодой смех слышались далеко вокруг. Ближе к ночи с юга подул ветер, и лес отозвался ему монотонным шорохом, точно времена года напевали свою тихую песню.

Халлер вернулся в отель после прогулки по берегу. У одной из калиток он встретил господина Эррона, и так как они одновременно хотели открыть неподдающуюся калитку, они невольно разговорились. На господине Эрроне был зеленоватый спортивный пиджак и бриджи. На плечо был наброшен пыльник из легкой, почти прозрачной ткани. На широком ремне висел футляр для сбора растений, примитивный и дешевый, из тех, какими пользуются школьники, собирая гербарий. Калитка была не в порядке, и господин Эррон, будучи горожанином, не мог с нею справиться, он был немало раздражен этим обстоятельством. Халлер шутливо заметил, что нужно радоваться дивной погоде и, помня о том, что находишься в деревне, не позволять себе сердиться по таким пустякам.

— Надеюсь, вы возвращаетесь с хорошей добычей? — спросил он и постучал по футляру. Раздался неожиданный звук, словно в футляре были бутылки. Халлер улыбнулся, а натуралист осторожно перевесил футляр на другое плечо, метнув на Халлера недобрый взгляд.

— Я собираю растения для собственного удовольствия, — объяснил он.

— И даже вечером, когда темно? — поинтересовался инженер.

— Обитателей леса лучше всего наблюдать по вечерам.

— Каких обитателей леса вы имеете в виду? Ведь охота здесь запрещена.

— Я говорю о насекомых и разной мелкой твари, населяющей почву. Меня интересуют самые малые. Крупные животные, в том числе и люди, мне безразличны.

У господина Эррона была странная, немного задиристая манера разговаривать, а его настороженный и недобрый взгляд внимательно наблюдал за Собеседником. Он как будто хотел внушить, что в его словах кроется какой-то тайный смысл. Беседуя таким образом, они подошли к отелю. Халлер старался не вызвать у своего спутника никаких подозрений. Тем не менее его слова заставили господина Эррона навострить уши.

— Вам следует быть осторожнее и не ходить в сумерках по лесу, особенно с этим футляром на плече, — сказал Халлер. — Его легко принять за ружье. В лесу много браконьеров, но тут очень хорошие лесники. И все они вооружены.

Господин Эррон остановился.

— Я их видел, — сказал он. — Они подозрительно отнеслись ко мне, и, готов поклясться, что один из них несколько часов шел за мной по пятам, хотя я его и не видел.

— Вполне возможно. В прошлом году тут убили одного лесника. Убийцу так и не нашли, но многие считают, что лесник стал жертвой мести.

— Жертвой мести! — сверкнув глазами, повторил господин Эррон. — И он долго пролежал там?

— Кто?

— Убитый лесник. Долго он пролежал в лесу, пока его не нашли?

— Наверное, долго.

На лице господина Эррона мелькнула улыбка, и он сказал почти с торжеством:

— Так-таки лежал и гнил, да?

Халлер молча наблюдал за ним: господин Эррон все еще улыбался, но в его улыбке было что-то зловещее. Ей не хватало тепла, она больше походила на гримасу. Какие у него странные зубы, подумал инженер. В темной бороде они светятся, точно белые клавиши.

— Так что вы понимаете, почему лесники так подозрительны. Они хотят отомстить за своего убитого товарища.

— Но ведь я не похож на браконьера?

— Внешний вид не играет никакой роли. Эти браконьеры очень хитры, им ничего не стоит переодеться. Среди них бывают и вполне культурные люди, для них браконьерство — это особый вид спорта. Они как раз самые опасные.

Господин Эррон насмешливо, словно дразня, посмотрел на инженера.

— Так ведь браконьерство и есть вид спорта, — сказал он. — Причем, опасный. Даже интересно оказаться в ночном лесу браконьером, за которым охотятся лесники.

— Опасная забава, — буркнул Халлер.

— Конечно, ведь на карту ставится жизнь, вы это имели в виду?

При этих словах господин Эррон приподнял шляпу и ушел. Отойдя на несколько шагов, он снова вернулся к Халлеру.

— Но ведь на карту ставится также и жизнь преследователя, — проговорил он и снова ушел.

Уже на крыльце он помахал Халлеру шляпой и крикнул:

— Но у меня нет ружья!

И, смеясь, скрылся в отеле.

Да он же пьян, подумал Халлер. У него водка в футляре для растений. В холле он спросил у портье, где доктор Бенедиктссон.

— Доктор отдыхает, — ответил портье.

— Где, в своей комнате?

— Нет, в шезлонге.

Он вывел инженера из отеля и показал на опушку леса, там, несмотря на сумерки, был хорошо виден белый брезент шезлонга.

— Подходящее место. Мой друг помешан на свежем воздухе, — заметил Халлер.

— Да, и, видно, не любит лишнего беспокойства. — Портье с удовольствием поддержал разговор. — Господин доктор не пришел сегодня к обеду и даже не хотел передвинуть шезлонг так, чтобы полюбоваться закатом. Он очень рассердился, когда я предложил ему перебраться на другое место. Не понимаю, что хорошего сидеть так близко к дому.

Халлер с ним согласился.

— Кажется, это южная часть отеля? — спросил он, окинув взглядом все окна. Особое внимание он обратил на одно окно со спущенной темной шторой.

— Странно, кто это даже вечером спускает темные шторы?

— Там живет дама, которая всегда ходит в черном, — шепотом объяснил портье. — Она любит тень и темноту.

— Когда гости расходятся на покой? — спросил вдруг Халлер.

— Самое позднее около двенадцати.

— Значит, в час в отеле уже тихо?

— Совершенно верно, — ответил портье.

В этот прекрасный вечер гостям долго не хотелось расходиться. Они гуляли по дорожкам или сидели на террасах под бумажными фонариками, закутавшись в цветные шали. Из открытых окон звучала негромкая музыка и веселые голоса. Но понемногу шум стих. Свет в окнах погас, отель потемнел и его очертания на фоне леса и холмов казались расплывчатыми. В полночь тишину ночи нарушал уже только негромкий плеск волн. Взошла луна, море переливалось серебром и яхты с поникшими парусами в этом серебряном свете выглядели словно покрытыми льдом.

Доктор сидел в комнате Халлера. Он, по обыкновению, был ворчлив и жаловался, что его друг курит слишком много крепких сигар.

Халлер надменно не обращал на это внимания и разглагольствовал, как ни в чем ни бывало.

— Я сегодня хорошо пообедал и вечером совершил долгую прогулку. Поэтому табак не причинит мне вреда. Никотин проясняет мозг. Недостаток занятий приводит к тупости, а курение, само по себе, великолепное занятие. Но вот можно ли назвать занятием то, что человек лениво лежит час за часом в шезлонге, этого я не знаю.

Доктор нетерпеливо-хмыкнул.

— Я лежал на опушке у южного крыла, — сказал он. — Поэтому вам должно быть ясно, что я был занят.

— Значит, вы наблюдали там за окнами?

Доктор не ответил.

— Вернее сказать, вы не спускали глаз с окон дамы в черном, — поправился Халлер.

— Почему вас это интересует? — недовольно спросил доктор.

— Если вы хотели что-то узнать, вам не следовало сидеть именно там, — продолжал инженер. — Ведь и вас тоже хорошо было видно из окна.

— Ну и что, дама видела человека, который сидит спиной к дому и читает книгу. Она могла видеть только мою седую голову над спинкой шезлонга. И не больше.

— И это была интересная книга?

— Дорогой друг, вы прекрасно знаете, что я не читал никакой книги.

— Не понимаю.

— Вы прекрасно знаете, что в книгу у меня вложено зеркало. Вы просто хотите меня подразнить. На самом деле у вас есть что-то на уме.

— Вы очень проницательны, — равнодушно признался Халлер. — Ну и как, вы поняли, почему эта дама окружает себя такой тайной, что даже днем спускает темные шторы?

— Да.

— И почему же?

— Потому что она работает при электрическом свете. Три часа она работала при красноватом свете, который снаружи из-за шторы был почти незаметен. Но скажите, чем были заняты вы сами? Что-нибудь случилось?

— Все может быть.

— Странный ответ.

— Полагаю, что случилось, однако еще не знаю, что именно. Если помните, у меня в начале вечера должна была состояться встреча с Гордером.

— Да, вы собирались поговорить с ним об этой дурацкой истории с привидением. И что же вы узнали?

— Гордер принял меня в своем кабинете, — сказал Халлер. — Я спросил, не могу ли я засвидетельствовать свое почтение фру Александре, но Гордер довольно резко ответил, что фру Александра плохо себя чувствует и не может меня принять. Из его слов я понял, что она находится в соседней комнате. Дверь была прикрыта не плотно.

— Чтобы она слышала, о чем вы будете говорить?

— Совершенно верно, именно для этого. Между тем с Гордером произошла странная перемена. Когда он утром рассказывал мне о событиях этой ночи, он старался убедить меня, что случилось нечто из ряда вон выходящее, и даже уверял, будто видел в коридоре своего покойного друга.

— Да, именно так вы мне и говорили, — подтвердил доктор. — Ну и что, показал он вам фотографию своего знакомого?

— Нет. Он ее не нашел. Это, конечно, ложь. И это удивило меня. Но, должен признаться, еще больше меня удивило, когда Гордер сказал, к каким выводам он пришел за это время. Теперь он считает, что виной всему были нервы, переутомление, галлюцинации, словом, обычная чепуха. Он полагает, что это был просто обман зрения. Говорил он громко, вероятно для того, чтобы в соседней комнате его слышала фру Александра. В конце концов он стал убеждать меня, что хочет все забыть, опасаясь, как бы эта история не напугала его гостей. Вел он себя крайне глупо.

— Помилуй, Бог! — воскликнул доктор. — Слова Гордера как раз означают, что он наконец-то одумался. Не станете же вы утверждать, будто поверили, что он действительно встретил в коридоре своего покойного друга?

— Именно это я и утверждаю. И он сам тоже так считает.

Доктор в отчаянии схватился за голову.

— Вы играете какую-то несвойственную вам роль, — сказал он. — Раньше вы камня на камне не оставляли от подобных суеверий! И вдруг вы их защищаете!

— Но ведь это правда. А Гордер изменил свои показания исключительно потому, что за это время случилось что-то еще, что заставило его отрицать ночное происшествие. Он явно чего-то боится. Когда я пытался заверить его, что не сомневаюсь в истинности его слов…

Халлер вдруг задумался.

— Сегодня лунная ночь, — сказал он. — Это может нам помешать, но в то же время может и помочь. Кто знает?

Доктор взглянул на часы:

— Уже два, — пробормотал он. — Но вы как будто не собираетесь спать?

— Надеюсь, вы не очень устали после своей работы в шезлонге? — сказал Халлер. — Будьте добры, погасите лампу.

Они выключили лампу, и Халлер поднял штору. Беловатый свет залил комнату.

Халлер выглянул в окно.

— Подходящая комната, — проговорил он. — Лужайка находится как раз под окном.

— Какая лужайка?

— На которой застрелили собаку.

— Это какое-то безумие, — пробормотал доктор.

— В эту собаку стреляли из отеля.

— Кто?

— Ее хозяин.

— Но зачем? — удивился доктор. — Зачем хозяину убивать свою собаку?

— Это единственное правдоподобное объяснение загадочному убийству собаки, — сказал Халлер. — Вот послушайте: хозяин собаки находится в отеле и по какой-то важной для него причине хочет остаться неизвестным. Неожиданно он обнаруживает, что собака выследила его и прибежала сюда. Некоторые охотничьи собаки могут пройти по следу много десятков километров. Он понимает, что собака выдаст его, и убивает ее. Узнал он ее по лаю. Это объясняет, почему хозяин собаки до сих пор не объявился.

Доктор задумался.

— Значит, в этом отеле есть еще одна загадка, — сказал он.

— А почему бы и нет, — отозвался инженер. — Я же сказал вам, что такой отель — это целый мир, пусть и в уменьшенном масштабе, здесь случаются разные потрясения и можно столкнуться со всеми загадками, которые волнуют мир.

К концу разговора Халлер уже не отходил от окна и внимательно наблюдал за лужайкой, лесом и той частью двора и хозяйственных построек, которые были ему видны. Лунный свет усилил контраст между белым и черным, между застывшим частоколом темного леса на фоне холодного, синего неба, сверкавшего кристаллами звезд, и тихим сиянием моря, которое только подчеркивало безжизненную, пустынную тишину ночи. Силуэт Халлера был хорошо виден на фоне окна. Он погасил сигару, чтобы не светился даже ее огонек. В глубине темной комнаты доктор казался бесформенной, черной массой.

Неожиданно Халлер весь подался вперед. Что-то внизу привлекло его внимание. Доктор встал с качалки и тоже подошел к окну. Из-за гаражей вышел какой-то человек, неся в руке неяркий фонарь. Лунный свет позволил друзьям узнать Гордера. На нем был не его обычный редингот, а короткое пальто. Гордер быстро шел к главному входу в отель.

— Обход, — сказал инженер.

Доктор не отозвался, но они оба внимательно наблюдали за Гордером.

Со стороны внимание, с которым инженер и доктор следили за хозяином отеля, могло показаться бессмысленным. Гордер совершал свой обычный обход. Друзья же смотрели во все глаза, будто перед ними разыгрывалась необыкновенно интересная пьеса, а можно сказать и так: они были похожи на охотников, издали наблюдавших за дичью.

Вскоре Гордер с фонарем скрылся в доме, и двор опустел. Халлер быстро встал.

— Я иду вниз, — сказал он.

— Один?

— Да.

— Но зачем? Ведь Гордер совершает свой обычный обход.

— Хочу посмотреть, не встретит ли он и сегодня своего таинственного знакомого.

Он быстро сменил башками на домашние туфли из мягкой кожи.

— Вы же знаете, что Гордер был бы против вашего присутствия в коридоре, — снова вмешался доктор.

— Именно поэтому мне и хочется там быть. Я должен узнать причину, по которой его не устраивает мое общество.

Халлер бесшумно выскользнул в дверь, и доктор остался один. Он снова сел в качалку и задумался. Света он не зажигал.

Комната, которую покинул Халлер, находилась на третьем этаже. Ему нужно было спуститься вниз. У нижних ступенек каждого пролета горели неяркие красные фонари, однако, несмотря на полумрак, он шел быстро и уверенно. Словно тень, он скользил по коридорам мимо фонарей, появлялся в свете очередного фонарика и снова исчезал. Это неслышное, осторожное скольжение лишь подтверждало его слова, что большие отели хранят свои тайны, что их необъятные закоулки вмещают в себе множество человеческих судеб и в неярком свете фонарей можно различить много недобрых, посторонних глаз — в необъятном череве такого отеля может одновременно и праздноваться свадьба и совершаться убийство.

Подойдя к коридору Д, кончавшемуся тупиком, Халлер остановился и прислушался. Послышался какой-то звук. Дверь со вздохом открылась, зашуршали шаги, заглушенные толстым ковром. Это был господин Гордер. Халлер спрятался за большими напольными часами, стоявшими в коридоре как украшение. “На футляре этих старинных крестьянских часов была вырезана дата, когда они появились на свет, но теперь часы уже давно не ходили. Отсюда Халлер мог видеть весь коридор, едва освещенный одним красным фонариком, в конце коридора было темно, как в могиле. Гордер вошел в коридор Д.

Когда Гордер проходил мимо красного фонарика, Халлер увидел у него в руке револьвер. Хозяин отеля был не похож сам на себя. Страха его лицо не выражало, напротив, на нем было написано волнение и какая-то злая отвага. Так выглядит человек, который твердо идет навстречу опасности. Наблюдая за Гордером, Халлер оперся на часы. В них что-то дрогнуло и, словно чуткий музыкальный инструмент, к которому прикоснулись неосторожные руки, часы мелодично заворчали и умолкли. Этого было достаточно. Гордер испуганно замер, свет от его фонаря заплясал по коридору и остановился на Халлере.

Гордер уже успел поднять револьвер, но вдруг узнал инженера. Сперва он как будто обрадовался, но тут же его радость сменилась гневом.

— Опять вы здесь? — процедил он сквозь зубы, подходя к Халлеру. — Как мне избавиться от вас?

— Вы забываете, что я очень любопытен, — спокойно ответил инженер. — Мне захотелось взглянуть на ваше привидение, и я пошел за вами. Я же знаю, что мне одному оно бы не показалось.

Слова Халлера немного смягчили Гордера, но он был явно огорчен.

— Почему вы так решили? — удивился он. — Вы что-нибудь обнаружили?

— Объясните лучше, зачем вы взяли с собой револьвер? Ведь выстрел из обычного револьвера не может прогнать привидение?

Прежде чем Гордер успел ответить, по отелю пронесся страшный крик. Кричали в другом конце здания, но очень громко. Это был отчаянный вопль о помощи.

Несмотря на расстояние, этот крик оглушал. В нем звучал леденящий душу ужас, смертельная мука. Гордер и инженер застыли в изумлении.

Также внезапно крик прекратился, и наступившая тишина показалась им еще более опасной и жуткой. Но она же помогла им прийти в себя. Они побежали по коридорам туда, где кричали. Пробежав шагов сто, они остановились и прислушались. Гордер был очень бледен, прилипшие ко лбу волосы свидетельствовали о его страхе.

— По-моему… по-моему… — прошептал он, — кричали в комнате моей жены…

Инженер взглянул на дверь, возле которой они стояли, на табличке было написано: «Директор, частные апартаменты». Дверь была закрыта, и внутри было тихо.

— Может, это кто-то кричал во сне? — задумчиво предположил Халлер. — Странно, что в отеле так тихо и спокойно. Ведь все должны были слышать этот крик.

— В коридорах крик слышен лучше, чем в комнатах, — объяснил Гордер, он напряженно вслушивался, держа револьвер в руке.

— Револьвер заряжен? — спросил Халлер.

— Конечно, — обиженно ответил Гордер. — Иначе зачем он нужен? Я не доверяю незаряженному оружию. Почему вы об этом спросили?

— Чтобы не доставать свой собственный.

Новый громкий крик прервал их разговор. Гордер схватил инженера за руку. Теперь им уже обоим было ясно, что крик донесся из апартаментов Гордера, но он был не такой протяжный и душераздирающий, как первый, скорее в нем слышался гнев и отчаяние. Кричала женщина.

Гордер бросился к двери, но открыть не смог.

— Заперто изнутри, — пробормотал он, растерянно глядя на Халлера, который внимательно наблюдал за ним.

— Отойдите в сторону! — приказал Халлер.

Гордер отступил от двери, и инженер с разбегу бросился на нее. Стена дрогнула, весь коридор дрогнул, но дверь устояла.

— Дайте мне ваш револьвер! — приказал он Гордеру. — Надо прострелить замок.

Револьвер оказался у него в руках, он уже приготовился выстрелить, но дверь быстро открыли изнутри.

На пороге стояла фру Александра в широком японском кимоно. В апартаментах не было никого, кроме нее. Переливающаяся всеми цветами вышивка кимоно производила странное впечатление. Точно наряд клоуна в кровавой трагедии. Домашние туфли фру Александры тоже были расшиты шелком. Прическа растрепалась, и волосы рассыпались по плечам. Она пыталась изобразить удивление, но игра не удалась ей. Ужас, написанный у нее на лице, и смертельная бледность говорили о другом. Дрожащей рукой она держалась за притолоку двери. Фру Александра выглядела пьяной или чем-то одурманенной. В кабинете горела лампа под зеленым абажуром. Сначала фру Александра не могла вымолвить ни слова, но потом хрипло спросила, что означает весь этот шум.

Гордер невнятно пробормотал:

— Она жива… она жива…

— Давайте зайдем в комнаты, — предложил инженер. — Этот шум наверняка разбудил многих гостей. Не стоит, чтобы они нас видели. Фру Александру в этом кимоно и меня с револьвером в руке.

Фру Александра пропустила мужчин в комнату и закрыла за ними дверь.

Гордер в изумлении уставился на портьеру, которая отделяла кабинет от других комнат. Она была сорвана с карниза.

Инженер не спускал глаз с фру Александры. Между ними как бы происходила своеобразная дуэль. Фру Александра молчала, пытаясь вернуть себе свое обычное самообладание и надменность. Но для этого требовалось время, к тому же ей мешало, что за ней наблюдают, а инженер наблюдал открыто и безжалостно. Чтобы выиграть время, фру Александра без конца спрашивала, почему они подняли ночью такой шум.

— Дорогая, мы за тебя испугались, — неуверенно ответил ее муж.

— Разве мне что-то угрожало?

Фру Александра надменно скрестила руки на груди.

— Нам показалось, что на тебя напали.

— Пусть только кто-нибудь посмеет напасть на меня!

— Но здесь так ужасно кричали, — вмешался Халлер. — Я хорошо знаю, как кричат люди, которым угрожает смертельная опасность.

— А портьера? Почему она сорвана? — спросил Гордер.

— Я наступила на нее, когда бежала к двери, чтобы узнать, что это за шум.

— А крик?

— Это я кричала. Люди часто кричат во сне. Мне приснился страшный сон, настоящий кошмар.

Фру Александра вздрогнула.

Гордер поднял сорванную портьеру и прошел в другую комнату, бросив на жену подозрительный взгляд. Халлер слышал, как он открыл какую-то дверь, по-видимому, в спальню. И тут же в кабинет ворвался холодный ветер.

— Вы всегда спите с открытыми окнами? — спросил Халлер.

— Да, в это время года.

— Будьте осторожны. Нынешняя весна очень холодная, с севера дует ледяной ветер, это опасно.

Вернулся Гордер.

— Большое окно в спальне открыто, — сказал он.

— Ну так закрой его, если тебе холодно, — быстро сказала фру Александра. — Чего вы смеетесь? — запальчиво спросила она у Халлера.

— Я не смеюсь, фру Александра. Просто меня забавляет женская логика.

— Может, вас забавляет и то, что я устала? — спросила она. — Днем у меня было много работы, и теперь я нуждаюсь в отдыхе.

— Я вас понимаю, — сказал Халлер. — Я тоже нуждаюсь в отдыхе. Сейчас я уйду.

Он положил револьвер на письменный стол.

— Это револьвер вашего мужа, — объяснил он. — Мне было сказано, что он заряжен.

Халлер ушел.

Идя по главному коридору, он заметил, что уже начало светать.

На террасе холла он столкнулся с портье.

— Вы слышали шум? — спросил Халлер.

— Нет.

— Вы лжете!

Портье промолчал. Он не улыбнулся. Не рассердился. Лицо его было совершенно бесстрастно.

Халлер понял, что от портье он ничего не добьется.

— Я понимаю, вы выполняете приказ, — сказал он. — Кто-нибудь из гостей проснулся?

— Да, кое-кто. Но я их успокоил, это входит в мои обязанности.

Он показал на потолок.

— Я только что спустился оттуда. У датской графини чуть не началась истерика, но теперь она успокоилась.

— Значит, вам приказали не обращать внимания, если ночью поднимается шум? Его, стало быть, ждали?

На лице у портье снова было написано непонимание.

— Кто это приказал, господин Гордер или фру Александра?.

Портье покачал головой, задумчиво глядя вдаль. Он умел недвусмысленно дать понять, как ему досаждает любопытство гостей.

Халлер покинул его.

Бледные плоски света падали на, ковер и воздушной пеленой приникали к стенам. Красные фонарики в коридорах бледнели по мере того, как утренний свет заполнял эти темные, неуютные туннели. Над лесом искрился тонкий золотистый покров, лес уже не казался черным, он был зеленым, как глубь моря. Над лужайками плавали легкие хлопья тумана. Летняя ночь была прекрасна, несмотря на холод ранней весны.

У нижней ступеньки лестницы Халлера поджидал доктор Бенедиктссон.

— Какое тут странное освещение, — сказал он. — Я стоял и смотрел, как вы идете по коридору. Вы были словно присыпаны пылью, а ваше лицо казалось выцветшим, как старая наволочка.

— А как вам нравится этот холод? — сказал Халлер. — Даже странно, что он держится так долго. Сейчас должно быть по-летнему тепло. Я только что был у Гордера. У него в окно дул влажный и холодный ветер, какой бывает осенью на кладбище. Почему вы здесь стоите, мой друг? Вас потревожил шум?

— Я услышал крик и спустился сюда. Вам удалось увидеть этого покойника?

— Нет.

— А вам известно, как он выглядит? Среднего роста, лет около сорока, верно?

— Это совпадает с тем, как его описал Гордер.

— Длинная рыжая борода, рыжие взлохмаченные волосы, безумные глаза?

— Совершенно верно.

— Значит, я его видел.

— Я так и понял. Где?

— Внизу, в коридоре Д. Я бросился туда, потому что мне показалось, что крик донесся оттуда. Там я его и увидел.

Халлер взял доктора под руку:

— Давайте пойдем туда.

— Сейчас его там уже нет, — ответил доктор. — Но могу поклясться, что мне редко доводилось видеть столь жуткое и вместе с тем живое существо.

Друзья вошли в коридор Д, доктор Бенедиктссон объяснил инженеру:

— Я стоял на этом месте. В темноте послышались быстрые тяжелые шаги. Как будто кто-то бежал. Я прижался к темной стене и ждал, что будет дальше. Он проскочил в дверь. Когда он проходил мимо фонарика, я увидел его лицо — я вам точно описал, как он выглядел. Он словно почувствовал, что за ним наблюдают, потому что вдруг повернулся в мою сторону и зашипел. Это был рыжеволосый человек северного типа. Плотный, гибкий, его бесстрашное лицо с дикими глазами было даже красиво, но внушало страх. Я был зачарован этим неожиданным явлением, налетевшем, точно порыв ветра. Он быстро скрылся в темноте коридора, захлопнулась дверь. Но какая именно, я не разглядел.

— Значит, он в одной из этих комнат. Их тут шесть, по три с каждой стороны, в них еще не живут.

— Это верно, — согласился доктор. — Но его здесь нет. Я уже проверил все комнаты.

Доктор по очереди открывал дверь за дверью. Комнаты были пусты. Кровати, застеленные белыми, накрахмаленными покрывалами, все чистое и нетронутое — здесь было тихо, как в церкви, и странно безжизненно, как всегда в пустых номерах. Окна были закрыты, Халлер внимательно осмотрел их, металлические шпингалеты были заперты изнутри.

Друзья снова вышли в коридор, и Халлер невольно бросил взгляд на стены. Доктор засмеялся.

— Нет, — сказал он. — Я хорошо слышал, что он открыл какую-то дверь. Да и как бы он прошел через такую толстую стену?

Доктор в нескольких местах постучал по деревянной панели стены, но, судя по звуку, пустого пространства за ней не было.

— А как он был одет? — вдруг быстро спросил Халлер.

Доктор задумался.

— Вообще-то я человек наблюдательный, но все было так необычно, — сказал он. — Освещение здесь плохое, я видел его всего несколько секунд. По-моему, на нем была одежда из серого грубого сукна. Помню, что он был в жилете. В двубортном жилете, застегнутом до горла. На плечах у него был черный плащ, который развевался при ходьбе.

— А сапоги? — нетерпеливо спросил Халлер. — Какие на нем были сапоги?

— Правильно, брюки у него были заправлены в большие тяжелые сапоги.

— Сколько времени прошло с тех пор, как вы увидели его, идо того, как он захлопнул за собой дверь?

— Несколько секунд.

— И вы больше ничего не слышали?

— Абсолютно ничего. Подождал минуту или две и пошел осматривать комнаты.

— Но пока вы осматривали одну комнату, он мог выскользнуть из другой и уйти?

— Вы плохо меня знаете, — доктор даже обиделся. — Я не входил в комнаты. Я открывал двери и стоял на пороге. Выключатель ведь находится рядом с дверью. Он не мог пробежать мимо меня, Это исключено. Как исключено и то, чтобы такое дикое существо двигалось совершенно бесшумно. Я бы услыхал, если б открылась дверь в конце коридора. Он тут не проходил.

— Но все-таки его здесь нет.

— Да, его здесь нет, — согласился доктор. — Однако сейчас уже пять часов. Что вы намерены делать?

— Прежде всего я должен переобуться, — ответил Халлер, задумчиво глядя на свои тонкие домашние туфли. — Нельзя упускать возможность полюбоваться таким красивым утром.

Через полчаса инженер Халлер отправился на утреннюю прогулку. Люди еще не проснулись и не принялись за свои дела, но поля и лес уже были залиты сказочным светом наступающего летнего дня. Легким, упругим шагом Халлер шел по саду, и никто не заметил бы по его лицу, что он не только бодрствовал всю ночь, но и пережил сильное потрясение. С довольным видом он помахивал тростью и, судя по всему, наслаждался прекрасной погодой. Казалось, он большими глотками пьет терпкий, живительный воздух.

Халлер спустился к морю, походил по песчаному берегу, приглаженному ветром и смоченному морем, а потом, напевая, снова поднялся к отелю. Садовник зевал, опираясь на мотыгу. Работники уже принялись за дело. Первая телега отправлялась в город за продуктами, как всегда, ровно в пять.

Халлер поговорил с садовником о саде. Потом, полюбовавшись клумбами, долго кружил по дорожкам. У фасада главного здания было особенно много клумб. В разгар лета и осенью аромат цветов заполнял все уголки отеля.

Здесь, на мягкой почве, Халлер обнаружил следы. Их явно оставил не случайный человек, наступивший на клумбу, а кто-то, кто прыгнул на нее сверху. Следы были четкие и глубокие. Халлер видел, что прыгнувший поскользнулся левой ногой, упал и уперся в землю руками. На земле были хорошо видны следы его пальцев. Но самое главное, все эти следы находились под окнами личных апартаментов господина Гордера. Должно быть, кто-то недавно выпрыгнул оттуда в больших сапогах, следы были свежие, их покрывала тонкая пленка, оставшаяся от росы и ночного холода.

Подозрения Халлера подтвердились. Фру Александра кричала ночью не во сне — кто-то до смерти напугал ее. В ушах у инженера все еще звучал ее страшный, испуганный вопль о помощи. Очевидно, ее навестил тот таинственный человек в больших сапогах. И очевидно, он все еще был у нее, когда они с Гордером пытались взломать дверь. Выходит, фру Александра сама велела ему выпрыгнуть в окно? Но почему? Почему она сперва звала на помощь, а потом позволила ему улизнуть? И почему отрицала, что у нее кто-то был?

Халлер медленно прошел через сад и вышел во двор, где работники запрягали лошадей. Он не переставал думать об этом странном событии и необъяснимой перемене в поведении фру Александры. Вывод мог быть только один: тот, кто проник к фру Александре, пока Гордер совершал свой обход, до смерти напугал ее. Но потом, когда она услыхала, что ее муж пытается открыть дверь, этот страх уступил место другому — страху перед тем, что муж или кто бы то ни было увидит у нее этого таинственного человека. Поэтому она и позволила ему улизнуть через окно. Но почему? Чем объяснялась такая перемена в ее настроении? Сперва она зовет на помощь, словно ее жизни грозит опасность, потом ее охватывает ужас при мысли, что кто-то узнает, что именно напугало ее… Рассуждая таким образом, Халлер понял, что все объяснится, если он узнает, кто этот человек. Этот таинственный незнакомец, покойник и в то же время — живой. Халлер не сомневался, что это был тот самый человек в сапогах, которого доктор Бенедиктссон видел в коридоре Д. Не сомневался он и в том, что это был тот самый призрак, который напугал Гордера предыдущей ночью. С Гордером произошла та же разительная перемена, что и с фру Александрой. Сначала страх от встречи с этим человеком, или существом, потом горячее желание защититься от него и наконец — не менее сильный страх, что кто-то посторонний проникнет в его тайну.

Халлер ухватился за слово «существо», с его помощью было легче думать о нереальном. В это ясное утро, на пороге нового дня, под звуки мирной человеческой деятельности именно это слово лучше всего объясняло необъяснимое. Халлер обернулся и поглядел на отель — башенки, террасы, балконы, эркера, колонны и бесконечные окна. На некоторых окнах были спущены шторы. Другие были прикрыты полосатыми маркизами, трепетавшими от утреннего ветра. Он знал, что этот огромный отель скрывает какую-то тайну, но если любая тайна под покровом ночи кажется опасной и легко ослепляет людей, то при свете дня даже самая страшная тайна выглядит совершенно иначе. Это обычный человек, думал инженер, и он ведет дерзкую, рискованную игру, в которой на карту поставлена жизнь.

— Таинственный незнакомец, — вполголоса проговорил он.

Из-за угла дома вышел господин Эррон в своем зеленоватом спортивном костюме, на плече у него висел футляр для растений. Он направился к дорожке, ведущей в лес, но, увидев Халлера, свернул к нему.

— Так рано и уже гуляете? — спросил он, прищурив свои странные глаза, скрытые стеклами пенсне.

— Этот же вопрос могу задать вам и я, — отозвался Халлер. — Я всегда встаю очень рано.

— Как я понимаю, вы гуляли в саду?

Халлер сделал широкий жест рукой, державшей трость.

— И в саду, и вокруг, — ответил он.

Некоторое время господин Эррон молча смотрел на него. На губах у него играла странная, словно дразнящая улыбка. Он как будто потешался над Халлером. Коротко кивнув на прощание, он направился к лесу, даже по его спине было видно, что он смеется.

Глядя вслед господину Эррону, Халлер подумал, что неплохо бы осмотреть его комнату, пока хозяин бродит по лесу. Даже если для этого придется сломать дверь…

Халлер знал от хозяина отеля, что господин Эррон занимает номер 234 на третьем этаже. Плотные портьеры были задернуты, и в комнате стоял полумрак. Дверь на балкон была открыта, портьеры слегка колыхались от ветра. На темно-красном ковре лежал солнечный луч, пробившийся в щель между портьерами.

Господин Эррон занимал лучший из одноместных номеров отеля, обставленный с изысканным комфортом. Халлер зажег лампу в виде алебастровой чаши, из которой лился мягкий, желтоватый свет. Потом он запер дверь изнутри и раздвинул портьеры, скрывавшие небольшой альков, где стояла кровать и была дверь в маленькую душевую.

Хозяин даже не дал себе труда закрыть чемоданы. Все в комнате носило печать равнодушия и беспорядка, характерных для меблированных комнат, в которых живут студенты. Открытый несессер был небрежно брошен на кровать. Серебряные туалетные принадлежности валялись как попало. На тумбочке возле кровати стояла пудреница, флаконы с французскими духами, туалетная вода, две золотые булавки с бриллиантами. Были здесь также купальный халат, пижама из японского шелка, домашние туфли из мягкой кожи, несколько пар сапог и лаковые ботинки с вложенными в них стельками. Все эти вещи могли принадлежать только изысканному и избалованному денди. Халлер оперся об изголовье кровати из красного дерева и внимательно разглядывал вещи господина Эррона. Он не нашел среди них того, что искал. Но зато услыхал шуршание портьеры у себя за спиной и понял, что в комнате кто-то есть. Он быстро оглянулся и оказался лицом к лицу с доктором Бенедиктссоном. Доктор улыбался. Он вошел в комнату с балкона, где стоял, спрятавшись за портьеру.

— Это квалифицируется, как воровство со взломом, — сказал он, напуская на себя строгость. — Рекомендую вам две бриллиантовые булавки, что лежат на тумбочке. Здесь живет очень легкомысленный человек. Думаю, он даже не заметит, если они исчезнут. В несессере лежит еще одна булавка, с жемчужиной, которая наверняка стоит не одну тысячу крон.

— Вы давно здесь? — спросил Халлер, не замечая шутливый тон своего друга.

— С тех пор, как господин Эррон покинул свою комнату. Когда я услыхал, что вы открываете дверь, я спрятался на балконе. Хотел уже спуститься вниз по колонне, но увидел, что это вы.

Халлер молча оглядывал комнату.

— Вы заподозрили то же самое, что и я? — спросил он наконец.

— Вот именно. Глаза господина Эррона напомнили мне глаза таинственного ночного незнакомца. У него такой же мрачный, пылающий и злобный взгляд. И такой же безумный. Однако это не может быть он. Эти вещи не подходят плотному незнакомцу в высоких сапогах. Где, скажите, его спортивный костюм из грубого сукна? И черный плащ? И кожаный двубортный жилет? Я тут все обыскал, но не нашел ничего. Эта одежда принадлежит элегантному светскому льву.

— Вы никого не забыли из здешних гостей? — спросил Халлер.

— Я перебрал в уме всех, одного за другим, но, по-моему, все они вне подозрений. Разве что господин Эррон… Хотя и от этой мысли, видимо, нужно отказаться. Если, конечно, не поддаться детскому искушению и не поверить, что загадочный незнакомец и в самом деле фантом, призрак, дух.

— И тем не менее этот дух находится в теле и не намерен покидать его.

Халлер откинул темную портьеру. В комнате стало светло. Он вышел на балкон и показал на лужайку.

— Вот там была убита собака, — сказал он.

Он приложил трость к подбородку и прицелился, словно из ружья. — Точно, выстрел был сделан отсюда.

Доктор обвел комнату рукой:

— Найдите ружье, — сказал он.

Жизнь в отеле вдруг утратила свою беспечность. Все было как прежде, но в воздухе словно дрожал неуловимый отзвук несчастья. Гости как будто ничего не замечали. Они веселились, доверчиво наслаждаясь отдыхом. Но и в веселье вкралось нечто неискреннее. День был светлый и ясный, однако людей в больших залах словно охватила печаль, причину которой они не понимали. Так бывает на больших теплоходах, где вдруг начинают ходить слухи о каком-то несчастье — никто ничего не знает, но все шепчутся и подозрительно смотрят друг на друга, пытаясь понять, что же случилось.

Уже днем стало ясно, что гостей занимает происшествие, которое ночью встревожило многих. Те, кто слышали ночные крики, начали шептаться по углам. На вопросы гостей хозяин отеля отвечал надменной улыбкой, которая должна была означать, что все это не имеет никакого значения. Однако именно эта улыбка на бледном от бессонной ночи лице Гордера напугала гостей еще больше. Пошел слух, что в три часа ночи кто-то из гостей проснулся от звука выстрела, сделанного, по-видимому, из револьвера. Этого гостям тоже не объяснили, и чувство, что от них что-то скрывают, только усилило их растерянность. По строгому распоряжению хозяина отеля оркестр после обеда исполнял только веселые мелодии и танцы. Звуки танго наполнили залы, но их легкомысленное настроение лишь подчеркивало страх, охвативший гостей.

Гордер отозвал в сторону инженера Халлера.

— Вы должны помочь мне, — сказал он. — Боюсь, что нас ждут большие неприятности.

Пробило четыре. Господин Эррон еще не вернулся из своей прогулки по лесу.

С Гордером опять произошла заметная перемена. Халлер весь день с интересом наблюдал за ним.

Хозяин отеля рано занял свое обычное место в холле. В безупречном костюме, заложив руки за спину, он стоял у нижней ступеньки лестницы и приветствовал всех входящих и выходящих гостей. С этого места он как полководец наблюдал за всеми передвижениями.

Отсюда ему были видны гости, собиравшиеся компаниями у входа или у стойки портье. Гордер всех дружески приветствовал. Это был его пунктик, подчеркнутая вежливость хозяина отеля означала, что он начеку, что он оберегает покой своих постояльцев и что в его поведении нет ни неуместной навязчивости, ни подхалимства. Гордеру потребовалось много сил и энергии, чтобы достичь своего высокого положения, оно не было дано ему от рождения. Но в этот день ему было трудно играть взятую на себя роль. Он весь побледнел от напряжения и с трудом скрывал, как его раздражают мелочи, которые он обычно устранял одним движением руки.

Халлер обменялся с ним несколькими ничего не значащими фразами вроде: «Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?» или «Какая нынче великолепная погода!»

Похоже, ему хочется все бросить, сбежать и где-нибудь спрятаться, с улыбкой думал инженер.

Подобно театральной королеве, фру Александра несколько раз величественно проплыла между колоннами. На ней было старомодное платье странного фасона. Спокойная улыбка и надменность фру Александры казались вымученными. Гости решили, что у хозяйки отеля усталый вид. Портье объяснил им, что она страдает мигренями. Фру Александре не удалось скрыть свою подавленность и раздражение. Какое-то несогласие, которое угадывалось между Гордером и его женой, только подтверждало догадку гостей, что в отеле не все благополучно.

В начале вечера Гордер не выдержал и обратился к инженеру. Халлер понял, что хозяин отеля принял это решение не без мучительных колебаний. Он выглядел несчастным, растерянным и попросил Халлера о помощи. Инженера охватило сострадание к этому измученному человеку, утратившему былое величие. Его высокомерия как ни бывало.

— Вы спали сегодня ночью? — спросил Гордер.

— Вообще-то, нет, — признался Халлер, — но я чувствую себя великолепно. Сон только расслабляет.

— Тогда вы, наверное, слышали выстрел из револьвера?

— Нет, я ничего не слышал.

— А ваш друг?

— И он тоже.

— Но двое гостей решительно заявляют, что проснулись ночью от выстрела. Они занимают комнаты 115 и 112.

— Которые расположены над коридором Д?

— Да. Вы тоже слышали об этом?

— Кое-что слышал. Гости целый день об этом шептались. Вы заметили, что атмосфера в отеле стала очень тревожной?

По лицу Гордера скользнула гримаса боли, но он не ответил на вопрос Халлера.

— Как я понимаю, выстрел слышали около трех ночи, — сказал он. — В это время мы с вами были в моих апартаментах, которые находятся в другой части здания и, конечно, не могли ничего слышать. Но ваш друг?

— В ту минуту доктор выходил из своей комнаты.

Гордер подозрительно взглянул на инженера.

— Понятно, — пробормотал он. — Но кто-то все-таки стрелял, это бесспорно.

— И кто же?

Гордер сжал голову руками.

— Не понимаю, — с отчаянием проговорил он. — Но это невозможно, невозможно…

— Вы хотите сказать, что у вас есть определенные подозрения?

— К сожалению. Вы знаете генерала фон Братсберга? — вдруг спросил он.

— Старого генерала, который давно вышел в отставку? Да, мы встречались. Милый, старый брюзга, он простоват и страдает от астмы.

Инженер оглядел зал.

— Но его здесь нет, — сказал он. — И раз уж вы о нем заговорили, я припоминаю, что сегодня вообще не видел его.

— Он занимает номер 113, — объяснил Гордер.

— То есть, между 115 и 112. Таким образом… Вы думаете, что стрелял он?

Мимо них проходила небольшая компания, и Гордер замолчал.

— Старый генерал мертв, — прошептал он, когда они снова остались одни.

— Убит? — быстро спросил Халлер.

Гордер вздрогнул при этих словах, и инженер заметил, что он весь дрожит.

— Он мертв, — повторил Гордер. — Больше я ничего не знаю, но рядом с ним лежит разряженный револьвер.

— Куда стреляли, в голову или в грудь?

— Я вообще не заметил, чтобы в него попали.

Халлер схватил директора отеля за руку и потащил по коридору.

Пока они шли, Гордер успел рассказать, как они обнаружили покойника. Их встревожило, что генерал долго не выходит из своей комнаты. К нему постучали, он не ответил. Через некоторое время Гордер вместе с портье взломали дверь. Оказалось, что они тревожились не зря. Генерал лежал мертвый. Гордер, охваченный тревогой, перемежал свой рассказ причитаниями — если об этом станет известно, это навсегда испортит репутацию отеля. Не обращая внимания на его волнение, Халлер подошел к 113 номеру.

Дверь была двойная, как и во всех остальных номерах. Первая дверь была незаперта и потому на ней не было никаких следов взлома. Во внутренней двери был сломан замок. Она была открыта. В комнате у стола стоял портье. Инженер сразу увидел покойника, он был в пижаме и лежал возле кровати. Увидев вошедших, портье по привычке церемонно поклонился, что придало этой страшной картине некий трагикомизм. Растерянное лицо портье было не белое, а пепельно-серое. Усы висели, в глазах метался страх. Халлер наклонился над покойником, быстро осмотрел его и выпрямился.

— Первая ласточка, — сказал он.

— Первая? — повторил хозяин отеля мертвым голосом.

— Откройте окна! — приказал инженер. — Здесь невозможно дышать. Гордер, нервно шаря руками, открыл окна.

Только теперь инженер мог как следует оглядеть комнату. Все, по-видимому, осталось нетронутым, кроме большого одежного шкафа, стоявшего у стены напротив кровати. Зеркало в дверце шкафа было разбито и ковер усыпан осколками.

Инженер поднял армейский револьвер, лежавший рядом с покойником. В обойме не хватало одного патрона.

— Генерала не застрелили, — сказал инженер. — Он даже не ранен. Этим оружием он защищался. Ночью у него кто-то побывал.

— Почему вы так дрожите? — спросил он, глянув на Гордера. — Смотрите, как у вас дрожат руки!

— Это от холода, — помертвевшими губами ответил Гордер. — Не понимаю, почему так холодно. Ветра нет, а воздух просто ледяной… Разве это лето, небо красное от мороза…

— Возьмите себя в руки и позовите доктора! — резко приказал инженер.

— Вашего друга? — заикаясь, спросил Гордер. — Позвать вашего друга?

— Вы отлично знаете, что мой друг такой же врач, как и мы с вами, — нетерпеливо сказал инженер.

Гордер и портье были ошеломлены этим страшным событием. Халлер понял, что если хозяин отеля встретит сейчас кого-нибудь из гостей, его вид напугает их еще больше. Поэтому он послал за врачом портье. Пока они ждали, он тщательно осмотрел комнату покойного. Особенно его заинтересовало разбитое зеркало и осколки, валявшиеся на ковре.

Зеркало было вставлено в дверцу шкафа. В пустом углублении инженер обнаружил хорошо видный след револьверной пули. Пуля прошла через дверь и висевшую в шкафу одежду. Он нашел ее в задней стенке шкафа и легко выковырнул из дерева перочинным ножом. Пуля была того же калибра, что и остальные пули в обойме револьвера. Судя по всему, стрелял сам генерал. Но почему он вдруг выстрелил в зеркало?

Халлер вернулся к покойнику. Труп лежал в прежнем положении. По его позе и по всему остальному, Халлер заключил, что генерал был разбужен чем-то или кем-то, появившемся ночью у него в комнате. Он встал с кровати и схватил револьвер. Незадвинутый ящик тумбочки показывал, где у генерала хранилось оружие. Он выстрелил в сторону шкафа и попал в зеркало. Но потом пришел его черед и он замертво рухнул на пол. Теперь врач должен был установить причину смерти — умер ли генерал насильственной смертью или его жизнь оборвал разрыв сердца.

Что до такой степени могло напугать старого вояку, чтобы он, обычно спокойный и сдержанный, вдруг схватился за оружие? Должно быть, его жизни угрожала опасность? Или у него случились галлюцинации? Может, он что-то увидел в зеленоватой глубине зеркала, какую-то фантастическую игру света и тени, которая вкупе с приснившемся ему кошмаром заставила генерала схватиться за оружие?

Пришел врач, и покойника переложили на кровать. Врач внимательно осмотрел его. Портье вернулся в холл, но хозяин отеля остался в комнате. Очень скоро врач констатировал, что генерал Братсберг умер от апоплексического удара. Пока врач писал заключение о смерти, Халлер продолжал осматривать комнату. Он снова и снова возвращался к шкафу и разбитому зеркалу. Какая-то находка дала неожиданный поворот его мыслям, и он начал осматривать обувь генерала — в комнате было несколько пар башмаков и сапог. Осмотрев их, Халлер попросил Гордера показать ему свои башками. Потом снова позвали портье. Халлер осмотрел и его обувь и убедился, что ни портье, ни врача, ни Гордера не было ночью в комнате генерала. Портье снова отпустили. Халлер продолжал работать, и это еще больше усиливало тревогу.

Наконец, он прочитал написанное врачом заключение о смерти, в котором причиной смерти был назван апоплексический удар.

— Вас не удивляют обстоятельства его смерти? — спросил у врача Халлер. — Револьвер, разбитое зеркало, положение трупа…

— Меня это не касается, — ответил врач. — Меня интересует только причина смерти. Я регулярно осматривал старого генерала и не считаю его смерть неожиданной. Напротив, она естественна и закономерна. Генерал был уже достаточно стар. Некоторые люди склонны к апоплексии, и генерал Братсберг не был исключением из их числа. Апоплексический удар может произойти сам по себе, а может быть вызван и внешними причинами, например, внезапным и сильным волнением. Похоже, что генерал испытал какое-то потрясение. Насколько я понимаю, он перед смертью выстрелил из револьвера. Но это уже не по моей части, это дело полиции.

Услыхав слово «полиция», Гордер испуганно вскочил со стула.

— Полиция, — шепотом повторил он, его трясло. — Полиция… Если сюда явится полиция, это еще больше напугает гостей. Не понимаю, зачем нужна полиция, ведь генерал умер естественной смертью? Вы только подумайте, что станет с моим отелем, если в коридорах вдруг появятся полицейские! Мне заранее страшно.

Халлер с презрением посмотрел на него.

— Полицейские выглядят ничуть не страшнее, чем носилки с трупом, — сказал он.

— Но труп можно вынести ночью, — возразил Гордер. — Я знаю, так делается во всех отелях. Поздно ночью, когда никто этого не увидит.

Гордер говорил быстро и нервно. Глаза его бегали по сторонам. Видно, события последних дней сильно подействовали ему на нервы.

Халлер обернулся к врачу:

— Совершенно ясно, что причиной удара послужило волнение, испытанное генералом.

— Какой-нибудь страшный сон… кошмар, — пробормотал Гордер.

— Посмотрите на его лицо: даже смерть не стерла с него выражения ужаса. Он умер от страха, — сказал Халлер.

— Мне тоже кажется, что лицо покойника свидетельствует о страхе, — согласился врач. — Ему как будто и сейчас еще страшно.

Врач прикрыл генерала белым покрывалом, поклонился и ушел.

Как только Гордер и Халлер остались одни, Гордер беспокойно заходил по комнате. Наконец Халлер схватил его за плечо и заставил сесть в кресло.

— На них нельзя наступать, — сказал он, показывая на осколки зеркала. — Не исключено, что в них кроется разгадка этой тайны.

Но Гордер как будто не слышал его.

— Помогите мне… — жалобно простонал он. — Помогите мне успокоить гостей…

Халлер сел рядом с ним.

— Мне надо кое-что сообщить вам, — он был очень серьезен. — Я многое увидел в этой комнате, чего вы все не заметили. Генерал действительно умер от страха. Когда он ночью проснулся, он обнаружил в своей комнате какого-то человека.

Халлер показал на определенное место.

— Вон там.

— Почему именно там? — беззвучно спросил Гордер.

— Потому что он отражался в зеркале. При слабом свете ночника генерал увидел не его самого, а его отражение. Но оно так испугало генерала, что он схватился за револьвер.

— Как этот человек мог войти в комнату, ведь дверь была заперта? Это невозможно!

— И все-таки он как-то вошел сюда. Прямо из сада. На ковре остались следы садовой земли, — сказал Халлер.

Известие о смерти генерала быстро облетело весь отель. Через час после того, как врач закрыл покойнику глаза, все гости уже знали о том, что случилось.

При других обстоятельствах весть о смерти старого человека не привлекла бы к себе столько внимания, она бы, конечно, приглушила на время жизнерадостность гостей, но о ней бы быстро забыли. Теперь же эта новость пронеслась по коридорам и гостиным отеля, словно порыв ледяного ветра. Гости предчувствовали беду. Их с утра мучил смутный страх. Отель притих. Люди были подавлены — то неотвратимое, чего все боялись, случилось. Смерть явилась в отель.

Именно тогда фру Александра показала, что сохранила свое знаменитое присутствие духа. Поняв, что над отелем нависла угроза, она приготовилась предотвратить беду. Она откровенно рассказала гостям о том, что случилось: старый, страдающий астмой генерал умер от удара, этого давно ждали. Ему было семьдесят пять лет и последние пять лет он жил только на лекарствах. Слава Богу, смерть его была легкой. Тело уже увезли. (Тут фру Александра разрешила себе невинную ложь). Она распорядилась подать чай на большой террасе и благодаря ее неподражаемому юмору страх гостей постепенно развеялся. С большой террасы было видно море, золотистое и тихое. Островки и скалы сверкали, словно покрытые инеем. Большие двери, отделявшие террасу от музыкальной гостиной, были раздвинуты и доносившиеся оттуда сентиментальные мелодии настраивали всех на добрый лад. Никто не мог сравниться с фру Александрой в умении развлекать смешанное общество. Перед ней трудно было устоять. Она по-матерински нежно беседовала с юными девушками, легко завоевывая их доверие. Незамужнее молодые дамы поверяли ей свои огорчения и всегда знали, что она их выслушает. Молодым мужчинам она казалась «чертовски красивой», а пожилых — королевское достоинство, с которым она держалась, заставляло проявлять очаровательную старомодную галантность. Фру Александра умела быстро задать нужный тон и прогнать мысли о мрачном событии. Именно это она и сделала за чаем. Но если бы кто-то увидел фру Александру после чая, он не узнал бы в ней ту светскую даму, которая только что развлекала гостей. Когда она, обойдя залы, пришла в свои апартаменты, она бессильно прислонилась к стене.

— Господи, — всхлипнула она еле слышно, — Господи…

Дама в черном тоже спустилась из своей комнаты и расположилась в темном углу гостиной. Гости уже привыкли к ней, и ее появление никого больше не удивляло. Кое-кому удалось даже немного поговорить с ней, и они были поражены ее мягкой и скромной манерой вести беседу. Говорила она с легким английским акцентом, но совершенно свободно. В тот вечер она по обыкновению сидела и разглядывала немецкие и английские журналы. Среди тех, кому посчастливилось поговорить с ней, был и доктор Бенедиктссон, друг инженера Халлера. Теперь он подошел к ней с последним номером журнала «Иллюстрашун».

— Вы слышали о том, что умер старый генерал? — спросил он у нее.

— Нет, — равнодушно ответила она.

— Ну как же, генерал Братсберг, старик с седыми бакенбардами. Он умер сегодня ночью от удара.

— Ах это тот старый господин! — по-прежнему равнодушно заметила она. — По нему было видно, что долго он не протянет.

Доктора поразило, что она так спокойно отнеслась к этой новости, которая всех других заставила терзаться необъяснимой тревогой. Случившееся ни в малейшей мере не задело ее. Видимо, она не считала себя вправе проявлять интерес к смерти незнакомого ей человека. Благодарно улыбнувшись доктору, принесшему ей журнал, она устроилась поудобней и углубилась в чтение. Трудно было не понять, что ей хочется остаться одной. Доктор отошел.

Короткий разговор доктора с дамой в черном происходил, когда музыканты устроили небольшой антракт. Потом кто-то заиграл на фортепьяно, стоявшем на пустой сцене. Дама в черном бросила на игравшего долгий взгляд и снова стала читать. За фортепьяно сидел господин Эррон. Он только что вернулся с прогулки по лесу, на нем еще был спортивный костюм и на плече висел футляр для сбора растений. Свою английскую шапочку он положил на ковер рядом с собой. Господин Эррон сидел, склонившись над фортепьяно, словно внимательно читал ноты, но на самом деле он импровизировал. В гостиной было слишком темно, чтобы он мог видеть ноты, а ушедшие музыканты погасили зеленые лампочки над своими пюпитрами. Услыхав его игру кое-кто из гостей перешел с террасы в гостиную. Главным образом, дамы, они устроились в полумраке у стен и слушали игру господина Эррона. Он играл с большим чувством, фортепьяно под его руками звучало глуховато и необычно, но это вполне соответствовало необъяснимому восторгу исполнителя.

Инженер Халлер и доктор Бенедиктссон тоже спустились в гостиную. Пушистый ковер заглушал их шаги.

— Удивительный человек, — сказал доктор. — Пришел из леса, где провел весь день, и тут же сел играть. Он даже не переоделся. Уверен, что никто не заметил, когда именно он вернулся. Его замечают только, когда он уже здесь. Что это он играет?

Халлер покачал головой.

— Не знаю, — ответил он. — Давайте пройдем мимо и посмотрим на ноты.

Они медленно прошли мимо фортепьяно. Григ — «Весна». Но играл господин Эррон что-то совсем другое. Он мечтательно склонил голову на бок и прикрыл глаза, пальцы его летали над клавишами. Вдруг доктор, словно чем-то заинтересовавшись, наклонился над фортепьяно и зажег лампочку под зеленым абажуром. Белый свет залил клавиши и руки игравшего.

Господин Эррон прервал игру резким аккордом. Он только сейчас заметил инженера и доктора. Вскочив, он схватил свою шапку.

— Спасибо за внимание, но избавьте меня от таких неожиданностей.

Он горько улыбнулся, обнажив зубы. Они были такие же белые, как клавиши.

— Спасибо за внимание, но избавьте меня от таких неожиданностей, — повторил он и ушел.

— Я обнаружил кое-что интересное, — прошептал доктор. — Вы обратили внимание на его руки?

— Нет.

— Не заметили бурых пятнышек у него на пальцах?

— Нет, наверное, это от сигарет?

— Это не никотиновые пятна, — возразил доктор. Они похожи на давно засохшую кровь. У дамы в черном на пальцах тоже такие пятна.

Никто из гостей не заметил маленькой сцены, разыгравшейся между доктором и господином Эрроном. Все решили, что господину Эррону просто надоело играть и потому он закончил свою импровизацию этим режущим слух аккордом. Странности господина Эррона всегда вызывали интерес у гостей, особенно у дам — в его игре было что-то необъяснимое, она угнетала, но не слушать ее было невозможно. Две дамы попытались задержать господина Эррона у двери и попросили его продолжить игру, но он лишь коротко бросил на ходу:

— Весьма сожалею, сударыни!

Инженер и доктор продолжали беседовать, словно ничего не случилось. Они говорили о господине Эрроне. В конце разговора доктор сказал:

— Я весь день думал об этом странном человеке, и конечно у меня возникли кое-какие подозрения. Он играет отнюдь не для того, чтобы понравиться дамам. Тут что-то не ладно. Пусть мы не можем доказать, что он и есть тот таинственный незнакомец в высоких сапогах, который являлся сюда ночью, но зато мне удалось обнаружить связь между ним и дамой в черном. Эти бурые пятна на пальцах…

— От крови… — Халлер улыбнулся.

— Как вам угодно. — Доктор пожал плечами. — Да, они похожи на запекшуюся кровь. Такие же бурые.

— Но ведь кровь легко смыть.

— В том-то и дело. Они только похожи на запекшуюся кровь.

— А вот ваше другое наблюдение определенно подтверждает, что между дамой в черном и господином Эрроном есть некая связь. Они, безусловно, знают друг друга, хотя и не подают вида. Я тоже заметил, как они обменялись взглядом при встрече, почти незаметным, однако весьма выразительным.

— Это еще ничего не означает.

— Возможно. Но дело не только в этом. Они прибыли в отель в один день и из одного и того же места.

— Ну и что, большая часть гостей приезжает из столицы. Это может быть чистое совпадение.

— Однако я узнал от портье, что они оба заранее заказали себе определенные номера. Господин Эррон заказал по телеграфу номер 234 и просил срочно ответить, сможет ли он его получить. Дама в черном просила оставить для нее номер 242. Тоже по телеграфу. И тоже просила срочно ответить, свободен ли он. То есть, они оба хорошо знали отель и существующие в нем правила и потому оба заказали определенные номера на одно и то же время.

— Наверное, они уже отдыхали здесь и им понравились именно эти номера.

— Портье говорит, что не отдыхали.

— Портье сам здесь недавно.

— Но я спрашивал у фру Александры. Она решительно отрицает, что видела раньше этих людей. Весьма решительно. «Никогда! — воскликнула она. — Я никогда не видела этих людей!»

Доктор задумался.

— Получается, что с этими номерами связанна какая-то тайна, — сказал он.

— Пока нам следует помнить, что обе эти комнаты находятся в старой части отеля, — сказал Халлер. — И обе они расположены недалеко от коридора Д.

Через некоторое время доктор занял свой наблюдательный пост в шезлонге под деревьями. Он просидел там весь день, и даже когда наступили сумерки, продолжал сидеть в шезлонге. Над зеленой изгородью можно было видеть его шляпу. Так день за днем он создавал образ человека, который, невзирая ни на что, наслаждается покоем и сладостью безделья.

Халлер наблюдал, как портье вешает объявление на одной из колонн холла. В этих объявлениях гостям обычно сообщалось расписание поездов, перечислялись потерянные и найденные вещи, указывалось время приема врача и тому подобное. На этот раз объявление было не совсем обычное и, вешая его, портье задумчиво качал головой.

— Прошли старые добрые времена, — проговорил он. — Нынче никто не знает, чем кончится день.

Гостей просили не заходить далеко в лес. В лесу хозяйничают браконьеры, они застрелили одного лесника. Прогулки по лесу не запрещались, но гостей предупреждали, что старая война между лесниками и браконьерами вспыхнула с новой силой и гостям следует соблюдать осторожность.

Халлер вдруг живо заинтересовался этим объявлением.

— Кто вас попросил его повесить? — спросил он у портье.

— Господин Фалкенберг, лесничий.

— Он был здесь?

— Да, он уже ушел. Он не может отлучаться надолго.

Портье выглянул в открытую дверь.

— Впрочем, он еще здесь, накачивает шину велосипеда, — сказал он.

Лесничий был молодой человек в спортивных брюках и легкой зеленой куртке. Его охотничья собака, вытянув голову, принюхивалась к запаху, доносившемуся из леса. Халлер всегда оставлял свою фуражку и трость на вешалке в холле. Он быстро надел фуражку, опустил пониже козырек и подошел к лесничему. Когда он похлопал его по плечу, лесничий быстро выпрямился и от удивления чуть не уронил велосипед. Собака тихо зарычала.

— Осторожней, пожалуйста, — предупредил его Халлер. — Меня здесь никто не знает.

Лесничий был поражен.

— А я только что с телеграфа, — сказал он. — Отправил вам телеграмму. И вдруг вы уже здесь, хотя сюда из столицы два дня пути.

— Делайте вид, что не знаете меня, — сказал инженер. — За нами могут наблюдать из отеля.

Он махнул рукой, словно спрашивал дорогу. Лесничий кивнул.

— Я пойду с вами, — предложил Халлер.

Они пошли по дороге. Лесничий вел велосипед.

Когда отель скрылся из глаз, Халлер сказал:

— Пожалуйста, запомните, что я живу здесь под именем инженера Халлера. Я приехал несколько дней назад и никак не ожидал, что встречу здесь старого друга. Вы идете домой?

— Да. Мой дом стоит в лесу.

— Прекрасно.

— Мне надо многое рассказать вам, — сказал лесничий.

Неожиданно он остановился и с облегчением воскликнул:

— Слава Богу, что вы уже здесь!

— Разве все обстоит так серьезно?

— Да, — ответил лесничий. — Моей жизни угрожает опасность.

Пройдя примерно час по лесной дороге, они подошли к дому лесничего. Небольшой белый дом был окружен цветущим садом, это был настоящий райский уголок.

Друзья продолжали беседовать у крыльца. Пожилая служанка вышла из дома и поздоровалась с инженером. Лесничий распорядился насчет ужина, и она снова ушла в дом.

За оградой сада на открытом склоне паслись коровы и две лошади.

— Эту землю я арендую, — объяснил лесничий. — А дальше снова начинается лес и тянется на десятки километров во все стороны. Днем отсюда видно шпиль на доме нашего хозяина. Здесь тихо и пустынно, но когда открывается охотничий сезон лес оживает.

— Должно быть, в лесу много дичи? — спросил Халлер. — Я вижу это по вашей собаке.

— За этот год я потерял уже трех собак, — горько вздохнул лесничий. — Их убивают браконьеры. В этих людях сообразительность поразительно сочетается с жаждой мести.

Друзья обошли усадьбу. Лесничий поздоровался со своими работниками, которые, закончив дневные дела, курили трубки и беседовали.

— Йорген Хромой заходил к вам? — спросил лесничий. — Мы встретили его в лесу.

— Нет, — ответил один из работников. — Не так давно он прошел мимо со своей собакой, но к нам не зашел.

— Значит, того человека, которого мы встретили по дороге сюда, зовут Йорген Хромой? — спросил Халлер, когда они уже сидели за ужином.

— Да, я не хотел говорить о нем в лесу. Там никогда не знаешь, не прячется ли кто-нибудь за деревьями.

— Вид у него неприятный, — заметил инженер. — Когда он вдруг вырос перед нами в самой чаще, я подумал, что именно так и должен выглядеть браконьер. Молчит, смотрит исподлобья, неслышная поступь…

— Нет, он как раз — лесник, но лесником он стал сравнительно недавно. Во времена моего предшественника он был кузнецом в деревне и, без сомнения, браконьерствовал во всю. Он очень хитрый и поймать его было невозможно. Мой предшественник предложил хозяину, чтобы тот взял его в лесники. Вам ли не знать, что в прежние времена самых опасных и умных преступников брали на работу в полицию. Хозяин согласился, и теперь Йорген Хромой наш лучший лесник. Нынче браконьеры боятся его также, как раньше боялись лесники. Они не раз охотились на него, однажды один меткий браконьер прострелил ему ногу, вот он и хромает с тех пор. Я доволен его работой, но никак к нему не привыкну. В нем как будто еще жив старый преступник. Он всегда молчит и старается не попадаться на глаза.

Халлер достал записную книжку и что-то записал.

— Теперь у меня сложилась довольно полная картина, — сказал он. — Я составил себе что-то вроде карты, на которой отмечены все лесные дороги и близлежащие усадьбы. Насколько мне известно, у вас четыре лесника. Где живет Йорген Хромой?

Лесничий показал:

— Его дом стоит к отелю ближе других, однако расстояние отнюдь не маленькое.

— Вот городок. Он находится у железной дороги. Там, я полагаю, живет большая часть браконьеров?

Лесничий пожал плечами:

— Кто знает? Вы забыли про берег, где живут рыбаки. Их дома стоят далеко друг от друга — никто и не услышит, если там кто-то выстрелит. Браконьер может прийти откуда угодно и незамеченным уйти обратно.

Халлер еще раз проглядел свои записи.

— Лесник Эневолд был убит 16 марта выстрелом в затылок. Вы уверены, что это был не случайный выстрел?

— Абсолютно уверен. В тот день у хозяина была охота, однако охотники находились далеко от того места, где произошло несчастье. Местной полиции удобно считать, будто Эневолд стал жертвой случайного выстрела, но вы сами знаете, что такое провинциальная полиция. Это дело расследовал старый, давно вышедший в отставку тюремщик.

— В среду на прошлой неделе в вас тоже стреляли, когда вы возвращались домой. Вы сказали, что пуля просвистела у вас перед лицом.

— Верно.

— Я записал время, когда это случилось, чтобы не забыть. Но почему вы считаете, что в вас стрелял один из браконьеров? Какой им интерес убивать вас?

— Это связано с убийством лесника. Я лично расследовал это дело и допрашивал людей, и в городке и в рыбацких поселках. Хоть я и действовал крайне осторожно, об этом стало известно… Вы себе даже не представляете, до какой степени местные жители покрывают друг друга. Большая часть из них честные и работящие люди, но тем не менее почти все старались что-нибудь скрыть или же испуганно уклонялись от разговора. Скажут «да» или «нет» и уставятся в потолок. Поди пойми, кто из них что знает. Мне казалось, будто я пробирался в густом тумане. Однако выстрел в среду убедил меня, что меня боятся и что я испугал как раз тех, кого нужно. Но от этого мне не легче: моей жизни угрожала и продолжает угрожать опасность. В отчаянии я отправил вас телеграмму. Мы старые друзья, и я надеялся на вашу помощь. Но я не имел понятия, что вы живете в отеле, что Асбьёрн Краг уже здесь. Могу я называть вас вашим настоящим именем, когда нас никто не слышит?

Асбьёрн Краг подошел к камину, в котором весело горели корни можжевельника. Лесничий нервно ходил по комнате.

— Странное место, — сказал Асбьёрн Краг. — Я приехал в отель, чтобы расследовать некое преступление, которое выходит за рамки одной страны. Но здесь разыгрались таинственные события и отодвинули его в тень. Сейчас меня гораздо больше занимает смерть одного из гостей.

Он заговорил тихо, словно обращаясь к самому себе:

— Для меня здесь все ново. Сама среда здесь дает почву для убийства и других преступлений. В отеле дело поставлено по-европейски, много аристократов, иностранцев… А местность тут пустынная — глухие леса, труднодоступный берег, примитивные жители. Тут все словно пронизано предчувствием бед и несчастий. Даже погода способствует этим смутным предчувствиям. Чем объясняется этот недобрый, непроходящий холод? Ведь уже давным-давно должно было начаться лето. А сегодня вечером опять холодно.

Он протянул руки к огню. И вдруг сказал:

— Мне надо вернуться в отель. У вас есть экипаж?

— Конечно. Сейчас я прикажу его заложить. Но разве вы не останетесь у меня ночевать?

— Нет, мне надо вернуться.

— Я поеду с вами. Сейчас я распоряжусь.

Лесничий уже взялся за ручку двери, но Краг остановил его вопросом:

— Вы знакомы с господином Эрроном, он натуралист и живет в отеле?

— Эррон?

Лесничий повторил имя. Нет, он не знает такого. Никогда не видел этого человека и не слыхал его имени.

Асбьёрн Краг в двух словах описал его. Когда он назвал футляр для сбора растений, лесничий встрепенулся:

— Правильно, я несколько раз видел его в лесу. Похоже, он изучает растения и насекомых. Он всегда ходит около озера.

Краг снова вынул свою карту и что-то в ней отметил.

— Озеро находится посередине между вашим домом и отелем? — спросил он.

— Да, примерно.

— Вы разговаривали с ним?

— Раз или два перекинулись парой слов. Он вообще-то немногословен и производит странное впечатление. Я понял, что он предпочитает одиночество, и оставил его в покое. Значит, его фамилия Эррон? Он англичанин?

— Не знаю. Во всяком случае, говорит он без акцента.

— Вот как?.. Вы его в чем-то подозреваете? — растерянно спросил лесничий.

— Нет, нет, — быстро ответил Краг. — Просто он живет в отеле. Очень странный человек. Скажите, вы видели хоть раз, чтобы он укладывал растения в футляр?

— Честно говоря, нет.

Краг засмеялся.

— Что же он ищет в лесу, этот современный следопыт? — спросил он. — Ну, я думаю, нам пора ехать.

На какое-то время он остался в комнате один. Веселость на его лице уступила место озабоченности. Он внимательно изучал свою карту, словно прикидывал расстояние между различными точками. Потом стал рассматривать фотографии, висевшие на стене. Это были семейные портреты и фотографии, сделанные на память о студенческой жизни в столице, две из них были сделаны во время службы в армии. Но были здесь и фотографии, снятые уже в лесничестве, — замок хозяина в разных ракурсах, фотографии собак, лошадей и несколько больших снимков охотников, среди которых Краг узнал двух представителей королевской семьи. Пока он все это рассматривал, старая служанка убрала со стола. Она оказалась любительницей поговорить, и Краг, умевший задавать нужные вопросы, узнал у нее, что в скором времени ее хозяин собирается жениться. Свадьба состоится в столице, но когда молодые приедут сюда, их встретит сам хозяин и все его работники с факелами и криками «ура». Пока же это еще тайна. Благодаря этому сообщению Краг лучше понял, почему лесничий в преддверии свадьбы вдруг стал опасаться за свою жизнь — события последних дней напугали его.

Услыхав, что экипаж подъехал к дому, он оделся и вышел на крыльцо. Ночь была ясная, как зимой, лунный свет слепил глаза. Цветущие яблони были словно присыпаны снегом. У подножия склона на освещенном лугу темнели силуэты коров. Иногда их рога вспыхивали золотом, было очень тихо, стук копыт лишь подчеркивал тишину. Контраст между серебристым светом луны и глубокими черными тенями придавали этой картине какую-то средневековую таинственность.

Экипаж стоял перед крыльцом. Это была легкая охотничья двуколка. Лесничий уже сидел в ней, держа вожжи. У ног лошади бегал большой дог. Легко и беззвучно двуколка покатила по мягкой дороге и вскоре скрылась в лесу.

Друзья почти не разговаривали. Внимание лесничего было поглощено все время петлявшей дорогой, а Краг просто наслаждался неожиданной поездкой по лесу. В Скандинавии такие леса встречаются нечасто, но чем дальше на юг, тем их больше, и они тянутся на многие километры. Дорогу обступили высокие лиственные деревья, раскинувшие над ней ветви, через которые было видно ночное небо. Непроницаемый лес на мгновение расступался перед двуколкой и снова смыкался, как только она проезжала. Сладко пахло свежей листвой, от земли и палых листьев тянуло кисловатым холодом. Этот приятный лесной холод сохраняется в лесах даже летом. Лунные лучи проникали сквозь зеленую крышу и повисали на листьях. Двуколка точно скользила по воздушному серебру. Один раз лесничий натянул вожжи.

— Вот оно, это место, — сказал он.

— А что в нем особенного? — спросил Краг, словно очнувшись.

— Здесь в меня стреляли. — Лесничий показал кнутом. — Я стоял там. Пуля оцарапала кору на дереве.

— Я ничего не вижу, — сказал Краг. — Мне трудно ориентироваться в лесу. Я как будто сижу в глубоком колодце. Поехали дальше.

Они молча продолжали путь. Вскоре вдали показались открытые поля. Неожиданно лошадь остановилась, и сопровождавший их дог два раза гавкнул.

— Лошадь дрожит, — сказал лесничий. — Вы что-нибудь видите?

Он наклонился вперед и всматривался в темный лес.

— Нет, ничего, — равнодушно ответил Краг.

Лесничий ударил лошадь кнутом, она рванулась вперед и в сторону. Двуколка съехала в придорожную канаву.

— Лошади часто пугаются по ночам, — сказал лесничий. — Может, дорогу перебежал какой-нибудь зверь. Собака уже успокоилась…

Но как только они выехали из леса и впереди уже показался большой темный отель с редкими освещенными окнами, в лесу справа грянул выстрел. Громкий, отчетливый выстрел из охотничьего ружья. Двуколка снова остановилась.

— Вперед! — нетерпеливо крикнул Краг. — Гоните в отель!

Дог лесничего скрылся в лесу. Под ногами у него шуршали листья, он лаял на весь лес и, чем дальше был дог, тем громче он лаял.

Раздался новый выстрел, и все стихло.

Лесничий растерянно вглядывался в лесной мрак. Он хотел соскочить с двуколки, но Краг удержал его.

— Не теряйте голову, — сказал он лесничему. — Поезжайте в отель.

Следующий выстрел может предназначаться уже нам.

Лесничий прислушался.

— Они застрелили мою собаку, — сказал он.

— Это еще неизвестно.

— Но я ее больше не слышу.

В лесу было тихо. Только слабо шуршали листья.

Краг тоже прислушался, потом сам тронул вожжи. Через несколько минут двуколка выехала на посыпанный гравием двор отеля и остановилась недалеко от крыльца.

Краг и его друг быстро соскочили на землю. Лесничий отбежал немного назад и свистнул, но в лесу по-прежнему было тихо.

Он несколько раз позвал собаку, она не отозвалась. Он уже собрался бежать за ней в лес, но Краг удержал его.

— Это безумие, — сказал он. — Вы тоже хотите получить пулю? Если собаку застрелили, вы не оживите ее, подвергая опасности свою жизнь. Странно, что ничего не слышно. Куда делся стрелявший? Ночь такая тихая, что мы должны были слышать его шаги.

Он увлек лесничего в тень, падавшую от здания.

— Здесь опасно, — сказал он. — Если это безумец, мы на освещенном месте будем для него прекрасной мишенью.

В отеле захлопали окна. Вскоре отворилась входная дверь и на крыльцо вышел Гордер в темном костюме, он был без шапки. Краг подошел к нему.

Казалось, Гордера не удивили ни выстрелы, ни появление во дворе «инженера». Он подозрительно смотрел на Крага.

— Чья это лошадь? — спросил он.

— Лесничего Фалкенберга. А вот и он сам. Разве вы не знакомы?

— Вы не раз видели мою двуколку, — сказал лесничий.

Гордер молча подозрительно посмотрел на них, сперва на одного, потом на другого, словно хотел сказать, что они незаконно вторглись в его владения.

— Значит, это была ваша двуколка и ваши голоса, — тихо проговорил он. — Я вас слышал.

— В какой стороне? — быстро спросил Краг.

Гордер показал:

— Там, где дорога выходит из леса.

— А где вы сами были в это время?

— В отеле.

— Но тогда вы должны были слышать и выстрелы. Сегодня опять стреляли.

Гордер кивнул.

— Да. Два раза.

— По-моему, стреляли в лесу недалеко от сада, — сказал Краг.

— Вы ошибаетесь, — сердито возразил Гордер. — Я был в южном крыле и знаю, что стреляли не там..

Он показал, в какой стороне стреляли.

— Или вы думаете, что я не знаю свои владения? — обиженно проговорил он.

— Кто же это мог стрелять?

— А об этом вы спросите у лесничего. В лесу он хозяин.

Лесничий снова поглядел на лес.

— Думаю, на этот раз они убили мою собаку, — пробормотал он.

— Вы сами расклеили объявления, предупреждающие, что ночью в лесу опасно, вам бы первому и проявить осторожность. — Гордер говорил медленно, неторопливо, не так, как обычно. Казалось, он пьян.

На двор вышли еще несколько человек. В том числе и портье. Он уже заснул, но выстрелы разбудили его. Пришел шофер и два работника. Все растерянно смотрели на лес. Лесничий попросил, чтобы кто-нибудь пошел с ним искать собаку, однако ни у кого не было такого желания. Люди испуганно жались друг к другу. Искать в темноте бесполезно, считали они.

Краг обратил внимание, что хозяин отеля уже не опасается, как бы новое происшествие не напугало гостей. Он невозмутимо и недвусмысленно дал понять, что происшествия на чужой территории его не касаются. Но в отеле все было тихо, лишь в нескольких окнах южного крыла зажегся свет.

Не успел Гордер отослать своих людей по домам, как во дворе появились еще двое. Из отеля один за другим вышли доктор Бенедиктссон и господин Эррон.

Господин Эррон держался вызывающе, и это сразу бросалось в глаза.

— Дайте мне ваш фонарик, доктор, — сказал он, как только они подошли ко всем. — Мне хочется посмотреть на лица этих людей.

Доктор Бенедиктссон зажег фонарик и протянул его господину Эррону, тот высоко поднял руку и по очереди поднес фонарик сперва к лицу Крага, потом — лесничего, одного из работников и, наконец, Гордера.

— Вы все сами на себя не похожи! — Он засмеялся. — Может, это от смешанного освещения? Теплый свет от фонаря, холодный — от луны… Должен признаться, господин Гордер, что вы выглядите хуже всех. Вы похожи на утопленника, долго пролежавшего в воде.

В дребезжащем смехе господина Эррона было что-то зловещее. Он словно радовался, что его слова привели всех в замешательство. Работники отошли от него подальше.

— И кто же из вас убийца? — неожиданно спросил господин Эррон. — Хочется взглянуть на него. Я люблю смелых людей.

— Какой убийца? — растерялся Краг. — О чем вы говорите?

— Разве вы не слыхали выстрелов?

— Слыхали.

— Это стреляли в меня, — заявил господин Эррон.

— Но ведь вы были в отеле?

— Да.

— А стреляли в лесу.

— Почему же в лесу? — удивился господин Эррон. — Стреляли в меня, и не из леса, а из сада. Убийца стоял в саду. Я сам видел его в окно.

— Вы ранены? — спросил Краг.

— Нет, но пуля разбила большое зеркало в моей комнате.

Опять пуля.

Лесничий думал только о своей собаке. Он узнал в господине Эрроне человека, который собирал в лесу растения, и поскольку эксцентричные манеры господина Эррона не располагали в его пользу, лесничий не очень вслушивался в его слова. Он счел его не совсем нормальным. Вместо того, чтобы слушать о разбитом зеркале, он уговаривал работников пойти с ним в лес и поискать собаку. Лошадь лесничего отвели в конюшню, а ему самому предоставили на ночь свободную комнату.

Тем временем все направились в номер господина Эррона. По пути доктор Бенедиктссон рассказал о том, что случилось:

— Я читал у себя и уже собирался лечь спать, как услыхал первый выстрел. Мне показалось, что стреляли в лесу, где-то между хозяйственными постройками и морем.

— Это невозможно, — возразил Гордер. — Стреляли в лесу позади отеля. Я только что вернулся после обхода и точно знаю, где стреляли.

— И что дальше? — Краг повернулся к доктору Бенедиктссону.

— Я вышел на балкон, чтобы узнать, в чем дело, но свет в комнате погасил, чтобы лучше видеть.

— Или чтобы не оказаться удобной мишенью на светлом фоне, — смеясь, вставил господин Эррон. — Очень разумно с вашей стороны. Надо запомнить на будущее.

— Пожалуйста, потише, — Гордер начал нервничать. — Мы можем разбудить гостей. В этом коридоре живут весьма важные особы.

Доктор продолжал, не обращая внимания на господина Эррона:

— Когда я вышел на балкон, я услыхал собачий лай и второй выстрел. Потом все стихло. По-моему, второй выстрел был сделан из револьвера. Во всяком случае, на этот раз точно стреляли в стороне хозяйственных построек, у меня создалось впечатление, что стрелявший побежал к собаке, чтобы поскорей пристрелить ее. Потом я услыхал шум подъехавшего экипажа и вышел в коридор. Там я столкнулся с господином Эрроном, который тоже вышел из своей комнаты.

— А теперь слушайте, что случилось со мной! — оживился господин Эррон. Он шел в середине группы и размахивал руками. Краг остановил его, за ними остановились и все остальные.

— Если я правильно вас понял, доктор, — сказал Краг, — вы встретили господина Эррона в этом коридоре?

— Совершенно верно, вот его комната.

— Как был одет господин Эррон, также как сейчас?

Господин Эррон посмотрел на свою одежду. На нем был светло-серый полосатый летний плащ. Плащ был застегнут на все пуговицы, потому что господин Эррон был без галстука. На ногах у него были коричневые башками с пряжками.

— Нет, — ответил доктор. — На нем была домашняя бархатная куртка, отделанная шнуром.

— Совершенно верно, я сидел и курил. Но при чем тут моя одежда?

— А при том, что мне это важно, — отрезал Краг. — И что же господин Эррон сказал вам, когда вы с ним встретились в коридоре?

— Сказал, что в него кто-то стрелял. Господин Эррон был взволнован, как премьер-министр, которому удалось избежать покушения. Он привел меня в свою комнату, показал, где пуля попала в зеркало и где был он сам, когда грянул выстрел. Мы решили, что нам следует спуститься вниз. Я слышал, как подъехал экипаж и знал, что на дворе есть люди. Господин Эррон снял куртку и надел плащ.

— Джентльмен не выходит из дома в домашней куртке, — заметил господин Эррон.

Он толкнул дверь своей комнаты и пропустил всех к себе. Комната выглядела примерно так же, как в то утро, когда Краг осматривал ее вместе с доктором Бенедиктссоном, если не считать того, что большое зеркало было разбито и ковер усеян осколками. Краг и доктор переглянулись. Странное совпадение, совсем недавно точно так же было разбито зеркало старого генерала, тоже вставленное в дверцу шкафа. Теперь разбитое стекло обнажило дерево. Пуля оставила в нем круглое отверстие.

Господин Эррон бурно жестикулировал, показывая свою комнату. Он сидел и курил. Балконная дверь была открыта. Вдали послышался шум экипажа. Нельзя сказать, что его это заинтересовало, но от нечего делать он вышел на балкон, чтобы узнать, кто приехал.

— Я стоял, опершись руками о перила, и смотрел в темноту.

Краг подошел к открытой балконной двери.

— Господин Эррон, на фоне освещенного окна вы были великолепной мишенью. Вы не боитесь, что тот человек залег где-нибудь в кустах и по-прежнему целится в вас?

Господин Эррон невольно вздрогнул и отступил в глубину комнаты. Потом внимательно оглядел всех присутствующих.

— Нет, — сказал он вдруг. — Нет, не боюсь.

Краг вышел на балкон, чтобы по отверстию пули в дверце шкафа и месту, где стоял господин Эррон, определить, откуда был сделан выстрел.

— Нет сомнений, что человек, который стрелял в вас, стоял в саду, недалеко от опушки, но довольно далеко от хозяйственных построек. Вы ошиблись, господин Гордер, он не мог быть в саду за отелем. Оттуда он не видел бы эту часть дома и не мог бы целиться в господина Эррона.

— Я не мог ошибиться, — тихо проговорил Гордер и покачал головой. — Я хорошо слышал, что стреляли именно оттуда.

— Факты этому противоречат, — сказал Краг. — К тому же, господин Эррон видел стрелявшего.

— И к тому же, — вмешался Эррон, сверля взглядом хозяина отеля, — я больше не верю в способность господина Гордера правильно оценивать случившееся. На него слишком тяжело подействовали последние события. Посмотрите, как он побледнел и весь дрожит.

— Мне просто холодно, — возразил Гордер. — Ведь я без шляпы.

— Неужели? И вы дрожите от холода?

— Я не дрожу! — Гордер с отвращением отвернулся от господина Эррона.

— Как выглядел убийца? — спросил Краг.

Господин Эррон подвел Крага к балконной двери.

— Выдумаете, на таком расстоянии можно разглядеть человека, стоящего под деревьями? Я видел только тень, и она тут же скрылась в лесу.

— А потом вы услыхали второй выстрел?

— Сперва лай собаки, а потом уже второй выстрел.

Краг повернулся к остальным:

— Я слышу в лесу голос лесничего, — сказал он. — Идите и помогите ему искать собаку. Мне надо поговорить наедине с господином Эрроном. Если, конечно, он не имеет ничего против.

— Конечно, нет, — господин Эррон держался с большим достоинством. — Но прежде мне бы хотелось узнать, кто вы. Если не ошибаюсь, вы из полиции?

Краг утвердительно кивнул.

Господин Эррон попросил его сесть.

— Я сыщик, — сказал Краг. — Здесь я отдыхал, но моему отдыху помешали некоторые обстоятельства.

Он назвал себя и спросил:

— А кто вы?

Господин Эррон с явным интересом выслушал все, что ему сообщил Краг. Он сидел, наклонившись к столу, и смотрел Крагу в глаза. На губах у него играла странная усмешка, он покачивал ногой в башмаке с серебряной пряжкой. В комнате он снял плащ и снова надел бархатную куртку, отделанную толстым шнуром. Во всем его облике было что-то свободное, раскованное, что снова заставило Крага сравнить его с артистом.

— Значит, вы полицейский, — медленно и задумчиво проговорил господин Эррон. — Я так и думал. По-моему, мне пришло это в голову, когда я поймал на себе ваш холодный, внимательный взгляд. Но это очень кстати. Заявляю вас, что меня хотели убить.

— Вы забыли ответить на мой вопрос, — сказал Краг. — И я повторяю его вам. Кто вы на самом дёле?

Господин Эррон всплеснул руками и ткнул пальцем себе в грудь.

— Моя фамилия Эррон, я ученый, — ответил он.

— Я не верю, что это ваша настоящая фамилия.

— Вот как? — Казалось, господина Эррона немало позабавили эти слова. — Обожаю все необычное, — сказал он. — Мне даже понравилось, что меня пытались убить, но еще больше мне нравится, что вы сомневаетесь в моей личности. А между тем я вполне серьезно занимаюсь наукой и именно потому, что глубже других проник в тайны малых существ, человеческая жизнь представляется мне бесконечно скучной. Это заставляет меня приукрашивать действительность. Признаюсь, мне не чужда поза и я люблю окружать себя ореолом загадочности. Казаться интересным. Это несложно, особенно там, где много немолодых, романтических дам, которым нечем заняться. Такова моя суть. Кажется, это называется сплином?

Эррон говорил, словно актер, играющий во французском водевиле. Он упивался собственными словами. Краг снова не мог понять, кто передним, человек, повредившийся в уме или ломающий комедию.

— Можете телеграфировать в Оксфорд, — продолжал господин Эррон, — и вам сообщат, что мистер Эррон два года назад защитил докторскую диссертацию на тему «Изоляция фторосодержащих газов».

— Но это еще не доказывает, что тот доктор Эррон и вы — одно и то же лицо.

Господин Эррон задумался.

— Вы правы, — согласился он. — Но других доказательств в настоящее время я вам представить не могу. И даже не смею спросить вас, не удовлетворит ли вас мое честное слово?

Он снова лукаво взглянул на Крага и со смехом откинулся в кресле, очень довольный собой.

— Зачем вы приехали сюда? — спросил Краг.

— Отчасти, чтобы отдохнуть, отчасти, чтобы продолжить свою работу. Я сейчас изучаю жизнь муравьев, это чрезвычайно интересно, обычных темно-коричневых европейских муравьев, Iasius niger Linnй, которые строят…

— Вы здесь когда-нибудь уже были?

— Нет, я только читал, что здесь очень красиво. Меня, правда, не очень привлекает красота природы, но я люблю многолюдье, а люди предпочитают отдыхать в красивых местах.

— Как вы сами объясняете сегодняшнее нападение на вас?

Господин Эррон потер лоб, словно только теперь задумался об этом обстоятельстве.

— Нет. — Он покачал головой и сконфуженно посмотрел на Крага. — Нет, я могу только констатировать, что меня хотели убить. Могу даже представить себе, как рассказывают об этой сцене в моем клубе на Пиккадилли. Но объяснить этого не могу. Мы, ученые, к сожалению, часто плохо разбираемся в обычной жизни.

— У вас есть враги?

— Враги? Конечно, и довольно много. Я вам доверяю и потому расскажу о своих подозрениях, которые возникли у меня уже давно…

Он наклонился к Крагу и прошептал:

— Я уже давно подозреваю, что доктор Джеймс Хьюбер, который изучал жизнь муравьев в Аллеганских горах, питает ко мне отнюдь не дружеские чувства. Вы слышали об особых американских муравьях Formica ехсес-toides? Так вот, доктору Хьюберу не удалось в своих исследованиях достичь тех же результатов, что мне, и я уже давно подозреваю, что он ненавидит меня из зависти.

— Но ведь его здесь нет? — заметил Краг.

— Здесь? — воскликнул господин Эррон. — Разумеется, нет! Что за нелепость! Доктор Джеймс Хьюбер все еще находится в Аллеганских горах.

— Вы меня не поняли, — мягко сказал Краг. — Меня интересует, не мог ли в вас сегодня стрелять кто-нибудь из ваших врагов?

— Вы имеете в виду этот загадочный выстрел из ружья? Мне это тоже очень интересно! Но вообще-то, находить преступников — это ваша обязанность. Что вы сами думаете об этом деле?

— Думаю, что вы наводите тень на плетень, — сказал Краг. — Несете вздор и, как спрут, затемняете все вокруг своей персоны.

Господин Эррон встал и удивленно уставился на Крага.

— Для чего мне темнить? — спросил он.

— Можно предположить, что вы опять уступили своему желанию привлечь к себе внимание. Вам хочется казаться интересным.

Господин Эррон громко засмеялся.

— Вы так думаете? — Он успокоился и снова сел. — В таком случае вы преувеличиваете мой сплин.

— Однако, — невозмутимо продолжал Краг, — за последние двое суток в отеле произошло несколько загадочных событий. И все они непостижимым образом связаны с вами.

— Несомненно, только что моя жизнь находилась в опасности. И я слышал о смерти старого генерала.

— И о том, что его зеркало было разбито точно так же, как ваше?

Господин Эррон бросил взгляд на свое разбитое зеркало:

— Я этого не знал. Странно… Зеркало… Непонятная страсть. Я думал, что это стреляли в меня. Вы меня разочаровали. А кто стрелял в зеркало генерала?

— Возможно, сам генерал.

— Вот как? Перед смертью?

— Да.

— Но зачем?

— В зеркале он увидел что-то, что его напугало. Генерал умер от страха.

— Странно. А что он увидел в зеркале?

— Если вы слышали о смерти генерала, вы, возможно, слышали и о таинственном существе, которое в последние ночи посещает отель?

— Нет.

— Господин Гордер называет его привидением, призраком.

— Что вы хотите этим сказать? Я не ребенок.

— Безусловно. Думаю, что генерал увидел в зеркале именно этого призрака.

— Откуда вам это известно? Вы тоже видели это привидение?

— Нет. Но я мог констатировать, что это не призрак, а живое существо.

— Каким образом?

— Я обнаружил его следы. А призраки следов не оставляют.

— Где вы нашли следы?

— Сначала в саду под окном личных апартаментов господина Гордера.

— Мне показалось, вы говорили…

— А потом я нашел такие же следы в комнате генерала.

Господин Эррон вдруг стал очень серьезным. Он погладил свою черную, шелковистую бороду и сказал:

— Осмотрите, пожалуйста, и мою комнату. Может, вы и у меня найдете те же следы.

Краг огляделся по сторонам и взглянул на осколки зеркала, рассыпанные по ковру.

— Думаю, что их здесь нет, — сказал он. — Это противоречило бы здравому смыслу. Вы видели у себя это таинственное существо?

— Нет.

— Вполне возможно, что это он стрелял в вас из сада.

— Через открытую балконную дверь? В мое зеркало? Значит, это просто сумасшедший, и все мое прекрасное приключение окажется глупой выдумкой. Вы меня разочаровали.

— Не надо разочаровываться — ваше прекрасное приключение не выдумка, потому что стреляли именно в вас, — сказал Краг.

— Человек из сада, привидение?

— Да. Он или кто-то другой.

— Но что его заставило стрелять именно в меня? — нетерпеливо спросил господин Эррон. — Вы полицейский, что вы предполагаете?

— По-моему, этот случай — лишь звено в целой цепи непонятных событий, — уклончиво ответил Краг.

— Звено в цепи?

Краг встал, подошел к шкафу и начал осторожно водить ногой среди осколков зеркала.

— Я чувствую, что между всеми этими событиями есть определенная связь, — сказал он. — Но пока не могу ее обнаружить.

Он вдруг пристально взглянул на господина Эррона:

— Вы ведь тоже не лишены любопытства? — спросил он.

— Нет, к сожалению, я не любопытен, — ответил Эррон. — А почему вас это интересует?

— Потому, что вы тоже смотрите, нет ли у вас на полу среди осколков садовой земли. Я видел, как вы напряглись.

Господин Эррон ответил не сразу. Наконец он снова засмеялся.

— Не понимаю, почему вы все время смеетесь? — раздраженно буркнул Краг. — Что тут смешного?

Господин Эррон схватил коробку с сигарами и предложил ее Крагу. Это были мягкие голландские сигары. Краг закурил.

— Я же сказал, что я человек веселый, — объяснил господин Эррон. — И меня всегда забавляет непоследовательность человеческого мышления. А если бы мы нашли здесь следы садовой земли, что тогда? Ведь вы считаете, что генерал увидел в своем зеркале отражение человека из сада, не так ли? И от страха, не долго думая, схватил револьвер и выстрелил в него. Мало того, вид этого человека так потряс его, что он свалился замертво.

Господин Эррон взял свою трость и пошевелил ею осколки.

— Предположим, вы обнаружили у меня следы садовой земли, — сказал он. — Тогда вы должны сделать вывод, что я тоже увидел в зеркале нечто чрезвычайно страшное и сам выстрелил в зеркало, другими словами, я солгал вам. Но ведь вы сами слышали, откуда стреляли. И еще, как вы объясните, зачем мне понадобилось давать ложные показания?

Не отвечая господину Эррону, Краг продолжал молча осматривать пол. Господин Эррон внимательно наблюдал за ним.

— Нет, я тоже не вижу здесь следов садовой земли, — сказал наконец Краг.

— Тоже не видите? Что вы хотите этим сказать?

— То, что и вы искали ее. Я тоже не нашел здесь следов садовой земли.

Они посмотрели друг на друга. Потом господин Эррон задымил сигарой, словно пытался скрыть лицо в клубах сигарного дыма.

— Вы ищите то, чего здесь быть не может, — сказал он.

Краг подошел к шкафу, открыл дверцу и начал вынимать оттуда одну вещь за другой.

— Жаль ваше платье, — равнодушно заметил он. — Оно пострадало, но, думаю, починить его не составит труда. Пуля от ружья оставляет маленький след. Она прошла тут. И вот тут.

Краг показал на одежде следы от пули. Господин Эррон молча кивнул, соглашаясь с ним. Видно, пострадавшая одежда не очень огорчала его.

Вынув всю одежду, Краг нашел в стенке шкафа застрявшую в ней пулю. Он осторожно вынул ее перочинным ножом, потом отнес к столу и положил на блюдо под лампой.

— Вы хорошо разбираетесь в стрелковом оружии? — спросил он у ученого.

— Не очень, но все-таки я понимаю, что эта пуля была выпущена из английского охотничьего ружья.

Господин Эррон сдвинул очки на лоб и начал разглядывать пулю через кулак, точно смотрел в микроскоп.

— Английское охотничье ружье, — повторил он, — современной системы. Может быть, даже Честерфильд.

— Совершенно верно, — согласился Краг.. — Знаменитая модель 1910 года. Каждый опытный охотник знает это ружье. Оно дорогое и очень надежное.

Краг завернул пулю и спрятал в бумажник.

— Во всяком случае, это интересно, — сказал он. — Браконьеры не стреляют из Честерфильда 1910 года.

— Браконьеры? — удивился господин Эррон. — Неужели вы действительно думаете, что это дело рук браконьеров?

— Некоторое время думал. Но находка этой пули убедила меня, что я ошибался. Когда мы найдем ружье, мы найдем и того, кто стрелял.

— Объясните, почему вы подозреваете браконьеров? — спросил господин Эррон.

— Это похоже на несколько загадочных случаев, которые произошли здесь в последние дни, — ответил Краг. — Я уже говорил вам об этом. На первый взгляд они никак не связаны друг с другом, но было бы странно, если бы они были вызваны разными причинами и не соединялись в единую цепь.

— Вы опять думаете о призраке?

— Да. Давайте будем называть его призраком, — задумчиво сказал Краг. — Поймите, я приехал сюда, не предполагая, что мне придется столкнуться здесь с чем-то столь необычным. И вдруг этот случай с собакой.

— Которую застрелили ночью под окнами отеля?

— Да, как раз под вашим окном. Заметьте это. И как раз на том месте, где должен был стоять человек, стрелявший в вас сегодня ночью. Хозяин отеля, господин Гордер, встречает какого-то призрака и боится, что он, вернее некие таинственные обстоятельства, могут повредить репутации его отеля. Он обращается ко мне за помощью, но после того, что случилось в коридоре Д, всеми силами старается помешать мне расследовать это дело. Эту явную непоследовательность я объясняю тем, что за это время господин Гордер сделал для себя важное открытие.

— Очевидно, он обнаружил, что призрак — вовсе не призрак, а…

— А живой человек, — быстро договорил за него Краг. — Вы совершенно правы, господин Эррон.

— И кто же этот человек?

— Это человек из сада, тот самый, кого старый генерал увидел в своем зеркале.

— И тот, который стрелял нынче в мое окно, — быстро сказал господин Эррон.

— Нет. На этом месте цепь обрывается. Сегодня стрелял уже другой человек.

— Другой… — задумчиво пробормотал господин Эррон и снова окутал себя клубами сигарного дыма. — А браконьеры? Какое место в этой истории занимают браконьеры?

Краг не ответил. Он смотрел в открытое окно и вслушивался в ночь.

— Вы что-нибудь слышите? — тоже прислушиваясь, спросил господин Эррон.

— Да, какой-то шум, — ответил Краг. — Шум и голоса.

Он взглянул на часы. Было около трех.

— Они отсутствуют уже полчаса, — заметил он. — Наверное, сейчас трудно найти собаку.

— Вы думаете, что ее убили? — спросил господин Эррон.

— Не сомневаюсь. Стреляли два раза. Первая пуля предназначалась вам, но стрелявший промахнулся. Вторая пуля предназначалась собаке.

— Невинное животное. — Господин Эррон отвел глаза в сторону. — И наверное очень ценной породы?

Kpar громко засмеялся.

— Какая неискренность! — воскликнул он. — А что вы сами сделали бы на месте убийцы? Пощадили собаку? Он был вынужден ее застрелить.

Краг откинул штору и вышел на балкон. Господин Эррон последовал за ним. Из леса отчетливо слышались голоса. Один что-то спрашивал, другой отвечал. Крагу показалось, что он узнал взволнованный голос лесничего. Было похоже, что лесничий отстал от своих спутников.

— По-моему, они там напали на след, — сказал господин Эррон.

Краг кивнул. Он показал рукой на темный массив леса с его островерхим частоколом, заполнивший половину небесного свода.

— Одного я слышу в той стороне, — сказал он. — А другого — в той. Они там устроили облаву.

Голоса удалялись в лес. Они нарушали тишину ночи. Она словно посылала людям загадочные сигналы, перелетающие с места на место. А между этими удалявшимися сигналами находился человек, которого они преследовали. Краг вернулся в комнату и удобно расположился в кресле.

— Нам остается только ждать.

Господин Эррон насторожился:

— Вы думаете, они найдут его? — спросил он.

— Похоже, на то. Во всяком случае, они напали на след, а в такой темноте это очень трудно.

Господин Эррон стоял посредине комнаты и задумчиво поглаживал бороду.

— Браконьер, — бормотал он. — Почему вдруг браконьер?

— Вас удивляет, что браконьер стрелял в ваше окно? Вы этого не ждали?

— Нет. Решительно ждал.

— У вас никогда не было недоразумений с этими людьми?

— Нет.

— И с другими тоже?

— И с другими тоже, насколько я знаю.

— Тогда тем более странно, что кто-то стрелял в вас.

— Да, очень. Вы правы.

Краг все время наблюдал за господином Эрроном. От его внимания не укрылось, что господин Эррон вдруг стал каким-то рассеянным. Словно его осенила догадка, и он пытался осмыслить ее.

Наконец он сел напротив Крага, наклонился к нему и спросил с любопытством:

— А эта история с браконьером сочетается с вашей цепью?

— Я же сказал вам, что моя цепь еще не замкнулась, — раздраженно ответил Краг. — У меня есть только отдельные звенья — выстрелы, следы в саду, непонятное поведение хозяина отеля, смерть старого генерала и тот таинственный незнакомец, который приходил ночью в коридор Д. Пока это никак не связано друг с другом, но я не сомневаюсь, что между этими событиями есть некая связь. Мне ясно, что все они имеют одну общую причину, иначе просто не может быть. Скорей всего, это одно событие, которое распалось на несколько эпизодов. И браконьеров следует рассматривать в связи со всем остальным. Иначе нельзя объяснить, зачем они оказались так близко от отеля именно в эти ночи? Кроме того, в этих таинственных браконьерах есть что-то зловещее, и это тоже объединяет их с другими событиями. Это все разные стороны одной и той же загадки — лес, сад, окрестности отеля, сам отель… Весь этот темный весенний ландшафт дышит преступлением. Оно неожиданно явилось сюда. Совершенно неожиданно! Скажите, господин Эррон, вы видели объявление, предупреждающее о браконьерах?

— Нет, — с недоумением ответил ученый.

— Людей предупреждают, чтобы они не ходили в лес после наступления темноты. Между лесниками и браконьерами идет настоящая война, в моего друга, лесничего Фалкенберга, уже стреляли. Поэтому здесь и повесили это объявление. Вполне возможно, что убийца по ошибке пустит пулю в невинного человека, приняв его в темноте за своего врага. В темноте так легко ошибиться!

Заметив, что господин Эррон не спускает с него глаз, Краг замолчал. Этот неподвижный, горящий взгляд снова заставил Крага задуматься, не душевно ли больной человек его собеседник.

— Я понимаю… прекрасно понимаю… — заикаясь, прошептал господин Эррон. — Какой-нибудь роковой выстрел может попасть и в меня, и в вас, и в любого из лесников. Предположим убили бы вас… Нет, предположим убили бы меня и утром в лесу нашли бы мой труп, значит, считалось бы, что это дело рук браконьеров, ведь верно?

— Что вы хотите этим сказать? — сдержанно спросил Краг.

— Хочу сказать, что тогда считалось бы, что меня убил один из браконьеров.

— Безусловно.

Господин Эррон вскочил. Краг не мог больше видеть его лица, попавшего в тень от абажура. Господин Эррон низко опустил голову.

— Конечно… конечно… — шептал он, потом прошелся по комнате, остановился и проговорил, будто взвешивая каждое слово: — Браконьеры… браконьеры…

Вдруг он вздрогнул и поднял руку:

— Слушайте!

На дворе послышались голоса, и сквозь опущенную штору замелькал красноватый свет.

Краг быстро выглянул в окно. Внизу двигались тени. Один из людей держал в руке факел.

— Его схватили, — сказал Краг. — Давайте спустимся вниз.

Когда Краг и господин Эррон спустились вниз, пришедшие были уже у крыльца. Один из работников высоко поднимал можжевеловый факел. На лицах людей плясали красноватые отсветы. Среди них был широкоплечий, высокий человек, одетый, как одевались местные крестьяне, — мягкая, надвинутая на глаза, шляпа, тужурка, застегнутая на все пуговицы, сапоги с высокими голенищами. На плече у него висело ружье, руки он держал в карманах тужурки. Лица его было не видно. Рядом стояли доктор Бенедиктссон, лесничий и хозяин отеля со своими людьми. Это были молодые работники, они испуганно молчали. У одного из них был факел. Доктор держал приведенного за руку, лесничий, присев на корточки, снимал ошейник с мертвой собаки. Он негромко бранил идиота, убившего его собаку, и грозил кулаком человеку с ружьем. Хозяин отеля держался поодаль. Горящий факел придавал этой сцене что-то трагическое.

Сначала Краг и господин Эррон ничего не видели в темноте. Лесничий встал:

— Невероятно, но он даже не дал себе труда убежать, а спрятался под густой елью. Я споткнулся о него. Тогда он пустился наутек и нам пришлось гнать его, как зверя, пока мы не схватили его.

— Вы слышали шум? — испуганно спросил Гордер у Крага, думая явно о покое гостей, а не о том, что случилось.

Краг взял факел из руки работника и осветил лицо человека, приведенного лесничим. Ему было около пятидесяти, может, немного меньше. Черты лица у него были правильные, но он производил неприятное впечатление — смуглый и черноволосый, как цыган. По его лицу трудно было понять, о чем он думает, на неподвижном лице живыми были только глаза. Маленькие, колкие глазки, характерные для простоватых или скрытных людей, постоянно перебегали с одного лица на другое, выдавая ту особую крестьянскую настороженность, которая могла означать, что человек не понимает, в чем дело, и потому держится начеку.

— Как тебя зовут? — спросил Краг.

— Это Уве Кузнец, — ответил за него лесничий. — Он живет в деревне.

Тем временем к Уве Кузнецу подошел господин Эррон. Несколько минут он смотрел ему в лицо. Под его взглядом глаза Уве забегали еще больше.

— Но ведь это обычный крестьянин, — удивился господин Эррон. — Могу поклясться, тут какое-то недоразумение.

Хозяин отеля пересек двор и зажег свет в большом доме, где жили работники. Ему не хотелось, чтобы шум на дворе побеспокоил гостей. Да и вообще он считал, что лучше продолжить допрос в помещении, где было светло.

Только в доме Краг заметил неестественную бледность Гордера. По его одежде было видно, что он еще не ложился. На нем были толстые башмаки и гамаши. Словно он только что вернулся или, напротив, собрался в дальнюю прогулку. Обычно Гордер по вечерам надевал фрак, но сегодня на нем был спортивный костюм. Краг отметил это, быть может, лишь потому, что никогда не видел Гордера в спортивном костюме.

В зале с высоким потолком горели три лампы. Длинный стол, обычно стоявший посередине, вместе со стульями был сдвинут в угол — вечером здесь были танцы. Вошедшие не сели, а, как и во дворе, продолжали стоять, сбившись в кучку. Доктор Бенедиктссон по-прежнему держал Уве Кузнеца за руку. Переступив порог зала, Уве снял шляпу. Он с большим интересом разглядывал присутствующих. Особенно его внимание привлек господин Эррон в дорогой бархатной куртке с вышивкой и желтых домашних туфлях. Господин Эррон доброжелательно кивнул ему, и Уве как будто удивился этому. Но вообще он был по-прежнему невозмутим и в ожидании вопросов, по обыкновению простых людей, внимательно разглядывал на потолке дырки от гвоздей и следы от мух. Понять этого человека было не просто.

— Почему вы не забрали у него ружье? — сердито спросил лесничий. — Мало он уже причинил бед?

— Вам-то я никакой беды пока не причинил, а ружье пусть висит, где висит, — ответил Уве в той особой манере, в какой обычно разговаривают эти люди.

— Откуда ты шел? — спросил Краг.

— С берега.

— Что ты делал ночью в лесу?

— Щеп домой. Я живу в деревне. Лесом идти ближе, чем по дороге.

— Почему, ты стрелял?

— А я вроде и не стрелял.

Даже этот ответ был прикрыт обычной крестьянской осторожностью.

— Дай мне твое ружье.

Это была двустволка.

— Оба ствола заряжены, — сказал Уве, протягивая ружье Крагу.

Краг взвесил ружье в руке и обратился к господину Эррону.

— Вам знаком этот тип ружья? — спросил он. — Обычное охотничье ружье, не так ли? Совсем не похоже на наши английские ружья?

Господин Эррон согласился.

— Стрелял кто-то другой, — сказал он.

— То, что оба ствола заряжены, еще ни о чем не говорит, — вмешался Гордер. — У него было время снова зарядить их.

К ним подошел лесничий.

— Я осмотрел рану на черепе у собаки, — сказал он. — По-моему, ее убили из револьвера. На это больше похоже.

— Я его обыскал. Другого оружия у него нет, — сказал доктор Бенедиктссон, все еще державший Уве за руку.

— Он мог выбросить револьвер, — опять вмешался Гордер. — Уверен, что мы найдем его в лесу, когда рассветет.

Краг не мог сдержать улыбки.

— Тут что-то не сходится, — сказал он. — Вы считаете, что нашли убийцу, но в окно господина Эррона стрелял не он.

Несмотря на то, что загадка казалась неразрешимой, именно в ту ночь во время странного допроса в доме для работников, Крагу начала открываться истинная суть событий. Может, этому способствовало то, что там собрались люди, представлявшие разные звенья этой таинственной цепи. До того Крагу не удавалось собрать все воедино. Теперь же эти случаи как будто персонифицировались, и он мог допрашивать всех одновременно. Даже сам зал в доме для работников был чем-то похож на убогое помещение для допросов в уездном городишке. Желтые, как в казарме, стены, задернутые занавески, белые лавки и стол, задвинутые в угол. Участники ночной драмы расселись кто где. Особые обстоятельства случившегося, а также позднее время невольно наводили на всех необъяснимую жуть. Краг сидел на низком табурете посредине залы. Уве Кузнец, на которого падали все подозрения, стоял перед ним спиной к большому открытому очагу. Он сразу смекнул, что здесь всем руководит Краг, и поэтому теперь его внимание было приковано только к нему. Молчаливый, с обветренным лицом и маленькими глазками, бегавшими, как у загнанного животного, он словно олицетворял собой все тайны леса. Его грубая одежда была пропитана запахом деревьев и лесной почвы. Справа от него, на одной из лавок, сидел Гордер и от нетерпения покачивал ногой. Он пытался изобразить на лице высокомерную улыбку, которая должна была показать, что он только от нечего делать позволяет себе участвовать в этой шутке. Краг не сомневался, что этот бледный человек, с трудом скрывавший свое волнение, был непосредственно связан со всем, что случилось в отеле в последнее время. Крики в коридоре главного здания, загадочный призрак… Надменность Гордера была всего-навсего маской. День назад Краг видел это лицо, искаженным от ужаса и злобы. Доктор Бенедиктссон стоял рядом с Уве (он наконец отпустил его руку). Он тоже был одним из звеньев в этой цепи событий, не зря он день за днем сидел в шезлонге у южного крыла отеля. Только благодаря ему в этой цепи появилась дама в черном с вечно опущенными глазами, скользившая среди пестрой толпы гостей, как олицетворение горя или несчастья. И наконец, господин Эррон, ученый биолог. Он был причастен тайне, связанной с убитой собакой. Выстрел в его окно, следы в саду, смерть старого генерала — может быть, он со своим странным, полубезумным взглядом и был той самой ужасной тайной, которая явилась сюда, чуть не убила фру Александру, принесла горе ее мужу, непостижимым образом убила старого генерала и отравила отдых всем гостям? Кто он, собственно, такой?. Уж не для того ли, чтобы подчеркнуть случайность и необычность этой встречи, он присутствовал здесь в своем чуть ли не карнавальном наряде? У Крага мелькнула мысль, что тут собрались все звенья. Оставалось только соединить их. Если бы он мог угадать, какие мысли бродят в головах этих людей, ему бы, возможно, открылась связь между отдельными событиями. Краг понимал, что стрелял не Уве Кузнец. Продолжать допрос не было смысла. Но Краг надеялся, что если он заставит этих людей говорить, ему откроется правда.

— Почему ты не вышел, когда тебя звали? Почему прятался под деревьями?

Уве украдкой бросил взгляд на лесничего.

— Здесь нас всегда в чем-нибудь подозревают. Лучше держаться подальше.

— Этот человек не раз попадался на браконьерстве, — коротко объяснил лесничий.

— Когда это было! — буркнул Уве.

— Что ты делал на берегу?

— Навещал брата. Он рыбак.

Краг вопросительно взглянул на лесничего, тот кивнул, подтверждая слова Уве.

— И оттуда до деревни действительно ближе пройти лесом, чем по проселку?

— Да. Проселком гораздо дальше.

— А ходить лесом не запрещено?

— Пока еще нет.

— Мне легко проверить, говоришь ли ты правду, — сказал Краг. — Достаточно спросить у твоего брата. А если он скажет, что вечером тебя у него не было?

— Значит, он солжет, — ответил Уве.

— Зачем ты брал с собой ружье?

— Но ведь на птицу охота не запрещена.

— Ты был недалеко от отеля, когда раздались выстрелы?

— Да, Близко.

— Ты их слышал?

— Ясное дело, небось не глухой.

— Может, ты был рядом с тем местом, откуда стреляли?

— Судя по звуку, недалеко.

— Сперва выстрелили из ружья, так? А потом из револьвера?

— Похоже, что так, похоже, что из револьвера тоже стреляли.

— Ты видел того, кто стрелял?

Уве ответил не сразу, глаза у него забегали, потом он снова уставился на гвозди в потолке.

— Человек не может видеть в темноте, — сказал он наконец.

— Но разве стрелявший не был освещен луной?

Уве тяжело вздохнул:

— Я никого не видел.

— Отвечай на вопрос! — Лесничий был раздражен уклончивостью Уве. — Ты видел того, кто стрелял?

Краг движением руки остановил лесничего.

— А коляску лесничего? — спросил он.

— Нет. Но я слышал, как она ехала.

— И узнал ее по шуму колес?

— Да.

— Он старается не попадаться на глаза, — заметил лесничий.

— Но когда коляска выехала на главную дорогу, ты должен был ее видеть?

— Тогда увидел.

— Значит, должен был видеть и того, кто стрелял, — с завидным равнодушием сказал Краг.

Уве попался в расставленную ему ловушку:

— Так ведь он стрелял не в коляску, а в окно отеля, — сказал он.

Уве помедлил, прежде чем произнес эти слова. Все замерли от напряжения. Он чуял опасность, но его примитивный крестьянский ум не сразу обнаружил ее. Уве ответил и попался. Лесничий громко засмеялся. Господин Эррон, онемев от удивления, смотрел на беднягу, а по лицу Гордера прошла гримаса боли, словно его огорчил недостаток хитрости, характерный для жителей этих мест. Уве быстро обнаружился что проговорился, но не мог сообразить, когда именно. Его устремленный в потолок взгляд выражал глубокую задумчивость.

— Значит, ты должен был видеть и того, кто стрелял, — миролюбиво повторил Краг.

— Никого я не видел.

— Разве ты не сказал нам сейчас, что он выстрелил в окно отеля?

— Верно, он целился в том направлении. (Теперь Уве сообразил, каким образом выдал себя, и попытался исправить положение. Он стал нервничать, и Краг хотел успокоить его своим дружелюбным тоном.)

— Если ты видел, куда было направлено дуло ружья, ты не мог не видеть того, кто стрелял, — объяснил он.

Уве вертел в руках шляпу.

— Тень я, может, и видел, — согласился он.

— И узнал ее?

— Нет, не узнал, — быстро сказал Уве.

— Но это был мужчина?

— Верно, мужчина.

— Ты лежал, когда он стрелял?

— Когда раздался первый выстрел, я упал на землю, а потом так и остался лежать.

— Но ведь ты видел, что он стреляет в окно, почему же ты не закричал?

— В таких случаях крика лучше не поднимать, — неохотно ответил Уве. — Нас, деревенских, не касается, что делают люди, которые живут здесь. К тому же, я знал, что лесничий где-то рядом.

— Я понимаю, что кричать опасно, — сказал Краг. — Ты испугался?

Уве ответил обиняком:

— Прежде чем лечь, я снял ружье с плеча.

— Ты видел лицо того, кто стрелял?

— Нет! — почти испуганно воскликнул Уве. — Говорю же, я видел только тень!

— Но сначала ты сказал, что вообще никого не видел.

— Тень — это еще не человек, — стоял на своем Уве. Краг как будто переменил тему разговора:

— Если ты часто охотишься, у тебя должно быть хорошее зрение, — заметил он.

— Да уж какое есть.

— А далеко от рыбацкого поселка до того места, где стреляли?

— Полчаса ходьбы.

— Примерно так, — подтвердил лесничий.

— Значит, у тебя было время привыкнуть к темноте?

— Зачем мне привыкать, я и так хорошо вижу.

— Тогда почему ты называешь человека тенью? Ты что, даже не пытался его разглядеть?

— Нет, не пытался.

Краг улыбнулся:

— Может, в нем было что-то необычное?

— В лесу всегда все кажется странноватым.

— Он был освещен луной?

— Нет, тогда бы я его разглядел. Он стоял на опушке, а иногда прятался за деревья.

— Тебя не удивило, что он стрелял в окно отеля?

— А меня это не касается.

— Ты не заметил, куда он попал?

— Да, по-моему, никуда. Стекло не разбилось. И я не слыхал, чтобы пуля ударилась о стену.

— Что он сделал потом?

— Ушел в лес.

— А дальше?

— Потом прибежала собака.

— Ты ее видел?

— Нет, только слышал. Она продиралась сквозь кусты.

— И он ее пристрелил?

— Нет, не сразу.

— Как это понимать?

— Да уж и не знаю, как вам объяснить, — неуверенно сказал Уве. — Ведь я больше не видел даже его тени. Он просто исчез. Но, думаю, собака подбежала к нему. Потому что она перестала лаять. Только тихо рычала. А потом и рычать перестала.

— Что же, по-твоему, произошло? Ведь это странно.

— А то нет! Наверное, он поговорил с собакой.

— Ты хочешь сказать, что стрелявший знал эту собаку?

— Откуда мне знать? — Казалось, Уве доставляет удовольствие отвечать вопросом на вопрос.

— Ты слышал, как он говорил с собакой?

— Да, он говорил шепотом.

— Ты лежал так близко, что слышал даже шепот?

— А я не глухой.

— Он пытался успокоить собаку?

— Думаю, так.

— Ну, а потом?

— Потом раздался выстрел.

— Он застрелил собаку?

— Выходит, так, но я ничего не видел.

— Из револьвера?

— Да, по-моему. Судя по выстрелу, это был револьвер.

Лесничий взволнованно вскочил.

— Как все просто, — пробормотал он. — Теперь я понимаю, почему у нее дырка в черепе. Собака стояла рядом, она его знала.

Лесничий внимательно смотрел на Уве.

— Чужому она вцепилась бы в горло. Этот человек говорит правду.

Лесничий подошел к окну. Видеть он ничего не мог. Он просто смотрел в темноту.

Краг снова повернулся к Уве.

— А куда потом делся стрелявший?

— Не знаю. Видел только, что он побежал.

— Куда?

— Прочь из леса.

— Но куда? В каком направлении?

— Он побежал в отель, — ответил Уве.

Все вздрогнули. Лесничий быстро обернулся. Господин Эррон в своей домашней куртке, принюхивался, словно хищник, почуявший добычу. Гордер быстро подошел к Уве:

— Ты уверен, что он побежал в отель?

Кузнец поежился, снова оказавшись в центре внимания. Он мучительно напрягался, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего.

— После второго выстрела из леса выбежала тень, — медленно проговорил он. — Это был мужчина. Он побежал к отелю. А вот входил ли он внутрь, этого я сказать не могу. Его заслонили постройки, и больше я его не видел. Он ли стрелял или кто другой, не знаю. Я этого не видел.

— Ты осторожничаешь, — сказал Краг, начиная терять терпение. — Ведь ты понимаешь, что никого другого там не было.

— Да, вряд ли там был кто-то еще, — согласился Уве.

Стало тихо, все были заняты своими мыслями. У Крага родилась слабая догадка, однако и этого было достаточно, чтобы холод сжал его сердце.

Все по-разному отнеслись к тому, что сказал Уве. Краг поверил его словам. Остальные — нет. Но и среди тех, кто не поверил, единства не было. Одни считали, что все это ложь, другие увидели в его рассказе принятое у крестьян смешение правды и лжи. Этого мнения решительно придерживался и лесничий.

Именно об этом они и говорили в доме для работников после допроса Уве. Когда стало ясно, что допрос больше ничего не даст, Уве на время отпустили. Но ружье у него отобрали. Ему предложили переночевать с работниками — утром они решат, что с ним делать.

Краг хотел, чтобы на всякий случай Уве был рядом. А чтобы он не убежал, Краг заверил его, что бояться ему нечего и что его ни в чем не подозревают.

Как только Уве ушел, Краг подробно расспросил о нем лесничего.

Уве жил в деревне и пробавлялся случайными заработками. Кузнецом его звали потому, что он был сыном кузнеца. Чаще всего он работал у местных торговцев. Иногда ходил в море с рыбацкой артелью брата. Он имел славу лучшего охотника и знатока леса, несколько раз его ловили на браконьерстве. Никаких других преступлений за ним не числилось, но браконьерство и отсутствие определенных занятий не прибавляли ему уважения, как в деревне, так и во всей округе. Он всегда производил впечатление человека замкнутого и робкого.

— Ну что ж, — сказал Краг, — это не придает достоверности его словам, но, тем не менее, я не сомневаюсь, что он сказал правду. Он и не мог иначе вести себя при таких обстоятельствах. К тому же мы знаем, что стрелял не он. Отверстие от пули в дверце шкафа не соответствует калибру его ружья. (Господин Эррон хотел вмешаться, но поданный ему Крагом знак заставил его замолчать. Господина Эррона удивило, что Краг, говоря об отверстии, оставленном пулей в дверце шкафа, ничего не сказал о том, что эта пуля лежит у него в кармане.)

— К тому же, — продолжал Краг, — лесничий считает, что собаку застрелили из револьвера, и даже больше, что она знала человека, который ее убил. Поведение Уве в лесу представляется мне совершенно естественным. Он боялся, что его увидят, и потому спрятался, ведь он знает, что его всегда подозревают в браконьерстве. Он упорно отрицает, что видел стрелявшего, но это означает лишь то, что он боится оказаться впутанным в это дело. У этих людей врожденный страх перед судом, и Уве Кузнец не исключение. Несмотря на его сомнительную репутацию, он произвел на меня хорошее впечатление.

Возражения присутствующих показали Крагу, что у всех сложилось разное мнение о ночном эпизоде. В словах одного он уловил злорадство, у другого — звучали нотки страха, у третьего — обида. Присутствующие не только противоречили друг другу, но и намерения у них были, по-видимому, разные. Один хотел скрыть то, что другой, напротив, пытался сделать очевидным. Все это помогало Крагу приблизиться к истине. Он с большим вниманием выслушивал каждого.

— Мне тоже кажется, что Уве в основном говорил правду, — сказал лесничий. — Если бы моя собака, подбежала к тому месту, где он лежал, она бы вцепилась ему в горло. Тут он не лжет. А вот дальше… Думаю, с ним был кто-то еще, с револьвером. Там было два человека, это точно. Уве Кузнец не пойдет ночью в лес с ружьем, если у него нет на уме браконьерства.

— Ну хорошо, а зачем ему понадобилось стрелять в окно ни в чем неповинного человека?

— Может, все объяснилось бы очень просто, если б мы схватили его спутника. Надо послать за ленсманом, пусть отправит Уве в тюрьму.

— Я тоже не верю рассказу Уве, — сказал Гордер. — Я так устал от этого ночного бдения и так расстроен, что мне трудно объяснить ход моих мыслей. Но я ему не верю.

Гордер говорил с трудом, хрипло, и этот хриплый голос вместе с мертвенной бледностью лица почему-то создавали впечатление, будто он от чего-то защищается. Что для него это вопрос жизни и смерти.

Неожиданно подал голос и господин Эррон. Он стоял, широко расставив ноги, и слегка покачивался, руки он прятал в карманах своей расшитой домашней куртки. В шелковистой бороде поблескивали белоснежные зубы, он насмешливо улыбался. Краг даже наклонился, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Оно светилось злорадством. По сравнению с бледным, замкнутым Гордером господин Эррон из-за этой улыбки казался воплощением жестокости. Краг молчал и наблюдал за обоими.

— Я тоже имею право высказать свое мнение, как никак, а стреляли именно в меня, — насмешливо произнес господин Эррон, обращаясь к Крагу. — Почему, сударь, вам так хочется оспорить показания этого браконьера? Все, что он сказал, точно соответствует тому, что видел я. Вам бы хотелось характеризовать это как случайный, неосторожный выстрел. Или нет? Но ведь стреляли в освещенное окно, находящееся в середине фасада. Это было покушение на убийство, сударь. Я вышел на балкон и меня хотели убить. Попытка не увенчалась успехом. Наверное, убийца был плохой стрелок. Но кто он? Я считаю, что тот человек, которого видел Уве. Не было у Уве никакого спутника. Убийца вообще не подозревал о присутствии там Уве. И он не имеет никакого отношения к браконьерам. Заявляю вам: этот человек живет в отеле и, сделав свое дело, снова вернулся в отель.

Гордер сжал руки и подошел к нему:

— Неужели вы не понимаете нелепость ваших слов? Как вы смеете утверждать, что кто-то покушался на жизнь одного из моих постояльцев и что этот убийца живет в отеле? Вы хотите распугать всех гостей? Не понимаю, почему вам так хочется навредить мне и моему отелю?

Господин Эррон рассмеялся неприятным, издевательским смехом, ему явно хотелось вывести Гордера из себя.

— Вы же слышали, Уве сказал, что стрелявший пересек двор и вошел в отель.

— Не передергивайте, господин Эррон. Кузнец не сказал, что тот человек вошел в отель. Если бы он пересек двор, я бы его увидел.

— Но мы-то его видели, — вмешался лесничий.

Господин Эррон показал пальцем на директора отеля и снова громко засмеялся.

Что мог означать этот жест? Презрение к несчастному хозяину отеля? Гордер весь сжался и отступил в сторону. Его мучитель последовал за ним, продолжая тыкать в него пальцем.

— Что вам угодно? — заикаясь, проговорил Гордер.

— Это вы стреляли! — заявил господин Эррон. — Это вы…

Он замолчал и снова засмеялся. Гордер обернулся ко всем, словно просил у них защиты. Неожиданно господин Эррон взорвался:

— Это не я, а вы передергиваете факты! Разве вы не сказали, что выбежали во двор, когда услыхали выстрелы? Может, вы собирались ложиться спать?

— Я собирался совершить свой ежедневный обход, — пролепетал Гордер, с трудом владея собой.

— Нет! — взревел господин Эррон так, что зазвенели стекла. — Нет! Вы вышли на тропу войны. Об этом свидетельствует ваша одежда.

Гордер посмотрел на свой спортивный костюм.

— Если этот господин позволит, я мог бы все объяснить…

Но господин Эррон бесцеремонно прервал его:

— Я видел вас в зале в двенадцать часов. Тогда вы были в вечернем костюме. А когда час спустя вышли из отеля, услыхав выстрел, на вас был уже спортивный костюм — сапоги, гетры, охотничья куртка. Не хватало только ружья, чтобы вас самого приняли за браконьера. Кто знает, какие у вас были намерения?

Намек господина Эррона был более чем прозрачен. В его поведении появилось что-то безумное и вместе с тем театральное, и Гордер немного успокоился. Бессмысленность этого заявления была столь очевидна, что к Гордеру вернулась даже его былая надменность. Нормальный человек не станет вести себя, как господин Эррон.

Гордер оперся рукой о стол, теперь он обращался не к Эррону, а ко всем присутствующим:

— Не понимаю ни злобы этого человека, ни его намеков. Должно быть, у него просто слабые нервы. В таком случае я извиняю его. Но скажите мне, господа, какое значение имеет моя одежда? Должен ли я объяснить вам, почему я переоделся в спортивный костюм?

— Да! — отчетливо произнес господин Эррон.

Гордер повернулся к доктору Бенедиктссону:

— Вы можете объяснить, почему вы надели цветной жилет, доктор Бенедиктссон? — неожиданно спросил он.

— Я всегда ношу цветные жилеты, — ответил доктор.

И это ложь, подумал Краг.

— Ну что ж, а вот я надел спортивный костюм, потому что по вечерам еще холодно…

Господин Эррон презрительно хмыкнул.

— Может, я просто хотел прогуляться. Уже не помню. Зачем говорить о моей одежде, когда мы должны искать убийцу? Одежда — это пустяки!

— Не скажите! — громко вставил господин Эррон.

Гордер подошел к нему:

— Что вы имеете в виду? — Он был обижен.

— Меня интересует, что вы собирались делать, переодевшись в спортивный костюм? — с преувеличенной запальчивостью спросил господин Эррон.

Гордер хотел было ответить резкостью, но передумал и покачал головой, словно говоря, что с этим человеком разговаривать бесполезно.

Лесничий предложил всем выйти во двор, чтобы восстановить обстановку, какая была в ту минуту, когда прозвучал первый выстрел. Начинало светать, и уже были видны нечеткие очертания ближайших построек. Краг и доктор Бенедиктссон немного отстали от остальных.

— Что вы об этом думаете? — спросил Краг.

— То же, что и вы, — не задумываясь, ответил доктор.

— Вы верите Уве?

— Да, но кое о чем он умолчал.

— О чем же?

— Он знает того, кто стрелял. Надеюсь, вы согласны со мной?

— Да, — ответил Краг.

— Этот человек живет в отеле.

— Безусловно.

— И кто же это?

— Вы еще сомневаетесь? — спросил Краг.

— Вообще-то, нет, — ответил доктор Бенедиктссон.

На дворе уже разметили места, кто где находился, когда раздался первый выстрел. Взошло солнце, и ярко, как бывает только в начале лета, зазеленела трава. Ветра не было, солнце позолотило верхушки деревьев, все цвело и благоухало — сад, луга, кусты, лес. Среди лиственных деревьев выделялись неестественно темные ели, утренний воздух звенел от птичьего гомона, казалось, будто в школе дети высыпали на переменку. Деревянные стены отеля блестели от росы. Маркизы на некоторых окнах были спущены. Гости еще спали. Было не больше пяти. Люди разошлись по двору. Лица у всех посереди от усталости.

Теперь уже можно было точно указать место, где лежал Уве Кузнец. В траве еще были видны его следы. Он снова повторил, что стрелявший стоял на опушке, шагах в двадцати от того дерева, за которым прятался он сам. При дневном свете все расстояния странно уменьшились. В темноте пропорции обычно нарушаются. И все кажется больше, чем на самом деле.

Уве Кузнец объяснил, где «тень», как он выражался, перебежала через двор. Из леса в отель.

Сравнив время, они поняли, что стрелявший, или «тень», не мог войти в отель, потому что встретил бы Гордера, который именно в ту минуту оттуда вышел.

Не мог он также перебежать и через двор — двор был освещен луной, приехавшие на двуколке Краг с лесничим непременно заметили бы его.

Не мог он спрятаться и среди служебных построен. Гордер обошел их, чтобы проверить, все ли заперто на ночь.

Куда же девался этот человек?

Краг подошел к господину Эррону, который в утреннем свете выглядел весьма занятно. Волосы и борода у него приобрели синеватый оттенок, лоб был грязно-желтый — все это никак не вязалось с кроваво-красной вышивкой на его домашней куртке.

— Зачем вам понадобилось мучить господина Гордера? — спросил Краг.

— Значит, вы заметили, что мои вопросы ему неприятны? Он чуть не плакал.

— Я все видел. Вы были безжалостны.

— Совершенно верно. — Господин Эррон кивнул. — Я был безжалостен. Вы видели, как он побледнел?

— Да, очень.

— Почему вы скрыли от всех, что у нас есть пуля? — спросил вдруг господин Эррон.

— Какая пуля?

— Которую мы нашли в стенке шкафа, — нетерпеливо сказал господин Эррон. — От охотничьего ружья хозяина нашего отеля.

Опыты, производимые в то утро перед отелем, не произвели на Уве Кузнеца ни малейшего впечатления. На задаваемые ему вопросы он, как всегда, отвечал неохотно, уклончиво и явно вздохнул с облегчением, когда его оставили в покое. Словно повинуясь молчаливому соглашению, больше никто не упоминал о ленсмане. Лесничий увез убитую собаку, и Краг позволил всем разойтись — он боялся, что вмешательство властей на этой стадии расследования помешает тончайшим нитям правды сплестись в единое целое. Уве было велено оставаться в отеле. День он провел с работниками, наблюдая за их работой, но ни во что не вмешивался, ел он тоже с ними.

С вечерним автобусом Краг получил телеграмму, отправленную на имя инженера Халлера. По-видимому, очень важную. Расшифровав ее, он долго обсуждал что-то с доктором Бенедиктссоном, которому специально для этого пришлось покинуть свое любимое место в саду. После этого разговора Краг решил навестить фру Александру.

В тот день он еще не видел ее, но знал, что она выходила во время завтрака, на котором он сам не был.

Краг передал, что хочет поговорить с ней, и фру Александра приняла его в своей гостиной. Она не проявила ни малейшего любопытства к цели его прихода и держалась выжидательно, словно полагала, что Краг пришел с какой-то жалобой или замечанием. Света она еще не зажигала. В гостиной царил полумрак, что вкупе с лорнетом на длинной ручке, которым она вооружилась, явно говорило о том, что фру Александра чувствует себя не очень уверенно. В остальном же она по обыкновению держалась, как гранд-дама, была величественна и немногословна.

— Вам что-то нужно, господин инженер? — спросила она.

По ее тону Краг понял, что фру Александра решила придерживаться официального тона. Она не могла допустить, чтобы он еще раз, как уже было в этой самой гостиной, оказался свидетелем ее промаха. Однако, судя по всему, невозмутимое спокойствие фру Александры давалось ей с трудом.

— Я пришел, чтобы узнать от вас правду, — ответил Краг.

Величественным жестом фру Александра попросила его сесть.

— Правда — щекотливая тема, — проговорила она. — Вы имеете в виду отель? Скажите, вы пришли ко мне в качестве нашего гостя или вас привели какие-то личные причины?

— Ни то и ни другое, я нахожусь здесь в качестве полицейского, — ответил Краг.

Даже это сообщение не вывело фру Александру из равновесия.

— Тогда, я полагаю, вам было бы лучше поговорить с моим мужем, — сказала она.

— Нет, я уверен, что вы лучше, чем он, осведомлены обо всех тайнах. Думаю, мне нет нужды называть вам свое истинное имя, вы его, безусловно, уже знаете.

Фру Александра медленно подняла голову.

— А ваш друг?

— Он тоже полицейский, — ответил Краг. — Сыщик, как и я.

— Я понимаю, что вам во время отдыха хотелось сохранить инкогнито. Не очень приятно быть объектом всеобщего любопытства.

Краг улыбнулся: как ловко она уклоняется от темы разговора:

— Мы приехали не отдыхать, фру Александра, — сказал он. — У нас и в мыслях этого не было. Мы здесь по делам службы.

— Ах вот оно что! Я не помню, когда вы к нам приехали?

Фру Александра задумалась, высчитывая дни, но Краг опередил ее:

— Мы приехали как раз на другой день, — сказал он.

— Я не понимаю? — удивилась она.

— На другой день после господина Эррона.

— Ну и что? Какой это был день?

— Не притворяйтесь, фру Александра, — сказал Краг. — Вы прекрасно знаете, что господин Эррон приехал сюда в четверг. Я уверен, что вы не могли этого забыть.

— Но…

— Ваши тайны меня не интересуют, — прервал ее Краг. — Мне надо разобраться в своих. И вы должны мне помочь. Буду откровенен и объясню, зачем мы с моим коллегой приехали в ваш отель. Мы преследовали господина Эррона и его даму.

— Его даму? — На лице фру Александры было написано неподдельное удивление. — Я думала, что господин Эррон приехал один.

— Это не совсем так. Его сопровождает, а вернее, он сопровождает одну даму. Вы должны были заметить ее. Она всегда в черном, всегда молчит и ее окружает какая-то тайна.

Фру Александра полистала бумаги, лежавшие на письменном столе.

— Ее зовут Кате Вульф, она художница и занимает номер 215, — сказал фру Александра. — Конечно, я обратила на нее внимание. Она немка. Но она не знакома с господином Эрроном. Они даже не здороваются.

— Она датчанка, — поправил ее Краг. — Последнее время она жила в Гётеборге под именем Эллен Билле. Она жила там в гостинице вместе со свои мужем.

— Господином Билле?

— Да, профессором Йоханнесом Билле, который теперь называет себя доктором Эрроном.

Сообщая эти сведения, Краг внимательно наблюдал за фру Александрой. Она пыталась скрыть свои чувства — удивление, неудовольствие, страх, — но ей это плохо удавалось. Разговор явно начал ее беспокоить.

— Все это, безусловно, касается меня потому, что эти люди живут у меня в отеле. Но чем я могу помочь вам?

— Прежде всего вы должны меня выслушать. Я уже давно следую за господином Билле и его женой. Должен сказать, что с тех пор, как они покинули Гётеборг, фру Билле совершенно изменила свою внешность и манеру поведения. Видели бы вы ее на большом благотворительном базаре, который был устроен в пользу моряков, потерпевших кораблекрушение во время войны. Если бы я, после того как они уехали из Гётеборга, рассылал ее приметы для сыска, я бы так описал ее: очень красивая, одевается вызывающе и также вызывающе флиртует с мужчинами, веселая, любит блеснуть своим прекрасным голосом. Вы понимаете, что по такому описанию никто не нашел бы ее в вашем отеле. Между веселой датчанкой, которая соблазнила чопорный и церемонный Гётеборг, и грустной, серьезной художницей Кате Вульф нет ни малейшего сходства.

— Люди нередко меняются, и даже очень сильно, — задумчиво проговорила фру Александра. — Может, она пережила большое горе?

Краг громко засмеялся.

— Которое заставило ее изменить даже имя? Нет, фру Александра, ей пришлось пережить не большое горе, а большую досаду. Ибо после того, как она покинула Гётеборг, она поняла, что ее преследует полиция.

— И ее мужа тоже? — спросила фру Александра.

— Конечно, — ответил Краг.

— Другими словами, можно сказать, что у меня в отеле живут преступники? Очень неприятное известие. Каким же образом вы их выследили?

— Мы с моим коллегой следовали за ними через всю Данию. В прошлом месяце они снимали виллу в Северной Зеландии. Но когда началась весна, они отправились сюда. И с первой минуты этого путешествия уже делали вид, что незнакомы друг с другом. Надо отдать им должное, они внимательно изучили расписание поездов и пароходов и сумели сделать так, чтобы все считали, будто она приехала сюда из Германии, а он — из Англии.

Краг проглядел какие-то бумаги, которые достал из кармана. Это были два письма, несколько телеграмм и, по-видимому, полицейские донесения, написанные на машинке.

— Должен признаться, — сказал он, снова складывая бумаги, — что это дело потребовало от меня колоссальных усилий. В нем открылось много неожиданных сторон, и оно доставило мне немало сюрпризов. Каждый из этих документов связан с определенной стадией расследования, когда в деле появлялись новые неожиданные факты. Эта странная пара, которых я для простоты буду называть супругами Билле, оказалась самыми неуловимыми преступниками, каких я встречал за свою долгую практику. Особенно он, он представляет собой совершенно новый, еще не изученный нами тип преступника. То он выступает как расчетливый, хладнокровный делец. То — как эксцентричный ученый. А иногда даже — как легкомысленный, дерзкий авантюрист. Это настоящий артист. Его настроения неожиданно меняются от безудержной веселости до глубокой меланхолии. Я наблюдал в Копенгагене, как он произвел фурор в одном ночном кафе, и в то же время — неоспоримый факт, что четыре месяца назад он отправил с журнал «Норт Америкен Ревью» весьма солидное научное исследование о миграциях лемминга. Оно было подписано доктором Патриком Эрроном. Я знаю об этом, потому что мы изучили эту статью у нас в конторе, прежде чем ее переслали дальше. За этим человеком следили многие сыщики, но все, в том числе и я, должны были признаться, что в какой бы роли он ни выступал, он никогда не провирается, хотя и не скрывает, что все это театр. Он презрительно и насмешливо обманывает всех подряд, обожает мистификацию, но никогда не переходит черты, даже если ему иногда трудно скрывать бурлящие в нем страсти. Это загадочная личность и очень опасный человек. Я думал, что он приехал сюда вместе с этой дамой, чтобы скрыться от преследования. Но потом у меня появилось подозрение, что он приехал в ваш отель с вполне определенной целью, и, думая об этом, я невольно испытываю страх. Мне даже непривычно говорить об этом. В нем есть что-то неестественное, словно он вовсе не человек.

Фру Александра заметно изменилась при этих словах. Она вдруг сдалась. Потеряла свою властную самоуверенность, поникла и к удивлению Крага превратилась в старую женщину. Она хотела что-то сказать, но сдержалась.

Неожиданно ее внимание отвлекли звуки фортепьяно. Сперва они звучали тихо, потом все громче и громче. Крагу показалось, что играют «Каватину» Роффа. Фру Александра напряженно слушала и, когда мелодия, набрав силу, как будто приблизилась, растерянно огляделась и остановила свой взгляд на окне, словно ожидая, что мелодия, подобно ветру, сейчас ворвется в комнату. Тяжелая красная портьера, закрывавшая окно, не шевелилась.

— Это он играет, — заметил Краг.

— Думаю, вы правы, — кивнула фру Александра.

Она в этом не сомневается, подумал Краг.

Фру Александре удалось взять себя в руки, к ней вернулось ее обычное самообладания.

— И все-таки я не понимаю, для чего вы мне это рассказали, — сказала она. — Объясните, почему вы преследуете этих людей?

— Очень просто, мы подозреваем их в совершении серьезного преступления, дело в том, что они — фальшивомонетчики. В последние месяцы в некоторых местах Скандинавии было отмечено появление фальшивых купюр, которые в общей сложности составили весьма крупную сумму. Купюры изготовлены с большим искусством, так сказать, по последнему слову литографии. Чтобы не вызвать паники, мы не сообщали об истинном размахе этой аферы, но, естественно, все, кого это касалось, были предупреждены. Я мог бы рассказать вам подробности наших расследований во всех скандинавских странах, но в этом нет необходимости. В конечном счете все подозрения пали на супругов Билле. Мне было поручено изучить материал, собранный уголовной полицией наших стран. Сперва трудность заключалась в том, что когда в поле зрения шведской полиции попадал некий англичанин, называвший себя Роксволдом Перкинсом, полиция Христиании приходила к выводу, что все нити ведут к немецкой даме Эмме Кеплер, а датская полиция в то же время шла по следу некоего господина Йонссона, говорившего по-норвежски. Бергенская полиция долго выслеживала американскую супружескую пару, Гётеборгская — банду международных контрабандистов и так далее. Нам стоило большого труда осмыслить эти результаты, и наконец банда мошенников, англичанин и американец были идентифицированы как супруги Билле, то есть, господин Эррон и дама в черном. Это, безусловно, они, и они, безусловно, работают вдвоем. Нам еще не хватает доказательств, но расследования, проведенные в разных местах, где появлялись фальшивые купюры, показали, что по непонятным причинам там всегда поблизости оказывалась эта пара.

Фру Александра встала:

— Я понимаю, к чему вы клоните. Человек, которого вы преследуете и который называет себя доктором Эрроном, внес вчера в кассу отеля большую сумму. Я проверю, не фальшивые ли эти деньги.

Она схватила ключи, но Краг движением руки остановил ее:

— Нет, нет! Если бы все было так просто, эти мошенники уже давно были бы у нас в руках. Мы давно и внимательно следим за этими людьми, но до сих пор ни один из них не разменял собственноручно фальшивую купюру. В том-то и трудность этого загадочного дела. Фальшивые купюры распространяют другие. В этом мы уже убедились. Перед нами стояли две задачи. Во-первых, установить, что фальшивые деньги печатают именно они. И во-вторых, выяснить, как они связаны с тем или с теми, кто их распространяет.

— И вы это узнали? — с интересом спросила фру Александра.

— Пока еще нет. Мой друг, доктор Бенедиктссон, не спускал здесь глаз с этой дамы. Мне очень жаль, но ему пришлось даже побывать в ее комнате — разумеется в ее отсутствие, — однако ничего подозрительного он там не обнаружил. Я тоже ничего не нашел у доктора Эррона.

— А вторая задача?

— Судя по телеграмме, которую я получил сегодня, ее уже решили. Эта телеграмма и заставила меня обратиться непосредственно к вам. Прочитайте ее.

Краг положил телеграмму перед фру Александрой, и она внимательно прочитала ее. Краг наблюдал за ней. Хозяйка отеля снова изменилась. Она больше не выглядела ни подавленной, ни огорченно, к ней вернулась ее прежняя решительность и энергия. И она не притворялась. Напротив, положение, в которое ее поставил Краг, вернуло ей силы и способность быстро принимать решения. Краг вспомнил, что фру Александра славилась своим острым умом, и решил быть начеку.

— Вы, конечно, не поняли содержания этой телеграммы? — спросил он.

— Ни слова.

— Это естественно, телеграмма зашифрована. Сейчас я вам все объясню. Как видите, она послана из Орхуса. Мы некоторое время вели свои наблюдения в Орхусе, потому что большая часть фальшивых купюр привела нас именно туда: Наш человек работал там две недели. Нам известно, что доктор Эррон проезжал Орхус по дороге сюда. Была ли с ним дама в черном, нам узнать не удалось, но, думаю, именно там они расстались, чтобы не привлекать к себе внимания. Мы регулярно получали донесения от нашего человека, и вот наконец — эта телеграмма, в которой говорится, что полиция Орхуса задержала человека, жившего в отеле «Южная Ютландия». При нем было много фальшивых денег. Совсем недавно его посещал рыбак по имени Енс Христиан Баккен. Вам известно это имя, фру Александра?

— Да. Это местный рыбак, он живет в нашем поселке.

— Совершенно верно. Человек, который распространял в Орхусе фальшивые деньги, имел связь с рыбаком из ваших мест. Зная это, нетрудно сделать вывод, что рыбак Енс Христиан Баккен был просто гонцом господина Эррона и дамы в черном, которые и есть настоящие фальшивомонетчики. Они не могли довериться почте. И использовали этого рыбака в качестве связного. Можно предположить, что он много раз ездил туда и обратно и таким образом перевез немало фальшивых денег в их хранилище в Орхусе. Я узнал, что этот человек вчера вечером вернулся из своей последней поездки в Орхус.

— Почему же вы его не арестовали? — спросила фру Александра.

— Это бы ничего не дало, — задумчиво, словно размышляя вслух с самим собой, сказал он. — У меня не было уверенности, что у нас уже собраны все необходимые доказательства. Кто знал, посвятил ли господин Эррон этого рыбака в свои тайны? И знал ли Енс Баккен, как его используют? Конечно, если бы он действительно был соучастником господина Эррона, у меня в руках оказались бы объяснения и доказательства, откуда берутся фальшивые деньги. Но с другой стороны, этот неожиданный арест скорей всего помешал бы мне проникнуть в другую тайну, которая интересует меня не меньше, чем фальшивые деньги. — Краг повернулся к фру Александре. — Вы хорошо знаете этого рыбака, сударыня?

— Только по имени. Оно упоминается в наших счетах. Мы часто покупаем у него рыбу.

— Он брат Уве Кузнеца, — объяснил Краг. — А вам, должно быть, известно, что именно Уве был задержан ночью поблизости от отеля.

— Я что-то слышала об этом, — сказала фру Александра. — Кажется, подозревают, что он стрелял в лесничего Фалкенберга?

— Кто вам это сказал, ваш муж?

— Да. Я только утром узнала о том, что случилось ночью. Вечером я приняла снотворное и сразу крепко уснула.

— Тогда должен сказать, что ваш муж, уж не знаю по какой причине, не совсем верно представил вам это дело. Уве действительно задержали в лесу. И действительно ночью стреляли, но не в лесничего, а в одно из окон отеля. По чистой случайности гость, живущий в том номере, не пострадал. Между прочим, это господин Эррон, о котором мы с вами сейчас говорили.

Неподдельный ужас, выразившийся на лице фру Александры, убедил Крага в том, что на этот раз она не притворяется.

— Стреляли в господина Эррона? — воскликнула она. — Это правда? — Она решила, что ослышалась. — Он не ранен? — спросила она наконец. — Нет. Но несомненно это было покушение на убийство.

Фру Александра вся сжалась, ее трясло.

— Уве Кузнец, — тихо проговорила она. — Но зачем?

— Зачем он стрелял в окно господина Эррона?

— Да.

— Но я же сказал вам, что стрелял не Уве, а совсем другой человек.

— И кто же?

— Этого мы еще не знаем.

Крагу показалось, что в глазах фру Александры мелькнуло облегчение.

— Я ничего не слышала, — быстро сказала она. — Я спала.

— Самое загадочное, — продолжал Краг, — что как раз в это время в деле фальшивомонетчиков возникла еще одна тайна, я уже говорил об этом. Я имею в виду несколько необъяснимых событий, которые произошли у вас в отеле. Предположим, я не знал бы о них, а занимался бы только фальшивыми деньгами. Знал бы только, что один местный рыбак связан с фальшивомонетчиками, что Уве навестил вчера вечером своего брата, что после этого он ночью прогулялся по лесу и в определенное время оказался под окнами господина Эррона. Это не вызвало бы моих подозрений, ибо я решил бы, что он служит связным между господином Эрроном и своим братом. Может, Уве должен был взять у доктора Эррона пакет и передать его брату, который, в свою очередь, переправил бы его определенному человеку в Орхусе. Я имею в виду пакет с фальшивыми деньгами. Все это, как я уже сказал, не вызвало бы моих подозрений. Но тут происходит нечто удивительное — я имею в виду покушение на доктора Эррона. Его нельзя объяснить, опираясь на изложенные факты. Мне пришлось поточнее расследовать это покушение, и тут я столкнулся с новыми, весьма любопытными обстоятельствами. Я говорю об убитых собаках, смерти старого генерала, ночных призраках в коридорах и тому подобном. Другими словами, действия фальшивомонетчиков логичны и просты, но как только мы касаемся некоторых событий, произошедших в отеле, все становится нелогичным, запутанным и таинственным. А тем не менее между этими событиями существует определенная связь. В них действуют одни и те же люди. Я честен с вами, фру Александра. Поймите, я не могу ограничиться только фальшивомонетчиками, но должен безжалостно продолжать расследование. Боюсь, как бы своей работой я не нанес ущерб вам и вашим интересам. Поэтому предупреждаю вас: Вы облегчили бы мою задачу и не довели дело до беды, если б оказали мне такое же доверие, какое я только что оказал вам.

— Что вы хотите знать? — спросила фру Александра.

— Прежде всего я хочу знать, кто сегодня ночью стрелял в доктора Эррона?

— Вы думаете, я это знаю? — Она нервно засмеялась.

— Да, — ответил Краг. — Не сомневаюсь, что вам это известно.

— Я только слышала, что стрелял Уве. Вот и все.

— И вы этому верите?

— Значит, это не он?

— У вас должны быть определенные подозрения, кто мог стрелять.

Фру Александра встала, на лице у нее было написано, что она не намерена продолжать этот разговор.

— Нет, — холодно ответила она. — У меня нет никаких подозрений.

— Тогда скажите, кто тот человек, которого в последние ночи видели в коридорах отеля?

— Этого я сказать не могу по той простой причине, что не знаю.

— Хорошо, а кто тогда выпрыгнул из вашего окна?

Фру Александра попыталась скрыть смущение, притворившись сердитой:

— Вы забываете о моем возрасте. Меня больше не интересуют романтические приключения.

— Я нашел следы в саду под вашими окнами.

— Ничего удивительного, в отеле живет более полусотни человек и все они гуляют по саду! Было бы странно, если бы там не было никаких следов. На вашем месте я бы арестовала этого господина Эррона.

— Арестую, когда придет время, — ответил Краг.

— Давно пора. Или вы собираетесь впутать и меня в эту историю с фальшивомонетчиками?

— Забудьте пока о них, фру Александра. Вы прекрасно знаете, что речь идет совсем о другом. Еще раз напоминаю, что я вас предупредил. Вы не доверились мне и потому вините себя, если последствия окажутся неблагоприятными для вас. Вам не миновать неприятностей.

— Значит, вы уже приняли решение? — Фру Александра задумалась. — Я попрошу вас только об одной услуге. Вам, конечно, известно, что сегодня вечером у нас состоится первый летний бал. Все ждут этого праздника. Пожалуйста, не испортьте его. Дайте мне время.

— Мне будет приятно снова почувствовать себя молодым, — ответил Краг. — Это все, что я могу вам обещать.

Когда он шел через холл, часы били девять. Первый летний бал уже начался. Широкие двери распахнулись, с порога отеля можно было видеть и весь холл и зал для танцев, двери на террасах, выходящих в сад были открыты. Вечер был тихий и теплый, но именно благодаря этому неожиданному переходу от влажного, почти осеннего холода к настоящему теплу аромат лета ощущался более отчетливо. Дрожавший от холода лес вдруг словно вспотел. Слабое дуновение ветра наполняло залы и комнаты отеля запахами леса и луга.

Краг прошелся, ища доктора Бенедиктссона, но того нигде не было. Гости беседовали, разбившись на небольшие группы. Над перилами террас мелькали светлые летние платья и веселые лица. На высоких флагштоках в саду лениво вздрагивали флаги, но время от времени легкий ветер подхватывал их и расправлял складки.

Краг поднялся в комнату доктора Бенедиктссона — его не оказалось и там. Портье видел, как доктор проходил через холл четверть часа назад. Должно быть, он где-то в отеле. В конце концов Краг обошел все залы и гостиные, доктора нигде не было. Зато господин Эррон уже занял свое место за фортепьяно. Он импровизировал на мелодии Шопена. На этот раз он был серьезен и тих. Во время пауз дамы весело заигрывали с ним, но он почти не отвечал им и они смущенно отходили от него. Они привыкли, что он развлекал их, к его мрачному Демонизму или безудержному веселью. Краг издали наблюдал за ним. Господин Эррон был поглощен своей игрой, его лицо выражало спокойствие и задумчивость, свойственные истинным музыкантам. Наконец он поднял глаза, увидел Крага и кивнул ему. Что он при этом подумал, понять было трудно. Его приветствие было холодным и церемонным. Краг ответил, что господин Эррон был в спортивном костюме, и даже без крахмального воротничка. Это удивило Крага: обычно господин Эррон вечером переодевался. Вообще, все мужчины были в вечерних костюмах, а дамы в бальных платьях.

Сначала Краг не обратил внимания, что в зале полно новых лиц, но потом догадался, что на бал приглашены жители всей округи. Лесничий Фалкенберг, с которым он встретился в холле, подтвердил эту догадку. Лесничий выглядел усталым, глаза у него были красные после бессонной ночи. Что-то его тревожило, и он не находил себе места. На нем был далеко не новый смокинг. Из-за этого смокинга и черного, косо повязанного галстука он казался более неуклюжим, чем был на самом деле. Смокинг как будто подчеркивал его провинциальность. Фалкенберг был похож на агронома, попавшего на придворный бал.

— По вашему лицу видно, что вы не спали, — сказал ему Краг.

— Вы не ошиблись. Мне нужно было закончить одно дело.

— Тогда, наверное, вы очень любите танцевать, если пришли сюда вместо того, чтобы лечь.

Лесничий сделал гримасу отвращения.

— Люблю танцевать? Да я вообще не танцую! Я пришел, чтобы узнать что-нибудь новое. Вы нашли того человека?

— Вы имеете в виду того, кто стрелял?

— Да.

— Нет, еще не нашел.

— Уве Кузнеца освободили?

— Да, но ему не разрешено покидать отель. Он во дворе разговаривает с шоферами.

Лесничий обернулся и выглянул в дверь. На лице у него мелькнуло бешенство.

— Я весь день думал об этом, — сказал он. — И все более и более убеждаюсь, что вы ошиблись. Стрелял не таинственный незнакомец, как вы полагаете, а Уве.

— Но зачем ему было стрелять в окно господина Эррона?

— А он стрелял не в него. Он стрелял в нас, в частности, в меня. Не сомневаюсь, что он один из заговорщиков. Этот ваш Эррон не в своем уме и обожает быть в центре внимания… След от выстрела, найденный в его шкафу, может, и не имеет никакого отношения к событиям вчерашнего дня. Вы как хотите, а я намерен по-своему ответить этим бандитам. Если ничего не предпринять, жить в этих местах станет невозможно. Я сегодня потребовал от ленсмана, чтобы он немедленно начал расследование, арестовал Уве и еще двух-трех человек.

— Словом, бросили вызов?

— Да, бросил вызов.

— Но ведь вы опасались за свою безопасность?

Лесничий поджал губы:

— Больше не опасаюсь… Я сделал выбор.

В большом зале начались танцы, и гости парами устремились туда. Холл и выходящие в него гостиные опустели.

— Сегодня все такие веселые, — почти грустно сказал лесничий.

— Настроение меняется быстро, — усмехнулся Краг.

— Вчера вечером гости были напуганы. Сегодня — веселы и беспечны. Наверное, все объясняется дивным вечером. Но меня почему-то не оставляет тревога.

— Что вас тревожит?

— Какие-то предчувствия. В воздухе словно витает несчастье.

К ним подошел доктор Бенедиктссон. Бросив взгляд на лесничего, он спросил у Крага:

— Это было английское ружье?

Краг опешил, но тут же сообразил, о чем идет речь. — Да.

— Какой системы?

— Двухстволка-экспресс, калибр 575.

— Это точно?

— Пуля лежит у меня в кармане.

— И вы полагаете, что если бы вы нашли ружье, то нашли бы и стрелявшего из него человека?

— Несомненно.

— Я только что был в комнате господина Эррона. Это ружье стоит у него в комнате.

Асбьёрн Краг достал бумажник и показал доктору пулю, лежавшую в одном из отделений. От выстрела пуля немного сплющилась, но идентифицировать ее не составляло труда.

— Все правильно. — Доктор Бенедиктссон повертел пулю в руках. — Я знаю толк в этих делах и даю голову на отсечение, что эта пуля была выпущена из ружья, которое стоит сейчас в комнате господина Эррона.

Он снова повертел пулю.

— Это великолепное ружье. В Англии оно стоит пятьдесят фунтов. Немногие могут позволить себе такую роскошь. Во всяком случае, браконьерам оно не по карману.

Лесничий насмешливо улыбнулся.

— Я не исключаю, что этот таинственный Эррон сам выстрелил в свое зеркало, — сказал он. — Но тогда я не знаю, как объяснить загадочную ночную прогулку Уве?

— У господина Эррона раньше не было этого ружья, — заметил Краг.

— Вы полагаете, что ночной стрелок исключительно из любезности передал ружье своей жертве?

— Может быть, и так, — ответил Краг.

Лесничий громко засмеялся:

— Я предпочитаю упростить это дело! — воскликнул он. — Мне не верится, что оно такое сложное. И я по-прежнему считаю, что Уве и браконьеры действуют сообща. Взгляните туда…

Лесничий показал на двор. Там Уве Кузнец разговаривал уже с другим человеком, который только что подошел к калитке.

— Вот еще одна темная личность из нашей деревни, — сказал лесничий. — Хотел бы я знать, о чем они сейчас говорят. Уверен, что местные жители уже пронюхали о моем обращении к властям. Может, он пришел сюда из деревни, чтобы предупредить Уве? Эти люди горой стоят друг за друга. Пожалуй, я останусь и послежу за ними. А это английское ружье, по правде говоря, меня мало интересует.

Лесничий сел в одно из глубоких кресел, стоявших у окна, и стал наблюдать за тем, что делалось на дворе. Краг и доктор Бенедиктссон поднялись по широким ступеням, которые вели в зал. Танцы были в разгаре. Кружащиеся пары заполнили даже соседние гостиные. Было еще довольно светло, лампы были зажжены лишь в темных углах да над пюпитрами музыкантов. Гости танцевали в призрачном свете белой летней ночи. В этом зеленоватом свечении летние платья дам приобретали таинственный оттенок. На перилах террас и на полосатых маркизах еще были видны отсветы заходящего солнца. Кругом было тихо, лес и неподвижное море подступали к открытым дверям и окнам отеля. Вдали виднелся красивый изгиб берега. Даже танцы как-то притихли, мягко и игриво шуршали подошвы, и скрипки не ликовали, а лишь нежно мурлыкали вполголоса…

Друзья остановились в коридоре. Доктор Бенедиктссон был очарован прекрасным зрелищем. На Крага оно, напротив, не произвело ни малейшего впечатления. Он внимательно оглядывал открытые гостиные. Словно высматривал там кого-то. Вдруг он похлопал друга по плечу. Доктор Бенедиктссон даже вздрогнул от неожиданности.

— Я только сейчас заметил, что вы в смокинге, дорогой Бенедиктссон, — сказал Краг. — Вот уж не думал, что вы любите танцевать. Думал, что ваши фантазии ограничиваются шезлонгом в саду. Очень хорошо, если вы будете здесь с дамами.

— Я член комитета по устройству праздника, — ответил доктор Бенедиктссон. — И обещал фру Александре свое содействие. Это положение дает мне некоторую свободу, и я ею уже воспользовался. Вам бы это тоже не помешало.

— О какой свободе вы говорите? — Краг улыбнулся, потому что вид у доктора Бенедиктссона был кислый.

— У членов комитета есть определенные обязанности. Их можно даже назвать приятными. Например, развлекать дам, даже самые робкие дамы не должны сегодня скучать. И я намерен выполнить свой долг.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Я решил пригласить на танец даму в черном.

— Великолепно! Думаю, она пришла в восторг?

— Я ее еще не нашел.

— Тогда я понимаю, почему вы такой грустный.

— Я отправился к ней…

Краг вдруг заинтересовался:

— И как она отнеслась к вашему приглашению? — спросил он.

— Ее не оказалось в комнате, и это удивило меня.

— Почему? Должно быть, она уже спустилась вниз.

Краг бросил взгляд в зал:

— Действительно, я ее здесь не вижу. Но почему вас это удивляет?

— Перед тем как постучать к ней, я встретил в коридоре одну из горничных и спросил, у себя ли дама в черном. Горничная ответила утвердительно — она только что вышла из ее номера. Я постучал и мне ответили: Войдите.

— Вы уверены?

— Готов поклясться, что мне ответили: Войдите. Поэтому я и вошел, но в комнате никого не было.

— Вообще никого?

— Ни души.

— Может, она спряталась в алькове?

— Нет.

— А как член праздничного комитета вы из деликатности не позволили себе поискать ее в шкафах?

— Милостивый государь, даже вы при всей своей деликатности могли убедиться, что в этих шкафах взрослый человек спрятаться не может!

— Тогда остается думать, что вы просто ослышались.

— Глупости! Я не ослышался, — рассердился доктор Бенедиктссон.

Краг хотел прекратить этот бессмысленный разговор, но его внимание привлекла фру Александра, которая разговаривала с господином Эрроном между двумя большими пальмами.

— Оттуда они нас не видят, — заметил доктор Бенедиктссон.

— Да, здесь темно. А вот на них падает свет от оркестра. Обратите внимание, как взволнованна фру Александра. По-моему, она его в чем-то убеждает.

— А он сопротивляется. Он просто издевается над ней, и его улыбка не означает согласия. Видите, как он улыбается? Или это зеленый свет над пюпитрами делает его таким зловещим и похожим на мертвеца? Фру Александра угрожает ему.

— Да, похоже на то. Во всяком случае, пока он с ней разговаривает, у нас есть возможность нанести ему визит.

— Вы хотите подойти к ним и помешать их разговору?

— Нет, я намерен нанести визит в его комнату.

— Понятно. Ружье вы найдете слева, оно приставлено к шкафу.

Краг скрылся в коридоре, а доктор Бенедиктссон остался в холле. Он должен был наблюдать за дамой в черном и не спускать глаз с господина Эррона. Если бы тот направился в свою комнату, он должен был бы задержать его под любым предлогом.

Недалеко от комнаты господина Эррона главный коридор пересекался другим, который шел через южное крыло. Когда Краг свернул в этот боковой коридор, он увидел у дверей господина Эррона какую-то женщину. Краг сразу узнал даму в черном. Она вошла к господину Эррону.

У Крага сразу созрело решение. Оно было подсказано разговором с доктором Бенедиктссоном. Краг решил выдать себя за члена праздничного комитета. Застав у господина Эррона даму в черном, он выразит удивление, но, воспользовавшись случаем, пригласит ее на бал.

Краг постучал.

Ему никто не ответил.

Он постучал снова, ему опять не ответили, тогда он быстро распахнул дверь и вошел в комнату.

Там никого не было.

Комната была пуста. Краг остановился у двери. Он был так удивлен, что не сразу осознал случившееся. Мгновение назад он собственными глазами видел, как дама в черном вошла в эту комнату, видел, как она открыла дверь и скрылась за ней. Но комната была пуста. Где же дама в черном? Может быть, на балконе? Дверь на балкон была открыта. Краг быстро вышел на балкон. Никого. Пустое плетеное кресло. И ни души.

Других дверей в комнате не было. Спрятаться здесь ей было негде. Шкаф с разбитым зеркалом был открыт. Портьеры на окнах висели неподвижно. Краг откинул их и снова задернул. За ними никого не было. Сбитый с толку, сыщик стоял посредине комнаты, ничего не понимая. Ему как будто показали непонятный фокус. Он вышел в коридор, и у него перед глазами возникла сцена, которую он только что видел: дама в черном перед дверью господина Эррона. Ошибиться он не мог. Он явственно слышал, как она дергала ручку двери, и обратил внимание на табличку с номером, висевшую над дверью. Это был номер господина Эррона. Потом дама в черном проскользнула в его комнату и закрыла за собой дверь. Явственно щелкнул замок. А уже через минуту ее в этой комнате не оказалось. Она исчезла, как привидение, как призрак.

Краг снова вернулся в комнату господина Эррона, закрыл за собой дверь и сел в одно из кресел. Невероятность случившегося пробудила в нем чувство юмора. Он смеялся, как смеются умные люди, понявшие, что их провели.

Вдруг он вспомнил оружье. По словам доктора Бенедиктссона оно было прислонено к платяному шкафу слева от двери. Теперь там ружья не было. Доктор заходил в эту комнату четверть часа назад. Все это время господин Эррон находился в музыкальном салоне. Убрать отсюда ружье он не мог. Кто же, в таком случае, это сделал? Дама в черном? Призрак, привидение? Крагу почудилось, что он попал в неизвестное измерение, это было неприятное чувство. Он вспомнил загадочные события предыдущих ночей, незнакомца в больших сапогах, который пробежал по коридору и исчез так же неожиданно и необъяснимо, как и дама в черном. От этой мысли у него возникло тревожное предчувствие. Может, этот отель проклят и околдован? Что здесь происходит? Кто тот человек, которого увидел в зеркале генерал и который до смерти напугал его? Мысли Крага переключились на старого генерала и существо, напугавшее его. Следы, оставленные на полу перед разбитым зеркалом, не вызвали сомнения. На них была земля из сада, а именно, с клумбы под окном фру Александры. Но кто оно, это таинственное существо? Мало-помалу беглые догадки стали всплывать в памяти Крага. Между ними начала прослеживаться определенная связь. Интуиция вслепую, бессознательно, подталкивала его мысль по верному пути: комната генерала была заперта изнутри. Каким образом человек, у которого на сапогах была земля из сада, сначала проник в нее, а потом покинул ее, если дверь была заперта изнутри? Комната генерала находилась в том же крыле, что и комната господина Эррона… И дамы в черном… Это была старая часть отеля… Следы под окнами фру Александры… Ужас Гордера… Отчаяние фру Александры… Генерал был постоянным гостем отеля… Он должен был знать этого человека из сада… Он знал его!

Краг быстро встал. С ним произошла разительная перемена. Растерянная насмешливость уступила место прежней энергии. Внимательно оглядев напоследок всю комнату, он решительно покинул ее.

В коридоре никого не было, никто не мог видеть, как он вышел из комнаты господина Эррона. Краг прислушался. Внизу, в отеле, звучала танцевальная музыка и шумел праздник. Казалось, все гости собрались там — здесь в коридоре не было ни души.

Краг заметил время. Потом быстро свернул в боковой коридор и постучал в комнату дамы в черном.

— Войдите, — тут же отозвался оттуда тихий голос.

Хозяйка сидела за белым письменным столом. На столе лежал журнал мод или что-то в этом роде. В правой руке она сжимала носовой платок. Очевидно, она ждала, что войдет кто-нибудь из слуг, потому что при виде Крага быстро встала. Она была и смущена и удивлена. А вообще, выглядела точно также, как у двери господина Эррона несколько минут назад. Там была именно она, Краг в этом не сомневался.

Дама в черном была чем-то взволнована. Она нервно теребила носовой платок. Глаза у нее были заплаканные. Она стояла вполоборота к окну. В сумерках на фоне черного платья ее лицо казалось еще бледней, чем обычно.

Крага удивило ее состояние, и он растерялся. Было видно, что она с трудом сохраняет спокойствие. Появление Крага ее озадачило.

— Извините за мое вторжение, — проговорил Краг. — Вообще-то, я не думал, что застану вас здесь.

— Тогда я, не понимаю… — Голос у нее был мелодичный, но приглушенный, словно на него падала тень.

— Я хотел оставить вам приглашение… Несколько слов на билете… Вот и все. Но это не терпит отлагательства.

— Приглашение куда? — Она удивилась.

— На бал, конечно. Разве вы не слышите музыку? Сегодня первый летний бал. Все гости, и веселые и грустные, принимают в нем участие. Правда, не все танцуют. Некоторые просто сидят на террасе, наслаждаясь теплым вечером и красивой музыкой.

— Но я там никого не знаю, — сказала дама в черном. — К тому же на душе у меня тяжело и веселье мало привлекает меня. Я предпочитаю одиночество.

— Мы все это заметили. Однако надеемся, что хотя бы сегодня вы измените своей привычке. У нас создался импровизированный праздничный комитет, и я как представитель этого комитета пришел, чтобы проводить вас вниз.

— Ах вот оно что! Большое спасибо.

Она как будто задумалась, не зная на что решиться. Пальцы ее по-прежнему нервно терзали платок. Краг прервал ее раздумья:

— Я заметил, что вы всегда держитесь в одиночестве, — сказал он, — и потому только что был весьма поражен.

— Чем же?

— Я видел, как вы зашли в комнату господина Эррона. Вы с ним родственники?

Краг не спускал с нее глаз. Ему пришлось признаться, что она блестящая актриса. На ее лице нельзя было прочесть ни испуга, ни волнения, лишь удивление и растерянность.

— Кто этот господин Эррон? — Она покачала головой. — Я здесь никого не знаю.

А это уже ложь, подумал Краг, я сам видел, как вы обменивались взглядами.

— Но я в самом деле видел вас в коридоре. Я узнал и ваше лицо, и платье…

Она улыбнулась, устало и грустно, словно хотела сказать: Можете говорить, что хотите, меня это не касается.

— Я уже целый час не выходила из своей комнаты.

Как очаровательно она лжет, подумал Краг. Полчаса назад здесь был доктор Бенедиктссон, и в комнате никого не было. А десять минут назад она у меня на глазах зашла в комнату господина Эррона.

— Многие считают этот отель нечистым местом, — почти шепотом сказал он. — Я сам видел, как вы вошли в комнату господина Эррона, но тут это обычный феномен. В привидения я не верю, но не могу отделаться от чувства, что и атмосфера отеля, и пустынный пейзаж, окружающий его, способствуют возникновению явлений, которые в наше время стали предметом психологических исследований.

Дама в черном сделала нетерпеливое движение, но Краг продолжал, как ни в чем ни бывало:

— Признаюсь, я даже зашел за вами в комнату господина Эррона, буквально через минуту. И как вы думаете, сударыня, кого я там обнаружил? Никого. Ни души. Удивительно, правда?

— Конечно, — с тревогой согласилась она.

Неожиданно Краг стал оглядываться по сторонам, словно чего-то искал.

— Мне кажется, вы ведете двойную жизнь, — сказал он.

— И я хотел бы увидеть ваше второе «я». Однако оно имеет свойство исчезать через закрытые двери и окна, при этом оно захватывает с собой вполне земные предметы.

— Я вас не понимаю. — Дама в черном окончательно растерялась. Вдруг она схватила его за руку:

— Проводите меня на бал, — попросила она и потащила его из комнаты. Казалось, она просто боялась оставаться наедине с ним и его безумной болтовней.

Краг не преминул сообщить даме в черном, как он польщен, что ему удалось заставить ее отказаться от своего добровольного затворничества. Внизу он попросил разрешения представить ей своего коллегу по праздничному комитету.

— Вон он стоит, это доктор Бенедиктссон.

При этих словах дама в черном встревожилась еще больше.

— Вы, очевидно, заметили его, сударыня, — сказал Краг. — Доктор Бенедиктссон, как и вы, любит одиночество. Он целые дни проводит в шезлонге.

В глазах у нее мелькнул ужас.

Она попросила их проводить ее на террасу, и доктор Бенедиктссон заботливо усадил ее в кресло. Она откинулась на спинку кресла, всем своим видом показывая, что теперь ей хотелось бы остаться одной. Краг и доктор Бенедиктссон отошли в сторону. На террасе почти никого не было. По жестам друзей можно было подумать, что они говорят о пейзаже, однако на уме у них было другое.

— Я осмотрел комнату Эррона, — сказал Краг. — Ружья там нет.

— Вот черт! Кто же его забрал? Ведь сам Эррон все время был внизу и никуда не отлучался. А что она? — Он кивнул на даму в черном.

— Похоже, приготовилась к отъезду.

— Бегство?

Краг пожал плечами.

— А как другие? — спросил он.

— Уверен, что сегодня все разрешится, — сказал доктор Бенедиктссон. — Вы заметили, что лесничего Фалкенберга нет на балу?

— Да.

— Так же как и Гордера и господина Эррона.

— Да и про нас с вами тоже не скажешь, что мы веселимся на балу, — заметил Краг. — Там нет никого, кто принимает участие в этом сражении.

Возле террасы послышались шаги, и вскоре над перилами показалась голова господина Эррона. Дама в черном, не двигаясь, полулежала в своем кресле. Краг и доктор Бенедиктссон шептались у перил недалеко от широких ступеней, ведущих в сад. Кроме них, на террасе никого не было. Все ушли танцевать либо смотреть на танцы. Оркестр играл один из современных, модных и смелых танцев. Большой зал был ярко освещен. За окнами летние сумерки слегка окрасили все серым. На флагштоке развевался флаг, маркизы в красную и белую полоску были еще видны, но полоски казались серыми и черными.

Господин Эррон снизу смотрел на террасу. Краг и доктор умолкли. Мужчины приветствовали друг друга. На господине Эрроне был его спортивный костюм, в котором он обычно гулял по лесу, зеленая фетровая шляпа тирольского фасона, на плече висел футляр для растений. Бросив взгляд на Крага и его друга, господин Эррон стал медленно подниматься по ступеням крыльца. На верхней ступеньке он остановился и снова посмотрел на Крага и доктора, словно ждал, что они заговорят с ним.

Дама в черном неподвижно сидела в своем кресле. Краг наблюдал за ней, но не заметил, чтобы появление господина Эррона встревожило бы ее.

— Вы преданнейший служитель науки, доктор Эррон, — любезно заметил Краг. — Вас не останавливает даже столь поздний час?

— Это лучшее время для моих наблюдений, — отозвался господин Эррон. — В десять может быть уже поздно.

— И у вас хватает сил покидать веселое общество, в котором вы пользуетесь таким вниманием, особенно у дам?

Господин Эррон скривился от отвращения.

— Для меня исследования превыше всего, — сказал он, странно возвысив голос. — На закате особенно хорошо наблюдать за пестрой жизнью обитателей лесной почвы. А это, как вам известно, моя специальность.

— А почему вы пошли этой дорогой? — Краг лукаво улыбнулся. — Чтобы продемонстрировать своим поклонницам в бальном зале этот наряд? У вас в нем весьма воинственный вид, как у настоящего охотника. Когда я издали увидел вас, я принял вас за лесничего Фалкенберга.

— Мне захотелось пройти через сад, — неохотно ответил доктор Эррон. — Какое кому дело, где я хожу? Жизнь — это искусство. Надо уметь скрываться от людей, даже находясь в их гуще. Держись сам по себе и избавишь себя от многих неприятностей. Не следует забывать, что даже самые милые люди, с которыми ты общаешься, могут оказаться и самыми опасными.

От внимания Асбьёрна Крага не укрылись особые нотки, звучащие в голосе Эррона. Как странно он говорит сегодня, подумал Краг. Словно обращается к кому-то через мою голову. Неожиданно Краг вспомнил, что на террасе они не одни. Дама в черном! Слова господина Эррона в равной степени могли быть адресованы и ей. Краг припомнил отдельные фразы и особые нотки в голосе господина Эррона: В десять может быть уже поздно… Бежать… Избавишь себя от многих неприятностей… Самые милые люди, с которыми ты общаешься, могут оказаться и самыми опасными…

Скорей всего это условный код, подумал Краг. Надо быть начеку.

— Как интересно, — сказал он, — а у меня создалось впечатление, что вы легко общаетесь с людьми.

— Это еще ничего не значит, — быстро ответил господин Эррон. — Человек по привычке беседует даже с безразличными ему людьми. От этого его одиночество только усиливается. Человек говорит лишь затем, чтобы скрыть собственные мысли. Иногда мы бываем лишены возможности разговаривать, с кем нам хочется. Такова жизнь. Вам не кажется, что над этим стоит подумать?

(Краг тут же разгадал этот ребус: Иногда мы бываем лишены возможности разговаривать, с кем нам хочется. Интересно! Дама в черном шевельнулась в кресле, и оно тихо скрипнуло.)

— Нам приходится считаться друг с другом, раз уж мы оказались вместе, — с напускным равнодушием заметил Краг.

— Только чернь думает и чувствует одинаково, — сказал господин Эррон. — Личность, индивид всегда был, есть и будет одинок.

Разгадать тайный смысл слов господина Эррона было нетрудно, тем не менее этот разговор удивил доктора Бенедиктссона. Почему Краг с таким интересом и вниманием слушает избитые истины, изрекаемые этим Эрроном, когда у них сейчас полно более важных дел? Разве он сам минуту назад не предупредил доктора, что скоро произойдут важные и решительные события?

— Надеюсь, здесь вам никто не мешает удовлетворять свою потребность в одиночестве? — спросил Краг.

— Слава Богу, нет, — вздохнул господин Эррон. — И я счастлив, что после полуночи, когда все расходятся по своим комнатам, я могу гулять, не опасаясь, что кто-нибудь нарушит мое одиночество.

— А я и не заметил, что вы гуляете по ночам. — Доктор Бенедиктссон потерял терпение.

— Не в этом дело, — Краг был не доволен вмешательством доктора. — Неужели вы не поняли, что господин Эррон страдает от одиночества?

— В это время, — господин Эррон мечтательно глядел вдаль, — я всегда прогуливаюсь по южной дороге, там никогда никого не бывает. Для меня это просто спасение.

Краг тут же истолковал его слова: Бежать следует сегодня сразу после полуночи. Иди по южной дороге, там ты не рискуешь кого-нибудь встретить. Там тебя ждет спасение… В чем именно состоит это спасение, подумал Краг, в автомобиле?

— Ну что ж, не буду больше мешать вашему одиночеству. — Краг дружески похлопал собеседника по плечу. — Но берегитесь таинственных личностей, что шныряют вокруг отеля.

— Я верю в судьбу, — ответил господин Эррон.

Краг медленно спустился по ступеням террасы, увлекая за собой господина Эррона. Доктор Бенедиктссон последовал за ними. Продолжая свой странный разговор, Краг и Эррон подошли к северному углу отеля. Теперь дама в черном уже не могла их слышать, как бы громко они не говорили.

— Значит, вы все-таки пойдете в лес? — спросил Краг. — Смотрите, какой он темный и неприветливый.

— Это только издали так кажется. Даже в самом густом лесу бывает довольно светло. В чаще долго держатся сумерки, идешь, словно по дну зеленого моря. Это мой час. В это время я наблюдаю жизнь, которая представляется мне единственно настоящей, наверное, потому, что она не доступна пониманию большинства.

— Тогда мне понятно ваше волнение, — сказал Краг. — Счастливой охоты!

Господин Эррон улыбнулся почти грустно и отступил в тень.

— Ничего не понимаю! — взорвался доктор Бенедиктссон. — Не станете же вы меня уверять, что у вас появились так называемые высшие интересы?

Краг смотрел вслед удалявшемуся господину Эррону, тот шел мимо отеля, откуда все могли видеть его. Вдруг Краг схватил доктора за руку:

— Футляр для растений! — воскликнул он.

— Ну и что?

— Смотрите, какой он тяжелый!

— Вы правы, ремень врезался ему в плечо, — согласился Бенедиктссон. — Теперь мне ясно, — пробормотал Краг. — Это складное ружье.

— Ружье?

— Ну да, у него в футляре лежит ружье.

Асбьёрн Краг зашел в холл, надеясь найти там лесничего, но тот уже ушел.

— Только что он еще был здесь, — сказал портье. — Потом вдруг вспомнил, что ему нужно в лес. Вон он идет!

Портье показал в окно на лесную дорогу. Краг взглянул в ту сторону. Но это был не лесничий. Это господин Эррон шел на свою ночную прогулку. Теперь и портье узнал его.

— В сумерках легко ошибиться, — виновато сказал он. — У них одинаковые шляпы, а футляр для растений издали выглядит, как ружье. Наверное, Фалкенберг уже ушел в лес.

— Странная поспешность, — удивился Краг. — Что-нибудь случилось? — спросил он, потому что портье был чем-то огорчен.

— Лесничий получил какое-то сообщение. Кажется, браконьеры сегодня особенно бесчинствуют. Они словно испытывают его терпение. К ним надо относиться с юмором. Настырностью и гневом ничего не добьешься. Я прожил здесь достаточно долго, куда дольше, чем Фалкенберг. Я их знаю…

— Кого, их?

— Местных жителей. Трудно понять, что у них на уме. Они молчаливы и хитры. И честные и нечестные ведут себя одинаково. У всех недоверчивый взгляд. Все замкнуты и осторожны. Не дай Бог, с ним случится беда. Слишком он горячий для этих мест.

— Он один пошел в лес? — спросил Краг.

— Нет, с двумя егерями. Егеря нашли возле замка подстреленное животное и видели кого-то на южной дороге.

Услышав про южную дорогу, Краг насторожился.

— Там, кажется, пустынное место? — спросил он.

— Да, — ответил портье. — Дорога была проложена давно. Теперь она заросла и старую колею почти не видно. Егеря в начале вечера видели там каких-то подозрительных людей. Кажется, даже в масках.

— Звучит романтично, — с напускным безразличием заметил Краг, вспомнив, что господин Эррон тоже говорил о южной дороге. Странное совпадение. Господин Эррон видел в этой дороге спасение.

Краг задал портье еще несколько вопросов.

— Как давно старый генерал начал приезжать в ваш отель? — спросил он — вопрос казался бессмысленным, но для Крага он был крайне важным.

— Очень давно, — ответил портье. — Каждое лето, можно сказать, что он тут и состарился. Это был тихий и приятный человек. А ездить сюда он начал еще при первом муже фру Александр.

— Значит, до перестройки отеля?

— Задолго до нее. Генерал всегда жил в старой части отеля. Там ему больше нравилось, там он и умер.

Краг задумчиво смотрел на двор перед отелем. Стемнело уже настолько, что он не мог узнать ходивших там людей.

— Я что-то не вижу Уве, — сказал Краг. — Уж не сбежал ли он?

— Боже сохрани, это было бы глупо, а эти люди открыто не совершают глупых поступков. Он у фру Александры.

— У фру Александры? — Краг был удивлен. — А зачем он ей нужен?

— Не он — ей, а она — ему. Это он попросил разрешения поговорить с хозяйкой. Сказал, что должен сообщить ей что-то важное, даже очень важное. Сейчас он у нее в кабинете. Они беседуют уже полчаса, должно быть, и в самом деле это что-то важное.

Краг заинтересовался:

— Уве сначала обратился к вам?

— Да, пришел и сказал, что ему нужно поговорить с фру Александрой. Я понял, что речь идет о чем-то важном и пошел к ней.

— Она удивилась, когда вы передали ей просьбу Уве?

— По правде говоря, да.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет. Она сама так сказала. Господи, сказала она, что этому человеку от меня нужно?

— Она встревожилась?

— Встревожилась? — Портье улыбнулся. — Из-за него-то? А почему вас это интересует?

— Мне надо понять, ждала она его или нет.

Из сада пришел доктор Бенедиктссон, и Краг увлек его в дальний угол.

— Уве Кузнец беседует сейчас с фру Александрой, — сказал он.

— Вот черт! Что ему от нее нужно?

— Кажется, я догадываюсь, — ответил Краг. — Бедная фру Александра слаба для этой игры. Пока я беседовал с портье, я наблюдал за двором. Гордер дважды прошел через двор. В такой темноте трудно различить человека, но я уверен, что это был он. Думаю, он что-то замыслил. Сейчас он находится в доме для работников. Посмотрите, видите дверь, что справа от крыльца? Гордер вошел в эту дверь. Следите за ним.

— Хорошо.

— Он не должен покидать территорию отеля.

— Хорошо.

— Вполне возможно, что он уже вышел из дома для работников через заднюю дверь. Так что поторопитесь.

— Один вопрос, — остановился доктор Бенедиктссон. — Если он захочет пойти в лес и я задержу его, а он не пожелает с этим считаться, что я тогда должен делать?

— Тогда вам придется арестовать его. Это очень важно.

— Вот как? Значит, мы уже на пороге конца?

— Да, скоро все разрешится, — сказал Краг.

— На каком основании я могу арестовать его?

— За покушение на убийство.

— Не может быть! Значит, это он…

— Да, — ответил Краг, — это он стрелял ночью в окно господина Эррона.

— Но почему?

— Естественно потому, что хотел его убить. Но Гордеру повезло. Он никого не убил.

— А что вы будете делать?

— Пойду и прерву разговор между фру Александрой и Уве Кузнецом. Надо избавить невинную женщину от ненужных переживаний.

Друзья расстались.

Асбьёрн Краг миновал бальный зал, прошел через читальную комнату, гостиную и оказался в северном крыле. Чуть дальше находился коридор, ведущий в частные покои хозяина отеля. Краг обратил внимание, что перед дверью в тот коридор какой-то человек листает пачку бумаг. Это был Уве Кузнец. Подойдя поближе, Краг увидел, что Уве считает пачку денег. При появлении Крага он быстро сунул деньги в карман и хотел пройти мимо. Его злобные глазки бегали по сторонам, шляпа была сдвинута на самый лоб. Краг схватил его за плечо.

— Ты оттуда? — Он показал на дверь кабинета.

Уве не ответил.

— Сколько ты получил?

Уве по-прежнему молчал.

— Давай сюда деньги!

Уве хотел вырваться, но Краг так сжал его плечо, что Уве даже вскрикнул.

— Отдай по-хорошему, — повторил Краг. — Тебе все равно придется с ними расстаться.

Краг не был ни груб, ни резок, скорее — настойчив и, по-своему, даже дружелюбен. Но поняв, что Уве добровольно бумажник не отдаст и может устроить шум, Краг втащил его обратно в коридор, а оттуда — в кабинет Гордера. Фру Александра выглянула из-за портьеры, чтобы узнать, в чем дело, она испугалась. Краг запер за сбой дверь. Уве смотрел на фру Александру, словно ища у нее защиты.

— Дорогая фру Александра, наконец-то я могу сказать, что мне приятно вас видеть.

Это странное заявление удивило фру Александру, она не сводила с Крага испуганных глаз.

— Наконец-то я могу говорить с вами откровенно, — продолжал он. — Теперь я имею право сказать все. Мне кажется, вы очень несчастны. И я хочу помочь вам.

Заметив, что Уве сделал движение к двери, Краг крикнул:

— Ни с места! Я из полиции. И я арестую тебя за попытку к бегству.

Уве презрительно усмехнулся:

— Меня? Но я же ничего не сделал! Полиция вечно задерживает не тех, кого нужно.

Ничего не понимая, фру Александра спросила, где ее муж.

— Скоро придет, — ответил Краг, стараясь своим видом успокоить ее. — Он где-то на территории отеля, я уже послал за ним. Но сперва мы должны разобраться с этим человеком. Вы только что дали ему деньги. Сколько?

К фру Александре вернулось ее былое самообладание.

— Это мое личное дело, и оно вас не касается, — ответила она.

— Да, да, это касается только нас с хозяйкой, — надменно заявил Уве.

— А билет в Америку вы ему тоже купили? — спросил Краг.

Фру Александра покачала головой.

— Тогда мне вас жаль. Вы поступили непрактично. Дамы всегда беспомощны в таких случаях. Неужели вы не понимаете, что этот человек знает достаточно, чтобы снова явиться к вам и снова потребовать от вас денег, но уже гораздо больше. Так будет продолжаться без конца, и сумма все время будет расти. И каждый раз он будет говорить: Если я не получу столько-то, я все расскажу полиции. Поймите же, я сам из полиции. Полиции уже известно все, что этот человек может нам сообщить. Все, что вы пытаетесь скрыть. Это уже не тайна. Но понимаете ли вы, что я ваш друг?

Вся дрожа, фру Александра опустилась на стул возле стола.

— Вы должны верить мне. — Краг протянул ей руку. — Я хочу помочь вам.

Поколебавшись, фру Александра схватила его руку — несмотря на расстройство, она наконец приняла решение.

— Я полагаюсь на вас, — сказала она. — Вы мне нравитесь, и я вам доверяю. Мне нужна ваша помощь, я так несчастна. Но мне не в чем упрекнуть себя.

— Я знаю. Сколько денег вы ему дали?

— Две тысячи крон.

Краг с улыбкой поглядел на Уве.

— Вот мерзавец! — сказал он. — Сними сейчас же шляпу!

Уве снял шляпу. Волосы у него намокли от пота.

— Деньги на стол!

— Это мои деньги. — Уве не шелохнулся.

— Они получены с помощью вымогательства. Этого достаточно, чтобы упрятать тебя в тюрьму.

— Тогда кое-кто попадет туда еще раньше, чем я. У меня тоже есть что рассказать полиции.

— Ты говоришь о господине Гордере?

Уве поднял глаза к потолку.

— Я еще ничего не сказал, — пробормотал он.

— Тогда я тебе скажу, за что ты получил эти деньги. Той ночью в лесу ты видел человека, стрелявшего в окно отеля, и узнал его. Нам ты этого не сказал, потому что решил поживиться на этом деле. Но я сразу понял, что это был господин Гордер.

Лицо Уве исказилось от злобы.

— А если знаете, то зачем спрашиваете?

— Чтобы ты убедился, что твое дело безнадежно, — ответил Краг.

— Быть свидетелем это еще не преступление. Я тут ни при чем. Арестуйте Гордера…

— Сейчас в моих руках оказался ты, и это меня радует, — усмехнулся Краг. — Что ты ночью делал в лесу? Хочешь, чтобы я и это тебе сказал?

Уве презрительно пожал плечами.

— В браконьерстве всегда обвиняют крестьян. Но это еще надо доказать…

— Я не охочусь за браконьерами, — перебил его Краг.

— За кем же тогда? — спросил Уве.

— За фальшивомонетчиками.

Уве явно стало не по себе.

— Хорошо, что ты снял шляпу, теперь мне видно твое лицо, — продолжал Краг. — В лесу ты ждал Эррона. Ведь ты его хорошо знаешь. Ты уже помогал ему. Ну-ка, прикинем, сколько тебе дадут за эту помощь? Думаю, никак не меньше двух лет тюрьмы. Что это ты так побледнел? Ты не был таким бледным, когда считал деньги. Ну, как?

— Не знаю я никакого Эррона! — хрипло воскликнул Уве.

— А почему ты называешь его Эрроном? — насмешливо спросил Краг. — Зови его как-нибудь иначе. У него есть и другое имя.

Уве чертыхнулся.

— В тот вечер ты должен был с ним встретиться. Так? И ты прекрасно знал, что Эррон тоже отправился в лес…

Фру Александра вскочила:

— Надо сейчас же найти моего мужа, — сказала она.

— Пока не поздно. Помогите мне!

Она была очень взволнована.

Краг положил руку ей на плечо.

— Не бойтесь, все в порядке, — сказал он. В коридоре послышались шаги.

Перед дверью кабинета кто-то остановился.

— Это мой муж, — сказала фру Александра.

— Вы не ошиблись. Я его жду.

— Но он не один?

Краг кивнул:

— Это мой коллега, доктор Бенедиктссон, он полицейский врач.

Краг внимательно наблюдал за фру Александрой — поняв, что ее муж здесь, она сразу успокоилась. То, чего она боялась, было предотвращено.

— Я вас понимаю, — сказал Краг. — Вы рады, что он не успел уйти в лес. Эррон сейчас там один.

Доктор Бенедиктссон и Гордер вошли в комнату.

— Вам пришлось арестовать господина Гордера? — спросил Краг у своего друга.

— Да, иначе он бы меня не послушался.

Гордер подошел к Крагу:

— На каком основании меня арестовали? — возмущенно спросил он. — Я сейчас же позвоню своему адвокату. Это произвол, нападение…

— Успокойся, это наши друзья, — вмешалась фру Александра.

— Друзья? — удивился Гордер. — Друзья не вторгаются в частные владения…

— Если на глазах полицейского совершается одно покушение на убийство за другим, он может не считаться с частными владениями, — сказал Краг. — Именно они и заставили нас действовать более решительно, чем обычно. Не забывайте, пожалуйста, что вы арестованы за покушение на убийство. Но я уже сказал вашей жене, что хочу помочь вам.

— Я полностью доверяю господину Крагу, дорогой, — сказал фру Александра. — Успокойся и послушай, что он нам предлагает.

Гордер растерянно переводил взгляд с жены на Крага.

— Покушение на убийство! — воскликнул он. — Это неправда. У вас нет свидетелей!

Краг показал на Уве Кузнеца.

— Вот свидетель, — сказал он, — который кстати только что получил от вашей жены за свое молчание две тысячи крон. Это придает вес его показаниям.

Гордер неестественно засмеялся:

— Мало ли что придет в голову истеричной женщине! Этого нельзя принимать во внимание! А ваш свидетель известный браконьер…

— Найдется кое-что и получше, — заметил Краг.

— Не пугайте!

— У меня есть неоспоримая улика.

Гордер только молча взглянул на него.

Краг показал на его ружье.

— Вы стреляли из этого ружья, — сказал он. — К счастью, вы промахнулись. Пуля пролетела мимо головы Эррона, разбила зеркало и застряла в стенке шкафа. Сейчас она лежит у меня в кармане. Правда, точно такое ружье есть и у Эррона, он прячет его в своем футляре для растений. Но глупо думать, будто он сам стрелял в себя. Уверяю вас, я хорошо разбираюсь в судебной практике и этих улик вкупе с остальными обстоятельствами будет достаточно, чтобы привлечь вас к ответственности. К тому же у меня есть еще один свидетель.

— И кто же это? — хрипло прошептал Гордер.

— Эррон. Он сам расскажет суду, почему вы в него стреляли.

Гордер побледнел.

— Неужели вы и в самом деле принимаете меня за низкого убийцу? — прошептал он.

— Нет, конечно, — спокойно ответил Краг.

— Что же вы тогда обо мне думаете?

— А я о вас вообще не думаю. Мне и так все ясно. Я убежден, что вы просто защищали себя.

— Вы хотите сказать, что другой первым выстрелил в него? — усмехнулся Уве Кузнец.

— Нет, — ответил Краг. — Гордер защищался, понимая, что его жизни угрожает опасность. Кроме того, он самоотверженно боролся, чтобы помочь вам, фру Александра.

— Теперь я вижу, что вам действительно все известно, — сказала фру Александра. — Это я во всем виновата. И вместе с тем я невиновна. Краг подал знак доктору Бенедиктссону и тут же обратился к Уве:

— Ты еще не вернул деньги. Не ухудшай своего положения.

Как только речь зашла о деньгах, Уве опять заупрямился:

— Ясное дело, платить должны бедняки. Богатые всегда выкрутятся.

Не успел он договорить, как доктор Бенедиктссон быстро заломил ему руки за спину. Щелкнули наручники. Уве оказался прикованным к стулу.

— Спасибо, — сказал доктор Бенедиктссон, вынимая у него из кармана бумажник. — Этот человек уже давно действовал мне на нервы своей лживостью и упрямством. Ну-ка, посмотрим? Новенькие купюры. Можно сказать, что я оторвал их от его сердца. Но я доволен и вознагражден за долгие часы скуки.

— Первая рыбка в нашей сети, — сказал Краг.

— А сколько их будет всего? — спросил Гордер.

— Следующий Эррон, — ответил Краг.

— Эррон? О Господи, тогда мы все равно пропали… Пропали, — повторил он и взглянул на жену.

По коридору кто-то бежал. Дверь распахнулась и на пороге возник запыхавшийся портье.

— Фалкенберга застрелили в лесу! — крикнул он.

Все онемели. Портье повторил:

— Фалкенберга застрелили в лесу!

Краг выбежал в коридор, увлекая за собой портье.

— Кто вам это сказал?

— Егерь.

В туже минуту музыка в зале умолкла, и гости бросились к дверям. Страшная новость распространилась, как огонь по сухой траве.

В холле к Крагу подошел человек в егерской форме.

Это был Фалкенберг.

Портье надеялся, что сообщение егеря пока останется для всех тайной, но тот уже проболтался. Он прибежал в отель, чтобы сообщить о смерти лесничего Фалкенберга. Поговорив с портье, он рассказал об этом своим приятелям, а уже те — слугам. Очень быстро о ней узнали и гости. Не прошло и двух минут, как о смерти лесничего знали уже все. Оркестр играл медленное перуанское танго. Но страшная новость, словно весть о чуме, распугала людей.

У стойки портье стоял молодой егерь в зеленой форме, ему было лет семнадцать. Его окружила толпа, жаждавшая узнать подробности. В глазах егеря еще метался страх, прерывающийся голос свидетельствовал о том, что он бежал очень быстро, торопясь сообщить людям свою новость.

Не успели все узнать о смерти лесничего, как он сам, живой и невредимый, появился в дверях отеля. На лесничем был тот же охотничий костюм, в котором он ушел отсюда два часа назад. На плече по-прежнему висело ружье. Он остановился в дверях, не вынимая рук из карманов, и молча оглядывался по сторонам. Люди смотрели на него, как на привидение. Постепенно шум утих, голоса умолкли. Лесничий растерянно искал глазами, к кому обратиться. К нему подошел Краг. В одной из дверей послышался короткий смешок и чей-то шепот:

— Это мертвец, фрёкен. Посмотрите…

— Вы ранены? — спросил Краг.

Лесничий отрицательно покачал головой.

— Нет, — ответил он. — А что случилось?

Его окружили. Молодого егеря в зеленой форме выпихнули вперед. Он чуть не плакал от смущения и даже прикоснулся к куртке лесничего, чтобы убедиться, что перед ним не призрак.

— Но ведь вас убили, — заикаясь, проговорил он. — Я сам видел вас в траве с прострелянной головой.

— О чем он говорит? — спросил лесничий.

— О том, что с ним случилось, — объяснил портье. — Он шел по южной дороге. Вдруг раздался выстрел и кто-то упал.

— И ты убежал?

— Да… За помощью…

Краг отметил про себя, что это произошло на южной дороге. Он задумался.

— Ты испугался? — спросил лесничий.

— Да, — смущенно выдавил парень.

— А ты ничего там не слышал?

— Нет.

— Ни шагов, ни криков, ни голосов?

— Нет, ничего.

— Ты побежал по дороге к отелю?

— Да.

— Быстро?

— Да, очень. — Егерь всхлипнул.

Лесничий подумал, потом сказал, словно самому себе:

— Значит, он убежал.

И тут же повернулся к Крагу:

— Можно поговорить с вами наедине? — спросил он.

Краг кивнул.

Они прошли через толпу. Люди расступились перед ними, сбитые с толку словами егеря.

С трудом изобразив на лице улыбку, лесничий сказал гостям, мимо которых они проходили:

— Продолжайте веселиться. Вы же видите, я жив и здоров. Не слушайте рассказы этого мальчишки. Ему все померещилось от страха. Пусть снова играет музыка!

— Да, пусть оркестр играет! — воскликнула из толпы фру Александра.

Музыканты стали настраивать свои инструменты. Гости разбились на группы и обсуждали случившееся.

Краг отвел лесничего в одну из гостиных. По пути он что-то тихо спросил у доктора Бенедиктссона.

— Она ушла. Я видел ее в окно, — ответил доктор.

Краг что-то шепнул ему, и доктор кивнул, давая понять, что все понял. В гостиной, закрыв дверь, Краг спросил у лесничего:

— Вы знаете больше, чем хотели сказать в присутствии гостей. Это верно?

— Конечно.

— Значит, егерь не ошибся?

— Нет.

— Но прострелили голову не вам?

— Нет.

— Вы видели этого человека?

— Да.

— И узнали его?

— Да.

— Как мог парень так ошибиться?

Вместо ответа лесничий провел руками по своей одежде.

— Похожий костюм. К тому же, он лежал лицом вниз.

— Значит, вы были там?

— Да, я тоже услыхал выстрел. А когда подошел, услыхал удалявшиеся шаги. Но это был егерь, а не убийца, как я сначала подумал.

— Я не буду спрашивать, кого там убили.

— Конечно, ведь вы и так это знаете.

— Эррона.

— Да, Эррона.

— У каждого своя судьба, дорогой Фалкенберг, — сказал Краг.

Некоторое время лесничий молча ходил по кабинету. Он был серьезен, но не напуган. Напротив, выглядел притихшим и грустным.

— Теперь я понимаю, что оказался причастным к чему-то, что не имело ко мне отношения. Я не виноват в смерти этого ученого, но почему-то чувствую себя виноватым.

— Может, косвенно, вы и виноваты, если, конечно, уверены, что пуля предназначалась вам.

— В этом я не сомневаюсь. Последние дни браконьеры охотились за мной. Я знаю, что они поклялись отомстить мне. Ведь это так легко — один выстрел в затылок, и готово. Сегодня ночью у них была последняя возможность разделаться со мной: я решил внять совету моей невесты и отказаться от этой должности. Как бы мне ни хотелось продолжить с ними борьбу, я не имею права подвергать опасности невинных людей. К сожалению, я уеду отсюда с нечистой совестью. Меня терзает, что этого человека убили из-за меня.

— Вы тут ни при чем. Никто не мог помешать убийце выстрелить, а одеты вы с Эрроном были почти одинаково. В темноте легко ошибиться. Но все равно вам не следует принимать эту смерть близко к сердцу. Я не исключаю, что это был случайный выстрел.

Лесничий с удивлением посмотрел на Крага:

— Вот уж не ожидал услышать от вас такие слова, — сказал он. — Ваше положение не позволяет вам оправдывать преступников.

Чем больше я думаю об этом деле, тем больше мне кажется, что это был случайный выстрел, — повторил Краг. — Глупая случайность. Из этого я и собираюсь исходить в своих расследованиях.

— Даже если знаете, что это убийство? Дорогой Краг, я вас окончательно не понимаю!

Краг взял лесничего под руку:

— Повторяю, у каждого своя судьба. Вы правы, вы оказались причастны к событиям, о которых даже не подозревали. Уверяю вас, Эррон заслужил свою судьбу. При жизни он приносил вред почище, чем браконьеры, которые бродят здесь по лесам. Где он сейчас?

— Лежит там, где я его видел.

— Вы его не трогали?

— Нет, только приподнял голову, чтобы посмотреть на лицо. Пуля попала ему в голову.

— Хорошо. Я принимаю ваши слова, как официальное сообщение о том, что случилось. Дальше уже я сам займусь этим делом. А вам советую выпить коньяку или чего-нибудь крепкого. Вы замерзли и вас трясет. Скоро я пришлю за вами.

Лесничий не хотел уходить, но Краг убедил его, что у него сейчас много других дел. Чтобы ни с кем не встречаться и не отвечать на вопросы, лесничий пошел в бар. А Краг вернулся в кабинет фру Александры. Проходя по залам и гостиным, он обратил внимание, что праздничное настроение так и не вернулось к гостям. Оркестр продолжал играть, но никто не танцевал. Многие уже разошлись. Портье сидел под лампой с зеленым абажуром и грустно смотрел в темноту.

В кабинете были только фру Александра и ее муж. По-видимому, они только что вернулись сюда.

— Он исчез. — Фру Александра показала на стул, к которому был прикован Уве Кузнец.

— Я приказал отпустить его, — объяснил Краг. — Он нам больше не нужен. Доктор Бенедиктссон отвел его в дом для работников.

Фру Александра поняла, что Краг пришел с важной новостью и не спускала с него глаз.

— Я видел, что доктор Бенедиктссон только что уехал с нашим работником, — сказал Гордер. — Куда он поехал?

— За одной дамой. Нам важно не упустить ее, — ответил Краг.

Неожиданно он схватил за руки фру Александру и воскликнул:

— Теперь вы можете успокоиться, сударыня, человека, которого вы так боялись, нет больше в живых!

Фру Александра сразу поняла, о ком идет речь, но все-таки спросила со страхом:

— Кого вы имеете в виду?

— Того, кто в последнее время называл себя доктором Эрроном. Застрелили его, а не лесника.

— Где?

— В лесу. Наверное, браконьеры.

— Значит, егерь ошибся?

Краг кивнул.

— Да, он ошибся в темноте так же, как и браконьеры. Они приняли Эррона за лесничего Фалкенберга…

Фру Александра замерла на мгновение, потом закрыла лицо руками. Напряжение, которое она испытывала последние дни, разрешилось слезами.

— Вы знали… Предполагали, что это так кончится? — спросила она, немного успокоившись.

— Нет. — Краг загадочно улыбнулся и повернулся к Гордеру. — Я опасался другого. И хотел это предотвратить. Что мне и удалось. А потом мне на помощь пришла судьба.

— Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, но понимаю, что это имеет отношение ко мне, — сказал Гордер.

— Сегодня вечером мы были готовы совершить убийство.

— Нет.

— Понимаю, я сам советовал вам все отрицать. Вы хотели убить Эррона.

— Нет! — воскликнул Гордер.

— Продолжайте отрицать. Вы предвидели, что в лесу всякое случается, и, если бы вам повезло, вы застрелили бы его, свалив вину на браконьеров.

— Если бы вам повезло… — вздрогнув, повторила фру Александра.

— Я с вами откровенен, — сказал Краг. — Если бы вам повезло, вы бы убили Эррона, а не…

— Ане?..

— А не он вас, например. Я помню, как вчера вечером Эррон размышлял вслух о таких случайностях. Если я найду в лесу убитого человека, значит, можно считать, что его застрелили браконьеры, сказал он. А сегодня вечером он ушел в лес и в футляре для растений у него было ружье. Он знал, что вы пойдете за ним. И знал, что из вас двоих он — сильнее, потому что более хладнокровен и уверен в себе.

— Но я вовсе не собирался…

Краг внимательно поглядел на Гордера.

— И у вас в мыслях не было ничего подобного? — спросил он.

— Нет.

— Вам совсем не хотелось убить его?

Гордер сделал движение, словно выжимал мокрое полотенце.

— Нет, — ответил он с откровенной ненавистью.

— Прекрасно, — сказал Краг. — При всех обстоятельствах вы должны твердо стоять на том, что у вас не было таких намерений.

— Разве нас вызовут в суд? — испуганно спросила вдруг фру Александра.

Краг пожал плечами.

— Возможно, — ответил он. — Возможно, нам придется выставить свидетелей против браконьеров. Но, как я понимаю, директор отеля не может нести ответственность за своих гостей. Однако кое-что в этих событиях мне еще не совсем ясно. Когда я во всем разберусь, у меня будет возможность кое-что оставить в тени. Этого требует милосердие. Эррон мертв… Вы не против, сударыня, если мы будем и впредь так называть его?

— Нет, — тихо ответила фру Александра.

— Ведь другой тоже мертв.

— Да, наконец, — вздохнула фру Александра. — Вы так странно говорите об этом! Как будто все знаете. Когда вы узнали?

— Я заподозрил некую связь между этими людьми, когда умер старый генерал, — ответил Краг.

— Он знал Эррона.

— Он знал другого, — поправил ее Краг. — И выстрелил в него. Позвольте рассказать вам, как получилось, что на сцене появился этот другой, этот призрак.

Асбьёрн Краг удобно устроился в кресле перед письменным столом и положил маленькую записную книжку так, чтобы на нее падал свет. Полистав ее, он заговорил:

— Я прекрасно понимаю, фру Александра, что нет нужды рассказывать вам эту историю, она касается вас лично и вы ее знаете не хуже меня. Но мне придется заглядывать в свои записи, которые я вел, пытаясь уяснить себе суть дела. Оно действительно необычно, и я лишний раз убедился в том, что ни в одну тайну нельзя проникнуть, не помня о том, что тайна тайны, если так можно выразиться, заключается прежде всего в том, что это может быть не одна тайна, а две, которые когда-то переплелись друг с другом. Мы с доктором Бенедиктссоном приехали сюда по следу Эррона и его дамы, занимавшихся изготовлением фальшивых денег. И уже почти справились с этим делом, как произошло несколько таинственных событий, которые на первый взгляд казались совершенно необъяснимыми. Лишь сообразив, что они каким-то образом связаны с тем, что мы расследуем, я начал улавливать суть этих событий. После смерти старого генерала мне стало ясно, что разгадку надо искать в некоторых обстоятельствах жизни фру Александры. По вашему лицу, сударыня, я вижу, что вы согласны со мной и не против того, чтобы я продолжал. Иначе мне будет трудно объяснить, что произошло в эти дни в вашем отеле.

Планировка и перестройка отеля играют немалую роль в этом деле. Отчасти от моего друга Фалкенберга, отчасти с помощью телеграфа, я получил важные для меня сведения. Последний раз отель перестраивался в 1912 году. Тогда к нему были пристроены средняя часть и все левое крыло с его праздничными залами и новыми комнатами. Старая же часть отеля осталась без изменений. Как раз в этой старой части находятся все запутанные коридоры, в том числе и коридор Д, заканчивающийся тупиком. Насколько я понял, эта старая часть здания строилась не как отель. Это был охотничий павильон, который в прежние дни принадлежал владельцу замка. Павильон был построен из камня. Свое громкое имя «Гранд Отель Эксцельсиор» — отель получил уже после перестройки. Охотничий павильон появился в эпоху рококко, и нам известно, что в те времена этими небольшими красивыми павильонами пользовались для любовных свиданий или для всяких веселых утех. В остатках этого павильона, встроенных в общий комплекс отеля, и разыгралась таинственная драма с привидениями.

Генерал жил в старой части отеля, потому что как постоянный гость получал всегда один и тот же номер. Здесь же получили комнаты и Эррон — давайте пока так называть его — со своей спутницей.

Первое таинственное событие — появление незнакомца в коридоре Д и его необъяснимое исчезновение. По следам, оставленным в комнате генерала, мы установили, что это один и тот же человек, — он вошел туда и исчез оттуда, несмотря на то, что дверь была заперта изнутри. Никаких сверхъестественных и необъяснимых явлений на свете не бывает. Мне сразу стало ясно, что это мог сделать лишь тот, кому были известны некоторые тайны этого здания. Как раз тогда лесничий Фалкенберг рассказал мне о старом охотничьем павильоне времен рококо. Это помогло мне догадаться, что вполне банальная история с фальшивомонетчиками трагически переплелась с другой историей. Уже тогда у меня было достаточно оснований, чтобы арестовать Эррона и его красивую немецкую помощницу, но мне хотелось посмотреть, как будут развиваться события. Должен сказать, что они развивались удивительно быстро. Теперь я понимаю, что недопустимо рисковал, но судьба оказалась к нам благосклонной. Я мог бы, наверное, польстить себе и сказать, что я ловко провел игру, но на деле судьба просто подыграла возмездию и справедливости.

Поворотным пунктом, господин Гордер, был для меня тот день, когда в вашем поведении произошла вдруг разительная перемена. Вначале вы довольно спокойно отнеслись к непонятным событиям, произошедшим у вас в отеле. Вы даже просили меня помочь вам в них разобраться. Но вдруг вы изменились. Я понял, что вы чем-то напуганы и хотите что-то скрыть от меня. Другими словами, вы раскрыли тайну так называемого призрака и поняли, что для вас крайне важно, чтобы я ни о чем не догадался. Это относится и к вам, фру Александра. И тогда я решил разгадать эту тайну, не прибегая к вашей помощи.

Путеводной нитью, за которую я ухватился, была собака, первая из убитых собак. Ее могли убить только из окна Эррона. Вы оба сразу это поняли. Собаку застрелил Эррон, и не просто собаку, а свою собственную. Это было на редкость верное животное, и в последние годы он возил ее с собой по всем скандинавским странам. Ведь он был страстный охотник. Эррону пришлось оставить собаку в последнем городе, где он жил под фальшивым именем до приезда сюда, однако он не учел удивительную преданность этого животного. Собака последовала за ним, и, услышав под своим окном ее лай, Эррон, не задумываясь, пристрелил ее — ведь она могла его выдать. Как только я сумел объяснить смерть собаки, мне стала ясна и роль Эррона в происходящих в отеле событиях.

Потом мне стало известно одно обстоятельство, на первый взгляд несущественное, однако приблизившее нас к разгадке. Портье рассказал мне, что Эррон заказал номер заранее, причем оговорил, какой именно номер ему нужен. То же самое сделала и дама в черном.

Почему им было важно получить именно эти номера? Да потому, что эти комнаты обладали неким свойством, которое он собирался использовать. Получалось, что человек, никогда неживший в вашем отеле, знал его как свои пять пальцев. Мне стало ясно, что под именем доктора Эррона скрывается человек, который бывал здесь раньше. Узнав от Фалкенберга в общих чертах историю перестройки отеля, я пришел к выводу, что в его старой части должны быть тайные ходы и коридоры. Совершенно очевидно, что ни вы, фру Александра, ни ваш муж не знали об этой тайне старого здания, иначе вас не удивил бы ни «призрак», ни смерть старого генерала. Эррон знал ваш отель, лучше, чем вы, его владельцы. Поэтому мне было важно узнать, кто скрывается под этим именем. И я это узнал. Правильнее сказать, я его вычислил, сопоставив различные обстоятельства. И тогда я со страхом понял, что в ваш отель явилась смерть.

Краг прервал свой рассказ и прислушался. Снаружи послышался шум подъезжавшего экипажа.

Краг погасил в комнате почти все лампы, подошел к окну и поднял штору. По двору медленно ехал экипаж. В нем сидели три человека — закутанная в шаль женщина и двое мужчин. Один из них держал вожжи. Сзади в экипаже лежал какой-то продолговатый предмет, по форме похожий на носилки.

— Бенедиктссон вернулся, — объявил Краг. — Он привез даму Эррона, которую встретил на южной дороге. Она хотела бежать. Я правильно разгадал код, которым он передал ей важное сообщение, делая вид что беседует со мной. Его труп лежит в этой же коляске. Скоро мы все соберемся вместе.

Краг опустил штору. Из его рассказа фру Александра и ее муж поняли только то, что все произошло по его сценарию, а потому можно не беспокоиться.

— И наконец последнее, — Краг снова полистал свою книжку. — Итак, фру Александра, — продолжал он, — мне пришлось заняться вашим прошлым. Когда началась перестройка отеля, вы были замужем за Эдвином Селмером. Он утонул, упав за борт парохода «Скорпион» в Нурефьорде. Это случилось осенью 1911 года. Я помню, что его смерть привлекла всеобщее внимание, потому что он был хорошо известен по всей Скандинавии.

Нет нужды напоминать вам, что это был за человек, хотя его характер объясняет многое из того, что случилось потом. Вы знаете, это был странный, мрачный и неисправимый авантюрист, его южный темперамент не поддавался никакому удержу. В то же время это была художественная натура. Селмер был одинаково страстным и охотником и Дон Жуаном. Теперь вас это уже не огорчает. В небольших городках, где он неожиданно появлялся и устраивал кутежи, о нем до сих пор ходят предания. Он был талантливый человек, при его любви к природе из него мог бы получиться великолепный путешественник старого типа, первооткрыватель, но его неуравновешенная душа и неуправляемый характер не позволяли ему вести более или менее правильный образ жизни. Он не только омрачил вашу жизнь, фру Александра, но и промотал те деньги, которые вы заработали благодаря своей предприимчивости и трудолюбию. С завидным терпением вы пытались замять многие его скандалы, но он неизменно устраивал новые. Совершенно очевидно, что во время перестройки отеля он договорился с архитектором. Ему стала известна тайна старого павильона, и он сразу понял, как можно ею воспользоваться — ведь он мог проходить из одной комнаты в другую, пользуясь старыми ходами. При жизни Селмера там велась веселая жизнь и бывало много гостей, о которых вы даже не подозревали. Вспомните, он предпочитал жить именно в тех комнатах, которые теперь занимал Эррон.

— Вы правы, — согласилась фру Александра.

— Однако, даже при его беспечности такая жизнь стала тяготить его. Страсть к развлечениям и беспутной жизни стоила Селмеру много денег, гораздо больше, чем мог покрыть тайный доход, который он получал, пользуясь тайной отеля. Однажды он понял, что катастрофа неотвратима, и предпочел исчезнуть. Сообщение о его смерти вызвало много толков, и помню, что полиция весьма интересовалась этим делом. Труп так и не был найден. Многие сочли это самоубийством, что, по их мнению, было естественным концом для такого человека. После смерти Селмера обнаружились подписанные им фальшивые векселя на весьма крупную сумму. Именно это и заставило полицию проявить интерес к его смерти. Тем не менее все векселя были оплачены. Я понимаю, фру Александра, вы сделали последнее усилие, чтобы спасти свое доброе имя, и все выплатили. Если бы векселя не были погашены, полиция несомненно вмешалась бы в эту историю. Я не занимался этим делом, но склонен полагать, что уже тогда полиция начала интересоваться обстоятельствами смерти Эдвина Селмера. Вы уверены, что он умер?

— Тогда я не сомневалась, что он бросился за борт.

— Теперь нам известно, что это не так. Это случилось в пустынном месте темной осенней ночью. Эдвин Селмер любил все виды спорта и был отличный пловец. Он доплыл до берега, где у него, очевидно, все было приготовлено.

С той минуты, как Эдвин Селмер упал за борт, он считался погибшим. Он, безусловно, хотел считаться мертвым там, где его хорошо знали, но судьба распорядилась иначе.

Не знаю, как сложилась его судьба за границей, но кое-что можно узнать, поинтересовавшись жизнью доктора Эррона. То, что ваш муж продолжал свое беспутное существование и катился по наклонной плоскости, доказывается тем, что в конце концов он явился сюда под именем Эррона.

Я не уверен, что у него с самого начала было намерение использовать тайну своей прежней собственности, но, принимая во внимание его ненасытную жажду приключений, считаю это вполне вероятным. Он вернулся в Скандинавию, ибо правильно рассчитал, что здесь ему будет легче производить и пускать в оборот фальшивые деньги. Иностранца, который неважно знает язык, заподозрили бы в последнюю очередь. Но когда Эррон почувствовал, что полиция вышла на его след, он стал медленно, но верно отступать сюда. Он оказался в отеле, как загнанное животное, которое пытается скрыться в своем логове, имеющем запасной выход.

Обнаружив, что фру Александра счастлива в своем втором браке, Селмер самым бессовестным образом пользуется этим.

Не исключено, что сперва это не входило в его намерения. Однако он знает, что полиция наступает ему на пятки, и ради собственного спасения прибегает ко всем средствам.

Не знаю, с чего именно он начал, — наверное, потребовал много денег… Иначе и быть не может. В противном же случае грозился устроить скандал и испортить репутацию отеля. Ему это почти удалось. То, что произошло в тайных коридорах, когда он пробирался к вам или от вас, чуть не распугало всех ваших гостей. Однажды, когда Бенедиктссон преследовал Эррона в коридоре Д, тот ошибся дверью и попал в комнату старого генерала.

Генерал увидел его в зеркало, решил, что это призрак Селмера, и выстрелил в него. Он появлялся у вас без своего обычного маскарада, и это говорит о его отчаянии, а также о его незаурядном уме. Он прекрасно знал, чем можно вас напугать, чтобы вы поняли, что его угрозы — не пустые слова.

Его отношениями с местными браконьерами, которые вели двойную жизнь, следствие займется особо. Очевидно, Эррон был знаком с ними еще в прежние времена. Во всяком случае, он очень ловко их использовал. Они оказывали ему содействие, и поставляя необходимый материал, и пуская в оборот в соседних городах его фальшивые деньги. Во время своих так называемых научных прогулок по лесу, Эррон встречался со своими сообщниками и вел нужные переговоры. Однако маловероятно, чтобы они в чудаке Эрроне узнали Эдвина Селмера, бывшего владельца отеля. Возможно, они даже не подозревали, в чем именно помогают ему.

И теперь, переходя к последнему акту этой трагедии, я хочу засвидетельствовать вам, господин Гордер, свою симпатию.

Я понимаю ваше отчаяние. Понимаю, что единственный выход из положения вы видели в уничтожении этого вредного паразита. Но хотели, чтобы подозрение в его убийстве пало на браконьеров.

Однако этот азартный авантюрист раскусил вас и с радостью ждал последней дуэли, у него тоже все было рассчитано.

Но судьба распорядилась иначе.

Хочу надеяться, что та же судьба даст нам время, чтобы мы успели скрыть то, что должно остаться в тени, и таким образом спасли будущее невинных людей.

Краг замолчал. В комнату вошел доктор Бенедиктссон. Было уже поздно, и гости давно разошлись на покой.

Друзья, собравшиеся у фру Александры, стали совещаться, что делать дальше.

На этом кончается рассказ о том, как смерть явилась в отель «Эксцельсиор».

Кому-нибудь это название напомнит о том, что там случилось на самом деле. Поэтому писатель взял на себя смелость не называть ни места событий, ни той скандинавской страны, в которой они происходили.

Как-то вечером, около семи, Асбьёрн Краг, включив настольную лампу, потянулся к газетам. Он сидел, покойно откинувшись на спинку кресла, держа сигарету между пальцев. Тут в дверь постучала экономка, осведомившаяся, не помешала ли она ему.

Асбьёрн с любезной улыбкой отложил газету. В данный момент он менее всего был склонен заниматься делами, — однако же решил покориться судьбе.

— Ко мне посетители? — Он снова улыбнулся и взял протянутую хозяйкой визитную карточку, чуть подрагивающую в ее руке. — Дама или господин?

— Дама, — ответила экономка.

— Молодая или старая?

— Ни молодая, ни старая.

Краг взглянул на визитную карточку: Персивалина Хейг, урожденная Кронельм, Осло.

— Пригласите фру Хейг пройти в кабинет, — сказал он, — я сейчас…

Экономка исчезла за дверью.

Частный детектив Асбьёрн Краг со вздохом покинул свое кресло. И тотчас же услыхал доносившиеся из-за двери шаги и приглушенные голоса, — скорее даже шепот.

Краг скинул свой уютный халат, надел пиджак и, окинув посетительницу пытливым взглядом, прошел в кабинет.

Фру Хейг оказалась средних лет дамой с лорнеткой, внешне — довольно привлекательной, хотя наряд ее едва ли можно было назвать верхом элегантности. На ней было пальто с меховым воротником и черная шляпа; в руках — муфта из дорогого меха (дело происходило в апреле). Она производила впечатление дамы весьма состоятельной. На лице ее застыло выражение решительности; черты же — резкие, но при этом довольно приятные. На вид — лет сорок.

В свете настольной лампы он заметил в ее прическе несколько седых волос. «Сорок лет — и уже начала седеть», подумал детектив. «Верно, жизнь не пощадила…»

Асбьёрн Краг расположился за письменным столом и жестом дал гостье понять, что готов ее выслушать.

— Прошу извинить за беспокойство, — заговорила посетительница, — но вам, возможно, будет интересно послушать странную историю, которую я собираюсь рассказать.

— Уверен, что ваш рассказ меня заинтересует, — ответил Краг.

Он снова взглянул на посетительницу и вновь отметил про себя, что ему нравятся эти черты лица, явно свидетельствовавшие о твердости характера.

— Ваш муж жив? — спросил детектив, предпочитавший знакомиться с некоторыми из анкетных данных своих клиентов, прежде чем переходить непосредственно к делу.

— Нет, — ответила фру Персивалина, — мой муж умер пять лет назад. Он был капитаном торгового судна и погиб… упал с мостика.

— У вас имеется какое-нибудь дело?

— Да, я держу небольшой пансион. Вы, возможно, о нем слышали. Пансион фру Хейг…

Краг кивнул.

— А история, которую я собираюсь вам рассказать, — продолжала дама, — имеет самое прямое отношение к моему пансиону. Я принимаю у себя весьма респектабельных гостей. У меня гостит генеральша Хольм, а также пастор Бендиксен, сестры Шютте и многие другие. Словом, люди в высшей степени уважаемые. Я ни за что не приму у себя гостя, предварительно не убедившись, что имею дело с порядочным человеком. А вот когда приезжают иностранцы, возникают определенные затруднения. В «Гранд Отеле» сейчас что-то перестраивают, и там не хватает свободных номеров. Ко мне оттуда частенько присылают постояльцев. Но если гостей присылают из «Гранд Отеля», то я спокойна, потому что…

Краг прервал ее, дабы перейти, наконец, к существу дела.

— Следовательно, у вас бывают иностранцы. Возможно, приезжают и англичане…

— Нет-нет, американцы. Она-то, по крайней мере, из Америки.

— Она? О ком вы говорите?

— О мисс Нелли Андерсон, — ответила фру Хейг. — Она сначала жила в «Гранд Отеле», но когда ей показалось, что там слишком беспокойно, ее направили ко мне. У меня она чувствует себя прекрасно, потому что я поселила ее на первом этаже.

— Чувствует себя прекрасно именно по этой причине?

— Да. Потому что мисс Андерсон парализована. Вернее, почти парализована. Она ездит в инвалидном кресле. И совершенно естественно, что эта дама предпочитает избегать неудобств, связанных с передвижением по лестницам.

— Когда она перебралась в ваш пансион? — спросил Краг.

— Двадцать второго марта в первой половине дня. Ровно две недели назад.

— Она одинокая?

— В пансионе мисс Нелли живет одна, но она не одинока.

— Как вас понимать?

— Каждое утро к ней приходит рыжеволосая дама и вывозит ее на прогулку.

— Ах, вот как…

— Да-да, приходит ежедневно в девять утра, чтобы ухаживать за мисс Андерсон. Мисс Андерсон каждое утро совершает часовую прогулку.

— Как вы думаете, мисс Андерсон богата?

— Полагаю, у нее достаточно денег. Во всяком случае она приехала с целой горой чемоданов.

— Рыжеволосая особа, вероятно, ее горничная?

— Сначала я тоже так подумала. Но потом поняла, что ошиблась. Не так она себя ведет. Да и не живут горничные отдельно от хозяйки.

— Как по-вашему, сколько ей лет? Я имею в виду рыжеволосую…

— Думаю, она примерно моего возраста. Мне сорок два.

— Она тоже из Америки?

— Вероятно. Говорит только по-английски.

— Вы сказали о ее поведении… Что имеется в виду?

— Ну… ее манера разговаривать с мисс Андерсон. Та ее боится. А как-то раз я услыхала, что она назвала мисс Андерсон «глупой гусыней».

— Стало быть, вы понимаете по-английски?

— Да, я несколько лет прожила в Англии. Мой муж одно время служил в ливерпульской судоходной компании.

Асбьёрн Краг улыбнулся.

— И все-таки я не понимаю… Какое все это имеет ко мне отношение? Если рыжеволосая особа, — кстати, как ее зовут?

— Фру Хаберманн.

— Если фру Хаберманн обращается с мисс Андерсон несколько бесцеремонно, — то чем же я могу здесь помочь?

— Да вы сначала прочтите вот это, — оживилась фру Персивалина, протягивая детективу листок бумаги.

Краг прочел коротенькую записку — несколько слов по-английски.

— Так вы поняли, что здесь написано? — спросил он.

— Думаю, что поняла. Но мне интересно узнать, как вы перевели?

Краг прочел вслух:

— «Устроим бал. Рыжая слепа». По-моему, какая-то бессмыслица. — Краг откинулся на спинку стула. — Но, вероятно, это каким-то образом соотносится с тем, что вы собираетесь мне рассказать. Пожалуйста, продолжайте.

— Такую телеграмму, — продолжала фру Хейг, — отправил несколько дней назад один из мужчин.

— Значит, в этой истории фигурируют и мужчины? — улыбнулся Краг.

— Да, два господина. Англичане… или американцы, которые появились в пансионе через несколько дней после приезда мисс Нелли Андерсон. И ют что странно… Нелли Андерсон сняла у нас две комнаты, 26-й и 27-й номера…

— То есть спальню и гостиную? — перебил детектив; он что-то быстро записывал на листке бумаги.

— Нет, как спальню и кладовку, — ответила хозяйка пансиона.

— Простите, не понял… Она, что же, снимает для своего багажа особое помещение?

— Да. У нее среди прочего еще и три огромных чемодана, которые она оставила в маленькой комнате. Больше она там не появлялась. Все за нее делает та, рыжая. Она и ведает ее хозяйством. Так вот, чемоданы поставили в 26-ю комнату… А потом начались странности… Когда эти двое господ решили у меня поселиться, они пожелали осмотреть пансион. Вообще-то — вполне естественное желание. Я, конечно же, исполнила их просьбу. Пансион занимает два этажа, всего тридцать комнат. Осмотрев все свободные помещения, они сказали, что ни одно из них им не подходит и что они хотели бы снять 24-й и 25-й номера, ближайшие к комнатам мисс Андерсон. Я объяснила, что это невозможно, и тогда господа спросили, за сколько сданы эти два номера. Я ответила, что за сто двадцать крон. «Хорошо», сказали они, «сдайте нам номера, и мы заплатим сто пятьдесят». Это сразу же меня насторожило, тем более что те две комнаты — далеко не лучшие из того, что у меня имеется. Я объяснила им, что за двести пятьдесят крон они могут снять в нашем пансионе уютную трехкомнатную квартирку, но господа наотрез отказались. Или эти две комнаты — или ничего, заявили они. Что мне оставалось делать?.. Пришлось попросить двух постояльцев, которые недавно там поселились, перебраться этажом выше. Те охотно согласились, и американцы заняли свои номера. Я подумала, что их настойчивость объясняется желанием жить по соседству с соотечественницей, и решилась спросить их об этом, но мой вопрос, кажется, не очень-то им понравился. «Нет, она нас не интересует, мы не знакомы с этой дамой», ответили они. Я стала наблюдать за этими двумя американцами и скоро убедилась, что мисс Андерсон их очень даже интересует. Они следили за ней, словно настоящие шпионы. А когда американцы узнали, что ее багаж хранится в 26-м номере, они пожелали снять также и его и предложили только за эту комнату целых сто крон. Я сказала мисс Андерсон, что могу предоставить ей для хранения багажа другую комнату, и она вроде бы не возражала, но потом вмешалась фру Хаберманн, и… мне показалось, ее очень напугало желание американцев занять эту комнату.

— Вам показалось, что она испугалась? — удивился Краг.

— Да, испугалась. Вот тогда она и назвала мисс Андерсон «глупой гусыней». «Если вы посмеете сдать 26-й номер, это дорого вам обойдется», сказала она. А потом заявила, что пойдет к адвокату, ну, и так далее… Я дала ей понять, что господа намерены снять комнату за гораздо более высокую плату, и она тут же успокоилась. «Если дело только в деньгах, то вот, возьмите», сказала она, протягивая мне пятидесятикроновую купюру.

— Что сказали американцы, когда у них ничего не вышло с той комнатой?

— Они очень рассердились. Но ведь ничего нельзя было поделать… У нас с мисс Андерсон подписан контракт, я им так и объяснила, но…

Фру Персивалина внезапно осеклась и опустила глаза.

— Так что же, — заинтересовался Краг, — что произошло потом?

— Я заметила, что мисс Андерсон погрустнела. И знаете, у меня сложилось вполне определенное впечатление… Она боится рыжеволосую. А потом… потом…

— А потом вы что-то услышали, стоя за дверью, — с улыбкой подсказал Краг. — Ну, так что же вы услышали?

— Я слышала, как рыжеволосая говорила ей гадости. Она снова назвала мисс Андерсон «глупой гусыней» и еще сказала, что очень ею недовольна в последнее время. «Если вы будете так себя вести», сказала она, «то все дело загубите».

— А что ответила мисс Андерсон?

— Она заплакала. Но рыжая еще больше рассердилась и в конце концов вывела бедняжку из себя.

— То есть мисс Андерсон ответила ей в том же духе?

— Нет, вот этого она не сделала… Просто закричала, что больше не желает ни в чем участвовать и…

— Простите, — перебил Краг, — она именно так и выразилась — «больше не желаю ни в чем участвовать»?

— Да, так и сказала. И тогда рыжая на нее зашикала. А Нелли закричала: «Подавитесь своими деньгами!» И я услыхала, как она бросила на стол деньги.

— А потом?

— Потом я услыхала хлопок.

— Хлопок?

— Да, звук пощечины. Рыжая дала мисс Нелли пощечину. А потом стало тихо. Скажите, вам не кажется, что все это очень странно?

— Да, пожалуй… В высшей степени странно, — согласился Краг. — Но все-таки, что же это за послание? — Он указал на лист бумаги, который дала ему фру Персивалина.

— Но я ведь вам уже сказала… Это телеграмма. Вернее, ее копия. А телеграмму отправили вчера.

— Как вы раздобыли копию?

— Один из американцев отправил на телеграф моего посыльного, вот я и воспользовалась случаем… Согласитесь, очень неосмотрительно с их стороны.

Асбьёрн Краг снова взглянул на загадочную телеграмму. «Устроим бал. Рыжая слепа.»

— Что же здесь имеется в виду? — пробормотал детектив.

— Рыжая — это, должно быть, фру Хаберманн, — сказала хозяйка пансиона. — Но она вовсе не слепая, всем бы такое зрение…

— Вторая фраза может означать только одно, проговорил Краг, — а именно: что-то ускользнуло от ее внимания, за чем-то она не уследила.

— Да, верно. Так, должно быть, и есть.

— Но что означает первая фраза — насчет бала?

— Да-да, совершенно непонятно, — оживилась фру Хейг. — Вернее, насчет бала-то понятно… Видите ли, господа из Америки очень общительны и очень быстро познакомились с большинством моих гостей. А вчера они предложили в следующую субботу устроить бал. Конечно, из столовой придется вынести мебель… Так вот, все были в восторге от этого предложения, а мне, как хозяйке, оставалось лишь присоединиться к общему ликованию. Но, господин Краг, скажите мне откровенно — неужели вы считаете, что о подобных вещах необходимо телеграфировать в Америку?

Асбьёрн Краг улыбнулся.

— Нет, я так не считаю, — сказал он. — А вы случайно не знаете, по какому адресу отправили телеграмму?

— Конечно, знаю. Вот этот адрес. — Она передала ему еще один листок.

— «Браунинг — Чикаго», — прочел Краг. — Да, вероятно, это и есть адрес…

Он поднялся из-за стола.

— Фру Хейг, уверяю вас, что за всем этим что-то кроется. У вас не найдется для меня свободной комнаты? Мне необходимо посетить ваше заведение.

— Так когда же вы меня навестите? — уже собираясь уходить, спросила фру Хейг.

— Думаю, что завтра. Значит, у вас найдется для меня подходящая комната?

— Да, конечно. Я приготовлю для вас прекрасную комнату. Простите, а что значит «подходящая»?

— Номер, в котором мисс Нелли держит свои чемоданы, был бы весьма подходящим.

Фру Парсивалина слегка забеспокоилась.

— Но это невозможно, вы же понимаете…

— Хорошо, в таком случае я займу комнаты американцев.

Ее беспокойство сменилось испугом.

— Вы хотите, чтобы я расторгла договор с постояльцами, которые так хорошо заплатили?

— Совершенно верно, вы должны немедленно их выставить. Они сняли номера на длительный срок?

— Нет, мы вообще не оговаривали сроков.

— Значит, вы имеете полное право распоряжаться этими номерами по своему усмотрению. Можете предложить им взамен другие комнаты. Найдите какой-нибудь предлог, — все равно какой. Главное — дайте им понять, что они больше не могут оставаться в этих комнатах.

— Что ж, придется… Но учтите, я вам доверяю.

— Можете смело на меня положиться. Но у меня к вам еще один вопрос: скажите, те комнаты, что снимают американцы, — они вплотную примыкают к комнатам мисс Андерсон?

— Да.

— А где находится 28-й номер.

— Этажом выше. 27-я комната — угловая.

— Что ж, можно было догадаться, — пробормотал Краг, как бы размышляя вслух. — Ну вот, а теперь отправляйтесь к себе в пансион и предложите американцам перебраться в другие номера. И дайте мне знать, как у вас дела. По возможности быстрее.

— Я могу вам позвонить?

— Да, конечно. Только так, чтобы никто из посторонних вас не услышал.

Пообещав проявить осторожность, хозяйка пансиона удалилась. Несколько минут Краг сидел, погрузившись в раздумья. Он уже понял, что речь идет о каком-то заговоре и мисс Андерсон играет в нем определенную роль. Непосредственное руководство, вероятно, осуществляла рыжеволосая фру Хаберманн. Но вот кто такие эти двое американцев? Совершенно очевидно, что они следили за мисс Андерсон. Но с какой целью? И что за странная телеграмма?

Краг подошел к книжной полке и снял толстый том. Это был английский справочник телеграфных кодов. С минуту полистав его, он, наконец, нашел то, что искал. Затем составил текст телеграммы:

«Полицейское управление. Чикаго.

Бейрам Браунинг — Краг.»

Детектив знал, что его имя, адрес и все прочие данные содержатся в картотеке чикагской полиции, а потому не сомневался, что ему ответят. Его шифрованное послание означало следующее: «Кто получил телеграмму на имя Браунинга»?

Отправив телеграмму, Краг тотчас же вызвал экономку и, сообщив ей, что собирается в дорогу, попросил приготовить чемодан.

Теперь оставалось лишь дожидаться дальнейшего развития событий. Поэтому он вновь надел халат и снова взялся за газеты. Однако не прошло и часа, как зазвонил телефон. Краг сразу же узнал голос в трубке. Звонила фру Персивалина.

— Я поговорила с американцами, — сказала она.

— И как они отреагировали? — оживился Краг.

— Очень разозлились…

— Но вы ведь объяснили им, что они обязаны освободить комнаты?

— Да, я сказала, что один из моих старых клиентов желает поселиться в этих номерах, потому что всегда там жил. Но они ответили, что им до этого нет дела, а потом предложили дополнительную плату — еще целых сто крон. И вот…

— Какая вы, однако же, златолюбивая дама, — пошутил Краг. — Вы, конечно, взяли эти деньги?

— А что мне оставалось делать? Я одинокая, несчастная женщина…

— Таким образом, вы получили триста пятьдесят крон за две крохотные комнатки. Действительно несчастная женщина!

— А для вас, господин Краг, я приготовила чудесную комнату… Надеюсь, она вам подойдет. Это этажом выше.

— Да, разумеется. Если уж во что бы то ни стало надо угодить американцам…

— Но, господин Краг, я же не думала, что для вас это так важно…

— Дело не в комнатах. Просто я лишний раз хотел убедиться, что они хотят жить именно там и ни за что не согласятся на другие номера. Я же с удовольствием поселюсь этажом выше. Буду у вас завтра в два.

Фру Хейг заметно повеселела и пообещала навести в комнате Крага «идеальный порядок».

На том их разговор и закончился.

А утром — Краг еще сидел за завтраком — в передней вдруг раздался резкий звонок. Несколько секунд спустя появилась экономка, с порога объявившая:

— Это опять она!

— Кто?

— Дама, которая приходила вчера вечером.

И почти тотчас же из-за спины экономки появилась фру Персивалина. Она была в крайнем возбуждении — прическа растрепана, руки дрожат. Краг провел посетительницу в кабинет.

— Что у вас стряслось? — спросил он. — Что случилось?

— Американцы узнали, что я за ними шпионю.

— Но вы же вовсе не шпионили…

— А телеграмма?

— Ах, да, конечно…

— Они узнали, что я переписала ее. Сегодня утром приходят и заявляют, что привлекут меня к суду. За то, что я вмешиваюсь в их дела. Они сказали, что никто кроме моего посыльного не держал в руках телеграмму и что он наверняка показал ее мне.

— И что вы на это ответили?

— Я все отрицала. Но неожиданно появился мальчишка-посыльный, и они заставили его признаться. Потом устроили мне сцену… Только откуда же у них взялись такие подозрения?

— Фру Хейг, вы с кем-нибудь еще говорили об этом… деле?

— Кроме вас, я никому ничего не рассказывала, уверяю вас.

— Действительно, загадочная история…

И тут в прихожей снова раздался звонок. Фру Персивалина вздрогнула. В кабинет вошла экономка с визитной карточкой в руке.

— Аптон Беккет, — прочел детектив имя визитера.

Фру Хейг вскочила со стула, бледная, как смерть.

— О Боже, — простонала она, — это один из них…

Асбьёрн Краг крепко сжал ее локоть.

— Немедленно возьмите себя в руки, не то вы все испортите.

Он втолкнул фру Хейг в столовую и закрыл за ней дверь.

В следующее мгновение на пороге возник мистер Аптон Беккет. Это был невысокий, крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти, возможно, сорока; он носил короткие усики «щеткой»; волосы расчесывал на «прямой рядок». На нем был просторный серый плащ; в руке он держал шляпу.

Даже менее искушенный психолог, чем Краг, без труда бы определил национальную принадлежность мистера Беккета. Правда, лицо американца было на удивление смуглым, но, вероятно, он долгое время провел в тропиках.

Чужестранец украдкой глянул в приоткрытую ладонь, где прятал листок бумаги.

— Мистер Крэг? — произнес он, переиначивая фамилию детектива на английский лад.

Краг поклонился. Американец прикрыл за собой дверь и подошел ближе.

— Я по весьма щекотливому делу, — сказал он, — и уверяю, что ни за что бы вас не потревожил, если бы не имел на сей счет вполне определенных указаний. Я выполняю поручение…

— Какое поручение? Кто вас прислал? — с полным безразличием проговорил Краг, указывая гостю на стул.

Американец искоса взглянул на него и улыбнулся, небрежно закидывая ногу за ногу.

— Едва ли это будет вам интересно, — сказал он. — Откровенно говоря, я вообще не понимаю, зачем вам впутываться в это дело.

— Если вы хотите объяснить цель вашего визита, вам следует выражаться яснее, — заметил Краг.

— Вы знаете… кто я? — неожиданно спросил американец.

Краг глянул на визитную карточку.

— Впервые имею удовольствие вас видеть. Вы никогда раньше не бывали в Норвегии?

— Нет. Но мой коллега уже бывал здесь.

— Ага, значит, вас двое… — пробормотал Краг все с тем же безразличием в голосе.

Американец удивленно вскинул брови.

— Будто вы этого не знали…

Краг пожал плечами.

— Согласитесь… вы ведете себя довольно странно. Едва переступили порог — и уже обвиняете меня в лицемерии. Собственно, зачем вы пожаловали? Объясните, если это вас не затруднит. Только, пожалуйста, покороче, мое время стоит очень дорого.

Слова Крага не произвели на гостя ни малейшего впечатления.

— Я говорю о моем коллеге, — продолжал он как ни в чем не бывало. — Его зовут Франклин, Чарльз Франклин.

— Ваш коллега? Простите, а чем, собственно, вы занимаетесь? — полюбопытствовал Краг. — Вы архитектор, бизнесмен или, может быть, журналист?

— Не имеет значения, — отрезал американец. — Но учтите: нас двое, и шутки с нами до добра не доведут.

Краг рассмеялся.

— У меня и в мыслях не было с вами шутить.

— Однако вы уже сделали такую попытку. Поэтому я к вам и пришел.

Асбьёрн Краг одобрительно улыбнулся, как бы выражая свое удовлетворение тем обстоятельством, что они наконец-то добрались до сути дела.

— Но я-то чем вызвал ваше неудовольствие? — спросил он.

— Вы сняли копию с телеграммы.

— Нет, ошибаетесь, — с серьезнейшим видом ответил Краг.

— Допустим. Но вы по наущению одной дамы взялись шпионить за нами.

— Что еще за дама?

— Хозяйка этого проклятого отеля.

— Какого отеля? — упорствовал неумолимый Краг.

— Ну пансиона, пансиона… Эта фру Хейг, она истеричка и интриганка, а вы, почтеннейший, пляшите под ее дудку.

— В самом деле? Да с какой же это стати?

— Потому что она думает, что мы собираемся обокрасть ее постояльцев.

Краг сделал большие глаза.

— Ну да, именно так она и думает… А я — частный детектив, как вы знаете…

Американец кивнул.

— И в качестве такового, — продолжал Краг, — я берусь за дела еще не созревшие для официального расследования. Давайте рассмотрим сложившуюся ситуацию спокойно, без эмоций. У хозяйки известнейшего и уважаемого заведения возникли определенные подозрения в отношении двоих ее постояльцев. Их поведение кажется ей странным: они во что бы то ни стало хотят сохранить за собой плохонькие комнатки, хотя за те же деньги могли бы получить весьма комфортабельные апартаменты. То, что двое иностранцев с таким упорством держатся за эти, далеко не лучшие, номера, указывает, по ее мнению, на их недобрые намерения, и ей сразу вспоминается преступление, совершенное недавно в городе. Откровенно говоря, нет ничего удивительного в том, что у хозяйки возникли подозрения, когда она заметила, как странно ведут себя ее новые постояльцы — тем более после того, как узнала о телеграмме в Америку, о телеграмме, сообщающей о самой обычной вечеринке, которую они устраивают в пансионе. Но она не захотела обращаться в полицию, и поэтому обратилась ко мне, частному детективу, который, не привлекая к себе излишнего внимания, сможет прояснить ситуацию. Вот, собственно, и все. Очень уж странно господа американцы себя вели, чем и вызвали подозрения хозяйки пансиона. Возможно, она слишком мнительна. Но может быть и так, что она слишком уж спокойно ко всему относится. Что до меня, то я еще недостаточно вник в это дело, чтобы выносить окончательные суждения.

Американец, наконец, не выдержал.

— Недостаточно вникли? — закричал он. — Может, вы и в дальнейшем собираетесь лезть в наши дела?

— Пока не знаю. Может быть, выложите карты на стол?

— Что вы имеете в виду?

— Скажите откровенно — в чем смысл вашего странного поведения и каковы ваши цели? Ведь ясно же, что за этим что-то кроется.

Американец улыбнулся.

— Ну хорошо, — сказал он, — если я вам сейчас все объясню, вы оставите нас в покое?

— Разумеется. Ведь в таком случае моя задача будет выполнена…

— Прекрасно. Если я признаюсь в том, что мы действительно собираемся оградить богатую даму… мисс Нелли Андерсон, которая снимает две комнаты по соседству с нами, — что вы на это скажите?

— Скажу, что вы лжете, милейший.

— Что значит «лжете»?

— Я не ребенок, не пытайтесь, меня обмануть.

— Но я вас не обманываю…

Взглянув на часы, Краг тотчас же посмотрел на посетителя, затем на дверь — взгляды достаточно красноречивы.

Американец поднялся со стула.

— Берегитесь, вы затеяли опасную игру. Я пришел, чтобы предупредить вас. Надеюсь, вы примите к сведению мои слова.

— И не подумаю, — ответил Краг, вставая.

В этот момент в дверь постучали. Не успел Краг прокричать «войдите», как на пороге появился незнакомый мужчина.

— Мистер Чарльз Франклин, — предоставил вошедшего Беккет.

— Но как вы вошли?! — не скрывая удивления, воскликнул Краг. — Ведь дверь в прихожей заперта…

— Неважно, как я вошел, — сказал таинственный визитер, — достаточно того, что я здесь.

Асбьёрн Краг задумался, — а не выставить ли этих субъектов за дверь? Однако, поразмыслив, детектив отказался от этой идеи; он с любопытством разглядывал незваного гостя. Было очевидно, что на сей раз ему придется иметь дело с человеком совсем иного склада, чем импульсивный коротышка мистер Беккет. Мужчина, представленный Чарльзом Франклином, был высоким, плечистым, жилистым; упругий шаг и уверенные движения американца свидетельствовали о немалой физической силе. Резкие неподвижные черты лица и рыжая щетка усов придавали ему вид суровый и угрожающий.

Мистер Франклин с упреком взглянул на своего «коллегу». Тот в смущении попятился. Чарльз Франклин наконец заговорил, заговорил как человек, привыкший отдавать распоряжения.

— Я запрещаю вам вмешиваться в наши дела. — Он пристально взглянул на Крага.

— А я запрещаю вам говорить со мной в таком тоне. Я спрашиваю вас: как вы сюда попали? И я не намерен с вами разговаривать, пока вы не ответите на мой вопрос.

— Просто дверь была открыта, вот я и вошел.

— Ах да, разумеется, — улыбнулся Краг. — В моей практике такое не раз случалось. — Он указал пальцем на Беккета. — Стало быть, этот господин оставил дверь открытой, чтобы вы могли беспрепятственно войти. По-моему, вы слишком много себе позволяете.

Мистер Франклин сделал шаг вперед и оперся рукой о край письменного стола.

— Мне кажется, что это вы слишком много себе позволяете, — сказал он, — а мы всего лишь защищаемся. Если бы вы не совали свой нос в наши дела, мы бы вас не обеспокоили.

— У вас имеются ко мне конкретные претензии?

— Да. Вы прочли нашу телеграмму.

— Верно, прочел.

— И вы отправили в Америку телеграфный запрос.

А вот этого Асбьёрн Краг никак не ожидал.

Мистер Франклин заметил промелькнувшее в его глазах выражение растерянности.

— Я вижу, вы удивлены, — сказал он. — Так вот, у нас достаточно возможностей выследить тех, кто пытается перейти нам дорогу. Вы получили ответ на свою телеграмму?

— Я не намерен отвечать на этот вопрос.

Американец уже открыл было рот, собираясь что-то сказать, но в этот миг раздался долгий звонок у входной двери.

«Наверное, еще один явился», — подумал Краг.

Франклин же улыбнулся.

— Вероятно, это телеграмма, — сказал он. — Что ж, посмотрим, что вам ответили.

Американец оказался прав. Краг услыхал голос экономки и еще один голос, незнакомый. Несколько секунд спустя экономка вошла в комнату с телеграммой в руке.

Краг взглянул на американцев.

— Не стесняйтесь, — сказал Франклин, — я не стану возражать, если вы ее сейчас прочтете.

Краг вскрыл телеграмму. Текст был закодирован. Без помощи справочника Краг не мог его расшифровать, но он прекрасно понимал: американцы не должны узнать, что телеграмма шифрованная. Поэтому он молча сунул ее в карман.

— Ну и что же вам ответили? — поинтересовался Франклин.

— О, я узнал прелюбопытнейшие вещи, — ответил Краг и снова взглянул на часы.

Франклин вдруг громко рассмеялся. Беккет, не сводивший глаз со своего «коллеги», не замедлил поддержать его.

— Хотите, скажу, что там написано? — спросил американец. — Готов поклясться, всего лишь одно единственное слово.

Краг, внешне по-прежнему невозмутимый, поразился осведомленности американца, — телеграмма действительно содержала одно единственное слово.

— Предположим, вы правы, — проговорил детектив. — Но тогда, может быть, вы скажите, что же это за слою?

— С удовольствием, — ответил Франклин. — Но если я угадаю, вы покажите мне телеграмму?

Детектив ненадолго задумался.

— Согласен. Обещаю вам это.

— Только вот что, — поспешно проговорил Франклин, — я назову не одно, а два слова, и одно из них будет то самое.

Краг утвердительно кивнул.

— Я вас слушаю.

— Кардайген, — сказал Франклин.

Краг покачал головой.

— В таком случае Монтроуз.

Детектив вытащил из кармана телеграмму и положил на стол. Послание действительно состояло из одного слова — Монтроуз.

— Может, вы знаете и значение этого слова? — спросил Краг.

— Я-то знаю. А вы можете посмотреть в своем справочнике.

— Разумеется. У вас еще что-нибудь ко мне?

Американцы поднялись, — сначала Франклин, затем Беккет.

— Напоследок скажу вот что… — проговорил Франклин. — Поймите, у вас все равно ничего не получится, так что лучше оставьте нас в покое.

— А если я этого не сделаю?

— Вам же будет хуже. Вы ведь уже убедились, что мы располагаем немалыми возможностями… Ничего у вас не получится. Уверяю вас, не в ваших интересах нам мешать. Если мы заметим, что вы по-прежнему вмешиваетесь в наши дела, нам придется принять соответствующие меры. И не сомневайтесь, я сумею это сделать.

Детектив отвесил легкий поклон.

— Я вас понял, — сказал он. — Буду иметь в виду.

Краг проводил американцев к выходу и тщательно запер за ними дверь. Затем прошел в кабинет, где уже сидела фру Персивалина. Она тихонько плакала, утирая глаза носовым платком.

Краг не стал ей мешать.

Он направился к своему архиву, открыл кодовый справочник и почти сразу же отыскал нужное слово. Оно означало следующее:

«Какова цель вашего запроса? Сообщите».

Краг задумался… Казалось бы, он принял самое разумное решение — направил запрос в чикагскую полицию. И вдруг такой уклончивый ответ… А ведь в Чикаго его прекрасно знали. Откуда же такое недоверие?

И тут он вспомнил о другом слове — «Кардайген». Именно его Франклин назвал в первую очередь. Краг открыл справочник на литере «К» и нашел нужное слово. Оказалось, что это распространенное в Америке жаргонное выражение, которое можно было перевести как «убирайся к черту».

Что ему оставалось делать — оставалось лишь улыбнуться.

И все же Краг решил предпринять еще одну попытку. Он листал справочник, пока не нашел слово «Миссисипи», означавшее: «На ваш вопрос ответить не могу». Затем отыскал код «Аризона»; он означал: «Прошу ответить на мой запрос. Крайне важно». Эти две фразы составили его второе послание.

Краг склонен был думать, что скрытность чикагских полицейских объясняется элементарной осторожностью. В таком случае вторая телеграмма должна была их успокоить. Но вот загадочное поведение недавних визитеров… И главное — кто они такие? В общем-то, неудивительно, что американцы знали о том, что он читал их телеграмму. Вероятно, хозяйка пансиона все же проговорилась… Но каким образом они узнали о его телеграфном запросе в чикагскую полицию? И откуда они знали секретный код?

Краг раздумывал — не махнуть ли на все рукой, не отказаться ли от этого дела? И все же он прекрасно понимал: загадка, с которой он столкнулся, все равно не даст ему покоя. Так что лучше уж побыстрее во всем разобраться… Однако Краг находился в странной ситуации: он не знал, во благо ли действует или во вред? И кому, собственно, во вред или во благо?..

Детектив, наконец, обратил свой взгляд на хозяйку пансиона, по-прежнему тихонько всхлипывавшую и утиравшую слезы платком. Краг понимал, что эта женщина ничем не могла ему помочь, — слишком уж она была напугана. Если он и посетит ее пансион, то под чужим именем… Значит, надо убедить ее, что он отказывается от расследования.

— Вы ведь слышали мой разговор с этими господами? — спросил Краг.

— Да, да… о господи, я так несчастна, — всхлипнула фру Персивалина.

— Успокойтесь, вам нечего бояться. Взгляните на эту телеграмму.

Она взглянула заплаканными глазами на листок бумаги, который Краг держал в руке.

— «Монтроуз», — пробормотала она. — Понятия не имею, что это значит.

— Это означает, что вам совершенно ничего не угрожает. В телеграмме сообщается, что эти двое выполняют особое задание, которое разглашению не подлежит. Так что ни о каком преступлении и речи быть не может.

— О, слава Богу!..

— И вы можете чувствовать себя в полной безопасности.

— Ну, а вы, господин детектив, что вы собираетесь делать?

— Последую совету этих двух джентльменов, то есть не стану ничего предпринимать, — ответил Краг. — Пусть сами занимаются своими делами. Это единственное верное решение. И вам также следует оставить их в покое. Вы должны понять, что имеете дело с иностранцами, а иностранцы, особенно американцы, ведут себя порой довольно странно. Главное, чтобы они исправно платили… Если платят — значит, все в порядке.

— Да, да, конечно… Я и сама так думала, — сказала она, вставая.

Фру Персивалина утерла слезы и успокоилась, — очевидно, в надежде на то, что все устроится наилучшим для нее образом.

— Но, господин Краг, — продолжала она, — если в ближайшие дни случится что-нибудь… особенное, я смогу к вам обратиться?

Краг решил не рисковать.

— Вы можете написать, — сказал он. — Приходить ко мне вам больше не следует.

— Хорошо, тогда я напишу.

— И не следует отправлять письмо по почте, — предупредил Краг. — Передайте с мальчишкой-посыльным. Кстати, сколько ему лет?

— Семнадцать.

— Прекрасно. Если что-нибудь случится, пришлите его сюда с письмом.

— Да, хорошо.

Американцы, конечно же, достаточно предусмотрительны и наверняка подкупили мальчишку, рассуждал Краг. Как только письмо окажется в руках у посыльного, он первым делом направится к американцам. Столь же очевидно и другое: его ответ также будет доставлен Франклину. Стало быть, он наведет их на ложный след…

Дверь за фру Персивалиной наконец закрылась, и Краг тотчас же принялся разрабатывать план дальнейших действий. Одно представлялось несомненным: он должен перебраться в пансион. Что касается простоватой фру Хейг, то в этом отношении затруднений не предвиделось, он сумеет замаскироваться так, что ей ни за что не догадаться, кто ее новый постоялец. Но приходилось считаться и с американцами, особенно с Франклином, — у того глаз позорче. Размышляя, он машинально листал газеты. Неожиданно его внимание привлекло знакомое имя, которое он увидел в колонне объявлений. Краг пробормотал:

— Если она сейчас в городе, значит, сможет мне помочь…

Он накинул плащ и вышел из дома, направившись в сторону варьете Тиволи.

Пересекая площадь перед «Национальным театром», Краг заметил молодую даму, которую везли в инвалидном кресле. Детектив тотчас же признал в ней мисс Нелли Андерсон, — дама вполне соответствовала описанию хозяйки пансиона. Везла ее рыжеволосая женщина, — стало быть, фру Хаберманн.

Краг быстро прошел в билетную кассу варьете, откуда без помех мог за ними наблюдать, сам оставаясь вне поля зрения.

И тут он увидел странную фигуру, двигавшуюся по площади. Незнакомец, одетый в клетчатый костюм, судя по всему, турист, шел, то и дело останавливаясь и усердно листая туристический справочник в красном переплете. Этот странный путешественник с нескрываемым интересом изучал окрестные строения, не представлявшие абсолютно никакой ценности, — ни с исторической, ни с архитектурной точки зрения; при этом он все время держался наравне с инвалидным креслом, катившемся по противоположной стороне площади.

Детектив недоуменно пожал плечами — и вдруг узнал этого туриста. «Туристом» был его недавний визитер, мистер Франклин. Когда кресло на минуту остановилось, «турист» также счел нужным задержаться, — его в очередной раз заинтересовало какое-то архитектурное сооружение.

Но вот кресло покатило дальше — «турист» продолжал свой путь. Наконец и кресло, и «турист» исчезли из поля зрения.

Краг вошел в парк Тиволи и направился к павильону, где репетировали артисты варьете.

Едва переступив порог, он столкнулся с директором заведения.

— Посторонним сюда нельзя, — заявил директор. — Артисты репетируют, так что, будьте добры…

— Что, и мне вход воспрещен? — Асбьёрн Краг улыбнулся.

Директор глянул ему в лицо и рассмеялся.

— О… проходите пожалуйста. Я вас не узнал…

Краг прошел в помещение, где танцовщица под музыку местного оркестра делала высокие и весьма рискованные прыжки. Детектив сразу же ее узнал, ее-то он и искал.

Когда репетиция окончилась, он тотчас же послал за ней. Танцовщица вскоре появилась. На плечах ее лежала большая шаль; между пальцами она держала сигарету. «Звезду» варьете звали Стелла, и она была датчанка.

— Добрый день, фрёкен Стелла, — поздоровался Краг.

Она нахмурилась. И вдруг, узнав его, бросилась ему на шею.

— Вы приехали сегодня? — спросил Краг.

— Я прямо с парохода… Сегодня вечером выступаю.

— Вы могли бы оказать мне огромную услугу, фрёкен Стелла, — сказал Краг.

— С удовольствием!

— Ну и прекрасно. Скажите, а где вы остановились?

— Понятия не имею. Это знает только Хансен.

Стелла глянула по сторонам.

— Хансен! — закричала она. — Хансен!

Хансен затрусила в их сторону. Это была дородная дама, упакованная в дорогие меха. Пот градом струился по ее лицу, — и при этом она жаловалась на холод.

— Отдышись, Хансен, отдышись, — сказала Стелла. — Это моя тетушка, — представила она толстуху. — Скажи-ка нам, Хансен, где мы будем жить?

— А я как раз собиралась отправиться на поиски жилья, — сказала «тетушка».

Взглянув на Крага, Стелла сокрушенно покачала головой.

— Слыхали? У нас нет даже крыши над головой.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся детектив, вынимая из кармана визитную карточку.

Он написал на карточке несколько слов и передал ее Хансен.

— Там вы и поселитесь. Это отличный пансион.

— Пансион Персивалины Хейг, — прочитала Хансен.

— Чудесное заведение! — засмеялась Стелла. — Отправляйся туда побыстрее, дорогуша Хансен. Багаж в порту. И, будь так добра, распакуй его.

Краг повернулся к Хансен.

— Когда приедете в пансион, скажите, что снимаете три комнаты, одну для себя и две для фрёкен Стеллы.

— Какая роскошь…

— И в одной из Стеллиных комнат должно стоять пианино.

— Мне и здесь хватает музыки, — заявила Стелла.

— Помолчите, моя милая, — досадливо поморщился Краг. — А о цене не беспокойтесь, снимайте три комнаты, сколько бы они ни стоили.

Хансен кивнула.

Стелла с любопытством взглянула на Крага.

— Что вы задумали? — спросила она.

— Ничего особенного. Лучше запомните хорошенько, что я вам скажу. Когда приедете в пансион, сразу же спросите, прибыл ли преподаватель музыки.

— Какой преподаватель?

— Ваш учитель музыки… или танцев… В общем, вы наняли его, чтобы заниматься два часа ежедневно — штудировать репертуар.

— Забавно… Ну, а если там не окажется никакого преподавателя?

— Тогда скажите, чтобы его немедленно проводили к вам в комнату, как только он объявится.

— Но кто же он, этот учитель?

— Я.

— Так значит, вы собираетесь там за кем-то следить?

Краг, казалось, не слышал вопроса.

— Полагаю, — сказал он раздумчиво, — полагаю, что двух часов будет достаточно… В противном случае вам придется нанять и учителя хороших манер — часа на два в день.

— И кто же станет этим учителем?

— Я.

Стелла расхохоталась.

— И кроме того, — продолжал детектив, — в пансионе проживает дама, которой вы должны уделить чуточку внимания. Вы должны как можно быстрее с ней познакомиться и держаться с ней как можно дружелюбнее.

Фрёкен Стелла удивленно распахнула глаза.

— Старая карга в кресле-каталке — прекрасная компания для молодой женщины… Не цужны мне такие подруги!

— Но это молодая дама, — возразил Краг. — Молодая, красивая… и очень одинокая.

Стелла изобразила на лице ангельскую доброту.

— И вы немножко ободрите, поддержите бедняжку, — наставлял детектив.

— О… я буду вывозить ее на прогулки…

Краг протянул ей руку.

— Спасибо, Стелла.

Он направился к выходу, затем вдруг обернулся и приложил палец к губам.

— И помните — лишнего не болтать!

У выхода из Тиволи Краг поймал такси и поехал домой.

Там его уже дожидался посыльный с письмом.

Он взглянул на мальчишку.

— Кто тебя послал?

— Я из пансиона фру Хейг, — ответил тот.

Детектив вскрыл конверт и прочел:

«Господин Краг!

Я подумала, вам будет интересно узнать, что в пансионе появился еще один англичанин, господин в клетчатом костюме. Он разгуливает повсюду с красной книгой в руках. Не желаете ли пожить у меня?

С уважением Персивалина Хейг».

Краг написал следующий ответ:

«Уважаемая фру П. Хейг!

Насколько я могу судить, у вас нет абсолютно никаких оснований опасаться англоговорящих постояльцев, ни нового, ни тех двоих. В настоящий момент я занят другим расследованием, и на это уходит все мое время. Так как у вас ничего существенного не происходит, я вынужден отказаться от вашего дела. Следовательно, отказываюсь и от комнаты в вашем пансионе. Но если случится нечто экстраординарное, то, разумеется, сообщите».

Краг запечатал письмо и передал его посыльному.

— Это очень важное письмо, — сказал он, — и ты должен передать его в руки фру Хейг.

Мальчишка кивнул и сказал, что непременно передаст. После чего поспешно ретировался.

Теперь направится прямиком к американцам, — вслух размышлял Краг.

Переодеться для роли учителя танцев было, в общем-то, не сложно; во всяком случае Краг был уверен, что его не узнают.

В пять часов пополудни, когда Краг с довольной улыбкой стоял перед зеркалом, любуясь своим «произведением», в дверь позвонили.

«Неужели снова посыльный от неугомонной фру Хейг», — подумал детектив. Он нахмурился, — хозяйка пансиона становилась слишком назойливой.

Однако на сей раз чутье подвело его, — принесли телеграмму.

Асбьёрн Краг догадался о содержании телеграммы, даже еще не развернув ее. Потому и не удивился, прочитав одно единственное, однако весьма красноречивое слово: «Кардайген», то есть «убирайся к черту!»

Он улыбнулся, задумался.

Существовало три возможных объяснения. Во-первых, возможно, чикагские полицейские просто не сумели ответить на его запрос; а во-вторых, они могли ему не доверять, поскольку Краг не являлся штатным сотрудником полиции. Не исключался и третий вариант: американцы утаивали нужную ему информацию, преследуя определенные цели.

Детектив склонялся к последней из гипотез.

Во всяком случае, телеграмму можно было отложить в сторону. Что он и сделал.

Краг вызвал звонком экономку и сказал, что, если его будут спрашивать, — он в отъезде. И тотчас же вышел из дома.

На сей раз он отклонился от своего обычного маршрута, — в сложившейся ситуации за ним могли следить. У Крага, как у залегшего в норе барсука, имелся запасной выход: через соседний двор можно было выйти в другую часть города. Туда он сейчас и направлялся.

Ровно в половине шестого Краг переступил порог пансиона. Детектив бродил по коридорам, то и дело «ошибаясь» дверьми, то есть делал все возможное, чтобы получше изучить место предстоящих баталий. Он шел изящной поступью танцора, изредка поправляя руками парик. Подмышкой «учитель» нес пухлую нотную тетрадь. Весь облик престарелого «танцора», каждое движение совершенно недвусмысленно указывали на его профессиональные занятия.

Наконец ему сообщили, что фрёкен Стелла в салоне, в конце коридора, — оттуда доносились веселые голоса и громкий смех.

«Только бы девчонки не испортили мне всю игру», подумал он с беспокойством. Задача Стеллы состояла в том, чтобы войти в доверие к американке, завоевать ее дружбу. Однако царившее в салоне шумное веселье нисколько не походило на доверительную беседу двух подруг.

При появлении Крага смех и разговоры разом стихли: все глаза обратились в его сторону.

На мгновение задержавшись у порога, Краг окинул взглядом салон. Он тотчас же узнал двух своих американцев. Посередине комнаты сидела в инвалидном кресле мисс Нелли, а рядом с ней — фру Хансен, доверенное лицо знаменитой артистки. Сама же фрёкен Стелла, сидя за пианино, наигрывала какой-то веселый мотивчик.

У мисс Андерсон, коей надлежало грустить и печалиться, на глаза от смеха навернулись слезы.

— Прошу прощения, если помешал… Моя фамилия Петерсен, — представился учитель танцев.

Пансионеры вопросительно взирали на незваного гостя. Никто из них не приглашал никакого Петерсена.

Тот же, отвесив поклон актрисе варьете, похлопал ладонью по нотной тетради.

— Фрёкен Стелла, если не ошибаюсь… Вас-то я и ищу. Вы ведь изволили посылать за мной, не так ли?

Стелла поднялась, озадаченно глядя на незнакомца. Но тут на помощь пришла фру Хансен.

— О, да это же учитель танцев, — сказала она.

Краг отвесил изящный поклон.

— Совершенно верно, — проговорил он, — фрёкен изволила вызвать меня. — Возможно… возможно, фрёкен после путешествия чувствует некоторую неуверенность, кое-что забыла…

Наконец и Стелла поняла, в чем дело. Она скорчила недовольную гримасу.

— Неужели это так спешно? А нам здесь так весело…

Краг уселся в ближайшее свободное кресло.

— Я охотно подожду. — Он многозначительно посмотрел на Стеллу. — Уверен, что фрёкен не заставит меня ждать слишком долго.

Оба американца с любопытством поглядывали на странного незнакомца.

— В чем дело? Что случилось? — спросил один из них.

Краг на ломаном английском объяснил им причину своего появления, — мол, его пригласила датская танцовщица.

— Что ж, идемте, старый ворчун, — сказала Стелла, — ведь все рано от вас не отделаешься…

— Знаете что, фрёкен, — с видом оскорбленного достоинства заявил учитель танцев. — Я ставлю свое искусство столь же высоко, как вы свое. И полагаю, у вас нет ни малейших оснований насмехаться над старым артистом.

— Послушай, дорогая Стелла, — вмешалась в перепалку фру Хансен, — ты же сама прекрасно знаешь, что тебе нужно немного позаниматься. Это ведь недолго…

Фрёкен Стелла обвела взглядом присутствующих и рассмеялась, рассмеялась так искренне и заразительно, что и все остальные засмеялись, а громче всех — страдалица в кресле-каталке.

Стелла помахала ей рукой.

— Мы еще увидимся!…

— Да, да, побыстрее приходите. Обязательно… — улыбнулась мисс Андерсон.

Воздушная и грациозная, танцовщица сделала несколько па в направлении двери. Сердце старого танцора оттаяло, и он, пританцовывая, прошествовал следом за датчанкой.

В этот момент дверь распахнулась, и в дверном проеме возникла фру Хаберманн.

Парализованная испуганно вскрикнула.

— О, несчастная, — проговорила фру Хаберманн, приближаясь к инвалидному креслу. — А я-то думала, что ты у себя в комнате. Как же ты могла забыть, что доктор велел тебе соблюдать полный покой…

Властная и решительная, фру Хаберманн ухватилась за спинку кресла и подтолкнула его к двери. Глаза молодой дамы гневно сверкнули. Фру Хаберманн, наклонившись над ней, что-то зашептала ей на ухо; кое-что из сказанного ею предназначалось, скорее всего, для окружающих:

— Моя милая, ты слишком легкомысленно относишься к своему здоровью. Подумай же о себе, ну хоть немножечко…

И она выкатила кресло из салона.

Американцы недоуменно пожали плечами. Один из них что-то пробормотал — несколько жаргонных словечек, которые, насколько понял Краг, означали примерно следующее: «похоже, эта чертовка что-то затевает».

Краг и Стелла вышли из салона следом за фру Хаберманн.

— Вы, Стелла, оказались на редкость сообразительны, — сказал детектив, задумчиво глядя на танцовщицу. — Благодарю вас. Еще несколько дней в том же духе — и считайте, что вы оплатили свой долг.

Похвала достигла цели.

— Она очень мила, эта дама из Америки. Только вы ничего от нее не добьетесь…

— Что вы имеете в виду?

— Если бы вам вдруг захотелось в нее влюбиться, то зря. Она уже обручена.

— У меня нет подобных намерений, — заверил ее Краг. — Но все же интересно… Она что, сама вам рассказала о помолвке?

— Конечно, сама рассказала… Она обручена уже три года, представляете, три года!

— С американцем?

— Нет, с норвежским деревенщиной, с одним землевладельцем. Представляете, она жила в Америке, а он — по эту сторону Атлантики. Забавно, правда?

Эта мысль почему-то ужасно ее развеселила. Она заливалась звонким смехом; пальцы ее проворно пробежались по клавишам.

— Да, да, сыграйте, пожалуйста, — попросил Краг.

Нужно было создать впечатление, что у них со Стеллой репетиция, — возможно, их подслушивали. Девушка играла, а Краг тем временем что-то чертил на листке бумаги.

Наконец, утомившись, она повернулась к своему «репетитору».

— Что это вы там рисуете?

— Гостиницу, — ответил Краг, набрасывавший план пансиона.

Он взглянул на часы, репетицию можно было считать оконченной. «Репетитор» уже собирался уходить, когда Стелла вдруг заявила, что на следующий день не сможет присутствовать на «уроке».

— Я иду в ресторан. С американцем, — объяснила она.

Краг удивленно поднял брови.

— С каким американцем?

— С мистером Франклином. Он пригласил меня в «Дроттнинген», на обеде шампанским. Очень мило с его стороны, не правда ли? И Нелли с нами будет.

— Парализованная?

— Да. Таково условие мистера Франклина. Он хочет, чтобы и она с нами поехала. Это ведь совсем несложно, просто ей придется из кресла пересесть в коляску, бедняжке не помешает немножко развлечься…

— Когда вы познакомились с этим американцем? — спросил Краг.

— Да только что. Совсем недавно. Он заметил, что я сочувствую бедняжке Нелли.

Краг внимательно посмотрел на танцовщицу.

— Если бы можно было на вас положиться, — пробормотал он.

— Это вы о чем?

— Я хочу, чтобы вы наблюдали за американцами.

— Но тогда мне придется все время находится в их обществе…

— Что ж, пожалуй… Насколько это будет возможно.

— А если это единственный раз? Может быть, они больше мною не заинтересуются…

— На сей счет можете не беспокоиться, — улыбнулся Краг. — Вы получите еще много подобных приглашений, уж поверьте мне. Денег у них достаточно.

— Ну и чудесно. А то бы я тут со скуки умерла.

— Но американцам требуется ваша помощь, вы это знаете?

— Неужели? Забавно…

— И их цели в каком-то смысле совпадают с моими, — продолжал Краг. — Они постараются устроить так, чтобы вы и парализованная американка постоянно находились вместе.

— Эта мисс Андерсон, наверное, очень важная персона, — заметила Стелла. — Кто она, собственно, такая?

— Пока что я этого не знаю. Но скоро буду знать. Вам же надлежит прилежно играть свою роль. И главное — не забывайте ни на минуту: вы должны постоянно наблюдать как за своей новой подругой, так и за ее соотечественниками. Сообщайте мне о каждом их шаге.

— Скажите… я ведь делаю доброе дело, играя эту комедию?

— Разумеется, доброе. — Краг пристально посмотрел ей в глаза. — И если проявите сообразительность, то поможете предотвратить преступление.

Краг отдал еще несколько распоряжений — проинструктировал, как вести себя, чтобы не возбудить у американцев подозрений. Затем попрощался и удалился с нотной тетрадью подмышкой.

Проходя мимо номера Нелли Андерсон, он заметил, что дверной замок был устаревшего образца, из тех, что легко открываются обыкновенным стандартным ключом.

Краг осмотрелся. Коридор был пуст. Он вытащил из кармана связку ключей, осторожно отпер дверь и тихонько вошел в комнату.

Это был обычный гостиничный номер, уставленный чемоданами, сумками и картонками. Перед дверью во внутреннюю комнату висели синие портьеры.

Краг напряженно прислушивался. Из-за двери доносился голос фру Хабер манн — голос, полный злобы и желчи. Изредка слышались всхлипывания мисс Нелли.

Детектив наклонился и, раздвинув портьеры, посмотрел в замочную скважину. Он увидел красную спинку кресла и над подлокотником — затылок мисс Андерсон. Перед креслом мелькала какая-то тень, — видимо, фру Хаберманн.

Краг уловил отдельные фразы.

— Вначале он не соглашался, но мне удалось уломать его…

— Ты ему угрожала? — перебила ее Нелли.

— Не имеет значения. Главное, что все в порядке. Он завтра придет. Но если ты не проявишь благоразумия, то…

Тут случилось нечто неожиданное — настолько неожиданное, что у Крага голова кругом пошла.

Парализованная мисс Нелли поднялась с кресла и принялась как ни в чем не бывало расхаживать по комнате. Это зрелище настолько его поразило, что он даже не заметил, что она слегка прихрамывает.

Краг держал в уме множество различных сценариев той комедии, что разыгрывалась в пансионе, но такой — едва ли.

Он приложил ухо к замочной скважине.

— Ты обошлась нам в несколько тысяч, — говорила фру Хаберманн. — Верни деньги, и мы в расчете.

— Но не я же все это затеяла, а ты, ты со своим мужем. Я не желаю, чтобы меня, точно калеку, возили в каталке. Не желаю…

Краг, не смея более задерживаться у двери, выскользнул в коридор. И сделал это очень вовремя. Следом за ним в коридор выскочила разъяренная фру Хаберманн. Детектив вновь превратился в пожилого учителя танцев, поспешающего куда-то своей семенящей походкой.

Предпочитая держаться подальше от скандалов, он, крадучись, спустился по лестнице. Однако в вестибюле его ждала не очень-то приятная встреча. В дверях стоял мистер Чарльз Франклин.

Краг на мгновение растерялся, не сумел скрыть своего замешательства, и зоркие глаза американца это подметили; он с любопытством разглядывал чудаковатого учителя. Краг изящным движением приподнял шляпу над своим кудрявым париком. Коротко кивнув, американец пристально посмотрел вслед удаляющейся семенящим шагом странной фигуре.

Слегка раздосадованный своим секундным замешательством, Краг зашагал по улице. Однако он прекрасно знал: случай отыграться не замедлит представиться. С рассеянным и безразличным видом, как это принято в подобных ситуациях, американец последовал за ним. Асбьёрн Краг решил сыграть с ним шутку.

Детектив зашел во фруктовую лавку и купил апельсин. Когда он вышел на улицу, американец изучал витрину соседнего магазинчика. Франклин стоял спиной к Крагу, делая вид, что не замечает его, но стоило детективу сделать несколько шагов, как он, держась чуть позади, последовал за ним.

Сомнений больше не оставалось: американец что-то заподозрил.

Впрочем, Краг ничего не имел против; он находил в этом даже некоторое разнообразие — самому сделаться объектом слежки. И все-таки надо было сбить преследователя со следа, и прежде всего — отвести от себя подозрения, то есть внушить американцу, что учитель танцев Петерсен и детектив Асбьёрн Краг никоим образом не могут являться одним и тем же лицом.

Любой другой наверняка бы попытался ввести преследователя в заблуждение, направившись в сторону, прямо противоположную той, где находилось жилище детектива; но Краг прекрасно понимал, что подобным маневром он лишь укрепит подозрения американца. Поэтому зашагал в сторону дома. А затем неожиданно свернул в ближайший подъезд. Когда американец секунд через тридцать остановился у той же двери, учитель танцев бесследно исчез.

Краг знал, что, минуя длинный коридор и затем — двор, можно выйти на другую улицу, а оттуда — к его дому. Этой дорогой он сейчас и поспешал.

Когда детектив, чуть запыхавшись, вошел к себе в комнату, он тотчас же скинул свой маскарадный костюм.

Краг представил себя на месте американца. Что бы он предпринял в подобной ситуации?.. Поискал бы беглеца в его жилище. Причем отправился бы туда сию же минуту.

Мистер Франклин так и поступил. Детектив едва успел разоблачиться, когда в прихожей раздался звонок.

Пока хозяйка открывала, Краг накинул свой любимый халат; и когда в коридоре послышались шаги американца, Асбьёрн Краг уже вальяжно возлежал в шезлонге, лениво покуривая.

Он закурил сигару, едва переступив порог, и, пока переодевался, яростно пыхтел ею. К тому моменту, когда Франклин увидел его, от сигары уже почти ничего не осталось, что, конечно же, произвело должное впечатление.

Асбьёрн Краг медленно приподнялся, с явной неохотой меняя свою покойную позу на горизонтальное положение.

Американец, по-видимому, хотел лишь проверить, верна ли его догадка, действительно ли старый учитель танцев — это ни кто иной, как детектив Краг. Возможно, американец надеялся застать его во время переодевания.

Однако открывшееся его глазам зрелище поставило жирный крест на этих догадках. Крагу же было любопытно узнать, какой предлог для своего визита придумает мистер Франклин.

— Это опять вы..? За что такая честь? — Детектив указал гостю на стул.

— Вы, конечно же, не ожидали, что скоро снова меня увидите? — спросил американец, присаживаясь.

— Конечно, не ожидал. Более того, я надеялся, что уже никогда вас не увижу.

— Пути и дороги наши предопределяются обстоятельствами, — сказал Франклин, посмеиваясь.

Краг понял, что противник пытается выиграть время. Но секунду спустя американец, похоже, принял какое-то решение.

— Я весьма сожалею, — проговорил гость, — что наша первая встреча была не из приятных, но моя миссия здесь носит столь… чрезвычайный характер, что я с величайшим подозрением отношусь к каждому, кто, по-нашему мнению, преследует цели, противоречащие нашим интересам.

Краг кивнул.

— После моего первого к вам визита, — продолжал американец, — я очень много о вас слышал, и то, что я узнал, навело меня на мысль вновь с вами встретиться.

— Но я, к сожалению, пока не понимаю, чего же вы, собственно, хотите, — сказал Краг.

— Хочу предложить вам сотрудничество, и поэтому обязан кое-что рассказать. Рассказать о мисс Нелли Андерсон, о парализованной даме.

— Вы хотите рассказать мне о парализованной даме? Скажу вам откровенно: я не понимаю, что вы имеете в виду.

Краг, опасаясь, что американец хочет заманить его в ловушку, решил проверить, рассеялись ли его подозрения относительно идентичности детектива Асбьёрна Крага и длинноволосого учителя танцев.

— Вы, однако же, чрезвычайно заинтересовались этой дамой, — чуть помедлив, сказал американец.

— А… да вы об этом деле, о пансионе фру Хейг, — отозвался Краг. — Но я действительно уже успел о нем забыть. К тому же заинтересовала меня вовсе не парализованная дама, заинтересовали меня вы и ваш коллега. Насколько я понимаю, именно вы пытаетесь завлечь мисс Андерсон в свои сети. Кстати, каковы ваши цели? Она богатая наследница?

Глаза американца сверкнули.

— Вы ошибаетесь, — процедил он сквозь зубы, — во всем ошибаетесь. Но, надеюсь, мы все же сумеем друг друга понять.

Краг кивнул.

— Ну что ж, поскольку мне снова предстоит заняться этой дамой, я хотел бы узнать о ней побольше. Итак, я весь внимание…

— Все очень просто, и меня удивляет, что вы, с вашей репутацией человека на редкость проницательного, сразу же не поняли, в чем дело. Эта дама подвергается преследованиям.

— Я полагал, что именно вы ее преследуете. Вы и ваш приятель. Если я ошибаюсь, — проясните ситуацию.

— Да, вы ошибаетесь. Ее преследует рыжеволосая еврейка. Та, что ни на шаг от нее не отходит. Я говорю о фру Хаберманн.

— Ах, вот оно что… В высшей степени странно…

— Так вот, эти две дамы три месяца назад тайно покинули Америку, и только недавно нам удалось напасть на их след. Мы узнали, что они скрываются на юге Англии.

— Вы сказали «мы»? — спросил Краг. — Кто именно?

— Я и мой коллега. В то время мы находились в Испании, но тотчас же выехали в Англию…

— Думаю, я не ошибусь, предположив, что тогда вы выглядели совершенно иначе, чем сегодня, — перебил его Краг.

— Мы вынуждены считаться с обстоятельствами… Если необходимо изменять внешность, то приходится идти на это.

— И вы все время следовали за дамами?

— Да. Из Англии они направились в Данию, оттуда обратно в Англию, затем во Францию, и, наконец, в Норвегию. Согласитесь, довольно утомительное путешествие…

— Не сомневаюсь. Так значит, вы постоянно их сопровождаете?

— Совершенно верно.

— И тем не менее утверждаете, что не преследуете их. Странно, очень странно…

— Да как же вы не понимаете!? — вспылил американец. — Я ведь объяснил: мисс Нелли Андерсон всецело зависит от сопровождающей ее женщины. Та держит ее в руках… Более того, у меня есть основания предполагать, что молодую даму насильно увезли из Америки. Вы, возможно, обратили внимание на то, как фру Хаберманн держит себя в ее присутствии. А если та хоть на минуту остается одна, рыжеволосая начинает нервничать. Как, например, сегодня… Нелли Андерсон случайно оказалась в салоне, в небольшой кампании. Мы музицировали и немного потанцевали, — словом, совершенно невинные развлечения…

— Вы танцевали? — удивился Краг. — Но ведь не парализованная же…?

— Нет, разумеется. Но она любит смотреть, как развлекаются другие. Ведь бедняжка не всегда была парализована… Молоденькой девушкой она часто ездила на вечеринки, на праздники, и у нее было множество друзей. Так вот, в тот момент фру Хаберманн случайно не оказалось в пансионе, но когда она появилась, то вела себя по отношению к мисс Нелли совершенно непозволительным образом.

— И чем вы объясняете подобное поведение?

Американец развел руками.

— Чем объясняю?.. Ну, конечно же, она не хочет, чтобы Нелли общалась с посторонними. Потому что она может выдать им свою тайну.

— А что за тайна?

— Сейчас мы как раз к этому и подошли. К тайне Нелли Андерсон. Я, кажется, уже говорил, что она уехала из Америки три месяца назад. Но тогда ее звали мисс Гарвард, мисс Анни Гарвард.

Краг кивнул.

— Допуская, что в скором времени материальное положение мисс Гарвард может значительно улучшиться, — например, она получит большое наследство, — мы имеем все основания предположить, что некие аферисты решили завладеть этим наследством.

— И как же они намереваются осуществить свой план?

— Как осуществить?.. Например, избавиться от наследницы, то есть вывезти ее за пределы страны. А вместо нее объявится другая парализованная дама, другая мисс Гарвард.

— Так она уже объявилась?

— Да, объявилась. Через полтора месяца после отъезда фру Хаберманн и мисс Гарвард.

Асбьёрн Краг задумался.

— Парализованная дама в инвалидном кресле, — пробормотал он себе под нос.

Американец энергично закивал.

— Да, да, совершенно верно!

Краг поднялся.

— И еще танцы, — бормотал он, по-прежнему поглощенный собственными мыслями, — еще и танцы…

Он вдруг вздрогнул, изменился в лице. Потому что наконец-то понял…

Детектив повернулся к американцу:

— Все, что вы тут наплели, — чистейшая ложь!

Франклин подошел к Крагу почти вплотную; на лбу его вздулись вены; казалось, он готов наброситься на детектива с кулаками. Тот же сохранял полнейшее спокойствие.

— Я сказал, что вы лжете, — повторил он ровным голосом.

— Вы, должно быть, очень смелый человек, — проворчал американец. — Как бы то ни было, я от своих слов не отказываюсь.

Франклин пытался овладеть собой, он понимал, что иначе ничего не добьется.

— Советую вам успокоиться, — сказал Краг. — В противном случае вы рискуете перейти границы дозволенного.

Американец отступил на шаг.

— Даже не знаю, зачем я вам все это рассказал, — проговорил он. — Мне следовало бы понять, что мы с вами в любом случае останемся врагами.

— А вот тут вы ошибаетесь, — заметил Краг. — Я вовсе не собираюсь с вами враждовать. К тому же это дело меня вообще не интересует.

Американец недоверчиво улыбнулся:

— Вот как? Когда же вы потеряли к нему интерес?

— Два дня назад, — ответил Краг.

— Что же тогда заставило вас явиться в пансион, вырядившись учителем танцев?

— Учителем танцев? — удивился детектив. — Я не стал бы менять свою внешность, даже если бы пожелал навестить мою старую клиентку фру Хейг. Какой в этом смысл? Ведь я же не злоумышленник…

Он немного помолчал, затем добавил:

— Кажется, теперь я понимаю, в чем дело. Вы решили, что за вами следят, и вы полагаете, что это я за вами шпионю. Поэтому пытаетесь оказать на меня давление — в надежде, что ваши подозрения подтвердятся. Уверяю вас, относительно меня вы заблуждаетесь. Но если бы даже ваши догадки были верны, вам все равно не удалось бы одурачить меня подобными россказнями.

Асбьёрн Краг посмотрел на часы, недвусмысленно давая гостю понять, что пора заканчивать беседу.

Американец мгновенно преобразился. Он со смущенной улыбкой протянул Крагу руку.

— Давайте забудем это маленькое недоразумение, — сказал он. — Независимо от того, чью сторону вы держите…

— Прошу прощения, но вынужден повторить: я не поддерживаю ни вас, ни противоположную сторону, — ответил детектив. — Могу лишь дать вам совет: станет туго — обращайтесь ко мне. Правда, в этом случае я рассчитываю на большую откровенность с вашей стороны. И заранее предупреждаю… не пытайтесь меня обмануть, — ведь через несколько дней, возможно, даже в ближайшие часы я буду знать об этом деле гораздо больше, чем знаете вы.

— Довольно смелое заявление…

— Возможно, но я не бросаю слов на ветер.

— Что ж, прекрасно. Значит, вы готовы нам помочь, если нам вдруг понадобиться ваша помощь?

— Да.

— А почему бы вам не помочь нам сейчас?

— Пока вы не использовали все свои козыри, вы не представляете для меня интереса.

— Тогда и говорить пока не о чем, — сказал американец. — Но прежде чем я уйду, позвольте задать вам один вопрос. Если нам все же придется обратиться к вам за помощью, вы объявитесь в своем истинном облике, то есть в качестве Асбьёрна Крага, или же снова устроите маскарад, например, прикинитесь оперным певцом?

— Уж если я возьмусь за это, вы поймете, с кем имеете дело.

Американец на секунду замялся. Затем коротко кивнул, усмехнулся и вышел за дверь!

Едва гость ушел, Краг поспешил к себе в архив, смежную с кабинетом небольшую комнатку, сплошь уставленную книгами, заваленную кипами газет и всевозможными картами. Казалось, Краг уже успел забыть о недавнем посетителе. Он увлеченно, тщательнейшим образом изучал страницы объявлений, перелистывал последние номера газет, сложенные на столе аккуратной стопкой.

Наконец он нашел то, что искал, — коротенькое объявление, которое тотчас же вырезал и сунул в карман жилетки.

Было семь вечера. Краг надел дождевик, хотя погода, казалось бы, не сулила неприятных сюрпризов, надвинул на глаза свою широкополую шляпу и вышел из дому.

Он шел по своему обычному маршруту.

Вскоре он заметил какую-то темную фигуру, притаившуюся в подворотне на противоположной стороне улицы. Это был мистер Франклин, американец. Учтиво приподняв шляпу, Асбьёрн Краг как ни в чем не бывало проследовал дальше.

Добравшись до центра города, он, не раздумывая, направился ко входу в «Гранд Отель». В вестибюле тотчас же наткнулся на директора.

— Меня здесь нет и не было, — бросил Краг на ходу.

Директор понимающе улыбнулся.

Когда Краг, миновав ресторан, направился к запасному выходу, к выходу на Русенкрансгатан, некий господин американского облика поспешно зашел в вестибюль и, заявив, что ему необходимо переговорить с директором, передал свою визитную карточку.

Директор, взглянув на карточку, глубоко задумался…

Однако последуем за Асбьёрном Крагом.

Несколько минут спустя он уже стоял у другого отеля, — их было довольно много в этой части города.

Краг зашел в приемную и попросил разрешения посмотреть регистрационную книгу.

Он пробегал графу за графой, пока не отыскал интересующее его имя. В этой графе было написано: «Пупрейн Рюслеван, землевладелец».

«Не густо…», — размышлял Краг.

— Скажите, сколько ему может быть лет? — спросил детектив у сидевшей за конторкой молодой особы.

— Думаю, лет сорок.

— Простите, а как он выглядит?

— Светловолосый, рослый, хорошо одет… и вообще — на вид вполне благополучный и весьма образованный господин.

— Его здесь часто навещают?

— Нет, не часто. Иногда к нему приходит дама среднего возраста. Обычно она приходит около часа дня.

— А как выглядит эта дама?

— Рыжеволосая, довольно полная, а лицо… словно каменное, строгое… Она говорит с сильным акцентом.

Краг удовлетворенно кивнул. Он был на верном пути. Судя по описанию, речь шла о фру Хаберманн.

Детектив снял плащ и шляпу.

— Скажите, господин Рюслеван сейчас у себя? — спросил он.

— Да, у себя. Он вернулся полчаса назад, но в восемь он обычно выходит на прогулку, так что поторопитесь, если хотите его застать. Он снимает 34-й номер, на четвертом этаже.

Краг уже направился к двери, когда в вестибюль гостиницы вошла дама. Он увидел ее сквозь стеклянную дверь — и тотчас же уткнулся в лежавшие на столе газеты.

Дама поднималась по лестнице.

Детектив вопросительно взглянул на свою собеседницу.

— Это она? — спросил он.

Та кивнула.

Вверх по лестнице поднималась фру Хаберманн.

Появление Асбьёрна Крага немного встревожило служащую, — ведь гостиница пользовалась прекрасной репутацией. Но детектив ее успокоил, заверив, что ни о каком преступлении и речи быть не может и что он пришел лишь для того, чтобы навести кое-какие справки. Более того: пояснил, что речь идет об американском наследстве в несколько сот тысяч долларов; репутации же отеля абсолютно ничего не угрожает.

Комната, примыкающая к 34-му номеру, по чистой случайности оказалась незанятой, и Краг не преминул этим воспользоваться. Комнаты были смежными, хотя разделявшую их дверь, разумеется, заперли на ключ. В 34-м номере звучали приглушенные голоса, но о чем шла речь, Краг не уловил. Наклонившись, он приложил ухо к замочной скважине, прикрытой с противоположной стороны задвижкой.

Отдельные слова Краг все же разобрал, однако этого было явно недостаточно, чтобы понять суть разговора. Пришлось набраться терпения.

Полчаса спустя он услышал скрип двери, — фру Хаберманн ушла. Пупрейн Рюслеван остался в номере один. Он расхаживал по комнате.

Краг вышел в коридор и уже собрался постучать в дверь 34-го номера, когда в голову ему пришла одна мысль.

Поспешно спустившись в контору, он надел свой плащ и снова надвинул на глаза шляпу (узнать его в этом облачении было не так-то просто). Затем попросил служащую подняться в 34-й номер и сообщить Пупрейну Рюслевану, что некий господин желает с ним поговорить.

Вскоре она вернулась и сказала, что господин Рюслеван спрашивает, о чем именно с ним хотят поговорить. От себя же служащая добавила, что господин Краг, очевидно, выбрал не самое удачное время для визита, поскольку господин Рюслеван в данный момент занят разборкой корреспонденции и вообще, похоже, не склонен с кем бы то ни было общаться.

Асбьёрн Краг задумался. Наконец решил подняться, не уведомляя предварительно о цели своего визита. Взбежав по лестнице, постучал в 34-й номер.

— Кто там? — спросили из-за двери.

Краг молчал. Повернув дверную ручку (оказалось не заперто), вошел.

Рюслеван, погруженный в раздумья, расхаживал по номеру, похоже, он и не думал заниматься «разборкой корреспонденции».

Детектив на мгновение замер, в изумлении уставившись на «землевладельца». Он узнал этого человека. Однако Рюслеван, занятый своими мыслями, казалось, ничего не замечал.

— Кто вы такой и что вам надо? — спросил он, наконец, покосившись на Крага.

Тот улыбнулся. Не снимая шляпы, подошел поближе.

Рюслеван невольно сделал шаг назад, облокотившись о край стола.

— Мне кажется, я узнаю ваш голос, но…

Краг снял шляпу и небрежно кивнул.

— Приветствую! Вот мы и встретились, — сказал он. — Эй, куда!? — Краг преградил путь Рюслевану, бросившемуся к двери.

— Приятно встретить старого знакомого, — улыбнулся детектив. — Откровенно говоря, я не ожидал, что снова вас увижу. Куда же вы так торопитесь, дорогой друг? Нам есть о чем поговорить, что, впрочем, и неудивительно, ведь мы уже давненько не виделись… Должен заметить, что на сей раз вы проявили неосторожность.

— Говорите, проявил неосторожность? — проворчал Рюслеван. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду выбор жилища. Удивляюсь, как вам пришла в голову мысль поселиться так высоко!? Два года назад вы, помнится, квартировали на первом этаже и имели возможность воспользоваться окном, если в дверях появлялись неприятные для вас посетители. Но четвертый этаж!..

— Ну, конечно, первый этаж… — досадливо поморщился «землевладелец», покосившись на дверь. — Но ведь тогда под окном стояли ваши люди…

— Разумеется, стояли, — кивнул Краг. — В подобных случаях без помощников не обойтись. Но почему вы с таким вожделением поглядываете на дверь, а, господин «землевладелец»? Уверяю вас, вам не удастся воспользоваться дверью, покуда я вас как следует не расспрошу. Впрочем, вы, возможно, предпочтете окно? Этот путь для вас открыт, извольте… И все же полагаю, вам лучше успокоиться. Садитесь!

Рюслеван, тяжко вздохнув, опустился на стул.

— Вот и прекрасно, — продолжал детектив. — Теперь можно спокойно поговорить. Я с вашего позволения встану у двери. Просто уже устал сидеть… Ведь мне целых полчаса пришлось просидеть в соседней комнате.

«Землевладелец» озадаченно поглядывал на Крага. Очевидно, он полагал, что тот слышал их разговор с фру Хаберманн.

Детектив с интересом его разглядывал.

— Что ж, недурно, — проговорил он, наконец. — И все же — не совсем убедительно. Помнится, вы были брюнетом… Во всяком случае в тот раз, когда у вас случились неприятности с векселем. Но я видел вас и блондином. Так кто же вы, собственно, — брюнет, блондин, или может быть, рыжий?

— Шатен, — проворчал «землевладелец».

— Приятно пообщаться с таким искренним и откровенным собеседником. Да, да, теперь припоминаю: вы действительно шатен. Я прочел это в протоколах следствия. Ну, успокойтесь, успокойтесь, ведь мы же старые знакомые… Так значит, вы участник этой игры? Признаться, не ожидал… Сейчас вы «землевладелец», а прежде, если мне не изменяет память, были «владельцем кирпичной фабрики», а также «генеральным консулом». Вероятно, наступили трудные времена, если вы даете подобные объявления? — улыбнулся Краг, вытаскивая из жилетного кармана газетную вырезку.

— Знай я, что вы взялись за это дело, был бы поумнее, — пробурчал «землевладелец».

— Не сомневаюсь. Но если уж мы встретились, то давайте расстанемся по-хорошему. И не стоит со мной шутить, сами знаете…

«Землевладелец» молчал, однако взгляд его был достаточно красноречив.

— Если вы не будете со мной откровенны, то очень об этом пожалеете, — продолжал Краг. — Кстати, ваше нынешнее имя — Рюслехувст… или как там вы придумали — слишком уж оно неестественно звучит… Лучше я буду называть вас по-старому, то есть Билли. Так вот, Билли, переходил к делу. Когда состоится бракосочетание?

— Через две недели.

— И ваша избранница — парализованная мисс Нелли Андерсон?

Билли угрюмо молчал.

Постороннему их беседа показалась бы совершенно непонятной.

— Так значит, через две недели? — переспросил Краг.

— Да, через две.

— И какова же сумма гонорара?

Билли искоса поглядывал на детектива, — очень уж щекотливый был вопрос.

— Советую говорить правду, если хотите избежать неприятностей, — предупредил Краг. — Или вы предпочли бы побеседовать в другом месте?

— Нет, нет, — поспешно ответил Билли. — Мне обещали две тысячи крон.

— Не густо…

Билли улыбнулся.

— Для меня и в самом деле настали трудные времена. Приходится брать, сколько дают.

— А сколько вы уже получили?

— Пятьсот крон.

— Вы ее видели? Я имею в виду парализованную даму…

— Нет еще.

— То есть вы даже не знаете, как выглядит ваша невеста?

— Но я же вовсе не собираюсь на ней жениться, — оскорбился Билли. — Разумеется, не собираетесь, — задумчиво пробормотал Краг. — И все же вам следовало бы с ней познакомиться. Скажите, а вы понимаете, в какую скверную историю вы ввязались? Да еще и обманываете молодую даму.

— Я думал, она в курсе…

— Если и в курсе, то ее вынудили участвовать в этой игре.

— Я ничего об этом не знаю.

Краг взглянул на часы.

— Времени у меня в обрез, — сказал он. — Поэтому выкладывайте побыстрее — как все началось? Я вижу у вас здесь телефон… Ведь мне не трудно позвонить в полицию. Уверен, что за вами кое-что числится, так что в полиции вам будут очень рады.

Билли снова стал проявлять признаки нервозности.

— Но вы же прочитали объявление, — сказал он, — значит, вы и сами догадались, как это началось.

Детектив вновь достал газетную вырезку.

— Здесь идет речь о человеке, который не боится риска, то есть, очевидно, имеется в виду некое противозаконное деяние. Вы ведь это поняли?

— Да, конечно… Но мне захотелось узнать, о чем идет речь, вот я и ответил…

— И затем встретились с фру Хаберманн?

— Да, она назначила мне встречу в небольшой гостинице, неподалеку от Стурганан.

— Фру Хаберманн сразу объяснила, что именно от вас требуется?

— Нет, не сразу. Через два дня мы должны были снова встретиться.

— Понятно, — кивнул Краг. — Значит, за эти два дня она навела о вас справки. Что ж, очень неглупая женщина…

— Похоже на то… Но во второй раз она сразу же сказала, в чем дело. Между прочим, она сказала, что и риска-то никакого нет.

— Так что же, вы договорились?

— Договорились… Я превратился в землевладельца из Хегеланда, который приехал в Осло, чтобы жениться на американке.

— Вы с самого начала знали, что она парализована и что ее возят в инвалидном кресле?

— Нет, не с самого… А когда узнал, мне объяснили, что ее болезнь должна потом послужить мне предлогом, ну… чтобы порвать с нею. Но я был уверен, что девушка с ними заодно. Мне кажется, они затеяли какую-то финансовую аферу.

— Но все-таки вы должны познакомиться со своей невестой?

— Да, конечно. А потом я должен отказаться от брака. Из-за ее болезни. Вот и все, что я знаю.

— А тот человек, за которого вы себя выдаете, — он на самом деле существует?

— Думаю, что существует. Фру Хаберманн показала мне письмо, написанное человеком с таким именем, и сказала, что я должен научиться подделывать его почерк.

— А вы знаете, что эта молодая дама останется парализованной на всю жизнь?

— Нет, я не знал об этом. Да и какое мне до нее дело, — ведь я же не собираюсь на ней жениться, — улыбнулся Билли.

— Когда у вас первая встреча с будущей супругой?

— Сегодня вечером. И надеюсь, эта встреча будет последней.

— Почему же так?

— Потому что сегодня вечером я и должен с ней порвать.

— При первой же встрече?

— Да, при первой. Так мне сказали. Я думаю, это произойдет в присутствии свидетелей.

— На какое время назначена встреча?

Билли взглянул на часы.

— Фру Хаберманн уже ждет меня, — ответил он.

Сообразив, что выхода у него нет, старый аферист стал на редкость покладист. Когда Краг принялся рыться в его чемоданах, извлекая оттуда парики, Билли спросил:

— Что я должен делать?

— Вы должны как можно быстрее исчезнуть, — сказал Краг. — Даю вам двадцать четыре часа. Но с тем условием, чтобы вы убрались подальше, туда, где я до вас не доберусь.

— Двадцать четыре часа, — пробормотал Билли, недоверчиво глядя на Крага. — Маловато, если учесть, с кем имеешь дело.

— Что ж, в таком случае обещаю не предпринимать активных действий.

Последние слова Крага подействовали на Билли успокаивающе. Он принялся примерять парики, которые детектив извлекал из чемоданов.

Вскоре им удалось подобрать два парика, вполне удовлетворившие обоих. Мужчины были примерно одного роста и сложения; следовательно, им не составило особого труда изменить свою внешность таким образом, что детектив вполне мог сойти за «землевладельца Рюслевана», а тот, в свою очередь, за детектива Крага. Затем оба направились к выходу.

Проходя мимо конторы, Краг заметил, что служащая, прикрыв дверь, с любопытством их разглядывает.

— Поприветствуйте ее, — сказал детектив. — Но только молча.

Аферист вежливо приподнял шляпу. Детектив последовал его примеру.

Они вышли на улицу в тот час, когда вечерняя жизнь города достигает своего апогея. По тротуарам сплошным потоком двигалась толпа. Из «Гранд Кафе» доносилась музыка и веселые голоса.

Мужчины остановились под дуговым фонарем. Краг осмотрелся. Недалеко от них, под деревом, стоял мужчина в сером плаще.

— Попросите у меня спичку, — проговорил Краг, не глядя на своего спутника. — Сигары у вас в правом кармане.

Билли тотчас же достал сигару и, приподняв шляпу, попросил огоньку.

Детектив поднес ему зажженную спичку и, чуть наклонившись, зашептал:

— Вон тот мужчина в сером плаще, нет, нет, пока не смотрите в его сторону… вон тот, что направился к киоску, теперь можете взглянуть… Да, тот самый. Так вот, если он последует за вами, попытайтесь от него оторваться.

— А если не получится? — прошептал Билли.

— Тогда водите его по городу в течение часа, потом зайдете в «Гранд Кафе», а там я вам помогу.

— Но на это уйдет время… Выходит, у меня уже не двадцать четыре часа?

— Не беспокойтесь, не надую. Если пожертвуете часок-другой, чтобы мне помочь, получите двойную компенсацию.

— Договорились. Сделаю, как вы сказали.

Билли с наслаждением попыхивал сигарой.

— Отличная сигара, — проговорил он. — Если удастся в этом наряде встретить приятелей, разыграю небольшой спектакль.

— Но будьте осторожны, — предупредил Краг. — Желаю удачи.

Краг перешел на противоположную сторону улицы. Билли зашагал в направлении университетской библиотеки.

Детектив украдкой наблюдал за мужчиной в сером плаще. Когда он поравнялся с незнакомцем, тот кивнул ему. Детектив, тотчас сообразив, что встретил «знакомого», небрежно кивнул в ответ.

«Серый плащ» подошел ближе.

— Кто это? — спросил он, указывая на удалявшегося Билли.

— Так, один знакомый… Все в порядке. Я случайно его встретил.

Незнакомец, с сомнением покачав головой, устремился вдогонку за Билли. Итак, расчет оказался верен: «серый плащ» бросился в погоню за человеком, который внешне походил на детектива Крага.

Сам же детектив, погрузившись в раздумья, продолжил свой путь. Этого человека Краг видел впервые… Кто же он такой? Крага не покидало чувство, что, прежде чем он до конца разберется в этом деле, ему придется столкнуться с гораздо более серьезным противником, чем фру Хаберманн и Билли.

В пансионе фру Хейг, обычно шумном и оживленном, царила тишина. Танцовщица Стелла была у себя в варьете, возможно, в обществе американцев. Краг подошел к двери с надписью «салон» и открыл ее. В комнате кроме хозяйки никого не было.

— Я ищу фру Хаберманн, — сказал детектив. — Будьте столь любезны, сообщите ей обо мне.

— Простите, а ваше имя…? — спросила фру Хейг.

— Пупрейн Рюслеван, землевладелец, — ответил детектив, подражая голосу мошенника Билли.

Хозяйка вышла из комнаты и отправилась с докладом к суровой фру Хаберманн. Краг, оставшись в салоне один, воспользовался случаем, чтобы занять наиболее выгодную для себя позицию, то есть стул рядом с пианино — самое темное место в комнате.

Через несколько минут в дверь постучали, и в комнату вошла фру Хаберманн.

— Вы опаздываете, — сказала она, нахмурившись. Впрочем, ничего страшного, адвокат тоже еще не появлялся.

Краг отвесил даме поклон. Да, он, к сожалению, опоздал, но так уж, мол, получилось, бормотал Краг, старательно подражая голосу Билли. Фру Хаберманн взглянула на него с некоторым удивлением. Но внешность собеседника, видимо, успокоила ее.

— Так вы, наконец, поняли, что от вас требуется? — спросила она.

— Да, да прекрасно понял, — ответил Краг.

— И вот что… — снова нахмурилась фру Хаберманн.

— Не справитесь с заданием — ничего больше не получите.

Многозначительно взглянув на Крага, она вышла из комнаты. Детектив задумался… Он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Сюрпризы следовали один за другим. Сначала появился таинственный незнакомец в сером плаще, а теперь вдруг выясняется, что должен появиться какой-то адвокат… Может, Билли его одурачил? Или о чем-то умолчал?

Адвокат подошел к Крагу, и протянув руку, проговорил:

— Так, значит, это вы жених молоденькой американки… Надеюсь, вы отдаете себе отчет, насколько серьезное решение вам предстоит принять?

— Да, конечно, — ответил детектив.

Адвокат и фру Хаберманн заняли места за столом. Но Краг, опасаясь яркого света настольной лампы, остался сидеть на своем месте, возле пианино; при этом сделал вид, что просто стесняется, потому и держится в сторонке.

Адвокат извлек из портфеля кипу бумаг, часть из которых разложил на столе.

— Ко мне поступила просьба… — заговорил он, поправляя на носу пенсне. — Да… так вот, меня просили уладить некоторые формальности, связанные с этим делом. Разрешите узнать, молодой человек, как давно вы знакомы со своей невестой?

Вопрос поставил Крага в затруднительное положение, он задумался. Но фру Хаберманн была начеку. Она тотчас пришла ему на выручку.

— Господин Рюслеван и фрёкен Нелли Андерсон знакомы уже пять лет, — быстро проговорила она.

— Ах, вот как… — удивился адвокат. — Такое не часто случается в наше практичное и прозаическое время… Как явствует из этих бумаг, фрёкен Нелли последние два года находилась в Америке. Вы, господин Рюслеван, вели оживленную переписку со своей невестой, и не далее как двадцать седьмого февраля сего года вы, написав очередное письмо, заверяли свою суженую в вечной преданности…

— Совершенно верно, — тихо проговорил Краг.

Глянув в его сторону, фру Хаберманн одобрительно кивнула.

— Что ж, прекрасно, — сказал адвокат. — Я вас понимаю… Но после этого, как вам известно, произошло событие, вследствие которого ваши отношения предстали в несколько ином свете…

Краг неопределенно развел руками. Однако фру Хаберманн и на сей раз пришла ему на помощь.

— Мы дали знать господину Рюслевану, что случилось несчастье. Я написала ему…

Но адвокат перебил ее.

— Да, да, вот оно, это письмо. Вы здесь пишете следующее… «Неожиданно произошло событие, которое вынуждает нас предоставить вам свободу выбора. В данный момент мы еще не знаем, насколько велико постигшее нас несчастье, поэтому и не сообщаем подробностей. Нелли держится молодцом и передает вам привет. Она надеется, что в ближайшее время сможет сама вам написать».

Адвокат глянул на Крага поверх пенсне.

— Вы ведь помните это письмо, господин Рюслеван?

— Конечно, — ответил Краг. — Оно меня очень огорчило…

— Да, разумеется… И находясь под впечатлением этого письма, вы написали, что намерены съездить в Америку, чтобы «узнать правду и встретиться с милой Нелли»?

— Совершенно верно.

— Но мы решили, что будет лучше, — снова раздался властный голос фру Хаберманн, — если господин Рюслеван воздержится от подобного путешествия. Это наше решение было продиктовано двумя важными причинами. Во-первых, мы не хотели, чтобы господин Рюслеван себя утруждал… А кроме того, мы с Нелли договорились, что, как только она оправится, мы сами поедем в Европу.

Адвокат кивнул. Ответ показался ему вполне удовлетворительным.

— Переходим к следующему вопросу, — проговорил он. — Господин Рюслеван, вы не отказались от намерения жениться на мисс Андерсон?

Тут снова вмешалась фру Хаберманн.

— Мне кажется, вам следует спросить не об этом, а о его чувствах — то есть любит ли он ее, как прежде.

— Да, вы правы, — кивнул адвокат.

Он вопросительно посмотрел на «жениха». Краг на мгновение замялся.

— В данный момент… насколько я могу судить о своих чувствах… Да, я люблю ее, — сказал он решительно.

Адвокат поднялся.

— В таком случае пора бы устроить встречу…

Фру Хаберманн молча вышла из комнаты. Мужчины остались наедине. Адвокат подошел к Крагу и дружески похлопал его по плечу.

— Надеюсь, вы проявите мужество, — сказал он. — Вы ведь, наверное, уже догадались, что ваша невеста… сильно изменилась с тех пор, как вы виделись с ней последний раз. Но несчастье, возможно, не столь велико, как может показаться. К тому же последнее слово остается за вами, и вы можете расторгнуть помолвку. Скажу вам откровенно: опекунша вашей невесты обратилась ко мне за помощью, потому что сейчас они ждут вашего окончательного ответа. Если вы не измените своего решения относительно женитьбы, вам придется подтвердить это официально, иными словами, речь идет об обязательствах, которые впоследствии нельзя будет нарушить, не навлекая на себя массу неприятностей. Вам предстоит принять чрезвычайно важное решение. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать…

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вкатилась Нелли Андерсон, сидевшая в инвалидном кресле.

— Парализована… — пробормотал Краг, тяжело опускаясь на стул.

— Да, и это на всю жизнь, — сказала фру Хаберманн.

Мисс Андерсон уткнулась в носовой платок. Она была сильно взволнована, — причем нисколько не играла, детектив сразу это понял.

Фру Хаберманн строго взглянула на «жениха». Вероятно, она ожидала от него более сильного проявления чувств при встрече с несчастной «возлюбленной». Но Крагу претила эта комедия, — слишком уж отвратительно выглядело все происходящее.

Молчание, лишь изредка нарушаемое тихими всхлипываниями девушки, явно затягивалось. Фру Хаберманн повернулась к адвокату.

— Господин адвокат, будьте добры, задайте же господину Рюслевану этот вопрос.

Адвокат пребывал в некотором смущении. Его руки неуверенно перебирали лежавшие на столе бумаги. Наконец он сказал:

— Господин Рюслеван. Теперь вы знаете ту правду, которую до сих пор от вас скрывали в надежде, что фрёкен Андерсон поправится. Поскольку такой надежды более не остается, фрёкен Андерсон и ее опекунша хотели бы, чтобы сейчас вы дали свой окончательный ответ. Вы, конечно, понимаете, что никто не собирается вас неволить…

Краг кивнул, — он уже принял решение.

Адвокат, между тем, продолжал:

— А теперь я задам вам тот же самый вопрос, и вы должны ответить на него, полностью отдавая себе ответ в той ответственности, которую вы, возможно, на себя берете. Скажите, вы готовы вступить в брак с этой молодой дамой?

Воцарилась гробовая тишина. Фру Хаберманн потупилась, словно речь шла о ее собственной свадьбе.

— Да, я готов на ней жениться! — уверенно сказал Краг.

Ответ «жениха» оказался для всех полной неожиданностью. Если бы в комнате прогремел револьверный выстрел, он бы, пожалуй, произвел меньший эффект. Фру Хаберманн с протяжным стоном схватилась руками за голову. Адвокат, растянув губы в улыбке, отвешивал поклоны. А Нелли Андерсон, выронив платок, во все глаза уставилась на детектива.

Но Краг сказал свое слово; и значит, чем бы ни обернулось столь смелое решение, он должен был играть до конца.

«Жених» сделал вид, что не понимает, почему все так удивлены; он стоял, чуть приоткрыв рот, и изумленно таращил глаза. Он сказал что-нибудь неприличное?.. Может, вел себя неподобающим образом?.. В чем, собственно, дело?.. Что же в таком случае от него требовалось?.. Так — или примерно так — вопрошали его изумленные глаза.

Адвокат первым обрел дар речи.

— Хмм, если я правильно вас понял, — заговорил он, — вы твердо решили сдержать свои брачные обещания?

— Да, да, твердо решил сдержать, — подхватил Краг, покосившись на фру Хаберманн.

Фру Хаберманн сжала кулаки.

— Да он же не соображает, что говорит, — пробормотала она сквозь зубы.

Адвокат вопросительно взглянул на Крага.

— Я прекрасно понимаю, что означает мое решение, — проговорил детектив. — Но совесть не позволяет мне поступить иначе. Я женюсь на ней.

— Что ж, в таком случае вам следует подписать соответствующие бумаги, — сказал адвокат. — Сегодня вечером все документы будут готовы. Примите мои поздравления… Поздравляю вас, фрёкен. — Он отвесил поклон в сторону инвалидного кресла. — Поздравляю, господин Рюслеван… Решение, которое вы приняли, делает вам честь.

Адвокат повернулся к фру Хаберманн.

— Я хочу поздравить и вас. Лучшего мужа для вашей подопечной вы не найдете. — Он снова поклонился.

Но этой достойной даме, очевидно, что-то не понравилось в его словах. Скорчив кислую мину, она вышла из комнаты следом за адвокатом. Краг, воспользовавшись тем, что остался с молодой дамой наедине, быстро прошептал:

— Главное — не падайте духом, все устроится наилучшим образом, вот увидите.

С этой минуты мисс Нелли то и дело бросала в сторону Крага пытливые взгляды, — словно пытаясь понять, кто же он, собственно, такой и что у него на уме.

Вскоре в комнату ворвалась фру Хаберманн. Она яростно хлопнула дверью. Мисс Нелли вздрогнула, втянув голову в плечи.

— Прошу вас, успокойтесь, пожалуйста, — с невозмутимым видом проговорил Краг.

— Проходимец! — закричала фру Хаберманн.

Детектив взял ее за плечи и усадил на стул.

— Вам лучше успокоиться, — сказал он. — Может, чего-нибудь выпьете?

— Проходимец! — прошипела она в ответ.

— Вы меня оскорбили, но я готов проявить к вам снисходительность, — сказал Краг. — Смею вас уверить, что на мой счет вы заблуждаетесь.

— Вы нарушили наш уговор, все сделали наоборот! — взвизгнула дама. — И все испортили… Вы стоили мне сто долларов!

— Ах, ну конечно, такие деньги, — пробормотал Краг. — Тогда понятно, почему вы так горячитесь. Но ведь можно все переиграть…

Фру Хаберманн пристально посмотрела ему в глаза. Затем поднялась.

— Может быть, и можно, — проговорила она. — Но вы… мошенник, вы не тот, за кого себя выдаете, теперь я это понимаю… Вас выдает голос! — закричала она.

— Сядьте и успокойтесь, — сказал Краг. — Я вам сейчас все объясню. Дело в том, что обман обоюдный…

Он подошел к двери и нажал кнопку звонка. В комнату вошла горничная. Детектив указал на молодую даму в инвалидном кресле.

— Фрёкен Нелли просит отвезти ее к ней в номер.

Краг и фру Хаберманн остались в комнате одни.

— Вы правы, — сказал детектив, — я действительно совсем не тот, кого вы нанимали.

— Теперь я вижу, что не тот. Какая же я дура… А куда делся шалопай, с которым я договаривалась?..

— Шалопай отбыл в неизвестном направлении. Его разыскивает полиция.

— Это по какой же причине? — спросила она с некоторым беспокойством.

Краг пожал плечами.

— Вы же сами прекрасно понимаете, что честный человек отказался бы выполнять поручения, подобные вашему. Само собой, что он давно уже не в ладах с законом. Сегодня полиция напала на его след, и ему пришлось отказаться от роли жениха. Что касается меня, — продолжал Краг, — то наш приятель, зная, что на этом деле можно неплохо заработать, отдал мне свою роль в сегодняшней комедии. Как по-вашему, я талантливый актер?

Фру Хаберманн словно подменили. Всего лишь несколько минут назад напоминавшая разъяренную фурию, она вновь являла собой образец сдержанности и достоинства.

— Позвольте обратить ваше внимание на то обстоятельство, что в моих действиях не содержится ничего противозаконного. И я не желаю иметь дело с жуликами и проходимцами. Можете идти, я вас не задерживаю.

— С удовольствием, — улыбнулся Краг. — Не желаете ли передать привет моей невесте?

— Уходите!

Быстро спустившись по лестнице, Краг вышел на улицу — и лицо его тотчас же приобрело выражение крайней озабоченности.

Конечно, прежде всего нужно было переговорить с адвокатом, а затем…

Пройдя метров десять, Краг внезапно остановился.

Чуть поодаль, у фонарного столба, стоял мужчина в сером плаще.

Краг подумал, что нельзя терять ни минуты, если он хочет покончить с этим делом до полуночи. А успеть нужно было во что бы то ни стало, так как фру Хаберманн и ее сообщники наверняка уже готовились к бегству.

Крагу было только на руку, что человек в сером объявился именно сейчас. Ведь преследуя детектива, он не мог свидеться со своей рыжеволосой сообщницей.

При желании Краг ушел бы от преследователя без особого труда, но пока что он не был в этом заинтересован. Детектив шел быстрым шагом, не оглядываясь. Несколько минут спустя он уже стоял перед домом, где жил адвокат.

Открывая дверь подъезда, Краг глянул через плечо. Он не ошибся — за спиной его стоял мужчина в сером плаще, пристально разглядывавший витрину магазина.

Рабочий день в конторе адвоката уже закончился, и тому пришлось самому открыть дверь припозднившемуся посетителю.

Пригласив Крага к себе в кабинет, адвокат указал на разложенные на столе бумаги.

— Видите, оформляю документы, — сказал он. — Но если бы вы пожелали изменить ваше решение… В общем, еще не поздно это сделать. Скажу вам откровенно: вы вовсе не обязаны проявлять подобный героизм. Если хотите, можете разорвать эти документы.

— Ни в коем случае, — ответил Краг, ответил своим собственным голосом. И тотчас же принялся просматривать бумаги.

— Этот голос… ваш голос… — воззрился изумленный адвокат.

— Когда фру Хаберманн обратилась к вам за помощью? — спросил детектив.

Адвокат со смехом плюхнулся на стул.

— Так это вы… или не вы…?

— Разумеется, я, — ответил Краг. — Просто мне некогда переодеться. А также нет времени на то, чтобы подробно объяснить вам суть дела. Могу лишь сообщить, что вы столкнулись с весьма изобретательными преступниками, которые пытаются воспользоваться столь уважаемым именем, как ваше, для осуществления довольно необычной финансовой аферы.

Адвокат ответил взрывом бурного веселья.

— Просто невероятно! Поразительно! — воскликнул он. — Уже вторично за сравнительно короткое время я сталкиваюсь с вами в ситуации… Словом, даже не подозревая, с кем имею дело. Помните махинацию с векселем на десять тысяч крон? Вы прекрасно справились с тем делом.

— Разумеется, помню, господин адвокат. Но вы еще не ответили на мой вопрос…

— Охотно на него отвечу. Эта дама обратилась ко мне позавчера с просьбой помочь в юридическом оформлении бракосочетания. Но я даже не подозревал, что имею дело с мошенниками…

— Я вам верю, — перебил его Краг; он продолжал просматривать бумаги, пока, наконец, не нашел то, что искал.

Это было письмо Рюслевана, в котором тот сообщал, что собирается приехать в Америку. Кем на самом деле был Рюслеван, Краг, естественно, не знал, Но был почти уверен, в том, что это имя принадлежит реально существующему лицу.

— Это письмо я пока оставлю у себя, — сказал он адвокату. — Остальные документы пусть хранятся у вас. Не исключено, что они нам очень скоро понадобятся. Мне пора. До свидания.

Когда Краг уже взялся за ручку двери, адвокат сказал:

— Надеюсь, вы обо мне не забудете, когда придет время поближе познакомиться с этой компанией?

— Не сомневайтесь, — заверил его Краг.

Когда детектив вышел на улицу, «серый плащ» по-прежнему топтался неподалеку от подъезда. Он тотчас же пошел следом за Крагом.

Краг зашел на телеграф и отправил две «молнии» с просьбой ответить немедленно. Получив ответ на обе, направился к «Гранду», — надежнейший способ избавиться от слежки, — маневр, к которому он нередко прибегал. В этой огромной гостинице имелось множество запасных выходов и потайных дверей, и Краг здесь прекрасно ориентировался.

Вскоре он уже сидел в такси, а «серый плащ» тем временем блуждал по коридорам «Гранд Отеля», — во всяком случае так представлялось детективу.

В этот вечер Краг приехал домой около половины десятого. Через несколько часов в пансионе должен был начаться долгожданный бал, тот самый, о котором мистер Франклин телеграфировал в Чикаго. Однако бал едва ли мог начаться раньше часа ночи, — к этому времени танцовщица Стелла возвращалась из варьете.

Краг сразу направился в свой кабинет, находившийся в дальнем конце квартиры. Из небольшой шкатулки красного дерева он извлек два предмета — фотоаппарат и вспышку к нему. Потом начал переодеваться.

Он едва успел стащить с головы парик, как явилась экономка, доложившая, что его дожидается какой-то господин. Согласно ее описанию, это был элегантно одетый мужчина среднего возраста, скорее всего иностранец.

Краг взглянул на визитную карточку, которую передала ему экономка. «I. Goya, Барселона», прочел он. Кроме того имелась карандашная приписка, сделанная по-английски: «Я к вам по делу чрезвычайной важности. Это займет всего несколько минут».

— Хорошо, — проговорил Краг, немного раздосадованный тем, что ему помешали, — пусть войдет.

Экономка тотчас исчезла. В следующее мгновение дверь распахнулась, и в комнату вошел мужчина средних лет. Детектив ошеломленно уставился на посетителя. Он сразу же его узнал. Перед ним стоял человек в сером плаще.

Незнакомец запер за собой дверь и приблизился к Крагу.

— Во избежание недоразумений, — сказал он, — лучше уж я сразу предъявлю свои аргументы.

И он вытащил из кармана револьвер.

Асбьёрн Краг никак не ожидал, что человек в сером плаще сумеет выследить его; во всяком случае едва ли мог предположить, что тот так быстро отыщет его жилище. Потому и допустил столь непростительную оплошность — не спрятал свой «маскарадный костюм». Визитер улыбнулся, кивнув на одежду, висевшую на спинке стула.

— Зачем же все это здесь оставлять? — проговорил он с притворным удивлением. — Я и так вас узнал.

Краг взглянул на часы, затем на незнакомца.

— Оставил, потому что спешу по неотложному делу, — сказал он, делая шаг к двери. — Вы заперли дверь на ключ… В моем доме такое никому не сходит с рук безнаказанно.

В следующее мгновение в грудь ему уставилось дуло револьвера.

— Охотно верю, — кивнул человек в сером плаще. — Да, да, охотно верю, — повторил он. — Но поскольку в данный момент сила на моей стороне, я намерен поступать так, как считаю нужным.

Что-то во взгляде незнакомца убедило детектива в том, что тот шутить не намерен. У него было типично американское лицо — лицо человека решительного и бесцеремонного.

Краг сделал над собой усилие, — пришлось признать, что пока он во власти американца.

По расчетам детектива, в его распоряжении оставалось еще десять минут, десять минут, в течение которых он должен был найти какой-то выход или же смириться с поражением. Впрочем, он обладал немаловажным преимуществом: человек в сером плаще, вероятно, еще не успел переговорить с фру Хаберманн. Следовательно, о бегстве злоумышленников не могло быть и речи, — ведь один из них находился в квартире детектива.

Но какими же возможностями он в данный момент располагал? В ящике письменного стола лежал заряженный револьвер; в кармане пиджака он носил еще один — незаряженный. Если бы ему удалось завладеть одним из них, то, возможно, они с американцем поменялись бы ролями.

— Может, присядете, — сказал человек в сером плаще.

— Ведь мы с вами образованные люди и вполне могли бы спокойно потолковать, обсудить сложившуюся ситуацию.

Краг направился обратно к столу. Американец последовал за ним; при этом он ни на сантиметр не опускал дуло револьвера.

Усевшись на стул, детектив небрежно закинул ногу за ногу.

— Прежде чем продолжить нашу беседу, — сказал он, — я хотел бы узнать ваше имя.

Американец занял место у противоположной стороны стола. Упершись локтем в столешницу, он вновь направил дуло на Крага.

— Давайте условимся, — сказал он, — как только я положу руку на стол, вы сделаете то же самое.

— А что если меня не устраивает подобное обхождение?

Американец ухмыльнулся.

— Слишком много я поставил на кон… Поэтому готов на все, слышите, на все!

Краг положил руки на стол. Он машинально поигрывал ножом для разрезания бумаг.

— Теперь можно и представиться, — сказал американец. — Мое имя Гамилтон.

— Но ваше имя мне ни о чем не говорит. Впервые его слышу.

— Поскольку вы теперь знаете мое имя, а я, соответственно, ваше, можно считать, что с формальностями покончено. Следовательно, перейдем к делу. — Немного помолчав, он продолжал: — Вы, возможно, не в курсе, поэтому сообщаю: руководство осуществляю я.

— Руководство чем? — спросил Краг.

— Руководство операцией, которой временно руководила фру Хаберманн. И сама идея, и план ее реализации принадлежат мне.

— Вы высказываетесь с предельной откровенностью. То есть ваши слова — ничто иное, как признание… Вы хотите, чтобы я арестовал вас? Может, вы для того ко мне и пришли?

— А вам кажется, что в сложившейся ситуации это было бы логично? — улыбнулся в ответ американец.

— Скажите, вы действительно намерены воспользоваться этой штукой? — спросил Краг, указывая на револьвер.

— Очень может быть… Если нам не удастся договориться иначе.

— У вас ко мне конкретное предложение?

— Я бы назвал это требованием, — так будет точнее.

— Что ж, выкладывайте ваш ультиматум.

— Вы вмешиваетесь в мои дела. Я за вами следил… и вынужден признать, что один раз вам удалось меня перехитрить. Правда ненадолго… Как только я приблизился к тому… другому, так сразу же все понял.

— Да, действительно, я кое в чем вам помешал. Но у вас имеются и другие враги.

Американец усмехнулся.

— Вы, конечно же, имеете в виду двух моих соотечественников, — сказал он. — Что ж, вы правы. Но я их не боюсь. Потому что уже пустил их по ложному следу. Эти господа пребывают в приятном заблуждении, что именно вы являетесь их врагом. Следовательно, можно не принимать их в расчет. Давайте лучше перейдем к делу. Вы знаете о наших планах, и знаете, каким образом мы собираемся их осуществить, не так ли?

— Совершенно верно, знаю, — кивнул Краг.

Про себя же детектив подумал:

«И знаю, как от тебя избавиться».

— Я намерен сделать так, чтобы в дальнейшем вы не вмешивались в мои дела, — сказал Гамилтон.

— Зря теряете время, — заметил Краг. — У меня имеется бумага, взглянув на которую вы убедитесь, что любые ваши действия окажутся бессмысленными.

— Что же это за бумага?

— Речь вдет о копии одного документа. Что бы вы сказали, узнав, что ваша компаньонка фру Хаберманн во всем призналась и я располагаю копией соответствующего документа?

— В таком случае она уже должна быть арестована, — возразил Гамилтон.

— Совершенно верно. Но ведь последние несколько часов вы с ней не виделись, не так ли? А за это время многое произошло… Если хотите, я вам сейчас покажу этот документ.

Краг потянулся к ящику письменного стола, но американец остановил его резким окриком:

— Стоп! Вы что, забыли наш уговор!? Руки на стол!

— Я просто хотел вам показать… — пробормотал Краг.

— Показать мне то, что я и сам могу взять? — поднимаясь со стула, усмехнулся американец. — Поймите, вы оказались в пренеприятнейшей ситуации. Так что сидите смирно, иначе наша дружеская беседа закончится для вас весьма плачевно.

Краг застыл, положив перед собой руки. Держа детектива под прицелом, американец обошел письменный стол и выдвинул ящик. Обнаружив револьвер, расхохотался.

— Других документов, насколько я могу судить, здесь нет и в помине. Впрочем, тот, что наличествует, — также весьма ценный, поэтому я с вашего позволения рассмотрю его получше.

Американец щелкнул курком и извлек из револьвера все патроны. Стоя перед Крагом, он по-прежнему держал его под прицелом.

— Подозреваю, что у вас имеются еще кое-какие документы, — продолжал Гамилтон. — Я вынужден вас просить, чтобы вы и в дальнейшем сидели, как сидите.

Подступив к Крагу почти вплотную, он запустил руку во внутренний карман его пиджака и вытащил второй револьвер. И на сей раз расхохотался еще громче.

— А вы неплохо экипированы, должен вам заметить. Между прочим, прекрасное оружие… Полагаю, вы не станете возражать, если я на время оставлю револьвер у себя. Верну через несколько дней. А пока что вас необходимо нейтрализовать.

Усевшись на свое прежнее место по другую сторону стола, он, прищурившись, уставился на детектива. Краг понимал, что столкнулся с достойным противником; понимал он и другое: если и следующая его уловка не пройдет, ему не поздоровится.

— Вы, кажется, сказали, что хотите меня нейтрализовать, — проговорил детектив. — В таком случае позвольте узнать, каким образом вы собираетесь это сделать?

Американец вытащил из кармана небольшой флакончик.

— Прочтите надпись на этикетке, — сказал он, — думаю, догадаетесь.

Краг прочел и, разумеется, догадался. В пузырьке было сильнейшее снотворное наркотического действия.

— Вам придется отведать этого снадобья, — сказал Гамилтон. — Несколько капель на стакан воды… Полагаю, доза вполне достаточная для того, чтобы успокоить вас на двое суток. За это время я управлюсь.

— Верно, — кивнул Краг, — двух капель будет вполне достаточно. Вполне достаточно, чтобы я на долгие часы погрузился в сон подобный смерти. Но я не хочу… двое суток находится вне жизни…

— Вы предпочли бы более длительный уход из жизни? Вон графин с водой. Так что думайте, решайте… Едва ли вам когда-нибудь приходилось принимать столь ответственное решение.

Краг почувствовал, что над головой его нависла смертельная опасность. Преисполненный отчаянной решимости, преступник не задумываясь спустил бы курок, если бы что-то заподозрил; ведь он мог выиграть все, — но и всего лишиться.

— Мы могли бы очень просто разрешить возникшие противоречия, — проговорил Краг. — Но сначала вы должны выслушать, в чем состоит мое предложение, коль скоро мы с вами решили побеседовать…

— Вы неверно меня поняли. Я очень тороплюсь.

— Я прекрасно все понял. И не собираюсь вас задерживать надолго. Минуты на три, не более.

— Хорошо, даю вам три минуты.

— Для меня это просто мучение — вести такой серьезный разговор без сигареты, — пробормотал Краг. — Взгляните на пальцы… Видите, какой я заядлый курильщик. Вон портсигар. Не могли бы вы мне его передать?

Американец насторожился.

— А где же у вас спички? — спросил он. — Может быть, в кармане?

— Спички вон там, — ответил Краг. — Будьте добры, зажгите… Ведь это можно сделать одной рукой, не убирая револьвера…

Он с улыбкой добавил:

— Неужели вы откажите приговоренному к смерти в столь невинном удовольствии? Джентльмены во всяком случае так не поступают.

Гамилтон задумался; по лицу его скользнула тень недоверия. Наконец он протянул детективу инкрустированный золотом портсигар.

— Прекрасная работа: Вероятно, подарок?

— Вы угадали, — ответил Краг. — Этот подарок служит мне напоминанием о том, что однажды я уже находился в ситуации, подобной нынешней.

Чиркнула спичка; при этом дуло револьвера по-прежнему было направлено в грудь Крага.

Детектив прикурил. Гамилтон тотчас же задул пламя.

Краг с наслаждением затягивался сигаретой, выпуская в направлении американца клубящиеся сизые облачка. Тот пристально смотрел на своего пленника, — очевидно, все же опасался подвоха.

— Поторопитесь, — проворчал американец; рука его еще крепче сжала рукоятку револьвера.

— Мне надо сказать вам всего несколько слов, — отозвался Краг. — Только слушайте внимательно…

Он с рассеянным и безразличным видом потянулся к пепельнице, в которой хранились магниевые шашки. На кончике сигареты ярко пылал огонек.

Раздался оглушительный грохот; комната наполнилась дымом.

В следующее мгновение роли переменились, — Краг блестяще использовал свой последний шанс.

Детектив молниеносно атаковал противника. Револьвер покатился по ковру.

Завязалась отчаянная борьба. Американец был сильнее, но Краг оказался проворнее.

Оба пытались подобраться поближе к револьверу. Когда Гамилтон понял, что Крагу вот-вот удастся подмять его под себя, он предпринял отчаянную попытку обхватить противника за шею, но тот его опередил: с силой сдавив нижнюю челюсть американца, Краг парализовал его. И тотчас же, схватив револьвер, бросился к столу. Вытащив из ящика внушительного вида наручники, детектив защелкнул их на запястьях американца. Затем связал его ноги.

Гамилтон, очнувшись, попытался подняться — и снова повалился на пол, изрыгая проклятья.

— А я-то считал вас истинным джентльменом, проговорил Краг. — Несколько минут назад вы видели меня в столь же незавидном положении. Но разве я позволял себе подобную несдержанность в выражениях?

Лежавший на ковре человек что-то проворчал сквозь зубы.

Краг церемонно раскланялся.

— Вы что-то сказали? У вас имеются какие-нибудь пожелания?

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Ничего особенного.

— Вы что же, так меня здесь и оставите — валяться на этом паршивом ковре?

— Вы угадали, — ответил детектив. — Именно так я и собираюсь поступить.

— Как долго мне здесь лежать?

— Зависит от обстоятельств. Во всяком случае до тех пор, пока я не обезврежу всю вашу компанию.

Взглянув на американца, Краг весело подмигнул.

— Если вам здесь не понравится, — продолжал он, — имейте в виду следующее: я сейчас скажу своей экономке, чтобы она, едва лишь услышит шум, сразу же звонила в полицию. И еще вот что… Никаких обещаний не даю, но запомните: пока вы здесь, вы не под арестом.

Краг уже дважды нажал на кнопку звонка, вызывая экономку, однако та не появлялась. «Ладно…, проинструктирую ее, когда буду уходить», — решил Краг.

Он запасся на всякий случай магниевой шашкой, сунул в карман миниатюрную фотокамеру, надел шляпу и, кивнув на прощание американцу, в бешенстве скрипевшему зубами, вышел из комнаты.

И тут случилось неожиданное.

Пересекая столовую, он внезапно столкнулся с незваными гостями: из-за шкафа выбежали двое мужчин и, прежде чем Краг успел что-либо предпринять, сдавили его с обеих сторон — словно взяли в тиски.

Краг сразу же их узнал.

«Снова придется терять драгоценное время», — подумал детектив.

Как ни странно, это была первая и единственная мысль, пришедшая ему в голову.

Детектива застали врасплох уже знакомые ему американцы — Беккет и Франклин. Эти двое не замедлили продемонстрировать свое искусство: не успел Краг и глазом моргнуть, как на запястьях его щелкнули наручники.

— Наконец-то мы до вас добрались, — сказал мистер Франклин. — Слишком долго вы нам досаждали, пора положить этому конец.

— Уважаемые господа, — ответствовал Краг, с самым невозмутимым видом, — я крайне удручен тем обстоятельством, что на сей раз вам удалось меня переиграть, и прошу вас оказать мне услугу.

— Видите ли, господин Краг, — американец был отменно вежлив, — мы охотно пошли бы вам навстречу, но вы уже так далеко зашли, пытаясь нам противодействовать, что мы вынуждены положить этому конец. Сегодня вечером… кое-что произойдет, и вам ни в коем случае нельзя в это вмешиваться. Поэтому мы решили избавиться от вашего возможного участия в предполагаемых событиях. Но не беспокойтесь, речь идет всего лишь о нескольких часах.

— Кое-что произойдет? — переспросил Краг. — Может быть, имеется в виду вечеринка в пансионе фру Хейг?

Мистер Франклин утвердительно кивнул.

— И вы полагаете, что это мероприятие даст вам какое-то преимущество в закулисной борьбе со столь изобретательным противником?

— Да, мы действительно рассчитываем добиться известных преимуществ.

— Вы боитесь, что я вам помешаю?

— Не только этого. У нас есть основания предполагать, что вы намерены разрушить наши планы — разрушить во что бы то ни стало.

— Тогда, похоже, ситуация проясняется… Хочу лишь заметить, что в прошлую нашу встречу вы оказали мне известное доверие.

— Я вам сейчас все объясню, — сказал Франклин; чувствовалось, что ему очень неловко перед детективом. — Нам известно, что вы по праву пользуетесь репутацией первоклассного специалиста. Зная, что вы уже занялись этим делом, мы предложили вам сотрудничество. Но вы отказались. Более того: предприняли противоречащие нашим интересам акции. И убедившись, что нам не удастся с вами договориться, мы пришли к выводу, что необходимо вас нейтрализовать.

— Значит, и вы пришли к такому же выводу? — улыбнулся Краг.

— А что… кроме нас кто-то еще?.. — насторожился американец.

— Скоро вы и сами все узнаете, — ответил Краг. — Вы сказали, что знаете меня как первоклассного специалиста, — продолжал детектив. — Могу вам сообщить, что и я знаю, кто вы такие.

— Мы подданные США и боремся за правое дело.

Краг, казалось, не расслышал ответ американца.

— Вы, конечно, помните, что я недавно отправил в Чикаго несколько телеграмм? — спросил он.

— Да, разумеется.

— Чикагская полиция сообщила, что не может ответить на мой запрос.

— Мы в курсе. Только не понимаю, какое это имеет значение, — пожал плечами американец.

— Так вот, я знаю, почему чикагские полицейские мне не ответили. Они не ответили, потому что сами же вас сюда и направили.

Американец пристально посмотрел, на детектива.

— Вы правы, — сказал он. — Мы получили телеграмму из Чикаго, в которой сообщалось о вашем запросе. Это и послужило причиной нашего первого к вам визита. Затем мы получили еще одну телеграмму, в которой говорилось коротко и ясно: «Остерегайтесь Крага». Я не знаю, о чем вы запрашивали Чикаго и почему это их так насторожило. Но мы не желаем рисковать. Мы полагаем, что напали на след опасного преступника, и не можем допустить, чтобы вы вмешивались в это дело в самый ответственный момент. Думаю, это служит нам оправданием. Но не сомневайтесь: некорректных действий по отношению к вам мы не допустим. Вы говорили о какой-то услуге… Так о чем же, собственно, речь?

— Скажите мне, который сейчас час. Только, пожалуйста, с точностью до минуты.

Франклин изумленно уставился на Крага. Затем достал из кармана часы.

— Сейчас тридцать семь минут одиннадцатого, — сказал американец.

Краг не удержался от крепкого словца, — чего с ним давненько не случалось.

— Значит семь минут уже потеряно, не так ли, господа? — Ведь бал начинается в половине одиннадцатого?

— Без нас не начнется, — Франклин нахмурился. — Мы же главные устроители…

Детектив расхохотался. Американец вздрогнул от неожиданности.

— Мне доподлинно известно, что участвовать в мероприятии будут не только пансионеры, но также и жених парализованной дамы, — сказал Краг.

Американец удивленно вскинул брови.

— Жених…? Мы об этом не знали.

— А кто еще пожалует на бал — вы не в курсе?

— Ожидается еще один гость. Но придет ли он, — мы точно не знаем.

— Но, видимо, он вас очень интересует?

— Во всяком случае мы подозреваем, что именно он держит в руках все нити этого дела. И именно ему мы обязаны своим присутствием в Осло.

— Вы знаете его имя? — спросил Краг.

— У него множество имен. Последнее из них Барнс. Он один из опаснейших преступников в Америке.

— Вы знаете его в лицо?

— Ну еще бы… Я видел дуло его револьвера прямо у себя под носом.

— А если бы вам удалось доставить его в Америку?

— Господин Краг, — ответил американец, — в отделе А вакантная должность заместителя шефа… Уверен, что я бы получил это место.

Очевидно, лишь безвыходная ситуация вынудила американских сыщиков «нейтрализовать» Крага. Американцы полагали, что злоумышленникам удалось одурачить норвежского детектива и он, таким образом, стал невольным сообщником преступников.

Краг держался с олимпийским спокойствием, ибо прекрасно знал, как смешно и нелепо выглядит в наручниках тот, кто не в силах сдержать своих эмоций. Но все же он нервничал. Минута уходила за минутой, и, опоздай он, преступники наверняка ускользнут.

— Может, снимите с меня наручники? — Детектив вопросительно взглянул на Франклина.

Американцы переглянулись. Мистер Франклин спросил:

— Вы знаете Харри Левиса?

— Мне знакомо это имя, — ответил Краг. — Скажу больше: мне даже приходилось с ним встречаться.

— На сей раз мы имеем дело с Левисом, я в этом не сомневаюсь, — пробормотал американский сыщик, озабоченно глядя на своего напарника. Повернувшись к Крагу, он продолжал: — Арест Левиса вызвал бы у нас сенсацию. Об этом бы узнала вся Америка, — от Нью-Йорка до Сан-Франциско.

— Не сомневаюсь.

— В каком-то смысле это необыкновенный человек! — оживился американец. — Скажите… как вы думаете, где он сейчас находится? Может, где-то в городе?

— Думаю, что так оно и есть.

Американец насторожился.

— Вы говорите с такой уверенностью… Вы знаете, где он?

— Знаю.

— Так где же он? Где именно? Вы… проводите нас к его убежищу?

— Да, конечно.

— Так… пожалуйста, мы вас слушаем.

Краг взглянул на американца.

— Снимите наручники, — сказал он.

Франклин медлил. Но Краг не собирался терять время попусту.

— В левом кармане у меня лежит револьвер. Возьмите его.

Мистер Франклин не заставил себя ждать.

— Ну вот, теперь я безоружен, — сказал Краг, — и, стало быть, опасности не представляю. Вы же, напротив, — вооружены… Снимите наручники. И поторопитесь, иначе я не отвечаю за последствия.

Мистер Франклин больше не мешкал. В следующее мгновение наручники исчезли у него в кармане.

Краг медленно развел руки в стороны, наслаждаясь вновь обретенной свободой.

— Я обещал вам показать убежище вашего преступного соотечественника, и, разумеется, сдержу обещание, — проговорил детектив. — Сейчас дорога каждая минута, но я все же отведу вас к нему.

Американцы потянулись за шляпами.

— Это ни к чему, — остановил их детектив. — Харри Левис здесь.

Полицейские в изумлении уставились на Крага.

— Мистер Краг, — пробормотал наконец Франклин, — вы постоянно твердите, что времени в обрез… и при этом тратите его… на дурацкие шуточки. Я не ослышался? Вы сказали, что Левис здесь? Может, вы хотите сказать, что вы и есть знаменитый гангстер Харри Левис? — усмехнулся Франклин. — Или вы вообразили, что Левис — кто-то из нас двоих?

Краг взял американца под руку.

— Вы ведь говорили, что знаете его в лицо, не так ли? — спросил он сыщика.

— Мистер Краг, обстоятельства нашего с ним знакомства были таковы, что я остался жив лишь по чистой случайности. Да я узнал бы это лицо среди тысячи других…

— Тогда не угодно ли пройти со мной? — Краг резко повернулся и вышел из комнаты.

Несколько секунд спустя дверь кабинета распахнулась. Оказалось, что пленный гангстер отполз к стене, и теперь сидел, привалившись спиной к книжному шкафу.

— Он? — спросил Краг, взглянув на Франклина.

В ответе не было необходимости. Выражение лица американца не оставляло ни малейшего сомнения: Краг не ошибся, предположив, что его пленник и знаменитый преступник, которого выслеживали чикагские сыщики, — один и тот же человек.

Франклин в изумлении таращился на связанного Левиса.

— Это он… да, это действительно он… — Казалось, полицейский не верит собственным глазам. — Но каким образом?.. Как вам это удалось?

Пленник, понимавший, что ареста ему теперь не избежать, бросал на норвежца свирепые, полные ненависти взгляды.

Детектив улыбнулся.

— Вот уж не думал, что вам так скоро представится случай раскрыть свое инкогнито. — Краг снова улыбнулся. — Я чрезвычайно раз нашему знакомству. Общаться с таким знаменитым человеком — для меня великая честь.

Детектив повернулся к своим американским коллегам.

— Господа, вы желаете остаться здесь или же отправитесь со мной на бал? Ведь нам предстоит кое-что сделать…

Франклин взглянул на своего напарника.

— Кто пойдет? — спросил он.

— Ты иди, а я отвечаю за этого. — Беккет кивком указал на Левиса.

— Уверен, что вы справитесь, — сказал Краг. — Еще ни одному преступнику не удавалось развязать мои узлы.

Он на всякий случай ощупал путы на ногах пленника и, убедившись, что тот связан надежно, направился к двери. Франклин последовал за ним.

Было одиннадцать вечера, когда Асбьёрн Краг в сопровождении своего американского коллеги прибыл в пансион фру Персивалины Хейг. Оба были без фраков; впрочем, танцевать они не собирались. К тому же это мероприятие лишь с большой натяжкой можно было назвать «балом». Скорее речь шла о вечеринке с танцами.

Асбьерн Краг явился на бал с револьвером в кармане и с миниатюрным фотоаппаратом — чрезвычайно удобной моделью; фотоаппарат можно было прятать под одеждой и при этом без помех пользоваться им.

Когда мужчины поднимались по лестнице, между ними произошел следующий разговор:

— Полагаете она танцует?

— В Америке она только этим и занималась. Надо только подыскать толковых свидетелей.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Краг. — Главное — узнать, какая ее любимая мелодия. Ну… или любимый танец…

— Знаю — знаю, он называется «Танец привидений». В Америке она отплясывала под эту музыку чуть ли не каждый день.

— Кстати, вы позаботились о музыке?

— Да, будет пианино и скрипка.

— Прекрасно. Но пусть начинают, когда я подам знак, не раньше.

— Понял. Договорились.

Минуту спустя, переступив порог салона, где собралась веселая компания, они приветствовали молодую американку. Нелли Андерсон, сидевшая в своем кресле в окружении пансионеров, улыбнулась вновь прибывшим. Протянув Франклину руку, она воскликнула:

— Добро пожаловать, господин устроитель! Я так давно вас не видела…

— Я провожал моего друга, — ответил американец.

К сожалению, он не смог прийти на нашу вечеринку. Дела, дорогая мисс Андерсон, дела…

Раздались возгласы сожаления.

Затем внимание присутствующих переключилось на Крага, впервые представшего перед пансионерами в своем истинном обличье.

И в этот момент в салоне появилась хозяйка пансиона. Увидев детектива, почтенная дама лишилась чувств. И тотчас все засуетились, забегали, все вызвались принести воды; вносились и другие предложения, по большей части совершенно бессмысленные. Воспользовавшись всеобщим замешательством, Краг шепнул хозяйке на ухо:

— Успокойтесь, возьмите себя в руки. И не выдавайте меня.

Хозяйка очнулась и, запинаясь, пробормотала что-то в том смысле, что, мол, день выдался на редкость напряженный, вот у нее и закружилась голова… Но теперь все в порядке, заверила она обступивших ее пансионеров.

После этой коротенькой интермедии гости развеселились пуще прежнего. Краг наконец-то поздоровался с танцовщицей, разумеется, находившейся в центре мужского внимания.

— Как по-вашему, я справляюсь с заданием? — прошептала Стелла. — Я часами не отхожу от бедняжки, она теперь моя ближайшая подруга.

Краг осмотрелся, — он не видел фру Хаберманн. Впрочем, ее отсутствие детектива не очень беспокоило. Он знал, что пока дама в инвалидном кресле находится в пансионе, фру Хаберманн далеко не уйдет.

Собравшихся в салоне гостей обносили напитками и фруктами.

Наконец распахнулись двери в столовую, где все уже было готово для танцев. Краг с удовлетворением отметил, что настроение молодой американки заметно улучшилось. Хотя она и до этого не скучала.

Детектив по-прежнему не отходил от танцовщицы.

— Теперь вам предстоит успешно завершить свою миссию, — проговорил он вполголоса. — Осталась самая малость…

— Что же я еще должна сделать? Может, грохнуться в обморок, как хозяйка? Или привлечь к себе внимание как-нибудь иначе?

— Нет, нет, ничего такого делать не надо.

— Значит, опять заняться моей подругой в кресле-каталке?

— Да. Теперь слушайте меня внимательно. Ровно через час я подам вам условный знак.

— Какой знак?

— Ну… например, спрошу, куда вы направитесь после того, как истечет срок вашего ангажемента. Запомните?

— Значит, когда вы об этом спросите, я должна буду что-то сделать?

— Совершенно верно. Вы под тем или иным предлогом отвезете парализованную даму в свой номер. Например, для того, чтобы показать ей какие-нибудь фотографии. В общем, что-нибудь придумаете…

— Нет ничего проще. Она пойдет со мной куда угодно. Вернее, поедет, — рассмеялась танцовщица.

— Только постарайтесь отнестись к делу серьезно.

— А можно узнать… зачем вам все это?

— Узнаете, когда все закончится. Сейчас могу лишь сказать, что это не шутка, не игра, не фарс, — скорее, трагедия. Во всяком случае события могут принять именно такой оборот. Поэтому еще раз прошу: отнеситесь к делу серьезно.

Выражение, промелькнувшее в глазах танцовщицы, убедило детектива в том, что на нее вполне можно положиться.

Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге появилась фру Хаберманн. Но она была не одна. Рядом с ней шел седоусый пожилой господин, державшийся с необыкновенным достоинством. Фру Хаберманн представила его как своего брата, который только что приехал из Лондона.

Пожимая незнакомцу руку, детектив пристально взглянул ему в лицо.

Крагу не часто приходилось сталкиваться с подобными сюрпризами. Стоявший перед ним мужчина был загримирован, но тем не менее он сразу же узнал его. Это был Левис, пленный гангстер, которого Краг оставил связанным у себя в кабинете.

Детектив посмотрел на своего американского коллегу. Тот, похоже, не заметил ничего подозрительного. Краг же невольно вздрогнул при мысли о Беккете, — вернее, о его возможной участи.

Краг вынужден был признать, что фру Хаберманн превосходно справлялась со своей ролью. Она наверняка сообразила, что ей угрожает опасность, что силки вокруг нее и ее сообщников затягиваются медленно, но неумолимо. И тем не менее эта дама была весела и приветлива; она прямо-таки очаровала свою молоденькую соотечественницу. Бывшая до этого ее злым гением, постоянно терзавшим бедняжку, фру Хаберманн преобразилась: она ласково погладила девушку по волосам и извинилась за опоздание, сославшись на то, что должна была встретить брата. Тот стоял рядом, все еще в плаще и со шляпой в руке.

— Но довольно. Не стану вас больше отвлекать своей болтовней, — сказала фру Хаберманн. — Танцуйте, веселитесь… Милая малышка Нелли так рада, что видит вокруг столько веселых людей, не правда ли, дорогая?

Но «милая малышка Нелли» внезапно загрустила и сказала, что ей-то самой не очень весело. Фру Хаберманн ее утешила: смотреть, как танцуют другие — тоже развлечение, заявила она. Двое мужчин вкатили инвалидное кресло в столовую, служившую танцзалом, и вскоре глаза девушки снова засветились радостью, а щеки окрасились румянцем. Раздались звуки вальса, и по залу закружились первые пары, танцующих.

Краг наблюдал за фру Хаберманн; та уже несколько минут беседовала с Персивалиной Хейг, то и дело бросавшей на детектива испуганные взгляды. Фру Хейг боялась неприятного сюрприза, боялась, что разразится скандал. Краг несколько раз кивнул ей, пытаясь успокоить мнительную даму. Впрочем, беспокойство ее было вполне оправдано: эта веселая вечеринка могла в любой момент обернуться трагедией, — преступники готовились нанести решающий удар. А ведь еще несколько минут назад Краг был совершенно спокоен, как спокоен игрок, имеющий на руках все козыри. Но вот случилось непредвиденное — пришлось участвовать в игре без правил. Он чувствовал, что его планы вот-вот рухнут, и тем не менее сохранял спокойствие. Краг прекрасно понимал: если он утратит над собой контроль, — тогда наверняка проиграет. Главное, чтобы преступник ничего не заподозрил, не догадался, что его узнали…

Седоусый господин направился к двери, — видимо, для того, чтобы раздеться. Краг задумчиво смотрел ему вслед; он был вынужден признать, что противник в совершенстве владел искусством перевоплощения; и, вероятно, лишь спешка являлась причиной тех мелких огрех, которые все же подметил наметанный глаз детектива.

Он вышел в коридор следом за Левисом. Тот неожиданно обернулся, вопросительно глядя на Крага.

— Вы знаете… я здесь, как дома, — улыбнулся Краг.

— Мне как-то пришлось здесь гостить. Гардероб вон там… Вам надо пройти мимо 26-го и 27-го номера.

— Благодарю вас, — кивнул Левис.

Он уже сделал шаг в указанном направлении, но Краг его остановил.

— Мы ведь увидим вас на вечеринке? — спросил он.

— Я сию минуту вернусь, — ответил Левис.

— Вы, конечно, танцуете?

— Конечно, нет. Вернее, не танцую, если нет такой необходимости.

Краг рассмеялся.

— Интересно, а когда же возникает подобная необходимость? Что нужно для того, чтобы вас расшевелить?

Американец в ответ лишь пожал плечами.

— Может быть, пристальный взгляд молодой красивой дамы? — допытывался Краг.

Из столовой доносились чарующие звуки вальса, и казалось, что музыка странным образом вторит словам Крага, придавая им особый, скрытый смысл.

— Древние легенды повествуют о людях, которым приходилось танцевать ради спасения собственной жизни, — ухмыльнулся американец.

— А вот я, может, потанцую сегодня вечером, — задумчиво проговорил Краг. — Ведь легендарные времена иногда возвращаются…

Американец повернулся и направился к гардеробу. Детектив, дружески ему кивнув, шагнул к дверям салона. Он искал своего коллегу мистера Франклина. И вдруг заметил, что фру Хаберманн, пристроившаяся в дальнем углу комнаты, внимательно за ним наблюдает.

— Хотите, расскажу забавную историю? — сказал детектив, приближаясь к Франклину.

Франклин улыбнулся.

— Черт возьми, все выходит совсем не так, как я предполагал, — проворчал Краг. — Мне надо вам кое-что сообщить. Неужели вы не понимаете, что за нами следят?

— Вы сказали… за нами следят? Что-то случилось?

— Да, случилось. Случилось самое неприятное…

Американец все еще улыбался.

Они беседовали, стоя у зеркала; мельком глянув в него, Краг увидел входившего в салон Левиса. Тот держался свободно и непринужденно, оглядывая комнату с видом человека, который ищет подходящего собеседника.

— Видите того господина? Того, что только что вошел?.. — спросил Краг, кивнув на зеркало.

— Брат фру Хаберманн, который приехал из Лондона? Да, конечно.

— Никакой он ей не брат, — сказал Краг. — Судно, плавающее под чужим флагом…

— Значит, еще один из их шайки? Что ж, чем больше, тем лучше.

Краг взял своего собеседника за лацкан пиджака.

— А знаете, что самое забавное в этой истории? — проговорил он, криво усмехнувшись. — Узнаете? Угадайте, кто он такой, этот лондонский братец?

— Понятия не имею! Впервые его вижу.

— Ошибаетесь, — возразил Краг. — Последний раз вы видели его час назад. Человек из Лондона — это никто иной, как Харри Левис!

Франклин побледнел; лицо его напоминало каменную маску; и вдруг он рассмеялся, рассмеялся неестественно громко, пронзительно. Наконец сказал:

— Действительно, забавная история.

— Да уж, забавнее не придумаешь, — кивнул Краг.

— Но как же он здесь оказался?! — воскликнул американец.

— Не знаю. Вероятно, его освободила вон та женщина. — Краг кивком указал на фру Хаберманн.

— Но что с Беккетом? Ведь он остался его стеречь…

— Этого я также не знаю. Но Левис… Вы же знаете, что он способен на все. Вам следовало бы подумать о своем приятеле.

— Левиса нужно немедленно арестовать!

— Успокойтесь. И не смотрите в ту сторону, — сказал Краг. — Ведь он может по вашему взгляду догадаться, что вы его узнали. Если его сейчас арестовать — то на каком, собственно, основании? К тому же вдвоем мы едва ли сумеем это сделать.

— Значит надо позвонить в полицию.

— Не так все просто, — возразил Краг. — Вы имеете доступ в американское посольство в это время суток?

— Да, конечно.

— Вот и отправляйтесь туда побыстрее. Там все и организуете… Вызовите полицию, а потом берите машину и поезжайте ко мне на квартиру. И поторопитесь… Меня очень беспокоит судьба вашего коллеги.

— Когда я должен вернуться? — спросил американец.

Краг взглянул на часы.

— Через час.

— А условный знак…?

— «Танец привидений». Как только заиграют эту мелодию, пригласите фру Хаберманн.

— А если ее не будет?

— Не беспокойтесь, вы ее сразу увидите.

Краг взял американца под руку и повел в зал. Пересекая салон, они прошли мимо фру Хаберманн и ее «брата из Лондона», которые, стоя в сторонке, о чем-то вполголоса беседовали. Они проводили детектива долгим, пристальным взглядом.

В зале играла музыка. Дамы в бальных платьях и галантные кавалеры самозабвенно кружились в танце.

Вскоре появилась и фру Хаберман со своим сообщником. Но «лондонский братец» остался стоять у двери; похоже, он действительно не собирался танцевать. С минуту постояв у порога, американец исчез.

Краг неторопливо прошелся по залу и со скучающим видом подошел к пианисту.

— Вас проинструктировали? — спросил он.

Пианист закивал в такт музыки.

Мисс Андерсон сидела в своем кресле в углу зала. Среди пансионеров ходили слухи о том, что она необычайно богата, что, естественно, производило должное впечатление; к тому же Нелли была довольно привлекательна, поэтому неудивительно, что вокруг нее толпились улыбчивые пансионеры, всячески ублажавшие молодую американку. «Малышка истосковалась по развлечениям», подумал Краг.

«Что ж, прекрасно, скоро ей представится возможность поразмяться». Расхаживая по залу, Краг наткнулся на фру Персивалину.

— Что-нибудь случилось? — спросил он. — Какие-нибудь неприятности? У вас такой озабоченный вид… А мне кажется, вечеринка удалась на славу.

— Да, конечно, удалась, — проворчала хозяйка. — Только вот незнакомых мне людей здесь многовато.

— Ах, вот оно что, — улыбнулся Краг; он отвесил изящный поклон, — словно говорил даме комплимент. — А кого вы, собственно, имеете в виду?

— Например, того господина с рыжей бородой. Я его никогда раньше не видела.

— А еще кого?

— И еще того, который танцует с фрёкен Стеллой.

— Ну, а еще?

— И вон тот, что стоит у пианино.

— Я думаю, у вас нет причин для беспокойства. Они, вероятно, чьи-то друзья или знакомые.

Но сам-то Краг прекрасно знал, что дело обстоит иначе: неприятель стягивал свои войска.

Со стороны казалось, что детектив с интересом наблюдает за танцующими. На самом же деле он следил за тремя незнакомцами, о которых говорила фру Хейг и которые, заявившись на бал незваными гостями, растворились в веселой толпе.

Ни один из этой троицы не обращал на Крага ни малейшего внимания. Рыжебородый готовил себе грог; господин в цветастой жилетке восторженно внимал звукам вальса, а тот, что танцевал, был поглощен беседой со своей партнершей, фрёкен Стеллой.

Краг улыбнулся. Он знал, что преступники ни на минуту не упускают его из виду. Но им его не провести…

— Их здесь трое? — Детектив взглянул на хозяйку.

— Да… насколько я могу судить, — ответила фру Хейг. — Но эти трое пришли порознь, один за другим… Так что не исключено, что еще кто-нибудь появится.

Краг рассмеялся.

— Эти господа — мои помощники, — сказал он. — И, пожалуйста, не удивляйтесь, если нынешним вечером произойдет что-нибудь необычное. Вы же видите, что я здесь… И теперь знаете, что это я все затеял.

— Господин Краг, а что может произойти? — забеспокоилась хозяйка.

— Ничего страшного не случится, — улыбнулся детектив. — Напротив, грядущие события должны подействовать на вас самым благотворным образом. Главное — не волнуйтесь и положитесь на меня.

Краг взглянул на хозяйку и, едва заметно кивнув, отошел в сторону. Вскоре он заметил Стеллу; танцовщица шла ему навстречу, опираясь на руку своего кавалера. Она договорилась у себя в варьете, чтобы ее выступление перенесли на более ранний час, и поэтому приехала на бал раньше, чем предполагалось.

— Как насчет условного знака? Долго еще ждать? — спросила Стелла.

— Мне было бы совестно вас беспокоить, — улыбнулся Краг. — Я смотрю, вам так весело… Так что, похоже, условный знак отменяется.

— Ну и чудесно! — рассмеялась датчанка.

Тут вновь заиграла музыка, и она тотчас же увлекла своего кавалера в центр зала.

Краг прошел в салон. Здесь расположилась небольшая группа мужчин, в том числе и Харри Левис, «лодонский братец». Он уже кое с кем познакомился и теперь мирно беседовал со своими новыми приятелями — улыбчивый, добродушный господин, заглянувший на веселую вечеринку. Краг осматривался в поисках фру Хаберманн, но она бесследно исчезла. Ее отсутствие вызвало беспокойство. И кроме того он заметил, что один из официантов — их наняли специально на этот вечер — ведет себя несколько странно: официант то и дело предлагал детективу спиртные напитки и вообще проявлял неумеренную заинтересованность в том, чтобы услужить именно ему, Асбьёрну Крагу.

«Еще один член банды», подумал детектив; в глубине души он, конечно же, восхищался Харри Левисом, столь искусно руководившим своим воинством. Затаившись, точно паук в паутине, он держал в своих руках все нити. Однако при взгляде на него никому бы не пришло в голову, что этот улыбчивый вальяжный господин, преспокойно попивавший кофе и ликеры, может быть чем-то озабочен.

Детектив подошел к столу, за которым сидел мистер Левис.

— Все еще не танцуете? — спросил Краг.

— Нет, — ответил «лондонский братец», стряхивая пепел с сигары. — Не танцую ввиду отсутствия тех особых обстоятельств, о которых мы с вами говорили.

— Как видите, я тоже не танцую, — улыбнулся Краг. — Так, может, придумаем какое-нибудь развлечение, чтобы скоротать время?

— Развлечение? — переспросил мистер Левис. — Например?

Краг взял с этажерки колоду карт и, небрежно перетасовывая ее, спросил:

— Вы не против?

— Нет, не против. Это развлечение мне очень даже по душе, — проговорил Левис, многозначительно взглянув на детектива. — А знаете почему?

— Не знаю, но хотелось бы узнать.

— Дело в том, что я всегда выигрываю. Выигрываю — потому что мне всегда приходит самая сильная карта.

Все присутствующие рассмеялись.

— Так что же, партию в вист? — предложил Краг.

Американец посмотрел на часы.

— На полную партию у меня, к сожалению, нет времени, но полчасика поиграем. — Он вопросительно взглянул на Крага. — «Получасовой вист», согласны?

— Отлично, — ответил тот. — Через полчаса и у меня найдутся дела поважнее…

Американец понимающе улыбнулся.

— Господа, кто-нибудь составит компанию? — спросил он, обводя взглядом присутствующих.

Найти партнеров не составляло труда, — в считанные секунды четверо мужчин, то есть Краг, «американский братец из Лондона» и двое пансионеров разместились за карточным столом.

— Полагаю, вам и на сей раз пришла самая сильная карта? — спросил Краг.

Мистер Левис молча изучал свои карты, помахивая ими, точно веером.

— На что играем? — спросил он неожиданно.

Все переглянулись.

— Если вы играете только на деньги, — сказал Краг, — то могу предложить другую игру, более азартную.

Левис улыбнулся.

— Тогда сыграем просто на победителя, то есть на престиж, — сказал он. — По-моему, это наивысшая ставка.

— Вы полагаете, что престиж действительно самая высокая ставка? — усомнился Краг.

— А разве я не прав? — удивился Левис. — А… понимаю… Вы хотите сказать, что жизнь еще дороже. Нет, давайте воздержимся от столь высоких ставок.

Краг кивнул, и игра началась.

Теперь уже сомнений не оставалось: Левис сразу же понял, что детектив узнал его. «Да и какой смысл таиться», размышлял Краг, «стоит ли оттягивать развязку?»

Краг еще не был готов к решающей схватке с преступником, который своим неожиданным появлением перечеркнул все его планы. Однако он понимал, что и противник едва ли способен отразить внезапную атаку.

Краг произвел в уме следующие выкладки:

Чикагский сыщик ушел полчаса назад и должен был добраться до американской миссии минут за двадцать, — если он, конечно, понимал, что в сложившейся ситуации нельзя терять не минуты; и значит, американский посланник уже связался с полицейским управлением. А полицейский комиссар, едва лишь услышит, что Асбьёрн Краг в опасности, немедленно задействует весь свой аппарат, — Краг в этом нисколько не сомневался. Такое уже не раз случалось: когда он оказывался в затруднительной ситуации, комиссар не задумываясь предоставлял одному из своих подчиненных, сыщику Бреде, полную свободу действий, и тот, принимая все необходимые меры, спешил другу на выручку.

Игра между тем продолжалась.

Вокруг стола, негромко переговариваясь, собирались любопытные.

Когда один из партнеров, в очередной раз перетасовав колоду, уже собрался было сдавать, Левис, словно вспомнив о чем-то, озабоченно взглянул на часы.

— Полчаса истекли, пора заканчивать, — сказал он, поднимаясь из-за стола.

Краг тотчас же последовал его примеру. Их партнеры, явно недовольные столь внезапным окончанием игры, недоуменно переглянулись.

— Действительно, пора бы и потанцевать, — раздался у Крага за спиной знакомый голос, голос детектива Бреде.

Асбьёрн Краг, в приливе дружеских чувств, опустил руку на плечо Левиса.

— Мой дорогой друг, — проговорил он с очаровательной улыбкой, — похоже, обстоятельства складываются таким образом, что вам все же придется потанцевать.

— Благодарю за игру, — сказал Краг с легким поклоном.

— Я вас также, — коротко кивнул Левис.

Краг окинул взглядом салон и направился в зал. Едва переступив порог, он увидел хозяйку пансиона, шедшую ему навстречу.

— Фру Хейг, что с вами? — нахмурился детектив.

Я ведь просил вас успокоиться…

— Но господин Краг, я уже не знаю, что и думать… Я не чувствую себя хозяйкой в собственном доме.

— А что, появились еще какие-нибудь незнакомые вам люди?

— Да, еще двое. Вон они… Те, что стоят у окна.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Краг, — эти двое тоже мои друзья.

На сей раз он сказал истинную правду; у окна действительно стояли его друзья — сыщик Бреде и еще один полицейский, который, заметив Крага, отошел в сторону.

— Темноволосый мужчина, что стоял рядом с вами у карточного стола, это он и есть? Я угадал? — спросил Бреде.

— Верно, угадали. Пока ничего не предпринимайте, просто следите за ним. Впрочем, он здесь не один… Кстати, а нас сколько?

— Не считая вас, двое. С вами — гораздо больше.

Краг усмехнулся.

— Как бы то ни было, мы окружены, — сказал он.

На лице Бреде появилось озабоченное выражение.

— Но ведь можно позвонить, и нам тотчас пришлют подмогу.

— Вы только вспугнете его своим звонком, — возразил Краг. — Не стоит раскрывать свои карты. К тому же в данный момент на нашей стороне существенное преимущество; ведь Левис думает, что я здесь один.

— А как же американцы? — спросил Бреде.

— Американцам лучше позаботиться о собственной безопасности.

Через несколько секунд Краг уже стоял у кресла-каталки, беседуя с мисс Нелли.

— Вот если бы еще и самой немножко потанцевать… — Девушка грустно улыбнулась. — Больше всего на свете я любила танцевать! Пока со мной не случилось это несчастье…

— Ну, а сейчас, глядя на танцующих… Вам ведь приятно смотреть на них?

— Смотреть на них, конечно, весело, — она снова улыбнулась, — но самой танцевать гораздо веселее.

— А как вам эта музыка? Не правда ли, чудесный вальс? Или вы со мной не согласны?

— О, музыка просто замечательная!

— Но и у вас в Америке играют не хуже. Я недавно слышал один американский вальс, как же он называется?.. Эта мелодия постоянно звучит у меня в ушах.

Он принялся насвистывать.

— Ах, конечно же, я знаю этот вальс! — воскликнула мисс Нелли. — Он называется «Танец привидений». Я так по нему соскучилась!.. Интересно, здесь его могли бы сыграть?

— Сейчас узнаю, — сказал Краг. — Очень может быть, что сыграют.

Он поклонился и, казалось, исчез в людском водовороте. На самом же деле — скрылся за портьерой, затаившись в тени большой пальмы.

Чуть отодвинув портьеру, Краг увидел фру Хаберманн, с ласковой улыбкой приближавшуюся к мисс Нелли.

— А теперь, дружочек, тебе надо немного отдохнуть у себя в номере, — услышал Краг голос рыжеволосой дамы.

Мисс Нелли посмотрела на нее с удивлением.

— Мне?.. Отдохнуть?.. Зачем мне отдыхать? Мне здесь так весело… И я совсем не устала.

— Ты слышишь, что я тебе говорю? — повысила голос фру Хаберманн. — Ты должна, понимаешь, должна отдохнуть.

Краг не стал дожидаться окончания разговора. Того, что он услышал, было вполне достаточно. Выбравшись из своего укрытия, детектив поспешил разыскать Стеллу.

— Держитесь поближе к мисс Андерсон, — сказал он танцовщице.

— Зачем? Ее надо будет куда-то отвезти?

— Если она вас об этом попросит. Но не забудьте: только в ее комнату. Кивнув танцовщице, Краг направился к пианино.

— Повезет или нет…? — пробормотал он вполголоса.

— Когда следующий танец? — спросил Краг.

— Через десять минут, — взглянув на часы, ответил пианист.

— Вот и прекрасно. Тогда сыграете «Танец привидений».

— Уже пора?

— Пора. Наконец-то.

Детектив снова прошелся по залу. Он чувствовал, что за ним наблюдают, но это его не беспокоило.

Поравнявшись с курительной комнатой, примыкавшей к залу, Краг остановился. Он потерял из виду Харри Левиса. «Возможно, зашел сюда…», размышлял детектив. «Да и Бреде куда-то запропастился…»

Краг вошел в курительную, где и обнаружил вышеупомянутых господ, оживленно что-то обсуждавших. Мистер Левис, растянув губы в улыбке, раскрыл перед собеседником свой портсигар.

Краг со скучающим видом окинул взглядом курительную и вернулся в зал. Вскоре он увидел Стеллу, толкавшую кресло мисс Андерсон в сторону двери. Фру Хаберманн их сопровождала. Несколько мужчин выразили желание к ним присоединиться, но Стелла их остановила, пообещав вернуться к следующему танцу.

Пианист взял начальные аккорды, но тотчас же уронил руки, сообразив, что опережает события.

Краг быстро вышел из зала. Коридор был пуст. Глупо было бы не воспользоваться такой возможностью…

Бесшумно ступая по ковровой дорожке, Краг устремился к двери комнаты, где мисс Нелли держала свои чемоданы (эту комнату так и называли — »багажная»). Несколько секунд он прислушивался. Затем вынул из кармана ключ и отпер дверь. Никто его не заметил.

Переступив порог, он остановился, замер на месте, привыкая к темноте. В комнате мог прятаться кто-то из людей Левиса; во всяком случае Краг допускал такую возможность.

Секунда убегала за секундой, но ухо его не уловило ни звука — лишь легкое шуршание колес инвалидного кресла, катившегося по ковровой дорожке.

Краг вытащил из кармана крохотный электрический фонарик.

Тонкий лучик света, прорезав тьму, обшарил дальний угол комнаты, пробежал по кафельной печке… Никого.

Он достал свой миниатюрный фотоаппарат и вспышку.

В следующее мгновение соседняя дверь распахнулась, и в комнату, смежную с «багажной», вкатилось инвалидное кресло.

Краг подкрался к двери, ведущей в комнату мисс Андерсон, и глянул в замочную скважину.

Стелла, обменявшись любезностями с фру Хаберманн, весело пропела «попозже увидимся!» и вышла из комнаты. Фру Хаберманн и Нелли Андерсон остались одни.

— Все пропало! — воскликнула фру Хаберманн.

Краг невольно улыбнулся.

— Все пропало? — в испуге переспросила мисс Нелли. — Но не по моей же вине…

— Давай сейчас не будем об этом. Сегодня ночью мы должны уехать, иначе нам отсюда не выбраться.

— Но какие против нас улики? — спросила молодая дама.

— Пока никаких. Но они следят за нами. Делай вид, что ничего не произошло, что все в порядке, а я тем временем приготовлюсь к отъезду. Ты, кажется, не очень-то огорчаешься… Хотя мы потеряли на этом деле кучу денег. Я не могу понять, что произошло, но почти уверена, что это все из-за тебя, из-за твоей глупости.

— Куда мы поедем?

— Сначала… все равно куда — куда угодно. Потом через океан. Сейчас бы выбраться отсюда…

— Выберемся — и разыграем ту же комедию где-нибудь в другом месте? — спросила Нелли.

— Но без твоего участия, — отрезала фру Хаберманн.

— Придется найти кого-нибудь посообразительнее.

И тут дверь распахнулась, и в комнату вошел один из тех господ, чье появление так возмутило хозяйку пансиона.

— Он исчез, — сказал вошедший.

Последовала долгая пауза.

— Кто, танцор? — спросила наконец фру Хаберманн.

— Он самый. Словно сквозь землю провалился.

— Может, вышел на улицу?..

— Исключено. Если бы он вышел из дома, наши люди заметили бы его. Он должен быть где-то здесь. Но доктор очень беспокоится.

Детектив понял, что речь идет о нем. «Танцор» — это Асбьёрн Краг. Ну, а «доктор», — конечно же, Харри Левис.

— Если он где-то затаился, то жди неприятностей, — нахмурилась фру Хаберманн. — Надо найти его. Возможно, он переоделся, изменил внешность… Это оборотень, а не человек. Но я-то его узнаю… Как бы он ни вырядился. Пойду пройдусь по залу, поищу его.

Она повернулась к мисс Нелли.

— Готовься, через четверть часа выезжаем.

За окном раздался автомобильный гудок.

— Наша машина, — пояснила фру Хаберманн. — Это условный знак. Нам сообщают, что все готово.

— А как же чемоданы? — спросила мисс Нелли.

— Наплевать на чемоданы! Самим бы ноги унести. Я несколько минут назад говорила с «доктором». Он обещал все устроить, но сказал, что здесь у нас уже ничего не выйдет.

Фру Хаберманн и ее сообщник быстро вышли из комнаты. Мисс Нелли осталась одна.

И в тот же миг раздались звуки музыки. Это был «Танец привидений».

Глянув в замочную скважину, Краг увидел восторженную улыбку мисс Нелли; она слушала, как зачарованная.

Детектив улыбнулся, — ему все-таки повезло: «парализованная» выпорхнула из кресла и, тихонько напевая, закружилась по комнате.

Краг тихонько отворил дверь. Девушка его не замечала — она танцевала.

Внезапно комната озарилась светом вспышки. Мисс Нелли, прикрыв рукой глаза, попятилась к стенке.

Краг вышел на середину комнаты. Улыбнувшись, проговорил:

— Прекрасный получится снимок, милая фрёкен. Такое фото потянет тысяч на сто как минимум.

Нелли Андерсон в ужасе уставилась на Крага, — словно увидела привидение. Затем направилась к своему креслу, но Краг преградил ей дорогу.

— Я вовсе не хотел вас напугать, — сказал детектив, — но фотография — моя давняя страсть. Вот и не удержался от соблазна заполучить такой редкостный кадр.

Мисс Нелли понемногу приходила в себя, — во всяком случае обрела дар речи.

— Но кто вы такой? — пролепетала она. — И почему вы… врываетесь в мой номер?

— Я ворвался к вам к номер с самыми добрыми намерениями.

Девушка сделала несколько шагов в направлении двери, но детектив вновь преградил ей дорогу. Беспомощно опустив руки, она обратила взгляд к окну, словно надеялась, что оттуда придет спасение.

— Сядьте, пожалуйста, и успокойтесь, — сказал Краг, указывая на инвалидное кресло.

Нелли наконец-то поняла, что ее разоблачили — застали врасплох. Она опустилась в кресло и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Асбьёрн Краг — он все же дал ей выплакаться, — погладив ее по волосам, пробормотал:

— Я знаю, что вы участвуете в этой афере. И знаю — что не по своей воле. Не переживайте, все не так уж плохо. Вам надо лишь проявить благоразумие.

— Но что же… что я должна делать? — всхлипнула девушка.

— Прежде всего — не лгать. И немедленно порвать с этой гнусной бандой. Ведь эта Хаберманн над вами издевается. Я видел, что она себе позволяет.

— Она… презлющая, — прошептала Нелли. — Уехать бы подальше… как можно дальше от нее.

— Положитесь на меня, и вы от нее избавитесь, — сказал Краг.

— Значит, надо побыстрее уходить отсюда, — прошептала Нелли. — Она в любой момент может вернуться. Уж лучше… в полицию, чем снова попасть к ней в лапы.

— Разумная мысль, — кивнул Краг.

Он помог девушке надеть пальто и уже подтолкнул ее к выходу, когда дверь внезапно распахнулась и на пороге появился мистер Левис. Из-за его спины выглядывала фру Хаберманн.

Американец и его сообщница тотчас же поняли, что происходит. Увидев стоявшую посередине комнаты мисс Нелли, фру Хаберманн издала вопль отчаяния. Мистер Левис, однако, не растерялся. Он закрыл за собой дверь и выхватил из кармана револьвер. При этом на лице его не дрогнул ни один мускул.

Сделав шаг вперед, Левис навел на Крага револьвер.

— На сей раз вы оказались не слишком расторопны. Как видите, я вас опередил. — Он самодовольно улыбнулся. — Согласитесь, что сейчас я хозяин положения. Вы проиграли.

— Согласен, я проиграл, — кивнул Краг, скрестив на груди руки. — Проиграл — при условии, что вы решитесь на убийство. Что до меня… Я пришел сюда, чтобы вызволить из ваших преступных рук эту молодую даму.

— Ах, вот оно что! — рассмеялся Левис. — Возрождение рыцарских традиций… Но, как вы сами убедились, рыцарям в наши дни не везет.

— Я сказал вам, с какой целью я сюда пришел. И я уведу отсюда эту даму.

— Неужели? — ухмыльнулся Левис. — Вы не шутите?

— Уверяю вас, что нет.

— А… Я, кажется, понимаю, на что вы рассчитываете, — проговорил американец все с той же насмешливой улыбкой. — Вы полагаете, что ваши люди придут вам на помощь. Но, поверьте мне, вы заблуждаетесь. Последним, от кого мы избавились, был тот рослый крепкий парень, что пришел сюда после меня.

«Он имеет в виду Бреде», — подумал Краг. Слово «избавились» резануло слух. «Неужели они его убили?»

Левис приблизился еще на несколько шагов.

— У вас есть при себе оружие? — спросил он.

— Да, есть, — ответил Краг.

— Вероятно, револьвер… Где он у вас?

— Во внутреннем кармане. Слева.

— Прекрасно, пусть там и лежит. Все равно вы не успеете им воспользоваться. Поймите, ставка в этой игре слишком высока, — и я не желаю проигрывать. Рассудим здраво… Мы готовили крупную операцию, то есть занимались своим делом, работали… Левис усмехнулся. — И вот вы вмешиваетесь. Самым беспардонным образом. Вы пытались разрушить наши планы, и в какой-то степени вам это удалось. Что нам оставалось делать? Мы решили перебраться в другое место. Но и тут вы не даете нам покоя! Имейте в виду: я не задумываясь пущу в ход оружие, хотя мне и не хотелось бы это делать. А теперь ответьте на вопрос: чего вы добиваетесь? Хотите воспрепятствовать нашему бегству?

— Допустим, что так, — проговорил Краг. — Да, я хочу вас задержать. И сделаю для этого все, что в моих силах, использую все свои возможности.

— Вы говорите загадками… Объяснитесь… Какие, собственно, возможности имеются в виду?

Краг улыбнулся.

— Вопрос слишком серьезный. Мне надо подумать.

— Что ж, подумайте, — сказал Левис. — Даю вам на размышление одну минуту. Вы меня поняли? Одну минуту.

Мистер Левис был уверен в себе и невозмутим.

А вот фру Хаберманн, по-видимому, нервничала.

— Неужели нельзя его связать? — спросила она. — Не обязательно же убивать!

— Вы собрались? — Левис глянул в ее сторону.

— Здесь все, что мне нужно, — ответила она, показывая небольшую дамскую сумочку.

— А как же чемоданы? — не удержался от вопроса Краг. — Ведь у вас такой ценный багаж, что для его хранения понадобилось отдельное помещение…

Фру Хаберманн раздраженно передернула плечами.

— Можете взять его себе. Оставьте своим наследникам.

Краг промолчал. Угроза была слишком очевидной.

Левис снова повернулся к фру Хаберманн.

— Куда вы так торопитесь? — спросил он.

— Но ведь… каждая минута на счету, если мы, конечно, хотим успеть…

Левис поднял руку, заставив ее замолчать.

— Держите язык за зубами, если вы Действительно хотите успеть.

Фру Хаберманн яростно щелкнула замком сумки. Дабы выместить на ком-то свою злость, она набросилась с упреками на мисс Нелли, Та, в испуге прижалась к стене.

— Насколько я понимаю, вы собираетесь о чем-то поговорить со мной, — сказал Краг.

Левис кивнул.

— Что ж, отлично. — Детектив многозначительно взглянул на американца. — Но предупреждаю: вы больше не услышите от меня ни слова, если эта сварливая особа не соизволит замолчать.

— Сварливая особа!? — взъярилась фру Хаберманн.

Левис взглянул на свою сообщницу.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он, нахмурившись. — Я сказал, что обеспечу вашу безопасность. Я обещал это вам и всем своим друзьям — и готов сдержать свое обещание. Но сейчас мне необходимо потолковать с этим господином. Так вот, если вы мне помешаете, я возьму назад свое слово. Вы ведь знаете, что я прекрасно обойдусь и без вашей помощи.

Краг начинал склоняться к мысли, что вся эта сцена подготовлена заранее, срежиссирована. Во всяком случае он этого не исключал. «Возможно, Левис просто тянет время», размышлял детектив. И действительно: если бы американец хотел побыстрее уехать, он бы давно уже избавился от своего врага, то есть от него, от Асбьёрна Крага.

Вероятно, что-то удерживало его в пансионе…

Внимательно наблюдая за американцем, детектив пытался разгадать его планы, понять, что у того на уме. «Но что же сталось с Бреде?» — размышлял он. В данный момент его больше всего беспокоила судьба друга. Последний раз Краг видел его в курительной комнате — Бреде беседовал с мистером Левисом. Вновь и вновь прокручивал он в памяти эту сцену: они стояли у окна; Харри Левис с любезной улыбкой протягивал собеседнику портсигар…

И тут его осенило, он вдруг понял, чего Левис добивается, почему тянет время.

Теперь Краг знал, что его жизни ничего не угрожает, — надо было лишь проявить осторожность.

Он посмотрел на Левиса. Тот не сводил с него пристального взгляда. Краг понимал, что главное в этой ситуации — не выдать своих мыслей, сбить противника с толку.

— Вы говорите о своих друзьях…, — сказал он. — Вы что же, и мисс Нелли к ним причисляете?

— Я считаю моими друзьями всех, кто делит со мной ответственность за эту операцию, — отчеканил Левис.

— Вы, что, и в самом деле полагаете, что она может нести ответственность за ваши действия?

— А вы считаете, что свершилось чудо, что своим внезапным выздоровлением она обязана вмешательству сверхъестественных сил?

— Нет, я так не считаю, — ответил Краг. — Но я убежден, что вы обманом втянули ее в эту гнусную аферу. А когда она попыталась вырваться из ваших лап, вы угрозами заставили ее остаться. И я берусь все это доказать.

Харри Левис усмехнулся.

— Все наши сообщники — наши друзья. И все наши друзья — наши сообщники. Надеюсь, вы это понимаете. И вот еще что… Если кто-нибудь из наших друзей откажется разделить с нами ответственность, он будет считаться предателем, и, значит, врагом. А как мы поступаем с нашими врагами…, — он многозначительно взглянул на Нелли, — мисс Андерсон и сама прекрасно знает.

Нелли в замешательстве поглядывала на Левиса.

— Я пойду с вами, — сказала она, наконец, повернувшись к Крагу.

Фру Хаберманн, в бешенстве сверкнув глазами, рванулась в ее сторону, но мистер Левис ее остановил.

— Стойте, где стоите, и не устраивайте сцен, — сказал он, пристально глядя на свою сообщницу. Затем повернулся к Нелли. — А вы знаете, что этот господин — полицейский?

— Да, знаю, — ответила девушка.

— И все же вы решили нас оставить и последовать за ним?

— Да… я так решила.

— Но ведь это предательство… Вы предаете своих друзей, что является грубейшим нарушением наших законов. Вы понимаете, о чем я говорю?

Нелли хотела что-то ответить, но тут снова раздался автомобильный гудок.

— Наконец-то! — воскликнула фру Хаберманн.

— Дамы пойдут первыми, — распорядился мистер Левис. — И ничего не бойтесь, никто вас не остановит. А я на минутку задержусь. Мне надо кое о чем потолковать с господином детективом.

«Похоже, наступает самый ответственный момент», подумал Краг. «Так значит, все-таки сигареты…»

Асбьёрн Краг прекрасно понимал, что спокойствие Левиса было притворным. Очевидно, преступник хотел его одурачить, воспользовавшись одной из тех уловок, к которым нередко прибегают международные аферисты.

Автомобиль под окнами снова засигналил. На сей раз прозвучали два длинных и два коротких гудка.

Левис повернулся к фру Хаберманн.

— Теперь можете идти. Все готово.

— Значит, вы решили воспользоваться машиной, — проговорил Краг. — Но далеко ли вы уедете? Ведь У нас чуть ли не на каждом хуторе имеется телефон…

Харри Левис улыбнулся.

— Даже если бы у вас на каждом хуторе имелось по полицейскому участку, это нас бы не остановило.

— Полицейских участков у нас тоже хватает.

— Не сомневаюсь, — сказал Левис, делая шаг в сторону Крага. — Но каким образом можно с ними связаться?

— По телефону. Или по телеграфу.

Мистер Левис пожал плечами.

— Едва ли вам это удастся.

— Хорошо… Предположим, вы от меня избавитесь.

— Краг взглянул на револьвер в руке Левиса. — Но ведь у меня есть друзья.

— Какие друзья? — спросил американец.

— Один из них — детектив Бреде.

— Вы говорите о высоком блондине?

— Да, о нем.

— Можете на него не рассчитывать, — сказал Левис.

Это было сказано таким тоном, что Краг невольно вздрогнул.

— Он мертв? Вы его убили?!

— Я отвечу на ваш вопрос, если вы соблаговолите успокоиться. Сядьте, пожалуйста.

Краг немного помедлив, уселся за стол. Харри Левис занял место напротив.

— Я полагаю, ваш друг не настолько опасен, чтобы убивать его, — усмехнулся американец. — Мой ответ вас удовлетворил?

— Но Бреде был не один, — напомнил Краг.

— Мы всех их обезвредили, — сказал Левис, сопровождая свои слова небрежным взмахом руки.

— А чикагские сыщики, они представляли для вас опасность? — спросил Краг.

Левис с улыбкой покачал головой.

— Конечно, нет.

— Можно ли рассчитывать на то, что вы воздержитесь от крайностей?

— Я руководствуюсь в своих действиях самыми разными мотивами. Существует, например, такое понятие, как месть. В этом случае меня ничто не остановит.

Во время этого диалога, дамы стояли у двери. Фру Хаберманн держала в руке сумочку; это был весь ее багаж. Мисс Нелли вопросительно поглядывала на Крага. Детектив понял, что надо как-то приободрить ее.

— Поверьте мне, милая фрёкен, — проговорил он, — скоро мы с вами снова увидимся.

Харри Левис улыбнулся, поигрывая пистолетом.

— Неужели вы не поняли, что проиграли? — спросил он. Затем, не дожидаясь ответа, повернулся к дамам. — Спускайтесь к машине. Я слышу в зале опять танцуют… Надеюсь, на лестнице никого нет.

Фру Хаберманн в дверях обернулась.

— Полагаю, что вижу вас в последний раз, — сказала она, взглянув на детектива.

— А мне вот почему-то кажется, что мы с вами еще увидимся, — ответил Краг. — Скажите, чем же я вам так досадил? Ведь я проявлял по отношению к вам максимум внимания и предупредительности…

— Надеюсь, доктор позаботится о том, чтобы в дальнейшем я была избавлена от знаков вашего внимания.

За окном снова раздался автомобильный гудок. Дамы поспешно вышли из комнаты. Фру Хаберманн чуть ли не насильно потащила девушку вниз по лестнице.

— Вот мы и одни, — сказал Харри Левис. — А скоро и я вас покину.

По-прежнему держа Крага под прицелом револьвера, американец вытащил из внутреннего кармана какой-то предмет. Краг понял, что это портсигар и едва удержался от улыбки. Ибо все происходило в полном соответствии с его расчетами.

— Теперь, когда дамы нас оставили, можно наконец-то и закурить, — самым естественным тоном проговорил Левис. — Разрешите вас угостить.

Он протянул детективу портсигар, и тот, ни секунды не колеблясь, взял одну из сигарет.

Делая вид, что ищет спички, Краг незаметно заменил сигарету Левиса на одну из тех, что лежали у него в кармане.

— Ну, а вы? — спросил детектив. — Что, сами не курите?

— Почему же, курю. Но только в очень затруднительных ситуациях. Сигареты меня успокаивают.

— Значит, сейчас ситуация простая, — улыбнулся Краг. — Что ж, вы правы. Ведь в затруднительных ситуациях исход неясен… — Многозначительно взглянув на дуло револьвера, он продолжал: — Конечно, с оружием в руках вы хозяин положения. Простите, у вас нет спичек?

Американец улыбнулся и протянул детективу коробок.

Краг чиркнул спичкой, прикурил и сделал несколько глубоких затяжек. К потолку поднялись расплывающиеся в воздухе сизые кольца.

— Вы правы, — сказал Краг, — сигарета действительно успокаивает.

— А как вам табак? — спросил американец.

— Отличный, — кивнул Краг. — Но у него… какой-то странный привкус… А все же превосходный табак…

— «Медина», — пояснил мистер Левис. — Я признаю только эти сигареты. Эту марку курит и принц Уэльский.

— Вы с его высочеством большие знатоки… Но что такое…? Ничего не понимаю… — Краг приложил руку ко лбу. — Странно… в глазах потемнело…

Поднявшись со стула он ухватился за край стола, пошатнулся…

Мистер Левис молча наблюдал за ним; в уголках его губ затаилась усмешка.

— Ничего, такое иногда бывает, — сказал он наконец. — Это у вас с непривычки.

Краг уставился на американца остекленевшими глазами.

— Вы отравили… сигарета отравлена… я умираю… — пробормотал он, запинаясь.

Детектив медленно опустился в кресло. Выпавшая из его пальцев сигарета лежала на ковре.

«Доктор» поднялся со стула. Глядя на безжизненное тело Крага, он проговорил, словно размышляя вслух:

— В ближайшие двадцать четыре часа господин сыщик не проснется. Чтобы добраться до Копенгагена, времени вполне достаточно.

«Теперь понятно, куда вы направляетесь», мысленно улыбнулся Асбьерн Краг.

Детектив сидел, уронив голову на грудь. Даже приоткрыв глаза, он видел только ноги своего противника. Но и этого было достаточно, чтобы верно оценить ситуацию.

«Доктор» тем временем надевал плащ.

Под окнами вновь раздались призывные гудки автомобиля. Левис, видимо, торопился. Он положил револьвер на стол, наклонился, поднял с пола небольшую сумочку и принялся рыться в ней.

Крагу достаточно было доли секунды, чтобы охватить взглядом всю комнату. Револьвер Левиса по-прежнему лежал на столе.

Осторожно протянув руку, Краг завладел оружием. Теперь он был хозяином положения. Он медленно поднялся на ноги.

Услышав шорох, Левис резко повернулся. Из глотки его вырвалось проклятье. Перед ним стоял Асбьёрн Краг с револьвером в руке.

— Не двигаться, — приказал детектив. — Один ваш шаг, — и я стреляю.

Краг чувствовал, что действительно выстрелит, если его противник сдвинется с места. Да тот и сам прекрасно понимал, что Краг шутить не намерен. Не в силах вымолвить ни слова, американец смотрел на детектива широко раскрытыми глазами.

— Не двигаться, — повторил Краг.

— Какой же я болван, — пробормотал «доктор», еле ворочая языком; похоже, он лишь сейчас сообразил, что его перехитрили.

— Полагаю, вы должны признать, что теперь я диктую условия, — сказал Краг.

К Левису возвращалось присущее ему хладнокровие. Он понимал, что в данной ситуации ему надо выиграть время.

— Но объясните мне, — проговорил он, — каким образом вам удалось так быстро очнуться? Ведь я вас усыпил…

— Все очень просто, — сказал Краг. — Дело в том, что я вовсе и не засыпал.

— Но вы же курили сигарету…

Краг улыбнулся, вытаскивая из кармана сигарету Левиса.

— А прикурил я свою собственную, вот эту. — Он указал на ковер. — Просто ловкость рук… Я, знаете ли, предпочитаю курить свои собственные. Правда, вкусы у меня не столь аристократические…

«Доктор» сокрушенно покачал головой.

— Мне следовало уделить вам больше внимания. Никогда не прощу себе этой оплошности.

— Как бы то ни было, теперь вы в моей власти, — сказал Краг.

— Что вы собираетесь со мной делать? — спросил Левис.

— Сейчас узнаете, — ответил Краг. — Я скажу вам это на ухо.

Держа американца под прицелом, он сделал шаг вперед и нанес противнику сокрушительный удар в челюсть.

«Доктор» рухнул как подкошенный.

С улицы донесся автомобильный гудок, жалобный, словно крик о помощи.

Асбьёрн Краг склонился над поверженным врагом. Американец лежал, уткнувшись лицом в ковер. Но детектив знал, что через несколько минут Левис очнется.

Краг быстро прошел в «багажную" комнату, где запасся кожаными ремнями; этими ремнями он крепко-накрепко связал американца, предварительно стащив с него плащ.

Плащ плененного афериста Краг надел на себя. Позаимствовал и его широкополую шляпу. В этом наряде детектива вполне можно было принять за Харри Левиса, — ведь они были примерно одного роста.

Револьвер «доктора» он сунул в карман.

Прежде чем покинуть комнату, он открыл окно и выглянул на улицу. Внизу стоял большой автомобиль. Шофер уже завел мотор и, видимо, ждал лишь мистера Левиса.

Краг закрыл окно и подошел к зеркалу. Несколько секунд он изучал свое отражение. Затем, надвинув на глаза шляпу, вышел в коридор.

Из зала доносились звуки вальса. Дверь в зал была открыта, и Краг увидел датчанку Стеллу, танцевавшую с очередным кавалером. Воспользовавшись черным ходом, он прошел в курительную комнату, где в последний раз видел своего друга Бреде, мирно беседовавшего с «доктором».

В курительной, склонившись над диваном, стояли фру Персивалина и одна из горничных. На диване, вытянувшись во весь рост, лежал детектив Бреде.

Едва переступив порог, Краг услышал громкий голос хозяйки:

— Я вовсе не думаю, что он пьян!

— И вы совершенно правы, — сказал Краг. — Он прикрыл за собой дверь и подошел к дивану. — Как это произошло?

Не дожидаясь ответа, он склонился над другом, приложив ухо к левой стороне его груди. Сердце, хотя и слабо, но билось.

— Наконец-то вы появились! — всплеснув руками, воскликнула хозяйка. — Я так долго вас искала… Вы знаете этого человека?

— Он мой лучший друг, — ответил Краг. — Что с ним?..

— Я узнала о нем от того господина, что приехал из Лондона. Он подошел ко мне и сказал, что здесь лежит пьяный мужчина. Представляете, как я испугалась, когда вошла сюда и увидела его? Ведь какой бы получился скандал, если бы это вышло наружу и поползли бы слухи, что у меня здесь напиваются до бесчувствия. К тому же от него так… разило водкой…

— Его обрызгали спиртным, — сказал Краг. — Мой друг вообще не употребляет крепких напитков. Вы пытались привести его в чувство?

— Да, конечно. Но у меня ничего не вышло. И тогда я подумала, что он вовсе не пьяный. Ведь он не пьян, как вы считаете?

— Он такой же пьяный, как и мы с вами, — ответил детектив. — Его отравили. Вот в чем дело.

Хозяйка вздрогнула, глаза ее округлились.

— Но полагаю, это не смертельно, — успокоил ее Краг. — Я пришлю сюда врача. Только пусть он остается здесь, на диване. Никого сюда не впускайте и никому не говорите о том, что произошло.

Фру Персивалина энергично закивала.

Краг подвел хозяйку к двери, ведущей в зал, и чуть приоткрыл ее.

— Видите вон того высокого хмурого господина, что стоит у пианино?

— Да. Это один из тех, кого я не знаю.

— Он один из моих друзей. А теперь успокойтесь и слушайте меня внимательно. Сейчас вы подойдете к этому человеку и скажите ему, что я хочу с ним поговорить.

Несколько минут спустя высокий хмурый господин открыл дверь курительной комнаты. Увидев Крага, улыбнулся:

— Что, нашли наконец-то для меня работу?

Заметив лежавшего на диване Бреде, он вздрогнул, невольно отступил на шаг.

— Он просто спит, — сказал Краг. — Однако здесь кое-что произошло…

— Кое-что произошло? — переспросил молодой полицейский. — По-моему, здесь только то и происходит, что все отплясывают, как безумные.

— Что ж, пойдемте со мной, я найду вам более серьезное занятие.

Они вышли в коридор и подошли к двери 26-го номера, где лежал плененный «доктор».

— Стойте здесь, пока вас не сменят, — сказал Краг.

— Стоять здесь? И это все?

— Да.

— По-вашему, это серьезное занятие?

— За дверью находится опасный преступник. Он связан по рукам и ногам. Вы отвечаете за то, чтобы к нему никто не проник. Я могу на вам положиться?

— Да, конечно… Теперь понятно, в чем дело. А он тоже не должен отсюда выходить?

— Ему едва ли это удастся. Я надежно его связал. Он еще не очнулся. Но что бы он ни предпринял — начнет ли кричать, ругаться, все, что угодно, — не обращайте внимания. Главное — никого не впускайте. Вы меня поняли?

Молодой человек кивнул и занял свое место у двери.

Краг поднял воротник плаща, снова надвинул на глаза шляпу и быстро спустился по лестнице. Он был спокоен и самоуверен — вылитый «доктор».

— Наконец-то! — воскликнула фру Хаберманн, увидев его в дверях парадного. — Мы так долго ждали… У меня от волнения даже температура поднялась.

Краг молча уселся рядом с шофером.

Похоже все было оговорено заранее; каждый знал свою роль. Машина тут же сорвалась с места, и несколько секунд спустя они уже мчались по Родхюсгатан. Краг ожидал, что шофер где-нибудь остановится, чтобы подобрать остальных сообщников, но когда машина, не снижая скорости, помчалась в направлении Смоленсвейн, детектив решил, что настало время действовать.

Шофер вздрогнул, почувствовав у своего виска холодное дуло револьвера. И тотчас же услышал незнакомый голос:

— Направо!

Сидевшие в салоне дамы, отгороженные от шоферской кабины глухой перегородкой, понятия не имели о том, что происходит.

Машина резко вильнула в сторону; однако водитель, на мгновение потерявший контроль над управлением, в последний момент все же овладел собой.

— Осторожнее, — предупредил Краг. — Не забывайте о том, какой драгоценный груз вы везете… Направо!

— На сей раз в голосе его прозвучала угроза. — Имейте в виду: я не люблю повторять свои приказы.

Водитель украдкой взглянул на детектива. Однако промолчал. В следующее мгновение он резко крутанул рулевое колесо, — машина повернула направо.

— Куда мы едем?

— В надежное место, — ответил Краг, по-прежнему державший шофера под прицелом. — Видите следующую улицу?

— Да.

— Там повернете налево.

— Но мне ведь было приказано ехать в противоположную сторону…

— Кто это вам приказал?

— Высокий темноволосый господин.

— То есть мистер Левис. Вы, вероятно, не знали его имени?

— Нет, не знал. Знаю только, что он хорошо платит. Когда вы ко мне садились, я подумал, что это он и есть.

Они повернули налево. Однако шофер ехал уже не так быстро; создавалось впечатление, что он не очень-то охотно подчинялся приказам Крага и умышленно тянул время. Детектив же решил воспользоваться случаем и устроить небольшой допрос.

— Вы англичанин? — спросил он (они говорили по-английски).

— В Англии я несколько лет жил, — ответил шофер. — А вообще-то я швед. Два года работал таксистом в Гётеборге… Там он меня и нанял, этот темноволосый господин.

— А теперь направо, — сказал Краг.

— Ни разу здесь не ездил, — пробормотал шофер.

Машина уже подъезжала к Юнгсторгет, когда водитель вдруг понял, куда они направляются. Прямо перед ними высилось здание полицейского управления.

Они подъехали к лестнице; по ее широким ступеням сбежали двое полицейских.

— Стоп! — приказал Краг.

Машина остановилась. Фру Хаберманн открыла боковое окно.

— Доктор, где мы? Что это значит? — спросила она, высунув наружу голову. — Мы уже давно должны быть за пределами города.

Детектив проигнорировал ее вопросы. Подбежавшие к машине полицейские сразу же узнали Асбьёрна Крага. А увидев в его руке револьвер, тотчас сообразили, что дело нешуточное.

Краг распорядился, чтобы в первую очередь в «надежное место» препроводили шофера. Тот пытался протестовать, но это ему нисколько не помогло. Сопротивления, однако, он не оказывал, так что все прошло гладко.

Но тут дверца автомобиля распахнулась, и на тротуар выскочила фру Хаберманн, злющая, точно разъяренная фурия. Она поняла, что угодила в ловушку, и попыталась проскочить мимо Крага, стоявшего чуть поодаль. И все же тот ее перехватил. Спокойно, с мягкими интонациями в голосе Краг в нескольких словах обрисовал сложившуюся ситуацию.

— Моя драгоценная фру Хаберманн, игра окончена. Придется вам смириться с тем, что какое-то время вы будете моей гостьей.

Она вперилась в него испепеляющим взглядом.

— Вы лжец! Лжец и мошенник!

— Следовательно, самая подходящая для вас компания, — улыбнулся Краг.

— Но я не собираюсь мириться с подобным произволом. Я пойду в американское консульство. Это грубое насилие…

— Пока что у вас одна дорога — вверх по этим ступенькам, — дружелюбно возразил Краг. — Так что выбирайте: либо вы проделаете этот путь добровольно, не привлекая к себе внимания, — либо со скандалом. Видите, вокруг нас уже люди собираются.

У входа в полицейское управление действительно остановились несколько любопытных.

— Где доктор? — спросила фру Хаберманн.

— Он приедет чуть позже, — ответил Краг. — Я сам его сюда доставлю. Столь выдающаяся личность заслуживает особого внимания.

Он повернулся к полицейским.

— Пожалуйста, проводите эту даму.

Фру Хаберманн наконец-то поняла, что сопротивляться бессмысленно, и послушно последовала за полицейскими. Но глаза ее горели дикой ненавистью, — Крагу еще не доводилось видеть таких глаз.

Мисс Нелли все это время оставалась в машине. Бедняжка в испуге забилась в угол. Краг взял ее за руку.

— Вот мы с вами и встретились. Как видите, я сдержал свое слово.

Нелли Андерсон была явно обрадована этой неожиданной встречей.

— Где мы? — спросила она.

— Мы находимся в самом безопасном месте на свете, — улыбнулся Краг. — Иными словами, в полицейском участке.

Девушка всхлипнула, закрыв лицо руками.

— Успокойтесь, вам нечего бояться. — Детектив коснулся ее плеча. Во всяком случае нашим злоключениям пришел конец. Мы разберемся во всей этой истории. Каждый получит по заслугам. А вы… вы должны быть счастливы, что наконец-то вырвались из рук преступников.

— Я скоро вернусь, — сказал Краг полицейскому комиссару; тот вопросительно посматривал на детектива, с нетерпением ожидая объяснений.

Один из полицейских занял место за рулем, сменив арестованного шведа, и повез Крага обратно в пансион.

В заведении фру Хейг все еще танцевали, и конечно же, никто из пансионеров не ведал о событиях этого вечера. Хозяйка же благоразумно помалкивала.

Краг подошел к своему молодому коллеге, дежурившему в двери комнаты, где лежал связанный Левис.

— Он совсем не шумел, — кивнул на дверь полицейский. — Я его даже не слышал.

Краг не на шутку встревожился. Ведь по его расчетам, «доктор» уже должен был очнуться. Неужели хитроумный мошенник одурачил охранявшего его полицейского?.. Неужели вновь вырвался на свободу?-.

Краг распахнул дверь. В комнате по-прежнему горел свет. А на полу — почти в том же положении, в каком Краг его и оставил, — лежал связанный преступник. Казалось, он спал.

Краг подошел к нему и похлопал его по плечу. «Доктор» медленно открыл глаза и молча посмотрел на детектива.

Однако побеседовать с побежденным противником детективу не удалось, — в коридоре послышались чьи-то быстрые энергичные шаги.

Краг подбежал к двери и, чуть приоткрыв ее, увидел своих чикагских коллег, а также еще одного господина, судя по всему, их соотечественника. У одного из сыщиков голова была перевязана; впрочем, выглядел он довольно бодро. Краг крепко пожал ему руку.

— Я вижу, вы не очень пострадали… Ведь это не опасно? — Детектив кивком головы указал на марлевую повязку.

Американец в ответ лишь отмахнулся, — мол, о таких пустяках и говорить не стоит. Затем представил своего соотечественника, с любопытством поглядывавшего на Крага. Незнакомого господина звали мистер Селби, и он являлся полномочным представителем американского посольства.

— У нас там настоящий переполох, никто даже не думает ложиться спать, — улыбнулся дипломат. — Смею вас заверить, что посланник просто сгорает от нетерпения. Ждет не дождется…

— Чего именно? — спросил Краг.

— Результатов, разумеется, — удивился мистер Селби. — Что вы могли бы нам сообщить?

Детектив молча распахнул дверь и жестом пригласил американцев пройти в комнату.

— Извольте взглянуть. — Он указал на Харри Левиса. — Вот он, результат, перед вами.

Мистер Селби несколько секунд молча рассматривал лежавшего на полу человека. Затем с истинно американской невозмутимостью достал из кармана фотографию. Взглянув на нее, произнес.

— Это он.

— Вне всякого сомнения, — закивали чикагские сыщики.

И тут в зале снова заиграла музыка. Мистер Селби удивленно вскинул брови.

— Неужели тут танцуют? — спросил он. — При таких… обстоятельствах…

— Конечно, они танцуют, — сказал Краг. — И имеют на это полное право. Вам же предстоит заняться вашим знаменитым соотечественником, хитроумным мистером Левисом.

— Вы правы, — улыбнулся американец, — мистер Левис — выдающаяся личность… Мы весьма заинтересованы в том, чтобы побыстрее доставить его на родину, и рассчитываем на ваше содействие, мистер Краг. Надеюсь, вы не откажетесь нам помочь?

— При одном условии, — ответил детектив.

— Что же это за условие?

— Среди членов банды есть одна молодая особа, которой я сочувствую. Она участвовала в этой афере не по своей воле. Полагаю, ее следует освободить. Разумеется, после того, как она даст свидетельские показания.

— Если вы имеете в виду парализованную мисс Андерсон, — ответил американский дипломат, — то могу вас заверить, что мы вовсе не настаиваем на том, чтобы она предстала перед американским правосудием. Мы знаем, что мисс Андерсон была всего лишь орудием в руках преступников. Пусть даст исчерпывающие объяснения — и может считать себя свободной.

— Вероятно, — сказал Краг, — ее заставили играть роль больной, изображать парализованную. Якобы это несчастье — последствие железнодорожной катастрофы. Мошенники затеяли против «Вестерн Рэйлвей» судебный процесс, требуя, чтобы железнодорожная компания возместила мисс Андерсон ущерб. В Америке довольно часто выигрываются подобны процессы, и наши аферисты вполне могли рассчитывать на то, что и им это удалось бы, если бы они умерили свои аппетиты…

— Умерили бы аппетиты? — переспросил мистер Селби.

— План хитрецов состоял в следующем, — продолжал Краг. — Требовалось доказать, что у мисс Нелли был в Норвегии жених, который разорвал с ней отношения вследствие приключившегося с ней несчастья. Именно с этой целью было предпринято путешествие через Атлантику. Для того и устроили комедию с обручением. Но фру Хаберманн не знала о том, что железнодорожная компания отправила следом за ней двух сыщиков.

Краг повернулся к американским детективам.

— Господа, — сказал он с улыбкой, — поскольку преступники наконец-то арестованы, я предоставляю вам право довести это дело до конца. Полагаю, что теперь, когда история с парализованной мисс Андерсон получила свое разрешение, я могу покинуть сцену.