До рассвета оставалось уже немного.

Из комнаты на четырнадцатом этаже сквозь щелку между плотными портьерами во влажную темноту двора пробивалась слабая, едва заметная полоска света.

Маленькая настольная лампа под низким черным абажуром бросала яркий конус света на небольшой участок географической карты, разложенной на столе. Все кругом терялось в густом сумраке.

Два человека склонились над картой. Их лица были неразличимы, в полумраке мерцали лишь глаза: одни — узкие, косо поставленные, тусклые, непроницаемые; другие — большие, горящие, глубоко запавшие в черноту глазниц. Смутными контурами проступали фигуры этих людей.

Сидевший у стола человек, повидимому небольшого роста, коренастый и сильный, с выправкой военного, поднял голову и, не снимая пальца с точки в центре Атлантического океана, спросил:

— Точные координаты Саргассовой станции неизвестны?

— Нет, капитан.

— Я вас неоднократно просил, Крок, не называть меня так.

Крок выпрямился. Он был очень высокого роста, широкий в костях, с длинными руками.

— Простите, Матвей Петрович, — проговорил он глухим голосом. Я все забываю об этом.

— Ваша забывчивость может нам когда-нибудь очень дорого обойтись. Если вы для меня Крок, и только Крок, то и я для вас — запомните раз и навсегда — всего лишь якут, инженер, Матвей Петрович Ивашев.

Матвей Петрович говорил очень правильным русским языком, с твердыми, ясными окончаниями слов, с той правильностью, которая легче всего выдает иностранца.

— Слушаю, Матвей Петрович. Больше этого не будет.

Слегка поклонившись, Крок продолжал:

— Повторяю, координаты пока мне неизвестны. Я их узнáю лишь на месте. Думаю, что станция будет где-то здесь, в этом районе.

Он положил в ярко освещенный круг на карте широкую руку с длинными сильными пальцами и остро очиненным карандашом обвел небольшое пространство к востоку от Багамских островов.

— Ну, этого, конечно, мало. Как только точные координаты станут вам известны, сообщите их «Леди Макбет». Она укажет вам, когда следует пустить пояса. Ваши позывные — ИНА2, позывные «Леди Макбет» — ЭЦИТ.

— Слушаю, Матвей Петрович. Ей известно, что гидроплан должен будет взять меня?

— Конечно… (Кроку почудилась на лице Матвея Петровича тень любезной улыбки.) Мы не допустим, чтобы Анна Николаевна выплакала свои прелестные глазки по своему жениху…

Крок сдержанно поклонился, помолчал, потом нерешительно проговорил:

— Я хотел бы, Матвей Петрович, еще раз повторить наши условия: я обязан сообщить вам координаты первой длительной станции — и больше ничего. Вы, с своей стороны, должны были добиться немедленного освобождения Анны Николаевны. Надеюсь, что теперь, после того как я согласился на эти условия, она свободна?

— Я уверен в этом… Как только мы с вами договорились, я немедленно послал радиограмму. Что же касается наших условий, то мы ждем от вас только сообщения координат длительных остановок по всему пути следования судна.

Крок вздрогнул и торопливо, с тревогой в голосе сказал:;

— Как? По всему пути следования? Но ведь речь шла только о первой станции! И после первого же моего сообщения меня должен был взять гидроплан с «Леди Макбет». Я не понимаю, Матвей Петрович… Вы ставите теперь новые условия. Мы об этом не говорили.

— Ну, Крок, разве это так уж важно? Главный штаб внес это незначительное изменение, предусматривая различные случайности, которые могут помешать нам использовать ваше первое сообщение. Стоит ли из-за этого спорить? Единственным неприятным последствием для вас может явиться лишь небольшая отсрочка перехода на наше судно.

— Нет, нет, Матвей Петрович! — взволнованно возразил Крок. — Выходит, что я должен систематически информировать вас. Это не то… Это слишком.

— Какая разница, дорогой Крок, — пренебрежительно усмехнулся Матвей Петрович, — один раз или два, три раза? По существу, это ведь одно и то же. Впрочем, если это вас не устраивает, у меня есть еще время сообщить главному штабу о вашем отказе. Анна Николаевна, вероятно, с горьким недоумением примет свое возвращение в неуютную обстановку, которую она только что оставила.

Большими шагами Крок несколько раз прошелся по комнате, нервно потирая рукой свой бритый подбородок. Наконец он остановился у стола и хрипло сказал:

— Матвей Петрович, я не возражаю. Но я хочу быть уверенным. Вы должны мне дать слово дворянина… слово самурая, что с этого момента Анна Николаевна совершенно исключается из игры и что при всех обстоятельствах я буду снят с судна до его прибытия в конечный пункт.

— Крок! Вы можете не сомневаться, что ваши желания будут исполнены в точности. Даю вам слово! Кстати, Крок, когда судно должно закончить свой рейс? Вы понимаете, насколько нам необходимо это знать в связи с вашим вторым требованием?

Крок молчал, опустив голову. Полоска света упала на его высокий лоб; мелкие капельки пота сверкали на нем. Крок достал платок и вытер пот, тяжело дыша и продолжая молчать.

— Ну, — настаивал Матвей Петрович, не дождавшись ответа, — чего вы стесняетесь? Как мы сможем подготовить ваш переход на наш корабль, не зная, сколько времени в нашем распоряжении?

— Я не знаю, — глухо ответил Крок, не поднимая головы и опускаясь на стул по другую сторону стола.

— Этого не может быть! — резко возразил Матвей Петрович, ударив ладонью по карте. — Вы требуете от меня обязательств, не давая мне возможности выполнить их! Это нелогично. И, наконец, какая разница между информацией о координатах и информацией о сроке прибытия? Почему вы первую можете давать, а от второй отказываетесь? Типичная противоречивость широкой славянской души.

Матвей Петрович с досадой откинулся на спинку стула, перекинул ногу на ногу и забарабанил пальцами по столу.

— Перестаньте жеманничать и ломаться, Крок! — решительно продолжал он после минутного молчания. — Я должен знать срок. Если вы не скажете, то наше соглашение аннулируется. И не только соглашение — мы больше не будем заинтересованы в вашем благополучии. Не забывайте, что все ваши расписки старик Абросимов передал в наше распоряжение. И ваша записка ко мне тоже в надежной сохранности… Ну! — досадливо и с нетерпением закончил Матвей Петрович. — Срок! Срок! Стоит ли ссориться друзьям из-за такого пустяка!

Крок порывисто встал со стула, быстро прошёлся два раза по комнате и, резко остановившись у стола, запинаясь, произнес:

— Хорошо… Но я не уверен… Я слышал, что срок назначен на двадцать третье августа…

Словно от удара электрического тока, Матвей Петрович привскочил и тут же медленно опустился на стул. Коричнево-желтое лицо его окаменело, глаза спрятались под опушенными раскосыми веками.

— Вот как! — пробормотал он, видимо с трудом подавляя волнение. — Двадцать третье августа? Это… это очень интересно…

Помолчав, он продолжал уже спокойнее:

— Теперь все ясно, любезный Крок. Конечно, до двадцать третьего августа мы успеем снять вас с судна. «Леди Макбет» или другой наш корабль даст вам своевременно знать об этом…

И, словно забыв о присутствии Крока, устремив глаза в пространство, он медленно и раздумчиво повторил:

— Двадцать третьего августа… Что это? Случайность?.. Или им стало известно?..

Наконец Матвей Петрович встряхнулся, взял карандаш и, поиграв им, переменил разговор.

— Что вы думаете, Крок, делать, когда приедете к нам? Ведь вы будете богатым человеком… — И, сдержанно улыбнувшись, добавил: — Обладателем прекрасной жены… и не менее почтенного тестя.

— Не знаю еще, Матвей Петрович, — глухо и неохотно ответил Крок. — Может быть, уеду в Америку. Меня неоднократно приглашали туда на работу.

— О Крок! — обиженно сказал Матвей Петрович. — Если вы намерены продолжать работать, неужели вы думаете, что вас, талантливого инженера, специалиста по реактивным двигателям, недостаточно оценят в моей стране? Я надеюсь, когда вы поживете у нас, вы перемените свое мнение и свои намерения… Ну-с, а теперь вернемся к делу. — Матвей Петрович наклонился над картой и продолжал: — В следующем, самом удобном пункте — Гибралтаре — вас будет поджидать…

Внезапно, не закончив фразы, он поднял голову и прислушался. Встревоженный Крок повернул лицо к дверям и замер. В наступившей мертвой тишине донеслись отдаленные, чуть слышные шорох и движение.

Матвей Петрович мягко, неслышно, как кошка, вскочил со стула.

— Внимание! — прошептал он. — Все документы и бумаги о походе — на стол!

Он выхватил из бокового кармана редингота несколько тонких бумажек со строчками цифр, чертежами, рисунками и швырнул все это на стол. Потом, бросившись в один из углов комнаты, быстро, но тихо выдвинул из высокой шифоньерки ящик, сгреб в горсть все его содержимое и тоже бросил на стол.

Крок в это время дрожащими руками шарил в своих карманах, доставая оттуда бумажки. Его движения совсем не были похожи на быстрые, четкие, уверенные движения Матвея Петровича. Крок беспорядочно хлопал себя по карманам, выбрасывал из них на стол записки, тут же снова хватал их, пробегал глазами, некоторые клал опять в карман, чтобы через мгновение вновь выхватить и положить на стол.

— Вы уверены, что это… что это… к нам? — спросил он глухим, прерывающимся шопотом.

— Да! — коротко бросил Матвей Петрович и, нагнувшись, вытащил из-под кровати большой эмалированный таз.

В передней послышался короткий звонок. Крок пошатнулся и оперся рукой о стул. Даже сквозь полумрак комнаты можно было различить, как побледнело его лицо.

— Бросайте все эти бумаги в таз! — приказал Матвей Петрович.

Вялыми, непослушными руками Крок захватил бумаги со стола и побежал с ними к тазу. Несколько бумажек, трепеща и колыхаясь, упали на пол.

— Вы с ума сошли! — прошипел Матвей Петрович, подбирая бумажки. — Вы нас погубите!

Раздался второй, длительный и резкий звонок.

— Подожгите бумаги и скорее надевайте плащ!

Матвей Петрович, обнаруживая неожиданную силу, начал придвигать к дверям тяжелый книжный шкаф. Из передней послышался гулкий удар, другой и потом треск дерева. Спички ломались, вспыхивали и тухли в дрожащих руках Крока.

— Проклятие! — выругался Матвей Петрович. — Вы всегда будете таким трусом? Давайте спички! Наденьте плащ и — в окно! Живо!

Передняя наполнилась сдержанным шумом и топотом ног. Послышался повелительный голос:

— Ивашев, откройте! Мы знаем, что вы здесь!

В углу комнаты вспыхнуло яркое пламя и на мгновение осветило сутуловатую фигуру Крока, закутанную в черный широкий и длинный, до пят, плащ, и плотную, коренастую фигуру Матвея Петровича.

Матвей Петрович одним прыжком очутился у стола, потушил лампу и толкнул Крока к окну.

— Ваша жизнь теперь дороже моей, — прошептал он, вкладывая ему в руку шнур с петлей. — С вашей жизнью связан успех всего дела. Спасайтесь! Я их задержу здесь, сколько смогу, и последую за вами. Прыгайте и сейчас же дерните за петлю!

Он раздвинул тяжелые портьеры и открыл окно. В лицо пахнула влажная свежесть, мелкие брызги покрыли подоконник. Вдали, из черноты ночи, сквозь дождь и водяную пыль пробивались редкие, окруженные оранжевым ореолом огни окраинных улиц Ленинграда.

Дверь, удерживаемая тяжелым шкафом, уже трещала под натиском.

Крок стоял на подоконнике, переминаясь с ноги на ногу и судорожно вцепившись одной рукой в раму окна. Под ним чернела пропасть в четырнадцать этажей.

— Да прыгайте же, чорт вас возьми! — почти задохнувшись от ярости, прорычал Матвей Петрович и, рванув Крока за руку, изо всей силы толкнул его в тьму.

Со сдавленным криком Крок полетел вниз, и сейчас же что-то хлопнуло, как пробка, вылетающая из бутылки шампанского.

Матвей Петрович выглянул из окна, прислушался, довольно кивнул головой и повернулся к дверям. В слабом свете замирающего бумажного костра он заметил, как шкаф угрожающе качнулся под напором из передней. Поворошив на бегу бумажную кучку в тазу, Матвей Петрович кинулся к баррикаде.

В то же мгновенье мощный удар сорвал двери с петель и опрокинул высокий тяжелый шкаф. Грохот, треск, звон разбитых стекол заполнили комнату.

Через сорванную дверь по упавшему шкафу вбежали люди. Вспыхнувшие лампы осветили рассыпанные по полу книги и осколки стекла, среди которых неподвижно лежал на полу придавленный шкафом Матвей Петрович. Кровь из разбитой головы залила его лицо, руки были раскинуты.

— Ерофеев и Петров, освободите раненого! — послышалась команда. — Максимов! Вызвать медкарету! Коваленко, ко мне! Помогите тушить огонь! Сорвите портьеру!

Молодой командир, со знаками различия лейтенанта государственной безопасности, подбежал к тазу. Выхватив из рук Коваленко портьеру, он набросил ее на горевшие бумаги.

— Придержите портьеру, пока огонь совсем не потухнет, — обратился он к своему помощнику. — Не прижимайте бумаг, чтобы не испортить золу…

Лейтенант повернулся к раненому, который лежал уже на широком кожаном диване. Ерофеев и Петров смывали кровь с его головы. Через минуту послышался легкий стон. Матвей Петрович открыл глаза, и первое, что он увидел, был молодой командир, склонившийся над ним и пристально всматривавшийся в его лицо.

— Здравствуйте, капитан Маэда… Как вы себя чувствуете?

Матвей Петрович приподнял голову, быстро оглядел комнату и, закрыв глаза, откинулся на подушку.

— Я протестую… против этого дикого нападения… Требую немедленно доставить меня в консульство, — проговорил он слабым голосом.

— Квартира советского подданного инженера Ивашева, насколько мне известно, не пользуется правами экстерриториальности, — улыбнувшись, ответил лейтенант. — Вам следовало открыть двери и назвать себя, капитан. Может быть, мы сумели бы тогда сделать церемонию нашего знакомства менее болезненной.

Матвей Петрович ничего не ответил и продолжал неподвижно лежать с закрытыми глазами.

— Кажется, потерял сознание, — заметил Ерофеев.

В комнату вошел Максимов.

— Медкарета через десять минут прибудет, товарищ лейтенант, — доложил он.

— Отлично! Они его приведут в чувство, а пока сделайте ему первую перевязку. Потом займитесь обследованием этой комнаты. Ерофеев, Петров и Коваленко — остальными помещениями. Сергеев останется со мной. Все найденные бумаги — сюда, на стол. Делать все максимально быстро и внимательно!

Он повернулся к углу. Укрытый портьерой таз совершенно перестал дымить. Глаза лейтенанта внезапно остановились на шевелившихся от ветра портьерах другого окна. Он быстро бросился туда.

— Сергеев, это вы раскрыли окно?

— Нет, товарищ лейтенант. Оно, вероятно, было и раньше раскрыто.

Подбежав к окну, лейтенант резким движением раздвинул портьеры и выглянул наружу. Внизу, в плотной черноте, не видно было земли.

Лейтенант захлопнул, окно.

— Сергеев, лампу сюда!

Под ярким светом настольной лампы лейтенант через сильную лупу сантиметр за сантиметром внимательно изучал подоконник.

— Здесь кто-то стоял… совсем недавно… Дождь даже не успел смыть следа, — тихо проговорил лейтенант.

Перочинным ножом он осторожно снял с подоконника крохотную лепешку, черную и тонкую, не больше десятикопеечной монеты, и переложил ее на ладонь.

— Табак… зола… земля… — Понюхав и секунду подумав, добавил: — Из окурка, приставшего к каблуку или подошве.

— Ясно, товарищ лейтенант, — сказал Сергеев, светя лампой: — кто-то тут определенно стоял.

— Да, но кто именно? — задумчиво спросил лейтенант.

Он опять стал осматривать подоконник через лупу.

— Здесь стоял человек, — пристально всматриваясь в подоконник и все с большим убеждением в голосе, тихо говорил лейтенант, — здесь стоял человек очень высокого роста, с очень большими ногами… Но кто же он? И куда девался? Неужели по веревке спустился с четырнадцатого этажа? Это немыслимо!

Лейтенант опять раскрыл окно и через лупу начал рассматривать наружный карниз. Никаких следов, царапин, повреждений на нем не было.

— Сергеев, спуститесь с Максимовым и осмотрите двор внизу, под этим окном.

Лейтенант вынул записную книжку, вырвал листок, завернул в него тонкую спрессованную лепешку из земли и табака и положил пакетик в книжку. Покончив с этим, лейтенант принялся за таз. Сняв портьеру, он увидел под ней груду полуобгоревших бумаг, записок, книжек, фотоснимков. Лейтенант осторожно вынимал все уцелевшие пепельные листочки и, внимательно просматривая их, раскладывал на столе, на географической карте.

Кружок, очерченный карандашом восточнее Багамских островов в Саргассовом море, привлек его внимание. Задумавшись на минуту, он взял один из полуобгоревших листков. На нем видны были обрывки записей географических широт и долгот — градусы, минуты, секунды. Лейтенант углубился в изучение листка.

Внезапно он уронил его на стол, резко повернулся и вскочил. В следующее мгновение два тела, свившись в клубок, покатились на пол. Возле них, коротко звякнув, упал финский нож.

Еще через минуту капитан Маэда лежал со стянутыми за спиной руками.

Лейтенант позвал Ерофеева. Вдвоем они перенесли капитана на диван.

Возможно, что на этот раз хозяин квартиры действительно потерял сознание.

Вернулись Сергеев и Максимов. Они принесли большой черный плащ, застегнутый на многочисленные пуговицы. Множество тонких, упругих и длинных — от воротника до низа — прутьев образовали как бы внутренний каркас огромного зонтика. К нижним концам этих прутьев были прикреплены крепкие шелковые шнуры, которые сходились на внутреннем кольце, сделанном из широкого шелкового пояса.

— Где вы это нашли? — спросил лейтенант, с недоумением рассматривая странную находку.

— Как раз под этим окном, товарищ лейтенант, — ответил Сергеев. — Оно висело на дереве. Запуталось в ветвях.

— Теперь все понятно, — сказал лейтенант. — Это портативный парашют. С его помощью скрылся из этой комнаты второй, может быть самый опасный преступник.

С улицы донесся громкий вой сирены: пришла медкарета. Капитана Маэду в сопровождении Ерофеева и Коваленко отправили в тюремную больницу.

Лейтенант с оставшимися помощниками продолжали тщательный обыск.

Бой подходил к концу.

Каракатица теряла силы. Уцепившись двумя руками за тонкий выступ скалы, она пыталась остальными восемью обвить скользкое змеиное тело мурены. Обычно серая с зелеными полосками и пятнами окраска каракатицы, так хорошо скрывавшая ее на фоне покрытой водорослями скалы, теперь, в разгар битвы, от ярости и страха непрерывно менялась, и по телу пробегала дымка всех оттенков. Кольцо упругой кожи у основания рук растянулось, и из него выглядывал темнобурый попугайный клюв — большой, твердый, острый, способный пробить до мозга голову даже крупной рыбы. Два больших круглых глаза сверкали то розовым, то голубым, то серебристо-зеленым огнем. Как всегда на охоте за рыбами, каракатица пыталась подтянуть врага своими хватательными руками, усеянными бесчисленными присосками, к челюстям, чтобы прокусить ему череп. Но враг этот — большая двухметровая мурена — был слишком велик, ловок и силен. Ярко-желтая передняя часть рыбы — толстая и круглая — мелькала в неуловимо быстрых движениях, ее утиная пасть с бесчисленными острыми зубами рвала тело головоногого то с одной, то с другой стороны.

Старая, опытная каракатица, великан среди подобных ей, с честью выходившая до сих пор из многих сражений, впервые встретилась с таким неотразимым нападением. Она истощила уже почти весь запас чернильной жидкости, которой окрашивала вокруг себя воду до черноты. Она уже потеряла правый плавник и две руки, начисто отрезанные острыми зубами мурены. В этот критический момент она попробовала применить свое старое, испытанное средство в борьбе с длинномордыми рыбами. Взмахнув, как бичами, одновременно всеми шестью свободными руками, четырьмя короткими она обвила тело мурены, а две хватательные попыталась захлестнуть вокруг ее пасти. Но одна рука попала в пасть мурены и через мгновение бессильно повисла, извиваясь, как червяк. Другой рукой ей все же удалось сильно сжать страшные челюсти врага. Мурена яростно билась в этой петле. Ее длинное цилиндрическое тело свивалось в кольцо, потом разворачивалось, и темный хвост с ужасной силой бил по каракатице, прильнувшей к скале. Понадобилось всего три таких удара, чтобы оглушенная каракатица ослабила петлю на пасти мурены. Еще несколько ударов — и пасть открылась, затем сомкнулась; длинная рука отделилась от головы и, свертываясь и развертываясь, медленно пошла ко дну.

Каракатица отцепилась от скалы и, окутав себя чернильным облаком, попробовала спастись бегством. Это ей, однако, не удалось. Вероятно, слишком мало чернильной жидкости оставалось уже у нее в кармане, и облако поэтому получилось прозрачным.

Через минуту, когда оно растаяло, можно было видеть торопливое и яростное пиршество мурены.

Вдали, в зеленовато-синем сумраке, мелькнуло темное, длинное и гибкое, как хлыст, тело с острой, щучьей головой. Широкая пасть была полна крючковатых зубов, на конце челюсти торчали два громадных, похожих на клыки зуба. Сверкнуло серебристое брюхо.

Мурена заметила опасность лишь в последний момент. Едва успела она поднять кверху голову с раскрытой пастью, как ее толстая круглая шея почти скрылась в широкой пасти пришельца. Барракуда — страшилище антильских вод — словно молния, поразила мурену.

Извиваясь и свиваясь, как две стальные пружины, огромные рыбы клубком вращались, почти касаясь дна, вздымая тучи песка и ила. Во все стороны летели поднятые мощными струями воды шоколадные голотурии, похожие на огурцы с высокими мясистыми пупырышками; черные морские ежи, круглые, как хлебы, с растопыренными во все стороны длинными острыми иглами; Желтые, зеленые, ярко-красные морские звезды; офиуры с длинными, тонкими, как плети, лучами; разноцветные, покрытые слизью губки — «гигантские мокрицы» — по двадцать-тридцать сантиметров в длину. Расползались задом наперед раки; торопливо, бочком, убегали крабы на высоких, как ходули, ножках, высоко неся свои толстые, мощные клешни. Рыбы разноцветным дождем разлетались подальше от этого страшного места.

Барракуда не выпускала мурену из своих как будто окаменевших челюстей. Она все глубже погружала свои ужасные зубы в тело жертвы. Наконец, с силой встряхнув мурену, она вырвала из ее толстой шеи огромный кусок мяса и мгновенно проглотила его. Оставляя за собой широкую, расползающуюся полосу крови, мурена обратилась в бегство. Но с неуловимой стремительностью барракуда настигла и яростно принялась рвать свою добычу.

^*_*^*

Павлик шел вслед за зоологом, поднимаясь по крутому склону подводной горы. Ему все мерещились длинные острые зубы барракуды, ее широкая пасть, ее неподвижные круглые глаза, полные, казалось, холодной ярости. Он боязливо оглядывался по сторонам.

Его мягкие волосы, обычно гладко причесанные, с ровным боковым пробором, сейчас немного растрепались и слиплись от испарины. Большие серые глаза сделались круглыми. Тонкое, с острым подбородком лицо было бледно. Мелькавшие повсюду тени пугали его. Сгущенный зеленоватый сумрак расселин, гротов, провалов в нагромождении скал, колеблющиеся гирлянды водорослей, заросли морских лилий — отовсюду грозило неожиданным, страшным, беспощадным. Он едва волочил ноги. Его шаги поднимали со дна легкими серебристыми облачками белый коралловый песок. Он наступал на голотурии, мирно глотавшие ил, на морские звезды, медленно ползавшие по дну, на мраморно-белые мешковидные асцидии, лопавшиеся под его тяжелыми подошвами, на известковые трубочки червей, высунувших кверху свои красные жабры с удивительно тонким ветвистым узором кровеносной системы…

— Ну вот, — сказал выступавший впереди зоолог, — карьера мурены кончилась в два счета. Из зубов барракуды редко кому удается спастись.

— А нам она… ничего не могла бы сделать, Арсен Давидович… если бы мы не спрятались в расселину? — слегка заикаясь, спросил Павлик.

Зоолог усмехнулся и, по привычке, поднял руку, чтобы погладить свою великолепную ассирийскую бороду, покрытую ровными рядами мелких завитков. Но рука прошлась только по гладкой металлической груди скафандра.

— Будь хладнокровным! — ответил он. — Против наших скафандров бессильны зубы не только барракуды, но даже владыки подводных глубин — кашалота. И я затащил тебя в расселину не потому, что боялся: мне просто не хотелось мешать актерам на сцене. Но и самому Скворешне я не советовал бы встретиться при купанье, в одних трусах, с барракудой. Это, пожалуй, самая страшная рыба, самый дерзкий хищник антильских вод.

Зоолог вдруг остановился, опустился на колени и, пристально всматриваясь во что-то на дне, позвал:

— Павлик! Замечательное зрелище! Иди сюда скорее, бичó!

Голос его в крохотном радиоприемнике, спрятанном в шлеме Павлика, звучал весело и возбужденно. Сквозь прозрачный шлем Павлику видна была большая бритая голова в таком же шлеме, крупный нос, мохнатые черные брови и иссиня-черная блестящая борода, терявшаяся под воротником скафандра. Спереди шлема сверкал серебром рефлектора небольшой, но мощный, как маленькое солнце, круглый выпуклый фонарь. Металлический, цвета вороненой стали скафандр на спине и груди раздувался, делая маленького зоолога похожим на фантастического горбатого карлика. В этих горбах у него и у Павлика заключались небольшие, но огромной емкости электрические аккумуляторы, механизмы для движения, запасы кислорода. На гибком металлическом поясе висели кортик, еще один маленький переносный фонарь, топорик на длинной рукоятке, круглый сверток и что-то вроде длинного плоского патронташа. Справа у пояса висел квадратный плоский ящичек с ручкой и коротким дулом, как у браунинга. К ручке ящичка тянулся из спинного горба гибкий шнур. На левой руке в металлическую манжету скафандра под прозрачными кружочками были вделаны три самых необходимых для подводных путешествий прибора — часы, компас и глубомер.

Павлика поражала больше всего неожиданная гибкость этой металлической одежды. И теперь, когда зоолог без напряжения, легко и свободно, нагнулся, стал на колено, поднял руку и поманил ею Павлика, мальчик не смог удержаться, чтобы не потрогать металлическими пальцами свою металлическую грудь. Это было чудесно и восхитительно, это вызывало чувство безопасности и спокойствия. «Даже зубы кашалота бессильны против наших скафандров», повторил он слова зоолога и, уже совсем повеселевший, торопливо подошел к нему, слегка напрягаясь, чтобы преодолеть сопротивление воды.

Не спуская глаз с какого-то яркого пятна, медленно двигавшегося по дну, зоолог вытянул руку:

— Тихонько, Павлик! Не спугни их! Нагнись и смотри.

— Рак, Арсен Давидович! — сказал Павлик, присмотревшись. — Но почему он наполовину спрятался в какую-то раковину? И что это за цветок он несет на себе?

Несмотря на шестидесятиметровую глубину, Павлик прекрасно видел, что делается на дне и чем занят этот странный рак.

День над поверхностью океана, очевидно, был яркий, безоблачный. Время близилось к полудню. Тропическое солнце уже высоко поднялось. Его лучи с каждым часом пронизывали чистую, прозрачную воду все более вертикально и потому меньше отражались и глубже проникали в нее. Белоснежный коралловый песок, устилавший дно, как прекрасный рефлектор, возвращал воде доходивший до него солнечный свет.

— Этот цветок живой, — сказал зоолог. — Актиния — животное. Она — хищник, самый настоящий, отъявленный хищник. А под нею в раковине действительно рак, но не обычный, а рак-отшельник. Смотри, он совсем вылез из раковины. Видишь: собственная скорлупа покрывает лишь его грудь, голову и клешни. Вся остальная часть его тела мягкая и совершенно беззащитная. Поэтому рак всегда старается найти подходящую пустую раковину какого-нибудь моллюска, чтобы спрятать в ней свое длинное голое брюшко. И он всюду таскает эту раковину за собой, как домик, а при малейшей опасности скрывается в ней целиком.

— Смотрите, смотрите! — закричал Павлик. — Рак вылезает из своего домика! Какой он смешной! Одна клешня огромная, а другая маленькая!

Павлик залился веселым смехом. Зоолог тоже рассмеялся.

— Какая она красивая, эта актиния! — продолжал восхищаться Павлик. — Она похожа на астру. Правда, Арсен Давидович? Только у нее лепестки гораздо длиннее, извилистее и совсем фиолетовые… таких астр не бывает.

— Правда, правда, бичо. Только это не лепестки, а щупальцы. Живые, подвижные. Видишь, как они колышутся вокруг рта актинии, на вершине ее ствола? Да ты посмотри кругом: их тут масса, этих актиний, и самых разнообразных.

Павлик поднял голову. Действительно, все скалы и обломки камней были усеяны этими яркими, пышными подводными цветами. Высокие, до тридцати-сорока сантиметров, и низкие, почти плоские, то с длинными, развевающимися, как распущенные волосы, то с короткими, как будто подстриженными щупальцами, красные, зеленые, пурпурные, фиолетовые, желтые, со всеми оттенками и переходами этих красок, — они представляли живой, неправдоподобно яркий цветник.

Кругом шныряли или медлительно и важно плыли рыбы необыкновенных, самых фантастических и неожиданных форм. Несколько небольших губанов на всем ходу внезапно, как по сигналу, остановились над прозрачным шлемом зоолога. Красноватые бока рыб по всей длине, от вытянутой головы до широкого закругленного хвоста, были расписаны густо-синими полосами, длинный спинной плавник с острыми, колючими лучами пестрел разнообразными красками. Чуть пошевеливая хвостом и плавниками, медлительно раскрывая и закрывая свои толстые, как будто припухшие губы, губаны словно о чем-то советовались, потом опустились ниже и повисли неподвижно со всех сторон вокруг шлема зоолога. Казалось, они внимательно рассматривали и изучали это странное, необычное в подводном мире существо, лениво обмениваясь мнениями по поводу него.

Павлик не знал, на что раньше смотреть, чем больше восхищаться. Он сделал невольное движение руками. В один миг губаны разлетелись и затерялись в небольшой стайке своих родственников, которые усердно отдирали ракушки от соседней скалы и задумчиво перетирали их своими тупыми, плоскими зубами.

Медленно проплыла прозрачная, как будто вылитая из чистейшего стекла, розовато-фиолетовая медуза. Ее студенистое колокольчатое тело по нижнему краю было окаймлено нежной бахромой, а из середины его спускались, развеваясь, как пучок разноцветных шнурков, длинные щупальцы. Медуза плавно неслась, непрерывно сжимая и раздувая края своего колокола.

Возле одного из этих нежных созданий мелькнула маленькая серебристая рыбка — и вмиг картина изменилась. Щупальцы прилипли к спине рыбки, рыбка замерла, словно парализованная; стрекательные нити, выброшенные из щупалец, вонзились в ее тело, впущенный яд моментально оглушил ее. Щупальцы сжались, подтянулись под колокол, ко рту медузы, и в следующее мгновение Павлик видел уже сквозь ее прозрачное тело темные очертания перевариваемой рыбки; целиком она не поместилась в желудке медузы, и хвост торчал еще через рот наружу.

— Бичо, смотри, что делает рак-отшельник!

Павлик оглянулся. Рак совсем вылез из своей завитой, как рожок, раковины. Сгибая и разгибая голое розовое брюшко, он подполз к другой такой же раковине, но побольше, сунул в нее клешню и вытащил несколько песчинок.

— Что он делает? — спросил Павлик.

— Сам поймешь сейчас, бичо. Мне тоже в первый раз удается видеть эту операцию не на картинках, а в натуре, собственными глазами.

Рак-отшельник вновь исследовал клешней внутренность раковины и, видимо, остался доволен. Он вполз брюшком вперед в раковину и посидел в ней немного, словно устраиваясь там. Потом он вылез и подполз к прежнему своему жилищу. Красавица-актиния, с невысоким цилиндрическим стволом, окрашенным в темнокрасный цвет с чернильными полосами и пятнами, стояла свежая, роскошная, то сжимаясь, то разжимаясь и далеко распустив вокруг себя свои длинные фиолетовые, с красноватыми концами щупальцы. Щупальцы играли, шевелились, извиваясь, окружая вершину ствола букетом гибких цветистых змеек. Две маленькие рыбки, не то в веселой игре, не то в погоне друг за другом, мелькнули серебристыми каплями, задев щупальцы актинии. В одно мгновение обе рыбки оказались опутанными клубком щупальцев — беспомощные, не в силах даже шевельнуть хвостом. В следующий момент клубок с добычей исчез в широко раскрывшемся на вершине ствола, в центре венца щупальцев, ротовом отверстии. Еще момент — и над актинией вновь распустился очаровательный цветок с красивыми, нежными, слабыми на вид лепестками.

Пораженный этой невиданной охотой, этим коварством, прикрытым красотой и изяществом, Павлик, с разгоревшимися глазами, машинально повторял:

— Вот здорово! Какая красивая злючка! Какая злючка красивая!

Зоолог сделал попытку пожать металлическими плечами.

— Не злая, бичо, и не добрая. Она просто живет и борется за жизнь. А к капусте и к кондитерскому печенью ее никто не приучал.

В это время к актинии подполз рак и, приподнявшись на лапках, начал клешней ощупывать края ее плоской круглой подошвы, которой актиния прикрепилась к раковине. Потом он ловко и с большим знанием дела при помощи своих острых ножек начал отделять подошву актинии от раковины. Он немало потрудился, прежде чем актиния, которая никак не протестовала против действий своего сожителя, очутилась в его обеих клешнях, высоко приподнятая над дном. Рак медленно полз к новому жилищу, бережно неся свою красавицу. Приблизившись к раковине, он поставил на нее актинию, крепко придавил ее подошву к изогнутой поверхности и долго придерживал ее клешнями в таком положении. Павлик следил за этим переездом на новую квартиру, затаив дыхание, боясь пошевельнуться. Минут через десять, когда рак отнял клешни, великолепная актиния прочно стояла на новом месте во всей красе, распустив вокруг себя свои гибкие нежные щупальцы.

^*_*^*

Становилось все светлее. Прямые лучи солнца легко пронизывали воды Саргассова моря, прозрачнейшего во всем мировом океане. Подъем шел довольно круто, но хорошо отрегулированные воздушные мешки делали почти нечувствительным вес скафандров и людей. Воздуха в мешках оставалось как раз столько, чтобы было достаточно упора для ходьбы по дну и для преодоления сопротивления воды. Двигаться было легко, неутомительно.

— Что же это такое, Арсен Давидович? — спросил Павлик зоолога, как только, оставив рака-отшельника с его актинией справлять новоселье, они двинулись дальше вверх по склону подводной горы. — Зачем этому раку его актиния? Неужели он так любит цветы?

Зоолог взял Павлика под руку и пошел рядом с ним.

— Дело не в цветах, Павлик. Это — симбиоз. Сим-би-оз… Совместная жизнь животных или растений, принадлежащих иногда к совершенно различным классам. Целью симбиоза часто является защита, помощь при добывании пищи и разные другие услуги — следовательно, сотрудничество в борьбе за существование. Каждый из товарищей помогает другому некоторыми своими способностями, которых этот другой лишен.

— Чем же помогает актинии рак? Она ведь и сама умеет так ловко охотиться.

— Это верно. Но актиния почти неспособна самостоятельно передвигаться. Между тем, чтобы лучше питаться, надо двигаться и искать пищу. Нехорошо всегда оставаться на месте и ждать, когда добыча сама к тебе придет. На спине же рака, постоянно находящегося в движении, актиния идет навстречу добыче, ищет ее.

— Оседлала, значит, рака и разъезжает себе! Хитро придумала!

— Не так хитро, как это тебе кажется, бичо. Ты ведь видел: не она цеплялась за рака, а тот сам чуть не силой перетащил ее на свой новый домик. Это он ищет себе актинию, а иногда и двух-трех. Он даже вступает иногда в бой с другими раками, чтобы добыть себе подругу.

— Какую же пользу она ему приносит?

— Во-первых, она его укрывает собой от врагов. У рака их немало. А если на нем не одна, а две-три сожительницы, то его под ними почти совсем не видно, и он может считать себя в достаточной безопасности. Во-вторых, у актинии, разъезжающей на раке, охота большей частью настолько удачна, что и ему почти всегда перепадает кое-что со стола его подруги.

— А правда, Арсен Давидович, как это у них здорово получается! Настоящие товарищи! У всех животных только борьба и война, и только у рака с актинией дружба.

— Да нет же, Павлик! Симбиоз совсем уж не так редко встречается в животном и растительном мире. Я мог бы привести тебе много примеров, иногда просто неожиданных и удивительных…

Внезапно зоолог остановился, выпустил руку Павлика и, отбежав в сторону, поднял что-то со дна. Павлик увидел, что ученый рассматривает большую черную, замысловато завитую раковину, засунув металлический палец между ее створками.

— Какая тяжелая… — бормотал зоолог. — Словно кусочек железа… Как странно…

— Что это, Арсен Давидович?

— Павлик! — воскликнул вдруг зоолог, с усилием раскрывая створки и пристально разглядывая заключенное между ними студенистое тело. — Павлик, это новый вид класса пластинчатожаберных. Совершенно неизвестный в науке. Нет, Павлик! — задыхаясь от восторга, продолжал зоолог. — Это не новый вид, нет, нет! Павлик, душа моя! Это новый класс! Да, да! Новый класс! У этого пластинчатожаберного есть голова! Ты понимаешь? Это уже не Lammelibranchiata. Это теперь будет новый класс: Lammelibranchiata cephala Lordkipanidze.

Зоолог уже успел сделать здесь, на дне Саргассова моря, немало таких открытий, которые могли взволновать и гораздо менее впечатлительного ученого, но до сих пор он не мог еще привыкнуть к сюрпризам, которыми так щедро дарил его океан. Однако, дав своё имя новому классу мягкотелых, он сейчас же начал с недоумением осматривать дно вокруг себя.

— Что же это значит? Положительно странно… — бормотал он. — Очень странно… Куда же они девались?

Ничего не понимая, Павлик машинально кружил вместе с зоологом среди множества раковин, иглокожих, асцидий, усеявших грунт, то шаря глазами по дну, то недоумевающе взглядывая на своего ученого друга. Наконец он спросил:

— Да что вы ищете, Арсен Давидович? Мы здесь скоро передавим все придонное население.

— Как! — выпрямился зоолог во весь свой небольшой рост. — Неужели ты не обратил внимания? Ведь я не нахожу здесь больше ни одного экземпляра этого удивительного моллюска! Что я буду делать с единственным экземпляром, который я держу в руках? Кто мне поверит, что это законный представитель нового класса? К тому же, он еще вялый, дохлый какой-то. И я предвижу, что все отнесутся к нему как к случайному уродству. Что же мне теперь делать? Продолжать здесь поиски нельзя — мы опоздаем…

Зоолог сел на небольшую скалу и растерянно смотрел на свою драгоценную уникальную раковину. Павлик тоже был очень огорчен — не столько научно-методическими затруднениями ученого, сколько его убитым видом.

— Знаете что, Арсен Давидович? — воскликнул он вдруг. — Давайте заметим это место, а потом вернемся сюда со Скворешней, Маратом, Цоем и будем искать организованно. Право!

— Великолепно! — воспрянул духом зоолог. — Ты совершенно прав. Мы еще поищем! И тому, кто найдет второй экземпляр этого моллюска, я подарю все, что он пожелает. А теперь за работу! Воздвигнем памятник месту сему. А моллюска этого спрячь в сумку — моя уже переполнена. Когда вернемся домой, дадим его Цою для описания и анализа.

Нагромоздив высокую кучу камней и заметив окружающие ее скалы, они двинулись дальше.

Зоолог задумчиво проговорил:

— Как много нового и необычного! Как много неожиданного приходится мне встречать здесь, в этих недоступных людям глубинах! Ты должен быть благодарен, Павлик, своей судьбе, которая дала тебе возможность участвовать в этой первой в истории научной глубоководной экспедиции. С помощью этих чудесных скафандров и ты вместе с нами ознакомишься со всеми тайнами, скрытыми в неизвестных глубинах океана. Я помню, когда советские летчики и полярники впервые сели на Северном полюсе, наши ребята горько жаловались, что вот, мол, для них уже не осталось на карте земного шара никаких «белых пятен», что все уже стало известно и им, советским ребятам, открывать ничего не придется. А о таком гигантском, можно сказать, сплошном «белом пятне», как глубины Мирового океана, забыли! Об океане, который занимает почти три четверти земной поверхности! О его таинственных, полных чудес глубинах — забыли! Но не надолго… Нет, не надолго! Мы первые ласточки здесь. За нами сюда пойдут теперь сотни и тысячи исследователей, и опять первыми среди них будут наши, советские, потому что только в наших, советских скафандрах можно опускаться сюда и работать…

Несколько минут они шли молча среди снующих вокруг рыб, каждый задумавшись о чем-то своем. Наконец Павлик, подняв голову, спросил:

— Арсен Давидович! Вы это серьезно сказали? Насчет кашалота. Неужели и он не смог бы раскусить наши скафандры? Вы, наверное, шутили?

— Нисколько не шутил, Павлик. Ведь в наших скафандрах мы можем опускаться на самые большие океанские глубины. На тысячу, пять тысяч, даже десять тысяч метров! А это будет посильнее и пострашнее, чем челюсти кашалота.

— Ну что вы, Арсен Давидович! Смеетесь? — недоверчиво посмотрел Павлик на зоолога. — Там же ведь только вода! Мягкая… А кашалот! Ого! Он так стиснет зубами! Вы же сами говорили мне, что зубы у него вот какие! — Павлик развел руки почти на полметра. — В такой пасти скафандр лопнет, как орех…

Зоолог искоса посмотрел на Павлика и усмехнулся.

— Ты, бичо, не разводи руки так далеко. Хватит и четверти метра. И то достаточно страшно. А вода… да, она мягкая… А знаешь ли ты, сколько весит кубический метр воды?

— Знаю, — уверенно ответил Павлик: — одну тонну.

— Ну вот. А столб воды высотою в десять метров над площадью в один квадратный метр весит десять тонн, или, как говорят, давление такого столба равно десяти тоннам, а над каждым квадратным сантиметром — одному килограмму. Это давление равно давлению всего столба воздуха, или атмосферы, над площадью земной поверхности в один квадратный метр или квадратный сантиметр. Поэтому говорят еще, что давление десятиметрового столба воды равно давлению одной атмосферы.

— Да, я это знаю, Арсен Давидович. Это огромная тяжесть, но мы ее не чувствуем, потому что внутри нашего тела находится воздух под таким же давлением.

— Отлично. Тогда тебе нетрудно будет понять, что чем глубже мы опустимся под воду, тем больше она будет давить на нас. На глубине ста метров давление этой, как ты говоришь, мягкой воды будет равно ста тоннам на каждый квадратный метр площади, или десяти атмосферам. Поверхность человеческого тела, в среднем, равняется двадцати тысячам квадратных сантиметров, и давление воды на этой глубине на все тело человека достигает почти двухсот тонн; на глубине пяти тысяч метров оно уже равно десяти тысячам тонн. Ты понимаешь? Это такое давление, под которым не только человек, но и железный пустотелый цилиндр сплющится. В нашем же скафандре человек останется цел и невредим.

— Значит, скафандр из стали? — спросил Павлик.

— Если бы он был из стали, то нужно было бы сделать его из таких толстых пластин, что человек в таком тяжелом скафандре даже на глубине пятисот метров не мог бы и шагу сделать по дну. В таких бронированных скафандрах водолазы до сих пор работают на глубинах до восьмисот метров, и их передвигают по дну с места на место при помощи лебедок и на цепях. Да и работа там какая! Рукава и штаны толстые — ни согнуть, ни разогнуть руку или ногу. Из рукавов торчат клещи, ломик, топор, которыми управляет изнутри рука водолаза. Много ли так наработаешь!

Павлик опять, как раньше, легко поднял руку, потрогал металлические краги на ноге и весело сказал:

— А наши скафандры просто прелесть! Легкие, удобные. А из чего же они сделаны? Не из стали, значит?

— Нет, не из стали, а из замечательно легкого сверхтвердого сплава, который недавно изобрели советские металлурги. Несмотря на то, что наши скафандры сделаны из очень тонких листов этого сплава, они способны выдерживать колоссальное давление на глубинах до десяти тысяч метров. Этому, правда, помогает и очень остроумный подвижной каркас скафандра, его, так сказать, скелет из того же материала. Кроме того, наши молодцы-химики придумали способ делать небольшие пластины из этого сплава гибкими. Такие пластины вставили в скафандр в местах сгибов на плечах, локтях, пояснице, коленях, ступнях, пальцах рук.

— И не только это, Арсен Давидович! — с восхищением сказал Павлик. — А как мы быстро носимся под водой! Как настоящие рыбы! Даже скорее — как птицы! И телефон, и свет, и оружие. И даже горячий шоколад! — Павлик рассмеялся. — Хотите закусить? Пожалуйста! Бульон, какао. Можете водичкой запить.

— Одним словом, каждый сам себе ресторан, — улыбнулся зоолог.

— Походный ресторан! Кафе на колесах, то есть на ногах. До чего додумались! Как же это все получается, Арсен Давидович? Я еще не успел рассмотреть хорошенько внутреннее устройство скафандра… Ой, что там?

Павлик вдруг побледнел и прижался к зоологу. Ученый быстро оглянулся.

— Где? Да это же просто пучок водорослей. Экий же ты трусишка! Нельзя же так, Павлик, голову терять. Прежде чем испугаться — всмотрись хоть чуточку… Ну, а насчет скафандра дело очень просто, бичо. В заднем ранце, на спине, — несколько маленьких аккумуляторов с большим запасом электричества. Там же патроны с запасом жидкого кислорода на сорок восемь часов; поглотители углекислоты, влаги и других вредных продуктов дыхания; крохотный, но мощный моторчик для винта, который дает нам движение. А в переднем, нагрудном ранце — термосы с водой, с горячим бульоном или какао. От термосов идут ко рту гибкие трубки с твердыми наконечниками; рядом с термосами — небольшая радиотелефонная станция, при помощи которой можно связаться и разговаривать одновременно с несколькими другими такими же станциями на расстоянии до двухсот километров. В шлеме около ушей расположены наушники, а внизу, у подбородка, — микрофон. На шлеме против лба водолаза — мощный электрический фонарь, луч которого прорезает воду на семьдесят пять метров вперед. И всеми этими приборами и механизмами ты управля ешь с помощью разных кнопок, рычажков и маховичков, которые находятся на щитке управления в твоем патронташе на поясе. Но все это ты должен и без этой лекции знать, иначе ты не мог бы сейчас бродить со мной тут, под водой.

— Ну да! Я, конечно, уже знаю это. Я хотел только узнать, как все это действует. Как, например, собирается в аккумуляторах так много электричества? Как действуют наши боевые электрические перчатки? Чем стреляют наши ультразвуковые пистолеты?

— А! Вот тебе чего надо, бичо! Это вопросы посерьезнее, — ответил зоолог. — Но, к сожалению, их придется отложить. Видишь, мы уже у коралловых рифов. Скоро придем к Скворешне.

Впереди, сквозь стеклянную прозелень вод, начали проступать, как опушка леса, смутные очертания кустиков и мелких деревьев: низкорослых, безлистых, из одних стволов и ветвей, скрюченных и узловатых, то толстых, со вздутиями, точно кактусы, то тонких и прямых, как ивовые прутья.

— Впрочем, — продолжал зоолог, — очень возможно, что Скворешня уже кончил здесь работу и перешел на другое место. Надо узнать.

Он нажал едва заметный выступ на патронташе. Передняя стенка откинулась вниз и повисла на петлях, обнаружив внутри патронташа ряд кнопок с выпуклыми цифрами на них и рычажков над дужками с делениями.

На ходу зоолог сдвинул одну из кнопок немного вниз, закрепил ее на новом месте и нажал.

Зоолог прислушался и остановился. На лице его возрастало недоумение, смешанное с беспокойством.

— Настройся на Скворешню, — обратился он к Павлику. — Нажми кнопку номер двенадцать. Ничего не понимаю… Что там происходит?

Павлик поспешно открыл свой патронташ и настроил радиоприемник еще на одну станцию. Под его шлем ворвался свистящий шум прерывистого дыхания, перемешанного с потоком хриплых ругательств, криков, разговора из невозможной смеси украинских и русских слов:

— Отдай!.. Отдай, чортова скотина!.. А, трясця тебе… Советского добра захотела?.. Меня не потягнешь… Нет, брат… Не выйдет!

Потом — как дровосек на рубке леса:

— Ах-х-х! Вот тебе! Ах-х-х!

Потом отчаянный крик:

— Тпру-у-у! Стой! Стой! Куда понесла, гадюка!

Зоолог не выдержал.

— Скворёшня! Что случилось? — громко, с тревогой в голосе закричал он. — С кем вы деретесь?

— Лорд! — послышался в шлемах зоолога и Павлика задыхающийся голос. — Скорее ко мне! А то эта тварь… шланг разорвет. Спешите, спешите!.. Ах-х-х! Ах-х-х! Вот живучая скотина!..

— Мы бежим к вам! — закричал зоолог. — Держитесь!

Он побежал вперед, к опушке коралловых зарослей.

— За мной, Павлик! Режь воду плечом! Плечом вперед! Не отставай! Винт не стоит запускать, уже недалеко.

Бежать было, однако, довольно трудно. Вода сопротивлялась, мягко пружинила. Все же через минуту зоолог и Павлик ворвались в чащу. Как ни был Павлик озабочен и даже испуган, но на мгновение он застыл в немом восхищении. То, что издали, из зеленой густой тьмы, казалось похожим на голый скрюченный кустарник, вблизи, на свету, оказалось сказочно пышным садом. Все стволы и ветви без листьев были сплошь покрыты живыми цветами, звездочками с вытянутыми, как язычки, лепестками всех красок и тончайших оттенков — от нежно-розового до кроваво-красного, от прозрачно-голубого, как дымка, до эмалево-синего и от желто-оранжевого, как золото, до густо-зеленого, как изумруд. Это были кораллы — то маленькие, тоненькие, извивающиеся веточки, прилепившиеся на боках скалы, то обширные колонии из миллионов крошечных животных-цветков, покрывших своими тельцами мощные отмершие массы предшествующих поколений. И крупные пестрые чашечки цветов у подошвы этих колоний были тоже кораллы, и даже пестрый мох между ними состоял из миллионов и миллиардов крошечных живых цветков.

Сад жил и укрывал в себе — в своих расселинах, тоннелях, гротах, больших и крохотных пещерах, в сплетениях своих стволов и ветвей — большую кипучую жизнь. Тучи блестящих, словно отлитых из пестрого, разноцветного металла рыб носились, как тропические птицы, в коралловой чаще. Красивые прозрачные рачки лазили по веткам. Бесчисленные красные, желтые, оранжевые морские звезды медленно передвигались по дну, по скалам, по коралловым стволам, подтягиваясь присосками своих мясистых ножек-лучей к ближайшим предметам.

Разноцветные офиуры, родственники морских звезд, с длинными, тонкими, гибкими, как плети, лучами почти кувыркались на коралловом мху в поисках добычи. Черные морские ежи с рассеянными по всему круглому телу голубыми пятнышками ползали повсюду. Полчища самых разнообразных ракушек и морских улиток местами сплошь устилали дно и коралловый мох. Яркие пучочки и ажурные веточки жабер трубчатых червей выглядывали из их тонких трубочек. Мириады крохотных разноцветных и блестящих рачков, червяков, морских паучков, улиток ползали, прыгали, выбегали и вновь прятались в мельчайших щелях, ямках и трещинах, среди цветистой роскоши.

Застыв на месте, Павлик смотрел широко раскрытыми глазами на эту феерию, на эту бесшумно кипящую жизнь. Но совсем близко от него, при первом его грубом вторжении, вся эта жизнь мгновенно замерла, скрылась, исчезла. Закрылись коралловые цветы, втянулись внутрь их лепестки, попрятались в глубине чащи крохотные рыбки, червяки, паучки. Серая, бесцветная, мертвая пустыня окружала Павлика.

Он поднял голову и над собой, у отвесной скалы, увидел стаю крупных рыб. Это были скарусы — рыбы-попугаи. Красота и гармония их расцветки могли привести в восторг самого строгого ценителя живописи. Природа, казалось, использовала все цвета, все оттенки и переходы, какие только можно было найти на ее богатой, неисчерпаемой палитре красок. Красота самых ярких тропических птиц потускнела бы перед красками этих морских попугаев.

Рыбы-попугаи висели головами вниз, тихо шевеля серовато-фиолетовыми, в нежных красноватых пятнах хвостами, окаймленными белой полосой. Они старательно объедали маленькими толстогубыми ртами нежные коралловые веточки на скале. Порою одни из них с наполненным ртом долго и рассеянно, как жвачку, прожевывали пищу. Немного выше Павлик заметил трех крупных рыб-попугаев, окруженных небольшой стайкой мелких синеполосатых губанов. Павлик сразу не понял, что делают эти губаны вокруг смирно висевших в воде огромных по сравнению с ними скарусов. Ему показалось сначала, что губаны вцепились в них со всех сторон и хотят разорвать на части. Но, приглядевшись, Павлик неожиданно громко рассмеялся.

— Парикмахерская! Рыбья парикмахерская! — вскричал он, не в силах удержаться от смеха.

Округлые головы попугаев, их щеки и жаберные крышки с плотно сидящими крупными яйцевидными чешуями были покрыты слоем белой коралловой пыли. Казалось, что толстые, расфранченные, разодетые в пух и прах баре отдали в распоряжение услужливых парикмахеров свои откормленные, густо напудренные морды. Губаны нежно и осторожно снимали эту коралловую пыль со щек и жабер попугаев, своих богатых родственников, и, очевидно, с наслаждением поедали ее.

В смех и возгласы Павлика, в непрекращающийся поток украинско-русской брани и возмущенных криков Скворешии под шлем Павлика ворвался голос зоолога:

— Чему смеешься, бичо?

И через минуту молчания послышался его тревожный оклик:

— Павлик! Павлик! Где ты? Куда ты девался?

Павлик оглянулся. Он был один. Успокоенная его неподвижностью, вновь расцвела и закипела вокруг него жизнь. Сколько времени он простоял здесь, зачарованный и окаменевший, в этом великолепном, непередаваемой красоты саду? Минуту или час? Где Арсен Давидович? Как найти его теперь в этой чаще? Как выбраться отсюда?

— Арсен Давидович! — дрожащим голосом послал он робкий призыв в зеленое безграничное пространство вокруг себя. — Арсен Давидович!

— Говори, Павлик! — послышался ответ. — Говори, говори! Я слушаю! Где ты? Отстрой Скворешню. Он мешает.

— Я среди кораллов. Я отстал от вас, Арсен Давидович… Только на минутку… Я не знаю, куда итти…

У него скривились губы, и он неожиданно всхлипнул.

— Бичо, ты только не пугайся! Стой хладнокровно, не сходи с места. Я недалеко: мы, наверно, только минут пять как разошлись, не больше. Посмотри вокруг себя, Павлик. Я шел через кораллы напролом. Посмотри, не видно ли моих следов: сломанных веток, кустов… Осмотрись внимательно, бичо.

— Да нет… Арсен Давидович, — дрожащим голосом говорил Павлик, беспомощно оглядываясь вокруг. — Они все одинаковы, ветки и кусты. Они все, как изломанные… ни… ничего не видно… Арсен… Арсен Давидович!..

Последние слова Павлик произнес почти шопотом, прерывающимся голосом; положение казалось безвыходным и далеко не соответствовало размерам мужества Павлика.

— Ну, и это не страшно, бичо. Не трусь, голубчик! Стой на месте и никуда не ходи. Я сбегаю к Скворешне, помогу ему, а потом — к тебе. Через пятнадцать-двадцать минут я вернусь.

— Хорошо, Арсен Давидович…

— Ты только стой неподвижно, и. никто тебя не тронет. На всякий случай надень перчатки.

У Павлика сжалось сердце от этих слов.

— Хорошо, Арсен Давидович… на…надену…

— Помни, как обращаться с ними. Включи ток. Лучше всего, обнимай врага обеими руками, обеими ладонями, плотно… Я уже бегу к Скворешне, говорю с тобой на ходу и буду говорить, чтобы тебе не было скучно одному. Если увидишь что-нибудь подозрительное, скажи мне.

Пока зоолог продолжал разговорами развлекать Павлика, мальчик снял сверток с пояса и с трудом не сгибающимися от страха пальцами развернул его. В руках у него оказались две белые резиновые перчатки не совсем обычного вида: каждая состояла из трех пальцев — для большого, указательного и одного общего для трех остальных. На вздутой ладони была видна выпуклая металлическая пластинка, а широкие длинные раструбы должны были далеко заходить за кисти рук. Павлик натянул перчатки на руки и пристегнул раструбы особыми кнопками к рукавам скафандра.

«Обнимай врага обеими ладонями», повторил он про себя.

Он оглянулся вокруг. Он готов был заплакать от страха. Какие враги? Кто они? Это, должно быть, что-то ужасное… Барракуда… Акула… Кто еще тут бывает? Барракуда… Акула… Обнять акулу…

Почти не слушая зоолога, Павлик с замирающим сердцем следил за каждой тенью, появлявшейся вдали, в зеленом сумраке.

Проплывали то в одиночку, то целыми стадами разноцветные нежно пульсирующие медузы. Мелькали рыбы, сверкая яркими красками. Проносились огромными стаями маленькие крылоногие моллюски с широкими плавниками и почти совершенно прозрачными, тонкими и нежными, как хрящ, раковинами. Креветки — изящные и тонкие морские рачки — стремительно охотились за ними и исчезали вместе с ними. Вдали мелькнула голубая искорка, скакнула вверх, упала вниз, встретилась с красной, синей, зеленой… Уже их сотни, тысячи, этих разноцветных, как драгоценные камни, скачущих вверх и вниз, во все стороны искорок. Вот уже все вокруг исполосовано, исчерчено миллионами и миллиардами сверкающих и горящих нитей и точек. Как будто густой дождь из крошечных пурпурных, сапфировых, изумрудных, золотых искр вихрем носится кругом. Это был танец сафирин, крохотных рачков из отряда веслоногих.

Раскрыв рот от восхищения, забыв и страх и одиночество, Павлик смотрел кругом, ослепленный чудесным зрелищем, машинально отвечая иногда на вопросы зоолога.

Внезапно из песка на дне возле ног Павлика взвилось огромное четырехугольное существо, бархатисто-черное, плоское, как железный лист. В одном его углу видна была большая раскрытая пасть, над ней, на бугорке, два сверкающих глаза. Два других угла волнообразно и быстро, как крылья, изгибались. С четвертого угла свисал тонкий, как хлыст, хвост с торчащим кверху длинным острым шипом. Это был скат. Он на лету поймал проплывшую слишком близко от его убежища на дне рыбу, проглотил ее и упал на дно. Там он быстро в несколько приемов взметнул тучу песку, и, когда она осела, скат исчез под ним.

Павлик этого уже не видел. Появление двухметрового чудовища было так неожиданно, что, подняв руки, в смертельном испуге, он кинулся в сторону, к высокой, как скала, отмершей колонне кораллов.

Едва лишь он успел отскочить, как что-то огромное, длинное, заостренное спереди взметнулось из-за большого соседнего куста и бросилось на него со стремительностью артиллерийского снаряда. Павлик почувствовал страшный удар в грудь, под его протянутой рукой пронеслась ужасная пасть, полная зубов, и огромные холодные глаза. Мелькнула мысль: «Обнять…»

Руки сомкнулись вокруг какого-то скользкого толстого бревна. Павлик почувствовал еще более сильный, потрясающий удар, затем все исчезло, провалилось в тьму…

— Швыдче, швыдче, товарищ Лорд! Я держу ее за хвост, чтоб ее черти держали! Силы мои кончаются, будь она проклята!

— Скворешня! Что это такое?

Зоолог выбежал из чащи водорослей. Он увидел необычайную картину. На открытой поляне, в ярком зеленоватом свете, возле нескольких машин, работавших под прозрачными, как будто из стекла сделанными колпаками, стояла гигантская фигура человека в металлическом скафандре и огромном шлеме. Изогнувшись в виде огромного, мощного лука, он одной рукой держал петлю из толстого гибкого кабеля, соединявшего два колпака с работающими машинами. В петлю вцепилась зубами небольшая, двухметровая акула, которую человек держал рукой за тонкую часть тела, у самого хвоста. Рыло акулы далеко выступало над широкой пастью, ее темносерая жесткая шкура была похожа на напильник, большие круглые глаза, тупые, бессмысленные, горели белесовато-розовым огнем бешенства… Зоолог сейчас же узнал сельдевую акулу, баснословная прожорливость которой приводила в изумление еще древних наблюдателей. Обычную пищу этой акулы составляют сельди, когда они тучами поднимаются из глубин и идут к берегам для нереста. Но она преследует и других рыб, каких только в состоянии одолеть.

Своей знаменитой родственнице, прославленной разбойнице морей и океанов — обыкновенной акуле, или мокою, — сельдевая акула уступает лишь по размерам и силе.

Акула, которую гигант с невероятным напряжением сил держал за хвост, извивалась, сгибалась и разгибалась, но не выпускала из пасти захваченного ею кабеля.

Ноги Скворешни по щиколотку ушли в песок. Красное от усилий лицо было покрыто потом. Акула с бешенством дергала кабель во все стороны, но не в состоянии была вырвать его из рук гиганта.

Выхватив из ножен кортик, зоолог бросился к акуле.

— Перчатки, перчатки, Лорд! — завопил Скворешня, мотаясь вслед за бешеными движениями акулы. — Кортиком ничего не сделаете!

Зоолог остановился. В одно мгновение перчатки были натянуты на руки, кнопки застегнуты, и в следующий момент две ладони слегка сжали акулу с обоих боков. От удара электрического тока акула вздрогнула, судорожно свилась почти в кольцо, затем с неимоверной силой распрямилась, отбросив Скворешню и зоолога, как котят, в разные стороны. Потом она разжала пасть и, вздрагивая, опустилась на дно.

Зоолог сейчас же вскочил на ноги, но Скворешня поднимался с грунта медленно, с усилием.

— Как это произошло, Скворешня?

— Фу-у-у… Дайте отдышаться… Если бы вы опоздали на две-три минуты, плохо было бы… машинам. Эта сумасшедшая рыбина с голоду приняла кабель за что-то съедобное и вцепилась в него. Понимаете, Арсен Давидович, что было бы с агрегатами, если бы она вырвала кабель из-под колпаков?! Давление ворвавшейся воды уничтожило бы эти нежные машины. Я сделал из кабеля петлю в том месте, где она его схватила, и пружинил, принимая на свою руку все удары акулы. Сначала я эту скаженную скотину бил по морде, по глазам; она только мотала головой, но кабель не выпускала и страшно дергала его, работая хвостом. Тогда я поймал другой рукой хвост. Ну и силища!

— Почему же вы не пустили в ход свои перчатки?

— Да потому, что боялся выпустить из рук кабель. Чорт ее знает, что она наделала бы в этот момент! А где же Павлик? Я слышал ваш разговор. Он где-то отстал от вас?

Зоолог забеспокоился.

— Ах, батюшки! — вскричал он. — Я совсем забыл о нем. Павлик! Павлик! Что же ты молчишь? Павлик!..

Он с тревогой посмотрел на Скворешню.

— Вы тоже не слышите ответа?

Гигант заволновался. Как всегда в такие минуты, Скворешня немедленно обращался к дикой смеси украинских и русских слов, которую он называл «ридной мовой». Многие обстоятельства приняли участие в формировании этой «мовы» и убеждении Скворешни в том, что это его родной язык: и Воронежский район, в одном из полуукраинских, полуобрусевших сел которого он родился, и воспитание в русской школе-десятилетке, и большая любовь к русской литературе, особенно к русским поэтам, которая жила в нем одновременно со страстной любовью к Шевченко, Коцюбинскому, и, наконец, служба в Красном флоте: сначала в надводном, а потом, и до сих пор, в подводном.

— Ни, ничого не чую, — сказал он, громко сопя, и с нескрываемым раздражением добавил: — Де ж вы хлопчика загубылы, товарищ Лорд?

— Он отстал в коралловой чаще, когда я спешил к вам, Скворешня… Павлик! Павлик! Отвечай же!.. Он молчит… С ним что-то случилось, — сказал зоолог. — Бежим, Скворешня!

— Треба було к нему возвращаться, а не ко мне бежать. Чорты б мене не схопылы, колы б еще десять минут лишку далы. Запускайте винт, а я зараз за вами.

Он открыл патронташ на поясе и нажал одну из многочисленных кнопок на длинном щитке управления. Послышался голос:

— Говорит старший лейтенант Богров. Что скажете, Скворешня?

Скворешня, по привычке, выпрямился, подтянулся и сказал:

— Спешу доложить: находящийся на борту корабля мальчик Павлик, направляясь вместе с товарищем Лордкипанидзе к месту работы на пункте номер шесть Коралловой отмели, отстал в пути от товарища Лордкипанидзе, затерялся в коралловых зарослях и перестал отвечать на вызовы. Товарищ Лордкипанидзе, спешивший по моему вызову ко мне на помощь по случаю нападения на кабель и на меня акулы, сейчас находится здесь. Прошу разрешения отправиться на поиски мальчика, а также прислать мне смену на пункт.

— Хорошо, Скворешня, — послышался торопливый ответ. — Немедленно отправляйтесь на поиски. Смену пришлю, не дожидайтесь ее.

— Есть, товарищ старший лейтенант!

Он схватил лежавшую на грунте небольшую лопатку и быстро закидал кабель песком. В это время зоолог открыл щиток управления на поясе и нажал кнопку. Из нижней части горба на спине выдвинулся толстый стержень, раскрылся, как цветок, и превратился в небольшой винт. Одновременно развернулись металлические краги на ногах и превратились в плоскости горизонтального и вертикального рулей. Зоолог передвинул рычажок, винт быстро завертелся, и ученый, полулежа и сомкнув ноги, понесся вперед, рассекая шлемом воду и ступнями ног управляя рулями. Через минуту, как огромная торпеда, мимо него пронесся Скворешня. Как ни был озабочен и расстроен зоолог, он не мог удержаться от невольного возгласа восхищения при виде стремительно несущейся вперед мощной фигуры Скворешни.

— Какое прекрасное изобретение Крепина! — прошептал он.

— Что вы сказали?

— Так, ничего… — смутился зоолог.

Ему казалось непростительным думать сейчас о чем-либо другом, кроме Павлика.

— Скорее, Лорд! Скорее!

Зоолог поровнялся со Скворешней. Передвинув еще на несколько делений рычажки и увеличив этим число оборотов винта, они уже в совершенно горизонтальном положении понеслись еще быстрее.

Рыбы в испуге едва успевали бросаться в сторону от этих странных, необычайных для подводного мира созданий. Небольшая каракатица на мгновение замешкалась и сейчас же расплющилась о плечо зоолога. Выпустив густое чернильное облако, распустив в предсмертной агонии свои десять рук, она опустилась на дно, кружась в образовавшемся позади зоолога водовороте. Несколько длинных извивающихся угрей потоком воды были притянуты к скафандру Скворешни. Испуганно вертя змеиными головами с красноватыми глазками, они соскользнули к его ногам и там были разрезаны на несколько частей острыми краями рулей. Мелькнула небольшая акула, бросилась было наперерез этим необыкновенным существам, но сейчас же, изогнувшись дугой, взмыла вверх, к светлым водам поверхности.

Опустив на винты предохранительные решетки, зоолог и Скворешня, как два тяжелых снаряда, ворвались в заросли гигантских саргассовых водорослей, которые тянулись со дна до поверхности. Неглубоко проникавшие в грунт корни водорослей, служившие не для питания растения, а только для его прикрепления к дну, легко отрывались под напором скафандров. Наполненные воздухом пузырьки, сидевшие, как виноградинки, на золотистых стволах и у основания листьев, непрерывно лопались, воздух из них вырывался, и вода, казалось, кипела на всем пути стремительного бега людей.

Кончились водоросли. За открытой поляной начиналась коралловая чаща.

— Где же его тут искать? — обратился к зоологу Скворешня.

— С той стороны.

Умерив скорость, они сделали несколько зигзагов по окраине коралловых зарослей, напряженно всматриваясь в густое сплетение ярких, переполненных жизнью кустов и веток. Павлика не было видно. Они опустились ниже, пронеслись над чащей, почти задевая вершины, срывая со скал нежные цветущие коралловые веточки, пузырчатые гирлянды водорослей.

— Павлик! Павлик! Где ты?

— Отвечай, бичо! Мы здесь.

Вдруг Скворешня сделал резкий поворот вокруг самого себя, нырнул вниз головой к подножию высокой коралловой колонны и вскрикнул:

— Вот он! Лежит! Сюда, Лорд! Сюда! Какой ужас! Смотрите, с кем ему пришлось сражаться!

Пораженный зоолог, дав винту задний ход, упал на дно и несколько мгновений стоял неподвижно.

— Меч-рыба! — вскричал он наконец, бросаясь на колени перед лежавшим на песке Павликом.

Огромная, не менее трех метров в длину, рыба с стройным и мощным телом, с высоким серповидным спинным плавником и таким же изящно вырезанным хвостом придавила Павлика всей своей тяжестью, наполовину закрыв его.

Шероховатая кожа ее на спине была ярко окрашена в странную смесь красного и голубого цвета, но на всем остальном теле господствовал синий цвет самых разнообразных оттенков: брюхо было синевато-белого цвета с красивым серебристым блеском, плавники — серо-синие, хвост — сине-черный, и даже круглые крупные глаза — темносиние.

У нее, как и у большинства рыб, темные и светлые краски были расположены строго закономерно и целесообразно: при взгляде сверху трудно было различить темную спину, сливающуюся с цветом воды; при взгляде снизу в идущем сверху свете как бы растворялось светлое брюхо рыбы. Но самым замечательным у нее был меч — длинный, плоский, острый. Этот меч был продолжением верхней челюсти рыбы и тянулся не менее чем на семьдесят пять сантиметров впереди нее, представляя собою грозное оружие. Меч огромной рыбы, сразивший Павлика, почти целиком ушел в скрытую водорослями расселину коралловой колонны, возвышавшейся над местом, где разыгралась эта подводная драма.

— Неужели она убила его? — проговорил дрожащим голосом зоолог, всматриваясь в бледное лицо Павлика, в его плотно закрытые глаза.

— Нет, он жив, Лорд! — твердым голосом сказал Скворешня, поднимаясь с колен. — Меч-рыба могла бы его убить, только разрушив скафандр. Этого, как видите, не случилось, — скафандр совершенно цел. Хай живе наш хлопчик! Зато и пришил же он ее! На месте! Як з пушки.

Руки Павлика с натянутыми на них перчатками были судорожно обвиты вокруг круглого тела рыбы, пониже её спинного плавника.

Скворешня осторожно развел руки мальчика в стороны.

— Приподнимите рыбу, — сказал зоолог, — я вытащу из-под нее Павлика.

Это было быстро сделано. Зоолог со всех сторон внимательно обследовал скафандр мальчика и не нашел никаких повреждений. Лишь плоский продолговатый ящичек, похожий на браунинг и висевший на правом боку, был сорван с пояса и держался на одном шнуре.

Зоолог, еще раз пристально всмотревшись в бледное, безжизненное лицо Павлика, теперь увидел, что тонкая, нежная кожа на его правом виске чуть заметно пульсировала.

— Он жив, Скворешня! Он жив!

— А я вам что сказал? — с радостной улыбкой ответил гигант, не сводя глаз с лица мальчика.

Зоолог быстро открыл щиток управления на поясе мальчика и нажал одну из кнопок.

— Небольшая добавочная порция кислорода, — проговорил он, — поможет ему скорее притти в себя. Вот и щеки порозовели. Отлично!.. Павлик! Павлик! Ты слышишь меня, бичо? Отвечай! Отвечай мне!

Глаза мальчика открылись. Одно мгновение он смотрел на зоолога ничего не понимающим взором, потом внезапный страх перекосил его лицо, но сейчас же, увидев склонившегося над ним улыбающегося Скворешню, он ответил ему слабой улыбкой.

— Ну вот, все в порядке, — продолжал зоолог. — Теперь немножко какао из термоса, и будет совсем хорошо.

Он нажал в патронташе мальчика другую кнопку, и тотчас в шлеме Павлика из-под воротника поднялась черная изогнутая трубка и закругленным концом остановилась как раз у его губ.

— Выпей, выпей, бичо, — ласково проговорил зоолог, — тебе станет лучше.

Павлик взял трубку в рот и несколько раз глотнул. Случайно взглянув при этом в сторону от себя, он вдруг увидел чудовищную тушу меч-рыбы и, резко приподнявшись, застыл в ужасе. Скворешня рассмеялся и положил ему руку на плечо.

— Ну-ну, не трусь, Павлик! Ты теперь герой! Смотри, какую ты рыбину один убил! Молодец хлопчик!

— Я даже не успел ее рассмотреть, — с бледной улыбкой слабым голосом ответил Павлик, — Она так неожиданно бросилась на меня…

— Ну, теперь домой, скорей домой, Скворешня, — заторопил зоолог.

— Есть домой, товарищ Лорд! — весело откликнулся Скворешня.

Через минуту под спинными ранцами зоолога и Скворешни уже вращались винты. На огромных руках гиганта, как в колыбели, уютно устроился Павлик. Стремительно рассекая воду, все трое понеслись вниз, в темные глубины океана.

^*_*^*

На глубине шестисот пятидесяти метров луч прожектора казался огромным ярко-голубым тоннелем, высверленным в плотной, непроницаемой бархатно-черной тьме. Его далекий конец ослепительно сиял, словно капля расплавленного металла, между тем как ближайший походил на широкий раструб, который постепенно разъедала и поглощала окружающая тьма.

Зоолог и Скворешня с Павликом на руках плыли на двух десятых полного хода вдоль светового тоннеля, держась несколько в стороне от него. Слабый голубой отблеск ложился на их лица и металлические скафандры. В самом тоннеле, как на прозрачном серебристом экране, извивались силуэты рыб. Они внезапно возникали на нем из тьмы, играли, как будто опьяненные потоками необычайного света, или подолгу, как зачарованные, неподвижно висели; потом исчезали столь же внезапно, как будто растаяв.

Зоолог отвернул голову от луча прожектора, и ему показалось, что он видит со всех сторон вокруг себя странное, усеянное необычными звездами черное небо, чуть светлевшее вверху, над спиной.

Эти звезды — голубые, красные, зеленые, серебристые — летали во всех направлениях, то вспыхивая, то потухая, то в одиночку, отдельными лампочками, то свиваясь в сверкающие кольца, сплетаясь в жемчужные диадемы или растягиваясь разноцветными мигающими гирляндами.

И в луче прожектора, и в сияющих вокруг точках, пятнах и линиях зоолог узнавал или угадывал известных ему животных — случайную добычу глубоководных драг, тралов и сетей, редких гостей морских биологических и зоологических станций, лабораторий. Но чаще всего он становился втупик, впервые наблюдая множество странных созданий, никому еще не известных.

Сколько еще неожиданного таят в себе эти безграничные глубины океана! Что значат самые хитроумные способы лова для сильных, быстрых и ловких обитателей глубин? Кого приносят на поверхность эти жалкие орудия слепой охоты, кроме самых медлительных или самых слабых существ, населяющих эти таинственные, полные загадок толщи океана!

Все, с чем зоолог успел уже ознакомиться за короткий срок работы на чудесном корабле, показало ему, насколько ограничены, скудны и случайны сведения, которыми располагала до сих пор наука о море, его жизни и о жизни в нем. Только теперь, с появлением этого корабля, океанография, физика и химия моря, его биология начнут выходить из состояния младенчества. Грудь зоолога расширялась от восторга при мысли, что именно он — первый, кто свободно и непосредственно изучает море и его жизнь в настоящей, естественной обстановке.

Огромная тень, напоминавшая силуэт гигантского кашалота, показалась во мраке, едва вырисовываясь на фоне слабого отраженного света, распространявшегося вокруг прожектора,

— Ну, вот мы и дома, — сказал через некоторое время зоолог. — Вызываю подлодку.

Все расстояние, отделявшее место сражения Павлика с меч-рыбой до подводной лодки, десять километров, зоолог и Скворешня проделали всего лишь в десять минут.

Они приблизились к подводной лодке со стороны ее правого борта, из середины которого с убийственной силой бил луч прожектора мощностью в двенадцать миллиардов свечей. Световой тоннель был здесь как будто наполнен расплавленным до ослепительной белизны металлом. Луч был чист и пустынен. Ни одно живое существо не могло выдержать яркости этого света на расстоянии до ста метров от прожектора. Те же, которые случайно попадали в его луч, моментально ослеплялись и, надолго парализованные, беспомощно падали на дно.

Обменявшись по радиотелефону несколькими словами с центральным постом подводной лодки, зоолог и Скворешня медленно подплыли под самый прожектор. От гофрированного борта подводного корабля отвалилась и горизонтально легла, держась на петлях и тросах, ровная металлическая площадка, открытая спереди и огороженная перилами с боков. Одновременно позади площадки раздвинулся борт и открылась кубическая камера, наполненная зеленоватой водой и желтым светом нескольких электрических ламп. Остановив и убрав винт, Скворешня первый вступил на площадку и, держа на руках Павлика, вошел в водяную камеру. Следом за ним вошел зоолог и, уже внутри, справа от выходного отверстия нажал четырехугольную, сиявшую красным светом кнопку. Площадка поднялась и закрыла вход в подлодку. Толстые металлические двери сдвинулись и прижались друг к другу краями с такой силой, что с трудом можно было различить линию их схождения. Вода начала быстро убывать. Обнажились металлические стены. У незаметного теперь выхода на наружной стене виднелся ряд кнопок с головками, сверкавшими разноцветными огнями. На противоположной стене было видно несколько вделанных в нее приборов с циферблатами, стрелками, градуированными стеклянными трубками.

Через десять-пятнадцать секунд на полу камеры не было и капли воды. Зоолог и Скворешня продолжали неподвижно стоять.

— Какое давление, Лорд? — нетерпеливо спросил Скворешня.

Зоолог подошел к приборам и посмотрел на одну из стрелок.

— Уже восемнадцать атмосфер, — ответил он. — Сейчас давление воздуха сделается нормальным, и можно будет раздеться.

Переминаясь с ноги на ногу, он смотрел не отрываясь на приборы, потом открыл патронташ на поясе и нажал одну из кнопок. Тотчас же присосы, державшие шлем на воротнике скафандра, втянули в себя воздух, и зоолог быстро снял шлем с головы.

Вслед за тем он вынул из патронташа медную иглу на длинном тонком шнуре и, нажав крохотную кнопку на рукоятке иглы, провел её острым концом по ложбинке на средней линии скафандра — сверху вниз, затем по обеим ногам до ступни и, наконец, кругом талии. Скафандр раскрылся по всем этим линиям, и зоолог начал постепенно освобождаться из отдельных частей своей металлической одежды. Ту же операцию проделал Скворешня над Павликом.

В это время во внутренней стене раздвинулись двери, и в камеру вбежал молодой сухощавый и смуглый краснофлотец в белой форменке и черных брюках. Смоляно-черные волосы на его голове были гладко расчесаны, с ровным белым пробором на боку, но на темени вызывающе торчала непокорная жесткая прядь.

— Что с Павликом? — крикнул он, бросаясь к Скворешне.

— Ничего, Марат Моисеевич, ничего! — весело отвечал Павлик, вырываясь из рук Скворешни и подбегая к молодому краснофлотцу.

— Ну, ну, ничего… — вмешался зоолог. — Раздевай его скорей, Марат, и неси в госпитальный отсек, я сейчас же осмотрю его.

В камеру торопливо вошел молодой человек в белом кителе — коренастый, черноволосый, с темножелтым, монгольского типа лицом. Его узкие, косо поставленные глаза с тревогой осматривали раздевавшихся водолазов.

— Цой! Цой! — радостно встретил его Павлик, не давая ему вымолвить слова. — Я принес тебе интересного моллюска! Я здоров, и ничего особенного! Арсен Давидович говорит, что это новый моллюск. Только он больной какой-то. Арсен Давидович хочет, чтобы ты его исследовал.

— Батюшки! — рассмеялся Цой, показывая два ряда великолепных зубов. — Сразу с три короба наговорил! Значит, здоров! Ну, идем сначала в ремонт, герой!

Все пятеро вышли из камеры и очутились в мире сверкающего металла, необычных, молчаливо работающих машин и механизмов, тишины и безлюдья.

Несмотря на чудовищной силы ураган, который несся из холодных областей Баффинова моря и Гренландии, на помощь «Диогену», первоклассному пароходу, совершавшему срочные рейсы между Шербургом и Нью-Йорком, по первому его сигналу о бедствии в течение двух-трех часов собрались десятки пароходов. Гигантские волны, достигавшие высоты тринадцати метров, сглаживались потоками нефти и разбивались подводными воздушными волноломами. Паровые, дизельные, электрические катеры и глиссеры сновали взад и вперед, перевозя людей с тонущего судна. Первые жертвы были доставлены на «Марию-Антуанетту», раньше всех появившуюся и приступившую к спасательным работам. Среди этих пострадавших находился советский гражданин Иван Федорович Буняк, тяжело раненный глыбой льда, сорвавшейся с айсберга. Буняк возвращался из Канады на родину после шестилетней работы на посту советского консула в спокойном, патриархальном Квебеке. В момент столкновения «Диогена» с айсбергом он стоял со своим четырнадцатилетним сыном у борта верхней, двенадцатой, палубы и с ее тридцатипятиметровой высоты, под мерное покачивание гиганта-парохода, спокойно любовался бессильным бешенством стихии. Айсберг вынырнул из предрассветной мглы совершенно неожиданно. В таких низких широтах ледяные горы никогда не наблюдались, и только семидневным постоянством урагана можно было объяснить появление айсберга на пути «Диогена».

В эту ночь как раз испортился инфракрасный фотоаппарат с левого борта, и он не мог своевременно предупредить о приближении ледяной горы. Ураган был так силён, а масса айсберга столь велика, что удар по борту «Диогена» получился необычайно мощный и разрушительный. Весь левый борт парохода был исковеркан, продавлен, водонепроницаемые переборки смяты, а верхние палубы засыпаны и проломлены огромными глыбами льда.

Лежавшего без сознания Буняка команда передала на катер с «Марии-Антуанетты», и никто не заметил отсутствия мальчика, его сына. Айсберг, надёлавший столько бед, величественно удалялся, слегка покачиваясь на бесновавшихся вокруг него громадных волнах, и никто не догадался посмотреть, что делается в его многочисленных впадинах, провалах, пещерах и гротах…

Когда работы по спасанию пассажиров и команды закончились, раненые, в том числе и находившиеся без сознания, были опознаны. Перекличка, устроенная по радио между всеми спасенными, установила, что нехватает трех человек, среди них — Павла Буняка, четырнадцати лет, сына советского подданного Ивана Буняка. Решили, что эти трое при столкновении упали в море и погибли. Все же несколько быстроходных катеров обследовали в течение пятнадцати минут ближайшее пространство вокруг уходившего под воду «Диогена» и вернулись ни с чем.

Под грустный прощальный рев гудков своих многочисленных собратьев «Диоген» с потухшими котлами медленно погружался. Пароходы разошлись, развозя спасенных в разные порты европейского побережья.

^*_*^*

Океан утихал. Длинные пологие валы вздымались и медленно катились вдаль. После жестокого урагана спрятавшаяся было в глубинах жизнь вновь закипала на поверхности. Все чаще и чаще из ультрамариновых волн выпархивали стайки летучих рыб. Расправив свои плавники, длинные и острые, словно ласточкины крылья, они проносились с сухим шуршанием над валами и вновь скрывались в чистейшей лазури океанских вод.

Вслед за ними, как орудийные снаряды, взлетали в воздух зелено-красные бониты, великолепные золотые макрели, то эмалево-синие, то пурпурные, но все с золотисто-желтыми хвостами.

Огромные, двух- и трехметровые, тунцы в охотничьем азарте показывали время от времени над поверхностью вод свои жадно раскрытые круглые рты или мощные черно-синие спины. Охота разгоралась. Стаи летучих рыб непрерывно взлетали и падали. И ни охотников, ни дичь не смущали плававшие то тут, то там среди волн совсем необычные и странные для этих мест предметы: деревянные скамьи, легкие плетеные кресла, решетчатые ящики с капустой, с апельсинами, обломки досок, японская лакированная этажерка, белая, наполовину застекленная дверь, тюфяки, спасательный круг, обрывки соломы — тревожные признаки бедствия, грустные, осиротевшие спутники человека.

Вот одна из дорад, больше метра в длину, после неудачного прыжка через клетку с мертвыми курами с громким плеском упала обратно в воду, но с быстротою молнии вновь устремилась за своей жертвой. Она все сильней и сильней разгонялась, скользя по поверхности, словно глиссер, и когда летучка, теряя силы, спускалась по стометровой дуге, дорада одним ударом хвоста вдруг оторвалась от волны, взлетела на несколько метров, наперерез летучке, и в одно мгновение намеченная жертва исчезла в огромной круглой пасти дорады.

Солнце бросало уже свои последние лучи на круглые гребни валов, когда к дорадам, бонитам, тунцам присоединилось стадо острорылых дельфинов. Жестокая игра жизни и смерти возобновилась с новой силой.

Эта полная движения и красок картина совсем не привлекала, однако, внимания трех человек, пытливо осматривавших все пространство вокруг, вплоть до далекого горизонта. Они стояли на овальной ровной площадке, огороженной легкими перилами, на вершине небольшого холма из гофрированного металла, окрашенного в сине-зеленый цвет. У переднего конца площадки, почти у самых перил, холм круто уходил вниз, в воду. Позади площадки на протяжении двух-трех десятков метров холм полого спускался к воде, как спина огромного кита, и сразу терялся в ее чистой, прозрачной синеве. На этой спине, словно отодвинутая на затылок шапка, помещался закругленный сверху горб из того же гофрированного металла. Сбегавшая волна порой обнажала еще на несколько метров пологую спину холма, показывая, что она тянется и дальше, под водой.

Холм покачивался на затихавшей мерной зыби, то показываясь на гребнях волн, то скрываясь в провалах между ними. Люди стояли на площадке, как будто не ощущая качки.

Двое из этих людей, одетые в ослепительно белые с золотыми пуговицами кители, с золотыми шевронами на рукавах и «крабами» на фуражках, молча осматривали горизонт и гребни далеких валов, глядя в странные инструменты, похожие одновременно на бинокли и подзорные трубы.

Третий, широкоплечий гигант, ссутулившись, стоял у перил, позади начальства, в позе медведя, старающегося соблюдать дисциплину и почтительность. На нем была белоснежная форменка и фуражка-бескозырка. Длинные усы, обкуренные над губами, светлыми, белокурыми витками свисали ниже подбородка; маленькие глаза на широком, гладко выбритом курносом лице смотрели немного насмешливо, с добродушной хитрецой. И он, не отрываясь, внимательно и зорко оглядывал поверхность океана, не обращая внимания на игру хищников со своими жертвами.

Солнце скрылось. Быстро, на глазах, сгущались сумерки, как будто снизу, из океана, поднимался гигантский, все более плотный, все гуще синеющий занавес.

Дорады, бониты, дельфины прекратили свои прыжки. Однако охота, вероятно, еще продолжалась под поверхностью. Стайки летучих рыб попрежнему, с легким потрескиванием расправляя плавники, взлетали, опускались и, чуть прикоснувшись к гребню волны, вновь поднимались над водой. То одна, то другая из них в быстро опускающейся темноте с громким хлопающим ударом падала на это странное судно, на его площадку, ударялась о его гофрированные бока и, оставляя на них кровь и серебристую чешую, падала в воду.

Высокий человек в белом кителе опустил наконец свой странный бинокль и махнул рукой.

— Ничего не видно, Лорд, — сказал он на чистейшем русском языке. — Очевидно, мальчик в самом деле погиб: Мы напрасно лишь теряем время.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, было хорошо еще видно его лицо с золотистым загаром, светлая острая бородка и начисто выбритая верхняя губа. Слегка изогнутый, с горбинкой, нос из-за отсутствия усов казался крючковатым, как клюв хищной птицы. Глаза серые, немигающие, всегда полуприкрытые тонкими, с синевой веками, еще более усиливали это сходство.

Маленький плотный человек с большой головой и великолепной черной бородой, которой позавидовал бы любой древнеассирийский царь, посмотрел на говорившего.

— Все-таки нам следует убедиться в этом, капитан, — произнес он, складывая свой зрительный прибор. — Тем более, что потерянное время наш «Пионер» легко наверстает. Ведь мы видели только два погружавшихся в глубины трупа. Где же третий?

— Не знаю, Лорд, не знаю. Может быть, он остался на «Диогене» и тот увлек его с собой. Мне очень жаль мальчика, но мы не можем больше оставаться здесь. Пойдемте, — предложил капитан и, повернувшись, медленно, словно нехотя, направился к открытому люку, видневшемуся у заднего конца площадки.

В этот момент гигант вздрогнул, выпрямился и, чуть наклонившись вперед, поднял предостерегающе руку.

Капитан и Лорд остановились. Гигант, как будто превратившись в статую, напряженно прислушивался.

Тихий плеск воды у гофрированных бортов судна лишь подчеркивал тишину над почти уснувшей поверхностью океана.

— В чем дело, Скворешня? — нетерпеливо прервал молчание капитан.

— Разве вы не слышали? — взволнованно прогудел гигант. — Там человек кричит…

— Что? — Капитан оглянулся и обвел взором темные лениво катившиеся волны. — Вам послышалось, Скворешня!

— Я вполне уверен, товарищ командир, — вытянулся во весь свой рост Скворешня. — Я слышал крик… Стоп! — прервал он самого себя и выбросил руку в том направлении, что и раньше, напряженно вглядываясь куда-то в темноту, поверх головы капитана.

Издалека донесся долгий и слабый, как пение комара, звук.

— Крик! — прошептал Лорд. — Я слышу крик, капитан!

— Да, да! Но не там, где указывает Скворешня, а с правого борта.

— Нет, товарищ командир, я не ошибся, — почтительно возразил Скворешня. — Крик был прямо по носу.

— Прожектор бы зажечь… — нерешительно сказал Лорд.

— Ни в коем случае! — категорически возразил капитан и быстро подошел к перилам на переднем конце площадки.

Их верхние прутья здесь утолщались и расширялись в виде овального щитка, усаженного кнопками, крохотными рычажками, небольшими штурвалами — все с разноцветно фосфоресцирующими в темноте цифрами и значками.

Капитан нажал одну из кнопок. Из правого, покатого борта судна вырвалось что-то темное, широкое и продолговатое, закругленное сверху и снизу. С тихим свистом и жужжанием оно взлетело, как торпеда, кверху и тут же скрылось в темноте. Одновременно посредине щитка на перилах засветился тусклым серебристым светом небольшой круглый экран.

— Инфракрасный разведчик! — с восхищением произнес Лорд и смолк, устремив глаза на экран.

Капитан также пристально смотрел на этот маленький серебристый круг, медленно поворачивая штурвал в четверть оборота направо и налево. На светлом фоне экрана мелькали какие-то расплывчатые тени: что-то похожее на ящик, потом что-то плоское, с четырехугольными пятнами, нечто вроде кресла, скамьи… Не было сомнения: все, что видели здесь люди на поверхности океана при свете заходящего солнца, все плававшие вокруг судна остатки и обломки кораблекрушения — всё теперь, в темноте, вновь появлялось одно за другим знакомыми, хотя и расплывчатыми тенями на матово-серебристом экране.

— Какое гениальное изобретение! — восторженно проговорил Лорд, не сводя глаз с экрана. — Я все никак не могу привыкнуть к этому чудесному разведчику. А вот и айсберг!

— Да, — произнес капитан, — но море вокруг него пустынно, и никаких обломков уже не видно на экране. Откуда же донесся к нам этот крик?

— Может быть, мы плохо рассмотрели обломки под разведчиком? — предположил Лорд.

— Вполне возможно, — согласился капитан. — Придется более густо прочесать этот сектор и держать снаряд поближе к воде.

Через десять минут инфракрасный разведчик, описывая густую сеть суживающихся зигзагов почти у самой поверхности воды, вернулся к площадке судна и, опять удаляясь, тем же путем пронесся над айсбергом. Все было напрасно. Нигде не удалось заметить и признака человека.

— Что же это значит? — в недоумении спросил Лорд. — Неужели мальчик послал нам свой последний призыв, а потом сорвался и пошел ко дну? Как это ужасно!

Внезапно из ночной тьмы опять донесся далекий и тонкий крик. Теперь он звучал с какой-то новой, полной отчаяния силой. Три человека на площадке на мгновение замерли. Потом Скворешня воскликнул:

— Он на льдине! Он на льдине, товарищ командир!

— Но до айсберга, судя по ходу разведчика, больше трех километров, Скворешня. Мы не услышали бы крика на таком расстоянии, — возражал капитан.

— Не знаю. Я не могу объяснить, но он там, только там! Больше ему негде быть, — взволнованно говорил Скворешня.

— Хорошо, — сказал капитан, — я направлю снаряд к льдине.

В центре экрана опять появился айсберг. Огромная ледяная гора величественно поднималась из воды, тускло поблескивая многочисленными гранями. Она была изрыта гротами и провалами, украшена причудливыми пиками, колоннами, башенками. Послушный движению штурвала в руках капитана, гигантский айсберг медленно поворачивался на экране то одной, то другой стороной. Экран отражал то грот, то площадку, то темную впадину, тускло отсвечивающую ребрами и плоскостями. Некоторые из них были густо усеяны темными пятнами, которые, как только к ним приближался глаз человека, начинали шевелиться, превращались в птиц, порой беспокойно взлетали и тотчас же садились обратно на прежнее место.

— Наш разведчик разбудил этих чаек, фрегатов и глупышей, — заметил Лорд. — Может быть, его заметит мальчик, и это ободрит его. Вот он, вот он! — вскричал он вдруг, склоняясь над экраном.

Капитан резко повернул маленький штурвал в обратную сторону, и айсберг вдруг метнулся на экране, наклонился, исчез, вновь появился и устойчиво стал. На одной из его площадок, почти над обрывом, перед широким, словно оркестровая раковина, входом в грот видно было небольшое темное удлиненное пятно. Пятно это быстро, на глазах, росло, увеличивалось и через несколько секунд превратилось в небольшую фигуру человека, распростертого на площадке.

— Это он, товарищи, он! — взволнованно говорил Лорд.

— Даю одну десятую вперед! — послышался твердый и четкий голос капитана. — Вызвать глиссер! Приготовиться к спуску!

— Есть вызвать глиссер, приготовиться к спуску!

Скворешня повернулся к ближайшей толстой стойке перил и нажал кнопку на ней. На верхнем конце стойки откинулась крышка, и Скворешня достал из отверстия небольшой микрофон, за которым тянулся провод. Вполголоса он передал кому-то распоряжение, вставил микрофон на место и закрыл стойку.

Между тем капитан прикоснулся к одной из кнопок на переднем щитке и перевел по дужке на несколько делений вправо крайний, отсвечивавший красным рычажок.

Металлический холм вздрогнул и двинулся вперед все быстрей и быстрей. Вода с легким плеском огибала его широкий и круглый нос, скользила по многочисленным продольным ложбинкам на его боках и смыкалась позади.

Не сводя глаз с экрана, на котором застыло изображение айсберга с фигурой человека, капитан слегка повернул сверкавший белым светом штурвал. Судно послушно переменило курс на несколько градусов к югу.

Из люка появились два человека в форменках и бескозырках. За ними показались два ящика: один побольше, продолговатый и плоский, другой поменьше, почти кубический. Люди стали неподвижно по сторонам люка, каждый со своим ящиком у ног. Из открывшейся возле люка щели поползла вниз, плотно прилегая к бокам судна, гибкая металлическая лестница и остановилась, как только ее нижняя перекладина погрузилась в воду.

В этот момент потянул легкий ветер, и неожиданный свет стал вдруг разливаться по поверхности океана. Он появлялся то тут, то там, то возникая из глубин, то опускаясь туда зеленовато-голубыми, синевато-зелеными светящимися туманностями из множества мелких нежных искорок. Они переливались красными оттенками, сливались в большие пятна, захватывали все большее и большее пространство, разгорались на мелкой ряби под ветерком, как масса пылающих шаров. И вдруг вся поверхность океана вспыхнула, как будто она покрылась слоем раскаленных добела железных опилок; в следующее мгновение она превратилась в расплавленное жидкое серебро с загорающимися в нем звездочками, шарами, овалами из кроваво-красных рубинов, зеленых изумрудов, синих сапфиров. Стало светло, но все выглядело при этом странно, по-новому, неузнаваемо: свет лился отовсюду, со всех сторон, и теней не было.

— Пирозомы! — воскликнул Лорд. — Pyrozoma atlantika! Самое яркое из светящихся животных. Какое прекрасное зрелище!

Металлический холм несся вперед, взметая впереди себя и по сторонам волны холодного пламени. Внезапно у самого подножия холма из этого жидкого пламени взвилось длинное гибкое тело, все как будто облитое серебристо-голубой парчой, и, изогнувшись красивой дугой, нырнуло и скрылось. За первым сейчас же последовало второе, потом третье, четвертое, и через минуту стадо дельфинов в огненном фантастическом танце окружило судно и следовало за ним не отставая.

Громкий возглас Скворешни оторвал Лорда от этой картины и вернул его к действительности:

— Человек на льдине!

На расстоянии двухсот метров от судна высился гигантский айсберг. Он поднимался, словно объятая пламенем гора, нестерпимо яркая, переливаясь всеми цветами радуги, как чудовищный бриллиант, полный внутреннего огня. На ослепительно белой площадке айсберга под входной раковиной грота с большой отчетливостью виднелась неподвижная темная фигура человека.

Позади судна, на расстоянии нескольких десятков метров от площадки, под водой вдруг сильно забурлило, и судно почти тотчас же остановилось.

— Глиссер на воду! — скомандовал капитан.

Один из стоявших у люка людей поставил свой ящик набок и нажал замок. С непрерывным пощелкиванием и шуршанием ящик раскрылся, раскинулся, начал вытягиваться, удлиняться и расширяться и через минуту превратился в небольшой резиновый глиссер на сложном каркасе из блестящих металлических прутьев, полос и пластинок. Из второго ящика тем временем был извлечен небольшой электромотор со складным винтом и прикреплен на корме глиссера.

Еще мгновение, и глиссер, соскользнув на пылающую воду, со Скворешней у руля и двумя его товарищами на борту, неслышно понесся к айсбергу, осыпанный белыми брызгами огня и каплями горящих самоцветов.

Издали доносился голос Скворешни, окликавший, что-то спрашивавший, ободрявший.

Обратно глиссер летел, словно на огненных крыльях. С выключенным мотором, он не успел еще вплотную пристать к металлическому борту судна, как Скворешня взбежал на площадку, держа на руках маленькое человеческое тело с беспомощно свисающими головой и ногами.

— Хлопчик! Хлопчик! — кричал он возбужденным и радостным голосом. — Совсем еще мальчик!

— Жив? — бросился к перилам Лорд.

— В обмороке. Сначала стонал, потом затих.

— Скорее ко мне, в госпитальный отсек! — крикнул Лорд, бросаясь к люку и скрываясь в нем. За ним исчез Скворешня со своей ношей.

Потом спустились люди со сложенными в ящики глиссером и двигателем; лесенка уползла в свою щель.

На площадке остался один капитан. Он нажал кнопку на щитке управления: перила разомкнулись и расчленились в нескольких узловых местах, горизонтальные прутья опустились и, прильнув к стойкам, скользнули вместе с ними внутрь холма. Капитан осмотрел площадку, оглядел пустынный океан и тоже спустился в люк. Откинутая назад, словно шапка на затылок, закругленная вершина тронулась с места, поползла по желобкам на площадку и, дойдя до ее переднего конца, слилась с холмом и остановилась.

Сейчас же после этого необыкновенный холм начал быстро погружаться и через несколько мгновений скрылся под водой. Набежавший вал, как огромный утюг, прошелся по тому месту, где только что возвышался холм, словно уничтожая малейшие следы его на поверхности океана.

Подводная лодка была военным кораблем. Последнее изумительное достижение советской техники, она произвела бы переворот в строительстве подводных лодок всего мира, если бы стали известными новые научные основы ее устройства и вооружения. Враги Советского Союза неоднократно пытались добыть чертежи таинственной подводной лодки, получить материалы и конструкторские расчеты. Враги с Востока и с Запада напрягали все силы, тратили огромные средства, лишь бы раскрыть эту тайну советского флота. Вокруг завода, где шло ее строительство, день и ночь кружили шпионы; два ответственных работника завода, у которых они, очевидно, предполагали добыть на дому необходимые материалы, были найдены убитыми; шпионов вылавливали, сажали в тюрьму, некоторых за убийство расстреляли. Но число их не уменьшалось, а дерзость по мере приближения сроков окончания стройки увеличивалась.

Однако все было безуспешно. Постройка подводной лодки под руководством ее конструктора Михаила Крепина была благополучно закончена. В глубокой тайне корабль был спущен на воду, вооружен новыми, совершенно не обычными орудиями защиты и нападения, испытан в мелководном Балтийском море и отправлен в первое дальнее плавание — во Владивосток.

Именно там через несколько месяцев, как об этом настойчиво говорили все ставшие известными советскому правительству факты и материалы, собиралась разразиться давно подготовлявшаяся гроза. Старый враг, упорно и неутомимо добивавшийся господства на Азиатском континенте, не оставлял своих захватнических замыслов относительно Советского Приморья.

Спокойно и зорко партия и правительство Советского Союза наблюдали за своим соседом. Они знали, что двадцать четвертого августа, в день рождения императора, ожидалось принятие решений, от которых зависела мирная жизнь миллионов трудящихся.

Именно накануне этого решающего дня, двадцать третьего августа, подводная лодка «Пионер» должна была появиться у дальневосточных берегов Союза и показать агрессору, что советские границы неприступны. Неожиданное появление нового необыкновенно могущественного боевого судна должно было в последний момент спутать карты имперского генерального штаба, разрушить его планы и послужить еще одним, добавочным средством отрезвления.

Это первое в истории свободное плавание в недоступных до сих пор глубинах океана должна была использовать и советская наука — для изучения важнейших проблем физики, химии и биологии моря. Советская наука, первая в мире, должна была осветить все то таинственное, что скрывалось в этих глубинах и что возбуждало до сих пор нескончаемые споры среди ученых всех стран. С этой целью к подводной лодке была прикомандирована группа научных работников во главе с известным советским зоологом Арсеном Лордкипанидзе. Они должны были, по огромному маршруту подводной лодки, начиная от Балтийского моря через Атлантический океан, через Гибралтарский пролив, Средиземное море, Суэцкий канал, глубина которого была к этому времени доведена до тридцати метров, через Индийский океан, Китайское море и до Японского моря, взять ряд глубоководных станций, тщательно изучая такие проблемы, как возникновение и прохождение течений на глубинах, фауна больших глубин, рельеф морского и океанического дна, физические и химические процессы в этих областях. И здесь, как всегда, Советская страна стремилась к тому, чтобы оборонные и хозяйственные средства служили одновременно и науке — для расширения власти человека над природой.

Подводная лодка шла к месту своего назначения, держась глубин не менее двухсот метров, избегая появляться на поверхности. Ее поход должен был оставаться тайной для всего мира, тайной, скрытой и хранимой глубинами океанов, сквозь которые она прокладывала свой путь. Таковы были инструкции высшего морского командования, которыми обязан был руководствоваться капитан Воронцов. Отступать от этих инструкций ему разрешалось по его усмотрению лишь в самых крайних случаях.

Поймав с гибнущего «Диогена» радиосигнал о бедствии, «Пионер» явился к месту катастрофы одновременно с остальными спешившими туда судами, хотя его отделяло от «Диогена» расстояние, в несколько раз большее. Держась на глубине около двухсот метров, следя за всеми радиопереговорами «Диогена» и его спасателей, «Пионер» проводил затем тонувшее судно до глубины одного километра и видел, как скопившийся во многих его отсеках воздух под давлением воды в сто атмосфер разорвал судно на несколько частей, которые затем стремительно пошли ко дну.

Еще до переклички спасенных подводная лодка знала о гибели двух человек — одного матроса и одной женщины, упавших в море при столкновении судна с айсбергом. Их тела, медленно опускавшиеся на дно, подводная лодка видела, когда кружила в глубине вокруг «Диогена». Но трупа третьего пропавшего, советского мальчика Павла Буняка, она найти не могла, несмотря на тщательные и усердные поиски. После того как «Диогена» поглотили волны, ее инфракрасный разведчик, управляемый по радио, еще долго носился под поверхностью вод во всех направлениях и опускался на большие глубины, но не обнаружил трупа мальчика. Тогда старшина водолазов Андрей Скворешня заявил капитану Воронцову, командиру подводного корабля, что, по его твердому убеждению, мальчик или его труп находится, вероятнее всего, на одном из крупных обломков, плававших на месте крушения. Скворешню поддержали начальник научной части профессор Лордкипанидзе, старший лейтенант Богров и радист Плетнев.

Была ли судьба, жизнь или смерть советского мальчика тем «крайним случаем», который предусматривала инструкция высшего командования?

После короткого колебания боевой командир, несущий огромную ответственность за бесценный корабль, принял решение, которое подсказали ему советские чувства. Однако, прежде чем нажать кнопку к «подъему» на пульте центрального поста управления, капитан Воронцов обеспечил безопасность корабля всеми имевшимися в его распоряжении мерами. Инфракрасный разведчик вновь вырвался из борта подводной лодки и начал кружить вокруг нее, поднимаясь по спирали к поверхности, выскакивал в воздух и непрерывно пересылал на экран центрального поста изображения всех встречающихся на его пути предметов — обломков крушения, рыб, водорослей и даже прозрачных медуз. Все говорило о пустынности океана и неба, полнейшем спокойствии и безопасности. И лишь тогда показался на поверхности океана «Пионер»…

Еще с шумом и вздохами работали пневматические рычаги, вгонявшие нижнюю крышку люка в его гнездо, как лодка, закончив спасение мальчика, уже стремительно погружалась в спокойные, безопасные глубины, ложась на свой курс. В это время зоолог и врач подводной лодки Арсен Давидович Лордкипанидзе напряженно работал в госпитальном отсеке над телом мертвенно-бледного, совершенно безжизненного Павлика.

Счастье Павлика заключалось в том, что старший радист Плетнев принял из Ленинграда и передал капитану Воронцову шифрованную радиограмму лишь через час после того, как подводная лодка сняла мальчика с айсберга. Именно этот час спас ему жизнь.

Радиограмма была от Главного штаба морских сил Республики и содержала чрезвычайно важные сообщения.

Органы Управления государственной безопасности установили, что одна иностранная держава, заинтересованная в ослаблении обороны наших дальневосточных берегов, неизвестным образом узнала маршрут «Пионера» и ее тайные агенты намереваются уничтожить подводную лодку во время ее остановки в Гибралтарском проливе или в другом пункте ее маршрута. Поэтому Главный штаб предлагает капитану Воронцову итти во Владивосток, не останавливаясь в Гибралтарском проливе, и не через Индийский океан, а вокруг мыса Горн и через Тихий океан, держаться в течение всего пути на больших глубинах, соблюдая полную секретность и ничем не обнаруживая себя. Это изменение маршрута должно повлечь за собой и перестройку плана научных работ экспедиции. Однако Главный штаб подтверждает, что при всех обстоятельствах срок прибытия корабля во Владивосток остается неизменным — двадцать третье августа.

Не могло быть сомнения, что если бы капитан Воронцов получил эту радиограмму немного раньше, он даже не приблизился бы к месту гибели «Диогена». Нетрудно себе представить, какая участь ожидала бы Павлика в этом случае…

Командир подводной лодки стоял в коридоре и внимательно перечитывал листок бумаги с расшифрованной радиограммой. Радист Плетнев, маленький, сухой, с темным, сморщенным, как сушеная груша, лицом, стоял перед командиром. На левой руке у него нехватало двух пальцев — память о длительной зимовке на одном из дальних островов Советской Арктики и о трагической встрече там с белой медведицей и двумя медвежатами, — впрочем, более трагической для этой медвежьей семьи, чем для Плетнева.

Радист терпеливо ждал распоряжений командира. Стены коридора и выходящие в него с обеих сторон двери под мягким светом электрических ламп матово поблескивали лаком темнокрасной полировки. Узорчатая каучуковая дорожка тянулась по полу. Из нескольких круглых люков, вырезанных в полу и огражденных легким полукругом перил, вырывались столбы яркого света и доносился тихий шелестящий шум работавших машин.

Командир повернул наконец к Плетневу озабоченное лицо.

— Распорядитесь, пожалуйста, немедленно созвать ко мне командный состав лодки и пригласите начальника научной части. И сами, конечно, приходите.

— Есть, товарищ командир, созвать командный состав, начальника научной части и самому притти!

Через несколько минут, вызванные условными сигналами из своих кают, диспетчерских, из разных отсеков подводной лодки, один за другим торопливо проходили в дверь командирской каюты первый помощник капитана старший лейтенант Богров, главный электрик военный инженер второго ранга Корнеев, начальник акустической части лейтенант Чижов, начальник научной части профессор Лордкипанидзе, комиссар Семин, старшина водолазов Скворешня и, наконец, Плетнев.

Каюта командира состояла из двух частей. Левая, отделенная портьерой, служила спальней. В правой части, более обширной, посредине находился рабочий стол. В углу на небольшом столике помещались несколько главнейших навигационных приборов, автоматически показывавших то же самое, что и приборы в центральном посту управления. В другом углу — шкафчик с аккумулятором для автономной сети освещения. Тут же стоял шкаф, наполненный книгами. Стены были увешаны большими картами рельефов дна Атлантического, Тихого и Индийского океанов. На меньших картах были показаны горизонтальные и вертикальные разрезы океанов с линиями одинаковых температур, солености, плотности, карты вертикальных и горизонтальных течений, господствующих ветров.

Все уже уселись вокруг стола на легких удобных стульях, однако капитан, не приступая к делу, продолжал с нетерпением посматривать на дверь.

— Где же главный механик? — обратился он наконец к Плетневу.

— Сказал, что идет немедленно.

Дверь отодвинулась в сторону, и в каюту вошел, слегка согнувшись под входной аркой, высокий, ширококостный, сутулый главный механик Горелов. Его большая голова и длинное, худое, со впалыми щеками лицо были гладко выбриты. Это делало особенно заметными выступающие острые скулы и угловатые челюсти. Под густыми бровями глубоко запрятались черные сверкающие глаза. Большие уши, словно крылья летучей мыши, оттопыривались по сторонам длинного гладкого черепа.

— Прошу извинения, Николай Борисович, — проговорил он глухим голосом, пробираясь к свободному стулу у стены. — Меня задержали по дороге к вам.

Капитан кивнул головой.

— Так вот, товарищи, какое дело, — начал он: — я получил сейчас приказ Главного штаба. Согласно этому приказу, маршрут подлодки значительно меняется. Через Гибралтар она не пойдет.

Все молча и с удивлением смотрели на капитана.

— Не пойдем к Гибралтару? — удивленно спросил зоолог.

— Что такое? — с недоумением и некоторой растерянностью спросил Горелов.

— Вы что-то хотели сказать, Федор Михайлович? — обратился к нему капитан.

— Ничего особенного, Николай Борисович… я просто поражен этой неожиданностью.

— Да, конечно, — проговорил капитан и продолжал: — Дело, однако, не ограничивается переменой курса. Приказ требует соблюдения максимальной секретности похода. Поэтому предупреждаю вас, товарищи, что подлодка не только не будет заходить в какие-либо порты, но будет избегать всяких встреч с судами, приближения к берегам, подъемов на поверхность. Подлодка будет все время находиться в боевом подводном положении. В связи с этим я строго запрещаю какие бы то ни было действия, которые могут обнаружить подлодку. Глубина хода будет все время не меньше трехсот метров. В ночные часы запрещается пользоваться световыми прожекторами и открывать щиты иллюминаторов.

— А как же с научными работами? — с беспокойством спросил зоолог.

— Они не пострадают, Арсен Давидович. Наоборот, если хотите, можно увеличить число глубоководных станций и обследовать также экваториальную и южную Атлантику, часть Антарктики, южную и тропическую части Тихого океана. От Гибралтарского пролива и Гвинейского залива придется отказаться.

— Значит, мы пойдем Магеллановым проливом? — медленно спросил Горелов.

— Возможно, — ответил капитан. — В нашем распоряжении имеется, кроме того, и путь вокруг Африки. Некоторая разница в расстоянии не имеет значения.

Зоолог собрал бороду в кулак.

— Жаль, — вздохнул он. — Подводный Гибралтарский хребет, два встречных течения в проливе — верхнее из Атлантического океана и нижнее из Средиземного моря — очень важные темы в нашей океанографической программе. Впрочем, надеюсь, они с лихвой будут перекрыты проблемами новых областей. Я сейчас же приступлю, Николай Борисович, к составлению плана работ экспедиции по новому маршруту. Не откажите сообщить его мне.

И зоолог, вытащив из кармана блокнот и карандаш, приготовился записывать.

— Я вам потом передам его, Арсен Давидович, — ответил ему капитан после минутного колебания.

— Слушаю, — согласился ученый и тут же испуганно спросил: — Но первая-то наша станция, в Саргассовом море, остается в программе?

В каюте послышался легкий смех.

— О да! — усмехнулся капитан. — При любом маршруте «Пионера» ее не придется исключать.

Всем было известно нетерпение, с которым достойный зоолог ждал прибытия в это своеобразное, мало изученное, с почти неизвестной фауной море. С первых же дней похода зоолог не переставал вслух мечтать о той сладостной минуте, когда он сможет наконец дорваться до работы в прозрачнейших водах Саргассова моря, где должны были особенно широко развернуться зоологические и биологические исследования.

— Отлично! — удовлетворенно кивнул головой ученый. — Когда же мы прибудем туда, Николай Борисович?

— Часов через десять. Но надо не только прибыть туда — необходимо также отыскать подходящие места для ваших работ на разных глубинах, что-то вроде подводного плато или подводной горы. А это не так просто для Саргассова моря, которое на всех картах показано с огромными глубинами — больше шести тысяч метров. На этом, товарищи, мы закончим.

— Во всяком случае, завтра мы уже сможем приступить к работе, — потирая руки, говорил зоолог, направляясь к двери вместе с остальными участниками совещания.

Заботливый зоолог так старательно сделал Павлику перевязку на голове, больше всего пострадавшей при столкновении с меч-рыбой, что из-под бинтов виднелись только нос, рот, глаза и одно ухо.

— Ну вот, — погладил зоолог свою замечательную бороду, завязав последний узел на темени пациента. — Собственно, если делать все по правилам, то следовало бы тебя, бичо, положить здесь на койку денька на два. Разве тебе плохо было бы тут? Но ты же не улежишь! — с огорчением добавил он.

Огорчение врача-зоолога было вполне понятно. Госпиталь подводной лодки, где происходил этот разговор, производил прекрасное впечатление идеальной чистотой, обилием мягкого света и пустотой своих трех коек, сверкавших белизной белья. После спасения со льдины Павлик пролежал на койке этого госпиталя несколько суток и лишь сегодня утром, после двухдневной тренировки, покинул ее для первой небольшой прогулки под водой. Сейчас он не обнаруживал абсолютно никакого желания вернуться на койку. Робкая попытка зоолога уложить его встретила дружный протест Павлика и Марата, игравшего до этого момента роль ассистента в клинике.

— Да что вы, Арсен Давидович! — вскричали они в один голос.

— Я совсем здоров и прекрасно себя чувствую, — добавил Павлик.

— Ну ладно, ладно! Иди обедать, а потом непременно поспи. Сегодня никуда больше не выходи. А после сна приходи ко мне в лабораторию, биологическую.

Положение всеобщего любимца при многих приятных сторонах имеет, однако, немало и отрицательных.

С тех пор как Павлик был спасен при столь трагических обстоятельствах, экипаж подводной лодки сосредоточил на нем весь запас нерастрачиваемой отцовской любви, неутомимой жажды покровительства слабому, такой характерной для сильных, мужественных людей. Это было очень приятно, однако требовало проявления и ответных чувств. Но взрослых было много — двадцать семь человек, а Павлик один. И единственное, чем он мог отблагодарить двадцать семь своих новых друзей, было внимание и интерес к тому, что они рассказывали ему. А так как все они были отчаянными энтузиастами своего чудесного корабля, бесконечно влюбленными в него и в свою работу на нем, то все разговоры в столовой, в красном уголке, в кают-компании сводились к лодке, к ее замечательным качествам, к ее неизмеримому превосходству над другими подводными лодками, которые не имели здесь другого имени, кроме «лягушек».

Но если все на «Пионере» были энтузиастами, то Марат Моисеевич Бронштейн, электрик второго разряда, двадцати лет от роду, которого, впрочем, никто иначе не звал, как просто Марат, непрерывно горел в незатухающем пламени любви к удивительному судну. Надо при этом отметить, что в постройке лодки он принимал участие, работая по телефонизации скафандров. Он положительно бредил лодкой, и говорить о ней было для него величайшим наслаждением. Не следует поэтому удивляться, что именно он раньше всех и горячее всех начал знакомить Павлика со всеми особенностями и достоинствами этого замечательного создания советской техники. Еще больше разгоралась у Марата охота к этому потому, что, как это ни странно для советского мальчика, Павлик почти ничего не знал об устройстве не только «Пионера», но и каких бы то ни было подводных лодок вообще.

Они вместе вышли из госпитального отсека в узкий коридор и, обойдя центральный пост, пошли мимо диспетчерских кают главного механика, главного электрика, начальника акустической части, потом мимо кают командного состава и команды. Стены коридора были отделаны дорогим лакированным деревом. По потолку проходили толстые и тонкие трубы, окрашенные в различные цвета. На полу, скрадывая шум шагов, тянулась каучуковая дорожка. Через каждые пять метров коридор разделялся водонепроницаемой переборкой с небольшой дверью, а в полу время от времени встречались круглые люковые отверстия со спускающимися вниз металлическими лестницами. Через эти отверстия видны были внизу медь, стекло и сталь различных машин и приборов, заснувших в неподвижности или тихо жужжавших в деятельной работе под бдительным надзором контрольных аппаратов.

— Как в гостинице! Светло, чисто, красиво, — сказал Павлик Марату, тихонько проводя на ходу пальцем по лакированным стенкам коридора.

— Ты этого нигде, ни на одной подлодке не увидишь, только у нас, — с обычной гордостью за своего «Пионера» сказал Марат. — Здесь почти половина лодки отведена экипажу для жилья. На других подлодках каждый лишний кубометр отдается или нефти, чтобы можно было еще лишний километр проплыть, или торпедам, чтобы произвести еще один выстрел по врагу, или аккумуляторам, чтобы было немного больше электроэнергии для подводного плавания. О людях там приходится думать в последнюю очередь.

— А «Пионеру» разве не нужны ни нефть, ни электричество, ни торпеды?

— «Пионер» знает только одну энергию — электричество, — ответил Марат, — и он его может добыть сколько угодно везде, в любом пункте океана. Обыкновенные «лягушки» в своих аккумуляторах могут запасти электроэнергии для плавания под водой только на двадцать-тридцать часов, а потом они должны всплывать на поверхность, открывать люки и запускать свои дизели. Дизели вращают винты и динамо-машины. Винты двигают подлодку, а динамомашины вырабатывают электрическую энергию, которой опять заряжаются аккумуляторы для подводного плавания.

В самом конце коридора находилась столовая — просторная каюта со сводчатым потолком, уставленная небольшими столиками и красивыми вращающимися креслами, привинченными к полу вокруг них. Каждый столик стоял на одной толстой круглой тумбе и был накрыт скатертью с круглым вырезом в центре. В вырезах поблескивал черный лак, а кругом на скатертях были расставлены обеденные приборы, хлеб на тарелочках, поставцы. Каюта была залита мягким светом ламп из матовых полушарий, вделанных в потолок. Ее стены были украшены портретами вождей страны, Красной армии и флота, несколькими картинами с морскими пейзажами и сценками из жизни морского флота, статуэтками, прочно прикрепленными к полочкам и постаментам, небольшими аквариумами с плавающими в них тропическими рыбками. К столику Павлика и Марата присел Цой. Был час обеда, и в столовую входили всё новые и новые люди. Каждый из них, заметив Павлика, окликал его, ласково заговаривая с ним и расспрашивая о здоровье и самочувствии.

Чуть не задевая головой за матовые полушария в потолке, к Павлику, Марату и Цою подошел Скворешня и занял место возле них.

При его появлении с разных сторон посыпались шутки:

— Андрей, что это ты вздумал играть с акулой?

— Да нет же, он хотел ее притащить сюда и пустить в аквариум…

— И совсем не в аквариум, а он обещал своему колхозу прислать хоть какую-нибудь завалящую акулку для разводки в пруду…

— Андрей Васильевич, вы бы ее своими усами связали и приволокли…

— От скаженны!.. — добродушно ворчал Скворешня, оглядывая хохочущих товарищей и навивая на палец длиннейший ус. — Разве ж я виноват, что она с голоду в кабель вцепилась? А про мой колхоз лучше не напоминайте мне. Батько сообщил, что сев они закончили раньше всех в районе. Я им, верно, обещал в премию за отличную работу чего-нибудь привезти из похода… Вот теперь ломаю голову и не придумаю, какой бы им подарок сделать.

— Уж не в самом ли деле акулу, Андрей Васильевич? — послышался сочувственный, но полный насмешки голос Ромейко, младшего механика, маленького, чернявого, с живыми смешливыми глазами.

— Чего там акулу! Кашалота!

— Кита!

— Гигантского осьминога!

— Ладно, ладно! — ворчал Скворешня под неумолкающий смех. — Уж я лучше поконсультирую с Арсеном Давидовичем.

— Здравствуй, герой! — послышался вдруг среди шума знакомый звонкий голос.

В дверях стоял комиссар Семин — загорелый, с резкой светлой полосой на верхней части лба. Перед переходом на подводную лодку «Пионер» он целый год провел на эсминце «Кипящий» в далеких южных морях, и тропический загар до сих пор не сошел с его лица. Нос у комиссара был слегка поврежден: боксер Семин, чемпион Ленинграда, был широко известен в Советском Союзе, но победы над другими советскими спортсменами доставались ему, очевидно, не легко.

Больше всего поражала в комиссаре густая седина волос над молодым лицом с маленькими черными, подбритыми на концах усиками и черными живыми глазами. Говорили, что эта седина появилась у него после долгого пребывания в одиночестве с трупом погибшего капитана в затонувшей на большой глубине подводной лодке, на которой он также был комиссаром. Всю команду он выбросил на поверхность в спасательных буях, а для него самого исправного буя не осталось — часть буев повредило при аварии, а спасательная экспедиция из-за шторма смогла лишь через несколько суток поднять его со дна вместе с лодкой. Но комиссар не любил говорить об этом, и за достоверность догадок о происхождении его седины нельзя было поручиться.

— Ты что? Паломником в Мекку собираешься? — смеялся комиссар, приближаясь к столу, за которым сидел Павлик со своими друзьями. — Вон какую чалму накрутил тебе Арсен Давидович! Ну, как дела? Здоров, молодец?

— Спасибо, товарищ комиссар! — весело ответил Павлик, вскакивая с места и вытягивая руки по швам, словно заправский краснофлотец. — Совсем здоров.

— Ну, благодари денно и нощно Крепина за скафандр, — ответил комиссар. — В таком скафандре ничто не страшно.

В столовую вошел старший лейтенант Богров — стройный, с широкими плечами человек. Его удлиненное бритое лицо, с серыми спокойными глазами, плотно сжатыми губами и квадратным подбородком, обличало твердый характер и упорную, настойчивую волю. Белый форменный китель ловко, словно вылитый, сидел на его статной фигуре. Старший лейтенант неторопливо направился в глубину столовой, издали дружелюбно улыбаясь и кивая Павлику. За ним показалась высокая фигура капитана Воронцова, командира корабля. Все встали. Командир жестом разрешил «вольно», и все шумно уселись на свои места.

— Как дела, Павлик? — спросил капитан, остановившись возле мальчика и положив руку на его забинтованную голову. — Ты теперь у нас надолго останешься, потому что ни заходить в порты, ни встречаться с судами мы не можем. Надо тебе, голубчик, поскорей научиться ориентироваться под водой по компасу и по радиопеленгам. Придется привыкать к нашей жизни.

Глаза у капитана обычно были чуть прикрыты опущенными веками, и это делало его лицо суровым и отчужденным. Но сейчас на губах у него играла улыбка, светлые глаза широко раскрылись, и на лице не оставалось и следа суровости.

— Хорошо, капитан, — смущенно и радостно ответил Павлик. — Я буду стараться.

— Не «хорошо», а «есть, товарищ командир!» — поправил Марат под общий смех.

Как только капитан сел за свой стол рядом с зоологом, комиссаром Семиным и старшим лейтенантом Богровым, на всех столах, в центре, открылись круглые отверстия и показались, поднимаясь снизу, стопки тарелок с первым блюдом.

Столовая наполнилась приглушенным гулом голосов, звоном посуды, шутками, смехом, разговорами.

— Марат Моисеевич, а как же все-таки на «Пионере» получают энергию? — с аппетитом поедая вкусный суп, вернулся к начатому разговору Павлик.

— Во-первых, зови меня просто Марат — какой я там еще Моисеевич! — и говори мне «ты».

— Есть, товарищ Марат! — рассмеялся Павлик.

— Вот так лучше. А энергию мы добываем из океана. Где остановимся, там и вытягиваем, высасываем ее.

— Как же это так? — изумленно спросил Павлик. — Электричество? Из воды?

— Да. Электричество. Из воды, — наслаждался произведенным эффектом Марат. — Ты о термоэлементах слыхал?

— Немножко… — нерешительно ответил Павлик, — когда проходили в школе физику… об электричестве.

— Ну, так вспомни. Термоэлемент — это прибор, состоящий из двух спаянных между собой на концах проволок или пластинок каких-нибудь разных, но определенных металлов или сплавов, например меди и константана, платины и сплава платины с родием. В таких приборах при подогревании или охлаждении одного спая возникает электрический ток. И чем больше разница температур между обоими спаями, тем большего напряжения получается ток. Ну так вот, Павлик, до последнего времени все термоэлементы, из каких бы металлов они ни изготовлялись, давали самые ничтожные напряжения — примерно одну десятую вольта на каждый градус разницы в температуре. Но недавно наш Электротехнический институт изобрел такие сплавы, которые способны отдавать в тысячу раз большие напряжения. А наш Крепин придумал, как получать от этих новых термоэлементов ток большей силы и использовать их в подлодке для получения электрической энергии в любом количестве и во всякое время.

Скворешня поставил опорожненную тарелку на подвижной круг в центре стола, круг скользнул вместе с ней куда-то вниз и через минуту опять появился, неся на себе тарелку со вторым блюдом. Павлик последовал примеру Скворешни, с нескрываемым любопытством наблюдая за появлением новых блюд. Но Марат, сев на своего конька, забыл о еде и даже совсем отложил в сторону ложку.

— Понимаешь? — продолжал Марат, оживленно жестикулируя. — Ты только пойми эту гениальную идею! Из этих новых сплавов Крепин сделал пятьдесят длинных проволок и спаял их попарно в концах, как можно больше расплющив спаянные концы. Потом он соединил все полученные элементы — термопары — вместе в один трос с одной общей изоляцией, а на концах троса устроил приемник, похожий на шляпку гриба. Когда нагревался один приемник так, что он был теплее другого только на двадцать градусов, то получался ток огромного напряжения и силы. Ты понимаешь, что это значит? — кричал он, подняв кверху палец.

— Это значит, что ты останешься без второго, кацó! — послышался из противоположного угла столовой насмешливый голос зоолога.

Все рассмеялись. Марат смутился, пригладил машинально хохолок на темени и энергично принялся за суп. Все же он успевал между каждыми двумя ложками тихо продолжать разговор.

— Ты понимаешь, Павлик, каждый трос с термоэлементами, или термоэлектрическая трос-батарея, как ее у нас называют, превратилась в настоящую электростанцию мощностью в двадцать пять тысяч киловатт! Двадцать пять тысяч киловатт! — громко шипел он, расплескивая суп из ложки. — А у нас их три! Три станции общей мощностью в семьдесят пять тысяч киловатт! Их было бы достаточно для большого города с его трамваями, заводами, электрическим освещением.

— Постой, постой, Марат! — заражаясь его волнением, тоже шептал Павлик. — Но как же тут греют эти тросы? Надо же получить разницу… Ну, ты сейчас говорил про разницу температур между концами троса…

Марат опять положил ложку на край тарелки и откинулся на спинку стула.

— Как! Неужели ты все еще не понимаешь? Ведь любое море является топкой для наших электростанций.

— Топкой?! Что ты говоришь, Марат! Какой топкой?

— Господи боже мой! Извините, опечатка… Ты же должен, Павлик, знать, что во всех морях и океанах температура на глубине около трех-четырех тысяч метров всегда равна приблизительно одному-двум градусам тепла, а у поверхности она почти всегда и везде значительно выше нуля. В тропиках температура поверхностных слоев воды доходит даже до двадцати шести — двадцати семи градусов. Вот тебе и разница температур, которая нужна нашим электростанциям. Подлодка выпускает пловучий буй, прикрепленный к верхнему спаю-приемнику трос-батареи. Буй поднимается почти до поверхности океана, и спай нагревается там до известной температуры. А нижний спай подлодка выпускает с грузом на глубину до трех-четырех тысяч метров, и этот спай охлаждается там почти до нуля. Тогда в трос-батарее возникает электрический ток, которым заряжаются аккумуляторы в подлодках. Понял?

И Марат набросился на свой остывший суп.

В таких жарких разговорах с Маратом и в тихих, но не менее живых и интересных беседах с другими специалистами подводной лодки Павлик узнал в общих чертах все, что составляло главную особенность этого необыкновенного корабля.

«Пионер» свободно владел морскими просторами, мог опускаться на любые глубины, не боясь быть раздавленным километровыми толщами воды, мог пересекать океаны вдоль и поперек, не заходя в порты и базы, не ощущая надобности в них. Его единственной базой был безграничный Мировой океан со всеми его неисчерпаемыми запасами энергии и пищи.

Корпус «Пионера» был построен из нового сплава, лишь недавно открытого советскими металлургами. Как известно, сплавы, то есть смеси из различных металлов, получают часто новые, совершенно неожиданные свойства. Например, алюминий — очень легкий и мягкий металл. Но если его сплавить с ничтожными количествами меди, марганца и магния, то полученный сплав (дуралюмин) приобретает твердость стали, сохраняя при этом легкость алюминия. Благодаря именно этим качествам — легкости и твердости — дуралюмин широко применялся для строительства самолетов и дирижаблей.

В сложный рецепт нового сплава советские металлурги ввели несколько редких элементов в совершенно новых комбинациях и количествах. Полученный сплав оказался настолько легким, прочным и, самое главное, таким дешевым, а конструкция корпуса подводной лодки настолько остроумной и удачной, что «Пионер» получил способность выдерживать давление свыше тысячи атмосфер. Между тем самые лучшие современные подводные лодки из-за ненадежности материала и несовершенства конструкции могли погружаться не глубже двухсот-трехсот метров, выдерживая при этом давление всего в двадцать-тридцать атмосфер.

Еще более замечательным оказался примененный Крепиным способ получения из океана электрической энергии при помощи термоэлементов, а также способы накопления и использования этой энергии для движения и вооружения подлодки.

Ток из термоэлектрических трос-батарей поступал в аккумуляторы. Но это не были те громоздкие, тяжелые, малоемкие аккумуляторы, которыми приходилось пользоваться обыкновенным подводным лодкам и которые способны были накоплять в себе электрическую энергию не более чем на двадцать-тридцать часов подводного плавания. Три батареи из новых аккумуляторов — маленьких, легких, обладавших огромной емкостью, — полностью заряженные, обеспечивали «Пионеру» освещение, отопление, двигательную силу и еще некоторые технические нужды для непрерывного пятнадцатидневного перехода в подводном положении. Лишь после этого срока в аккумуляторных батареях истощался весь запас электрической энергии, и они требовали новой зарядки. Для этого подлодка должна была останавливаться и пускать в ход свои трос-батареи.

Эти аккумуляторы были блестящим достижением знаменитого Московского института физических проблем, который давно уже заслужил мировую известность своими работами в области низких температур, приближающихся к абсолютному нулю (—273,2°C). Одной из важнейших проблем, которые разрабатывал институт, было явление электрической сверхпроводимости при низких температурах, открытое еще в 1911 году голландским ученым Камерлинг-Оннесом.

Явление сверхпроводимости заключается в том, что многие металлы, сплавы и химические соединения металлов при определенной для каждого из них температуре вблизи абсолютного нуля внезапно теряют способность сопротивления пропускаемому через них электрическому току. Ток протекает в них, не теряя в виде теплоты части своей энергии, которая обычно расходуется на преодоление сопротивления проводника. Благодаря этому в замкнутом кольце из свинцовой, например, проволоки, помещенном в жидкий гелий, температура которого равна минус 271,9°C, электрический ток сохраняется в течение нескольких суток.

Институту физических проблем после долгих и настойчивых поисков удалось найти такой сплав металлов, который при температуре, отделенной от абсолютного нуля всего лишь двумя сотыми градуса, превращался в сверхпроводник с необычайно большой энергоемкостью и длительным временем релаксации, то есть временем сохранения тока после прекращения действия электродвижущей силы.

Институт, по предложению правительственных органов, создал для подводной лодки Крепина крохотные легкие аккумуляторы, которые могли накоплять огромные запасы электроэнергии, долго хранить их и по мере надобности отдавать.

Больше всего, однако, поражала огромная, неслыханная скорость, которую «Пионер» способен был развивать под водой. В то время как современные подводные лодки обычного типа в подводном плавании не могли достигать скорости более двадцати узлов, «Пионер» легко делал по восьмидесяти узлов, то есть столько же, сколько делали самые быстроходные надводные катеры-торпедоносцы и «охотники» за подводными лодками.

Как же Крепину удалось добиться такой неслыханной скорости при огромном сопротивлении, которое оказывает вода кораблю, особенно при подводном плавании?

Известно, что самые лучшие подводные пловцы — рыбы, киты и головоногие. В течение сотен миллионов лет миллионами поколений в непрерывной борьбе за существование они приспособлялись к водной среде. Побеждали, выживали и оставляли потомство лишь те, кто был лучше вооружен и быстрее двигался в своей родной стихии. В результате их тела приняли формы, которые лучше всего обеспечивают быстроту движения при наименьшей затрате сил. Это — форма торпеды и форма висящей капли жидкости с выпуклостью впереди и утончением к заднему концу. Обе эти формы имеют наибольший диаметр в первой трети своей передней части. Несмотря на это, уже давно было доказано, что именно они оказывают наименьшее сопротивление окружающей среде — воде или воздуху — при движении. Струи воды или воздуха плавно обтекают такие формы и так же плавно сливаются позади, не образуя там засасывающих вихрей.

Инженер Крепин отказался от обычной остроносой формы корпуса подводной лодки и придал своему «Пионеру» форму кашалота, так как, по расчетам конструктора, выходило, что, несмотря на огромные размеры и вес, кашалот затрачивает на движение каждого квадратного метра своей поверхности меньше силы, чем всякий другой обитатель вод.

Далее, всем уже давно известно большое значение слизи, покрывающей тело почти всех водных организмов, особенно таких, которые не сидят на месте, а быстро двигаются. И действительно, слизь сильно уменьшает трение и сопротивление воды во время движения. Крепина увлекла мысль увеличить быстроту движения «Пионера», покрыв его корпус чем-нибудь вроде слизи. Однако, если бы и удалось покрыть поверхность «Пионера» искусственной слизью, все равно она непрерывно смывалась бы водой. После долгих поисков Крепин нашел совершенно неожиданный выход. В тех случаях, когда необходимо было достичь особенно больших скоростей, он окружал корпус «Пионера» вместо слизи слоем горячего пара. Пользуясь своими неиссякаемыми запасами электроэнергии, «Пионер» с ее помощью нагревал весь наружный корпус подлодки до температуры в две тысячи градусов. При такой температуре небольшой слой окружающей воды мгновенно превращался в пар. Вследствие быстрого движения подлодки всё новые и новые слои воды приходили в соприкосновение с ее накаленной поверхностью, непрерывно создавая вокруг нее сплошную газообразную оболочку. Этим устранялось трение воды и возникало трение в газообразной среде, плотность которой, правда, была более значительной, чем плотность атмосферного воздуха, но во много раз ниже плотности воды. Образующийся вокруг подлодки пар, как только она удалялась из данной точки, немедленно охлаждался под влиянием окружающей низкой температуры и превращался опять в воду; пузыри не достигали поверхности.

Наконец, инженер Крепин решил отказаться от винтов. Только ракета, по твердому убеждению Крепина, могла дать возможность использовать в полной мере и огромную мощность его электростанций и колоссальную прочность и жароупорность металла, из которого построен был «Пионер». Казалось бы, в такой плотной среде, как вода, меньше всего можно было ожидать появления естественных реактивных двигателей. Между тем давно уже известно, что некоторые водные организмы, такие, например, великолепные пловцы, как головоногие, отлично пользуются этим способом движения, втягивая воду в свои воронки спереди по движению и затем сильным сжатием выбрасывая ее оттуда назад.

Но для реактивного движения нужно очень много горючего, способного при сгорании освобождать огромное количество двигательной энергии. Откуда же «Пионер» мог получать это горючее и как он хранил его запасы, вероятно очень значительные, судя по длительности непрерывного плавания, на которую он был способен? И здесь, как во многих других случаях, конструктору «Пионера», пришел на помощь все тот же Мировой океан, с его неистощимыми ресурсами, с огромными, не использованными еще возможностями.

Океан должен был дать «Пионеру» в неограниченном количестве гремучий газ, страшная сила взрывов которого достаточно известна.

Чтобы получить этот газ, необходимо иметь в своем распоряжении два газа — водород и кислород, именно те, которые, соединившись, образуют воду. Добывать их можно различными способами, но самый простой — это разложение воды путем электролиза. Для этого в сосуд с подкисленной водой погружают два электрода, соединенные с источником электрического тока. Когда через воду пропускают электрический ток, то на одном электроде — аноде — из воды выделяется и собирается в виде пузырьков кислород, а на другом — катоде — водород. Оба газа по трубам переходят в отдельные хранилища. Если затем выпустить их, смешав в определенных количествах, то получится гремучий газ.

Достаточно пропустить через этот газ электрическую искру, чтобы произошел взрыв. Для получения реактивного движения эти взрывы надо производить в специальной камере, помещаемой позади корабля или ракеты. Камера эта должна иметь наружное выходное отверстие, которое расширяется в дюзу (раструб). Когда в камере происходит взрыв, образующийся при этом водяной пар стремится вырваться из нее и ударяет с огромной силой во все ее стороны. Но на задней стороне камеры водяной пар имеет выход — дюзу, а в передней этого выхода нет, и вся сила взрыва, направленная в эту сторону, бросает ракету или подводную лодку вперед.

Быстро следуя один за другим, эти взрывы дают подводной лодке все более и более нарастающую скорость.

В результате взрывов гремучего газа из водяного пара образуется вода, которая тут же бесследно и полностью сливается с окружающей водой. Что касается шума и грохота от взрывов, то они поглощались акустическими глушителями.

Но, развивая такие неслыханные скорости в далеко еще не изученных, неизведанных глубинах, лодка рисковала налететь на скрытые там скалы, рифы, отмели, из которых, несомненно, еще очень многие не отмечены даже на самых лучших картах и в самых лучших лоциях мира. На таком подводном корабле нельзя было плавать вслепую. Установленные на носу и с боков подлодки сильнейшие прожекторы, мощностью в несколько миллиардов свечей, проникали в черные пространства глубин на полкилометра, но различать что-либо на таком расстоянии и при такой быстроте движения было невозможно. Кроме того, такое сильное освещение могло бы выдать врагу военный подводный корабль, главным оружием которого являются скрытность движения и внезапность появления.

Надо было найти для «Пионера» сильные и зоркие глаза, которые далеко проникали бы в мрак глубин и во-время сообщали об опасностях и препятствиях, возникающих на пути. Этими глазами сделались уши, которыми снабдил Крепин свою подводную лодку.

Эхолот давно уже применялся на подводных и надводных судах всех стран. Он основан на том, что звук распространяется не только в воздухе, но еще лучше и быстрее в воде. Если в воздухе звуковые волны распространяются со скоростью в триста тридцать метров в секунду, то в воде эта скорость равна тысяче пятистам метрам в секунду. Звук распространяется от своего источника сферическими волнами во всех направлениях, а встретившись с препятствием, он отражается от него и идет в обратном направлении. Используя это свойство звуковых волн, придумали такие приборы, с помощью которых прежде всего начали измерять глубины дна морей и океанов. С одной стороны судна под водой взрывом или ударом колокола производили звук и замечали время. Звуковые волны достигали дна, отражались от него и возвращались к судну. Там, с другого борта, прикреплялся аппарат, который воспринимал этот отраженный звук и отмечал время, когда этот звук был им принят. Так как звук от судна до дна и от дна обратно до судна проходит в одинаковое время, то достаточно было знать все время, протекшее от взрыва до момента восприятия приемником отраженного звука, чтобы определить, сколько секунд и, следовательно, сколько метров звук прошел до дна. Затем появились эхолоты, которые автоматически, сами, показывали на особой шкале глубину в метрах и избавляли человека от разных вычислений и подсчетов. Действуя непрерывно, посылая в воду звуки и воспринимая их отражения, такие эхолоты сами отмечали, записывали и показывали на бумаге или на экране особой линией рельеф дна, над которым проходил корабль. Наконец, появились ультразвуковые эхолоты, как, например, излучатель Ланжевена.

Высота всякого звука зависит от частоты колебаний, в которые источник звука приводит частицы передающей среды — воздуха, воды или твердых тел, а через них и барабанную перепонку в человеческом ухе. Человеческое ухо в состоянии воспринять в виде звука лишь те колебания, которые происходят с частотой от шестнадцати раз до двадцати тысяч раз в секунду. Это — низкое гудение и высокий, тонкий комариный писк. Выше двадцати тысяч колебаний начинаются уже ультразвуки. Ультразвуки человеческое ухо уже не в состоянии воспринять.

Источником ультразвуковых колебаний является пластинка горного хрусталя или пьезокварца. Если поместить такую пластинку, зажатую между металлическими электродами, в жидкость и подвергнуть ее воздействию радиопередатчика, то она приводится в частое и сильное колебательное движение, которое передается окружающей жидкости. Чем больше частота колебаний пластинки, тем выше получаемый ультразвук.

Ультразвуки обладают двумя очень важными особенностями. Во-первых, их можно посылать не шаровыми, сферическими волнами во все стороны, а тонким направленным в любую сторону лучом. Во-вторых, как было известно еще из опытов Вуда и Лумиса, некоторые животные организмы вроде лягушек, мелких рыбок, головастиков, морских ракообразных, попав в ультразвуковое поле, погибают, а некоторые твердые тела, как лед, разрыхляются, разрушаются.

Инженер Крепин использовал обе эти особенности ультразвуков наилучшим образом, чтобы дать своей подводной лодке зрение, слух и сокрушительное оружие в борьбе с живой и мертвой природой.

Вместе со своим другом, ученым и изобретателем Власьевым, профессором Московского института по изучению колебаний высокой частоты, он построил аппарат, дававший до нескольких сот миллионов колебаний в секунду. Они нашли методы получения таких мощных колебаний, что пучок ультразвуковых волн, испускаемый их аппаратом, пронизывал водные пространства на расстояние до двадцати километров. Эти аппараты вместе с самопишущими приемниками Крепин установил на носу, на спине, с боков и в киле «Пионера», дав ему таким образом уши, каких не имеет ни одно живое существо в мире.

Но на этом Крепин и Власьев не успокоились. Они пошли дальше и превратили эти уши одновременно и в глаза своего корабля.

Ультразвуковые лучи, выбрасываемые их аппаратом, отражались встречавшимися препятствиями не с одинаковой силой, а в соответствии с внешней формой этих препятствий. Поэтому ультразвуковой луч возвращался уже измененным. Изобретатели устроили приемную мембрану из тысячи микроскопических мембран. Каждая из них вибрировала в соответствии с силой только того пучочка возвратившегося ультразвукового луча, который падал именно на нее.

При помощи сложного устройства, превращающего звуковую энергию в световую, каждый пучок лучей давал на экране центрального поста подводной лодки изображение той части встреченного препятствия, от которой он отразился. Тысячи таких изображений от всех микроскопических мембран сливались в одно целое и давали в результате полную внешнюю форму предмета. Такие ультразвуковые «прожекторы» были расположены со всех сторон по корпусу подводного корабля и непрерывно посылали на круговой экран центрального поста изображения всего, что встречалось впереди и кругом в радиусе двадцати километров.

Можно было бы построить такой прожектор, используя звуки обыкновенной, слышимой частоты. Но обыкновенные звуки, распространяясь в воде во всех направлениях, мог услышать любой корабль, оборудованный самым простым гидрофоном. Этого, конечно, ни в каком случае нельзя было допустить. Между тем для ультразвуковых прожекторов «Пионера» из огромного диапазона колебаний — от двадцати тысяч до нескольких сот миллионов в секунду — и их силы можно было подобрать такую комбинацию, которую найти и раскрыть для постороннего представляло бы почти невыполнимую задачу. А если бы даже кому-нибудь и удалось раскрыть эту тайну, то у него не было бы аппаратов, способных принимать ультразвуки такой большой частоты и такой необыкновенной мощности. Эти приемники и излучатели являлись последним изобретением Крепина и Власьева, и их тайна принадлежала великой стране социализма, родине изобретателей.

Эти же ультразвуковые лучи инженер Крепин применил в качестве нового оружия для борьбы с живой и мертвой природой. Тут ему помог известный зоолог и биолог профессор Лордкипанидзе, давно работавший в Институте экспериментальной медицины над проблемами применения ультразвуковых колебаний в биологии и медицине. Использовав уже готовый излучатель Крепина, профессор Лордкипанидзе сконструировал ультразвуковую пушку и небольшой ультразвуковой пистолет, которые при различных, точно определенных количествах колебаний способны были убийственно действовать на любую живую ткань и разрушительно — на большинство известных металлов и минералов.

Ультразвуковыми лучами, выпускаемыми пушкой или пистолетом, клеточки живого существа приводились в столь быстрые колебания, что разрывались на части, а молекулы металлов и минералов распадались на атомы, разрыхлялись и разрушались.

В тот момент, когда Крепин, Власьев, Лордкипанидзе и ряд работников, помогавших им, заканчивали уже постройку первых своих ультразвуковых аппаратов, оборонная промышленность Советского Союза предложила Крепину обратить внимание на новое открытие советского ученого-изобретателя Блейхмана в области инфракрасных, или невидимых, тепловых лучей.

Невидимые тепловые лучи большей или меньшей интенсивности испускаются любым нагретым телом — солнцем, горячим утюгом, жилым домом, теплокровными животными, деревьями и даже рыбами. При помощи особой аппаратуры инфракрасное фотографирование давно и широко применяли в ночное время, в густой туман, в серую, дождливую погоду. Поднявшись ночью на самолете на высоту в пять-шесть тысяч метров, можно было производить снимки с расстояний в пятьсот-шестьсот километров, используя не только теплоту, иногда ничтожную, которую излучают наземные предметы, но и разницу между их температурой и температурой окружающей среды. Уже были известны инфракрасные бинокли для ночного вúдения, для вúдения сквозь туман и густой дождь.

Но до работ Блейхмана казалась неразрешимой задача — перехватить в водной среде и превратить в видимое изображение те часто ничтожные по силе инфракрасные тепловые лучи, которые излучают в этой среде ее обитатели и различные предметы.

Температура водных животных обычно очень мало превышает температуру окружающей их воды. Лишь водные теплокровные млекопитающие вроде китов, кашалотов, дельфинов, тюленей, моржей, ламантинов, некогда перешедших для жизни с суши в водную среду, сохраняют высокую температуру тела благодаря своим внешним покровам — толстой коже и толстым слоям подкожного жира. Все остальные водные животные — моллюски, морские звезды, раки, крабы, черепахи, рыбы — почти все тепло, которое они развивают в результате своей мускульной работы и обмена веществ, теряют, отдавая его окружающей их воде. Но все же это тепло они отдают воде не полностью. Небольшая часть его — иногда измеряемая целыми градусами, а иногда не превышающая сотых долей градуса — все же остается в их теле.

Для лучших наземных инфракрасных фотоаппаратов не представляло уже большого затруднения улавливать в воздухе даже на значительном расстоянии ничтожные излучения очень слабо нагретых тел. Для подводного же инфракрасного фотографирования главным затруднением являлось то, что тепловые лучи, попадая в водную среду, почти, целиком жадно поглощались или отражались ею. И все же аппаратура Блейхмана была настолько чувствительной, что могла улавливать те почти уже неощутимые для точнейших приборов инфракрасные лучи, которые еще оставались в воде. Правда, улавливать их эти приборы могли пока всего лишь на расстоянии каких-нибудь пятисот метров от источника излучения. В то же время аппаратура Блейхмана обладала способностью при переходе из водной среды в воздушную действовать, как лучшая наземная установка. Эта аппаратура вместе с тем была чрезвычайно портативной.

Крепин с большой радостью принял предложение работников оборонной промышленности. Он полностью оценил изобретение Блейхмана. В короткое время Крепин вместе с Блейхманом сконструировали небольшой ракетный снаряд, который мог при помощи некоторого запаса сжатых водорода и кислорода двигаться подобно подводной лодке и с ее же быстротой. В этот снаряд, похожий на толстый полутораметровый огурец, были вмонтированы аппараты Блейхмана с таким расчетом, чтобы их объективы были рассеяны по всей поверхности снаряда и могли улавливать тепловые лучи со всех сторон.

Для подъемов в воздух Крепин снабдил этот снаряд крыльями, которые могли выдвигаться из него и раскрываться наподобие плавников летучей рыбы. Но настоящую активность и практичность, настоящую полноценную жизнь этому снаряду придавала радиотелемеханика. При помощи радиопередатчика вахтенный начальник корабля мог выбрасывать снаряд из гнезда в борту корабля и посылать далеко, до пятидесяти километров от него, на рекогносцировку; при помощи радио пускался в ход автоматический механизм ракетного двигателя снаряда, производилось управление его движениями, маневрирование, выдвижение крыльев и подъем в воздух. По радио все, замеченное фотоаппаратами Блейхмана вокруг снаряда на расстоянии пятисот метров от него, передавалось на экран центрального поста. Имея постоянно впереди себя и особенно наверху, у поверхности океана, два таких разведочных снаряда и несколько резервных в своих кладовых, подводная лодка могла не бояться неожиданных встреч и с еще большей уверенностью прокладывать свой путь в темных глубинах океана.

Когда Павлик в первый раз очутился в центральном посту управления подводной лодки, его поразило необыкновенное обилие самых разнообразных и причудливых приборов, аппаратов, механизмов, прикрепленных к круглым стенам, размещенных на щитах, на подставках и тумбах. Круговой экран из молочного стекла шел широкой полосой наверху по стенам и, как купол, покрывал потолок помещения. На нем непрерывно сменялись тени рыб и других обитателей океана, быстро сновавших вокруг подлодки. Даже непроницаемая тьма глубин не могла скрыть эти существа от всевидящих глаз «Пионера».

Вахтенный командир мог управлять отсюда работой всех самых сложных механизмов и машин корабля; но все механизмы и машины, взаимно связанные в общей работе, были настолько автоматизированы, что достаточно было дать импульс основному из них, чтобы начинали работать все подсобные. Если подводной лодке необходимо было погрузиться на какую-либо определенную глубину, то командиру достаточно было поставить стрелку глубомера на цифру этой глубины, чтобы автоматически начали работать механизмы, убирающие с верхней площадки подводной лодки перила; после этого сам собой надвигался обтекаемый колпак, закрывался люк, открывались клапаны вентиляции и кингстоны балластных цистерн, которые потом самостоятельно закрывались как раз на заданной глубине. Контрольные электрические лампочки зеленого цвета загорались, как только начинал работать тот или другой агрегат, машина или механизм, и продолжали гореть, пока работа шла исправно. Но при малейшей неисправности зеленая лампочка сейчас же потухала и загоралась красная — сигнал аварии. Но ни одной красной лампочке с момента спуска «Пионера» на воду не пришлось до сих пор загореться: все аппараты и механизмы действовали безукоризненно точно и согласованно.

При такой автоматизации механизмов подводной лодки понятно, что экипаж её мог быть очень невелик. Несмотря на тысячу с лишним тонн водоизмещения судна, весь экипаж «Пионера», если не считать членов научной экспедиции, состоял всего из двадцати человек. Но зато почти все они являлись специалистами высокой квалификации, опытными подводниками, людьми проверенного мужества, смелыми, находчивыми и бесконечно преданными своей великой родине.

Цой отлично помнит свое серое, безрадостное детство, на окраинной улице Гирина, в полуразвалившейся хижине. Непроходящий голод был верным спутником детских лет. Воспоминания об унижении, о вечном раболепстве сапожника-отца перед ростовщиком, владельцем соседней лавочки, перед жандармом на углу улицы, перед каждым японским солдатом, перед каждым автомобилем, изредка появлявшимся на этой окраине, до сих пор еще поднимали из глубины души Цоя стыд, горечь и гнев. Бедный кореец был ничтожеством, прахом перед каждым крепким ботинком с квадратным солдатским носком или с нежным лакированным верхом.

Двенадцати лет Цой попал к своему бездетному дяде в советский рисовый колхоз у озера Ханка, недалеко от Владивостока. Дядя усыновил его и определил в школу. Первый год Цой провел в колхозе, как во сне. Он все боялся, что этот сон кончится, счастье развеется, как дым, и он опять услышит стук отцовского сапожного молотка в темной, сырой хижине, и жалобы матери на дороговизну соевых бобов, и голодный плач младших детишек.

В колхозной школе Цой скоро сделался одним из лучших учеников. Когда мальчик окончил школу, второй отец отправил его во Владивосток, чтобы он там еще большему научился и вернулся в колхоз агрономом. Но вышло иначе. Цой увлекся химией и морем. И вот он — химик подводной научной экспедиции и секретарь комсомольской ячейки на подводной лодке — сидит сейчас в красном уголке «Пионера» и играет в шашки с розовощеким круглолицым Матвеевым, комсомольцем-водолазом. Дела Матвеева плохи: одна шашка уже заперта, остальные очень далеки, и выручить ее вряд ли удастся. Матвеев крепко задумался, склонившись над доской. Цой тоже задумался, но совсем о другом. Его черные с чуть скошенными веками глаза на темножелтом, длинном, чисто выбритом лице медленно обводят всех собравшихся в отсеке красного уголка.

Цой видит веселые лица, твердые, уверенные глаза, он слышит смелый голос Марата, запальчиво, как всегда, спорящего с океанографом Шелавиным. И кругом время от времени — спокойный смех, спокойный, беспечный смех.

На Цоя в таких случаях часто находит какое-то странное, тревожное чувство. Он становится тогда беспокойным, каждая жилка в нем напрягается, ему все кажется, что он чего-то недоглядел, что-то упустил, что нужно еще что-то проверить, осмотреть, укрепить хорошенько. И ему хочется тогда напоминать всем, всем — друзьям и товарищам, всем окружающим, — напоминать, напоминать без конца, что нельзя быть беспечными, бездумно-спокойными и уверенными, как будто нет больше опасностей кругом, как будто нет уже жандармов и ростовщиков по ту сторону границы…

И еще ему в такие минуты с особой, непреодолимой силой хочется сделать своей новой родине какой-нибудь подарок, принести ей в дар что-нибудь такое, что сделало бы ее еще более мощной и неприступной и одновременно хотя немного успокоило бы его самого…

Но сегодня, сидя с Матвеевым за шашками, он неожиданно почувствовал, как радостно и горячо кровь заливает ему щеки при мысли, что он как будто набрел уже на какую-то чудесную идею, что его тайная, как будто несбыточная мечта о подарке начинает принимать хотя еще и смутные, но все же реальные очертания.

«Если бы удалось только практически разработать эту идею… — думал Цой в радостном возбуждении. — Море… Огромный, необъятный Мировой океан… Как он велик! Как неисчерпаемы сокровища, которые он таит в себе! Надо лишь уметь взять их у него».

Звонкий голос комиссара оторвал Цоя от этих мыслей:

— Матвеев! Цой! Кончайте!

— Сдавайся, Матвеев, все равно партия проиграна. Пора начинать занятия.

Цой так углубился в свои мысли, что даже не заметил, как в красном уголке собрался океанографический кружок, руководителем которого был Шелавин. На занятия явились механики Ромейко и Козырев, уборщик Щербина, кок Белоголовый, водолаз Крутицкий, препаратор Королев, Марат Бронштейн — все с тетрадями и карандашами. В этом кружке участвовал и Матвеев. Поэтому он заторопился и, бросив последний взгляд на доску, сдал Цою партию в явно безнадежном положении. Он на минуту скрылся из отсека, быстро вернулся с толстой тетрадью и уселся за большим, накрытым красной скатертью столом, вокруг которого сидели уже все члены кружка. Подошел к столу и Цой. Свободного места не было, и он устроился в одном кресле с Павликом.

От забинтованной головы Павлика шел тонкий, чуть заметный запах иода и еще какого-то лекарства, и Цою стало жалко мальчика. Он обнял его за плечи, тепло прижал к себе, и так они некоторое время спокойно сидели в глубине мягкого кресла, внимательно слушая Шелавина. Вдруг Павлик встрепенулся.

— Цой, Цой! — возбужденно зашептал мальчик, дотягиваясь до уха своего приятеля. — Как жалко! Мне надо итти на перевязку, я уже опаздываю. Ты мне потом расскажи, Цой, о чем сейчас будет рассказывать Иван Степанович. Ладно? А то Арсен Давидович будет сердиться на меня…

^*_*^*

После шума, громких разговоров и яркого света в красном уголке Павлик, закрыв за собой дверь, сразу очутился в тишине и мягком матовом свете безлюдного коридора. Тускло поблескивали лакированные стены и переборки, впереди виднелась перспектива вырезных арок, по сторонам в каждом отсеке на дверях белели эмалированные дощечки с синими надписями.

Павлик прошел уже два отсека, когда впереди послышалось щелканье автоматического замка дверей и затем приглушенный ритмичный скрип обуви — грузные шаги большого удаляющегося человека.

«Скворешня!» тепло подумал Павлик и прибавил шагу, чтобы нагнать своего друга, но сейчас же подумал, что каюта Скворешни находится значительно дальше и, следовательно, это кто-то другой.

Вдали, сквозь арки двух отсеков, пятно ярко освещенного снизу люка потемнело. Кто-то спускался в машинное отделение. Павлик взглянул на дощечку заинтересовавшей его двери: «Главный механик Федор Михайлович Горелов». Почему-то сразу замедлились шаги и пропало желание догонять. Павлик опустил глаза. На полу, у двери, белел маленький обрывок бумаги. Он был совершенно неуместен в этом блестевшем чистотой коридоре, он резал глаза Павлику, уже привыкшему к образцовому порядку на подводной лодке. Павлик почти непроизвольно нагнулся и поднял бумажку, чтобы бросить ее в первый же люк мусоропровода. На бумажке промелькнули цифры, значки, обрывки слов, обычных здесь, на морском судне: «…гассово море… точные координаты…» «А что такое „координаты“? — подумал Павлик. — Надо будет спросить Цоя», и продолжал читать: «…7°46′36″ сев. широты и 5…бина шестьсот пятьдес… Красные пятна…цать шестого мая…чно восемнадцать час… не забудьте гидро… Кро…»

Кто-то осторожно взял Павлика за локоть и наклонился над обрывком бумаги.

Павлик поднял глаза. Над ним, перегнувшись почти пополам, стоял Горелов. Он был очень бледен. Длинные тонкие губы посерели, изогнулись в натянутой, мертвой улыбке. В его глубоко запавших черных глазах стоял страх.

Сам не понимая почему, Павлик вдруг почувствовал, как этот страх передался и ему. Не сводя с Горелова поднятых глаз, он испуганно бормотал:

— Это я только что… только что нашел, Федор Михаилович…

Улыбка сошла с лица Горелова. Он взял обрывок из рук Павлика, выпрямился, вгляделся в бумажку и хрипло спросил:

— Где же ты нашел ее, Павлик? А впрочем, какая чепуха! Прости, пожалуйста, что я помешал тебе… Что за чертовщина! Мне почему-то показалось, что я потерял одну секретную бумагу…

Он сунул пальцы в верхний карман своего кителя и извлек небольшой, аккуратно сложенный листок бумаги.

— А она — вот она! Лежит себе и помалкивает. Фу, до чего я перепугался, Павлик! Ты ведь знаешь, как у нас строго с военными секретами… Опускаюсь в люк, оглянулся и вижу — ты нагнулся у двери моей каюты, поднял бумажку и читаешь. У меня прямо сердце упало от испуга. Оказывается, такая чепуховина!..

Он опять посмотрел на лоскуток бумажки, повертел ее между пальцами и рассмеялся.

— И к тому же, вообще не моя. Вероятно, кто-то уронил, проходя тут. Ну, ты не сердишься на меня, Павлик?

Страх еще прятался в широко раскрытых глазах Павлика, но он ответил, чуть запинаясь:

— Нет… конечно… Я только очень испугался… Вы так смотрели на меня… — и Павлик слабо улыбнулся, робко глядя снизу вверх на Горелова.

— Ну, вот и отлично! Помирились, значит. Ты куда сейчас направлялся? Знаешь что? Я иду в электролизное отделение. Ты там бывал? Наверное, нет! А там очень интересно. Пойдем со мной. Я тебе все объясню.

Он небрежно сунул обрывок бумажки в карман, круто повернулся и зашагал по коридору. Павлик молча последовал за ним.

Они спустились в люк по винтовой металлической лестнице и попали в залитый светом нижний коридор, тоже разделявшийся водонепроницаемыми переборками на отдельные отсеки. Из каждого коридорного отсека направо и налево открытые двери вели в машинные отсеки.

Горелов, держа Павлика за руку, повел его в первую дверь направо. Они вошли в большой светлый отсек, уставленный высокими машинами и аппаратами. Некоторые из них были спрятаны целиком в металлические цилиндры, кубы, шары, оплетенные толстыми жилами проводов, соединенные друг с другом и с соседними отсеками разноцветными трубами. Большинство же машин было заключено полностью или частично в прозрачные колпаки, и тогда ясно видна была хлопотливая работа шатунов и коленчатых валов, быстрое вращение якорей, медленное, словно задумчивое, движение шестеренок. Снаружи, на металлической и стеклянной одежде машин, густо разместились разнообразные контрольные и измерительные приборы с циферблатами, круговыми шкалами, стрелками, столбиками разноцветных жидкостей, Зелеными, красными, желтыми лампочками. Стрелки дрожали, трепетали или медленно ползли по своим шкалам; лампочки то гасли, то зажигались, то ровно и непрерывно горели; столбики жидкостей поднимались или опускались.

— Это генераторный и трансформаторный отсек, — объяснил Горелов. — Видишь вот эти толстые тросы, которые входят сюда из наружной стены? Это тросы наружных трос-батарей. Они подают сюда электрический ток, который возникает в них от разности температур на поверхности и в глубине океана. Часть этого тока используется нами без всякой переработки, например для электролиза воды, а другую часть мощный прерыватель, а затем вот этот трансформатор превращают в ток низкого напряжения, который передается по верхним — видишь, у потолка? — проводам в левый отсек, в аккумуляторы, и заряжает их.

Павлик уже бывал здесь с Маратом, и ничего нового Горелов ему не сообщил. Все это было ему уже известно. Но сказать об этом Горелову у него почему-то нехватало духу. Он вежливо кивал головой и в то же время думал о том, что запаздывает на перевязку и что ему непременно влетит от Арсена Давидовича и, может быть, тот уже сам собирается искать его, Павлика. Что же делать? Можно было бы сказать об этом Горелову, вежливо, самым вежливым образом извиниться перед ним и сказать: так, мол, и так… Но нет, нет! Это совершенно невозможно. Он опять, пожалуй, рассердится.

Они прошли под аркой переборки в следующий отсек — электроподстанцию для накала корпуса подлодки при ходе «на пару», когда тонкий слой горячего пара окружает судно и облегчает ему движение в воде; потом в компрессорный отсек, где мощные компрессоры продувают сжатым воздухом балластные, уравнительные, диферентные цистерны, освобождая их от водяного груза для всплытия или выравнивания подлодки. Потом шел отсек с баллонами сжатого воздуха, а за ним, заметно более узкий и низкий, опять генераторный и трансформаторный отсек.

— Да, Федор Михайлович, — вежливо кивнул головой Павлик, — мы уже как будто видели только что эти машины в первом отсеке…

И, собравшись с духом, Павлик намеревался уже извиниться и сказать, что он очень благодарен, что все это страшно интересно, но что он очень спешит на перевязку и даже, наверное, опоздал и Арсен Давидович будет очень недоволен, и поэтому он просит разрешения уйти… Но как раз в тот момент, когда он почти открыл уже рот, чтобы сказать все это, Горелов подошел к противоположной переборке и возле наглухо закрытой арки нажал зеленую кнопку слева. Дверь тихо отодвинулась в сторону и скрылась внутри толстой переборки. В открывшейся арке показался новый отсек, еще более низкий и узкий, с закругленной внешней стеной; по всему было видно, что Горелов с Павликом приблизились уже почти к последней, самой узкой, кормовой части подводной лодки.

Павлик здесь никогда не бывал и даже не догадывался о существовании за последней переборкой еще других отсеков. В нем вдруг разгорелось любопытство, и он сразу забыл о своем намерении уйти.

Горелов вошел в новый отсек, согнувшись под невысокой аркой, и позвал:

— Входи, Павлик! Здесь не каждому удается побывать. Входи скорее, нельзя оставлять дверь открытой.

Павлик не заставил себя дважды просить. Едва он вошел в отсек, Горелов нажал кнопку у входа, и дверь быстро задвинулась. Павлик все же успел заметить необычайную толщину переборки, отделявшей этот отсек от остальных помещений подлодки.

— Почему вы так быстро закрыли дверь, Федор Михайлович? — спросил Павлик, осматриваясь вокруг.

Ничего особенного в оборудовании отсека он не заметил. На полу в два ряда стояло много герметически закрытых длинных металлических ящиков. По обеим сторонам каждого из них помещалось по небольшому кубическому ящику, соединенному с длинным ящиком изогнутыми трубками и проводами. Кроме того, в каждый длинный ящик входили с обеих сторон толстые провода и трубы различных диаметров. На ящиках и стенах отсека разместились многочисленные, разнообразных форм и систем приборы.

— Мы сейчас в камере электролиза воды, — ответил Горелов, внимательно рассматривая показания приборов на ящиках. — В этих длинных ваннах электрический ток разлагает воду на водород и кислород. Каждый газ собирается в отдельный баллон: в левый идет водород, а в правый — кислород. Отсюда оба газа переходят, каждый по своему газопроводу, в свой газгольдер на верхнем этаже. Там они сжимаются под большим давлением и хранятся в огромных цилиндрических баллонах. Из этих баллонов особые автоматические приборы выпускают строго отмеренные порции каждого газа, которые вот здесь, за этой переборкой, по особой трубе перегоняются в шаровую камеру дюзы. Постучи по переборке пальцем. Слышишь, какой глухой и тупой звук? Это указывает на большую толщину переборки. Она достигает четырех сантиметров толщины!

— Четырех сантиметров? Но это же, кажется, совсем не так много?

— Да, как будто и немного. Но если бы сделать эту переборку не из нашего сплава, а из самой лучшей стали, то она должна была бы иметь в толщину не менее полуметра.

— Зачем же это нужно?

— Для безопасности. Если сюда проникнут газы и образуется гремучий газ, то от случайной искры может произойти колоссальной силы взрыв. Эта переборка должна выдержать силу взрыва и спасти подлодку от несчастья, а может быть, и гибели. Там, за переборкой, проходят десятки труб, по которым водород и кислород стремительно несутся отсюда, из баллонов, к ходовым и рулевым дюзам. Ходовые дюзы расположены на самом конце подводной лодки; они направлены отверстиями своих раструбов прямо назад. В камере каждой дюзы, в камере сгорания, оба газа встречаются, смешиваются и образуют гремучий газ. Здесь его встречает искра, от которой он взрывается и толкает лодку вперед. При тысяче взрывов в минуту подводная лодка получает скорость хода от ста пятидесяти километров в час. Ну что, интересно, Павлик? — улыбаясь, спросил Горелов.

— Страшно интересно, Федор Михайлович! Скажите, пожалуйста, а может ли «Пионер» дать задний ход?

— Может. Для этого служит еще одно верхнее кольцо дюз, обращенное своими раструбами вперед, к носу. Особая кнопка на щите управления в центральном посту переводит путь гремучего газа в это верхнее кольцо дюз, и газ, взрываясь там, бьет вперед и толкает подлодку назад. Видишь, как это все хорошо придумано! Управление дюзами и взрывами можно производить и отсюда, вот с этой доски. Но это строжайше запрещено без какой-нибудь исключительной надобности — в случае, например, неисправности центрального поста, аварии, крушения.

Горелов внезапно замолчал, как будто что-то вспомнив, и, улыбнувшись, спросил:

— Да! Скажи, пожалуйста, Павлик… я не обратил тогда внимания и выбросил бумажку… не помнишь, что на ней было написано?

Увлеченный каким-то прибором, на котором стрелка быстро и упорно лезла кверху, Павлик, не думая, ответил:

— Нет, Федор Михайлович, не помню… какие-то обрывки цифр… Я даже не успел рассмотреть… А почему эта стрелка ползет вверх и так быстро?

— Стрелка показывает возрастание давления в этом баллоне — баллон, значит, переполнен газом; но сейчас другой автоматический прибор выпустит из него излишек, и к стрелке опять вернется ее спокойный ход.

Так и случилось. Возле прибора со взволнованной стрелкой загорелась желтая лампочка, стрелка вздрогнула, остановилась, поползла назад, потом опять остановилась и медленно, едва заметно для глаз, снова поползла вверх.

— До чего интересно! Как будто живые машины. Сами за собой следят. Большое спасибо, Федор Михайлович! Вы мне разрешите уйти? Мне уже давно надо было явиться на перевязку. Арсен Давидович, наверное, страшно сердится.

Павлик говорил теперь оживленно, уверенно и без всякой робости. В самом деле, почему он до сих пор так стеснялся Федора Михайловича? Право, он совсем простой человек! Молчаливый только, сумрачный. А сейчас совсем напротив: почти даже веселый, шутит. И какие интересные вещи показал, как интересно объяснил!..

Павлик быстро, чуть не бегом поднимался по винтовой лестнице, но посредине ее вдруг остановился, постоял минуту в нерешительности и скатился обратно в генераторный отсек.

С веселым лицом он бежал мимо знакомых уже машин. Федор Михайлович так хорошо объясняет… Почему же не спросить у него? И он тоже, наверное, будет доволен. Он так охотно все показывал и объяснял…

Горелов неподвижно стоял перед закрытой наглухо аркой, опустив длинные руки, нахмурившись, с устремленными в одну точку глазами. Звонкий голос Павлика и быстрый топот его ног как будто вернули Горелова откуда-то издалека сюда, в ярко освещенный отсек подводного корабля. Он не сразу пришел в себя и первое мгновение смотрел на оживленного Павлика с недоумением.

— Федор Михайлович, я вспомнил. Объясните мне, пожалуйста, что такое «координаты»… «точные координаты»… мне очень интересно.

Горелов вздрогнул, вытер платком лицо и глухо спросил:

— Координаты?.. Где тебе встретилось это слово, Павлик?

— Да в той бумажке, которую я нашел в коридоре… Я этого слова не понял, и оно мне запомнилось. Я хотел было спросить у Цоя, но вы, наверное, лучше объясните…

Горелов легонько потрепал Павлика по плечу и почти ласково усмехнулся.

— Очень тебе благодарен за доверие. Приходи, голубчик, когда угодно и за какими угодно объяснениями. Всегда к твоим услугам. А координаты… М-м-м… Координаты — это такие величины, при помощи которых в географии или в морском, скажем, деле устанавливается… М-м-м… Ну, как тебе сказать?.. Определяется точное положение какой-либо точки на плоскости или в пространстве… Ну, вот… Понятно, Павлуша?

По правде сказать, Павлик не совсем понял это объяснение, но ему не хотелось сознаваться в этом. Да, в конце концов, не так уж важно полностью понимать это странное слово.

— Все понятно, Федор Михайлович. Большое спасибо! Бегу к Арсену Давидовичу. Ну и влетит же мне!

Огромная черепаха, испуганно выпучив черные блестящие, как крупные бусы, глаза, поводила головой на длинной, вытянутой шее, ныряла вглубь, бросалась из стороны в сторону, распластав широкие, плоские, словно весла, ласты, потом птицей взмывала кверху.

Радуясь быстроте и ловкости своих движений, счастливо смеясь, Павлик носился вслед за черепахой, не отставая от нее, то хватая ее за ласты или за короткий, толстый у основания и острый у конца хвост, то обгоняя ее, то почти совсем ложась на ее горбатую твердую спину, всю из овальных, как темные изразцы, щитков.

Кругом шныряли синеполосые лоцманы, пестрые губаны и попугаи-рыбы; уродливые бычки взлетали со дна и падали обратно; медлительно и вяло проплывали пятнистые спинороги, с твердой крупной чешуей и тремя острыми лучами на спине; молнией проносились великолепные золотистые дорады. Компания больших бледнобурых морских угрей, извиваясь, проскользнула стороной куда-то по своим делам. Насмерть перепуганная этим необычным волнением, еж-рыба, неуклюже работая изо всех сил, устремилась ввысь и, высунув над поверхностью воды нос, похожий на хоботок, набрала воздуху, раздулась в шар и перевернулась на спину, выставив во все стороны, на страх врагам, свои многочисленные иглы. Стадо физалий, прекрасных сифонофор, блещущих роскошью золотисто-синей окраски, окружило Павлика и его черепаху и было в тот же миг рассеяно их бурной возней.

Черепаха наконец совсем обезумела, когда настойчивый преследователь вдруг схватил ее за хвост и потащил к темневшей невдалеке чаще водорослей. Раскрыв свой твердый крючковатый клюв, коричневый и словно лакированный, она изо всех сил загребала ластами, но ничего не могла сделать. Всей мощью пятидесяти лошадиных сил, заключенных в его крохотном электромоторе, Павлик тащил черепаху за собой.

Они оба ворвались в завесу водорослей, внеся ужас и смятение в мир существ, населявших эти подводные джунгли.

Вокруг Павлика и черепахи взметнулся рой креветок, рачков, червяков, морских паучков, крабов, живущих на стеблях водорослей, питающихся ими, рождающихся на них и на них же умирающих. Маленькие и крупные рыбы юркнули в чащу водорослей, так что Павлик не успел даже разглядеть их. Впрочем, ему было не до этого.

Павлик совершенно не предвидел того, что могут сделать эти хрупкие, скользкие, состоящие на девяносто процентов из воды растения, когда они встречаются в такой массе. На пятом метре пути среди водорослей черепаха навертела на свои, ласты, на хвост, на шею столько стеблей и листьев, что не в силах уже была сделать ни одного движения. Не в лучшем состоянии был и Павлик. Хотя руки и ноги были у него сравнительно более свободными, но зато винт запутался в водорослях, и Павлик очутился в таком же беспомощном положении, как и черепаха. Он бросил свою добычу и попытался достать руками винт, чтобы очистить его. Но в металлических рукавах скафандра это было невозможно.

«Вот неприятность! — подумал он с беспокойством. — Самому не выбраться… Придется вызывать на помощь».

И произнес вслух:

— Арсен Давидович!

— Что тебе, бичо? Где ты? — послышался в ответ знакомый голос.

— У меня тут неприятность, Арсен Давидович… Я попал в чащу водорослей, и винт запутался в них. Вот…

— И ты не можешь двинуться с места?

— Да… И черепаха тоже…

— Какая черепаха?

— Большая… такая. Я ее поймал и тащил к вам.

— Ты с ума сошел, бичо! — расхохотался зоолог. — Как ты ее тащил?

— За хвост.

Хохот раздался с утроенной силой, так как к баритону зоолога присоединились раскатистый бас Скворешни и тихий смех Цоя.

— Где же ты там застрял? — спросил, отсмеявшись, зоолог.

— Снаружи… со стороны океана… сейчас же за поворотом. От вас направление норд-ост.

— Понятно, — сказал Скворешня. — Какая глубина?

— Семьдесят восемь метров, — ответил Павлик, посмотрев на глубомер.

— Ну ладно, бичо. Стой хладнокровно. Скоро буду возле тебя. Когда скажу, начни пеленговать.

— Хорошо, Арсен Давидович.

Павлику было и смешно и неловко: люди заняты важным делом, а тут приходится отрывать их. Из-за глупости. Зачем нужно было продираться через водоросли, когда можно было обойти их стороной? Скорей хотелось. А надо было соображать! Если бы хоть секунду подумал, понял бы, что здесь можно так запутаться, что не выберешься.

Павлик посмотрел на водоросли с любопытством.

Они стояли вокруг него — прямые, спокойные, сплетенные в несокрушимую, как будто тюремную решётку. Их коричневые, оранжевые, золотисто-оливковые круглые стебли несли на себе длинные, то мелко зазубренные, то с крупными вырезами листья, согнутые по длине, как ладонь. Другие стебли, безлистые, разветвлялись на массу мелких тоненьких веточек. И все были усыпаны то крупными, то мелкими воздушными пузырьками, державшимися, как вишни, на тонких черенках. Стебли и листья были покрыты как будто пятнами белого мха. Но Павлик уже знал, что это был не мох, а колонии странных животных — мшанок, похожих не то на тонкий кружевной узор, не то на искусное произведение гравера из слоновой кости.

Павлик не мог надивиться их скромной красоте. Они сейчас напомнили ему старинную китайскую шкатулку из слоновой кости, всю в ажурных узорах, которую давно когда-то подарили в Шанхае отцу в день его рождения. Павлик даже вскрикнул от неожиданного воспоминания: ведь именно сегодня, двадцать шестого мая, день рождения его отца! Павлик всегда с таким нетерпением ждал этого дня еще задолго до его наступления! Он сулил ему столько удовольствий и радости! А теперь забыл…

Двадцать шестое мая… Мысль об отце, раненном, одиноком, принесла с собой грусть. Но внезапно всплыла новая мысль. Двадцать шестое мая… Где-то недавно Павлик еще по какому-то другому поводу встретился с этим числом… Где? Когда? Двадцать шестое мая… Двадцать шестое мая…

Вдруг рядом с собой Павлик увидел, как на плоском листе водоросли зашевелилось какое-то сероватобелое пятно, выпустило лапки и усики, подняло клешни. Еще миг — и крохотный, но самый настоящий краб оливкового цвета, с белым пятнышком на спине, быстро побежал по листу, лавируя между стебельками изящных, но совсем крохотных гидроидных полипов — кладокорин, — разросшихся рощицей на этом листе. Маленький червяк наполовину высунулся в это время из закрученной раковины как раз на пути краба. Прежде чем он успел юркнуть обратно в свою норку, краб схватил его клешней, вырвал целиком из раковинки и отправил в рот.

Нарушенное Павликом и черепахой спокойствие восстановилось, и замершая было жизнь опять вступила в свои права.

Павлик забыл обо всем, захваченный необыкновенным зрелищем. Белые пятна то здесь, то там начинали вдруг двигаться и оказывались то на спине темнозеленой креветки или оливкового краба, то венчиком серых щупальцев на маленькой золотисто-оранжевой красавице-актинии.

— Вот хитрые! — сказал вслух изумленный Павлик. — Как притворяются!

— Кто хитрый? — неожиданно раздался голос зоолога. — Кто притворяется?

Павлик так увлекся своими наблюдениями, что забыл, где он и что вокруг него. Впрочем, он сейчас же пришел в себя и ответил:

— Тут такая масса животных живет на водорослях, и все страшно похожи на мшанок. Я их даже сразу не различил…

— А-а-а… Это называется мимикрия, бичо. Животные принимают окраску или внешний вид окружающих предметов и благодаря этому спасаются от врага или делаются незаметными для добычи, за которой они охотятся.

Всюду между стеблями и листьями водорослей начали показываться странные существа, которых Павлик не заметил в первые моменты своего появления в этой чаще. Все они были невелики — пятнадцати-двадцати сантиметров в длину — и держались в воде вертикально, как будто стоя. Их головы и шеи были совершенно похожи на лошадиные, при этом морды были вытянуты в трубку, и посредине трубки на бугорке вроде бородавки торчали кверху два длинных луча, загнутых, как клыки. На гордо изогнутой шее стояла дыбом растрепанная реденькая грива. Шея пониже переходила в кругленькое брюшко. На спине у конца шеи стоял похожий на раскрытый полукруглый веер без ручки плавник. Сейчас же за коротеньким брюшком начинался длинный гибкий хвост, скрученный вперед спиралью. Бледная пепельно-бурая окраска этих странных существ отливала порой то тускло-синим, то зеленоватым цветом.

«Ну, точь-в-точь шахматный конь с хвостом», подумал Павлик.

Это были действительно морские коньки, смешные и в то же время грациозные создания. Они во множестве проносились в светлозеленых щелях между водорослями, то медленно, с важным видом выпятив брюшко, гордо задрав свои лошадиные головы и выпучив удивленные глаза, то лежа быстро разрезали воду, работая хвостом, словно винтом. Некоторые, обвив концом хвоста стебли водорослей, покачивались на них, повидимому отдыхая и высматривая добычу. При этом оба глаза их вертелись в разные стороны, независимо друг от друга, как у хамелеона. Два морских конька, быстро проплывая навстречу друг другу, неожиданно сцепились хвостами, переплелись ими. Они делали отчаянные усилия, чтобы расцепиться, тянули, дергались в разные стороны, отчаянно вертя глазами и зацепившись подбородками за ближайшие стебли.

Павлик, затаив дыхание и раскрыв рот в широкой улыбке, не сводил глаз с этих комичных лошадок, как будто сорвавшихся с шахматной доски. Неожиданно перед самыми глазами Павлика стоя повис в воде морской конек с большим отвисшим брюшком. Он пристально смотрел на Павлика, выпучив глаза под смешной растрепанной прической из нескольких отдельно торчащих волосков. Вдруг на нижней части брюшка морского конька кожа зашевелилась, и открылась щель. Из щели показалась маленькая острая мордочка, и сейчас же из этого открывшегося кармана выскочила фигурка крохотного конька, очень похожего на большого, и до того смешная, что Павлик не смог больше удержаться и громко рассмеялся. Вслед за первым из кармана выскочило один за другим несколько десятков этих миниатюрных созданий. Они грациозно кружились вокруг своего пловучего дома и вдруг, стремительно бросившись к нему, в один миг скрылись в спасительном кармане, владелец которого моментально исчез из глаз удивленного Павлика.

Павлик не сразу заметил, чтó именно так напугало это жизнерадостное семейство. Потом среди слегка колышущихся пятнистых листьев он заметил глаза — угрюмые, злобные, под хмуро нависшими бровями. Потом вырисовались толстые, мясистые губы, изогнутые, опущенные в углах, с зажатой в них тоненькой веточкой водоросли. Наконец проступила и вся толстая бизонья голова, с лохматыми рогами и лоскутной бородой. Казалось, что вся рыба состоит из шевелящихся лоскутьев и лохмотьев, которые заменяли ей плавники и хвост, а большей частью вообще неизвестно зачем были насажены и болтались на голове, под головой, на щеках, за жаберной крышкой. Множество белых пятен — больших и малых — было рассыпано по всему телу этой необыкновенной рыбы. Но именно эти странные лохмотья и пятна делали ее совершенно незаметной в чаще пятнистых колышущихся водорослей.

«Тоже мимикрия, — подумал Павлик, — приспособляется…»

Рыба неподвижно повисела несколько секунд, не сводя угрюмых глаз с Павлика, потом, успокоенная, повернулась к толстому стеблю и начала тыкать мордой в небольшой, с кулак, бугорок, прикрепленный над черенком широкого листа. Только внимательно вглядевшись, Павлик заметил, что этот бугорок является настоящим гнездом и что странная рыба прикрепляет к нему принесенную с собой веточку. Веточка вышла из ее рта, покрытая слизью, и крепко легла на свое место в стенке гнезда.

Очевидно, строительство гнезда этим и заканчивалось. Рыба поднялась над ним и начала тереться брюшком о края его стенок. Из брюшка показалась нить икринок, которые рядами укладывались внутрь гнезда.

— Бичо! — опять неожиданно и резко прозвучал голос зоолога. — Начинай пеленговать! Направление — зюйд-зюйд-ост, глубина — от восьмидесяти пяти до восьмидесяти метров, частота — двадцать тысяч килоциклов, энергия — восемьдесят ватт.

Павлик быстро пришел в себя и четко, по-морскому ответил:

— Есть, Арсен Давидович! Направление — зюйд-зюйд-ост, глубина — от восьмидесяти пяти до восьмидесяти метров, частота — двадцать тысяч килоциклов, энергия — восемьдесят ватт.

Он поспешно снял с пояса плоский ультразвуковой пистолет, определил по компасу на левой руке направление, а по глубомеру высоту. Затем, подняв пистолет и нажимая кнопку на нем, начал описывать им перед собой дуги, медленно, почти незаметно для глаза опуская дуло все ниже и ниже…

Своеобразное жужжание зуммера — вызов к радиотелефону — отвлекло зоолога от его намерения. Едва лишь он и Павлик настроили свои аппараты на требующуюся волну, как послышался возбужденный голос Марата:

— Арсен Давидович! Арсен Давидович! Товарищ Лорд, отвечайте! Вы когда-нибудь ответите или нет?

— Да, я слушаю! Слушаю, Марат! — едва успел бросить в этот поток слов зоолог — В чем дело?

— Идите сюда скорее, товарищ Лорд! Замечательная вещь! Какая находка! Какая редкая находка! Вы идете или нет?

— Да что там такое? — спросил зоолог. — Что случилось? Где ты? Откуда ты говоришь?

— Скорее, скорее! Сами увидите, — торопил Марат. — Скорее плывите вест-норд-вест от места ваших работ; глубина — сто четыре метра; вы встретите массу скал… одну огромную, похожую на собор. За нею будет гореть мой фонарь. Только скорее, а то я здесь с ума сойду…

— Хорошо, хорошо, сию минуту плывем! — крикнул зоолог, заразившись волнением Марата. — Мы сейчас будем у тебя с Павликом.

— Ах, с Павликом! — воскликнул Марат. — Это очень хорошо! Тебе будет страшно интересно, Павлик!

Зоолог и Павлик неслись почти лежа в сине-зеленых сумерках, рассекая шлемами и плечами воду и время от времени поглядывая на компас и глубомер.

— Что этот чудак там нашел? Как ты думаешь, бичо? — спрашивал зоолог. — Ну что тебе стоит сказать, Марат! В чем там дело, а?

— Некогда, товарищ Лорд, — ответил, задыхаясь от какой-то работы, Марат. — Я тут пока раскопки делаю. Вот увидите сами… Сейчас здесь будут Цой и Скворешня. Я их тоже вызвал.

Внизу показалось дно, усеянное темными глыбами, густо заросшее морскими лилиями, морскими перьями, горгониями, известковыми водорослями, или нуллипорами, и медленно, незаметно для глаз повышающееся навстречу пловцам. Чтобы не налететь на скалы, пришлось перевести винт на пять десятых, а потом на две десятых хода. Из зеленоватых густых сумерек показалась высокая сумрачная скала, похожая на башню. Ее тесно окружали несколько других — тонких, вытянутых, со шпилями.

— Здесь, наверно, — сказал зоолог.

Лавируя среди; глыб и осколков и избегая водорослей, они тихо обогнули огромную скалу, за которой открылась небольшая подводная поляна.

Возле темной массы, возвышавшейся на противоположном краю поляны, двигалось из стороны в сторону яркое, слегка расплывчатое пятно света.

— Вот и мы! — сказал зоолог, зажигая фонарь на своем шлеме.

Павлик зажег и свой фонарь. Стало довольно светло. Марат с яркой звездой, горевшей на его лбу, стоял в усталой позе, опираясь на лопату, возле кучи свеженарытого песку и небольших осколков камней. Видны были его потное лицо, полные восхищения и радости глаза и торчащий кверху хохолок на темени, — в скафандре Марат был лишен возможности бороться с ним: тот, как всегда в этих случаях, торчал с особо торжествующим, почти наглым видом.

— Ну что тут у тебя? Показывай! — нетерпеливо спросил зоолог.

Морские перья, словно живые страусовые опахала, шевелились, взволнованные движениями Марата. По их стволам и бородкам пробегали порой зеленые и голубые искорки, то потухая, то вновь зажигаясь. Золотисто-бронзовые горгонии на высоких, тонких, как бечевка, стеблях поднимали спиральной дорожкой штопора свои тончайшие и нежнейшие ответвления. Вездесущие морские ежи, морские звезды, голотурии, офиуры, моллюски лежали, ползали по дну, карабкались по скалам, по темным отвесным бокам того странного возвышения, возле которого стоял Марат.

Несмотря на то, что это возвышение сплошь обросло известковыми водорослями, единственными из водорослей, способными развиваться даже в этих, почти лишенных света глубинах, — одного взгляда, брошенного на него зоологом, было достаточно, чтобы он закричал с восхищением и радостью:

— Корабль! Испанская каравелла!

Он бросился к этим останкам давно погибшего судна и стал торопливо обрывать все, что успело покрыть их в течение многих веков, проведенных ими под толщами чистейших саргассовых вод.

— Очищайте, очищайте скорее этот остов! Ищите пробоину, чтобы пробраться внутрь! — взволнованно кричал он. — Это мировое открытие! Марат! Ты прославишься на весь мир! Как ты напал на эту исключительную, замечательную находку? Как ты распознал ее в таком виде?

— Ага, я вам говорил! — торжествовал Марат, ожесточенно работая лопатой, которой он очищал борты корабля. — Я был уверен, что вы оцените ее… Как я узнал? Как и вы: по корме и по носу. Видите, как они приподняты и как между ними борты опущены и изогнуты.

Павлик, увлеченный общим волнением, рвал руками водоросли, хватал морские перья, не боясь ожогов, которые он неминуемо получил бы, если бы прикоснулся к ним голыми руками.

— Что за горячка? — послышался вдруг густой голос Скворешни. — С ума вы тут посходили?!

Вместе с Цоем он опустился на дно рядом со всеми, и некоторое время, ожидая ответа, оба с удивлением смотрели на своих друзей.

— Чего ты стоишь, каланча? — накинулся на Скворешню, не прерывая работы, Марат. — Очищай корабль! Не видишь, что ли?

— Эге! — воскликнул Цой, — Здесь пахнет археологией. Живо за работу, Андрей Васильевич! — И он энергично присоединился к зоологу, срывавшему толстые стебли водорослей.

— Корабль?.. Археология?.. — протянул, все еще ничего не понимая, Скворешня. — А верно, похоже на корабль. Да что же вы с ним намерены делать? Чего ради очищать его от этой пакости?

— Как вам не стыдно, товарищ Скворешня! — возмутился зоолог, упираясь ногой в бок судна и дергая изо всех сил пучок неподдававшихся морских лилий. — Ведь это старинный испанский корабль эпохи Колумба и Кортеса. Это бесценная археологическая находка. Может быть, в его каютах и трюмах мы найдем драгоценнейшие исторические материалы.

— Так что же вы сразу не сказали? — заторопился гигант. — Корабль, корабль, а какой корабль — не говорят…

Он зажег свой фонарь, вынул кортик, и работа закипела с удвоенной силой.

— Марат, поднимись на палубу, — сказал зоолог, — может быть, там легче пройти во внутренние помещения.

Впустив немного воздуха в свой заспинный мешок, Марат поднялся с грунта и скоро стал на юте. Однако работать там было совершенно невозможно. Ноги проваливались в груды обломков, заросших кораллами, нуллипорами, наполненных разнообразными полипами, иглокожими, моллюсками. Все же он попытался разобрать обломки, ища входа в капитанскую каюту, которая в каравеллах того времени всегда помещалась на юте, возле руля. Внизу, под кормой, работал Скворешня, посредине — зоолог, а у носа — Павлик. Корма осела прямо на одну из скал, окаймлявших поляну, и задралась кверху, а носом судно наполовину зарылось в грунт. Между форштевнем и скалами было метров пять свободного расстояния. Дальше гряда скал отходила в сторону и, слабо освещаемая фонарями, скрывалась в густом сумраке глубин.

Павлик бросил туда взгляд. Ему показалось, что нечто длинное бледносерое зашевелилось у скал. Он посмотрел внимательнее, но ничего подозрительного не заметил.

«Надо с другого борта посмотреть, — подумал он. — Может быть, пробоина там…»

На минуту страх овладел им, и сердце забилось в груди так сильно, словно хотело вырваться. Но друзья были близко, любопытство тянуло, как на аркане, и Павлик, оглядываясь и держа руку на рукоятке кортика, осторожно обошел форштевень.

По ту сторону судна оказалась небольшая поляна с разбросанными по ней глыбами скал и кучами мелких обломков. Поляна замыкалась невысокой полукруглой грядой скал, среди которых чернели пятна небольших гротов и пещер, обросших вокруг отверстий водорослями и разнообразной придонной фауной.

Павлик осторожно пробирался вдоль борта судна, обходя и перелезая через скользкие обломки скал. Время от времени ударял кортиком по деревянным, но почти уже окаменевшим под действием времени и морской воды бортам судна.

Так он дошел почти до кормы, когда вдруг рука с кортиком, не встретив сопротивления, легко погрузилась куда-то внутрь судна. У Павлика замерло сердце от радости. «Пробоина, — подумал он. — Сказать?.. Нет, осмотрю сначала сам!..»

Все же он с минуту поколебался. Было очень страшно, но представление о радости Арсена Давидовича, о его благодарности за такое открытие и всеобщем одобрении и похвале побороло страх.

Несколькими ударами кортика он обрубил гирлянды водорослей и просунул шлем с фонарем в открывшееся отверстие. Осветилось небольшое пространство. Груда каких-то четырехугольных и круглых предметов, сплошь заросших мелкими водорослями и раковинами, возвышалась с левой стороны. В этих предметах Павлик угадывал ящики и бочки. Путаясь ногами в чаще водорослей и морских перьев, которые от раздражения непрерывно мерцали зелеными и желтыми огоньками, Павлик сделал шаг внутрь судна. Пробоина оказалась огромной и легко пропустила мальчика. Он встал на ближайший ящик, поскользнулся на сплошном зелено-буром ковре из мелких, как мох, известковых водорослей и полипов и провалился ногой в промежуток между наваленными в груду предметами.

Он с трудом высвободил ногу из западни и, поднимаясь, заметил, что в свободном пространстве, вправо от входа, вверху и внизу шевелились и извивались какие-то длинные толстые, как будто змеиные тела. «Канаты, наверное, судовые», подумал Павлик. Он сошел с ящика и, обходя груду, начал осторожно пробираться в глубь трюма. Через два шага он наткнулся на лестницу, поднимавшуюся к палубе. Едва лишь он ступил ногой на первую ступеньку, как услышал голос Скворешни:

— Ага! Вот оно где пробоина! Только совсем небольшая. Ахтерштевень разбит!

— Покажите, покажите! — ответил голос зоолога и тут же добавил: — А где же Павлик?

Он не успел закончить фразу, как раздался громкий тревожный крик Марата:

— Осьминоги! Осьминоги ползут! Берегитесь!

— Ну что же, примем сражение, но находку не бросим, — спокойно сказал зоолог. — Перчатки надеть! Марат, спустись к нам! Надо быть вместе. Павлик! Павлик! Скорее ко мне! Где ты?

Оцепенение, которое охватило Павлика при первом тревожном крике Марата, слетело. Он крикнул:

— Я здесь, здесь! Бегу к вам!

Павлик бросился к выходу, но запутался в чем-то ногой, упал и, пытаясь дрожащими руками освободить ногу, бормотал:

— Я иду… Я сейчас… Подождите меня…

В ту же минуту он услышал гулкий голос Скворешни:

— Ах, чорт возьми! Перчатки потерял! А этого зверья тут больше десятка ползет. Ах ты, гадина! Врешь… врешь!.. Нет, брат, меня голыми руками не возьмешь!

Освободив ногу и опираясь за спиной обеими руками, Павлик собирался уже встать. Вдруг он почувствовал, что руки сзади как будто чем-то крепко связаны, оплетены.

Ничего еще не понимая, Павлик рванулся, освободил правую руку и схватился за рукоятку кортика. Но что-то длинное, гибкое перехватило руку и с непреодолимой силой прижало ее к груди. В течение нескольких секунд по груди Павлика, по его животу, спине, ногам, извиваясь и вытягиваясь, проползали какие-то другие толстые гибкие змеи; вмиг все тело Павлика оказалось густо оплетенным, и он не в состоянии был пошевельнуть ни ногой, ни рукой. Павлик поднял глаза и вскрикнул от ужаса:

— Осьминог!..

Над ним в венце толстых кожистых канатов, расходившихся во все стороны, висел огромный черный клюв с загнутым острым кончиком. Повыше, за венцом, в глянцовито-коричневой округлой массе сверкали зеленоватым светом два громадных, как чайные блюдца, глаза. Они бесстрастно и неподвижно смотрели в лицо Павлика, и он чувствовал, как под их холодным взглядом леденеет его кровь, немеет тело, цепенеет мозг. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но из горла вырвались одни лишь хриплые, нечленораздельные звуки. Потом он почувствовал, что какая-то непреодолимая сила влечет его по направлению к выходу.

Все это короткое время Павлик слышал громкое пыхтение, брань и крики Скворешни:

— Меть ему в глаза, Марат! В глаза, в глаза! В тело бесцельно! Студень… желе… Вот… вот так!.. А-а-ах! А-а-ах! Вот тебе! Не сопротивляйся его щупальцам! Пусть он сам притягивает тебя поближе к глазам…

— Он мне одну руку прижал к туловищу, — слышался задыхающийся голос Марата. — Сколько их… сколько их!.. Всё новые… Цой! Цой! Помоги!..

— Есть помочь, — спокойно ответил Цой. — Ага!.. Не любят, голубчики, электротока. Корчатся, как береста на огне.

— Прижимайтесь к стенке, к борту! — закричал зоолог. — Не расходитесь! Павлик! Павлик! Где же ты?

— Арсен Давидович! — опять послышался ровный голос Цоя. — Без перчаток Скворешня здесь мало полезен. Пусть он лучше поищет Павли…

И вдруг все смолкло. Фонарь на шлеме погас. В окутавшей Павлика плотной тьме ничего не было видно, кроме двух сверкающих зеленоватым пламенем, как будто лукавых глаз и всюду вспыхивающих искорок на морских перьях. Павлик чувствовал лишь, что его медленно влекут туда, где чуть зеленеет какой-то слабый просвет — выход из трюма.

В диком, непереносимом страхе он забился в своем скафандре и, плача, захлебываясь слезами, отчаянным голосом закричал:

— Спасите!.. Арсен Давидович!.. Марат!..

Ответа не было. Проносились обрывки мыслей, и среди них мелькнуло: «Испортилось радио… Почему?.. И фонарь… Оба сразу. Почему?»

Вдруг крошечная надежда мелькнула в сознании Павлика: «А может быть, осьминог ничего не сможет сделать со скафандром. Меч-рыба не пробила его. Кашалоту не под силу…»

И действительно, он лишь теперь осознал, что не чувствует никакого давления, никаких болей от могучих, вероятно, сжатий гигантского головоногого. Павлик сразу почувствовал себя бодрее. Глаза уже привыкли к темноте, и, осмотревшись, он увидел, что осьминог, возвышаясь над ним двухметровым холмом, держит его, опутав тремя гибкими руками, а остальными упирается в дно и ползет к выходу. Гладкое тело и руки легко раздвинули перепутанную завесу водорослей и выскользнули из трюма вместе с добычей.

Снаружи было светлее. Посмотрев вверх, Павлик заметил над судном легкое серебристое сияние.

«Они еще там… — подумал он. — Дерутся…»

Опять страх охватил его. Что, если они погибнут? Марат говорил, что этих чудовищ так много… Кто тогда придет к нему на помощь? И что будет делать с ним осьминог, если не сможет одолеть скафандр? А вдруг он разгрызет все-таки скафандр? Павлик с опаской посмотрел на огромный острый клюв головоногого. Арсен Давидович недавно рассказывал ему, что осминоги в состоянии разгрызть и размельчить самые твердые раковины… Глупости!.. Такой твердый металл!

Осьминог отполз метров на десять от судна и остановился. Очевидно, ему не терпелось, голод торопил его. Гигантские щупальцы-руки, волнуясь, извиваясь, сжимаясь в бугры и растягиваясь, подтаскивали Павлика к клюву. Несомненно, осьминог напрягал всю силу своих рук, чтобы раздавить оболочку этой странной добычи, прежде чем начать пожирать ее. Однако все его усилия были напрасны. Это, очевидно, стало раздражать животное. Свет в его глазах переходил из зеленоватого в желтоватый, по телу стали пробегать красочные волны, меняя цвета и оттенки: за фиолетовой волной бежала, незаметно сливаясь и переходя в нее, серая, бурая, за ней коричневая, потом вдруг вспыхивали и пролетали вдоль всей поверхности тела белые и черные молнии, и вновь бежали и набегали друг на друга красочные полосы. Несмотря на ужас своего положения, Павлик, как очарованный, застыл на несколько мгновений.

Вдруг он почувствовал, что ноги его, помимо воли, начинают сгибаться в коленях и всё больше и больше поджимаются к телу. Стало больно. С каждой секундой боль делалась сильнее, острее. В то же время руки осьминога легко, как орех, перевернули Павлика головой вниз и начали пригибать голову к животу. То, чем так гордился Крепин, создав свой скафандр, — гибкость, — превращалось теперь в его слабое место и грозило гибелью Павлику. Осьминог скатывал Павлика, прижимая его ноги и голову к животу.

Павлик не выдержал и закричал от невыносимой боли. И в тот же миг, как будто испугавшись этого крика, осьминог ослабил свои чудовищные объятия и взметнул высоко над собой — почти на десять метров — огромные, как удавы, руки.

Павлик свалился на песок и, еще не придя в себя от перенесенной боли, в первый момент ничего не соображал. Но уже в следующее мгновение он увидел, как совсем близко от него пронеслась гигантская тень невероятно огромной рыбы, остановилась над ним, а хвост, величиной с ворота, шевелясь плашмя сверху вниз, даже не задев Павлика, отбросил его одним волнением воды обратно к пролому в борту судна. Павлик мягко перевернулся и сел спиной к судну.

«Кашалот!» решил он, как только смог полностью рассмотреть своего неожиданного спасителя.

Перед ним был великолепный представитель семейства из воинственного подотряда зубастых китов, не менее двадцати пяти метров длиной. Его огромная тупая, как будто вертикально срезанная спереди голова занимала около одной трети длины и имела почти два метра толщины. Под ней, почти под прямым углом, свисала длинная узкая челюсть, вся утыканная рядами огромных конических зубов. Маленькие бычачьи глазки злобно сверкали с обеих сторон посредине головы при виде лакомой добычи.

Голова кашалота была уже вся оплетена толстыми руками осьминога. Они то отделялись от нее, и тогда клочья кожи, вырываемые присосками, разлетались в стороны; то вновь прилипали к телу врага, сжимая его. Одна из рук осьминога — длинная десятиметровая змея — попала в раскрытую пасть кашалота и, как будто отрезанная ножницами, свиваясь и извиваясь в конвульсиях, медленно опустилась на дно.

Кашалот был, вероятно, старым, опытным бойцом. Его черная, шелковисто лоснящаяся кожа была усеяна, как огромными оспинами, круглыми, величиной от пятака и до чайного блюдца, углублениями — следами от присосков гигантских головоногих. Несколько больших шрамов — следы китобойных гарпунов — пересекали его широкую спину и крутые бока. У самой головы еще торчал обломок гарпуна, глубоко вонзившегося в тело кашалота. Другой обломок, поменьше и потоньше, виднелся на боку огромного животного, ближе к хвосту.

Однако на этот раз он встретил, очевидно, не менее опытного и опасного противника. Потеряв одну из своих рук, осьминог на один лишь миг ослабил остальные и, выбросив мощную струю воды из своей воронки, передвинулся под брюхо кашалота. Здесь он был в некоторой безопасности, так как страшная челюсть кашалота не могла его достать. Оставшиеся семь рук обвились вокруг туловища врага и с прежней силой сжали его. Одна за другой, как стальные пружины, они взвивались кверху, вырывая кружки и полосы кожи у кашалота и вновь обвивая его. Глаза осьминога, неподвижные и яростные, горели желтым пламенем, кольца вокруг них вздулись. Он глубоко и сильно дышал, и вода вливалась под его мантию, грозно раздувая тело, и выбрасывалась из воронки, как из мощного насоса, вызывая вокруг водовороты, в которых вращались мелкие придонные животные, пустые раковины, обрывки водорослей, галька, песок и муть.

Потеряв из виду врага и бесцельно хлопая нижней челюстью, кашалот завертелся на месте, задел хвостом борт судна и сорвал с него огромное полотнище водорослей. Струя воды повалила при этом Павлика на дно, но он сейчас же опять сел, прижался к судну под нижним изгибом его корпуса и замер, боясь двинуться с места. В следующий момент, очевидно поняв, где скрылся осьминог, кашалот опустился на дно, всей своей тяжестью придавив к нему двухметровое тело врага. Однако, распластавшись под брюхом кашалота, осьминог продолжал сжимать его и рвать его кожу. Тогда кашалот, медленно двигаясь назад, стал волочить осьминога по дну, через острые камни. Скоро осьминог почувствовал губительность этого маневра. Его рыхлое, студенистое тело начало покрываться глубокими порезами и ранами, отрывались кожа и куски мяса, и сам он мало-помалу съезжал с брюха к голове, к страшным челюстям кашалота.

Это медленное и убийственное движение кашалота шло как раз в сторону судна, к тому месту, где окаменевший в смертельном испуге Павлик наблюдал битву подводных гигантов. Живая гора надвигалась боком на него, грозя прижать к борту корабля. Он хотел бежать к носу корабля, но боялся пошевельнуть даже пальцем, опасаясь привлечь к себе внимание разъяренных бойцов. Он оглянулся, надеясь проскользнуть в пробоину и скрыться в корпусе судна, но пробоина оказалась слишком далеко. Вот кашалот проволочит свою добычу еще немного, и его страшная пасть и не менее страшные руки осьминога очутятся совсем близко от Павлика.

Павлик наконец не выдержал, вскочил на ноги и в приступе отчаяния начал хвататься за стебли водорослей, морских лилий и гидрополипов, пытаясь вскарабкаться по ним наверх. Он цеплялся ногами за приросшие к бокам судна раковины, пальцы рук впивались в какие-то щели. В смертельном ужасе, скользя и обрываясь, он упорно лез вверх, с боем завоевывая каждый сантиметр. Он достиг уже почти половины высоты судна, когда гора настигла его. Со страшной силой она ударила его по ногам. Ноги сорвались с ненадежной опоры, из рук выскользнул пучок водорослей, и, повернувшись, как на оси, Павлик лицом и грудью упал на скользкую спину кашалота. Падая, он успел заметить, что несколько рук осьминога захвачены огромной челюстью и гигантское головоногое беспомощным мешком повисло под головой кашалота. Павлик скользнул по боку кашалота вниз, но сейчас же почему-то остановился и повис на нем. В то же мгновение кашалот вздрогнул, яростно метнулся в сторону от судна, отбросив изуродованное, но еще живое тело осьминога, и в каком-то исступлении закружился над поляной с висящим на его боку Павликом.

Нельзя было понять, что произошло. По крайней мере, Павлик, ничего не соображая и инстинктивно хватаясь руками за скользкую спину кашалота, каким-то далеким уголком сознания заботился только о том, чтобы не свалиться и не попасть под ужасные удары хвоста, который со страшной силой работал совсем близко.

В следующую секунду кашалот взвился кверху, потом бросился вниз, с чудовищной быстротой пронесся над судном и умчался в темные глубины океана. Последнее, что успел заметить Павлик, были яркие лучи света от четырех фонарей и четыре человеческие фигуры в густом клубке извивающихся, как змеи, щупальцев. Затем все пропало. Плотный мрак окружил Павлика и с непреодолимой силой давил на его грудь и голову, отбрасывая назад ноги, как будто стараясь сорвать его с места и бросить в ужасную гигантскую мясорубку позади… Павлик с трудом пригнул голову к спине кашалота и в изнеможении, окончательно лишившись сил, с мокрым от слез лицом, закрыл глаза…

Марат открыл глаза и безучастно посмотрел вокруг себя. Потом вдруг стремительно поднялся и сел на койку.

— Он унес Павлика! — закричал он в отчаянии. — Он унес его! Спасите Павлика, товарищ командир! Скорее! Скорее!

В одном белье Марат вскочил с койки, бросился к дверям, порываясь куда-то бежать, что-то делать. Ни капитан, ни зоолог, ни стоявший поодаль комиссар не успели его удержать. Но в эту минуту в дверях показался Горелов, и Марат очутился в его длинных сильных руках.

— Что ты говоришь, Марат? Кто унес? Откуда ты знаешь? — взволнованно спросили капитан и зоолог, отводя больного на место.

— Я видел, — бормотал Марат, бессильно опускаясь обратно на койку. — Кашалот… огромный… пронесся над нами… держал Павлика на себе…

Он опять устало закрыл глаза, его обычно смуглое лицо посерело, и казалось, сознание еще раз покидает его.

Зоолог, в белом халате, вновь принялся за Марата,

— Что это может значить? — спросил капитан.

— Разумеется, бред, и больше ничего, — сказал Горелов.

— Да, скорее всего, — согласился зоолог, растирая грудь Марата. — И это заставляет меня опасаться, что у него что-то вроде сотрясения мозга. Вероятно, от электрического удара перчаткой осьминог в предсмертной конвульсии швырнул Марата на стенку корабля. Во всяком случае, ни я, ни Скворешня кашалота не видели.

В госпитальный отсек вошел океанограф Шелавин.

— Вы о кашалоте? — спросил он, посмотрев сквозь криво сидящие очки на зоолога. — По правде сказать, я тоже за всю свою жизнь такого экземпляра абсолютно не видел. Абсолютно!

Все в недоумении посмотрели на Шелавина и потом переглянулись.

— О каком кашалоте вы говорите, Иван Степанович? — спросил зоолог.

— Да о том самом кашалоте, который промчался надо мной, как сумасшедший, перепутал все мои шары, сорвал с места буй с батометрами… Вообще испортил всю мою сегодняшнюю работу по изучению течений. Он так несся, как будто чувствовал себя на гарпуне.

— Когда вы его видели? — быстро спросил капитан.

— Часа три назад.

— Где вы были в это время?

— На гидрофизической станции номер три, глубина триста метров, в восемнадцати километрах к юго-востоку от базы.

— Какого направления он держался?

— Точно: с норда на зюйд.

— Как раз по направлению от поляны осьминогов к станции номер три! — с удивлением в голосе сказал зоолог. — Может ли это быть простым совпадением?

В это время Марат глубоко вздохнул и медленно открыл глаза. Он спокойно осмотрел всех окружавших его и слабым, прерывающимся голосом сказал, как будто продолжая разговор:

— Я отлично… ясно видел. Павлик висел… на боку кашалота. Кашалот пронесся над нами… не более чем в десяти-пятнадцати метрах… На его спине… у головы… торчал обломок гарпуна.

— Верно! — вскричал, разводя руками, Шелавин. — Абсолютно верно! Торчал! Действительно, обломок торчал! Значит, мы видели одного и того же негодяя. Он мне всю станцию испортил.

— Но почему же, в таком случае, вы не видели Павлика на боку, кашалота? — взволнованно спросил зоолог.

— Кашалот мог пройти мимо Ивана Степановича не тем боком, только и всего, — сказал капитан, думая в то же время о чем-то другом.

— Что же теперь делать? Бедный мальчик! — прошептал зоолог, сжимая в кулак свою бороду. — Бедный мальчик…

— Не может быть, конечно, сомнений: он уже давно погиб, — заметил Горелов. — Что же можно сделать?

Он мерил большими размашистыми шагами госпитальный отсек в проходе между койками: четыре шага вперед, четыре назад.

Комиссар быстро повернул свою седую голову к Горелову, и на его молодом, с живыми глазами лице отразилось искреннее изумление.

Капитан так же удивленно, посмотрел на Горелова и обратился к зоологу:

— Лорд, вы уверены, что он не остался на судне или около него?

— Вполне уверен! — ответил зоолог. — Уничтожив бóльшую часть осьминогов и разогнав остальных, я и Скворешня тщательно осмотрели судно. Мы видели пробоину, которую Павлик нашел, видели растерзанного осьминога невероятных размеров…

И, как будто пораженный неожиданной мыслью, он воскликнул:

— Я начинаю понимать! Как я сразу не догадался! Ведь осьминоги и вообще головоногие — это любимая пища кашалотов. И только кашалот в состоянии был изувечить, изуродовать осьминога таких размеров. Все сходится, капитан! Нет сомнения, возле нас по ту сторону судна одновременно с нашей битвой происходила битва кашалота с осьминогом. И наш бедный Павлик каким-то образом ввязался в нее… прервал ее. Ведь кашалот даже не воспользовался своей победой. Он бросил добычу, не полакомившись ею.

— Тогда ясно, что Иван Степанович видел того же кашалота, что и Марат, — задумчиво сказал капитан.

Горелов перестал ходить, и все молча смотрели на капитана, чувствуя, что сейчас решается судьба Павлика.

— Ну, ничего! — сказал наконец, подняв голову, капитан. — Кашалот от нас не уйдет.

Горелов посмотрел на часы — было уже шестнадцать часов с минутами — и торопливо обратился к капитану:

— Посмотрите, Николай Борисович. Я зашел сюда доложить вам, что мне необходимо выйти из подлодки и проверить работу двух левых дюз. Я сегодня осматривал их изнутри и снаружи. Они, кажется, слегка засорились, и возможно, что придется разобрать их и прочистить. Разрешите, я сейчас же займусь этим.

— Две дюзы вышли из строя? — живо повернулся к Горелову капитан. — Когда же это могло случиться? Ведь мы пришли сюда с исправными дюзами.

Горелов замялся. Он тяжело переступил с ноги на ногу и медленно сказал:

— Я и раньше замечал что-то неладное в их работе…

— Товарищ военинженер, — холодно заговорил капитан, — почему вы мне не доложили об этой неисправности раньше? Вы не исполнили самого элементарного требования правил распорядка на военном корабле в боевых условиях. Я вынужден поставить вам это на вид! Товарищ военинженер, эти дюзы совершенно вышли из строя или нет? И если нет, то сколько процентов мощности они потеряли?

Красные пятна покрыли лицо Горелова.

— Дюзы из строя не вышли, товарищ командир, и потеря мощности незначительная — процентов пять-восемь.

— Отлично! — Капитан повернулся к обоим ученым. — Вы можете на некоторое время оставить без надзора свои аппараты и приборы?

— Можем! — в один голос последовал ответ.

— Подлодка идет в погоню за кашалотом. Приготовьтесь!

— Ура, товарищ командир! — вскричал слабым голосом Марат. — Ура, дорогой товарищ командир!

Капитан улыбнулся ему и обратился к Горелову.

— Федор Михайлович, — сказал он смягчившимся голосом, — немедленно приведите в готовность двигатели. Потеря даже десяти процентов мощности в данном случае не имеет значения.

Горелов побледнел так, как это бывает иногда с очень смуглыми людьми: его лицо стало серовато-желтого, воскового цвета, но возле скул играли желваки, и глаза смотрели твердо и решительно.

— Товарищ командир, — сказал он чуть хриплым от волнения голосом, — в качестве главного механика считаю своей обязанностью доложить вам, что подлодка должна оставаться на месте. Отправляться без прочистки дюз слишком рискованно. В особенности… из-за какого-то мальчишки, который, в сущности, уже давно и наверняка погиб…

Чувство дисциплины, которым так гордятся советские моряки, взяло верх, и после первого невольного движения, похожего на подготовку к прыжку, Марат остался неподвижно лежать на койке с расширившимися глазами, вытянувшись, как тугая струна. Зоолог пробормотал что-то, хотя и невнятное, но определенно яростное. Комиссар молча, но пристально смотрел на Горелова. Шелавин растерянно моргал и переводил близорукие глаза с Горелова на капитана и обратно, потрясенный такой свободой обращения с «подводным богом», каким всегда был в его глазах командир подлодки.

Лицо капитана оставалось холодным, но глаза смотрели твердо, в упор, и это производило необычайное впечатление.

— У нас не совещание, на котором можно было бы критиковать мои распоряжения, — не повышая голоса, сказал капитан. — Потрудитесь немедленно выполнить мой приказ. За работу дюз в пределах пониженной на десять процентов мощности вы несете полную ответственность. За недопустимую дискуссию в условиях боевого похода на вас будет наложено дисциплинарное взыскание. Вы можете удалиться к своему посту, товарищ военинженер.

Капитан пристально смотрел в лицо Горелова. После мгновенного, почти неуловимого колебания Горелов молча поклонился и, опустив голову, шаркая большими ногами, медленно вышел из госпитального отсека.

Открыв глаза, Павлик увидел ту же черноту, что и с закрытыми глазами. Сила, прижимавшая Павлика книзу, немного ослабела, и он с трудом приподнял голову. Какой-то тяжелый черный занавес частыми рывками бил и неслышно хлестал по передней стенке шлема; голова вместе со шлемом шаталась вперед и назад, порой больно ударяясь внутри него.

Струя воды мягко, но сильно нажимала на грудь и голову, отбрасывала назад свободно висевшие ноги, старалась сорвать с места, сбросить в черную бездну. Под Павликом ритмично покачивалась какая-то огромная скользкая масса, возле которой он держался непонятным образом, словно приклеенный.

Вдруг все стало ясным: он на кашалоте… Несется на взбешенном гиганте, который одним ударом могучего хвоста может превратить его в порошок, даже не разбивая скафандра…

Ужас охватил Павлика; казалось, что опять уходит сознание. В отчаянии он приник головой и грудью к телу зверя. Нажим и порывистые удары встречной струи стали слабее за его крутым боком. Из груди мальчика вырвался стон, но первый же звук в гулком шлеме отрезвил его.

Павлик закусил губу. Мелькнула мысль: может быть, радио действует и кто-нибудь услышит его? В самом деле: может быть, действует радио? Может быть, оно само по себе исправилось? И в тот же миг из его горла вырвался громкий крик — вопль надежды и отчаяния:

— Виктор Абрамович! «Пионер»! Слушай! «Пионер»! Это я, Павлик! Спасите! Помогите!

С дрожащими губами, Павлик напряженно прислушивался, стремясь уловить хотя бы самый слабый отклик.

Пустое и страшное молчание попрежнему окружало его со всех сторон. Тогда он опять уронил голову на тело кашалота, закрыл глаза и горько заплакал…

Это длилось недолго — всего лишь одну-две минуты. Плач прекратился внезапно и резко. Неожиданная мысль сверкнула так ярко, что, казалось, осветила тьму окружающих глубин.

Кашалот уходит от лодки все дальше и дальше… Это — гибель… гибель… И чем дальше, тем гибель вернее. Нельзя оставаться на нем. Надо уйти от него. Куда? Где я? Где подлодка? Где искать? Безграничные глубины вокруг. Без границ! Без края!

— Виктор Абрамович!.. «Пионер»! Слушай! «Пионер»! Помогите! Это я, Павлик! Павлик! Помогите!

Ему стало так жалко себя, что губы опять задрожали и скривились, готовые к ллачу, и глаза налились горячими, обжигающими слезами. Он всхлипнул, но сейчас же спохватился и напряженно прислушался.

Ответа не было.

Нет, радио совсем испорчено. Что же делать? Что делать? Оставаться на кашалоте? Но куда он занесет? Остановить его? Как? Чем? Перчатки… Пистолет… Они бесполезны: фонарь потух, радио не действует, — значит, нет электричества…

Навстречу, совсем близко, пронеслась огромная тень с двумя изогнутыми рядами светящихся матово-желтых зубов. На мгновение осветилась чудовищная дугообразная пасть акулы под длинным выступающим рылом и светлое шероховатое брюхо. Через минуту такая же, а может быть, та же самая акула появилась позади и сбоку, быстро догнала кашалота и, метнувшись кверху, изогнувшись дугой, описала вокруг него круг, прошла совсем близко от Павлика, пронеслась вперед и вернулась обратно. За первой акулой из тьмы глубин, как будто порождаемые ею, появлялись одна за другой всё новые и новые, с раскрытыми пастями и тускло светящимися тупыми свиными глазками. Молчаливым хороводом они кружились вокруг кашалота и Павлика, все теснее, все ближе смыкая круги. Стало настолько светло, что Павлик ясно видел позади себя огромный, шестиметровый хвост, работающий плашмя вверх и вниз — совсем не так, как у настоящих рыб, у которых плоскость хвоста стоит ребром, вертикально, и двигается справа налево и обратно. Только теперь, увидев такую работу хвоста, Павлик понял, почему кашалот двигался какими-то резкими, порывистыми скачками.

Впереди Павлик едва различал небольшой плавник — всего метра в два длиной и около метра высотой, — смешно торчавший сбоку, как свиное ухо, посредине между спиной и брюхом. Павлик знал, что там, возле этих плавников, находились маленькие бычачьи глаза кашалота, начиналась его чудовищная голова и страшная пасть.

Кашалот как будто забеспокоился. Движения его огромного тела под Павликом стали резче, порывистей, могучий хвост заработал с новой энергией, и встречная струя ударила в Павлика с такой силой, что он с трудом мог пригнуться к спине кашалота и спрятать голову за жировым бугром.

Акулы не отставали. Чувствовали ли они усталость гиганта, или надеялись на свое численное превосходство, а может быть, эти глубоководные хищницы отличаются в повадках от своих родственниц с поверхности, которые никогда не осмеливаются нападать на кашалота, — но видно было, что преследование продолжается с возрастающей настойчивостью.

Кашалот переменил положение. Он слегка поднял переднюю часть тела, с головой, и по наклонной линии направился кверху, работая хвостом, как огромным винтом. Может быть, ему пора уже было подышать свежим воздухом, хотя возможно, что он стремился избежать нападения акул и выйти из этих опасных глубин.

Акулы, вероятно, поняли намерения кашалота. В первый же момент, когда он, изогнувшись, устремился к поверхности, одна из них, выплывая из-под него, слегка изменила направление, перевернулась на спину и, сделав скачок, вцепилась в плавник под глазом кашалота. Но в то же мгновение одним неуловимым движением гигант повернулся, и акулу, висевшую на плавнике, занесло по инерции вперед, прямо в его раскрытую пасть.

Миг — и ужасные челюсти сомкнулись, огромная акула была разрезана, как карандаш, и обе ее половины медленно пошли ко дну. В этот же момент другая акула случайно попала под удар хвоста и с переломанным хребтом, изогнувшись, как сломанная кукла, тоже начала погружаться на дно.

Этих двух жертв было достаточно, чтобы отвлечь внимание всей стаи. Прожорливые хищницы немедленно набросились на извивавшиеся еще тела своих погибших товарищей.

Кашалот между тем быстро шел на поверхность с прилипшим к нему в страхе Павликом.

Становилось все светлее и светлее. Внезапно раздвинулись, распахнулись воды, и двумя мощными ударами хвоста кашалот поднялся, как исполинская черная свеча, почти на две трети своей длины над поверхностью.

На короткое мгновение голова Павлика показалась над волнами, поднятыми кашалотом, и сейчас же скрылась под водой. Но и этого мгновения было достаточно, чтобы увидеть вокруг на поверхности несколько фонтанов, характерных для кашалотов, две шлюпки с людьми на воде и небольшой пароход под парами, шедший как раз в сторону Павлика.

Кашалот лежал почти неподвижно на поверхности, выпуская не вверх, как все киты, а вперед и вбок фонтаны распыленной воды и пара, словно высокие белоснежные страусовые перья. Вероятно, он очень устал, хотел отдохнуть и набраться сил. Шлем Павлика едва поднимался над водой, и с бьющимся сердцем мальчик повернул голову и краешком глаза посмотрел назад.

Пароход, сбавив ход, осторожно приближался. Павлик заметил на его носу гарпунную пушку.

Здесь, на поверхности океана, Павлик впервые смог наконец осмотреться и понять свое необычайное положение на кашалоте. Вглядевшись, он вскрикнул от изумления.

Теперь Павлику стало понятно, каким образом он так крепко держался на кашалоте. Небольшой обломок гарпуна, торчавший в боку кашалота, проскочил в кольцо, на котором висели у пояса ножны утерянного в борьбе с осьминогом кортика. Гарпун так плотно вошел в кольцо, что даже огромное сопротивление воды при яростном движении кашалота вперед не могло сорвать Павлика с места. Точно так же лишь теперь Павлик заметил, что крышка от щитка управления на поясе свисала, обнажив все кнопки и рычажки, которыми управлялись механизмы и аппараты скафандра. Очевидно, Павлик, еще находясь в трюме каравеллы, от нетерпения вгонял кортик не туда, куда следовало, и нечаянно нажал кнопку от крышки. Она упала вниз, открыв щиток управления. Машинально закрыв теперь крышку, Павлик сейчас же забыл о ней, занятый наблюдением за всем, что делается на поверхности океана. Оглянувшись, он увидел, что пароход продолжает неслышно подходить к кашалоту и что на его носу, возле гарпунной пушки, люди суетятся, готовясь, вероятно, к выстрелу.

Павлик замер, затаив дыхание.

Сейчас будет выстрел. Кашалот будет убит. Его, Павлика, снимут… «Откуда ты, мальчик? Ах, с советской подводной лодки „Пионер“? Интересно… Какой замечательный скафандр на тебе! Покажи, покажи…» Они его снимут… «Павлик, это измена! Это подлость». |Так скажет капитан и все… Все так скажут… Но что можно сделать? Кашалот устал, — он отдыхает, он спит, он не подозревает об опасности. Отцепиться от кашалота? Остаться одному? Но что он будет делать в глубинах без света, без оружия, без механизмов? Он погибнет! Лучше с кашалотом вместе: он его уже два раза спас. Только не отдавать скафандр, не выдавать…

— А-а-ах!

Не думая, не рассуждая, Павлик отчаянно вскрикнул и изо всех сил ударил кулаком по обломку гарпуна, на котором висел.

Кашалот вздрогнул, метнулся в сторону и, высоко подняв хвост, ударил им плашмя по воде с такой силой и громом, что казалось, где-то рядом, над ухом, раздался оглушительный залп из нескольких орудий. В следующее мгновение, обезумев от боли, гигантское животное стремительно нырнуло в глубину, подняв над водой вертикально хвост и заднюю часть тела вместе с висевшим на ней Павликом.

В каком-то оцепенении, почти без чувств, Павлик лежал на боку кашалота, спрятав голову за жировым бугром.

Последняя, может быть единственная, возможность спасения исчезла! Он, Павлик, сам отказался от нее, сам убежал от нее. Куда несется сейчас полный ярости кашалот? Сколько может еще он, Павлик, держаться на нем? Надолго ли хватит ему воздуха в баллоне скафандра? А пища?

Мысль о пище неожиданно напомнила Павлику, что он голоден. Перед выходом из подлодки он вкусно и сытно позавтракал, но с тех пор прошло, вероятно, уже часов восемь. Его термос полон горячего какао. Надо растянуть этот запас на возможно большее время. Он сделает лишь три-четыре глотка, не больше. Надо экономить.

Кашалот стремительно несся на небольшой глубине. Он еще не успокоился и двигался резкими, порывистыми скачками, глубоко поджимая под себя огромный хвост и мощно выбрасывая его вверх. Было достаточно светло, как бывает светло днем в Саргассовом море на глубине ста — ста двадцати метров: стояли светлые ярко-зеленые сумерки.

Павлик открыл крышку на щитке управления, перевел и нажал кнопку от термосного аппарата. Сейчас же он почувствовал на губах прикосновение круглого и гладкого кончика трубки. Павлик с наслаждением сделал несколько глотков.

Ставя на место кнопку от термоса, Павлик вдруг застыл с открытым ртом. Какая непростительная глупость! Ведь он вызывал радиостанцию «Пионера», а между тем его собственный радиоаппарат настроен на волны зоолога, Скворешни и Марата. Ведь он только с ними поддерживал разговор возле затонувшего испанского корабля! Как он это упустил из виду?! Как он мог это забыть и вызывать подлодку, не настроившись на волну ее радиостанции?!

Трясущимися руками Павлик пошарил по щитку управления — раз… потом еще раз… Рычажка от радиоаппарата не было на месте. В необычайном волнении Павлик согнулся и попробовал рассмотреть все, что находится на щитке. Но свет, как будто достаточно яркий, оказался обманчивым: ничего нельзя было различить на расстоянии полуметра от щитка.

«Куда же все-таки делся рычажок? Неужели сломан и сорван с места? Как? Когда? Осьминог… Да, да, конечно… Это он…»

Павлик медленно проводил металлическим пальцем по пустому месту между рычажком от винта и кнопкой осветительного фонаря. Вдруг сердце замерло. Стерженек, на котором держалась кнопка, был согнут и кнопка прижата к щитку между позициями «вкл.» и «выкл.». Может быть, только поэтому и не горит фонарь? Павлик стал осторожно отгибать и выпрямлять кнопку. Потом с еще большей осторожностью начал переводить ее по вырезной щели на позицию «вкл.».

Луч яркого света ударил из фонаря на шлеме. И одновременно, как будто слившись с ним, из груди Павлика вырвался крик радости.

Кашалот, испугавшись света, бросился в сторону, но Павлик даже не заметил этого рывка. Он громко и радостно смеялся.

Какое счастье — свет! Какая радость — свет! Как легко и весело на душе! Но ведь это значит, что есть электричество! Есть энергия для винта! Для радио! Ура! Ура!

Павлик опять залился веселым, счастливым смехом, но внезапно замер, и лицо его сделалось серьезным и озабоченным.

«Радио, вероятно, не будет работать, потому что нет рычажка управления и настройки. Надо попробовать винт. А куда плыть, если он даже и будет работать?.. Ну, об этом после. Сначала винт».

Павлик попытался перевести рычажок управления винтом по дужке на позицию «малый ход». Рычажок не тронулся с места. Павлик нажал сильнее. Рычажок пошел гладко, без защелкивания и заскакивания в гнезда различных позиций. Сняв с пояса запасный фонарь, висевший на шнуре, Павлик нажал кнопку и направил его свет на щиток управления. Присмотревшись, он увидел, что рычажок от радиоаппарата отведен далеко в сторону и задвинут под рычажок от винта, который поэтому высоко приподнят над дужкой с позициями, ходит свободно и не производит включений.

«Ах, проклятый осьминог! Вот что он наделал! И как он только умудрился?»

Через несколько минут осторожной, терпеливой работы оба рычажка были разъединены и поставлены на свои места.

Павлик хотел первым делом проверить работу радиоаппаратуры и — не мог. В решительную минуту, полный страха и надежд, он боялся этого последнего испытания. Наконец с замирающим сердцем Павлик чуть тронул рычажок радиоаппарата и перевел его на волну «Пионера».

— Говорит «Пионер»! Павлик! Отвечай, Павлик!

Все закружилось перед глазами Павлика. Он хотел что-то сказать, крикнуть, но слезы хлынули из глаз, спазмы сжали горло, и лишь хриплые, невнятные звуки вырывались из раскрытого рта.

— Отвечай, Павлик! Отвечай! Говорит «Пионер»!

— Это я! Это я, Павлик! Я здесь! Я здесь!.. Помогите!.. Помогите!..

Слезы текли по смеющемуся, радостному лицу, крики прерывались счастливым смехом.

— Я здесь, Виктор Абрамович! Я на кашалоте! Он несет меня куда-то! Где вы? Где вы? Помогите!

В центральном посту вахтенный, лейтенант Кравцов, сидел перед щитом управления, задумчиво глядя на экран и его купол. В голубых сумерках экранного поля мелькали темные силуэты встречных рыб, головоногих, моллюсков самых разнообразных форм и размеров.

Подводная лодка шла на шести десятых хода; пятьдесят пять миль в час — средний крейсерский ход, при котором не перенапрягался материал взрывных дюз, не было надобности накаливать корпус и окружать его паровой оболочкой. Время от времени глаза лейтенанта пробегали по созвездиям маленьких зеленых лампочек, горевших на щите управления и на круглой стене центрального поста, успокоительно доносивших о ровной, ничем не нарушаемой работе всех механизмов и агрегатов подводного корабля.

Лейтенант вдруг протянул руку к телефонному щитку, и спокойное лицо его оживилось. Он нажал кнопку под номером двенадцать, и сейчас же рядом со щитком осветился небольшой матово-серебристый экран. На нем появилось изображение госпитального отсека, нескольких коек, двух лежащих на них фигур и зоолога в белом халате, рассматривающего на матовый свет лампы какую-то пробирку. Зоолог повернул голову и вопросительно вскинул глаза на экран.

— Простите, Лорд, — тихо, почти шопотом, произнес лейтенант, — не терпится узнать, что поделывает Павлик.

Зоолог кивнул головой.

— Спит, — также шопотом ответил он, подходя совсем близко к экрану и почти целиком заполняя его своей бородой. — Спит, но не очень хорошо. Должно быть, нервы разгулялись: вскрикивает, поднимается в полусне, что-то бормочет и опять засыпает.

— Ну, ничего… — начал было лейтенант, но не успел окончить.

Снаружи внезапно донесся глухой, но мощный удар, сопровождаемый коротким грохотом, вырвавшимся из рупора гидрофона. Через несколько мгновений — ни лейтенант, ни зоолог не успели еще притти в себя от этой неожиданности — огромный подводный корабль взметнулся носом кверху, сейчас же нырнул, потом, не замедляя хода, под непрерывные грохочущие удары судорожно заметался, точно бросаемый непонятной силой вверх, вниз, во все стороны.

Зоолог был отброшен от экрана на ближайшую койку. Лейтенант, инстинктивно схватившись рукой за ножку привинченного к полу стола, удержался на месте. Его глаза скользнули по большим круглым часам, висевшим на стене: было ровно восемнадцать часов. Машинально, не сознавая еще, что произошло, он нажал пальцем свободной руки кнопку тревоги: «Внимание! Все по местам!»

В мгновение все коридоры подводной лодки наполнились топотом бегущих ног, потом сразу наступила тишина, прерываемая лишь частыми глухими ударами.

Еще держа палец на кнопке тревожной сигнализации, лейтенант мельком взглянул на круговой экран и застыл в недоумении. В глубокой перспективе экрана, на той его полосе, куда со своих дальних дистанций посылали сообщения инфракрасные разведчики корабля, с необычайной быстротой неслась навстречу «Пионеру», клубясь и разрастаясь, огромная темная туча. Впереди тучи, словно настигаемые пожаром, мчались бесчисленные массы морских животных. Ближайшие к подводной лодке рыбы также стремительно поворачивали и в общей панике устремлялись ей навстречу.

— Простите, Лорд… сигналы… — торопливо проговорил лейтенант и выключил телефон и телевизор, оставив зоолога в состоянии полного недоумения и растерянности.

Вслед за тем лейтенант повернул на щите управления навстречу друг другу два штурвала; на одном из них виднелась надпись: «Разведчик правого борта», на другом — «Разведчик левого борта».

Туча сразу закрыла узкую верхнюю полосу на передней части экрана и нижнюю часть его купола.

— Чорт возьми! Что же это значит? Неужели подводное извержение? — вполголоса проговорил лейтенант, давая лодке задний ход и сейчас же полностью останавливая работу дюз.

В центральную рубку поспешно вошел капитан и пошатнулся от резкой остановки движения корабля.

— В чем дело, товарищ лейтенант? — спросил он еще в дверях.

— По донесениям приборов, товарищ командир, впереди что-то непонятное и, во всяком случае, угрожающее. Поэтому я остановил подлодку до ваших распоряжений.

Капитан видел на экране быстро надвигавшуюся тучу. Глухие удары продолжали доноситься снаружи, сопровождаемые гулом из рупора гидрофона. Корабль мотало на месте не переставая.

— Хорошо сделали, — одобрил действия лейтенанта капитан. — Какое расстояние до источника звуков? Их направление? — продолжал он отрывисто спрашивать, держась за стол и внимательно рассматривая клубящуюся мглу на экране и несметные стада несущихся перед нею животных.

— Тридцать восемь миль! Прямо по носу! — быстро ответил лейтенант, взглянув на приборы у гидрофона.

— Вызовите Арсена Давидовича сюда. Здесь очень много интересного для него, — сказал капитан и наклонился над картой; он провел на ней несколько линий, взглянул на приборы и сделал короткий подсчет. — Что такое? — выпрямился он вдруг, и лицо его сразу сделалось жестким, каменным. — Ведь это значит, что звуки несутся с нашей стоянки. С нашей глубоководной станции!

В этот момент в центральный пост торопливо вошли зоолог и старший лейтенант Богров. Услышав последние слова капитана, старший лейтенант быстро оценил положение.

— Нет никакого сомнения, товарищ командир, — сказал он: — удары несутся из района нашей стоянки. Все это очень похоже на подводное извержение вулкана с тучей поднятого со дна ила, пепла, размельченного туфа…

— Да, да… — подтвердил лейтенант Кравцов. — Это — первое, что и мне пришло в голову.

Капитан с сомнением покачал головой и задумался. Зоолог молча, не отрываясь, смотрел на экран.

Первые отряды обезумевших обитателей моря приближались к подлодке, уже в двадцати километрах от нее встречаемые ультразвуковыми прожекторами, которые пересылали их изображения на нижнюю полосу экрана.

Впереди всех, поближе к поверхности, стрелой летели острорылые дельфины. Теперь им было не до игры. Лишь изредка они взмывали кверху, делали прыжок над водой, чтобы обновить запас воздуха в легких, и вновь стремительно неслись вперед. Следом за ними, не отставая, мчались такие замечательные пловцы, как золотая макрель, бониты, меч-рыбы, барракуды, акулы, несколько крупных кальмаров. Вытянув в виде трубы все десять щупальцев, кальмары мчались задом наперед, всасывая в себя воду передними воронками и выбрасывая затем мощные струи назад. Стадо кашалотов, штук в тридцать, разбрасывая головами, словно таранами, окружавшую их мелочь, молотило ее затем позади себя своими мощными хвостами. За этими хищниками и властителями глубин, на некотором расстоянии, сплоченно или врассыпную, изо всех сил неслась остальная масса перепуганных животных, и грохот каждого удара как будто придавал им новые силы и новую быстроту. Их последние ряды постепенно заволакивались грозовым фронтом настигавшей их тучи.

Проникшие уже далеко в глубину этой тучи разведчики посылали оттуда на экран смутные очертания множества тел погибших животных, плывших вверх брюхами или вертевшихся во все стороны под действием неожиданно возникших здесь невидимых струй, течений и подводных волн.

Капитан поднял наконец голову, приняв, повидимому, какое-то решение.

— Нам во что бы то ни стало необходимо узнать, что там происходит, — обратился он ко всем, находившимся в центральном посту. — Источник звуков остается на одном и том же месте. Мы должны, следовательно, приблизиться к нему по крайней мере еще на десять километров — на дистанцию, с которой можно будет при достаточной безопасности для корабля воспользоваться помощью наших разведчиков… Дайте три десятых хода вперед, Юрий Павлович, — приказал он лейтенанту Кравцову.

В непрекращающейся качке корабль тронулся с места и вскоре вошел в гущу панически мчавшихся животных. Еще через несколько минут клубящаяся мгла заполнила весь круговой экран и его купол. Неисчислимыми массами проносились на экране трупы рыб, морских ежей, морских звезд, голотурий, офиур, морских лилий, крабов, рачков, медуз и сифонофор. Среди них в огромном количестве попадались исковерканные, разорванные тела глубоководных горгоний и морских перьев, пучки водорослей, сорванных и захваченных необычайной силой приведенных в движение вод.

«Пионер» медленно пробирался под непрерывный гул ударов среди этого хаоса смерти и разрушения. С каждым километром мгла становилась все более густой, все более непроницаемой для инфракрасных приемников обоих разведчиков. Когда разведчики находились уже на расстоянии всего лишь двух километров от прежней стоянки «Пионера», удары внезапно прекратились. Все притихли, напряженно прислушиваясь и выжидая, но тишина продолжала оставаться невозмутимой. С каждой уходящей минутой все более светлели лица людей, все спокойнее бились их сердца.

Тишину нарушил лейтенант Кравцов.

— Я насчитал сто сорок два удара, — сказал он, обращаясь к капитану. — Первый последовал ровно в восемнадцать часов.

— Отлично, — ответил ему капитан. — Не забудьте занести это в журнал.

Разведчики между тем все ближе подходили к прежней стоянке корабля.

— Опустите правобортный разведчик поближе ко дну, — приказал капитан. — Заставьте его хорошенько обследовать грунт.

Лейтенант Кравцов поставил правый штурвал на новую позицию.

Правая верхняя полоса экрана начала все больше и больше чернеть, и смутные тени, проходившие на ней, сделались едва различимыми. Наконец чернота настолько сгустилась, что все растворилось в ней и слилось в слепом однообразии. Качка на невидимых подводных волнах между тем постепенно стихала, и корабль спокойно шел, почти не обнаруживая движения.

Лейтенант не снимал теперь рук с штурвала, осторожно направляя разведчик то в ту, то в другую сторону. Все внимательно смотрели на экран, стремясь уловить хотя бы какую-нибудь слабую тень или признак движения. Но на общем черном фоне экрана не выделялось ничего, что мог бы заметить человеческий глаз. Ясно было, что инфракрасные разведчики в этой иловой мути совершенно бесполезны.

— Поднять разведчик на поверхность! — отдал команду капитан. — Итти под ультразвуковыми прожекторами!

— Есть поднять разведчик на поверхность! — повторил лейтенант Кравцов, поворачивая левый штурвал.

— Шесть десятых хода вперед!

— Есть шесть десятых хода вперед! — отчеканил лейтенант, нажав последовательно несколько клавишей на нижней клавиатуре щита управления и переведя красный рычажок над дужкой на три деления.

С удвоенной скоростью «Пионер» ринулся вперед. Через пятнадцать минут ультразвуковые лучи прожекторов проникли в район бывшей стоянки подлодки. Нижняя полоса экрана получила свой обычный голубоватый цвет, — правда, несколько более густой. По приказанию капитана, скорость хода подлодки была вновь уменьшена до трех десятых, и прожекторы принялись тщательно обследовать дно океана. На экране появился совершенно незнакомый пейзаж. Там, где раньше дно покрывали заросли морских лилий, горгоний, светящихся морских перьев, глубоководных кораллов, там, где раньше неслышно кипела в темноте молчаливая своеобразная подводная жизнь, — там теперь расстилался однообразный, мертвый покров из ила, над которым поднимались порой небольшие бугры или отдельные полузасыпанные и обломанные кисти потухших морских перьев.

Нахмурив густые мохнатые брови и зажав в кулаке бороду, зоолог молча смотрел на эту безрадостную и безжизненную пустыню.

— Если здесь было извержение вулкана, — проговорил он наконец, — то где же лава? Где пемза и пепел? Почему наружные термометры не показывают повышения температуры воды? И, наконец, где кратер?

— Вот кратер! И не один, а несколько! — сказал старший лейтенант, показывая на темные, со смутными очертаниями пятна, выступившие вдали на экране.

— Смотрите, смотрите! Их здесь много! — воскликнул лейтенант Кравцов.

И действительно, по мере продвижения корабля вперед на экране появлялось все больше и больше пятен. По мере приближения к переднему плану их очертания делались немного яснее, но все же тучи не осевшего еще ила мешали работе ультразвуковых прожекторов. Однако было достаточно отчетливо видно, что края этих пятен представляли почти ровную окружность и что к центру пятна чернота сгущалась, как в глубокой воронке или колодце. Скоро вся передняя часть экрана оказалась покрытой пятнами, проходившими по экрану то густо, порой сливаясь и образуя огромные, с рваными, неправильными краями котловины, то словно горох по голубому полотну экрана.

— Как раз здесь находился наш «Пионер», — тихо сказал зоолог и, точно вспомнив, быстро обернулся к капитану: — А Горелов так настойчиво требовал, чтобы подлодка осталась на месте… Какое счастье, что вы не послушали его!

Никто не ответил.

Капитан стоял у стола со сжатыми кулаками, подавшись вперед, к экрану, и не сводя с него глаз. Его ноздри раздувались, побелев от скрытого внутреннего волнения. Наконец он резко и сухо стукнул костяшками сжатых в кулак пальцев по столу и повернулся к зоологу и лейтенантам:

— Вы говорите, вулкан? Извержение? — спросил он звенящим от возбуждения голосом. — Здесь происходила бомбардировка! Вы понимаете? Бомбили нашу подлодку, нашего «Пионера».

И, словно сразу почувствовав себя в разгаре сражения, он отрывисто, бросил лейтенанту Кравцову:

— Поднять оба разведчика над поверхностью океана! Пять подъемов в минуту! Высота подъемов — десять метров! Следить за небосклоном!

Пока лейтенант, едва успевая, быстро работал штурвалами разведчиков и клавишами щита управления, капитан повернулся к телефонному щитку и нажал одну из его кнопок.

На засветившемся экране телевизора появился отсек носовой пушки. Главный акустик Чижов сидел в своем кресле, бледный, но спокойный, внимательно глядя на экран телевизора, где появилось изображение капитана.

— Изготовиться к бою! — донесся до Чижова властный голос капитана. — Цель — металл, органика, стекло. Самолеты или судно. Из водной среды — в воздушную. Расстояние и угол — по экрану. Ждать моих приказаний!

В этот момент купол экрана сразу просветлел, на нем показалось чистое голубое небо над спокойным океаном, несколько разрозненных облачков в зените, лучезарное желтое пятно солнца, склоняющееся к западу, далекий круговой горизонт и чуть повыше его, на западе, три крохотных крестика, а под ними стелющаяся почти по самой линии горизонта волнистая дымная полоса.

— Неприятель на виду, — послышался с экрана телевизора спокойный голос Чижова: — три самолета и под ними, очевидно, их база. Под данным углом ультразвуковая пушка не возьмет цель. Необходимо приблизиться.

Это было ясно и самому капитану. Однако никаких распоряжений о преследовании противника от него не последовало. После минутного колебания, в течение которого поверхность океана скрылась и вновь появилась на экране, он провел рукой по голове и произнес:

— Отставить ультразвуковую пушку!

Оба лейтенанта смотрели на своего капитана глазами, полными недоумения и гнева.

— Товарищ командир! — произнес наконец старший лейтенант Богров, видимо с большим усилием стараясь придать своему голосу возможно больше сдержанности. — Вы совершенно правы. Мне стыдно, что я сам об этом не догадался. Нас бомбили. Нас хотели уничтожить… Без всякого повода с нашей стороны. И вы оставите безнаказанным это гнусное нападение? Нам достаточно получаса, чтобы от этих бандитов осталась одна пыль!

Капитан тепло улыбнулся.

— Я вас вполне понимаю, товарищи. Я полностью разделяю ваше возмущение. Но для нас важнее всего не обнаруживать ни себя, ни нашего оружия до решительного момента, который, может быть, наступит, когда мы придем во Владивосток. Если неприятель думает, что он уничтожил нас, тем лучше: может быть, он успокоится и прекратит преследование. Наша задача, наш долг перед родиной состоит в том, чтобы довести подлодку в полной тайне, в полной сохранности и к назначенному сроку до Владивостока. Тайну, очевидно, полностью соблюсти не удалось. Но каким образом наши точные координаты стали известны неприятелю, совершенно, непонятно.

— Я знаю… — неожиданно послышался слабый голос.

Все резко повернулись к дверям и с изумлением увидели тонкую фигурку Павлика в белой длинной, почти до пят, рубашке. Опираясь о дверную раму, Павлик стоял с полуопущенными веками и как будто сонно смотрел вперед, сквозь капитана, сквозь стену центрального поста, сквозь толщу океанских вод — куда-то в непонятную, неизвестную даль.

— Я теперь понимаю, — повторил он тихо, как будто засыпая. — Он мне все объяснил. Координаты — это… это… определяют положение точки… точки в пространстве… Это мне объяснил…

Он говорил усталым, затухающим голосом, опускаясь все ниже и ниже, и когда, почти совсем уже соскользнув, падал на пол, грохот раскрывшейся рядом двери заглушил его последние слова. Из диспетчерской главного механика выскочил Горелов и бросился к Павлику, громко крича:

— Павлик, голубчик! Как ты сюда попал?

Он подхватил падающего Павлика, поднял своими сильными руками и, прижимая к груди, понес его, погруженного в обморок, мимо своей диспетчерской, мимо диспетчерской главного электрика, через биологический кабинет в госпитальный отсек.

Следом за ним поспешил зоолог, первым пришедший в себя во время этой неожиданной сцены. В центральном посту несколько мгновений царило молчание.

— Напугал же он меня своим появлением! — сказал наконец старший лейтенант Богров.

— Да… — медленно проговорил капитан, продолжая смотреть на дверь. — Но почему это вдруг понадобилось кому-то объяснять ему про координаты?

Он обернулся к лейтенанту Кравцову и деловым тоном продолжал отдавать распоряжения:

— Отвести подлодку на пятьдесят километров от места ее бывшей стоянки. На этом расстоянии крейсировать в разных направлениях, не останавливая корабля. Положение тревоги отменить. Обоих разведчиков оставить на поверхности. Прыжки — не чаще пяти в минуту, высота прыжков — не выше трех метров. При появлении чего-нибудь подозрительного осторожно следить при помощи разведчиков и вызвать меня. Имейте в виду, товарищи: мы должны теперь быть непрерывно настороже! Нас ищут. За нами каким-то образом следит хитрый, сильный и коварный враг. Ни на минуту мы не должны забывать, что где-то нас подстерегает этот враг, где-то готовит нам западню. Мы должны быть теперь особенно осторожны и ко всему готовы. Это необходимо передать всему экипажу подлодки, всем членам научной экспедиции. Через два часа, если все будет спокойно, я отправлю всех научных работников и часть команды собирать уцелевшее после бомбардировки имущество экспедиции. По окончании работ мы оставим это неблагополучное место и пойдем дальше своим маршрутом.

Если посмотреть на карту рельефа дна Атлантического океана, со светлоголубой каймой мелководья вдоль берегов трех континентов, с широкими синими полосами больших глубин и густо-синими пятнами самых глубоких мест океана, — сразу бросается в глаза длинная голубая лента средних глубин. Держась середины океана и почти в точности следуя извилистой линии берегов обеих Америк, эта лента непрерывно тянется от северных границ океана у острова Исландия до южных, где его воды сливаются с водами Антарктики.

На экваторе в ленту врезается густо-синее продолговатое, как артиллерийский снаряд, пятно одной из самых глубоких впадин Атлантики. В вершине этой впадины находится знаменитая Романшская яма, которая как будто заставляет голубую полосу надломиться и круто повернуть с экватора прямо на юг. Эта голубая лента представляет известный Атлантический подводный хребет, или порог. На две-три тысячи метров возвышается он над ровным, чуть покатым дном океана, лежащим по обе стороны хребта на глубине пяти-шести тысяч метров от поверхности.

Иногда в этих синих котловинах попадаются густосиние пятна еще бóльших глубин — в шесть, семь и даже свыше восьми тысяч метров.

Что же представляет собой этот подводный горный хребет? В чем его сходство и различие с горными цепями континентов? Какое значение имеет он в распределении температуры и солености глубинных вод? Какое влияние оказывает он на направление поверхностных и придонных течений? Одинаковы ли условия глубинной жизни по обе стороны — восточную и западную— этого хребта?

На все эти вопросы наука о море могла ответить очень мало и очень неуверенно. Океан ревниво и упорно скрывал тайны своей жизни и строения. До сих пор они были недоступны взору человека.

Советская подводная лодка «Пионер» уже пятые сутки внимательно, миля за милей, идя на трех десятых своего максимального хода, изучала подводный Атлантический хребет по его большой дуге, идущей от Саргассова моря до экватора. То поднимаясь над хребтом, то идя над его западными или восточными склонами, то описывая большие круги почти над самым дном океана на огромнейших глубинах в пять-шесть тысяч метров, подводная лодка видела, при помощи своих ультразвуковых прожекторов и инфракрасных разведчиков, много такого, о чем ученые-океанографы лишь смутно догадывались или имели совершенно искаженное представление.

Регулярно, через каждые шесть часов, подводная лодка приближалась ко дну океана или склону хребта. Ее металлический борт раскрывался, и на грунт выходили профессор Лордкипанидзе и океанограф Шелавин в сопровождении своих помощников — добровольцев из команды подлодки. Они производили различные научные работы: Шелавин брал образцы воды и грунта, измерял температуру, изучал силу и направление течений; зоолог наблюдал жизнь придонных и глубоководных животных, ловил и собирал их. Иногда все объединялись и совершали небольшие прогулки по дну или по склонам хребта, вздымая на своем пути тучи легчайшего глобигеринового ила, который медленно — один сантиметр в тысячу лет — слагается здесь главным образом из известковых скелетиков микроскопических животных — глобигеринид, из отряда фораминифер.

В дне океана нередко встречались узкие, длинные и глубокие провалы, хотя, в общем, установившееся мнение о его ровной поверхности на больших глубинах оказалось вполне правильным. Подводный хребет за миллионы лет своего существования в глубинах океана покрылся мощным слоем остатков мельчайших животных, сгладивших все его неровности, острые вершины, пропасти и ущелья и придавших ему вид возвышенности с плавными, незаметными для глаза склонами. Поэтому все были поражены, когда ультразвуковые прожекторы впервые отразили на экране оголенный пейзаж, напоминавший изрезанную горную страну. Чрезвычайно взволнованный этим открытием, Шелавин попросил капитана остановить подлодку недалеко от хребта и устроить здесь станцию.

В выходной камере появились семь человеческих фигур: зоолог, Шелавин, Марат, Павлик, Матвеев, Скворешня и Горелов. Каждый ученый имел теперь среди команды своих последователей: Матвеев и Скворешня увлеклись вопросами океанографии и сделались усердными учениками и помощниками Шелавина; не менее горячими поклонниками биологии и зоологии моря сделались Марат, Павлик и, к удивлению всех, Горелов.

Надо сказать, что почтенный зоолог был в немалой степени смущен тем вниманием к его любимой науке, которое стал все явственнее обнаруживать Горелов. После ухода подводной лодки из Саргассова моря, на первой же глубоководной станции, когда зоолог вместе с Маратом и Павликом вышли из подводной лодки на придонную экскурсию, им встретился Горелов, возвращавшийся в лодку после наружного осмотра дюз. Горелов коротко приветствовал зоолога поднятием руки и стал уже на площадку, намереваясь войти в камеру. Но, настроив вдруг свой радиотелефон на волну зоолога, он вызвал его и самым любезным тоном попросил разрешения присоединиться к его компании, объясняя, что сейчас у него много свободного времени и ему доставило бы большое удовольствие принять участие в такой интересной научной экскурсии.

К этому времени антипатия к Горелову установилась у прямодушного зоолога вполне прочно, и он старался лишь не выходить из рамок приличия в обращении с этим человеком, но отказать Горелову не было никаких оснований. Скрепя сердце зоолог согласился на его участие в экскурсии.

Присоединившись к экскурсии и непрерывно восхищаясь своеобразием окружающего их мрачного ландшафта с мелькающими повсюду разноцветными огоньками рыб, Горелов усердно искал для зоолога новые экземпляры придонных животных. Он выдавливал столбики образцов грунта для океанографа, шутил с Маратом и Павликом и чрезвычайно обрадовал зоолога искусством, с которым поймал совершенно новый вид медузы, закапывающейся в ил при первых признаках опасности и два раза упущенной самим зоологом. Ученый был в восторге от этой находки и горячо благодарил Горелова за нее.

С этого дня Горелов с нескрываемым интересом и удовольствием начал принимать участие во всех подводных экскурсиях зоолога. Мало того, он принялся даже изучать книги по вопросам зоологии и биологии моря, каждый свободный час проводил в биологической лаборатории, интересовался всем, над чем работал зоолог. Последний, видя веселые и дружелюбные отношения, установившиеся между Гореловым и Павликом, порой думал, не слишком ли он был поспешен в своих выводах относительно Горелова и его жестокости к детям.

«Мало ли что бывает! — говорил себе зоолог. — Военные — твердые, прямолинейные люди. Они по-иному рассуждают. Для них важнее всего интересы дела, благополучие подлодки, а человек, даже ребенок, может иногда оказаться на втором плане. Такая уж профессия!» со вздохом заключал почтенный профессор.

В результате Горелов сделался не только терпимым, но и желанным участником подводных экскурсий зоолога. Сегодня, когда подводная лодка остановилась, — или, как говорят гидрологи, взяла глубоководную станцию, — у подводного хребта, изрезанного здесь ущельями и пропастями, участие Горелова в экскурсии неожиданно оказалось не только полезным, но и спасительным.

В великолепном настроении все готовились к выходу из подводной лодки.

— Мы сможем доказать теперь, — говорил Шелавин, радостный и взволнованный, надевая скафандр в выходной камере, — что и на дне океана действуют силы разрушающие! Да, да! Можете ли вы себе представить: морское дно есть царство отложения, а не разрушения, говорил старик Зупан. Категорически утверждал. Абсолютно! На дне морском, говорил он, царит вечный покой, неподвижность. Здесь нет, говорил он, движения воды, которая размывает и переносит целые горные хребты с суши в море, на морское дно. Придонные течения нельзя принимать во внимание из-за их медленности. Здесь нет и движения атмосферы, которая выветривает эти горные хребты. Здесь идет лишь спокойный, непрерывный в течение миллионов лет дождь из останков мельчайших растительных и животных организмов, обитающих в верхних слоях морей и океанов. И только этот процесс отложения характерен для морского дна, утверждал Зупан.

— А ведь, по существу, он прав, — заметил зоолог, наглухо соединяя электрической иглой верх тяжелого ботинка. — Стоит лишь выйти на грунт, как мы сейчас же убедимся в этом.

Еще не закончив своей реплики, зоолог немедленно пожалел о ней: на лице Шелавина он увидел яростное возражение.

— Да, да, да! Мы сейчас выйдем на грунт! Но в чем мы через полчаса убедимся, позвольте вас спросить? Мы убедимся, что морское дно есть не только царство отложения, но что в нем происходят, и процессы разрушения! Мы уже видели это сейчас на экране, а сейчас увидим воочию. Да-с!

— Но кто же виновник этих процессов, если, действительно, на дне океанов нет ни ветров, ни рек? — спросил Горелов, проверяя кислородную зарядку своего заспинного ранца, прежде чем надеть жилет скафандра.

— Ветров нет, но вместо рек есть течения, — отрезал Шелавин, сшивая на себе электрической иголкой штаны. — Вопрос только в их силе и постоянстве. Позвольте вам напомнить, товарищ Горелов, что океанография знает достаточно случаев, которые позволяют судить о влиянии глубоководных течений на рельеф морского дна.

Горелов с комической серьезностью поклонился, принимая это напоминание как знак уважения к его океанографической эрудиции, впрочем, достаточно сомнительной для всех и для него самого. Зоолог улыбнулся, Марат тихонько прыснул в сторону, но Шелавин, обращаясь к Горелову, продолжал с тем же азартом:

— Да-с! В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году Бьюкенен в проливах между Канарскими островами, на глубинах до двух тысяч метров, нашел дно, совершенно оголенное от ила, тогда как вокруг этих мест на глубинах в две тысячи пятьсот метров этот ил он находил везде. Здесь встречаются подводные пропасти и крутые скалы, точно такие же, как и на суше. В тысяча восемьсот восемьдесят шестом году подобные наблюдения были сделаны адмиралом Макаровым на «Витязе» в Лаперузском проливе. В Индийском океане, между Сешельскими островами и банкой Сайа-да-Мала, на глубинах до тысячи семисот метров, дно также оказалось совершенно чистым от всякого ила, хотя в других местах поблизости он покрывал дно океана. Что доказывают все эти и многие другие наблюдения, позвольте вас спросить?.. Они доказывают, что в этих местах даже на таких глубинах работают какие-то течения: не поверхностные ветровые течения, а именно приливно-отливные, действующие и вверху и в глубине, не случайные, а постоянные, вечные…

— Простите, что прерываю вас, товарищ Шелавин, — вмешался Скворешня, стоя у своего раскрытого ранца, висевшего еще на стене камеры. — На сколько часов ты зарядил кислородом скафандры? — обратился он к Матвееву, на обязанности которого лежало наблюдение за всем водолазным снаряжением подлодки.

— Как всегда, Андрей Васильевич: на шесть часов — шесть патронов.

— Сжатый, значит?

— Сжатый.

— Сменить! Зарядить каждый скафандр шестью патронами жидкого кислорода. Живо!

Матвеев хотя и удивился, но бегом бросился из выходной камеры, ни на секунду не замедляя выполнения приказа.

Все остальные чувствовали себя свободнее, и град вопросов посыпался на Скворешню:

— Почему, Андрей Васильевич? Зачем такой большой запас? Стоит ли из-за этого задерживаться?

Широким жестом Скворешня переадресовал эти вопросы к Шелавину.

— Пожалуйста, — прогудел он, усмехаясь в длинные усы, — за разъяснениями обращаться к Ивану Степановичу…

Шелавин, одетый в одни лишь металлические штаны, стоял, растерянно моргая светлыми ресницами.

— Не понимаю… Абсолютно! Почему ко мне?

— Позвольте, Иван Степанович! Ведь это же вы сейчас так горячо предупреждали, какие ожидают нас горные вершины, пропасти, скалы, ущелья! Надо быть готовым ко всему. В этих подводных Швейцариях и заблудиться, пожалуй, нетрудно. А? Как вы думаете?

Шелавин со своей обычной бледной улыбкой кивнул головой:

— Я вполне одобряю, вашу инициативу, Андрей Васильевич.

^*_*^*

Через пятнадцать минут все вышли на площадку, висевшую в десяти метрах над дном. Луч сверхмощного прожектора едва пробивался сквозь муть, поднятую со дна взрывами дюз при остановке подводной лодки.

Заработали винты, и все медленно поплыли над дном океана, на одной десятой максимального хода. Муть скоро осталась позади. Фонари на шлемах яркими желтыми конусами освещали черное пространство на несколько десятков метров впереди.

Время от времени зоолог стремительно опускался ко дну, выхватывал что-то из ила и с торжествующими восклицаниями засовывал в свой огромный экскурсионный мешок добычу — извивающуюся, трепещущую или просто колеблющуюся, как желе.

Поодаль, справа и слева, чертили пространство звездочки Горелова, Марата и Павлика. Шелавин со Скворешней и Матвеевым ушли вперед и виднелись смутными желтыми туманностями.

Изредка слышались возгласы и вопросы помощников зоолога. Вдруг Марат закричал:

— Асцидия, Арсен Давидович! Огромная белая асцидия! В первый раз вижу такую! Взять ее или не надо?

— Какая она из себя?

— Замечательно красивая! Похожа на греческий кувшин без горлышка. И на длинном стебле…

— Что ты говоришь, Марат? — заволновался ученый. — Если это «Гипобития каликода», то я тебя тут же расцелую за такую находку!

Он помчался к Марату, сопровождаемый смехом всех участников экскурсии.

— Полцарства отдаю, чтобы увидеть этот поцелуй, — засмеялся Горелов, — поцелуй сквозь два шлема!

— В крайнем случае, Марат мне поверит в кредит, — отшучивался зоолог. — За кубковидную, самую глубоководную асцидию, которую до сих пор находили только в северной части Тихого океана, мне даже не жалко полцарства… персидского царя. Ну, конечно! — закричал он, приблизившись к Марату и опускаясь почти к самому дну. — Это она! Это она — красавица! От имени советской науки приношу тебе благодарность, Марат. Давай, давай ее сюда! Осторожно! Осторожней с ножкой, она очень хрупкая…

— Стоп! Стоп! — донесся в этот момент неистовый бас Горелова. — Держу за хвост! Скорее сюда, Арсен Давидович! Кажется, новинка! Зарылась в ил. Скорее…

Зоолог стремительно помчался в противоположную сторону, где торжествующий голос Горелова сулил ему новые радости.

В таком оживлении быстро и незаметно промелькнули два часа, и совершенно неожиданно прозвучал для них голос Скворешни:

— Что же вы так отстали, товарищи? Мы уже на хребте. Ну, и диковины тут! Скорей сюда! Пеленгую направление…

Еще через полчаса все собрались на высокой круглой площадке, окруженной со всех сторон, словно часовыми, колоннами из какой-то твердой горной породы.

— Обратите внимание, товарищи, — объяснял Шелавин: — на площадке нет ила! Она ровна и чиста, как стол. Тут, на высоте тысячи пятисот шестидесяти метров над уровнем дна океана, несомненно, работает течение и сносит этот ил. И это, конечно, приливно-отливное течение, так как поверхностные течения на такой глубине уже незаметны, а глубинные течения слишком слабы для такой работы. Это оно промывает все пропасти, ущелья и лощины, омывает пики, вершины и скалы. Очень важно, товарищи, обследовать хорошенько эту местность. Я предлагаю разойтись в разные стороны — на север, юг и запад. На востоке осматривать нечего: мы оттуда пришли и ничего, кроме ровного морского дна, там не видели.

Так и сделали. На запад, в глубину хребта, в лабиринт его проходов, пошли втроем — Шелавин, Горелов и Павлик; на север — зоолог и Матвеев; на юг — Скворешня и Марат.

Зоолог с Матвеевым немедленно исчезли из виду, повернув в первый проход направо. Скворешня и Марат поднялись на несколько десятков метров вдоль отвесной стены и вскоре тоже скрылись.

Шелавин медленно обошел площадку, выстукивая обушком топорика каменные колонны и стены.

— Интересно, — бормотал он, — интересно. Гм… гм…

— Что вас тут заинтересовало? — спросил Горелов.

— Знаете ли вы, что это такое, позвольте вас спросить? — спросил Шелавин, откалывая кусок горной породы и внимательно рассматривая его при свете своего фонаря. — Гранит, батенька! Абсолютно! Очевидно, хребет образовался в древнейшие времена в результате извержений магмы… Ну-ну… Очень интересно! Очень интересно…

Он спрятал обломок гранита в сумку, висевшую у него позади, и двинулся вдоль ровной, матово отсвечивающей, словно полированной черной стены.

Открылся широкий проход прямо на запад.

— Отлично — сказал Шелавин. — Это то, что нам нужно. Пойдем по этому ущелью, пока можно будет. Смотрите под ноги — не провалиться бы…

Он первым вступил в проход, ширина которого достигала здесь примерно тридцати метров. С обеих сторон видны были черные гранитные стены — чистые, тускло поблескивающие крупинками светлого кварца. Над путниками изредка пролетали разноцветные огоньки глубоководных животных — рыб, рачков, мягкотелых. На оголенном от ила каменном ложе ущелья, на небольших выступах и неровностях стен встречались глубоководные актинии, медленно ползали, распластавшись, морские звезды, офиуры с густо разветвленными, словно кружева, лучами. Но ни голотурий, ни морских ежей, ни других любителей ила не было видно.

Иногда стены сближались, нависали над головами путников, и тогда становилось жутко в этих черных, мрачных теснинах. Дно ущелья, в общем, шло довольно круто под уклон, местами оно было покрыто огромными обломками скал, и через них приходилось перелезать, цепляясь за выступы. Скалы перемежались глубокими оврагами или широкими ложбинами, в которые Павлик спускался со стесненным от невольного страха сердцем. Живые разноцветные огоньки мелькали все реже, ущелье становилось все более мрачным и пустынным.

Люди шли молча, разговаривали мало. Порою доносились отрывистые фразы, которыми обменивались зоолог с Матвеевым и Скворешня с Маратом. Лишь изредка слышались слова Шелавина, быстро шедшего впереди: «Осторожно! Спуск. Поворот. Порог». Через каждые двести-триста метров Шелавин останавливался, запускал вертушку для обнаружения течений, потом двигались дальше. Шли гуськом — впереди Шелавин, за ним Павлик; Горелов замыкал шествие. Перебираясь через один из невысоких порогов, Павлик вскарабкался на большой обломок скалы, лежавший на пути, и, оттолкнувшись, прыгнул вниз, за Шелавиным. Обломок покачнулся, и сейчас же позади послышался подавленный крик Горелова:

— Ах, чорт возьми!

Павлик обернулся. Со дна ущелья поднялась легкая муть.

— Что вы сказали, Федор Михайлович? — спросил он.

В ответ он услышал пыхтенье, неразборчивое бормотанье.

— Что с вами, Федор Михайлович? — с тревогой спросил Павлик, поднимаясь обратно на бугор.

— Павлик! — послышался наконец задыхающийся голос Горелова. — Поди сюда. Помоги!

Павлик испугался. Цепляясь за неровную поверхность бугра, он быстро взобрался на его вершину. Большого камня, через который он только что перелез, не было. Внизу смутно виднелась его громада, под ним синевато отсвечивал металл.

— Что у вас случилось? Я вам не нужен? — послышался голос Шелавина.

— Ничего особенного, — ответил, задыхаясь, Горелов. — Меня сшиб скатившийся камень. Сейчас мне Павлик поможет. Павлик, скорее ко мне!

Павлик быстро сбежал с бугра и изо всех сил налег на камень, который сшиб Горелова с ног и придавил его ко дну. Соединенными усилиями они сдвинули тяжелый обломок, и Горелов, охая и кряхтя, поднялся со дна.

— Да! — проговорил он, поправляя на себе снаряжение. — Хорош камешек!.. На суше осталось бы под ним от меня лишь мокрое место. Да и здесь, под водой, было бы мне плохо, если бы не скафандр. Ну, спасибо, Павлик! Идем догонять Ивана Степановича.

Шелавин, очевидно, забрался уже далеко, так как огонек его долго не показывался. Горелов, должно быть, при падении ушиб ногу о свою металлическую оболочку и, прихрамывая, шел медленно. Однако он не жаловался и торопился изо всех сил.

Время от времени по сторонам открывались боковые проходы, то широкие, то узкие, как щели. Неожиданно из одного из них выскочил огромный красный краб на высоких сильных ногах, с поднятой кверху могучей клешней. Большое, покрытое панцырными щитками тело краба покачивалось на ломаных коленчатых ногах, как подвесная люлька. Черные, выступающие далеко вперед глаза смотрели пристально, как будто разъяренные появлением непрошенных гостей. Павлик от испуга застыл на месте, и в одно мгновение его нога ниже колена была зажата, словно стальными клещами, широкой и толстой клешней. Послышался резкий металлический скрежет и визг. Краб уперся всеми своими восемью ногами и резко дернул ногу Павлика. Павлик вскрикнул и, потеряв равновесие, упал.

Горелов, успевший отойти на несколько шагов вперед, обернулся и, выхватив топорик, бросился на краба. Не выпуская ноги Павлика, краб поднялся еще выше на своих вытянутых ногах и угрожающе выставил навстречу Горелову вторую клешню. Топор с силой, опустился и одним ударом начисто отсек ее. Лишь после этого краб выпустил Павлика и с неуловимой быстротой исчез в том же проходе, откуда только что так неожиданно появился. Вся эта сцена длилась не больше минуты, и, если бы не отсеченная клешня, валявшаяся на каменистом дне, она могла бы показаться Павлику кошмарным сном.

— Какое чудовище! — поднимаясь со дна, бормотал он побелевшими губами. — Он меня повалил… повалил…

— Пустяки, Павлик, — успокаивал его Горелов. — Я думаю, что ты упал скорее от неожиданности, чем от рывка краба. Ну, как ты себя чувствуешь? Нам надо спешить.

— Смотрите, смотрите, Федор Михайлович! — испуганно вскричал Павлик, прижимаясь к Горелову и показывая на проход, в который только что скрылся краб.

Среди обломков скал, нагроможденных у входа в узкое ущелье, Горелов увидел несколько пар сверкающих глаз и множество шевелившихся над ними клешней.

— Уйдем отсюда поскорее, Павлик, — сказал Горелов. — Их здесь, должно быть, немало, этих тварей. Лучше с ними не связываться.

— Ну, что вы там плететесь, позвольте вас спросить? — ворвался вдруг в их разговор возбужденный голос Шелавина. — Какие там крабы? Не видали вы их, что ли, позвольте вас спросить? Идите скорее сюда! Я сделал тут замечательное открытие! Редкие по богатству золотые россыпи! Огромные, великолепные самородки. Я сообщу капитану и попрошу сюда людей с подлодки. Я на минутку выключу вас и соединюсь с центральным постом управления. А вы бегите ко мне…

— Но… позвольте, позвольте! — закричал Горелов. — Иван Степанович! Далеко ли вы ушли от нас?

Ответа не было. Очевидно, Шелавин уже отключился и перешел на волну подводной лодки.

— Ну, как же можно так?! — негодовал Горелов. — А что, если он свернул куда-нибудь в боковой проход?' Где его теперь искать?

— Подождите минуту, — послышался голос зоолога. — Он поговорит с подлодкой и опять соединится с вами.

— Ну ладно, — сказал Горелов. — Пойдем потихоньку вперед, Павлик.

Они двинулись дальше. Павлик теперь едва поспевал за прихрамывавшим Гореловым. Мальчик уже начал уставать.

Внезапно где-то впереди и справа послышался глухой короткий грохот, потом прокатился гул и быстро затих.

Горелов и Павлик в недоумении остановились.

— Что это может быть? — тихо произнес Горелов.

Встревоженные, они двинулись дальше. Шли молча, невольно замедляя шаги, с опаской оглядываясь на черные каменные стены, на груды скал, казавшиеся теперь обманчиво прочными, на нависавшие со стен утесы, которые как будто грозили в любую минуту свалиться на головы бредущих внизу людей. Дно было каменистое, чистое от ила, но вода вокруг необъяснимым образом становилась заметно все более мутной. Золотистые облака ила волнами шли по ущелью навстречу Горелову и Павлику, все гуще заволакивая все вокруг. Итти становилось все труднее, на расстоянии двух-трех метров уже ничего нельзя было разглядеть…

Горелов остановился. Павлик в страхе прижался к нему.

— Почему молчит Иван Степанович? — тихо спросил Горелов. — Неужели он еще не кончил свой разговор с подлодкой? Я вызову его; Это безобразие — так затягивать!

Он нажал кнопку на щитке управления в своем патронташе и прислушался. Ответа не было. Горелов позвал к телефону зоолога и рассказал ему, что случилось.

— Что бы это могло значить? — задумчиво ответил зоолог. — Надо снестись с подлодкой. Может быть, они еще разговаривают с Иваном Степановичем.

На вызов зоолога ответил вахтенный начальник, старший лейтенант Богров. Он сообщил, что разговаривал с Шелавиным минут десять назад и собирается послать к нему, по его требованию, пять человек из команды.

Узнав, что Шелавин не отвечает на вызовы, что именно минут десять назад раздался какой-то грохот, старший лейтенант приказал немедленно прекратить научные работы, всем участникам экспедиции собраться и начать поиски океанографа. При этом старший лейтенант добавил, что он ускорит выход из подводной лодки назначенного отряда и просит выделить человека для пеленгования ему с того места, где соберутся все участники экспедиции.

Вскоре на высоте, над ущельем, среди облаков ила появились два туманных оранжевых пятна. Они быстро опускались, светлели, и через минуту на дне ущелья рядом с Гореловым и Павликом стояли зоолог с Матвеевым.

Как ни сильно был встревожен ученый исчезновением Шелавина, он несколько раз заставил Горелова и Павлика описать наружность, величину, окраску и строение краба, жалея, что ему не удалось лично видеть это чудовище.

— Ты говоришь, он был тебе по колено? Значит, примерно сорок сантиметров в высоту… Крупно, крупно… Правда, у берегов Японии водится краб пикногон — высотой до метра. Но сила! Смелость! Нет, нет! Это совершенно необычайный случай! Ах, как жаль, что мне не пришлось его увидеть! Между прочим, это очень умные животные. Но самое интересное, что к этому смельчаку быстро явились его товарищи. Вы твердо уверены в этом? Вы не ошиблись? Может быть, вам это померещилось?

— Нет, нет, Арсен Давидович, мы оба ясно видели! — живо подтвердил Павлик.

— Ах, как интересно! Как жаль!

В вышине показались еще два оранжевых пятна, и на дно опустились Скворешня с Маратом. Вскоре за ними показался отряд, высланный подводной лодкой, с комиссаром Семиным во главе. Отряд имел при себе кирки, лопаты, теренитные патроны, а также мощный вращающийся прожектор, могущий служить сильным маяком, и ящик с аккумуляторами к нему. Начальство над объединенным отрядом принял на себя комиссар.

Из сообщения Горелова можно было заключить, что за время, которое прошло, пока Павлик освобождал Горелова из-под обломка скалы, и которое затем потребовалось на борьбу с крабом, Шелавин не мог очень далеко уйти от своих спутников. Несомненно, он находился где-то поблизости — в главном или одном из ближайших боковых ущелий, к западу от сборного места.

Комиссар быстро организовал поиски. Десять человек должны были обследовать ближайшие боковые ущелья — пять с правой стороны и пять с левой, в каждое ущелье по одному человеку. На себя комиссар взял осмотр главного ущелья дальше на запад. На месте для работы с прожектором и для пеленгации со сборного пункта должен был остаться Павлик.

Все быстро разошлись.

Прожектор на металлической колонке с широким основанием равномерно вращался вокруг оси, и голубой сноп его лучей медленно передвигался, то скользя по черным стенам, то далеко проникая в темное пространство вдоль ущелья. Муть давно осела, и вода была спокойна и прозрачна, как великолепный чистейший кристалл.

Кругом было тихо и пустынно. Лишь изредка мелькала тень глубоководной рыбы с рядами разноцветных огоньков вдоль гибкого тела или проносилась стайка светящихся рачков, и вновь воцарялось нерушимое спокойствие черных глубин.

Павлик сидел на одинокой скале, поднимавшейся почти посредине ущелья, над обломками, кое-где разбросанными по дну.

Настроение у него было неважное. При каждом появлении тени он вздрагивал и настораживался.

Прошло уже минут десять, как все разошлись на поиски океанографа.

Павлик начал уставать от непрерывного нервного напряжения и ожидания чего-то страшного и угрожающего. Время от времени под его шлем врывались голоса комиссара Семина и зоолога, спрашивающих, все ли благополучно вокруг скалы, не вернулся ли кто-нибудь из товарищей. Но голоса раздавались все реже и реже: возможно, что дорога, трудности пути, беспокойство о Шелавине заставляли спрашивавших больше думать о поисках, чем о самочувствии мальчика, сидящего в безопасности на высоком уединенном утесе.

Когда усталость начинала особенно одолевать, Павлик схватывал своей металлической перчаткой колонку прожектора, и тогда становилось слышно ровное музыкальное гудение маленького мотора, вращавшего прожектор. Этот звук успокаивал и ободрял мальчика.

Вдали, в темноте, появилась небольшая, окруженная слабым фосфорическим сиянием тень. Это была какая-то рыба, обитательница больших глубин, медленно приближавшаяся по ущелью к скале Павлика. Она не внушала Павлику никакой тревоги, и он с любопытством смотрел на ее скользящее без видимых усилий тело. Луч прожектора прошел под нею и на минуту поглотил ее слабое сияние рассеянным вокруг его конуса светом. Потом она вновь появилась, и стало видно круглое мускулистое, около метра длиною, тело рыбы, ее большие серповидные плавники и большой мощный хвост. Теперь она оказалась уже в густой искристой туманности, состоявшей из массы каких-то глубоководных светящихся животных — не то рачков, не то моллюсков. С неожиданным проворством рыба бросилась в гущу этой стайки и принялась заглатывать добычу широко раскрытой пастью.

Внезапно, словно вынырнув из тьмы, показалась еще одна рыба — небольшая, бархатисто-черного цвета. Ее тонкое, сухое туловище с сильным широким хвостом, длинной плоской головой и пастью, усеянной мелкими, загнутыми назад зубами, могло скорее соблазнить первую рыбу, как легкая добыча, чем внушить ей какое-либо опасение. Однако, несмотря на то, что вторая была в три раза меньше первой, она смело приблизилась и начала вертеться вокруг большой рыбы, извиваясь перед ней, описывая стремительные круги, появляясь то сзади, то сбоку, но чаще всего оказываясь перед ее пастью, как будто упорно и настойчиво заглядывая в глаза своего огромного партнера. Большая рыба, не обращая на нее внимания продолжала лениво охотиться за своей, очевидно более легкой и вкусной, добычей.

Павлик с возрастающим интересом наблюдал эту странную сцену, не понимая, чего хочет маленькая юркая рыба.

И вдруг, в тот неуловимый момент, когда большая рыба, набив пасть, замкнула ее, чтобы сделать глоток, маленькая вертунья очутилась как раз прямо против головы и одним стремительным броском вцепилась широко раскрытой пастью в переднюю часть морды своего противника.

Пораженный Павлик от удивления даже вскрикнул и вскочил на ноги. За всем, что последовало за этим неожиданным нападением, Павлик следил, не спуская глаз, с раскрытым ртом и судорожно схватившись за колонку прожектора.

Большая рыба, оцепенев в первый момент от неожиданности, с силой тряхнула головой, словно собака, сбрасывающая с носа осу. Но маленький нахал, крепко вонзив свои кривые зубы в морду врага, не сдвинулся ни на иоту. Наоборот, Павлику даже показалось, что от встряски хищник надвинулся еще дальше на голову противника, помогая себе хвостом. Тогда большая рыба, лишенная возможности пользоваться своим единственным оружием — зубами, как будто немая, с висячим замком на пасти, завертелась в неистовстве, ударяя во все стороны хвостом, свиваясь в кольцо и распрямляясь. Она стремительно бросалась вниз, взмывала вверх, бешено мотала головой, силясь раскрыть свою пасть, но маленький бархатисто-черный хищник, как будто слившись с головой врага, висел не отрываясь. Мало того, на глазах у Павлика он все дальше и дальше налезал на эту голову, все шире разевая свою, словно каучуковую пасть. Вот уже скрылись в этой ужасной пасти глаза большой рыбы, вот уже в глотку, раздувшуюся, как толстая кишка, прошла ее широкая круглая голова. Точно упругая резиновая рукавица, растягиваясь и раздуваясь, маленький хищник-надвигался на цилиндрическое тело добычи, и каждое яростное движение ее лишь ускоряло его продвижение вперед. И чем дальше пролезала добыча в маленькую утробу хищника, тем все сильнее растягивалось его брюшко и, нарастая в объеме, опускалось все ниже и ниже.

Удивительная борьба приближалась к концу. Очевидно, лишенная притока свежей воды к жабрам, добыча задыхалась в брюхе врага и замирала. Из пасти хищника торчала уже только задняя часть добычи с слабо шевелившимся хвостом. Брюхо маленького разбойника раздулось в огромный, в несколько раз больше своего владельца, мешок с тонкими просвечивающими стенками. В широком луче прожектора Павлик видел сквозь эту оболочку смутные очертания огромного тела добычи, свернувшегося кольцом, и ее большую голову с мертвыми, остекляневшими глазами. Через минуту в пасти хищника исчез наконец и хвост. Маленькая, тридцатисантиметровая рыба с непомерно огромным прозрачным брюхом медленно поднялась и исчезла в непроницаемой тьме.

Прошло немало времени, прежде чем потрясенный Павлик пришел в себя. Впервые ему пришлось видеть, как жестокий закон жизни обнаженно и тесно переплетается со смертью, как смерть служит жизни и поддерживает ее.

Голос зоолога заставил его очнуться.

— Что слышно, бичо? Ничего нового?

— Ничего, Арсен Давидович… А у вас?

— Тоже ничего, Павлик. Мне показалось подозрительной большая груда камней, и я ее долго разбрасывал. Теперь пойду дальше…

Опять вернулась тишина. Павлик осмотрелся. Вдали промелькнули несколько зеленых и желтых огоньков и быстро исчезли из виду. Голубой конус прожектора скользнул высоко над дном, но отраженным, рассеянным своим светом смутно осветил внизу, на дне, отдельные обломки и медленно пополз дальше, по черным стенам ущелья. Но в обычном спокойствии дна Павлик теперь скорее почувствовал, чем увидел, какое-то неясное движение среди камней и обломков скал. Павлик подождал возвращения луча прожектора в эту сторону и, наклонив его ко дну, напряженно всмотрелся. Тотчас же с подавленным криком он в ужасе и смятении отшатнулся.

На расстоянии двадцати — двадцати пяти метров от скалы и дальше, до пределов видимости, все дно ущелья было покрыто кроваво-красным паркетом из многочисленных шестиугольных панцырных щитков, ощетинившихся густой шевелящейся порослью огромных, массивных клешней.

Полчища гигантских крабов заполняли все пространство между камнями и обломками скал, стояли на них, висели, вцепившись когтями в каждый их выступ и углубление. Далеко выдававшиеся вперед выпуклые глаза сверкали под лучом прожектора, словно крупные агатовые жолуди. Крабы неподвижно стояли на своих высоких ломаных ногах, как будто ослепленные ярким голубым светом.

Это зрелище длилось всего лишь секунду, но оцепеневшему Павлику показалось, что прошла вечность. Конус света скользнул над дном и повернулся к стене ущелья. Тьма как будто еще более сгустилась. Павлик стоял, не в силах пошевельнуться, скованный страхом и растерянностью. Чего хотят крабы? Куда они идут? Не взберутся ли они сюда, к Павлику, на скалу? Павлику представилась высота скалы, его убежища, ее почти отвесные гладкие бока, и он немного успокоился, продолжая всматриваться в темноту. Описав круг, прожектор вернулся и опять ударил своим голубым лучом в дно.

За этот короткий промежуток времени крабы оказались уже почти у самой скалы и вновь застыли, ослепленные ярким светом. Но их первые ряды в сумраке не захваченного световым конусом пространства шевелились у подножья скалы, и Павлик мог различить, как они пытаются вскарабкаться по ее крутым скатам. У Павлика замерло сердце. Значит, крабы хотят добраться до него! Они ищут его, Павлика! Свет прожектора слепит их… Нужно остановить прожектор!

Павлик нажал кнопку на колонке, и конус света застыл на месте, выхватив у дна из черной тьмы огромный круг, весь покрытый красными панцырями с шевелящимся лесом клешней, но в рассеянном свете по бокам, поближе к обеим стенам ущелья, Павлик заметил продолжающееся смутное движение. Крабы пошли в обход! Их темная масса быстро катилась по дну, огибая скалу с обеих сторон. Павлик резко повернулся и чуть не упал, зацепив ногой за провода, протянутые от аккумуляторного ящика к прожектору.

Едва удержавшись на ногах, Павлик посмотрел вниз и обомлел: крабы шли на приступ! Они лезли друг на друга, строя пирамиду с широким основанием, и уступ за уступом быстро поднимались на скалу.

Охваченный ужасом при виде этой хитрости и упорства врага, Павлик стоял в оцепенении, и беспорядочные мысли заметались в его мозгу: «Надо вызвать на помощь товарищей… Но они уже, наверное, далеко ушли… Пока прибегут, будет поздно… Крабы взберутся на вершину… Что делать? Что делать? А Шелавин? Он, может быть, ранен, истекает кровью. Все равно… К нему можно потом…» Павлик готов был уже крикнуть, позвать комиссара.

От неожиданной мысли вдруг сразу отлегло и радостно забилось сердце:

«Винт!.. Заспинный мешок!.. Подняться над скалой… Это же совсем просто!.. Ни одному крабу не достать!»

Павлик быстро опустил руку к патронташу, но сейчас же пальцы замерли на спасительной кнопке, не нажав ее.

«А прожектор?.. Бросить прожектор? Убежать с поста? Нельзя! Они могут порвать провода. Отряд лишится маяка. Нет, нет! Ни за что! Что же делать? Только без паники!.. Будь хладнокровен, Павлик!»

Павлик бросил взгляд вниз.

Пирамида быстро росла все выше, все ближе к вершине.

Живым непрерывным потоком лезли наверх крабы с лесом грозно поднятых огромных страшных клешней. Еще два уступа, и они зальют вершину скалы, опрокинут Павлика и…

Вдруг Павлик даже выругал себя: «Ах, дурак! Как можно было забыть об этом!.. Как можно было так растеряться!»

Он сорвал с пояса ультразвуковой пистолет, навел его на пирамиду крабов и нажал первую кнопку сверху — «органика». Сразу замерли верхние ряды крабов, подогнулись под ними высокие коленчатые ноги, бессильно упали поднятые кверху клешни. В следующий момент вся пирамида рассыпалась, как карточный домик, и крабы со скрюченными, поджатыми ногами безжизненно покатились вниз. Павлик тихо, сам не сознавая этого, смеялся и упоенно водил зигзагами дуло пистолета справа налево, слева направо, все дальше и дальше от скалы. Оцепеневшие под лучом прожектора ряды крабов оседали на дно, словно подкошенные. Забыв все на свете, мстя за свой испуг, за пережитый страх, Павлик беспощадно косил своей невидимой косой полчища осаждавших.

Вдруг все тело Павлика пронизало резкое металлическое скрежетание. От сильного рывка за ногу он покачнулся и чуть не упал. Огромный краб, сжав клешней колено Павлика и упираясь ногами в скалу, с невероятной силой тянул его к другому краю площадки. Оттуда виднелись поднимавшиеся снизу клешни и когтистые, тонкие, как стальные прутья, ноги. Прежде чем Павлик смог что-нибудь сообразить, на площадке появились еще несколько крабов и бросились к нему. Опять раздался ужасный, пронизывающий до мозга костей скрежет, сильный рывок за другую ногу, и Павлик, судорожно сжимая пистолет, упал на колено. Первый краб, отпустив ногу, быстро перехватил клешней руку Павлика около локтя. Дуло пистолета оказалось как раз против панцырной груди краба. Лишь одно мгновение глаза человека и животного встретились в упор, и сейчас же клешни краба разжались, его ноги подломились, и он осел на площадку скалы с замирающими движениями длинных усов. Павлик повернул дуло против новых набегающих врагов, и, не успев приблизиться к нему, словно придавленные невидимой силой, они покорно и тихо падали перед ним на колени, чтобы уже больше не встать. Лихорадочно водя пистолетом, Павлик даже не заметил, как освободилась его вторая нога из ужасных тисков. Он вскочил и подбежал к краю площадки. Там оказалась другая пирамида, и по ней упорно поднимались кверху всё новые и новые ряды нападающих. Убийственные звуковые волны в несколько мгновений разрушили и эту пирамиду. Продолжая зигзагообразно водить дулом по копошившейся внизу, на дне, массе, Павлик другой рукой пустил мотор прожектора на максимальное число оборотов. Световой конус быстро побежал по дну вокруг основания скалы, и за ним, не отрываясь, следовал смертоносный звуковой луч. Наконец среди нападающих полчищ появились первые признаки смятения. То здесь, то там при приближении светового луча крабы бросались в разные стороны, налезая друг на друга, стремительно убегая по спинам задних рядов в темноту, Подальше от несущего гибель луча.

Еще несколько все более расширяющихся кругов описал прожектор вокруг скалы, и Павлик наконец увидел покрытое лишь трупами дно ущелья и вдали, в сумраке крайних, слабых лучей прожектора, последние ряды быстро убегавших крабов…

Павлик опустил пистолет. Дрожали руки и ноги, озноб пронизывал все тело, покрытое испариной. Павлик едва держался на сразу ослабевших, размякших ногах. В полном изнеможении, почти теряя сознание, он опустился на аккумуляторный ящик и закрыл глаза…

— Давай же пеленги, Павлик! — послышался вдруг далекий, приглушенный, словно пробивавшийся сквозь вату голос Скворешни. — Ты заснул там, что ли?

Павлик очнулся.

— Есть… даю пеленги, — с усилием поднимаясь на ноги, медленно ответил Павлик. Его мозг все еще был словно окутан туманом, он плохо соображал и действовал, как во сне.

Скоро в скользнувшем по дну луче прожектора показалась мощная фигура Скворешни. Он устало приближался к скале и вдруг остановился, окаменев.

— Что это такое, Павлик? — крикнул он, пораженный, указывая рукой на трупы, устилавшие дно.

— Крабы… — устало сказал Павлик и вновь опустился на ящик. — Они напали на меня… Вы ничего не нашли, Андрей Васильевич?

— Нет! Да расскажи толком, что тут произошло?

Но рассказывать было некогда. Один за другим требовали пеленгов Матвеев, Марат, зоолог, люди из отряда. Внезапно из тьмы появился комиссар, который пришел самостоятельно. Все шли медленно, усталые и огорченные безрезультатными поисками. Никто не нашел Шелавина, никто не видел даже его следов… Приближаясь к скале и слыша возбужденные восклицания и вопросы Скворешни, каждый спешил скорее на сборный пункт, встревоженный и недоумевающий. И потом не было конца удивлению, когда пришедший уже в себя Павлик торопливо и бессвязно рассказывал о выдержанной им осаде.

Беспокойство зоолога о судьбе Шелавина достигло высшей степени. Он не мог примириться с мыслью о непоправимом несчастье, которое могло постигнуть его ученого друга. К этому добавлялось тайное огорчение по поводу того, что ему опять не удалось видеть воочию живыми, действующими этих необыкновенных, неизвестных до сих пор науке крабов. Даже их трупы он не мог хорошенько осмотреть, так как при первом прикосновении они расползались под пальцами, превращаясь в бесформенную, кашицеобразную массу. Ультразвуковые волны уничтожили всякую связь между молекулами их тел, вызвав полный распад вещества.

И этот Chiasmodon niger!.. «Черный живоглот»!.. Маленькая, ничтожная рыбешка, неизвестным до сих пор науке способом одолевающая и заглатывающая добычу, которая в три раза больше самого охотника! И этот таинственный, необычайный способ охоты он должен узнать по не вполне, может быть, точному описанию из уст мальчика, почти еще ребенка, вместо того чтобы самому наблюдать его! Неудачный день! Ужасный… ужасный день!

Зоолог оглянулся, пробежал затуманенными глазами по собравшимся у скалы товарищам, горячо обсуждавшим сегодняшние необычайные происшествия, и вдруг взволнованно закричал:

— Товарищи, где же Горелов? Горелов еще не вернулся!..

Все растерянно посмотрели на него, потом вокруг себя.

Горелова, действительно, не было среди них.

Боль в ноге прошла бесследно, и Горелов, разрезая плечом воду, легко шагал по каменистому, заметно идущему под уклон проходу, лавируя среди обломков, покрывавших дно. Стены ущелья, неровные, с многочисленными выступами, то сближались, то расходились.

Через четверть часа непрерывной ходьбы Горелов заметил свою ошибку: за поворотом перед ним неожиданно встала гладкая, словно обработанная гигантским топором стена. Дальше итти было некуда, и он повернул обратно. Дойдя до выхода, Горелов остановился и задумался. Пока вернутся остальные товарищи с поисков, пройдет еще немало времени. Было бы недурно использовать это время для поисков в других ущельях. Да, это было бы недурно… во всех отношениях… А если, к тому же, удастся найти Шелавина именно ему, Горелову?.. Он ярко представил себе, какой это будет для него триумф. Кроме того, если сказать правду, ему было жаль этого простодушного, горячего и бесхитростного, как ребенок, человека. Конечно, это чепуха, но все-таки жаль…

Горелов решительно повернул направо, прошел мимо четвертого и пятого проходов, которые должны были обследовать Матвеев и Белоголовый, и углубился в следующий, шестой.

Скоро Горелов заметил, что вода вокруг него становится мутней, а свет фонаря все более окрашивается в желто-оранжевый цвет. На дне, сначала в ложбинах и выемках, потом и на ровных местах, появился ил — плотный, слежавшийся. С каждым шагом толщина илистого слоя все возрастала, и поднимавшиеся под ногами облачка становились все гуще.

«А течение?.. — мелькнуло в голове Горелова. — Разве здесь нет течения?»

Стены все больше сближались, выступы на них выдвигались в ущелье все дальше и иногда вплотную смыкались над головой Горелова. Впрочем, видно было, что их высота и мощность объяснялись наслоениями ила, лежавшего на них, словно огромные шапки. Иногда на Горелова, когда он проходил под ними, сваливались комки ила, тут же таявшие, не доходя до дна.

Горелов не обращал на это внимания. В нем возрастала уверенность, что именно здесь нужно искать Шелавина. Он протискивался между выступами стен, перелезал через обломки скал. Голова его горела, пот заливал лицо, дыхание становилось тяжелым, прерывистым.

Из оранжевой мглы неожиданно вырос высокий илистый холм. Горелов с трудом начал подниматься на него. Ил здесь был почему-то не такой, какой встречался до сих пор. Ноги тонули в его пушистой, словно бездонной глубине, не находя себе опоры внизу. С невероятными усилиями Горелов выполз наконец на вершину холма и встал на ноги, по колено уйдя в ил. Задыхаясь, он осмотрелся и, подняв глаза, увидел вдруг над своей головой свод. Его вид поразил Горелова. Свод был не гранитный — черный, матово поблескивающий под лучами фонаря, а серый, как будто из сырого цемента, с большими, неправильной формы выбоинами. Казалось, время еще не успело сгладить их резкие, угловатые очертания, и они зияли в своде, как свежие, открытые раны.

Горелов повернулся в тесном пространстве тоннеля, сильно, со звоном ударившись металлическим локтем о выступ стены. В то же мгновение он с ужасом увидел внезапно появившуюся в своде тонкую извилистую трещину. Прежде чем он успел сделать движение, огромная серая глыба с мягким шумом отделилась от свода и обрушилась на него. Горелов почувствовал сильный удар, сваливший его с ног, и страшную боль в виске.

«Обвал…» промелькнула у него почти равнодушная мысль. И все исчезло в черной, окутавшей сознание мгле…

После бомбежки в Саргассовом море в течение двенадцати суток «Пионер» находился почти в непрерывном движении. Он обследовал за это время огромное пространство океанического дна между подводным хребтом и африканским материковым склоном. Он нашел несколько значительных подводных гор, повышений дна, глубоких ложбин и впадин. Записи Шелавина дали полную картину температурного режима глубоководных и придонных слоев воды, ее плотности, солености и химического состава. Образцы горных пород и глубоких поддонных слоев ила, добытые Шелавиным, осветили теперь многое в геологической историй Атлантики.

В биологической лаборатории зоолога с угрожающей быстротой росли коллекции новых, неизвестных до сих пор представителей глубоководной и придонной фауны.

Но сердце почтенного ученого болело всякий раз при взгляде на банку, всегда стоящую на видном месте его рабочего стола, и на большую невзрачную раковину, лежащую рядом с ней. С грозно раскрытыми мощными зазубренными лезвиями, стояла в банке, в спирту, кроваво-красная, усеянная бугорками и редкими щетинками клешня гигантского краба, отрубленная топориком Горелова. Раковина принадлежала единственному представителю неизвестного миру, но уже славного в глазах нашего ученого нового класса пластинчатожаберных имени советского зоолога Лордкипанидзе. Самые тщательные поиски зоолога, Цоя, Марата, Скворешни, Горелова, Павлика на каждой глубоководной станции ни к чему не приводили. Этот необычайный моллюск сделался какой-то манией, навязчивой идеей не только зоолога и его верных сподвижников, но чуть ли не всей команды. Интерес к таинственному моллюску еще более разгорелся, когда зоолог объявил, что при исследовании химического состава крови моллюска Цой нашел в ней огромное количество растворенного золота, благодаря чему и вес моллюска оказался необычайным.

Цой продолжал неутомимо работать над тщательно сохраненными им остатками тела моллюска. Казалось, все уже было в нем исследовано. Его строение и химический состав, пищеварительный канал с остатками пищи, его мускульная и кровеносная система, система иннервации, аппарат размножения — все было изучено Цоем под наблюдением зоолога. Что же касается присутствия золота в крови, то учёный пришёл к заключению, что, вероятно, эти моллюски в области своего постоянного распространения живут на дне среди обширных золотых россыпей, вроде той, на какую набрел недавно океанограф в своем последнем злосчастном походе. «Вероятно, — говорил зоолог, — это золото по каким-либо причинам оказалось здесь сильно растворенным в морской воде и в таком виде перешло в кровь животного».

И все же Цой продолжал упорно исследовать остатки тела таинственного моллюска, никому ничего не сообщая о своих целях, стараясь работать над ними лишь в одиночестве, когда никого не было в лаборатории. Бывали, впрочем, дни, когда он не прикасался к этой работе и угрюмо шагал по лаборатории или, бросив все, облачался в скафандр и уходил бродить по дну океана — один или в обществе Марата и Павлика.

И сегодня, когда он с видом отчаяния, отбросив трехногий табурет, встал и начал, ероша волосы, ходить по лаборатории, появление Марата очень обрадовало его.

— Ну, что ты тут бродишь в одиночестве, Цой? — спросил Марат, кинув взгляд на лабораторный стол с признаками незаконченной, брошенной на середине работы. — Если не работается, пойдем со мной на дно. У меня кое-какие поручения от Скворешни…

— Не работается?! — раздраженно повторил Цой и, словно его прорвало, с отчаянием в голосе воскликнул: — Это не работа, а мучение!..

— Я уже давно заметил, что у тебя временами отвратительное настроение, — осторожно бросил Марат.

— Когда втемяшится в голову какая-нибудь идея и ни днем, ни ночью не дает тебе покоя… — заговорил Цой, опускаясь на табурет и сжимая голову ладонями, — когда она то дается в руки, то ускользает, точно издевается над тобой… Если бы ты знал, Марат, как это тяжело! Мне казалось, что я на пороге большого открытия.

— Открытия? — встрепенулся Марат, словно боевой конь, настороживший уши при первых звуках трубы. — О Цой! Если это не секрет…

За короткое время совместного плавания на «Пионере» вся команда успела уже узнать слабое место комсомольца Марата — его неистребимую страсть к изобретательству, к новым, неожиданным проектам, к грандиозным идеям покорения природы. Не было ни одной области науки и техники, мало-мальски знакомой ему, чтобы при первом же столкновении с ее острыми, не решенными еще проблемами Марат не откликался на них какими-нибудь ошеломляющими предложениями или проектами. Живой, подвижной, необыкновенно любознательный, он с таким жаром и увлечением сообщал каждому, кто не отказывался слушать, подробности своих проектов и открытий, что команда подводной лодки в свободные от работы часы подолгу заслушивалась, когда Марат начинал излагать перед нею грандиозные последствия и замечательные результаты, которые непременно принесет человечеству реализация его проектов. Выступая на занятиях в научных кружках, Марат всегда вносил в них оживление, и участники ждали в таких случаях чего-нибудь нового, вызывающего горячий спор или интересную дискуссию. Так и сейчас, узнав о каком-то открытии, над которым работал Цой, Марат встрепенулся.

Его глаза засверкали, в голосе послышались нотки мольбы, даже непокорный хохолок на темени как будто приподнялся еще выше, словно материализованный вопрос.

Цой горько усмехнулся и сказал:

— К сожалению, это скорее предполагавшееся открытие… мечты молодого, неопытного, увлекающегося человека.

— Не теряй бодрости, Цой, голубчик, — сказал Марат, присаживаясь рядом на соседний табурет и кладя руку на колено друга. — Только увлекающиеся люди делают настоящие, большие открытия. В чем дело? Скажи…

Цой опять помолчал и потом, после некоторого колебания, тихо начал:

— Когда Арсен Давидович объяснил случайностью присутствие растворенного золота в крови этого проклятого моллюска имени Лордкипанидзе, я в душе не согласился с ним. Случайности редки в природе… Нельзя основываться на них. Все должно иметь закономерное объяснение. Неужели так густо разбросаны по дну океана эти золотые россыпи?! И я вспомнил, что весь Мировой океан представляет гигантскую золотую россыпь… Все тысяча триста миллионов кубических километров океанических вод насыщены золотом! Ты это должен знать. Ведь в морской воде ты найдешь очень много элементов, имеющихся в земной коре. В большем или меньшем количестве, многое даже в микроскопических долях процента, но найдешь. Здесь — все, начиная от кислорода, водорода, простой поваренной соли до железа, серебра, золота и даже радия. Или в чистом виде, или в виде различных химических соединений с другими элементами. В морской воде главную роль играют, конечно, кислород и водород, которые и образуют самоё-то воду. Если она заключает в себе эти элементы в размере девяноста шести с половиной процентов своего веса, то хлора в ней всего два процента, натрия — один и четырнадцать сотых процента, магния, серы, кальция, брома, рубидия — сотые и тысячные доли процента, а, скажем, золота — ничтожнейшие, миллионные доли процента. Но если помножить эти ничтожнейшие количества золота на миллиарды тонн воды Мирового океана, то в ней окажутся сотни миллионов тонн золота!

— Вот бы научиться добывать это золото, — задумчиво проговорил Марат. — Вот это была бы валюта! Грандиозный, неисчерпаемый золотой фонд Советского Союза! Кто-нибудь уже, наверное, пробовал добывать его, Цой?

— Ну, разумеется! Сколько раз! Но ничего не выходило. Все попытки оканчивались неудачей. То есть добывать-то его добывали, но игра не стоила свеч. Если добывали миллиграмм золота, то обходился он — просто для сравнения скажу — в целый грамм золота. Добыча оказывалась невыгодной. Если человек не может в достаточном количестве извлечь золото из морской воды при помощи сложнейших методов, то я подумал, что это может сделать моллюск…

— Вот как… — медленно протянул Марат; — Но… но ведь в океане, ты сам говорил, золото слабо растворено в воде, а в крови моллюска, оно находится в сильно концентрированном виде. Это ведь не одно и то же…

— Конечно, не одно и то же. Но разве все животные и растения океана не пользуются растворенными в ничтожнейших долях в воде океана элементами для построения целых частей своего организма? Возьми, например, кальций. В морской воде его заключается всего лишь пять сотых процента, а в мадрепоровых и норитовых кораллах окись кальция, или известь, находится в количестве до пятидесяти трех процентов их сырого веса; в некоторых моллюсках ее даже более шестидесяти процентов. Или кремний. В морской воде он находится в количестве одной-двух десятитысячных долей процента, а в кремневых губках он составляет до девяноста процентов их сырого веса! Есть водные организмы, в которых концентрация того или иного элемента в тысячу раз больше, чем концентрация этого же элемента в окружающей воде.

— Ага! Ага! Ну-ну! — возбужденно вертелся на табурете Марат. — Я начинаю понимать!.. Говори, Цойчик, говори…

— Как же это происходит? — продолжал Цой, заражаясь волнением Марата. — Соли различных элементов легко проникают через тонкую оболочку водных организмов и соединяются там с органическими веществами. При этом они переходят в коллоидальную форму и вследствие этого теряют уже способность выйти обратно в окружающую воду. Организм задерживает в себе эти элементы, используя их для питания, построения скелета раковины, а иногда и неизвестно еще для каких именно надобностей. Вот я и подумал…

— Ура! Я понял! Понял, чорт меня возьми! — закричал Марат, срываясь с места. — Замечательно! Гениально! Эти проклятые моллюски высасывают из морской воды золото!.. Мы их заставим высасывать это золото для нас! Мы их превратим в фабрики золота! В советские фабрики золота! Цой! Цой, ты должен продолжать работу! Это гениальная идея! Ты не имеешь права бросать ее! Это необходимо нашей стране! На тебе лежит ответственность…

— Марат, я сам это отлично понимаю… — почти извиняющимся тоном говорил Цой. — Ведь это была бы настоящая золотая крепость социализма! Но что я могу поделать? Я уже пятнадцать дней мучаюсь над этой проблемой, но ничего не выходит… У меня уже почти нет материала, от этого проклятого моллюска почти ничего не осталось. Если бы хоть еще один экземпляр иметь!

— Я найду его! — закричал Марат, вскинув кверху руку. — Клянусь тебе! Хотя бы мне пришлось потерять руку или ногу! А голову я, кажется, уже потерял… Но ради такого открытия можно и жизни не пожалеть!

— Опять из тебя забил фонтан идей и открытий, кацо, — послышался в дверях голос зоолога. Он быстро вошел в лабораторию и начал надевать свой синий рабочий халат. — Ну-ну… Рассказывай… Я люблю слушать твои сногсшибательные проекты.

Цой, покраснев и переставляя пробирки и колбы с места на место на своем столе, бросал умоляющие взгляды на Марата. Марат радостно и возбужденно засмеялся.

— Нет, нет, Арсен Давидович! Идея находится еще в стадии разработки… Но когда задача будет решена, вы первый узнаете об этом!

Зоолог развел руками и изобразил величайшее изумление.

— Что я слышу, Марат? Такой солидный, серьезный подход? Ты делаешь огромные успехи в научной работе, кацо. Отлично, дружок, отлично. Я запасусь терпением и буду молча ждать…

— Вы не пожалеете, Арсен Давидович! — продолжал в том же тоне Марат и, повернувшись к Цою, сказал: — У тебя ничего срочного нет, Цой? Пойдем со мной. Мне еще нужно о многом поговорить с тобой…

— Вы разрешите, Арсен Давидович? — обратился Цой к зоологу.

Получив разрешение, молодые друзья скрылись в дверях.

Зоолог не успел приняться за работу, когда к нему в лабораторию вошел Горелов.

— А, мой дорогой пациент! — радушно приветствовал его ученый. — Входите, входите. Всегда рад вас видеть. Как вы себя чувствуете? Лучше? Садитесь вот тут, пожалуйста!

Горелов был в длинном полосатом халате, с повязкой вокруг головы. Желто-коричневое лицо его носило еще следы болезни. Он опустился на табурет.

— Спасибо, Арсен Давидович! Вашими заботами и молитвами. Но, право, досмерти уже надоело валяться на койке. Когда вы меня отпустите?

— Успеете, успеете, дорогой! Не торопитесь. Вот мы вас основательно подлечим, отремонтируем, потом проделаем курс электризации, несколько сеансов массажа, несколько горячих грязевых ванн. Я заметил у вас маленькую склонность к ревматизму и к ожирению… Знаете, наследственность такая бывает… — с сокрушением в голосе добавил ученый, ласково положив руку на колено своего пациента.

Он с наслаждением перечислял процедуры, и видно было, что не намерен скоро выпустить из рук такой редкий в его бедной врачебной практике случай.

Горелов всплеснул огромными ладонями и просто взвыл:

— Ради бога, Арсен Давидович! Помилосердствуйте!.. Откуда ожирение? Какой ревматизм? Пожалейте память моей покойной мамы! Она ведь умерла от воспаления легких.

— Ну вот, видите… видите… — бормотал в замешательстве зоолог, склоняясь над микроскопом. — Умерла… С такими вещами надо быть осторожнее!

— Честное слово, Арсен Давидович, я не выдержу! Вы столько раз выходили на дно без меня, а я здесь должен киснуть и грызть себе локти от зависти. Столько интересного, вероятно, встречалось! Нет! Уверяю вас, я не выдержу. Я от одного этого всерьез расхвораюсь. Я вам был бы, вероятно, полезен. Ведь вы же знаете, как меня интересуют ваши экскурсии!

— Ну, не приходите в такое отчаяние, друг мой, — сказал растроганный ученый. — Мы с вами еще славно поработаем. Вот мы через три дня сделаем длительную глубоководную станцию, дней на пять. Это предусмотрено нашим новым планом работ. Обещаю вам, что без вас я ни шагу на дне не сделаю!

Горелов выпрямился, словно от неожиданного удара, и, казалось, еще больше пожелтел. Его черные запавшие глаза на мгновенье прикрылись коричневыми веками. Он минуту помолчал, потом глухо спросил:

— А до этой станции… далеко отсюда?..

— Нет, голубчик! — улыбаясь, как капризному ребенку, не имеющему терпения дождаться обещанной игрушки, ответил зоолог. — Всего двести двадцать километров к югу по теперешнему меридиану… Вокруг этого пункта совершенно неисследованная область. Там нас ожидает масса интересного, нового… Только, пожалуйста, — спохватился ученый, — никому не говорите об этом… Капитан не хочет, чтобы этот план был кому-нибудь известен… Понимаете… после истории в Саргассовом море… Но, я знаю, вы не из болтливых.

Горелов ничего не ответил. Он сидел молча, согнувшись и опустив голову. Потом тяжело поднялся.

— Хорошо… — невнятно промолвил он и, шаркая большими мягкими туфлями, медленно направился к дверям.

Ученый смотрел ему вслед, на его костистую ссутулившуюся спину с проступающими сквозь халат лопатками, и нерешительно, с некоторой тревогой в голосе сказал:

— В конце концов, я думаю, не так уж это важно, Федор Михайлович… Может быть, мы обойдемся и без грязевых ванн…

Но Горелов, вероятно, не расслышал. Не оборачиваясь и не отвечая, с опущенной головой, он вышел из лаборатории и задвинул за собой дверь.

После приключения в ущельях подводного хребта отношение зоолога к Горелову радикально переменилось. Впрочем, весь экипаж подводной лодки, начиная от капитана до уборщика, не знал, чем больше восхищаться: мужественной ли борьбой Павлика с полчищами крабов, или самоотверженностью, неожиданно проявленной угрюмым Гореловым в поисках пропавшего океанографа. Но, пожалуй, больше всего, возмещая, повидимому, свое прежнее сдержанное отношение к нему, все окружали заботой и вниманием старшего механика, так серьезно пострадавшего при оказании помощи бедствующему товарищу.

Как будто стесняясь, смущенно принимал Горелов все эти знаки уважения и внимания и неловко отшучивался от заботливого ухода зоолога. Горелов не пытался и не мог скрыть радости, которая часто освещала и преображала его обычно суровое, угрюмое лицо в этой атмосфере теплоты и дружеского участия, окружавшей его теперь. И все же не раз случалось, что навещавшие больного товарищи находили его в подавленном настроении, когда он, видимо, страстно желал лишь уединения, когда прежняя нелюдимость, угрюмость возвращалась к нему, и тогда, сидя согнувшись на койке, с низко опущенной, зажатой между ладонями головой, на все расспросы, встревоженные и участливые, Горелов отвечал раздраженно и отрывисто, и бедный зоолог терялся в догадках о причине такого плохого состояния своего единственного пациента, приписывая эти внезапные перемены в настроении лишь его, зоолога, неправильному лечению. Впрочем, по мере того как выздоровление Горелова шло вперед, приступы этой хандры и раздражительности, к великому удовольствию ученого, появлялись все реже и в последние дни, с тех пор как больной встал с койки и начал выходить из госпитального отсека, почти совсем исчезли.

Нетрудно понять поэтому тревогу, с какой проводил зоолог Горелова при его внезапном уходе из лаборатории, и почему он долго не мог сосредоточиться на работе, за которую принялся было.

Молодые люди вырвались из выходной камеры подводной лодки, словно расшалившиеся школьники на перемену после скучного урока. Марат со смехом столкнул с площадки Цоя, не успевшего запустить свой винт, и Цой, нелепо размахивая руками и ногами и отчаянно ругаясь, полетел ко дну.

— Попался, золотоискатель! — торжествующе вскричал Марат и, запустив винт, бросился за Цоем, схватил его за ноги и взмыл с ним кверху.

— Отпусти, чорт! — неистово вопил Цой, вися вниз головой и брыкаясь изо всех сил. Он задыхался от смеха и едва мог время от времени свирепо бросать Марату: — Негодяй! Мерзавец! Я тебя распотрошу! Отпусти лучше! Хулиган! Я тебя четвертую, как только покажешься у меня в лаборатории! Караул!!!

Марат с гиком и хохотом несся во всю мощь своего пятидесятисильного мотора, цепко держа свою жертву за ноги, и Цой беспомощно болтался под ним, делая неимоверные усилия, чтобы освободиться.

Увязавшийся за своими друзьями Павлик, видя отчаянное положение Цоя, не мог больше выдержать, Он запустил свой винт на все десять десятых хода, птицей взвился над Маратом и с диким, пронзительным визгом упал на плечи подводного шалуна, обвил ногами его шею и, перегнувшись вниз головой, стал отрывать руки Марата от ног его жертвы.

— Держись, Цой! — визжал он. — Держись! Мы его скрутим! И — в милицию!..

Клубок из трех металлических тел то сплетался, то расплетался. Три яркие голубые звездочки плясали в невообразимом танце. Привлеченные их светом, обитатели глубин, сияя разноцветными огоньками, спешили отовсюду к месту свалки и сейчас же фейерверком разлетались во все стороны. Все еще вися головой вниз, Цой вспомнил про свой бездействующий винт. В одно мгновение он открыл патронташ; в следующее мгновение мощная струя воды ударила Марата в грудь, и он, ошеломленный, отлетел внезапно на несколько метров вместе с Павликом, вертясь и кувыркаясь в образовавшемся водовороте. Началась новая погоня.

— Держи его! Держи!.. — ревел Цой, стремительно несясь за голубой звездочкой Марата.

— Держи!.. — визжал в восторге Павлик.

Он был значительно легче Марата, и винт нес его с большей быстротой, поэтому Павлик первый нагнал преступника и повис на нем.

— Павлик, пусти!.. — запыхавшись и задыхаясь от смеха, умолял Марат. — Он меня убьет! Честное слово!..

Пока они барахтались, подоспел Цой. Цой и Павлик с обеих сторон вцепились в плечи Марата и начали его встряхивать под жалобные вопли, мольбы и покаянные обещания. От встряски голова Марата, болталась, и он должен был изо всех сил напрягать шею, чтобы не стукаться головой о шлем.

Наконец Павлик, сжалившись, отпустил Марата. Усталые, но веселые, все трое медленно поплыли, разражаясь по временам хохотом при воспоминании о том, как уморительно Цой висел головой вниз, как отлетели Марат с Павликом, как смешно болталась голова Марата в шлеме. Марат плыл впереди, иногда посматривая на свой компас.

— А куда тебе, собственно, надо? — спросил наконец Цой.

— К Шелавину… Он осматривает расставленные приборы и просил Скворешню прислать ему новый глубоководный термометр взамен раздавленного водой. Не выдержал давления… Должно быть, его оболочка была с каким-нибудь дефектом.

— Да, с давлением почти в пятьсот атмосфер шутить нельзя. Бедный Матвеев будет теперь всю жизнь помнить о нем!

— Ты был при этом? Как это произошло?

— Я тоже был! Я тоже был, Марат! — заторопился Павлик. — Я сам видел. Ох, как страшно! Ивану Степановичу понадобилась проба воды. Матвеев подошел к крану и только повернул маховичок… Кран, наверное, испортился… или я не знаю, почему…

— Труба была плохо навинчена, — объяснил Цой.

— Ну да… Труба была плохо навинчена, и только Матвеев отвернул кран, как вдруг он с ужасным свистом… таким свистом, что прямо ужас… вдруг оторвался и — как пуля!.. Никто даже не мог его заметить в воздухе. И как грохнет в переборку!..

— Пробил переборку? — спросил Марат.

— Нет, не пробил. А из трубы вырвалась струя воды — тонкая, прямая, твердая, как стальной прут. Вся в парý… И весь отсек наполнился паром.

— Расширение воды из-за внезапного уменьшения давления, — опять вставил Цой.

— Да, из-за внезапного уменьшения давления… — машинально повторил за ним Павлик. — Матвеев бросился закрыть резервный кран около обшивки и нечаянно задел рукой за водяной прут… И я сам видел, Марат, сам видел, как от его руки вдруг отлетели два пальца. Ну, знаешь, как будто ножом отрезало!.. Сразу Матвеев даже ничего не почувствовал, он только покачнулся. Потом брызнула кровь, он побледнел. Скворешня его увел, а Иван Степанович бросился к крану и сам закрыл его. Ой, как страшно было, Марат!..

Впереди показалось красное туманное пятно, вскоре превратившееся в красную лампочку, а затем и вертикально натянутый пловучим буем тонкий трос; на нем висели глубоководный термометр и, повыше, вертушка Экмана-Мерца. Лопасти винта тихо вращались в медном кольце вертушки, четырехугольная лопасть руля указывала направление течения — с юга на север. Трос своими концами терялся в темноте, но и вверху и внизу туманными красными пятнами пробивался свет других лампочек, указывая продолжение троса в обоих направлениях.

Друзья приблизились к тросу, и к работавшему около него Шелавину.

Неожиданно раздалось жужжание зуммера: всех четырех вызывала подводная лодка.

— Слушайте, слушайте! Шелавин! Цой! Бронштейн! Буняк! Говорит «Пионер», вахтенный начальник лейтенант Кравцов. Предлагаю немедленно вернуться на подлодку. Настраивайтесь на волну начальника научной части профессора Лордкипанидзе. Он посылает сообщения о бедственном положении. Держите с ним связь. При возвращении на подлодку рассыпаться в цепь в пределах видимости огней друг друга. Может быть, вы встретите его. Возвращайтесь на десяти десятых… Подлодка готовится к походу.

— Приборы оставить? — взволнованно спросил Шелавин.

— Оставить! — ответил лейтенант и смешливо добавил: — Вот влипла в историю наша борода! Попал, можно сказать, в нежные объятия…

Лейтенанта резко прервал голос капитана:

— Не время балагурить сейчас, товарищ лейтенант! Вы на вахте и в обстоятельствах далеко не веселых.

— Виноват, товарищ командир. — Голос лейтенанта был полон смущения.

— Волну подлодки не выключаю, — сообщил между тем в центральный пост Шелавин и обратился к своим спутникам: — Рассыпаться в цепь налево! Первым от меня — Павлик, вторым — Марат, последним — Цой. Включайте волну Арсена Давидовича. Вперед на десяти десятых! Направление — ост-зюйд-ост. Равняться по мне!

Все четверо длинной цепочкой понеслись вперед, в черное пространство.

Через несколько минут под их шлемами послышался спокойный, ясный голос зоолога:

— Животное немного ослабило кольца. Пытаюсь осторожно продвинуть левую руку с компасом к глазам.

— Значит, направление вам все еще неизвестно? — спросил голос капитана.

— Нет, Николай Борисович.

— Быстроту ощущаете? — продолжал допрашивать капитан.

— Думаю, что быстрота равна приблизительно пятидесяти километрам в час…

— Постарайтесь, Лорд, скорее определить направление. Как только все соберутся в подлодке, мы пойдем за вами.

— Хорошо, капитан.

Разговор прекратился. Подождав минуту, Шелавин, едва сдерживая волнение, позвал зоолога:

— Арсен Давидович, голубчик! Что с вами приключилось?

— А! Иван Степанович! Это вы? Да вот, понимаете, неприятность. Такая неприятность! Срываю все работы, поднимаю подлодку с места. И все, понимаете, из-за моей невнимательности. Вышел я из подлодки, направился на норд-вест-норд, — знаете, к этой заросли горгоний?..

— Да, да. Помню, вы собирались туда.

— Ну вот… плыву, задумавшись, по сторонам не оглядываюсь. И вдруг, понимаете, словно какой-то водопад обрушился на меня. Я даже не заметил, с какой стороны. В один момент все тело оказалось оплетенным каким-то толстым канатом, сантиметров тридцать в диаметре. Руки, понимаете, прижаты к телу, ноги связаны, ни повернуться… ни вообще даже шевельнуться…

— Ах, напасть какая!.. Кто же это схватил вас?

— Понятия не имею, Иван Степанович… Что-то несусветное, о чем мы, зоологи, и думать не смеем… Я даже не знаю, что именно обвилось вокруг меня: не то все тело животного, не то одна лишь его длинная гибкая шея… Если тело, то выходит что-то вроде таинственного, трижды легендарного и тысячу раз осмеянного гигантского морского змея… Если всего лишь шея, то, прямо скажу, дорогой Иван Степанович, и думать и гипотезы строить просто боюсь.

— Ужасно… ужасно… Как же вы себя чувствуете, родной мой? Вы не пострадали?

— Ничуть, Иван Степанович! Все в порядке. Скафандр не выдал и, надеюсь, не выдаст. В таких объятиях, я думаю, и слона задушить можно было бы! А я их просто не чувствую. Все усилие принимает на себя скафандр. И вот теперь несет меня неведомая сила…

— Не беспокойтесь, Арсен Давидович. Капитан сделает все возможное… Вы бы только не пострадали.

— Вряд ли пострадаю… А для наших научных задач это приключение прямо клад. Подумайте только, какое открытие! Животное, конечно, совершенно неизвестное… Я с необыкновенным интересом изучаю тот небольшой участок тела, который находится прямо перед моими глазами. Его покрывают огромные костяные пластинки с пирамидальными бугорками посредине. Лежат они черепицеобразно и подвижно друг на друге… Образуют сплошной чешуйчатый покров. Покрыты толстым слоем фосфоресцирующей слизи. Такие мысли, сравнения, сопоставления лезут в голову, что просто не решаюсь сказать. Даже вам, мой друг…

— Говорите, говорите, голубчик! Не стесняйтесь! За три недели я здесь такого навидался, что уже ничто меня не поразит.

— Иван Степанович! Я предчувствовал… Более того— я знал, какой урожай, какая богатая жатва ожидает меня здесь! Не могу вам передать, друг мой, как я счастлив, что на мою долю выпала честь так близко, так непосредственно близко изучать это чудовище глубин!..

Ни Цой, ни Марат, даже Павлик ни одним звуком не позволили себе нарушить этот необычайный разговор двух ученых, охваченных одной и той же страстью к науке, неутомимой жаждой познания. Цой молчал, чувствуя, как сухой, колючий комок подступает к его горлу, и думал, способен ли был бы и он на такое самоотверженное, героическое поведение в столь ужасных, почти смертельных обстоятельствах? Мог ли бы и он, забывая о себе, забывая об опасности, с таким мужеством и самоотречением отдаваться науке — делу, которое ему поручено, цели, которую он себе поставил?

Радостное восклицание зоолога оторвало его от этих мыслей.

— Я протащил компас к глазам! — закричал он. — Капитан! Капитан! Вы слышите меня?

— Я у аппарата, Лорд.

— Направление норд-норд-ост. Ближе к осту. Быстрота животного значительно увеличилась. Кольца его тела против моих глаз немного раздвинулись, и мой фонарь освещает пространство впереди…

— Вы что-нибудь видите там, Лорд? — оживленно спросил капитан. — Это очень важно.

— Нет, капитан. Вдали мелькают лишь огоньки светящихся животных. Еще задолго до нашего приближения они быстро сворачивают в сторону, словно очищая нам дорогу. Иван Степанович, а Иван Степанович!

— Я слушаю… слушаю вас, Арсен Давидович.

— Знаете, у меня сейчас мелькнула мысль… Такое впечатление, словно обитатели темных глубин обладают каким-то дополнительным чувством, которое предупреждает их о приближении движущихся по направлению к ним существ и предметов…

— Вот как? Интересно… Если это не зрение и не слух, какие же объективные явления, кроме света и звука, может воспринимать в водной среде это новое чувство?

— Давление! Я думаю, что это чувство, конечно, не совершенно и принципиально новое, но лишь утонченное, в тысячу раз более развитое и усовершенствованное чувство давления, которое свойственно в той или иной степени всякому живому существу.

— Ах, вот как! Вы предполагаете, что движущийся предмет, тем более быстро и мощно движущийся, производит давление на лежащие впереди слои воды, и это давление, передаваясь от частицы к частице, от слоя к слою, ощущается даже вдалеке утонченным чувством водных организмов? Так, что ли?

— Совершенно верно. Вы меня вполне поняли. Вы… Капитан! Капитан! — внезапно воскликнул зоолог.

— Слушаю! Слушаю, Лорд!

— С левого борта совсем близко промелькнул высокий и тонкий, словно минарет, пик. Появляются холмы и скалы. Мы несемся вдоль отрогов хребта… Это совершенно ясно. Мой фонарь ярко освещает их. А вот огромная, почти кубическая скала, похожая на средневековый замок с башенками, бастионами, кронверками, зубчатыми стенами…

— Отлично, Лорд! Давайте побольше примет, это нам пригодится при поисках.

— Хорошо, капитан. Я вот только не уверен в направлении. Ведь до того, как мне удалось взглянуть на компас, животное могло несколько раз менять свой путь.

— Теперь это уже неважно. Мы возьмем курс прямо на ост, к подводному хребту, а потом вдоль него, на норд. Мы будем искать замеченные вами пик и замок. Почаще сообщайте нам приметы.

— Слушаю.

— Ага! Вот и Шелавин со своими спутниками возвращается: сигналы на доске показывают, что открывается борт выходной камеры. Через несколько минут снимаемся.

Приняв Шелавина и его спутников, подводная лодка шла более получаса, пока на экране центрального поста не появились наконец темные постепенно поднимающиеся и закрывающие весь экран массы подводного хребта. Ультразвуковые прожекторы еще издали нащупывали на его фоне смутные очертания отдельных выступов, холмов, ложбин, ущелий. Чтобы яснее различать их, «Пионер» подошел совсем близко к хребту, после чего повернул на север и начал тихо продвигаться вперед. Время от времени зоолог сообщал о появлении все новых и новых примет: то вход в ущелье в виде мощной арки, то два холма с седловиной между их вершинами, то две скалы — меньшая на большей. Все это лейтенант Кравцов записывал в строгой последовательности, рассчитывая примерные расстояния.

С непонятным упорством животное несло зоолога с огромной и как будто увеличивающейся быстротой все дальше и дальше на север. Между тем подводная лодка вынуждена была итти не более чем на двух десятых хода, чтобы иметь возможность разглядеть опознавательные знаки, как только они появятся на экране.

Прошло уже четыре часа с момента, когда ученый был захвачен чудовищем. «Пионер» определенно отставал от него, и ясно было, что расстояние между ними все более увеличивалось. Лейтенанта Кравцова сменил на вахте старший лейтенант Богров, но капитан продолжал оставаться в центральном посту.

Еще через час зоолог сообщил, что обвивающие его кольца животного опять плотно сомкнулись вокруг его шлема и он потерял видимость. Сообщения об опознавательных знаках перестали поступать! Продолжало оставаться известным лишь общее направление — прямо на север. Но зоолог жаловался, что рука с компасом, согнутая в локте и прижатая к груди, затекла, онемела и он ее почти не чувствует.

Так прошло еще часа два.

Подводная лодка продолжала медленно продвигаться вдоль хребта.

Капитан Воронцов, все эти семь часов проведший бессменно в центральном посту, мерно шагал по помещению, заложив руки за спину, изредка взглядывая на экран, с которого не сводил глаз и вахтенный начальник.

Взволнованный голос зоолога заставил капитана остановиться.

— Животное резко переменило направление, — сообщал ученый. — С норда почти под прямым углом перешло на ост…

— Значит, оно углубляется в подводный хребет, — заметил капитан. — Вероятно, через какое-то ущелье… Отметьте это как опознавательный знак, — обратился он к старшему лейтенанту. — Подсчитайте и примерное расстояние до него от предыдущего знака.

— Есть отметить знак и подсчитать расстояние! — повторил старший лейтенант и вдруг, вскакивая с места и указывая на экран, громко вскричал: — Пик!.. Впереди пик!..

На темном фоне хребта все яснее выделялись очертания высокой стройной скалы, состоящей из нескольких поставленных друг на друга мощных колонн-этажей, уступами поднимающихся кверху и заканчивающихся круглым куполом с тонким высоким шпилем.,

— Действительно, совсем как минарет, — промолвил капитан.

— Сейчас должен появиться замок, — заметил старший лейтенант, записывая последний сообщенный зоологом опознавательный знак — вход в ущелье — и подсчитывая расстояние до него. — После этого замка мы сможем быть вполне уверенными, что подлодка на правильном пути.

Замок появился через десять минут и всеми деталями вполне подтвердил точность сравнения.

Капитан приказал довести скорость подводной лодки до пяти десятых хода. По всем помещениям корабля пробежало радостное оживление. Скворешне с десятью человеками команды было приказано подготовиться к выходу из подлодки в полном вооружении.

— Ну, теперь эта каналья от нас не уйдет, будь она хоть с кашалота величиной и с его зубами, — сказал Скворешня Матвееву, который, с перевязкой на левой руке, помогал ему в выходной камере готовить скафандры и боевое снаряжение.

— Животное несется, часто меняя курс, — сообщал между тем зоолог. — Ущелье, очевидно, извилистое… Быстрота движения значительно уменьшилась…

— Прекрасно, Лорд! — ответил капитан. — Вероятно, оно приближается к своему логовищу. Мы его там и настигнем. Готовьтесь, дорогой Лорд, к испытаниям. Нет сомнения, животное там примется за вас и попытается раскусить орешек.

— Пусть пробует… Интересно будет взглянуть на его домашний очаг и быт. Логовище — довольно редкое явление среди крупных морских животных. Лишь осьминоги да еще два-три вида устраивают себе более или менее постоянное обиталище. Очень интересно!.. Ход совсем замедлился… Мы почти остановились… Кольца вокруг шлема пришли в движение, раздвигаются… Фонарь осветил закругляющуюся кверху стену… Не пещера ли?.. Мелькнули какие-то огромные светлые тени… Странные тени… Толстые удлиненные туловища и длинные гибкие шеи. Опять быстро сомкнулись кольца вокруг шлема… Должно быть, сильный свет фонаря беспокоит животное… Оно носится со мной из стороны в сторону… Внезапно остановилось… Ах, чорт!.. Кольца на шлеме быстро развернулись, и шлем очутился в длинной чудовищной пасти… в несколько раз длиннее крокодиловой… Оглушает скрежет огромных зубов… Зубы конические, чуть загнутые назад. Челюсти усеяны правильными рядами их. Это челюсти гигантского ящера!.. О-ох!..

Этот стон донесся в центральный пост слабым, болезненным отзвуком, полным страдания. Потом наступило молчание. Капитан и старший лейтенант стояли молча, с бледными лицами.

— Что там произошло? — прошептал наконец старший лейтенант.

Из его пальцев выпал металлический карандаш и жестко ударился о пол. Капитан оглянулся.

— Следить за опознавательными знаками! — тихо приказал он немного хриплым голосом.

Он вынул платок и вытер лоб.

— Есть следить за опознавательными знаками, — пробормотал старший лейтенант, машинально поднял карандаш и устремил невидящие глаза на экран.

— Лорд!.. — позвал капитан. — Лорд… отвечайте!.. Что с вами?..

Короткое молчание. Потом послышался слабый, прерывающий голос зоолога:

— Ни… ничего… ничего, капитан… Я брошен наземь… Шлемом… на камень… голова… Туман… Рвет когтями скаф… Телескопические глаза…

Голос пресекся и умолк.

— Лорд!.. Лорд!.. — звал капитан. — Лорд!.. Отвечайте!..

Ответа не было.

Шли гуськом, молча, стараясь не нарушать тишины глубин. Плотный, слежавшийся ил заглушал удары толстых металлических подошв о дно.

Впереди шел старший лейтенант Богров с ультразвуковым пистолетом в руке, в электрических перчатках, натянутых на ладони. За ним выступал Скворешня, возвышаясь над всеми, словно закованная в металл башня с яркой звездой маяка на вершине. Вслед за Скворешней шли Цой, Марат, потом остальные — все так же вооруженные, в той же настороженной боевой готовности, как и старший лейтенант. Скворешня нес на себе мощный переносный прожектор.

Ущелье было очень широкое, и свет фонарей на шлемах лишь изредка достигал его стен. Многочисленные повороты служили доказательством, что экспедиция была на правильном пути. Но за каждым поворотом могла показаться пещера чудовищ, и это непрерывно держало всех в напряженном состоянии. Шаги делались осторожнее, руки крепче сжимали рукоятки пистолетов, усиленней бились сердца…

Шли уже больше часа, повороты сменяли друг друга. Казалось, нет конца этому утомительному пути.

Внезапно старший лейтенант остановился и молча поднял палец, указывая на что-то вверху. Запрокинув головы и направив туда свет фонарей, все увидели над собой высокий, теряющийся в темноте свод.

Старший лейтенант тихо, почти шопотом произнес:

— Внимание!.. Мы приближаемся к пещере. По первому приказанию всем выключить фонари. Вперед!..

Проход шел теперь прямо, без поворотов, все более и более суживаясь, но свод не понижался, оставаясь попрежнему на огромной, едва различимой высоте.

Через несколько минут старший лейтенант опять остановился: проход раздвоился. После короткого колебания старший лейтенант вызвал Цоя. Последовал тихий приказ:

— Обследовать оба прохода! Выбрать путь! Вы один среди нас сможете учесть и признаки биологического порядка.

Цой быстро направился в левый проход и углубился в него почти на сотню метров, внимательно осматриваясь по сторонам. Стены тоннеля заметно сближались, они были неровные, с выступами и углублениями, покрытые группами глубоководных асцидий на длинных ножках, золотистых горгоний, морских лилий. Всюду — на дне, под ногами Цоя, на стенах — во множестве виднелись раковины моллюсков. Что-то знакомое показалось Цою в этих завитых выпуклых раковинах. Сердце его забилось. Он торопливо схватил одну из них, направил на нее свет фонаря и чуть не вскрикнул. Это была она! Она — таинственная, неуловимая Lammelibranchiata cephala Lordkipanidze!

Цой стоял не шевелясь, боясь вздохнуть, не сводя глаз с чудесной раковины. Их здесь тысячи! Может быть, миллионы! Здесь их таинственная родина, — возможно, одна из многих. Но где же золотые россыпи? Их не видно вблизи. Откуда же могло попасть золото в кровь этих моллюсков?

Цой бросился дальше по тоннелю, направляя во все стороны свет фонаря и жадно рассматривая дно и стены. Лишь одни бесчисленные моллюски да изредка асцидии и морские лилии виднелись кругом.

Внезапно Цой остановился. Стены резко шли на сближение. Бросился в глаза свод — сильно понизившийся, ясно заметный наклонный свод. «Это не дорога для чудовищ: им здесь не пройти», подумал он, и тотчас мысль о ждущих его возвращения товарищах, об ожидающем помощи учителе-зоологе заставила его кинуться назад. Но предварительно он сорвал несколько моллюсков, захватил со дна несколько горстей ила и, достав из неразлучного экскурсионного мешка склянку, наполнил ее пробой воды.

Он выскочил из тоннеля, словно тысячи фурий гнались за ним по пятам.

Отряд неподвижно и молча стоял в прежнем порядке.

— Что с вами, Цой? — с тревогой спросил старший лейтенант. — Вы наткнулись на чудовищ?

— Нет, товарищ старший лейтенант, — запинаясь, полный смущения, ответил Цой. — Я спешил вернуться, боялся, что задерживаю отряд…

— Ну что вы! Вы отсутствовали всего лишь минут десять. Я вас раньше и не ожидал. Результаты?

— Левый проход исключается! Дорога в пещеру чудовищ направо! — ответил Цой, чувствуя, что у него словно гора свалилась с плеч.

— Отлично! Займите ваше место. Вперед, товарищи! Соблюдать осторожность!

Отряд тихо тронулся с места. Нетерпение и тревога о зоологе возрастали по мере приближения к пещере.

Черные стены тоннеля несколько сблизились и уже все время сопровождали отряд в пределах видимости. Стены и дно были гладкими, почти ровными, с будто отполированными редкими выступами. Лишь на дне изредка встречались низкорослые морские лилии и горгонии. Из ила, полузасыпанные, торчали обломки знакомых Цою раковин.

«Здесь их, вероятно, истребили эти чудовища, — подумал Цой. — В левом, тесном проходе моллюски нашли недоступное для чудовищ убежище и сохранились там…»

На некоторых выступах стен Цой заметил слабо светящиеся туманные пятна неправильной формы. Он обратил на них внимание старшего лейтенанта.

— Это обрывки светящейся слизи, которой покрыты чудовища, — тихо объяснил Цой. — Проплывая здесь и задевая за выступы, они оставляют на них свои следы. Слизь свежая, скоро пещера…

— Хорошо, Цой. Внимание, товарищи! Как только войдем в пещеру, рассыпаться цепью по обеим сторонам прожектора вдоль стен пещеры и открыть звук по ближайшим целям. Скворешня, установив прожектор, передает его Марату. Во время боя не забывать про винт и воздушные мешки. Действовать ими сообразно с обстоятельствами. Не зарываться! Держаться поближе к отряду! Ускоренным шагом, вперед!

На слегка наполненных воздушных мешках, сжимая в руках пистолеты, отряд неслышно и быстро продвигался по тоннелю. За огромным скалистым выступом стены вдруг круто раздвинулись и исчезли из поля зрения. Старший лейтенант, шедший впереди, мгновенно выключил свой фонарь.

— Выключить фонари! В цепь! Установить прожектор!

В черной тьме вдали показались огромные, слабо светящиеся голубоватые тела. Их было около двух десятков: одни — гигантских размеров, другие — поменьше. Большинство неподвижно лежало на дне, на его возвышениях и скалах, вытянувшись, словно стволы чудовищных деревьев с бочкообразным утолщением посредине. Другие носились взад и вперед на разной высоте, мерно размахивая светящимися пятнами ластов. В середине, поближе к входу, лежал огромный светящийся силуэт, высоко подняв над собой длинную, как корабельная мачта, и гибкую, как чудовищной толщины лиана, шею с огромной плоской головой, тревожно двигавшейся из стороны в сторону.

— Построиться в шеренгу! — тихо прозвучала команда. — Чувствовать соседа! Стрелять по светящимся целям! Сначала по движущимся. Себе беру среднюю на дне. Наизготовку! Целься! Звук!..

В пещере неожиданно воцарилось смятение. Чудовищные светлые тени заметались, словно охваченные судорогами. С молниеносной быстротой они носились по всем направлениям, то сворачивая в кольца свои длинные гибкие шеи, то стремительно разворачивая их. Длинные, плоские, как у крокодилов, хвосты с силой били по бокам бочкообразных тел. Чудовища падали, взвивались, бросались в стороны, и стрелки лишь с трудом поспевали менять прицел. Ультразвуковые пистолеты оказались слишком слабыми для этих мощных, огромных организмов. Почти невозможно было сразу найти и попасть в их наиболее важные жизненные центры.

Гигант, взятый на прицел старшим лейтенантом, в первое мгновение вздрогнул, потом одним мощным движением хвоста светящейся стрелой взвился к своду пещеры. Что-то при этом металлически сверкнуло под ним, освещенное его слабым сиянием, и унеслось ввысь, охваченное витком нижней, толстой части шеи чудовища.

Послышался полный отчаяния крик Цоя:

— Арсен Давидович! Арсен Давидович!..

Одновременно сильный удар струи едва не сбросил с ног стоявшего рядом с Цоем Марата. Марат невольно взмахнул рукой.

Место возле него было пусто.

— Товарищ старший лейтенант! — воскликнул в испуге Марат. — Цой запустил винт и исчез!

Между тем паническое смятение среди плававших животных передалось спокойно лежавшим до сих пор на дне. Один за другим они отрывались от дна и взлетали кверху, усиливая общее волнение.

Животные искали врага, но не находили его. Что будет с Цоем, если он попадет в эту чудовищную толчею разъяренных животных?

Вдруг один из гигантов свился в кольцо, с силой развернулся и, вытянув шею, судорожно ударяя хвостом, камнем упал на дно и замер в неподвижности. Чей-то луч попал ему, вероятно, в мозг или в другой нервный узел и убил наповал. Сейчас же за этим упал другой. У некоторых были парализованы ласты или хвост, и, замедлив движение, они бились почти на месте.

В беспорядочном, хаотическом движении чудовищ все стрелки потеряли из виду гигантское животное, унесшее с собой зоолога. Где-то между ними теперь носится Цой, в постоянной опасности быть затертым, сброшенным на дно, получить неслыханной силы удар.

Старший лейтенант не выдержал этой неизвестности.

— Цой, где вы?

— Я преследую животное, унесшее Арсена Давидовича, — послышался задыхающийся голос Цоя. — Меня постоянно оттирают от него другие. Но я его не теряю из виду. Приходится непрерывно лавировать. Я парализовал один из его ластов, но оно безумно мечется. Держусь подальше от стада… Подальше от их света… чтобы не заметили…

В этот момент одно из чудовищ неожиданно отделилось от общей массы, волновавшейся в глубине пещеры, и стремительно бросилось к выходу, видимо ища спасения в открытом океане. На фоне его светящегося голубоватого тела мелькнула темная тень человека, и почти одновременно послушался возглас Цоя:

— О, чорт! Меня задели! Отбросили!

Чудовище внезапно переменило курс, резко повернуло вслед за человеческой тенью и, широко разинув огромную, почти двухметровую пасть, кинулось за ней в погоню.

— Всем по переднему!.. Звук!.. — раздалась поспешная команда.

Сосредоточенный прицел всего отряда поймал чудовище как раз в тот момент, когда почти перед самой его пастью мелькнуло тело Цоя, ловко увильнувшего в темноту. Чудовище судорожно забилось, потом упало на дно и распласталось на нем недалеко от отряда.

Но путь был указан. Все стадо ринулось к выходу. Казалось, ничто не может устоять перед этим сокрушительным падением гороподобных тел.

— Включить прожектор! — раздалась громкая команда.

Сноп яркого, ослепительного света ударил в тьму, в стремительно несущуюся массу гигантских туловищ, волнующихся шей и мощных хвостов, в созвездие огромных сверкающих телескопических глаз. И то, что, казалось, не могла бы сделать никакая гранитная преграда, сделал свет! Словно получив сверхъестественной силы удар, чудовища с широко раскрытыми пастями разом запрокинули головы назад, перевернулись с растопыренными кверху когтистыми ластами и, показав хвосты, медленно поплыли обратно. Они мотали головами — ошеломленные, ослепленные, сразу обессилевшие. Некоторые тихо опускались ко дну с повисшими шеями. Над стадом в световом потоке носилась металлическая фигура Цоя, выискивая животное, державшее ученого.

Отряд провожал отступающее стадо ливнем ультразвуковых лучей. То один, то другой из гигантов начинал вдруг яростно биться и через минуту стремительно падал на дно.

— Нашел!.. Нашел!.. — раздался торжествующий голос Цоя. — Получай, каналья! Получай!.. Получай!..

В середине медленно плывущей колонны поднялось необычайное движение. Взвился гигантский хвост, нанося во все стороны сокрушительные удары. Вдруг из темной массы чудовищ отделилось небольшое, синевато поблескивающее металлом тело и, покачиваясь из стороны в сторону, стало опускаться на дно. Описав дугу вокруг стада чудовищ, пулей пронеслась сверху вниз металлическая фигура Цоя, почти у самого дна подхватила падавшее тело и тут же, взмыв вместе с ним кверху, повернула и стремительно понеслась к отряду.

— Вот!.. — задыхаясь, произнес Цой, резко остановив и дав задний ход винту. — Вот… — повторил он, шатаясь, падая на колено и протягивая Скворешне на обеих руках неподвижное тело зоолога.

Зоолог машинально погладил слабой рукой бороду и, окинув взглядом блещущий чистотой госпитальный отсек, печально улыбнулся.

— Да, дорогой Марат, вот и пришлось самому воспользоваться всем, что здесь мною приготовлено. Могу засвидетельствовать, что, в общем, недурно, даже, можно сказать, совсем неплохо.

Подняв голову, Марат посмотрел на ученого отсутствующим взглядом и затем устремил его куда-то в пространство.

Он пришел навестить зоолога, еще не оправившегося после пережитого потрясения, но визит проходил довольно вяло и скучно.

После трагического происшествия с ученым Марат стал совершенно неузнаваемым. Насколько ранее он был всегда веселым, оживленным и разговорчивым, настолько теперь он замкнулся в себе, избегал встреч с товарищами, в свободные часы уединялся в своей каюте, и его сожитель Крамер не знал, как подступиться к нему. Но в то же время все видели и чувствовали, что Марата упорно осаждают какие-то мучительные мысли, что его голова занята какой-то новой проблемой, которую он особенно близко принимает к сердцу и которая тревожит его с такой силой, какую до сих пор не приходилось наблюдать ни при одном из его прежних изобретательских увлечений.

Продолжая думать о чем-то своем, Марат сказал, слегка повернувшись к зоологу:

— Нет, нет, Арсен Давидович, не говорите… По-моему, плохо… Надо будет в нем кое-что переделать…

Почтенный зоолог, видимо, почувствовал себя задетым.

— Что плохо? — спросил он, настораживаясь, готовый отразить атаку.

— Шлем, отвратительный шлем!

— Шлем?!

— Ну да! Шлем, который вас так изуродовал.

Зоолог, приподнявшись на локте, уставился на Марата расширенными глазами.

— Шлем?! А я думал, ты говоришь о госпитальном отсеке!

Он запрокинулся на подушку и закатился в детском хохоте.

— Что же ты думаешь о шлеме, кацо? — спросил среди смеха зоолог. — И что заставило тебя вдруг задуматься о таких пустяках? Что значит шлем перед проблемой орошения Сахары или поворотом Гольфштрема?

— Во-первых, разрешите вас поправить, Арсен Давидович… Не Гольфштрем, а Гольфстрим. Слово это английское и…

— Прости, прости, кацо… Привычка, знаешь. С детства… Ну, а во-вторых?

— А во-вторых, о шлеме… Знаете, Арсен Давидович… — замялся на мгновение Марат. — Я чувствую, что могу с вами говорить вполне откровенно… Знаете, Мне положительно стыдно. Я места себе не нахожу. Я не могу простить себе, как я раньше не задумался над этим… еще когда работал с Крепиным по телефонизации шлема. Хуже всего, что еще тогда мелькнула у меня мысль именно об этих его неудобствах. Но я не остановился на ней, не продумал ее тогда же и до конца. И лишь теперь я понимаю, какое это было непростительное легкомыслие…

Марат взволнованно вскочил со стула.

— Вы правильно сказали. Сахара!.. Гольфстрим!.. Мировые проблемы!.. А у себя под носом я пропустил простую, маленькую и такую важную задачу — усовершенствовать шлем. Ведь вы могли погибнуть из-за этого! Арсен Давидович! Дорогой! Ведь вы чуть не погибли! Когда я думаю об этом, я волосы готов рвать на себе…

Зоолог внимательно слушал, не сводя теплого взгляда с Марата.

— Ты только не волнуйся, кацо! Будь хладнокровен! Не мог же ты предвидеть, что мы встретимся с такими чудовищами. Но ты молодец, кацо! Правду скажу, мне нравится, что ты начинаешь понимать всю важность и так называемых маленьких проблем… Нет маленьких проблем, дорогой мой! Каждая маленькая проблема является частью большой. И не решив маленькую — провалишь большую! Вот. Ну, что же ты придумал со шлемом?

Марат сел на стул, опустив голову. Слегка повернувшись к зоологу и, очевидно, продолжая думать о чем-то своем, он начал:

— Да, Арсен Давидович… В тот несчастный день, когда вы так пострадали…

— Ну, ну, ну… — недовольно проворчал зоолог, — совсем не несчастный. Такие замечательные открытия! Целая колония Lammelibranchiata cephala Lordkipanidze! Я думаю, она под этим именем войдет теперь в науку, — с некоторым самодовольством добавил ученый. — И, наконец, эти доисторические чудовища! Ведь это же мировое открытие! А ты говоришь — несчастный… Побольше бы мне таких несчастий. Впрочем, продолжай.

— Ну вот… В тот день мы вышли с Цоем и Павликом из подлодки. Ну, там расшалились. Они меня поймали, схватили с обеих сторон и начали трясти. Голова болталась в шлеме, как орех в бутылке. Как я ни старался, как ни напрягал шею, а все-таки несколько раз пребольно стукнулся черепом. И я тогда опять подумал, что хорошо было бы внести в шлем небольшие поправки.

— И до чего же ты додумался?

— По-моему, в шлеме нужно устроить мягкую подкладку сзади, за затылком. Все равно мы не пользуемся прозрачностью задней части шлема. А против висков и лба нужно поставить упругие спирали вроде матрацных пружин. Крайние внутренние витки спиралей одеть в мягкую изоляцию…

— Отлично, Марат! — серьезно сказал зоолог. — Прекрасная идея! Ты на походе хорошенько продумай ее, а вернемся домой, обязательно поговори с Крепиным. И я поддержу.

Словно успокоенный этим разговором, Марат попрощался и ушел, пропустив предварительно Цоя, входившего в отсек.

Цой был в белоснежном халате, аккуратно завязанном на все до единой тесемочки, и имел вид настоящего, правда молодого и немного смущенного своей молодостью, врача. Он быстро подошел к койке зоолога.

— Как дела, Арсен Давидович? Как мы себя чувствуем? Позвольте ваш пульс… Прекрасно. Наполнение хорошее. Семьдесят восемь ударов в минуту. Вы быстро идете на поправку.

Цой осторожно, почти с нежностью поправил подушки под головой ученого, подоткнул одеяло.

— А после чего тут особенно поправляться? — добродушно улыбнулся ему зоолог. — Пустяки какие! Я думаю, завтра-послезавтра встану — и за работу! Нас ждет замечательная работа!

Цой замахал на него руками, изобразив предельный ужас на лице.

— Что вы! Что вы, Арсен Давидович! И не думайте! Меньше чем через пять дней никак нельзя! Затем вам обязательно необходимо пройти курс кварцевого облучения. Несколько сеансов электризации… Нет, нет… Как можно!

Зоолог мгновенно рассвирепел:

— Ты с ума сошел, Цой! Нет, ты окончательно с ума сошел. Что ты мне сказки рассказываешь! Какие там электризации и кварцы! Мне нужно как можно скорее вернуться в пещеру, сфотографировать этих чудовищ. Ведь не могу же я их взять сюда, на подлодку. Я хотя бы одну голову возьму. Я уже договорился с капитаном: специально для этого подлодка здесь задержится. А он тут со своими электризациями, кварцами! «Курс облучения»! — возмущенно передразнивал ученый Цоя. — Ишь ты! Обрадовался!

— Все равно… Можете ругаться, Арсен Давидович, — кротко, но с обидой в голосе проговорил Цой. — Я тогда доложу капитану, что вы не слушаетесь…

— «Не слушаетесь»! Тоже нашелся врач!

Баритон зоолога разносился по всему верхнему коридору, пробивался в жилые каюты и служебные помещения, достигая даже самых далеких уголков машинного отделения. Подводная лодка стояла на месте, и в отделении царила полная тишина.

Из кают выбегали люди, свободные от вахты, прислушивались, пересмеивались.

— Разбушевался наш Лорд!

— С него — как с гуся вода.

— Пушит бедного Цоя! Только перья летят!

— С таким пациентом наплачешься!

Из центрального поста управления вышел капитан и направился в госпитальный отсек. Капитану пришлось взять на себя неожиданную роль арбитра между врачом и пациентом. Решение было Соломоново, и его с удовлетворением приняли обе стороны: зоолог обещал, что будет лежать три дня беспрекословно, после чего, если все будет протекать нормально, ему будет разрешено работать в лаборатории, а на пятый день и выходить из подводной лодки, чтобы работать в пещере. Кварцевое облучение он будет принимать одновременно с работой. Что же касается электризации, то пока решений не принимать — дальнейшее покажет.

Видя, однако, как зоолог сокрушается по поводу того, что все работы по обследованию дна и глубин на этом участке совершенно приостановились из-за его болезни, капитан пошел еще дальше. Так как Цой полностью загружен лабораторной работой над моллюсками и другими уже собранными здесь материалами, капитан обещал временно прикомандировать кого-либо из команды, по выбору зоолога, для продолжения сбора материалов под его руководством и по его инструкциям.

— Я буду очень благодарен, если вы позволите мне принять на себя эту работу, — послышался вдруг глухой голос.

Горелов давно уже вошел в госпитальный отсек, слышал разбор дела капитаном и его решение и теперь стоял у притолоки дверей, глядя умоляющими глазами на зоолога.

— Я уже неоднократно выполнял ее под вашим наблюдением, Арсен Давидович, — продолжал он, с улыбкой приближаясь к койке ученого. — Она меня настолько увлекла, что, мне кажется, Арсен Давидович, вы и теперь будете довольны. На моей работе главного механика, Николай Борисович, — обратился он к капитану, — это совершенно не отразится. Тем более что мы, вероятно, будем больше стоять на месте, чем двигаться.

— Пожалуйста, Федор Михайлович! — дружески улыбаясь Горелову, согласился капитан. — Если это устраивает Арсена Давидовича, то с моей стороны никаких возражений не будет. Но имейте в виду, что ответственность за состояние и работу двигателей продолжает оставаться на вас.

— Отлично, отлично! Это меня устраивает как нельзя лучше! — шумно обрадовался зоолог. — Федор Михайлович знает, чем я больше всего интересуюсь, где искать и как искать. Мы с ним уже немало поработали вместе. Все складывается превосходно! Благодарю вас, капитан! Благодарю вас, Федор Михайлович!

Если бы почтенный ученый не находился в таком радостном состоянии, он, вероятно, обратил бы внимание на необычную бледность Горелова, на болезненную натянутость его улыбки, на то, как часто он проводил рукой по лбу, словно стирая с него испарину слабости. Впрочем, энтузиасты, не жалея себя, нередко так же относятся и к другим. Во всяком случае, было вполне ясно, что ученый совершенно забыл и об электризации, и о массаже, и о грязевых ваннах, которые он совсем недавно так настойчиво рекомендовал своему бывшему пациенту. В результате все остались очень довольны разговором, начавшемся столь бурно и закончившимся к общему удовольствию.

— Цой, голубчик, — дружелюбно обратился ученый, к своему врачу и помощнику, когда капитан вышел из отсека, — дай, пожалуйста, Федору Михайловичу список видов животных, которых мы наметили себе для особенно тщательных поисков на глубинах. Предварительно вычеркни все, уже найденное нами. Дай ему также для ознакомления все наши альбомы, зарисовки, атласы. Выдели для Федора Михайловича и постоянный экскурсионный мешок с инструментами и приспособлениями.

Уже четвертые сутки экспедиция работала на новой глубоководной станции.

Казалось, двадцати четырех часов, имеющихся в сутках, Шелавину нехватает. Никогда у него не было такого обилия задач, которые он поставил перед собой, чтобы наконец решить их во что бы то ни стало. Кроме обычных работ по исследованию физических и химических свойств придонных вод океана, их температуры, солености, плотности, химического и газового состава, он занялся проблемой, за которую принялся было еще в Саргассовом море, но не успел закончить из-за «возмутительной», как он выражался, бомбардировки района его работ. Задача заключалась в изучении поддонных вод, глубины их проникновения, их происхождения, свойств и состава. Эта работа требовала больших усилий, затраты времени, установки сложных бурильных машин и глубоких насосов, действующих в прозрачных и одновременно непроницаемых оболочках, которые предохраняли эти машины от давления огромных толщ океана.

В тесной связи с этой проблемой находилась и другая, за которую также принялся здесь Шелавин. Она заключалась в изучении электрических токов, возникающих в слоях морского дна и впервые открытых советскими геологами в Арктике.

Шелавин положительно разрывался на части. Даже деятельная помощь Скворешни и уже вполне оправившегося от ранения Матвеева была недостаточна. Капитан прикомандировал к нему еще двух человек из команды, и все же океанограф работал, забывая об отдыхе и пище. Едва успев позавтракать, он торопил уже своих помощников, раздражался при малейшей задержке и успокаивался, лишь очутившись за бортом, возле своих любимых машин и установок. На обед его приходилось настойчиво, по нескольку раз вызывать из подводной лодки, и ни разу не обходилось при этом без его раздраженной воркотни о «срыве работ», о «возмутительном отношении к важнейшим научным проблемам».

У зоолога был также намечен обширный план работ для этой длительной глубоководной станции. Помимо обычных поисков нового, неизвестного еще материала, зоолог предполагал сосредоточить здесь свое внимание главным образом на изучении жизни и деятельности глубоководных и придонных организмов. Предполагалось длительно наблюдать их поведение, приемы охоты, источники и способы питания, изучить значение и функции светящихся органов. Все это давно привлекало внимание ученого, и еще задолго до этой станции он мечтал о таких работах и готовился к ним.

Однако сейчас, когда можно было ожидать, что обычная энергия зоолога проявится здесь с особенной силой, всех поражала апатичность, вдруг овладевшая им. Каждый раз он, словно нехотя, готовился к выходу из подводной лодки и, выбравшись наконец из нее, часами неподвижно просиживал на дне, возле первого попавшегося рака-отшельника или голотурии.

Что же случилось? Казалось, все шло так прекрасно, так удачно. Работа над трупами чудовищ дала великолепные результаты. Это были, очевидно, остатки видов, властвовавших когда-то, миллионы лет назад, над всей жизнью древних океанов. Реликты мелового периода! Менялась окружающая жизнь, менялась природа, климат, растения и животные. Оттесняемые новыми, более гибкими и совершенными, более развитыми и приспособленными к новым условиям жизни организмами, гигантские ящеры, владыки предшествовавших эпох, постепенно уступали им свои позиции. Науке казалось, что они полностью исчезли с лица планеты, оставив о себе воспоминания лишь в виде чудовищных скелетов, которые красуются теперь во всей своей мощи и потрясают воображение людей лишь в палеонтологических музеях. И вот оказывается, что вытесненная с поверхности океана небольшая ветвь этих чудовищ опускалась все ниже и ниже в его безопасные глубины, постепенно приспосабливаясь к новым условиям жизни, вырабатывая в себе способность выдерживать огромное давление, дышать водным дыханием, видеть в темноте, светиться собственным светом своей слизи… Какое необыкновенное, захватывающее открытие! Оно одно может увековечить в истории мировой науки имя человека, сделавшего это открытие! А его Ламмелибранхиата головастая! Разве этот моллюск, который войдет в науку с его, советского профессора Лордкипанидзе, именем, разве он не произведет революции в отделе мягкотелых? А золото в моллюске? Разве мало одних только этих открытий, чтобы надолго поселить радость в душе, радость за себя, за науку, радость за великую родину, за могучую страну, которая дала своему ученому единственную в мире возможность забраться в недоступные до сих пор глубины океана и начать их настоящее, действительное изучение!

Так в чем же дело? Почему все это сразу потеряло свой блеск, свою привлекательность, свое очарование?

Зоолог сделал резкий протестующий жест… Нет, нет! Опять эта идиотская мысль! Это же глупо, наконец! Ну, при чем тут…

Он досадливо пожал плечами под скафандром.

Ну ладно! Он не возражает. Этого не следовало делать. Проболтался, старый дурак! Да, да, дурак! Дурак! Трижды дурак!

Он ненавидел себя в этот момент.

Ударом ноги он отшвырнул мирно глотавшую ил голотурию, которую собирался было наблюдать.

Ну, хорошо, пытался он успокоить себя. Пусть так. Проболтался. Это факт — ничего не поделаешь! Но что же тут, в конце концов, ужасного? Надо рассуждать хладнокровно. Какое это, в конце концов, имеет значение? Ведь он рассказал не первому встречному… Это даже не просто рядовой член команды подлодки. Ведь это же главный механик! Главный механик боевого, единственного в мире по мощи и значению корабля! Это же не пустяки — главный механик, да еще на таком корабле! Ответственный человек! Вероятно, многократно проверенный. Человек сдержанный, даже немного угрюмый, нелюдимый, далеко не болтливый. Уж за него можно быть спокойным…

Он представил себе Горелова, его высокую костистую сутулую фигуру, его длинный голый череп с большими оттопыренными, словно крылья летучей мыши, ушами, его длинные, почти до колен, как у гориллы, руки, и вспыхнула старая, приглушенная было антипатия к этому человеку. Однако чувство справедливости, всегдашняя твердая честность по отношению к себе и к другим — органические качества души ученого — победили.

При чем тут Горелов? Легче всего взваливать вину на другого. Нечего искать облегчения собственной вины, перекладывая ее на соседа. Тем более что дело даже не в том, кому он рассказал. Горелов ведь не разгласит, не разболтает, он не из таких.

Так в чем же дело? Откуда это недовольство собой? Такое мучительное, такое унизительное…

Ложь! Вот в чем дело!

Да, он солгал! Он никогда не лгал. Ложь всегда была чужда самому существу его. Она была ему органически противна, всегда казалась чем-то особо унизительным, грязным, трусливым. И все же — он солгал! Кому? Своему капитану!

…Милый Николай Борисович! Он несет на себе такую ответственность. За бесценный корабль, за безопасность людей, доверенных ему страной. И он обманут человеком, которому больше, чем кому бы то ни было, доверился… Неважно, что это не будет иметь последствий. Важна ложь. Как смотреть теперь ему в глаза? Как восстановить прошлое? Невозможно. Рассказать? Чистосердечно сознаться? Пустое! Кому это нужно? Кому это принесет пользу? Ложь как была, так и останется ложью.

Часы проходили. Гнусавое гудение зуммера, как назойливое жужжание шмеля, долго не могло отвлечь ученого от его тяжелых мыслей. С трудом он пришел в себя и понял, что его вызывает подводная лодка.

— Арсен Давидович! — послышался голос вахтенного, лейтенанта Кравцова. — Что же это вы? Все уже в столовой. Даже Иван Степанович на месте… А вас все нет! Что вы сегодня так замешкались? Марш маршем, Арсен Давидович! На все десять десятых!

За обедом, сидя на обычном месте за одним столом с капитаном, зоолог чувствовал себя, как на костре инквизиции, и больше молчал, не отрывая глаз от тарелки. Впрочем, капитан мало беспокоил его разговорами и расспросами, лишь изредка и бегло вскидывая на него взгляд серых лучистых глаз, в которых ясно видны были сожаление и тревога.

Зато после обеда… Можно было думать, что Цой твердо решил извести зоолога! Он настойчиво спрашивал его о здоровье, об аппетите, потом начал с восхищением рассказывать о своей работе над моллюсками. Его мысль о естественной золотоносности моллюска все более подкрепляется точными кропотливыми исследованиями. Несомненно, это мягкотелое извлекает из морской воды содержащееся в ней растворенное золото и с необычайной силой концентрирует его в своей крови. Цою даже кажется, что он напал на след органа, при помощи которого в тканях моллюска совершается этот процесс. Это цепочка каких-то желёзок, расположенных по краям мантии и вырабатывающих сок неизвестного пока состава.

Цой утверждал, что это открытие, если оно полностью подтвердится, может получить огромное практическое значение. В этом случае можно будет действительно заинтересоваться проектом Марата об акклиматизации и разведении этих моллюсков в закрытых водоемах советских морей, как это делают сейчас японцы с жемчужницами.

Это действительно будут советские фабрики золота. Что думает об этом профессор?

Зоолог принуждал себя внимательно слушать Цоя, выражать удовольствие, давать указания о дальнейшей работе, но он был искренне рад, когда в лабораторию вошел Горелов и предложил выйти вместе из подводной лодки для сбора материалов. Сегодня до обеда он, Горелов, был занят по своей основной работе в камере смешения, а теперь он свободен и хочет показать ученому очень интересные заросли глубоководных морских лилий какого-то. неизвестного вида. В его распоряжении имеется сейчас часа три, и нужно поторопиться, если профессор желает присоединиться к нему.

Видно было, что Горелов действительно торопится. В разговоре он часто посматривал на часы, озабоченно напоминал, что эти заросли расположены очень далеко и пройдет немало времени, пока можно будет до них добраться.

Зоолог сейчас же согласился и предложил Горелову поскорее оформить пропуск.

— Нет уж, пожалуйста, Арсен Давидович, — с некоторым смущением, проводя рукой по бритой голове, ответил Горелов, — возьмите это на себя. Мне еще нужно кое-что сделать у себя в каюте. Но я с этим скоренько покончу и буду ждать вас в выходной камере. Хорошо? Только, пожалуйста, не мешкайте.

Он опять посмотрел на часы и, сорвавшись с места, быстро направился к выходу из лаборатории.

— Поторопитесь, Арсен Давидович! Время уходит! — бросил он на ходу и скрылся за дверями.

По коридору он прошел своим обычным неторопливым крупным шагом, размеренно поскрипывая обувью, но, очутившись у себя в каюте, за замкнутой дверью, неожиданно проявил лихорадочную деятельность. Выдвинул несколько ящиков письменного стола, выхватил из них деньги, какие-то документы, письма и быстро рассовал все это по карманам. Потом задвинул ящики, выпрямился и окинул взглядом каюту, словно прощаясь, в последний раз. Глаза на мгновение задержались на портрете молодой женщины, висевшем над койкой. Горелов вздрогнул, сделал было шаг к нему, но повернулся, схватил с письменного стола фотографию той же женщины и тщательно спрятал ее в боковой карман своего кителя. Не оглядываясь больше, он вышел из каюты, запер ее и быстро направился вниз, к выходной камере.

Зоолога там еще не было. Горелов посмотрел на часы и нервно передернул плечами.

— Какой кислород в скафандре? — отрывисто спросил он Матвеева.

— Сжатый, товарищ военинженер.

— Перезарядить! — приказал Горелов, — Поставить жидкий!

— Слушаю, товарищ военинженер. После истории с обвалом многие требуют перезарядки, — понимающе добавил Матвеев.

— Ничего удивительного, — подтвердил его догадку Горелов. — А аккумуляторы? Полный комплект?

— Так точно!

— Покажите. Что в термосах?

— Горячее какао.

— Покажите. Добавьте доверху!

Горелов был уже почти в полном облачении, оставалось лишь надеть и закрепить шлем, когда в камере показался зоолог со своим обычным в последние дни задумчивым, почти безразличным видом и предъявил Матвееву пропуск на себя и Горелова. Горелов, видимо едва сдерживая раздражение, набросился на него:

— Ну что же вы, право, Арсен Давидович! Разве можно так канителиться! У нас едва хватит временя на осмотр и на возвращение. Я ни в коем случае не могу опоздать на подлодку!

Едва очутившись на краю откидной площадки, Горелов резким, властным голосом скомандовал:

— Десять десятых хода! Живо! Следуйте за мной!

Горелов вдруг встрепенулся. Вдали, прямо перед ним, в широком луче фонаря, словно вырвавшись из тьмы, показался быстро несущийся навстречу силуэт длинного гладкого, почти цилиндрического тела. В следующее мгновение появилась его задняя часть с металлически сверкающим и бешено вращающимся крýгом на конце, вертикальными и горизонтальными рулями и двумя горизонтальными стабилизаторами — справа и слева. От середины тела во все четыре стороны отходили туго натянутые, поблескивающие металлом нити.

Луч фонаря зоолога осветил в этот момент соседнее пространство: везде, вверх и вниз, вправо и влево, тянулась гигантская металлическая сеть с трехметровыми ячеями, с держащимися в узлах этих ячей такими же странными цилиндрическими рыбообразными телами… Стеной, теряющейся краями во тьме, сеть быстро неслась навстречу людям.

— Вниз! — отчаянно закричал Горелов. — На дно.

Круто повернув рули на полном ходу, они ринулись головой вниз и, не успев опомниться, погрузились почти до пояса в толстый слой пушистого ила. Горелов сейчас же легко выбрался из него на поверхность дна. Рядом с ним барахтался в иле зоолог. На высоте пяти-шести метров с шумом, переходящим в рев, быстро приближалась сеть с нижней, вытянутой в ниточку шеренгой цилиндрических тел, ярко освещенной фонарями Горелова и зоолога. Когда она мчалась уже непосредственно над распластавшимися по дну людьми, ближайшие к ним тела из этой шеренги внезапно заволновались на своих привязях. Их полушаровые головы по мере приближения все круче наклонялись вниз, словно чем-то притягиваемые туда, и четыре крупных, круглых, цвета вороненой стали глаза в каждой из этих голов устремились на людей, как будто пристально рассматривая их. Одно или два из этих чудовищ неожиданно рванулись вниз головами, задрав почти вертикально кверху свои вращающиеся хвосты, но сейчас же, увлекаемые другими, выровнялись и умчались прочь вместе со всей сетью.

— Что это? Что это значит? — испуганно зашептал зоолог и сейчас же громко вскрикнул: — Ведь это же торпеды! Федор Михайлович, торпеды!..

— Тише! — угрожающе зашипел Горелов. — Чего вы орете, как сумасшедший? Может быть, у них звуковые детонаторы, и они превратят нас в пыль!

Зоолог сидел, провожая расширившимися от ужаса глазами уходящую в тьму сеть. Наконец он опять заговорил, понизив голос до шопота:

— Но они идут на юг, Федор Михайлович. Подлодка может натолкнуться на сеть.

Горелов засмеялся отрывистым, лающим смехом.

— Ну, что вы, Арсен Давидович! Ультразвуковые прожекторы сообщат подлодке о сети за двадцать километров до встречи с ней. А инфракрасные разведчики? Пустяки, Арсен Давидович! Поспешим лучше к нашим зарослям…

Что-то не понравилось зоологу в смехе, в нервной скороговорке Горелова. Опять вспыхнула старая антипатия, глухое, смутное недоверие. Зоолог хотел ответить, возразить, но промолчал. Он стоял на дне, глядя вдаль, во тьму, в ту сторону, где должна была находиться подводная лодка, куда теперь, может быть навстречу ей, мчится, неся гибель и разрушение, грозная стена…

— Хорошо, — с усилием сказал наконец зоолог, поворачиваясь к Горелову. — Плывем к зарослям…

Не отвечая, Горелов торопливо запустил винт, поднялся на несколько десятков метров и лег на прежний курс. Следом за ним, в небольшом отдалении плыл зоолог. Теперь он не сводил ни глаз, ни луча фонаря с несущейся впереди фигуры Горелова. Через минуту зоолог осторожно положил руку на патронташ и открыл его. Поколебавшись мгновение, он нащупал одну из кнопок, нажал ее, снял с позиции и поставил на обычное место: телефон Горелова был выключен. Потом зоолог нажал другую, снял ее с места и передвинул на позицию. Сейчас же послышался знакомый, спокойный голос:

— Слушаю вас, Лорд. Говорит старший лейтенант Богров.

— С норда на зюйд, — вполголоса, следя за Гореловым, говорил зоолог, — несется огромная вертикальная сеть, начиненная торпедами. Мы ускользнули от нее, бросившись на дно. Боюсь, не наткнется ли она на вас.

— Что? — встревоженно спросил старший лейтенант. — Вы говорите — торпеды? Как далёко вы их встретили?

— Не знаю… — замялся зоолог. — Я как-то не следил за временем. Впрочем, думаю, километрах в шестидесяти-семидесяти от места, где вы нас выпустили.

— Ага! Хорошо. Поведем усиленное наблюдение. Благодарю вас. Не возвращайтесь на подлодку до распоряжения. Уходите подальше. Будьте внимательны!

Выключив телефон зоолога, старший лейтенант немедленно вызвал капитана. Затем он соединился с Шелавиным и Скворешней, находившимися на работе за бортом, предложив им также не возвращаться до вызова и немедленно уходить на десяти десятых хода подальше на запад, держась поближе ко дну.

Несколько минут назад «Пионер» переменил курс и шел теперь тем же путем обратно, с юга на север.

Не спуская глаз с экрана, старший лейтенант довел ход корабля до четырех десятых и отклонил его курс на несколько румбов к востоку.

Вошел капитан. Старший лейтенант доложил ему о сообщении зоолога и о принятых им самостоятельно мерах.

Первое минутное изумление быстро сменилось на лице капитана жесткой улыбкой. Не поднимая полуопущенных, как всегда, век, капитан сказал:

— Хорошо, Александр Леонидович! Все ваши меры и распоряжения одобряю. Команду принимаю на себя. Оставайтесь у щита управления и наблюдайте за кормовым полукругом экрана. Носовой оставляю себе.

— Есть, товарищ командир!

— Дайте тревожный сигнал.

— Есть тревожный сигнал!

По всем помещениям корабля пронеслась громкая тревожная дробь звонка, из коридора послышались заглушенный топот и шуршание многочисленных ног, и сразу затем наступила мертвая тишина.

Не сводя глаз с экрана, широко расставив ноги и заложив руки за спину, капитан неподвижно и молча стоял посредине ярко освещенного поста.

— Охота, значит, продолжается? — тихо, словно разговаривая с невидимым собеседником, сказал он после минутного молчания. — Отлично! Но теперь, друзья мои, вам дорого придется за это заплатить.

Старший лейтенант сидел, как изваяние, перед щитом управления, положив пальцы на нижнюю клавиатуру.

— Левобортовой разведчик — вперед! — послышалась команда капитана. — Пустить по носовому полукругу на горизонте подлодки. Дистанция — пятьдесят километров. Крейсировать с веста на ост и обратно.

Пальцы старшего лейтенанта коротко пробежали по клавишам и кнопкам щита управления и замерли в ожидании новой команды.

В рубке воцарилось напряженное молчание.

Через несколько минут на переднем полукруге экрана, постепенно заполняя его, начала быстро проступать расплывчатая, смутная сеть с крупными темными точками в узлах ячей. С каждой секундой нити все резче прочерчивали экран, темные точки вырастали в тупые округлые головы, показались трепетавшие за ними круги бешено вращавшихся винтов. В передней части экрана торпедная сеть была четко и ясно видна, уже почти вплотную приблизившись к разведчику. Но на обоих крыльях полукруга, как только разведчик уходил вправо или влево от его середины, изображение сети быстро темнело, тускнело.

— Понятно, — спокойно сказал капитан. — Даже интересно. Сеть идет ровной стеной, захватывая огромное пространство. Ее скорость — двадцать пять — тридцать узлов.

Капитан неожиданно рассмеялся.

— Похоже, что они поставили себе целью прочесать ради нас весь океан!.. Замечательно!.. — И, обращаясь к старшему лейтенанту, приказал: — Вести разведчика к подлодке. Пусть идет впереди сети, сохраняя дистанцию полмили от нее.

— Есть вести разведчика к подлодке впереди сети на дистанцию полмили от нее!

— Так держать!

— Есть так держать!

Силуэт сети с ее грозной наживкой, — четкий и резкий в середине, все более смутный и, наконец, сливающийся с тьмой на крыльях, куполе и в нижней части экрана, — держался теперь в одном неизменном положении перед подводной лодкой. Разведчик посылал на экран изображение сети с одной и той же заданной ему дистанции, и потому казалось, что и сеть и подводная лодка стоят неподвижно или движутся с одинаковой скоростью в одном направлении.

— Какое расстояние до сети? — спросил после некоторого молчания капитан.

— Двадцать одна миля.

— «Пионер» идет на сближение со скоростью тридцати двух узлов, Сеть — почти с такой же, — тихо, как будто про себя, рассчитывал капитан. — Через несколько минут положение на экране изменится. Готовьтесь к маневру.

Старший лейтенант выпрямился. В голове мелькнула было мысль: «Зачем же на сближение? Ведь можно легко уйти». Но эта мысль исчезла, когда вдруг изображение сети на носовом полукруге как будто сделало скачок и рванулось вперед, к подлодке.

Вступили в работу ультразвуковые прожекторы.

— Убрать разведчик в гнездо! — Послышалась резкая команда. — Носовую пушку наизготовку!

«Ага! Вот что! — подумал старший лейтенант. — Разрушить торпеды… Без шума…»

Изображение сети росло на глазах с невероятной быстротой и резкостью. Странным казалось лишь то, что с еще большей быстротой это изображение стало проясняться на крыльях экрана. Если сеть шла ровной вертикальной стеной, то ее боковые части, отдаленные от подводной лодки, должны были оставаться более туманными и неясными, чем ее ближняя центральная часть, движущаяся прямо против лодки. Между тем на крыльях экрана изображение сети неслось как будто с удвоенной быстротой, и четкость линий сети почти уже сравнялась с четкостью сети на передней части экрана. Казалось, что сеть охватывает подводную лодку с обеих сторон, что ее боковые части сближаются. Что это могло значить? Капитан искал объяснение этой загадки.

Вдруг позади себя он услышал тревожный возглас старшего лейтенанта:

— Сеть проступает на обоих крыльях кормового экрана!

— Ах, дьяволы! — крикнул в необычайном возбуждении капитан, топнув ногой и повернувшись к кормовой части экрана. — Магнитные торпеды! Они окружают нас!

Он бросил взгляд на купол экрана. Верхние края сети загибались книзу, пока еще слабо, туманно прочерчивая его нитями своих ячей.

— Отставить пушку! Поворот на месте! Сто восемьдесят градусов.

Подводная лодка круто развернулась на месте — носом к югу, кормой на север, к сети.

— Так держать! Шесть десятых хода! Полный накал корпуса!

— Есть так держать! Шесть десятых и полный накал корпуса!

Впереди, на носовом полукруге экрана, было теперь темное пустынное пространство, быстро захватываемое, словно клещами, боковыми частями сети.

Уже оба крыла экрана почти сплошь затянуты сетчатой тканью с нашитыми на ней темными пятнами грозных «пуговиц». Все ниже и четче она вырисовывается на куполе. Коридор впереди суживается на глазах. Повидимому, на краях сети усажены торпеды с более мощными двигателями, и смертоносный шар вокруг подводной лодки грозит сомкнуться…

«Проскочить!.. Успеем ли?.. Успеем ли?» волновался старший лейтенант. Но пальцы его неподвижно лежали на клавиатуре, туго изогнутые, белые, как мрамор.

— Восемь десятых хода! — словно выстрел, раздалась в ушах старшего лейтенанта команда.

Подводная лодка рванулась вперед.

На заднем кормовом полукруге экрана сеть заметно потеряла в ясности линий, но коридор впереди продолжал смыкаться. Огромное металлическое тело подводной лодки с непреодолимой силой влекло, тянуло к себе сотни магнитных голов этих смертоносных чудовищ, удваивая скорость их собственного бешеного бега.

— Десять десятых!

Капитан уже не оглядывался. Он весь устремился вперед с горящими глазами, прикованными к экрану и сетчатому коридору на нем.

Подводная лодка летела, молнией пронизывая темные глубины океана.

Как далеко впереди простираются крылья этой проклятой сети? Сколько еще их выбросит океан навстречу «Пионеру»?

Это походило на игру со смертью.

Капитан сжал кулаки. Горячий румянец проступил на его скулах. И, судя по его сверкающим, полным торжества и уверенности глазам, можно было подумать, что за эту игру платить будет кто-то другой.

— Одиннадцать десятых! — крикнул капитан звенящим голосом.

Сетчатый коридор превратился в узкую щель и на этом застыл.

— Двенадцать! Двенадцать десятых и все, что возможно!!!

Это было нечто сверхъестественное. Все резервы были пущены в ход. Окруженный своей паровой рубашкой, «Пионер» летел, словно раскаленный метеор в космических, межпланетных пространствах.

На боковых крыльях экрана сеть превратилась в густую туманную ткань.

Она не поспевала за лодкой! Она уже безнадежно отставала от нее!

Еще несколько мгновений — и серая пелена этой ткани стала отступать назад, на крылья экрана. Щель расширялась, стены коридора начали раздвигаться. Еще мгновение — и носовой экран, словно под взмахом губки, очистился от ужасной паутины.

Впереди лежал чистый, свободный путь среди необозримых глубин океана.

Вдруг громовой удар необычайной силы обрушился сзади на подводную лодку. Словно гигантский раненый кит, она вздыбилась, провалилась вниз и вновь взмыла на несколько сот метров. Затем, как будто брошенная чудовищной катапультой, она скакнула вперед и с удвоенной быстротой ринулась в пространство. Громовые удары следовали один за другим, сливаясь в непрерывный потрясающий грохот. Белые снопы молний рассекали во всех направлениях кормовую полосу экрана. Казалось, треснуло дно океана, взорвалась сама оболочка планеты и тысячи вулканов соединили свой рев в один сверхъестественный, невыносимый для человеческого уха звук.

Едва удержавшись на месте после толчка, старший лейтенант повернул побледневшее лицо к капитану.

Капитан неподвижно стоял посредине рубки и смотрел на него с застывшей жесткой, торжествующей улыбкой.

— Торпеды по инерции продолжали нестись с обеих сторон друг другу навстречу. Они столкнулись и теперь взрываются. Маневр удался! Полтонны машинного масла — за борт! Двадцать кубометров водорода поджечь и — за борт!

На куполе экрана через несколько секунд появился огромный пылающий пузырь. Затем над спокойной поверхностью океана, словно от взрыва подводного вулкана, высоко вознеслась гигантская гора из воды и пламени. Гора осела, и высокие концентрические волны начали свой дальний бег по поверхности спокойных вод.

— Итак, мы погибли, — сказал с усмешкой капитан. — Теперь уже никто сомневаться в этом не будет… — И, повернувшись к старшему лейтенанту, приказал: — Восемь десятых хода! Лево на борт! Так держать!

«Пионер» описал огромную дугу к востоку.

— Курс прямо на норд! Поднять над поверхностью правый разведчик!

Грохот взрывов прекратился. Клубы ила, поднятого со дна, начали медленно заволакивать круговой экран. Трупы морских животных носились во всех направлениях.

— Поднять корабль до глубины пятисот метров!

На чистом куполе экрана сияло светлое пятно солнца, стоявшего в зените. Несколько туманных пятен от облаков застыли вокруг него. Небо с облаками то падало, сжимаясь, словно стягиваемое обручем горизонта, то вновь стремительно поднималось, расширяясь в бесконечность. Это взлетал и припадал к воде инфракрасный разведчик.

Океан был чист.

— Выше поднять разведчик! — приказал капитан.

К северу, далеко-далеко на горизонте, мелькнули крошечные силуэты двух судов с игрушечными султанами клубящегося дыма.

— Есть! — с удовлетворением сказал капитан, словно убедившись, что все идет так, как он ожидал. — Три румба к весту! Так держать! Теперь посчитаемся…

Скоро миновала надобность в инфракрасном разведчике. Суда очутились в зоне видимости ультразвуковых прожекторов.

Одним из этих судов был великолепный пятнадцатитысячетонный красавец-крейсер, последнее слово военного судостроения, с тремя мощными боевыми башнями, двенадцатью тяжелыми орудиями, дальностью боя в сорок километров, шестью торпедными аппаратами, четырьмя самолетами и скоростью хода в пятьдесят узлов.

Капитан узнал его.

Несколько поодаль от крейсера, в стороне, возвышался огромный океанский четырехтрубный пароход.

— Убрать разведчик! Три десятых хода! — отдал команду капитан.

Он нажал кнопку возле небольшого овального экрана под щитом управления. На экране показалась камера носовой ультразвуковой пушки. Главный акустик — толстяк Чижов — сидел в кресле. Перед ним светился экран, и на нем вырисовывались четкие силуэты дымящего крейсера и парохода с множеством снующих вокруг катеров, шлюпок, вельботов. Высоко в небе хищно кружил большой белый с яркими красными кругами под крыльями самолет.

— Приготовиться к бою! — отдал команду капитан. — По крейсеру! Цель — металл! Только металл! Людей не трогать!

— Есть готовиться к бою только по металлу! — подтвердил Чижов, торопливо что-то подвинчивая, поднимая, передвигая.

— Бить по днищу до ватерлинии! На пять десятых мощности! Внимание!

На глубине пятисот метров «Пионер» тихо приближался к закованному в сталь судну, грозно ощетинившемуся во все стороны длинными мощными стволами орудий.

На экране ясно видны были маленькие фигурки людей, хлопотавших на палубе, силуэты офицеров, наблюдавших с командного мостика поверхность океана в той стороне, откуда сейчас тихо подходил «Пионер».

На пароходе две лебедки с одного борта поднимали из воды и сворачивали в цилиндр широкую, почти во всю длину судна, полосу металлической сети с пустыми гигантскими ячеями. Видно было, что и с другого борта парохода другие две лебедки заняты были тем же делом. Было ясно, что пароход, техническая база крейсера, извлекал остатки неиспользованной сети.

— Стоп! — приказал капитан, и подводная лодка тотчас остановилась на месте. — На носовой пушке! Внимание! — отдал капитан команду Чижову. — Целься! Звук!

Отсек носовой ультразвуковой пушки, за ним центральный пост управления и, наконец, весь огромный подводный корабль наполнился сдержанным музыкальным гудением, словно от работы мощной динамо-машины.

В первую минуту во внешнем виде крейсера ничего не изменилось. Ультразвуковая пушка работала лишь на половине своей мощности.

Вдруг среди офицеров на командном мостике крейсера возникло движение. Словно сорванные ветром, они быстро сбежали вниз. Нос и корма крейсера постепенно стали подниматься, его середина — уходить вниз, и стройные, почти изящные линии бортов стали все заметнее принимать форму дуги. Началась паническая беготня людей по палубам.

Весь силуэт корабля — от киля до радиоантенны — был ясно виден на экране подводной лодки. На глазах у капитана и старшего лейтенанта середина подводной части крейсера стала растягиваться, расползаться, словно глина. Спустя лишь одну минуту после начала ультразвуковой атаки середина обращенного к подводной лодке борта корабля неожиданно и сразу вдавилась внутрь него, потом вдруг, как огромный пузырь, лопнула, и гигантская струя воды ворвалась в трюмы, в машинное отделение, в артиллерийские погреба.

Крейсер сразу осел, в несколько секунд набрав чудовищную порцию воды. Не помогли ни подводные противоминные утолщения бортов, ни многочисленные водонепроницаемые переборки. Мощный поток воды сделался полновластным хозяином своей добычи — великолепного крейсера, красы и гордости восточноазиатского флота…

— Прекратить звук! — отдал команду капитан и, повернув бледное лицо к старшему лейтенанту, добавил: — Надо дать людям время для спуска шлюпок.

Крейсер медленно погружался серединой в воду, все выше задирая кверху нос и корму. Один за другим слетали на воду катеры, моторные лодки, вельботы, шлюпки и быстро наполнялись людьми. Со всех сторон к погибающему кораблю неслись многочисленные мелкие суда, работавшие до сих пор на море поодаль от него, и спасательные шлюпки с парохода.

— Разрешите доложить, — послышался позади голос Плетнева.

Радист стоял в дверях с пачкой радиограмм.

— Что там у вас? — отрывисто спросил капитан.

— Крейсер непрерывно шлет сигналы о бедствии. Сообщает, что тонет. Говорит, что по неизвестной причине правый и левый борты расползаются, открыв доступ воде.

— Хорошо. Принимайте дальнейшие сообщения.

Капитан вновь повернулся к экрану. Все палубы уже очистились от людей. Лишь одинокая приземистая фигура командира продолжала неподвижно стоять на верхнем мостике крейсера. Вот он прощально приложил руку к козырьку. Вся масса мелких судов, скопившихся около медленно погружавшегося корабля, сразу широким веером рассыпалась далеко вокруг него.

— Ясно, — проговорил Капитан. — Все сошли с корабля. Пусть теперь расплачивается за всех один этот волк! Звук! — резко скомандовал он главному акустику. — На полную мощность!

Все помещения подводного корабля наполнились величественной симфонией потрясающей силы.

Отразив нападение, экспедиция еще семь суток оставалась на месте сражения и успешно закончила начатые исследования. Полученными результатами особенно был доволен Шелавин.

Наличие электродвижущей силы в слоях океанического дна было подтверждено и всесторонне изучено им, и это обстоятельство распалило изобретательскую фантазию Марата до необычайных размеров. Он уже носился с проектом организации огромных придонных электроаккумуляторных батарей, собирающих и накапливающих непрерывно возникающую в толщах морского дна электроэнергию и потом передающих ее на сушу для промышленных, транспортных и бытовых целей. Марат сумел заразить своим энтузиазмом даже Шелавина и превратить его в яростного сторонника и защитника своего проекта. В стенгазете появилась статья Шелавина, в которой он громил скептиков и маловеров, сомневавшихся в практическом значении проекта. Дискуссия разгоралась, как пожар, и Марат чувствовал себя на вершине счастья.

Подводная лодка шла теперь в южной части Атлантического океана, в полосе соприкосновения двух параллельных течений — теплого, идущего с запада, от Фальклендских островов, на восток, к берегам Южной Африки, и широкого холодного течения мыса Горн, которое идет в том же направлении, тесно соприкасаясь с теплым. Это холодное течение является в то же время атлантической частью Великого непрерывного кольца Восточного течения, опоясывающего в этих высоких широтах весь земной шар.

Как и во всех случаях соприкосновения холодных и теплых течений, эти области и над поверхностью океана и в глубинах отличаются многими физическими и биологическими особенностями. В атмосфере здесь чаще, чем где бы то ни было, наблюдаются штормы, туманы, большая облачность, дожди, а в водах океана — исключительное богатство и развитие жизни, начиная от планктона — микроскопических организмов, пассивно плавающих на поверхности и являющихся питательной основой для жизни всей фауны поверхностных вод, — и кончая самыми крупными видами морских животных.

Как далеко сказывается влияние этих условий в глубинах океана? Какие новые, неизвестные еще науке виды водных организмов можно там найти? Как распространяются здесь холодные течения, зарождающиеся у ледников Антарктического материка под влиянием таяния льдов и в результате усиленного теплового лучеиспускания в южных антарктических областях Атлантического океана? Каков здесь в действительности рельеф дна и как он влияет на движение глубинных вод и на распределение температуры в них?

Все эти и множество подобных им вопросов стояли перед научной экспедицией «Пионера». Кипучая работа шла не только на частых, хотя и кратковременных остановках, но и во время движения корабля — в его лабораториях-кабинетах и даже у бортовых окон. Медленно двигаясь на трех десятых хода и зажигая на безопасных глубинах мощные прожекторы, подводная лодка привлекала к себе множество водных организмов, и на долю Сидлера, помощника Шелавина, одновременно физика, художника и кинооператора экспедиции, приходилась непрерывная, но чрезвычайно увлекательная работа.

В эти дни Павлик не отходил от Сидлера, восхищаясь всем, что появлялось в мощном луче прожектора, а также быстротой и искусством, с которым все это запечатлевалось немедленно на кинопленке или на листах альбома художника.

Вообще настроение у Павлика последние дни было исключительно радостное: капитан сообщил ему, что, по сведениям Главного морского штаба, отец Павлика уже совершенно оправился от ран, полученных им при крушении «Диогена», и скоро будет выписан из больницы. Хотя отец и не знает подробностей спасения Павлика, но все радиограммы Павлика переданы ему, и он теперь вполне спокоен за жизнь сына.

Павлик ходил все эти дни, окрыленный счастьем. Это состояние счастья и непрерывного восхищения окружающим в конце концов привело к неожиданному результату. Запершись на целый день в каюте Плетнева, где Павлик жил с момента появления на подводной лодке, он в один присест, не отрываясь от стола, разразился длиннейшей поэмой, в которой торжественно воспел все величие океана, его красоты, его богатства, его таинственную жизнь и покорение его советскими людьми…

Радист входил в этот день в свою каюту на цыпочках, едва дыша, и под величайшим секретом рассказал Марату, Скворешне, интенданту Орехову и коку Белоголовому, что «мальчик сочиняет стихи» и что «он прямо не в себе и горит от вдохновения…»

К концу дня уже весь экипаж подводной лодки знал о поэме и ждал ее появления с возрастающим нетерпением.

Поздно ночью, когда, вернувшись с вахты, Плетнев тихонько, как мышь, раздевался и готовился лечь, Павлик наконец поставил точку, бросил перо, откинулся на спинку стула и с наслаждением, закрыв глаза, потянулся. По всему было видно, что великий труд окончен и опустошенная, обессилевшая душа творца жаждет лишь покоя и отдохновения.

Однако уже через несколько минут, предварительно взяв у радиста страшную клятву, что он «никому-никому не расскажет», Павлик, стоя посреди каюты, все больше и больше разгораясь и потрясая поднятой рукой, читал ему свое творение. Изборожденное глубокими морщинами, словно вспаханное трактором поле, лицо Плетнева было в непрерывном движении. Он не мог притти в себя от восторга, ежеминутно прерывая чтеца восхищенными возгласами:

— Как, как?..

— Замечательно! Я тебе говорю, что это замечательно, Павлик! Ты должен напечатать это в нашей стенгазете! Да, да… Непременно! Немедленно!

— Правда, Виктор Абрамович? — немного смущенно, но с сияющими от счастья глазами спрашивал Павлик. — Вы действительно так думаете?

— Обязательно, Павлик! Обязательно! Сейчас же иди к Орехову и попроси его перепечатать на машинке. А потом передадим в редакцию.

Павлик постоял в нерешительности, потом заявил:

— Знаете, Виктор Абрамович, а вдруг не примут? А через Орехова все узнают…

— Что значит — не примут? Примут. Я тебе говорю, что примут! Такую вещь? Обязательно напечатают! Я сам скажу редакции! Вот!

Но Павлик отрицательно качал головой: поэт заупрямился. Плетнев пошел на уступку.

— Ну, тогда знаешь что? На подлодке есть еще одна пишущая машинка — у Горелова, Пойди к нему и попроси. Он тебе не откажет.

Павлик просиял.

— Вот это идея! Федор Михайлович мне не откажет! Я сам буду печатать! Я умею писать на машинке. И Федор Михайлович уже никому не расскажет.

На том и порешили.

Павлик провел очень неспокойную ночь и задолго до побудки уже был на ногах.

После завтрака, из деликатности подождав четверть часа, — мучительно долгих пятнадцать минут! — он с замирающим сердцем постучал в дверь каюты Горелова. Никто не ответил, и Павлик постучал второй раз.

Горелов появился в дверях хмурый, как будто встревоженный, но, увидев Павлика, улыбнулся.

— Входи, Павлик, входи. Садись. Что скажешь?

Он запер дверь и усадил Павлика против себя.

— Федор Михайлович, — краснея и запинаясь, начал Павлик, — я тут написал одну вещь — стихотворение… для стенгазеты. Но ее нужно перепечатать на машинке. Позвольте мне воспользоваться вашей машинкой. Я сам буду печатать. Я умею. Вы разрешите, Федор Михайлович?

Улыбка исчезла с лица Горелова. Он вскочил со стула и два раза быстро прошелся по каюте, но уже в следующее мгновение, улыбаясь, повернулся к Павлику.

— Ну что ж, валяй, Павлик! Нельзя отказать в такой безделице поэту. Я сам хотел было сейчас поработать, но ради такого дела…

— Спасибо, Федор Михайлович! — расцвел Павлик. — Большое спасибо! Только, пожалуйста, никому-никому не говорите.

— Уж будь спокоен.

Через минуту мягкое стрекотание пишущей машинки наполнило каюту.

— Такой старый «ундервуд», а как легко работает! — восхищался Павлик в интервалах. — Я думал, у вас маленькая, портативная, а она вон какая огромная!

— Да… — ответил Горелов, не отрываясь от книги, в которую, казалось, целиком погрузился. — Она у меня давно. Я к ней очень привык.

Машинка снова застрекотала. Но Павлик был вежливый мальчик. Ему показалось, что Горелову скучно в молчании, и он продолжал:

— И я в Америке привык к «ундервудам». И писал на них и даже разбирал, чистил. Только там они теперь всё маленькие, компактные. А старых моделей я почти не встречал. У них, вероятно, много лишних деталей?

— М-гм… — пробурчал, не отрываясь от книги, Горелов.

— Вот, например, Тут ящичек какой-то под рычагами. Интересно, зачем он здесь? А?

Горелов резко бросил книгу на стол, помолчал и процедил сквозь зубы:

— Там… запасные части. Ты, Павлик, лучше не отвлекайся от работы. Я спешу, и мне нужно самому поработать на машинке.

Павлик смутился.

— Хорошо, хорошо, Федор Михайлович, — заторопился он. — Простите, мне уже недолго, я быстро…

Мягкий говорок машинки лился уже не переставая, прерываемый лишь коротким жужжанием и постукиванием на интервалах и переносах. Горелову не сиделось на месте: он ежеминутно вскакивал и, сделав несколько шагов по каюте, опять садился на стул. Он то принимался за книгу, то вновь отбрасывал ее от себя. Желваки непрерывно играли на его щеках.

^*_*^*

В это же утро, когда Павлик с замирающим сердцем стучал в дверь каюты Горелова, в другом конце коридора в каюту капитана вошел профессор Лордкипанидзе. Смущение, которое в последние дни овладевало им при встречах и беседах с капитаном, и сегодня не покидало его.

— Здравствуйте, Лорд! — радушно встретил его капитан, поднимаясь ему навстречу в белоснежном, расстегнутом по-домашнему кителе. — Садитесь, прошу вас… Нет, нет, вот сюда. Здесь вам будет удобнее.

Он подвинул к столу мягкое кресло, а сам уселся на легкий плетеный стул.

— Я хотел потолковать с вами, Лорд, о ближайших ваших работах и о том, как мы будем их проводить.

— Пожалуйста, Николай Борисович, я слушаю вас.

— По принятому нами плану, следующая длительная глубоководная станция предстоит у Огненной Земли. Мне хотелось бы теперь уточнить, где именно будут происходить работы, пространство, какое вы намерены охватить ими, сколько людей будет там работать.

— Простите, Николай Борисович. Вы не забыли о кратковременной станции, которую мы наметили у банки Бёрдвууд, на полдороге между Фальклендскими островами и Огненной Землей? Мне очень хотелось бы обследовать этот район и сопоставить данные с результатами обследования «Вальдивией» Агуласской банки, что к югу от мыса Игольного.

— Разумеется, Лорд! Но эта суточная остановка не требует такой подготовки и таких предосторожностей, как станция у Огненной Земли. Именно там нам надо принять самые серьезные меры, чтобы обезопасить экспедицию от каких-либо неожиданностей. Как мы ни сильны, как ни защищены от покушений, но мы не знаем, что может еще придумать враг. Последняя торпедная атака достаточно показательна в этом отношении. Итак, дорогой Лорд, первый вопрос: где именно и какое пространство вы намерены подвергнуть изучению в районе Огненной Земли?

— Хотелось бы обследовать южную полосу побережья этого архипелага, — сказал зоолог, вставая и подходя к карте. — Во-первых, она очень мало изучена, во-вторых, ее очень редко посещают корабли, и поэтому она значительно безопаснее для нас, чем Магелланов пролив…

— Это соображение особенно важно, — подтвердил капитан. — Моя задача, таким образом, сильно облегчается. Какой же участок вы намерены здесь охватить?

— Я предполагаю начать с бухты Нассау, — ответил зоолог, водя карандашом по карте, — затем, захватив северное побережье островов Уоллестон, пройти вдоль южной береговой линии полуострова Гарди, подняться до бухты Кука на западном берегу острова Гести и, наконец, если время позволит, обследовать здесь лабиринт островов Лондондерри. Я думаю, двух недель, которые мы наметили для этой станции, нам вполне хватит,

— Ну что ж! — охотно согласился капитан. — Вам виднее. Теперь позвольте рассмотреть намеченную вами полосу с точки зрения навигации. Вся эта полоса усыпана подводными скалами, камнями, рифами, богата отмелями, подвержена действию неожиданных и капризных ветров, штормов, бурь и сильных течений. Она чрезвычайно трудна и опасна для кораблевождения, как надводного, так особенно для подводного. Нам все это, правда, не страшно: мы не слепы, как обычные подлодки, и наши двигатели достаточно сильны. Но все же плавание здесь потребует большого напряжения и внимания. Много ли вам, Лорд, потребуется людей?

— Весь состав научной части экспедиции и все, что можно от щедрот ваших, Николай Борисович, — улыбаясь одними губами, ответил зоолог и направился к своему креслу.

— Много не дам, дорогой Лорд, но кое-кого выделю вам на помощь, особенно из тех, кого вы и Иван Степанович успели уже совратить. Можно будет дать Скворешню и Марата, Медведева, ну, конечно, Павлика. Кого же еще?.. Вот Горелова вряд ли. Мне, конечно, очень жаль вас огорчать, но… плавание предстоит трудное, и ему нужно быть на своем посту.

— Да нет же, Николай Борисович, пожалуйста! — оживился вдруг зоолог. — Я совершенно не настаиваю на Горелове, пожалуйста… Мы отлично управимся и без него. Право же!

— Ну, ну… Какое необыкновенное самопожертвование! — рассмеялся капитан. — Все же, Лорд, время от времени, при малейшей возможности, я буду отдавать вам его. Это будет и для него маленькой премией за отличную работу. А теперь послушайте порядок работ, который я хочу предложить вам. Подлодка высадит в бухте Нассау весь состав научной части экспедиции, со всем ее снаряжением. В этом районе вы будете работать по заранее разработанному для всей этой станции графику — два, три или сколько понадобится дней. Высадив вас, подлодка уходит в открытый океан и там будет крейсировать, не приближаясь к берегу. Каждый день вы завтракаете перед выходом из подлодки, для обеда возвращаетесь, находя ее по радиомаяку, после отдыха опять уходите на работу и к ужину, на ночь, возвращаетесь домой. По окончании всех работ в бухте Нассау подлодка переправляет вас в следующий пункт, указанный по плану, высаживает вас там, и работы проходят в том же порядке. Признаю, что такой порядок будет довольно утомительным для вас, но этого требует безопасность подлодки. Устраивает это вас?

— Ничего не могу возразить, Николай Борисович. Ваше предложение вполне благоразумно. Лучшего не придумаешь! — горячо одобрил зоолог. Он на минуту замолк и, опустив глаза, тихо проговорил: — Знаете, Николай Борисович… У меня просто душа не на месте всякий раз, как только подумаю о предстоящих длительных станциях. Сам не знаю почему. Страшно становится, и я… боюсь, просто боюсь чего-то.

Лицо капитана сделалось серьезным, он неожиданно вскинул свои всегда полуопущенные веки, и словно два горячих синих луча проникли в полные грусти и недоумения глаза зоолога.

— Я вполне понимаю вас, дорогой Лорд, — сказал капитан. — Слишком много жестокого опыта мы получили на двух таких станциях. Не так страшна встреча с врагом, как необъяснимость самой этой встречи. Как становится ему известным с такой изумительной точностью местонахождение нашей подлодки? И не только эта ничтожнейшая точка на всем огромном, безбрежном пространстве, но и время, когда подлодка находится в ней? Мало того: враг узнает об этом достаточно заблаговременно, чтобы успеть подготовиться и прибыть на место! Ума не приложу…

— Очевидно, весь наш маршрут стал каким-то образом известен врагу, — заметил зоолог.

— Весь или частично — нельзя сказать, — задумчиво ответил капитан.

— Частично? — Медленно переспросил зоолог. — Вы думаете, что враг мог узнавать маршрут по частям?

— Почему же нет? — пожал плечами капитан.

— Тогда… тогда… — растерянно посмотрел на капитана зоолог. — Как же это? Неужели? Неужели это может быть?

У, него перехватило дыхание, и с лица стала медленно сходить краска.

— Что вы хотите сказать, Лорд? — не поднимая век, равнодушно спросил капитан.,

Зоолог передохнул и мгновение помолчал. Потом, словно набравшись сил и решимости, промолвил:

— Я… я не знаю, Николай Борисович, может это иметь значение или нет, но считаю своим долгом сообщить вам, что как-то… я сказал Горелову о месте нашей последней длительной станции…

— Неужели? — быстро посмотрел на ученого капитан. — Как же это случилось?

— Он тогда еще не вполне оправился после истории с Шелавиным. После обвала… Как-то он зашел ко мне и просил его выписать, чтобы скорее выйти из подлодки и принять участие в наших научных работах. Я ему отказал, но, видя его большое огорчение, чтобы утешить, обещал на первой же длительной станции взять его с собой. На естественный вопрос, далеко ли еще до нее, я сказал ему место станции. Неужели это могло иметь значение, Николай Борисович? — с видимым беспокойством спросил ученый.

Капитан долго молчал, выстукивая пальцами размеренную дробь по столу. Наконец он вздохнул и поднял на зоолога глаза. Мельком взглянув в эти глаза, ученый с болью увидел в них суровое осуждение и холодную отчужденность.

— Вне зависимости от последствий, Арсен Давидович, вы совершили абсолютно недопустимый поступок. Особенно в условиях боевого похода. Я доверил вам военную тайну, а вы разгласили ее. Это была большая, если не сказать сильнее, неосторожность с вашей стороны. Я не сомневаюсь, что этот поступок явился следствием простого легкомыслия в вопросах военной тайны, которое довольно часто еще встречается среди штатских людей. Может быть, в данном случае оно и не привело к каким-либо опасным последствиям, не связано с событиями последних дней. Не знаю. Но ведь это ваше легкомыслие, если бы его использовал враг, могло повлечь за собой самые ужасные результаты. Могло привести к гибели экспедиции, к гибели нашего судна, на которое правительство возлагает столько надежд в деле обороны нашей родины.

Слова капитана звучали с подчеркнутой суровостью и были полны необычайной силы. Он встал и взволнованно прошелся несколько раз по каюте.

— Я вполне… понимаю… — опустив голову, тихо, прерывающимся голосом сказал зоолог. — Я не ищу себе оправданий. И я готов понести…

— Не будем пока об этом говорить, — перебил его капитан. — Я, конечно, сообщу обо всем Главному штабу, но сейчас не в этом дело. Нам предстоит еще далекий путь, на котором нас, может быть, поджидает много опасностей и немало ловушек. Мы должны выполнить программу наших работ и привести подлодку в полной сохранности к назначенному сроку во Владивосток. Важно, чтобы вы в будущем не забывали, что вы находитесь на военном корабле, что вы обязаны следить за каждым вашим словом, за каждым движением. И особенно хранить тайну нашего маршрута.

Капитан сел на стул и, помолчав, продолжал:

— А теперь о Горелове. Я не думаю, Арсен Давидович, что Горелов способен на предательство. Но это мое личное мнение было бы недостаточным для твердого, уверенного решения. Большее значение в данном случае имеют соображения чисто объективные. Как может вообще кто-нибудь из экипажа подлодки сообщаться с кем бы то ни было, находящимся на поверхности? Наш путь не прямолинеен, мы идем не с одинаковой скоростью, делаем часто неожиданные остановки. И вы и даже я не смогли бы утром сказать, где, в какой точке океана будет подлодка в полдень. Как же может произойти встреча кого-либо из наших людей со своим внешним сообщником, если невозможно заранее условиться о месте встречи?

Зоолог жадно следил за ходом рассуждений капитана, радостно кивая головой по мере их развития.

— Можно было бы предположить, — продолжал капитан, — что преступник использует для связи радио. Но радиоаппараты нашей подлодки немедленно реагировали бы на такое близкое соседство и раскрыли бы присутствие постороннего аппарата на подлодке.

— А радиоаппараты в наших скафандрах? — спросил зоолог.

— Но ведь вы же знаете, что они работают только на двадцати восьми различных, но точно определенных волнах — с подлодкой и с каждым членом нашей команды. Если бы велись разговоры на одной из этих волн с кем-либо посторонним, то их услышал бы соответствующий скафандр или, автоматически, подлодка, если в скафандре нет никого. Кроме того, дальность действия этих радиоаппаратов не превышает двухсот километров.

— Да… — задумчиво произнес зоолог. — Значит, связь с врагом поддерживается не из подлодки. Что же остается предположить? Кто еще знает наш маршрут?

Помолчав минуту, капитан сказал с видимой неохотой:

— Главный штаб, конечно.

Зоолог широко раскрыл глаза.

— Как?! Неужели туда смог проникнуть шпион?

Капитан нервно простучал короткую дробь по столу, потом глухо ответил:

— Будем лучше смотреть за тем, что делается у нас тут, под носом. Во всяком случае, я держу Главный штаб в курсе всего, что касается подлодки. — И, помолчав, медленно, словно с огромной тяжестью на плечах, поднялся. — Значит, мы договорились о порядке предстоящих работ. Не забудьте, Арсен Давидович, мои предостережения. И внимательно следите за всем, что делается вокруг вас. На всех нас, и партийных и непартийных большевиках, лежит огромная ответственность.

Зоолог встал и, молча поклонившись, направился к выходу.

Капитан проводил ученого долгим внимательным взглядом.

Так в неподвижности простоял он несколько минут, глядя куда-то вдаль. Потом, заложив, по домашней привычке, руки за спину, под расстегнутый китель, он начал медленно, с опущенной головой ходить по каюте.

Легкая, едва ощутимая, почти незаметная дрожь исходила от корпуса корабля, передавалась телу капитана, и мозг привычно и машинально фиксировал: две десятых хода. Судно изредка чуть колыхалось, и мозг бессознательно отмечал: что-то большое пронеслось впереди. Капитан долго ходил по каюте, то ускоряя, то замедляя шаги. Наконец, остановившись и проведя рукой по волосам, капитан вздохнул и опустился в кресло перед столом. Из потайного ящика стола он вынул небольшую картотеку, поставил перед собой, перебрал находившиеся в ней высокие, из плотной, толстой бумаги карточки и вытащил одну из них. На карточке вверху крупными черными буквами было напечатано:

ЛИЧНЫЙ СОСТАВ ЭКИПАЖА ПОДЛОДКИ «ПИОНЕР».

И под этим написано:

ГОРЕЛОВ, ФЕДОР МИХАЙЛОВИЧ.

Дальше, сверху вниз, шли короткие отпечатанные строчки и рядом с ними, от руки, чернилами — ответы.

Капитан погрузился в чтение, не пропуская ни одной строчки, ни одного ответа.

1. Фамилия, имя, отчество — Горелов Федор Михаилович.

2. Должность — главный механик.

3. Возраст — 32 года.

4. Партийность — кандидат в члены ВКП(б) с 19… года.

Капитан остановился, подумал, взял остро очиненный красный карандаш и написал на полях карточки против этой строчки: «5 лет».

Потом продолжал чтение:

5. Национальность — русский.

6. Звание — военинженер 2-го ранга.

7. Образование — окончил Авиастроительный институт по классу моторостроения, затем Военно-инженерную академию, секция ракетных двигателей.

8. Предыдущая работа — инженер завода № 189, начальник проектного бюро; одновременно — доцент Института стратосферных полетов.

9. Находился ли под судом или следствием, имел ли взыскания? — Нет.

10. Имел ли награды, какие, за что? — Орден «Знак Почета» за отличное выполнение заданий в первой командировке за границу.

Красным карандашом капитан поставил сбоку восклицательный знак.

11. Владеет ли языками? — Свободно английским, французским и немецким, немного — японским.

12. Бывал ли за границей? Где, когда, по какому поводу? — В Японии, по командировкам ведомства, первый раз — с 19… г. по 19… г., второй раз — в 19… г. и третий раз — в 19… г.

Капитан опять остановился и долго думал с карандашом в руке. Потом отметил на полях: «1) 5 лет назад», «2) 2 года назад», «3) год назад».

13. Имеет ли родственников за границей? Где, кто, степень родства? — Да. В Японии. Троюродный дядя и его дочь. Николай Петрович Абросимов, Анна Николаевна Абросимова.

Капитан поставил сбоку красным карандашом два восклицательных знака.

14. Имеет ли научные труды? Какие именно? — Да. См. прилагаемый список.

15. Подпись.

Широким, размашистым росчерком стояла подпись: «Ф. Горелов».

Дойдя до конца, капитан откинулся на спинку кресла и надолго, с полузакрытыми глазами, задумался. Потом потянул к себе большой блокнот с отпечатанным наверху бланком: «Командир подводной лодки „Пионер“». Твердым, четким почерком он начал писать:

«РАДИОГРАММА. Строго секретно. Москва.

Политуправление Военно-морских сил СССР. Прошу в срочном порядке выяснить и сообщить мне подробности пребывания главного механика подлодки „Пионер“ Горелова в Японии во время его служебных командировок. Также его поведение там, отношения с родственниками, находящимися в Японии, — Николаем Петровичем Абросимовым, дочерью последнего — Анной Николаевной — и другими, какие окажутся там. Командир подлодки „Пионер“ капитан 1-го ранга Воронцов».

Написав радиограмму, капитан достал из того же ящика книгу шифров, и скоро радиограмма превратилась в несколько однообразных цифровых строчек.

По телефонному вызову в каюту вошел старший радист Плетнев и остановился у дверей, плотно задвинув их за собой.

Картотека и книга уже были спрятаны и заперты в ящике стола.

— Строго секретно, Виктор Абрамович, — сказал капитан, подавая ему сложенный вчетверо листок. — Немедленно!

— Есть строго секретно, немедленно! — прозвучал ответ.

В глубокой задумчивости капитан остался один перед своим письменным столом.

Вода, пронизанная ярким желтым светом, спадала быстро, словно всасываемая стенами и полом камеры. Шелавин, Скворешня и Матвеев, навьюченные гидрофизическими приборами и аппаратами, осторожно сгружали их с себя в углу на пол. Зоолог, Горелов, Цой, Марат и Павлик снимали с плеч экскурсионные мешки и снаряжение. Здесь же был и комиссар, решивший сегодня принять участие в прогулке, чтобы поразмяться.

Голоса молодежи звучали возбужденно и весело.

— Замечательно интересная банка! — громко говорил Цой. — Не правда ли, Арсен Давидович? Какое огромное количество новых видов, родов и даже семейств! Какая масса антарктических животных! Это уже на пятьдесят четвертом градусе северной широты! Каково?

— Очень интересно, Цой, — с удовлетворением подтвердил зоолог. — Очень интересно! Когда мы только справимся с материалом, которым нас так щедро одарила банка Бёрдвууд?

— Цой положительно был похож на сумасшедшего! — смеялся Марат. — Как будто его только что выпустили из сумасшедшего дома. Он бросался во все стороны, хватал все, что попадалось под руки. Умора, ей-богу!.. Виноват, гнусная опечатка…

— А ты? А ты сам? — наскакивал на Марата петушком Павлик, снимая свой мешок и кладя его у стены возле других. — Кто у меня вырвал из рук чудесного морского ежа? Наскочил, как разбойник, и выхватил. Арсен Давидович, честное слово, это моя добыча! Я вам покажу потом этого ежа — круглый, фиолетовый, с красными кончиками на иглах.

— Неправда! — кричал Марат, размахивая перед собой своим мешком. — Ты даже не притрагивался к нему!

— Ну да, не притрагивался! Я подсовывал под него руку, чтобы не повредить, а ты всей пятерней цоп!

Мешок в руках Марата пришел в бешеное движение и чуть раскрылся. В отверстии мелькнуло на мгновение что-то красно-синее, и в тот же миг с быстротой молнии рука Павлика выхватила из мешка великолепного морского ежа. Под общий смех с торжествующим криком Павлик бросился к Горелову, который ждал уже его с распростертыми объятиями, чтобы укрыть от настигавшего Марата. Но Марат оказался проворней в водной стихии, и, прежде чем Павлик успел сделать два шага, отделявшие его от спасительных объятий Горелова, еж опять очутился у Марата.

Павлик остановился с пустыми руками. Это было так неожиданно, что походило на фокус. Все смеялись, а Павлик с растерянным видом твердил:

— Вот разбойник! Вы видите, какой разбойник!

Потом вдруг схватил, не глядя, один из лежавших позади мешков за его нижний край и с хохотом обрушил на шлем Марата. Мешок от удара раскрылся, и живой радужный поток разноцветных рыб, морских звезд, кораллов, раков, офиур, водорослей, морских лилий, морских ежей, голотурий полился вокруг ошеломленного Марата, образуя около него нечто вроде искрящейся, извивающейся, прыгающей завесы. Общий хохот теперь гремел не переставая. Павлик с визгом плясал перед Маратом, как краснокожий у жертвы, привязанной к столбу пыток.

Возмущенный голос зоолога привел всех в себя.

— Что вы делаете, сумасшедшие? — гремел ученый. — Вы мне погубите весь сбор! Чей это мешок?

В наступившей тишине прозвучал глухой, клокочущий яростью голос Горелова:

— Мой! Я считаю это полнейшим безобразием со стороны Павлика!

Из дальнего угла комиссар с изумлением смотрел на искаженное лицо и злобные глаза Горелова.

Совершенно растерявшись, Павлик невнятно пролепетал:

— Простите, простите, Федор Михайлович… Я ведь думал, что это мой мешок, я не знал…

— Потом будешь извиняться! — продолжал греметь зоолог. — А теперь — скорее собирать добычу! Все, все за дело!

Вода опустилась тем временем до колен. Она кишела, словно в огромном аквариуме, морскими обитателями — увертливыми рыбами, ползающими иглокожими, колышущимися лилиями. Все принялись ловить их, но вне водной стихии движения людей в тяжелых скафандрах сделались медлительными, утратив легкость и гибкость.

— Осторожнее! Осторожнее, товарищи! — умолял зоолог, ползая по полу на четвереньках. — Не раздавите кого-нибудь!

Через минуту работа превратилась в забавный, увлекательный спорт. Камера наполнилась шутками, смехом, восклицаниями. Лишь Павлик и Горелов работали молча и сосредоточенно. Павлик все не мог отделаться от воспоминания о злобном взгляде Горелова. Горелов, еще до того как приняться за сбор, быстро осмотрел внутренность своего опустошенного мешка и теперь, с досадой отбросив его, лихорадочно работал, не столько охотясь за животными, сколько разбрасывая их в разные стороны. Он быстро приближался к углу, где Павлик осторожно распутывал клубок из великолепных морских лилий, горгоний, голотурий и ярких морских звезд. Неожиданно в середине клубка пальцы Павлика наткнулись на что-то твердое, угловатое. Бережно раздвинув сплетенье отростков, лучей и присосков, Павлик с трудом вытащил нечто металлическое, необычайно тяжелое — и ахнул от удивления: перёд ним был знакомый ящичек для запасных частей «ундервуда» Горелова!

Напряженно держа ящичек в обеих руках, Павлик с недоумением разглядывал его. В этот момент Горелов подошел почти вплотную к мальчику и поднял голову. В согнутом положении, с опущенными к полу руками и поднятой головой, он был похож в своем скафандре на сказочное чудовище, приготовившееся к прыжку.

Дрожь страха пронизала все существо Павлика, когда, обернувшись, он увидел перед собой эту пугающую фигуру и глаза, те же, полные ярости и угрозы, мрачные, глубоко запавшие глаза. Павлик едва нашел в себе силы пролепетать:

— Федор Михайлович, зачем это здесь? Ведь части могут заржаветь, испортиться?

Не разгибаясь, с опущенными глазами, Горелов резко вырвал из рук Павлика тяжелый ящичек и придушенно, прерывающимся голосом сказал:

— Да нет же! Там нет запасных частей. Я туда переложил кое-какие лабораторные инструменты для сбора…

Он быстро спрятал ящичек во внутренний карман мешка и молча, не взглянув на Павлика, продолжал укладывать животных в мешок.

Комиссар смотрел из своего угла…

Сбор был окончен. Все прошло благополучно, ничего из добычи не было потеряно, ничего не испорчено. Участники экскурсии, довольные и усталые, выложили из мешков свою добычу в лабораторные ванны и ящики и разошлись по каютам.

Горелов вместе со всеми прошел по коридору, открыл дверь своей каюты и скрылся за ней. Дверь резко, с отрывистым стуком, задвинулась, и Горелов с перекосившимся от ярости лицом на мгновение застыл на месте возле нее. Он тяжело дышал; большие оттопыренные уши горели, словно с них сорвали кожу; огромные кулаки то сжимались, то разжимались. Подойдя к разобранной пишущей машинке, он вынул из кармана брюк ящичек, подержал его в дрожащей руке и вставил на место. В необычайном возбуждении, словно зверь в клетке, он заметался по каюте, меряя ее из конца в конец огромными шагами. С его посеревших губ время от времени срывалось хриплое бормотание:

— Надо кончить… Этот мальчишка… Надо кончить…

Яростно ударив кулаком по круглому столу, он упал на стул подле него и застыл, опустив голову в полной неподвижности.

«Пионер», набирая скорость, уходил от банки Бёрдвууд, держа курс на Огненную Землю.

Оставшись одни, Скворешня и Павлик запустили винты, поднялись на несколько метров над дном и понеслись на восток-юго-восток, ближе к востоку. Они плыли на трех десятых хода, остерегаясь многочисленных препятствий, смутные силуэты которых то и дело появлялись со всех сторон.

Встречая заросли водорослей, они пробивали их, спустив предохранительные решетки на винты. Через час перед ними возникла непрерывная гранитная стена, границы которой как вверху, так и к северу и югу уходили, теряясь в подводной мгле. Стена была изборождена глубокими морщинами фиордов, бухт, массой больших и малых пещер, гротов, выступами мысов, нагромождениями свалившихся скал и обломков. Все было покрыто водорослями, тянувшимися к поверхности моря или стелющимися по дну — по скалам, их обломкам, валунам и мелким камням.

Павлик и Скворешня стали на дно. Вокруг них шмыгали разнообразные рыбы, промелькнул тюлень, в испуге бросившийся в сторону; морская выдра с большой рыбой в острых зубах резко взмыла кверху. По дну на водорослевом ковре ползала масса различных иглокожих, крабов, ракообразных.

— Отдать якорь! Приехали, товарищ начальник, — сказал Скворешня.

В увлечении занимательной охотой они долго блуждали по дну, среди хаоса «Млечного пути», взбирались на отмели, на нагромождения скал, заглядывали в жуткую, полную тайн темноту подводных пещер и гротов.

Наконец мальчик объявил, что он устал и голоден.

— Давайте закусим и отдохнем, Андрей Васильевич, — предложил он. — Обедать мы сегодня не вернемся на подлодку. Арсен Давидович предупредил капитана.

— Знаю, — подтвердил Скворешня. — Ну что же! Глоток горячего какао не помешает.

Павлик случайно поднял глаза. Высоко, у границ луча фонаря, быстро промелькнула длинная тень, отливающая металлически-матовым синим блеском.

— Что бы это было? — спросил себя Павлик вслух. — Должно быть, тюлень. Только узкий какой-то. Жаль, не разглядел.

— Ну, в другой раз увидишь, — равнодушно заметил Скворешня. — Закусывать так закусывать! И у меня аппетит разыгрался. Где бы тут присесть? — оглянулся он вокруг себя.

— Зайдем вот в эту пещеру, Андрей Васильевич, — сказал Павлик, указывая на темнеющий недалеко от них вход. — Осмотрим ее да там же закусим и отдохнем.

— Валяй, ваше благородие!

Над входом в пещеру, словно козырек, нависал небольшой свод, на нем громоздилось несколько огромных скал, густо обросших водорослями. Скворешня и Павлик вступили в пещеру и, держа наготове ультразвуковые пистолеты, настороженно и тщательно осмотрели ее дно и стены. Пещера оказалась очень небольшим гротом, не больше двух метров в глубину. Два луча ярко осветили его. Грот был пуст; по дну и стенам ползали звезды, ежи, голотурии. На дне валялось несколько небольших валунов.

— Ну и чепуха! — сказал Скворешня, подвешивая пистолет к поясу. — А отдохнуть, поглотать какао здесь будет недурно. Садись, хлопчик, располагайся!

Они сняли мешки и сели рядом, прямо на песчаное дно, опершись спинами о заднюю стену грота. Было уютно, как в ложе театра. Открыли патронташи, нажали кнопки от термосов и с наслаждением сделали несколько глотков.

— Хорошо! — довольно прогудел Скворешня.

Павлик хотел что-то ответить, но не успел. Глухой грохочущий гул неожиданно потряс стены грота. Перед входом мелькнула в песчаном облаке огромная темная масса и не далее чем в полуметре от вытянутых ног Скворешни ударилась о дно.

Одним прыжком Скворешня очутился на ногах и кинулся к выходу.

Первое мгновение Скворешня в полном замешательстве стоял, не зная, что делать, перед высокой глухой стеной из гранита, плотно закупорившей грот. Потом с криком: «Мы заперты!» бросился плечом вперед, на стену. С глухим металлическим звоном его отбросило, как мяч, назад. Скворешня стоял оглядываясь, словно ища чего-то. Крутые стены вздымались вокруг — немые, спокойные, равнодушные. Павлик сидел молча в том же положении, в каком его застигла катастрофа, окаменевший, бледный. Его губы что-то невнятно шептали, но Скворешне было не до него.

Успокоившись, он начал внимательно осматривать так неожиданно возникшее препятствие.

— Это скала, — рассуждал он вслух, — та скала, что нависала на козырьке над входом. Как она свалилась? Почему?

Павлик шевельнулся при этих словах, попробовал что-то сказать, но не смог: он словно онемел.

Скворешня на минуту замолчал, продолжая обшаривать скалу рукой. Потом он возобновил свое бормотанье:

— Ни щели, ни просвета… Гляди, точно по заказу. Как в гнездо засела.

Он опять замолчал, потом уперся плечом в скалу и медленно все сильней и сильней начал нажимать на нее. Лицо его сделалось багровым, жилы на лбу надулись, колонноподобные ноги уходили все глубже в песок. Казалось, этим гигантским усилием можно было опрокинуть гору. Но скала стояла не пошелохнувшись. Вдруг лицо Скворешни посинело, и, тяжело дыша, он медленно опустился на дно, у подножия скалы.

Павлик с криком бросился к нему:

— Андрей Васильевич, Андрей Васильевич, придите в себя!.. Андрей Васильевич, нам надо иначе. Сделайте глоток какао. Трубка перед вами. Надо иначе… иначе…

Скворешня приоткрыл глаза. С минуту он бессмысленно смотрел на Павлика, словно не узнавая его. Потом приподнялся на локте и сел у скалы, спиной опираясь на нее. Отдышавшись, он поднял голову.

— Что ты говоришь, Павлик? Как иначе?

— Нужно вызвать помощь из подлодки, Андрей Васильевич. Нужно взорвать скалу.

Скворешня безнадежно махнул рукой.

— Зови.

Павлик громко позвал:

— Арсен Давидович! Арсен Давидович!

— Слушаю, бичо. Чем ты так взволнован?

— Арсен Давидович, скала обвалилась и закрыла выход из маленькой пещеры, куда мы зашли. И Андрей Васильевич ничего не может сделать с ней. Помогите нам, Арсен Давидович! Вызовите помощь из подлодки.

— Что ты говоришь, бичо!

С этим возгласом зоолога, полным тревоги, переплелся глухой взволнованный голос Горелова:

— Где это произошло, Павлик? Надо прежде всего найти вас!

— Мы плыли сначала на ост-зюйд-ост, ближе к осту, а потом шли все время на зюйд. Но тут ужасный лабиринт. Я не могу даже сказать, сколько километров мы проделали по дну.

— Арсен Давидович, — быстро заговорил Горелов, — я нахожусь к ним ближе. Вызывайте подлодку и договоритесь с вахтенным о помощи, а я пока поплыву на зюйд и попытаюсь отыскать их. Ладно?

— Хорошо, Федор Михайлович, — согласился зоолог. — Плывите.

— Павлик, — продолжал Горелов, — подавай мне непрерывно ультразвуковые пеленги.

— Но тут со всех сторон гранитная стена, сплошная!

— Неужели нельзя найти хоть какую-нибудь щель?

— Андрей Васильевич говорит, что нет.

— Ага! Вот как! — сказал Горелов, и настороженному уху Павлика послышалась какая-то тень удовлетворения в его голосе. — Укажи хоть какой-нибудь заметный признак возле вас.

Павлик задумался.

— Недалеко от нас, — вмешался Скворешня, — примерно в пятнадцати минутах ходьбы к норду, стоит высокая и тонкая, как шпиль, скала.

— Ну, и на том спасибо. Плыву.

Тяжелое молчание воцарилось в маленьком тесном гроте. Время тянулось медленно. Нарастали тревога и тоска. Изредка слышались вопросы, сообщения зоолога и Горелова. Ученый передавал, что отряд вышел уже из подводной лодки, снабженный патронами теренита — взрывчатого вещества огромной силы, и что он плывет отряду навстречу. Горелов говорил, что он медленно плывет к югу зигзагами, чтобы лучше обыскать местность и не пропустить скалистый шпиль. Марат и Цой, находившиеся в отряде, соединились по радиотелефону с Павликом и Скворешней и старались подбодрить и развлечь осужденных на бездействие узников гранита.

Часы уходили за часами. Время от времени Скворешня вслух задавал себе вопрос, очевидно с особой силой и настойчивостью мучивший его:

— Почему она свалилась? Если бы было землетрясение, то все остальные скалы последовали бы за ней. Не понимаю.

И каждый раз, когда Скворешня заговаривал об этом, Павлик порывался что-то сказать, но не решался. Наконец, как бы невзначай, он промолвил:

— Андрей Васильевич, вы видели, как скала падала?

— Нет. Я смотрел на стену. А что?

— А я как раз видел…

— Ну, и что?

— Когда скала упала, то не сразу закрыла вход… Ее верхняя часть описала дугу слева направо. И вот в последний момент, в самый последний момент, когда уже оставался только узкий просвет между стеной и скалой, я увидел… а может быть, мне показалось…

— Ну, говори же, Павлик, чего ты тянешь?

— Мне показалось, что в просвете опять промелькнул, но теперь уже сверху вниз, почти рядом со скалой тот самый синеватый тюлень…

— Тюлень?! Так что же из этого? Не думаешь ли ты, что это он задел скалу и так удачно сбросил ее?

— Разве смог бы тюлень это сделать? Я думаю… тюлень ли это был?

— Почему же нет? Правда, я не видел его тогда, когда он пронесся над нами.

— Странный какой-то тюлень! Узкий, длинный. И плечи не покатые, сливающиеся с шеей, а прямые, квадратные… И не работал ни ластами, ни хвостом. Да и хвост, я заметил, какой-то обрубок. Знаете, Андрей Васильевич… — Павлик почему-то оглянулся и понизил голос до шопота. — Знаете… что-то было в его фигуре человеческое…

— Ну что ты, Павлик, говоришь! Откуда здесь мог появиться человек? Да еще плавающий так быстро?

— Просто померещилось тебе, Павлик, с испугу! — послышался вдруг глухой, чуть насмешливый голос Горелова.

Павлик вздрогнул, опустил глаза.

— Не знаю… Может быть, мне показалось.

Скворешня пожал металлическими плечами и погрузился в какие-то свои размышления. Наконец он поднял голову и сказал:

— Если мы не найдем способа пеленговать, то, пожалуй, дело затянется до бесконечности. Вернее, до конца наших запасов кислорода. Надо что-нибудь предпринять. Сделать хоть маленькую щель. Вот что, Павлик: давай-ка еще раз пошарим. Не найдем ли мы все-таки такую щель. Прошлый раз я, может быть, и пропустил ее… волновался, надо признаться.

Они начали тщательно осматривать линию, по которой скала прилегла к краям входа. Поиски оказались напрасными — скала плотно, действительно как по заказу, слилась с линией входа и выступами вокруг него.

— Та-а-ак!.. — протянул Скворешня задумавшись. — Придется попробовать пустить в ход ультразвук. Может быть, ему удастся пробить края скалы: там она, вероятно, тоньше.

Начал свою неслышную работу ультразвуковой пистолет Скворешни, с дулом, плотно приставленным к одной точке края скалы. Гранит медленно распадался на небольшие комки, которые легко потом под пальцами Павлика превращались в грязь. Но мощность ультразвукового луча пистолета была недостаточна, чтобы быстро разрушать скалу. Лишь ультразвуковой пушке «Пионера» это было бы под силу. Мощность быстро падала, и когда она совсем иссякла в двух аккумуляторах, в скале оказался небольшой тонкий канал глубиной около десяти и диаметром в три сантиметра.

Павлик отстегнул свой пистолет и протянул его Скворешне. Тот отрицательно покачал головой.

— Не годится, Павлик… Еще десять сантиметров канала — этого мало. Скала здесь, очевидно, слишком толста. А пистолет может еще пригодиться.

— Тогда знаете что, Андрей Васильевич, — сказал Павлик: — почему бы нам не попробовать подрыться под скалу, сделать подкоп? А? Право! Дно, наверное, мягкое, песчаное, и мы быстро сделаем себе ход. Как кроты! А?

Глаза Павлика радостно сверкали, он был страшно доволен своей идеей.

— Правильно! Хорошая мысль! — одобрил его предложение Скворешня. — Рыть, так рыть скорее! У нас уже остается мало времени…

— Времени? — удивился Павлик. — А кто его отнимает у нас?

— Мы сами, хлопчик, — ответил Скворешня, снимая с пояса свой универсальный топорик и делая первый удар по песчаному дну. — Мы съедаем кислород, и с каждой, для примера сказать, съеденной нами каплей кислорода мы съедаем часть нашей жизни. Выгребай песок… Ах, дьявол!..

Топорик звякнул о что-то твердое, под лезвием засверкали искры.

— Гранит! — сказал Скворешня и, делая все новые удары в разных местах у основания скалы, непрерывно повторял: — Гранит… Гранит… Ну, Павлик, идея твоя прекрасна, но никуда не годится. Сам видишь. Ничего не поделаешь. А теперь я присяду. Устал очень. И душно что-то. Фу-у-у!.. Должно быть, кислород у меня подходит к концу…

— Да что вы, Андрей Васильевич! — проговорил, бледнея, Павлик. — Я не чувствую никакой духоты…

— Ты маленький… А я вон какая махина! Я больше съедаю кислорода. Надо уменьшить подачу, экономить.

Он открыл свой патронташ и, переведя кнопку «кислород» на новую позицию, стал дышать с трудом, глубоко и порывисто, стараясь захватить как можно больше воздуха.

— Как вы себя чувствуете, друзья мои? — послышался вдруг голос зоолога. — Весь отряд рассыпался цепью, и каждый из нас по участкам обследует дно. Ищем скалу, похожую на шпиль.

— Боюсь, Арсен Давидович… — ответил, задыхаясь, Скворешня, — не дождусь… У меня… кончается кислород… Начинается удушье…

— Держитесь!.. Держитесь, Скворешня! — испуганно закричал ученый. — Мы ускорим поиски! Еще немного! Экономьте кислород! Не разговаривайте! Поменьше движений!

— Есть не разговаривать, поменьше движений! — пробормотал гигант и лег на спину, упираясь плечами в заднюю стену грота. Он попытался вытянуться во весь свой огромный рост, но не смог: ноги встретили скалу и остались в согнутом положений, коленями вверх.

Прошло пятнадцать, двадцать минут. Прошло полчаса. Павлик с ужасом смотрел на лицо Скворешни. Оно искажалось страданием, его заливала багровая краска, широко открытый рот напрасно ловил воздух, но именно того, чего он искал, — драгоценного кислорода, — уже почти не было.

— Прощай, хлопчик… Умираю… Дыши медленно… Береги кислород…

Он начал бормотать что-то невнятное. Павлик чувствовал, как ужас и отчаяние все больше охватывают его. Он готов был броситься на эти безжалостные гранитные стены, бить кулаками, рвать пальцами, только бы спасти своего друга. Ему было страшно смотреть на страдания умирающего, но в то же время он не мог, не в силах был отвести от него глаз.

— Андрей Васильевич… голубчик… — невнятно говорил он дрожащими губами. — Может быть, можно как-нибудь перелить к вам хоть немножко моего кислорода? Скажите! Скажите, как это сделать?

Гигант отрицательно покачал головой и, глубоко и прерывисто дыша, бормотал что-то неразборчивое, изредка выкрикивая:

— Проклятая!.. Посмотрим!.. Покажу!..

Огромные ступни его ног, упиравшиеся в основание

скалы, пришли в движение. Они медленно поползли вверх по скале. На высоте полуметра от дна они встретили выступ и перебрались на него. Теперь ноги еще больше согнулись. Рука гиганта медленно приблизилась к открытому патронташу, металлические пальцы нащупали кнопку «кислород» и передвинули ее на полную, доотказа, подачу газа.

«Для чего?.. — с трепетом подумал Павлик. — Ускорить конец?..»

Лежа на спине, упираясь ногами в выступ скалы, а плечами в заднюю стену грота, Скворешня затих в этой необычайной позе. Лишь глубокое дыхание показывало, что он еще жив и что в его огромном теле с новой силой разгорается огонь. Потом неожиданно прекратилось дыхание, и Павлику показалось, что все кончено.

Вдруг ужасный, полный яростного гнева и вызова крик потряс стены грота и оглушил оцепеневшего Павлика.

Все гигантское тело Скворешни внезапно наполнилось утроенной мощью и жизнью. В сверхчеловеческом усилии напряглись огромные согнутые ноги, выгнулась кверху грудь, и казалось, погружались в стену широкие металлические плечи.

— А-а-а! — гремел гигант сквозь оскаленные зубы. — Про-кля-та-я!.. А-а-а!..

Колонноподобные ноги дрожали во все возрастающем напряжении. Словно из неведомого, неиссякающего источника приливали в тело гиганта все новые и новые силы, которым, казалось, не было конца. И вместе с ними все выше и выше гремел его голос.

Прижавшись к стене, Павлик не верил своим глазам: ему показалось, что скала покачнулась и пришла в движение. Под его шлемом бились, звеня и сплетаясь, испуганные голоса друзей:

— Павлик! Что случилось?.. В чем дело? Почему так кричит Скворешня? Павлик! Павлик!.. Да отвечай же!..

Павлик ничего не слышал, никому не отвечал: он не мог притти в себя.

Скала подавалась. Она колебалась. Она наклонялась под исполинским напором Скворешни. Еще! Еще немножко!..

И вдруг, сорвавшись с места, Павлик бросился к скале, и его пронзительный крик сплелся с грозовым криком Скворешни:

— Ура-а-а!.. Еще!.. Еще немножко!..

Всеми своими маленькими силами мальчик налег на скалу возле огромных ног гиганта. И словно именно этого последнего грамма усилий нехватало Скворешне для полной победы.

Скала дрогнула, закачалась и с грохотом рухнула наружу, на покатое дно. Выход был открыт!

Ноги Скворешни бессильно упали, умолк его громоподобный голос, закрылись глаза, и, огромный, закованный в металл, он безжизненно вытянулся на дне грота.

Сквозь песчаное облако, поднятое со дна, дрожа от нетерпения и восторга, Павлик вскочил на поверженную скалу и выбежал наружу. Его звенящий голос понесся в пространство:

— Сюда! Сюда! Скворешня сбросил скалу! Скорее на помощь! Он умирает! Скорее! Я пеленгую ультразвуком! Ловите! Ловите! По глубомеру — семьдесят два метра от поверхности!

Он водил дулом пистолета, и во все стороны помчались неслышные гонцы — вестники победы и горя.

Павлик не смог бы сказать, сколько прошло времени в этом лихорадочно напряженном ожидании — минута или час, когда из подводной тьмы вдруг донесся радостный крик Марата:

— Поймал! Поймал! Держи луч, Павлик! Держи! Плыву точно на норд-ост! Ко мне! Ко мне, товарищи!

И отовсюду — с севера, с запада, с юга — неслись радостные восклицания, восторженные крики.

— Плыву за тобой, Марат! — доносился голос Цоя.

— Сейчас будем у тебя, бичо… голубчик! — взволнованно кричал зоолог.

— Держись, Павлик! Держись, мальчуган! — говорил комиссар Семин. — Сюда, сюда, Матвеев! Вот я!

Словно рой сорвавшихся с темного неба звезд, неслись к Павлику со всех сторон огоньки фонарей. Павлик опустил онемевшую руку с пистолетом и лишь поворачивал шлем с фонарем на все румбы, словно маяк, привлекая к себе огоньки спешивших друзей. Огоньки росли, множились и вдруг завертелись вокруг Павлика, ослепляя его, заполняя всю окружающую темноту.

Рой звезд налетел, словно вихрь. В один миг десятки рук подхватили безжизненные тела Скворешни и Павлика, и через минуту отряд стремительно несся в открытый океан, к подлодке «Пионер», замершей в ожидании на глубине двухсот метров.

Старший лейтенант Богров нажал кнопку на центральном щите управления и повернул небольшой штурвал со стрелкой на несколько делений вправо.

«Пионер» приподнял нос и устремился по наклонной линии вперед, быстро набирая высоту. На глубине в триста метров он выровнялся и продолжал движение на юг.

— Так хорошо, Иван Степанович? — спросил старший лейтенант.

— Отлично! Абсолютно все видно, — простуженным тенорком удовлетворенно ответил океанограф, не спуская близоруких прищуренных глаз с купола экрана.

На куполе медленно проносились огромные темные массы. Одни из них заполняли большие пространства на поверхности океана, другие, поменьше, глубоко опускали вниз свои подводные части. Порою казалось, что они вот-вот коснутся ими горбатой спины подводной лодки, но «Пионер» спокойно и уверенно проходил под ними, лишь изредка наклоняя нос и затем выравниваясь на заданной ему глубине в триста метров.

С запрокинутой головой океанограф спросил:

— На какой мы точно широте, Александр Леонидович?

— Пятьдесят восемь градусов сорок минут южной широты и восемьдесят градусов западной долготы от Гринвича, — ответил старший лейтенант.

— Какое множество айсбергов!

— Здесь уже зима, Иван Степанович.

— Да, конечно… Но для начала зимы их все-таки слишком много. Всего лишь десятое июля.

Наступило молчание. Через несколько минут оно было нарушено появлением зоолога и Павлика.

— Пожалуйста, Арсен Давидович!

— Ага! Льды! Это интересно! — воскликнул зоолог, взглянув на экран.

— Здесь они совсем иначе выглядят… — заметил Павлик. — Когда мы на «Диогене» встретились с айсбергом, я успел его рассмотреть. Он был гораздо выше «Диогена» и весь сверкал. И словно вырезной весь, в украшениях…

— Ничего удивительного, — проговорил Шелавин. — Тогда ты видел верхнюю, надводную часть, а сейчас перед нами подводные части айсбергов. Надводную часть разрушают солнечные лучи, теплые ветры, дожди, а подводная больше сохраняется, на нее действуют только теплые течения. Она гораздо больше надводной части. В пять-шесть, а иногда и в семь раз больше… Вот сейчас «Пионер» наклонился и нырнул глубже, чтобы обойти одну такую подводную часть айсберга. А ведь «Пионер» идет на глубине трехсот метров! Значит, этот айсберг погружен нижней частью в воду больше чем на триста метров. И его надводная часть, следовательно, поднимается над поверхностью океана больше чем на пятьдесят метров. Таким образом, общая высота айсберга равна, пожалуй, четыремстам метрам. Вот какая высота! Всего на двадцать метров ниже Дворца Советов в Москве! А ведь Дворец Советов — самое высокое здание мира. А знаете ли вы, позвольте вас, молодой человек, спросить, что встречаются айсберги общей высотой до шестисот-семисот метров?

— Ой-ой-ой! — ужаснулся Павлик. — Семьсот метров! Неужели море замерзает на такую глубину?

Океанограф даже крякнул от удивления и оторвал глаза от экрана. Потом с досадой пожал плечами и вновь поднял глаза к куполу.

— Как можно предполагать такие глупости, позвольте вас спросить?! Чтобы море промерзало на семьсот метров! В самые лютые зимы море покрывается льдом, который к лету достигает толщины не более трех-четырех метров. Кроме того, при таянии морской лед дает солоноватую воду, а айсберги состоят из пресного льда. Ясно, что они образуются не из морской воды, а из пресной. А такая вода находится только на поверхности земли. Значит, и айсберги образуются на земле…

— Как же… как же они здесь?.. — недоумевал Павлик. — Как же они очутились в море?

— Слыхали ли вы хоть что-нибудь о ледниках, позвольте вас спросить? — запальчиво воскликнул океанограф, которого, очевидно, раздражали слишком, по его мнению, наивные, «безграмотные» вопросы Павлика. — Чему вас учат там, в ваших гимназиях и колледжах?

— Да, я знаю… немножко… — робко возразил Павлик. — Ледники — это такие ледяные потоки на высоких горах, где очень холодно. Они спускаются вниз, где потеплее… Ну, и там тают и дают начало многим рекам.

— Ледяные потоки… гм… ледяные потоки… — ворчал океанограф. — Ну ладно, пусть потоки! А в северных и южных полярных областях лед покрывает не только вершины высоких гор, но и вся земля бывает целиком покрыта им. Он так и называется «материковым льдом». Почти вся Гренландия, величайший остров в мире, площадью в два миллиона сто тысяч квадратных километров, покрыта, за исключением узкой полосы южной части побережья, материковым льдом. Из года в год, столетие за столетием на его поверхности накоплялся снег, который постепенно под собственной тяжестью превращался в лед. Этот лед нарастал все выше и выше, и теперь на Гренландии лежит ледяной щит толщиной в два километра, а в некоторых местах даже больше! Примерно то же самое наблюдается и на южном полярном, Антарктическом, материке. От этих материковых льдов отделяются ледниковые языки, которые спускаются к морю, скользят сначала по его дну и наконец, когда дойдут до глубоких мест, всплывают. Ветер и волны расшатывают их, действует и собственная тяжесть, и наступает момент, когда конец ледникового языка отламывается в виде ледяной горы и уплывает в море. Вот если мы подойдем к берегу материка, нам, может быть, удастся увидеть это явление… Александр Леонидович, как далеко мы спустимся к югу?

— Как прикажет капитан, — последовал неопределенный ответ.

В этот момент в рубку вошел капитан. Он молча, кивком головы, поздоровался со всеми, быстро прошел в радиорубку и закрыл за собой дверь.

— Радиограммы из Политуправления еще нет? — задал он Плетневу свой обычный в последние дни вопрос.

— Есть, товарищ командир. Сейчас принял, — сказал Плетнев, подавая капитану листок, целиком заполненный строками цифр.

— Наконец-то… — проговорил капитан вполголоса, сложил листок, спрятал его во внутренний карман и вышел из радиорубки в центральный пост. Здесь он подошел к зоологу и спросил его: — Значит, завтра в восемь часов ваша первая станция в этих водах?

— Да, капитан.

— Сколько человек?

— Я, Иван Степанович, Сидлер, Цой и Павлик… Всего пять человек.

— Хорошо. Александр Леонидович, — обратился капитан к старшему лейтенанту, — завтра с утра ваша вахта?

— Так точно, товарищ командир!

— Выпустите партию в составе пяти человек, перечисленных Арсеном Давидовичем. Крейсируйте вокруг нее по радиусу километров в пятьдесят… Больше никого не выпускать.

— Слушаю, товарищ командир!

Капитан повернулся и вышел в коридор. В раскрывшуюся на минуту дверь ворвались приглушенные, в бешеном темпе звуки лезгинки.

— Уже! Скоро начнется! — закричал Павлик, хлопая в ладоши. — Идемте скорее в красный уголок! В красный уголок! — И громким шопотом, как бы под строжайшим секретом, сообщил: — Сегодня вечером команда встречает Скворешню. Скворешня выписывается из госпиталя!

Войдя в свою каюту, капитан запер за собой дверь, сел за письменный стол и достал из его потайного ящика книгу шифров. Он долго переводил строки цифр радиограммы в буквы и слова. Дойдя до конца, с выражением досады откинулся на спинку кресла, подумал и снова наклонился над столом, читая теперь радиограмму полностью, уже не отрываясь:

«Ответ задержан для проверки старых и получения новых материалов из Токио и Нагасаки.

Во время первой командировки в Нагасаки, пять лет назад, Горелов прекрасно выполнил задание, за что по возвращении был награжден орденом „Знак Почета“. За два года, проведенные в командировке, много работал, изредка ходил в театры, кино, музеи, буддийские храмы, знакомился с достопримечательностями страны. Часто проводил свободные часы в обществе членов советской колонии в Нагасаки и Токио.

В следующую командировку, в Токио, два года назад, встретился с Абросимовыми, отцом и дочерью, стал бывать у них все чаще. С дочерью, Анной Николаевной, часто посещал театры, первоклассные рестораны и кафе, аристократические дансинги. Жил довольно широко. Жалованье было у него немалое, однако вряд ли его хватало. В этот период времени с членами советской колонии встречался изредка. Его троюродный дядя, Николай Петрович Абросимов, — бывший царский генерал. Правительством Керенского был командирован в Японию для закупок и приемки военного снаряжения. Революция 1917 года застала его там, и в Советскую Россию он не вернулся. Дочь родилась в Японии. Жена умерла десять лет назад. Старик живет широко, источники доходов неизвестны. Говорят, играет на бирже. Имеет большое знакомство среди японских военных. Задание второй командировки Горелов выполнил также хорошо.

В третью командировку, в Токио, он вел примерно такой же образ жизни, часто бывал у Абросимовых. Говорили, что дочь Абросимова стала невестой Горелова, хотя огласки никакой не было. О каких-либо деловых или секретных взаимоотношениях Горелова с Абросимовым-отцом подозрительных сведений не имеется».

Капитан задумчиво играл карандашом, потом бросил его на радиограмму и встал.

— Вот и изволь делать заключения, — пробормотал он и принялся ходить по каюте, заложив по привычке руки за спину.

Он ходил все быстрей и быстрей, часто останавливался и вновь возобновлял хождение.

Генерал… Да, да… Этот генерал был ему подозрителен… И тут же красавица-дочь… Самая подходящая завязка, чорт побери! Но как могла бы осуществляться связь? Ведь радиостанции-то нет! Да еще дальнего действия… И все-таки… все-таки кто-то как-то сообщал о маршруте! Внимание, капитан! Будьте осторожны, капитан! Обыск? Но почему же именно у него, у Горелова? Из двадцати шести человек именно у него? А хотя бы по тому одному, что только у него одного такое подозрительное… ну, не подозрительное, пусть просто сомнительное место в биографии… Орденоносец… Обида… (Капитан почувствовал смущение, неловкость.) Ведь, в сущности, нет никаких оснований, никакого повода… Ну и что же? Лучше маленькая обида одному человеку, чем риск огромного несчастья с двадцатью шестью людьми, с подлодкой… Несчастья для всей страны! Для родины! Для родины несчастье!

И с сжатыми кулаками, с глазами, полными решимости, капитан направился к письменному столу.

Тринадцатого июля «Пионер» был уже на обратном пути в Тихий океан, держа курс на север. Оставалось провести еще лишь одну работу в поверхностных водах Антарктики, в суровых условиях полярной зимы, по соседству с плавающими льдами.

«Пионер» шел на самой малой глубине, почти у нижней поверхности ледяных полей.

Утром четырнадцатого июля на куполе ультразвукового экрана показались первые трещины среди ледяной брони, покрывавшей поверхность океана. Вскоре эти трещины начали появляться все в большем числе. Приближалась граница неподвижного льда. «Пионер» шел на двух десятых хода. Все чаще попадались ледяные горы, подводные части которых приходилось осторожно обходить. Над поверхностью океана, повидимому, свирепствовал жестокий шторм: отдельные льдины то поднимались, то опускались, и даже могучие айсберги не стояли спокойно на месте.

В центральном посту находились капитан, вахтенный начальник старший лейтенант Богров, зоолог и Шелавин. Ученые должны были выбрать подходящее для их работ место, которое в то же время позволило бы использовать инфракрасный разведчик для сторожевой службы.

Вскоре после полудня на экране появилась большая полынья. На ней плавали, покачиваясь и сталкиваясь одна с другой, льдины различных размеров. Очевидно, влияние шторма сказывалось здесь довольно значительно, и, следовательно, работать было бы затруднительно.

Наконец, около пятнадцати часов, заметили длинную и достаточно широкую полынью между двумя огромными айсбергами. Высланный инфракрасный разведчик поднялся в воздух на высоту шестидесяти метров, чтобы наблюдатели из подводной лодки могли получить представление о размерах поверхности этих гор и о всем, что окружает их.

Далеко вокруг, на всем пространстве, обысканном разведчиком, не было ни одного судна, ни одного подозрительного пятна.

Океан был усеян льдинами и айсбергами. Пурга несла кружащиеся тучи снега; льдины и айсберги налетали, громоздились друг на друга или дробились от ударов на мелкие куски. Лишь две гигантские горы спокойно и величественно стояли, словно острова, среди разыгравшейся стихии.

Оба айсберга имели не меньше трехсот пятидесяти метров в длину и около двухсот метров в ширину каждый. Их верхние площадки представляли ровную, как стол, поверхность. Полынья, походившая на канал между ними, была тиха и спокойна, защищенная от шторма высокими несокрушимыми стенами. Они были чисты, глубоко прозрачны и отливали прозеленью. Казалось, эти ледяные стены только что отделились друг от друга и ни снег, ни туманы, ни ветер с водяной пылью не успели еще изъесть и затуманить их светло-изумрудную чистоту.

— Кажется, Лорд, лучшего места, чем эта полынья, не найти, — сказал капитан. — Если вы с Иваном Степановичем согласны, готовьтесь к выходу. Я тем временем подниму «Пионер» до глубины в сто метров. Достаточно будет?

— Вполне, капитан, — согласился зоолог. — Пойдемте, Иван Степанович.

— Только поторапливайтесь. Не мешкайте с работой. Я хотел бы поскорей уйти отсюда.

Уже через пятнадцать минут зоолог и Шелавин, сопровождаемые своей обычной свитой — Скворешней, Цоем, Маратом и Павликом, — выходили из подводной лодки. Шелавин со Скворешней направились поближе к ледяной стене, чтобы пристроить возле нее свои вертушки, взять там пробы воды, измерить ее температуру. Зоолог с остальными принялся за работу посредине канала, то поднимаясь ближе к поверхности, то опускаясь вглубь, собирая образцы скудного в это время года планктона и других представителей животного и растительного царства.

— Эге! — послышался вдруг удивленный возглас Шелавина. — Да здесь, оказывается, огромная выемка в ледяной стене. Метров тридцать в глубь и высотой — во всю высоту айсберга. А в длину, по каналу, неизвестно. Андрей Васильевич, а ну-ка, посмотрите, далеко ли она тянется? Арсен Давидович! Я подозреваю, что и в противоположной стене окажется такая же выемка. Пошлите кого-нибудь проверить. Вероятно, здесь была одна гигантская гора, и по этой выемке она раскололась. Очень интересно!

— Хорошо, Иван Степанович. Пойдет Цой, — ответил зоолог.

Через несколько минут Скворешня донес, что выемка тянется с юга на север примерно метров на двести. Глубина ее во льду от ста до шестидесяти метров, ширина от обрывистого подводного края до ледяного берега тридцать-сорок метров. Сообщения Цоя почти не расходились со сведениями Скворешни: длина и глубина совпадали полностью, но ширина была меньше — от двадцати до тридцати метров.

— Таким образом, — сказал Шелавин, — ясно,_ что внутри ледяной горы, почти посредине ее, находилось глубокое и широкое, замкнутое со всех сторон ущелье. Вдоль этого ущелья гора треснула и разделилась. Судя по свежести стен, это произошло совсем недавно, может быть даже несколько часов назад. Обе половины медленно отходят друг от друга, и возможно, что примерно через сутки здесь будет не канал, а открытое море, забитое льдинами. Нам нужно торопиться, Арсен Давидович! — решительно заключил океанограф.

— Я думаю, успеем, но поспешить не мешает, — ответил зоолог и отправился к своей партии, разместившейся на небольшой глубине — метрах в тридцати от поверхности.

Шелавин со Скворешней отплыли недалеко от них, на середину канала, и производили там измерения температуры на различных глубинах, близких к поверхности. Потом занялись получением проб воды, подальше от льдин, для изучения ее химического состава. На все эти кропотливые, требующие большой тщательности работы ушло часов пять.

Шелавину и Скворешне оставалось только снять показания вертушек о скорости течения непосредственно около айсберга и убрать эти приборы, чтобы затем вернуться на подводную лодку. Они условились с зоологом, что встретятся с ним на выходной площадке минут через пятнадцать.

Едва приблизившись к приборам, Шелавин обратил внимание на необычайную и совершенно неожиданную скорость течения, которую показывали вертушки.

— Что за чертовщина! — вскричал пораженный океанограф. — Ведь пять часов назад айсберг двигался с ничтожной быстротой, а теперь идет со скоростью парохода, и притом в обратном направлении!

— Вероятно, ветер переменился, — сказал Скворешня, принимаясь снимать вертушку, — и дует теперь с силой в десять баллов прямо в спину льдине.

— Да знаете ли вы, чем это грозит, позвольте вас спросить? Ведь она идет прямо на соединение со своей другой половиной! Надо предупредить вахтенного… Это же несчастье!

Он быстро вызвал подводную лодку. Но, прежде чем он успел сказать слово, послышался тревожный голос старшего лейтенанта:

— Скорее на подлодку! Все, все! Канал закрывается! Льдины приближаются друг к другу! Скорее! Открываю выходную камеру!..

— Есть! Слушаю! Бросайте вертушки, Скворешня! Скорее к подлодке!

Они понеслись на десяти десятых хода по направлению к кораблю. Впереди показались стремительно плывшие туда же зоолог, Цой, Марат и Павлик.

Не успели они, однако, приблизиться к «Пионеру», как внезапно раздался громовый удар. Мощной невидимой струей воды, словно чудовищным фонтаном, и люди и судно были одновременно подброшены кверху. Корабль быстро опустился, и сейчас же к нему вернулась его обычная остойчивость, но люди, вертясь и кувыркаясь, были разбросаны в разные стороны. Скво-решню струя с силой ударила о ледяную стену подводной выемки; Павлик, как пробка, взлетел метра на два над поверхностью воды. Несмотря на страшный испуг, он успел заметить, что взволнованная, как будто кипящая вода образовала теперь небольшую полынью, окруженную со всех сторон отвесными ледяными стенами высотой в несколько десятков метров, а над ними небо, покрытое быстро несущимися темными тучами.

Через пять минут все собрались на откидной площадке подводной лодки, необычайно встревоженные, но целые и невредимые. Один лишь Скворешня охал и кряхтел, потирая без видимой пользы для себя свои металлические бедра и бока.

Впрочем, голос капитана немедленно прекратил эти бесцельные упражнения:

— Арсен Давидович, у вас никто не пострадал?

— Все в порядке, Николай Борисович.

— Товарищ Скворешня, немедленно обследуйте дно полыньи, особенно по линии соединения обоих айсбергов. Держите все время связь с подлодкой и о замеченном доносите.

— Есть обследовать дно, товарищ командир!

Скворешня медленно шел под водой вдоль свежеобразовавшегося ледяного шва. Удар при сближении айсбергов был, очевидно, гигантской силы. Линия их соединения была исковеркана глубокими ямами и выдавленным кверху льдом. Северный и южный концы полыньи сошлись неправильно, с выступами. Но, в общем, под водой льдины сомкнулись полностью, совершенно слитно. Выслушивая эти донесения, капитан время от времени озабоченно произносил:

— Так… гм… плохо… очень плохо…

Когда Скворешня вернулся на подлодку и явился в центральный пост, он застал там, кроме капитана и старшего лейтенанта, также Шелавина и зоолога. Лица у всех были крайне озабоченны.

— Ситуация не очень приятная, — говорил капитан, медленно расхаживая. — Возможно, что айсберг надолго останется теперь в этом положении. Мороз скует его соединившиеся половины, попутный ветер, если он удержится, будет действовать на них, как огромной силы пресс, который еще больше закрепит работу мороза.

— Но ветер может перемениться, — сказал зоолог, — и опять разбить ледяную гору. Ведь слабое ее место — внутренняя полынья — все-таки остается.

— На перемену ветра может быть лишь слабая надежда, — возразил Шелавин. — Не забывайте, что мы находимся в области непрерывных западных ветров, обходящих в этих широтах весь земной шар над свободными пространствами Мирового океана. Именно они, эти западные ветры, и создают здесь Великое непрерывное кольцо Восточного дрейфового течения.

— Да… — задумчиво проговорил капитан. — Мало того, что мы здесь заперты, словно в ловушке, мы еще осуждены на полную пассивность, между тем как и ветер и течение будут относить нас на ост, в южную область Атлантического океана.

— Я думаю, что если эту льдину разбил шторм, — сказал старший лейтенант, — то тот же шторм, продолжающий и теперь свирепствовать, может ее опять разбить.

— Конечно, не исключена и такая возможность, — согласился капитан. — Но когда это будет? Сколько нам придется ждать? Между тем плавание подлодки на исходе, а план научных работ в Тихом океане довольно значительный. Мы не можем, мы не должны непроизводительно терять время. Каждый день нам дорог.

— Тем более, — сказал Шелавин, — что это пассивное ожидание помощи от шторма может окончиться совсем не так, как нам хочется: шторм может пригнать айсберг к неподвижному ледяному полю, и там он примерзнет уже надолго… Может случиться и так, что по пути мы сядем на мель и тоже надолго. Нет, капитан прав: ждать нельзя!

— Что же делать? — спросил старший лейтенант.

После краткого молчания капитан сказал:

— Прежде всего, Александр Леонидович, поднимите инфракрасный разведчик над поверхностью айсберга и выясните все, что нужно, чтобы иметь ясное представление об окружающих нас условиях. Через два часа я созову совещание всего командного состава, и тогда мы примем окончательное решение.

На совещании старший лейтенант доложил, что размеры айсберга — четыреста семьдесят пять метров в длину, с веста на ост, а ширина в том месте, где находится «Пионер», — триста шестьдесят восемь метров с зюйда на норд. Ширина ледяной перемычки, отделяющей внутреннюю полынью от открытого моря, равняется на норде девяноста двум метрам, на зюйде — семидесяти шести. Температура воды в полынье — на границе замерзания: один и восемь десятых градуса ниже нуля. Можно думать, что она скоро покроется льдом. Температура наружного воздуха — тридцать два градуса ниже нуля. Судя по высоте и длине волн в открытом море, шторм десятибальный, идет с веста; льдина крепкая, ее части уже примерзли одна к другой.

Совещание прошло очень оживленно. В конце концов было принято решение: в течение трех дней выжидать результатов действия шторма, держать корпус подводной лодки «на парý», согревая воду в полынье, чтобы не допустить ее замерзания и насколько возможно ослабить этим смерзание частей льдины; кроме того, по предложению старшего акустика Чижова, пустить в ход на полную мощность обе ультразвуковые пушки, кормовую и носовую, действуя лучами по линии шва, разрыхляя ими в этих местах лед и ослабляя его сопротивление шторму.

Потянулись долгие, томительные часы ожидания, безделья и тревоги. Шторм продолжался, не только не утихая, но даже усиливаясь. По поверхности океана катились огромные волны, достигавшие порой двенадцати метров высоты, и, как гигантские тараны, били по айсбергу. Их громовые удары, оглушительный грохот и рев были ясно слышны даже в полынье под водой.

Ультразвуковые пушки работали на полную мощность, все глубже разрыхляя лед по линии соединения обеих частей айсберга.

Непрерывное звенящее гудение моторов не давало ни спать, ни думать.

Утром семнадцатого июля, на третий день после соединения айсбергов, шторм неожиданно затих, и установилась спокойная, безветреная погода при сильном морозе. На помощь шторма рассчитывать уже нельзя было. Ультразвуковые пушки успели разрыхлить на льдине узкую полосу сверху донизу лишь в девять метров глубиной на каждом конце полыньи.

Оставалось еще много десятков метров твердого, все более крепнущего льда.

Поднявшийся над айсбергом инфракрасный разведчик донес, что море, успокоившееся и затихшее, было до горизонта покрыто сплошным торосистым ледяным полем. Еще с утра капитан приказал прекратить работу ультразвуковых пушек, явно бесцельную в этих условиях и лишь напрасно истощавшую электроаккумуляторы.

На подводной лодке установилась тишина. С нею еще больше усилилось чувство беспокойства, наполнявшее теперь все помещения корабля.

Положение казалось безвыходном. Сколько продлится этот плен? Зима в Южном полушарии была лишь в самом начале — в этих широтах она должна была продлиться еще три-четыре месяца. Между тем через месяц и шесть дней «Пионер» должен был быть во Владивостоке… Задержка здесь на зимовку грозила неисчислимыми последствиями для страны и для самой подводной лодки.

Люди старались не обнаруживать беспокойства, которое начало охватывать их после того, как надежда на помощь шторма исчезла.

Художник Сидлер остановил Марата, встретив его в коридоре. Марат только что сменился на вахте в аккумуляторных отсеках и шел в столовую, чтобы позавтракать со своей сменой.

— Слушай, Марат, что же это теперь будет? — спросил Сидлер притворно равнодушным голосом, отводя глаза в сторону. — Как мы освободимся из этой тюрьмы?

Марат был голоден и мало расположен вести беседу на ходу в коридоре.

— А ты думаешь, что мы кончили свой рейс в этом полярном порту? — насмешливо спросил он, пытаясь пройти мимо Сидлера, чтобы скорей добраться до столовой, откуда доносился приглушенный шум голосов, стук тарелок, звон ножей и вилок.

Но Сидлер схватил Марата за пуговицу и крепко держал.

— Подожди, подожди минутку, Марат! Ты не шути. Говорят, что вода в этой полынье быстро замерзнет, и даже до дна. Хороший будет порт, нечего сказать!

— А кто ей позволит, воде-то, замерзнуть?

— Но ведь на воздухе ужасный мороз! Тридцать пять градусов! И кругом лед.

Марат с удовольствием помучил бы Сидлера еще немного своими шутками и двусмысленными вопросами, но аппетит разгорался и не допускал задерживаться почти у самого входа в столовую.

— Слушай, Сидлер! Скажи откровенно, ты с луны свалился, что ли? Разве ты не знаешь, что капитан оставил корпус подлодки в накаленном состоянии? Как ты думаешь, для чего это?

— Я понимаю, что это для подогрева воды в полынье, чтобы она не замерзла. Но ведь это же расточительство! Накал корпуса поглощает уйму электроэнергии. Надолго ли хватит в таких условиях нашего запаса?

— Да, — грустно подтвердил Марат. — Что верно, то верно. С самой Огненной Земли, уже дней десять как мы не опускали в глубины наши трос-батареи и не заряжали аккумуляторы. Я тебе даже скажу по секрету, — добавил Марат, понижая голос, — что в аккумуляторах осталось электроэнергии не больше чем на двое суток, если держать подлодку на парý.

Проходивший мимо Матвеев остановился и с интересом слушал этот разговор.

— Да, дорогой товарищ, — еще раз с грустью подтвердил Марат, — всего на двое суток!

Равнодушие мигом исчезло с лица Сидлера. Он растерянно посмотрел на Марата и воскликнул:

— Но ведь это же ужасно! А потом что? Вся полынья превратится в лед, и подлодка вмерзнет в него. Без электроэнергии мы окончательно погибнем!

— Совершенно верно, Сидлер! Без электроэнергии нам никак нельзя. Придется приняться за зарядку аккумуляторов. Как раз сейчас я получил приказание заняться этим. Вот только позавтракаю, если позволишь, посплю часа два и примусь за дело.

Сидлер смотрел на Марата и на посмеивающегося Матвеева недоумевающими глазами.

— Ты смеешься, Марат?

— Говорю совершенно серьезно.

— Но как же? Куда же ты опустишь трос-батареи?

— Не опущу, а подниму. Из каждой пары трос-батарей одна останется в теплой воде возле подлодки, а другую вытащим на лед. Пойми же, чудак: на воздухе тридцатипятиградусный мороз, а температура воды в полынье около трех градусов выше нуля. Где ты еще найдешь для наших термоэлементных трос-батарей такой замечательный температурный перепад почти в тридцать восемь градусов? Да мы здесь зарядим наши аккумуляторы скорее, чем даже в тропиках!

И, не дав опомниться остолбеневшему от удивления и радости Сидлеру, Марат бегом устремился в столовую.

— Фу, как будто гора с плеч! — проговорил, с трудом приходя в себя, Сидлер. — Ну, теперь, раз имеется электрическая энергия, наше положение совсем уж не такое безвыходное! Можно бороться!

— В том-то и задача, Сидлер, — задумчиво сказал Матвеев, — как вырваться отсюда. Ведь дни-то идут, а Владивосток еще далеко.

Во вторую смену в столовой завтракала бóльшая часть экипажа подводной лодки — человек семнадцать. Однако обычного оживления в столовой не чувствовалось. Ели рассеянно, говорили мало, пониженными голосами. Даже словоохотливый и горячий Марат, сидя, как всегда, за одним столиком со Скворешней и Павликом, молча и торопливо поглощал еду, не тревожимый на этот раз ни расспросами Павлика, ни добродушными насмешками Скворешни. Лишь к самому концу завтрака Скворешня напомнил ему о себе.

— Ось воно як, Марат, — прогудел он, тщательно вытирая салфеткой усы, — это тебе не плотина из водорослей. Поработал бы лучше мозгами над тем, как выбраться из этой лохани. Это, небось, потрудней и попрактичней.

— Выберемся, — пробормотал с полным ртом Марат, не поднимая глаз от тарелки. Он упрямо кивнул головой.

— Выберемся… — недовольно повторил Скворешня. — Сам знаю, что выберемся. А вот когда и как? Надеешься на чужие головы? На начальство? Эх, вы! Фантазеры!..

— А тебе, Андрей Васильевич, в пять минут вынь да положь? — ответил Марат. — Обдумать надо. Это тебе не скалы валить, — неожиданно рассмеялся он, — да еще при помощи Павлика! Ноги вроде электрических кранов, и знай себе — валяй!

— Ноги без головы тоже не работают, Марат Моисеевич, — не без самодовольства усмехнулся Скворешня. — А ты не увиливай. Выкладывай, что надумал. Коллективная помощь тоже не плохая штука. Если идея стоящая и особенно в такой момент…

— Ну, давай, — охотно согласился Марат: в сущности, ему самому уже хотелось поделиться с кем-нибудь своими идеями. — Давай, будешь соавтором! Что бы ты сказал, если бы я предложил взорвать ледяную стену, которая отделяет нас от чистого моря? А?

— Взорвать стену? — с удивлением повторил Скворешня. — Шестидесяти метров высоты и семидесяти шести метров толщины? Да на это всех наших запасов теренита нехватит!

Его могучий бас разносился по всей столовой, привлекая к их столику всеобщее внимание.

— Ну, кажется, Марат наконец вступил в дело, — с улыбкой сказал зоолог.

— Обстановка для него самая подходящая, — согласился старший лейтенант.

— А идея, право, недурна, — откликнулся с соседнего столика Горелов. — Что кажется трудным в обыкновенных условиях, то бывает выполнимым в необыкновенных. Разве не так?

— Так-то так, — сказал с сомнением старший лейтенант, — да ведь вот слышали, что прогремел Скворешня? Взрывчатых веществ нехватит на этакую массу старого, крепкого льда.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — донесся с другого конца столовой голос Марата. — Нехватит теренита — поможет нам Фёдор Михайлович!

— Я?! — недоуменно спросил Горелов среди шума удивленных восклицаний и развел руками. — Да чем же я смогу заменить теренит?

— Гремучий газ, Федор Михайлович! — воскликнул Марат. — Тот самый гремучий газ, который работает в ваших дюзах! Его-то, надеюсь, у вас хватит?

— Ах, ты, бисова козявка! — восторженно грохнул Скворешня. — Скажи на милость! Идея-то оказывается довольно практичной! А? Как вы думаете, товарищ старший лейтенант? Не доложить ли капитану?

В столовой воцарилось необыкновенное оживление. За всеми столиками сразу поднялись разговоры, все громко обсуждали предложение Марата, разгорались споры. Большинство яростно отстаивало это предложение, немногие скептики сомнительно покачивали головами, указывая, что придется взорвать около восьмидесяти тысяч кубометров льда. С карандашами в руках они уже успели подсчитать эту величину. Сторонники Марата, особенно Шелавин, напоминали, что уже давно на Великом Советском Северном пути, когда полярные суда оказывались зажатыми во льдах, широко и успешно применялся аммонал. Скептики возражали: одно, мол, дело расколоть даже десятиметровый лед, чтобы образовалось разводье, и другое дело — поднять на воздух десятки тысяч кубометров льда.

Старший лейтенант, прежде чем ответить Скворешне, задумчиво поиграл вилкой, отбивая на тарелке походную дробь барабана. Потом сказал:

— Доложить капитану можно, товарищ Скворешня, но выйдет ли вообще толк из предложения Марата — сомневаюсь.

Это было сказано с такой убежденностью, что все в столовой сразу замолчали. Марат побледнел, словно предчувствуя нечто сокрушительное для своей идеи.

— Почему же вы так думаете, товарищ старший лейтенант? — спросил он.

— Мне кажется, Марат, что вы не учли самого главного. Главное же заключается не в том, как и чем взорвать, а в том, как, чем и, самое важное, в какой срок можно убрать взорванный лед. Восемьдесят тысяч кубометров! На руках вы их вынесете, что ли? На носилках? Вообще говоря, можно; конечно, и руками перенести, но когда мы окончим эту работу? — И среди общего молчания тихо добавил: — Кончим, вероятно, тогда, когда уже будет совершенно безразлично — месяцем ли раньше, месяцем ли позже.

Марат сидел с опущенной головой; наконец, собрав остатки всей своей веры и мужества, он тихо сказал:

— Можно транспортеры поставить…

— А двигатели?

— Моторы от глиссера.

Старший лейтенант пожал плечами.

— Все это, к сожалению, общие фразы, Марат. Вы оперируете неопределенными величинами. Неизвестно ведь, какая будет производительность транспортера при малой, сравнительно, мощности этих моторов. Надо, конечно, вашу идею проверить до конца — с карандашом в руке. Хотя я и предвижу, что вывод получится отрицательный, все-таки зайдите ко мне сегодня, когда освободитесь, — вместе подсчитаем.

— Да-а-а, — грустно прогудел Скворешня среди общего молчания. — Торговали мы с тобой, Маратушка, — веселились; подсчитали — прослезились. Однако, — закончил он, поднимаясь из-за стола, — ты, хлопец, не горюй. Пускай свою машинку под черепом на десять десятых… Одно не выйдет, другое будет удачнее… Ось воно як, друже!

Расходились молча, перебрасываясь короткими малозначащими фразами. Потом весь день на корабле стояла тишина. Свободные от вахты сидели в каютах, погруженные в невеселые мысли; в красном уголке играли в шахматы, но зевки портили партии и настроение играющих. На вахте, возле заснувших машин и аппаратов, люди сидели или слонялись по отсеку без дела, снедаемые тоской и беспокойством; некоторые яростно чистили машины, смазывали их, регулировали.

Сравнительно хорошо чувствовала себя лишь группа электриков. Они деятельно хлопотали вокруг выпущенных из подводной лодки трос-батарей, вытаскивали их приемники на лед, укрепляли их там, следили за контрольно-измерительными приборами, подготовляли аккумуляторные батареи к приему электроэнергии.

Все завидовали электрикам, а некоторые из свободных от вахты всячески старались примазаться к их работе, оказывали им мелкие услуги, не брезгали никакими поручениями — лишь бы побыть в этой живой, деятельной атмосфере труда.

Позавидовать можно было также Горелову и его помощникам — Ромейко и Козыреву. Подвесив на корме корабля небольшую площадку, они очищали дюзы от нагара, от плотно слежавшегося слоя проникших в раструбы и камеры сжигания мельчайших, всегда плавающих в воде частиц ила. Не вполне закончив очистку дюз, Горелов послал Ромейко и Козырева в подводную лодку, в камеру газопроводов, для прочистки труб, по которым газы из баллонов направлялись в дюзы. Оставшись один, Горелов вытащил из мешка с инструментами электросверло и принялся что-то сверлить в камере сжигания большой центральной дюзы. Это была самая большая дюза: внешняя окружность ее раструба имела в диаметре полметра, а выходное отверстие из камеры сжигания в раструб — около пятнадцати сантиметров. Из-за огромной твердости металла дюзы работа протекала медленно и трудно, что, повидимому, очень раздражало Горелова. Впрочем, электросверла пускались им в ход лишь тогда, когда вблизи кормы никого из команды не было. Как только в подводном сумраке показывалась человеческая фигура в скафандре, Горелов быстро извлекал инструмент из дюзы, принимаясь за прежнюю работу по очистке, чтобы затем, оглянувшись, опять пустить сверло в ход. Наконец, оставшись, очевидно, доволен, Горелов спрятал электросверло в мешок, вынул оттуда что-то небольшое и тяжелое и сунул его в шаровую камеру сгорания сквозь узкий проход в нее из раструба. Повозившись немало рукой, погруженной до плеча в камеру, над гайками и болтами, облегченно вздохнул, снял подмостки с кормы, перекинул через плечо мешок с инструментами и вернулся в подводную лодку.

Как раз в это время, уже к концу дня, Марат вышел из каюты старшего лейтенанта, и всем стало известно, что, по точному подсчету, для осуществления его проекта потребовалось бы не меньше двух месяцев. Настроение во всех помещениях корабля еще больше упало. Капитан, почти не выходивший все эти дни из своей каюты, вызвал к себе комиссара Семина. Они долго о чем-то беседовали, и Семин вышел оттуда с решительным и озабоченным лицом. Через несколько минут у комиссара состоялось небольшое, короткое совещание с профоргом Ореховым и заведующим культработой, младшим акустиком Птицыным. Через час с участием этих же лиц состоялось расширенное совещание руководителей всех кружков, работающих при красном уголке. Еще через час в красном уголке появилось огромное многокрасочное объявление, изготовленное Сидлером и извещавшее, что «в связи с временной задержкой подлодки „Пионер“ в закрытом антарктическом порту „Айсберг“ намечается на ближайшие дни расширенная программа работы кружков и массовых культурных развлечений — вечеров, концертов и т. п.». Кроме того, объявляется широкий «конкурс идей» на тему: «Как сделать закрытый порт „Айсберг“ открытым хотя бы на десять минут?» Автор самого практичного и наиболее быстро осуществимого предложения будет премирован отличным хронометром с репетицией. Жюри конкурса намечено в составе старшего лейтенанта Богрова, главного электрика Корнеева и профессора океанографии Шелавина. Последний срок представления проектов — двадцатое июля сего года.

Вокруг живописной афиши быстро собралась кучка читающих. Раздавались веселые шутки, слышался громкий раскатистый смех.

— Марат! Марат! — закричал Козырев, помощник механика, увидев в открытую дверь Марата, который поднимался из люка машинного отделения. — Марат! Иди скорее сюда! Тебе тут премия назначена!

— Какая премия? — донесся из коридора недоумевающий голос Марата. — За что? Что ты там мелешь?

— Верно, верно, Марат! — подхватил со смехом Матвеев. — Настоящий хронометр с репетицией. Вот счастливчик!

— Что и говорить, везет человеку… — добавил еще кто-то.

— Вот, вот, смотри… Это прямо к тебе относится! — потащил Козырев Марата за руку сквозь расступающуюся толпу, под хохот и веселые выкрики.

Марат быстро прочел строки о конкурсе, неподвижно постоял с минуту перед афишей, потом молча, с иронической улыбкой обернулся к толпе смеявшихся товарищей.

— С вашего разрешения, дорогие товарищи, — сказал он, — я принимаю вызов.

Улыбка с лица Марата исчезла. Он продолжал, обращаясь ко всем и немного повысив голос:

— Я обязуюсь в двухдневный срок представить жюри конкурса новый, более практичный проект превращения южнополярного порта «Айсберг» в открытый порт…

— Ура, Марат! — закричал Козырев. — Качать его, ребята, за смелость!

— Брось, Козырев, — остановил его Матвеев. — Дай Марату кончить.

— Я принимаю на себя это обязательство, — продолжал Марат, — но при одном условии…

— Ага! Условие? — опять не удержался Козырев, — Дело становится интересным, особенно если это условие невыполнимо!

— Зачем невыполнимо? Условие совершенно выполнимое! Я требую, чтобы в порядке социалистического соревнования такое же обязательство принял на себя… сам Козырев!

— Правильно! Правильно! — послышалось со всех сторон.

— Ты-е ума сошел, Марат! — растерялся Козырев. — Где мне с тобой тягаться, жулик ты этакий!

— Не прибедняйся, пожалуйста, голубчик! Подумаешь, казанская сирота! Мог же ты предложить и изготовить приспособление для автоматической прочистки газовых труб? И премию за это получил не кто-нибудь другой, а именно ты! А сейчас в нашей комиссии разве не рассматриваются еще два твоих рационализаторских предложения? Что ты на это скажешь?

— Соглашайся скорей, чудак, — вмешался солидный Крутицкий. — Веселей будет шевелить мозгами-то вперегонки.

— Марат прав! — крикнул Птицын. Его длинное узкое лицо с острым носом покрылось внезапно вспыхнувшими пятнами. — Если Козырев отказывается, я принимаю вызов!

— А кто тебе мешает третьим присоединиться к нашему договору? — весело откликнулся Марат.

— Что же ты молчишь, Козырев? — нетерпеливо спросил кто-то.

Козырев стоял молча, опустив в нерешительности рыжую голову.

— Да что говорить-то? — промычал он. — Чистая провокация. Ну, не скрою, кое-что обдумывал про себя. Сам еще не знаю, хорошо ли получится… А тут вдруг — нате, выходи на сцену… Боязно… Неужели не понимаете, черти полосатые? — неожиданно огрызнулся он и столь же неожиданно махнул в воздухе рукой. — Ладно! Принимаю вызов! Держись теперь, Маратка! — погрозил он ему. — Это тебе будет не водорослевая плотина…

— Браво, Козырев! Не робей, Сережа! Не осрами рыжих! — послышались крики с разных сторон.

Марат протянул Козыреву свою маленькую сухощавую руку, которая сейчас же утонула в широкой горячей ладони «противника». Не выпуская руки Марата, Козырев повернулся в сторону Птицына:

— Я тоже ставлю условие! Вызываю со своей стороны эту птицу… Пускай не суется вперед папы в пекло… Цитирую Скворешню в точном переводе.

— …Итак, товарищи, в результате расчетов, которые я вам только что представил, можно, притти к следующим выводам: совместное действие ультразвуковой пушки с накаленным до двух тысяч градусов корпусом подлодки гарантирует нам образование в толще ледяной стены тоннеля диаметром не менее десяти с половиной метров. При этом роль ультразвуковой пушки заключается в том, что она разрыхляет лед и превращает его в аморфную массу, легко поддающуюся действию тепла. Накаленный же корпус подлодки, напирающий на эту массу своей носовой частью под давлением дюз, превращает ледяную кашицу в воду и прочищает себе таким образом путь дальше, образуя тоннель. Скорость этого продвижения подлодки в толще льда должна достигать не менее трех метров в час. В результате непрерывной работы дюз и пушки через двадцать пять, максимум тридцать часов после начала работы «Пионер» должен очутиться в свободной воде под ледяным полем, окружающим наш айсберг. Вот к чему сводится этот тщательно разработанный и теоретически проверенный план освобождения подлодки. Если у кого-нибудь из присутствующих имеются вопросы или возражения, прошу высказаться.

Капитан опустился в кресло. Лицо его выражало крайнюю усталость, но глаза, покрасневшие от бессонной ночи, были полны радостной уверенности.

Ни один человек из командного состава, созванного капитаном на совещание для обсуждения его проекта, не пошевельнулся, не произнес ни звука.

Длительное молчание воцарилось в каюте.

Наконец зоолог, сидевший в углу, словно очнувшись, вздохнул, оглядел всех й восторженно произнес:

— План гениальный! Гениальный, потому что он ясен и прост даже для меня — не специалиста!..

— Ничего лучшего придумать нельзя, — поддержал мнение зоолога главный акустик Чижов. Его круглое румяное лицо сияло; он то поднимал очки на лоб, то сбрасывал их на коротенький вздернутый нос. — Расчеты в отношении пушки сделаны совершенно правильно. Она вполне оправдает надежды Николая Борисовича. Что касается меня, то я целиком поддерживаю этот план.

— Да тут вообще обсуждать нечего! — воскликнул главный электрик Корнеев. — Совершенно прав профессор: план так прост и ясен, что я даже не считаю нужным разбирать и проверять его расчеты, касающиеся моей области. Это самая обычная работа тепловых механизмов и аппаратов подлодки. Надо было только догадаться применить их в этих неожиданных условиях…

— И для работы дюз тут нет ничего необычного, — вставил Горелов. — В сущности, мы совершенно упустили из виду, что для нашего «Пионера» лед — это та же вода. И если бы не желание ускорить его освобождение, мы могли бы, не в обиду будь сказано товарищу Чижову, обойтись даже без его ультразвуковой пушки. Дюз и накала корпуса вполне достаточно, чтобы прожечь ледяную стену, как масло горячей иглой. Да вот, как видите, к нашему прискорбию, никто из нас не догадался о такой простой вещи. И я могу только поздравить себя и всех нас, что мы работаем на такой подлодке, как это чудесное творение советской техники, и под начальством такого находчивого и изобретательного капитана, как наш Николай Борисович! План великолепный, и нужно лишь скорее, немедленно приняться за его осуществление, чтобы не терять драгоценного времени.

Капитан, до сих пор сидевший неподвижно, с полузакрытыми, по обыкновению, глазами, на мгновение приподнял веки и бросил на Горелова быстрый, короткий взгляд. Уже в следующее мгновение он с тем же спокойным, бесстрастным лицом слушал старшего лейтенанта Богрова.

— Николай Борисович! — говорил старший лейтенант. — Дело так ясно и мнение командного состава подлодки настолько уже определилось, что, я думаю, можно было бы действительно перейти к получению ваших конкретных распоряжений о начале и порядке работ по реализации плана.

Капитан, однако, еще раз обратился к совещанию:

— Я очень прошу, если у кого-либо есть малейшее сомнение или хотя бы простой вопрос, заявить об этом.

Среди воцарившегося молчания неожиданно в каюту донесся приглушенный хор густых и низких мужских голосов. Как будто издалека неудержимыми победоносными волнами вливались в каюту величественные звуки «Интернационала».

— Что это? — посмотрел на комиссара капитан.

— Репетиция к сегодняшнему вечеру, — последовал тихий ответ.

— А! — проговорил капитан улыбаясь. — Вероятно, придется вечер отложить.

— Я думаю, что концерт, который вы организуете вместо этого вечера, доставит команде неизмеримо больше радости, — сказал комиссар.

Капитан кивнул ему головой и обратился к совещанию:

— Товарищи, позвольте считать, что ваше мнение о плане положительное. Возражений как будто не было.

— Правильно! Правильно! План великолепный! Ничего возразить нельзя! — послышались голоса.

— Отлично! — сказал капитан. — Итак, предлагаю к исполнению следующее. Товарищу Семину немедленно собрать всю свободную от вахты часть команды. Я сделаю ей сообщение о принятом нами плане. Сейчас полдень. После обеда, в тринадцать часов, старшему лейтенанту Богрову перевести подлодку и все механизмы в походное боевое положение. В четырнадцать часов, по авральному сигналу, всей команде быть на своих местах. Корпус подлодки держать «на парý». В четырнадцать часов десять минут подлодка под моим командованием приступит к повороту на зюйд. В дальнейшем руководствоваться моими распоряжениями. Объявляю совещание закрытым.

^*_*^*

Полынья в айсберге оказалась очень узкой для семидесятиметрового «Пионера». Поворот подводной лодки носом на юг, к более узкой ледяной перемычке, начатый восемнадцатого июля точно в назначенное капитаном время, требовал большой осторожности и терпения.

Капитан стоял посредине центрального поста и, не сводя глаз с носовой и кормовой частей экрана, напряженно следил за медленными сложными движениями корабля. От усталости, такой естественной после непрерывной тридцатишестичасовой работы, на лице капитана не осталось и следа.

Вдохновенная работа над проектом, конец пассивного ожидания смыли все будто свежей водой.

— На одной сотой право на борт! На одной сотой задний ход! Стоп назад! Вперед на одной сотой! — следовали одна за другой тихие команды.

Пальцы лейтенанта Кравцова играли на клавишах, кнопках, рычажках и маховичках щита управления труднейшую симфонию разворота подводной лодки почти на месте.

— Стоп! Чорт возьми, — с веселой озабоченностью неожиданно промолвил капитан, — тут, пожалуй, не развернешься! А ведь мы в самой широкой части полыньи… Вот задача!

— Дюзы почти упираются в этот ледяной мысок, — сказал лейтенант, пользуясь передышкой и разминая свои почти сведенные от напряженной работы пальцы.

— Да, а на носу, почти у самой мембраны ультразвукового приемника, ледяной берег… Чорт его знает, что делать!

— Не послать ли Скворешню взорвать мысок?

— Возня с этими взрывами! Да еще так близко от подлодки. Уж лучше разрыхлить его ультразвуковой пушкой. Или — нет! Вот идея! Давайте устроим маленькую репетицию с накалом. А ну-ка, Юрий Павлович, поднять накал до тысячи градусов!

— Есть накал до тысячи градусов! Пятьсот… Шестьсот… — вслух отсчитывал лейтенант по пирометру поднимавшуюся температуру корпуса, — есть восемьсот градусов… девятьсот… есть тысяча!

— Так держать! Вперед на одной сотой! Право на борт на одной сотой! Так держать! Великолепно! Режет! Режет… Так держать… Так держать… Замечательно! Как масло ножом!

Лейтенант не в силах был удержаться, чтобы хотя краешком глаза не взглянуть на носовую полосу экрана. Он успел лишь увидеть полупрозрачные струи пара, стремительно вырывавшиеся кверху из-под носа корабля, и медленно уходившую налево темную массу, льда, нависавшую, как козырек. Раскаленный нос легко и уверенно выжигал в ледяном берегу полыньи широкий жолоб, прочищая себе путь направо. Еще минута — и подводная лодка очутилась в свободной воде, носом к югу.

— Стоп! Что скажете, Юрий Павлович, а? — весело спросил капитан. — Удачная репетиция?

— Замечательно, Николай Борисович! — воскликнул лейтенант. — Пройдем, как по маслу! Обязательно пройдем!

— Кажется, с сегодняшнего дня из нашего лексикона исчезло слово «лед» и заменилось «маслом», — улыбнулся капитан. — Когда мы окажемся по ту сторону айсберга, я внесу эту поправку во все свои словари. Ну-с, Юрий Павлович, к делу! Вперед на одной сотой!

Подводная лодка медленно скользила на глубине сорока метров, приближаясь к южной ледяной стене.

Через три минуты во всем корабле почувствовался легкий толчок, содрогание, мгновенная остановка.

Подавшись слегка вперед, в позе необычайного напряжения, капитан стоял посредине рубки, не спуская глаз с экрана и прислушиваясь к тому, что происходит впереди. Темная масса льда медленно, едва заметно продвигалась по передней части экрана мимо мембран ультразвуковых приемников, расположенных на носу корабля. Корпус его содрогался в мелкой, почти неощутимой дрожи под давлением работающих дюз.

— Поднять накал до двух тысяч градусов! — отдал команду капитан.

Уже на полутора тысячах градусов дрожь прекратилась. На двух тысячах градусов движение темной массы на экране ускорилось и достигло одного сантиметра в минуту. Сопротивление льда совершенно не ощущалось.

— Вперед на пяти сотых!

Подлодка заметно двинулась вперед. Снаружи в пост управления проникло низкое протяжное гудение.

— Что это? — быстро спросил лейтенант, оглянувшись на капитана, который продолжал неподвижно стоять посреди поста.

— Лед и вода превращаются в пар при соприкосновении с накаленным корпусом, а пар устремляется в узкую щель между корпусом и льдом… — последовал ответ и за ним новая команда: — Вперед на одной десятой хода!

Гудение за корпусом усилилось, сделалось выше и тоньше, как голодный волчий вой в зимнюю ночь.

Капитан внимательно следил за экраном.

Подводная лодка медленно, но упорно вгрызалась в лед. Корпус ее уже почти на пять метров проник в ледяную стену.

— Вперед на пятнадцати сотых! — вновь прозвучала команда.

Движение подлодки немного ускорилось, но волчий вой за обшивкой превратился в резкий, пронзительный свист. Опять почувствовалось содрогание корпуса. Лед не успевал таять. Часть давления дюз была лишней и расходовалась на сотрясение корабля. Надо было дать и этой части возможность работать полезно.

— Подготовить носовую пушку! — послышалась сквозь свист громкая команда капитана. — Звук! На полную мощность!

Гармоничное гудение гигантского оргáна наполнило корабль, борясь с пронзительным свистом за оболочкой судна. Ультразвуковая пушка вступила в работу, разрыхляя лед впереди и этим ускоряя его таяние. Ее лучи захватывали пространство большее, чем окружность подлодки в самом широком ее месте. Диаметр тоннеля увеличился, увеличилась щель между корпусом корабля и ледяными стенами тоннеля, пар получил свободный выход, и свист прекратился.

Пушка работала великолепно. Аморфная масса, в которую она превращала лед, таяла, мгновенно превращаясь в пар, не дожидаясь даже прикосновения раскаленного носа подводной лодки. Теперь уже пар, а не лед, становился препятствием для дальнейшего увеличения скорости корабля. С огромной силой пар сопротивлялся кораблю, словно подушка, сжатая доотказа. Он стремительно несся назад вокруг корпуса подводной лодки, обжигая своим дыханием ледяные своды тоннеля, расплавляя их и еще более увеличивая его размеры. Огненно-красный нос корабля висел в пространстве, наполненном упругим газом, лишенный уже опоры воды. Вокруг «Пионера» началась новая яростная схватка — между паром и водой. Выжимаемый упорным продвижением подводной лодки, пар с неистовым напряжением гнал воду из тоннеля, ища себе выхода наружу. Под огромным давлением наружных водяных масс в полынье, бешено клокоча, вздуваясь в пене и пузырях, вода в тоннеле яростно сопротивлялась напору горячего пара. Корпус подводной лодки между тем углубился в толщу льда почти на восемь метров.

— Вперед на двух десятых! — послышалась сквозь гудение пушки команда капитана.

Это была предельная мощность, которая должна была довести продвижение подводной лодки до расчетной скорости — трех метров в час. Дальнейшее усиление работы дюз было бы бесцельно. Упругость и сопротивление пара возросли бы настолько, что оказались бы непреодолимыми для подводной лодки.

Круглый раскаленный таран, повинуясь команде, с равнодушным упорством полез вперед. Вода должна была еще немного отступить под новым напором пара. Подводная лодка медленно продвигалась, все дальше и дальше проникая в ледяное тело айсберга.

По всем отсекам машинного отделения корабля прозвучал сигнал о прекращении аврала. Все шло нормально, у машин и аппаратов должна была оставаться лишь обычная вахта.

Из всех люков стали подниматься в верхний, жилой этаж усталые, но взбудораженные до крайности люди. Никто не мог сейчас думать о койке, об отдыхе, о сне.

В коридоре шум и громкие разговоры не допускались, и потому все спешили в красный уголок, перебрасываясь на ходу короткими восклицаниями, отрывистыми фразами.

Красный уголок сразу наполнился движением, шумом, голосами, звенящими под ровное гудение ультразвуковой пушки. Даже спокойный, всегда немного флегматичный Скворешня не мог устоять на месте. Его огромная фигура беспокойно мелькала то тут, то там, отдавливая ноги, попадающиеся на дороге. Но никто не обращал теперь на это внимания.

— Ой, будь ты неладен, медведь! Ну, что скажешь, Андрей Васильевич? А? Какова подлодка? — спросил, морщась от боли и пританцовывая на одной ноге, Крамер.

— Хо-хо-хо! Подлодка! Та яка ж вона, к бису, подлодка? Вона теперички не подлодка, а истинно сквозьледка! Чуешь?

В избытке восторга он тряс бедного Крамера, как медведь молодое, тонкое деревцо.

Хохот прокатился по красному уголку.

— Сквозьледка!

— Сквозьледка!

— Браво, Скворешня!

— Вот это сказано правильно!

— Подлодка — сквозьледка! — визжал, заливаясь звонким смехом, Павлик.

Марат отошел в угол и, усталый, взволнованный, опустился в кресло. К нему подошел Козырев.

— Ну что, Марат? Как поживает твой хронометр?

— Так же, как и твой… — махнул рукой Марат.

Козырев дружелюбно усмехнулся и присел на корточки возле его кресла.

— Теперь, я так полагаю, можно уже не секретничать, — сказал он. — Не скажешь ли, что ты хотел предложить? Очень меня это… того… интригует.

— Отчего же? Конечно, можно… Я хотел предложить резать лед тросами, раскаленными электрическим током, чтобы получались гигантские, во всю ширину ледяной стены, глыбы в виде скошенных, как клинья, фигур. Потом взрывами заставлять их скатываться, соскальзывать в воду. Дело пошло бы, кажется, быстро. А ты что придумал?

— А я… поверишь ли? — подвинулся поближе к Марату Козырев. — Поверишь ли, я задумал пробивать стену сосредоточенным звуком пушки… Вот как она это сейчас делает. Честное слово! А вот насчет накала, прямо говорю, не догадался… — Он принялся ерошить рыжую копну волос. — А может, и догадался бы, если бы дали время…

В дверях показался старший лейтенант Богров.

— Товарищи! — громко сказал он. — Капитан приказал разойтись по каютам! Отдыхать! Спать! Аврала нет, но авральные обстоятельства остаются. Отдыхать! Отдыхать! Живо, товарищи…

— А много ли уже прошла подлодка во льду, товарищ старший лейтенант? — весело и громко спросил Матвеев.

— Почти двадцать метров.

Едва лишь старший лейтенант успел произнести эти слова, как два почти одновременных громовых удара, сопровождаемых оглушительным грохотом, потрясли весь корабль от носа до кормы. Пол в отсеке резко наклонился, и в неожиданно наступившей тьме все, находившиеся в красном уголке, сброшенные с ног, покатились к передней переборке перепутанным клубком живых тел. Электричество погасло, гудение ультразвуковой пушки прекратилось. Но уже в следующий момент, сейчас же за ударами, подводная лодка сделала мощный рывок назад, что-то страшно заскрежетало по корпусу, затихло, и пол в отсеке сразу выровнялся. Живой клубок откатился от переборки, и в воцарившейся тишине слышались лишь приглушенные проклятия, пыхтение людей, стоны Павлика, придавленного массой навалившихся на него тел…

Первый, самый сильный удар застиг капитана в момент, когда он, сидя за столом в центральном посту, внимательно рассматривал карту рельефа той части Южного Ледовитого океана, в которой мог находиться сейчас айсберг с заключенной в нем подводной лодкой. Капитана бросило с такой силой о край стола, что наступившая мгновенно тьма показалась ему следствием невыносимой боли в груди. В то же время он услышал рядом шум от падения чего-то тяжелого, дребезжащий звон разбитого стекла и тихий человеческий стон. «Столкновение… Обвал…» пронеслось в голове. Вспыхнули красные лампочки на щите управления: «Авария! Авария!» Капитан вскочил на ноги, покачнулся на покатом полу и, задыхаясь от боли в груди, бросился в угол, громко отдавая команду:

— Задний ход! На десяти десятых!

Уже в углу, где стоял шкафчик с аккумуляторами автономной сети освещения, поворачивая головку включения, он услышал прерывистый и тихий, почти шопотом, ответ:

— Есть… задний… ход!..

Мощный толчок назад опять чуть не сбросил его с ног.

— Стоп, задний ход!

— Есть… — оборвался шопот ответа.

Одновременно с коротким наружным скрежетом вспыхнул в лампах свет, пропал туман в глазах, все прояснилось.

У щита управления, с залитым кровью лицом, на коленях стоял лейтенант Кравцов. Его руки, поднятые кверху, к кнопкам и клавишам, судорожно вцепились в бортик щита. Глаза были полузакрыты. Капитан бросился к нему, попытался поднять, но лейтенант не отрывал рук от бортика.

— Смену… — прошептал он, опуская лоб на стену под щитом.

Дверь с шумом раскрылась, вбежал старший лейтенант Богров.

— Весьма кстати, Александр Леонидович, — сказал капитан. — Смените лейтенанта на вахте, он ранен.

Вдвоем они подняли лейтенанта, усадили его в кресло. Затем, потирая незаметно грудь и морщась от боли, капитан подошел к столу и включил микрофон в общекорабельную радиосеть. Во все отсеки подводной лодки понеслись ясные, четкие слова команды.

^*_*^*

Кормовая часть подводной лодки в этот момент находилась еще в свободной воде полыньи, далеко от входа в тоннель. От ужасного удара, заставившего носовую часть упасть вниз, на дно тоннеля, корма стремительно подскочила кверху, намереваясь описать большую дугу. Однако на двадцатом метре от носа корпус «Пионера» встретил ледяной свод у выхода из тоннеля и с невероятной силой столкнулся с ним. Сотрясение, вызванное этим ударом в последних, кормовых отсеках корабля, в камере баллонов сопровождалось оглушительным звоном и грохотом приборов, инструментов, запасных частей, висевших на переборках и сорвавшихся со своих мест.

До Горелова и Ромейко, находившихся в этот момент в камере баллонов, первый удар дошел несколько ослабленный расстоянием, но все же круто покосившийся пол сбил их с ног на ряды стоявших вокруг, крепко привинченных к своим фундаментам баллонов. Следующий удар подбросил их кверху и в сторону, на свободную от баллонов площадку, и они в темноте покатились вдоль переборки под стальным дождем падающих инструментов и запасных частей. Ромейко вскрикнул от боли — что-то попало в него. Горелова ударило сразу в грудь и в голову, захватило дыхание, перед глазами в тумане завертелись, как карусели, вспыхнувшие на щите красные лампочки. «Авария… дюзы…» пронеслось у него в мозгу. В следующий момент, вскочив на ноги, он хотя и ударился плечом и головой о переборку, но смутная радостная мысль заглушила боль: «Задний ход… Центральный пост работает… Управление действует…» Отчаянным усилием воли он выпрямился на выровнявшемся полу. «Свет!.. Свет!..» Где-то здесь поблизости находился шкафчик с автономными аккумуляторами. В тусклом красноватом сумраке Горелов сделал два шага, протянул руки и сразу нащупал шкафчик. Лампы вспыхнули. С пола поднимался Ромейко — маленький, бледный, с бессильно повисшей левой рукой. При взгляде на растерянное лицо Ромейко Горелов вдруг почувствовал прилив неожиданной энергии и отваги.

— Маску и перчатки! — громко крикнул он.

От резкой команды Горелова Ромейко вздрогнул, выпрямился и молча оглянулся. Сорвав правой рукой с переборки около себя газовую маску с привязанными к ней на длинных шнурах жаронепроницаемыми перчатками, он протянул их Горелову. Горелов схватил маску, поднес к лицу, намереваясь натянуть на себя, как вдруг камеру наполнил знакомый властный голос:

— Слушать команду! Все по местам! Включить ток автономной сети! Электрикам — дать ток носовой пушке! Механикам — исправить ходовые дюзы номера двенадцать и семнадцать! Спокойствие! Подлодка не пострадала! Сигнальная сеть и сеть управления в исправности!

Застыв на месте, Горелов и Ромейко жадно вслушивались в этот голос, в эти слова, возвращавшие встревоженным сердцам людей спокойную уверенность.

— Живем, Ромейко! — весело крикнул Горелов, вытирая рукавом кровь с лица. — Оправитесь — идите за мной! Будете плохо себя чувствовать — сейчас явится Козырев, сменит вас. Скажите ему, чтобы подал мне трубы номер двенадцать и семнадцать. Все в порядке! — со смехом закончил он.

Он натянул маску, захватил отложенные инструменты и материалы и нажал кнопку в задней переборке. Дверь отодвинулась в сторону. Горелов нагнулся и шагнул в открывшееся черное отверстие. Дверь за ним сейчас же задвинулась. В непроницаемой тьме Горелов нащупал около двери шкафчик автономного освещения и включил свет. Длинная, сводчатая, суживающаяся по направлению к корме камера была наполнена густой чащей тонких горячих труб, по которым газы из баллонов направлялись к дюзам. Извиваясь, как уж, в невыносимой жаре, Горелов пробирался к трубе номер двенадцать. Он быстро натянул перчатки на руки, нашел трубу, отыскал на ней трещину, образовавшуюся от сотрясения подлодки, и с веселой яростью принялся за работу… Проскользнул обратно, вставил в шкафчик с аккумуляторами вилки от электроинструментов. С их помощью отвинтил один конец трубы, потом другой и, подхватив отпавшую трубу, толкнул ее по полу к входной двери. Как раз в этот момент дверь раскрылась, показалась коренастая фигура Козырева в маске. Козырев молча подал Горелову новую трубу, которую тот начал сейчас же устанавливать вместо поврежденной.

Через десять минут из камеры баллонов, стоя перед микрофоном, прикрепленным к переборке, и стирая с лица пот, копоть и кровь, Горелов докладывал:

— Товарищ командир! Дюзы номер двенадцать и семнадцать исправлены и готовы к работе!

— Что? Уже?! — послышался удивленный голос капитана. — Какие исправления пришлось произвести?

— Заменены две пары поврежденных труб новыми, исправлены клапаны автоматического распределителя.

— Великолепно, товарищ военинженер! Выражаю вам благодарность за быструю и четкую работу в аварийной обстановке…

^*_*^*

Марат летел по коридору, в каждом отсеке притрагиваясь на бегу к аккумуляторным шкафчикам автономной сети и оставляя за собой яркий след вспыхивавших ламп. За Маратом неслись из красного уголка люди с бледными, встревоженными лицами.

Раскрытые зевы люков быстро проглотили людей, и в коридоре остались лишь торопливо направлявшиеся в госпитальный отсек зоолог и Цой в белых халатах.

Из репродуктора раздался голос старшего лейтенанта Богрова:

— Товарищей Лордкипанидзе и Шелавина — к капитану, в центральный пост!

В центральном посту, освещенном немного более тускло, чем всегда, зоолог и Шелавин увидели капитана, старшего лейтенанта Богрова и лейтенанта Кравцова. У щита управления сидел старший лейтенант. Лейтенант полулежал в углу, в кресле; он был бледен, лоб его был перевязан носовым платком с кровавым пятном у правого виска, по щеке под бачками ползла струйка крови.

— Лорд! — быстро обратился капитан к зоологу. — Окажите помощь лейтенанту. При толчке он слетел со стула и головой ударился обо что-то… Иван Степанович! Во внутренней структуре айсберга произошли какие-то изменения. Из его середины, со свода тоннеля, сорвалась какая-то глыба и упала на переднюю часть подлодки. Дав задний ход, нам удалось вырвать подлодку из-под нее. Эта глыба, несомненно, более плотная, чем лед. Посмотрите на экран. Видите?.. На сероватом фоне более прозрачного льда, отраженного почти на всем экране, впереди лежит темная тень. Я думаю, что это скала, унесенная ледником с материка в море. Как ваше мнение?

Океанограф поправил очки, подумал, перебирая худыми длинными пальцами редкие волоски своей взлохмаченной бородки, и, в то время как зоолог уводил лейтенанта к себе, в госпитальный отсек, спросил:

— Глубоко ли, Николай Борисович, проникают в толщу льда лучи ультразвуковой пушки, позвольте вас спросить?

— Заметное влияние на структуру льда лучи оказывают на расстоянии до шести метров, но проникают они, хотя и с ослабленной силой, конечно, еще глубже.

— Ага!.. Я уверен, Николай Борисович, что вы правы. Это, несомненно, скала…

Океанограф еще раз поправил очки, откашлялся и с видом профессора, собирающегося читать студентам лекцию, продолжал:

— Сползая между горными цепями к морю, Ледники часто несут на себе обломки скал, которые или сами падают на них, подточенные атмосферными влияниями — колебания температуры, ветер, дождь, солнце, — или отрываются самим ледником в скалистых ущельях и долинах, по которым пролегает его путь. Эти обломки скал за время длительного прохождения ледника к морскому берегу покрываются каждый год новыми и новыми снеговыми отложениями, уплотняющимися и превращающимися наконец в лед. В результате обломки оказываются уже в середине, в самой толще движущегося льда. Когда от спускающегося в море ледника откалываются и всплывают на воде ледяные горы, внутри их нередко оказываются такие, с позволения сказать, изюминки и часто огромного размера. Очевидно, и наш айсберг несет в себе подобного происхождения скалу. Ультразвуковые лучи и теплота накаленного корпуса подлодки, глубоко проникнув в лед, разрушили его вокруг скалы, и последняя, ничем не сдерживаемая, обрушилась на подлодку. Таким образом…

— Понимаю… — прервал эту затянувшуюся лекцию капитан, со стоическим терпением выслушивавший ее до сих пор. — Судя по силе удара, скала должна быть немалых размеров и немалого веса. Самое важное, однако, заключается в том, что она преградила нам путь…

Капитан задумался и медленно опустился на стул. Шелавин снял очки, вынул платок и принялся усердно вытирать им стекла, мигая и прищуривая близорукие глаза. Все молчали.

Наконец старший лейтенант тихо произнес:

— Не дать ли задний ход, вернуться в полынью и пробиваться в другом месте?

Капитан отрицательно покачал головой.

— Надо сначала испробовать здесь все возможности. Я не хочу потерять зря двенадцать часов, которые мы уже истратили на этот тоннель.

— Расплавляйте скалу, Николай Борисович, — сказал Шелавин. — Самые твердые горные породы имеют точку плавления при температуре не выше тысячи трехсот — тысячи пятисот градусов. Диабаз, например, расплавляется в электрической мартеновской печи при температуре в тысячу пятьсот градусов. В нашем же распоряжении две тысячи, а с резервами даже две тысячи двести градусов…

— Но ведь это в печи… А здесь скалу придется разогревать лишь с одной стороны, имея кругом охлаждающий лед. Потребуется еще больше времени, чем на проект товарища Богрова…

Из репродуктора прозвучал голос:

— Товарищ командир! Говорит главный электрик Корнеев. Разрешите доложить: сеть освещения восстановлена. Носовой пушке дан ток.

— Отлично, — ответил капитан. — Дайте ток в осветительную сеть. — И, повернувшись к старшему лейтенанту, сказал: — Распорядитесь, Александр Леонидович, о выключении всюду автономных аккумуляторов. У носовой пушки пусть ждут моих распоряжений. Я намерен, — продолжал он, вставая со стула, — пробивать скалу ультразвуковой пушкой и потом таранить ее. Если сосредоточенные ультразвуковые лучи способны за час разрыхлить лед на десять метров в глубину, а минерал — вдвое, втрое медленнее, то за два-три часа они справятся и с этой скалой. Не думаю, что ее толщина превышает пять метров.

Шелавин одобрительно кивнул головой.

— Александр Леонидович, — обратился капитан к старшему лейтенанту, уже успевшему выполнить поручение и вернуться на свое место у щита управления, — задний ход! На одной десятой! Вывести подлодку из тоннеля! — Затем, переключив микрофон на общекорабельную радиосеть, произнес: — Старшине водолазов — в центральный пост!

Подводная лодка тронулась с места, когда Скворешня быстро вошел в рубку, подошел к капитану и вытянулся во весь свой рост.

— Товарищ Скворешня, мы выводим подлодку из тоннеля, так как упавшая сверху скала преградила ей путь. Необходимо осмотреть скалу и принести образец ее. Подготовьтесь к выходу. Как только подлодка окажется в полынье, я вам дам знать в выходную камеру. Возьмите кого-нибудь с собой.

— Есть обследовать скалу и принести образцы, товарищ командир!

Через несколько минут с выходной площадки снялись три фигуры в скафандрах — большая, средняя и маленькая — и на малых оборотах винта поплыли к огромному, геометрически круглому отверстию, зиявшему в зеленоватой, искрящейся под лучами фонарей ледяной стене. Скворешня, Матвеев и Павлик с ломами и молотками у поясов медленно плыли под сводами гигантской трубы с гладкими, точно отполированными стенками. Вскоре перед ними в свете фонарей возникла из мрака черная масса скалы. Три водолаза опустились перед ней на дно, но удержаться на покатой внутренней поверхности тоннеля было невозможно. Пришлось стать гуськом на нижнем закруглении трубы.

— Ну, хлопцы, — сказал Скворешня, — пока я буду отбивать образцы, осмотрите скалу кругом — с боков и сверху. Постарайтесь также добыть образцы — может быть, она неоднородна везде по составу.

Последовал гулкий удар его геологического молотка по выступу скалы.

Матвеев и Павлик, опять запустив винты, начали медленно плыть вдоль краев скалы, время от времени постукивая по ней молотками и поднимаясь все выше, к своду тоннеля. У самой скалы зияли огромные выбоины: круглые стены тоннеля были изломаны и исковерканы.

Неожиданно уронив молоток, Павлик быстро отцепил от пояса лом, размахнулся и изо всей силы ударил им по скале, в выбоине под сводом. И в то же мгновение раздался крик, полный недоумения и растерянности:

— Ах!..

Лом исчез! Едва коснувшись скалы, он скользнул по ней чуть вверх и вырвался из рук Павлика. Вильнув свободным концом, он скрылся под ледяным сводом, засыпав своего озадаченного владельца густой тучей алмазных кристалликов.

— Чего ты там ахаешь? — послышался голос Скворешни, прекратившего долбить скалу.

— Лом провалился! Идите сюда! Скорее! — кричал Павлик.

Быстро поднявшись к Павлику, Скворешня первым делом просунул руку в пробитое отверстие и с помощью своего лома попробовал определить толщину скалы. Она оказалась, по его расчетам, не толще двух-трех метров.

Через полчаса эти расчеты и многочисленные образцы породы были доложены и представлены капитану в присутствии старшего лейтенанта, океанографа и зоолога.

По образцам горной породы было установлено, что незначительной толщины скала состоит из кристаллических сланцев, легко поддающихся действию ультразвуковых лучей.

Еще через полчаса подводная лодка на самом малом ходе подплыла опять вплотную к скале и нажала на нее носом.

Капитан отдал команду носовой пушке:

— По кристаллическим сланцам! Двести двадцать тысяч килоциклов! Звук! На полную мощность!

Скала чуть смялась, как тугая, густая глина. Дюзы взрывались все чаще и сильней, напор подводной лодки увеличивался. Когда дюзы развили давление, соответствующее движению в свободной воде на четырех десятых хода, микрометрический спидометр отметил продвижение корабля на несколько сантиметров вперед, в толщу скалы. Ее густая, вязкая масса, выдавливаемая кораблем, расползалась вокруг его закругленного носа.

Тогда к ультразвуковой пушке присоединились высокая температура и усиленное давление. Накал корпуса подводной лодки был поднят до двух тысяч ста градусов. В этом вулканическом жаре вязкая масса скалы начала все быстрей и быстрей разжижаться и, как текучая лава, заструилась по обшивке корабля. Давление дюз возрастало, и когда оно достигло семи десятых хода, раскаленный корабль, в огненных струях, в фейерверке горящих искр и брызг, сделав внезапный скачок, прорвал скалистую стену и ринулся в пустоту за ней. Еще миг — и подводная лодка с огромной скоростью налетела бы на ледяную стену в глухом конце тоннеля, но во-время данный на десяти десятых задний ход остановил ее у самой стены.

Все на корабле облегченно вздохнули.

Ультразвуковая пушка продолжала работать на полную мощность без перерыва, накал продолжал держаться на температуре в две тысячи градусов. Под прежним давлением дюз, в кипящей воде, в струях и облаках пара, со скоростью трех с лишним метров в час подводная лодка прожигала себе путь сквозь ледяную стену к свободной воде. Часы уходили за часами, вахты регулярно сменялись у машин и аппаратов, монотонное мощное гудение пушки, словно вата, залегло в ушах людей. Уже пройдена половина ледяной толщи, уже лишь тридцать, вот уже двадцать метров оставалось впереди. Напряжение на корабле возрастало. Скоро ли? Все ли будет и дальше так благополучно? Не обрушится ли какое-нибудь новое несчастье у самого конца?

Когда корпус корабля втянулся в тоннель на шестьдесят пять метров и, по расчетам, еще только одиннадцать метров отделяли его от свободы, глухой гул потряс весь огромный айсберг от основания до верхнего плато. Грохот чудовищного взрыва прокатился по тоннелю, и в то же мгновение, словно подхваченная ураганом, подводная лодка сделала гигантский скачок и ринулась вперед…

Едва устояв на ногах от неожиданного толчка, капитан скользнул взглядом по экрану и — вскрикнул.

Темная пелена, застилавшая экран во все время прохождения подводной лодки в толще льда, исчезла, привычный светлый простор раскрывался на куполе и нижних полосах экрана, на нем быстро проносились извивающиеся тени рыб, колыхались медузы со свисающими прядями щупальцев.

Окаменев на миг от изумления, капитан вдруг громко, необычно звонким голосом закричал:

— Мы в свободной воде! Нас выбросило из айсберга!

Подводная часть ледяной горы была размыта нижними, сравнительно теплыми слоями воды и представляла собой ряд глубоких выемок и пещер. К одной из этих пещер приближалась подводная лодка, пробиваясь в толще льда. Когда ее отделяло от глухого конца пещеры всего лишь три метра, огромное давление пара перед носом корабля взорвало тонкую, разрыхленную, к тому же, ультразвуковой пушкой преграду, и, словно артиллерийский снаряд, лодку выбросило из пушечного жерла тоннеля.

Шелавин лично убедился, что именно так обстояло дело, когда, по его настоятельной просьбе, «Пионер» вернулся к ледяной горе и ученый смог осмотреть интересовавший его участок подводного основания айсберга. Впрочем, океанографу не удалось произвести осмотр с такой тщательностью, с какой ему хотелось бы. Из подводной лодки его непрерывно вызывали, предлагая скорее вернуться, и не дали закончить обследование по расширенной программе, которую составил себе ученый.

Всем не терпелось, всем хотелось возможно быстрее покинуть это злосчастное место, уйти подальше от этой мрачной ледяной тюрьмы, в которой им угрожала позорная участь жалких пленников на долгие мучительные месяцы.

Как только за Шелавиным поднялась выходная площадка и плотно сдвинулись наружные двери выходной камеры, двадцать первого июля, в два часа, подводная лодка взяла курс на север и, словно вырвавшаяся на свободу птица, стремительно понеслась к необъятным просторам Тихого океана.

В каком-то необычно мрачном настроении зоолог только что вышел от капитана, с которым имел длительную беседу о предстоящей остановке подводной лодки для глубоководной станции. Остановка предполагалась в тех областях океана, где, под сороковым градусом южной широты, холодное Гумбольдтово течение, омывающее западные берега Южной Америки, соприкасается с теплыми струями — отпрысками Южного экваториального течения.

Встретив почти у самых дверей капитанской каюты Горелова, зоолог спросил:

— Как бы вы отнеслись, Федор Михайлович, к небольшой, часов на шесть-семь, экскурсии по дну океана? Вы уже давно, если можно так выразиться, не проветривались… А? Что вы скажете?

Горелов был, очевидно, застигнут врасплох неожиданным предложением зоолога. На трех предыдущих станциях, которые были сделаны в Тихом океане на пути от Антарктики, работали только зоолог, Шелавин и их обычные спутники — Цой, Павлик, Скворешня и Матвеев. Горелов попробовал было однажды предложить и свои услуги, но встретил вежливый отказ со ссылкой на капитана. Капитан, по словам зоолога, не соглашался отпускать в его распоряжение для участия в научных работах вне подводной лодки больше двух человек из команды, и притом именно лишь Скворешню и Матвеева, как специалистов-водолазов. После этой неудачной попытки Горелов больше не возбуждал вопроса о своем участии в подводных экскурсиях. Неудивительно, что, получив теперь это приглашение, Горелов в первое мгновение несколько смутился, потом откровенно обрадовался.

— Очень вам благодарен, Арсен Давидович, — отвечал он улыбаясь. — С большим удовольствием выйду с вами… Я уже положительно заплесневел здесь, в этих круглых стенах.

— Ну, и прекрасно! — сказал зоолог. — Через два часа подлодка остановится, будьте готовы к этому времени. Встретимся в выходной камере ровно в шестнадцать часов.

И, повернувшись, зоолог торопливо направился по коридору к своей лаборатории.

Горелов, не трогаясь с места, проводил зоолога взглядом чуть прищуренных глаз и направился к своей каюте.

В шестнадцать часов подводная лодка неподвижно повисла на глубине трех тысяч метров, почти у самого дна океана. В выходной камере собрались участники экскурсии. Перед тем как начать одеваться, зоолог попросил свою группу — Горелова, Цоя и Павлика — держаться около него, не отплывать далеко, так как работа будет коллективная.

Через несколько минут семь человек в скафандрах готовы были к выходу. Лишь на Горелове и зоологе не было еще шлемов. Как раз в тот момент, когда Крутицкий, дежурный водолаз, помогавший экскурсантам одеваться, готов был надеть на голову зоолога шлем, в камеру быстро вошли Семин и Орехов.

— Ну, как? Кончаете? — обратился комиссар к Крутицкому. — Вы нам нужны. Капитан приказал проверить склад водолазного имущества.

— Сейчас освобожусь, товарищ комиссар, — ответил Крутицкий, — только два шлема надену.

— Ну, ну, кончайте спокойно, не торопитесь.

Орехов подошел к Горелову, с любопытством рассматривая его высокую, закованную в металл фигуру.

— Какая масса вещей у вас у пояса, — проговорил он, внимательно перебирая топорик, кортик, запасной ручной фонарь; он потрогал сетку пружинного сачка, открыл патронташ со щитком управления, заглянул во все его щели, под крышку, потом отстегнул электрические перчатки, растянул их и тоже посмотрел внутрь. — Можете себе представить, я ни разу не выходил из подлодки! Все некогда. Хозяйство, мелочи, выдачи, ордера, расписки… Эх, жаль! Кончится поход, а я так и не пополощусь в океанской водичке.

Разговаривая, он ходил вокруг Горелова, пристально осматривая со всех сторон его скафандр.

Чуть прищурив глаза, Горелов следил за ним, за его руками, за простодушным лицом, потом сказал:

— Очень захотелось бы, нашли бы и время. Много любопытного увидели бы.

Крутицкий кончил обряжать зоолога и поднял шлем над Гореловым.

— Разрешите, товарищ интендант.

— Пожалуйста, пожалуйста… — заторопился Орехов и улыбнулся. — А где экскурсионный мешок товарища военинженера? Ага, вот этот! Интересно.

Он открыл экскурсионный мешок, с веселым любопытством пошарил в нем рукой, вынул из его карманов разные мелкие экскурсионные инструменты, перебрал их и положил на место.

— Ну, тут я ничего не понимаю… Это уже по научному ведомству… Кончили, Крутицкий? Приходите скорее. Мы будем ждать вас в складе.

Помахав приветственно руками, комиссар и Орехов вышли из камеры. Крутицкий в последний раз тщательно осмотрел одетые в металл фигуры, удовлетворенно кивнул головой и тоже вышел. Через минуту послышалось глухое журчание: вода начала заливать камеру.

Не успели экскурсанты отплыть и нескольких километров от подводной лодки, как Горелов с досадой сообщил зоологу, что фонарь у него на шлеме потух.

— Разрешите, Арсен Давидович, вернуться на подлодку и исправить фонарь. Без него не рискую отправляться с вами. Я вас очень прошу, Арсен Давидович: займитесь пока работами здесь, недалеко от подлодки. Я мигом слетаю туда, исправлю фонарь и вернусь к вам. Можно?

После минутного колебания зоолог согласился, вызвал центральный пост и сообщил о происшествии. Крутицкий получил из центрального поста распоряжение подготовить выходную камеру к приему Горелова.

Через пятнадцать минут Горелов уже опять выходил в океан. Повреждение фонаря было пустяковое: стерженек кнопки на щитке управления был погнут, вероятно, неосторожным движением самого Горелова, и произошло разъединение. Фонарь вновь ярко горел в то время, когда Горелов выходил из камеры на откидную площадку. Но едва он ступил с нее в черноту глубин, как свет опять погас. Однако на этот раз Горелов никому об этом не сообщил. В непроницаемой тьме он тихо оплыл вокруг подводной лодки, чуть касаясь рукой ее обшивки, подплыл к корме и нащупал отверстие центральной ходовой дюзы. Осторожно, стараясь не задевать металлом своего рукава металл дюзы, Горелов просунул руку в ее выходное отверстие. Рука до плеча погрузилась в еще горячую камеру сжигания и долго производила там какую-то утомительную работу. Наконец, так же осторожно, как и прежде, Горелов вытащил из камеры руку. В ней находился небольшой кубический ящичек.

Повозившись немного, Горелов снял с него нечто вроде плотного металлического футляра и отбросил его в сторону. Теперь в руках Горелова остался знакомый ящичек с бугорками, кнопками, шишечками, с прикрепленными к нему в согнутом виде длинными стерженьками и мотком тонкой проволоки. Горелов положил ящичек в карман экскурсионного мешка, запер мешок, забросил его за спину и поплыл обратно, к месту, где недавно висела откидная площадка у выходной камеры. Здесь на его шлеме ярко вспыхнул фонарь, после чего, непрерывно вызывая зоолога, Горелов понесся в темноте глубин, среди загорающихся то тут, то там разноцветных огоньков подводных обитателей…

^*_*^*

Группа из четырех человек неслась на восток. Экскурсия протекала без того оживления, веселого азарта, смеха и шуток, которыми всегда сопровождались раньше такого рода научные вылазки из подводной лодки. Даже жизнерадостный Павлик молчаливо работал у дна, ограничиваясь короткими репликами и деловыми вопросами. Горелов почувствовал какую-то особую атмосферу сдержанности, даже некоторой холодности, окружающей его на этот раз. Он тревожно насторожился, не переставая, однако, внешне проявлять свое удовольствие от прогулки и радость при удачных находках. По мере того как шло время, он все больше увлекался охотой, главным образом за рыбами, неутомимо гоняясь за ними и удаляясь нередко то вперед, то назад, то вверх на такое расстояние, что спутники теряли его из виду и зоологу приходилось напоминать ему о необходимости соблюдать строй.

— Да вы бы посмотрели, Арсен Давидович, какой чудесный экземпляр Стомиаса попался мне! Без длинного придатка под нижней челюстью!

— Вот как! Интересно, конечно, — сдержанно отвечал зоолог. — Все же прошу вас не уплывать далеко. Будьте хладнокровны.

Но Горелов так отдавался преследованию рыб, что то и дело пропадал в подводной тьме, иногда на длительное время. Это, видимо, настолько беспокоило зоолога, что он наконец подплыл к Цою и, не включая телефона, а прижавшись своим шлемом к его шлему, сказал:

— Если увидишь, Цой, что он далеко заплывает, плыви за ним…

Голос зоолога глухо звучал под шлемом Цоя. Цой коротко ответил:

— Хорошо, Арсен Давидович.

По мере приближения к подводному хребту все чаще стали попадаться холмы, увалы, пологие возвышенности, иногда круто обрывающиеся с той или другой стороны.

Вскоре один из холмов оказался между Цоем и Гореловым.

— Ах, чорт возьми! — вскричал вдруг Горелов. — Что за красота! Ну и рыба! Прямо как будто для праздника иллюминована!

Никакой рыбы перед Гореловым не было, но, скрывшись за холмом, он погасил фонарь, остановил винт и опустился на склон, продолжая разговаривать:

— Промах!.. Ну нет, красавец, не уйдешь… Пропал!.. Потушил огни, негодяй! Экая жалость! Теперь не найдешь, конечно… Можете и вы пожалеть, Арсен Давидович! Совершенно неизвестная рыба. Абсолютно круглая, с четырьмя рядами голубых и красных огоньков.

— Ну, ничего не поделаешь, Федор Михайлович, — ответил было зоолог. — Возвращайтесь…

— Ах, опять появилась! — радостно перебил его Горелов, не трогаясь с места. — Теперь не упущу! Я к этому ловкачу с потушенным фонарем подплыву. Посмотрим…

Он увидел быстро несущийся к холму голубой огонек, все более разгорающийся. Вскоре внизу, под собой, он различил фигуру человека, зигзагами, на десяти десятых хода, оплывающую пространство около холма.

Горелов наполнил свой воздушный мешок и сразу взвился на двести метров над вершиной холма. Включив фонарь и запустив винт, он устремился на восток, время от времени произнося задыхающимся голосом:

— Посмотрим… не уйдешь… Увиливаешь, чорт?.. Не поможет, не поможет… Ага! Вот дьявол разноцветный! Увернулся!..

— Да бросьте, Федор Михайлович… Будьте же хладнокровны! — взывал зоолог с беспокойством в голосе.

Но Горелов перебил его:

— Сию минуту, Арсен Давидович… Сию минуту… Прямо у рук вертится…

Показалась высокая отвесная стена. Горелов всплывал рядом с ней, поднимаясь все выше и выше над уровнем дна. На высоте около двух тысяч метров открылось ущелье с покатыми боками, усеянными скалами и обломками, давно потерявшими под толстым слоем ила свои острые углы и грани. Горелов приблизился к одной из этих скал, самой мощной, и скрылся за ней.

— Где же вы, Федор Михайлович? — донесся в этот момент до Горелова тревожный голос зоолога. — Мы ждем у холма, который разъединил вас с Цоем.

— Плыву обратно, Арсен Давидович, — ответил Горелов.

Он быстро вынул из экскурсионного мешка четырехугольный ящичек, установил его на одном из плоских обломков, вооружил изогнутыми спицами, натянул между ними тонкую проволочку и соединил ее с кнопкой для электрической перчатки. В течение всех этих манипуляций Горелов продолжал с перерывами говорить:

— Плыву прямо на норд… Я, кажется, уплыл от холма на зюйд… Сейчас присоединюсь к вам, Арсен Давидович. Тысячу раз извиняюсь за задержку. Охотничья жилка разгорелась. Холма что-то не видно… А должен был бы уже появиться… Что за оказия! Придется вам пеленговать мне, Арсен Давидович…

— Говорил же я вам, Федор Михайлович, будьте хладнокровны! — с досадой ответил зоолог. — Ваша глубина?

— Три тысячи двести десять метров от поверхности моря… — виновато ответил Горелов и выключил все телефоны.

После этого он нажал кнопку на боковой стенке ящичка. Часть передней стенки откинулась, на ней открылись ряды кнопок, загорелось узкое окошечко наверху ящичка, за окошечком медленно поползла бумажная лента. Из-под металлических пальцев Горелова в пространство понеслись сигналы:

«ЭЦИТ… ЭЦИТ… Говорит ИНА2… Отвечай, ЭЦИТ… ЭЦИТ… ЭЦИТ… Говорит ИНА2…»

Донесение длилось минут десять. Горелов перестал работать пальцами и начал пристально следить за бумажной лентой, разворачивающейся за окошечком аппарата. По ленте потянулась ниточка точек и тире. Лицо Горелова изменилось, на нем сменялись испуг и возмущение. Вдруг он вскочил и закричал задыхающимся голосом:

— Это уже не информация! Я не обязан! Это… это уже слишком!..

Вспомнив, что его никто не слышит, он опустился перед аппаратом и, цепляясь неповинующимися пальцами за клавиши, стал выбивать ответ. Опять потянулась ниточка точек и тире. Пальцы выбивали теперь уже робко и неуверенно. Потом за окошечком появилась ниточка — короткая, словно команда, — и оборвалась.

Тяжело дыша, Горелов закрыл глаза. Его лоб покрылся испариной, он поднял руку, чтобы стереть ее, но стальная перчатка глухо зазвенела о шлем и рука бессильно упала. Его лицо в рассеянном свете фонаря было бледносинее, как у мертвеца; под скулами шевелились желваки.

Через минуту он наклонился над аппаратом, медленно выбил несколько букв, закрыл аппарат и застыл возле него с закрытыми глазами.

Наконец он встал, с трудом распрямляя затекшую ногу, запустил винт на десять десятых хода, включил телефон и с зажженным фонарем на шлеме ринулся на запад и вниз, ко дну.

— Федор Михайлович! Федор Михайлович! — раздался опять, в который уже раз, голос зоолога. — Отвечайте! Где вы? Что с вами?

— А? Что? — тихо, слабым голосом произнес Горелов, словно приходя в себя. — Арсен Давидович, это вы?..

— Да, да!.. — обрадованно откликнулся зоолог. — Где вы? Почему вы столько времени не отвечали?

— Я… — все тем же слабым голосом ответил Горелов. — Мне стало вдруг плохо… Не знаю… Я лежу на какой-то скале… Я плыл по вашим пеленгам… и вдруг… Я, кажется, потерял сознание… Сейчас мне лучше… Пеленгуйте, пожалуйста. Я поплыву к вам…

На полном ходу, уже почти у самого дна, Горелов изо всей силы швырнул ящичек вниз. Облачко ила поднялось оттуда, указывая место, где ящичек глубоко и навсегда зарылся в дно океана.

— Вам стало плохо? — переспросил зоолог и задумчиво прибавил: — Вот как… М-м-м… Да, жаль… Очень жаль… Подплывайте к нам. Я вас направлю с кем-нибудь обратно на подлодку. Вам нужно отдохнуть. Пеленгую. Глубина та же? Направление то же?

Через пять минут Горелов стоял на холме рядом с зоологом, выслушивая его нотацию и слабо оправдываясь.

— Теперь вот нужно пеленговать еще Павлику и Цою! — говорил с нескрываемой досадой зоолог. — Я их разослал искать вас. Сколько времени зря пропало! Прошло уже три часа, как мы вышли из подлодки, а собрано — пустяки!

Скоро появился из подводной тьмы огонек Павлика, а еще через несколько минут показался Цой. Оба молча опустились на холм возле зоолога, ни одним звуком или жестом не выказывая радости или хотя бы оживления, как можно было бы, естественно, ожидать при виде пропавшего и затем благополучно вернувшегося товарища.

Когда Цой с Гореловым, отправленные зоологом к подводной лодке, скрылись, Павлик, прижав свой шлем к шлему зоолога, волнуясь и торопясь, сказал:

— Я плыл с потушенным фонарем, зигзагами, вверх и на ост. На глубине тысячи пятисот метров увидел огонек. Он быстро несся вниз, на вест. Я приблизился и узнал его. Потом я плыл за ним, держась выше метров на сто. Мне показалось, что он что-то бросил на дно, хотя не знаю наверное, я был далеко…

Доставив Горелова на подводную лодку, Цой поплыл обратно к зоологу и работал с ним до конца экскурсии. Часа через четыре все вернулись домой. Зоолог пошел к Горелову, чтобы, по обязанности врача, проведать его, а Цой с Павликом быстро направились в каюту комиссара, у которого застали и Орехова.

— Ну что? — нетерпеливо спросил еще с порога Цой.

— Да что! — угрюмо и нехотя ответил Орехов. — Ничего! Не напутал ли ты там, малец? — обратился он к Павлику.

Павлик растерянно переводил глаза с Орехова на Цоя.

— Да в чем дело, наконец? — спросил Цой. — Расскажите, что вы нашли?

— Ничего не нашли. Самый простой жестяной ящичек с деталями от пишущей машинки. Вот и все, товарищ советский Шерлок Холмс!

Помолчав, Орехов добавил с досадой:

— Капитану страшно неприятно — боится, не поспешили ли. Раньше времени можно спугнуть. Говорит, что Павлик ребенок еще, мог и ошибиться. А мы вот доказывали, что надо сейчас же убедиться. Досадно до чорта!

— Как же я мог ошибиться? — дрожащим от обиды голосом сказал Павлик. — Жестяной! Я же сам держал ящичек в руках… тяжелый такой…

— А может быть, в нем вода была?

— Нет! Не может этого быть! — гневно заговорил Цой. — Павлик правду сказал! Правду! Жестяной ящичек был бы раздавлен давлением воды! Вы потом сами убедитесь! Не будет ли только поздно?

— Не волнуйтесь, Цой, — спокойно заметил сидевший на койке комиссар. — Я вполне с вами согласен. Мы не будем спускать с него глаз. На этот раз он нас перехитрил. Ну что же! Посмотрим, кто будет смеяться последним!

^*_*^*

На другой день, двадцать пятого июля, в одиннадцать часов «Пионер» взял курс прямо на северо-запад. Путь лежал теперь к родным берегам, наискось через все огромное пространство Великого океана. Подводная лодка шла переменным ходом, то замедляя, то ускоряя его, то поднимаясь в верхние, светлые слои океана и останавливаясь, чтобы дать возможность Сидлеру зарисовать богатую субтропическую фауну моря, то опускаясь в его глубины, главным образом чтобы получить для Шелавина гидрофизические материалы.

Чем больше подводная лодка приближалась к Южному тропику и входила в области Великого кораллового пояса, охватывающего в тропиках океаны земного шара, тем разнообразнее и красочнее делался животный мир поверхностных вод. В пустынных безбрежных пространствах этой части океана «Пионер» чувствовал себя более свободно и безопасно. Охраняемый инфракрасными разведчиками, он нередко поднимался и подолгу плыл в слоях воды, отделенных от поверхности всего лишь несколькими метрами.

Сквозь окно лаборатории зоолог, Цой, Сидлер и Павлик долго, не отрываясь, любовались мелькавшими в светлых, пронизанных солнцем водах бесчисленными их обитателями. Возгласами восхищения встречали наблюдатели небольшие стаи кругломордых макрелей с блестящими пурпурными телами и золотистожелтого цвета хвостами. Два пятиметровых парусника с длинными заостренными, как журавлиный клюв, челюстями проплыли бок о бок, высоко подняв свои огромные спинные плавники, похожие на парус, натянутый между многочисленными гибкими мачтами. Несколько бонитов вызвали восторг своей раскраской, отливающей зеленым и красным по сине-стальному фону на спине и боках. Стайка кузовков, закованных в неподвижный, окостеневший панцырь, сменила щетинозубов с рылами, похожими на короткие хоботы, с раздутыми, словно дирижабли, телами, покрытых пестрыми, разноцветными полосками, пятнами, каемками. Тут же мелькали кроваво-красные с черными полосками скорпены с длинными иглами, которые делали их похожими больше на морских ежей, чем на рыб; полосатые губаны, изукрашенные роскошными синими полосами по красноватому фону тела; зубчатые губаны, словно покрытые яркой радугой; фиолетово-красные скарусы, или попугаи-рыбы.

Среди этих ярких красок и удивительных, часто неожиданных форм спокойно, как парашюты со свободно повисшими стропами, проплывали физалии, пульсировали медузы с ярко-желтыми прядями щупальцев, маленькие карминно-красные медузы, стада велелл великолепного ультрамаринового цвета.

— Вероятно, подлодка проходит около коралловой отмели, — сказал зоолог, едва успевая называть отдельных участников этого пестрого хоровода. — Только около коралловых чащ можно встретить этих рыб, так щедро, даже расточительно окрашенных природой.

Вдруг весь этот хаос красок и форм исчез, как будто унесенный ветром. Перед окном появилось стадо черных дельфинов. Они окружили подводную лодку и долго, играя и кувыркаясь, сопровождали ее. Павлик непрерывно смеялся, глядя на их уморительные рожи и клоунские проделки.

Через минуту рядом с «Пионером» в светлозеленых сумерках показалась небольшая вертлявая рыба синевато-серебристого цвета, опоясанная пятью темносиними полосами. Едва она появилась, дельфины юркнули в сторону и моментально исчезли.

— Неужели эта маленькая рыбка так напугала дельфинов? — изумился Павлик.

— Это лоцман, — ответил зоолог. — Значит, тут где-то поблизости и акула.

Лоцман вертелся около судна, точно обследуя его со всех сторон, потом быстро исчез, но скоро вернулся. Следом за ним из тьмы важно выплыла огромная, пятиметровая акула. Она медленно приблизилась к окну и уставилась в него своими маленькими тупыми глазками, показывая большую дугообразную пасть, усеянную многочисленными зубами.

— Отсюда, пожалуй, удобнее смотреть на нее, чем со спины кашалота… Брр! — содрогнулся Павлик при этом воспоминании.

Акула повернулась на бок и показала свое грязнобелое брюхо.

Лоцман, все время юливший вокруг морды акулы, начал вдруг обнаруживать беспокойство. Он метался во все стороны, исчезал, возвращался назад к своей флегматичной повелительнице, чуть не хлеща хвостом по ее рылу. Очевидно, это беспокойство передалось наконец и акуле: она внезапно взметнулась, повернула назад и скрылась, хлестнув огромным хвостом по окну, так что от неожиданности люди, находившиеся за ним, испуганно отшатнулись.

Хотя эта хищница, наводящая ужас на всех, и освободила место перед окном, однако пространство вблизи подводной лодки продолжало оставаться пустынным, и никто из обитателей моря не появлялся в нем.

— Неужели акула распугала все живое так далеко вокруг нас? — удивился Сидлер.

— Действительно, странно. Вы не замечаете, что вода стала темнее… серее как-то? — ответил зоолог, приблизив лицо к прозрачному металлу окна. — Гм… В воде плавает масса каких-то мельчайших частиц… Откуда бы им взяться здесь?

Вдруг Цой предостерегающе поднял палец:

— Тише, Арсен Давидович. Прислушайтесь!

Все застыли, напряженно вслушиваясь в наступившую тишину.

Сквозь обычное, едва заметное в лаборатории жужжание машин доносились откуда-то издалека глухие, неясные удары, сопровождаемые ровным гулом.

«Пионер» шел на четырех десятых хода, и чем дальше он продвигался вперед, тем темнее становились вокруг подводные сумерки, тем явственнее доносились удары и отдаленный рокочущий гул.

— Что это может быть? — встревоженным шопотом спросил Сидлер.

Никто не ответил ему. Все продолжали вслушиваться в эти таинственные, исходящие из недр океана звуки. В густых сумерках вод мимо окна проносились смутные тени странно неподвижных рыб с безжизненно опущенными плавниками, черепах, головы которых беспомощно свешивались вниз на длинных шеях.

— Трупы! — сказал зоолог, опять приблизившись к окну и присматриваясь к каким-то черным комочкам, быстро взлетавшим из глубин к поверхности. — Пемза и пепел! — вдруг воскликнул он. — Извержение подводного вулкана!

Подводная лодка между тем замедлила ход, осторожно пробираясь вперед.

— В центральном посту, вероятно, давно заметили это, — промолвил Цой. — Как жаль будет, если капитан пожелает уйти отсюда и мы не сможем наблюдать такое редкое явление!

— Не думаю, — улыбнулся зоолог. — Вероятно, Иван Степанович уже в центральном посту и не упустит случая.

Хотя удары и подводный гул слышались все громче, но не было заметно, что подводная лодка меняет курс. Вскоре к этому грозному шуму присоединились новые звуки: послышались мелкие, все более учащающиеся удары по обшивке корабля, напоминающие стук града по железной крыше. Из-под корабля стремительно и густо летели кверху мелкие и крупные комки, окутанные облачками пара.

— А это что? — спросил Павлик.

— Это куски горячей пемзы, выбрасываемой вулканом, — сказал зоолог. — Они легче воды и стремятся на поверхность океана. При таких извержениях море бывает покрыто толстым слоем плавающей пемзы и вулканического пепла на много километров вокруг.

Надводные корабли обычно избегают тех мест, где происходит подводное извержение. Поэтому, продолжая тихо двигаться вперед, «Пионер» всплывал, не опасаясь, очевидно, в этих условиях посторонних нескромных глаз. Впрочем, подводная лодка скоро прекратила подъем: под самой поверхностью океана она встретила слой пепла и пемзы, совершенно не пропускавший дневного света даже в верхние слои воды. Через несколько минут «Пионер» стал вновь опускаться, продвигаясь уже в совершенной темноте. Громовые удары, сопровождаемые раскатистым грохотом, казалось, раздавались совсем близко от корабля. Пемзовый град стучал по ее обшивке все чаще и сильней.

— Уж будьте спокойны, — говорил зоолог, потирая руки и не сводя глаз с окна: — Иван Степанович не упустит такого случая. Подлодка идет на сближение с вулканом. Очень интересно! Замечательно интересно!

— А это не опасно? — спросил Сидлер.

— Об этом уж позаботится капитан. Будьте хладнокровны.

В лаборатории было совсем темно, но зоолог не зажигал огня.

— Подождите, — громко говорил он Сидлеру, стараясь перекричать шум и грохот, — скоро вы увидите феерическое зрелище в этой подводной тьме. Если только капитан не изменит курса.

Подводная лодка упорно продолжала по диагонали свой осторожный спуск в глубины. Она уже успела опуститься не менее чем на две тысячи метров от поверхности, когда вдруг резко повернула право на борт.

Далеко в глубинах, в стороне от корабля, разлилось огромное багровое зарево. Из центра этого зарева то в одиночку, то струями огненного фонтана взлетали кверху огромные раскаленные пятна и, мгновенно окружившись розовыми облачками пара, разрывались, подобно ракетам, на мелкие красные осколки и падали роем темнобагровых метеоритов.

«Пионер» медленно кружил около огнедышащего вулкана, осторожно приближаясь к нему по гигантской суживающейся спирали. Багровый свет проникал уже сквозь окно в лабораторию и бросал на лица застывших в неподвижности людей фантастические краски, блики. Свет усиливался, переходя из багрового в красный, потом к нему присоединился оранжево-желтый, потом в центре зарева, в грозовых облаках пара, выделилось яркое желтое пятно с сетью разбросанных вокруг него коротких желтых щупальцев, багрово темнеющих у концов.

— Лава извергается и застывает на склонах вулкана! — кричал сквозь грохот зоолог Павлику. — Рождение острова! На наших глазах растет новый вулканический остров! Понимаешь ли ты это? — Зоолог был вне себя от восторга.

Покружив вокруг неугасающего вулкана еще с полчаса, «Пионер» снова взял курс на северо-запад и скоро оставил далеко позади морские глубины, рождающие новую землю в жестокой борьбе огня с водой.

Вскоре подводная лодка вернулась в верхние слои, и Сидлер мог опять приняться за прерванную работу. Однако и Сидлер и все, кто был в лаборатории, не скоро успокоились и долго и горячо делились друг с другом чувствами и мыслями, взбудораженные титанической картиной, свидетелями которой им довелось быть в течение последних часов.

Очевидно, и все на корабле были крайне взволнованы этим зрелищем. Во всяком случае, такое заключение можно было безошибочно сделать в отношении Горелова, который в трудно сдерживаемом возбуждении ходил по коридору верхней, жилой части подводной лодки мимо слегка отодвинутой двери центрального поста управления. Там уже никого не было: ушли капитан и старший лейтенант Богров, руководившие трудным и опасным плаванием судна вокруг вулкана, ушел и Шелавин, наблюдавший оттуда его работу. Вахту нес лейтенант Кравцов, поднявший только что над поверхностью океана один из инфракрасных разведчиков и готовившийся с его помощью «поймать солнце», чтобы установить точные координаты подводного вулкана и будущего острова.

Как, только лейтенант закончил вычисления, в рубку вошел Горелов, улыбающийся и оживленный.

— Ну, что скажете, Юрий Павлович? — весело обратился он к лейтенанту. — Хороша картинка? Я положительно оторваться не мог от этого зрелища!

— Да, Федор Михайлович, спектакль великолепный! — отозвался лейтенант. — Вот подождите минуточку, я только занесу в журнал координаты этого пиротехника.

— Пиротехника! — рассмеялся Горелов. — Хорошая аттестация для Плутона! Кстати, а какие, в самом деле, его координаты?

— Тридцать градусов двадцать две минуты восемнадцать секунд южной широты и сто тринадцать градусов двенадцать минут тридцать пять секунд западной долготы, — ответил лейтенант, захлопнув журнал.

— Вот как! — радостно удивился Горелов. — Да ведь мы уже почти у Южного тропика! Когда же мы там окажемся, как вы думаете?

— Если не будем останавливаться, то на обычных восьми десятых хода, курсом на норд-вест, придем туда наверняка через восемь часов. Завтра, двадцать девятого июля, в четыре часа. Минута в минуту! Нет, вы лучше скажите, Федор Михайлович, — воскликнул лейтенант, поглядывая на экран и следя за сигнальными лампочками на щите управления, — заметили вы этот грандиозный фонтан из раскаленных камней, который шел кверху сначала одним стволом, а потом на полпути разделился на четыре ствола? Это была феерическая картина! Как будто гигантская кокосовая пальма с четырьмя склонившимися багровыми ветвями на верхушке. Ни один пиротехник не придумает такого номера!

Несколько минут Горелов разделял восторги лейтенанта, потом вдруг заторопился и, извинившись спешным делом, быстро вышел из рубки.

В коридоре было тихо и пусто. Горелов подошел к крайнему люку, ступил было на винтовую лестницу, но остановился и задумался. Лицо его выражало крайнее возбуждение. С минуту он постоял неподвижно, опустив глаза, потом, встрепенувшись, резко повернулся, поднялся обратно в коридор и быстро направился к своей каюте. Здесь он начал торопливо раздеваться.

— Так нельзя… Надо отдохнуть, надо набраться сил… — бормотал он.

Раздевшись, он потушил свет и улегся на койку, но долго не мог уснуть. В темноте слышны были его вздохи, он часто поворачивался с боку на бок, пока наконец не затих. Сон его был тяжел и тревожен, но через четыре часа он проснулся достаточно свежим и бодрым. Одевшись и умывшись, он почувствовал себя совсем хорошо. Через два часа наступала его вахта: Ромейко был болен, и Горелов охотно освободил его на двое суток от работ, взяв их на себя. Он вышел из каюты и прошел в столовую. Там он выпил какао, плотно закусил и посмотрел на часы. Было ноль часов пятнадцать минут двадцать девятого июля; до смены вахт в машинном отделении оставалось еще пятнадцать минут. Горелов вышел из столовой и направился к центральному посту. Подойдя к его двери, он оглянулся: в коридоре никого не было. Слегка нажав на дверь, Горелов чуть отодвинул ее, заглянул в узенькую щель и довольно улыбнулся: как он и рассчитывал, на вахте опять был лейтенант Кравцов.

— Доброй ночи, Юрий Павлович! Уже вступили на вахту?

— Да, только что сменил старшего лейтенанта.

— Как идем?

— Отлично. Прямо на норд-вест.

— Приветствую от всей души этот курс. До чего душа рвется домой, передать трудно!

— Дело понятное. Не вы один…

— Пересечем экватор, а там уж совсем близко будет. До тропика еще далеко?

Лейтенант посмотрел на часы.

— Ровно через три часа будем там.

Горелов вскинул глаза на часы.

— Ну, прощайте! Спешу сменить Козырева. Ромейко-то болен.

— Прощайте, Федор Михайлович!

Отпустив Козырева, Горелов прошел по всем находящимся в его ведении отсекам и камерам. В камере водородных баллонов он задержался. Один из них работал; его насос гнал по изогнутой трубе газ через газопроводные трубы к дюзам. Горелов подготовил к работе и соседний баллон, очевидно не надеясь на автоматический переключатель. То же самое он проделал в соседней камере кислородных баллонов. Вынув из кармана небольшой открытый ящичек и сняв со стены герметически закрытый мешок, кое-какие инструменты, Горелов надел газовую маску, асбестовые перчатки и вошел в камеру газопроводных труб. В камере, пробравшись сквозь чащу горячих труб к левой стене, Горелов занялся сигнализационной системой. Сигнализатор давления газов он накрыл ящичком, вынул из мешка ленту размягченной резиновой прокладки и проложил ее под нижними краями ящичка. Жар в камере быстро схватил размягченную прокладку, и ящичек с сигнализатором внутри оказался герметически закрытым. Захваченный им воздух из камеры будет теперь неизменно сохранять свой прежний состав и прежнее нормальное давление. Какие бы изменения ни произошли потом в самой камере, заключенный в ящичке сигнализатор будет посылать на щит управления центрального поста одни лишь успокоительные сигналы.

Покончив с этой кропотливой работой, Горелов вынул из кармана плоскую металлическую коробочку с мотком прикрепленных к ней тонких проводов. На плоской стороне коробочки виднелись под стеклом часовой циферблат и две стрелки. Из коробочки слышалось тихое ровное тиканье часов. Горелов нажал кнопку на узкой грани коробочки и осторожно отпустил крышку. Под крышкой оказался простой аппарат старинных бензиновых зажигалок: фитилек, пропитанный бензином, и около него маленькое шершавое колесико, вращающееся над кремнем. Горелов завел часы и поставил стрелки на четыре часа пятнадцать минут. После этого он положил зажигалку на ящичек с сигнализатором внутри и соединил ее проводом с аккумуляторным шкафчиком от автономной сети освещения. Покончив и с этим, Горелов вышел из камеры.

Тяжело дыша, стирая пот со лба, он присел на стул в углу возле баллонов и посмотрел на часы. Стрелки показывали три часа тридцать минут. Посидев немного, Горелов вскочил и начал быстро ходить по узкому проходу между баллонами, потом опять сел, но через минуту снова вскочил и возобновил хождение по камере, то и дело поглядывая на часы. Без десяти четыре Горелов сорвался со стула, бросился к кнопке, открывающей дверь в газопроводную камеру, вывинтил ее фарфоровую головку, сломал под нею пластинки замыкания и ввинтил головку обратно в гнездо. Затем он кинулся к ранее подготовленному баллону с кислородом и соединил его трубу непосредственно с камерой, минуя газопроводные трубы. То же самое он сделал и с водородным баллоном в соседней камере. Потом присел на стул, вынул часы и напряженно, не сводя глаз, следил за движением стрелок над циферблатом. Ровно в четыре часа он вскочил со стула, закрыл в баллонах краны, посылающие газ в дюзы. Дюзы перестали работать, подлодка двигалась уже только по инерции.

Бледный, взволнованный, Горелов спешил через отсеки и камеры машинного отделения, по винтовой лестнице, по коридору — к центральному посту управления.

— Юрий Павлович! — задыхаясь, обратился он к лейтенанту Кравцову, стоявшему со встревоженным лицом у микрофона и готовившемуся кого-то вызывать. — Дюзы остановились! Что-то неладное с ними. Это работа вашего пиротехника, чорт бы его побрал! Наверное, пемза и пепел набились в камеры сжигания. Дайте скорее пропуск на выход из подлодки! Надо немедленно прочистить их!

— Ах, вот что! — вскричал лейтенант. — Я никак не мог понять, в чем дело! Собирался уже будить капитана…

— Давайте скорее пропуск! Каждая минута дорога! Там скопляются газы, и им выхода нет! Грозит взрыв! Скорее, Юрий Павлович! Скорее! Потом вызовете капитана!

Волнение Горелова передалось лейтенанту. Он быстро написал пропуск и передал его Горелову.

Через минуту Горелов был уже возле выходной камеры.

— Живо, товарищ Крутицкий! — обратился он к вахтенному водолазу, предъявляя ему пропуск. — Одеваться! Авария с дюзами!

— Есть одеваться, товарищ военинженер! — бросился к скафандрам Крутицкий.

— Кислород, питание, аккумуляторы на полной зарядке? — быстро спрашивал, одеваясь, Горелов.

— Теперь всегда на полной, товарищ военинженер! — ответил Крутицкий. — Уж мы строго следим за этим…

Как ни быстро наполнялась забортной водой выходная камера, Горелов не мог устоять на месте от нетерпения. Наконец открылись широкие, как ворота, двери, откинулась площадка, и Горелов на десяти десятых хода ринулся в подводную тьму. Но, едва удалившись от подводной лодки, метрах в двухстах от нее, Горелов остановил винт и повернулся в ее сторону. В то же мгновение из тьмы сверкнул длинный яркий сноп пламени и раздался оглушительный взрыв. Окруженная багровым облаком пара, на один лишь миг мелькнула перед глазами Горелова огромная тень корабля и исчезла, ринувшись носом вниз в глубины океана.

Тропическое солнце давно перешло через зенит, но продолжало палить с неослабевающей силой. При чистом, безоблачном небе над океаном дул слабый ветер, разводивший небольшое волнение.

Уже двенадцать часов Горелов с бешеной скоростью носился среди волн, безуспешно с отчаянием в глазах осматривая пустынный горизонт.

Он задыхался в своем скафандре. Прозрачный шлем раскалился до того, что каждое прикосновение к нему лбом или щекой ощущалось, как ожог. Время от времени, изнемогая от духоты и жары, почти теряя сознание, он опускался в прохладные глубины, освежался там, приходил несколько в себя и затем, запустив винт на все десять десятых хода, высоко, с разбегу, поднимался над поверхностью океана, чтобы в один миг осмотреться вокруг и вновь продолжать свое бесконечное блуждание среди захлестывавших его волн. Много сотен километров во всех направлениях проделано было им за двенадцать часов, протекших с момента взрыва на подводной лодке — с того момента, когда она исчезла в водной пучине и сам он остался одиноким среди безбрежных пространств океана. Мучительные часы проходили в лихорадочном движении то на север, то на юг, то на восток. Горелова томили уже голод и жажда, но при мысли о горячем какао его охватывало непреодолимое отвращение, а жалкий остаток воды в другом термосе внушал беспокойство. Надолго ли хватит его? Он слишком легкомысленно пользовался своим запасом. Духота в скафандре изнурительна… Голова — словно в горячем тумане, мысли путаются… Надо чаще опускаться в глубины, но ведь можно пропустить… Нет, это было бы ужасно!.. Надо искать… непрерывно искать… быть на виду… на поверхности…

И Горелов продолжал свой стремительный бег под палящим равнодушным солнцем. Но как ни ужасен был дневной зной, Горелов с содроганием и замирающим от страха сердцем следил за движением солнца к западу. Пока оно разливало вокруг ослепительный свет, оставалась надежда; ночь несла с собою гибель. Ночь Горелов не надеялся пережить: иссякнет энергия аккумуляторов и — самое главное — нехватит кислорода. Даже жидкого. Тогда — быстрая, неотвратимая смерть. Разве лишь, если утихнет ветер, успокоится океан… Но и в этом случае он останется без электрической энергии и будет осужден на неподвижность. Он не сможет искать…

Голова горела, губы от жажды спеклись… Горелов сделал маленький, скупой глоток воды, погрузился на несколько десятков метров в глубину и, едва почувствовав ее свежесть и прохладу, вновь устремился на поверхность. Приподнявшись над ней на одно лишь мгновение, он осмотрел жадными глазами попрежнему пустынный горизонт и круто повернул с запада на север, наперерез волне. Теперь она непрерывно накрывала его шлем, плыть приходилось, почти ничего не видя вокруг себя, и это заставляло его часто погружаться, высоко выскакивать из воды и осматриваться. Правда, шлем охлаждался, было легче переносить зной, но мучительно тревожило отсутствие видимости, слепота…

Солнце упорно, неуклонно склонялось к западу. До заката уже оставалось всего лишь четыре часа. Четыре коротких часа и затем — тьма! Под тропиками сумерек не бывает, день почти сразу переходит в ночь. Что будет с ним? Переживет ли он эту ночь? Неужели смерть? Тогда зачем все это было? Зачем нужна была эта цепь предательств, измен? Для чего он принес в жертву двадцать шесть человек?.. Анна! Анна!.. В памяти всплыло, как живое, красивое надменное лицо. Зачем он сразу не увез ее тогда к себе на родину?. Проклятый старик! Проклятый Маэда! Опутал золотом, расписками… Анна жаждала развлечений, нарядов, богатой, широкой жизни… Бездельной жизни!.. Нет, она не поехала бы с ним на его родину… Там нужно трудиться. А он любил ее. Он не мог бы расстаться с ней… Анна! Анна! Знает ли она, где он теперь?.. Он умирает за нее… Зачем, зачем это нужно?..

Остановившимися глазами Горелов смотрел вперед сквозь хлещущие в него волны, и в их трепещущей, переливающейся пелене он видел возникающие из тьмы глубин, встающие, как призраки, фигуры и лица людей, жизнерадостных, смеющихся, увлеченно работающих, всего лишь несколько часов назад живших вместе с ним в уютных отсеках «Пионера». Вот великолепный капитан Воронцов, задумчиво перебирающий пальцами бородку, вот умница Марат с вечно торчащим хохолком на темени, вот добродушный великан Скворешня, доверчивый Лорд и простодушный, в вечной ажитации Шелавин… милейший Шелавин, спаситель его, Горелова. Как он отплатил ему за это спасение! И Павлик смеется… Павлик, вечно путавшийся под ногами. Вот скуластый, с бачками возле ушей лейтенант Кравцов. Дурак! Правил службы не знает! Болтун! Щеголь пустоголовый! Выпустил из подлодки… Попался, как мальчик, на удочку… Ведь был же, наверное, приказ капитана, чтобы без его разрешения не выпускать Горелова из подлодки! Горелов давно уже чувствовал, что ему не доверяют, что какие-то неясные подозрения возникают и все более сгущаются вокруг него. Если бы этот простофиля не выпустил его, может, все было бы теперь по-иному… Хотя нет… Часы уже были поставлены, кнопка у входа в камеру испорчена. Машина гибели была пущена в ход, ничто, ничто уже не могло остановить ее… И вот — солнце уходит, и с ним уходит в тьму, в гибель его, Горелова, Жизнь…

Запекшимся, пересохшим ртом Горелов жадно ловил воздух. Он задыхался. В голове проносились неясные образы, смутные тени, обрывки мыслей, слова жалоб, упреков, сожалений… Он сделал два маленьких глотка драгоценной воды, но свежести и ясности сознания они не принесли. Горелову становилось дурно. Нажав одну из кнопок на щитке управления и выгнав кислород из воздушного заспинного мешка, Горелов опустился в глубину. Ему стало легче, воздух вливался освежающей струей в легкие, сознание прояснялось. Но надо было спешить кверху, нельзя было упускать ни одной из оставшихся светлых минут умирающего дня. Горелов нажал другую кнопку, чтобы вновь наполнить мешок кислородом. Испуг охватил его: обычного быстрого и легкого подъема Горелов не почувствовал. Он медленно и тяжело всплывал, как будто перегруженный каким-то новым, добавочным грузом. Тогда он, ничего еще не понимая, запустил винт, выскочил по грудь из воды, осмотрелся и продолжал путь на север.

Что же случилось там, в глубине? Почему он так медленно всплывал? Испортилось что-нибудь в механизме наполнения мешка? Горелов закинул руку назад, за спину, и попробовал ощупать мешок. Пальцы не почувствовали за спиной обычной высокой упругой выпуклости. Мешок был дряблый, податливый, почти плоский, как будто пустой. И одновременно вернулось прежнее удушье, нехватало воздуха… Нет, воздух был, но словно лишенный живительного кислорода… Кислород?.. Крутицкий! Мерзавец! Негодяй! Неужели он зарядил скафандр патронами со сжатым, а не жидким кислородом?! О предатель!.. Предатель?.. Кто сказал это слово?.. Конец!.. Даже до заката солнца нехватит… Нет! Нет! Пусть ветер!.. Пусть хлещут волны!.. Надо попробовать, хотя бы грозила опасность захлебнуться, утонуть…

Задыхаясь, спазматически ловя воздух широко открытым ртом, с багровым лицом и готовыми выскочить из орбит глазами, Горелов заметался, забился в воде, стараясь на полном ходу перевернуться на спину, грудью кверху. Остановить винт он боялся: он не был уверен, что без его работы сможет удержаться на поверхности. В помутившемся сознании мерцала, как спасительная звезда, лишь одна мысль о последнем средстве…

Раскинув ноги и балансируя ими, чтобы удержаться на спине, он с трудом, плохо повинующимися пальцами вынул из гнезда в щитке управления медную иглу на длинном тонком проводе и медленно занес ее себе на грудь, к среднему шву на скафандре. Слабеющей, судорожно шарящей рукой он искал этот шов — и не мог найти. Перед глазами сгущался черный туман, грудь работала, как кузнечные мехи. Багровая синева медленно разливалась по лицу. Рука с зажатой иглой замерла на скафандре…

В далеком уголке потухающего сознания возникло тихое, чуть слышное жужжание. Жужжание приближалось, росло, превратилось в мощное гудение, заполнило ревом шлем и уши Горелова и вдруг разом, словно оборванное, умолкло.

Горелов потерял сознание…

Океанические течения далеко не отличаются тем постоянством основных признаков, которое обычно приписывается им. Их ширина, глубина и область распространения довольно часто меняются в зависимости от тех или иных причин, так же как температура их вод, соленость, направление, скорость. Все эти изменения вызываются сменой времен года, направлением и силой ветров, давлением атмосферы, количеством пловучих льдов и ледяных гор, количеством осадков и рядом других причин, не всегда, впрочем, достаточно изученных и не всегда даже известных.

Если такая изменчивость течений от постоянных или периодических причин давно наблюдается и более или менее изучена, то случайные явления этого рода доставляют немало хлопот ученым, часто так и оставаясь для них загадочными и непонятными.

Наши познания о течениях и вообще о физической жизни океанов очень слабы. Особенно слабы они в отношении Тихого океана, который при необъятности своих пространств и слабой посещаемости кораблями до настоящего времени представляет почти совершенно неисследованную пустыню.

В той области Тихого океана, у Южного тропика, где советскую подводную лодку «Пионер» постиг предательский удар, едва уже заметно движение боковых замирающих струй Южного экваториального течения, направляющихся к юго-востоку. Однако не было бы ничего удивительного, если бы в описываемое нами время какой-либо посторонний наблюдатель, обладающий способностью пронизывать взором огромные толщи воды, заметил здесь, на глубине около ста пятидесяти метров от поверхности, огромный силуэт, довольно быстро увлекаемый течением в противоположном, юго-западном направлении. Очевидно, в этих местах существовало постоянное или случайно появившееся вследствие неизвестных причин подводное течение, идущее совершенно самостоятельным путем, наперерез слабым поверхностным струям Южного экваториального течения.

В первую минуту нашему наблюдателю с такими необыкновенными зрительными способностями показалось бы, что он видит перед собой безжизненные остатки гигантского, фантастических размеров кашалота с изуродованным, почти начисто отрубленным хвостом. Однако при более тщательном рассмотрении этот наблюдатель должен был бы признать свою ошибку: трудно предположить существование кашалотов без пасти и в металлической шкуре. Кроме того, обладая таким острым зрением, наблюдатель, несомненно, обладал бы и не менее тонким, изощренным слухом. Внимательно прислушавшись, он, наверное, уловил бы доносившиеся изнутри этого металлического кашалотообразного, как будто безжизненного тела звуки от ударов металла о металл, человеческие голоса, топот человеческих ног, жужжание машин…

Одним словом, «Пионер» явственно обнаруживал признаки напряженной внутренней жизни.

Взрыв в камере газопроводных труб произошел в четыре часа пятнадцать минут утра, за два часа до смены вахт. Это время считалось на подводной лодке ночным, и все обитатели ее, кроме вахтенных, как обычно, находились в своих каютах, погруженные в сон.

Взрыв с невероятной силой потряс всю подводную лодку до последнего шпангоута, почти перевернув ее через нос, кормой кверху. Оглушительный грохот наполнил все помещения корабля. Все, что находилось в них незакрепленным наглухо, было сброшено с мест и со звоном и треском, в невообразимом хаосе рушилось на пол, таранило переборки, бешено переносясь из стороны в сторону во внезапно наступившей тьме. Стоны раненых, крики испуга, возгласы команды, металлический скрежет креплений, свист и вой вырывающихся откуда-то газов — все смешалось в общем невыносимом шуме. Люди вылетали из коек, ударялись о переборки и затем, оглушенные и ослепленные, перекатывались по палубе, перебрасывались с места на место, не имея возможности стать на ноги.

Уже в следующую за взрывом минуту подводная лодка резко выпрямилась, легла горизонтально, затем с приподнятым кверху носом, качаясь с борта на борт, с носа на корму и обратно, словно приходя в себя от внезапного испуга и постепенно успокаиваясь, застыла на месте. Ее великолепная остойчивость преодолела даже такое необычайное положение, ее конструкция и материал выдержали и это исключительное испытание.

Первый, носом вниз, скачок подводной лодки выбросил капитана Воронцова из койки и швырнул его сквозь распахнувшийся полог из спальной к ножкам стола, стоявшего посредине кабинета и наглухо привинченного к полу. Резкая боль в левом плече, которую он почувствовал при ударе о ножку стола, не помешала ему, однако, почти бессознательно ухватиться и крепко держаться за нее правой рукой. Это спасло его от дальнейших ударов и ушибов, которыми грозила ему лихорадочная качка корабля. Держась за стол здоровой рукой, капитан встал на ноги и, пробираясь в кромешной тьме по уходящей из-под ног палубе, среди обломков стекла, среди грохота и стука скользящих и бьющих по ногам предметов, добрался до аккумуляторного шкафчика. Шкафчика не оказалось на месте. Тогда капитан направился к двери и попытался открыть ее. Дверь, однако, заело в пазах, и она долго не поддавалась его усилиям. Лишь напряжением всех сил капитану удалось немного отодвинуть ее, протиснуться в открывшуюся щель и выйти в коридор. Качка была уже слабая. Палуба сделалась почти устойчивой, но оставалась в наклонном к корме положении. В полной темноте, с вытянутыми вперед руками, капитан устремился к центральному посту управления, громко крича:

— Товарищи!.. Спокойствие!.. Подлодка выровнялась!.. Все, кто может, по местам!.. Включайте автономные сети!..

Вдали, в коридоре, вспыхнула лампа. Она осветила несколько фигур, спускающихся в люки машинного отделения.

Дверь центрального поста оказалась открытой.

Пробравшись к углу, где должен был находиться аккумуляторный шкафчик, капитан облегченно вздохнул: шкафчик был на месте. В следующий момент вспыхнул свет, и капитан огляделся. Центральный пост представлял картину полного разрушения. Почти все лампочки сигнализации были перебиты. Деревянный табурет висел на щите управления, зацепившись за погнутый рычаг вентиляции балластных цистерн. Большой гаечный ключ, неизвестно откуда появившийся, пробив предохранительное стекло, засел в одном из контрольных приборов. Клавиатура управления и несколько измерительных приборов были перебиты инструментами, вылетевшими из витрины и сейчас разбросанными под щитом. Главный гирокомпас исковеркан. В стороне, возле стола, в безжизненной позе лежал ничком лейтенант Кравцов, наполовину прикрытый картой, упавшей со стола. Из-под его головы по уклону палубы ползла тонкая струйка крови.

Одним взглядом капитан охватил всю эту ужасную картину и, заметив стоявший на столе радиотелефонный аппарат, бросился к нему. Аппарат как будто уцелел и находился в порядке. В порядке ли точки приема?

Голос капитана прозвучал почти во всех отсеках корабля:

— Слушать команду! Капитан в центральном посту! Всем, заметившим проникновение воды, донести мне немедленно по радиосети! В случае порчи сети сообщить лично! Всем научным работникам оказать помощь пострадавшим! Фамилии пострадавших сообщить мне через десять минут! Профессору Лордкипанидзе, а в случае невозможности — Цою явиться в центральный пост немедленно!

Через пятнадцать минут все, что касалось состояния подводной лодки и ее экипажа, уже было известно капитану.

Из экипажа корабля тяжело пострадали: лейтенант Кравцов, водолаз Крутицкий, художник Сидлер и уборщик Щербина, находившиеся уже в госпитальном отсеке в бессознательном состоянии. Легко пострадали, но остаются на ногах после оказанной им первой помощи: старший лейтенант Богров, профессор Шелавин, помощник механика Ромейко.

Без вести пропал главный механик Горелов. Никто не мог понять, куда и как он исчез. Впрочем, заботы и волнения по поводу положения лодки не позволяли никому слишком много думать об этом странном исчезновении. Всех волновала судьба корабля.

Уже через час после взрыва состоялось короткое собрание всего экипажа. Капитан обрисовал положение: взрыв газов, проникших неизвестно каким образом в газопроводную камеру, причинил подводной лодке значительные разрушения, однако ни один из ее жизненных механизмов не выбыл окончательно из строя, — все повреждения могут быть исправлены силами экипажа. Самое главное — это то, что «Пионер» сохранил пловучесть, — правда, с большим диферентом на корму и, по показаниям уцелевшего глубомера, только на определенной, стопятидесятиметровой глубине, не имея возможности ни опуститься, ни подняться. Он лишился движения, управления, боеспособности и, наконец, если можно так выразиться, оглох и ослеп, уносимый каким-то течением в неизвестном направлении. Все контрольно-измерительные приборы, аппараты связи, автоматической сигнализации и управления можно, как и поврежденные машины, исправить или заменить запасными. Единственная серьезная опасность грозит со стороны ходовых и рулевых дюз, состояние которых неизвестно. Непосредственно примыкающая к дюзам газопроводная камера наполнена водой, которая качала пробиваться в кормовой электролизный отсек. Пока еще нельзя точно установить, каким образом проникла вода в камеру: через пробоину в корпусе подводной лодки или через дюзы. Нельзя быть также уверенным, целы ли вообще дюзовые кольца, или они силою взрыва сорваны и сброшены с лодки. Все это можно будет узнать, когда будет восстановлена общая или автономная сеть управления, при помощи которой удастся открыть выходную камеру и произвести наружный осмотр кормовой части корабля.

— Всему экипажу, — закончил свое сообщение капитан, — необходимо немедленно приняться за приведение в порядок всех отсеков подлодки, за ремонт машин, исправление и замену приборов и аппаратов. Все должны помнить, что речь идет не только о спасении лодки, но и о том, что она обязана быть на своем посту во Владивостоке точно к назначенному правительством сроку. Работа предстоит огромная, но если дюзы, в каком бы то ни было виде, остались еще на подлодке, она должна быть и будет двадцать третьего августа во Владивостоке!

Его вера, его энергия и непреклонная решимость передались каждому участнику собрания. Загорелись глаза, оживились истомленные лица. Один за другим люди выступали вперед, призывали к беззаветной работе, клялись, что готовы отдать жизнь за спасение подводной лодки и за ее появление у Владивостока в срок…

К полудню все отсеки корабля общей авральной работой всей команды были очищены от обломков, были также приведены в порядок хозяйственные и продуктовые склады, склады снаряжения, инструментов, материалов, водолазного имущества, химический и боеприпасов. Наскоро пообедав и разбившись на бригады по специальностям, команда сейчас же принялась за восстановление всех сетей, за ремонт и исправление машин, аппаратов и приборов.

Самая большая, тяжелая и ответственная работа выпала на долю бригады электриков. Вся жизнь подводного корабля — управление, связь, сигнализация, свет, накал, работа пушек и механизмов — питалась электрическим током. Во все уголки и закоулки проникала сеть электрических проводов.

Усиленная профессором Шелавиным и имеющими некоторый опыт и познания в практической электротехнике Цоем и Павликом, бригада делала буквально чудеса. Уже к двадцати четырем часам поврежденные аккумуляторные секции были поставлены на место, разбитые аккумуляторы заменены новыми, общая сеть освещения восстановлена. Акустики Чижов и Птицын к этому времени успели разобрать носовую ультразвуковую пушку, с тем чтобы завтра с раннего утра приняться за ее восстановление. Третий акустик, Беляев, работал над самыми тонкими и нежными аппаратами подводной лодки: ультразвуковыми прожекторами — ее глазами и ушами. Они были рассеяны по всей внешней поверхности подводной лодки и больше всех пострадали от чудовищного потрясения, испытанного ею во время взрыва. К счастью, доступ к этим аппаратам был изнутри, и они были обеспечены полным ассортиментом запасных частей, так что Беляеву приходилось лишь заменять пострадавшие части новыми. Но и эта работа была настолько кропотлива, требовала столько внимания и осторожности, что Беляев, обычно человек очень спокойный, теперь едва сдерживал нетерпение. Все же к двадцати четырем часам он успел исправить пять мембран и восстановить их сеть. Старший радист Плетнев и его помощник Гребенчук упорно работали над сильно пострадавшей радиостанцией.

Почти без дела остались механики Козырев и Ромейко. Лишившись своего начальника и руководителя, они, однако, быстро привели в порядок камеры баллонов и исправили или заменили новыми некоторые контрольно-измерительные приборы в этих камерах. Самая серьезная работа предстояла им в камере газопроводных труб и над дюзами. Но доступа к ним пока еще не было, и механики с волнением ожидали момента, когда им придется приняться за нее. Их мучили сомнения и неуверенность в своем опыте и познаниях. Особенно волновался Козырев, которого капитан назначил временно исполняющим обязанности главного механика. Как бы то ни было, но к концу дня, оказавшись временно свободными, Козырев и Ромейко поспешили на помощь другим бригадам: первый — электрикам, а второй — водолазам. Каждый специалист-подводник должен быть знаком в большей или меньшей степени с одной-двумя из других применяющихся на подводной лодке специальностей, чтобы в случае необходимости заменить выбывшего из строя товарища.

Скворешня и Матвеев очень обрадовались Ромейко. Их оставалось всего двое, третий — Крутицкий — лежал в госпитальном отсеке. Водолазы славятся как мастера на все руки, мастера находчивости, сметки, изобретательности. При работе под водой им приходится бывать и кузнецами, и огнерезами, и шахтерами, пробивающими тоннели под корпусом затонувших кораблей, и строителями подводных частей мостов, набережных, и всем, чем заставит их быть необходимость. Сейчас капитан приказал водолазам, пока они еще не могли заняться наружными работами, осмотреть весь корпус корабля, проверить весь его набор — киль, шпангоуты, бимсы, пиллерсы, кницы, — проверить все крепления, переборки, двери, иллюминаторы-окна и замеченные где-либо повреждения или неисправности устранить. Работы было много — тяжелой и самой разнообразной, и помощь Ромейко явилась весьма кстати.

Зоолог и Цой отдавались уходу за ранеными, но в свободные часы Цой присоединялся к электрикам, а зоолог — к акустикам, среди которых он пользовался большим авторитетом.

Комиссар Семин поспевал всюду — бодрый, энергичный, веселый. Он спешил на помощь, где только была нужда в ней, следил за пищей и отдыхом команды и с первого же дня аварийного положения корабля взял на себя одного выпуск в свет ежедневной газеты под странным для постороннего глаза названием: «За 23 августа!» Но это название много говорило сердцам людей из команды «Пионера». Составление газеты, редактирование, печатание, художественное оформление и расклейка — все было делом рук комиссара Семина. Когда он успевал это делать, оставалось загадкой для всей команды, но каждый день утром в определенный час из микрофона в центральном посту, через репродукторы, во всех отсеках подводной лодки раздавался его голос, читавший разнообразное содержание очередного номера газеты. Сообщались сводки о проделанной вчера работе, отмечались успехи бригад и отдельных лиц, указывались недостатки, декламировались злободневные стихи и фельетоны, звавшие к борьбе и победе… Этого утреннего часа, когда комиссар начинал передачу газеты, уже с первого ее номера команда ждала всегда с нетерпением.

Сдержанный, подтянутый, всегда словно вылощенный, старший лейтенант Богров после взрыва сразу потерял все эти настойчиво культивировавшиеся им качества. Скинув белоснежный китель, засучив рукава рубахи, с повязкой на чем-то порезанной во время аварии шее, весело посвистывая, балагуря и подтрунивая, он работал у машин и аппаратов то с одной, то с другой бригадой, как раз там, где это было нужнее всего. Через два-три дня старший лейтенант стал положительно общим любимцем, и бригады изощрялись в выдумывании предлогов, чтобы только залучить его для работы в свой состав.

По нескольку раз в день спускался в машинное отделение капитан, медленно проходил по всем отсекам и камерам, присматривался к работам, прислушивался к звонким ударам молотков, скрипу и визгу инструментов, шипению электродов, и в глазах работающих людей его довольная улыбка как будто прибавляла света электрическим лампам. Иногда в этой атмосфере кипучего, вдохновенного труда капитан вдруг не выдерживал и, сбросив с себя китель, присоединялся на час-другой к бригаде, изнемогавшей над какой-либо особенно тяжелой работой. С нескрываемым чувством сожаления отрывался он от нее, чтобы закончить осмотр и успеть еще проведать раненых в госпитальном отсеке. Прежде всего он подходил к койке неподвижного, с ледяными компрессами на голове лейтенанта Кравцова и долго, с каким-то немым вопросом смотрел на его мертвенно-бледное, с закрытыми глазами лицо. И каждый раз капитан тихо допытывался у зоолога, выживет ли лейтенант, придет ли он в себя. Зоолог с сокрушением покачивал головой.

— У лейтенанта, очевидно, легкое сотрясение мозга, он нуждается в абсолютном покое, и если болезнь ничем не осложнится, больной, может быть, придет в себя через несколько дней.

— А как Крутицкий? — спрашивал капитан, подходя к койке водолаза.

— Его положение лучше, — отвечал зоолог. — Он хотя и без сознания, но сегодня-завтра, вероятно, очнется.

— А рана в животе заживет?

— Кровоизлияние в брюшную полость прекратилось, но боюсь нагноения.

Сидлер и Щербина уже принимали пищу, и их здоровье не вызывало никаких опасений. Поговорив с ними, капитан возвратился в свою каюту.

Составив сводку о законченных работах и о ходе ремонта, он взял судовой журнал и, как всегда, когда ему приходилось брать в руки этот журнал, опять раскрыл его на той странице, на которой лейтенант Кравцов сделал свои последние записи в роковую ночь взрыва.

Что могли означать эти несколько строк о какой-то аварии дюз, для ликвидации которой лейтенант выдал Горелову пропуск на выход из подводной лодки? Почему лейтенант выдал пропуск без его, капитана, ведома? Правда, некоторое легкомыслие и беспечность свойственны характеру лейтенанта. Но все же… В пропуске указывается серьезная причина его поступка. Действительно ли дело началось с закупорки дюз пемзой и пеплом, как об этом говорит сохранившаяся копия в книжке пропусков? Эту причину мог подсказать лейтенанту только Горелов. Раскрыв книжку пропусков, капитан опять внимательно и пытливо вчитывался в каждую строчку копии, в каждое слово ее. Как торопливо, криво, небрежно, как явно взволнованно бегут эти строчки по белой бумаге! Как отличается этот почерк от обычного четкого почерка лейтенанта! Что взволновало его в момент, когда он выписывал пропуск? Вот на копии выделяются нарочито подчеркнутые слова: «Срочно! Пропустить немедленно для прочистки дюз»… Может быть, действительно закупорка дюз вызвала скопление гремучего газа, и Горелов, не успев прочистить их, погиб от взрыва… Погиб, как герой, на своем посту… Как герой?.. Но тогда почему же сигнализаторы не сообщили в центральный пост о скоплении газов в газопроводных трубах? Почему автоматы сами не прекратили доступ газам в трубы, как только давление в них превысило норму? Почему и сигнализация и автоматика одновременно и еще до взрыва отказались работать? Это не могло быть простой случайностью. Значит, кто-то их заранее испортил. Кто же мог это сделать как раз на вахте Горелова, кроме него самого? Стало быть, это он — нарочно! Сознательно устроил взрыв! Это он сбил с толку доверчивого лейтенанта, привел его в панику и заставил срочно, забыв о приказе, выдать пропуск на выход из подводной лодки… Бедный обманутый лейтенант… «Срочно!» «Немедленно!» Так пишут, так, можно сказать, кричат только при неожиданной, быстро налетающей грозной опасности, когда требуется инициатива, мгновенное решение, когда нельзя думать о формальностях, прятаться за параграф приказа, звать на помощь. И разве мог он думать, что его обманывают, разве он мог подозревать в предательстве главного механика лодки?! Но почему, уже выдав пропуск, лейтенант не вызвал тотчас же, немедленно капитана? Ведь Горелову нужно было по крайней мере пять-семь минут, чтобы выйти из подводной лодки.

Нет, это уж не просто легкомыслие — это непростительная, преступная беспечность! Как смел он, лейтенант советского военного флота, позволить себе такую недисциплинированность, такое пренебрежение основными правилами службы на военном корабле в таких исключительных обстоятельствах?!

Усевшись в кресло, с опущенной на грудь головой, капитан долго сидел, погруженный в тяжелые, мучительные мысли… Наконец он потянул к себе лист чистой бумаги и написал приказ по кораблю. В приказе предлагалось комиссару Семину немедленно начать следствие по делу о взрыве, происшедшем на корабле двадцать девятого июля, в четыре часа пятнадцать минут, и о пропавшем без вести главном механике корабля Горелове; опрос команды начать немедленно; членов команды, пострадавших при взрыве, допрашивать по мере выздоровления каждого из них, с разрешения врача, профессора Лордкипанидзе; обследование места взрыва (газопроводная камера и дюзы) произвести, как только обстоятельства это позволят. О ходе следствия докладывать ему, капитану, ежедневно.

В этот же день, когда вполне выяснился объем работ по ремонту и капитан в приказе установил точный график их выполнения, во втором номере газеты «За 23 августа!», которая получила дополнительное шутливое название: «Голос комиссара», появилась краткая заметка Марата. От имени бригады электриков Марат вызывал бригаду акустиков на социалистическое соревнование, на борьбу за скорейшее выполнение приказа капитана, за сокращение сроков ремонта. Бригада электриков в расширенном составе приняла на себя обязательства: закончить ремонт сети и щита управления к двенадцати часам пятого августа, открыть выход из подлодки в тот же день к двадцати четырем часам, восстановить систему сигнализации и связи к двадцати четырем часам седьмого августа, привести в порядок автоматику к двенадцати часам десятого августа, и так далее, по всем работам, возложенным на бригаду. В общем, получалась экономия против установленных капитаном сроков около двадцати процентов.

На другой же день газета оповестила всех, что бригада акустиков с включившимся в нее частично профессором Лордкипанидзе принимает вызов электриков и по новому, ею самой составленному графику сокращает время своих работ на двадцать пять процентов. Тут же газета сообщала, что, приветствуя почин электриков, водолазы заключают договор о социалистическом соревновании с радистами.

Атмосфера в отсеках корабля положительно накалялась. Работа, казалось, получила характер непрерывной яростной атаки на врага. Перерыв на обед и отдых команда сократила до сорока минут, а завтрак и ужин производились чуть ли не на ходу. Сводки о ходе работ соревнующихся выслушивались с таким же напряженным волнением, как телеграммы с полей сражения, с боевых фронтов. И каждый раз под крики «ура» и туш патефона, который в честь победителей заводил комиссар Семин перед микрофоном, и победители и побежденные с еще большей яростью набрасывались на новую работу.

Пятого августа, за пять минут до срока, перед закрытой еще дверью в выходную камеру собрались капитан Воронцов, старший лейтенант Богров, исполняющий обязанности главного механика Козырев, водолазы Скворешня и Матвеев, окруженные почти всем экипажем подводной лодки. Все стояли взволнованные, бледные, в полном молчании: предстоял первый наружный осмотр корабля, предстояло разрешение самого важного, самого мучительного вопроса — в каком состоянии кормовая часть корабля? Уцелели ли дюзы? Суждено ли «Пионеру» вернуть себе всю прежнюю живость движений, или он обречен на паралич, на мертвенную неподвижность своего полного жизни и сил организма?

Ровно в двадцать четыре часа невидимые электрические приводы, управляемые главным электриком Корнеевым из центрального поста, начали медленно втягивать в пазы переборки тяжелую металлическую дверь. Эту победу встретили без обычных приветственных криков, все в том же напряженном, взволнованном молчании. Никто не издал ни звука…

Выходная камера, полная света, открылась, пять человек вошли в нее и торопливо начали совершать туалет водолазов. Через четверть часа дверь закрылась, послышался гул и ворчание бегущей по трубам воды, затем откинулась выходная площадка, и пять закованных в металл фигур с ярко горящими фонарями на шлемах вышли в ночную подводную тьму.

Горя от нетерпения, забывая все правила субординации, Скворешня очертя голову вылетел вперед, и сейчас же под всеми шлемами загремел его торжествующий оглушительный бас:

— Ура… Хай живе наш «Пионер»!.. Все дюзы почти на месте.

Глазам капитана и его спутников предстала удивительная картина.

Огромное, до двух метров в диаметре, металлическое кольцо, массивное, литое, обычно надетое на крайнюю кормовую часть, словно чудовищная шапка, усеянная по околышу и по верху многочисленными отверстиями дюз, теперь, сорванное с места, далеко откинулось назад, держась лишь на нижней части, как на дверной петле. Изнутри этой шапки густо, как в щетке, торчали острые зубья изломанных черных труб; в оголившейся крайней части кормы зияло отверстие, ведущее в газопроводную камеру подлодки.

— Ну, Николай Борисович, — оживленно обратился старший лейтенант к капитану, — мы можем поздравить себя со спасительной находкой! Дюзы есть — значит, все в порядке.

— Я боялся надеяться на такую удачу, — с едва сдерживаемым волнением ответил капитан после минутного молчания. — Словно гора с плеч… Весь вопрос теперь в том, как поставить кольцо на место.

— Термитом и электролебедкой, товарищ командир, — сказал Козырев.

— Гм… Вот как! — капитан внимательно посмотрел на Козырева. — Так, на ходу, и будете производить работы?

— Устроим вокруг кормы леса с неподвижными площадками, товарищ командир, — быстро ответил Козырев.

— Правильно, — поддержал старший лейтенант.

Козырев и Матвеев взобрались на корпус и внимательно изучали состояние кормы и внутренней поверхности кольца.

— Ну, как там, товарищ Козырев? — спросил капитан.

— Отлично, товарищ командир! — весело ответил новоиспеченный главный механик. — Край кормы ровный, не рваный. И поверхность почти чистая, как будто ножом срезало! Подчищать придется мало.

— Завтра же с утра за дело, — сказал капитан. — Общее наблюдение за этими работами я прошу вас взять на себя, Александр Леонидович.

— Слушаю, Николай Борисович!

— А теперь — на подлодку! — скомандовал капитан. — Да поскорее! Мы несем радость экипажу, и нельзя заставлять его слишком долго ждать.

Радость была действительно необыкновенная. Хотя команде уже давно следовало спать, но от охватившего всех волнения никто не смог сразу улечься и заснуть.

Наконец усталость взяла свое, и скоро в подводной лодке воцарилась сонная тишина. Один лишь Скворешня, единственный вахтенный на все судно, с трудом бодрствовал, мурлыча под нос свою любимую украинскую «Реве тай стогне Днiпр широкий…» Правда, был момент, когда вдруг умолкло и это тихое мурлыканье и Скворешня на ходу, задержавшись у притолоки дверей, задремал всего лишь на одну-две минуты. Но как раз в эти короткие минуты подводная лодка едва ощутимо содрогнулась от мягкого, тихого толчка и сейчас же успокоилась. Сонная, ничем не потревоженная тишина продолжала царить в каютах и отсеках «Пионера». Скворешня очнулся, вздохнул и продолжал свое тяжелое, размеренное хождение под тихое мурлыканье песни, так ничего и не заметив…

Много лет назад, в конце XIX века, доктор Ганс Гольдшмидт впервые разработал химическую реакцию, которая получила впоследствии его имя. Сущность этой реакции заключалась в том, что если смешать окись железа (окалина, порошок ржавчины и т. п.) с порошком алюминия и смесь эту поджечь, то алюминий в процессе горения отнимет у окиси железа кислород, восстанавливая тем самым чистое железо, а сам окислится; образующаяся при этом избыточная тепловая энергия расплавит железо, а полученная окись алюминия всплывет на поверхность в виде шлака.

Вот эта смесь окиси железа с порошком алюминия и носит название термита, и с тех пор, как «реакция Гольдшмидта» стала известной, она долго применялась лишь для получения некоторых простейших ферросплавов и особенно для сварки рельсов.

Сорок лет так ограниченно и примитивно использовался термит в лабораториях и металлургической практике, пока наконец советские ученые не раскрыли все богатейшие возможности, которые были до тех пор скрыты в этой реакции. Оказалось, что окись любого металла может восстанавливаться в любом помещении, в простом тигле, без особого оборудования, в присутствии лишь известных, точно определенных термитов (алюминия, лития, натрия, силиция).

Особенно замечательными в процессе «термитной реакции» являются необычайные температуры, которые развиваются при ней. Уже при восстановлении железа алюминием получается температура в 3500°, при которой расплавлялись все известные в то время металлы. Реакция же вольфрам — алюминий развивает температуру в 7500°, то есть выше солнечной (6000°), и протекает настолько бурно, что вольфрам испаряется.

К тому времени, когда Крепин конструировал свою подводную лодку, советские ученые добились уже того, что термитная реакция могла происходить даже под водой так же безотказно, как применяется под водой автогенная сварка и резка металлов, но гораздо более просто, свободно и безопасно.

К помощи термитной реакции и решил обратиться Козырев, чтобы поставить на место кольцо дюз, изготовленное из такого тугоплавкого сплава, который совершенно не представлялось бы возможным разогреть и обработать в подводных условиях другими средствами.

Когда рано утром шестого августа Ромейко, Скворешня и Матвеев подготовили в выходной камере трубы, тросы, металлические листы и другие материалы для сооружения лесов и подмостьев вокруг кормовой части подводной лодки, Козырев с капитаном уже закончили все расчеты и план предстоящих работ по установке на место дюзового кольца. Спустившись вниз, в выходную камеру, Козырев застал там водолазов и механиков уже одетыми в скафандры и готовыми к выходу. Быстро одевшись и сам, он нажал кнопку на стене, сигнализируя центральному посту, что можно впускать в камеру воду. Через несколько минут вода наполнила камеру, послышался скрип тросов, начавших отпускать площадку. Но едва отделившись верхним краем на полметра от корпуса подводной лодки, площадка остановилась, скрип прекратился.

— А який там бисов сын жартуе? — рассердился Скворешня, переминаясь в беспокойстве с ноги на ногу и поглядывая на открывшуюся вверху узкую щель. — Ну и братишки-электрики! Делали, делали — и не доделали. Хороши работнички!

— Площадка не открывается! — сообщил центральному посту Козырев. — В чем дело, товарищ командир?

— Не понимаю, — удивленно ответил голос капитана… — Ведь мы вчера выходили, и она была в исправности. И у меня здесь, на щите управления, красный сигнал. Сейчас прикажу электрикам проверить все приводы. Подождите немного.

— Пока там Марат будет ползать по переборкам, проверять сеть, давайте-ка здесь посмотрим, — предложил Скворешня: — может быть, заело отпускные тросы.

— Есть осмотреть тросы, товарищ старшина, — произнес Матвеев, открывая патронташ и намереваясь заполнить воздухом заспинный мешок.

— А не стоит возиться с мешком, — сказал Скворешня. — Полезай лучше ко мне на плечи. Удобнее, работать будет.

— Есть на плечи.

На могучих плечах Скворешни Матвеев чувствовал себя свободно и уверенно, как на площадке раздвижной лестницы. Под потолком камеры он быстро осмотрел блок с правильно намотанными витками троса, проверил в обшивке корпуса выходное отверстие троса, потом, высунув, голову в щель между верхним краем площадки и корпусом, проверил наружное крепление троса с площадкой.

— Здесь все в порядке, Андрей Васильевич, — сообщил он Скворешне, повернувшись на его плечах. — Стой!.. Стой!.. — закричал он вдруг. — А ну-ка, Андрей Васильевич, поднимай выше! За ноги! Еще выше!.. Эге! Что же это такое?! Вот так штука!

Обычно спокойный, уравновешенный и немногословный, Матвеев сейчас несколько взволновался. Высунувшись до половины над площадкой и перегнувшись через нее наружу, он водил там во все стороны фонарем, изо всех сил вытягивался, пытаясь что-то достать руками.

— Да в чем там дело, наконец? — не выдержав, закричал Скворешня.

— Как будто земля, Андрей Васильевич, — ответил Матвеев, мягко соскакивая с плеч Скворешни. — Могу даже сказать наверное, что земля. Скала… самая настоящая скала! Она подпирает площадку и не дает ей опуститься. Подлодка боком прижалась к ней.

Это открытие вызвало общую сенсацию. Капитан приказал Матвееву выбраться через щель наружу и обследовать скалу. Матвеев быстро вернулся и доложил, что скала, к которой прижат был течением «Пионер», составляет часть обширного склона подводной горы, далеко простирающейся во все стороны и поднимающейся, вероятно, до поверхности, а может быть, и над поверхностью. Слишком высоко всплывать Матвеев не решался, придерживаясь приказа капитана. По распоряжению капитана, Скворешня и десять человек команды, все в скафандрах, выбрались из подводной лодки тем же путем, что и Матвеев. Они вынесли с собой несколько мотков тонкого гибкого троса и, сделав из него три огромные петли, надели их на носовую часть корабля, а четвертым намертво закрепили корму за скалу. Затем, схватив концы носовых петель и повернувшись лицом к свободному океану, люди разом, по команде Скворешни, запустили свои винты на десять десятых хода. Пятьсот лошадиных сил через пятнадцать минут оттащили подводную лодку от скалы и поставили ее носом в океан, кормой к подводной горе. Чтобы течение опять не снесло корабль и не прижало его к горе, концы одной из носовых петель опустили до грунта и закрепили их там за большой обломок скалы. «Пионер» стоял теперь на надежных мертвых якорях.

«Дюзовая бригада» в намеченном составе немедленно принялась за работу у кормовой части корабля.

Между тем капитан вызвал к себе в центральный пост Шелавина и предложил ему самым тщательным образом ознакомиться с подводной горой.

— Мы не можем еще определить свои координаты, — сказал при этом капитан. — Ни один из наших инфракрасных разведчиков пока не работает. Но, может быть, ближайший осмотр горы поможет именно вам, опытному океанографу, установить, что это за гора, где она находится, не является ли она подножием банки, обширной отмели, коралловых рифов или коралловых атоллов. Атоллы же могут быть населены, и в нашем положении это была бы очень большая неприятность. Осторожность не мешает… С наступлением ночи поднимитесь на поверхность, осмотритесь, не видны ли огни, движение судов, туземных каноэ, Возьмите, если считаете нужным, кого-нибудь из команды для сопровождения вас…

— Ну, зачем же, Николай Борисович, отрывать сейчас людей от работ! Я отлично и сам справлюсь, хотя, если разрешите, я взял бы с собой Павлика. Он не так уж здесь необходим, да и ему было бы интересно и полезно…

Капитан согласился. Павлик был несказанно рад этой вылазке: он давно не бродил под водой, а новые места сулили новые впечатления, новые открытия, новые радости.

С полной зарядкой жидкого кислорода в патронах, электроэнергии в аккумуляторах, питания и воды в термосах и в полной амуниции геологоразведчиков и подводных охотников, Шелавин и Павлик ровно в пятнадцать часов сошли с площадки на склон горы и пошли по грунту на юг. Итти было нелегко. Склон был довольно крут, густо усыпан обломками скал, ноги вязли в иле, путались в водорослях. Можно было бы просто плыть над склоном при помощи винтов на самой малой скорости, но Шелавин сознательно отказался от этого, объяснив Павлику, что необходимо исследовать геологическое строение горы; геология же раскрывает свои тайны только пешеходам, а не пилотам, хотя бы и подводным.

Много рыб встречалось на пути. Павлик безошибочно называл их, вызывая одобрительное бормотание океанографа.

Через четверть часа ходьбы Павлик вдруг споткнулся, нагнулся и вытащил что-то из ила.

— А вот это что такое? — спросил он, протягивая Шелавину свою находку.

В его руках был грубой, примитивной работы, но совершенно ясно оформленный кривой нож с каким-то обрубком вместо рукоятки и тускло поблескивающим черным лезвием. Едва взглянув на него, Шелавин удивленно воскликнул:

— Обсидиановый нож! Нож из чистого вулканического стекла! А дело-то становится исключительно интересным! Абсолютно!.. Давай, Павлик, еще покопаемся тут.

Через минуту Шелавин с торжеством вытащил из ила еще одну находку.

— Так и есть! — обрадованно сказал он, рассматривая ее. — Обсидиановый наконечник копья… Замечательно! Абсолютно!.. Копай, копай, Павлик!

Больше, однако, они ничего не нашли.

Отдохнув немного, они пошли дальше. Шелавин потерял на время свою обычную словоохотливость и долго шел молча, погруженный в задумчивость, лишь изредка напоминая Павлику:

— Смотри под ноги. Хорошенько смотри! Не пропусти чего-нибудь…

И снова шел вперед, опустив голову, молчаливый и задумчивый, изредка бормоча что-то неразборчивое и натыкаясь на скалы. Через полчаса Шелавин внезапно остановился перед большой плоской скалой. Подняв глаза, он на мгновение замер и потом закричал голосом, полным восторга:

— Лодка! Туземное каноэ!..

С неожиданной ловкостью и быстротой он вскочил на скалу. Перед ним, как на пьедестале из базальта, почти до борта засыпанное илом, лежало длинное суденышко с характерно изогнутым носом, украшенным замысловатой, фантастической резьбой.

— Сюда, Павлик! — нетерпеливо закричал Шелавин. — За лопатку! Расчищай!

Окруженные тучей ила, они лихорадочно работали около четверти часа, и когда ил осел, а вода получила свою обычную прозрачность, перед ними оказалась туземная пирога с проломленным дном и нагруженная остатками прогнивших рыболовных сетей. Копаясь в этой куче, то Шелавин, то Павлик с радостными криками вытаскивали все новые и новые находки: человеческий череп, деревянные статуэтки с человеческими или птичьими головами, рыболовные костяные крючки, какие-то деревянные красноватые дощечки длиной от одного до двух метров, покрытые густой вязью непонятных значков.

Первая же дощечка, попавшая в руки Шелавину, произвела на него потрясающее впечатление. Уткнувшись в нее почти вплотную шлемом, с безумными, едва не вылезающими из орбит глазами, он вглядывался несколько мгновений в длинные ряды этих значков, потом вдруг, приплясывая на месте, закричал:

— Кохау!.. Кохау ронго-ронго… Это они! Это они! Кохау ронго-ронго рапануйцев!..

Остолбеневший от изумления Павлик с раскрытым ртом смотрел на эту картину, напоминавшую пляску первобытных дикарей с какими-то непонятными заклинаниями.

— Понимаете ли вы, молодой человек, что это значит, позвольте вас спросить? Нет, нет! Вы не понимаете, что это значит!.. Это… это…

— А что же это, в самом деле, значит? — спросил пришедший в себя Павлик.

Но Шелавин вдруг замолчал, сосредоточенно задумался, потом пробормотал:

— Что это значит? Гм… гм… Подождем немного. Надо убедиться. Надо проверить. Мы еще встретим… Я уверен, что встретим аху и… и… Пойдем! Скорее идем дальше!.. Складывай все в лодку! На обратном пути захватим.

Шелавин почти бежал впереди, а Павлик едва поспевал за ним. Так они прошли еще около получаса, и, когда Павлик почувствовал наконец, что выбивается из сил, Шелавин вдруг остановился.

Перед ними, стеной метра в два вышины, тянулась поперек склона, метров на пятьдесят-шестьдесят в длину, сложенная из огромных плит терраса. Но ни Шелавин, ни Павлик не смотрели на нее. В полном молчании, словно зачарованные, закинув головы, они не сводили глаз с нескольких гигантских статуй, безмолвно, в мрачном и грозном спокойствии возвышавшихся над террасой на пятнадцать-двадцать метров. В лучах фонарей были видны их странные головы, украшенные, словно каменными тюрбанами, огромными, двухметровыми цилиндрами. Срезанные назад узкие лбы, длинные вогнутые носы, глубокие пустые черные глазницы, тонкие строго сжатые губы и острые подбородки производили незабываемое впечатление внутренней силой своего сверхчеловеческого облика.

Они стояли на удлиненных торсах, без ног, с едва намеченными под грудью руками — примитивные и мощные, безмолвные и грозные, — и пристально глядели вперед, в безмерные пространства океана, через головы пигмеев, внезапно появившихся оттуда. Между этими стоящими словно на страже гигантами валялись многочисленные, повергнутые уже океаном фигуры с отлетевшими в стороны огромными цилиндрами, некогда украшавшими их головы.

— Рапа-Нуи… — бормотал океанограф. — Рапа-Нуи… Древний Вайгу… Значит, правда: его затопил океан… Смотри, Павлик! Смотри! Запомни это навсегда…

Долго стояли они молча перед каменными гигантами; наконец Шелавин, словно очнувшись, вздохнул и сказал:

— Надо итти дальше, Павлик. Мы еще встретим их немало. Нам нужно закончить обследование острова.

Бросив последний долгий взгляд на подводных стражей горы, Шелавин запустил винт и поплыл дальше на юг. Павлик последовал за ним. После длительного молчания он спросил океанографа:

— Почему вы сказали, Иван Степанович, «острова»? Разве это не просто подводная гора?

— А где ты видел подводную гору с затонувшими на ней лодками, ножами, копьями и, наконец, с такими сооружениями, как эти террасы и колоссальные статуи? А?.. Позвольте вас спросить, молодой человек?

— Ну что же? — набравшись духу, возразил Павлик. — Вы же нам как-то рассказывали на кружке об опустившихся в море островах и даже материках! Может быть, и здесь так же произошло?

— Гм… гм… — замялся океанограф. — М-да… Конечно, бывает… Отчасти ты прав, но только отчасти. Ведь могут быть случаи, когда остров или материк постепенно или сразу, но лишь частично покрывается наступающим океаном. Кажется, об этих трансгрессиях океана я вам тоже говорил? Очевидно, и здесь произошел именно такой случай… А это что такое? — внезапно прервав себя, указал рукой Шелавин на большое темное пятно, выделяющееся на склоне в подводных сумерках.

— Вход в пещеру или грот, могу сказать наверное, — не задумываясь, ответил Павлик, считавший себя в этих вопросах достаточно опытным человеком.

— И, очевидно, в очень большую пещеру, — добавил океанограф. — Надо посмотреть!

Павлик первым вплыл в пещеру. Она оказалась действительно огромных размеров и, судя по ее базальтовым стенам и сводам, была вулканического, происхождения. Возможно, что в далекие геологические эпохи через это жерло или боковой ход изливалась из недр земли расплавленная лава. Пещера была очень высока, широка и тянулась далеко в глубину горы. Ее дно было покрыто илом, в котором среди бесчисленных раковин копошилось множество иглокожих и кишечнополостных; стены, обломки скал и бугры застывшей лавы заросли фестонами, занавесями, коврами, известковых водорослей.

Бегло обследовав пещеру, Шелавин и Павлик почувствовали усталость и голод. Решено было сделать привал, отдохнуть и поесть. Оба опустились на небольшой обломок скалы и принялись за термосы. Сделав несколько глотков горячего какао, Павлик вернулся к прерванному разговору.

— Иван Степанович, если мы не на простой подводной горе, то что же это за остров?

— Это остров Рапа-Нуи. Таинственный, загадочный остров, доставивший и до сих пор еще доставляющий массу хлопот и мучений географам, этнографам и историкам культуры всего цивилизованного мира. Слыхал ли ты что-нибудь об этом острове?

— Рапа-Нуи?.. Нет, — признался Павлик, — в первый раз слышу.

— Гм… Нечего сказать, хорош! Но, может быть, ты знаешь его под именем Вайгу, как его иногда называют?

— Н-нет, Иван Степанович, — ответил Павлик, чувствуя уже некоторую неловкость. — И Вайгу что-то не знаю.

— Не понимаю. Абсолютно не понимаю, чему вас только учили в этих ваших прославленных гимназиях, или, как их там… колледжах, что ли!

— Колледж святого Патрика, Иван Степанович, в Квебеке.

— Не святого Патрика, — разразился наконец океанограф, — а святого невежества!.. Вот-с! Святого невежества! Не знать ничего и даже не слышать об острове Рапа-Нуи, или Вайгу, или Пасхи! Это чудовищно!

— Пасхи? Остров Святой Пасхи? — встрепенулся Павлик. — Я что-то припоминаю… Да, да, я припоминаю… Это крохотный остров среди Тихого океана. Его открыл Дэвис в тысяча шестьсот восемьдесят седьмом году, потом адмирал Роггевен — в тысяча семьсот двадцать втором году. И остров населяли тогда язычники, идолопоклонники, но потом туда приехали какие-то монахи, которые обратили их в христианство. Вот и все, что нам рассказал об острове Пасхи учитель географии в колледже.

— Идиот, на обязанности которого лежало превращать детей в таких же идиотов, как он сам! Как хорошо, Павлик, что ты вырвался из этой фабрики невежд, тупиц и ханжей! Поступишь в нашу советскую школу — и весь мир раскроется перед тобой во всей своей красоте и правде! Ведь тебе не рассказали в колледже самого интересного про этот замечательный остров! Крохотный островок, который за один час ходьбы можно пересечь с одного конца до другого! Одинокий клочок земли, затерянный среди безбрежного океана, отделенный четырьмя тысячами километров от Южной Америки и таким же примерно расстоянием от ближайших островов Полинезии! И вот этот ничтожный островок представляет собой настоящий клубок научных загадок и тайн! Ты подумай только, Павлик: среди всей Полинезии, между всеми ее бесчисленными островами и племенами, только здесь, у этого маленького народца, населявшего Рапа-Нуи, развилась и расцвела письменность! На тех самых кохау ронго-ронго — длинных красновато-коричневых дощечках, которые мы только что нашли в каноэ и держали в руках! Мало того! Эти деревянные таблицы с письменами древних рапануйцев до сих пор не прочитаны, не раскрыты ни одним ученым цивилизованного мира.

Шелавин замолчал и сделал несколько глотков какао из термоса.

— А эти террасы, или аху, как их называют туземцы? А эти необыкновенные, поразительные статуи? — продолжал он через минуту. — Как мог сделать эти гигантские сооружения маленький народец, находившийся на самом низком уровне культуры? Ведь некоторые из этих статуй достигают двадцати трех метров в высоту, имеют в плечах до двух-трех метров, с двухметровыми тюрбанами на головах, весят до двух тысяч центнеров! А таких аху к моменту появления европейцев насчитывалось не менее двухсот шестидесяти штук, а статуй — свыше пятисот, и все они своими гневными лицами обращены к океану.

— Значит, здесь когда-то жили другие люди? — спросил Павлик, очень увлеченный этим рассказом.

— Вот-вот… Чтобы разгадать все эти загадки, некоторые ученые высказали именно такое предположение. Этот остров, по их мнению, в древности был гораздо бульших размеров. Его населяло многочисленное племя со своеобразной, довольно высокой культурой, гораздо более высокой, чем у тех жалких племен, которых застали на острове первые европейцы. И вот настало время, когда древние рапануйцы начали замечать, что их остров медленно, но неудержимо поглощается морем. Тогда они, полные тревоги и смутных опасений, обратились к своим богам, ища у них защиты против угрожающей стихии. Они начали строить у берега моря огромные террасы и ставить на них многочисленных идолов как стражей и хранителей родной земли. Но океан продолжал неумолимо наступать, и напрасно каменные боги вперяли в него свои угрожающие взоры. Люди не теряли, однако, надежды. Лихорадочно продолжали они свою работу: высекали новых идолов, строили новые аху и воздвигали на них новые и новые ряды своих стражей и хранителей. Так продолжалось, вероятно, много десятков лет. Может быть, постепенно убеждаясь в тщетности своих надежд и в бессилии своих богов, а может быть, после какого-нибудь внезапного штурма со стороны океана в результате землетрясения, но в конце концов население впало в панику. Оно бросило все работы и, захватив весь свой скарб, устремилось к своим каноэ, чтобы искать спасения на другой земле. Такие переселения с острова на остров через огромные водные пространства океана довольно часто происходили по разным причинам в истории заселения Полинезии.

Впрочем, другие ученые считают, что теперешние жители острова Рапа-Нуи — не остатки его первоначального населения, а пришельцы, осмелившиеся занять остров, который или перестал погружаться, или стал погружаться медленнее, незаметнее. А то, что мы открыли сегодня большое подводное аху со статуями, должно окончательно доказать правоту теории о погружении острова…

Шелавин замолчал, задумчиво посасывая трубку от термоса с какао. Павлик, слушавший все время рассказ океанографа, как древнюю сказку, тоже молчал. Наконец он спросил:

— Ну, а они, эти пришельцы, как они устроились на острове?

— Они, может быть, с их точки зрения, жили довольно долгое время неплохо — до тех пор, пока европейские «цивилизаторы» не обратили на них внимания. Тогда среди островитян появились болезни, страсть к водке и табаку, к европейским безделушкам и к так называемой культуре. Но самый тяжелый удар был нанесен острову в тысяча восемьсот шестьдесят втором году, когда перуанские работорговцы напали на него. После неимоверных жестокостей, убийств, грабежей они захватили в плен бóльшую часть населения — пять тысяч человек — и увезли их на остров Чинча, у берегов Южной Америки. Там эти несчастные должны были добывать гуано — птичий помет, в огромных количествах скопившийся на этих островах, откуда его вывозили для удобрения истощенных земель Европы.

Правда, некоторые из этих рапануйцев были потом освобождены, но, вернувшись на родину, они привезли с собой оспу, которая вместе с туберкулезом и водкой сильно истребила население. С тех пор началось постепенное его вымирание, и уже в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году оно составляло всего лишь сто пятьдесят человек. В последнее время число их несколько увеличилось — достигло двухсот пятидесяти человек, но в условиях капитализма, жестокой эксплоатации, пьянства, болезней, безысходной нищеты вряд ли это племя сможет возродиться… Да-а-а!.. Это не то, что у нас, Павлик!.. Сколько вот таких маленьких племен и народов, доведенных царями, их чиновниками и капиталистическими хищниками до вымирания, возродилось у нас в Союзе после Великой Октябрьской революции! Вот какие дела, молодой человек!.. Много еще других тайн для науки таит в себе этот маленький, почти пустынный островок. Всего сразу не перескажешь, Павлик, а нам пора возвращаться. Продолжать обследование этих подводных склонов я считаю теперь совершенно излишним: то, что капитан хотел знать, для меня уже вполне ясно. И это — главное! Ну-с, в дорогу, молодой человек, благонамеренный воспитанник колледжа святого Патрика в Квебеке!

— Я бы хотел поскорее забыть об этом, — тихо ответил Павлик, — а вы мне напоминаете…

— А-а-а!.. Гм… гм… Да, упрек правильный… Ну, прости старика. Больше не буду…

Шелавин с добродушной улыбкой протянул металлическую руку. Павлик весело и охотно пожал ее.

На обратном пути, у челнока, они взгромоздили на себя кучу рыболовных сетей и расположили веером за спиной священные таблицы рапануйцев и другие трофеи, после чего отправились домой.

Через два часа, показавшись в таком виде перед подводной лодкой, в ярко освещенном прожекторами пространстве, они были встречены удивленными восклицаниями, которые в следующую минуту сменились смехом и шутками.

Еще на площадке выходной камеры они увидели капитана, одетого в скафандр. И первый его вопрос, обращенный к Шелавину, был:

— Где мы, Иван Степанович?

— У подножья острова Рапа-Нуи.

Капитан нахмурил брови.

Залитый ярким светом прожекторов, «Пионер» стоял у подножия острова в необычайной сбруе из стальных тросов.

Оплетенный ими вдоль и поперек, он, казалось, был готов по первому сигналу, словно впряженный, потащить остров в просторы подводных глубин. На его горбу, поближе к носовой части, стояла, надежно прикрепленная, электролебедка с мотором, заключенным в коробку из прозрачного металла, и валом, выходящим наружу по обе стороны мотора. На этот вал при пуске электролебедки должны были наматываться толстые тросы от дюзового кольца, чтобы подтянуть его на прежнее место на корме. Перед этим нужно было, однако, размягчить термитом нижнюю часть кольца, на которой оно держалось.

Но вот уже двое суток, как термит горит под дюзовым кольцом, а металл не поддается действию жара. Козырев терялся в догадках, не зная, чем объяснить низкую температуру, — всего лишь около двух тысяч градусов, — которую развивала сейчас термитная реакция. Дело не клеилось, и это чрезвычайно беспокоило и капитана и всю команду. Из прекрасной лаборатории подводной лодки Козырев извлекал самые разнообразные материалы, примешивая их в новых и новых комбинациях к термитам, специально созданным для работы под водой и развивающим обычно температуру, вполне достаточную, чтобы расплавить самый жароупорный металл. С трудом, лишь десятого августа, на третьи сутки, Козыреву случайно удалось найти такую комбинацию элементов термита, реакция которых давала температуру, едва заметно размягчающую металл. Этого, однако, было мало, и Козырев продолжал поиски, ломая голову над загадкой термита, неожиданно нарушившей все расчеты в такой ответственный момент. Это было слишком обидно, просто унизительно! Другие бригады уже так много работ успели выполнить, дело у них горит, спорится… «Голос комиссара» каждое утро сообщает об успехах и победах то одной, то другой бригады: радисты восстановили приемник радиостанции, акустики кончают работу над носовой пушкой, даже электрики в ослабленном составе исправили всю автоматику, и только о бригаде механиков газета молчит — ни звука! Ее «успехи» таковы, что могут скорее вызвать уныние, понизить настроение у других, чем зажечь и увлечь их. И непрестанно, неотступно Козырева мучил вопрос: «Что делать?»

Когда появились первые слабые признаки размягчения металла, Козыреву пришла в голову мысль, которой он сейчас же поделился со старшим лейтенантом.

— Пока я продолжаю поиски новых термитов, — сказал он ему, — почему бы нам не воспользоваться тем незначительным разогревом металла, который уже достигнут? Не будем терять времени.

— Как же вы думаете использовать этот разогрев? — спросил старший лейтенант.

— Пустить в ход лебедку сейчас же. Если она хотя бы на миллиметр в час приблизит дюзовое кольцо к его месту, и то будет польза для дела…

— Ну что ж, — пожал плечами старший лейтенант, — я не возражаю, но это не даст полного разрешения вопроса.

— Все равно! — упрямо ответил Козырев. — Пока я ищу, пусть даст хоть что-нибудь… Это лучше, чем ничего.

В огромном тигле, похожем на полукруглый, согнутый в дугу жолоб и охватывающем нижнюю часть дюзового кольца, горел термит. Электролебедка, натягивая тросы, медленно, совершенно незаметно для глаза наматывала их на вал. За первые сутки на нем оказалось лишних десять миллиметров троса. Величина совершенно ничтожная, но Козырев был доволен: как-никак, а дело сдвинулось с мертвой точки. Он посоветовался со Скворешней, и тот внес новое предложение: почему бы не помочь лебедке? Если он, Скворешня, возьмет хороший сорокакилограммовый молот и начнет гвоздить им по кольцу, то кое-что прибавится к работе лебедки или нет?!

Теперь настала очередь Козырева усмехнуться и пожать плечами.

— Что ты, Андрей Васильевич! Смеешься, что ли? В электролебедке работают пять тысяч лошадиных сил, сколько же ты сможешь прибавить к ним своим молотом?

— Чудак ты, Козырев! Виноват, товарищ главный механик.

— Да брось ты чины! Не до них… Что ты хотел сказать?

— А то, что дело не в моей лошадиной силе, а в толчках, ударах, которые хоть немного повлияют на положение молекул в размягченном металле.

— Попробуй, — с сомнением ответил Козырев, — вреда от этого, во всяком случае, не будет.

Через несколько минут с кормы послышались громовые удары молота; они гудели, как удары огромного подводного колокола, оглушая всех работавших возле подлодки и далеко разносясь вокруг нее…

Капитан сидел за столом в центральном посту. Он составлял сводку проделанных за день работ, подсчитывал примерные сроки выполнения следующих, и нельзя сказать, чтобы все эти расчеты огорчали его, если бы не неожиданная задержка с дюзами. Эта задержка сильно беспокоила капитана. Если Козырев в ближайшие два-три дня не найдет выхода из положения, не ускорит размягчение металла, то подводную лодку ожидают самые мрачные перспективы: срок прибытия во Владивосток будет сорван. И тут он, капитан, совершенно бессилен. Он ничем не может помочь, он ничего не может предложить, он может только ждать того, что скажет хотя и талантливый, но молодой механик.

Погруженный в эти невеселые думы, капитан не слышал шума, стука и визга инструментов, доносившихся к нему через открытые двери центрального поста из нижних, машинных отсеков и камер, — всей радостной и волнующей симфонии яростного труда, возвращающего к жизни парализованный организм корабля.

Капитан всегда любил прислушиваться к этому жизнерадостному шуму, его тянуло погрузиться в него, присоединиться к общей работе. И сейчас, просидев немало времени наедине со своими тяжелыми мыслями, он наконец оторвался от них, вновь прислушался к знакомому шуму, и вновь им овладело желание спуститься вниз и пройтись по отсекам и камерам. Капитан встал и посмотрел на часы. Было уже двадцать три часа. Над поверхностью океана сейчас темная тропическая ночь, небо усеяно крупными звездами, и волны тихо бьют о берег, уставленный молчаливыми каменными стражами острова…

Капитан встряхнулся. Через час оканчиваются работы, надо посмотреть, как они идут. Вдруг он поднял голову и прислушался.

Среди обычного шума, наполняющего подводную лодку, до него донеслись откуда-то издалека глухие мерные удары металла о металл. Что бы это могло быть? Откуда эти звуки?

Капитан поспешно пошел в обход. Он быстро осмотрел все нижние отсеки и камеры; работы шли прекрасно; усталые люди улыбались ему. Из машинного отделения он прошел в выходную камеру, где дежурил Ромейко, лишь третьего дня выписавшийся из госпиталя. Капитан быстро надел с помощью Ромейко скафандр и приготовился к выходу. Едва лишь опустилась площадка, как гулкие, раскатистые удары сразу ворвались под шлем капитана и оглушили его. Капитан бросился вперед.

В ярком свете прожекторов, в блестящих рыцарских доспехах, словно могучий средневековый великан-паладин, сокрушающий стоглавого дракона, Скворешня бил своим тяжелым молотом по огромному дюзовому кольцу.

Капитан налетел на Скворешню, гневно схватил его за плечо, изо всей силы потряс и крикнул:

— Что вы делаете? Кто вам позволил? Прекратите этот грохот! Как вы могли забыть, что мы у обитаемого острова?

Нагорело всем: и Скворешне, и Козыреву, и старшему лейтенанту. Они стояли молча, не зная, чем оправдаться. Они понимали, что допустили серьезный промах…

^*_*^*

Нгаара стоял в своем ветхом каноэ и тихо, едва заметными движениями весла, гнал его в открытый океан.

Далеко позади в темноте слабо светилась маленькая дрожащая точка. Это жена Нгаары, Ангата, развела на уединенном пустынном берегу костер, чтобы хозяин очага мог легко найти свою хижину, когда, окончив ловлю, он будет с добычей возвращаться к своей голодной семье.

Нгаара тяжело вздохнул. Даже перед заходом солнца и в короткие сумерки, когда рыба охотнее всего клюет, ни одна не подошла к его стальным крючкам, ни одна не прикоснулась к их наживке, и даже священный крючок, терпеливо и благоговейно, втайне от чужих глаз, сделанный самим Нгаарой из берцовой кости его покойного «папаши», — и этот крючок рыба презрительно, словно не замечая его, обходила. С наступлением ночи Нгааре пришлось взяться за раков и крабов. Пища неважная, но ничего другого не оставалось. Однако и в этой охоте неудача преследовала бедного Нгаару. Лишь несколько небольших крабов и с десяток крупных серо-зеленых раков, тихо скрежеща клешнями и панцырями, копошились на дне его каноэ. Сеть волочилась по дну, как будто нарочно выбирая места, где добычи меньше всего. Несомненно, Аху-аху-татана, злой дух, строит козни Нгааре. Между тем уже поздно, скоро надо возвращаться домой, к берегу. Сейчас отмель кончится, дно оборвется и круто пойдет вниз.

Вдруг Нгааре пришла в голову новая мысль. На этом крутом склоне никто не ловит крабов. А что, если попытаться и спустить по нему сеть поглубже? Кто знает, может быть, именно там множество добычи? Надо попробовать! Стыдно будет такому опытному рыбаку и ныряльщику, как Нгаара, могучему охотнику, в расцвете сил, вернуться в совершенно пустом каноэ к голодной семье!

Нгаара решился. Вот сеть потянула веревку из каноэ. Нгаара стал еще осторожнее грести. Он тихо шептал имена Меа-кахи — бога рыбаков, Маке-маке— бога яиц морской ласточки, которые Нгаара с опасностью для жизни добывал и приносил ему в жертву, и даже Хава-туу-таке-таке — яичного бога — и его уважаемой супруги Вие-хоа.

Веревка, все быстрей и быстрей разматываясь, уже подходила к концу и вдруг, ослабнув, повисла. «Новое дно! — радостно подумал Нгаара. — И этого никто не знает!..» Теперь надо было осторожно тянуть кверху по склону обрыва… Нгаара подгреб обратно на три-четыре длины своего каноэ, взялся за веревку и потащил ее. Веревка натянулась и дальше не пошла. У Нгаары упало сердце.

Сеть, очевидно, зацепилась за что-то на дне. Нгаара потянул сильнее, но с прежним результатом. Тогда с гневным и опечаленным сердцем он обругал последними словами и Езуса белых, и древних своих богов, и далее самого Татану, злого духа.

Что оставалось делать? Не бросать же сеть, которая кормит Нгаару и его семью, платит налоги, платит долги старому Татане — Робинсону — за водку, за табак, за крючки… Правда, здесь непомерно глубоко, но такому ныряльщику, как Нгаара, даже вся длина веревки не страшна. А если акула? Это было бы неприятно, но нож за поясом, и акуле не поздоровится.

Нгаара скинул старую фуфайку, потертые, в густой мозаике заплат штаны и тихо, головой вниз, скользнул в черную воду. Хотя по привычке он сейчас же открыл под водой глаза, но в кромешной тьме, перед которой звездная ночь наверху казалась сумерками, он не увидел веревки. Лишь пошарив рукой, он поймал ее и быстро начал спускаться по ней вниз.

И вдруг его широко раскрытые глаза увидели нечто такое, от чего дрожь суеверного страха пробежала по всему телу.

Далеко внизу, в пучинах океана, сияло огромное серебристо-туманное облако, как будто луна, уйдя с неба, погрузилась в темные воды и распространяет там свой сильный свет, и вокруг нее пляшут яркие белые точки, словно подводные духи встречают свою властительницу священными веселыми танцами. Внезапно глухой певучий удар донесся оттуда, из глубины, и потряс все оцепеневшее тело Нгаары. Удар за ударом, удар за ударом, мерные и могучие, они лились, казалось, отовсюду, словно великаны били по чудовищной, как гора, тыкве — барабану рапануйцев. Зеленые и оранжевые круги поплыли перед глазами Нгаары, начавшего уже задыхаться, и, трепеща от священного ужаса, он рванулся кверху, стараясь ничего не видеть и не слышать. Но потрясающие удары гнали, преследовали, настигали Нгаару, пока наконец он, почти обезумевший, не выскочил у самого борта каноэ. Он вцепился в него дрожащими, ослабевшими пальцами и долго, икая от страха, не мог отдышаться… Придя немного в себя, Нгаара с опаской оглянулся и, убедившись, что он один, приложил ухо к воде. Черная пучина оглушила его новым ударом, он подпрыгнул, как пружина, перевалился через борт каноэ и упал на дно. И опять ему показалось, что даже дно лодки едва заметно и мерно сотрясается под таинственными ударами, доносящимися снизу, и тогда, окончательно потеряв голову, Нгаара вскочил, выхватил нож, одним взмахом отрезал веревку от драгоценной сети, кормилицы семьи, и отчаянно, словно спасая жизнь, заработал веслом…

Всю ночь, он провел как в бреду, метался на своем тростниковом ложе, бормоча и выкрикивая страшные слова о луне, окруженной серебристым облаком и погрузившейся в бездны океана, о пляске звезд вокруг нее и грохоте священного барабана, сопровождавшего пляску. И жена его Ангата в отчаянии и ужасе выла вместе с ним всю ночь, и утром пришли соседи и родственники, и весть о страшном видении Нгаары неслышно понеслась по острову, хранимая, как тайна, от белых, которые, конечно, не поверят в видение Нгаары и будут преследовать и жестоко карать еретиков и вероотступников, возвращающихся к своим древним богам.

Но прошло немного дней, и старый Те-хаха, околдованный спиртом и весь пропитанный им, получив у Робинсона стакан водки за мешок кокосовых орехов, разболтал ему чудесную тайну острова. И через несколько часов бронзовокожий боцман Рибейро перевез тайну в шлюпке на борт моторной шхуны «Санта-Мария», доставившей Робинсону новую партию спирта, гнилого ситца, готового платья «последнего фасона» и разных пестрых побрякушек. И первым услышал эту тайну дон Хуан Гомец Гонзалес, журналист из Вальпарайзо, случайно забредший сюда, к этому скучному острову, в качестве приятеля и гостя капитана шхуны. В тот же день, вечером, встрепенувшийся от солнечной одури журналист, предчувствуя неожиданную сенсацию для своей газеты, в шлюпке добрался до места, указанного старым, вечно пьяным Те-хаха. Остановив шлюпку против хижины Нгаары, дон Хуан нырнул в воду и вернулся совершенно потрясенный. Он видел серебристо-туманное сияющее облако и хотя и не слышал грохота барабана, но принял на веру слова Нгаары о нем, переданные Робинсону старым Те-хаха. И уже ранним утром шестнадцатого августа радиостанция «Санта-Марии» передавала в Вальпарайзо, редакции газеты «Эль-пополо», длинную, с потрясающими подробностями корреспонденцию под сенсационным заголовком: «Тайна острова Рапа-Нуи». В тот же день, вечером, эта сенсация разнеслась уже по всему миру, приведя в полное смятение и растерянность ученых и путешественников, а за ними и миллионы читателей газет.

В пятистах километрах к северо-западу от острова радиограмму с «Санта-Марии» перехватил маленький желтолицый радист с крейсера, мчавшегося на всех парах в юго-восточном направлении. Радист доложил радиограмму своему командиру, и капитан Маэда прочел ее с нескрываемым интересом и удовлетворением…

^*_*^*

Козырев потерял сон, не знал отдыха. Кок подводной лодки Белоголовый измучился, воюя с ним из-за каждой ложки супа. Козырев почти не выходил из лаборатории. Его веснущатые щеки ввалились, Глаза лихорадочно горели, густая рыжая шевелюра, казалось, потускнела, потеряла свой огнистый цвет. Загадка термита извела его. Казалось, Козырев исчерпал уже все мыслимые комбинации его элементов. Сознание, что дело зашло в тупик, сводило Козырева с ума. Уже третьи сутки с ним работал Цой, подготовляя опыты, выполняя поручения, освобождая его от черной работы. Ничто не помогало.

Сегодня ночью в дело вмешался наконец зоолог. С решительным видом, со склянкой и мензуркой в руках, он подошел к Козыреву, сидевшему за лабораторным столом с зажатой между ладонями головой, и категорически предложил ему, сославшись на приказ капитана, выпить немного «вот этого винца». Козырев механически выпил и вновь устремил свой отсутствующий взор куда-то в пространство. Однако «винцо» зоолога подействовало довольно быстро. Через пятнадцать минут Цой отвел засыпающего на ходу Козырева в его каюту, раздел и уложил на койку. Едва коснувшись головой подушки, Козырев сразу и крепко заснул.

В четвертом часу утра, за полчаса до общей побудки, Цоя разбудил стук в дверь его каюты. Он с трудом разодрал глаза, встал и открыл дверь. Перед ним стоял полуодетый Козырев, с красными пятнами на щеках и пылающим костром растрепанных волос.

— Цой! — прохрипел он. — Цой! Ты химик… Ты должен знать… Мне некогда сейчас рыться в справочниках… Скажи, сколько хлористого магния в морской воде?

Цой сначала растерялся. Сон окутывал еще туманом его уставший за день мозг, но уже в следующее мгновение он очнулся.

— Вдали от берегов, — ответил он академическим тоном, — везде в Мировом океане состав воды одинаков. Среднее количество содержащихся в ней солей равно тридцати пяти граммам на тысячу граммов воды; хлористого же магния всегда и везде содержится десять процентов и восемьсот семьдесят восемь тысячных от общего количества солей в воде, то есть три грамма и восемьсот семь миллиграммов чистого веса на каждый килограмм воды…

— Ну, а в Финском заливе? — нетерпеливо перебил Козырев, переминаясь с ноги на ногу, готовый, казалось, броситься на Цоя, так вдумчиво и медлительно тянущего свою речь.

— В Финском заливе, где средняя соленость всего лишь около пяти граммов солей на тысячу граммов воды, хлористого магния содержится те же десять процентов и восемьсот семьдесят восемь тысячных от общего количества солей, то есть в абсолютных цифрах всего лишь пятьсот сорок четыре миллиграмма на тысячу граммов воды…

— Почти четыре грамма в океане, и всего лишь около половины грамма в Финском заливе! — простонал Козырев с видом глубокого отчаяния. — О, дурак! О, идиот! Как я не подумал об этой разнице! Ведь наш подводный термит рассчитан только на соленость Финского залива, где производились опыты! Только на полграмма хлористого магния в килограмме воды! Между тем здесь, в океане, его четыре грамма! Четыре грамма, Цой! А наш термит так жадно поглощает этот излишек хлористого магния… О, дурак! О, идиот!.. Как я не подумал об этом!

Козырев вдруг встрепенулся. Глаза его заблестели.

— В лабораторию, Цой! — весело и бодро крикнул он. — В лабораторию! Сегодня термит разгорится так, что даже этот чортов металл расплачется горючими слезами!

Козырев повернулся и почти бегом устремился в дальний конец коридора, туда, где за центральной рубкой, против биологического кабинета, находилась лаборатория.

Через пять минут Козырев и Цой, словно смыв с себя всю усталость этих дней, стояли у своих рабочих столов, уверенно принимаясь за последние, решительные опыты.

День пятнадцатого августа действительно мог бы считаться днем удач.

Прежде всего с утра заработала радиостанция, и капитан смог наконец, после семнадцати суток вынужденного молчания, сообщить правительству подробные сведения о постигшей подводную лодку аварии.

Второй победой этого замечательного во всех отношениях дня было окончание ремонта носовой пушки. Опыты, проделанные главным акустиком Чижовым для проверки ее работы, прошли блестяще. Корабль вернул себе грозное оружие — свою высокую боеспособность — и мог уже не чувствовать себя бессильной игрушкой случайностей.

Вскоре же после обеда вступили в строй оба инфракрасных разведчика: после семнадцати суток слепоты подводная лодка вернула себе зрение. Правда, это не было еще полным зрением — не все ультразвуковые прожекторы были готовы, но и их ремонт подходил уже к концу. Это было для акустиков вопросом всего лишь двух дней.

И, наконец, с пятнадцати часов под дюзовым кольцом яростно горел новый термит, не поддающийся влиянию повышенного содержания хлористого магния в океанской воде. Уже через двадцать минут после начала горения термитная реакция развила температуру в пять тысяч пятьсот градусов.

Через полтора часа напряженного и беспокойного наблюдения за ходом реакции, убедившись в правильном ее течении, Козырев почувствовал вдруг необыкновенную слабость. На один момент он даже забылся и с обмякшими, повисшими ногами и руками бессильно лежал в воде в облаке пара, словно медуза с распущенными прядями щупальцев. Правда, он тут же очнулся, но капитан, находившийся вблизи него и заметивший его состояние, мягко, но настойчиво посоветовал ему пойти отдохнуть.

И Козырев сразу, не ломаясь, согласился.

Этот день можно было бы назвать днем удач, если бы не три обстоятельства, омрачившие его, особенно в глазах капитана.

В четырнадцать часов, после первого, успешно закончившегося опыта под водой, оба инфракрасных разведчика были подняты на поверхность. Из осторожности, считаясь с опасной близостью обитаемого острова, их, однако, не пустили в воздух, но повели, как двух огромных черепах, по поверхности воды. Отразившееся на куполе экрана чистое небо с круглым солнечным подносом почти в зените посылало в центральный пост спокойный привет. Капитан собирался уже отдать приказ о возвращении разведчиков, когда внезапно на горизонте, в его северной части, появилась черная точка, которая быстро росла и скоро получила неожиданные и зловещие очертания.

— Гидроплан! — воскликнул старший лейтенант.

Самолет вскоре перешел на купол экрана. Очутившись над островом, он сделал несколько кругов, то опускаясь, то поднимаясь, потом взял курс на юг и вскоре исчез за горизонтом.

— Странно… — задумчиво произнес капитан. — Откуда он? Что ему здесь было нужно? Как будто он что-то искал… высматривал…

Тревожное чувство овладело капитаном и уже не оставляло его.

Между тем впереди предстояли новые неприятности.

До сих пор опрос команды не дал ничего такого, что могло бы внести хоть некоторую ясность в загадочную обстановку взрыва. Сегодня же в обычный час доклада о ходе следствия комиссар смог доложить капитану о новых материалах, которые позволяли сделать довольно важные выводы. Во-первых, лейтенант Кравцов, здоровье которого давно уже начало улучшаться, сегодня, с разрешения зоолога, дал первые показания. Из этих показаний полностью выяснилась недопустимая беспечность лейтенанта, не доложившего командиру о серьезной аварии механизмов корабля, самовольно, вопреки строгому приказу, выпустившего Горелова из подводной лодки и даже после этого не вызвавшего капитана в центральный пост. Лейтенант оправдывает самовольную выдачу пропуска Горелову тем, что нельзя было допускать ни минуты просрочки, так как, по словам Горелова, засорились дюзы и каждое мгновение грозил взрыв. А о состоявшейся уже выдаче пропуска лейтенант не доложил командиру потому, что пытался сначала проверить исправность сигнализационных приборов в посту управления, после чего собирался вызвать капитана, но не успел уже этого сделать, так как произошел взрыв.

Комиссар доложил при этом капитану, что лейтенант находится в очень угнетенном состоянии духа и вполне отдает себе отчет, насколько легкомысленно и преступно было его поведение в этот исключительно ответственный момент.

Во-вторых, комиссар доложил, что сегодня он получил возможность проникнуть в заполненную водой газопроводную камеру через наружное отверстие, открывшееся за сорванным кольцом дюз. Как известно, напомнил комиссар, первое же обследование дюз при начале ремонтных работ обнаружило полную их исправность, кроме каких-то непонятных четырех дыр с винтовыми нарезками, просверленных в камере сжигания центральной дюзы. Как они появились в ней, кто и зачем их просверлил — до сих пор неизвестно.

В газопроводную же камеру сегодня удалось проникнуть лишь после длительной работы по расчистке узкого отверстия от густо сходящихся в нем концов газопроводных труб. Взрыв произвел в камере, конечно, особенно большие разрушения: все находившиеся в ней приборы и аппараты приведены в негодность.

На сигнализаторе давления газов найдены остатки какого-то ящичка. Корнеев и Козырев, обследовавшие камеру вместе с комиссаром, единодушно признали, что ящичек этот является для сигнализатора посторонним и что его могли поставить только с определенной целью — лишить сигнализатор соприкосновения с внешней средой и не дать ему возможности сигнализировать об изменениях давления газов в камере. Цель эта явно преступная и могла быть целью только злого, преступного умысла.

При последних словах комиссара, произнесенных с едва сдерживаемым волнением, капитан поднял на него взгляд, полный гнева и возмущения.

— Итак, ваше заключение? Кто мог это сделать? — тихо спросил он, едва разжимая губы.

— Только Горелов, — убежденно ответил комиссар.

— Да, только он, — попрежнему тихо подтвердил капитан. — Вы предложили Корнееву и Козыреву хранить полное молчание об этом открытии?

— Да, Николай Борисович, но акт обследования они подписали.

— Когда вы предполагаете закончить следствие?

— Я считаю, что оно уже закончено, Николай Борисович, и можно было бы приступить к составлению заключения.

— Хорошо. Завтра в это же время представьте его мне со всеми материалами. Можете итти, Василий Егорович. Я сейчас отправлю радиограмму в штаб.

^*_*^*

В шестнадцать часов, когда капитан в тяжелом раздумье расхаживал по центральному посту, главный электрик доложил ему, что запас электроэнергии в аккумуляторах иссякает и его хватит лишь на двое суток. Необходимо немедленно начать зарядку. Однако по подводному склону берега вряд ли нижнему концу трос-батареи удастся добраться до необходимой глубины, где можно было бы найти достаточно низкую температуру.

— Как же все-таки добраться до нее?

Корнеев чуть пожал плечами.

— Надо попробовать сначала здесь: может быть, подлодка находится над большой глубиной.

— Попробуйте, товарищ Корнеев, но поскорее. Аккумуляторы должны иметь полную зарядку. Мы не знаем, что нам сулят ближайшие дни, а может быть, и часы.

Корнеев ушел. В центральном посту остались только капитан, старший лейтенант, производивший какие-то расчеты, и Марат, занятый ремонтом щита управления.

— Мне не дает покоя этот гидроплан, — обратился капитан к старшему лейтенанту. — Зачем он сюда прилетал? Что он здесь искал?

— Эти области довольно часто посещают китобойные флотилии, — ответил старший лейтенант, — а их пловучие базы-фабрики нередко снабжены самолетами для розыска добычи. Возможно, что и этот гидроплан — простой разведчик китобойцев.

Послышался стук в. дверь.

— Войдите! — громко сказал капитан.

Вошел Павлик с инструментами в руках. Он тихо прошел в угол, где возился Марат, и вполголоса сказал ему:

— Повреждение провода я нашел в камере электролиза и уже исправил его.

— Хорошо, Павлик, — также вполголоса похвалил Марат. — Теперь помоги мне здесь. Прикрепи на место вот эти провода и кнопки.

— Есть прикрепить провода и кнопки! — тихо, но четко ответил Павлик, принимаясь за дело.

Капитан чуть заметно улыбнулся и, следя за работой мальчика, вернулся к прерванному разговору:

— Может быть, это и простой китобойный разведчик, но меня теперь с удвоенной силой беспокоит положение «Пионера». Он слишком открыт. Вдали от берега, чуть не в открытом океане слишком легок доступ к нему.

— Да, стоянка не совсем безопасная, — согласился старший лейтенант, — но, к сожалению, мы еще лишены движения, да, по правде говоря, и спрятаться-то некуда.

— Вот это и плохо. А спрятаться надо бы до окончания ремонта…

Павлик неподвижно стоял лицом к стене, как будто забыв о работе и прислушиваясь к разговору. Он хотел повернуться, что-то сказать, но язык словно прилип к гортани: он совершенно не привык разговаривать с капитаном. Наконец отчаянным усилием воли он повернулся и тихо, дрожащим голосом произнес:

— Разрешите, товарищ командир…

— Говори, говори, Павлик!

— Тут мы нашли… я и Иван Степанович… очень хорошее место… Честное пионерское! — неожиданно заключил Павлик и замолчал растерявшись.

— Ну, чего же ты? — улыбнулся капитан. — Говори, не стесняйся.

— Мы нашли огромную-огромную пещеру. Подводную. Туда десять «Пионеров» могут спрятаться! — И торопливо, словно опасаясь, что сейчас над ним рассмеются, продолжал: — Вы не верите? Честное пионерское! Спросите Ивана Степановича. Мы оба видели. Мы ее хорошенько осмотрели…

С просветлевшим лицом капитан вскочил со стула и схватил Павлика за плечо.

— Что ты говоришь, Павлик? Это верно? И большая?

— А далеко отсюда? — заинтересовался и старший лейтенант.

— Большая! Огромная! Совсем недалеко! На пяти десятых полчаса ходу! Не больше!

— Мальчик мой, ты вестник радости! — воскликнул капитан. — Ведь это огромная удача! Марат, отыщите Ивана Степановича! Скорее!

Через минуту Шелавин был в центральном посту и подтвердил все, что сказал Павлик: пещера огромная, как эллинг для дирижабля, дно и стены ровные; «Пионер» там найдет великолепное убежище. Капитан был необыкновенно доволен и ласково потрепал Павлика по плечу.

— Я сейчас же отправляюсь туда, — сказал он в радостном возбуждении. — И вы со мной, Иван Степанович. И ты, Павлик.

— Но дюзы-то еще не работают. Как же вы переведете туда подлодку? — вмешался старший лейтенант.

— Двадцать человек в скафандрах — тысяча лошадиных сил! — засмеялся капитан. — Хватит вам этого, Александр Леонидович, чтобы отбуксировать «Пионер» в подводный док?

— Хватит, хватит! Замечательная, превосходная идея!

В центральном посту сразу воцарилось веселое, приподнятое настроение.

Через полтора часа капитан, Шелавин и Павлик вернулись на подводную лодку из рекогносцировки. Капитан был необычайно оживлен и доволен: пещера оказалась великолепной, а дно ее — чуть ниже уровня нахождения подводной лодки; вообще все оказалось таким, что лучшего и желать было нельзя.

На откидной площадке капитан встретил Корнеева и Марата. Корнеев воспользовался этой встречей и тут же доложил, что зарядка аккумуляторов здесь невозможна: нижняя часть трос-батареи на глубине четырехсот шестидесяти метров легла на дно и дальше не пошла.

— Марат предлагает, — продолжал Корнеев, — на руках отнести трос-батарею по склону подальше в море. Идея хорошая, и, если разрешите, товарищ командир, я сейчас же начну снаряжать его и отправлю.

— Марат! Марат, голубчик! — прижавшись шлемом к шлему своего друга, умолял в это время Павлик. — Возьми меня с собой, пожалуйста…

— На руках? — изумился капитан, продолжая разговор с Корнеевым. — Но, чтобы добраться до необходимой температуры, нужно будет выпустить не менее двух тысяч метров троса! Ведь это громадная тяжесть… даже в воде…

— Он это предусмотрел. Разрешите, Николай Борисович, ему самому объяснить вам свое предложение.

— Рассказывайте, Марат, — сказал капитан.

— У нас на подлодке, — начал Марат, — большой запас, несколько сот штук, прозрачно-металлических, герметически закупоривающихся сосудов довольно значительного объема для глубоководных батометров. Если подвязывать их через каждые десять метров к трос-батарее по мере выпуска ее из подлодки, то они возьмут на себя почти весь ее вес…

— Очень удачная идея! Прекрасная идея! — обрадовался капитан. — Вы согласны, товарищ Корнеев?

— Вполне, Николай Борисович.

— Кого же вы думаете поставить на подвязывание сосудов к трос-батарее?

— Крутицкого, Николай Борисович. Он, как вам известно, вчера выписался из госпиталя, но Арсен Давидович не позволяет ему приниматься за тяжелую работу. А это будет как раз для него.

— Ну что же, я не возражаю, — согласился капитан. — А не трудно ли вам будет одному, Марат?

Вопрос был как нельзя кстати.

— Если позволите, товарищ командир, то мне достаточно будет одного Павлика, — ответил Марат. — Мы с ним отлично справимся.

— Опять этот вояка лезет в драку? Я слышал, как вы шептались. Ну ладно, отправляйтесь, да следите за ним, Марат! Впрочем, отложите дело до завтра. Сейчас начнется аврал — будем отводить подлодку в док.

Через полчаса почти вся команда «Пионера» — двадцать два человека, — одетая в скафандры, вышла из подводной лодки с тросовыми лямками на плечах. Оплетенный тросовой сбруей для работы электролебедки, «Пионер» был готов к буксировке. Термит продолжал гореть под дюзовым кольцом, и его оставили в том же положении, так как медленное передвижение «Пионера» нисколько не должно было отразиться на правильном течении термитной реакции. Восемнадцать человек, по девять с каждого борта, быстро прикрепили свои лямки к среднему коренному тросу, продольно охватывающему всю подлодку от носа до кормы, и ждали лишь сигнала, чтобы одновременно запустить свои винты. У кормы, возле дюзового кольца, прикрепили к тому же коренному тросу свои лямки Скворешня и Матвеев: они должны были выполнять роль рулей, отводя корму то в ту, то в другую сторону. Капитан впрягся на носу, впереди всех, и руководил маневром. Павлик должен был плыть впереди, выполнять всякого рода разведывательные поручения капитана и сообщать о встречающихся на пути скалах, их высоте над дном, о подводных выступах суши.

Трудно передать радость, которую испытывал Павлик, получив важную роль адъютанта при самом капитане. Впрочем, каждый мог это без труда заметить, посмотрев на сияющую счастьем физиономию мальчика. Несмотря на это, Павлик изо всех сил старался вести себя по-взрослому, сдержанно: не суетился, не совался, куда не нужно, вообще держал себя в руках.

Ровно в двадцать часов, прозвучала команда капитана, разом натянулась двадцать одна лямка. Освобожденный от якорей, тихо и величаво, словно отдаваясь заботам маленьких существ, населяющих его, «Пионер» тронулся в путь.

Капитан вывел его сначала подальше, в открытый океан, чтобы избежать встреч со скалами, подъемами и подводными мысами, которыми изобиловал склон. Корабль шел довольно ходко, отлично слушал руля и через два часа, по расчетам капитана, находился уже на траверзе пещеры. Здесь корабль круто повернули кормой к острову, и в таком положении, на трех десятых хода, его тихо повели к подводному склону. Капитан снял с себя лямку и держался теперь перед кормой. Павлик плыл впереди, указывая самые удобные — прямые и широкие — проходы между подводными холмами и скалами. Это была трудная задача: «Пионер» был длиною около семидесяти метров, с наибольшим диаметром до десяти метров, и слишком извилистый или узкий проход был для него непригоден. Подниматься же над скалами и потом опускаться он не мог: электроприводы от балластных и других цистерн еще не были исправлены. Но Павлик отлично справлялся со своей задачей и верно указывал путь, который он успел хорошо изучить, пока подводная лодка шла еще вдали от острова. Впрочем, как раз в этом месте склон был крутой и обрывистый, что значительно облегчало подход к острову.

Кормой вперед, «Пионер» все тише и тише приближался к пещере. Вот уже в пещеру вошло дюзовое кольцо с горящим под ним термитом. «Пионер» шел прямо, как по ниточке, и вскоре подлодка, низко держась над дном, вся вошла в пещеру.

Около полуночи «Пионер» спокойно висел уже под сводом сразу ожившей, ярко освещенной пещеры, точно огромный дирижабль в своем просторном безопасном убежище.

Ночью капитан сделал сводку всем донесениям о ходе работ за истекший день. Работы шли прекрасно, точно по графику. Девятнадцатого августа, то есть через три дня, «Пионер» сможет выйти из своего нового убежища и понестись к далеким берегам Советского Приморья. Но этот день и был тем последним для начала похода сроком, после которого уже не было бы надежды своевременно, двадцать третьего августа, прибыть во Владивосток. От острова Рапа-Нуи подводная лодка должна была пройти по прямой, полетом птицы, около пятнадцати тысяч километров. Ровно сто часов непрерывного, на десяти десятых, хода понадобится «Пионеру», чтобы покрыть это огромное расстояние. И лишь при условии, что «Пионер» тронется в путь не позднее шести часов утра девятнадцатого августа, он сможет, догоняя солнце, появиться в Уссурийском заливе, у Русского острова, перед Владивостоком в десять часов утра двадцать третьего августа. Но какая-нибудь непредвиденная задержка всего лишь на восемь-десять часов — и все срывается. Все труды, все сверхчеловеческие усилия команды и все надежды рассыплются прахом.

Испарина покрыла лоб капитана, когда в ночной тишине, в своей каюте, на объятой сном подводной лодке он вдруг пришел к этим выводам. «Нельзя!.. Нельзя итти в ремонте без резервов во времени, — думал он. — Надо еще скорее, еще напряженнее работать. Сберечь хотя бы эти восемь-десять часов. Но что можно еще требовать от команды, не знающей ни сна, ни отдыха, столько дней работающей на последней, кажется, черте своих уже истощенных сил?»

Капитан ничего не мог придумать. Драгоценные часы короткого отдыха уходили в этих тревожных размышлениях, и побудка застала капитана с воспаленными от бессонницы глазами. Он вышел из подводной лодки, охваченный жгучим беспокойством, и торопил людей, еще не размявших свои не отдохнувшие за короткую ночь тела, торопил скорее-скорее приниматься за работу. Он испытал истинное наслаждение, когда увидел результаты работы Скворешни за эту ночь.

Скворешня взял на себя ночное дежурство у электролебедки, медленно подтягивающей дюзовое кольцо на его размягченной нижней петле. Но у лебедки делать было, в сущности, нечего, и Скворешня весь сосредоточился на очистке кормовой части от металлических наростов, бородавок, застывших луж, струек и капель, которые остались на ней после того, как дюзовое кольцо было сорвано взрывом со своего места. Работа была очень трудная, утомительная. Термит применить здесь было невозможно. Инструменты тупились и ломались, электродрели, маленькие электропилы, электроструги быстро крошились.

В конце концов Скворешня переходил на ручные инструменты, пускал в ход свою необыкновенную физическую силу и нередко добивался гораздо лучших результатов, чем с электроинструментами.

Перед утренней побудкой дюзовое кольцо оказалось уже совсем близко от кормы корабля, и место для него было очищено и готово для насадки. Но внутри кольца находилось еще немало обломков газопроводных труб с острыми рваными краями. Скворешня перешел на работу по их удалению, стремясь закончить ее к тому моменту, когда электролебедка притянет дюзовое кольцо вплотную к корме.

Скворешня и сейчас развивал неистовую энергию, как будто не провел бессонной изнурительной ночи. Его кипучая работа так заразительно подействовала на всю дюзовую бригаду, только что приступившую к работе, что невозможно было удержаться и не присоединиться к ней.

И когда Корнеев отыскал капитана, чтобы сообщить ему, что собирается, согласно вчерашнему распоряжению, отправить Марата и Павлика с трос-батареей на глубину, он нашел его среди бригады дюзовцев за яростной работой у дюзового кольца.

— А сколько осталось Марату, чтобы закончить ремонт щита и сети управления? — спросил капитан, не поднимая головы и не отрываясь от дела.

— По графику бригады, в порядке соревнований, примерно еще часов семь-восемь.

— С ним работает Павлик?

— Да.

— Передайте им обоим — и Марату и Павлику — мою личную просьбу закончить эту работу как можно скорее против бригадного графика. После этого пусть отправляются. И вас прошу, товарищ Корнеев! Скорее… скорее… Напрягите все силы, все остатки своих сил! Мы не имеем резервов времени. Через полчаса приходите в мою каюту со старшим лейтенантом, профессором Лордкипанидзе, Чижовым, Семиным, Козыревым, — я объясню вам положение.

Марат и Павлик были немного огорчены задержкой их экспедиции за электротоком, к которой они уже начали готовиться. Но личная просьба капитана, переданная Корнеевым в несколько торжественном, многозначительном тоне, подействовала на них необыкновенно возбуждающе, и они горячо, с приливом новой энергии принялись за работу.

В назначенное время к капитану пришли все, кого он пригласил.

— Товарищи, — обратился капитан к собравшимся, — по графикам бригад, мы сможем выйти в поход девятнадцатого августа. Для похода останется только четверо суток. Это в обрез — как раз столько, сколько нужно, чтобы прибыть во Владивосток точно двадцать третьего. Но у нас не остается никаких резервов времени. Малейшая случайная задержка может сорвать все. Надо еще более ускорить ремонт. Надо иметь для запаса хотя бы часов десять. Просто, сказать об этом команде — не годится. Боюсь перетянуть струну. Но вот Скворешня показал выход. Он дает пример своей работой, он заражает энергией свою бригаду, она тянется за ним, старается не отставать. Результаты налицо: бригада работает как никогда. Прошу вас, товарищи: будьте таким же примером для своих бригад, и мы наверняка скопим себе необходимый резерв. К вам, Лорд, еще одна просьба. Лейтенант Кравцов уже достаточно окреп и мало нуждается в вашем уходе. Добавьте к какао что-нибудь из вашего медицинского диэтетического арсенала, чтобы повысить его питательность и укрепляющие свойства, и затем прикажите наполнить этим какао термосы тех, кто работает снаружи подлодки. Для работающих внутри организуйте разноску через каждые час-два такого же питания в стаканах. Всё, товарищи. За работу! И пусть каждый из вас делает то, что он в силах сделать. Да, еще одно… Товарищ Семин, вы сейчас, вероятно, будете читать сегодняшний номер газеты? Выделите особо ночную работу Скворешни. Не оставляйте ее до завтрашнего. Сведения о ней получите у Козырева сейчас же. По местам, товарищи!

Прозвучал дробный, торопливый стук в дверь.

— Войдите! — громко сказал капитан.

Показалось взволнованное лицо Плетнева. Он быстро вошел в каюту, закрыл за собой дверь и торопливо направился вокруг стола к капитану. Его лицо было красно, глаза блестели среди находившейся в непрерывном движении сети морщин, в руке он держал телеграфный бланк.

— Весьма срочно. Правительственная, — проговорил Плетнев, задыхаясь, как после бега, и подавая радиограмму капитану.

Уже после первых прочитанных слов на истомленном лице капитана отразилось необычайное волнение. Наклонившись над радиограммой, он впился глазами в ее текст. Его волнение, такое необычно открытое для этого сдержанного человека, немедленно передалось всем участникам совещания. Застыв на местах, они не сводили нетерпеливых глаз со своего командира, лишь изредка обмениваясь короткими вопросительными взглядами. Капитан быстро пробегал строки радиограммы.

Наконец он оторвался от нее и обвел глазами присутствующих. Глаза излучали какую-то необыкновенную радость. Он порывисто встал и тихо, словно не доверяя себе, своей выдержке, произнес:

— Товарищи… — Голос его пресекся.

Он глубоко вздохнул и вновь произнес уже окрепшим голосом:

— Товарищи!.. На нашу долю… выпало необычайное счастье… Мы получили радиограмму от Центрального комитета нашей партии, подписанную нашим дорогим, любимым вождем, членами Политбюро и нашим славным боевым наркомом. Я оглашу содержание радиограммы…

Все встали, словно подхваченные ветром, взволнованные, с сразу помолодевшими лицами, и застыли, подавшись вперед, к капитану. Он читал, и руки его чуть заметно дрожали, и белый листок радиограммы колыхался над столом:

Имена подписавших радиограмму потонули в буре восторженных криков… Все перемешалось в каюте.

— Мы придем в срок!.. Мы оправдаем доверие вождя! Мы победим! Победим!..

— К команде! К команде! — закричал комиссар. — Товарищ командир! Надо сообщить команде!

Его молодое лицо сияло под шапкой седых волос. Он подошел к капитану и, едва сдерживая неповинующийся, срывающийся голос, насколько возможно официальнее сказал:

— Товарищ командир, разрешите созвать немедленно команду для вашего сообщения!

Капитан положил ему обе руки на плечи, сжал их.

— Ну, конечно! Семин, товарищ дорогой! Конечно! И скорее, скорее! Марш, марш!

Он повернул комиссара за плечо и, подтолкнув его к двери, бросил вдогонку:

— Всю команду и всех научных работников!

Со вздутыми заспинными мешками все трое медленно поднимались прямо по вертикали к поверхности океана.

— А ведь нам, хлопцы, пожалуй, время поворачивать на горизонталь и прямо на ост, к подлодке, — сказал Скворешня, взглянув на глубомер. — Глубина — сто пятьдесят метров, как раз на уровне подводного дока. А ну, право на борт… Стоп! — вскричал он вдруг, прерывая маневр и показывая рукой на запад, вверх и вправо от себя. — Это что такое?

Метрах в десяти над ними и в пятидесяти метрах вправо, на северо-запад, в сине-зеленых сумерках вод медленно скользила огромная черная тень. На ее спине можно было заметить какие-то большие цилиндрические наросты с короткими вертикальными стволами. Тень двигалась как будто без усилий — прямая, жесткая, закругленная с заднего конца и заостренная спереди, как нос корабля.

— А вот к зюйду еще одна! Вон, вон, тоже в пятидесяти метрах! — удивленно сказал Павлик, показывая влево от первой тени. — Что бы это могло быть?

— Да, да, вижу, — подтвердил Марат.

— Подлодки!.. — взволнованно крикнул вдруг Скворешня. — Будь я проклят, если это не подлодки!

— О чем вы говорите, товарищ Скворешня? — послышался голос старшего лейтенанта. — Какие подлодки?

— Ничего не понимаю, товарищ старший лейтенант! — ответил Скворешня. — Две подлодки на траверзе пещеры… Направляются на самом малом ходу к острову… Соблюдают интервал сто метров… Плывем на зюйд, чтобы осмотреть получше…

— Сообщайте, что увидите! — приказал старший лейтенант. — Даю сигнал тревоги!.. Включаю все готовые ультразвуковые прожекторы!

Скворешня запустил между тем винт и на трех десятых устремился влево, впереди и вдоль фронта неизвестных подводных лодок. Марат и Павлик последовали за ним.

Пройдя метров сто дальше второй подлодки, Скворешня донес:

— Товарищ старший лейтенант! Третья к зюйду! Интервал сто двадцать пять метров!.. Идут строем фронта…

— Слышу, третья к зюйду, — ответил старший лейтенант. — На экране видны шесть силуэтов. Носовой прожектор номер сто тридцать восемь еще не работает. В его секторе, между пятым и шестым силуэтом, большой перерыв. Имейте в виду: верхний угловой сто сорок второй сейчас корректирует лейтенант Кравцов. Продолжайте осматривать фронт!

— Есть осматривать фронт! Вижу четвертую к зюйду… Интервал сто пятьдесят метров… Продолжают тихо итти к острову. Идем дальше на зюйд… Триста метров… пятьсот метров… Больше подлодок не обнаружено… Товарищ старший лейтенант!

— Слушаю!

— Мы заметили четыре подлодки к зюйду от первой… Видите ли вы нас?

— Вижу.

— На каком мы расстоянии от пещеры?

— Пятнадцать километров.

— Разрешите подняться над подлодками и осмотреть к норду от первой.

— В этом направлении работают все ультразвуковые прожекторы. Там идут еще три подлодки с теми же интервалами. На поверхности видны силуэты трех кораблей. Повидимому, эсминцы.

— Говорит капитан «Пионера». Товарищ Скворешня, поднимитесь все втроем над подлодками, следуйте за ними и наблюдайте!

Голос старшего лейтенанта прервал капитана:

— Товарищ командир, профессор Лордкипанидзе сообщает, что лейтенант Кравцов исчез из сектора сто сорок два и на вызовы не отвечает. Один раз донеслось что-то неразборчивое — и всё.

Под шлемами прозвучал голос капитана:

— Включить все действующие ультразвуковые прожекторы! Не видно? Может быть, он в пятне сектора восемьдесят восемь?

Старший лейтенант тотчас же взволнованно крикнул:

— Вот он! Из этого пятна вырвался! Опять исчез в нем! Он не один! Он не один, Николай Борисович! Он с кем-то схватился!

— Видел! — ответил ему встревоженный голос капитана.

— Опять! Опять появились в секторе восемьдесят девять! — продолжал старший лейтенант. — Опять скрылись в секторе восемьдесят восемь! Лейтенант борется с кем-то! С кем?

— Товарищ Скворешня! — резко прозвучала команда капитана.

— Есть, товарищ командир!

— Прекратить наблюдение за подлодками! Немедленно, на десяти десятых, спешите на помощь лейтенанту Кравцову! Расстояние от пещеры — двадцать километров. Глубина — семьдесят метров. Направление — вест-норд-вест. На лейтенанта произведено нападение! Скорее! Скорее! Следуйте нашим указаниям в пути!

— Есть на помощь лейтенанту! — взволнованно рявкнул Скворешня и, запуская на полный ход свой винт, отдал команду: — Гасить фонари! Марат, ко мне, догоняй! Павлик, держись от нас на дистанции в пятьдесят метров! В драку не суйся!..

В густых темнозеленых сумерках вод три тени с головокружительной быстротой понеслись на запад-северо-запад…

^*_*^*

Лейтенант Кравцов готовился сдать вахту старшему лейтенанту. Капитан в дальнем углу центрального поста управления слушал зоолога.

— Нельзя ли, Николай Борисович, — говорил ученей, — кого-нибудь отрядить для корректирования верхнего углового прожектора сто сорок два? Марата нет. Павлик с ним ушел. А из наших радистов посылать кого-нибудь просто жалко: работы уйма, торопимся страшно. Даже носовой прожектор восемьдесят восемь еще не готов — что-то не ладится с ним… Дайте кого-нибудь! А? Всего минут на двадцать-тридцать. Пустяковое дело… А?

Зоолог умоляюще смотрел на капитана. Он пришел в центральный пост прямо с работы, руки у него были черны, борода далеко не в порядке, но ему, повидимому, было совсем не до туалета.

Капитан пожал плечами.

— Кого же вам дать, Арсен Давидович? И без того три человека вышли из строя. И среди них такие работники, как Скворешня и Марат. Ни одна бригада не даст из своего состава. А власть применять не хочется.

— Ну что же нам делать?! — воскликнул зоолог. — Хоть самому отправляться!

Лейтенант уже сдал вахту и направлялся к выходу, но при последних словах ученого он вдруг остановился, мгновение постоял в нерешительности и повернулся к капитану.

— Товарищ командир! — тихо обратился он к нему, не поднимая глаз, как всегда теперь в разговоре с капитаном. — Товарищ командир! Если разрешите… Может быть, я мог бы помочь бригаде Арсена Давидовича?

Капитан и зоолог быстро посмотрели на лейтенанта: первый — нерешительно, с сомнением, второй — с внезапно загоревшейся радостной надеждой.

— Не знаю, товарищ лейтенант, — с обычной в последнее время сдержанностью в обращении с ним сказал капитан. — Достаточно ли вы оправились, чтобы можно было позволить вам выйти из подлодки?

— Я чувствую себя вполне здоровым, товарищ командир, — поспешно ответил лейтенант.

Капитан неопределенно покачал головой и, улыбнувшись, обратился к зоологу:

— Что скажет врач? Только, пожалуйста, без личной заинтересованности…

— Да нет же, Николай Борисович! — с обидой в голосе, но с сияющим лицом воскликнул зоолог. — Никаких медицинских противопоказаний нет! Это будет всего лишь простая подводная прогулка. Она будет даже полезна лейтенанту!

— Ну что же! Тогда я не возражаю. Александр Леонидович, оформите пропуск лейтенанту.

— Спасибо, товарищ командир! — с легкой краской на лице поблагодарил лейтенант капитана.

Через десять минут, получив инструкции зоолога, лейтенант, одетый в скафандр, вышел из подводной лодки и, запустив винт, быстро направился на запад-северо-запад, в тот сектор океана, против пещеры, который захватывал ультразвуковой прожектор 142. Перед сдачей этого прожектора из ремонта зоолог должен был настроить его на наибольшую ясность и дальность, проверить способность отражения его лучей от движущихся объектов и проделать ряд других опытов.

Лейтенант на шести десятых хода плыл на глубине семидесяти метров. Было довольно светло, и фонаря своего он не зажигал. Настроение у лейтенанта было приподнятое, почти радостное: капитан с ним сегодня разговаривал немного теплее, чем обычно, он улыбнулся в разговоре и даже доверил ему новую работу… Какой он прекрасный человек, капитан! И славный Арсен Давидович! Как им обоим был благодарен сейчас лейтенант! Нет, он, конечно, не забывает своей вины… своего преступления… Лейтенант тяжело вздохнул. Но все же, как он благодарен, что они не презирают его, не дают ему чувствовать тяжесть его вины, продолжают относиться к нему по-товарищески!

Волнение стиснуло горло лейтенанта… Конечно, он ответит, он готов полностью ответить перед родиной за свой проступок… нет, не за проступок, а за преступление… тяжкое преступление… Но никто не тычет ему в глаза это преступление, все отлично понимают, как ему тяжело, как он раскаивается в своем легкомыслии, беспечности, и все стараются в его присутствии даже не упоминать имени Горелова…

И, как всегда после несчастья с «Пионером», при одном лишь воспоминании об этом человеке у лейтенанта перехватило дыхание и сжались кулаки. О, этот ненавистный человек!..

— Правее, правее, Юрий Павлович! — послышался вдруг под шлемом голос зоолога. — На два метра выше! Кончается двадцатый километр… Стоп! Ну вот. Теперь десять метров дальше… Так… Десять метров вправо… Столько же влево… вкось кверху… Зажгите фонарь… Погасите… Выключаю все соседние прожекторы, чтобы не искажали работу сто сорок второго… Повторим маневры… Стоп!.. Повисите минутку неподвижно… Я подыму немного напряжение…

Лейтенант остановил винт и, отрегулировав воздушный заспинный мешок, повис на месте, глядя бездумно в светлозеленые сумерки перед собой. Вдали и вблизи проносились, как тени, то смутные, то четкие силуэты рыб, медуз, моллюсков.

Неожиданно почти на границе видимости показалась сверху странная тень — длинная, прямая, суживающаяся кзади, но без характерных для плавающих рыб изгибов тела. Впереди тени — ровное, немигающее светлое пятно, из пятна — прямой световой луч.

Сердце лейтенанта тревожно забилось.

«Что бы это могло быть? Акула? Огромный тунец?.. Нет, это не рыба».

Тень быстро приближалась — наискось и вниз.

«Зажечь фонарь?.. Нет, не надо, лучше подождать…»

Темный силуэт скользнул на расстоянии сорока метров от лейтенанта и быстро вошел в глубину.

«Человек! — чуть не крикнул лейтенант. — Это человек в скафандре! В огромном скафандре, нолевом номере… Кто это может быть? Скворешня? Но Скворешня на дне с Маратом… Кто же? Плывет правильно… Ноги вытянуты и сомкнуты… Руки прижаты к бедрам… Кто-то из наших…»

И вдруг все завертелось перед глазами лейтенанта. Кровь ударила в голову, затуманила мозг. С помутившимся сознанием, не думая, лейтенант запустил винт на десять десятых и ринулся вперед и вниз, за загадочной тенью.

— Юрий Павлович! — раздался удивленный голос зоолога. — Куда же вы девались с экрана? Юрий Павлович! Да отвечайте же! Юрий Павлович! Юрий Павлович! Что за чорт! Телефон испортился, что ли? — недоумевающе бормотал ученый. — С чего бы вдруг?..

Лейтенант слышал эти призывы как будто сквозь вату: они не доходили до его сознания. Все его существо сосредоточилось теперь на одном лишь светящемся пятне, которое быстро приближалось, делалось все ярче и светлее: человек впереди плыл лишь на четырех десятых хода.

Еще мгновение, и палец лейтенанта нажал кнопку на щитке управления. Яркий луч ударил в шлем человека и осветил черты его лица.

Лейтенант издал хриплый крик — крик ярости, смешанный со смертельной ненавистью:

— Горелов!!!

Ослепленный светом фонаря, человек инстинктивно поднял руки к глазам. И в тот же момент с полного хода, словно пушечный снаряд, на него налетел лейтенант и сзади схватил его руки выше локтей.

На одно лишь мгновение Горелов повернул к лейтенанту лицо, искаженное ужасом. В следующее же мгновение он согнул сзади сомкнутые ноги и с чудовищной силой ударил ими лейтенанта в живот. Защищенный скафандром, лейтенант не почувствовал боли, но одна его рука сорвалась с руки Горелова, хотя другая продолжала крепко держать его.

Противники очутились лицом к лицу.

Молча, не спуская глаз друг с друга, они беспорядочно носились с продолжавшими работать винтами на небольшом пространстве вод.

Ужас на лице Горелова сменился пренебрежительной улыбкой: он узнал врага, и тот, очевидно, показался ему нисколько не опасным.

Лейтенант хрипло дышал, волосы его слиплись от пота, падали на глаза; слабость — результат ранения — возвращалась и туманила мозг. Едва пробивались в сознание взволнованные голоса капитана и старшего лейтенанта, искавших его, и приказ, отданный капитаном Скворешне.

«Что делать? Как взять его? Винт… Остановить его винт!» решил Кравцов.

Сомкнув ноги и ступнями повернув на них рули, он бросился грудью на грудь Горелова и успел нажать кнопку от его щитка управления. Щиток открылся, крышка его отвалилась и повисла. Но тотчас же, прежде чем лейтенант успел дотронуться до знакомого рычажка, управлявшего винтом Горелова, рука Горелова перехватила руку лейтенанта, отбросила ее далеко в сторону, вернулась к щитку и поднялась над лейтенантом.

В руке Горелова сверкнула, освещенная лучами фонарей, медная игла на длинном тонком проводе.

«Смерть!» мелькнуло в голове лейтенанта.

Не отпуская Горелова, лейтенант круто повернул рули. Винт вынес его из-под руки врага, и, описав полукруг, лейтенант очутился за спиной Горелова. Но едва лишь он успел облегченно вздохнуть и выхватить из своего щитка управления иглу, как Горелов повернулся, рванул и освободил руку из ослабевших пальцев лейтенанта.

Словно сквозь туман, лейтенант увидел блеск короткой желтой молнии, упавшей ему на грудь, и сейчас же, не успев даже вскрикнуть, он почувствовал, что его тело прожег словно огненный нож.

Струя воды под давлением в несколько десятков тонн ворвалась сквозь раскрывшийся шов в скафандр и в один миг насквозь пробила грудь лейтенанта…

Тело лейтенанта медленно перевернулось головой вниз и, с ярко горящим фонарем, швыряемое винтом из стороны в сторону, стало погружаться в черные глубины.

Вложив иглу в щиток, Горелов еще смотрел вслед расплывающейся в темноте тени своего противника, когда два громовых удара обрушились на него.

Два ярких луча пронизали его шлем, и обе руки оказались схваченными металлическими клещами. Опять испуг, а затем и ужас исказили лицо Горелова, когда он бросил взгляд направо и налево от себя.

И вновь раздался крик изумления и ярости:

— Горелов!!!

Этот крик явственно донесся теперь из неосвещенного сектора восемьдесят восемь в центральный пост управления подлодки. И сейчас же, после короткого молчания, Скворешня и Марат услышали резкую, отрывистую команду капитана:

— Взять его и доставить на подлодку!

— Есть взять и доставить на подлодку! — глухо, сквозь стиснутые зубы ответил Скворешня.

В то же мгновение Горелов рванулся всем корпусом влево, навалившись плечом на Скворешню, и ударом ноги далеко отбросил Марата в сторону. Его правая, рука, словно освободившись из паутины, взлетела вверх, и огромный металлический кулак, как молот, обрушился на шлем Скворешни против его лица. Голова Скворешни качнулась в шлеме вперед, ударилась лбом о прозрачный металл, и все завертелось перед глазами гиганта. Рука, однако, продолжала держать руку Горелова, как в тисках. Но одновременно с ударом Горелов, подталкиваемый своим работающим винтом, перевалился вверх ногами через плечо Скворешни и вывернул ему руку назад. От невыносимой боли Скворешня зарычал и со стоном выпустил руку Горелова. Ловкость, казалось, одолела силу…

Едва почувствовав свободу, Горелов сомкнул ноги, выровнял рули и устремился вверх. Это его погубило. Со стиснутым от ужаса сердцем, ничего не сознавая, но чувствуя лишь, что ненавистный враг ускользает, Павлик ринулся вперед. И, прежде чем Горелов мог что-либо сообразить, мальчик крепко сидел у него на плечах, продев назад ноги под его руками, и дал задний ход своему винту. Винт Горелова был сразу парализован, а в следующий момент преодолен более мощным ходом: Горелов вместе с Павликом устремился вниз.

Огромные, страшные, как клещи, руки Горелова поднялись, чтобы схватить ноги Павлика и сбросить его с себя, как пушинку. Но на полпути эти руки были вновь перехвачены Скворешней и Маратом, и вновь тем же маневром Марат был отброшен в сторону и завертелся, как в водовороте, от удара ногой и под действием собственного винта. И вновь взвилась страшная правая рука, но навстречу, ей взлетела кверху левая рука Скворешни, чтобы перехватить ее. И опять Горелов перехитрил Скворешню: гигант встретил свободное пространство — рука Горелова скользнула вниз и в сторону, к своему щитку управления. В следующее мгновение она вновь появилась в ярком свете трех скрещивающихся лучей. Зажатая в кулаке, блеснула длинная медная игла на тонком шнуре и, как молния, устремилась, не встречая препятствий, к шву на груди Скворешни…

Раздался пронзительный, полный ужаса крик Павлика:

— Игла!..

Это был первый звук человеческого голоса, вырвавшийся за полуминутную ужасную борьбу…

Нога Павлика вырвалась из-под плеча Горелова и с силой, которой трудно было ожидать, ударила по руке, и рука отлетела, прежде чем игла успела коснуться шва. Но обратно нога уже не вернулась: одним движением плеча Горелов сбросил с себя потерявшего равновесие мальчика, и тот кубарем, увлекаемый своим винтом, ринулся глубоко вниз, где столкнулся с еще не пришедшим в себя Маратом. Близко, совсем близко возле них, тихо колеблемое струями взволнованной воды, погружалось закованное в скафандр тело лейтенанта.

— Насмерть, гадюка?! — взревел в неописуемой ярости Скворешня.

Рука Горелова не успела еще вернуться в прежнюю позицию, как в кулаке Скворешни сверкнула такая же игла.

На одно лишь мгновение два грозных противника застыли друг перед другом, один-на-один, лицом к лицу, как бы высматривая у врага его слабое место.

Глаза Горелова горели бешенством, лицо было восково-бледным, тонкие длинные губы посинели и искривились, словно в странной улыбке, обнажая большие зубы. Он был похож в эту минуту на матерого затравленного волка, решившего дорого, не ожидая пощады, продать свою жизнь.

Огромное, круглое, такое всегда добродушное лицо Скворешни как будто сразу осунулось, похудело. Его черты словно окаменели в суровой мужественности, маленькие серые глаза сделались еще меньше и уверенно, спокойно сверлили противника. Казалось, что в последнем крике Скворешни вылилась вся его бешеная ярость и уступила место несгибаемой воле и холодному рассудку: в смертном бою с таким противником можно пустить в ход все средства.

Левая рука Горелова оставалась безнадежно парализованной в правой руке Скворешни, но зато он мог маневрировать свободной правой против левой руки противника, и он считал это своим явным преимуществом.

Прошло лишь одно мгновение, и вдруг грохнули, словно щиты древних рыцарей, металлические локти свободных рук, отражая смертельный выпад иглы. Правая рука Горелова натолкнулась на непреодолимое препятствие, и в тот же миг левая рука Скворешни распрямилась, как лук, и игла воткнулась в незащищенную грудь Горелова. Прикрыть грудь было уже поздно, и Горелов лишь повернулся слегка боком, — игла скользнула по его кирасе, минуя роковой шов.

И опять со звоном столкнулись локти, и вновь правая рука Горелова отлетела, как щепка, от левой руки Скворешни. Горелов, казалось, побледнел еще более: преимущество, на которое он, очевидно, так рассчитывал, растаяло, как дым, перед чудовищной силой Скворешни. Страх сжал сердце Горелова словно в предчувствии неотвратимого…

Маленькие серые глаза холодно и уверенно сверлили черные пылающие глаза противника и не пропустили трепещущую тень страха, мелькнувшую в них.

В третий раз столкнулись локти, и рука Горелова отлетела, словно уже заранее готовая к этому, но в глазах его скользнуло что-то неуловимое, словно надежда. Холодные, маленькие, превратившиеся в щелки глаза заметили и это. И, вместо того чтобы вернуться в прежнее положение, рука Скворешни неожиданно обрушилась градом неудержимых преследующих ударов на отброшенную руку Горелова, Она не давала ей найти себе место, загоняя все дальше и дальше назад. Словно прикованный цепью к правой руке Скворешни, Горелов извивался, его свободная рука не находила уже простора, чтобы развернуться. И вдруг рука Скворешни переменила направление, и, прежде чем Горелов понял это, она взвилась над его головой и громовым, сокрушительным ударом, повторяя его же маневр, обрушилась на шлем против лица Горелова. Голова метнулась в шлеме, словно у игрушечного паяца, и в тот же миг кулак Скворешни ударил по туго натянутому проводу вражеской иглы и оборвал его.

Враг был обезоружен. Обе его руки, словно схваченные стальными клещами, были в руках Скворешни. Работавший на десяти десятых винт Скворешни, превозмогая четыре десятых хода Горелова, увлекал теперь их обоих в глубины.

Борьба длилась всего минуту или две. Она уже кончилась, когда показались шлемы с бледными, растерянными лицами Павлика и Марата. Держа за металлические руки безжизненное тело лейтенанта, они молча переводили глаза с багрового лица Скворешни на Горелова, продолжавшего с пеной на синих губах метаться и биться.

— Павлик, — прохрипел Скворешня, — держи один лейтенанта… Марат, связать предателя моим тросом…

Марат быстро размотал перекинутый через плечо Скворешни моток троса, и через минуту первая петля схватила ногу отчаянно отбивавшегося Горелова. Через несколько секунд к этой ноге была притянута и вторая…

Марат кончал уже вязать руки Горелова, когда из темноты неожиданно вынырнули одна за другой две тени с ярко горящими фонарями. Это были Крутицкий и Матвеев, высланные капитаном на помощь Скворешне. По знаку Скворешни, они взяли Горелова за витки троса на его плечах.

— Павлик, — тяжело дыша, проговорил Скворешня, — передай Матвееву лейтенанта…

С того момента, когда вместе с Маратом Павлик перехватил тело лейтенанта, его непрерывно сотрясал мелкий лихорадочный озноб страха. Павлик не мог себя заставить посмотреть еще раз на спокойное, бледное, словно уснувшее лицо лейтенанта. Неповинующимися ступнями, почти бессознательно, он переложил рули, подвел покорное тело лейтенанта к Матвееву и передал ему руку убитого. И так же бессознательно, без кровинки в лице, с глазами, полными непроходящего ужаса, подплыл к огромной, мощной фигуре Скворешни и прижался к ней.

Скворешня глубоко вздохнул, посмотрел на окружающих, потом прерывисто и хрипло сказал:

— Товарищ командир!.. Враг схвачен… Отправляю его на подлодку.

Прошла, казалось, минута, пока донесся подчеркнуто спокойный голос капитана:

— Мы видели всё. Вы мужественно исполнили свой долг, товарищ Скворешня. Благодарю вас! Изменник родины, диверсант, взорвавший наш корабль предатель, перебежавший к заклятым врагам нашего социалистического отечества, понесет заслуженную кару! Пусть Матвеев и Крутицкий на глубине трехсот метров приведут его и тело погибшего на подлодку. Вам, Марату и Павлику пройти над подозрительными подлодками в секторе восемьдесят восемь, а затем возвращайтесь на судно. «Пионеру», вероятно, придется скоро вступить в бой.

^*_*^*

Три друга молча, с зажженными фонарями плыли на восток на шести десятых хода, догоняя скрывшийся в том направлении фронт подводных лодок.

Через несколько минут они увидели вражеские суда, тихо, словно подкрадываясь, приближавшиеся к острову. До острова оставалось уже не больше восьми километров.

Первым прервал молчание Скворешня:

— Я убежден, что Горелов не первый раз спускался сейчас в воду около острова. Никто не мог бы с такой точностью разведать местонахождение «Пионера» и его убежища. Это мог сделать только он и только в таком скафандре, как наш… Смотрите, как уверенно, соблюдая строй, идут подлодки прямо к пещере, как раз на ее уровне.

Они проносились уже над строем подводных лодок. За время борьбы лодки сблизились, и интервалы между центральными судами сократились до пятидесяти метров.

— Довести ход до одной сотой! — распорядился Скворешня.

Все трое сразу почти остановились на месте и повисли над подводными лодками. Скворешня продолжал:

— Слухайте, хлопцы! А что, если устроить этим явно враждебным подлодкам маленькую ответную диверсию?! Вы видите, как они сжимают строй в дугу? Спрошу капитана! Товарищ командир!..

— Слушаю, товарищ Скворешня.

— Не разрешите ли вы нам, прежде чем враг нападет на нас, попытаться вывести из строя три его подлодки?

— Каким образом?

— У меня с собой три гранаты и остатки манильского троса. Подлодки идут самым малым ходом, почти не вращая винтов. Мы бы подвесили к винтам по гранате… Винты намотают на себя тросы, а потом своими лопастями они ударят по гранатам…

— Остроумная идея, товарищ Скворешня! — после короткого молчания ответил капитан. — Но я не хочу первым начинать враждебные действия. Пусть это делают они. Возвращайтесь!

— Есть возвращаться! На двух десятых вперед! — скомандовал Скворешня Марату и Павлику.

Они медленно, словно нехотя, вынеслись вперед, опустившись к подводным лодкам, чтобы еще раз внимательно осмотреть их, и затем поплыли к острову.

Отойдя километра на два от вражеских судов, Павлик повернул к Скворешне голову, желая что-то сказать ему. Краем глаза он вдруг увидел сзади какие-то длинные черные сигарообразные тени, стремительно догонявшие их.

— Акулы за нами! — крикнул Павлик и повернул луч фонаря назад.

То же самое быстро сделали Скворешня и Марат. Странные тела настигали их. Но они не были похожи ни на акул, ни на какие другие существа подводного мира. На их круглых металлически мерцавших головах без пастей отсвечивало синеватым блеском по четыре больших плоских глаза. Стройные закругленные тела их суживались кзади, где с неуловимой для глаз быстротой вращались какие-то необыкновенные хвосты… Их число все увеличивалось, всё новые и новые тени выносились из темноты позади.

— Вниз! — скомандовал Скворешня.

Все трое мгновенно выполнили приказ и, переложив рули, изогнувшись в дугу, стремительно юркнули в глубины.

Из все увеличивавшейся стаи отделилось несколько этих странных тел и, наклонив головы, последовало за ними; остальные, мелькнув на концах лучей, пронеслись дальше по прямой.

— Вверх! — торопливо прозвучала новая команда Скворешни.

Почти немедленно преследователи также изменили курс, всё больше приближаясь к друзьям…

— Магнитные торпеды! — воскликнул пораженный Скворешня и скомандовал: — Три десятых вперед! На прямой!

Торпеды неслись теперь за ними, не отставая, но и не приближаясь, держась позади на расстоянии тридцати метров.

— Товарищ командир, стая магнитных торпед пронеслась прямо к пещере! Шесть штук преследуют нас!

— Видим на экране!

— Разрешите пойти назад, чтобы не притащить с собой хвост из торпед!

— Разрешаю!

— Боевые действия можно считать начатыми?

— Да… Начаты неприятелем!

— Спасибо, товарищ командир! А ну, хлопцы, поворот по горизонтали на сто восемьдесят градусов!

Широко развернувшись на повороте, все понеслись назад попрежнему на трех десятых хода. Торпеды автоматически, а на взгляд усмехавшегося Скворешни, даже покорно, повторили маневр.

— Разделиться! — продолжал командовать Скворешня. — Направо и налево от меня! Держать интервал в пятьдесят метров!

Стайка торпед также разъединилась. За Скворешней оказалось три торпеды, за Маратом — две, за Павликом — одна.

В темных сумерках вод впереди показался строй подводных лодок. Преследующие торпеды внезапно ускорили ход, настигая Скворешню, Марата и Павлика. Огромные силуэты подводных лодок быстро вырастали впереди, прояснялись, грозя столкновениями.

— Почувствовали! — торжествующе вскричал Скворешня. — Каждый к подлодке против себя! Десять десятых вперед! Под киль подлодки!

Люди стрелой понеслись к кораблям. Уже пролетая под ними, Скворешня оглянулся и успел заметить, как все преследовавшие их торпеды, все более ускоряя ход, внезапно подняли вверх свои смертоносные головы и устремились к днищам подводных лодок. Притяжение огромных металлических масс кораблей пересилило притяжение скафандров!

Едва лишь Скворешня и его товарищи успели проскочить метров на сто за подводные лодки, как шесть необычайной силы взрывов, один за другим, потрясли окружающие воды. Одновременно сверкнули три огромных столба пламени, невидимые мощные струи далеко расшвыряли людей в разные стороны, и все сразу затихло…

— Товарищ командир! Три подлодки врага уничтожены его же торпедами! — понеслось донесение Скворешни в центральный пост «Пионера».

— Я видел! Поздравляю с успехом!

— Разрешите повторить операцию?

Ответ последовал не сразу.

— Носовая пушка вступила в бой. Враг приведен в замешательство, — послышался наконец голос капитана. — Он собирается отступать. Возвращайтесь в пещеру на глубине трехсот метров.

— Есть возвращаться в пещеру на глубине трехсот метров!

^*_*^*

Из выходной камеры «Пионера» Скворешня, Марат и Павлик немедленно направились в центральный пост управления подводной лодки. В отсеках, через которые они проходили, команда, не отрываясь от наблюдения за аппаратами и механизмами, молча приветствовала их поднятыми вверх руками. Все уже знали о приключениях этой тройки.

Проходя по верхнему коридору, они еще издали увидели водолаза Крутицкого, неподвижно стоявшего у дверей каюты лейтенанта Кравцова. Крутицкий был в полной боевой форме: с винтовкой у ноги, с кортиком на левом и ультразвуковым пистолетом на правом боку. Его лицо было каменно-сурово, он холодно, словно не узнавая, смотрел на приближающихся Скворешню, Марата и Павлика. С какой-то особой и неожиданной повелительностью, свойственной одним лишь военным, стоящим на боевом караульном посту, он приказал:

— Держаться противоположной стены!

И трое друзей, прижимаясь к стене, осторожно и молча обошли дверь, не сводя с нее пристальных глаз, словно видя сквозь нее жалкую и ненавистную фигуру предателя и убийцы.

В центральном посту капитан выслушал краткий рапорт Скворешни.

Затем капитан с нескрываемым волнением крепко пожал руку Скворешне.

— Поздравляю вас! Родина не забудет ваших славных боевых заслуг!

Капитан пожал руку и Марату.

— Спасибо, товарищ Бронштейн, за ток! Он дал нам возможность встретить врага во всеоружии и уничтожить его!

И, обратившись к Павлику, стоявшему навытяжку, как заправский советский моряк, то бледневшему, то красневшему от волнения, капитан с улыбкой, от которой Павлику захотелось вдруг пройтись на руках по палубе центрального поста, сказал:

— Спасибо за все, товарищ Буняк! Вы вели себя геройски! Весь советский флот и вся наша родина скоро узнают об этом! Вольно, товарищи! — весело скомандовал капитан! Тихо смеясь, он схватил мальчика за плечи, привлек его к себе, обнял и расцеловал. — Павлик! Милый мой мальчик! Ты будешь достойным сыном своей родины и, если захочешь, славным ее моряком!

— Хочу! Хочу, товарищ командир! — звенящим от восторга голосом закричал Павлик. — Я буду советским моряком! Я хочу быть подводником! Я буду служить с вами и учиться у вас, товарищ командир!

Потрясенные этим страстным порывом мальчика, все в центральном посту на минуту застыли в молчании. Наконец капитан, положив руку на плечо Павлика, сказал:

— Ты будешь, Павлик, кем захочешь! И всегда ты будешь достоин своей великой родины! По местам, товарищи! Могу сообщить вам напоследок: враг обращен в бегство. Уничтожены шесть его подлодок, все выпущенные ими торпеды и один эсминец на поверхности! Остальным удалось скрыться. Завтра «Пионер» отправляется к родным берегам!

Из центрального поста Скворешня, Марат и Павлик быстро направились по коридору в столовую. Радостно взволнованные, они лишь теперь почувствовали безмерную усталость и острый голод.

Но, едва миновав два прохода в водонепроницаемых переборках коридора, они услышали впереди себя приглушенный грохот тяжелых шагов, бряцание винтовок, щелкание затворов, стук раздвигающихся дверей, глухие отрывистые слова команды. Сейчас же за этими необычными звуками из ближайшего отсека коридора показалась фигура комиссара Семина.

Высоко подняв свою седую голову, он строго смотрел вперед и, заметив Скворешню, Марата и Павлика, резко скомандовал:

— В сторону!

Едва они успели прижаться к стене, как за комиссаром показался Крутицкий, за ним знакомая до отвращения фигура Горелова, наконец — замыкающий шествие Матвеев.

Горелов шел, низко опустив голову, желтый, с черными кругами вокруг запавших глаз. Казалось, он стал ниже ростом; его давно не бритая, с оттопыренными ушами голова словно ушла в плечи. Он шел, не глядя по сторонам, и, лишь поровнявшись с Павликом, мельком поднял глаза на сразу побледневшее лицо мальчика. Жалкая, растерянная, как будто заискивающая улыбка вдруг пробежала по лицу Горелова и сейчас же исчезла.

Процессия быстро скрылась за следующей переборкой коридора, потом послышались ее гулкие шаги по винтовой лестнице, которая вела наверх, в отделение складских помещений.

Молча, словно прилипнув к стене, три друга проводили взорами это необычное шествие. Наконец, облегченно вздохнув, они посмотрели друг на друга.

— Переводят гада из общего коридора в изолятор, — с гримасой отвращения сказал Скворешня, двинувшись дальше. — Чтоб воздух тут не портил… И хорошо делают. Я бы этой гадине при следующей же встрече просто шею свернул!

— Ну, брось, Андрей Васильевич! — ответил Марат, едва поспевая за Скворешней, размашисто шагавшим впереди. — Не разводи демагогию. Дисциплину забываешь.

— Ах, спасибо, научил! Только тебя и ждал, чтобы вспомнить про дисциплину.

Пройти в столовую можно было только через красный уголок. Едва ступив в него через широко раскрытые двери, Скворешня, а за ним Марат и Павлик сразу остановились, потрясенные неожиданно открывшейся картиной.

Завернутое в белоснежную простыню, на большом столе, покрытом красным сукном, в тихом спокойствии лежало тело лейтенанта Кравцова. С груди лейтенанта по обе стороны стола спускался до полу боевой флаг Военно-морского флота СССР. Голова лейтенанта покоилась на подушке; лицо его под мягким светом, струившимся с потолка, бледное, с желтизной, застыло в суровом спокойствии.

У изголовья в боевом снаряжении, с винтовками к ноге, стояли в карауле Ромейко и Крамер.

Зоолог с грустным лицом и красными глазами оправлял флаг на лейтенанте. Заметив вошедших, он тихо подошел к ним и, вздыхая, пожал каждому руку.

— Поздравляю вас, друзья мои, с победой, — шопотом проговорил он. — Но как жаль погибшего!

— Мы спешили к нему изо всех сил, — так же тихо ответил Скворешня. — Коли б вин ще одну минуточку продержался!

— Не могу простить себе! — взволнованно продолжал зоолог. — Зачем я выпустил его, слабого, еще не совсем оправившегося? Зачем я это сделал?

— Его и здорового смял бы в два счета Горелов, — возразил Скворешня. — Силен, бугай! Ошибку допустил бедняга лейтенант. Бросился, наверное, очертя голову, хотел задержать… А ему нужно было только следить за ним и вызвать подмогу с подлодки. Эх, згинув, бидолаха, ни за понюшку табаку!

Со стиснутым сердцем слушал этот печальный разговор Павлик. Подступавшие слезы обжигали веки.

Помолчав и еще раз тяжело вздохнув, зоолог сказал:

— Капитан назначил похороны через два часа…

Понурив головы, лишь изредка перебрасываясь короткими или незначительными фразами, друзья отправились в столовую обедать.

Когда Скворешня, Марат и Павлик возвратились в красный уголок, караул уже сменился, и у тела лейтенанта, помещенного в быстро сделанный гроб, стояли Крутицкий и Матвеев. Там же они застали почти всех научных работников и команду подводной лодки.

Вскоре появился капитан, одетый в полную форму, с двумя орденами на груди. Капитана сопровождали комиссар Семин, главный акустик Чижов, главный электрик Корнеев и начальник научной части профессор Лордкипанидзе. Старший лейтенант Богров оставался на вахте в центральном посту управления.

Открыв траурный митинг, капитан произнес краткую речь над гробом погибшего. Он сказал, между прочим, что лейтенант совершил в результате беспечности серьезный проступок, выпустив изменника Горелова из подводной лодки за несколько минут до подготовленного последним взрыва. За это он должен был бы понести суровую кару, но своей мужественной борьбой с предателем при попытке его задержать он во многом искупил свою тяжкую вину перед родиной. Еще слабый после перенесенного ранения, он погиб славной смертью героя. И родина и все его боевые товарищи прощают ему проступки, допущенные им по молодости и отсутствию выдержки. Задача, поставленная перед подводной лодкой партией и правительством, будет выполнена. Порукой этому являются безграничный энтузиазм и решимость, с которыми вся команда и все научные работники не покладая рук, не разгибая спин работают сейчас над восстановлением корабля и его боеспособности. Результаты этой работы только что успел почувствовать враг. Он будет чувствовать их и впредь, когда только пожелает…

Капитан приблизился к гробу, пристально, с глубокой печалью посмотрел на открытое, спокойное и примиренное лицо лейтенанта, наклонился и отдал ему последний отцовский и товарищеский поцелуй.

Через час небольшой холмик высился над могилой, высеченной в дальнем углу подводной пещеры, в твердом базальте ее дна.

В ночь на двадцать первое августа «Пионер» проходил вдоль островов Фаннинга, редкой цепью протянувшихся с северо-запада на юго-восток. Оставив их по правому борту, «Пионер» оказался перед обширными пространствами океана, почти совершенно пустынными вплоть до Японских островов. Лишь несколько одиноких островков да затерянных рифов скудно оживляли эту безграничную водную ширь, густо усыпанную зато к юго-западу от пути «Пионера» бесчисленными островами Маршальского, Каролинского и Бонинского архипелагов.

Здесь, над огромными безопасными глубинами, стремясь выгадать несколько часов в борьбе с обгоняющим подводную лодку солнцем, капитан пустил в ход все резервы «Пионера» и довел его скорость до двенадцати десятых. «Пионер» несся теперь с немыслимой для подводного плавания быстротой. В черных толщах вод он летел, словно раскаленная комета с белым хвостом из пара. Ни одно из попадавшихся ему навстречу живых существ, даже самые быстрые дельфины и меч-рыбы не успевали свернуть в сторону и погибали от мгновенного соприкосновения с раскаленным до двух тысяч двухсот градусов корпусом корабля. Даже перед огромным кашалотом, имевшим несчастье оказаться на пути, «Пионер» не счел нужным уклониться чуть в сторону и проскочил сквозь него, словно гигантский огненный меч.

К концу третьих суток благодаря этой быстроте подводная лодка выиграла во времени около пяти часов, и ее отделяло теперь от северной оконечности острова Ниппон — самого крупного среди Японских островов — расстояние всего лишь около тысячи километров.

Работы по ликвидации недоделок уже были почти закончены. Оставалось лишь привести в порядок осветительную и сигнализационную сеть в жилых помещениях, покрыть краской некоторые машины и переборки, разобрать материалы и оборудование, сваленные в выходной камере во время погрузки. Старший лейтенант отложил эти второстепенные работы на последнюю очередь, чтобы заняться ими после общего собрания, которое должно было состояться в этот день вечером.

Жизнь на «Пионере» входила в свою обычную колею. Но команда тосковала теперь по работе. Работа давала возможность хотя бы немного, хотя бы не надолго, урывками забывать о незаживающей, ноющей ране, о неизбывном горе, об утрате, понесенной дружной семьей, летевшей теперь к гостеприимным, радушным берегам родины. Скорбь о погибшем товарище отравляла радость возвращения.

На двадцать часов двадцать второго августа, почти в преддверии родных вод, комиссар Семин назначил общее собрание всей свободной от вахт и дежурств части команды для подведения научных, технических и боевых итогов похода — исторического, прославившегося потом на весь мир похода советской подводной лодки сквозь два океана.

К назначенному времени красный уголок начал заполняться людьми. Сходились тихо, без обычного оживления. Собирались небольшими группами, вполголоса разговаривали, замолкали, погруженные в другие мысли, и опять пытались завязать разговор.

Длинный узкий стол, покрытый красным сукном, стоял посредине помещения, но никто не занимал вокруг него мест. И у буфета, заставленного блюдами с легкими закусками, пирожными, сластями и бутылками вод, не было обычного шума, веселой толкотни, шуток и смеха.

Пришли докладчики: профессор Лордкипанидзе и профессор Шелавин. Они уселись за столом и начали разбираться в своих конспектах и заметках.

Наконец появились капитан и комиссар. По звонку комиссара, постоянного председателя таких собраний, все заняли места. В краткой речи Семин сообщил о задачах сегодняшнего собрания и предоставил слово океанографу профессору Шелавину. Вопреки обыкновению, доклад океанографа не внес оживления. Он был краток, сух и деловит. Шелавин сообщил о многих замечательных открытиях, сделанных при помощи необыкновенной подводной лодки, о новых подводных хребтах, о неизвестных до сих пор глубоководных течениях, о новых открытиях в области распределения солей, газов и температур в различных областях и глубинах океана, о результатах магнитных и гравиометрических измерений, о процессах и законах льдообразования в Антарктике, о первом в истории науки случае наблюдения воочию подводного вулканического извержения. Все эти наблюдения, по словам Шелавина, открывают новую блестящую страницу в истории океанографии и поднимают авторитет и значение советской науки на недосягаемую высоту.

Выступивший вслед за Шелавиным зоолог не сразу смог начать свой доклад. Он с трудом собирал мысли, сбивался, повторялся и лишь в середине доклада оправился, понемногу увлекся и с обычной страстью заговорил об успехах, достигнутых в этом небывалом походе в областях его любимой науки. Он говорил о бесчисленных вновь открытых видах, родах, семействах и даже классах животного мира океанов, о жизни, строении, питании глубоководной и придонной фауны, о необычайном значении открытия живущих доселе в глубинах океана плезиозавров — остатков животного мира далеких геологических эпох, о замечательном открытии нового класса золотоносных моллюсков, которые благодаря работам Цоя превратятся в неисчерпаемый источник золота для нужд Советской страны, и о неизвестных до сих пор науке гигантских крабах. Подконец зоолог настолько увлекся, что председатель должен был несколько раз напоминать ему, что его время давно истекло.

Затем взял слово капитан. Он подвел итоги всему, что сообщено было до него докладчиками по специальностям, но больше остановился на людях, беззаветная работа которых, полная энтузиазма и самоотверженности, сделала возможным для советской науки достижение всех этих побед. С сердечной теплотой он отозвался о профессоре Лордкипанидзе, напомнив, какой ценой и с каким риском для жизни он добыл материалы о плезиозаврах — реликтах мелового периода; о профессоре Шелавине, который едва не погиб при исследовании горного лабиринта в Атлантике и открытии там кристаллического золота; о Цое, который с несокрушимым упорством и настойчивостью работал над своей мечтой о создании морских золотовырабатывающих моллюсочных фабрик. С нескрываемым волнением капитан перешел затем к характеристике прекрасной, беззаветной работы и поведения экипажа подводной лодки на протяжении всего этого исторического похода. В самые критические моменты — при атаке магнитных торпед в Атлантике, в плену у гигантских ледяных гор, наконец, при последней катастрофе под Южным тропиком — ни на одну минуту паника не нашла себе места в сердцах советских людей на подводной лодке. Непоколебимая выдержка, спокойствие, высокая дисциплина и моральная сила экипажа делают его предметом гордости и радости великой родины, сумевшей воспитать таких преданных сынов, таких борцов за ее счастье, за победу коммунизма и в пределах ее границ и далеко за ними… Даже гнусное предательство одного из членов командного состава корабля не смогло сломить духа экипажа. Ремонт и восстановление подводной лодки после взрыва — это героическая битва, которую можно поставить выше многих боевых сражений и схваток. Достаточно вспомнить поведение Павлика, которого команда приютила у себя и в короткий срок своим мужеством, стойкостью и дисциплиной настолько перевоспитала, что этот бесцветный раньше ребенок может теперь стать примером храбрости, мужества и находчивости для многих и многих ребят нашей родины его возраста и даже старше…

Капитан сделал паузу. По лицу его пробежала тень, глаза прикрылись. Медленно, словно под грузом огромной тяжести, и с видимым усилием он снова начал говорить:

— Товарищи!.. Я хочу упомянуть теперь о тяжелых потерях, которые понесла наша дружная, тесно сплоченная семья…

Шум отодвигаемых стульев на минуту прервал его. Все встали и в немой тишине с опущенными лицами слушали капитана.

— Мы потеряли молодого товарища, лейтенанта Юрия Павловича Кравцова. Несмотря на его увлекающийся характер, на отсутствие достаточной выдержки, объясняемые его молодостью, все говорило, что из него выработался бы смелый, честный, преданный родине командир. Достаточно вспомнить его поведение во время аварии в ледяном тоннеле. Раненный, теряя сознание, он все же не ушел со своего поста, требуя смены. Он пал смертью храбрых. Не считаясь со своей слабостью в результате последнего ранения, ни минуты не задумываясь, он бросился на изменника Горелова, чтобы задержать его. И он погиб… Но своей попыткой он дал возможность другим своим товарищам выполнить эту важную задачу.

Помолчав, среди все той же безмолвной и печальной тишины капитан продолжал:

— Мы потеряли также нашего старшину водолазов, любимого товарища, прекрасного, чуткого человека, беспредельно преданного родине — Андрея Васильевича Скворешню… Это его могучая рука в смертельно опасной борьбе обезоружила предателя и изменника Горелова, это он спас Павлика и себя из грота, запертого Гореловым при помощи сброшенной скалы, это он трое суток подряд, не зная ни сна, ни отдыха, не смыкая глаз, не разгибая своей могучей спины, работал в последние, самые напряженные дни ремонта, заражая всех своим энтузиазмом и нечеловеческим упорством в борьбе за спасение подлодки… Всюду, где грозила опасность, всюду, где требовалось…

Внезапно из центрального поста донесся в красный уголок резкий длительный звонок. Пробиваясь сквозь его непрерывные тревожные трели, неразборчиво слышались в красном уголке какие-то распоряжения вахтенного командира старшего лейтенанта Богрова, передаваемые через репродуктор в машинное отделение.

Капитан оборвал свою речь, беспокойно прислушиваясь к шуму, возникшему в машинном отделении, к тревожным голосам, долетавшим оттуда, через ближайший люк. Потом звон прекратился, послышалось несколько глухих грохочущих ударов. Шум в машинном отделении продолжал нарастать. Вдруг шум прорезал громкий крик, через мгновение к нему присоединились крики других людей, и этот хаос звуков, прерываемый отдельными непонятными восклицаниями, вливался широким потоком через люк в коридор, из коридора — в красный уголок.

Шум все возрастал, приближался и наконец, уже под самым люком, внизу, остановился.

— Что там происходит наконец? — не выдержал капитан. — Товарищ Козырев, сходите туда и разберитесь.

Едва лишь Козырев сделал два шага по направлению к выходу, как вдруг сидевший в дальнем конце стола, лицом к двери и коридору, Павлик вскочил, словно подброшенный, со стула и, оцепенев на месте, с глазами, неподвижно устремленными в коридор, с протянутой вперед рукой, пронзительно закричал:

— А-а-а! Смотрите!.. Там!.. Там!..

Как безумный, он сорвался с места, стрелой пронесся мимо всех, подбежал к двери и, подскочив, повис на огромной фигуре, переступившей в этот момент через порог красного уголка.

У двери стоял Скворешня — бледный, с впавшими щеками, с длинными растрепанными усами.

Громкое единодушное «ох!» пронеслось по всему помещению. Двадцать человек, окаменев на мгновение, не сводили широко раскрытых глаз с этого видения. Затем все смешалось, и, опрокидывая стулья, отбрасывая мешавший стол, люди ринулись к Скворешне. Тот продолжал неподвижно стоять с повисшим на его груди Павликом, устремив поверх окружавшей его толпы воспаленные глаза на капитана. Наконец, мягко сняв с себя Павлика, разводя рукой толпу, он сделал два шага вперед по направлению к капитану, вытянулся и знакомым гудением отрапортовал:

— Товарищ командир, честь имею явиться!.. Простите, запоздал.

Тут его взгляд соскользнул с лица капитана, устремился куда-то в сторону и, словно привороженный, застыл там.

— Скворешня! Это вы?! — воскликнул капитан, едва приходя в себя и протягивая ему обе руки. — Откуда? Каким образом?

— Из выходной камеры, товарищ командир! — ответил дрогнувшим голосом Скворешня, не сводя горящих глаз с чего-то, находившегося за плечом капитана, и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Из выходной камеры?! — удивленно переспросил капитан. — Что же вы там делали?

— Спал, товарищ командир! Не помню как, но заснул… Виноват, товарищ командир…

Скворешня даже подался своим массивным корпусом вперед, мимо капитана, к какой-то точке, куда неудержимо влекло его что-то.

— Что с вами, товарищ Скворешня? — обратил наконец внимание на его странное поведение капитан. — Вы больны?

— Виноват, товарищ командир! — срывающимся голосом пробормотал Скворешня. — Помираю… Сам не понимаю… Только поспал немного… Сил нет вытерпеть…

Капитан резко обернулся вслед за жадным взглядом Скворешни: за своей спиной, в углу, он увидел буфет с горою закусок и батареями бутылок.

Громкий веселый смех прокатился в красном уголке.

— Идите! Идите! — закричал капитан. — Простите меня, дорогой мой! Как я сразу об этом не подумал!

Он схватил Скворешню за руку и потащил его в соблазнительный угол.

Скворешня так и лег всем своим огромным телом на буфет. Мощные челюсти заработали, как рычаги.

Сгрудившаяся вокруг Скворешни толпа с восхищением наблюдала за этой великолепной работой своего как будто вернувшегося из небытия товарища. Никто не мог удержаться, чтобы любовно не похлопать гиганта по плечу, по спине, обнять за талию, заглянуть ему в лицо… Ему раскупоривали бесчисленные бутылки, наперебой подсовывали полные стаканы. Слышались возгласы, добродушные шутки, радостный смех…

— Да не мешайте же, товарищи! Дайте поесть человеку!

— Он ведь действительно страшно голоден!

— Ну да! Немножко поспал, и немножко аппетит разыгрался.

— М-гм! — утвердительно мычал под общий смех Скворешня с набитым доотказа ртом.

— А мы тебя хоронили уже, Скворешня! По первому разряду!

— М-гм! — соглашался гигант, не поворачивая головы.

Павлик подлез под руку Скворешни и не сводил с него глаз, полных любви и восхищения.

— Не давайте ему бутербродов! — закричал зоолог, пробиваясь к Скворешне с бульоном в термосе, за которым он успел сбегать в камбуз. — После трехсуточной голодовки это вредно! Вот, выпейте бульону, друг мой. Будьте хладнокровны.

Скворешня резко повернулся с недоеденным бутербродом в руках. Он с трудом проглотил недожеванный кусок, едва не подавившись им, и, не сводя испуганно остановившихся глаз с зоолога, наконец с трудом прохрипел:

— Шо? Шо вы казалы, Арсен Давидович? Трое суток?

— Ну да, мой друг! Трое суток! Сон у вас богатырский был, как и подобает…

Скворешня стоял в полной растерянности, переводя глаза с зоолога на улыбающегося капитана.

— Как же это так? — бормотал он побагровев. — Да не может же быть! Что же я… трое суток в нетчиках числился?

В крайнем волнении он положил недоеденный бутерброд на буфетный столик и повернул голову к капитану. Тот продолжал улыбаться.

— Не беспокойтесь, товарищ Скворешня! Не бросайте свою полезную работу. Все потом объяснится… Вы не в нетчиках числились, а… в покойниках.

Под общий смех, окончательно сбитый с толку, Скворешня медленно повернулся к буфету и с новой яростью набросился на закуски, запивая их горячим бульоном.

Из радиорубки Плетнев посылал уже во Владивосток радостную весть о появлении Скворешни на подводной лодке и просьбу об отмене вылета гидроплана к острову Рапа-Нуи.

^*_*^*

В эту незабываемую ночь, с полным грузом ничем не омраченного человеческого счастья, «Пионер» уменьшил ход до девяти десятых и круто повернул к северо-западу, ближе к северу.

Капитан не доверял кратчайшим путям через оживленные проливы, разделяющие коренные Японские острова. Но и мелководный Татарский пролив, отделяющий остров Сахалин от берегов Советского Приморья, тоже был мало соблазнителен со своими бесчисленными мелями, банками и перекатами. Капитан решил провести подводную лодку в тихие предрассветные часы через пролив Лаперуза — между островом Хоккайдо и южной частью Сахалина.

Почти никто на «Пионере» не мог заснуть в эту последнюю ночь похода. Родина радостно летела людям навстречу, вставала перед ними из вод океана, поднималась из них все выше и выше во весь свой гигантский рост…

Отделенные от нее последними сотнями километров, люди вдруг почувствовали с небывалой остротой тоску по родной земле, твердой и надежной, как гранит, цветущей и радостной, как весенний, убранный цветами сад.

Родина! Родина!

Страна счастья и радости, страна высоко поднявшего голову свою Человека! Как не рваться к тебе от всех красот земного шара!

Как не любить тебя, Родина!

Тебя, вырвавшую детей своих из нищеты и тьмы! Тебя, построившую их же радостными руками новый, ликующий мир для возрожденного в труде Человека!

Родина! Родина! Единственная, лучезарная! Страна счастья и радости! Скоро ты станешь одной и единственной в мире, и весь земной шар превратится тогда в весенний цветущий сад!

^*_*^*

Команда была несказанно рада последним незаконченным работам на подводной лодке: все равно никто не мог бы спать в эту ночь. Работа давала возможность быть на людях, поговорить о семьях, о друзьях, о товарищах, о родных полях и лесах, которые можно будет скоро увидеть, о своих заводах и фабриках, где снова пахнёт родным воздухом радостного труда.

Особенно много разговоров было в выходной камере. Среди работавших здесь был и Скворешня. В десятый, в двадцатый раз приходилось ему рассказывать о том, как он выплыл сюда, в камеру, с последней охапкой проводов и мелких инструментов, как наклонился к длинному углублению вроде шалаша, образованному прислоненными к переборке прутьями, досками и трубами, чтобы подальше засунуть в это углубление два-три ценных инструмента, и как его тут вдруг накрыл какой-то туман, после чего он уже ничего не помнил. Потом он проснулся от какого-то удушья, сразу ничего не понял, но потом сообразил, что он в скафандре, Что кончился кислород и надо скорее встать и снять скафандр. Он выбрался из «шалаша» полусонный, встал, открыл иглой грудь в скафандре; чистый, свежий воздух влился в легкие и словно опьянил его, — сон опять спеленал его. Вторично он проснулся от сверлящего чувства голода и увидел себя в камере у переборки. Он быстро освободился от скафандра, попытался открыть дверь, но кнопка не действовала: механизм был, вероятно, выключен и заперт на замок, как всегда, когда камера не работает. Тогда он нажал кнопку тревожного звонка. Но дверь что-то долго не открывали, а голод, как острыми щипцами, терзал желудок. Не стерпев, Скворешня несколько раз ударил кулаком в дверь, и только после этого ее открыли, и товарищи встретили его с испуганными лицами… «Вот чудаки! — говорил Скворешня. — Испугались нескольких ударов кулаком!»

Двадцать третьего августа в два часа десять минут «Пионер» на тихом ходу прополз почти над самым дном пролива Лаперуза и вышел в воды Японского моря. Ход снова подняли до девяти десятых.

До четырех часов работы на подводной лодке шли необычайно медленно. Малярные кисти внимательно вылизывали каждую щелочку, две трубы почему-то вдруг стали непомерно тяжелыми, и человек с трудом мог их снести на склад. Исправление проводки в жилых помещениях неизвестно почему требовало особенного внимания и оказывалось очень тонкой и сложной работой… Скоро, однако, была уже база, и показаться в ней не во всем своем блеске, идеальной чистоте и исправности «Пионер» никак не мог. И старшему лейтенанту приходилось держать всю команду на аврале, не отпуская спать, что, по всей видимости, именно и входило в планы команды и вполне ее устраивало.

В четыре часа, когда до Русского острова, стоящего, как часовой, перед входом в Уссурийский залив, оставалось всего лишь триста километров, старший лейтенант, проверяя ход работы, остановился в дверях выходной камеры. С минуту он полюбовался спешкой, с которой работали люди, покачал головой, усмехнулся и, взглянув на часы, приказал:

— Через сорок минут чтобы все здесь было окончено! Товарищ Скворешня, как начальник наряда в камере вы отвечаете за выполнение этого приказа. После окончания работ в камере готовиться к авралу для входа в порт. Одеться, побриться, привести себя в порядок!

Тот же приказ он отдал и в других отсеках и помещениях подводной лодки.

Произошло что-то удивительное и совершенно неожиданное. «Строгий» приказ старшего лейтенанта, казалось, влил новую энергию в каждого. С необычайной быстротой начала таять гора материалов в камере, люди летали к складам, словно не ощущая тяжести на плечах. Малярные кисти получили вдруг необычайную подвижность и легкость. Электрики, очевидно, освоились наконец со сложными и тонкими работами в жилых помещениях: молотки, ключи, отвертки заработали в их руках с необыкновенной живостью, и одна каюта за другой сдавалась готовой начальнику хозяйственной службы.

Ложиться спать в ночные часы, как этого требовали «Правила корабельной службы», уже не придется!

В пять часов десять минут, на расстоянии ста километров от базы, «Пионер» послал по радио свои опознавательные и место всплытия.

Ответ был: «Ждем. Поздравляем с благополучным приходом к родным берегам. Горячо приветствую команду, научных работников, командный и началь ствующий состав славного „Пионера“.» Подписал радиограмму командующий Дальневосточным Краснознаменным флотом СССР.

В пять часов сорок пять минут капитан, находившийся все время в центральном посту, приказал снизить ход подводной лодки до четырех десятых.

Ровно в шесть часов на корабле прозвучал сигнал к авралу и долгожданная команда: «Готовиться ко входу в порт!»

Капитан приказал вахтенному командиру старшему лейтенанту Богрову остановить дюзы и продуть балластные цистерны.

«Пионер» начал быстро всплывать.

Ультразвуковой экран со всех сторон был густо покрыт силуэтами бесчисленных судов самых разнообразных типов и размеров. Но купол экрана был чист и свободен.

Стрелка глубомера непрерывно скользила над циферблатом, приближаясь к заветному нулю.

Свободная от вахт и дежурств команда в чистых форменных одеждах, с радостно напряженными лицами выстроилась двумя шеренгами в верхнем коридоре, имея на правом фланге командный состав подводной лодки. Дальше стояли члены научной экспедиции во главе с профессором Лордкипанидзе, среди них и Павлик — возбужденный, бледный.

Капитан стоял у трапа, ведущего к выходному люку центрального поста. Стрелка глубомера в последний раз дрогнула и замерла на нуле.

— Отодвинуть корпусную крышку! — скомандовал капитан, поднимаясь по трапу. — Открыть люк!

Яркий утренний свет с синего безоблачного неба ворвался в центральный пост.

В белоснежном кителе, в форменной фуражке, с кортиком на бедре и орденами на груди, капитан первым вышел на площадку. За ним показались старший лейтенант, потом главный акустик Чижов, главный электрик Корнеев и быстро развертывающейся лентой — краснофлотцы с гигантской фигурой Скворешни впереди, члены научной экспедиции во главе с профессором Лордкипанидзе.

Грузные линкоры, огромные стройные крейсеры, тучи эсминцев, подводных лодок, заградителей, тральщиков, празднично расцвеченные флагами, с чернобелыми рядами краснофлотцев у бортов, загремели грохотом приветственных залпов в честь нового собрата, готового вместе с ними стать на страже советских берегов, и в честь его героического экипажа.

Непрерывное «ура» раскатывалось с кораблей по спокойной поверхности моря, ударялось о скалы и бетон Русского острова, долетало до прибрежных сопок и возвращалось обратно.

Под гром орудийных залпов, под медные тысячеголосые звуки оркестра, собранного с кораблей на могучий флагманский линкор, под незатихающее «ура» от «Пионера» отделился электроглиссер и, словно на белых крыльях вспененных вод, с капитаном на борту и Скворешней у мотора и у руля, полетел к флагманскому кораблю…

Через пять минут, после рапорта капитана, с мощной радиостанции линкора понеслось донесение в Москву о прибытии «Пионера» во Владивосток, и весь многочисленный флот, имея впереди героическую подлодку с ее капитаном, успевшим вернуться с флагманского корабля, тронулся в порт мимо Русского острова. Остров ревел теперь тысячами своих невидимых орудий, словно проснувшийся грозный вулкан.

И вот наконец раскрылась впереди, на фоне синеющих в тумане сопок, с позолоченными утренним солнцем вершинами, незабываемая панорама Владивостока, форпоста Советской державы на Дальнем Востоке. Набережные, покрытые толпами народа, оглашались радостными криками; завывали сирены бесчисленных пароходов, моторных кунгасов, катеров и буксиров, столпившихся у молов, причалов, пристаней и буев на рейде; пронзительно свистели паровозы на эстакадах Эгершельда, на прибрежных путях, на далеком вокзале у Первой Речки, и грозно ревели гудки заводов, фабрик, депо, разбросанных по городу.

И тысячи мелких судов — белоснежных, как чайки, парусных яхт, юрких моторных лодок, шлюпок, кунгасов — усеяли воды Золотого Рога, превратив их в луг, покрытый цветами бесчисленных ярких флагов.

Родина встречала могучее пополнение своего флота у дальних своих рубежей.

Замерший в строю на площадке, экипаж «Пионера» затуманенными глазами жадно смотрел на родные берега, словно боясь шелохнуться, чтобы не развеять этот дивный, неповторимый сон.

И вдруг из люка вынырнул Плетнев и, вытянувшись во фронт, подал капитану белый листок радиограммы.

— Правительственная! — возбужденно воскликнул он и отступил на шаг назад.

Капитан пробежал строки радиограммы и поднял бледное лицо. Он повернулся к застывшей команде, окинул глазами этих людей, ставших ему такими близкими и дорогими в течение трехмесячного незабываемого похода, и, взмахнув листком, воскликнул:

— Слушать радиограмму нашего вождя, Центрального комитета коммунистической партии и Правительства!

Двадцать пар глаз восторженно устремились к капитану, и громкий голос его чеканно звучал сквозь рев гудков и сирен, сквозь гул приветственных криков, и, словно во внезапно наступившей немой тишине, каждое слово беспредельно любимого вождя и его верных соратников явственно доносилось к тем, кто подхватывал его, как драгоценность, напряженным ухом и чутким, переполненным от счастья сердцем…

Конец

-