— Если мы не можем выиграть честно, — позевывая, заявил Тоби Смит, — нужно переманить их лучшего игрока.

Совершенно обнаженный, он стоял у высокого окна спальни. В лучах утреннего солнца его широкие плечи отливали бронзой, а взъерошенная шевелюра, казалось, была соткана из золотых нитей. Потянувшись всем своим стройным телом, он обернулся; глаза его были слегка прищурены, на губах играла легкая усмешка.

— Правда, хорошая идея?

Леди Фиона Пейджет сонно шевельнулась в постели.

— Ни на что не похоже. — Голос ее звучал расслабленно. — Все-таки это всего лишь партия в крикет, а не битва при Ватерлоо.

— Ты что, не хочешь, чтобы команда твоего мужа выиграла? — состроив укоризненную гримасу, спросил Тоби.

Губы Фионы дрогнули в слабой улыбке.

— Не думаю, что Джеймс одобрит такой путь к победе…

Выражение лица молодого человека чуть заметно изменилось.

— Я-то думал, он готов на что угодно ради пиджака с ленточками, — недоуменно пожал плечами Тоби, но в голубых глазах его светилась насмешка. — А как же быть с самолюбивой надеждой обрести наконец в этом сезоне славу?

Тон его голоса насторожил Фиону. Стряхнув с себя остатки сна, она, поджав губы, бросила на Тоби сердитый взгляд.

— На войне я познакомился с одним капитаном, который говорил об игре с тем же чувством, с каким священник цитирует Библию, — примирительно сказал Тоби. — Во время соревнований он, словно школьник, орал во все горло: «Жми, жми, давай!» Какой вздор, не правда ли?

«Что это вдруг на него нашло?» — подумала Фиона, с удивлением глядя на Тоби. Сама она, пойдя на фронт санитаркой, тоже побывала в тех мерзких окопах и своими глазами видела, как кровь ее товарищей лилась на землю Франции. Тоби, подобно многим, уцелевшим в мясорубке великой войны, сам очень редко вспоминал о ней, а уж принудить его к этому не удавалось никому. «Война за прекращение всех войн» закончилась почти десять лет назад, но шрамы от нанесенных ею ран остались, хотя были уже не столь заметны.

— Кто, ты говоришь, кричал: «Жми, давай»? — широко раскрыв глаза цвета незабудки спросила она с деланной наивностью. — Какой школьник?

— Капитан, глупышка! — Тоби пожал плечами и снова заговорил о ее муже:

— Дело в том, что он точно такой же, как и все прочие выпускники Итона, которые гордятся своей голубой кровью и своими традициями. Взять хотя бы этого сэра Генри Ньюболта — черт бы его побрал…

Повернувшись к окну, он устремил взгляд на открывающийся за ним пейзаж: пышная зелень парка, поле, за ним одиноко возвышающаяся колокольня церкви, а в отдалении — скопление черепичных и соломенных крыш; деревушка называлась Брекон Парва. И над всем этим широко раскинулось бледно-голубое небо восточной Англии, на котором все так же ослепительно, как в течение последних дней, сияло солнце. Сонный летний воздух за окном был наполнен звуками птичьих голосов. Где-то в глубине дома методично отбивали такт часы.

— Жаль бедного Гидеона, — сказала Фиона, возвращаясь к первоначальной теме разговора. — Ты ведь знаешь, ему это не понравится. Очень не понравится.

— Но он будет вынужден примириться е этим, не так ли? — неохотно ответил Тоби. — Он получит свою долю славы, но играя за Холл, а не за деревню, вот и все.

Фиона не ответила. Он бросил на нее через плечо осторожный взгляд, лицо его оставалось в тени.

— Я вижу, ты этого не одобряешь? — Вопрос прозвучал риторически.

Она приподняла изящные, умело подрисованные брови.

— Разве имеет значение, одобряю я это или нет?

Улыбнувшись, он утвердительно кивнул.

— Точно так же не имеет значения к то, каким образом победа будет достигнута, не так ли? — сказала Фиона. Нисколько не смущаясь собственной наготы она, опершись на локоть, внимательно смотрела на него. Ее темно-рыжие волосы были спутаны, глаза смотрели насмешливо. — И все-таки, почему ты придаешь этому такое значение? Мне казалось, тебя раньше никогда особенно не интересовали матчи по крикету.

— На крикет мне наплевать. Просто я не люблю проигрывать, вот и все. Джеймс правильно сделал, что назначил меня капитаном. Я знаю, как добыть победу. Это будет несложно.

— У вас в команде Холла есть даже игроки, выступавшие за светло-голубых[1]. Зачем обижать бедного Гидеона, который только тем и знаменит, что способен набрать сто очков, играя раз в год за деревню?

Тоби отвернулся; его высокая худощавая фигура вырисовывалась на фоне оконного проема. Фиона пристально осмотрела его взглядом знатока. Ей нравилось в нем все — от блестящих вьющихся волос до изящных узких ступней. Без сомнения, Тоби Смит, несмотря на не совсем аристократическое происхождение, был одним из самых привлекательных молодых людей, которых она когда-либо знала. То, что он был по меньшей мере на десять лет моложе, никак ее не волновало. Если бы ее в этом упрекнули, Фиона, не задумываясь, отвергла бы подобные обвинения; ей нравились мужчины моложе ее, и она считала своей большой удачей то, что многие из них были готовы ответить ей взаимностью.

— Да будет тебе известно, что этот твой молодой Хьюго Феллафилд, насколько я сумел выяснить, лишь однажды участвовал в матче, и то в качестве подающего. — Эту тираду Тоби произнес, нарочито растягивая слова; его подчеркнуто аристократическое произношение вызывало на ее лице легкую улыбку. — Я считаю его хорошим малым, но он всего лишь боулер[2]. Так часто бывает. С битой в руках он будет полезен так же, как, например, ты.

— Но он хороший боулер? — настаивала Фиона.

— Конечно, хороший, — равнодушно ответил Тоби.

— Тогда, — Фиона откинула голову, проницательно вглядываясь в него, — почему бы не дать бедному Гидеону шанс? Если он так хорош, как утверждает Джеймс — а он частенько говорил, что этот человек мог бы стать достоянием графства, если бы относился к жизни немного иначе, — разве не было бы ему интересно сыграть против настоящего боулера?

Тоби, подойдя к высокому комоду, взял плоский серебряный портсигар, ловко выудил длинными пальцами две сигареты и обе раскурил.

— Возможно, — холодно сказал он.

Она взяла сигарету и, откинувшись на подушки, выпустила струйку дыма к высокому, богато украшенному лепниной потолку.

— Однако ты не собираешься предоставить ему эту возможность?

— Нет. — Он присел на постель возле нее, небрежно провел кончиком пальца между ее небольших грудей, затем положил ладонь на плоский, как у молодой девушки, живот. Кожа под ладонью была теплая и гладкая.

— Гидеон Бест в этом году будет играть за Холл, хочет он этого или нет. И в этом году — с капитаном Тоби Смитом — Холл впервые выиграет этот дурацких! маги. Я надеюсь, с преимуществом не меньше чем в двадцать очков.

— И все же ты продолжаешь утверждать, что не видишь смысла в этих освященных традициями матчах? — язвительно усмехнулась Фиона.

Его рука чуть передвинулась ниже. Она непроизвольно выдохнула и приоткрыла губы, глядя на него. Он улыбнулся своей ангельской и в то же время опасной улыбкой, озарившей его лицо как солнечный луч. Фиона знала, что эта улыбка погубила немало невинных душ.

— Ну, конечно, — сказал он с легкой укоризной в голосе. — За кого вы меня принимаете, леди Пейджет? За какого-то там джентльмена?

Она громко рассмеялась.

— Типун тебе на язык.

Он склонился к ней, взял у нее сигарету, нежно поцеловал в губы, затем легко и стремительно встал, затушил сигарету в стеклянной пепельнице и потянулся к одежде, висевшей на спинке кресла.

— Вставай, лентяйка. Перед завтраком тебя ждет партия в теннис.

— О, только не это! Не будь таким жестоким! — Фиона перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку.

Тоби надел хрустящую белую рубашку и безукоризненно сидящие фланелевые брюки.

— Даю тебе три минуты, — бросил он, натягивая на плечи пуловер.

— А что потом? — поинтересовалась Фиона, выглядывая одним глазом из-под водопада рыжих волос.

— Вытащу тебя на лестницу прямо так, как есть.

— Не посмеешь!

— Ты думаешь? — Он шлепнул ее по ягодицам — движение было легким, однако сам удар оказался довольно-таки чувствительным. — Давай проверим.

Притворно охая, Фиона поднялась с кровати и, раскрыв створки гардероба, постояла немного перед рядами ящиков и полок, затем решительно тряхнула головой:

— Нет, с теннисом вряд ли получится. Я отпустила Бенсон на весь день, а она единственный человек в мире, который знает, где что здесь находится! Ладно, посмотрим, — она начала рыться в гардеробе, голос ее зазвучал приглушенно. — Тоби, ты же знаешь, что пожилых леди нельзя принуждать. Это утомит не только ее, но и тебя. Найди Рейчел или Флип. Они охотно составят тебе компанию. Рейчел даже обыграет тебя, и правильно сделает. А я хочу принять ванну.

Она нашла бледный шелковый халат, вытащила его из шкафа, просунула руки в рукава и быстрым решительным движением завязала пояс вокруг тонкой талии.

Тоби стоял поодаль у окна. Он закурил вторую сигарету и облокотился на подоконник. Его взгляд задержался на старинной угловатой башенке церкви, затерявшейся в приусадебном парке примерно в миле от домиков Брекон Парва, где жили ее прихожане.

— Это правда, что дед Джеймса перенес деревню, чтобы улучшить вид из окна? — неожиданно спросил он.

Фиона приблизилась к нему и, обвив рукой его талию и положив голову ему на плечо, посмотрела в окно.

— Да, именно так он и поступил. Дед Джеймса был полновластным владельцем Брекон Холла. Он решил убрать эти домишки подальше, и все прошло как по маслу — деревня возникла заново на новом месте. — Она кивнула в сторону крыш. Тоби предложил ей свою сигарету. Она пару раз затянулась и вернула ее обратно.

Тоби наклонил голову; его глаза сузились, приняв задумчивое выражение.

Фиона бросила на него насмешливый взгляд.

— Что, решил позаимствовать идею? Но для начала нужно вступить во владение усадьбой, вид из окон которой нуждается в подобном улучшении, й я не уверена, что сегодняшние провинциалы окажутся столь же сговорчивы.

Тоби не ответил.

Высокая темноволосая девушка энергичной походкой шла по широкой лужайке, направляясь к дому. При каждом движении ее коротко стриженые волосы взметывались вокруг горделиво посаженной головы. Даже с такого расстояния ощущались сила и грация, даваемые только занятиями спортом. Одежда ее выглядела столь же экстравагантно — такой костюм больше подошел бы для постановки какой-нибудь оперы на восточную тему. Ярко-красный шелк, развеваемый легким ветерком, то и дело плотно облегал ее длинные стройные ноги; золотая кайма ослепительно поблескивала на солнце.

Фиона, рассмеявшись, потянулась, чтобы поцеловать Тоби в щеку.

— То, что тебе нужно, любимый, это жена. Очень богатая и безумно любящая. Хочешь, я найду для тебя такую?

Тоби рассеянно улыбнулся.

— Честно говоря, это уже решено. Я как раз собирался сказать тебе. Послушай, как, черт возьми, называется то, что Рейчел носит? — В его голосе явственно звучало раздражение.

— О чем это ты? — с удивлением посмотрела на него Фиона.

— О Рейчел. Какого черта она не может одеваться по нормальному?

— Нет, я о другом, — осторожно сказала Фиона. — Ты сказал — «жена, решено». Что значит — решено?

Он пристально всмотрелся в ее лицо, затем, отвернувшись, загасил сигарету в пепельнице на подоконнике.

— Да, это правда. Думаю, я нашел ее. Она богата и, кажется, симпатизирует мне. И ее отца не очень волнует, что я не из верхушки общества. Похоже, он сам выбился из не слишком важных персон. Сам себя сделал. Его фамилия Андерскор. Слышала о нем?

Фиона, глядя на него ясным и задумчивым взглядом, мгновение помешкала с ответом.

— Андерскор?.. Я слышала о его аптеках. Кажется, он в последнее время начал продавать эти новинки — такие забавные электрические штуковины?

— Именно так. Я как-то раз помог ему в одном деле. Старик потерял сына на войне. Осталась одна дочь, Дафни.

— И ты собираешься жениться на ней? — В голосе Фионы неожиданно для нее самой прозвучало едва заметное волнение.

— Возможно, — ответил Тоби с таким бесстрастием, словно они обсуждали вчерашние цены на рыбном рынке. — Послушай, как ты думаешь, если я предложу Рейчел сыграть в теннис, она оденется по-человечески, или опять напялит на себя черт-те что, словно клоун из пантомимы?

— Если Рейчел увидит, что тебя это и в самом деле раздражает, думаю, она оденется так, что хоть выводи ее на центральный корт Уимблдона.

Фиона откосилась к Рейчел, несмотря на ее причуды, с пониманием и симпатией, и это частенько проявлялось в самые неожиданные моменты.

— Впрочем, — добавила она, пожав плечами, — кто знает? Все зависит от нее, от ее чувств.

— Это верно. Рейчел никогда не позволит вкусам других людей влиять на ее собственный, — согласился Тоби и направился к двери.

— Ты и сам такой же. Вы росли и воспитывались вместе, и это сделало вас похожими друг на друга больше, чем настоящие брат и сестра. Подожди немного. Я пойду в ванную Джеймса, она побольше и посветлее. Моя по сравнению с ней — просто маленькая темная каморка. — Подойдя к туалетному столику, она взяла щетку для волос, маленький флакон духов и коробку пудры.

Тоби прислонился к дверному косяку, с улыбкой наблюдая за ее сборами. Они стали друзьями задолго до того, как сделались любовниками; их привязанность была искренней и основывалась на чем-то большем, чем физическое удовольствие, которое каждый доставлял другому во время занятий любовью. Фиона была одной из тех редких женщин, с которыми ему не нужно было притворяться. Она понимала его и принимала таким, каким он был на самом деле, и, далеко не всегда одобряя взгляды и поступки Тоби — причем он знал об этом, — никогда не осуждала его.

— О дьявол! Подожди еще минутку. Я забыла расческу.

Тоби вышел в коридор. Засунув руки в карманы и раскачиваясь на каблуках, он принялся разглядывать картины, висевшие на обшитой деревянными панелями стене. Вскоре появилась и Фиона. Остановившись рядом с ним, она посмотрела на картину, перед которой стоял Тоби.

Пейзаж, нарисованный с любовью и несомненным талантом, изображал часть морского побережья — многоцветье красок, сверкающая под ярким солнцем алмазными блестками пена прибоя…

Лицо Фионы внезапно омрачилось печалью.

— Это ведь Мадейра, я не ошибаюсь? — спросил Тоби.

— Да. Ее часто рисовал старший сын Джеймса, Питер. Он любил этот остров. Остальные, конечно, тоже любили, но он просто обожал. Несомненно, он был очень талантлив, достаточно один раз увидеть его картины…

— Они замечательны. Он ведь погиб в Пасшендэле?

— В октябре 1916 года. Ральф, младший сын, тогда уцелел, но годом позже был убит под Верденом. — Она покачала головой. — Какая утрата. Какое ужасное несчастье!

Фиона знала, что такая же трагедия постигла многие семьи в Европе. Она переводила взгляд с одной картины на другую, стараясь представить себе молодого человека, который нарисовал их. Питер был стройным и сильным, Джеймс так гордился им… И все же он не дожил до своего двадцать первого дня рождения.

Джеймс редко говорил о сыновьях, но, зная его так, как знала только она, Фиона догадывалась, как он страдал от этого убийственного удара. В тот жестокий год его семья, его планы и надежды на будущее были разрушены.

С тех пор, как они поженились, прошло семь лет, и все это время Фиона старалась достойно играть свою роль в той небогатой персонажами пьесе, которая заменила Джеймсу семейную жизнь, честно выполняя заключенное между ними дружеское соглашение. Однажды Джеймс даже собрался взять мальчиков из приюта Брекон Парва, чтобы дать им свое имя и в конце концов вверить им Брекон Холл и семейный бизнес, но так и не довел это дело до завершения. И все же Фиона была не в силах помочь ему полностью забыть о своем горе, хотя делала все для того, чтобы он не так страстно переживал потерю двух молодых людей, погибших в столь юном возрасте на поляк Франции и Фландрии — кровавых полях, на которых она тоже побывала. Может быть, она даже встречалась там с кем-нибудь из них, может, даже перевязывала их раны? Но она уже никогда об этом не узнает. К тому же в то время она, надломленная, испуганная, наполовину покрытая грязью, вряд ли могла запечатлеть в памяти лица встреченных ею людей.

Тоби, склонив набок белокурую голову, продолжал рассматривать картины.

Эти места в самом деле так хороши, как выглядят на полотнах?

— Мадейра? — Фиона улыбнулась. — О да, она поистине прекрасна. Словно огромный восхитительный сад.

Они подошли к началу изогнутой лестницы и постояли минуту, опираясь на великолепные резные перила и глядя на открывшийся внизу зал.

— Замечательное место. — Фиона мечтательно улыбнулась, взгляд ее стал задумчивым.

Она познакомилась с Джеймсом Пейджетом во время своей последней поездки на Мадейру. Тогда Джеймс, который был почти двадцатью годами старше, прямым и откровенным ухаживанием добился ее, и они вступили в брачный союз, как ни странно, оказавшийся удачным.

— На Мадейре прекрасный климат — умеренно тепло круглый год. Никогда не бывает ни слишком холодно, ни слишком жарко. Это напоминает вечный рай. В горах часто выпадают дожди, и ручьи струятся вниз, чтобы напоить плодородные земли вдоль побережья, так что растительность на острове цветет и зеленеет круглый год. Можно выращивать все, что угодно. И все время сияет солнце. В общем — сказочный край!

— Я слышал, что Спенсер Феллафилд считает винный бизнес на Мадейре малоперспективным. Это правда? — Тоби облокотился на перила, снова устремив взгляд на картины.

— Так оно и есть. Поместье Феллафилдов находится достаточно далеко от Фуншала — это единственный городишко на острове. Только там есть гавань, где пристают туристические пароходы. Вообще-то Феллафилды всегда уделяли бизнесу меньше внимания, чем Джеймс и его семья.

Тоби приподнял бровь.

— Джентльмены и игроки?

Фиона улыбнулась:

— Можно сказать и так. Впрочем, я сомневаюсь, что Спенсеру Феллафилду понравился бы наш разговор, если бы он его слышал. Эти две семьи в течение нескольких поколений занимались одним и тем же делом.

— Насколько я знаю, на Мадейре производство вин всегда считалось гораздо более прибыльным по сравнению с обычной торговлей или выращиванием овощей и фруктов?

— Безусловно. К тому же постоянное общение с прекрасной природой придает этому занятию особое очарование. — Фиона указала на одну из картин. — Вот, посмотри, это Фуншал и бухта. Вид с полей Квинта-до-Соль, владений Феллафилдов. Видишь этот великолепный старинный дом? Мать Хьюго жила там фактически постоянно и развела вокруг дома изумительный сад. Она была страстно влюблена в эти места.

— Куда более страстно, чем в своего скучноватого мужа? Что ж, это похоже на возвышенно-чувствительную леди, — сухо заметил Тоби.

Фиона легонько шлепнула его полотенцем, которое держала под мышкой, и потянула к другой картине.

— Феллафилды владеют имением Квинта-до-Соль более ста лет. Учитывая тесное деловое сотрудничество между двумя семействами, можно считать, что Пейджеты занимались производством и продажей вина примерно столько же времени. Неудивительно, что Питер часто приезжал на Мадейру и провел там немало времени. Посмотри сюда, — она указала на небольшую картину, где был изображен прелестный, выстроенный в свободном стиле дом, окрашенный в белый цвет. Он стоял на зеленом склоне холма; ряды окон прятались за темно-зелеными ставнями, крыша терракотового цвета, формой напоминавшая пагоду, теплым пятном выделялась на фоне окружающих деревьев и синевы ясного неба. Дом был окружен садом с вымощенными дорожками: лужайки, аллеи и устроенные в виде террас клумбы. Цветы были повсюду; они покрывали ступеньки и стены, обрамляли мерцающие заводи и ручейки — буйное царство красок всех тонов и оттенков.

— Красиво, правда? Это одно из прекраснейших мест, в которых мне довелось побывать.

И вдруг в застоявшейся атмосфере старинного коридора на Фиону словно повеяло ароматом мимоз, разливающимся в хрустальном горном воздухе, перед ее взором засветились в теплых сумерках цветы бугенвиллии[3]… Она на мгновение замерла, даже растерявшись от того, как ярко вспомнилось прошлое.

— Я окончил Кембридж вместе со старшим сыном Феллафилдов, Чарльзом, — голос Тоби прервал поток ее мыслей.

— Да-да, конечно. Я просто забыла. — Тряхнув головой, она смущенно рассмеялась и состроила шутливую гримасу. — Чарльз очень похож на своего отца, правда? Они оба относятся к тому типу людей, которых невозможно представить молодыми. Но юный Хьюго не таков, поверь мне. Он не имеет с ними ничего общего. Они с Чарльзом как небо и земля. Хьюго единственный, кто продолжает серьезно заниматься винным бизнесом Феллафилдов. Джеймс обожает его; он действительно один из самых приятных молодых людей, которых я знаю. Немного слабохарактерный, как мне кажется. И временами такой безрассудный… — Фиона остановилась, подбирая слова.

Тоби молча смотрел в окно на залитые солнцем широкие поля.

— У него было нелегкое детство. После того, как мать их оставила, он находился на попечении отца и этого жуткого педанта, своего брата. — Она еще раз бросила взгляд на картину, где был изображен дом, окруженный прекрасным цветущим садом. — Не его вина, что он не обладает сильным характером. Зато Хьюго славный. Я очень люблю его. — Она поймала брошенный искоса взгляд Тоби и рассмеялась: — Конечно, люблю единственно возможным образом, по-матерински. Подожди, встретишься с ним и сам увидишь.

— Все, что мне от него нужно — чтобы он сумел точно подавать мяч. — Тоби нетерпеливо постукивал костяшками пальцев по перилам.

— Уверена, что сумеет.

— Тогда все хорошо. Увидимся. — Он утке спустился на пролет ниже.

Фиона, наклонившись через перила, позвала его:

— Тоби…

Он остановился и посмотрел наверх.

— Что?

— Как она выглядит? — Несмотря на все усилия удержаться от такого вопроса, ее женское любопытство взяло верх. — Эта Дафни, на которой ты собираешься жениться?

Тоби удивленно приподнял брови.

— Ну… Простодушная… впечатлительная… Примерно на год старше меня, — он замолчал, по-видимому, стараясь припомнить еще что-либо, достойное упоминания, но так и не найдя, по-мальчишески улыбнулся: — Вот, пожалуй, и все. Встретимся за чаем.

Фиона смотрела, как Тоби, насвистывая, сбежал вниз по широким низким ступенькам, ни разу не обернувшись.

Простодушная. Впечатлительная. И ей уже почти тридцать лет… О Боже. Бедная женщина. Знает ли она, какое сокровище ей достанется?

Едва заметная поперечная морщинка разделила пополам ее обычно гладкий лоб — так бывало, когда она о чем-нибудь глубоко задумывалась.

Войдя в роскошную ванную своего мужа, Фиона открыла краны, а затем надолго погрузилась в прохладную воду.

Хьюго Феллафилд был в отличном настроении; впрочем, такое состояние было обычным для этого беспечного молодого человека. Свежее солнечное утро обещало столь же прекрасный день. Наслаждаясь скоростью, он гнал по пустынной дороге свой модный двухместный «Элвис», подаренный ему матерью на двадцатипятилетие. Вокруг, видимые в чистом прозрачном воздухе на много миль, расстилались сельские пейзажи Эссекса. Позади осталась трудная неделя и очередное сражение с отцом, как обычно, проигранное. Впереди его ожидал славный уик-энд в прекрасной усадьбе, где — это можно было сказать с уверенностью — он найдет приятную компанию; не в его натуре было загадывать дальше.

Он любил Брекон Холл, втиснутый в живописную излучину реки на границе Суффолка и Норфолка и так обожаемый сэром Джеймсом и леди Фионой — особенно леди Фионой, дерзко подумал он. Хьюго предвкушал возможность возобновить старые знакомства и завести многочисленные новые. В этом плаке многое обещал крикетный матч. Он надеялся, что прекрасные болельщицы воодушевят его на спортивные подвиги. Он вел машину быстро и умело; встречный ветер свистел в ушах, прямые, соломенного цвета волосы хлестали его по лицу, шелковый галстук в полоску развевался как флаг.

Два часа спустя, ровно в девять тридцать, автомобиль зеленого цвета свернул на широкую подъездную дорогу, промчатся сквозь завесу солнечных лучей, пробивающихся сквозь кроны деревьев и, подняв облако пыли, остановился у парадного крыльца Брекон Холла.

Паркс, дворецкий Пейджетов, приветствовал его в зале; молодой камердинер Дэвис, обычно прислуживавший ему во время визитов в Холл, с радостной улыбкой отправился разгружать багаж, состоящий в основном из обуви и крикетных бит.

— Я подготовлю все обмундирование, сэр. Самый подходящий день для игры!

— Действительно, Дэвис, денек превосходный. Где вас можно найти в случае надобности?

— Комната номер пять, сэр. Сразу за вашей. — Молодой человек улыбнулся. — Не думаю, что вам будет сложно меня вызвать.

— Где все остальные, Паркс?

— В столовой, мистер Феялафилд. Вся семья и гости наверху с самого утра. Вы завтракали?

Хьюго очаровательно улыбнулся:

— Завтракал. Но, кажется, это было три дня назад. Я голоден как черт знает кто.

— Я накрою прибор для вас, сэр.

Паркс всегда питал привязанность к младшему сыну Феллафилдов. Но его теплые чувства никоим образом не распространялись на старшего брата.

Направившись к лестнице, Хьюго привычно обогнул высокую стойку перил и быстро зашагал вверх по ступенькам, перешагивая сразу через две. На полпути он обернулся;

— Я в своей комнате, как обычно?

— Да, сэр. В Голубой комнате.

— Хорошо. Я быстренько умоюсь, почищусь и буду… о, простите!

Поднимаясь по лестнице, Хьюго смотрел назад, на Паркса, и поэтому столкнулся с девушкой, идущей вниз. Что это… Мечта? Галлюцинация? Сказочное видение в подчеркивающей стройность фигуры светлой шелковой пижаме, длинноногое, с тонкой талией и изумительными глазами, красивее которых он никогда не видел. Он застыл с идиотски разинутым ртом.

— Все в порядке. — Рейчел грациозно проскользнула мимо Хьюго, послав ему одну из своих самых очаровательных улыбок, спустилась по ступенькам и не спеша пересекла просторный зал своей слегка покачивающейся походкой, прекрасно сознавая, что удивленные глаза молодого человека устремлены на нее.

Нагруженный сумками, коробками с обувью и крикетными битами Дэвис перехватил взгляд младшего Феллафилда и подмигнул ему из-за спины Паркса. Хьюго сложил губы трубочкой, бесшумно изобразив свист восхищения. Затем помчался наверх, прыгая через две ступеньки и улыбаясь про себя. Перспективы уик-энда были явно неплохими.

Дафни Андерскор рассматривала свое отражение в высоком зеркале без особого воодушевления, но и без какого-либо горького чувства. Она видела перед собой особу в возрасте неполных тридцати лет, чей заурядный невзрачный образ стал настолько привычным, что она давно отказалась от попыток что-либо изменить в нем к лучшему.

Прямые каштановые волосы, неряшливо спадая по сторонам удлиненного лица, совсем не добавляли ему привлекательности. Большие печальные глаза казались тусклыми, реденькие ресницы были почти незаметны, а зубы, правда, белые и ровные, наоборот выглядели слишком крупными и выступающими. Тетя Фран, слегка подсмеиваясь над ней, шутливо называла их «надгробными плитами».

Даже платье сидело как-то криво. Подол его почему-то слишком опустился сзади и несколько неприлично приподнимался спереди. Ссутулив плечи, она попробовала опустить платье вперед, подумав при этом, что неплохо бы обладать невозмутимостью тети Клары. Когда к ней приходили гости, тетя Клара не спешила наверх, чтобы переодеться, а встречала их в запачканных землей платье и ботинках, в которых только что работала в саду. Тетя Клара была одной из тех солидных дам, которые могли вплыть в ресторан «Ритц» в веллинггоновских сапогах и садовых рукавицах и, вручив метрдотелю на хранение корзинку с рассадой, заказать себе «чашечку хорошего крепкого чая». Ах, милые чудаковатые тети, как ей сейчас их не хватало!

Ей не хотелось покидать свою комнату, всегда служившую ей убежищем. Дафни подошла к окну, за которым находился вытянувшийся вдоль дома огороженный со всех сторон садик. Царивший в нем идеальный порядок нарушали фигуры отца и его гостя, прогуливавшиеся вдоль посаженных ею кустов роз и жимолости. Как обычно, отца обволакивали вечные клубы сигарного дыма, словно его маленькие личные облака. Дафни заметила, что Тоби Смит тоже курит сигарету. Оставалось надеяться, что он не станет бросать окурок на чисто выполотые дорожки парка. Отведя взгляд от собеседников, она посмотрела поверх стены на другие садики.

Дафни, сколько себя помнила, всегда жила в этом доме, поэтому вид за окном был так дорог и близок ее сердцу, а привычки и слабости обитателей этого мирка были ей знакомы не хуже, чем ее собственные. Она знала, например, что садовник, служивший в доме номер шесть, должен в течение сегодняшнего дня подрезать и подровнять высокую живую изгородь, а, также довести до совершенства цветочные клумбы, которые выстроились вдоль забора словно идеально ровная шеренга солдат. Она также знала, что миссис Барбер из дома номер десять придет в состояние неописуемого бешенства, когда обнаружит, что самые лучшие плоды на ее яблоне перевесились в сад двенадцатого дома. В противоположной стороне няня в доме номер шестнадцать играла в саду с тремя маленькими детьми Бартлетов. В любой момент одно из этих маленьких созданий могло толкнуть другого или поставить подножку, и тогда вся орава разражалась ревом и криками. Как только она об этом подумала, кто-то из них растянулся плашмя, и в тихом воздухе сада прозвучал первый вопль. Невесело улыбнувшись, она вернулась к тому, что происходило в саду дома номер четырнадцать, то есть ее дома.

Амос Андерскор и Тоби Смит с важным видом продолжали о чем-то переговариваться. Некоторое время Дафни задумчиво смотрела на них из окна третьего этажа, впрочем, не испытывая особого интереса и какого-либо беспокойства, хотя в саду как раз обсуждалось ее будущее.

Дафни Андерскор давно научилась не тратить напрасно силы и время, раздражаясь по поводу какой бы то ни было тяжелой и неисправимой ситуации. Более важным для нее было сейчас то, что, совершенно неожиданно для себя, она не могла четко определить свое отношение к очередной явной угрозе ее привычному образу жизни — ее незамужнему состоянию.

До сих пор ее собственный здравый смысл вкупе с отцовским стремлением идти в фарватере удачи, который он нащупал без посторонней помощи, позволял ей успешно маневрировать в толпе женихов, старавшихся — с учетом стимулирующей перспективы стать совладельцами магазинов Андерскора — не обращать внимания на то, что невеста не слишком очаровательна.

Еще в те далекие времена, когда ее девические мечты были живы, двое из них почти преодолели препятствие в виде гвардии ее родственников, однако в последний момент были все же выпровожены тетушками, под опекой которых она находилась до двадцати пяти лет. Но несколько лет назад почтенные матроны удалились на покой к серым камням своей идиотской йоркширской фермы, предоставив ей относительную свободу, за что она была весьма им признательна.

Дафни никогда не видела особой притягательности в том, что в ее руках может оказаться будущее одного из этих людей, чей интерес к ней сводился к ее финансовому положению. Чем старше она становилась, тем менее важной — и все менее привлекательной — казалась ей мысль о браке. Наблюдая за друзьями и знакомыми, которые по любви или ради денег — в случае удачи сочетались и оба фактора — надевали на себя семейные узы, она сделала для себя вывод, что игра не стоит свеч. Ей было хорошо и так; что же в этом плохого? Большие оригиналки, ее йоркширские тетушки, несомненно, были полностью удовлетворены своим одиночеством. Почему бы ей не последовать их примеру?

И, пожалуй, самым убедительным аргументом для нее оказалось то, что с годами отец начал понемногу видеть в ней не беспомощную и пустоголовую девицу, которой нельзя доверить даже ключ от шестипенсовой копилки, а практичную и вполне толковую помощницу в делах. Конечно, Дафни не могла заменить ему трагически потерянных сыновей, но бесполезной дочкой-иждевенкой она уже не была.

И вот теперь — Тоби Смит. Самый привлекательный по сравнению с остальными, да еще с неплохой головой на плечах. Красивый, честолюбивый, закончивший Кембридж и к тому же ловкий, как уличный торговец из Ист Энда. Даже недоверчивый, дотошный и опытный Амос Андерскор, и тот однажды расчувствовался настолько, что назвал его человеком завтрашнего дня. Она не слыхала, чтобы старик ранее так отзывался о ком-либо.

Дафни отвернулась от окна и подошла к своему туалетному столику. «Человек завтрашнего дня». Чьего дня? Ее? Бизнеса ее отца? Получается, Тоби слишком большая ценность, чтобы упустить его за просто так. Но откуда это тревожное ощущение тщательно скрываемого безжалостного эгоизма, который она ощущала во всем облике Тоби Смита? И чем его приход в семейный бизнес может помочь Андерскорам?

Дафни рассеянно положила подбородок на руки, отведя взгляд от зеркала, чтобы в поле зрения не попало столь знакомое отражение. Она слышала, как Тоби Смит с энтузиазмом излагает Амосу свой взгляд на причины того, что тысячи, сотни тысяч маленьких домов вырастали рад за радом в пригородах столицы. Эти дома возникали, как две капли похожие один на другой, в новых предместьях, рекламировались в популярных газетах. Потенциальных покупателей заманивали бесплатными железнодорожными билетами и даровыми чаепитиями; преимущества новостроек подчеркивались новыми торговыми центрами, ежедневной доставкой свежего молока, удобством сообщения электропоездами до Лондона.

Эти дома, где все, начиная от порога и кончая печной трубой, было предметом гордости домохозяек, ставших таковыми, возможно, впервые в жизни, требовали уборки и заботы. Шло непрерывное соревнование с соседями. Мебель и безделушки, ковры и занавески, все должно было быть новым, со вкусом подобранным и модным именно в данную минуту. Пылесосы и газовые плиты, утюги, недавно появившиеся и сразу ставшие столь нужными радиоприемники. Кастрюли и чайники, посуда и наборы ножей.

Домохозяйка, гладя на объявления, покрывающие уличные рекламные щиты и заполнявшие газеты и журналы, видела себя веселой и привлекательной в своем новом сверкающем чистотой доме и требовала того, о чем твердила ей как о самом необходимом реклама. Андерекоры могли расправить крылья еще шире, обеспечив ей эти вещи.

Дафни уже два года пыталась объяснить это отцу, используя все имевшиеся в ее распоряжении хитрые способы. Сейчас Тоби Смит говорил своим приятным, убедительным голосом то же самое. И поскольку он был мужчина, да к тому же умеющий убеждать, Амос Андерскор прислушивался к его словам.

Это было досадно, но Дафни, будучи женщиной прагматичной по натуре и практичной по воспитанию, не испытывала сильного огорчения. Не вызывало сомнений и то, что она сама, упакованная в золоченую фольгу и перевязанная золотой цепью, являлась важной частью торгов. Это и было предметом ее размышлений. Насколько она смогла его понять, Тоби Смит никогда не удовлетворился бы половиной пирога, какой бы большой она ни была. Чтобы добиться дели, ему в этом деле приходилось балансировать между осторожностью и безоглядной смелостью. Прежде всего Дафни хотела бы знать, понял ли отец, насколько тонко Тоби играет.

Она украдкой рассматривала человека, до сих пор занимавшего главное место в ее жизни. Да, в последнее время он постарел и стал совершать все больше ошибок. Дафни нахмурилась, ее высокий бледный лоб разрезала морщинка. Нехорошо было думать так об Амосе Андерскоре. Сейчас ему уже семьдесят; он был мужчиной в полном расцвете сил, когда прошлый век сменился нынешним и умерла старая королева. Тогда он успешно развивал созданное им дело. Двадцать восемь лет своей жизни она знает его, и в течение этих лет он всегда был крепок и душой и телом, как и требовали того правила викторианской эпохи, в которой он вырос. Но рано или поздно он должен был ослабить свою власть.

В последние несколько лет Дафни позволила себе питать скромные, но быстро растущие, хотя, возможно, призрачные надежды, что придет тот день, когда он наконец поймет что кто бы ни возглавлял дело, мужчина или женщина, Андерекоры останутся Андерскорами и будут в состоянии развивать и расширять бизнес, который всегда был источником их процветания. Но увы: хотя старые предрассудки, как и старые мечтания, неизбежно умирали, это тяжелое, на годы растянувшееся сражение пока не принесло победы. Да еще Тоби Смит появился на сцене.

Машинально Дафни достала флакон духов, резкими движениями нанесла их на кожу за уздами и дернула шнурок, висевший возле туалетного столика.

— Слушаю, мисс. — У двери возникла крохотная горничная, проворная и аккуратная, одетая в черное и белое.

— Льюис, скажи папе и мистеру Смиту, что завтрак будет накрыт на террасе через пять минут.

— Да, мисс.

— Кухарка сможет пойти к рыботорговцу?

— Да, мисс. Она сказала, что сама сходит к Доверу.

— Хорошо. Поставь, пожалуйста, на стол шабли. И проверь, чтобы джентльменам подали «Бъюал» Пейджетов и Феллафилдов с сыром. Думаю, что мистер Смит любит все с Мадейры.

— Да, мисс. — Льюис присела в реверансе и исчезла.

Дафни Андерскор постаралась придать своему невзрачному лицу приветливое выражение, приличествующее гостеприимной хозяйке, и, придерживая подол платья, по широкой лестнице проследовала вниз.

Меню завтрака, составленное в расчете на то, чтобы угодить вкусу умного и приятного молодого человека, удовлетворило бы любого гурмана. Дафни, старая дева, безропотно переносившая свою участь, могла бы сделаться мужененавистницей, но этого не случилось. А Тоби, если не вглядываться слишком пристально и брать только лучшее, был сногсшибательно мил.

За завтраком говорили о погоде, которая была восхитительна, о чудесных цветах в саду, о легкости и солидности архитектуры их дома, о преимуществах проживания в Айлингтоне и, конечно же, о превосходном вкусе будоражащих аппетит блюд.

А когда Дафни, не обращая внимания на предостерегающе поднятую бровь отца, завела разговор о женском избирательном праве и выразила удовлетворение тем, что наконец-то избирательницы получили равные права с мужчинами, Тоби с воодушевлением и энтузиазмом поддержал ее. Он говорил об этом с таким пылом, словно был воспитан суфражистками; можно было подумать, что большинство его горячо — независимо от степени родства — любимых родственниц побывали в тюрьмах, сражаясь за избирательное право для женщин. Возможно, он просто испытывал ее. Дафни несколько язвительно подумала, стоит ли ей вообще тревожиться по этому поводу?

Корда речь зашла о политике, Тоби с готовностью поддержал разговор, причем тон его был искренний и без оттенка снисходительности. Да, времена наконец-то действительно изменились. Война и ее последствия сделали это неизбежным. Вся страна должна была принять новый путь и новое мышление. Социалисты, добившись от нынешнего правительства лишь минимальных уступок, не удовлетворятся достигнутым. Однако сам он считает, что партии, наиболее близкие социалистам, но скорее либерального толка, будут вынуждены примириться с существующей системой. Иначе они рискуют через несколько лет вылететь в трубу — консерватизм слишком глубоко укоренился в английском характере, чем, несомненно, сумеет воспользоваться партия тори. Следовательно, правящие крути, если, конечно, не произойдет ничего непредвиденного, должны удержаться. Нет, он не верит, что крайности коммунизма найдут мощную поддержку на британской земле, особенно сейчас, когда в России после переворота царят террор и прочие ужасы. Конечно, существует немало разочарованных и обиженных, которые Зотовы отстаивать самые экстремистские позиции. И не принимать этого в расчет опасно. Он слышал, что в Кембридже существует влиятельная группа образованных молодых людей, состоящая из представителей самых привилегированных слоев общества. Казалось бы, их реакцией на подобные идеи должно быть неприятие. Но они выказывали симпатии к коммунизму, что в определенных кругах рассматривалось не иначе как предательство. Некоторые из этих людей — просто молодые позеры, не более того. Но когда две силы, находящиеся на краях социального спектра — хорошо образованные интеллектуалы и недовольные рабочие — объединяются на основе общих идей, тем, кто занимает позиции посредине, следует остерегаться.

Дафни чувствовала, что отец не очень доволен направлением, которое приняла их беседа. По-видимому, он заподозрил дочь в намеренном саботаже своих штанов выдать ее за этого любезного молодого человека. Наконец он решительно вмешался, и конец завтрака прошел под разговоры о безобидных и, по мнению Амоса, более подходящих вещах: например, о новом здании музея мадам Тюссо, которое открылось в Лондоне с месяц назад. В завершение трапезы они продегустировали вино с Мадейры, после чего отец поведал Дафни, что ей, конечно, будет очень приятно принять участие в ужине, на который их приглашает Тоби в следующую пятницу. С извиняющейся улыбкой он выразил сожаление, что не сможет присоединиться к ним; зато молодые люди, без сомнения, гораздо лучше насладятся вечером в случае его отсутствия. Тоби со всей скромностью осведомился у Дафни, не будет ли ей приятно перед ужином посетить еще и Оперу. Дафни в ответ выразила должное восхищение такой прекрасной идеей, и они договорились о времени.

Когда Дафни, вежливо улыбаясь, пожимала руку гостя перед парадной дверью, ей пришло в голову, что заинтересованным сторонам удалось ловко обойти все условности и не теряя времени приступить к торгу на породистую лошадь. Немного озадачивало и то, что она до сих пор не знала, как ей относиться к происходящему. Она размышляла об этом, пока следила, как убирают со стола, и когда помогала отцу, устраивая его отдыхать, несмотря на возражения.

Сам Тоби не мог бы чувствовать себя лучше, чем сейчас. Он насвистывал всю дорогу, пока добирался по шумным улицам Айлингтона до своей скромной квартирки неподалеку от Кенсингтона, которую он приобрел, взяв в банке рискованно большой кредит. Амос Андерскор и его столь привлекательные магазины, можно сказать, были в кармане. То, что нагрузкой к этому замечательному приобретению является Дафни, не беспокоило его с того момента, как они познакомились. Дочь Андерскора показалась ему умной и практичной. Совершенно ясно, что она не питает никаких иллюзий, оценивая ситуацию. Это сделка. И сделка удачная настолько, что, можно надеяться, устроит их обоих. Ему нравился ее низкий, мягкий голос, ее ум. Нравились вспышки едкого юмора, иногда прорывавшиеся у нее. Конечно, ее манера держаться несколько смущала его; все-таки женщина с такими деньгами и столь неудачной внешностью в свои тридцать лет могла бы выработать какой-нибудь иной стиль поведения. Но к подобным вещам нужно было относиться философски. Если бы она была красива, или хотя бы немного более привлекательна, то не была бы до сих пор на выданье, и Амос Андерскор еще миллион лет не думал бы о Тоби Смите Безродном как о своем зяте.

Вернувшись в свое уютное логово, он резким движением открыл пачку сигарет, закурил и потянулся к телефону. Гудки в трубке раздавались очень долго, наконец ему ответил чей-то высокий и протяжный голос.

— Да-а-а.

Тоби в замешательстве помедлил с ответом:

— Алло, позовите, пожалуйста, Рейчел Пэттен.

— Боюсь, что не смогу, старина. Она слиняла куда-то в глубинку. Норфолк, или Суффолк, или еще какая-то подобная дыра. Наверное, опять в кого-то влюбилась.

— Может, она в Брекон Холле?

— Да, приятель, наверное, где-то там. — Голос сделался немного более приветливым. — Скажите, а я не могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет-нет, спасибо. Мне нужна Рейчел. Попробую найти ее в Холле.

Тоби нажал на рычажок и, набрав номер, стал ожидать ответа телефонистки.

Телефон в Брекон Холле не отвечал еще дольше, чем в квартире Рейчел. Наконец послышался голос Паркса, даже на таком расстоянии преисполненный достоинства. Тоби улыбнулся. Ни для кого не было секретом, что Паркс терпеть не мог разговаривать по телефону.

— Алло, Паркс. Это Тоби Смит.

— Добрый день, сэр.

— Я хотел бы знать, у вас остановилась Рейчел Пэттен?

— Да, сэр. Вы хотите поговорить ней?

— Если можно.

Несколько минут спустя в трубке послышался звонкий и ясный голос Рейчел.

— Да?

— Рейчел, эго Тоби. Можно с тобой поговорить?

В ответ последовало короткое язвительное молчание. Затем прозвучало:

— Все в порядке, спасибо… — С деланным восторгом Рейчел пустилась перечислять: — Погода прекрасная, дует легкий бриз, сияет солнце. А ты как?

— У меня к тебе просьба. Нельзя ли через твоих таинственных приятелей достать приличные места в Опере на следующую пятницу? Лучше всего ложу.

Тоби услышал легкое постукивание. Зная все ее привычки, он легко представил, как она стоит там в раздумье и барабанит ногтями по трубке.

— Рейчел? Дорогая, что скажешь? Это очень важно.

Рейчел смягчилась.

— Секунду. Где-то у меня был номер. А, вот он. — Она прочитала номер «Ковент Гардена». — Спроси Жака. Сошлись на меня. Думаю, он не откажет. — Со смешком она добавила: — Он в самом деле серьезно мне обязан.

— Спасибо. Ты настоящий друг. А что ты опять делаешь в Бреконе? Я-то думал, ты не любишь провинцию.

— Она имеет свои преимущества, — сухо ответила Рейчел.

— Флип тоже там с тобой? Нельзя ли мне с ней поговорить?

— Ее нет. Она с мальчиками уехала в Дисс. — Голос ее опять зажурчал и заискрился насмешливыми нотками. — А вот Джеймс здесь. Позвать его?

— Нет, спасибо. Я позвоню потом.

— Хорошо. Я ей скажу. Пока.

— Да, Рейчел…

— Что?

— Что за чудище поселилось в твоей квартире?

Похоже, Рейчел сегодня была настроена несколько легкомысленно.

— О, я даже не знаю. Это как бы подружка моей подружки. Где-то ей надо было преклонить свою усталую голову и все такое.

— Это мужская голова или женская? — Тоби был серьезен. — Я говорил с ней, и будь я проклят, если чего-то понял.

Рейчел хихикнула.

— Ну откуда мне знать? Я видела ее, но ничего определенного не могу сказать. Какая тебе разница?

— Ты очень неосторожна. Как-нибудь утром тебя найдут убитой в своей постели.

— Знаю. И что из этого следует? — Послышался щелчок и связь прервалась.

Тоби, встряхнув головой, осмотрел умолкнувшую трубку. Затем пожал плечами, вновь вызвал телефонистку и попросил «Ковент Гарден».

Звуки деликатно приглушенных смеха и разговоров, смешанные со звяканьем ножей, нечаянным постукиваньем фарфора о фарфор, вкрадчивой и спокойной мелодией, извлекаемой из пианино, затухали под узорным потолком ресторана «Хэррод». За окнами под низким небом позднего лета влажно поблескивали красные и серые крыши Кенсингтона.

Рейчел оценивающе потягивала шерри, озорно постреливая вокруг глазами.

— Обожаю это место. Здесь буквально все такое уморительно старомодное.

Фиона подняла тонкие резко очерченные брови:

— Это что, намек? Как вам не стыдно, девушка!

— Не глупи. Я вовсе не тебя имею в виду. Но, честное слово, ты только посмотри вокруг.

Рейчел сделала комическую гримасу. Фиона устремила зеленые глаза в сторону ближайшего столика, где сидела пышная дама с двумя еще более пышными дочерьми, и подавила улыбку.

— Ты права. Но готовят здесь хорошо. И все так удобно.

Рейчел, осушив бокал, отодвинула его и улыбнулась.

— Да, удобно, если у тебя есть деньги, чтобы их тратить. Ты ведь это имеешь в виду? Что до меня, то я как всегда без гроша. Не могу понять, что опять случилось с моей карманной наличностью в этом месяце. Честное слово, даже не представляю. Я надеюсь, ты не ожидаешь, что каждый будет платить за себя?

Фиона рассмеялась:

— Конечно, нет. Ленч за мой счет.

— Отлично. Тогда я съем все, что осталось на столе, а уж потом пойду домой. Меня еще не выгнали на улицу, хотя платить за квартиру мне нечем. Я и так голодаю.

Рейчел, весело улыбнувшись, помахала пустым бокалом вертевшемуся неподалеку официанту.

— Будьте любезны, нельзя ли еще!

Фиона наблюдала за ней с искренней симпатией, к которой, правда, примешивалась небольшая толика неудовольствия.

— Что ты делаешь с деньгами? Я уверена, Бен не держит тебя в черном теле.

— Конечно, не держит. — Рейчел легко повела рукой. — Они просто уходят куда-то, вот и все.

Фиона поигрывала бокалом, поворачивая его в своей узкой ладони и наблюдая за игрой света в янтарной жидкости. Понизив голос, она спросила:

— А ты никогда не думала о том, чтобы найти работу?

— Господи, что за идея! Конечно, нет. — Голос Рейчел оставался веселым, однако глаза чуть прищурились. — Ты ведь пригласила меня не затем, чтобы читать мне нравоучения? Если это так, то мне придется удрать и оставить тебя здесь одну, пусть даже я умру от голода.

Фиона не смогла удержаться от смеха.

— Конечно, нет! Просто я иногда думаю, что такому умному и талантливому человеку, как ты…

— Спасибо на добром слове, — дерзко вставила Рейчел.

— …стыдно ничего не делать.

— И чем же я должна заняться? — Губы Рейчел упрямо сжались. — Может быть, мне пойти работать в школу? Скажи честно, Фи, ты хотела бы, чтобы я учила твоих детей? Или стать преданной секретаршей какого-нибудь скучного бизнесмена? Сидеть у него на коленях и позволять ему щупать себя, пока он будет диктовать свои нудные письма своим нудным клиентам? Нет уж, спасибо. Ты будешь есть этот сыр?

Фиона молча передала ей тарелку.

— Ты должна бы знать обо всем этом больше, чем другие, — Рейчел, откусив кусочек, закатила глаза, разыгрывая притворный восторг. — М-м, как вкусно! Эти твои возможности для «талантливых и умных женщин», — она иронически растянула эти слова, — так редки и трудно достижимы.

— Ты думаешь…

Рейчел бросила насмешливый озорной взгляд в сторону Фионы.

— Я и без того время от времени принимаю предложения.

— Допускаю, что так оно и есть, — сухо сказала Фиона, — именно это меня и беспокоит.

— О Господи, сейчас ты говоришь как мой папа. — Резким движением Рейчел сердито отодвинула от себя тарелку и опять взялась за бокал.

Фиона, почувствовав ее раздражение, не упустила возможности переменить тему разговора’

— Как он себя чувствует?

— Прекрасно. — От насмешливости и наигранной веселости Рейчел, так выделявшими ее среди прочих, не осталось и следа. — Как всегда, у него все хорошо. — Она погрузилась в молчание; глаза ее были устремлены на вазу с цветами, установленную в центре застеленного белоснежной скатертью стола.

Фиона выжидала.

После длительной паузы Рейчел вновь посмотрела на собеседницу взглядом, в глубине которого затаилась какая-то пока непонятная для Фионы мысль.

— Мне кажется, я приношу ему одни расстройства, — спокойно, почти равнодушно сказала она.

— Ах, не будь ты такой дурочкой! — дружески пожурила ее Фиона, однако для них обеих не было секретом, что она не одобряет отношений, установившихся в последние годы между Рейчел и ее отцом.

Пожав плечами, Рейчел принялась катать под ладонью по скатерти серебряный нож; ее тонкие загорелые пальцы с наманикюренными ногтями оставались при этом неподвижны.

— Что поделаешь, я действительно дурочка — мы обе это знаем. Тебе ведь известно, как я уважаю его. Я люблю его больше, чем кто-либо другого во всем мире. Но мы с ним несовместимы как кошка с собакой. Он — такой блестящий, преданный, удивительно самоотверженный. Салли частенько называет его «строителем Иерусалима на прекрасной английской земле». — Сквозь нежные любящие интонации в ее тоне опять зазвучала легкая ирония с примесью горечи: — Но радостей в жизни у него немного, не так ли? Все эти кампании — за улучшение условий труда для рабочих, развитие образования, поддержка стариков и инвалидов, — ее рот искривился в усмешке, — все это не оставляет много времени для чего-либо или для кого-либо еще.

Опустив глаза, она осмотрела литую ручку ножа под своей ладонью, затем, пожав плечами, продолжила с безжалостной самоиронией:

— И кого он имеет в качестве… — она едва заметно улыбнулась невеселой улыбкой, — потомка? Бедный папа. Недостойная легкомысленная дочь, пускающая на ветер его тяжело заработанные деньга; якшается с бездельниками и неумехами, да еще и тратит время на то, чтобы разрабатывать какие-то смешные модели одежды, которые никто кроме нее носить не будет.

— Думаю, ты не совсем справедлива к себе, хладнокровно сказала Фиона, поглядывая на нее. В очередной раз она была заинтригована и ждала, что еще выкинет эта девушка с губительно сложным характером.

— Нет, это не так, — ответ прозвучал спокойно, как констатация факта. — Просто я знаю себя. Проверила, и не один раз. — Рейчел вытянула розу из вазы и теперь методично отрывала один лепесток за другим, укладывая их рядком на скатерть. — Никто в мире не знает меня лучше, чем я сама. — И вновь на ее губах промелькнула беспокойная едкая улыбка.

— Твой отец нежно любит тебя.

— Знаю… — Темные, бездонно-глубокие глаза Рейчел смотрели в лицо Фионы. — Но это ничего не меняет.

Фиона отклонилась назад, чтобы подошедший официант мог поставить принесенные тарелки на стол. Она подождала, пока он отойдет, прежде чем спросить у Рейчел:

— А что с твоей матерью? Когда ты ее видела последний раз?

Рейчел, поглощенная созерцанием большого блюда с копченой лососиной, искренне расхохоталась:

— Мать? О, не смеши меня! Я не видела ее уже несколько лет. Пожалуй, с того дня, как умер дядя Питер. Помнишь, какой был скандал, когда они сбежали. — Рейчел заметила осуждающий взгляд Фионы, замолчала и обезоруживающе улыбнулась в ответ.

— А Бен с ней видится?

Рейчел, уже приступившая к трапезе, равнодушно пожала плечами:

— Изредка. Отец старается, чтобы эти встречи бывали почаще, но матери это просто не нужно. Она любила только дядю Питера.

«Как спокойно она теперь говорит об этом», — подумала Фиона.

— Иногда я думаю, что если она кого-нибудь и любила, то только себя. — И Рейчел опять обратилась к тарелке.

— А ты? Разве ты не думаешь выходить замуж?

Рейчел, подняв голову, невинно взглянула на собеседницу широко раскрытыми фиалковыми глазами.

— Замуж? А почему я должна это делать? Зачем ограничивать себя одним пирожным с тарелки, если можно взять их все?

Фиона, не в силах сдержать смех, уронила ложку в тарелку с супом.

— Ты невыносима!

— Стараюсь.

Некоторое время они ели в молчании. Наконец Фиона отложила ложку и, подперев подбородок узкой ладонью, пристально посмотрела на подругу.

— Так в чем же все-таки дело? — спросила Рейчел, догадываясь, что весь этот разговор затеян неспроста.

— Хьюго Феллафилд очень страдает, и ты знаешь об этом, — сдержанно произнесла Фиона.

— Хьюго? Фиона, ты, должно быть, шутишь? — Рейчел доела остатки супа и промокнула губы салфеткой.

— А ты своим равнодушием делаешь его еще несчастнее. Он из весьма знатной семьи, которая имеет очень хорошие связи, — тут Фиона усмехнулась, — и не только с нами. Ты знаешь, деньги замешаны везде. Хотя его отца не назовешь самым милым человеком на свете, он, насколько я его знаю, рассчитывает занять со временем очень высокий пост. Он и сейчас достаточно высоко сидит на какой-то засекреченной должности в министерстве иностранных дел, но метит еще выше. Старший из сыновей.

—. Еще один страдалец, — вставила короткое замечание Рейчел.

— …собирается сделать блестящую политическую карьеру, так что бизнес на Мадейре останется за Хьюго.

— По всеобщему согласию? — спросила Рейчел с наигранным простодушием.

Фиона пропустила ее слова мимо ушей.

— Правда, Рейчел, Хьюго очень хороший молодой человек…

— Точно! Однако, Фиона, что же мне делать с этим очень хорошим молодым человеком? — Рейчел развела руками, изобразив на лице полнейшее недоумение.

Смеющаяся Фиона подняла руки:

— Ладно, ладно, сдаюсь! Может быть, ты права. Конечно, Хьюго не Дэниел. Не будем больше об этом говорить.

Рейчел взглянула на нее с легким недоверием:

— Фи, неужели это сам Хьюго Феллафилд попросил, чтобы ты попыталась меня разжалобить?

— Господи помилуй, конечно же, нет. Он всего лишь один из самых симпатичных мне молодых людей, и мне неприятно видеть, как он сидит в луже.

Рейчел аккуратно пристраивала нож и вилку по обе стороны пустой тарелки.

— А ты сама не хочешь поднять ему настроение? — спросила она с притворной наивностью.

Фиона расхохоталась так громко, что многие в зале ресторана обернулись к ним.

— Дорогая моя, это все равно, что лечь в постель со своим сыном! Какой скандал! Рейчел, на самом деле я пригласила тебя пообедать лишь для того, чтобы потом ты помогла мне выбрать наиболее подходящие и, возможно, самые дорогие платья в Лондоне. А кроме этого я приглашаю тебя приехать в Брекон на вечеринку.

Рейчел замерла.

— Извини, Фи, но это невозможно. В этот уик-энд я занята.

— Верится с трудом.

Их взгляды встретились, и впервые в глазах Рейчел промелькнула растерянность, а затем неожиданно блеснули слезы. Последовало долгое молчание.

— Рано или поздно тебе придется смириться с этим, дорогая моя. — Фиона сказала это как можно более убедительным тоном.

— С чем? — по-детски капризно спросила Рейчел.

— С тем, что Тоби женится.

Опять наступила долгая пауза.

— Ничего не могу с собой поделать, — сказала наконец Рейчел.

Они посидели в молчании и, поскольку вторые блюда были уже принесены, также молча начали есть. Изредка посматривая на Рейчел, Фиона видела, как та, склонив голову, без аппетита ковырялась в своей тарелке.

— Как он мог, — Рейчел наконец прорвало, в ее голосе слышалось отвращение. — Как же он мог?

— О чем ты?

— Как он мог жениться на деньгах?!

Фиона посмотрела на нее с неподдельным удивлением:

— Но Тоби и не мог жениться иначе. Ты же знаешь его.

Рейчел расслаблено повела плечами, по-прежнему не приступая к еде.

— Я думала, что… — Фиона помедлила, но потом решилась: —…что тебе это должно быть только приятно.

— Приятно?

— Что он женится не по любви.

— Тоби Смит не мог бы никого любить, даже если бы постарался. — Рейчел раздраженно наколола на вилку кусочек цыпленка.

— Да, боюсь, что ты права. — Фиона по-прежнему говорила спокойно.

Рейчел медленно подняла голову.

— Я люблю его, — неожиданно произнесла она; лицо ее искривилось, словно от боли. — Я всегда любила его.

— Думаю, и из этого найдется какой-то выход.

— Ты вдвое умней, чем нужно. — Рейчел откусила наконец кусочек цыпленка.

В очередной раз сделав продолжительную паузу, Фиона сказала:

— Рейчел, дорогая моя, Тоби женится на Дафни Андерскор. Это подписано и скреплено печатями. Как говорится, дело сделано. Это вот-вот случится. В конце концов, это единственный человек, которого ты не можешь завоевать. Тоби считает тебя своей сестрой.

— Ха! — С губ Рейчел сорвалась язвительная усмешка.

— Ты уверена, что не ошибаешься?

— В чем именно?

— Что это единственный мужчина, которого ты хочешь. Даже несмотря на то, что не можешь его приручить.

Глаза Рейчел блеснули сарказмом.

— Помнишь Рудольфа Валентино? Я даже не посмотрела в его сторону, когда он добивался меня.

— Рудольф Валентино умер два года назад.

— Ах да… — Рейчел ангельски улыбнулась. — Вот видишь, все сложилось к лучшему.

Положив на стол нож и вилку, она взяла цыпленка руками, ответив на гневный взгляд матроны из-за соседнего стола любезной улыбкой.

— Все нормально. Плевать мне на Тоби Смита. — Прожевав кусок, она усмехнулась: — Как-нибудь переживу. А на твою вечеринку я не поеду.

— Это не только моя просьба, но и Джеймса. Кроме того, с тобой хочет повидаться Филиппа. Это ее последний вечер перед тем, как вернуться в школу, и она просто умирает от желания увидеть тебя.

— О Господи! — покачав головой, простонала Рейчел, — теперь пошла в ход тяжелая артиллерия.

— Не говоря уж о несчастном очаровательном Хьюго Феллафилде, — добавила Фиона. — Да, не помню, говорила ли я тебе, что фирма, которая должна была все организовать, нас подвела? Я втайне надеялась, что ты согласишься помочь нам. Нужно украсить бедный старый Брекон для нашего празднества. Так что если ты приглашена куда-то в другое место, — ока с несчастным видом пригубила вино, — Флип, Хьюго и я будем огорчены до слез, и к тому же скорее всего нам придется приглашать кого-то со стороны.

К этому времени Рейчел покончила со своим кусочком цыпленка, сложила косточки на тарелку, облизала пальчики и вытерла их салфеткой. Не преминув послать еще одну улыбку в сторону матроны, она подмигнула одной из ее пышных хихикающих дочек.

— Леди Пейджет, — сказала она решительно, — вы — женщина, пользующаяся самыми жестокими методами для достижения своей цели. Разбили меня в пух и прах.

Фиона, безмятежно улыбнувшись, пододвинула к себе тарелку с куском жареной утки.

— Знаю, — отпарировала она. — Это отвратительно, не правда ли? Джеймс часто говорит мне об этом.

— По-моему, зимние свадьбы куда романтичнее, чем летние. Может быть, даже снег пойдет. Тогда это будет просто потрясающе! Боже мой, посмотри только на мои волосы! Что бы мне с ними сделать. Рейчел, подойди, помоги мне. — Рассматривая свое отражение в зеркале, Филиппа тяжело вздохнула и с преувеличенным отчаянием, словно героиня мелодрамы, произнесла:

— Что о них можно сказать?

Рейчел отвернулась от окна.

— Ничего хорошего.

На ней был бледный крепдешиновый халат, составлявший предмет страшной зависти Филиппы, которая в своем шерстяном платье ощущала все прелести невыносимой жары; в маленькой комнате Рейчел огонь в камине так и гудел, и пляшущие языки пламени едва не достигали печной трубы. На дверце гардероба висел кремовый костюм из прекрасной шерсти, отделанный бордовыми полосками кожи. Верхняя часть костюма представляла собой длинный узкий джемпер, назначением широкого бордового кожаного пояса было обтягивать талию, спускаясь на бедра. Костюм этот принадлежал Рейчел и был приготовлен для свадебной церемонии Тоби Смита и Дафни Андерскор.

Филиппа с усилием провела расческой по волосам, те затрещали и, рассыпавшись, облаком поднялись над головой Филиппы, словно вели свою собственную бурную жизнь. Филиппа невольно хихикнула.

— Ты только посмотри на меня! Я похожа на растрепанного хотчи витчи.

Рейчел, затянувшись сигаретой в маленьком костяном мундштуке, выдержала паузу, затем переспросила:

— На кого?

— На хотчи витчи. Так называет Гидеон Бест ежей. — И Филиппа опять заныла: — Рейчел, ну помоги, не могу же я идти на свадьбу Тоби такой страшилой!

— Да успокойся ты, ради Бога. — Рейчел взяла расческу из ее рук. — Налетаешь на любое дело, словно бык на запертые ворота. Это же волосы, а не проволока. Смотри, как нужно. — Она налила немного воды из кувшина в чашу, стоящую на умывальнике, намочила руки, расправила упрямые волосы Флип, затем умелыми движениями гладко расчесала их.

— Вот спасибо! — Филиппа задумчиво посмотрела на гладкую, блестящую копну иссиня-черных волос Рейчел. — Как ты думаешь, может быть, мне покраситься?

— Господи, этого еще не хватало! — Рейчел не удержалась от смеха. — Зачем это тебе?

— Видишь, цвет у них какой-то неопределенный. Разве не так? Смахивает на английскую охру. Твои гораздо лучше.

Рейчел, стоя за ее спиной, взяла голову Филиппы в свои длинные узкие ладони и повернула к зеркалу.

— Флип, дорогуша, твои волосы очень красивые. Как и вся ты.

— Вот именно! Теперь ты поняла, что я имею в виду? — Филиппа напустила на лицо угрюмую мину.

— Что?

— Красивая. Очень красивая. Про кого можно так сказать? — Не в силах больше изображать уныние, она улыбнулась, вернув лицу обычное выражение. — Готова спорить, что никто не назвал бы Полу Негри «очень красивой». Тем более шпионку Мату Хари. — Она откинула голову назад и посмотрела на Рейчел. — Или взять тебя, если уж на то пошло. «Очень красивая» — это ведь не твой стиль, не так ли?

— О Господи! — Рейчел отошла обратно к окну, вглядываясь в темноту декабрьского утра. — Какой же стиль, по-твоему, можно назвать «моим»?

Ее голос был снисходительно спокоен, как это довольно часто случалось в последнее время, и у Филиппы возникло странное ощущение, что внимание Рейчел сосредоточено вовсе не на том, о чем она говорит. И не на том, что ее окружает. Не то чтобы она перестала быть любезной хозяйкой, которая помогает своей юной гостье совершать лихие набеги на неприветливые лондонские галереи, музеи, магазины и парки. Просто казалось, что она то и дело погружается в какой-то свой, удаленный от всего мир.

— «Само совершенство»? — изрекла Филиппа, с улыбкой глядя на нее. — Или, может быть, лучше звучит «не-отр-р-р-азимый»? — Она поднялась со стула, взмахнула расческой и приложила палец к верхней губе, изображая усы. — Мадемуазель, вы само воплощение совершенства и красоты!

— Что?! — Клоунада Филиппы возымела должный успех — Рейчел, повернувшись к ней, расхохоталась. — Ох, Флип, ну ты и дуреха! Откуда ты этого набралась?

— Е. М. Халл. — В восторге Филиппа забросила свою расческу на кровать, затем и сама прыгнула на нее. — У Мэтти Берфорд есть такие книги. Она дает мне почитать. Мы читаем их под одеялом.

— Дает почитать?..

— Да, ты ведь понимаешь — домашнее пирожное, ириски из заначки… Она вообще хорошая свинья.

— Но предприимчивая. — Рейчел с улыбкой взяла еще одну сигарету, вставила в мундштук, закурила и глубоко затянулась.

— Думаю, ты права, — Филиппа оперлась головой на руки. — Рейчел, это потрясающе здорово, что ты пригласила меня приехать и побыть с тобой и твоим отцом эти несколько дней. Надеюсь, я не стала обузой?

— Конечно, стала. Самая навязчивая девчонка, с которой я когда-либо сталкивалась. Я уверена, что впредь никогда не приглашу тебя.

Филиппа улыбнулась:

— Со стороны доктора было тоже очень мило возиться со мной. И дом у него потрясный, точно? Я не могу понять, почему ты не живешь здесь все время, а предпочитаешь свою тесную норку-квартирку, — добавила она с безжалостной откровенностью истинной подруги.

Рейчел, теряя терпение, взялась за покрывало и дернула его на себя с такой силой, что Филиппа чуть не скатилась на пол.

— Эта тесная норка-квартирка — мой дом, — сказала она. — Хочешь верь, хочешь нет, а мне она нравится. А здесь, на Харли-стрит всегда пахнет каким-то лекарством. Оно сразу бьет в нос, как только доходишь до угла. Слушай, — она потянула за покрывало еще раз. Филиппа взвизгнула, цепляясь за край кровати, и захохотала, — отваливай! Можешь отправляться на эту скучную свадебную церемонию хоть в пижаме, а я хочу одеться. Так что кыш!

Она сбросила свой халат и, оставшись в плотно облегающей крепдешиновой комбинации цвета слоновой кости, наклонилась к зеркалу, критически осмотрела себя.

— Красотища! — Филиппа притворно упала в обморок, положив руки на сердце. — Какая прелесть!

— Мучительница! — Рейчел налетела на нее, схватив с кровати подушку. — Изуродую! — Изо всей силы размахнувшись, ока неловко попыталась стукнуть изнемогающую от смеха Филиппу, которая, увернувшись, попятилась к двери, на ходу высунув язык и показывая длинный нос.

— Тогда дуэль! Подушкой в лоб с десяти шагов. Я в этом деле понимаю. Чемпион общаги. У тебя никаких шансов.

— Не сомневаюсь. Рейчел бросила подушку обратно на постель. — Но если тебе, девушка, дорога жизнь, то я тебе ее дарю. Слушай, через час или чуть больше здесь будут все.

— Да, мисс, конечно, мисс… — Филиппа бочком выскользнула в дверь, оставив в комнате только голову. — Только дай мне немного духов. Любых. Но лучше тех, которые подороже.

— На, язва! — Рейчел бросила пузырек. Филиппа поймала его одной рукой. — А теперь катись!

Стояла сухая холодная весна 1929 года, когда Дафни сообщила мужу и отцу, что у нее в руках находится эффективное средство влияния на семейный бизнес. Причина столь долгой задержки была проста — она хотела убедиться в правильности того, что собирается делать. В ее характере всегда было стремление все тщательно взвешивать.

Почти сразу после того, как они вернулись из Брайтона, Тоби начал активно продвигать свои планы по расширению сферы влияния Андерскоров. И почти сразу же обнаружил, что мистер Беринджер, финансовый советник Амоса Андерскора, занимающий эту должность с момента открытия первого магазина, является куда менее ярым сторонником экспансионизма, и явно нашел способ кое-что нашептать старику.

— Может быть, он и прав, мой юный Тоби. Времена тяжелые, и становятся еще тяжелее. Множество людей остается без работы.

— Наши магазины и наши товары будут рассчитаны не на безработных, а на людей с работой. И даже не на них — гораздо более важно, что мы торгуем для их жен. Амос, мы прорвемся через все! Согласен, есть элемент риска, но когда его не бывает? Сейчас расширяется этот рынок. Ты это знаешь. Он не может не расти. Если не мы поймаем момент, это сделает кто-то другой.

Амос, сохраняя на лице уклончивое выражение, выпустил дымок сигары и ничего не ответил.

Спокойно, без спешки собравшись, Дафни села на поезд метро. Она посетила Дэгенхем и Бэконтри Хэв, Годдерс Грин и Сид кап. Прошлась по строительным и торговым конторам, останавливаясь выпить чаю и обменяться сплетнями с другими возможными торговцами; осмотрела уже построенные и строящиеся дома; пускалась в невинные разговоры со строителями и покупателями. Она ходила по центральным улицам до тех пор, пока не заныли ноги, и сравнивала товары, сопоставляла цены. Ее невзрачная внешность, приятный голос и улыбка, как оказалось, давали ей явное преимущество при общении. Она не встретила ни одного человека, который отказался бы с ней поговорить.

Она также во всех подробностях выведала все о делах компании у мистера Беринджера, и проделала это так, что тот даже не понял этого.

Доведя до конца свою затею, — что ее особенно забавляло, так никем и не замеченную, — она почувствовала, что готова. И только тогда сообщила о положении дел сперва Тоби, а затем спокойно, но решительно, своему отцу.

Тоби ликовал. Дафни отметила, что он, похоже, ни на минуту не допускает, что она может использовать это неожиданно доставшееся ей влияние против него. Впечатление было такое, что эта мысль и в самом деле не приходила ему в голову, хотя она изо всех сил старалась дать ему понять, что в отличие от тех тридцати процентов акций, полученных им от Амоса, акции тетушек и голоса, которые они давали, плюс те десять процентов, которые Дафни имела еще до свадьбы, принадлежат не ему, и не всегда могут использоваться в его интересах.

Так что она взвешивала и измеряла ситуацию, в которой оказалась, с наибольшей точностью и осторожностью, на которые только была способна, чтобы ее решение не оказалось для Тоби неприятной неожиданностью. То, что она отдавала ему предпочтение перед отцом, было по его мнению правильно и необходимо. Расцеловав ее в обе щеки, он открыл шампанское и произнес тост за светлое будущее и успех расширения торговли Андерскоров.

Дафни на какой-то момент почувствовала облегчение, что теперь может передохнуть от всего этого. Она вспомнила ночь, искрящуюся радостью и шампанским, когда они были в упоении от любви — Дафни с легким унынием призналась сама себе, что такое случалось настолько редко, что могло считаться маленьким событием в ее жизни.

Их обоих тогда приятно удивило, что они вполне насладились друг другом. Дафни, довольная и счастливая от того, что она испытала, долго лежала после этого рядом с Тоби, прислушиваясь к его тихому и ровному дыханию. Когда он пошевелился и, повернувшись, снова придвинулся к ней, она была готова, даже более чем готова к повторению.

Ей было очень трудно сообщить отцу, что он практически потерял контроль над своей собственной компанией, хотя бы и в пользу дочери, которая, признавал он это или нет, фактически долгие годы была его правой рукой. Первый взрыв негодования был, понятно, направлен против тетушек.

— Я заставлю их удостоверить этот факт!

— Не будь наивным, папа. Они никак не нарушили закон, так же как и я, и ты это знаешь. — Дафни говорила спокойно и решительно. — Я полагаю, тетя Клара посчитала, что уж если я имею право участвовать в выборах, то мне можно иметь голос и в некоторых других случаях.

— Но ведь существует соглашение, — цеплялся за свое старик. — Акции сначала должны быть предложены мне.

— Они их не продали. Они их мне отдали. Боюсь, что ты не можешь законно это опротестовать. Все вполне легально, открыто, честно. Тетя Клара ходила к адвокату.

Вытащив из кармана коробку сигар, старик окинул взглядом маленькую, но элегантную гостиную Дафни и засунул коробку обратно.

— Прекрасно! Посвящать адвоката в семейные дела!

Дафни подавила улыбку.

— Она только проконсультировалась, вот и все. Отец, послушай, не обманывай сам себя. Ты же знаешь, что не потянешь весь бизнес.

Про себя Дафни подумала, что бизнес похож на брак. Узы на всю жизнь. Она подавила неожиданный и удививший ее приступ раздражения.

— Ты должен согласиться, что предложение Тоби и его готовность начать это дело являются для Андерскоров наилучшим выходом. Нельзя сейчас проявлять малодушие, надо решиться. На прошлой неделе я была в Дэгенхеме и Бэконтри Хэв. Думаю, мы можем начать там. Как говорят, там ожидается самое крупное жилищное строительство в мире. Отец, строить будут не особняки. Маленькие, очень маленькие семейные домики. Тысячи домиков, Улица за улицей. Выкупленные или снятые. Но пустые, отец, пустые. Ни кровати, ни стола, ни стула. Ни печки, ни кресла. Аккуратные ряды уютных домов. С садиками. С ваннами внутри. Не трущобы. Дом, которым мужчина и женщина могут гордиться. И не только гордиться, но и украшать.

Амос фыркнул.

— Гордостью не оплатишь счета, дорогая. Чем они будут платить? Пуговицами? Откуда у них деньги?

Дафни испустила долгий терпеливый вздох.

— Даже ты, наверное, слышал о Генри Форде?

Амос ничего не ответил, глядя на нее оценивающим взглядом. Затем вновь вынул коробку с сигарами.

— Ох, Бога ради! Если ты хочешь ввязаться в такое рискованное предприятие, то делай, как знаешь!

Дафни подошла к окну и приоткрыла его. Скользящая рама легко сдвинулась с места. Свежий весенний воздух ворвался в теплую комнату, охладив ее разгоряченное лицо. Кустики крокусов расплескали свои цветки по всей лужайке под окном, а в укромных уголках под дуновением ветерка кивали нарциссы.

— В Дэгенхеме я видела строительную площадку нового автомобильного завода. Огромную. Пятьсот акров! Сейчас это болотистая земля, но там уже строят доменные печи, литейный цех, большую фабрику. У них есть даже своя пристань. — Она обернулась, нетерпеливо и возбужденно, насколько позволял ее обычно уравновешенный темперамент. — Завод даст рабочие места многим и многим людям. Его хозяева платят хорошую, стабильную зарплату, И рабочие Форда будут жить в Дэгенхеме, Хифвее, Бэконтри. И не в многоквартирных домах. Отец, это будущие домовладельцы. Говорят также, что будут застроены земли и дальше, в сторону Хорнчерча. На всем протяжении железнодорожных путей в Лондон. И именно там мы должны развернуть торговлю.

Она опять повернулась к нему. Ее голос зазвучал необычно резко:

— Тоби прав, отец. Рынок расширяется. Мы лишь должны не упустить свой шанс.

Он старательно раскурил сигару. Затянулся с видом истинного наслаждения.

— Наверное, ты права, дочь.

— Что?

Его губы привычно передвинули сигару в угол рта.

— Напоследок, дорогая, не очень джентльменский вопрос. Как ты думаешь, что скажет обо всем этом тетя Клара?

Она чуть не рассмеялась, пристально глядя на него.

— Ты это серьезно?

— Где еще ты побывала, кроме Дэгенхема?

— Везде. На юге. Юго-западе. Ездила даже на север, в Энфильд, и дальше. Большое строительство идет и там, и будущие жильцы тоже в основном люди из пригородов. Отец, они строятся везде, поблизости от Лондона. — Она шагнула к нему. — Отец, я видела это, поверь мне. Тоби прав. Спрос растет именно там. И нужно его удовлетворить. Я знаю, мы сумеем сделать это. Дай нам возможность, и ты не пожалеешь.

Опять затянувшись, он поднес сигару к свету и осмотрел ее, словно это была самая главная вещь в его жизни.

— Кажется, мне не из чего выбирать?

Порывисто склонившись к нему, Дафни обняла отца.

— Не нужно расстраиваться. — Ее некрасивое лицо озарилось доброй и теплой улыбкой. — Если ты будешь плакать из-за этого, я могу передумать и сделать все по-другому.

Отодвинувшись от нее, он выпрямился. На его лице тоже появилась легкая улыбка.

— Плакать, девочка? Я уж не помню, когда плакал в последний раз. Однако мы с тобой кое о чем договаривались. Помнишь?

Последовало долгое, понимающее молчание.

— Помню, — сказала она и слегка коснулась губами ею лысеющей головы. — Надеюсь, все будет, как надо.

Хьюго Феллафилд, стоя у окна гостиной с бокалом вина, которое даже не пригубил, задумчиво и печально смотрел на летний парк, окружавший Брекон Холл. Он обернулся, когда в комнату вошла Фиона, уже переодетая к обеду.

— Привет, дорогой. — Фиона подставила ему для поцелуя щеку, кожа ее была нежной и гладкой. — Сегодня ты был занят целый день! Разве можно столько работать? Ты закончил свои дела?

— Более или менее. Сэр Джеймс просил сказать тебе, что будет здесь через полчаса. Он не успел просмотреть все бумаги.

— Ничего страшного, я уже предупредила на кухне, что обед немного задержится. Милый, будь любезен, налей мне немного вина.

Фиона уселась на диван с потертой обивкой, подогнув под себя ноги. Огромный черный ньюфаундленд неторопливо подошел и развалился на полу поближе к хозяйке. Прислонившись к дивану и задрав голову, он не сводил с нее глаз, как бы умоляя погладить его. Она рассеянно протянула к нему руку, устремив взгляд на высокого, загорелого молодого человека, пока тот наливал ей напиток.

— Наконец-то у нас появилась возможность поговорить. Ты давно вернулся?

— Примерно пару недель назад.

То, что Хьюго приехал в Брекон сам не свой, легко определил бы всякий, кто хоть немного знал его. В его улыбке, прежде легкой и добродушной, появилась напряженность, а манера держаться говорила о том, что он погружен в свои мысли.

— Как все прошло?

— Путешествие? О, чудесно. — Хью пришлось сделать заметное усилие, чтобы освободиться от мрачных мыслей, одолевавших его перед тем, как Фиона вошла в комнату. — Дело процветает. У нас превосходный урожай винограда. Особенно хорош тот, что посадили в прошлом году. Да и погода обещает быть замечательной.

— А как твоя мать?

Впервые его лицо озарила искренняя улыбка.

— Она прекрасно себя чувствует и шлет тебе привет. Просила узнать, когда ты сможешь вновь навестить ее. Надеюсь, тебе приятно это услышать? — Он пересек комнату, подал ей напиток и сел на диван напротив, по-прежнему не выпуская из рук свой бокал.

— Спасибо, я очень рада. Надеюсь, очень скоро. Возможно, после возвращения из Ниццы. Я с удовольствием вспоминаю нашу последнюю поездку. Должно быть, сады в Квинта-до-Соль сейчас выглядят изумительно.

— Без сомнения. Мама просто кудесница.

— Потому что она обожает свой сад. Для нее он самый лучший в мире.

Он кивнул в ответ.

Фиона задумчиво потягивала напиток, наблюдая за Хью.

— Твой отец — он ведь не очень часто бывает на острове?

— Что? О, нет. — Хью снова погрузился в свои думы. — Нет, не часто. Раза два в год, а то и реже. Я полагаю, он слишком занят. А мама терпеть не может Лондон. Для нее невыносима долгая разлука с домом и садом.

Его голос звучал спокойно. Стало быть, он тревожился не о семье. Фиона часто размышляла о довольно странных взаимоотношениях между Спенсером Феллафилдом и его спокойной, добродушной, но далеко не покорной женой. Однако как бы ни складывались семейные дела, было совершенно очевидно, что не они являлись предметом беспокойства их младшего сына. В таком случае, это Рейчел. Кто же еще? Фиона испытывала сочувствие к молодому человеку, в некотором роде почти вину. Что заставило ее думать, что эти двое подходят друг другу? Что еще натворила Рейчел? Фиона решила, что у нее нет возможности тактично выяснить причину, не задавая откровенных вопросов. Впрочем, она всегда предпочитала действовать прямо. Потягивая вино, она наблюдала за Хьюго. Затем спросила:

— Ты часто встречался с Рейчел с тех пор, как вернулся?

Он не сделал попытки скрыть свою подавленность.

— Только однажды.

Внезапно он поднялся, и, отойдя к окну, остановился у него, глядя на угасающий свет летнего вечера. Фиона ждала, предоставив ему самому решать, стоит ли продолжать этот разговор. Он повернулся. Его лицо оказалось в тени. Лучи заходящего солнца, падающие из окна, золотили его светлые волосы.

— Я хочу, чтобы она вышла за меня замуж.

— О, дорогой!.. — слова, в которых явственно прозвучало сочувствие, вырвались у Фионы прежде, чем она успела остановить их.

— Разумеется, она отвергла мое предложение. Даже не желает слушать меня, только сердится. Или хуже того — смеется, и это бывает чаще, — Он сделал быстрое, полное отчаяния движение. — Фиона, я безумно люблю ее. Я не могу жить без нее…

— Ты не сможешь жить с ней, мой дорогой.

Хьюго не обратил внимания на ее слова. До сих пор он сдерживал свои чувства, ему не с кем было поделиться, некому излить душу. Те страдания, что он пережил за последние две недели, стали для него нестерпимыми.

— А теперь она и вовсе отказывается видеть меня. — Он залпом осушил свой бокал. — Ты не возражаешь, если я налью себе еще?

— Пожалуйста.

Плеснув в бокал небольшую порцию виски, он продолжал говорить:

— Я позвонил ей, когда вернулся двенадцать дней назад. Я думал только о ней все это время. Я… я рассказал о ней маме, и она предложила пригласить ее на остров — немного отдохнуть, понимаешь? Путешествие туда — уже само по себе наслаждение, ты ведь знаешь. Я думаю, маме просто хотелось познакомиться с ней…

Он посмотрел на свой бокал, отпил из него немного и вернулся на прежнее место. Лениво передвигаясь, собака примостилась у его ног, и он потрепал ее за уши. Весь его вид говорил о том, что он несчастен.

— Наверное, я был слишком откровенным. Мама определенно заподозрила, что это нечто большее, чем обыкновенная дружба. Как бы то ни было, Рейчел пригласила меня зайти к ней. Мы могли бы поужинать вместе, как сказала она, и я рассказал бы ей о путешествии. — В его голосе послышались нотки горечи. — И вот я явился — с шампанским и розами… — он уныло рассмеялся, — …чтобы узнать, что в последнюю минуту она решила пригласить с полдюжины своих проклятых болтливых друзей. Они остались с нами. Боже мой, и как остались! Они пили мое шампанское и смеялись надо мной. И Рейчел приняла в этом участие — ты знаешь, какой она может быть… — он запрокинул голову и быстро осушил бокал.

— Вы поссорились?

— Еще как! Пусть она совершенно не разбирается в людях, но мне такая компания невыносима.

— Я думаю, она знает, что делает.

Он поднял голову.

— Извини, что ты хочешь этим сказать?

— Возможно, это ее способ показать тебе, что вы абсолютно разные люди. — Фиона говорила ласково и терпеливо.

— Но это не так! — Не в состоянии усидеть на месте, он вскочил, подошел к камину, затем вернулся обратно. Гнев, душивший его, выплескивался наружу. — Фи, это не так! Она должна это понимать! Когда мы вместе — только вдвоем — это… — Он сделал неловкий, беспомощный жест, расплескав виски из бокала. — О, я знаю, как бы сентиментально это ни звучало, но это прекрасно! Чертовски прекрасно! Она может быть такой очаровательной, а потом… — В его голосе появилась хрипотца. Он повернулся к ней спиной и, опершись о каминную полку, смотрел на огромный букет летних цветов, украшавший камин.

В комнате стало тихо. Где-то в глубине дома зазвонил телефон. Фиона глубоко вздохнула.

— Хью, — нежно произнесла она, — мне неприятно это говорить, но Рейчел проявляет больше здравого смысла, чем ты. У вас ничего не получится.

— Получится. Я сделаю для этого все, что в моих силах, только бы она позволила.

Фиона покачала головой, но промолчала.

— Все дело в этой проклятой толпе, которая ее окружает… — Его хриплый голос прервался. Он внезапно замолчал.

— Хью, эта толпа, как ты ее называешь — это те люди, с которыми ей приятно проводить время. Как бы ты ни относился к ее друзьям, что бы ни думал о них каждый из нас — мы не в силах изменить Рейчел.

Резко повернувшись, он посмотрел ей в глаза.

— Я вовсе не собираюсь изменить Рейчел. Клянусь! Если она выйдет за меня замуж, я сделаю все, что в моих силах — все что она захочет — лишь бы она была счастлива!

— Из этого ничего не выйдет. — Фиона спустила ноги на пол, подошла к нему и взяла за руку. — Ради Бога, мой бедный Хью! Разве ты не видишь этого? Ты будешь совершенно, совершенно несчастным! Рейчел права.

— Нет! Я не верю в это! И никогда не поверю! Я — как раз то, что ей нужно! Она замечательная девушка, только… — он покачал головой в отчаянии, — …только ведет себя совершенно безумно! Если это будет продолжаться, она… — он замолчал, не решаясь продолжить.

— Вот именно, погубит себя, — спокойно закончила Фиона. — Вполне возможно, ты прав, дорогой. Но поверь мне, пока Рейчел не созреет до понимания того, что ей надо спасать самое себя, ты не сможешь силой заставить ее сделать это. Только доведешь ее до того, что она ударится в крайности. Она не себя погубит, а тебя.

Он молча отвернулся. Лицо его выражало упрямство и нежелание согласиться с ней.

— Тетя Фи, сейчас звонила мама… — В комнату как ураган внезапно ворвалась Филиппа и застыла на месте, увидев Хью. — О, извините! Привет, Хью, я не знала, что ты здесь. Я не помешала вам?

— Разумеется, нет. — Филиппа чмокнула ее в щеку. — Ты говоришь, звонила Салли? — Ее лицо вытянулось в огорченной гримасе. — Неужели она не сможет приехать?

— Да, боюсь, что это так. Она, конечно, посылает миллион извинений, но говорит, что ни в коем случае не сможет появиться здесь на уик-энд. В субботу у нее встреча с избирателями, а в воскресенье занят Эдди…

Фиона засмеялась.

— Не хотелось бы, чтобы это вошло у нее в привычку!

Несмотря на то, что Филиппа была явно расстроена, она рассмеялась вместе с Фионой.

— Если бы мама бросила отца без присмотра, я бы ужасно волновалась. Наверное, она права, что осталась с ним. Тем более что выборы уже на носу. Ей кажется, что ее присутствие поможет отцу набрать побольше голосов среди избирателей-женщин. Но она дает честное слово приехать сюда в следующем месяце.

— Вот и прекрасно. — Фиона опустилась на диван, жестом пригласив Филиппу сесть рядом. — Ну, иди сюда, расскажи нам, как поживаешь. Хорошо ли тебе отдыхается?

— О, чудесно! Сегодня мы гуляли с Гидеоном. Бедняга Гидеон — кроме Кили, теперь еще и я хожу за ним по пятам!

— Если бы он возражал, то сказал бы об этом. А вот и гонг — нас приглашают к обеду. Интересно, где Джеймс?

— Он был в библиотеке, пока я говорила по телефону. Позвать его?

— Да, пожалуйста, дорогая. — Фиона посмотрела ей вслед с нежной улыбкой. — О Боже, как она выросла за последние несколько месяцев. Флип прямо на глазах превращается в весьма привлекательную молодую леди. Что ты скажешь?

— Извини? — Хьюго поднял голову.

— О Хью, не пора ли покончить с этой глубокой задумчивостью? — с легким раздражением сказала Фиона. — Тебе это вовсе не идет. Хватит хандрить, словно ты потерял гинею, а нашел грош.

Пожав плечами, он вздохнул:

— Я бы не стал возражать, если бы нашел этот грош.

— Хью!

Он слегка улыбнулся.

— Извини.

— Вот так-то лучше. — Фиона протянула ему руку. — А теперь можешь сопроводить меня к обеду, а в качестве искупления ты должен рассказать нам о Мадейре. И при этом побольше улыбайся.

Тоби услышал телефонный звонок, затем голос новой прислуги, Паркер, подошедшей к телефону. Должно быть, она, как всегда, с опаской держала трубку в нескольких дюймах от уха и изо всех сил кричала в микрофон — не доверяя всяким техническим ухищрениям, ока больше рассчитывала на громкость своего голоса.

— Дом Смитов! Алло? Да! Простите? Да, дома! Что мне сказать? Кто это?

Он погасил окурок сигареты, расправил газету, открыл ее на той странице, где помечались колонки с новостями экономики, и потянулся за бокалом виски. Хотя окна небольшого кабинета выходили в сад, залитый послеполуденным солнцем, в нем было прохладно, поскольку плотные шторы не пропускали света. Большое кожаное кресло, преподнесенное Амосом в дар, как и многое другое в этом доме, было чрезвычайно уютным. Он услышал за полуоткрытой дверью торопливые шаги Дафни.

— Да, алло? Да, это я. Ах, леди Пейджет, как приятно…

Тоби пробежал глазами финансовые новости. Спекулятивный ажиотаж в Америке доходил почти до состояния лихорадки. Обладатели железных нервов и тугих кошельков без труда могли нажить себе состояние. Если он не вложит в дело все деньги до последнего пенни, то… Он поднял голову, его ухо уловило приглушенный, полный тревоги голос жены.

— Что? О нет! Этого не может быть! Леди Пейджет… Фиона… я… — Она замолчала. В нависшей тишине неожиданно возникла тревожная напряженность. — Как-как это случилось?

Тоби отложил газету и поднялся из-за стола. Звук его шагов тонул в мягком пушистом ковре. Он направился к двери и распахнул ее. Дафни стояла с телефонной трубкой возле уха, на перекошенном от ужаса лице выражение неверия в происшедшее. Когда он открыл дверь, она подняла на него глаза. То, что он увидел в них, заставило его в два шага пересечь холл и выхватить трубку из ее рук.

— Фи? Это Тоби! Что такое? Что случилось?

Фиона пыталась сдержать слезы.

— Тоби… я не хотела говорить тебе по телефону — вот почему я позвала Дафни.

— Говорить о чем? Фи! Говорить о чем?

— О Салли… — Голос Фионы замер. Смертельно усталый голос, пробивавшийся сквозь слезы, душившие ее. — Тоби, это ужасно, но ее нет в живых.

В комнате стало тихо, лишь ритмичное тикание напольных часов нарушало покой. Спустя несколько мгновений тишину разорвал оглушительно громкий бой. Один. Два. Три.

— Тоби? Тоби, дорогой — ты меня слышишь?

Четыре, Пять. Тишина.

— Тоби?!

— Как? — Единственное слово, на которое у него хватило сил, он произнес чужим хриплым голосом.

— Автомобильная катастрофа. Сегодня в полдень. Она затормозила, чтобы не сбить собаку — проклятая тварь выскочила на дорогу, — и налетела на грузовик, который шел навстречу. Другие подробности мне неизвестны. Нам только сообщили, что она умерла мгновенно.

Он стоял словно окаменевший, невероятным усилием воли пытаясь держать себя в руках.

— Где Флип?

— Она здесь, с нами.

— Как она?

— На грани потери рассудка. — У Фионы перехватило дыхание, она не могла больше говорить.

Тоби закрыл глаза. Эта секунда, казалось, была бесконечной. Дафни приблизилась к нему, положив ладонь на его руку.

— Она… она, разумеется, останется с нами. Во всяком случае, на некоторое время, — наконец вымолвила Фиона. — Эдди едет сюда. О Тоби, как это могло произойти! Тоби?

Без всякого выражения на лице он протянул трубку Дафни, словно у него не было сил держать ее, и отвернулся. Она взяла ее, встревоженно глядя ему в глаза.

— Леди Пейджет? Это Дафни. Да-да, он здесь. Какая страшная случайность. Да-да, конечно…

Тоби вернулся в кабинет, взял бокал и залпом осушил его.

— Вы дадите нам знать? Благодарю вас. И если только мы чем-нибудь можем помочь — хотя бы чем-нибудь… Да, спасибо. Увидимся. И еще раз примите мои соболезнования. Я знаю, вы были очень близки с миссис Браун. Передайте мое сочувствие Филиппе и мистеру Брауну.

Тоби очень осторожно поставил бокал на стол. Он услышал, как Дафни повесила трубку, и ощутил ее присутствие в комнате, но не обернулся.

— Тоби… — сказала она неуверенно. — Тоби, дорогой, я не нахожу слов… Такой ужас… Я знаю… — она замолчала, Что она могла знать? Ничего. Только то, что никогда не видела его в подобном состоянии.

Он кивнул.

Приблизившись, Дафни взглянула в его помрачневшее лицо. На ее собственном лице, как в зеркале, отражалась озабоченность и горе, потрясшее его.

Он стоял не шелохнувшись и смотрел в пустоту.

— Ты хочешь выпить?

Тоби не ответил. Казалось, он едва дышит.

Она плеснула виски в бокал и протянула ему. Он взял бокал, не сказав ни слова, и одним глотком осушил его.

— Я думаю, тебе лучше присесть. — Его оцепенение было пугающим, таким она никогда его не видела.

— Чертова авария, — произнес он наконец совершенно чужим голосом, в котором кипела такая ярость и ожесточение, что она вздрогнула. Его руки были крепко сжаты в кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Он запрокинул голову назад в порыве нахлынувшего на него горя. — Проклятая, глупая сука! Она всегда ездила как сумасшедшая! — Его голос прозвучал надтреснуто-хрипло.

— Тоби! Тоби, прошу тебя… — Искренне обеспокоенная Дафни попыталась усадить его на стул. — Пожалуйста, сядь.

Отстранив ее, он подошел к каминной полке и вцепился в нее руками, глядя вниз на пустую каминную решетку. Она беспомощно стояла, наблюдая за ним. Через некоторое время он повернулся. Его лицо стало спокойнее. Видимо, ему удалось обуздать свои чувства. Упрямо стараясь унять дрожь в руках, он вынул из кахшана портсигар, достал папиросу, и прежде чем закурить, резко постучал ею о серебряную крышку. Пламя зажигалки не дрожало. При его свете она рассмотрела его глаза, столь глубоко ушедшие в себя, столь переполненные болью, что у Дафни сжалось сердце. Однако когда он заговорил, голос его звучал почти спокойно.

— Бедная Флип, — сказал он. — Бедный маленький дьяволенок.

В дверь постучали.

— Войдите.

Когда Паркер появилась на пороге, Дафни едва взглянула на нее. Она не могла отвести взгляд от лица мужа. За все то время, которое она его знала, она никогда не видела Тоби в подобном состоянии и не подозревала, что он способен на такой взрыв чувств.

— Да, Паркер?

— Прошу прощения, мадам, повар говорит, ужин готов и его можно подавать. — Светлые, слегка навыкате глаза прислуги выражали сочувствие, смешанное с любопытством.

Дафни повернулась к мужу.

— Тоби, — нежно спросила она, — может быть, ты поужинаешь?

Он уставился невидящими глазами в пространство перед собой, теребя в пальцах зажженную папиросу, которой так ни разу и не затянулся.

— Тоби?

— Извини, что ты сказала?

— Ужин готов. Ты поешь немного?

Казалось, он с трудом понимает слова, так далеко блуждали сейчас его мысли.

— Что? О нет. Дафни, послушай, мне надо идти… — Загасив папиросу, он сбросил домашнюю куртку из голубого бархата. Движения его были резкими и решительными.

— Идти? — Она была поражена. — Но куда? Что ты хочешь этим сказать?

Он почти бегом выскочил в холл, где задержался, поспешно натягивая пиджак.

— Надо. Вот и все. Я не задержусь. По крайней мере… — Замолчав, он быстро провел рукой по волосам. — Я хочу сказать, не беспокойся обо мне.

Она поспешно вышла вслед за ним и взяла его за руку.

— Но куда ты? Тоби, дорогой, ты не должен выходить из дома в таком состоянии. Ты только что перенес шок…

Он нетерпеливо покачал головой.

— Дафни, не надо. Пусти меня. — Он произнес эти слова тихим голосом, но в его голубых глазах горел опасный огонек. — Я скоро вернусь, обещаю тебе. А сейчас отпусти меня.

Дафни отступила на шаг, и он вышел из дома — без шляпы, в мягких домашних туфлях. Тоби, который тщательно следил за своим внешним видом и всегда был безукоризненно элегантен. Но Дафни была не в силах остановить ею. Она понимала это. У двери он помедлил, полуобернувшись к ней.

— Извини, — сказал он и ушел.

Некоторое время она стояла не двигаясь в наступившей тишине, сложив перед собой руки словно в молитве. Когда она повернулась, Паркер, глаза у которой от изумления полезли на лоб, нерешительно топталась на месте.

— Паркер, пожалуйста, передай повару, что я поужинаю в кабинете одна, — сказала Дафни мягким спокойным голосом.

— Да, мадам. — Девушка заспешила прочь.

Вернувшись в кабинет, Дафни наклонилась, машинально взяла газету, которую читал Тоби, аккуратно сложила ее и убрала в ящик стола.

Куда он ушел? Куда и почему? Почему она не смогла удержать его здесь, в безопасности? Возможно, ей удалось бы смягчить удар, хоть немного облегчить его боль…

Дафни подошла к окну и остановилась, прижав ладони к животу и глядя перед собой невидящими глазами. Она вновь испытывала недомогание. Ей бы следовало сказать ему. Уже несколько недель она знала, что опять ждет ребенка.

За окном грациозно, словно балерины в танце, летали ласточки, то устремляясь вниз, то взмывая к облакам.

Она сглотнула подкатившую от тошноты слюну. А что бы изменилось, если бы она сказала ему — сейчас или раньше? Он все равно бы не остался. Она была уверена в этом.

Как бы в благодарность за ее терпение и те страдания, которые ей пришлось пережить в связи с неожиданной смертью Салли, судьба смилостивилась над Дафни. На четвертом месяце беременности ей неожиданно стало легче. Она ощутила прилив сил, тошнота почти исчезла. Доктор, которого пригласил Амос, узнав об этом, дал вполне оптимистичный прогноз. Дафни хорошо понимала, что уже немолода для вынашивания ребенка, но она обладала крепким здоровьем и было окружена вниманием и прекрасным уходом. Несмотря на то, что с ней произошло прежде, доктор не видел причин, по которым ее беременность не могла бы разрешиться благополучно. Ее отношения с Тоби также заметно улучшились после того дня, когда он, потрясенный смертью Салли, ушел из дома.

В ту самую ночь, когда он вернулся домой избитый, в синяках, отвратительно пахнущий виски, Тоби впервые был так откровенен с ней, даже позволил себе расплакаться. Многое из того, что он говорил тогда, было несущественной чепухой, которая мало или почти ничего не значила для нее. Да ему и не требовалось от нее ответа. Скорее, ему было необходимо, чтобы его выслушали. Что она и сделала — тихо, молча и терпеливо. Но одно она твердо запомнила, и часто размышляла над этим. За его искренней болью и страданием скрывалась мысль, которая не давала ему покоя. Сожаление о том, что время, которое могло быть использовано для примирения, безвозвратно потеряно. И еще Тоби тогда говорил о предательстве. Как показалось Дафни, он по-прежнему не мог принять право молодой Салли Смит выйти замуж за любимого человека и оставить мальчика, которого она заботливо воспитывала и лелеяла, в приюте для сирот, хотя бы и в самом лучшем. Теперь Дафни начала понимать, что Тоби не умел прощать легко, если вообще умел прощать.

Дело Андерскоров процветало. И здесь Тоби не отказывался от ее участия. Он внимательно выслушивал и обдумывал все, что она говорила, охотно откликался на ее идеи и предложения. «Бэконтри» преуспевал. Еще один новый магазин начал работать в Энфилде. В тех магазинах, на полное переоборудование которых у них пока не хватало средств, открывали новые отделы по продаже электротоваров и бытовых приборов. Как и предсказывал Тоби, потребность в товарах постепенно увеличивалась, и не было никаких признаков того, что она пойдет на убыль. И это несмотря на все возрастающую безработицу и разговоры о тяжелых временах, которые якобы ожидали экономику, а также американскую порочную систему ссуд, представляемых потерпевшим поражение в войне европейским государствам, чтобы те, в свою очередь, были в состоянии вернуть долги странам-победительницам, экономика которых была подорвана в не меньшей степени.

Тоби и Дафни взяли за правило каждое утро за завтраком обсуждать состояние дел своей компании. В основном, разумеется, говорил Тоби. Дафни время от времени вносила разумные замечания, основываясь на своем более длительном опыте работы. По большей части Тоби не выказывал особых восторгов по поводу ее предложений, хотя она знала, что позднее он тщательно их проанализирует. Но даже Тоби пришлось признаться, что на него произвела большое впечатление ее первая статья в популярном национальном журнале для женщин. Дафни убедила редактора напечатать вслед за ней еще одну — о современном оборудовании, приспособлениях и осветительных приборах, необходимых для дома. Тоби с ликованием потирал руки и считал, сколько раз она употребила фразу «которые можно приобрести в магазинах компании Андерскор по всей стране». Он радовался этому как мальчишка.

— Здорово, старушка! Просто замечательно! Это настоящая сенсация! — Он бросил журнал на стол рядом с газетой, заголовки которой гласили о том, что все предположения экспертов с Уолл-стрит о надвигающемся экономическом кризисе оказались ничем иным как очередным «мыльным пузырем», который в конце концов лопнул.

— Великолепно! Свежие новости прямо к завтраку для наших клиентов.

— Как ты думаешь, — слегка нахмурившись, несмотря на удовольствие, которое ей доставила его похвала, спросила Дафни, разворачивая газету, — каким образом это повлияет на наши дела?

Тоби пожал плечами.

— Кто знает? Спрос действительно начал несколько спадать. Это должно было произойти. Рынок — неустойчивая штука. Думаю, все образуется. — Отодвинув свой стул от стола, он позвонил в колокольчик, стоявший у его тарелки. — Я ухожу. Через полчаса в офисе у меня назначена встреча с Амосом и Беринджером. Ты не возражаешь, если я его возьму с собой? — Он потянулся за журналом. — Нужно будет показать его им, особенно этому старому скряге Беринджеру. — Он повернулся к Паркер, которая, войдя в комнату, сделала неуклюжий книксен. — Паркер, пожалуйста, подайте мне пальто, шляпу и перчатки.

— Да, сэр.

— Разумеется, возьми его. — Дафни поцеловала мужа, как обычно слегка коснувшись губами его щеки. — Передай привет папе. Напомни ему, что сегодня мы ждем его к обеду. Он в самом деле становится совсем забывчивым.

Хотя Амос Андерскор даже сам себе не всегда признавался в этом, однако чувствовал, что возраст наконец начал давал о себе знать. Все чаще и чаще он вынужден был полагаться на Тоби и Дафни. Оставаясь бодрым для своих лет и сохраняя прежнюю живость ума и проницательность, он, тем не менее, быстро уставал, и частенько замечал, что память все чаще подводит его.

— Непременно.

С самодовольным видом Тоби надел фетровую шляпу, слегка сдвинув ее набок, и натянул мягкие кожаные перчатки. Дафни с улыбкой смотрела на него, сознавая — впрочем, как и он сам, — какой элегантный молодой джентльмен стоял перед ней. Ее память вновь вернулась к той ночи. Она вспомнила, как он выглядел тогда, несколько недель назад, на лестнице, с поникшими и содрогающимися от рыданий плечами и мокрым от слез лицом, покрытым синяками. Она также вспомнила, как он повернулся к ней и устало опустил голову на ее плечо, как они лежали и разговаривали на просторном, хранящем многие тайны теплом супружеском ложе. Она подошла к окну и, посмотрев вниз на улицу, увидела, как он легко сбежал по ступеням на тротуар и не оглядываясь пересек дорогу.

Дафни долго стояла, глядя невидящими глазами на автобусы, автомобили, повозки, людей, спешащих по утренним улицам навстречу заботам нового дня. К ее удивлению, она постепенно налаживалась, ее супружеская жизнь. Правда, без особых страстей, горячих признаний в любви или хотя бы имитации их, без глубокой привязанности — то есть всего того, что, казалось, должно было сопровождать супружество, тем более на первом году. Но кое-что все-таки было. Был заложен фундамент, на основе которого можно строить прочное здание. И сейчас было еще рано говорить, каким оно будет.

Как это ни было поразительно, но Дафни вдруг поняла, что еще никогда в жизни не чувствовала себя счастливее, чем сейчас. Она почти суеверно прижала руки к животу в инстинктивном желании защитить то, что жило внутри нее. Господи милосердный, помоги мне. Пусть ребенок родится живым и здоровым. Она неистово призывала каждую частичку своего тела и разума сосредоточиться на этой молитве. Живым и здоровым. Ей больше ничего не нужно. Ничего.

— Мадам, могу я убрать со стола?

Она обернулась с приятной улыбкой на лице:

— Разумеется, Паркер.

Он должен родиться живым и здоровым. На этот раз должен.

В те короткие мгновения прояснения сознания, которые редко навещали Рейчел за последние двадцать четыре часа, она чувствовала только боль и невероятную путаницу в мыслях. Приходя в себя, она желала поскорее снова окунуться в забытье. Она не могла, не хотела терпеть боль. И что еще хуже, она была не готова посмотреть правде в глаза. Что она натворила? Находясь большую часть времени в бреду и плену сновидений, она ворочалась в постели с боку на бок; ее волосы слиплись от пота. Она вновь и вновь видела лицо этого скользкого типа с острыми неприятными чертами, склонившееся над ней, и переживала то чудовищное надругательство, что свершилось над ее телом. Снова и снова она стремилась убежать. Иногда она слышала как бы доносящиеся издалека успокаивающие ее голоса и ощущала на себе чьи-то спокойные руки. Но в основном она пребывала в одиночестве, темноте и боли, в мире кошмаров и ужаса. В мире, в который неожиданно шагнул извне Гидеон Бест. Он вырос до невероятных размеров и почернел от гнева; он хотел уничтожить ее, как она уничтожила его дитя. Она пряталась. Убегала. Убегала в темноту. Но он повсюду находил ее. Преследовал ее. Вконец измученная, она висела на ниточке боли в полуночной пустоте и ждала.

Он пришел.

Он произносил слова, которых она не понимала. Он пришел и протянул огромные ручищи, чтобы схватить ее. Наказать.

— Нет, Гидеон, нет! Прости! Прости!

Он не слышал. Ему был одинаково безразличен и страх, который она испытывала, и ее угрызения совести. Она из последних сил боролась с ним, плача и умоляя его выслушать то, что она пыталась ему рассказать. Однако он не слушал ее, и она не могла остановить слезы. Потом случилось невероятное. Он взял ее на руки и держал крепко и нежно, как мог бы держать младенца. Она слышала его голос. Не понимая ни одного слова, она, тем не менее, сознавала, что это были мягкие, утешающие звуки. Она произносила его имя тихо, очень тихо и наконец он впервые позвал ее.

— Рейчел. Рейчел…

Она прильнула к нему словно напуганный ребенок, рыдая так, что ее сердце разрывалось на части. Она очнулась, чтобы почувствовать, как ее баюкают крепкие, сильные руки. Очнулась, чтобы на какой-то безумный миг поверить, что это и в самом деле Гидеон, который пришел, чтобы простить ее. Она чуть было не прошептала его имя. Но, слава Богу, не успела сделать этого, потому что увидела над собой ярко-голубые глаза Тоби Смита. Мир закачался и вновь пришел в равновесие. Прохладный воздух коснулся ее лица. Она была тяжело больна. Она смертельно устала. Щеки ее были мокрыми от слез.

— Тоби? — Ее собственный голос долетал до нее откуда-то издалека.

С невероятной осторожностью Тоби отпустил ее на подушки.

— Да. Как ты себя чувствуешь? — Его голос был тихим и очень мягким.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы собраться с силами и улечься поудобнее.

— Я… думаю, все в порядке. Только очень больно, и слабость. — Она лежала, не имея сил шевельнуться; на губах блуждала тень улыбки. — Так мне и надо.

Тоби с серьезным видом кивнул. В его взгляде светилась тревога, светлые локоны спутались и упали на лоб.

— Рейчел…

Она покачала головой, не отрывая ее от подушки.

— Не надо. Не сейчас. Пожалуйста…

Он долго смотрел на нее. Нечто, похожее на сострадание, мелькнуло в его глазах.

— Ты идиотка. Проклятая идиотка, — сказал он беззлобно.

— Да. — Слабые слезы текли по ее лицу. Она сделала еще одну попытку улыбнуться. — Да. Разве это новость для тебя?

Он взял ее холодную руку в свою. Она ощущала ее тепло и силу, точно новая кровь вливалась в ее сосуды. Его губы были мягкими, когда он поцеловал ее пальцы.

— Я скажу Дафни, что ты проснулась.

Совершенно изнуренная, Рейчел закрыла глаза. Она отдала себя в заботливые руки Дафни и девушки, которую та называла Паркер, сознавая при этом, что уход за нею уже стал частью их жизни.

— Как долго я здесь нахожусь? — Теперь Рейчел поняла, где она, вспомнила как далекий кошмар то мучительное путешествие на такси, на котором ее доставили в Бейзуотер.

Дафни несколько неуклюже присела рядом — теперь ее беременность уже была заметна. Рейчел смотрела в сторону. Дафни взяла ее за руку.

— Два дня, Рейчел, ты была очень больна. Действительно очень больна.

Рейчел закрыла глаза.

— Ты все еще теряешь кровь. — Голос Дафни был очень спокойным, ее пальцы крепко держали руку девушки. — Мы сделали все, что в наших силах, Паркер немного разбирается в подобных вещах. Но, Рейчел, моя дорогая… тебе надо показаться доктору…

— Нет!

Дафни крепко сжала ее руку.

— Пожалуйста, послушай. В этом нет ничего опасного, обещаю тебе. Мистер Престон — мой личный гинеколог, мой большой друг. Он осмотрит тебя. И никому ничего не скажет. Я обещаю.

— Нет!

— А вот и я. — Жизнерадостная вездесущая Паркер возникла по другую сторону кровати и просунула руку под плечо Рейчел. — Выпей. — Она бросила на хозяйку предостерегающий взгляд и слегка покачала головой.

Рейчел залпом проглотила теплый ароматный напиток.

Дафни поднялась.

— Двенадцать часов, — решительно сказала она. — Если к этому времени не наступит улучшения или если в любой момент ты почувствуешь себя хуже, я пошлю за мистером Престоном. Не стоит расставаться с жизнью ради этого, Рейчел.

Рейчел уныло подняла покрасневшие глаза на некрасивое, полное решимости лицо.

— Ты так думаешь?

— Да. Я так считаю. И не будем спорить. Двенадцать часов. — Неожиданно смягчившись, Дафни наклонилась к Рейчел и ласково смахнула волосы с ее лица. — Постарайся уснуть, моя дорогая. Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать, и поговорим об этом позже.

Сгорбившись и наклонив голову от сильного ветра, бьющего в лицо, Хьюго Феллафилд стоял, крепко держась за поручни. Свинцово-серые вспенившиеся воды Бискайского залива темнели далеко внизу. В них отражалось мерцание огней, освещавших палубу. «Леди Бронвен» упорно преодолевала шторм на подходе к Лиссабону в надежде поскорее попасть в более спокойные воды. Сквозь рев ветра и плеск бушующих волн из салона, который находился у него за спиной, доносились звуки танцевальной музыки. Несмотря на разбушевавшуюся стихию, среди пассажиров нашлись стойкие люди, несомненно, наслаждавшиеся путешествием. А самые слабые за прошедшие двадцать четыре часа еще ни разу не покидали своих кают. Позади него вспыхнул яркий свет. Молодой человек и девушка, прижавшаяся к его руке, пошатываясь, вышли на качающуюся палубу. Они ступали осторожно, но все равно скользили и то и дело хватались за поручни. Девушка боязливо взвизгивала всякий раз, когда ветер норовил сбить их с ног. Хьюго отвернулся.

Как он мог впутаться в это дело? Как позволил себе оказаться в столь щекотливом положении?

Беспечный, с изящным акцентом голос Мориса Плейла до сих пор издевательски звучал в его ушах.

— Неприятности? О, мой дорогой — какие неприятности? Ничего подобного не случится, пока ты будешь продолжать делать то, что тебе говорят. — Его слова сопровождались неподражаемо очаровательной улыбкой. — Всего лишь мелкие поручения, вот и все. И, мой дорогой дружище, не забывай, что хозяева хорошо платят тебе…

Вот в чем таился корень зла. Проклятые деньги. Вернее, постоянная нехватка их. Но, нет — он сменил позу и стоял теперь лицом к палубе, воротник куртки был поднят, — если быть справедливым к самому себе, дело было не только в этом, но в чем-то большем. Он поддался на убедительные речи Плейла, у которого был хорошо подвешен язык, его пьянящим и будоражащим воображение разговорам о новом обществе, о золотой эре равенства, братства и справедливости. После первых дружеских встреч у Хьюго сложилось впечатление, что наконец-то он встретился со знающим, осведомленным человеком с перспективными идеями, и даже более того, с известным и уважаемым журналистом, остроумные атаки которого на бюрократические власти, а также статьи против европейского фашизма читали с восторгом в самых влиятельных кругах. По мнению Хьюго, это был один из немногих людей, обладавших новым мышлением. Разумеется, ему льстило то внимание, с которым Морис Плейл выслушивал его точку зрения, хотя сам Хьюго не считал себя человеком высокообразованным.

Задумавшись, он наморщил лоб. Каким недалеким, должно быть, казался он Морису!

Однако, если на то пошло, его рассуждения были и остаются искренними. Несмотря на свой добродушный, беззлобный характер, Хьюго всегда презирал политический цинизм отца. Он рос и мужал с другими идеями, и незаметно надвигающаяся угроза фашизма, который уже распространялся по Европе, вызывала у него ненависть и страх. Он с негодованием слушал брата Чарльза, когда тот выражал свое презрение к людям рабочего класса, к их попыткам заявить о своих правах в обществе, которое они строили не покладая рук. Он, Хьюго, возможно, не был блестящим Мыслителем, ко всегда твердо держался убеждения, что в политической системе страны существует неравенство, что предпочтение оказывается богатым — за счет бедных. Он всегда верит, что нужно искать более справедливый путь.

Нет, дело было не только в деньгах. Однако он не хотел обманывать себя мыслью, что его действия были продиктованы сугубо идейными соображениями. С горьким презрением к самому себе Хьюго вынужден был признать, что прежде всего на него подействовали крепость и превосходное качество виски, которым щедро угощал его Плейл, а также выразительный голос последнего, когда он делал свое предложение. А потом… стоило только начать. О Боже! Если бы он только мог вернуться назад на те несколько месяцев, он бы никогда…

— Привет. Здесь довольно прохладно, не так ли?

Вздрогнув, он повернулся и увидел возникшую из темноты рядом с ним фигурку. Филиппа Ван Дамм дружески улыбалась ему.

— После Лиссабона все наладится, — рассеянным тоном ответил он, все еще занятый своими мыслями.

— Все в порядке. Я ничуть не ругаю погоду. Вообще-то говоря, даже получаю от этого удовольствие. Хотя тетя Фи чувствует себя неважно. — Ее голос показался ему безжалостно жизнерадостным.

— О, я сожалею.

Филиппа улыбнулась.

— Не беспокойся. Она говорит, стоит ей только ступить на клочок твердой земли, как все пройдет.

Он кивнул с отсутствующим видом.

Филиппа не обращала внимания на его рассеянность.

— Когда мы должны прибыть в Лиссабон?

Хьюго вгляделся в темноту.

— Ветер встречный. Думаю, мы немного выбьемся из графика. Во вторник вечером. Возможно, в среду утром…

— С нетерпением жду этого момента. Я никогда не бывала в Лиссабоне. — К своему удивлению, Филиппа наслаждалась каждым мигом этого путешествия. Потрясение, которое она испытала после смерти матери, и последовавшая затем депрессия постепенно отпускали ее. Филиппа все еще печалилась и отчаянно скучала по матери, но она была молода, здорова, умна, и соблазны окружающего мира неодолимо влекли ее. Как заметил Тоби, Салли была бы первой, кто посоветовал бы ей наслаждаться жизнью. Как и обещал Тоби, острая боль потери единственно родного ей существа постепенно смягчалась. Она была жива, и жизнь волновала ее. Время — лучший лекарь. Ее раны постепенно заживали.

— Это великолепный город, — сказал Хьюго.

— Ты часто бывал там?

Опершись на локоть, он повернулся, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Да, довольно часто. Пароходы, совершающие кругосветное плавание, обычно заходят туда.

— А Мадейра? Должно быть, не дождешься момента, когда вновь увидишь остров? Тетя Фи называет его твоим вторым домом.

Его открытое мальчишеское лицо, отягощенное столь не свойственным ему угрюмым и озабоченным выражением, заметно смягчилось.

— Да, это правда.

Филиппа облокотилась на поручни и плотнее закуталась в теплый жакет, поеживаясь от порывов ветра.

— Расскажи мне о нем. — Ее ясные темные глаза были дружелюбными и доверчивыми как у ребенка.

Хьюго на минуту задумался.

— Мадейра — это гора, поднимающаяся из морских глубин. Цветущая гора, — поправился он, вдохновленный неподдельным интересом, который был написан на ее лице. — Я где-то слышал, будто этот остров — часть затонувшей Атлантиды. Климат там субтропический — никогда не бывает холодно, но и слишком жарко тоже не бывает. Дожди идут не слишком часто. Остров сам по себе невероятно тихий, уединенный, а жизнь на нем — размеренная и безмятежная. Я знаю, что повторяюсь, но он действительно захватывающе прекрасен. В это время года распускается мимоза, и запах вокруг поразительный. Levadas будут полны свежей воды…

— Levadas? Что это?

— Узкие желоба для воды — оросительные каналы. Таких путей для воды на острове многие мили. Когда-то они несли воду виноградникам. Вдоль каждого канала проложена тропа. По ним можно ходить до бесконечности — через горы, долины, мимо скал. — Глядя на ее очарованное лицо, он почувствовал, что на душе у него полегчало. Так бывало всегда, когда он садился на пароход, уносящий его из Англии к дому на острове. Ему была предоставлена месячная передышка. Морис Плейл со своими темными делами не отправится на Мадейру вслед за ним. За месяц — а, возможно, и больше, если ему удастся как-то исхитриться и задержаться на острове — могло случиться все, что угодно. «Хозяева» Плейла, как он их называл, вполне могли передумать. Сам Плейл мог попасть под автобус. О, не стоит быть таким кровожадным — пусть найдет себе другую жертву, более послушную. В Хьюго вновь заговорил его природный оптимизм. В конце концов, ситуация, возможно, не была совершенно безвыходной. Сознавая, что умышленно обманывает себя, он улыбнулся Филиппе, глядя на ее юное и полное любопытства лицо.

— Мамин дом стоит на склоне горы — это великолепное место. Оттуда открываются поистине чарующие виды. Если спуститься вниз, в город, можно покататься на санках.

— Покататься на санках?

Он рассмеялся над ее искренним удивлением.

— Вот именно. По мощеным булыжником улицам катаются, как на санках, в своеобразных корзинах, которые подвешены на веревках. Это огромное удовольствие! — Он улыбнулся, вспомнив об этом. — Только надо очень крепко держаться!

— Да, это, должно быть, впечатляет! — Филиппа сделала изумленное лицо, не в силах до конца поверить тому, что услышала.

— Я покажу тебе, как делают вино. Если захочешь, мы можем отправиться на пикник в горы. А еще можно покататься по острову в повозке, запряженной быком. Перед тобой предстанут такие виды, которые ты никогда не забудешь, обещаю тебе.

Она кивнула, неожиданно смутившись.

— Только, пожалуйста… пожалуйста, не думай, будто я жду, что ты будешь сопровождать меня повсюду. Обещаю, что не буду навязываться. Я понимаю, у тебя много своих дел.

Хьюго покачал головой.

— Я буду только рад показать тебе остров. — Он заглянул в ее глаза, смотрящие прямо и открыто, и его подавленное настроение окончательно улетучилось. — Показывать остров людям, которым он нравится — а я уверен, что ты полюбишь его, — это все равно, что впервые смотреть на него самому. Всегда увидишь что-то новое. Разумеется, можно играть в теннис и плавать, если хочешь. И, конечно, нас ожидают вечеринки и танцы. Когда я появляюсь на острове, мама начинает вести светский образ жизни.

Лицо Филиппы озарила улыбка.

— Пытается женить тебя на островитянке?

Хьюго беззаботно рассмеялся.

— Возможно.

Некоторое время он молчал, глядя в темноту. Когда он в последний раз был на Мадейре, его увлечение Рейчел Пэттен достигло апогея. Сейчас болезненные воспоминания об этом постепенно расплывались. Рейчел упорно отказывалась от встреч с ним и даже не хотела говорить по телефону. Когда они наконец встретились случайно в ночном клубе Лондона, он был потрясен переменой, произошедшей с ней. Всегда стройная, теперь она показалась ему худой. Она всегда выглядела энергичной, но сейчас складывалось впечатление, будто ее сжигает изнутри разрушительное пламя. Окруженная, как обычно, толпой молодых людей, она дружески поприветствовала его, пригласила присоединиться к ним и тут же забыла о нем. Она не обращала на него внимания весь вечер. Возможно, это было то самое лекарство, которое было необходимо ему, чтобы вылечиться. Он наблюдал за ней, за ее неистовой, в некотором роде бессмысленной активностью, слышал ее пустой смех и, к своему удивлению, почувствовал к ней жалость. Все другие чувства пропали бесследно. А потом она неожиданно исчезла, и кого бы из ее знакомых он ни спрашивал о ней, все безразлично пожимали плечами. Рейчел есть Рейчел, она всегда поступает так, как ей заблагорассудится. Стоит ли о ней беспокоиться? На следующее утро он все-таки позвонил ей по телефону, чтобы узнать, все ли в порядке. На сей раз она удостоила его разговором, правда, коротким.

— Найди себе хорошенькую девушку, Хьюго, и устрой свою жизнь. Забудь обо мне. Я недостойна тебя. — Ее тихий голос звучал твердо. Из глубины комнаты доносился другой голос. Он принадлежал мужчине.

— У тебя кто-то есть? — спросил Хьюго.

— Разумеется, — ответила она и положила трубку.

Больше он не делал попытки связаться с ней.

Наконец Хьюго заметил, что Филиппу пробирает легкая дрожь. Он по-братски взял ее за локоть.

— Тебе холодно. Давай вернемся внутрь. Если не боишься, что я наступлю тебе на ноги, то мы могли бы потанцевать.

Спор, возникший между супругами, не раз готов был перерасти в ссору. Но Дафни Смит оставалась невозмутимой. Сложив руки на коленях, она посмотрела на мужа и в очередной раз отрицательно покачала головой.

— Нет, Тоби. Извини, но нет. Я не доверяю этому человеку и его проекту. Не стоит рисковать добрым именем Андерскоров ради авантюры такого… — она колебалась, подыскивая слова, — …сомнительного происхождения.

Амос Тобайес Смит уютно устроился рядом с ней в своей колыбельке, драпированной шелками. Крошечные кулачки судорожно подергивались; он засыпал.

— Дафни, ради Бога, ты не понимаешь, о чем говоришь! — Тоби был далек от того, чтобы помнить сейчас о такте и хороших манерах, встретившись со стальной решимостью Дафни. Он и представить себе не мог, что, начав этот разговор, обнаружит совершенно непреодолимое препятствие. И то, что он столкнулся с твердым, непоколебимым и, по его представлению, неоправданным упрямством, приводило его в ярость, которая не знала границ. — Проект вполне достоин уважения. Да, в этом есть риск — но возможно ли получить значительную выгоду, если ты не готова обдумать…

— Должно быть, многие американцы до недавнего времени думали точно так же, — сухо заметила Дафни.

Он проигнорировал ее замечание.

— Чарльз и Гринхэм абсолютно уверены, что они могут…

На сей раз она прервала его, слегка повысив обычно спокойный, приятный голос.

— Тоби, не стоит об этом говорить. Ты можешь спорить до бесконечности. Я много раз принимала сторону твою, а не отца, и ты об этом знаешь. Но не теперь. Я никогда не любила Чарльза Феллафилда. Мистер Гринхэм мне тоже не нравится, и я не доверяю ему.

— На каком основании, позволь спросить? — Тоби поджал губы, его лицо раскраснелось от гнева.

Она промолчала.

Тоби повернулся и зашагал к камину. Остановился, нетерпеливо барабаня пальцами по каминной полке.

— Женская интуиция, о существовании которой предполагают некоторые? — Интонация, с которой он произнес эти слова, была опасно близка к презрительной насмешке.

Дафни вскинула голову.

— Называй, как хочешь. Просто я абсолютно уверена, что это не тот человек, которому можно доверять…

Тоби резко повернулся, готовый взорваться гневом.

— У тебя нет никаких оснований верить во всякую чушь!

Дафни упрямо поджала губы и промолчала.

Тоби наклонился над ней, опершись руками о подлокотники кресла. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от нее. Голубые глаза сверкали злобой.

— Ты встаешь на сторону отца? В чем дело? Боишься огорчить старика? Или боишься, что он перестанет безумно любить нашего ребенка? Ты намерена уступать каждому…

— Тоби, прекрати! — Она отстранилась от него; в ее голосе звучало искреннее страдание.

В наступившей тишине было слышно его тяжелое дыхание, Он распрямился и вернулся к камину, явно старясь взять себя в руки.

После долгого и тяжелого молчания первой заговорила Дафни. К ее чести, она полностью овладела собой.

— Тоби, послушай меня. Ты прекрасно понимаешь, как несправедлив ко мне сейчас. Я достаточно часто голосовала за тебя против отца, когда верила в то, что ты хотел сделать. Но сейчас я знаю — я чувствую, — что это неверный шаг. Несмотря на кризис, дела в магазинах идут хорошо — возможно, не так хорошо, как мы надеялись, но при сложившихся экономических обстоятельствах это вряд ли удивительно. Невзирая ни на что наш бизнес растет. И вкладывать деньги в этот рискованный проект, по моему мнению, было бы несерьезно, если не сказать безумно. Я не могу передумать только потому, что этого хочешь ты. Я бы многое отдала, чтобы доставить тебе удовольствие, ты знаешь это. Но момент слишком важный. Называй это женской интуицией, если тебе угодно. Называй, как хочешь — но мне этот человек не нравится, и я не доверяю ему. Насколько я могу понять, весь его план заключается в том, чтобы получить разрешение на строительство домов, используя, как говорится, сомнительные средства. Что касается Чарльза Феллафилда, то он, как мне кажется, просто глупец, и при этом скряга.

Тоби резко повернулся на носках, чтобы взглянуть на жену.

— Ты намекаешь?..

— Я ни на что не намекаю! — оборвала она его. В кроватке зашевелился ребенок, как бы протестуя против их ссоры. — Тоби, ты имеешь хоть малейшее представление о том, как мой отец работал всю жизнь, чтобы создать компанию Андерскоров? Сейчас слишком опасный момент — я не рискну ни одним пенни из денег Андерскоров на этот сумасшедший проект независимо от того, какой доход он мне обещает. Тебе придется принять это как данность. Нет никакого смысла вкладываться в проект, который может потерпеть фиаско. Ради Бога, дорогой, — она умоляюще протянула ему руку, — разве мы не достаточно с тобой имеем?

— Нет, — сухо ответил Тоби. — Недостаточно. У меня есть хороший бизнес, но он медленно растет. Слишком медленно. Если бы мы сорвали большой куш с помощью проекта Гринхэма, мы могли бы вложить вырученную сумму в дело Андерскоров и…

— Нет. — Это был ее окончательный ответ.

Он стоял, слегка покачиваясь с пяток на носки, сцепив перед собой пальцы рук. Дафни смотрела на него. Тоби Смит уже не был очаровательным молодым человеком. Его лицо приобрело квадратную форму и возмужало, а сам он был стройным и сильным. Зрелость и отцовство сделали его привлекательным, более привлекательным, чем когда-либо. Она понимала вне всяких сомнений, что была не единственной, кто так считал. Она спокойно относилась к его интересам и делам, которые не касались их супружеских отношений, подавляя в себе чувство обиды или ревности. Он был всегда безупречно осмотрительным. Она давно приучила себя к мысли о том, что этого должно быть достаточно, учитывая те обстоятельства, с которых начиналась их совместная жизнь. Они сумели заложить твердую основу, которая была крепче, чем та, которая строилась только на любви. И рождение их малыша служило тому доказательством. Тоби совершенно искренне обожал мальчика. С его появлением они стали ближе друг другу, чем когда бы то ни было. Но было еще нечто, что сблизило их еще до рождения маленького Амоса. Они вместе ухаживали за Рейчел, и лишь одни они были посвящены в ее тайну. Все шло хорошо.

До сегодняшнего разговора.

Среди прочих вещей, которые ненавидел Тоби, было нечто, что вызывало его особое отвращение — натолкнуться на сильное сопротивление. Но именно сейчас, бесстрастно и с непоколебимой твердостью, она вынуждена была противостоять ему. Она не могла не вспомнить, что однажды и Салли Смит поступила с ним точно так же.

Молчание на сей раз тянулось слишком долго. Ребенок вновь зашевелился, стараясь выпутаться из кружевных покрывал. Его голубые глазки неожиданно открылись и настороженно взглянули на мир. Она склонилась над ним и протянула ему палец, чувствуя на себе холодный взгляд мужа, от которого ей стало неуютно, словно от ледяного ветра. Маленькое личико искривилось, потом сморщилось. Крошечный ротик открылся в требовательном голодном крике. Она вынула его из колыбели и прижала к себе, укладывая на коленях и одновременно расстегивая пуговицы на блузке. Это было еще одним проявлением ее упрямства — она категорически возражала, чтобы ребенка кормила няня из бутылочки. Амос Тобайес Смит будет вскормлен своей матерью, и никем другим. Ей доставил удовольствие тот факт, что о ней злословили все домашние, не говоря уже о большом круге друзей и знакомых. А Тоби поддержал ее. Он взял себе в привычку приходить в комнату и сидеть, пока Амос жадно сосал грудь, а мать восхищенно прижимала его к себе.

После нескольких первых визитов, которые приводили ее в замешательство, она преодолела парализующую ее застенчивость и стала находить удовольствие в его присутствии. В жизни ее мужа вполне могли быть другие женщины, но наверняка только с ней он мог разделить радость этого волнующего момента. Однако сейчас, в напряженной тишине, атмосфере, полной язвительности и негодования, к ней вновь вернулась робость, делающая ее неловкой, и она слегка отвернулась от Тоби, обнажая грудь.

Маленький теплый рот ткнулся в грудь и, найдя сосок, крепко схватил его. После первой, острой как игла, боли, волна тепла разлилась по ее телу. Умиротворенная и разнеженная, она смотрела на крохотное личико. И чуть было не вздрогнула, когда Тоби вновь заговорил.

— Итак, это твое последнее слово?

Она кивнула.

— Да.

— В таком случае, я вложу в проект Гринхэма свои личные деньги.

— Разумеется. Здесь ты сам можешь принять решение. — Они оба знали, что единственная сумма, которой обладал Тоби, была связана с акциями Андерскоров. Чтобы получить деньги, ему придется продать часть акций или всю долю. Поскольку он, как и все члены семьи, был обязан сначала предложить их Амосу Андерскору, он таким образом лишался возможности влиять на компанию. Это был серьезный шаг, и крайне нежелательный, какой бы соблазнительной не являлась мысль о быстрой и легкой выгоде.

Дафни по-прежнему сидела, склонив голову к ребенку.

Тоби устроился на подлокотнике кресла напротив, поставив локти на колени, и смотрел на порозовевшее личико сына. Выражение его лица все еще оставалось угрюмым.

— Тоби? — Дафни, не поднимая на него глаз, скорее почувствовала, чем увидела его вопросительный взгляд. — Мне очень жаль. Мне действительно очень жаль. Но я думаю, ты не прав. Ты ведь должен понимать, что слишком много поставлено на карту?

Он пожал плечами, выражение его лица не смягчилось. В тишине было слышно, как посапывает ребенок, не отрываясь от груди. Тоби протянул длинный палец и очень нежно коснулся мягкой, покрытой пушком головки.

Дафни взглянула на него.

— Я хотела с тобой поговорить еще кое о чем.

— Да? — Он не пошевелился и ничем не выдал своего любопытства, даже если оно и возникло. Его лицо оставалось бесстрастным.

— Это касается Рейчел, — сказала Дафни почти наугад. Все, что угодно — лишь бы сменить тему, облегчить напряженность, стереть с его лица это выражение глубокой задумчивости, погружения в самого себя. — Я действительно очень беспокоюсь о ней. Она ведет себя ужасно странно. То исчезает на несколько дней — один Бог только знает, где она бывает, — то вдруг возвращается, запирается в своей квартире и не отвечает на телефонные звонки. Стала худой как щепка. Выглядит ужасно; я уверена, она плохо питается.

Тоби поднялся, не сводя взгляда с маленького Амоса.

— Не вижу, чем я тут могу помочь.

— Поговори с ней. Она послушает тебя.

У двери он обернулся и невесело улыбнулся.

— Рейчел? Она никогда никого не слушала за всю свою жизнь. Маловероятно, что станет это делать сейчас.

— Ты не хочешь попытаться? В самом деле, она по-моему совсем одичала с тех пор… — она запнулась, подбирая слова, — с того жуткого случая. Она еще слаба. Боюсь, она еще больше навредит себе. Может быть, ты, по крайней мере, поговоришь с ней?

Он приподнял одно плечо.

— Попробую.

— Спасибо. — Она чувствовала себя так, будто ступала по зыбкой почве.

Он собрался было выйти из комнаты, но остановился в нерешительности и оглянулся.

— Не жди меня сегодня вечером. Возможно, я задержусь. Может быть, загляну в клуб.

Она открыла рот, потом кивнула:

— Хорошо.

Дверь очень тихо закрылась за ним.

Дафни спокойно смотрела на бесконечно дорогое личико своего малыша. Однако, несмотря на все ее усилия, нежные черты стали расплываться под нахлынувшими слезами.

В течение двух последующих дней Филиппа почти не встречалась с Хьюго, кроме как за столом. И была очень рада этому обстоятельству. Большую часть следующего дня она провела в своей комнате, непритворно жалуясь на головную боль. Хьюго, насколько она знала, не упоминал об этом инциденте ни ей, ни кому-либо другому. По крайней мере за это она была ему благодарна. Она лежала в затемненной комнате, вслушиваясь в звуки обычного, счастливого дня, и безуспешно пыталась не задумываться над своим унижением и страданиями. В этот вечер за обедом она узнала, что днем заходила Сэнди Боуэн, чтобы условиться о теннисном турнире, который был запланирован на следующую неделю.

Филиппа вспомнила, что слышала голос Хьюго и смех девушки в саду, когда лежала в своей комнате.

Назавтра Хьюго вместе с сэром Джеймсом должен был отправиться на Фуншал на деловую встречу с предполагаемыми покупателями. Филиппа провела день, спокойно гуляя по саду, глядя на сверкающие под солнцем воды залива и стараясь избегать чьей-либо компании.

Вечером за обедом Фиона смотрела на Филиппу проницательным взглядом, когда та неохотно ела, говорила мало и только вежливо улыбалась, когда к ней обращались.

— Хьюго, — сказала Фиона, когда они встали из-за стола и пошли в гостиную пить кофе, — ты еще не приглашал Филиппу покататься на санках с Монте?

— Я… нет, — ответил Хьюго, угощая всех фруктами. — Нет, не приглашал. Хотя, конечно, должен это сделать. Не может ведь Филиппа побывать на Мадейре и не покататься на санках.

Маргарет нежно улыбнулась ему.

— Можешь пригласить ее завтра. А потом погулять и выпить чаю. — Она деликатно замолчала.

— Нет, — сказала Филиппа слишком громко, отчего сразу смутилась. — То есть, если говорить правду, мне что-то нездоровится последние два дня. Может быть, лучше отложить это. По крайней мере, на некоторое время.

У Хьюго сделалось обиженное выражение лица. Филиппа подумала, что вряд ли ему приятны гримасы непокорного ребенка.

— Как хочешь. — Его голос звучал холодно.

Маргарет озабоченно нахмурилась.

— Ты нехорошо себя чувствуешь, дорогая?

Филиппа покраснела.

— Нет. Просто… — она пожала плечами, — устала немного, наверное. Вчера у меня болела голова, и сегодня немного не по себе, вот и все.

— В таком случае, — быстро сказала Фиона, внимательно глядя на нее, — тебе лучше немного отдохнуть. Как ты думаешь? Чтобы поехать в деревню, тебе надо быть в хорошей форме.

Филиппа беспомощно посмотрела на нее. Меньше всего ей хотелось сейчас вновь отправляться куда-нибудь вместе с Хьюго и его друзьями. То, что казалось мечтой несколько дней назад, теперь превратилось в кошмар.

Фиона ласково улыбнулась.

— Пара дней отдыха — и ты будешь в полном порядке. Куррал-дас-Фрейрас доставит тебе удовольствие. Это все равно, что вернуться на несколько веков назад. И расположена эта ферма в совершенно очаровательном месте. Мы были там год назад. Джеймс, я всегда забываю, с какими английскими семьями на острове мы поддерживаем деловые отношения? Скажите мне, покупают ли Пейдже — ты и Феллафилды что-нибудь у Боуэнов?

Разговор перешел на деловые рельсы. Филиппа подошла к окну и стояла глядя на россыпи звезд на ночном небе. Ей придется принять приглашение. Не было причин, по которым она могла бы отказаться от этой несчастной поездки, не показавшись либо грубой, либо по-детски капризной. В конце концов, все уже более или менее организовано благодаря хорошенькой, энергичной и, без сомнения, доброжелательной Сэнди, которая хотела показать Филиппе деревню.

— Филиппа?

Она вздрогнула от неожиданности, услышав рядом с собой его голос. Неулыбчивый Хьюго стоял возле нее. Кровь прилила к ее щекам, когда она взглянула на него. В ней просыпался гнев. По крайней мере, у него должно было хватить здравого смысла, чтобы оставить ее в покое.

— Да?

— Что-нибудь случилось?

Она покачала головой и вновь повернулась к окну.

— Я уже говорила. Немного устала, вот и все.

— Ты уверена, что хочешь поехать в пятницу? Еще не поздно отказаться.

Филиппа покачала головой.

Он пристально смотрел на нее.

В раздражении она повернулась к нему, слегка, отодвинувшись.

— Не беспокойся. На этот раз я не позволю себе никаких глупостей, если именно это тебя тревожит. — Филиппа тут же пожалела, что не прикусила язык в тот момент, когда эти слова срывались с ее губ. Она знала, что ее тон был непростительно грубым.

Хьюго обиженно поджал губы. Не сказав ни слова, он оставил ее.

Глаза начало щипать от подступивших слез. Филиппа отвернулась к окну.

Фиона и Маргарет переглянулись. У Фионы вытянулось лицо, она вопросительно приподняла брови. Маргарет едва заметно покачала головой и подняла глаза к потолку, давая понять, что удивлена не меньше Фионы.

Филиппа упорно не желала повернуться к ним лицом.

— Ты ни за что не догадаешься, чем занимается Рейчел! — Спустя несколько лихорадочных недель после возвращения в Англию Хьюго и Филиппа приехали в Лондон. Это была давно запланированная поездка, от которой они многого ожидали. Филиппа и Хьюго шли по лужайке парка, взявшись за руки.

Хьюго, которого до сих пор приводило в замешательство упоминание имени Рейчел, взглянул на нее.

— Не догадаюсь?

Филиппа захохотала.

— Она работает за прилавком на рынке в Неттикоут-Лейн. Ты слышал когда-либо что-нибудь подобное?

Остановившись, Хьюго уставился на нее.

— Что она делает?

— Работает за прилавком в Петтикоут-Лейк. Каждое воскресенье. Рейчел подружилась с забавным маленьким человечком, которого она называет Кучерявый — он уморительно забавный. Она занимается этим уже пару месяцев.

— Рейчел? Работает за прилавком на рынке?

— Вот именно. И ей это нравится. Я видела ее вчера. Кажется, она взяла дело в свои руки — все ее экстравагантные друзья приходят в Лейн покупать ткани. Кучерявый говорит, она заработает ему целое состояние. — Филиппа хихикнула. — Ему это очень кстати; если хочешь знать — у него одиннадцать детей. Одиннадцать! — Она потянулась, чтобы поцеловать его в щеку. — А сколько детей будет у нас? Я не уверена, что смогу справиться с одиннадцатью!

Хьюго в изумлении качал головой.

— Вот уж не думал…

— Двое? Трое? Нет, не трое. Пусть будет четное количество. Четверо. А ты как считаешь?

— Что?

— Я говорю про детей, глупенький. Сколько их у нас будет? Четверых достаточно?

Он положил ей руку на плечо и привлек к себе.

— Четырех будет многовато.

— Два мальчика и две девочки. И все похожи на тебя.

— Не думаю, что это можно сделать по заказу. — Он улыбнулся ей. — Возможно, у нас будет четверо ужасных мальчишек, и все они будут похожи на своего дядю Чарльза.

Она скорчила противную гримасу:

— Выбрось это из головы!

В отдалении блеснули на солнце воды реки. Стояла поздняя весна, хотя колючий ветер гулял по парку, волной пробегая по траве и раскачивая верхушки деревьев. Под могучими ветвями волшебной красоты вяза виднелась пустая скамья. Не сговариваясь, они направились к ней. Хьюго обнял Филиппу за плечи. Она прижалась к нему, укрываясь от ветра, и подняла лицо в ожидании поцелуя. Это был долгий и нежный поцелуй. Когда наконец он поднял голову, она вздохнула со счастливым видом и еще теснее прильнула к нему, ощущая его уютное тепло. Они долго молчали.

— Флип.

— М-м?

— Нам надо поговорить.

— Нет, не надо.

— Надо.

Она промолчала.

— Ты говорила с Эдди еще раз?

Ее молчанке затянулось. Потом она неохотно ответила:

— Да. Говорила.

— Никаких перемен?

Она качнула головой, покоившейся на его груди.

— Нет. — Слово прозвучало вызывающе беспечно. — Но это не имеет никакого значения. Он не может помешать нам.

— В данной ситуации может.

Филиппа распрямилась, сняла руку Хьюго со своего плеча и серьезно посмотрела на него.

— Надеюсь, ты понимаешь — не то, чтобы он категорически возражал. Как твой отец. Просто он очень беспокоится. Вот и все. Он чувствует свою ответственность и все еще считает меня ребенком. Согласись, ему нелегко.

— Наверное, ты права.

— Все могло быть гораздо хуже — он мог запретить встречаться с тобой, но не сделал этого. Ты ему нравишься. Так он сказал. Просто он думает, что я слишком молода и не понимаю, что делаю.

Улыбка Хьюго не получилась такой беззаботной, как ему того хотелось.

— Ты с ним согласна?

— Нет. — В ее голосе прозвучала твердая уверенность. Она провела пальцем по его губам. — А как насчет твоего отца?

Он уныло покачал головой.

— Пару дней назад между нами произошла еще одна ужасная ссора. Теперь он просто отказывается говорить об этом. Он придерживается твердого мнения, что ты юная авантюристка, дерзкая, развязная девчонка сомнительного поведения или еще того хуже. Письмо мамы на него не произвело никакого впечатления. — Он вздохнул. — И Чарльз не лучше его. О Боже! Они загнали меня в угол! Собственно говоря, я подумываю о том, чтобы покинуть Чейн Уолк.

Ее лицо моментально оживилось.

— Великолепная идея!

Хьюго удивленно посмотрел на нее.

— Если бы у нас было какое-нибудь место, где мы могли бы встречаться! Я устала от скамеек в парке! Если бы у тебя где-нибудь была комната, — она замолчала, неожиданно покраснев, — мы могли бы проводить там время вместе.

Он поцеловал ее и погрозил пальцем.

— Именно этого, моя юная леди, и боится твой отчим!

Она пожала плечами.

— Ради Бога, не начинай все сначала! О Хьюго… — Она мечтательно прижалась к нему, коснувшись щекой шероховатой ткани пиджака. — В сентябре я буду учиться здесь в колледже — ты только подумай! Мы сможем встречаться, когда захотим.

— До тех пор, пока ты будешь возвращаться не позже восьми часов.

Она рассмеялась.

— Не думаю, что будут такие строгости. Как бы там ни было, мы будем рядом. Хьюго, я так тебя люблю. — Она уткнулась в его грудь. Голос ее зазвучал приглушенно. — Ты не позволишь им помешать нам? Обещай, что не позволишь.

Он прижался щекой к ее волосам.

— Обещаю.

— Я уверена, мы сможем убедить Эдди. Просто для этого потребуется время, вот и все. Возможно, если мы поженимся, и твой отец изменится к лучшему?

— Даже если этого не случится, меня это не очень волнует. — Обычно мягкая линия его рта приобрела резкие очертания.

— Не говори так, любимый. Он твой отец.

— Он ханжа и педант. Самодовольная тупица.

— Хьюго!

Он покачал головой.

— Ты не знаешь его, Флип. А мама знает. Вот почему она все время живет на Мадейре.

— Мадейра… — Она с благоговением произнесла это слово. Оно стала для нее талисманом. С ним ей были не страшны никакие невзгоды.

— Она избавилась от него. И я смогу. — Он упрямо отказывался от возможности сменить тему разговора. — Я покидаю Чейн Уолк. Сегодня вечером я скажу ему об этом.

Он уже несколько месяцев вынашивал план, который, как он надеялся, решит сразу несколько проблем. Почему он позволил отцу и Чарльзу вновь запугать его? Он не мог ожидать от них помощи и не будет просить ее. В конце концов, он получал жалование. Большинство людей жили на меньшую зарплату. Наряду с иными значительно более благополучными отраслями торговли, их рынок тоже ощущал на себе последствия кризиса, который углублялся день ото дня. Но Пейджетам и Феллафилдам удалось выстоять, и так будет и впредь. Но в одном он был уверен — с каким бы неодобрением отец ни относился к его действиям, теперь старик не уволит его из компании. У них были преданные служащие, которые превосходно знали свое дело и беспокоились о нем так же, как о собственных семьях. Когда заключались сделки и наступал момент отправления груза, клиенты предпочитали вести переговоры с одним из Феллафилдов. И этим Феллафилдом, с которым они привыкли иметь дело за последние годы, был именно Хьюго.

Через несколько лет ему было обещано директорство и место в правлении. К этому времени Хьюго намеревался создать свою собственную компанию. А тот факт, что отец и брат ушли с головой в политику, делал эту цель более достижимой, чем это могло бы быть при других обстоятельствах. Чарльз надеялся на свое выдвижение в качестве кандидата от консервативной партии на следующих выборах. Если ему повезет и если осуществится его план жилищного строительства, он заработает себе состояние. Тогда он будет полностью поглощен своими делами и не станет совать нос в дела Хьюго. С остальными проблемами он справится сам. Теперь у него была Филиппа, и он не хотел терять ее. Он оставит Чейн Уолк и порвет с Морисом Плейлом. Если будет необходимо, он станет ждать Филиппу четыре года, пока ей не исполнится двадцать один. Тогда они поженятся. И как это часто случалось, когда он бывал с ней, волна нежности к юной девушке охватила его. Он почувствовал прилив сил и желание защитить ее.

Сидя рядом с ним на скамейке солнечным, но прохладным апрельским днем, Филиппа прижималась к нему. И когда она с радостным и доверчивым лицом смотрела на него, невозможное казалось возможным.

— Сегодня я все ему выложу, — повторил он.

Разговаривать с отцом Хьюго всегда было нелегко. Не обошлось без осложнений и на сей раз.

Сначала все шло хорошо. Чарльз как обычно был занят — то ли деловая встреча, то ли партийный митинг. Спенсер Феллафилд пребывал в приподнятом настроении. Он предложил младшему сыну с комфортом пообедать в Снаге, в небольшом уютном кабинете на втором этаже высокого городского дома, с высокими стеллажами, полными книг. Проводив Филиппу в небольшой отель, где она останавливались с отчимом, когда тот участвовал в заседании парламента, Хьюго отправился домой, решительно настроившись на серьезный разговор. Он был уже взрослым мужчиной, и ему не пристало просить о чем-либо. Он просто должен рассказать отцу, твердо и корректно, о своих планах.

Блюда были приготовлены великолепно. Повар Спенсера Феллафилда, как и всё в его жизни, был выбран в расчете на совершенство, умение и расторопность. Шел ничего не значащий разговор, не касающийся личных тем. Они говорили о возможном революционном перевороте в воздушном транспорте — особенно значительных успехов в этой области достигло новое поколение дирижаблей типа «Граф Цеппелин»; о предстоящей попытке Эми Джонсона совершить перелет из Великобритании в Австралию; о блестящей подаче Брэдмена, о маловероятности того, что проект строительства туннеля под Ла-Маншем будет утвержден, не говоря уже о том, что будет реализован. Хьюго, который в начале обеда чувствовал себя напряженным словно заведенная пружина, слегка расслабился. Отец был чрезвычайно доволен — очень важные и исключительно секретные переговоры, в которых он принимал участие, проходили успешно. Казалось, он был готов выслушать сына. Сам он занимательно рассказывал в особой, только ему присущей манере о друзьях, коллегах и политиках, с которыми в последнее время находился в контакте.

— Ходят слухи, что наш любимец, аристократический социалист, готов уйти в отставку. — Наполнив два бокала «Мадерой», он передал один Хьюго.

Тот встревоженно посмотрел на него.

— Мосли? В самом деле? Но почему?

— Видимо, реформы, по мнению нашего драгоценного мальчика, движутся недостаточно быстро. Он намерен создать свою собственную партию.

Наступило короткое молчание. Хьюго хорошо знал Освальда Мосли, он много раз обедал с ним в Чейн Уолк, когда тот был еще членом парламента от консервативной партии. Со Спенсером Феллафилдом их объединяло восхищение Гитлером и Муссолини.

— Фашистскую партию? — спросил Хьюго с нескрываемым отвращением в голосе. — Здесь?

— Да. Разумеется, фашистскую партию. — Спенсер Феллафилд, прищурившись, посмотрел на сына. — Ты имеешь что-нибудь против?

— Естественно, будь оно проклято! Извини, папа.

Бровь Спенсера едва заметно приподнялась, и Хьюго рассердился на себя за свою невыдержанность. Но он продолжал с еще большей резкостью, чем ему хотелось бы:

— Мосли — ничтожный человек, папа, и ты должен это знать. А что касается фашистских молодчиков — неужели тебе хочется, чтобы армия бойскаутов-антисемитов маршировала по нашим улицам и отдавала команды — что нам делать и о чем нам думать? И пожалуйста, избавь меня от поучений по поводу Муссолини и его итальянских последователей. В жизни есть более важные вещи!

Между ними возникла стена молчания.

— Хьюго, твой упрощенный, если не сказать, детский, взгляд на вещи иногда бывает занимательным. Но не всегда.

Густая краска залила лицо Хьюго. Он мелкими глотками потягивал вино.

Отец поднес свой бокал к свету, оценивающим взглядом рассматривая рубиново-красный напиток.

— Фашисты вовсе не являются антисемитами. — Он сделал один глоток. — По крайней мере, не в большей степени, чем все остальные.

— Пожалуйста, говори только за себя.

Отец метнул на него взгляд — острый, как лезвие бритвы.

— Я всегда так поступаю.

Хьюго залпом выпил вино, не обращая внимания на хмурый и недовольный вид отца.

— Как ты можешь говорить, что они не антисемиты? Этот Гитлер — буйнопомешанный. Он ненавидит евреев.

— Как и многие другие. Адольф Гитлер, насколько я понимаю, отстаивает свое право провести чистку в национальном масштабе.

Хьюго презрительно фыркнул.

— По моему мнению и по мнению многих других, он также является нашей лучшей защитой против коммунистической заразы, которой я сопротивляюсь, как могу, ты это знаешь. А также против либерального социализма, к которому я питаю еще большее отвращение, о чем ты тоже должен помнить. Нельзя допускать, чтобы Европа — да и весь мир в целом — вновь оказались ввергнутыми в хаос. Если Гитлер сумеет навести порядок в Германии, как это сделал Муссолини в Италии — чего же желать лучшего?

— Неважно, какой ценой?

— Абсолютно верно.

Хьюго подошел к графину и налил себе еще вина.

— Какие гнусные убеждения.

Тишина, воцарившаяся в комнате после этих слов, была красноречивой. Он обернулся. Спенсер Феллафилд изумленно уставился на сына.

— Это твои слова, Хьюго? Или они принадлежат кому-то другому? Кто, хотелось бы мне знать, учит тебя разбираться в тонкостях мировой политики?

Хьюго откашлялся.

— Никто. — Внезапно он почувствовал, как в нем поднимается паника. Как он, черт побери, влип в эту историю? — Папа, правду сказать, я хотел бы поговорить с тобой кое о чем другом.

— О? — От единственного произнесенного звука повеяло ледяным холодом.

— Я… — Хьюго стоял, перекладывая пробку от графина из руки в руку, словно не зная, куда ее положить. — Я намереваюсь уйти из дома.

Молчание. Спенсер Феллафилд пригубил «Мадеру», разглядывая темную жидкость в бокале.

— Вот как?

— Я уже взрослый человек, папа, и хотел бы открыть свое дело.

— Не вижу причины, которая могла бы помешать этому.

Хьюго очень осторожно вставил пробку в графин.

— Мне нужна свобода.

— О? Свобода для чего? — Голос отца звучал обманчиво мягко. — Чем бы ты таким хотел заняться в этом «своем деле», — последние слова он выделил едкой иронией, — чем не можешь заниматься здесь?

Всякий раз, вступая в противоречия с отцом, Хьюго испытывал замешательство. Он терялся, его речь становилась затрудненной. И сейчас он вновь боролся со смущением.

— Я… Не знаю. Я только…

— Буду ли я прав, если приду к выводу, — резко произнес отец, что это неожиданное решение имеет некоторое отношение к юной леди, — он сделал все возможное, чтобы вложить как можно больше оскорбительной интонации в последние слова, — к которой ты так привязан?

— Нет. Это не имеет ничего общего с Филиппой. — Хьюго почувствовал, как под спокойным взглядом отца, выражающим недоверие, краска вновь прилила к его лицу. — Папа, в этом нет ничего необычного, не так ли? Мне двадцать семь лет. Пора уже быть самостоятельным.

— Чарльз не испытывает такой необходимости.

— И не будет испытывать. — Это были слова обиженного ребенка. Спенсер Феллафилд, страдальчески подняв бровь, проигнорировал их.

— Я уже говорил тебе — когда ты остепенишься и найдешь себе подходящую жену, я буду только рад обеспечить тебя постоянным доходом.

— Я не хочу, чтобы ты давал мне что-нибудь! — Слова прозвучали с неистовой силой. — Я только хочу уйти! Я вполне способен отвечать за себя! У меня есть работа, и я зарабатываю себе на жизнь. Об этом могут сказать многие. И я могу тратить свои деньги так, как пожелаю. Я просто говорю тебе — я ухожу. Я бы предпочел это сделать с твоего благословения. Но в любом случае я уйду. Так будет лучше для всех.

Молчание затянулось. Спенсер Феллафилд не спеша допил вино, не сводя глаз с сына, и поставил бокал на стол.

— Понятно. Могу ли я спросить, где ты собираешься жить?

— Пока не знаю. Сниму комнату.

— Один?

— Да, папа, один! — Хьюго подавил в себе поднявшуюся было волну негодования. — Я говорил тебе — Филиппа не имеет к этому никакого отношения. Если бы ты только встретился с ней, то увидел бы…

— Нет. — Ответ был суровым и холодным.

Хьюго потерял последнюю надежду Он стоял не в силах вымолвить ни слова.

Отец поднялся с надменным выражением лица. Он был на голову выше и гораздо массивнее своего худощавого сына.

— Очень хорошо, Хьюго. Уходи, если хочешь, хотя я предупреждаю, что ты не получишь от меня ни пенни. И более того, ~— он поднял руку, выставив ладонь вперед, когда Хьюго попытался было с жаром что-то возразить, — более того, я хочу, чтобы ты четко понял — если ты когда-нибудь осуществишь свой идиотский замысел и женишься на никому не известной особе, этой мисс, которая охотится за богатым женихом, — предупреждаю тебя, ты будешь жалеть об этом до конца своих дней. Выражаясь мелодраматически, я оставлю тебя без пенни в кармане. Без фартинга. И каким бы ценным сотрудником ты ни являлся для нашей фирмы, это будет конец твоей карьеры в бизнесе Пейджетов и Феллафилдов. Подумай об этом. Иди, позабавься с ней. Потом возвращайся ко мне, и мы найдем тебе подходящую пару — умную, хорошенькую, какую только ты пожелаешь, и которую я буду счастлив принять в мой дом как свою сноху, как мать моих внуков. И до того дня — поверь мне, Хьюго, он наступит — нам с тобой больше не о чем говорить, не так ли?

Хьюго била дрожь. Этот человек с ледяными глазами, который стоял напротив, всю жизнь командовал и помыкал им. Гнев, копившийся годами, бурлил в нем, мешая говорить и унижая его.

Осторожный стук в дверь, нарушивший тишину, показался оглушительно громким.

— Войдите.

Слуга просунул голову в дверь.

— Звонят по телефону, сэр. Спрашивают мистера Хьюго.

— Иду, — сказал Хьюго. — Попросите их подождать минуту. Хорошо?

— Да, сэр. — Слуга скрылся за дверью.

Нарочито спокойно Спенсер Феллафилд опять опустился на стул и потянулся за газетой, которая лежала на столе.

— Я ухожу, — сказал Хьюго очень тихо, не в силах унять дрожь в голосе. — Но я не вернусь. Делай, что хочешь, папа, но ты не заставишь меня расстаться с Филиппой.

— Посмотрим. — Отец даже не удосужился взглянуть на него.

Хьюго вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Он быстро сбежал вниз по лестнице и схватил телефонную трубку.

— Да?

На другом конца провода он услышал спокойный приятный голос.

Хьюго замер, машинально обернулся, пригнувшись, слегка прикрыл трубку рукой, стараясь говорить потише, хотя в просторном холле и на широкой лестнице не было никого, кто мог бы его услышать.

— Я просил тебя не звонить сюда!

Голос заговорил снова.

— Я не могу. Плейл, не могу, ты меня слышишь? Я…

Тот прервал его.

Хьюго долго стоял, слушая. Потом сказал:

— Ну, хорошо, хорошо. Сделаю. Но это в последний раз, ты слышишь? Я не…

В трубке щелкнуло, потом стало тихо.

Хьюго долго стоял с трубкой в руке, сжимая ее с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Потом, когда он очень осторожно положил ее на место, ему силой пришлось разжимать пальцы. Он стоял еще некоторое время, глядя на нее; голова опущена, лицо напряжено, челюсти сжаты. Затем, повернувшись, он тяжело потащился наверх в свою комнату.

Амос Андерскор устал. Смертельно устал. Его одолевали печальные мысли.

Все больше и больше дел по управлению компанией ему приходилось перекладывать на Тоби. Именно это он и намеревался сделать в конечном итоге. Но сейчас ему было мучительно думать о том, что он навязывал ему свои обязанности. Несильная ноющая боль в боку мешала ему сосредоточиться. Его все время клонило в сон. Два дня назад он фактически постоянно клевал носом во время встречи с Беринджером. Тот был чрезвычайно обеспокоен. Он обращался с Амосом как с выжившим из ума стариком.

Он сидел перед камином, который даже в такое теплое лето, казалось, не согревал комнату. Закрыв глаза, он погрузился в раздумья. До него доходили слухи. Слухи, которые требовали тщательной проверки. Слухи, которые связывали имя Тоби Смита с той сомнительной сделкой по недвижимости, стоившей инвесторам больших денег.

Голова опустилась еще ниже на грудь. Ему почудился смех ребенка. Он улыбнулся. Мальчик был просто чудо. Амос видел его так, будто тот находился здесь, в комнате, и сидел у него на руках — плотный и теплый комочек. Широко открытые яркие глаза, пушок вместо волос и улыбка, которой светилось маленькое личико, когда он видел дедушку.

Он вздрогнул и очнулся от дремы. Черт побери, он опять заснул! Неудивительно, что Беринджер суетился вокруг него. Он заерзал в кресле. Куда подевалась эта проклятая девчонка, которая должна поддерживать огонь в камине? В комнате холодно, как в холодильнике!

Ворча, он с трудом приподнялся в кресле и раздраженно дернул за шнурок с колокольчиком.

— Да, сэр?

— Разведи огонь, Мэри. Здесь такой холод, как в Арктике! Уж не считаешь ли ты меня чертовым пингвином?

Мэри скорчила за его спиной гримасу. Ей казалось, что в комнате было душно, как в медвежьей берлоге. Совсем не мешало ее проветрить. А он просит подложить уголь в камин. Нарочито шумно она сделала то, что ей было велено.

— И, Мэри, позаботься о том, чтобы это письмо отнесли Бриттену, Ли и Робинсону на Брэдшоу-стрит, хорошо? Как можно быстрее, пожалуйста.

— Да, сэр. — Девушка стояла и ждала, пока он выводил буквы своим неаккуратным почерком, промокая бумагу, сворачивая ее и кладя в конверт. — Пусть мистеру Ли передадут, что это очень важно. Я хочу видеть его. Здесь, завтра утром.

— Да, сэр.

Когда дверь закрылась за ней, Амос подошел к очагу и встал спиной к огню, потирая тощие ягодицы. От мысли о Тоби он окончательно проснулся. Он поговорит с Фрэнком Ли и послушает, что тот ему посоветует. Так будет лучше всего. А между тем он, пожалуй, заглянет в Бейзуотер, повидается с Дафни и с этим маленьким глупышом — своим внуком. В нем течет кровь Андерскоров. Без сомнения, растет будущий Андерскор. Это видно уже сейчас. Этот маленький чертенок не будет бросать денег на ветер и участвовать во всякого рода махинациях. Дедушка готов поставить на карту свою жизнь, чтобы доказать это.

Амос терпеливо стоял в холле, позволив Мэри втиснуть себя в тяжелое пальто и закутать в теплый шарф. Его мысли блуждали в другом месте.

Что касается молодого Тоби, не будет никакого вреда, если Амос примет меры предосторожности. В конце концов, то, что можно было исправить сейчас, следовало сделать без промедлений. Лучше не рисковать, чем жалеть о содеянном — это был девиз Амоса Андерскора. Лучше не рисковать, чем жалеть о содеянном.

Более чем довольный собой, старик с веселым видом заторопился вниз по ступеням и вышел на улицу.

— Мистер Андерскор, вы забыли свою шляпу! Мистер Андерскор, подождите! — Сердитая Мэри стояла, руки в боки, покачивая головой. Старик совсем рехнулся. «Глухая тетеря». И таким иногда бывает неразумным!

Амос, как был, без шляпы, остановил такси и отправился в Бейзуотер к своему внуку.

Скрип тормозов на углу улицы и резкий щелчок дверцы возвестил о прибытии Тоби. Спустя несколько мгновений он ворвался в комнату, на ходу сбрасывая с плеч пальто, шелковый шарф и смокинг и развязывая узел черного галстука.

— Флип?

— Я здесь. — Филиппа поднялась с того места, где она ползала вокруг Хьюго, не давая ему заснуть, разговаривая с ним. На ее лице было написано страдание. — О Тоби…

— Не мешай. — Двумя шагами Тоби пересек комнату и быстрым и легким движением сначала поднял Хьюго на ноги, затем перебросил через плечо.

— Что он принял? — Он направился на кухню со своей ношей, плечом распахнув дверь.

— Аспирин. И виски. Мне кажется, целую бутылку.

— Проклятый идиот. Ну, парень, давай, вставай на ноги. Надо избавиться от этой дряни. — Он грубо опустил Хьюго, поддерживая его сильной рукой, и наклонил над раковиной. — Говорят, это нелегкая процедура. Придется потерпеть. Так тебе и надо, черт тебя возьми. — Он силой заставил Хьюго открыть рот и бесцеремонно просунул туда два пальца.

— Тоби! Что ты делаешь?

— Делаю так, чтобы его тошнило. Поставь чайник. Соль. Здесь есть соль?

— В шкафу. — Она все еще дрожала, но уже немного успокоилась.

— Приготовь соленую воду. Крепко соленую и теплую. Быстрее.

Она трясущимися руками зажгла газ, поставила на огонь старенький чайник и потянулась за солью. За ее спиной Хьюго тужился от рвоты и кашля. Она вздрогнула.

— Вот так, дружище, еще, ну, давай.

Хьюго стонал и слабо сопротивлялся, пытаясь избежать грубого вмешательства своего непрошенного спасителя.

— Тоби, ты делаешь ему больно!

Тоби бросил на нее через плечо угрюмый взгляд. Она повернулась к чайнику.

Хьюго опять рвало.

— Поторопись, Флип.

— Иду. Я здесь. — Она насыпала соль в кружку и налила воду. От запаха она ощутила приступ тошноты.

— Хорошо. — Тоби повернул Хьюго и поставил к стене, поддерживая его. Потом поднес кружку ко рту. — Ну, Хьюго, старина, давай, пей.

Голова Хьюго безвольно повисла, глаза закрылись.

— Э-э, нет, это никуда не годится. — Тоби схватил Хьюго за волосы и поднял голову. — Не спать. Выпей это.

Филиппа не могла смотреть на Хьюго.

— Кофе, Флип, — быстро произнес Тоби. Он все еще бился над Хьюго, который делал бесполезные попытки сопротивляться. — Как можно более крепкий.

Она вновь поставила чайник, опустилась на колени и начала рыться в шкафу в поисках кофе.

— Я не могу найти — а! — вот он!

Наконец у Хьюго опять началась рвота.

— Молодец! Браво! — Голос Тоби был решительный и холодный, лишенный всяких эмоций. На крохотной кухне пахло, как от навозной кучи. — Открой окно, Флип. И в комнате тоже. Ему нужен свежий воздух. Ему нельзя сейчас спать.

Хьюго опять тошнило. Он повис над раковиной, поддерживаемый крепкой рукой Тоби, дрожа и стеная, бормоча бессвязные и бессмысленные фразы. Тоби вновь выпрямил его, подпирая одной рукой, в то время как другую протянул за кружкой.

— Последняя капля. Пей.

Хьюго качал головой. У него был жуткий вид: лицо смертельно бледное — лицо мертвеца, а не живого человека, глаза блуждали, не в силах сосредоточиться.

— Нет, — тихо сказал он. — Не могу. Нет.

— Флип, иди открой окно в комнате. — Это был приказ — пусть и спокойный, но все-таки приказ. Филиппа сделала, как ей было велено, и пока возилась с оконной рамой, она услышала резкий звук, которым мог быть только удар, затем судорожное от боли дыхание, затем голос Тоби, успокаивающий и безжалостно твердый. — Вот так-то лучше, дружище. Вот так. Еще немного. Хороший мальчик. — Хьюго что-то возбужденно лопотал. Потом последовал еще один приступ рвоты.

Филиппа остановилась, зажмурив глаза и зажав уши руками. Она стояла так, дрожа, глубоко вдыхая прохладный воздух из окна, борясь с собственным приступом тошноты. Потом опустила руки и подняла голову, когда душераздирающие звуки на кухне смолкли.

Она побежала к двери. Хьюго, все еще без чувств, сидел на стуле, опустив голову на стол. Рядом с ним стоял Тоби, методично вынимая золотые запонки из испачканной рубашки и закатывая рукава до локтей.

— Кофе, — резко сказал он. — И вскипяти еще воды. Нам всем понадобится кофе. — Он распрямился на секунду-другую, тряхнул широкими плечами, подготавливая себя. — Ну, давай, старина. — Он наклонился над Хьюго и просунул свою руку под его. — Давай погуляем, а? О нет, нет…

Хьюго опустил веки, голова свесилась на грудь.

Без излишних церемоний Тоби вновь схватил его за растрепанные волосы и легонько, но так, чтобы вызвать острую боль, ударил по лицу.

— Просыпайся, Хьюго — просыпайся! Ты не должен спать. Ты меня слышишь? Не спи. Или я тресну тебя как следует. Слышишь меня?

— Тоби! — Филиппа протянула руку в желании защитить Хьюго.

— Помолчи, Филиппа. Приготовь кофе. — Тоби с усилием поднял на ноги полубезжизненное тело Хьюго и поддерживал его за локоть. — Проснись, Хьюго. Шагай вместе со мной. Раз. Два. Вот так… — Хьюго сделал пару шагов заплетающимися ногами, споткнулся и чуть было не упал. Тоби заставил его распрямиться. — О’кей. Я держу тебя. А теперь еще раз. Левой, правой. Левой, правой. — Он шагал с Хьюго по неприбранной комнате, дошел до окна и повернулся. Хьюго едва волочил ноги по потертому ковру. — Распрямись, парень. Выше голову. Давай! Левой, правой — вот хороший мальчик. — Голос Тоби, резкий и несмолкаемый, побуждал Хьюго, то устрашая, то уговаривая его. — Какого черта ты это надумал, ты, безмозглый пень? Это уже лучше. Хорошо — так и продолжай — нет, Хьюго, — шагай! Шагай! Ты не должен сдаваться — ты не должен спать! Флип, когда-нибудь будет готов этот проклятый кофе?

— Он готов. — Филиппа не могла унять дрожь в руках и теперь стояла, глядя на отвратительное черное пятно на ковре от разлитого кофе. — Он был слишком горячий. Я добавила холодной воды.

— Умница. Ну-ка, Хьюго, выпей. — Тоби сбросил с себя Хьюго, и тот плюхнулся в кресло, вздохнув с облегчением и вновь свесив голову. Тоби тихонько засмеялся, но в его смехе не было ничего похожего на веселье. Он поднял голову Хьюго и приставил кружку к губам. — Не спи. Пей, — безжалостно сказал он.

Филиппа ходила вокруг. Ужас, который она испытывала все это время, ненадолго уступил место беспокойству.

— Тоби… я… то есть… ты уверен в том, что делаешь?

На его губах появилась улыбка, и тут же исчезла. Тоби не сводил глаз с лица Хьюго.

— Не стой над душой. Я делаю то, что нужно.

— Но откуда ты знаешь? Ты уверен, что не сделаешь больше вреда, чем пользы? Не позвать ли нам доктора?

— Конечно, позвать. — Все еще не спуская глаз с Хьюго, Тоби протянул ей пустую кружку. — Если ты хочешь, чтобы завтра газеты расписали по мелочам то, что здесь происходит и если тебя не волнует возможное преследование Хьюго.

— Но это лучше, чем дать ему умереть.

На сей раз он повернул голову. Он смотрел на нее с достойным одобрения терпением.

— Флип, ты думаешь, я делаю это впервые?

Она удивленно заморгала глазами.

— Попытки самоубийства случались и в окопах, просто об этом не писали. Если твой лучший друг пытается покончить с собой, то тебе ничего не остается, как спасать его. Никто другой не будет этого делать. Нет, Флип, это не в первый раз. И даже не во второй. — Он вновь поднял Хьюго, который не хотел держаться на ногах. — Мне бы чертовски хотелось надеяться, что в последний. Приготовь еще кофе, ладно?

— С ним все будет в порядке?

— Все будет хорошо. — Ответ прозвучал бескомпромиссно. — Он будет чувствовать себя некоторое время неуютно и страдать от мучительного похмелья, но все кончится благополучно. Если только мы не дадим ему уснуть. — Он одарил ее быстрой искренней улыбкой, прежде чем вновь взвалить Хьюго себе на плечи. — Надеюсь, вы никуда не собирались пойти сегодня?

Прошли долгие, изнурительные часы, пока не появились первые признаки улучшения. Часы разговоров, ходьбы, мольбы, увещеваний и еще одного приступа тошноты. Филиппа чувствовала себя как выжатый лимон, только самое решительное усилие воли удерживало ее от того, чтобы не свалиться на пол и не позволить сну овладеть ею. И только Богу было известно, как чувствовал себя несчастный Хьюго.

Яркие голубые глаза Тоби горели возбуждением. Он все время был настороже. По-видимому, он не ощущал ни усталости, ни напряжения.

— Ты не знаешь, что с ним произошло? — спросил он пару часов спустя, когда сумерки за окном сгустились в темную ночь, а они все ходили по комнате, поддерживая с обеих сторон по-прежнему безвольно свисающее тело Хьюго. Его руки лежали на их плечах. Однако уже появились признаки того, что кризис будто бы миновал.

— Я… — слезы, которые все время были так близко, теперь полились из глаз. — Я не знаю… В последнее время он был таким странным. Мы… мы поссорились. Сегодня днем. Тоби, я ушла от него. Я не понимала… я никогда не думала…

Тоби покачал головой.

— Ты думаешь, он пытался покончить с собой из-за этого? Сомневаюсь, Флип. Должно быть, на то есть более важная причина.

Она шмыгала носом с несчастным видом.

— Чем ему можно помочь? Пусть на то есть другая причина — а я уверена в этом, — все равно, Тоби, если он умрет, это будет моя вина! Моя! А я его так люблю! Как это могло случиться? Я не понимаю!

— Я уже сказал тебе, — голос Тоби был резок, — он не умрет. Можешь винить себя за это, если хочешь. Потому что, если бы ты не пришла, он вполне мог бы умереть. Скажи, он не оставил записку?

— Нет. По крайней мере, я ничего не нашла. Тоби — что могло заставить его поступить так?

— Понятия не имею. — Тоби слегка встряхнул Хьюго, заставив его поднять голову. Сомкнутые веки задрожали. — Но ты нам все расскажешь, парень, не так ли? — В его голосе не было и тени сомнения.

С рассветом и пением птиц за окном закончилась наконец самая длинная ночь в жизни Филиппы. Утомившись ничуть не меньше Хьюго, она приложила пальцы к покрасневшим от усталости и бессонницы глазам и потянулась. Позади себя она услышала голос Тоби — спокойный и почти до черствости жизнерадостный.

— Выпей это, Хьюго. Выпей все. Тебе надо много пить.

Хьюго что-то пробормотал.

— Пей, — настаивал Тоби. Затем, слегка повысив голос, обратился к Филиппе: — Ты уверена, что не хочешь чего-нибудь съесть, Флип?

— Нет, спасибо.

От запаха яичницы и тостов Филиппу замутило. Тоби, насвистывая, готовил себе еду, будто только что проснулся после крепкого двенадцатичасового сна. Теперь он сидел напротив хрупкого, изможденного Хьюго и с удовольствием уплетал то, что лежало на тарелке. Взгляд его ярких голубых глаз был пронзительным.

— Филиппа! Если ты не хочешь есть, выпей, по крайней мере, чашку чая. Не хватало только, чтобы мы ухаживали еще и за тобой.

Филиппа отошла от окна и взяла предложенную ей чашку крепкого горячего чая, необычайно успокаивающего и одновременно бодрящего. Она подняла голову. Хьюго смотрел на нее. Его глаза, окруженные глубокими тенями, ввалились. Невыносимая боль затаилась в них.

— Прости, — сказал он.

Она устало покачала головой.

— В этом есть моя вина?

— Нет. Прошу тебя, Филиппа — нет. Поверь мне.

— Тогда в чем дело? — спросила она поразительно спокойным голосом.

Тоби сидел неподвижно, глядя на них и прислушиваясь. На его лице была написана настороженность. Светлые вьющиеся волосы аккуратно причесаны. И никаких следов усталости. Наклон головы, сияние голубых глаз выдавали лишь его неприкрытый интерес.

Хьюго посмотрел на свой остывающий чай.

— Выпей его, Хьюго, — весело сказал Тоби.

Хьюго послушно взял чашку в руки.

— Ты ведь не хотел умирать, не так ли? — Филиппа не отрывала взгляд от чашки, отказываясь смотреть на Хьюго.

— Я…

— Оставь это, — резко и решительно сказал Тоби. — Подожди. Поговорим об этом чуть позже. Хьюго, еще чашку чая. Скоро тебе можно будет поспать. Но не сейчас. Только тогда, когда мы будем уверены, что ты проснешься.

Весь вечер Тоби просидел в баре в одиночестве, не спеша потягивая виски.

Из своего привычного тихого уголка Морис Плейл некоторое время задумчиво и незаметно наблюдал за ним. Вечер был приятным — друзья и знакомые приходили и уходили. Разговоры, как всегда, завязывались непринужденно. Многие из них были занимательными, развлекательными, порой волнующими. Плейл поднял бокал тонкими, с изящным маникюром пальцами. Теперь его взгляд открыто остановился на фигуре незнакомца.

Тот стоял у стойки бара, слегка наклонившись, с небрежной грациозностью поставив одну ногу, согнутую в колене, на перекладину табурета. Светлая кожа на его лице все еще сохраняла теплый летний загар, на фоне которого выделялись глаза цвета сапфира. Пряди белокурых волнистых волос, которые он отпустил чуть длиннее, чем это было в моде, свисали ему на лоб. Несомненно, красивый и привлекательный мужчина. Морис Плейл давно не встречал таких. Более того, если он не ошибался, то был его давнишний знакомый, помнить которого он имел все основания.

Тоби Смит. Кембридж. Спортсмен. В свое время был героем. Одним из тех, кто подавал большие надежды. Человек, расположения которого добивались многие и до которого было трудно добраться.

Но, похоже, не сегодня. Возможность показалась заманчивой. Плейл, опершись подбородком на руку, сосредоточенно и внимательно наблюдал за пантомимой, которая разыгрывалась у стойки бара.

Тоби разговаривал с барменом. Тот улыбался, натирая до блеска бокалы, иногда негромко смеялся. Улыбка самого Тоби была очаровывающей.

Плейл поднялся из-за стола. Высокий, стройный, в смокинге безукоризненного покроя, он неторопливо двинулся между столами к бару.

— Смит, если не ошибаюсь? Тоби Смит?

Тоби оглянулся и — возможно, чуть дольше, чем это было необходимо, — задержал взгляд на Плейле.

— Именно так. — Его приятная улыбка была вежливо-вопросительной.

Плейл протянул узкую, ухоженную руку.

— Плейл. Морис Плейл. Мы были…

— Да, конечно! — Сделав вид, что неожиданно вспомнил «незнакомца», Тоби поднялся, взял его руку и тепло пожал ее. — Плейл! Очень рад, старина! Ты стал таким известным с тех пор, как мы встречались в последний раз.

Плейл, улыбаясь, слегка повел плечом.

— Я часто читаю твою колонку. Здорово пишешь!

— Спасибо. — Плейл опустился на стул рядом с Тоби. — Хочешь со мной выпить?

Тоби остановил взгляд на слегка удлиненном, красивом лице.

— Да, — ответил он.

— Отметим встречу? Шампанское?

И снова пауза.

— Почему бы и нет?

Плейл, заказав шампанское, смотрел, как бармен откупоривает бутылку и наливает искрящуюся жидкость в два высоких бокала.

Тоби внимательно наблюдал за ним с обезоруживающей открытостью. Красивые, очень светлые волосы были густыми и прямыми. Судя по прическе, Плейл пользовался дорогими парикмахерскими. Смокинг великолепно сидел на его худощавой фигуре. Когда Плейл, улыбаясь, повернулся, чтобы предложить Тоби бокал, его светлые, умные глаза были чистыми как слеза. Их напряженно-внимательный взгляд приводил в замешательство. Он поднял свой бокал.

— За старых друзей!

В глазах Тоби вдруг мелькнуло беззастенчивое веселье, которое он и не подумал скрывать.

— За старых друзей, — поддержал он тост.

— Итак, — Плейл опустил бокал и поставил локти на стойку бара. — Какие новости? Надеюсь, ты поживаешь неплохо?

Они разговорились, время от времени подливая шампанское в бокалы. Морис Плейл, когда ему того хотелось, был компанейским человеком. Он умело острил и озорно забавлял своих собеседников. В потоке ничего не значащих историй и анекдотов Тоби не мог не чувствовать, как Плейл исподволь выспрашивает его, расставляя ловушки, тут же изобретенные, в которые Тоби с готовностью попадал, надеясь на приглашение, которое, он знал, рано или поздно будет сделано.

Разговор постепенно перешел от настоящего к прошлому. Они вспоминали Кембридж, общих знакомых, счастливое время беззаботной молодости.

— Чудесные были дни, да? — Плейл вновь наполнил бокал Тоби и задумчиво смотрел на него.

Тоби улыбнулся.

— Мы никогда не были знакомы так близко, как могли бы. — Плейл потягивал шампанское и смотрел на Тоби поверх своего бокала. — Не так ли?

Улыбка Тоби стала еще шире.

— Очень жаль.

Тоби оперся на локти и опустил голову. Все та же восхитительная улыбка блуждала на его губах.

— У нас были разные интересы, — осторожно заметил он.

Взгляд Плейла стал острым.

— Политика, — с невинным видом продолжал Тоби, — никогда меня не интересовала, и не интересует до сих пор.

Плейл некоторое время сосредоточенно смотрел на него.

— А я с головой ушел в политику.

— Да. Я помню.

— А ты?

Тоби бросил на собеседника простодушный ясный взгляд.

— Я?

— Чем увлечен ты? — Плейл прищурил глаза. Его взгляд стал пронизывающим.

Тоби смотрел на него открыто и спокойно, все время помня о подводном течении, что бурлило под тихой гладью их беседы. Потом пожал плечами.

— Зарабатыванием денег, — ответил он.

— И делаешь это довольно успешно?

— Можно сказать и так.

Наступило короткое молчание.

— Я думаю… — начал было Плейл, но деликатно замолчал.

— Да?

Плейл пощелкал по бутылке длинным ногтем.

— Ужасный напиток, скажу я тебе. А цены грабительские. Так получилось… — он снова помолчал, — …так получилось, что дома у меня есть пара бутылок настоящего «Мак Коя». Марочного, высшего качества. — Скрестив длинные пальцы, он ждал.

Тоби сидел, изучая свое отражение в тускло светящемся зеркале позади бара.

— Почему бы и нет? — весело спросил он, не слишком уверенно выпрямляясь. И тихонько засмеялся.

Плейл быстро взял его под руку.

Тоби одарил его еще одной восхитительной улыбкой и мягко высвободился.

Они взяли такси и почти всю дорогу молчали. Квартира Плейла в Блумсбери находилась на верхнем этаже высокого современного дома. Бесшумный лифт, сверкающий красным деревом и медью, доставил их на небольшую, покрытую ковром площадку. Плейл направился к одной из двух дверей, вставил ключ в замок, распахнул дверь и отступил, приглашая Тоби первым войти в очаровательную, просторную комнату.

Тоби шел впереди него неторопливой походкой, сунув руки в карманы и с любопытством озираясь по сторонам.

— Оч-ч-чень мило.

— Спасибо. Позволь, я помогу тебе снять пальто.

Тоби бросил пальто и шарф на спинку стула.

— И так сойдет.

Пока Плейл снимал свое пальто и выходил, чтобы повесить его, Тоби прошелся по комнате, разглядывая картины и предметы искусства.

— У тебя прекрасная коллекция.

— Я собирал ее не один год. — Плейл вошел в комнату приглаживая волосы ладонями, и направился к открытой двери в маленькую, хорошо оборудованную кухню. — Будь другом, принеси бокалы, ладно? Они в шкафу у окна.

Тоби нашел бокалы и последовал за Плейлом в кухоньку. Он прислонился к косяку, наблюдая за аккуратными, изящными движениями, столь характерными для хозяина дома, пока тот открывал бутылку шампанского.

— Ты встречаешься с кем-нибудь из тех, кто учился с тобой в Кембридже?

— Что? — Плейл покачал головой. — О нет. Связь давно потеряна.

— Вот как? — Тоби осторожно поставил бокалы на маленький стол. — Я думал… кажется, я припоминаю, ты крепко дружил с некоторыми из них?

Плейл приподнял плечо.

— Людям свойственно вырастать из их привязанностей, — заметил он.

— Да. Видимо, так. — С небрежным любопытством Тоби открыл дверцу шкафа и заглянул в его внутренности. — Как звали того парня, с которым ты везде бывал? Невысокого роста, темноволосый, довольно грозного вида, насколько я помню. Ужасно важный. Какое-то французское имя. Де Кауэрби? — Задумавшись, он склонил голову набок, затем прищелкнул пальцами. — Нет. Де Коверли, не так ли? — Он повернулся, простодушно улыбаясь.

Плейл покачал головой и уверенной рукой налил напиток.

— Мы не были близки в такой степени. И давно потеряли связь друг с другом. Не виделись уже несколько лет. Ну что? Пойдем? — Приглашающе махнув рукой, он взял поднос с бокалами и бутылкой.

Они вернулись в роскошную гостиную. Плейл поставил поднос на стол рядом с глубоким кожаным канапе. Дружески улыбаясь, Тоби устроился в кресле, что стояло под прямым углом к канапе.

Плейл улыбнулся в ответ, явно довольный собой.

— Как насчет музыки?

— Почему бы к нет?

— Бах? Моцарт?

Тоби развел руками.

— Все, что тебе захочется. Не возражаешь, если я закурю?

— Вовсе нет. — Плейл уже был в другом углу комнаты. Изумительные звуки скрипичного концерта Баха наполнили комнату. Плейл засуетился с ручками настройки.

Тоби наблюдал за облаком дыма, поднимающегося к потолку, и ждал.

Плейл поднял бокал и протянул Тоби.

— Тебе нравится Бах?

— Очень.

— Может быть, наши вкусы, в конце концов, не так уж далеки друг от друга?

— Может быть.

Плейл поднял свой бокал.

— За гостя.

— За ваше здоровье, — Тоби ответил на тост по-русски, очень мягко и очень приятно, но без улыбки. Потом пригубил шампанское.

Только очень внимательный наблюдатель мог бы заметить реакцию Плейла. Но в течение доли секунды он стряхнул с себя оцепенение, и вспыхнувший было в его глазах испуг, смешанный с изумлением, исчез. Он спокойно поднял бокал и выпил.

— Я не знаю такого тоста.

Тоби улыбнулся.

— Может быть, это по-русски? — спросил Плейл.

— По-русски, — спокойно ответил Тоби.

Музыка заиграла громче, страстная и прекрасная. Они долго сидели молча, слушая ее.

— Кажется, я припоминаю, — наконец очень тихо произнес Плейл, — летняя ночь у реки. После матча в крикет. И молодой человек — довольно красивый молодой человек, собственно говоря, — готовый на любые проделки.

Тоби загасил сигарету, поднял широко открытые глаза навстречу настороженному взгляду Плейла и долго выдерживал его, прежде чем, откинув голову, неожиданно рассмеялся.

Плейл бросился к нему, наклонившись вперед.

— Так ты помнишь?

— Разумеется, помню.

— И… сегодня, ты знал, кто я такой?

— Разумеется, знал.

— Та ночь. Ночь, которую мы оба помним. Ты заставил меня поверить… — Плейл не стал продолжать.

Глаза Тоби ярко горели. Нечто, похожее на злобу, мелькнуло в них.

— Что наши вкусы не так далеки друг от друга — если вспомнить наш разговор? — предположил он.

— Вот именно, — Плейл, все еще улыбаясь, покачал головой, выражая упрек. — Это жестоко с твоей стороны.

— Так оно и было.

— И намеренно, как я и подозревал.

— Возможно, — согласился Тоби. — Порой, мне кажется, я бываю таким.

Плейл поднялся.

— Но ты действительно помнишь?

— Да.

— И тем не менее, ты здесь.

— Как видишь.

Плейл двинулся к нему и встал, высокий и стройный, возвышаясь над ним. Тоби не пошевелился. Плейл опустился на одно колено рядом с ним и положил свою руку на его.

— Почему? Чтобы опять быть жестоким? — Он был необычайно взволнован. Тоби чувствовал, как дрожала его рука.

Тоби намеренно затянул молчание, потом сказал:

— Да. — Он произнес это слово вполне четко и тоном, за которым скрывалась уверенность в себе. Потом неожиданно резко схватил Плейла за запястье, явно стараясь причинить ему боль. — Боюсь, что это так. И даже более того. Больше, чем ты предполагаешь, Морис, дорогой.

Плейл вскрикнул, дернув головой, потом неуклюже присел, замерев, глядя на Тоби с неуверенностью и непониманием. В его глазах, потемневших от все разрастающегося ощущения дурного предчувствия и боли, зарождалось смятение и страх. Это была рискованная игра, в которую он играл с другими, и получал при этом удовольствие. Он притаился в ожидании.

Тоби все сильнее сжимал запястье, одновременно отгибая его назад. У Плейла перехватило дыхание от боли, а глаза расширились от ужаса.

Зазвучало финальное крещендо, и музыка смолкла.

— Скажу тебе по секрету, Морис, — тихо произнес Тоби в наступившей тишине, — ты не даешь покоя моему молодому другу. Я хочу, чтобы ты прекратил это. — Он освободил руку Плейла так неожиданно, что тот повалился набок.

Потирая ноющее запястье, Плейл медленно поднялся на ноги. То же сделал и Тоби.

— Какого черта ты мелешь? — Лицо Плейла оставалось неподвижным и невыразительным. И лишь его поза и неровное, затрудненное дыхание выдавали страх.

— И никаких штучек, Плейл. Ты знаешь, о чем я говорю. Хьюго Феллафилд. Отстань от него. — В голосе Тоби звучал металл. Взгляд стал твердым.

— Феллафилд? Не знаю я никакого Феллафилда. Говорю тебе, не имею ни малейшего понятия, о ком ты…

Тоби с размаху ударил его. Плейл закачался и рухнул на диван, приложив руку к губам, из которых сочилась кровь.

— Что ты делаешь? Ты с ума сошел?

— Я уже сказал тебе, — Тоби встал над ним, не давая ему возможности подняться. — Никаких штучек. Хьюго все рассказал мне. О вашей… маленькой договоренности.

Плейл не шелохнулся. Кровь яркой струйкой стекала из губы. Он сел, потянулся в нагрудный карман за носовым платком и, сморщившись, слегка прикоснулся им к губам.

— Хьюго пытался покончить с собой, — очень тихо сказал Тоби.

Плейл резко вскинул голову.

— Я сказал, пытался, — повторил Тоби мрачным голосом.

— Проклятый дурак…

— Потому что пытался? Или потому, что попытка оказалась неудачной? — Тоби наклонился и, схватив Плейла за рубашку, поднял его на ноги. Тот вздрогнул. Тоби отпустил его.

— Я, конечно, трус, как ты, вероятно, заметил, — через некоторое время очень тихо произнес Плейл. — Но если ты думаешь, что можешь запугать меня физическим насилием…

— Нет. — Тоби резко прервал его. — Нет, — повторил он. — У меня кое-что другое на уме.

— Ах, так? — Плейл настороженно наблюдал за ним.

— Попался, который кусался. Небольшой обоюдный шантаж. Интригующая возможность воспользоваться любимым оружием твоих хозяев против них самих. Против тебя. Интересно — как, по-твоему, они отнесутся к сведениям о том, что ты завязываешь знакомства в барах со странными молодыми людьми? Осмелюсь предположить, вряд ли им это понравится. Не самый лучший способ избежать неприятностей, Морис, дорогой. На этот счет существуют законы, не так ли? О чем и ты, и те, кто тобой управляет, прекрасно осведомлены. Ты сам часто пользовался грязными уловками. — Тоби, улыбаясь, покачал головой и прищелкнул языком. — Непослушный, непослушный Морис.

— Они тебе не поверят.

— О, еще как поверят. Бармен — ты его помнишь? — очень хорошо знает о том, что происходило. Я удостоверился в этом. — Да, и я не забыл записать номер такси. Из нас получилась изумительная парочка, что ты скажешь? Я полагаюсь на память водителя. Вот только я ни на минуту не сомневаюсь в том, что до этого дело не дойдет. Потому что человек, для которого это имеет значение, наверняка поверит мне. Человек, которого, как ты настаиваешь, ты не встречал много лет. Человек, который был твоим — скажем, постоянным компаньоном в Кембридже. Человек, с которым Хьюго познакомился у тебя менее года назад. Симон де Коверли. Я думаю, он поверит мне. Он хорошо тебя знает. Очень хорошо. Но он не будет доволен, Морис, не так ли?

Плейл побледнел как полотно. Было совершенно очевидно, что в нем происходит борьба. Он пытался сохранить хладнокровие.

— Говорю тебе, — упрямо твердил он, — я не видел Коверли несколько лет.

— Ты лгал. И сейчас лжешь, — ответил Тоби.

— Ну, а теперь послушай, Смит — твои пустые угрозы звучат неубедительно…

— Нет, это ты послушай, Плейл. Ты пойман на месте преступления. Ты надумал шантажировать Хьюго…

— Я могу делать это и сейчас. — Полный язвительности, он забыл о том, что притворялся, будто незнаком с Хьюго. — Ничего не изменилось.

— Нет, изменилось. Кое-что изменилось. Во-первых, появился я, и тебе известно, о чем я знаю, о чем моту догадаться, и что готов предпринять в связи с этим. Во-вторых, Хьюго намерен противостоять тебе. Он прошел через ад и выжил, и теперь готов принять наказание от властей, И именно это он предпочтет, чем продолжать танцевать под твою мерзкую дудку. Он нашел в себе силу воли и твердость характера, Плейл. А как насчет тебя? Ты можешь этим похвастаться? У него есть друзья. А у тебя?

Плейл уставился на него, касаясь кончиком языка разбитой губы.

— Держу пари, в действительности ты слишком мелкая рыба в большом пруду. Ты слишком задрал нос, Морис. Твои хозяева вряд ли будут довольны тобой. — По-прежнему не спуская с него глаз, Тоби направился к двери, прихватив на ходу брошенное на спинку стула пальто и шарф. У двери он остановился, держась за ручку. Глаза Плейяа следили за каждым его движением с убийственной яростью.

Тоби ядовито улыбнулся.

— На твоем месте я вышел бы из игры, пока это возможно.

— У тебя нет доказательств, — сказал Плейл. — Они не поверят тебе.

— А я думаю, поверят, Морис. — Гоби открыл дверь. — Думаю, поверят. Особенно де Коверли. Который знает тебя и твои «интересы» очень хорошо. Тебя вовлекли в опасную игру — эти люди не склонны беспокоить себя доказательствами. Достаточно подозрения. Ты проиграл, Морис. Решайся, пока не поздно. Твои хозяева известны отсутствием терпения и добросердечия.

Он закрыл за собой дверь и быстро сбежал вниз по лестнице. На тротуаре он остановился, натянул на себя пальто и взглянул наверх.

Морис Плейл неподвижно стоял у окна — темный силуэт, обрамленный ярким светом — и смотрел вниз.

Тоби помахал ему на прощание и зашагал прочь. Он сделал все, что было в его силах. Теперь осталось только ждать, чем обернется игра, которую он затеял. Морис Плейл, насколько он его помнил, не относился к стойким мужчинам. Тоби повернул за угол, остановился у почтового ящика и вынул из кармана письмо. Не будет лишним оказать нажим. Если он ошибался, тогда следовало признать, что дело станет явным и Хьюго пострадает, Но если инстинкт подсказывал ему верно, Морис Плейл будет помехой для тех, кто ему платит, и что-то будет предпринято в отношении него.

Секунду, не более, поколебавшись, он опустил письмо в ящик. Если Симон де Коверли не тот, за кого принимал его Тоби, он, как любой невиновный человек, сделает содержание письма достоянием властей. В случае, если Тоби прав, дело примет другой оборот.

И Хьюго, надо надеяться, будет спасен.

Он не пришел. Как говорила себе Рейчел в те редкие минуты, когда позволяла мысли о нем мелькнуть в ее сознании, так и должно было случиться. Прошли дни, потом недели, и она перестала его ждать. В любом случае, заверяла она себя, это был, без сомнения, лучший выход.

Честно говоря, письмо к Гидеону нельзя было назвать разумным поступком.

Холодным полднем в середине ноября она навестила отца, впервые за долгое время. Его радость и восторг при виде ее вызвал у Рейчел муки вины и угрызения совести, которые она как всегда скрыла под маской беззаботности.

— Теперь я работаю, па. Некогда ходить по гостям. Сегодня я на ногах с четырех часов утра. Надеюсь, ты извинишь меня, если я начну клевать носом за чаем.

Но по ее виду нельзя было сказать, что ей хочется вздремнуть. Ее всегда стройная фигура стала гибкой и легкой в движениях, на щеках играл здоровый румянец. Словно рассыпалась старая оболочка, состоящая из недостатков и пороков, и из нее, как бабочка из куколки, наконец появилась истинная Рейчел Пэттен — энергичная, с твердыми убеждениями, несносная и неповторимая. Бен заключил свою блудную дочь в объятия, крепкие, точно медвежья хватка, отчего у нее затрещали косточки. На миг она тесно прижалась к нему.

Он выпустил ее, внимательно разглядывая дочь серьезными, вопрошающими глазами.

— У тебя все в порядке?

Он не стал спрашивать о причине, по которой она отдалилась от него — они не виделись более года. Ему было достаточно того, что она пришла, что она здесь, рядом.

— У меня все прекрасно.

— А эта твоя новая карьера… — улыбка осветила его квадратное скуластое лицо, — …ты по-прежнему довольна ею?

Рейчел плюхнулась в кресло, налила себе чаю и отрезала огромный кусок торта.

— Довольна ли я? Да я просто обожаю свое дело! Я наслаждаюсь каждой минутой. Кто бы мог поверить? То был счастливый для меня день, когда я встретила Кучерявого, да благословит его Бог.

— Я бы сказал, для него он тоже был удачным.

Она пожала плечами, не желая продолжать эту тему.

— Просто я люблю рынки. Забавно, не правда ли? — Она засмеялась. — Ты знаешь, они зовут меня Герцогиней! О черт, какой вкусный торт! Кучерявый и я собираемся стать компаньонами. — Она задорно улыбнулась, глядя на него поверх чашки.

Бен, на умение которого понимать любой намек, даже самый тонкий, всегда можно было положиться, потянулся за своей чашкой.

— Ты подыскиваешь кого-то, кто мог бы вложить деньги?

— Нет, — жизнерадостно ответила она. — Я просто прошу их. Не очень много. Несколько сотен. Может быть, тысячу, если ты не возражаешь. Все честно! Я верну их тебе, вот увидишь. Мы подумали, не купить ли нам еще одну торговую точку? И в театре наши дела идут хорошо. Я делала эскизы для любительских трупп, кабаре и всякое такое. Мы завоевываем себе имя, скажу я тебе. Кто знает — сегодня это Ист Хэм Таун Холл, а завтра, может быть — театр Ее Величества? Ну, это, разумеется, преувеличение, но в самом деле все складывается как нельзя лучше. Мы даже подумали, не приобрести ли нам небольшое собственное помещение — предпочтительно неподалеку от Лейна…

Он смотрел на нее, пока она говорила — веселая, яркая, оживленно жестикулирующая. Странно, как сильно он любил эту девочку, которая не являлась его ребенком. И тем не менее, она была его дочерью — его, и ничьей еще. Ничто — ни обстоятельства ее появления на свет, ни холодное бессердечие ее матери, отказавшейся от нее, ни характер Рейчел, порой озадачивающе упрямый и капризный, не могло ослабить его любовь ни на йоту — единственное и самое любимое существо. Никогда в жизни он не испытывал ничего подобного. Гладя на нее, он улыбнулся.

— Я испачкала нос?

Он покачал головой.

— Тогда над чем ты смеешься?

— Над тобой.

Рейчел улыбнулась.

— По крайней мере, сказано честно и без уверток. Можно, я возьму еще кусочек?

— Можешь съесть хоть весь торт.

— Не соблазняй. Иначе я закончу тем, что стану самой толстой на Петтикоут Лейн. — Она причмокивала, облизывая пальцы. — Не забывай, за этот титул на рынке идет борьба. Между прочим, ты слышал о Филиппе и Хьюго? Кажется, они победили всех драконов. Они собираются пожениться и уехать на Мадейру. Недурно, а?

— Я слышал. — Бен подождал, пока она не подняла на него глаза, и добавил: — Филиппа навещает меня время от времени.

Рейчел скорчила гримасу.

— Ну, папа, не заставляй меня чувствовать себя виноватой перед тобой. Филиппа ко всем ходит в гости. — Ее губы сложились в ироничной улыбке. — Она всегда была таким занудным ребенком. — Тем не менее, Рейчел отвела взгляд. Помолчав, она вновь потянулась за чашкой. Ее лицо стало задумчивым. — Флип… — она помедлила, — …случайно ничего тебе не объяснила?

— Объяснила? А что нужно объяснять?

Рейчел покачала головой.

— О, папа, не будь таким наивным. Все-таки в этом есть что-то странное, тебе не кажется? То они не могут пожениться, потому что все против, то неожиданно — бац! — узел развязан, и они на пути к своему вожделенному острову. Я заинтригована, вот и все.

— Любопытно, — заметил отец.

— И это тоже. А, Бог с ними. Я не думаю, что когда-нибудь мы узнаем правду. Да это не так уж и важно. Главное, чтобы они были счастливы.

— Ты думаешь, они будут счастливы?

— Кто знает? — Веселость исчезла из ее голоса. Во всяком случае, он уже не казался таким беззаботным, как ей хотелось бы. — Да и кто может сказать заранее?

Он покачал головой, огорченный едва заметной переменой в ее настроении.

— Вряд ли я — тот человек, который может ответить на этот вопрос.

Рейчел изобразила на лице преувеличенно жизнерадостную улыбку.

— Я думаю, все это ничто иное как притворство. Мне кажется, Хьюго бросит Филиппу. А она выходит за него замуж ради его денег. И все эти игры в любовь — дешевое шоу. Тоже мне Ромео и Джульетта! Пожалуй, я съем еще один кусочек торта…

Уходя, она поцеловала отца, сжав ладонями его лицо.

— Ты ведь понимаешь, что я приходила к тебе не ради денег, да?

Он улыбнулся, приняв ее игру.

— В самом деле? Почему ты так считаешь?

— Потому что ты умный. Потому, что знаешь меня. И потому, что я люблю тебя.

— Последние слова мне нравятся больше всего.

Она поцеловала его еще раз.

— Скоро я приду к тебе опять. Прости. У меня была черная полоса. Ты не мог мне помочь. Понимаешь?

— Нет. Но это неважно.

Она сбежала вниз по ступеням. Полдень был мрачным и холодным. Но улыбка отца согрела ее своим теплом, когда, подняв руку, она помахала ему на прощание. Он махнул ей рукой в ответ.

По дороге к станции метро она приняла несколько серьезных решений и почувствовала себя лучше.