У него никогда не было имени.

С тех пор как он себя помнил, а помнил он лишь леса, опасности, одиночество и горных коз, никто не называл его иначе как Сьенфуэгосом, но он так и не узнал наверняка, была ли то материнская фамилия или прозвище, полученное благодаря огненному цвету его волос [1], а то и вовсе по неизвестной причине.

Говорил он мало.

Самые глубокомысленные его разговоры никогда не основывались на словах, а лишь на зычном, протяжном и гулком свисте — собственном языке пастухов и крестьян острова, которые таким способом переговаривались от горы к горе. Подобная форма общения была гораздо логичней и практичней среди дикой природы, чем простой человеческий голос.

На рассвете, когда всё вокруг свежо и спокойно, а звуки отражаются от каменных стен гор и легко проникают сквозь влажный и чистый воздух, Сьенфуэгос был способен поддержать вполне вразумительную беседу с хромым Бонифасио, который со дна долины сообщал ему новости, а те, в свою очередь, передавал из деревни его двоюродный брат Сельсо, церковный служка.

Именно так Сьенфуэгос и услышал, что старого Хозяина только что соборовали и он готовится отправиться по пути ангелов, а потому в поместье вскоре прибудут новые сеньоры. Это, без сомнения, была первая в его жизни настоящая новость, достойная внимания, учитывая юный возраст.

Никто не знал, сколько ему лет.

Не представлялось возможным узнать, где и в каком году он появился на свет, об этом не имелось никаких записей, и хотя его тело, коренастое и мускулистое, явно принадлежало вполне уже созревшему юноше, лицо, голос и умственное развитие скорее соответствовали подростку, не желающему расставаться с тяжелым и завораживающим миром детства.

Детства у него тоже не было.

Вместо игр он лишь бросал камни и плескался в лужах, всегда в одиночестве, а привязанности ограничивались птицами, старым псом и козами, вырастающими в вонючих, неблагодарных и злобных созданий.

Его мать тоже была пастушкой, гораздо более дикой и вонючей, чем ее козы, а отец — тот самый Хозяин, оказавшийся сейчас на пороге смерти и отправляющийся в могилу, так и не признал, что оставил после себя на острове больше тридцати незаконнорожденных детей с рыжими волосами.

Прекрасная грива цвета меди с золотистым отливом, свободно спадающая на спину, несомненно составляла единственное видимое наследство, оставленное ему отцом, и это наследство он делил с еще десятком парнишек по соседству, в качестве свидетельства неуемного сексуального аппетита и неотразимой привлекательности хозяина поместья «Ла Касона».

Читать он не умел.

Если он почти не говорил, какую пользу могло принести чтение, когда большая часть слов оставалась совершенно незнакомой? Но не было на острове другого человека, так хорошо знавшего все его секреты, ближе знакомого с природой и её постоянными изменениями, или того, кто мог бы с большей отвагой прыгать с крутых обрывов и скал, перемахивать через пропасти, не имея ничего кроме храбрости, граничащей с безрассудством, и шеста, с которым пастух преодолевал расщелины до двенадцати метров шириной или спускался с кручи за считанные минуты.

Было в нём что-то от козы, что-то от обезьяны и что-то от пустельги, потому как иногда он мог достичь немыслимого равновесия на крохотном выступе, под которым разверзалась бездна. Должно быть, он думал, что, перепрыгивая с одной скалы на другую, застынет в воздухе, словно полное невежество не позволяло ему принять существование древних, непреклонных и нерушимых законов земной гравитации.

Он почти ничего не ел.

Насыщался парой глотков молока, кусочком сыра и дикими плодами, что находил на своём пути. Выжить в таких условиях можно было лишь благодаря чуду, лишь Господь позволил ему вырасти здоровым и крепким после стольких лет жизни практически в одиночестве в самом сердце гор.

Он был счастлив.

Поскольку он не знал ничего, кроме жизни на свободе, и не был привязан ни к какому месту, которое мог бы считать жилищем, Сьенфуэгос бродил в свое удовольствие вместе со стадом и никому не отдавал отчета в своих действиях, разве что самому себе или старику управляющему, который ко всему относился безразлично и два раза в год поднимался в горы — убедиться, что число животных растет, приумножая богатства хозяина.

На самом деле эти животные никого особо не волновали, они составляли лишь одно из многочисленных стад, бродящих по тучным землям, и превращались просто в цифры, когда приходила пора оценить состояние их владельцев, которые с недавнего времени больше полагались на процветающую морскую торговлю с метрополией, чем на обработку земли или производство мяса и молока.

Сидя на краю утеса и болтая ногами над пропастью, при одном взгляде на которую у любого другого тут же бы закружилась голова и заколотилось сердце, парень часто глазел на далекий порт или большие корабли, стоящие на якоре в бухте, задаваясь вопросом, что содержится в выгружаемых на берег тюках и бочках, и кому, черт побери, могло понадобится столько нелепого барахла.

В первые тринадцать лет жизни Сьенфуэгос лишь издали наблюдал за жизнью, с особым монотонным ритмом протекающей на дне долины или в бухте, и не проявлял ни малейшего желания принять в ней участие, поскольку после тех редких случаев, когда он рискнул взглянуть на нее вблизи, пастух пришел к выводу, что компания коз ему нравится больше.

Когда он впервые наведался в деревню, к нему тут же подбежал священник с гнусным намерением дать ему имя, но при одной мысли о том, что его мокнут головой в освященную воду и будут произносить всякую тарабарщину из мира колдунов, Сьенфуэгос избрал простое решение — ухватиться покрепче за свой шест, запрыгнуть на крышу церкви, а оттуда — на ближайшую скалу, а там уж он оказался в своей стихии и немедленно удрал к тишине ручьев и гор.

Много лет спустя по просьбе хромого Бонифасио он снова решил спуститься в поселок, чтобы постучать на барабанах во время праздника святого покровителя городка. И хотя в тот день священник был слишком занят, чтобы за ним бегать, Сьенфуэгосу не повезло — в проулке он наткнулся на огромную и усатую вдову Доротею. Та принялась уверять, что была подругой его матери и не может выносить, что сын персоны, о которой она сохранила столь приятные воспоминания, спит под открытым небом.

Посещение дома нанесло молодому рыжему пастушку тяжелую травму. Едва за его спиной закрылась дверь, он почувствовал себя погребенным заживо, его охватила глубокая тоска, и показалось, что он задыхается.

Вдобавок навязчивой толстухе втемяшилось в голову, что от него несет козьим дерьмом, хотя у самой вонючий пот струился по лбу и увлажнил усы. В результате он сунула его в большую бочку с тепловатой водой и стала настойчиво тереть с мылом, пока не оттерла до блеска, а пахнуть он стал лавандой.

А вскоре произошло нечто совершенно нелепое и непостижимое. Бедный парнишка и думать о таком не мог, ведь он никогда не слышал о христианах-каннибалах и считал, что подобное в обычае только у африканских дикарей, но тут вдова Доротея показала безмерную любовь к человеческой плоти, с жадностью набросившись на его тело, казалось, в готовности сожрать его живьем, причем начала с самых чувствительных и интимных частей.

Завопив от ужаса, перепуганный Сьенфуэгос подпрыгнул, рискуя оставить в ее зубах кусочек крайней плоти, нырнул головой в окно и растянулся посреди свинарника, тут же сведя на нет все результаты купания, а потом припустил наутек, в страхе, что огромный хряк довершит начатое толстухой.

Он так и сбежал из деревни — совершенно голый, воняющий дерьмом и насмерть перепуганный, поклявшись самому себе, что никогда больше не спустится с гор; долина и побережье казались ему теперь совершенно безумным и жутким местом, где люди живут по каким-то непостижимым правилам, которые он отказывался понимать.

И потому, когда однажды дождливым майским утром преданный Бонифасио попросил его прийти на похороны хозяина «Ла Касоны», отправившегося по пути ангелов (хотя и против своей воли), Сьенфуэгос впервые в жизни прикинулся глухим и наблюдал за бесконечной траурной процессией, конец которой терялся вдали, с вершины пальмы, опасно накренившейся над пропастью.

Новому хозяину поместья потребовалось почти три месяца, чтобы обосноваться в «Ла Касоне», поскольку, несмотря на огромное число внебрачных детей, покойный не оставил законного наследника на острове, и хозяином поместья предстояло стать его племяннику, выросшему вдали от этих мест и не знавшему здешних обычаев. Он-то и оказался владельцем живописной долины и окружающих ее гор, а также густых лесов, бесчисленных коз, овец и свиней, свободно пасущихся по всем склонам и перевалам — самым крутым на всей планете.

Новый владелец поместья, виконт де Тегисе, привез с собой жену-немку: красивую женщину с роскошными длинными волосами. Она не могла правильно произнести ни единого слова на кастильском языке, но в ее ломаной речи было свое очарование, а в ней самой — удивительная нежность. Она любила созерцать окружающую природу, к которой с первого взгляда прониклась любовью, и с первой минуты почувствовала себя совершенно счастливой на этом прекрасном острове.

Молодая виконтесса пользовалась любым случаем покинуть тяжеловесный особняк и отправиться на прогулку: иногда пешком, а порой — верхом на горячей вороной кобыле, на которой она мчалась самыми крутыми извилистыми тропами, поднималась на горные вершины или углублялась в дремучие леса в поисках древних руин, оставшихся от прежних обитателей острова.

И вот однажды, в жаркий июньский полдень, произошло неизбежное. После долгой и утомительной верховой прогулки она решила искупаться в прелестной уединенной лагуне, а затем почти час нежилась на солнышке, подставляя его лучам перламутрово-бледную кожу, и сама не заметила, как задремала. Открыв глаза, она вдруг увидела перед собой великолепную фигуру мужчины, который собирался войти в воду всего в десяти метрах от нее.

Она робко всмотрелась в густой подлесок и поразилась красоте юноши, почти мальчика, с зелеными глазами и длинными рыжими волосами, грудью как у Геркулеса и стальными мускулами на ногах. Но в особенности ее удивила одна часть его тела, поначалу показавшаяся ей просто капризом природы, созданным лишь для того, чтобы привлечь ее взгляд. Она и впрямь не могла его отвести, завороженная чудом, невообразимым для человека, за всю свою жизнь не видевшего раздетыми больше трех человек.

— Mein Gott!

Она несколько раз встряхнула головой, словно пытаясь избавиться от наваждения, причиной чему, возможно, стало несварение желудка после ягод, которые она клевала по дороге, но встревожившее ее видение осталось перед глазами, вошло в воду и стало плавать, мирно и гармонично двигаясь, будто во сне.

Когда их разделяли не более трех метров, Сьенфуэгос поднял голову и улыбнулся такой непосредственной улыбкой, как будто встреча в лесу с обнаженной красавицей-блондинкой была для него совершенно естественной.

Он сел рядом, виконтесса протянула руку и коснулась его, лишь для того, чтобы убедиться, что он из плоти и крови. Незнакомец повторил этот жест, а потом палец девушки спустился от твердого подбородка к широкой груди и каменному животу, соскользнув к той части тела, которая и вызвала у нее удивление в самом начале, показавшись бесконечно длинной и живой. У виконтессы пересохло в горле, и ей пришлось облизать сухие губы.

Вернувшись в «Ла Касону», виконтесса заперлась у себя в спальне, заявив, что у нее ужасно болит голова, где и провела бессонную ночь, бесконечно вспоминая мириады незабываемых ощущений, которые испытала в те прекраснейшие минуты своей жизни.

Она не могла сказать, что сделала этого мальчика мужчиной, тем мужчиной, о котором всегда мечтала, потому что именно она, несмотря на свои двадцать четыре года и шесть лет замужества, стала в этот день настоящей женщиной и познала прежде скрытые тайны истинного наслаждения, которые открыл для нее этот неопытный мальчик, почти бессловесное создание, одна улыбка которого стоила целого миллиона слов.

Кто он и откуда взялся?

В перерывах между вздохами и безумными ласками они не назвали друг другу даже своих имен, хотя это не мешало ей выкрикивать страстные фразы в моменты высочайшего наслаждения. Конечно, мальчик так и не понял значения этих фраз, и в глубине души она, Ингрид Грасс, хозяйка «Ла Касоны» и виконтесса де Тегисе, супруга капитана Леона де Луны, благодарила всевышнего за то, что юный любовник не знает ни единого слова по-немецки, ибо это позволило ей выплеснуть свои самые сокровенные желания, шепча ему на ухо все непристойные слова, которые только приходили ей на ум.

Уставившись в потолок, она искала его образ в каждой балке и каждой тени, скучала по сладкому запаху кожи этого большого ребенка, по весу его тела, по прикосновениям рук и легкой дрожи удовольствия, прокатывающейся по его шее.

Она призвала на помощь солнце, умоляя указать юноше путь из леса, и возненавидела долгие часы до зари, она называла любовника на разные лады, самыми странными именами, наспех оделась впотьмах и, едва спящее и похожее на зеркало море озарили первые лучи солнца, незаметно покинула особняк и помчалась на поиски лагуны своих грез.

В начале августа случилось чудо.

Хромой Бонифасио стал ходить с каждым днем всё ровнее, и хотя он некоторое время пытался хранить секрет, но вскоре признался своему кузену Сельсо, что иногда в лунные ночи ему является дева, и он следует за ней по горным тропам, чтобы вернуть искалеченной ноге прежнюю силу.

Однако церковный служка скептически заметил по этому поводу, что, если Пресвятая дева захочет сотворить чудо, то ей нет необходимости так утруждать человека, заставляя его прибегать к подобным упражнениям; но, поскольку сам он с детства страдал легким заиканием, сделавшим его объектом множества шуток, то Сельсо решил как-то раз последовать за кузеном во время очередной ночной эскапады в надежде, что, быть может, он тоже встретит Деву, и речь его исправится.

Они провели четыре бессонные ночи, выслеживая таинственную незнакомку, и лишь на пятую ночь, когда церковный служка окончательно разуверился в том, что кузен действительно ее видел, им улыбнулась удача. Служка увидел, как дева появилась буквально из воздуха — закутанная в длинное одеяние, с развевающимися по ветру волосами, она шла, причудливо освещенная месяцем, который то прятался в тучах, то вновь проглядывал сквозь пелену облаков.

Он хотел что-то сказать, но проклятое заикание совершенно лишило его дара речи, и слова так и застряли в глотке. Сельсо так перепугался, что сперва даже не заметил своей промокшей одежды и лишь десять минут спустя понял, что позорно обмочился.

Сельсо молча бросился вслед за хромым, у которого на ногах, казалось, неожиданно выросли крылья; однако все их усилия оказалось тщетны: волшебное видение растаяло в воздухе, едва на луну вновь набежала тучка. Разумеется, не было никакого смысла гоняться за ней по запутанным лесным тропинкам, ибо не осталось сомнений, что небесная владычица ушла туда, откуда явилась.

Сельсо поклялся, что никому об этом не расскажет, однако, когда спустя три дня он исповедовался священнику, тому показалось странным, что на протяжении долгой исповеди служка ни разу не заикнулся, и он решил допытаться о причинах столь внезапного исправления речи, не сомневаясь, что здесь не обошлось без вмешательства божественных сил.

Брат Гаспар из Туделы на протяжении всей своей долгой жизни не отличался особым умом или точностью суждений, но как следует поразмыслив о странных явлениях, произошедших в его приходе, и опросив невинного Бонифасио, решил, что самым разумным будет самому отправиться по горной тропе в лес в сопровождении верного пономаря и полудюжины наиболее набожных прихожан.

Стояла середина августа, в небе светила полная луна; ночь была так светла, что можно было даже различить вдали контуры соседнего острова, посреди которого возвышался огромный вулкан, напоминающий гигантскую женскую грудь. Изумительная лунная ночь с ее ароматами, криками птиц, стрекотом миллионов цикад и падающими звездами, скользящими по небу, в котором мелькали летучие мыши.

И в эту ночь она вновь предстала их взорам — точь-в-точь такая, какой ее изображают на картинах и гравюрах — в белоснежном одеянии, с развевающимися на ветру волосами; при этом в тысячу раз прекраснее, чем самое совершенное изображение, какое когда-либо создавали человеческие руки.

Она возникла в потоке лунного света, а потом растаяла среди теней, а когда хромой Бонифасио бросился вслед за ней, все прошептали слова молитвы, умоляя давнюю мечту, бережно хранимую в памяти, вновь явиться их взорам.

На какое-то время они упустили ее из виду, но вскоре вновь заметили на берегу спокойной лагуны — призрачно-белую, словно кладбищенский ангел, фигуру. Неожиданно она сбросила одежду, явившись во всей своей неописуемо прекрасной наготе.

И тут из чащи леса явилось другое такое же чудо, оказавшееся юношей; он поднял деву на руки, а она обвила ногами его талию, сливаясь с ним в единое целое.

Самая старшая из кликуш испустила глубокий стон, другая вздохнула.

Третья не сумела сдержать крика, и брат Гаспар из Туделы отвесил ей пару пощечин и дал пинка, проклиная про себя бестолкового заику и тупицу-хромого, по чьей милости ему пришлось наблюдать, как сеньора виконтесса де Тегисе наставляет виконту рога с каким-то грязным козопасом.

Вернувшись в долину, он постарался убедить женщин, что ради блага всей общины они должны держать язык за зубами, однако не прошло и двух дней, как среди его прихожан не осталось никого, кто бы не знал о ночных похождениях белокурой иностранки.

Спустя две недели отважный капитан Леон де Луна, хозяин «Ла Касоны», вернулся домой из карательной экспедиции на соседний остров. Едва он успел ступить на песчаный берег, как какая-то добрая душа поведала ему во всех подробностях о том, что произошло в его владениях за долгие месяцы его вынужденного отсутствия.

Он принял это неожиданно спокойно.

Тем не менее, к величайшему несчастью для юного Сьенфуэгоса, спокойный виконт был в тысячу раз ужаснее, чем любой другой человек в самом страшном гневе; а поскольку капитан безумно любил свою жену, это поистине неземное создание, в своем бесчестье он обвинил исключительно рыжего бастарда, своего дальнего родственника, и поклялся, что непременно доберется до него и собственными руками свершит правосудие.

Два дня и три ночи он отдыхал и занимался любовью с женой, которая, казалась, превратилась в ледяную статую в его объятиях, а ее душа, несомненно, в это время витала где-то далеко. Это окончательно убедило виконта, что он не сможет вернуть любовь жены, пока не бросит к ее ногам голову рыжего мерзавца. На третий день он зарядил ружья, кликнул собак и отправился в горы, поклявшись, что не вернется домой без заветного трофея.

К счастью, хромой Бонифасио увидел, как виконт рано поутру пересекает банановую рощу, и прочел по его желтому от злости лицу кровожадные намерения. Едва виконт исчез за поворотом, как Бонифасио единым махом взобрался на скалу и издал звонкий протяжный свист, понятный лишь тем, кто родился и вырос на острове.

Сьенфуэгос тут же откликнулся с вершины другой неприступной скалы. Так они и перекликались прямо над головой оскорбленного мужа и его собак. Конечно, смысл этого разговора был виконту непонятен, но в его душе твердо засело стремление убить соперника и отомстить за поруганную честь.

Именно тогда пастух и узнал, что волшебное создание, перевернувшее всю его жизнь, оказалось не только замужней дамой, да при этом еще и владелицей половины острова; ему было бесконечно больно осознавать, что он никогда больше ее не увидит, хотя его душа и тело взывали к ней денно и нощно.

Ему не было дела до виконта, и, конечно, он даже не задумывался о том, что его враг в это время целеустремленно взбирается по крутой тропе, и впереди бегут три огромные собаки; уж он-то знал, что как бы ни был храбр этот человек и каким бы оружием ни владел, от него все равно не будет толку в этих горах, которые испанцам покорить не под силу, он же мог перемещаться по здешним склонам и уступам даже с закрытыми глазами. Его терзала лишь мысль о том, что ему никогда больше не суждено обнять то дивное создание, которое всего за несколько дней заставило его забыть многолетнее одиночество. Никогда больше он не ощутит ее запаха, не услышит тихого голоса, шепчущего на ухо нежные слова, смысла которых он не понимал, и никогда не сможет сам сказать ей тех слов, которые он мечтал кому-нибудь сказать, но некому было их выслушать.

Капитан приближался.

Ствол его ружья то и дело вспыхивал на утреннем солнце; фигура то исчезала среди скал, то вновь появлялась, лай собак слышался уже совсем близко. В то мгновение, когда виконт поднимался по горной тропе как раз под скалой, на вершине которой затаился пастух, Сьенфуэгос вдруг подумал: что будет, если толкнуть ногой ближайший валун, и тот покатится вниз, увлекая за собой множество других камней?

От хозяина «Ла Касоны», вероятно, не останется даже мокрого места.

Как и от его собак.

Искушение одолевало его в течение нескольких секунд. Оно кружило рядом и раздувало его рыжую гриву, а потом коснулось плеча, словно испуганная разноцветная бабочка. Но Сьенфуэгос, собравшись с духом, отогнал его прочь, поняв, что не сможет убить человека, и продолжал сидеть неподвижно, покусывая травинку и молча наблюдая, как враг взбирается вверх по тропе.

Тот вдруг поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.

Несмотря на то, что их разделяла добрая сотня метров, парнишка был поражен необычайной силой этого человека, чья борода и грозный взгляд внушали несомненное уважение.

Капитан Леон де Луна поднял ружье.

Стоящий на вершине горы пастух не пошевелился, а лишь чуть сильнее стиснул конец своего шеста, внимательно следя, как противник прицеливается. Лишь в тот миг, когда виконт решил выстрелить, он оттолкнулся ногами и взлетел в воздух почти по дуге, а потом приземлился на соседнюю скалу.

Его недруг разразился короткой тирадой, закончив ее возгласом отвращения:

— Ах ты, вонючая обезьяна! — пробормотал он.

Он отдал собакам команду, и те бросились вверх по склону, но тут послышался какой-то легкий шум: это со склона сорвался тяжелый валун, и один из псов — великолепный дог, натасканный знаменитыми флорентийскими тренерами и прошедший через сотни схваток, получил прямой удар в лоб. Пес отлетел, взвыв от боли, и покатился кувырком с утеса на утес, чтобы закончить свое падение на дне ущелья, в трехстах метрах ниже.

Остальная свора тут же замерла, псы в ужасе глядели на кошмарное падение, после чего вернулись за указаниями к хозяину. Тот сердито прикрикнул им, чтобы перегрызли глотку проклятому сукиному сыну.

Однако при всем бесстрашии и решимости бедные животные были всего лишь собаками, без всякой надежды стать птицами или козами, так что, когда они наконец добрались до вершины, им осталось лишь лаять и скалить зубы, потому что коварный беглец, оттолкнувшись длинной палкой, легко перелетел через пропасть и теперь нагло взирал на них с другой стороны.

— Боже ты мой! — только и смог вымолвить капитан Леон де Луна, когда наконец добрался до вершины скалы вслед за своими собаками; только теперь до него наконец дошло, на какую дичь он объявил охоту.

Он, конечно, слышал бесчисленные байки о непостижимых талантах островитян-пастухов; таланты эти были обусловлены особенностями местного прихотливого ландшафта. Вероятно, эти таланты аборигены в какой-то мере унаследовали от предков-обезьян, чья кровь все еще текла в их жилах. Но виконту даже в голову не могло прийти, что человек при помощи одной лишь гибкой палки и собственных босых ног, пальцами которых он цеплялся за скалы, словно когтями, способен вот так запросто пересечь широченную пропасть, словно он и вовсе не человек, а горный баран.

Капитан успокоил собак, положил оружие и сел, чтобы перевести дыхание и как следует обдумать сложившееся положение.

С другой стороны ущелья, менее чем в сотне метров, за ним наблюдал Сьенфуэгос.

— Это тебе не поможет! — в ярости крикнул капитан. — Остров слишком мал, и рано или поздно я до тебя доберусь. И чем дольше ты будешь скрываться, тем хуже для тебя, потому что я подвергну тебя таким пыткам, что ты проклянешь тот час, когда родился на свет.

Пастух ничего не ответил; он знал лишь сотню слов на простейшем кастильском наречии, тогда как его противник говорил с сильным арагонским акцентом. Так что он даже не понял большую часть того, что кричал виконт, а потому продолжал спокойно сидеть, наблюдая за противником и отчаянно пытаясь понять, почему тот так стремится его убить. Вроде бы ничего плохого он не сделал, никого не обидел, хорошо присматривал за козами, не воровал по домам, не приставал к женщинам и даже не спускался в деревню.

Он всего лишь купался в чистой лагуне и позволил прекрасной незнакомке ласкать себя, а потом переворачивался на спину, и девушка открывала ему непостижимые тайны, о существовании которых он даже не догадывался.

Мог ли он отказаться это этого? Мог ли ее оттолкнуть?

Без сомнения, она была важной дамой, одной из тех, которым простой пастух должен беспрекословно подчиняться, и он никогда не позволял себе иного, лишь выполнял ее капризы и просьбы, и по ее приказу оставался неподалеку от лагуны.

Но теперь там сидел виконт со своими ружьями и собаками и ледяным взглядом изучал окружающую местность, отмечая каждую деталь, чтобы найти способ загнать Сьенфуэгоса к пропасти и спустить на него злобных зверюг, которые тут же разорвали бы его в клочья.

Что еще оставалось Сьенфуэгосу? Только бежать.

Он взглянул в небо — солнце стояло почти в зените, как можно точнее рассчитал время и расстояние и, наконец, уверился, что у него получится. Пастух медленно поднялся и удалился, не оборачиваясь, в сторону самых неприступных вершин острова.

Его светлость капитан Леон де Луна, виконт де Тегисе и хозяин «Ла Касоны», сделал то же самое, решив преследовать его до конца, несмотря на свое глубокое убеждение, что едва ли сможет его догнать.

Позже капитан часто задавался вопросом — что заставило его совершить такую явную ошибку? Наверное, в тот жаркий сентябрьский полдень ему не пришло в голову ничего другого, кроме как двигаться дальше или вернуться в «Ла Касону» и признать, что он потерпел неудачу в попытке отомстить, предпринятой восемь часов назад.

Юркий пастух, похожий больше на дикое животное, чем на человеческое существо, напоминающий своими движениями тех звероподобных аборигенов соседнего острова, с которыми виконту неоднократно пришлось столкнуться, заставил капитана де Луну шагать без устали, за все пятнадцать лет военной службы ему не доводилось столько ходить. Он залезал на вызывающие головокружение скалы, пересекал шумные леса и огибал бездонные пропасти, стремясь к далеким вершинам, возвышающимся в центре острова, и постоянно задавался вопросом: что образованная и утонченная Ингрид нашла в этом грубом и примитивном создании.

Ведь даже он сам, изъездивший подюжины стран, изучивший три языка и прочитавший больше книг, чем иные ученые, чувствовал себя тупым и неотесанным мужланом рядом со своей умной и утонченной супругой. И теперь он не мог понять, как могла подобная женщина увлечься этой доисторической обезьяной? О чем она могла с ним говорить, если весь его словарный запас составлял едва ли сотню слов?

Представить ее в объятиях этого двуногого животного — это примерно то же самое, что вообразить совокупляющейся с одним из его бульдогов. В эту минуту виконт почувствовал внезапное желание послать ко всем чертям этого рыжего, вернуться в «Ла Касону» и обрушить свой гнев на истинную виновницу.

Но он слишком хорошо себя знал, чтобы не понимать — жизнь без Ингрид утратит для него всякий смысл, и главная вина в случившемся, несомненно, лежит на нем самом. Ведь он сам решил уехать из столицы, от всех ее соблазнов, чтобы найти убежище на этом уединенном острове, казавшемся ему краем света, в тщетной надежде уберечь свое изумительное сокровище, вывезенное из Германии. Он не отдавал себе отчета, что похоронить молодую женщину в стенах «Ла Касоны», оставить ее там одну, отправившись преследовать диких аборигенов, еще более опасно, чем оставить ее на свободе в столице, среди толпы изысканных придворных тупиц.

Уже начинало темнеть.

Виконт понял, что ему придется провести ночь под открытым небом, не имея ни малейшего представления о том, где он находится. Он уже понял, что придется вызвать войска, чтобы поймать этого неуловимого и неутомимого пастуха, как свои пять пальцев знающего все запутанные тропы острова. Время от времени паренек останавливался и оборачивался, словно приглашая капитана ускорить шаг и выстрелить.

Когда же на вершину скалы с крутыми, словно высеченными клинком стенами легли первые тени, парень вдруг непостижимом образом подпрыгнул, оттолкнувшись шестом, и стал спускаться в пропасть так быстро и ловко, что на несколько секунд капитан де Луна даже позабыл о ненависти и восхитился храбростью и умопомрачительным мастерством, которые ему довелось лицезреть.

Виконту понадобилось больше двух часов, чтобы добраться до вершины утеса, покрывшись потом, рискуя жизнью и ценой неимоверных усилий. Как ни жаль было ему признавать, но это похожее на козу существо скользнуло на дно долины, перелетая с одного крохотного выступа на другой, всего за несколько минут.

Там пастух поднял голову и несколько минут глядел на виконта де Тегисе, который вдруг понял, что всё это было спланировано заранее. Рыжий пастух оставил его на краю пропасти, когда уже надвигалась ночь, а сам тем временем решительно зашагал в сторону «Ла Касоны».

Капитан попытался было повернуть назад, но вскоре совсем стемнело, и мрак окутал окрестные скалы. Стало ясно, что каждый шаг может оказаться шагом в бездну, и потому виконт вынужден был смириться и устроиться на уступе скалы, чтобы переждать ночь, а заодно и поразмыслить в тишине, предаваясь бессильной злобе.

Как ни ужасно провести ночь на краю пропасти, еще хуже осознавать, что какой-то безбородый мальчишка обвел его вокруг пальца, да еще и посмеивался, глядя, как виконт нарезает бесконечные круги по всему острову. Но самым невыносимым было знать, что, пока он торчит на этой скале, соперник отправился к Ингрид и, возможно, в скором времени будет заниматься с ней любовью, смеясь над его безмерной глупостью.

Разумеется, Сьенфуэгос именно так и намеревался поступить. Хотя у него и в мыслях не было смеяться над виконтом, для него не могло быть ничего более естественного, чем вновь встретиться с любимой, пусть даже в последний раз.

Он шел к ней быстрым и твердым шагом более трех часов, благо его зеленые кошачьи глаза могли различить на горной тропе каждый камешек, каждую выбоину. Когда же тонкий серп луны боязливо выглядывал из-за туч, озаряя ущелья и скалы, пастух прибавлял шагу, чтобы скорее добраться до цели. Было уже далеко за полночь, когда он наконец достиг темной и безмолвной громады особняка. Он знал, что сторожевые псы вместе с хозяином прочно застряли на вершине скалы, и теперь некому оповестить слуг о приходе чужака.

Сьенфуэгос оглядел высокую стену, окружающую величественный особняк из красного камня, с разбега воткнул в землю шест, взметнулся в воздух и с математической точностью приземлился с другой стороны. Там он присел, изучая двери и окна и пытаясь понять, что может находиться в таком огромном здании, и в какой из громадных комнат живет та, кого он ищет.

Увы, безуспешно. Для невежественного пастуха этот дворец казался столь таинственным и непостижимым местом, что он даже представить себе не мог, как же он выглядит внутри. Так он и сидел целый час, совершенно сбитый с толку, и в итоге не придумал ничего лучшего, как издать долгий пронзительный свист.

Вскоре послышались встревоженные крики, в доме зажглись огни, и во двор выскочили несколько слуг с факелами в руках, а из окон высунулись две или три женщины, желая увидеть причину суматохи.

Парнишка стоял, распластавшись вдоль стены, не выпуская из виду ни единой мелочи из происходящего, стоял неподвижно, совершенно неразличимый, выжидая, пока всё вокруг не стихнет и слуги не вернутся в свои постели, погасив свет.

Он терпеливо ждал.

Наконец, на центральном балконе появился знакомый силуэт виконтессы де Тегисе, которая вгляделась в ночную мглу.

Спустя несколько минут они неистово занимались любовью на огромном ковре, поскольку Сьенфуэгос, который никогда не спал на кровати, чувствовал себя крайне неуютно среди простыней.

Незадолго до рассвета Ингрид заглянула ему в глаза и вложила в поцелуй всю свою любовь, после чего с большим трудом произнесла роковую фразу. Не было сомнений, что она повторяла ее целый день.

— Уезжай с острова, или Леон тебя убьет.

— Уехать? — рассеянно повторил рыжий. — Куда?

— В Севилью.

— В Севилью? А что это?

— Город, — ответила немка на своем странном кастильском, который давался ей ценой неимоверных усилий. — Уезжай в Севилью. Я разыщу тебя там, — заверила она, подталкивая его в сторону балкона, за которым уже брезжили первые лучи зари. — Уезжай! — настойчиво повторила она. — Как можно скорее!

Они снова поцеловались, после чего Сьенфуэгос соскользнул вниз по плетям плюща и пустился бежать, прячась в тени ограды, а вскоре исчез среди деревьев. Ингрид провожала его взглядом. Она была почти вдвое старше, и казалось, все в этом мире их разделяло, однако она была убеждена, что без этого мальчика с зелеными глазами и длинной гривой рыжих волос ее жизнь утратит смысл.

Весь следующий день он провел на вершине нависающей над морем скалы, глядя, как по берегам далекой бухты снуют люди, спускаясь и поднимаясь по сходням на корабли, пришвартованные в двух шагах от берега, но так и не решался признать, что ради спасения собственной жизни ему не осталось ничего иного, как подняться на одну из этих зыбких посудин, неведомо каким чудом держащихся на плаву, когда их швыряют огромные волны, гонимые неистовыми ветрами со стороны Леванта [2].

Сьенфуэгос родился в горах; горы были его домом и убежищем. Он мог взбираться на самые высокие скалы, протискиваться по узким тропинкам над бездонной пропастью и становиться невидимым, сливаясь со скалами; мог питаться кореньями, подобно зайцу или ящерице. Поэтому он был совершенно убежден, что ему не выжить на борту одного из этих грязных кусков дерева, где люди, казалось, сидят на головах друг у друга, словно блохи на собачьем загривке.

К полудню он принял решение остаться на острове, убежденный, что капитан де Луна не сможет поймать его и за тысячу лет; однако едва на землю упали сумеречные тени, как чуткий слух заставил Сьенфуэгоса насторожиться: из глубины долины по ущельям и скалам понеслась череда свистков, не смолкавшая в течение нескольких минут. Так по острову передавалось известие, что тому, кто доставит в поместье «Ла Касона» живым или мертвым рыжего пастуха, известного под прозвищем Сьенфуэгос, обещана награда в десять золотых монет.

Он подивился, что за него назначили столь высокую цену, поскольку на острове не было ни единого человека — за исключением, разумеется, владельцев поместья — кто бы когда-либо держал в руках хотя бы одну из этих драгоценных монет. А тут вдруг виконт предложил за его жалкую голову богатство, какого не смогла бы скопить ни одна здешняя семья даже за двадцать лет непосильного труда.

Сьенфуэгос долго размышлял над этим, и в конце концов пришел к выводу, что, если бы у него имелась такая возможность, он и сам отдал бы эти деньги, лишь бы уничтожить человека, посмевшего украсть у него любовь такого удивительного существа, как Ингрид, а также вынужден был признать, что с этой минуты дни и часы его сочтены.

Бесполезно прятаться на острове, в его бесчисленных расселинах и пещерах; ведь кроме него здесь жили и другие пастухи, нищие и вечно голодные, способные взбираться на скалы с легкостью горных коз, знающие наизусть весь остров, каждую его тропинку, каждую пещеру в горах, чьи свирепые псы способны унюхать несчастного кролика, даже если бы он вздумал спрятаться за вратами самого ада.

С наступлением ночи его снова окликнул из долины Бонифасио, и хотя хромой пытался приободрить друга, интонации его свиста позволили привыкшему к тону его голоса Сьенфуэгосу различить грустные нотки, словно бедняга был убежден, что это их последний разговор.

На некоторое время он вдруг почувствовал бесконечную жалость к себе и понял, что остался один против целого мира, и когда луна, застенчиво выглянув из-за туч, озарила над громадой ближайшего острова силуэт огромного вулкана, Сьенфуэгос подумал, что разумнее всего пересечь тихий пролив, разделяющий два острова, и присоединиться к местным дикарям, которые до сих пор яростно отбивались от чужаков, засев в дремучих лесах и неприступных горах.

Севилья!

Это слово снова и снова пронзало его мозг, словно луч света, озаряя смутной надеждой, ведь Ингрид сказала, пообещала ему, что непременно встретит его в Севилье.

Но что это за Севилья и где находится?

Город.

Сьенфуэгос никогда не видел настоящего города. Столица крошечного острова на самом деле была не более чем жалкой деревушкой из трех десятков глинобитных лачуг, а потому он даже представить себе не мог, что существует место, где стоят сотни дворцов — таких, как «Ла Касона», толпясь вокруг широких площадей вперемежку с огромными храмами и высокими колокольнями.

Но именно там его будет искать Ингрид, если ему удастся выбраться с острова живым. Сидя на краю утеса и болтая ногами над пропастью, Сьенфуэгос решил, что стоит попробовать выжить, хотя бы ради надежды на то, что однажды он снова будет ласкать золотокудрую красавицу, снова заглянет в ее синие глаза и вдохнет запах свежей травы, исходящий от самого чудесного создания, когда-либо ходившего по этой земле.

С наступлением полуночи он устремился вниз, ловко прыгая с камня на камень, пока не приземлился на черный песок пляжа; затем обогнул высокую скалу и долго прислушивался, пока не убедился, что все кругом спят. Перед самым рассветом он вошел в воду и медленно, стараясь не издавать лишнего плеска, поплыл в сторону самого большого корабля, что покачивался во мгле, скрипя, словно стариковские кости.

Сьенфуэгос ухватился за лопасть якоря, поднялся по цепи на палубу, морщась от запаха смолы, мочи и затхлого старого дерева, проскользнул в первый же попавшийся люк и спрятался на дне темного трюма, притаившись, словно крыса, среди тюков и бочек.

Пять минут спустя он уснул.

Разбудили его чьи-то грубые голоса и шлепанье босых ног, раздававшиеся над самой головой, скрип дерева и хлопанье парусов, и вскоре корабль закачался на волнах, сражаясь с бушующими волнами, бьющими в борта.

Утирая со лба холодный пот, Сьенфуэгос осознал, как далеко оказался от привычного мира, к тому же, пока он всё дальше оказывался от единственного места, где желал бы жить, всё вокруг беспрестанно раскачивалось.

Он чуть было с криком не бросился обратно в море, чтобы вплавь добраться до берегов любимого острова, и пусть его жизнь закончится там, где и должна, но сделал над собой усилие и прикусил губу, лишь по его детскому лицу покатились горькие и горячие слезы.

Он не мог знать, что в это сентябрьское утро ему исполнилось четырнадцать лет.

Потом его затошнило.

К вони от смолы и пота, грязного тряпья и тухлятины, человеческих испражнений и соленой рыбы добавилась жестокость моря, и вскоре Сьенфуэгос с удивлением ощутил позывы к рвоте, чего с ним никогда прежде не случалось.

Ему казалось, что он вот-вот умрет.

Ощутив тошноту и пустоту в желудке, откуда после многочисленных позывов Сьенфуэгос исторг лишь горькую желчь, наполнившую рот и глотку, и не понимая, как почти все остальные, что это всего лишь естественная реакция на первое плавание, пастух в самом деле решил, что настало последнее мгновение его жизни. Уж лучше бы он схватился с капитаном де Луной в своих прекрасных горах.

Умереть взаперти — что может быть хуже для человека, всегда бывшего самым свободным существом на земле! Умереть в грязи, среди рвоты и желчи; среди всей этой невыносимой вони, одиноким и всеми забытым. Хуже этого может быть лишь смерть вдали от Ингрид!

Его мучения продолжались бесконечно долго, однако умереть ему было не суждено.

Он так и болтался где-то посередине, не понимая — стоит ли ему расстаться с жизнью или ухватиться за нее — ведь отныне существование лишилось всякого смысла, поскольку вместо лесов и лугов, солнца, света и ветра — всего того, к чему привык Сьенфуэгос, ему осталась лишь грязная и вонючая дыра, в которую едва проникал свет, освещающий двух крыс, что пожирали рвоту.

Пастух закрыл глаза и принялся молиться единственному божеству, которое знал: прекрасному телу любимой, умоляя ее явиться, чтобы снова перенести его в рай, неизменно представляющийся ему в виде той маленькой чистой лагуны, где они всегда купались. Он мечтал об этой лагуне как о последнем приюте, где наконец окончатся их страдания, совершенно потерял счет времени и перестал понимать, где находится, когда вдруг чья-то тяжелая босая ступня грубо пнула его под ребра.

— Эй, ты, бестолочь! — раздался над ухом чей-то злобный хриплый голос. — Хватит валяться! Вставай давай, или я сделаю из тебя отбивную!

Сьенфуэгос в растерянности захлопал глазами, отупело глядя на сердитого моряка. Тот не стал дожидаться ответа и пнул его снова.

— Что случилось? — еле слышно прошептал Сьенфуэгос.

— Что случилось? — вновь прорычал тот же голос. — Случилось то, что на корабле слишком много бездельников, за которых приходится отдуваться другим. Если у тебя морская болезнь, то советую поискать другое место. Ты пришел сюда работать, а не бездельничать, чем ты сейчас и занимаешься! Встать, я сказал!

С этими словами моряк бесцеремонно ухватил его за ухо и, выкручивая его железными пальцами, заставил подняться на ноги и поволок в сторону трапа, не обращая внимания на возмущенные крики.

Затем его пинком вытолкнули на палубу.

— Вот еще один!

Не успел Сьенфуэгос даже выпрямиться во весь рост, как кто-то поставил прямо перед ним ведро и швабру и тут же сурово приказал:

— А ну берись за дело и начинай драить палубу, а не то я тебе ребра переломаю!

Поначалу Сьенфуэгос, казалось, совершенно не понимал, чего от него хотят, ведь прежде ему никогда не приходилось ничего мыть, а набор слов, которыми он привык пользоваться, был весьма ограничен; однако к тому времени, когда его глаза привыкли к нещадному полуденному солнцу, он уже вместе с тремя другими подростками добросовестно ползал по палубе на коленях, тщательно оттирая старые изношенные доски. Довольно скоро до него дошло, что нужно делать, если он не хочет, чтобы его снова пнули под ребра или оттаскали за уши.

Он приступил к работе, стараясь держать голову как можно ниже, чтобы никто раньше времени не обнаружил, что он беглец, за поимку которого предлагают десять золотых. А когда стемнело, появился какой-то грязный коротышка, поставил перед ними бадью с вонючим варевом и стал черпать его оттуда огромной почерневшей поварешкой.

Едва Сьенфуэгос увидел темные бобы и кусочки репы, подрагивающие в такт ходу корабля в густой вязкой жидкости сомнительного цвета, как его едва не стошнило горькой желчью прямо в миску. К счастью, ближайший из товарищей по несчастью проворно выхватил посудину у него из рук.

— Что ты делаешь? — в ужасе воскликнул он. — Не хочешь есть — отдай мне. Просто умираю с голоду!

Пастух старался смотреть в сторону, потому что лишь от одного омерзительного зрелища, как кто-то поглощает эту кошмарную дрянь, его снова начинало выворачивать, и потому он вперил взгляд в синеву моря. В последние часы оно присмирело, а вдалеке показался другой корабль, поменьше, плывущий неподалеку в том же направлении.

— Как тебя зовут? — спросил сосед.

— Сьенфуэгос, — ответил он, не поворачиваясь.

— Как? — переспросил тот. — Сьенфуэгос, а дальше?

— Просто — Сьенфуэгос.

— Но Сьенфуэгос — это же не имя. В лучшем случае прозвище. Вот меня зовут Паскуаль. Паскуалильо из Небрихи. Я никогда прежде не видел тебя на борту, хотя это и неудивительно, люди здесь все время меняются, как доски обшивки. Сегодня ты на этом корабле, завтра — уже на другом. Да и кого это волнует? Так ты действительно не хочешь есть?

— Боюсь, я просто умру, если что-то съем.

— А я — если не съем. После того, как я отдраю до блеска палубу, во мне просыпается зверский аппетит, так что в этом плавании я только драю да лопаю. Вот ведь собачья жизнь у юнги!

— У кого?

Тот озадаченно посмотрел на Сьенфуэгоса.

— У юнги, — повторил он. — У нас то бишь.

— А я не юнга. Я канарец.

— Ты что, дурак? — мгновенно отозвался парень. — При чем тут это? Ты можешь быть и юнгой, и канарцем. Разве не так?

— Не знаю. Я всегда был просто канарцем и пастухом.

— Боже ты мой! — воскликнул Паскуалильо, жестом позвав паренька, сидящего справа от него, словно показывая странный образчик человеческой породы, который только что обнаружил. — Ты только погляди на него! Еще один гений!

— Для этого дерьмового корабля многовато. Откуда он взялся?

— Боюсь, что с острова.

— Ну и хорошо! В конце концов, раз уж он драит палубу, пусть будет лучше канарцем, чем из Толедо или Саламанки.

Сьенфуэгос не понял, о чем они говорят. От него ускользало значение половины слов, причины их смеха до него тоже не доходили, и к тому же чудовищно раскалывалась голова. Он хотел лишь улечься на переборку, закрыть глаза и воскресить в памяти лицо любимой, снова и снова повторяя, что она обещала найти его в Севилье.

Солнце прямо по курсу начало медленно погружаться в море, теперь совершенно спокойное, и Сьенфуэгос вспомнил, сколько раз сидел на вершине горы и молча всматривался вдаль, пытаясь разглядеть силуэт загадочного острова, который, согласно древним легендам, иногда поднимался из воды, вместе с цветами и пальмами, а потом вновь исчезал, дабы показать людям, что даже из рая однажды изгнали архангела.

Ему никогда не удавалось ничего разглядеть, хотя старики клялись, будто много раз видели остров, хотя вообще-то Сьенфуэгосу не было дела до острова, ведь когда голова Ингрид лежала на его бедрах, он не желал никакого другого рая и не мог представить более прекрасного места, чем окружающий их лес и затаенная лагуна, где они познакомились.

Наступила ночь.

Зазвенел колокол, после чего настала тишина, прерываемая лишь скрипом корабля, шепотом волн, нежно лижущих борта, и хлопаньем парусов с переменой ветра. Два тусклых фонаря освещали контуры юта, где тонула в тени фигура тощего рулевого с непроницаемым взглядом.

Поблизости кто-то плакал.

Сьенфуэгос напряженно прислушивался. Несмотря на острый слух, он не привык к шуму на борту корабля, но всё же четко расслышал всхлипы человека, явно пытающегося сдержать рыдания.

Он подобрался поближе к скорчившейся фигуре.

— Что случилось? — прошептал он.

Паскуалильо из Небрихи медленно поднял голову.

— Я боюсь... — прошептал он.

— Чего?

— Завтра мы все помрем.

Он говорил с такой уверенностью, что пастух почувствовал, как к горлу подступил ком; он уже и сам успел ощутить свою беспомощность перед безбрежной стихией, и его определенно тревожила явная уязвимость старого корабля.

— Мы что, утонем? — спросил он шепотом.

— Завтра, — хрипло ответил тот. — Завтра к полудню мы доберемся до края света и все помрем.

— Ты с ума сошел!

Сьенфуэгос удалился на нос, тихо проклиная этого идиота, способного целый день драить палубу, несмотря на уверенность в том, что находится на пороге смерти, и нашел себе местечко на куче канатов, чтобы успокоиться и привести в порядок мысли — ведь с каждым часом на него наваливались всё новые открытия и ощущения.

Всего за два дня с ним столько всего случилось, он перезнакомился со столькими людьми, скольких не встречал за последние пять лет, всего за одну ночь его жизнь полностью переменилась. Теперь он только глазел вокруг с открытым ртом, потому что вокруг больше не существовало ни земли, ни гор, ни душистых лесов и сладостного одиночества, лишь безбрежный темно-синий океан, скрипящие доски, тошнотворная вонь и чумазая человеческая масса, толпящаяся на крохотном пространстве.

Его насильно вырвали из привычной среды обитания, того места, где он родился и которое никогда прежде не покидал. Сьенфуэгос считал родной остров самым прекрасным в мире местом и никак не мог принять эту резкую перемену, да еще сопутствующую ей жестокость и грубость. Ему казалось, будто это кошмарный сон. Но всё же ему придется усвоить новые понятия и приспособиться к новым ситуациям, с которыми он никогда не сталкивался.

Он с трудом представлял назначение большинства предметов, не знал множества необходимых слов, чтобы общаться с остальной командой, смысл жестов и поведения моряков — явно привычный для них способ выражаться — казался ему непостижимым, и потому он не мог понять, где именно находится и что происходит.

Кто-то снова плакал — на этот раз совсем близко.

— Что случилось?

Мужчина, почти старик, опираясь на палку, указал длинным пальцем прямо по курсу и хрипло спросил:

— Ты что-нибудь видишь?

— Ничего.

— То-то и оно, что ничего. Скоро мы умрем.

Сьенфуэгос остолбенело застыл, окончательно убедившись, что на этом корабле собрались одни безумцы, потому что он видел за бортом лишь глубокую ночь, луна еще не поднялась над горизонтом. Он никак не мог понять, почему обычное явление природы является знаком неотвратимой гибели.

При свете дня эти люди вели себя вполне разумно — очевидно, днем потусторонний ужас прятался от солнечных лучей в морских водах; но не было сомнений, что, едва ночная мгла окутывала корабль, потусторонний страх вновь оживал, превращая их в перепуганных детей.

Но чего же они боялись? Обычной темноты или безбрежного океана, простиравшегося на все стороны света? Хотя к нему они должны бы давно привыкнуть.

Сьенфуэгос скорчился в своем углу, чувствуя, что его голова вот-вот взорвется, переполненная новыми словами и понятиями, которых он не в силах был осознать и переварить. Так он довольно долго пролежал в оцепенении на кишащей людьми палубе, когда вдруг увидел в слабом свете луны, выглянувшей из-за туч, как из каюты вышел человек с бледным и надменным лицом. Он шел по палубе, лавируя между тюками и бочками, перешагивая через неподвижные тела спящих матросов, совершенно не замечая их, словно их и вовсе не существовало, или отдавая приказы посторониться.

Одетый во все темное, он вызывал странное чувство благоговения и в то же время отторжения; трудно было сказать, что было тому причиной: возможно, исходящая от него аура холодной надменности, а быть может, излишняя самоуверенность незнакомца и его манера двигаться, внезапно напомнившая Сьенфкэгосу капитана Леона де Луну.

Незнакомец поднялся по трем ступеням, ведущим из каюты на нос, направился прямо в сторону канарца и остановился так близко от него, что тот мог бы, протянув руку, коснуться его сапога. Неожиданно неизвестный споткнулся и ухватился за ванты, чтобы удержаться на ногах, пристально глядя вдаль.

Он него пахло, как от священника.

Сьенфуэгос безошибочно вспомнил этот аромат, навсегда врезавшийся в его память, когда деревенский священник схватил его за плечо, чтобы затащить в церковь и силой окрестить. И вот теперь этот слабый запах, едва различимый среди множества других, пропитавших тяжелую и пыльную одежду этого человека, словно пронзил разум канарца. Какое-то непостижимое шестое чувство подсказывало ему, что это неприступный, властный и серьезный человек, при этом очень замкнутый, принадлежит совершенно иному кругу, чем остальные члены команды потрепанного корабля.

Незнакомец стоял неподвижно, по-прежнему глядя на него; эти минуты показались пастуху вечностью.

При этом незнакомец что-то бормотал себе под нос.

Должно быть, молился.

А может, заклинал духов глубоких вод успокоиться, чтобы на следующий день они не сожрали корабль, чего все, похоже, боялись.

Потом он медленно поднял руку и полным глубокой любви жестом погладил фок-мачту, словно хотел удостовериться, что парус вобрал в себя весь ветер, не упустив ни малейшего дуновения, и тот со всей своей громадной силой несет корабль вперед.

Кто он?

Возможно, капитан? Или, может быть, священник, чей долг — возносить небесам молитвы, чтобы корабль благополучно добрался до места назначения.

Сьенфуэгос почти ничего не знал о кораблях!

На самом деле он столь же мало знал и о многих других вещах и начинал осознавать глубочайшую пропасть собственного невежества, понимая, что теперь, когда ему пришлось навсегда покинуть убежище родных гор, самое время начать восполнять бесчисленные пробелы в знаниях.

Кто держит это странное сооружение на нужном курсе? Кто знает, за какой канат из спутанного клубка дернуть, чтобы натянулись паруса? Почему нос всегда направлен на запад, и никакие капризы ветра не могут помешать команде строго придерживаться показаний компаса?

Когда над вершинами острова дули пассаты, листья с деревьев всегда летели на юг, а когда начинались весенние ветра с запада, цветочная пыльца сыпалась в восточную сторону, но теперь Сьенфуэгос видел человека, который умел подчинить себе ветер, и это не могло не заинтриговать человека, всегда так внимательного замечающего все явления природы, как делал это рыжий пастух.

Через короткое время человек с запахом священника повернулся, спустился по скрипучим ступеням, пересек палубу и исчез среди теней.

И тут донесся новый всхлип.

— Корабль тонет! — рыдал старик.

— Да почему тебя это так заботит, черт подери? — спросил кто-то. — Это что, твой корабль?

Старик снова выругался, и канарец улыбнулся и положил голову на палубу, чтобы получше разглядеть луну, играющую с верхушками мачт, и вспомнить о прекрасной женщине, мысли о которой всегда овладевали им под вечер, пока усталость и напряжение наконец не побеждали.

— Подъем, черт подери! Сегодня утром «Галантная Мария» должна сиять как зеркало!

Его снова пнули ногой — похоже так здесь было заведено. С легким ворчанием Сьенфуэгос расстался с чудесным миром, в котором провел ночь, и смирился с тем, что находится на борту зловонной и отвратительной посудины.

Он взглянул на старика с палкой, смотревшего на него воспаленными глазами, и спросил:

— Что еще за галантная Мария?

Тот казался настолько огорошенным, что даже не сразу ответил:

— Наш корабль. Что же еще?

— Послушайте, — пристально взглянул на старика Сьенфуэгос. — Почему вы вчера вечером сказали, что мы скоро умрем?

— Потому что мы и в самом деле скоро умрем, — с этими словами тот указал рукой в сторону носа. — Вот скажи, ты что-нибудь видишь?

Сьенфуэгос слегка приподнялся, осмотрел горизонт и покачал головой.

— Только воду.

— Осталось недолго, — ответил старик, тяжело поднимаясь на ноги, и направился к центральной палубе. — Помяни мое слово, осталось недолго.

Канарец промолчал, потому что уже начал терять всякую надежду понять этих странных типов, плывущих по глубоким водам, ясно же — они говорят на каком-то другом языке. Единственное, что ему было понятно, так это то, что придется снова взяться за ведро со шваброй, и никто не обратит на него ни малейшего внимания, пока он ползает на коленях, надраивая старые доски в абсурдной попытке сделать их еще более потрепанными.

Солнце стояло высоко над кормой, когда вновь появился чумазый повар, предлагая миски с вонючей бурдой. Сьенфуэгос вновь хотел отказаться, но Паскуалильо из Небрихи властным жестом велел ему взять миску и тут же пристроился рядом, наслаждаясь недолгими минутами отдыха.

— Да ты рехнулся! — воскликнул он. — Никогда не отказывайся от еды. Если сам не хочешь, то отдай другим. К примеру, мне.

— Это же помои.

— Помои? — удивился парень. — Да это лучшая еда из той, что я пробовал. А ты что обычно ешь?

— Молоко, сыр и фрукты.

— Ну, тогда ты в полной заднице, потому что на борту этого нет. Уж точно не для юнги.

— Когда мы прибудем в Севилью?

Парнишка, поглощающий вторую порцию бобов, на секунду остановился и озадаченно на него посмотрел.

— В Севилью? — смущенно повторил он. — Думаю, что никогда. Мы плывем не в Севилью.

Сьенфуэгос растерялся, не в состоянии переварить услышанное, и наконец робко поинтересовался:

— Если мы плывем не в Севилью, то куда же?

Паренек пару секунд помедлил, передернул плечами, вернул пустую миску и отполз к своему ведру и швабре.

— А никуда! — безразлично ответил он. — Скорее всего, завтра вообще помрем.

Сьенфуэгос оставил его сидящим на палубе, ничего не понимая и совершенно ошеломленный тем, что все на борту, казалось, разделяют эти мрачные предчувствия, пока не наткнулся на мужчину среднего возраста и приятной наружности, с густой бородой и сверкающими глазами, который остановился напротив и с удивлением его оглядел.

— У что-то случилось, парень? — спросил он со странным акцентом.

Сьенфуэгос слегка кивнул.

— Почему все говорят, что завтра мы умрем?

— Потому что тупые животные, — и он ободряюще похлопал Сьенфуэгоса по коленке и махнул рукой в сторону остальных. — Не обращай на них внимания! Они не ведают, что говорят.

— Когда мы прибудем в Севилью?

— Мы не плывем в Севилью.

— А куда в таком случае?

— В Сипанго [3].

— А что это?

— Большая страна, очень богатая и красивая, где все счастливы, а дома строят из золота, — улыбнулся мужчина. — По крайней мере, так говорят.

— А это далеко?

— Очень. Но мы доберемся.

— Это далеко от Севильи?

— Очень.

— Но мне нужно в Севилью.

— Тогда ты выбрал не тот курс, мы плывем в противоположном направлении. Ты откуда родом?

— С острова.

— С какого? С Гомеры?

Получив в ответ кивок, он восхищенно и удивленно присвистнул.

Золото!

Слово, которое обычно волновало всех, теперь трогало лишь немногих, потому что в эти дни они владели чем-то более ценным, нежели всё золото мира. Но Христофор Колумб знал, что по возвращении из плавания должен будет держать ответ за дорогостоящую экспедицию, ведь в порту Палос он многим обещал, что найдет источник, где рождается золото.

Без золота его триумф никто не признает, возвращение лишь с горсткой дикарей, обезьян или крикливых попугаев равносильно признанию неудачи, потому что путешествие стоило очень дорого, и те, кто его финансировал — короли, банкиры и торговцы — верили, что Колумб привезет нечто большее, чем просто громкие слова, ведь они послали его не на поиски маленького рая с вольными нравами, а за желанными желтым металлом, способным оправдать самые бредовые затеи.

Но где же золото?

Только в украшениях, стоимости которых в конечном счете едва ли хватит, чтобы оплатить жалованье полудюжины юнг.

— Мы не для того плыли в такую даль, чтобы жрать, пить и совокупляться, подобно скотине, — резко заявил адмирал. — Пусть даже этот остров предоставляет нам все греховные радости, настал час покинуть его. Нас ждут великие горизонты.

— Что значат ваши горизонты, когда мы наконец-то нашли счастье? — послышались недовольные возгласы. — Если Адама и Еву изгнали из рая, то почему мы должны совершать ошибку, покидая его по доброй воле?

Но для адмирала Колумба рай не ограничивался прекрасным островом, сотканным из любви и улыбок, он нуждался в том, чтобы далекий королевский двор признал его открытие и подтвердил права как вице-короля этих земель, где, как он грезил, находится источник золота.

Наконец-то сбылась его мечта прибыть на эти земли, но почти мгновенно эта мечта, о которой он так долго грезил, за которую боролся большую часть своей жизни, уступила место жажде превратить ее в нечто более осязаемое, в неоспоримый коммерческий успех, и потому Колумб постоянно требовал у Луиса де Торреса, чтобы тот выпытал у туземцев больше сведений о новых землях и том месте, откуда взялось немногое имеющееся у них золото.

Луис день за днем пытался понять этих людей, а те лишь улыбались и играли с полученными в подарок колокольчиками, подвешивая их в самых неожиданных местах тела, так что на исходе дня сельва буквально вибрировала от звуков безумной симфонии, вздохов и сладострастных стонов, заглушающих даже трели птиц.

Канарец, в свою очередь, добился заметных успехов во взаимопонимании с юной индианкой со вздернутыми грудями, вероятно, благодаря ее безмерной любви, а может, как многие считали, «раз уж она настолько примитивна, почти как животное, то и понять ее особого труда не составит».

Девушка, которую рыжий окрестил Альборадой [7] — за то, что ее желание заняться любовью становилось особенно непреодолимым именно перед рассветом, после бесконечных часов поцелуев и ласк смогла-таки объяснить канарцу, что за пределами этого острова простираются обширные земли Канибай-Магон, откуда время от времени совершают набеги свирепые воины, чтобы захватить пленников и съесть их после совершения жестоких и мрачных церемоний.

— Ты уверен, что она сказала именно это? — спросил королевский толмач, когда Сьенфуэгос сообщил ему то, что узнал. — Что эти дикари — людоеды?

— Совершенно уверен, — убежденно ответил канарец. — На третий раз в качестве подтверждения она укусила меня в ногу. Смотрите, вот след!

И правда, на его ляжке виднелась отметина, по поводу которой Луис лишь заметил, что, может, девица просто промахнулась и не добралась до истинной цели.

— Говорю же, это точно! — возмутился пастух. — Они нас сожрут! Каннибалы или карибы, так она их называет, по всей видимости, это самые ужасные и уродливые люди в мире. Даже боцман покажется рядом с ними красавчиком.

— Вот в это я ни за что не поверю. А что насчет золота?

— Говорит, оно у них.

— И много?

— Видимо, да. Она уверяет, что у них золотое оружие, украшения и даже щиты, что у них есть острые ножи, которыми они вскрывают жертвам грудь и вытаскивают сердце, чтобы сожрать его, пока оно еще бьется.

— Мать честная! — в ужасе воскликнул Луис. — Ну и ну! Адмиралу такие новости не понравятся.

И действительно, адмиралу новости не только не понравилась, он еще и отказался признавать их правдивость, поскольку ни в рассказах Марко Поло, ни какого-либо другого путешественника по Востоку никогда не упоминалось о кровожадных карибах или каннибалах, обитающих в Индии, Сипанго или Катае.

— Этот Сьенфуэгос просто тупица, — сухо заявил он. — Дураком родился, дураком и помрет. Он наверняка все понял наоборот.

Луис де Торрес подверг сомнению такой категоричный вывод, но поскольку определенным образом считал себя ответственным за невозможность понять индейцев, никоим образом не желал спорить с вице-королем этой части света. Вероятно, именно из-за невозможности вести переговоры на каком-либо цивилизованном языке дон Христофон Колумб, сам того не осознавая, никогда не рассматривал туземцев как человеческих существ, обладающих душой и мыслящих так же, как и европейцы.

На второй день после высадки он описывал их, как великолепных и послушных слуг, из чего в будущем можно извлечь большую пользу, а чуть позже, когда принял решение вновь отправиться в путь, приказал взять на борт семь голов мужского пола и семь женского, чтобы отвезти их в Испанию.

— Голов! — испуганно воскликнул канарец. — Он что, собирается отрезать им головы?

— Не будь идиотом! — подмигнул ему боцман. — Они нужны живыми, чтобы показать королю и королеве и чтобы научились говорить по-нашему.

— Но он сказал «голов»! — не унимался Сьенфуэгос. — На моем острове говорят «головы» только когда имеют в виду скот. Может, я не так уж умен, но когда речь идет о людях, обычно их называют мужчинами и женщинами.

— Слушай, Гуанче! — огрызнулся боцман, как обычно пребывающий не в духе. — Мне насрать, что там делают на твоем острове и как выражаются! Если адмирал считает их по головам, значит, я приведу ему головы, хотя бы и вместе с остальным телом. Ему лучше знать!

— Многих людей на моем острове, гуанчей, как вы их называете, сделали рабами, — сказал рыжий. — Но я всегда считал, что те времена давно миновали, а теперь мы снова вернулись к этой идее.

— Какой еще идее, парень? Не будь дураком! В этом мире только три вещи действительно представляют ценность — золото, специи и рабы. Если мы забрались так далеко и не нашли ни золота, ни специй, то объясни-ка мне... И в конце концов, они же просто язычники!

Это стало первым столкновением юного Сьенфуэгоса с жестокой реальностью, сопровождавшей его всю оставшуюся жизнь. Оказывается, некоторых людей автоматически не считали человеческими существами только за то, что они имели другие обычаи, язык или верования, их просто превращали в рабов, не признавая за ними никаких прав. Если бы жители первого острова, повстречавшегося Колумбу на пути, не ходили бы голыми и не разговаривали бы на непонятном наречии, а кутались бы в простую тунику и выражались по-арабски, на латыни или халдейском, то судьба миллионов других людей сложилась бы гораздо менее печально.

Обитатели Сан-Сальвадора, он же Гуанахани, были людьми простыми, ходили по жаре голыми и даже не могли считаться идолопоклонниками, поскольку какие-либо религиозные ритуалы у них отсутствовали. Они лишь жили в мире с собой и природой, но именно это безмерное уважение к самым главным творениям Господа — человеку и земле, тут же вызвало презрение тех, кто, как и Колумб, решили, что прибыли с миссией принести цивилизацию, христианство и собственные обычаи.

Медовый месяц, да и просто гармония и равновесие между двумя столкнувшимися мирами не продлились и недели, а самое печальное, что приказ захватить несколько голов и обратить в рабство целый народ исходил от того, у кого было меньше всего причин так поступать.

Христофор (что, кстати, означает «ведущий к Христу») Колумб с самого начала решил встать во главе стада неполноценных людей, вместо того, чтобы построить новый мир людей свободных, и именно его неприглядный пример толкнул историю по печальному пути, в то время как она могла бы пойти по совершенно иному направлению.

Но понимал ли он, какую огромную ошибку совершает?

Единственное, что его в какой-то мере оправдывает — это то, что он действительно верил, и не переставал верить до конца жизни, что и в самом деле достиг врат Индии или Сипанго, а потому считал жителей Гуанахани не более чем незначительными и отсталыми племенами, пленение которых останется в памяти всего лишь забавным эпизодом.

Это было, конечно, не единственным, но, к сожалению, самым худшим из всех последствий, которые повлекли за собой его ошибки; те же ошибки, что в следующие столетия совершили идущие по его стопам в отчаянной попытке повторить его подвиг; но повторили они лишь заблуждения, никак не успехи.

«Уж если Колумбу удалось — значит, это возможно», — говорили многие, и скептикам не оставалось ничего другого, как согласиться.

— Беги!

Прекрасные глаза удивленно смотрели на Сьенфуэгоса, а высокие груди вздымались еще более вызывающе, чем когда-либо, напрашиваясь на ласку и поцелуи.

— Беги, говорю! — повторил он. — Ты что же, совсем ничего не понимаешь? Спрячься в лесу и не возвращайся, пока мы не уйдем. Не хочу видеть тебя рабыней. Я знаю, что тебе этого не пережить.

Как ей это объяснить? Как он мог заставить это бесхитростное создание понять, что адмирал моря-океана приказал захватить трех молодых женщин, чтобы показывать их зевакам в испанских городах?

Одна лишь мысль о том, что его нежную и страстную Альбораду будут показывать на ярмарках, словно дрессированного медведя, бородатую женщину или пожирателя огня, надрывала ему душу; он не сомневался, что в неволе она умрет от тоски и отчаяния, ибо это создание родилось для того, чтобы быть свободным, словно алая колибри, порхающая среди лесов.

Но как заставить ее понять, какая опасность ей угрожает?

Как объяснить это при помощи знаков и нескольких слов, которые он успел выучить — этой девочке, которая родилась и выросла среди столь же бесхитростных существ, как и она сама, в таком месте, как Гуанахани, где люди не знали, как можно причинять боль другим просто из каприза, потакая собственному безмерному эгоизму?

Целый день Сьенфуэгос безуспешно пытался ей втолковать, что она должна уйти, пока наконец не убедился, что все бесполезно, она возвращается снова и снова, даже собиралась взойти на корабль и последовать за ним. И тогда ему пришлось принять жестокие, но необходимые меры: вооружившись длинной веревкой и огромным ножом, он заманил девушку в глухую чащу и после неистовых занятий любовью, когда она была настолько близка к изнеможению, что не могла сопротивляться, внезапно набросился на нее, скрутил и привязал к дереву, крепко стянув запястья.

Бедняжка поначалу смеялась, решив, что это какая-то новая любовная игра, потом, увидев, как канарец собирает хворост, собираясь разжечь костер, несчастная девушка изменилась в лице, став мертвенно бледной — теперь она не сомневалась, что пылкий любовник оказался злодеем, задумавшим ее съесть.

Затем, отчаянно стараясь сдержать смех, Сьенфуэгос принялся точить камнем свой огромный нож, время от времени бросая на жертву кровожадные взгляды, якобы предвкушая скорое пиршество, на котором ей предстояло стать главным блюдом.

Несчастная Альборада перепугалась настолько, что со страху даже обмочилась, пустив звонкую струю, что обескуражило ее палача. Однако он считал, что лучше испуг, чем жизнь в рабстве, а потому канарец продолжил жуткое действо. Он подошел к несчастной девушке и плотоядно ощупал ее ягодицы и грудь, словно примериваясь, какую часть молодого упругого тела сожрать в первую очередь.

После этого он незаметно ослабил путы, с расчетом, чтобы бедная девушка, когда немного придет в себя, смогла высвободиться. Канарец сделал вид, будто что-то забыл на корабле, и, показав красноречивыми жестами, что, вернувшись, непременно перережет ей горло, вспорет живот и вырвет сердце из прекрасной груди, бросил последний взгляд на свою возлюбленную и направился к «Галантной Марии».

На рассвете следующего дня семь мужских голов и три женские, среди которых, разумеется, не было Альборады, поместили на борт одной из каравелл, немедленно взявших курс на запад.

А жители Гуанахани долгие месяцы безутешно оплакивали близких, не сомневаясь, что их съели на борту корабля. К тому времени они уже пришли к печальному выводу, что, хотя у пришельцев и не было хвостов, в остальном эти милейшие люди оказались немногим лучше, нежели карибы или людоеды с других островов, и что впредь не стоит встречать кого ни попадя с улыбкой и распростертыми объятиями.

Впереди лежала новая земля — огромная, покрытая горами и пышной растительностью — быть может, их взорам предстал целый континент.

Туземцы — те, которых они взяли на корабль, и другие, встреченные на более мелких островах, без колебаний утверждали — так, по крайней мере, хотелось думать адмиралу — что это королевство Куба-и-Кан, иначе говоря, королевство Великого хана, где находятся «золотые источники». Так и назвали этот остров, ставшей позднее жемчужиной Карибского моря. Вот как свершилась еще одна из бесчисленных ошибок этого путешествия, которое золотыми буквами вписано в историю человечества.

Однако самой большой из совершенных Колумбом ошибок, сыгравшей, возможно, роковую роль в истории, оказалось его внезапное решение взять курс на юго-запад — как раз в то время, когда он находился на равном расстоянии от берегов Кубы и полуострова Флорида.

Если бы они, как и прежде, держали курс на запад, весьма вероятно, что флотилия причалила бы как раз в том месте, где сейчас находится город Майами. А еще более вероятно, что в этом случае испанцы с самого начала начали бы осваивать территории, которые теперь принадлежат Соединенным Штатам, не позволив англичанам примерно столетие спустя захватить эти земли.

И вот теперь, благодаря капризу адмирала, они оказались на северном берегу Кубы, где, наконец, смогли причалить, и толмачу Луису де Торресу приказали отправиться в сельву в поисках известий о Великом хане и золотых приисках.

С собой он позвал Родриго из Хереса — щеголеватого коротышку, весьма живого и словоохотливого, слывшего к тому же изрядным пройдохой. Однако Луис, сомневающийся в своих способностях найти общий язык с островитянами, решил позвать на остров еще и Сьенфуэгоса, отчаянно умоляя его к ним присоединиться.

— Адмирал мне этого не позволит, — последовал честный ответ. — Он имеет на меня зуб и уверен, будто я все неправильно понял.

— Ему необязательно об этом знать, — хитро ответил Луис. — У него хватает своих проблем, чтобы еще следить за каким-то юнгой. Сколько раз мы уже отлучались, куда хотели, а никто так и не заметил. Так что мы тебя ждем.

Вот так канарец Сьенфуэгос, известный также как Гуанче, приобрел дурную привычку, с которой не расстанется до самой могилы. Это произошло в с наступлением вечера, когда тени, как всегда в тропиках, стремительно надвигались, и трое испанцев вошли в крохотную, но прекрасную деревеньку, состоящую всего из пятнадцати крытых пальмовыми листьями хижин, где их дружелюбно приняли похожие на племя гуанахани индейцы, поначалу, конечно, изумленно взиравшие на странные одежды вновь прибывших.

Им предложили попробовать зажаренную на углях огромную ящерицу, называемую игуаной; вид она имела довольно-таки неприглядный, но на вкус оказалась превосходна. Потом все чинно расселись вокруг костра, и старший из туземцев осторожно зажег факел.

Необъятная тослтуха раздала присутствующим какие-то толстые свитки из коричневых листьев, и туземцы взяли у старика угольки и приложились к ним кончиками этих трубочек, а через другой конец глубоко вдохнули.

Испанцы наблюдали за ними с удивлением.

— Что это они делают, черт подери? — в ужасе спросил Родриго из Хереса. — Легкие же сожгут!

Через некоторое время туземцы с явным удовольствием стали выпускать изо ртов дым, и вскоре по деревне разнесся странный запах — и едкий, и сладкий одновременно, плотный и незнакомый.

— Наверное, это чтобы отогнать комарье, — предположил канарец. — Никогда не видел таких здоровенных.

— Или чтобы сдохли блохи, — ввернул обращенный еврей. — Погляди, как друг дружку окуривают!

— Колдовство! — заявил Родриго из Хереса.

Вскоре женщина, чья широкая улыбка беззастенчиво демонстрировала отсутствие зубов, вручила трем испанцам свернутые трубочками листья. Моряки взяли их с нескрываемой тревогой.

— Та-бак, — объяснила женщина, ткнув каждого пальцем в грудь. — Табак.

— Табак, — повторил Родриго из Хереса, покрутив пальцами странный сверток листьев. — И что она этим хочет сказать, черт побери?

— Наверное, хочет, чтобы мы тоже пустили дым, — предположил Луис из Торреса. — Похоже, взаимное окуривание у них что-то вроде знака уважения.

— Не станем мы коптиться как ветчина! — возмутился Родриго. — Лично я отказываюсь.

Тем не менее, Сьенфуэгос с удовольствием принял предложенный одним из туземцев горящий факел, и, поразмыслив несколько мгновений, поджег конец трубочки и с силой вдохнул.

Сноп искр посыпался на Родриго из Хереса, тот резко подпрыгнул, отряхиваясь.

— Мать твою за ногу! — в ярости рявкнул он. — Смотри, что ты наделал, придурок!

— Прости! — извинился рыжий. — Это не так просто, как кажется.

Он попробовал снова, и теперь глубоко затянулся, но тут же рухнул навзничь, так отчаянно закашлявшись, что казалось, вот-вот задохнется.

— Боже правый! — вышел из себя королевский переводчик. — Что с тобой сделали эти дикари? Тебя отравили?

Туземцы же, в свою очередь, зашлись в приступе смеха, а двое из них помогли парню встать на ноги и стали хлопать его по спине.

Со слезами на глазах пытаясь переварить дым, канарец еще долго кашлял, хотя и не выпустил из рук табак, который с интересом разглядывал.

— До чего ж странная штука! — сказал он наконец. — Но забавная.

— Забавная? — удивился Родриго. — Да ты чуть не помер!

— Просто нужно привыкнуть, — ответил канарец и сделал еще одну попытку, только с большей осторожностью. — Мне нравится! — заявил он, слегка наклонив голову. — Похоже, мне нравится! Попробуйте!

— Убери это от меня! — возмутился Родриго. — Думаешь, я свихнулся? Может, для тебя это колдовство и подходит, ты ведь такой же дикарь, как они.

Похоже, индейцы тоже считали, что паренек — такой же дикарь, как и они, или просто, заметив, что он пытается перенять их обычай, прониклись к нему симпатией, потому что немедленно принялись демонстрировать свои предпочтения, позабыв о его спутниках, так и сидящих с потухшими сигарами в руках.

Сьенфуэгос, не переставая выпускать дым, что явно считалось у местных важным занятием, повернулся к Луису и весело сказал:

— Мне кажется, сеньор, если вы хотите завести дружбу с этими милыми людьми, чтобы они отвели нас к золоту и Великому хану, придется немного подымить, другого выхода нет.

— А мне почему-то кажется, что они знают о золоте и Великом хане не больше, чем я об источнике вечной молодости, — язвительно ответил Луис.

Канарец, ощутивший легкую и приятную истому, радостно улыбнулся:

— Может, на самом деле они и вовсе ничего не знают, — заявил он. — Но я отлично себя чувствую, этот та-бак, или как его там, отличная штука. — Он многозначительно махнул в сторону ближайшей хижины. — Если позволите, пойду немного подымлю с той девицей, что уже давно мне подмигивает.

Он с трудом поднялся на ноги и скрылся в сумраке в компании местной длинноволосой красавицы. Индейцы проводили их довольными улыбками, а товарищи по несчастью — сконфуженными, а потом, обменявшись долгими, полными готовности смириться взглядами, испанцы снова стали изучать сигары.

— Похоже, у нас нет другого выбора, кроме как попробовать, — сказал Луис де Торрес.

— Да уж, не иначе, — согласился Родриго. — Хотя у меня создалось впечатление, что здоровью это на пользу не пойдет.

На следующее утро головы у них раскалывались, во рту стояла горечь, а языки распухли, как пробки. Несмотря на мерзкое самочувствие, Сьенфуэгос и Луис де Торрес снова закурили, а Родриго из Хереса, которого всю ночь отчаянно рвало, поклялся никогда больше не курить, даже под угрозой смерти.

Они задержались еще на два дня и провели их в обществе милых и дружелюбных туземцев, решивших показать гостям невероятную красоту своей земли, водя их со смехом и шутками по ухоженным полям, зеленым холмам, показывая тихие реки, высокие горы и маленькие деревни, где жили столь же мирные и добрые люди. К сожалению, здесь тоже не обнаружилось даже следа пресловутых «золотых источников», не говоря уже о Великом хане и его огромных дворцах.

— Адмирал, конечно, может говорить что угодно, — заметил канарец во время подъема на очередной холм, когда они остановились отдохнуть и покурить. — Вот только сдается мне, что, следуя этим курсом, мы скорее доберемся до Севильи, чем до Сипанго.

— Вот и я тоже так думаю, — поспешил заявить Родриго. — И перестань пускать дым мне в лицо! Меня от него тошнит!

— Прошу прощения, — издевательски поклонился Сьенфуэгос. — Каким ты, однако, стал нежным!

— Я вовсе не стал нежным, просто мне не по вкусу это дерьмо! Оно воняет! И повторяю, это никак не на пользу здоровью.

— Да ладно вам! — примирительно вмешался Луис де Торрес. — Еще не хватало ссориться из-за табака... Я согласен, что так мы далеко не уйдем, и лучше всего вернуться к адмиралу и объяснить ему, что мы всего лишь на большом острове.

— Он разозлится, потому что клянется, будто мы на материке, и терпеть не может, когда ему указывают на ошибки.

— Ну и пусть злится, если ему охота, но местные уверяют, что по другую сторону гор — лишь море, а те земли, откуда взялось золото, находятся гораздо дальше.

— Ну конечно! — посетовал Родриго. — Все уверяют, что золото где-то далеко. Но насколько далеко?

Почти тот же вопрос задал и адмирал Христофор Колумб, когда Луис де Торрес рассказал ему всё, что удалось узнать в глубине Кубы.

— И насколько далеко находятся эти земли, откуда привозят золото?

— Не знаю, ваше превосходительство. И не думаю, что кто-нибудь знает.

— Вы разочаровали меня, Торрес, — последовал угрюмый ответ. — Я доверял вам как первоклассному переводчику, а вы показали удивительную беспомощность в этом деле. Уверяю вас, мы находимся на континенте. Сипанго, Катай или Индия наверняка лежат не более чем в двухстах лигах отсюда, но вы не смогли даже выяснить, как туда добраться. Так что мне снова придется самому рассчитывать путь. Все сам, как всегда!

Ингрид Грасс, в замужестве с капитаном Леоном де Луной виконтесса де Тегисе, очень скоро узнала, какую страшную ошибку совершил Сьенфуэгос, поскольку за весь тот месяц, когда пастух бежал с Гомеры, лишь три судна отчалили с острова — три каравеллы мечтателя-генуэзца, утверждающего, будто знает путь в Индию через Сумрачный океан.

Именно поэтому она не села на ближайший корабль, направляющийся в какой-нибудь испанский порт. Ингрид тут же поняла, что мужчина, которого она так страстно любит и без которого жизнь кажется бессмысленной, не сможет воссоединиться с ней в Севилье (по крайней мере, пока).

Поразмыслив, она пришла к заключению: раз уж адмирал заверял, что Сан-Себастьян на Гомере — последний порт по пути на запад, наверняка он зайдет в этот же порт на обратном пути, и потому у Ингрид вошло в привычку вставать каждый день чуть раньше рассвета, чтобы подняться на высокую скалу и осмотреть горизонт в поисках трех старых кораблей, что вернут ей чудесное тело и неповторимые глаза возлюбленного.

Она проводила на скале долгие часы, глядя на море или в книгу, чтобы изучить язык, на котором надеялась однажды высказать все таящееся вна душе. Как ни странно, но за долгие месяцы разлуки пожиравший ее душу огонь так и не погас; напротив, прежняя примитивная страсть обернулась теперь столь глубокой любовью, что муж всерьез начал опасаться за ее здоровье и рассудок.

Она почти ничего не ела, не сходящая прежде с лица нежная улыбка, ее главное украшение, навсегда исчезла, а бессонные ночи оставили под глазами темные круги.

Капитан любил ее, как никогда прежде.

Та легкость, с которой однажды ночью Ингрид сказала мужу, что готова отказаться от титула, положения в обществе и состояния ради того, чтобы разделить жизнь с неграмотным, всеми презираемым и нищим пастухом, лишь помогла виконту утвердиться в мысли, что ему повезло жениться на исключительном создании, и потому он не может позволить себе роскошь от нее отказаться.

Он оставил шпагу и арбалет, решив вместо них вооружиться любовью и терпением.

Находись он в столице и став предметом критики и злословия со стороны закостенелого и непримиримого общества, возможно, капитан повел бы себя по-другому, но живя на границе обитаемого мира и зная, что стоит ему потерять эту неповторимую женщину, и весь остаток жизни он проведет в скитаниях по лесам и горам в поисках воспоминаний, он понял, насколько жена важна для его будущего, и решил проглотить гордость и попытаться спасти брак, без которого всё остальное окажется бессмысленным.

Больше он никогда до нее не дотрагивался.

Капитан оставил ее в одиночестве в огромной супружеской спальне, а сам удалился в одну из башен с видом на море, где провел много бессонных ночей, глядя на балкон — там часто стояла Ингрид, с тоской глядя на море. Как он завидовал этому жалкому ублюдку, не имевшему ничего, кроме ее любви, за которую он готов был отдать все, даже жизнь.

Иногда по ночам его обуревало желание запереть изнутри массивную дубовую дверь и выбросить ключ в сад, чтобы избежать безумного искушения пройти по темным коридорам и комнатам, проникнуть в прохладную спальню и вновь погрузить лицо меж бедер, скрывающих единственный знакомый ему рай. В те месяцы виконт де Тегисе как никогда прежде показал себя закаленным человеком, стойко дожидаясь того дня, когда его пригласят вернуться в супружескую спальню.

Если у кого и были причины уповать на то, чтобы экспедиция по открытию Нового Света окончилась сокрушительным провалом и ни один ее участник не вернулся домой, так это у всемогущего капитана Леона де Луны, владетельца «Ла Касоны», хозяина половины острова Гомера и родственника короля Фердинанда по материнской линии.

А если кто и молился денно и нощно, чтобы эта безумная экспедиция достигла успеха или хотя бы все ее участники вернулись домой целыми и невредимыми, так это его супруга Ингрид, которая начала регулярно посещать церковь, где бедный дон Гаспар из Туделы прилагал все усилия, чтобы, насколько это возможно, хотя бы частично загладить свою вину, проклиная себя за непростительную слепоту, приведшую к его собственной опале и бесчестию молодой прихожанки.

Однажды в солнечное апрельское утро команда прибывшей из Малаги каракки принесла известие, что два из трех кораблей эскадры Колумба вернулись в Кадис, где моряки рассказали об открытых ими новых прекрасных землях и о том, что теперь не подлежит никакому сомнению — Земля действительно круглая, а Гомера и Иерро — вовсе не край света.

Впервые с того дня, как ее возлюбленный покинул остров, виконтесса вернулась к лесной лагуне, разлеглась на траве в том самом месте, где они дарили друг другу минуты счастья, и долго говорила с ним, как делала почти каждый день, словно их не разделяли огромный океан и языковой барьер. Сейчас она просила у него совета, что теперь делать. Немка всегда считала Сьенфуэгоса своим защитником, несмотря на то, что была значительно его старше, сильнее и опытнее. Но, в конце концов, она была влюбленной женщиной, а он всегда будет ее мужчиной.

Вернувшись домой, она отыскала мужа в выходящей на море башне и без каких-либо предисловий заявила:

— Я уезжаю.

Капитан Леон де Луна, сидящий у камина с двумя огромными догами, примостившимися у его ног, отложил книгу и, жестом пригласив жену сесть, совершенно спокойно спросил:

— Куда?

— В Севилью.

— Если ты уедешь, я отправлюсь за тобой. Так мне гораздо проще найти этого ублюдка, а как только я его обнаружу, то убью, — он пристально посмотрел на жену. — Ты ведь знаешь, что я это сделаю, правда?

— Да. Знаю, что попытаешься, но я все равно должна уехать.

— И не думай, что я с этим соглашусь, — твердо ответил капитан. — Я никогда не представлял, что буду так мучиться, и даже готов выждать время, пока у тебя не пройдет эта одержимость, но честь не позволит мне разрешить тебе с ним воссоединиться. Клянусь, ни один из вас не доживет до встречи.

— Я не хотела доставить тебе страдания, — мягко ответила Ингрид. — Ты достойный человек и щедрый муж, но есть вещи, с которыми невозможно бороться, и это тот самый случай.

— Ты его забудешь.

— Вряд ли. Я и сама бы этого хотела, но сомневаюсь в этом.

— Я постоянно задаю себе вопрос, что ты в нем нашла такого, чем он тебя обольстил — ведь он же почти животное.

— Ты ошибаешься. Он — самое нежное создание на свете, только тебе этого не понять. — Виконтесса медленно поднялась и направилась к выходу. — Я лишь просто хотела поставить тебя в известность, чтобы ты не чувствовал себя опять обманутым: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы снова быть с ним.

На мгновение капитану Леону де Луне, виконту де Тегисе, захотелось отдать собакам сухую команду, и те без колебаний растерзали бы его жену на куски, но в конце концов он лишь молча наблюдал, как жена вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Он много лет сожалел о том, что не поддался первому порыву, избавив себя тем самым от многих страданий.

Два дня спустя, когда немка сидела под старым деревом неподалеку от «Ла Касоны», погруженная, как обычно, в чтение одной из тех книг, что превратились в молчаливых свидетелей ее желания вновь встретиться с любимым, из леса вышел одетый как моряк худой человек в старой выцветшей шляпе и направился прямо к виконтессе.

— Виконтесса де Тегисе?

Она молча кивнула.

— Меня зовут Трагасете, Доминго де Трагасете, я офицер с «Буэнавентуры», — представился он, сняв шляпу. — Я принес вам письмо от дона Луиса де Торреса.

— Не знаю никакого Луиса де Торреса, — ответила Ингрид Грасс на ломаном кастильском. — Кто он такой?

— Королевский толмач из эскадры адмирала Колумба. Он пришел ко мне через два дня после того, как они встали на якорь в Кадисе.

Руки виконтессы заметно дрогнули, и книга чуть не шлепнулась на землю, но Ингрид собралась с силами и пригласила незнакомца сесть рядом.

— Расскажите подробней, — попросила она.

Человек по имени Тагасете повиновался и, робея от высокого титула прекрасной иностранки, сказал:

— Сеньор де Торрес сообщил мне, что во время своего путешествия в Сипанго завел дружбу с юнгой по имени Сьенфуэгос, к которому вы, по всей видимости, питаете интерес.

— Что с ним случилось? — дрогнувшим голосом поинтересовалась Ингрид Грасс. — Что-нибудь серьезное?

— Нет, насколько я знаю, но по словам сеньора де Торреса, вместе с другими членами команды флагманского корабля он остался в поселении, названном форт Рождества, которое его превосходительство адмирал основал на другом краю океана.

— Mein Gott!

— Что вы сказали?

Немка побледнела и с огромным усилием тряхнула головой, чтобы избавиться от дурных предчувствий.

— Ничего. Не имеет значения. Продолжайте, прошу вас. Что вы еще знаете?

— Не очень много. Названный Сьенфуэгос заверяет, что приедет в Севилью при первой же возможности, но предполагаю, что этого не произойдет, пока адмирал не сумеет организовать новую экспедицию.

— И вы имеете представление о том, когда это произойдет?

— Нет, сеньора, но, поскольку я знаком с морем, сомневаюсь, что раньше осени, когда ветры дуют на запад.

— Осени! — в ужасе воскликнула Ингрид. — Но до осени еще больше полугода!

— Именно так. Но любой моряк знает, что раньше этого сезона плыть на запад в этих широтах почти невозможно.

Она посмотрела гостю в глаза.

— Понятно. Завтра в это же время я вернусь и заплачу вам за беспокойство.

— В этом нет необходимости, сеньора. На рассвете мы снимаемся с якоря, и мне уже за всё заплачено, — улыбнулся он. — В любом случае, мне достаточно и того, что я оказался вам полезен. Желаю удачи!

Он удалился в ту же сторону, откуда пришел, оставив виконтессу в смятении и мрачных раздумьях, поскольку принесенные им новости могли разрушить все ее планы, заставив отложить встречу с человеком, владеющим самыми потаенными уголками ее сердца и разума.

Узнав, что любимого оставили по другую сторону Сумрачного океана, на далекой чужой земле, населенной, по рассказам очевидцев, неведомыми тварями и голыми дикарями, иные из которых даже едят друг друга, Ингрид впала в глубокую печаль, несмотря на данное себе обещание никогда не горевать, и тяжелые слезы упали на страницы книги, все еще лежащей у нее на коленях.

Потом она подняла взгляд к высоким скалам, обрывающимся в море, и спросила себя, не лучше ли забраться наверх и разом покончить со всеми страданиями, потому что такова была сила ее любви к этому мальчику, превратившемуся для нее в наваждение, что Ингрид предпочитала умереть, лишь бы не мучиться от жизни в разлуке и без надежды.

С наступлением темноты она медленно побрела обратно в «Ла Касону», тяжело ссутулившись и едва волоча ноги, словно разом постарела на тридцать лет.

Шел нескончаемый дождь.

Шел тихо, словно нехотя, но вода падала с неба уже столько дней — всё так же спокойно и устало она лилась на сельву и горы — что даже воздух, казалось, состоял из густой пелены серой влаги, растворяющей контуры предметов, как на старой, стершейся от времени акварели.

Земля превратилась в непролазную зловонную топь, месиво из грязи и полусгнивших листьев; ноги в ней вязли или скользили, словно по тысяче банановых шкурок. Подняться по крутым склонам оврага, чтобы поискать наверху какое-нибудь укрытие от дождя, оказалось практически невозможным даже для жителя гор вроде Сьенфуэгоса.

Часто один из них, преодолев тридцать метров подъема, поскальзывался, хватался за ветку, которая тут же с хрустом ломалась, и съезжал метров на сто вниз, рискуя размозжить череп о какое-нибудь дерево. Они издавали лишь вздохи и проклятия, потому что необходимый для произнесения даже одного слова воздух нужен был, чтобы сделать новый шаг или протянуть руку и ухватиться за ствол.

Это, пожалуй, было первое противостояние европейцев тропической сельве нового континента, оказавшейся куда более дремучей и непролазной, чем все известные африканские джунгли, потому что в горах Гаити, или Эспаньолы, как окрестил этот остров его превосходительство адмирал Христофор Колумб, деревья и травы вели нескончаемый и ожесточенный спор за каждый клочок земли, оплетая его корнями, за каждый лучик солнца, от которого зависела их жизнь, образуя при этом такие непроходимые заросли, что даже рослый и сильный мужчина далеко не всегда мог сквозь них пробиться.

Забрызганные до самых бровей жидкой грязью, исцарапанные, голодные и вконец измученные, трое юнцов никак не находили достаточно крутого обрыва, под защитой которого могли бы отдохнуть и перекусить. Казалось, эти горы созданы не из камня, лишь сверху покрытого слоем почвы и растительности, как все другие горы на свете, а из сплошной скользкой и вязкой глины, за которую даже корням растений приходилось цепляться так же отчаянно, как пытались взобраться по склону трое людей.

Весь день они карабкались на вершину горы, которую овевал теплый восточный ветерок, и наконец смогли окинуть взглядом бесконечную волнистую поверхность ярко-зеленого цвета, где-то далеко вдали сливающуюся с темной вершиной, которая показалась Сьенфуэгосу такой же высокой, как гора Тейде — ее он много раз рассматривал со склонов своего острова.

— Вот дерьмо! — воскликнул он.

Он сел и стал возиться с трутом, пока не прикурил толстую сигару — из тех, которыми их в достатке снабдила практичная Синалинга, и наконец бросил насмешливый взгляд на своих перемазанных спутников. Лишь усталые глаза выделялись на фоне той землистой массы, в которую, казалось, они превратились.

— Дерьмо! — повторил Мессия Черный — сейчас настоящий цвет его кожи определить было совершенно невозможно. — В жизни не предполагал, что существует подобное место! Я в грязи по самые уши!

— Что ж, придется еще потерпеть, — ответил канарец, махнув рукой на окружающий ландшафт. — Сельва, сельва, одна лишь сельва! Грязь, грязь, сплошная грязь. И горы, — он выпустил мощную струю дыма и скептически добавил: — Только безумец может решить здесь обустроиться.

— Вся эта затея переплыть океан с самого начала была смехотворной, — заявил Дамасо Алькальде. — Я до сих пор задаюсь вопросом, какого черта мы это сделали.

— С голодухи.

Дамасо повернулся к своему неизменному спутнику, по всей видимости другу детства, и убежденно кивнул.

— С голодухи, точно, но в Могере у нас хотя бы была возможность время от времени украсть какую-нибудь курицу... А тут и того нет. Нету здесь курей.

— Всё изменится, — уверенно сказал Черный. — Мы найдем золото, — он на секунду замолчал. — Или источник вечной молодости, он наверняка где-то поблизости... Один индеец мне признался, что в глубине сельвы живут племена, у которых не бывает стариков.

— Может, они просто их едят, — предположил Сьенфуэгос. Табачный дым его взбодрил и вернул чувство юмора. — По правде говоря, меня волнует только одно — как добраться до Севильи.

— В Севилье без денег еще хуже, чем здесь, — заверил его Дамасо Алькальде. — Я лично не собираюсь возвращаться в Севилью, пока не разбогатею. Ненавижу нищету.

— А я никогда не был бедняком, — заявил канарец. — Там, где я жил, деньги мне были без надобности. А здесь тем более. Индейцы прекрасно обходятся без них.

— А как же! На то они и дикари.

Вечерело. Начало темнеть с той невероятной скоростью, с какой темнеет в тропиках, они до сих пор к этому не привыкли, и потому в очередной раз не успели соорудить хоть какое-нибудь укрытие, теперь им придется провести ночь под открытым небом, лежа на влажной земле, а сверху ни на секунду не переставала капать тепловатая вода.

Дамасо Алькальде беспрерывно кашлял.

Черный Месиас дрожал и бормотал проклятия.

Рыжий Сьенфуэгос, привыкший ночевать на свежем воздухе, закрыл глаза и позволил мыслям унестись к Ингрид, нежно улыбнулся, вспомнив ее сияющую улыбку, и тут же заснул.

На заре полил дождь.

Они соскользнули вниз по мокрому склону, стараясь притормаживать, чтобы не врезаться в дерево, и в конце концов оказались в русле шумного и мутного ручья, в безумной гонке несущего листья и ветки к океану.

Здесь они тщательно смыли с себя всю грязь, которой пропиталась каждая пора кожи, а затем, по совету канарца, занялись нелегким делом: постройкой плота из сырых бревен, чтобы продолжить на нем путь вниз по течению.

Это было приятное путешествие.

Сельва, казалось, рожденная в тех же водах, жадно тянулась вверх в поисках неба, начавшего терять свинцовый оттенок по мере того, как путешественники спускались в глубокие долины. Когда же наконец густой туман уступил место жестокому солнцу, красному и жгучему, тысячи оттенков джунглей, до того времени слившиеся в один тусклый темно-зеленый цвет, взорвались с такой силой, что заболели глаза, привыкшие к серым сумеркам.

Путешественники миновали высокую скалу, возле которой русло реки резко сужалось, а сама она превращалась в бурный ревущий поток. Они даже испугались, что хрупкое самодельное суденышко перевернется, но, стоило им миновать ревущие буруны, как впереди открылась широкая долина, поросшая мягкой травой со множеством кочек, где гнездились тысячи белоснежных цапель с длинными алыми клювами.

— Боже, вот это местечко! — воскликнул Дамасо Алькальде. — В жизни не видел ничего подобного.

Они выбрались на берег и разлеглись на траве, чтобы погреть на солнышке окоченевшие кости, любуясь величественным полетом неизвестных птиц, способных приземлиться на самую тонкую веточку, не сломав ее при этом.

Сьенфуэгос прикурил еще одну сигару, глубоко затянулся и махнул рукой в сторону самого высокого холма, на котором доминировало огромное дерево с красными цветами, а в его тени дремало животное с желтой головой, черным телом и заостренным носом, похожее на гигантскую землеройку — трудно представить что-либо более комичное.

— Я построю здесь дом для Ингрид, — сказал Сьенфуэгос. — Будем заниматься любовью под тем деревом и созерцать птиц, а потом спустимся и искупаемся в реке.

— А я возьму себе землю у той излучины, — заявил Черный Месиас. — Буду обрабатывать поля до самого подножия горы и жить с четырьмя или пятью заботливыми индианками.

— А я привезу из родной Уэльвы свиней, — вставил Дамасо Алькальде. — И коров. До чего ж мне нравится запах коров! А на таких пастбищах они вырастут громадными...

— И мы сможем это сделать, — совершенно серьезно сказал канарец. — Здесь хватит земли для всех, здесь земли больше, чем у самого виконта де Тегисе. Достаточно просто сказать: «Она моя» и не позволять никому ее отнять.

— Это не так-то просто.

— Почему же?

— Есть ведь короли.

— Ни один король не явится сюда, чтобы оспаривать права на землю, — самоуверенно ответил рыжий. — Их волнует только золото да почести. Если мы отправим им золото, то они оставят нам землю.

— И откуда мы возьмем золото?

— Оттуда, — он снова вдохнул теплый и душистый дым и с наслаждением задержал его во рту, а потом привычно выпустил в воздух, слегка прикрыв глаза, и добавил: — Голову даю на отсечение, вскоре в эти земли нагрянут тысячи голодных, независимо от того, принадлежат ли земли гаитянам, Великому хану или самому королю. Вот заварушка-то будет.

— Без разрешения короля с королевой никто и пальцем не пошевелит, — отрезал Дамасо Алькальде.

— То в Испании... — спокойно отозвался канарец. — Но океан широк и глубок, — он вскочил на ноги и бросил в воду остаток сигары. — Хотя в конце концов... Меня все это не волнует, все это прекрасно, но мне нужно только добраться до Севильи. Идем?

Они двинулись дальше, время от времени проплывая мимо кучки хижин, поднятых на сваях над водой, а целые семьи обнаженных туземцев выходили из своих жилищ, чтобы поглазеть на чужаков, но не знали, как реагировать на появление удивительных светлокожих людей с глазами цвета неба и в цветастых одеяниях, поэтому лишь махали им руками, пока шаткий плот скользил вниз по течению и терялся за поворотом, словно дурной сон.

На одном из поворотов они чуть не столкнулись с утлой лодчонкой, в ней сидели двое подростков, которые при виде чужаков вскрикнули от ужаса, стремглав бросились в воду и быстро поплыли в сторону берега, где вскоре скрылись среди деревьев, как будто сам дьявол поджаривал им пятки. Однако, если не считать этого случая, путешественники ни разу не увидели ни одного враждебного жеста и не услышали ни единого угрожающего слова; не говоря уже о том, как сильно их поразило, что ни один из встреченных туземцев не носил оружия.

— Прекрасный народ! — заявил Черный. — Могу поклясться, что если и есть где-то земной рай, то это именно он.

Несомненно, земля была плодородной. Холмы и горные хребты сменялись широкими долинами, весьма удобными для распашки, а далеко на юге, теряясь в дымке, маячили пики горной гряды, вздымавшейся на добрых три тысячи метров над уровнем моря. Воздух рассекали колибри, словно разноцветные миниатюрные стрелы, длинноклювые цапли с белой грудкой и темной спинкой восседали на ветвях деревьев по обеим берегам реки, как полки гренадеров, замершие в почетном карауле.

Чуть позже появились первые пеликаны, чей тяжелый полет говорил о том, что море совсем близко, а вскоре испанцы оказались у устья реки. Берега обрамляли пляжи с белоснежным песком и длинные ряды высоких кокосовых пальм, а впереди, там, где река впадала в широкий залив, возвышалась высокая отвесная скала, четко очерченная на фоне синих океанских вод, простирающихся до самого горизонта.

— Вот оно, это место, — зачарованно произнес канарец. — Трудно поверить, но всё именно так, как описал губернатор — порт, река и бескрайние плодородные земли, почти необитаемые. Что думаете?

— Святые небеса! — вдруг воскликнул Черный Месиас.

Этот возглас был обусловлен отнюдь не красотой действительно прекрасного места, а тем, что как раз в эту минуту всего в двухстах метрах вверх по течению из чащи вышли два десятка туземцев и молча бросились в их сторону, потрясая тяжелыми дубинками и примитивными каменными топорами.

Это были низкорослые, коротконогие и коренастые люди с кожей более темной, чем у большинства туземцев, которых испанцы видели до сих пор, с длинными, развевающимися по ветру волосами и черными узорами татуировок, покрывающими тела с ног до головы. Но хуже всего были изуродованные ноги с огромными широченными ступнями, придающими им поистине жуткий вид.

— Карибы! — в ужасе прошептал Сьенфуэгос. — Помоги нам Боже, взгляните на эти ноги! Это же людоеды!

Он выхватил шпагу, не выпуская при этом из рук своего верного шеста, но, увидев, как оба спутника бросились бежать, увязая в песке, тут же сообразил, что любая попытка противостояния целому отряду вооруженных дикарей изначально обречена на провал, развернулся и бросился вслед за андалузцами, которые успели опередить его на добрых сорок метров.

Черный Месиас, как и Дамасо Алькальде, были настоящими моряками, сильными и ловкими, но не привыкшими быстро бегать, ведь на палубе для этого просто не хватало места; канарец же, будучи намного моложе, большую часть жизни провел в погоне за козами. Он тут же устремился к дальнему концу пляжа, где возвышалась высокая отвесная скала, и отчаянными жестами поманил за собой спутников.

— К скале! — закричал он. — К скале! Скорее!

Карибы все приближались.

Испанцы в панике бросились бежать с такой скоростью, словно на ногах у них выросли крылья, но эта свора дикарей обладала, казалось, неутомимостью лошадей; их огромные ступни даже не оставляли следов на песке; с каждой секундой они становились всё ближе, и вот уже за спиной отчетливо послышался топот множества ног и прерывистое дыхание.

— Бежим! — снова и снова призывал Сьенфуэгос. — Ради Бога, скорее, скорее!

Первым не выдержал Дамасо Алькальде. Он отчаянно закашлялся, с хрипением рухнул на песок и беспомощно забился в истерике, не в силах сделать больше ни единого шага, несмотря на все старания Сьенфуэгоса заставить его подняться.

— Не останавливайся! — умолял канарец. — Наверх, скорее наверх!

Но тот лишь поднял на него залитое слезами, испачканное в песке лицо и посмотрел широко открытыми глазами.

— Не могу! — прошептал он. — Не могу! Помоги мне, Пресвятая дева дель Росио, помоги...

Ему словно отрезали ноги или перебили позвоночник — он просто распластался на песке, словно достаточно зарыть в него лицо, чтобы избежать поимки.

Первый из карибов находился уже так близко, а вид у него был столь свирепым, что канарец понял — он больше ничем не поможет своему другу, и потому развернулся и помчался вслед за Черным Месиасом, чьи силы тоже начали убывать.

Их по-прежнему отделяло от скалы больше четырехсот метров, но преследователи уже были так близко, что испанцы слышали их тяжелое дыхание — как у ринувшихся в атаку свирепых кабанов.

На миг обернувшись, Сьенфуэгос увидел, как толпа людоедов набросилась на бедного Дамасо Алькальде и принялись молотить его дубинками и топорами. Не подлежало сомнению, что помочь ему уже невозможно, остается лишь спасать собственную жизнь. Между тем, ослабевший Месиас все сильнее шатался от усталости, вот-вот готовый рухнуть без сил.

Дротик с зазубренным наконечником просвистел над самыми головами и воткнулся в песок в нескольких метрах впереди.

Сьенфуэгос стиснул зубы, с силой сжал свой верный шест и ускорил бег. Всего за несколько секунд он смог оторваться от преследователей.

Менее чем в пятидесяти метрах от ближайшей скалы Черный Месиас взвыл и упал на колени.

Подоспевший дикарь тут же обрушил ему на голову страшный удар. Сьенфуэгоса еще долго потом преследовал жуткий треск этого удара, от которого череп андалузца раскололся, словно орех, разбитый кулаком великана.

Сьенфуэгос подумал об Ингрид.

Ее улыбка придала ему сил, которых оставалось совсем немного, а воспоминания о неподражаемом теле, что ждало его где-то вдали, заставили мчаться все дальше и дальше и забыть о том, что ноги как будто налились свинцом.

Дикий зверь на деформированных ногах, потрясая окровавленной дубинкой, рычал уже прямо у него за спиной.

От высокого утеса его отделяли лишь двадцать метров.

Сьенфуэгос мчался прямо на скалу; казалось, он вот-вот врежется в каменную стену, но неожиданно он вонзил в песок конец шеста и, взлетев в воздух на добрых четыре метра, с математической точностью приземлился на крохотный уступ, отчаянно балансируя над самой головой людоеда, который застыл, как вкопанный, не в силах понять, как вышло, что последняя жертва ускользнула из-под самого носа.

Подбежали другие дикари, и Сьенфуэгос начал быстро карабкаться на скалу, ломая ногти о камни, метр за метром взбираясь все выше — туда, где его не достанут брошенные копья. Каннибалы полезли следом, решив захватить его любой ценой.

Охота продолжалась, но здесь, среди скал, преимущество было на стороне канарца.

Когда десять минут спустя он остановился, чтобы посмотреть вниз, то обнаружил, что находится на высоте восьмидесяти метров над морем и лишь один из его врагов — тот самый, что размозжил голову Черному Месиасу — упорно продолжал преследование, в то время как его спутники предпочли спуститься на пляж.

Сьенфуэгос понял, что наконец-то в безопасности, пусть и ненадолго, и присел, чтобы перевести дух, глядя на кариба, который отчаянно пыхтел и задыхался, обнажая желтые зубы, словно хотел еще больше испугать и без того перепуганного канарца.

Внизу, на пляже, двое дикарей тащили за ноги окровавленное тело Дамасо Алькальде, все еще пытающегося сопротивляться — он визжал, как свинья, которую волокут на убой. Тело тащили в сторону Черного Месиаса, которому повезло несколько больше: он едва успел упасть на колени, когда страшный удар расколол ему череп, забрызгав мозгами песок.

Каннибал продолжал преследование, пока не потерял равновесие и чуть не сорвался в бездну, однако сумел уцепиться за край скалы и попытался нащупать ногой точку опоры, чтобы продолжить карабкаться вверх.

Сьенфуэгос взглянул на него.

Затем поглядел на остальных карибов, что сгрудились вокруг тел его несчастных друзей, кромсая их острыми каменными топорами, и принял внезапное решение: уперся концом шеста в уступ скалы не более метра шириной, находившийся в пяти метрах ниже, и плавно соскользнул по шесту с обычной ловкостью, которая в свое время так удивила капитана Леона де Луну, а теперь привела в такое же изумление дикарей: они застыли на месте, зачарованно наблюдая за Сьенфуэгосом.

Теперь его отделяло от преследователя не более четырех метров. Тот внезапно понял, что превратился из охотника в добычу, но его туповатому разуму требовалось довольно много времени, чтобы решить, как действовать в новой ситуации.

Очень неторопливо, почти с наслаждением, Сьенфуэгос распластался всем телом на склоне скалы и направил заостренный конец шеста в правый глаз ревущего в бессильной ярости дикаря.

Он ударил изо всех сил, вложив в этот удар всю злобу и ненависть, которых никогда не чувствовал в себе прежде. Глазное яблоко лопнуло, как яйцо, из глазницы брызнул мозг, и гнусная тварь с предсмертным визгом кубарем покатилась в пустоту и рухнула с тридцатиметровой высоты прямо на тело несчастного паренька, только что им убитого.

Карибы дружно испустили хриплый рев, потрясая оружием, и даже бросили в Сьенфуэгоса несколько камней, вполне отдавая себе отчет, что все равно не смогут его достать. Так что канарец просто уселся на каменном уступе, прислонился спиной к скале и свесил вниз ноги, болтая ими над пропастью, стараясь при этом унять предательскую дрожь в коленях.

И заплакал.

Он плакал, как ребенок, со слезами выплескивая всю боль последних дней, какую иным людям не испытать и за целую жизнь. Как неожиданно рвется натянутая струна, не выдержав напряжения, так внезапно лопнули его нервы, и измученное, обессиленное тело осталось лежать, будто сломанная кукла.

На долгое время — он сам не знал, на сколько именно — он словно выпал из реального мира, погрузившись в собственную боль, страх и бессилие; голова его казалась пустой, мысли носились где-то далеко, а он понимал лишь одно: что оказался жертвой и свидетелем кошмарной сцены — из такой ситуации никто не смог бы выбраться живым. Сьенфуэгос решил, что никогда в жизни ему уже не доведется увидеть нечто столь же чудовищное.

Но он ошибся.

Не прошло и нескольких минут, как он понял, насколько ошибался, думая, что ничего более ужасного в жизни быть не может. Когда ему удалось наконец вытереть слезы, унять дрожь в коленях и успокоить колотящееся сердце, Сьенфуэгос посмотрел вниз. От увиденного у него впервые за четырнадцать лет жизни закружилась голова; от ужаса он едва не выронил шест, а сам чуть не свалился в пропасть.

Там, внизу, менее чем в ста метрах от него, почти у самых его ног, отряд дикарей расположился вокруг останков Дамасо Алькальде и Черного Месиаса. Вскоре началась поистине демоническая оргия: дикари принялись кромсать их тела, пожирая сырое мясо. Казалось, они получали настоящее удовольствие, когда потоки крови стекали по их подбородкам, шеям, рукам и груди.

Он закричал.

Он кричал и кричал, не в силах остановиться в истерике, взывал к Богу, чтобы тот обрушил на злодеев свой праведный гнев или чтобы земля разверзлась у них под ногами, отправив их прямо в адский огонь.

Они подняли головы и посмотрели на него.

В их глазах не было ни ненависти, ни издевки — одно лишь презрительное равнодушие да, возможно, обещание, что скоро он станет очередным блюдом на жутком пиршестве, которому они предавались.

Изумление, отвращение и гнев снова уступили место ужасу. Глядя, как два несчастных мальчика, полные надежд и иллюзий, еще полчаса назад радостно обсуждавшие, как обустроят свою жизнь в этом земном раю, превращаются в куски мяса, которые уродливые и жуткие звери, язык не поворачивался назвать их людьми, пожирают со скотским удовольствием, Сьенфуэгос почувствовал, как мозг разлетается на куски. В эти минуты канарец понял, что, если не сойдет с ума в этот злосчастный день — значит, на свете нет ничего, что могло бы свести его с ума.

Он прижался затылком к каменной стене и закрыл глаза, в который раз представляя безмятежное лицо Ингрид, призывая ее на помощь, умоляя явиться, пробудить его от кошмарного сна, в который, казалось, превратилась вся его жизнь, и вернуть его на родной остров с прекрасными пейзажами, где они провели столько незабываемых часов.

Но вот наконец дикари закончили адское пиршество, и на песке остались лежать лишь две головы да несколько грязных ошметков мяса. Тогда карибы медленно поднялись, бросив последний взгляд на канарца, словно оценивая свои шансы до него добраться, а затем, забрав тело соплеменника, двинулись по пляжу в сторону тех зарослей, откуда так неожиданно появились.

Сам не зная почему, Сьенфуэгос решил их пересчитать.

Их оказалось двадцать три.

Несколько минут спустя они вновь появились, таща на себе огромное каноэ, вытесанное из гигантского темного ствола. Спустив его на воду, дикари забрались внутрь лодки и стали грести в сторону скалы, не сводя глаз со Сьенфуэгоса. Теперь их разделяло не более двухсот метров.

Он снова их пересчитал.

Теперь их стало восемнадцать.

И тогда он поблагодарил Хуана де ла Косу за науку, ведь теперь он сумел понять, что пятеро каннибалов спрятались в чаще и, возможно, в эти самые мгновения бегут в сельву, в сторону обрыва, с намерением отрезать ему путь к отступлению и прижать к вертикальной скале.

Он оценил высоту, время, за которое они смогут забраться наверх, и вероятность сбежать, прежде чем его загонят в ловушку.

Почти никакой.

Ему оставалось по меньшей мере шестьдесят метров трудного подъема, прежде чем он окажется на открытой местности, а там, посреди сельвы, тянущейся вглубь от скалистого берега, его шансы ускользнуть от преследователей и вовсе стремились к нулю.

При одной мысли о том, что, пока он с трудом продирался бы сквозь чащобу, на него в любую минуту мог наброситься один из тех демонов в людском обличье и ударом дубинки размозжить череп, у Сьенфуэгоса вновь задрожали колени. Приведя в порядок мысли, он в конце концов решил, что безопаснее будет оставаться на скале, зависнув над пропастью.

Он взял себя в руки.

Неоспоримое свидетельство того, что он остался один-одинешенек и его выживание зависит исключительно от хладнокровия и способности быстро реагировать на опасность, свершило чудо, прояснив его мысли, придав сил и уверенности — отныне эта уверенность станет одним из главных и самым ценным его достоинством.

В тот день канарец Сьенфуэгос стал настоящим мужчиной.

Вдохнув полной грудью, он пришел к выводу, что дикари в лодке, похоже, решили ждать, пока он сам не упадет к ним в руки, а потому, подсчитав, сколько времени осталось до захода солнца, пополз по скале, присматривая местечко, где можно укрыться.

Через пятнадцать минут он не сомневался, что враги, должно быть, уже над самой его головой, и молил всех известных ему богов, чтобы солнце быстрее двигалось к закату.

Сверху упал камень, отскочив от скалы совсем рядом с его рукой. Сьенфуэгос поднял взгляд и увидел наверху, в сорока метрах над собой, одного из дикарей. По выражению его лица канарец догадался — тот боится высоты и ни за что за ним не полезет.

Здесь, на отвесной скале, ему нечего было бояться.

Он продолжал ползти — все время вправо, под прикрытием крутого склона, защищающего от новых камней; по пути ему попалась узкая расселина, вход в которую почти не был заметен снаружи, но Сьенфуэгос продолжал ползти и остановился, лишь добравшись до того места, которое приглядел заранее. Это место хорошо просматривалось снизу, из каноэ, но зато сверху его защищал скальный выступ, а всего в четырех или пяти метрах обнаружилось гнездо чаек, тут же поднявших истошный крик.

Солнце меж тем коснулось линии горизонта.

Дикари махали со стороны моря своим соплеменникам, показывая им, где находится Сьенфуэгос, но на землю уже опустились первые тени, и преследователи никак не решались спуститься.

Один из дикарей, стоящий на носу каноэ — сплошь покрытый татуировками вождь с еще более уродливыми, чем у соплеменников ногами, казавший в отряде главным, издал резкий гортанный крик.

Прошло несколько минут.

Ночь, настоящая ночь со спасительной темнотой, еще на настала. Время тянулось бесконечно.

Вдруг рядом мелькнуло тело, пролетев не более чем в десяти метрах от Сьенфуэгоса, и врезалось в воду, которая поглотила человека с такой жадностью, будто только его и ждала. Рыжий понял, что на сегодняшний день опасность миновала.

Но все же он подождал до того момента, когда уже не мог различить собственных ладоней, очень медленно, ощупывая каждую точку опоры, вернулся обратно тем же путем, как и пришел, и втиснулся в крошечную пещеру, откуда немедленно вылетела стайка испуганных чаек.

Сьенфуэгос аккуратно отодвинул яйца, стараясь их не разбить, свернулся в позе зародыша, закрыл глаза и уснул.

Только луна наблюдала за ним.

Большая, круглая, сияющая и холодная.

Сьенфуэгос полз очень медленно, лишь иногда поглядывая вниз, чтобы заметить тень лодки, которая по-прежнему находилась на том же месте, покачиваясь на серебристых волнах. В любое другое время эта картина показалась бы ему прекрасной.

Канарец просидел в своем убежище довольно долго — наедине со страхом, отчаянно ненавидя каждый из смутных силуэтов дикарей, чьи желудки в эти минуты переваривали тела его товарищей. Он задавался вопросом, по какому капризу судьба занесла его сюда, она играла с ним, как летний ветер на его родном острове носит крошечные семена с белым пухом, отчего леса кажутся словно припорошенными снегом.

Сьенфуэгос никогда не мечтал о другой жизни, нежели жизнь скромного одинокого пастуха, не желал ничего другого, кроме как изо дня в день видеть все те же молчаливые горы и скалы. Но вот кто-то неведомый и всемогущий словно пнул его, как он сам пинал в детстве комки навоза, заставляя их катиться, куда ему хотелось, в глупом упрямстве повторяя это вновь и вновь, пока они не разваливались на части.

Он чувствовал себя рыбой, неосторожно заглотившей приманку, которой стало для него прекрасное тело возлюбленной, и теперь ему приходится отчаянно бороться за жизнь, пытаясь противостоять той неведомой силе, что вырвала его из уютной тихой пещеры, чтобы швырнуть в бушующее море жизни, перед которой он, не знающий ее законов, оказался совершенно беззащитен.

Вскоре наступил рассвет.

Капризная судьба будто нарочно спешила добавить ему еще один день мучений; и канарец бессильно наблюдал, как рассвет медленно окрашивает окрестный пейзаж в яркие краски, не забыв при этом четко выделить адский ковчег, по-прежнему стоящий у берега.

Он не боялся. Смерть от голода или жажды не казалась ему столь ужасной, как гибель от рук дикарей. Что действительно ввергало в ужас — так это мысль о том, что его может постигнуть печальная участь друзей. Очевидно, ни один каннибал не собирался лезть за ним на скалы, и Сьенфуэгос твердо решил, что скорее умрет здесь, в этой расселине, чем попадет в руки преследователей.

Теперь это был лишь вопрос терпения.

А именно терпение всю жизнь требовалось от пастуха на Гомере.

Он съел два яйца чайки и стал ждать.

Поднималось солнце, согревая землю.

И море.

Карибы в лодке обливались потом, обшаривая глазами каждый выступ скалы в попытке обнаружить затаившегося врага, но разглядеть со стороны моря вход в крошечный грот было совершенно невозможно.

Но они тоже оказались терпеливы.

День выдался долгим.

Сьенфуэгос немного подремал. Враги по очереди бодрствовали.

Солнце неумолимо припекало, однако не солнце, а свежий восточный ветер, подувший ближе к вечеру, оказался его главным помощником. Море, до сих пор неподвижно спокойное, теперь разыгралось, и преследователи чувствовали себя все более неуютно в своей лодке, которую набирающие высоту пенистые волны то и дело кидали на скалы, угрожая разбить об утес.

Наконец, дикарь на носу взмахнул тяжелой дубинкой и издал гортанный вопль, отдавая приказ. Гребцы взялись за весла и направили лодку к берегу.

Сьенфуэгос не пошевелился, хотя его сердце выпрыгивало из груди от радости.

Полчаса спустя из-за пальм вышли четыре каннибала, взобрались в лодку и направили ее в открытое море, чтобы пересечь узкий пролив и высадиться на восточном берегу, в двух милях дальше по берегу.

Канарец пришел к выводу, что, если они и дальше двинутся в том же направлении, то рано или поздно наткнутся на форт Рождества и его ни о чем не подозревающих обитателей.

Он добрался до вершины скалы, откуда лодка казалась лишь крошечной точкой, и пустился бежать неторопливой ритмичной трусцой, по опыту зная, что лишь такой бег можно выдержать на протяжении нескольких часов. Канарец размышлял, как бы сократить дорогу, пробравшись через горы, но помнил при этом, что если он будет держаться так, чтобы море все время оставалось справа, в конце концов обязательно доберется до залива и форта.

Он смог поспать лишь несколько часов перед самым наступлением темноты, пока не взошла полная луна, осветив зловеще-фантастическим светом незнакомый пейзаж. Тогда он вновь пустился бегом, останавливаясь лишь для того, чтобы глотнуть воды из попадавшихся по пути ручьев, не тратя время на еду, тем более, что на пустой желудок бежать намного легче.

Он берег силы.

Сперва он порывался броситься со всех ног, гонимый страхом и яростью, однако, представив, какое расстояние предстоит преодолеть, канарец решил бежать с умеренной скоростью, отдыхая каждый час по десять минут.

Ему было четырнадцать лет, он обладал поистине стальными ногами, а сердце работало, как безотказная машина.

На рассвете он разглядел с высокой вершины горы далекое море, а когда устремился вниз по склону, казалось, у него выросли крылья или пружины на ногах, позволяющие прыгать, едва касаясь земли.

К полудню его взору неожиданно предстала деревня, расположенная в излучине реки. Жителей чрезвычайно удивило его появление, они приняли его за инопланетянина, упавшего с неба.

Он подал им знак, указывая вниз по течению.

— Карибы! — закричал он. — Карибы! Каннибалы идут!

С этими словами он схватил три манго, выбрав их из целой груды плодов, сложенных под грубым навесом, и вновь пустился бежать. Со стороны он мог показаться пришельцем из другой галактики, упавшим с неба и пролетевшим по деревне, словно метеор или комета. Перепуганные туземцы подняли крик, женщины похватали детей, и в скором времени все исчезли в зарослях, скрывшись в сторону гор.

В эту ночь, прежде чем уснуть, канарец поневоле улыбнулся, представив себе, что подумали о нем ошеломленные гаитяне, увидев, как в их деревню вдруг ворвался человек совершенно иной, не виданной прежде расы, чтобы предупредить их о близости самой страшной из всех опасностей, и вновь бесследно исчез, затерявшись среди холмов, словно нелепый ночной кошмар.

Несомненно, канарец навсегда останется в памяти этого племени, его появление отметит веху в истории туземцев, которая отныне будет делиться на две эпохи: «до явления Одетого Ангела» и «после явления Одетого Ангела».

Он проспал три часа. Словно внутренние часы без устали отмечали время, он открыл глаза, едва над вершинами самых высоких деревьев взошла бледная луна. Сьенфуэгос вскочил и возобновил бег, такой свежий и бодрый, будто отдыхал целую неделю.

Под нещадными лучами палящего солнца он влетел в широкие ворота форта и рухнул без сил возле столба, бывшей грот-мачты «Галантной Марии».

— Каннибалы! — прошептал он столпившимся вокруг товарищам. — Карибы идут!

Сьенфуэгосу понадобилось по меньшей мере минут десять, чтобы отдышаться. Его отвели, держа под руки, к скоплению хижин, и там он вкратце поведал об ужасном финале своего приключения.

— Боже милосердный! — смог наконец вымолвить дон Диего де Арана. — Вот несчастные! Раздайте оружие и приготовьте бомбарды, — приказал он, повернувшись к Педро Гутьересу. Пусть трое караульных заберутся на деревья. И сообщите Гуакарани!

Перед лицом опасности испанцы, наконец, поняли, что кто-то должен взять на себя командование, и, моментально забыв о своих распрях, все до единого схватились за оружие, готовясь отомстить за ужасную, кровавую смерть двух своих товарищей.

Местные жители, со своей стороны, едва услышав, что поблизости бродит отряд карибов, поспешно бежали в горы, бросив на произвол судьбы дома и имущество, за исключением самоотверженной Синалинги, которая решила остаться рядом со Сьенфуэгосом, чтобы его утешить, хотя единственное, в чем канарец действительно нуждался в эти минуты, так это в отдыхе.

На залив спустилась ночь, и в наступившей темноте люди, и без того повергнутые в ужас рассказом об ужасной судьбе Дамасо Алькальде и Черного Месиаса, совершенно перепугались. Надо ли говорить, что никто не мог сомкнуть глаз; стоило даже кому-то чуть склонить голову от усталости, как он тут же хватался за оружие, вздрагивая при малейших признаках опасности.

Одно дело — просто умереть, и совсем другое — быть съеденным. Наверное, мало кто с такой благодарностью приветствовал взошедшее на горизонте солнце, как кучка брошенных на незнакомой земле испанцев этим тихим и ясным утром середины июня.

Час спустя один из матросов, забравшйся на самое высокое дерево, истошно закричал:

— Вон они! Я их вижу! Вижу!

И правда, вскоре дикарей смогли разглядеть и остальные — туземцы ритмично гребли неподалеку от берега, пока не заметили силуэт шаткого частокола. Они тут же остановились, явно озадаченные непонятным сооружением.

— Не высовываться! — приказал дон Диего де Арана. — Если они обнаружат, что нас больше, то не станут атаковать в лоб, и мы рискуем, что они просто обойдут нас флангов.

Дикари приблизились на достаточное расстояние, чтобы изучить укрепления, выглядящие для них совершенно чуждыми, и встали на якорь почти в центре бухты, решив, по всей видимости, спокойно дождаться наступления ночи.

— Мне это не нравится, — нахмурился Бенито из Толедо.

— Мне тоже, — признался Сьенфуэгос. — Если мы проведем еще одну бессонную ночь, то нас схватят, когда мы свалимся от усталости.

— Давайте сами на них нападем! — предложил как всегда агрессивный Кошак. — У нас есть шлюпка.

— В которую поместятся четверо гребцов и еще два человека, — презрительно напомнил ему губернатор. — А еще она тяжелая, протекает, и ей тяжело управлять. Это самоубийство!

— Воспользуемся аркебузами.

— Старое оружие, у которого на три выстрела две осечки, — решительно покачал головой дон Диего. — Мы останемся здесь. Это приказ.

Для большинства тех, кто выглядывал сквозь щели в старых досках «Галантной Марии», одна лишь мысль о том, что совсем рядом находятся дикари, способные убить и сожрать двух их товарищей и явно намеревающиеся поступить в точности так же и с остальными, и при этом испанцы не в состоянии их наказать, была настоящей пыткой, и многие считали, что лучше всего доплыть до лодки и попытаться ее потопить.

— Блестящая мысль! — иронично буркнул оружейник. — Вот акулы попируют! Губернатор в кои-то веки прав — нужно ждать.

— Давайте их потопим! — воскликнул Кошак.

— Как?

— Из бомбард.

— На таком расстоянии? — удивился толедец. — Я оружейник, и разбираюсь в этом получше тебя. Отсюда попасть по такому низкому суденышку можно только чудом. Они просто разбегутся.

— Ну и пусть! Они выводят меня из себя.

— Нет! — решительно вмешался канарец. — Они не должны сбежать. Нужно заставить их заплатить за содеянное.

— Как?

— Покончим с ними! — возмущенно воскликнул Сьенфуэгос. Теперь он казался совершенно другим человеком. — Видели бы вы, с какой жестокостью они разделались с беднягами, как сожрали их еще бьющиеся сердца, запустив руки в грудь, вам бы и в голову не пришло дать им сбежать. Мы должны выступить и уничтожить их! Что бы ни случилось, нельзя оставлять их безнаказанными.

— Но как? — начал терять терпение толедец. — Говорю же, они слишком далеко.

— А насколько они должны приблизиться?

— По крайней мере до того места, где начинаются рифы, да и в этом случае в них способен попасть лишь Лукас Неудачник.

— Лукаса изгнали! — поспешно вмешался Педро Гутьерес, находящийся в пяти или шести шагах. — Как только он сунет сюда нос, я прикажу его повесить.

— Мы еще поглядим, кого повесят... — сухо бросил Кошак. — Если можно каким-то образом заманить этих сволочей поближе, то нужно позвать Лукаса, и тот, кто посмеет до него дотронуться, может считать себя покойником, — он перекрестился и поцеловал большой палец. — Быть по сему!

Королевский вестовой хотел было вытащил шпагу из ножен, но угрожающий ропот со стороны моряков заставил его задуматься, и рука лишь скользнула по эфесу. Тем временем дон Диего де Арана поспешил вмешаться.

— Успокойтесь! — проревел губернатор. — Не время спорить, нужно забыть старые обиды. Я согласен — если мы заставим дикарей приблизиться, то я прощу Лукаса, и мы попробуем их потопить.

— Есть только один способ заставить их подойти ближе, — сказал канарец. — Предложить приманку.

— Какую еще приманку?

— Меня.

— Тебя? — удивился оружейник. — Свихнулся что ли?

— Чуть было не свихнулся в тот день, но сейчас вполне в своем уме, — он махнул рукой в сторону дикарей. — Они меня знают, знают, что я убил одного из них, а другой разбился, пытаясь меня поймать, — он помолчал. — Если меня отведут на берег связанным и оставят там, дикари решит, что меня приносят в жертву, лишь бы остальных оставили в покое. Голову даю на отсечение, они не смогут устоять перед соблазном и придут за мной.

— Неплохая мысль, — согласился Кошак.

— Именно так, — настаивал канарец.

— Уж больно опасно, — забеспокоился Бенито. — Ой, не нравится мне это. Совсем не нравится.

— Никакой опасности нет, — покачал головой Сьенфуэгос. — Как только они приблизятся на нужное расстояние, я со всех ног брошусь обратно. А вы что думаете, ваше превосходительство? — обратился он к губернатору.

Дон Диего немного поразмыслил и наконец слегка кивнул.

— Согласен, — ответил он. — Всё лучше, чем эта неизвестность. Приведите Лукаса.

— И он получит официальное прощение от имени короля? — решил удостовериться астуриец.

— Получит.

— Слово чести?

— Да хватит уже, рулевой! — нетерпеливо оборвал его губернатор. — Сказал же, он получил прощение, и хватит об этом. Приведите его. И поскорее!

Кошак махнул рукой одному из своих прихлебателей, и тот бросился в чащу, а через несколько минут вернулся вместе с пушкарем, которому предстояло сделать первый выстрел в таком непростом положении.

— Мастер Бенито прав, — признал Лукас. — Мы не достанем их, если они не переберутся через риф, да и то два первых выстрела я буду лишь пристреливаться. Нужно как можно быстрее перезарядить, пока они не успеют сбежать. Займись правой пушкой, — обратился он к оружейнику, — а я займусь левой, и да поможет нам Бог.

Пять минут спустя Кошак и старик Стружка выволокли на берег якобы связанного Сьенфуэгоса, который отчаянно вопил, кусался и брыкался; там они бросили его на песок на глазах у сидящих в лодке дикарей, после чего поспешно скрылись за частоколом, как будто и в самом деле до смерти боялись оставаться снаружи.

Канарец блестяще играл роль жертвы, не переставая барахтаться в попытках освободиться от пут, и испускал при этом вопли ужаса, рыдая и умоляя невидимых обитателей форта не подвергать его столь ужасной участи.

— Вот ведь артист! — восхитился Кошак. — Даже у меня по спине мурашки бегут.

Однако на карибов, похоже, это не произвело особого впечатления, поскольку они не сдвинулись с места и просто разглядывали жертву, хотя не упускали из виду и окрестности, словно предчувствовали угрозу.

Они снова продемонстрировали бесконечное терпение прирожденных охотников и прождали целых полчаса, прежде чем выступить. Они приближались к форту с такой медлительностью, шаг за шагом, что у его защитников чуть не сдали нервы.

Дикари походили на залегших а засаде крупных кошек или на огромную анаконду, слегка высунувшую голову из воды, и напрягли все мышцы и чувства, чтобы броситься прочь при малейшем признаке опасности, но в то же время явно ликовали при виде столь аппетитной добычи.

Разлегшись около бомбард, Лукас Неудачник не переставая делал какие-то расчеты, слегка передвигая лафеты, и даже не отвлекался на то, чтобы стереть пот со лба.

— Ну давайте, сукины дети! — беспокойно бормотал он. — Ближе, ближе!

Сьенфуэгос меж тем притворился, будто потерял сознание, подсматривая, тем не менее, одним глазом. В эту минуту он дал зарок, что, если все пройдет как надо, попросит первого же священника окрестить его и дать христианское имя.

— Месиас, — произнес он на полном серьезе. — Клянусь тебе, Господи, если я с твоей помощью сумею покарать этих дикарей, то приму крещение и возьму себе имя Месиас — в память о Черном. Молю тебя! Пожалуйста!

Десять метров, двадцать, пятьдесят, и наконец, карибы обогнули скалы и направились прямо к рыжему, который задержал дыхание и чуть не закричал от радости.

Лукас Неудачник стиснул в руках зажженный фитиль.

Люди молча молились.

Каннибал на носу каноэ поднял руку и остановил продвижение, он явно почуял опасность.

Трое его воинов бросились в воду и медленно поплыли к Сьенфуэгосу, чье сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

— Стреляй! — приказал губернатор Лукасу Неудачнику.

— Слишком далеко, — ответил тот.

— Стреляй, говорю!

— Подождите!

Дикари оказались плохими пловцами, продвигались медленно и с трудом, а их вождь, похоже, сообразил, что так они никогда не доберутся, и резким жестом велел гребцам приблизиться на несколько метров.

— Готов к выстрелу? — спросил Лукас.

— Готов! — отозвался Бенито.

— Тогда пли, мать твою!

Выстрелы прогремели почти одновременно, оглушив грохотом, тяжелые каменные ядра с шипением взвились в небо, пролетев по широкой дуге, одно из них размозжило голову пловцу, другое подняло в воздух столб воды за спиной последнего гребца.

Ошеломленные и перепуганные людоеды на минуту растерялись; двое пловцов попытались забраться в лодку, та покачнулась, едва не перевернувшись; это дало возможность обеим бомбардам снова выстрелить, пока лодка начала вращаться, оставляя круги на воде.

Лукас Неудачник с честью выдержал испытание, поскольку, хоть и промахнулся при третьем выстреле всего на несколько сантиметров, четвертым попал прямо в левый борт темного каноэ. Лодка подпрыгнула в воздух, надломилась, как сухая ветка, и тут же перевернулась, увлекая в воду гребцов.

Сьенфуэгос вскочил на ноги и прыгнул, завывая как одержимый, а остальные испанцы выбежали из-за частокола с оружием в руках.

Зрелище было жестоким.

Жестоким, отвратительным и жутким, но при этом необъяснимо прекрасным в глазах канарца. Он издал радостный вопль, когда увидел, как акулы, привлеченные запахом крови, остервенело набросились на карибов, отчаянно пытавшихся добраться до берега. А там их уже поджидали испанцы с острыми шпагами, способными одним ударом снести человеку голову, едва тот окажется в пределах досягаемости.

— Только не убивайте всех! — снова и снова кричал губернатор, стараясь довести до подчиненных смысл приказа. — Не убивайте всех! Я должен их допросить.

Никто, похоже, его не слушал.

Воды бухты стали красными, но ни одна из человекоподобных тварей не вскрикнула и не взмолилась о пощаде, словно дикари готовы были к жестокой смерти, как и сами убивали без жалости.

Под конец в живых остались лишь четверо, и теперь они сидели на песке со связанными за спиной руками. Спустя два часа с холмов спустились гаитяне и столпились вокруг пленников, не решаясь даже плюнуть в них.

Их страх перед легендарными карибами с расплющенными ногами, которые на протяжении стольких поколений преследовали их и пожирали, был настолько велик, что туземцы до сих пор не могли поверить, будто каннибалов можно одолеть, и не решались приблизиться к ним более, чем на три метра. Но даже это расстояние показалось им слишком маленьким, когда один из пленников вдруг поднял голову, оскалил желтые зубы и испустил свирепый рев. Гаитяне в ужасе шарахнулись, не сомневаясь, что пленные карибы вот-вот набросятся на них и вцепятся зубами в горло.

Увы, все усилия губернатора, пытавшегося вырвать у пленников какие-нибудь сведения о том, откуда они явились и есть ли на их земле золото, оказались тщетными, поскольку рты они открывали лишь для того, чтобы огрызаться. Несомненно, этим тварям лишь по недоразумению достался человеческий облик; в сущности, они были животными, обладающими лишь жалким подобием разума, при помощи которого общались между собой.

— Ладно! — в конце концов сдался дон Диего де Арана. — Всё равно это бессмысленно. Убейте всех!

Теперь зрелище показалось излишне кровавым даже Сьенфуэгосу, уже удовлетворившему свою жажду мести, и он с неохотой принял в этом участие, потому что одно дело — драться и умирать, а совсем другое — бессмысленная жестокость.

Педро Гутьерес, Кошак и еще пять человек затащили пленных на вершину высокой скалы и одного за другим сбросили в море, наблюдая, как акулы рвут их на части. Через несколько минут все было кончено.

С каждым убитым гаитяне испускали зычный и радостный крик, но канарец не переставал удивляться, как карибы, все до единого, встретили ужасный конец, ни издав ни единого стона.

В них и впрямь было что-то нечеловеческое.

— Нужно убить дона Диего.

Взгляды семи пар глаз впились в в хмурую физиономию Кошака, и он выдержал эти взгляды с удивительным хладнокровием. Сделав короткую паузу, явно для того, чтобы все могли оценить положение, он продолжил:

— Пока дон Диего жив, всё останется по-прежнему, нам придется кое-как выживать, дожидаясь возвращения адмирала, а он, может, и вовсе не вернется, может, он уже лежит на дне морском. Мы что, собаки на привязи?

Он рывком поднялся и злобно пнул табурет, на котором сидел.

— Нам говорят «останьтесь здесь», и мы остаемся, говорят «сделайте это», и мы делаем, «не трогайте то», и мы не прикасаемся. Нас просто используют! Нарочно посадили на мель «Галантную Марию», бросили нас на неизведанной земле на милость дикарей, а мы лишь пляшем под дудку того, кто считает нас идиотами.

— Он же губернатор.

— Дерьмо он, вот кто. Его единственная заслуга в том, что он троюродный брат какой-то шлюхи, а вы склоняете головы, стоит ему только повысить голос. Вы мужчины или кто? Трусливые курицы! — он сделал жест, одновременно означающий просьбу и призыв. — Разве он с вами считается? Он сам так напуган, что заперся в форте, как черепаха в панцире, а дикари с каждым днем выказывают всё меньше уважения. Пока мы здесь хозяева, но скоро сами превратимся в рабов.

— Тут ты прав, — согласился гранадец Варгас, чья деревянная нога напоминала всем о происшествии с блохами. — Поначалу нас обожали, потом стали бояться, еще позже возненавидели, а теперь презирают. Если ничего не изменится, то скоро нас перережут.

— Нет у них ножей, придурок, — заявил кто-то.

— У них, может, и нет, — признал сварливый рулевой, поднял табурет и снова уселся. — Но подозреваю, что они встретились с посланцами этого Каноабо, а он очень опасен. Не удивлюсь, если они объединятся с ним, чтобы с нами разделаться.

— Я тоже видел людей Каноабо, — сказал Лукас Неудачник. — Они вечно о чем-то шепчутся с мужем Сималагоа, ведут себя грубо, а вид у них не слишком дружелюбный.

В воздухе повисло долгое молчание; все собравшиеся в маленькой хижине напряженно обдумывали доводы сидящего с кислой миной Кошака и растущую день ото дня опасность для жизни, так как не подлежало сомнению, что их авторитет среди местным жителей неуклонно тает.

Этих людей уже не считали бородатыми полубогами, что явились сюда в огромных плавучих домах, каких местные жители никогда прежде не видели; не считали повелителями грома и смерти, владельцами множества удивительных вещей, укротителями огня, который, словно по волшебству, зажигали одним мановением руки. Они оказались всего лишь нищими бродягами и распутными попрошайками, боящимися змей и пауков, дрожащими от рева ягуара в зарослях, не смеющими даже носа высунуть за ограду.

Все они оказались всего лишь людьми; конечно, кто-то из них сильнее духом, кто-то слабее, но по большей части это были озлобленные и алчные люди, не имеющие понятия об элементарных правилах добрососедства.

— Мы у них уже поперек горла сидим, — твердил Кошак, хотя все и так это знали. — Нас перестали уважать, и всё по вине дона Диего.

— Мятеж карается виселицей, — напомнил ему марсовый из Могера, дальний родственник покойного Дамасо Алькальде. — А смерть на виселице — это к тому же еще и позор.

— Лучше, чтобы тебя сожрали? Мне всякая смерть не в своей постели кажется позором, но могу поклясться, что ни один из нас не расстанется с жизнью подобным образом, если мы не возьмем судьбу в собственные руки. А ты что скажешь, Барбечо?

Названный моряк — хмурый, суровый и неразговорчивый человек — лишь пожал плечами и пробормотал неразборчиво:

— Согласен.

— Варгас?

Гранадец задумчиво почесал деревянную ногу, словно настоящую, и наконец сказал:

— Если придется убить губернатора, то нужно покончить и с этой свиньей Гути. Два сапога пара.

— Это точно.

Марсовый из Могера решительно взглянул на рулевого и тряхнул головой, выказывая недоверие:

— Ты говоришь о человеческих жизнях, как будто собираешься перерезать горло курице. В кого ты хочешь нас превратить, Кошак?

— Всего лишь в нас самих, в кучку бедолаг, преданных теми, кому они верили. Двое погибли, еще двоих сожрали, одному отрезали ногу, а еще у десятерых — лихорадка или понос. И что нас ждет? Либо мы примем решение, либо всё будет потеряно.

— Либо мы примем решение, либо всё будет потеряно, и очень скоро.

Его превосходительство Диего де Арана плеснул себе полстакана спиртного из последней оставшейся бутылки, слегка пригубил, не обратив внимания на завидущий взгляд королевского вестового, после чего ответил:

— Не преувеличивайте, дон Педро. Признаю, что некоторые люди выказывают недовольство, но никто всерьез не оспаривает мой авторитет. Не забывайте, что я представляю королевскую власть, а она исходит напрямую от Господа.

— Господа не было с нами в плавании, ваше превосходительство, — со всей серьезностью заявил Гутьерес. Вспомните, что адмирал отказался даже от его представителя — священника.

— Господу не требуется постоянный представитель, — сердито ответил губернатор. — Достаточно и того, что он присутствует везде, где требуется его присутствие.

— Тогда лучше бы он побыстрее явил свое присутствие.

— Он здесь. И он со мной, потому что именно я сейчас представляю королей, — губернатор снова едва приложился к бокалу, боясь потерять единственное удовольствие, связывающее его с далекой родиной, и высокопарным тоном, пытаясь выражаться торжественно, хотя на самом деле вышло фальшиво и напыщенно, добавил: — Будем же великодушны к тем, кто переживает трудные времена, давайте с пониманием относиться к их страхам и слабостям. Возможно, мы с самого начала совершили много ошибок, но мудрый всегда готов их признать и исправить. Я поговорю с недовольными.

— Им не нужны слова. Им нужны земли и рабы.

— И каким же образом я могу предоставить то, чего у меня нет? — дон Диего окончательно потерял терпение. — Мы и так уже не принимаем во внимание волю их величеств, и что они готовы предоставить туземцам, но, в конце концов, все зависит от того, действительно ли это подданные Великого хана или просто какие-то дикари.

— Да ладно вам, ваше превосходительство! — возмущенно воскликнул Гутьерес. — Неужели у вас еще есть сомнения? Признайте же, что адмирал был слеп и совершил ошибку, мы уже знаем достаточно об этих людях, чтобы согласиться с утверждением этого полоумного гуанче: «Мы скорей доберемся до Севильи, чем до Индии или Сипанго».

— Не думай, что я об этом не размышлял, — признался губернатор, понурив голову. — У меня хватило времени всё обдумать и связать концы с концами, я пришел к выводу, что адмирал ошибся в расчетах, но, хотя я в этом и убежден, никогда открыто не признаю.

— Почему это?

— Потому что именно он возложил на меня эти обязанности, — дон Диего сделал широкий жест рукой; казалось, он хотел охватить им не только ближайшее пространство, но и весь остров. — Все упирается в тот, что дон Христофор заявил, будто сможет отыскать западный путь в Сипанго. Но если это утверждение окажется ложным, то и все остальное — тоже, — он многозначительно помолчал. — Включая меня.

— Если он до сих пор не добрался до Сипанго, это не значит, что маршрут оказался неверным, — заметил Гутьерес. — Просто он наткнулся на препятствие во время пути.

— Что за препятствие и на каком расстоянии на самом деле находится истинная цель?

— Этого мы пока не знаем.

— Но это и есть корень проблемы, — заметил губернатор. — Если, как мы предполагаем, эти земли обширны, никому больше неизвестны и никто не установил здесь власть, будет вполне справедливо разделить их между собой и начать возделывать, ведь для всех прибывших их хватит за глаза, — он допил последние капли спиртного и аккуратно поставил бокал на стол. — Но если земель не так уж много, то мы совершим большую ошибку, отдав ее тем, кто ничем не заслужил подобную привилегию, — и он всплеснул руками, словно демонстрируя свое бессилие. — Да кто я такой, чтобы брать на себя такую ответственность?

— Землю просят всего двадцать человек, — сказал Гутьерес. — А здесь ее полно. Так дайте же им землю!

— Дело не в том, сколько здесь земли, дело в принципах. Я подчиняюсь приказам, а мне приказали ждать возвращения адмирала.

— А если он не вернется? Если корабль затонул или адмирал не собрал средств на еще одну экспедицию?

— В таком случае, когда пройдет год с его отплытия, я снова к этому вернусь.

— Они не станут ждать.

— И что ты предлагаешь в таком случае?

— Убить Кошака.

Синалинга нежно взяла руку Сьенфуэгоса, трепетно положила ее на свой живот, посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

Они лежали в гамаке, где обычно занимались любовью, чтобы не валяться на земле. Рыжий никак не мог взять в толк, о чем она пытается сообщить, пока индианка не нажала на его руку, смешно сморщив при этом нос.

Испанец подпрыгнул и свалился на землю. Стоя на четвереньках, он поднял ошеломленный взгляд на девушку.

— Ни хрена себе! — воскликнул он. — Ты что, хочешь сказать, что у тебя будет ребенок?

Она лишь молча кивнула, и по выражению ее лица канарец понял, что Синалинга счастлива и горда, что с ней произошло подобное.

— Ну что ж, ладно, — пробормотал Сьенфуэгос, медленно поднимаясь. — И что будем делать?

— Ждать.

В тот же день канарец в задумчивости вошел в хижину мастера Бенито из Толедо, и тот не мог не заметить унылого выражения его лица, а потому насмешливо спросил:

— Какая муха тебя укусила?

— Я собираюсь стать отцом.

Бенито присвистнул.

— Поздравляю. Ты не рад?

— И да, и нет, — честно ответил Сьенфуэгос. — Думаю, что не готов стать отцом, я всегда хотел иметь детей лишь от Ингрид.

— В таком случае тебе следовало хранить верность Ингрид, — Бенито отошел к баллисте, которую чинил, и устроился напротив Сьенфуэгоса. — Ну, выше нос! Не забывай, что ребенок будет первым представителем новой расы, плодом союза двух разных народов, что, на мой взгляд, просто замечательно.

— Я уже думал об этом, — ответил канарец. — Но я уверен: если он родится, я никогда не вернусь назад и не увижу Ингрид.

— Почему?

— Потому что я знаю, каково это — быть незаконнорожденным и расти, понимая, что твой отец даже не подозревает о твоем существовании. Мой отец был благородным испанцем, а мать — нищей гуанче, почти такой же дикаркой, как Синалинга. И я не позволю, чтобы мой сын испытал все то, что довелось испытать мне. Если уж ему суждено родиться, я хочу, чтобы он рос рядом со мной, а это значит, что я должен остаться здесь.

— Ты можешь взять его с собой, — заметил оружейник. — Если твоя виконтесса действительно тебя любит, не думаю, что она будет так уж переживать из-за малыша.

— Взять его с собой? — воскликнул канарец. — Разлучить с матерью, вырвать из его мира? По какому праву? И как я покажусь людям на глаза с туземным ребенком на руках? Они же будут смотреть на него, как на диковинного зверя, а я не хочу такого для моего сына.

Мастер Бенито долго молчал; а потом коснулся руки Сьенфуэгоса, выражая этим жестом свою глубокую привязанность:

— Странный ты человек. Иногда ведешь себя, как животное, а иногда — как самый разумный человек из тех, кого я знаю, но одно могу сказать совершенно точно — каким бы ты ни был рослым, ты еще мальчишка, и будет несправедливо, если ты испортишь себе жизнь ради создания, которого никогда не желал, — он многозначительно махнул рукой в сторону туземной деревеньки, чьи очертания виднелись на другой стороне бухты. — Они не такие как мы, живут все вместе, а дети принадлежат чуть ли не всему племени. Мне кажется, твоему ребенку будет гораздо лучше, если ты предоставишь ему жить своей жизнью и не будешь о нем беспокоиться.

— Как вы можете быть в этом уверены? Здесь люди из одного племени презирают людей из соседнего, а Синалинга говорит, что каннибалы женятся только на своих, потому что уважают лишь кровь карибов. Они даже пожирают детей, которых от них рождают пленники, кастрируют их и откармливают, как свиней. Какая участь ждет моего сына среди подобных людей, если он вдруг родится рыжим или со светлыми глазами?

— Та же самая, что ждет его в Испании, если он окажется похож на свою мать. Или если бы он был иудеем, мусульманином или негром. Ты не можешь оградить его от всего мира, ему придется где-то жить, а это место для него лучшее. Уж поверь! — напирал Бенито. — Оставь его там, где его сотворил Господь. Ему лучше знать.

Однажды вечером Лукас Неудачник с изумлением обнаружил свою ненаглядную Сималагоа в объятиях толстого повара Симона Агирре, и без лишних слов вонзил нож ему в сердце.

Испанцы и туземцы, сбежавшиеся на отчаянные крики испуганной девушки, увидели, как убийца, сидя на трупе жертвы, повторяет, как одержимый:

— Я тебя предупреждал! Предупреждал!

Его превосходительство губернатор Диего де Арана в последнее время старался вести себя по возможности благоразумно, что не могло не отразиться на его отношениях с другими членами колонии, особенно с теми, кто так или иначе был связан с опасным Кошаком. Но на столь вопиющий случай он не мог закрыть глаза, так что ему пришлось выполнить неприятный долг вершителя правосудия в отношении пушкаря: после долгой ночи, проведенной взаперти, Лукасу позволили покаяться перед Господом, после чего повесили на старой грот-мачте «Галантной Марии».

Несмотря на строгий приказ всем испанцам присутствовать при казни, а также на то, что на казнь явились большинство местных старейшин, рулевой Кошак и большая часть его сподвижников отказались подчиниться. Когда первые лучи восходящего солнца робко озарили верхушки деревьев, Педро Гутьерес выбил табуретку из-под ног несчастного пушкаря, и спустя миг тот уже безжизненно качался в полуметре над землей.

Затем трое марсовых подтянули веревку, поняв тело казненного на высоту реи, чтобы его было видно издалека.

Мастер Бенито из Толедо, всю ночь вместе со стариком Стружкой игравший в шахматы с приговоренным, согласно последнему желанию Лукаса, лишь перекрестился. Он отправился в свою хижину, понурив плечи, и в дверях наткнулся на деморализованного Сьенфуэгоса, которого последние события совершенно выбили из колеи.

— Какого черта? — пробормотал канарец. — Если так и дальше пойдет, то, когда вернется адмирал, не останется никого, кто мог бы рассказать ему о случившемся.

— Тебя это удивляет? — тоном фаталиста спросил оружейник. — Лично я и не сомневался. Говорю же — худшее в человеческой природе именно то, что он приносит с собой свои недостатки, куда бы ни забрался, и ничто его не проймет. Я всегда сомневался, что существует рай и ад, потому что куда бы ни пришел человек, любое место он превратит в ад. И это место тоже.

— В таком случае, нам следовало остаться по другую сторону океана, — канарец мотнул подбородком в сторону туземцев, устало возвращающихся в деревню. — Взгляните на них! Как печально они бредут, понурив головы, подозрительные и злобные. Как отличаются от тех людей, которые одаривали нас, когда мы только прибыли. Неужели мы будем вести себя на этой стороне океана только так?

— И даже хуже, парень, не сомневайся. Гораздо хуже. Если бы отправиться в плавание позволили только справедливым, то для них хватило бы и плота, — иронично улыбнулся Бенито. — К тому же справедливым и вовсе незачем было плыть.

— Значит, мы совершили ошибку, что приехали?

— Не большую, чем совершил Создатель, позволив нам обосноваться где-то на планете. А уж после этого никто нас остановить не мог.

Канарец долго молчал, размышляя над этими словами, а потом показал на труп, висящий в шести метрах над землей и то и дело поворачивающийся.

— И зачем он это сделал? Убить беднягу Симона из-за какой-то шлюхи!

— Возможно потому, что Лукас Неудачник — почти импотент.

— Это что еще значит? — наивно поинтересовался рыжий.

Оружейник покосился на него и продолжил вытачивать пороховницу для аркебузы.

— Это значит, что у него не работает то, что должно, — и, увидев, что канарец так ничего и не понял, Бенито добавил: — Да не встает у него, мать твою!

— Как это не встает? — удивился Сьенфуэгос. — Разве такое возможно?

Оружейник внимательно посмотрел на его, словно подозревая, что канарец над ним подшучивает, но в конце концов убедился в его искренности и сказал:

— Парень... Хоть тебе и трудно в это поверить, но у многих эта штуковина не работает так, как бы хотелось, — он отложил напильник. — Случается так, как бывает после того, как ты закончил заниматься любовью. Вот что тогда происходит?

— Пить хочется.

— А еще что?

Пастух покопался в памяти и пожал плечами.

— Да не знаю я! — заявил он. — А что должно происходить?

— Он сморщивается, вот что! — нетерпеливо воскликнул толедец, но вскоре окинул Сьенфуэгоса подозрительным взглядом. — Или нет?

— Это еще почему? — искренне удивился тот.

— Да без всякой причины, — наконец сдался оружейник. — Но я начинаю понимать виконтессу, — он громко хмыкнул. — В общем, дело в том, что Лукас — из тех, у кого стоит только тогда, когда очень решительная женщина обращается с ними особым образом.

— Это и есть любовь?

— Это есть проклятье, мать твою, если ты ничего не понимаешь! — безнадежно ответил Бенито. — Сам не знаю, какого черта я трачу время на осла вроде тебя. Лукас потому и вцепился в эту шлюху, что все ее имели, но в то же время не желал, чтобы кто-то другой к ней прикасался, потому что знал, что сильно проигрывает остальным в этом деле.

Рыжий тряхнул головой, потому что не понял ни слова, а потом оглядел собеседника с ног до головы и сердито буркнул:

— Сдается мне, вы пытаетесь меня запутать... Всё вовсе не так сложно, как вы расписываете. В конце концов, виновата эта девка, она прямо как течная сучка. Гуарионекс должен просто как следует ей всыпать.

Многие разделяли подобную точку зрения, и больше всего, несомненно, губернатор Арана, который на следующий день, прихватив с собой в качестве переводчика Сьенфуэгоса, навестил вождя Гуакарани, чтобы потребовать высылки Сималагоа.

— Я не могу изгонять людей из деревни, — ответил туземец, хотя в его голосе прозвучало сожаление. — Она жена моего брата.

— Эта женщина — настоящий дьявол! — настаивал дон Диего. — Она сеет смуту среди моих людей, сводит их с ума! Если она останется в поселении, кто знает, к каким бедствиям это приведет! — с этими словами он многозначительно поднял палец, а затем повернулся к канарцу:

— Объясни ему, что, если эта сука еще хоть раз появится на нашем берегу реки, я сожгу ее на костре как ведьму.

— Сожжет на костре? — потрясенно повторил гаитянин. — Он что, собирается ее съесть?

— Нет, конечно! — поспешил успокоить его Сьенфуэгос. — Мы же не дикари какие-нибудь. Это просто наказание.

— Какая дикость! — заявил туземец. — Я еще могу понять, если кого-то съели, когда человек все равно уже мертв. Но сжечь на костре живого человека — это немыслимо! Хотя мы здесь не для того, чтобы обсуждать чьи-то дикие обычаи, — тут он ненадолго замолчал, чтобы отогнать бесчисленных мух веером из перьев цапли, после чего добавил: — Передай своему господину, что по нашим обычаям я не могу запретить людям жить там, где они пожелают, но уверен, что, если он подарит моему брату двадцать колокольчиков, тот позаботится о том, чтобы Сималагоа сломала ногу. Тогда она больше не сможет вас беспокоить.

Любовь Гуарионекса к жене была, конечно, безмерна, но все же колокольчики он любил несколько больше, так что проблема благополучно разрешилась уже спустя два часа. В этот вечер вся деревня слышала истошные вопли девушки, когда ее муж с помощью тяжелой колоды и четверых соседей ломал ей левую ногу ниже колена.

— Если бы он сделал это раньше, сейчас два человека были бы живы, — высказался по этому поводу оружейник. — А если бы я в свое время проделал то же самое с моей женушкой, то сейчас сидел бы в своей славной мастерской с видом на Тахо.

— Вы скучаете по Испании? — спросил Сьенфуэгос.

— Я скучаю по Толедо. А Испания — это какое-то мерзкое изобретение. В Толедо мы все жили мирно — мавры, евреи, обращенные и христиане. Нас собрали под новым именем, сказали, будто это для того, чтобы создать новую нацию, а в результате нас лишь разделили.

— Если это услышит губернатор, он тут же вздернет вас рядом с Лукасом, — предупредил рыжий.

— Теперь этому кретину нужно беспокоиться лишь о том, чтобы его самого не повесили.

Мастер Бенито, как всегда, оказался прав: казнь румяного пушкаря лишь обострила назревающее в лагере недовольство, и в итоге большая часть поселенцев решила основать собственное маленькое королевство в бухтах и пещерах, располагавшихся неподалеку от залива, которые почти не просматривались ни из деревни, ни из форта.

Они создали своего рода республику, на которую власть губернатора не распространялась. Однако тот упорно продолжал делать вид, будто ничего не происходит, хотя любому было ясно, что осталось не более десяти человек, которые по-прежнему подчиняются его приказам и не оспаривают его власть.

На самом же деле дон Диего очень мало что мог предложить выжившим после кораблекрушения морякам, поскольку запасы продовольствия, оставленные адмиралом, закончились уже через несколько месяцев, а хлипкий частокол форта был куда менее надежным убежищем, чем гроты в скалах, и даже тяжелые бомбарды немногого стоили, поскольку единственный человек, умевший с ними управляться, сейчас разлагался на рее, при малейшем дуновении ветерка раскачиваясь на веревке, словно огромный маятник.

Таким образом, будущее колонии представлялось во всех отношениях неясным, поскольку с одной стороны находились разумные реалисты, которых с каждым днем становилось всё меньше, а с другой — республиканцы и анархисты, сторонники полного разрыва с метрополией. В центре же стояли пессимисты и наблюдатели, убежденные в том, что подобное разделение сил лишь приведет к всё увеличивающейся слабости перед лицом настоящей, грозящей всем опасности: туземцами, постоянно находящимися в ожидании.

— Разделяй и властвуй, как говорится, — прокомментировал ситуацию мастер Бенито из Толедо в тот вечер, когда сравнялось девять месяцев после крушения «Галантной Марии». — Правда, в случае с испанцами это правило не работает: мы сами себя разделили, так что никому не придется утруждаться.

— Почему? — спросил канарец. — Ну почему мы вечно ведем себя так нелепо?

— Потому что мы единственный народ, способный понять, что лучше собственный грех, нежели чья-то добродетель, и лучше творить зло своими руками, чем добро — чужими.

— И вы тоже собираетесь принять чью-то сторону?

Толстый оружейник хитро улыбнулся и подмигнул своему ученику.

— Когда-нибудь ты поймешь, что главная черта людей беспристрастных, которой многие козыряют — это исключительное пристрастие не принимать чью-либо сторону, — весело рассмеялся он. — Я именно из таких.

— Я часто многому у вас учусь, — искренне ответил канарец. — Но должен признаться, что иногда ни слова не понимаю.

Он и в самом деле ничего не понимал — причем на протяжении долгого времени. Несмотря на то, что рыжий пастух нередко проявлял особую живость ума, благодаря которому стал одним из лучших работников в колонии и смог довольно быстро привыкнуть к новым людям, их обычаям, климату и природе Нового Света, вокруг было много такого, что ему никак не удавалось понять — и в особенности это касалось поведения его соотечественников.

Поэтому он старался держаться как можно дальше от той заварухи, что разворачивалась вокруг, пытаясь сосредоточиться лишь на беременности Синалинги и на том, чтобы как можно ближе познакомиться с окружающим миром, неуловимо напоминающим родную Гомеру.

Все чаще он в одиночестве углублялся в горы, возвышающиеся позади туземной деревни, продирался сквозь густую и почти непроходимую сельву, познавал ее тайны и опасности, избегал ее ловушек и мало-помалу обретал все более четкое представление о том месте, где их бросили.

— Это остров, — признался он наконец губернатору, уступив его настойчивым расспросам. — При всем моем уважении к мнению адмирала, это тоже остров, такой же, как Куба. Большой, но всего лишь остров.

— Хочешь сказать, что знаешь лучше адмирала?

— Я просто думаю, что адмиралу не хватило времени, чтобы прийти к тому же выводу. Я поднимался на вершину самой высокой горы, говорил с местными, живущими по ту сторону гор. Там, на юге — море... И на востоке, и на западе... Это остров.

Возможно, дон Диего де Арана и не вполне соответствовал громкому титулу губернатора Эспаньолы, но дураком он определенно не был. Поэтому, при всем нежелании вызвать на свою голову гнев человека, поклявшегося всеми святыми, что они наконец-то достигли вожделенного материка, он вскоре пришел к выводу, что доводы неграмотного пастуха, почти идиота, гораздо ближе к истине, чем заверения его превосходительства вице-короля Индий.

— Что мы скажем дону Христофору, когда он вернется? — спросил дон Диего, оставшись наедине с верным Педро Гутьересом. — Если это действительно острова, то мы можем находиться за тысячи лиг от Сипанго.

— Какая разница, острова это или Сипанго? — прозвучал безнадежный ответ. — Единственное, что мне нужно — это корабль, который вернет меня на родину, или священник, который даст мне возможность достойно умереть. Все кончено! Все кончено, для всех нас.

— Почему ты так думаешь?

— К Каноабо прибыли новые воины, а Гуакарани ушел в горы со всей семьей. Как по мне, это означает, что он умывает руки и не хочет давать объяснения адмиралу, если тот вдруг вернется.

Дон Диего де Арана, похоже, согласился с доводами королевского вестового, что все намного сложнее, чем он представлял. Он провел долгую бессонную ночь в размышлениях о шаткости своего положения и о том, что сил противостоять туземцам, если они решатся напасть, у него явно недостаточно. С трудом дождавшись рассвета, губернатор разбудил мастера Бенито из Толедо и попросил его встретиться с Кошаком, чтобы обсудить положение на нейтральной территории.

Поначалу рулевой наотрез отказался от встречи, опасаясь, что его хотят заманить в ловушку, но потом все же внял доводам оружейника, который втолковал ему, насколько серьезна грозящая всем опасность. Кошак согласился поговорить с доном Диего на пляже, на полпути между фортом и пещерами.

Горстка оборванцев, собравшихся группками, чтобы издалека посмотреть на бессмысленные переговоры лидеров, представляла собой жалкое зрелище. А за ними, в свою очередь, наблюдали воины с перьями в волосах, готовые в любую минуту выдвинуться со своими огромными луками, длинными копьями и тяжелыми каменными топорами.

— Сейчас их четверо или пятеро против одного, — мотнув головой в сторону туземцев, сказал губернатор. — Но если мы по-прежнему будем ссориться, то станет десять против одного, и у нас не будет никакой надежды.

— Всё просто, — спокойно ответил рулевой. — Нам нечего терять, кроме собственной жизни, а сейчас наша жизнь немногого стоит. Это вы стоите на своем, вы и должны уступить.

— В чем уступить?

— Уступить власть, — твердо заявил Кошак. — Никакого больше губернатора и «вашего превосходительства». Пусть люди решают, кто должен командовать.

— Это невозможно. Властью меня наделил вице-король, а его — короли, королей же — сам Господь. Кто ты такой, неграмотный рулевой, чтобы это оспаривать и претендовать на мое место?

Кошак поморщился, изобразив ироничную улыбку, его лицо приобрело то странное выражение, из-за которого он и получил свое прозвище.

— Только я могу помешать им сожрать нас живьем, причем они-то уж не будут спрашивать разрешения ни у вице-короля, ни у королей, ни у самого Господа Бога, — сказал он. — А если я вернусь ни с чем, вас съедят.

— И тебя не беспокоит, что ты подвергаешь опасности своих людей?

— Они согласны, — выражение лица рулевого изменилось, а глаза сверкнули. — У меня никогда не было кузины, которая спала бы с адмиралами, никто ничему меня не учил, разве что как помирать с голоду, но судьба предоставила мне возможность совершить нечто значительное, и я не собираюсь упускать такой шанс. И дикари, и поля вокруг только и ждут того, кто завладеет ими и заставит работать, чтобы обогатиться, — он ткнул себя пальцем в грудь. — И это сделаю я!

— По какому праву?

— По единственному праву, существующего с начала времен: по праву сильного.

— Сильного? — оторопел губернатор. — В нашем положении можно едва надеяться на выживание, о какой еще силе ты толкуешь? Боже ты мой! Да ты свихнулся! Совершенно помешался.

— Может, и так, — согласился Кошак. — Но беда в том, что я помешанный, готовый умереть, а вы в своем уме и испуганы до смерти, — засмеялся он. — Кто из нас может потерять больше?

Дон Диего де Арано тяжело поднялся и, покачав головой, пристально взглянул на собеседника.

— Когда мы будем лежать, вперив взгляд в небеса и с торчащим из сердца копьем, то все потеряем одно и то же, Кошак: жизнь. Это единственное, что на самом деле нам принадлежит.

Однажды душным и жарким августовским днем старик Стружка ворвался в хижину мастера Бенито из Толедо, которого застал храпящим прямо на столе. Стружка принялся отчаянно трясти оружейника, пока тот не открыл усталые глаза.

— Просыпайся, Бени! — велел Стружка. — Найди Гуанче и ждите меня на кладбище через полчаса.

— Зачем? — прорычал оружейник хриплым со сна голосом. — Какого черта?

— Сейчас не время для вопросов, поторопись! Это очень важно, — он уже направился к выходу, но на пороге обернулся и добавил: — И постарайтесь, чтобы вас никто не видел.

С этими словами старик исчез, как будто растворился в воздухе, а толедцу стоило немалых усилий снова не улечься на столе и не заснуть сладким сном. В конце концов он все же заставил себя подняться и направился в хижину Синалинги, где нашел Сьенфуэгоса и попросил сопровождать его на встречу с плотником.

— Зачем? — задал пастух все тот же вопрос.

— Понятия не имею, но если Стружка говорит, что это важно — значит, так оно и есть.

Несколько минут спустя они встретились со старым плотником на скрытом от людских глаз кладбище, где покоились Сальватьерра, Симон Агирре и Гавилан, а потом незаметно двинулись на северо-восток.

В какой-то момент им пришлось спрятаться в зарослях, чтобы пропустить дюжину вооруженных туземцев, направляющихся в селение Гуакарани. Затем они свернули на тропинку, петляющую между скал, которая привела их в маленькую закрытую бухточку, почти лагуну, с очень чистой водой.

Старик резко свистнул.

Вскоре ветви ближайших кустов всколыхнулись, открыв вход в пещеру, находящуюся почти у самой кромки моря, и оттуда высунулась лохматая голова Немого Кико, губы которого тут же растянулись в идиотской улыбке.

Они вошли, внутрь, и немой снова закрыл вход в пещеру ветками. Когда глаза привыкли к темноте после яркого дневного света, канарец не смог сдержать короткого возгласа:

— Черт! Это еще что?

Кандидо Рыжий, один из конопатчиков «Галантной Марии», помешивал что-то в котле над костром; от варева исходил кислый запах, от которого тут же защипало в носу. Кандидо поднял голову и насмешливо посмотрел на гостей:

— А ты что, сам не видишь? Корабль.

Это и в самом деле был корабль — около восьми метров длиной, он заполнил почти всю пещеру, и, хотя, безусловно, был весьма грубо сколочен из подручных средств, но все же выглядел крепким и надежным, с толстыми бортами из широких досок, пропитанных дегтем и рыбьим жиром.

— Вот это да! — воскликнул толедец, обходя вокруг корабля и придирчиво осматривая каждую деталь. Теперь понимаю, почему я никогда не видел вас в форте. И давно вы его строите?

— Почти два месяца, — ответил старик Стружка. — Вообще-то это детище Лукаса, он прятал его здесь. Собирался сбежать, прихватив с собой ту шлюшку, а когда его повесили, нам показалось неплохой идеей закончить работу. — Он немного помолчал и добавил: — Пять-шесть человек вполне смогут добраться до Испании на корабле вроде этого.

— Испания слишком далеко.

— Зато Каноабо слишком близко.

Оружейник пристально посмотрел на троих моряков, которые, казалось, ждали его одобрения, и спросил:

— Но почему именно мы?

— Ты — потому что мой друг и сможешь помочь с материалами, которых нам не хватает. А этот — потому что он силен, умеет работать и не станет бунтовать, — улыбнулся Стружка. — К тому же, если исключить людей Кошака, выбирать особо не из кого.

— Ну что ж, понимаю, — согласился мастер Бенито. — Вот только никто из нас не умеет управлять кораблем. Нам нужен капитан.

— У нас есть три возможных кандидата. Только мы не слишком им доверяем, а потому предпочитаем просто поставить перед фактом, когда им не останется другого выбора: либо выйти с нами в море, либо умереть.

— Так значит, ты тоже считаешь, что для нас все кончено?

— Только такой слепец, как Кошак, может этого не видеть. Это лишь вопрос времени.

— И сколько у нас времени?

Кандидо Рыжий на мгновение оторвался от работы и повернулся к задавшему вопрос Сьенфуэгосу.

— Тебе лучше знать, Гуанче. У тебя с ними полное взаимопонимание, а Синалинга от тебя без ума, — он помолчал. — Если хочешь, мы возьмем ее с собой, но нужно запастись едой в дорогу. Путь будет долгим.

— Она ждет ребенка, — признался Сьенфуэгос.

— Мы это заметили, но это будет не первый младенец, который родится в море, — пристально посмотрел ему в глаза корабел. — Ты в самом деле не знаешь, когда они собираются напасть?

— Я не знаю, собираются ли они вообще нападать. Наши бомбарды и аркебузы ввергают их в трепет, и мне порой кажется, что они хотят лишь напугать нас, чтобы заставить уйти. Они знают, что открытая борьба будет стоить им слишком многих жизней, да и вообще они мирные люди.

— И Каноабо тоже?

— Трудно сказать. Возможно, Гуакарани использует его, чтобы разыграть перед нами комедию, или же попросту тянет время, чтобы не сделать неверных шагов, — пожал плечами Сьенфуэгос. — В конце концов, как я могу знать, что у него в голове? Порой мне даже трудно понять, о чем думает Синалинга.

— Как бы то ни было, — решил подвести итог Стружка, — сейчас нам лучше вернуться домой. — С этими словами он повернулся к толедцу. — Так ты плывешь с нами?

На миг тот задумался, но потом кивнул и равнодушно пожал плечами.

— Дома меня никто не ждет, но я все же поплыву.

Следующий вопрос был адресован Сьенфуэгосу:

— А ты что скажешь?

— Если дашь слово доставить меня в Севилью, то я подумаю.

— В Севилью? Какая на хрен Севилья? — вмешался грубый конопатчик. — При чем тут Севилья, мать твою? Мы поплывем туда, куда ветер дует, хватит и того, что мы берем вас с собой. Не жирно ли будет? — с этими словами он в ярости повернулся к Стружке. — Я предупреждал, что этот дерьмовый гуанче доставит нам хлопот.

— Успокойся! — терпеливо ответил плотник. — От распрей толку не будет. Слушай, парень, — обратился он к канарцу. — Ты мне нравишься, и похоже, ты нам пригодишься, но в твоей голове больше опилок, чем в моих легких. Не воображай, что дикари сохранят тебе жизнь только из-за того, что ты станешь отцом метиса. Время на исходе, и если ты хочешь спасти свою юную шкуру и симпатичную голову, то решай уже — ты плывешь или нет?

Сьенфуэгос задумался, оглядел всех присутствующих и хлопнул по лодке, словно пытался испробовать ее на прочность, а потом неохотно кивнул.

— Согласен! — сказал он. — Но если губернатор и Кошак забудут о своих распрях и встанут плечом к плечу против Каноабо, я останусь здесь, потому что в этом случае мой побег окажется дезертирством.

— Ох, парень! — вздохнул Стружка. — Могу поклясться собственной душой, что, если бы такое было возможно, мы бы все остались.

В тот вечер Сьенфуэгос вернулся в хижину и понял, что не может сосредоточиться на учебе. Тогда мастер Бенито по-отечески осведомился:

— Все думаешь об этом ребенке? — и, прежде чем Сьенфуэгос кивнул, добавил: — Послушай старика, у которого не осталось в жизни ничего, кроме опыта. Если бы ты был богатым человеком, и тебя ждал бы в Испании уютный дом и безбедная жизнь, я бы посоветовал взять ребенка с собой, даже рискуя навлечь на себя гнев общества. Но в твоем случае здешняя нагота для него предпочтительнее, чем тамошние лохмотья. Жизнь в дикости все же лучше, чем в нищете.

— Может быть, вы и правы, — вынужден был признать рыжий. — Но ведь этот ребенок — единственное, что принадлежит мне в целом свете.

— Люди не вещи, сынок. Это говорит тебе человек, который сам слишком поздно это понял. Ты уже дал ему самое лучшее, что существует в мире — жизнь, и единственное, что можешь сделать — это навсегда сохранить в своем сердце память о нем. Поверь, ты не виноват, что вас разлучают обстоятельства.

— Меня это не утешает.

— Согласен, — сухо ответил оружейник. — Но сейчас мы все в заднице. Мир вокруг нас рушится, и, возможно, в скором времени нас всех перемелят в фарш. Так что, уверяю тебя, у меня тысяча куда более важных дел, чем утешать тебя, — он махнул рукой в сторону двери. Так что, думаю, тебе стоит отправиться к ним и постараться выяснить намерения дикарей.

Однако добиться ответа от Синалинги оказалось крайне сложно; казалось, ее ничего не интересует, кроме грядущего материнства, и при всех своих стараниях угодить канарцу, она упорно не замечала — или очень старалась не замечать — всех странных и тревожных событий, происходящих вокруг в последнее время.

Ее брат Гуакарани, первое лицо племени, без одобрения которого не смели принимать ни одного решения, ушел в горы, а другой брат, Гуарионекс, снюхался с воинами ужасного Каноабо, и теперь они распоряжались в деревне, как хозяева, а жители провожали их ненавидящими взглядами. То тут, то там раздавался опасливый шепот, слышались бессильные угрозы отомстить, а над деревней сгущался столь осязаемый ужас, что, казалось, его можно потрогать; этот страх даже имел собственный запах, более густой и тяжелый, чем аромат гуав, долетающий из сельвы.

— Уже скоро он родится, — повторяла девушка. — У нас будет ребеночек, и он будет похож на тебя...

— Думаешь, Каноабо даст мне возможность его увидеть? — спросил Сьенфуэгос, чтобы хоть как-то заставить ее замолчать. — Скорее уж он перережет мне горло еще до рождения следующей луны.

— Никто не посмеет тронуть тебя даже пальцем, — спокойно ответила Синалинга.

— Почему это?

— Потому что ты — отец моего ребенка.

— А что будет с моими друзьями?

— Я не имею к ним никакого отношения.

— Но я-то имею. И если ты что-то знаешь, то должна сказать мне об этом.

— Ничего я не знаю, — ответила Синалинга. — И не хочу ничего знать. Даже если бы я что-то знала, то ничего бы тебе не сказала. Они же просто дикари, которые угрожают моему племени.

После этого она замкнулась в глухом молчании, и Сьенфуэгос, как ни старался, так и не смог добиться от нее иного ответа; казалось, Синалинга раз и навсегда изгнала из своей жизни остальных испанцев и держалась так, будто их никогда не существовало, или, во всяком случае, как будто они никогда не показывались за пределами стен шаткого форта, расположенного в двух шагах от ее хижины.

В один дождливый сентябрьский вечер Синалинга неожиданно взяла канарца за руку и потащила по тайным тропинкам в чащу, пока не привела к одинокой хижине, притаившейся в глубине леса. Там обнаружились немалые запасы провизии.

— Скоро наступит голод, потому что твой народ слишком много ест, а наша земля не производит достаточно для всех, — ее тон изменился, став мрачным и загадочным. — Здесь будет наше убежище, и если случится худшее, мы останемся здесь навсегда.

— А что может случиться? — спросил явно обеспокоенный канарец. — Ты что-то знаешь?

— Ничего я не знаю, — уклончиво ответила девушка. — Но может случиться что угодно. Очень много чего может случиться.

В начале октября новая эскадра его превосходительства адмирала Христофора Колумба, вице-короля Индий, бросила якорь в Сан-Себастьяне на острове Гомера, и почти сразу же Луис де Торрес нанес визит виконтессе де Тегисе, которая приняла его в главном зале «Ла Касоны», пользуясь тем, что ее муж отправился на соседний остров Тенерифе помогать отряду испанцев, попавшему в окружение к людям неуловимого Менсея из Тагананы.

Окинув орлиным взором молодую немку, королевский толмач с первой минуты был покорен ее красотой и нежностью. Стоило ему увидеть эту необыкновенную женщину, сразу понял причину столь продолжительной тоски юного Сьенфуэгоса, ничего не желавшего в этой жизни с той же страстью, как вернуться на родину.

— Расскажите мне о нем, — таковы были первые слова Ингрид Грасс, едва она узнала, кто он такой, и какая дружба связывает Луиса с ее любимым. — Столько времени прошло! Вот уже больше года, как я его не видела.

— Когда я с ним расстался, он выглядел просто великолепно, — ответил Луис. — Стал еще сильнее и выше ростом, чем был, когда сел на корабль, море и приключения явно пошли ему на пользу. Этот парень... — он слегка задумался, подбирая нужное слово. — Нет, мужчина, и поистине великолепный.

Ингрид пристально посмотрела на него — и вдруг улыбнулась, больше глазами, чем губами.

— Полагаю, вы удивлены, что дама моего возраста и положения может испытывать столь сильные чувства к человеку, с которым ее так многое разделяет. Тем не менее, я вас не обманываю и хочу, чтобы вы сразу поняли — я готова отдать все на свете, даже жизнь, лишь бы его найти. Мне ничего не нужно: ни денег, ни титула, ни положения в обществе; все это ничего не значит по сравнению с надеждой увидеть его снова...

— Если я чем-то могу вам помочь... — со всей возможной любезностью ответил собеседник, без сомнения, окончательно покоренный такой глубиной ее чувств. — Я обещал Сьенфуэгосу, что сделаю все возможное.

Виконтесса на минуту вышла в соседнюю комнату и тут же вернулась, неся в руках маленькую шкатулку, которую поставила на стол.

— Это все, что у меня есть, — сказала она. — Эти украшения — единственное, что действительно принадлежит мне, потому что они достались мне в наследство от матери. Все остальное принадлежит моему мужу, а я ничего не хочу у него брать, — с этими словами она открыла шкатулку, предоставив гостю исследовать ее содержимое. — Я буду вам признательна, если вы воспользуетесь этими вещами, чтобы добыть мне место на борту одного из кораблей, а также приобретете все необходимое, что может понадобиться для новой жизни за морем.

— Я считаю это совершенно неразумным решением, сеньора, — последовал честный ответ. — Большинство пассажиров этих кораблей — военные, авантюристы самого низкого пошиба, и нищие мужланы, ослепленные блеском мифического золота. Подобный сброд — отнюдь не самая подходящая компания для порядочной дамы.

— Меня уже нельзя считать порядочной дамой, — просто ответила она. — Я перестала ею быть полтора года назад.

— Не лучше ли будет, если я отправлюсь туда и привезу его к вам? — спросил дон Луис. — Через пять или шесть месяцев вы могли бы встретиться в каком-нибудь укромном месте.

— Слишком долго ждать! — покачала головой Ингрид. — С тех пор как я увидела корабли и узнала, куда они идут, каждый час разлуки кажется мне бесконечно долгим, — она протянула руку и коснулась руки Луиса де Торреса. — Прошу вас! — взмолилась она. — Помогите мне сесть на корабль.

— Но это же просто безумие.

— Разве вы не видите, что я сошла с ума? — покачала головой немка. — Да, я сумасшедшая, но все же не слепая. И знаю, что здесь, в Европе, у нашей любви нет и никогда не будет будущего: слишком многое нас разделяет. Единственная надежда — там, в непостижимом Новом Свете, полном таких невиданных чудес, что союз двух столь разных людей не покажется невозможным.

Королевский толмач долго не сводил проницательных глаз с прекрасного и ясного лица, хотя вид у Ингрид был отсутствующий, словно ее мысли витали где-то очень далеко.

— Слишком много невероятных вещей мне довелось увидеть в последнее время, — произнес он наконец. — От горестного изгнания целого народа, приговоренного к вечным скитаниям, до открытия сказочных земель и невиданных племен, живущих на другой стороне величайшего из океанов. Но ничто — повторяю, ничто на свете! — не сравнится с силой вашей любви, — убежденно кивнул Луис. — Положитесь на меня, сеньора. Ничто не доставит мне большей радости, чем возможность препроводить вас в объятия Сьенфуэгоса.

— Когда отплывают корабли?

— Это знает лишь адмирал. Но я полагаю, это произойдет двенадцатого октября. Именно в этот день мы впервые ступили на остров Гуанахани, и я не удивлюсь, если он выберет именно эту знаменательную дату для начала нового путешествия.

— В таком случае, нельзя терять времени.

— Разумеется, — ответил Луис. — Но вы не волнуйтесь, я поговорю с мастером Хуаном де ла Косой, он тоже весьма ценит Сьенфуэгоса. Сейчас он командует одним из кораблей. Уверен, он не откажется нам помочь.

Уже собираясь уходить, он обернулся:

— Я буду держать вас в курсе.

Ингрид указала ему на стоящую на столе шкатулку.

— Не забудьте это! — попросила она. — Думаю, вам от нее будет больше проку.

Вне всяких сомнений, Луис де Торрес хорошо знал свое дело, а потому вместо того, чтобы продать драгоценности на острове, как поступил бы на его месте любой другой, предложил их в качестве заклада одному из ростовщиков, находившихся на борту. Это был еврей с Майорки по имени Фонсека, работавший на самого всемогущего Сантангела, банкира, чьими услугами пользовались короли и сам адмирал.

Часть полученных за украшения денег Луис потратил на покупку семян, уток, кур, кроликов, а также пяти молоденьких свинок, уже супоросых. Предусмотрительный толмач не сомневался, что большинству поселенцев, отбывших из Кадиса в бредовой надежде, что, едва прибыв в Новый Свет, они будут купаться в золоте, в действительности придется пахать землю и пасти скот. Ведь ему, как никому другому, было известно, что ослепившая мечтателей картина сказочных богатств, нарисованная Колумбом, не имеет ничего общего с действительностью — адмирал именно для того и рисовал эту картину, чтобы вдохновить энтузиастов отправиться за океан.

Оживление, вызванное прибытием необычайно большой эскадры, какие никогда прежде не появлялись в канарских водах, и активные поиски боеприпасов, людей и оружия, не могли не привлечь внимания тех, кто в это время сражался с последними гуанчами на Тенерифе, и едва до капитана Леона де Луны дошло известие, что корабли Колумба вернулись на Гомеру, он тут же поспешил вернуться в «Ла Касону».

Его резкость в отношении жены не оставляла сомнений, что он принял твердое решение.

— Если ты только попробуешь сесть на корабль, я тебя убью, — заявил он. — И во избежание худшего зла ты останешься в своей комнате до тех пор, пока не отчалит последний корабль.

— Когда отчалит последний корабль, тебе не потребуется меня убивать, — холодно ответила Ингрид. — Я покончу с собой.

— Сомневаюсь. Я хорошо тебя знаю. Твои религиозные убеждения не позволят тебе совершить самоубийство. Но даже если ты так поступишь, меня это не волнует. Я предпочитаю видеть тебя мертвой, чем в объятиях этого животного с гор. Боже! — в ярости воскликнул он. — Как бы я хотел вычеркнуть тебя из моего сердца! Как такое возможно, что я все еще люблю тебя, несмотря на то, как сильно презираю? Убирайся! Отправляйся к себе в спальню, потому что, если останешься здесь еще хоть на минуту — клянусь, я за себя не отвечаю!

Когда на следующий день ни о чем не подозревающий Луис де Торрес снова пришел в «Ла Касону», чтобы сообщить виконтессе де Тегисе, что мастер Хуан де ла Коса по старой дружбе с канарцем согласился уступить ей капитанскую каюту, он столкнулся лицом к лицу с обезумевшим от ярости виконтом, который прошипел ему прямо в глаза, что если еще хоть раз увидит шныряющим поблизости от его дома, то повесит прямо в одной из башен.

Луис де Торрес, после размолвки с Колумбом лишившийся должности королевского толмача, теперь участвовал в экспедиции как частное лицо и прекрасно понимал, что этот безумец вполне способен исполнить свою угрозу, а защитить его будет некому, и потому счел разумным вернуться на корабль, задаваясь вопросом, что теперь делать с двадцатью мешками семян, четырьмя здоровенными свиньями и дюжиной клеток с истошно клохчущими курами.

— На месте виконта я бы порубил вас на куски, — убежденно заявил Хуан де ла Коса, когда Луис рассказал ему о случившемся. — Прикоснуться к подобной женщине — всё равно что вызвать демонов.

— Она его не любит.

— Но она его жена. Это так грустно — пока ты рискуешь жизнью, пытаясь принести цивилизацию всяким дикарям, у тебя крадут то, что принадлежит только тебе. Если вернувшись домой я обнаружу, что жена спит с козопасом, я живьем шкуру с него спущу, — он немного поразмыслил и насмешливо поморщился. — Хотя в моем случае, думаю, речь может идти только о пастухе коров — моя жена сама весит как корова.

— Я обещал помочь.

— Кому?

— Им обоим, — пожал плечами Луис. — Он мне как сын, которого я всегда мечтал иметь, а она — та самая женщина, на которой я хотел бы жениться. И я чувствую себя не грязным евреем-сводником, а человеком, стремящимся соединить двух людей, который любят друг друга такой любовью, что я даже не верил, будто подобная есть на свете.

— Тогда оставьте все как есть, и эта любовь навеки останется столь же прекрасной, — скептически развел руками моряк. — Если они соединятся, то уже через пару лет горько об этом пожалеют. В большинстве случаев хорошие воспоминания предпочтительнее скверной реальности...

Три дня спустя, двенадцатого октября 1493 года, его превосходительство адмирал Христофор Колумб отдал приказ сниматься с якоря, и корабли, один за другим подняв паруса, взяли курс на юго-запад.

В эти минуты Ингрид Грасс, виконтесса де Тегисе, наблюдала за их отплытием с балкона своей спальни.

А капитан Леон де Луна, в свою очередь, наблюдал за ней из окна башни, задаваясь вопросом, какие мысли бродят в ее голове.

Когда последний парус скрылся за мысом Чайки, не осталось никаких сомнений, что эскадра вышла в открытое море, гонимая северо-восточным ветром, и повернуть назад ей будет теперь крайне сложно. Тогда капитан быстрым шагом пересек громадный особняк и вошел в комнату жены, где та неподвижно застыла в глубоком кресле, запер дверь и сухо приказал:

— Раздевайся!

Она молча подчинилась и осталась стоять в центре спальни, спокойная и холодная, как мраморная статуя.

Виконт медленно обошел ее вокруг, словно впервые в жизни созерцал это обожаемое тело, а потом резким жестом выбросил платье с открытого балкона.

— Отныне ты будешь жить, как скотина, каковой и являешься, — с этими словами он подошел к огромному шкафу, выгреб оттуда всю одежду и выбросил ее с балкона в сад. — Ты останешься здесь — совершенно голая, до тех пор, пока не попросишь прощения и не поклянешься, что навсегда забудешь эту проклятую тварь.

Он крикнул слугам, чтобы не прикасались к одежде, которую ветер уже разбросал по траве и розарию, и вышел из комнаты, оставив Ингрид рыдать в одиночестве.

Но Ингрид Грасс, виконтесса де Тегисе, плакала не от перенесенного унижения, а лишь потому, что корабли скрылись на горизонте и, возможно, пройдет еще год, прежде чем новая экспедиция отправится в желанный путь на запад.

Ночью украли бомбарду.

Внезапное открытие, что кто-то смог пробраться внутрь форта и вынести оттуда настолько тяжелую штуковину вместе с лафетом, ядрами и запасом пороха, не только привело губернатора в ярость, но и заставило в очередной раз осознать беспомощность своего положения, напомнив, что рано или поздно настанет время, когда он не сможет противостоять врагам, кем бы они ни были.

Первой его мыслью было вооружить своих людей и направиться в лагерь бунтовщиков с требованием немедленно вернуть похищенное орудие, однако Педро Гутьерес заметил, что, скорее всего, дело кончится лишь тем, что Кошак откроет по ним огонь из пушки.

— И что ты предлагаешь?

— Торговаться, — убежденно ответил Гутьерес. — Сейчас нам только это и остается. Или мы сплотимся, или через неделю все будем мертвы.

— Ты просишь меня сложить полномочия? — удивился дон Диего де Арана. — Ты?

— Когда вернется адмирал, у вас будет достаточно времени, чтобы оправдаться, — ответил Гутьерес. — А если он не вернется — какая разница, кто будет править горой трупов?

— Я подумаю об этом.

— На раздумья нет времени.

Эти горькие слова не предполагали ответа.

— Сказал же, что подумаю, и хватит на этом!

Королевский вестовой, за несколько дней постаревший и растерявший всё свое глупое высокомерие по мере того, как видел всё больше признаков надвигающегося кошмарного конца, побрел, понурив голову, к хижине мастера Бенито из Толедо и рухнул на скамью, совершенно потерянный.

— Погибнуть во имя идеалов — это одно, умереть лишь потому, что ничего другого не остается, это уже другое, смерть же по вине глупости человека, которого здесь даже нет, мне кажется просто идиотизмом.

— Поздновато ты это понял... — заметил оружейник. — Ты же всегда был среди тех, кто пылко защищал губернатора.

— И по-прежнему его защищаю, — признал Гутьерес, не сводя взгляда со своих изодранных ботинок, откуда торчали пальцы. — Я до сих пор считаю его единственной законной властью, но я не настолько глуп, чтобы не понимать — сейчас истинная власть находится в руках Кошака.

— А ты что предпочитаешь — власть или авторитет?

— Думаю, эта дилемма часто встает перед людьми. Или нет? — он обернулся к Сьенфуэгосу, сидящему в уголке, тот лишь молча слушал и курил очередную толстую сигару, без которых, похоже, уже не мог обойтись. — У тебя еще остались сигары? — спросил Гутьерес.

Парнишка кивнул и протянул ему плетеную корзинку, в которую Синалинга обычно складывала сигары, аккуратно завернутые в банановые листья.

— Собираешься присоединиться к Кошаку? — спросил он.

— Нет! — твердо заявил Гутьерес. — Ни за что. Я останусь с губернатором, что бы ни произошло, но думаю, что кто-то должен найти выход из положения, — он повернул осунувшееся лицо к мастеру Бенито и откровенно взмолился: — Почему бы не попытаться убедить Кошака прийти к какому-нибудь соглашению, приемлемому для всех?

— Потому что я уже пытался, и он не послушал. Он уверен в своей победе.

— Победе? Что он выиграет от смерти тридцати человек?

В этом вопросе была неоспоримая логика, и это придало молодому канарцу решимости в тот же вечер отправиться к пещере мятежников, чтобы откровенно поговорить с рулевым, которого он застал за оживленной партией в карты.

— Ну надо же! — воскликнул Кошак преувеличенно радостным тоном. — Посмотрите, кто пришел! Наш чудо-мальчик! Хочешь к нам присоединиться?

— Нет, — ответил рыжий, присев на камень. — Ты сам прекрасно знаешь, что я в эти дела не влезаю. Но хочу попробовать тебе объяснить, что таким путем мы все окажемся в брюхе у акул. Именно так с нами хотят поступить, как я слышал — бросить со скалы и посмотреть, как нас разорвут на кусочки.

— Кто? — засмеялся Кошак. — Дикари? Да ладно тебе, Гуанче, не будь дураком! Как только я выстрелю из пушки, они помчатся в горы, только пятки будут сверкать.

— Уверен? — ответил канарец, обращаясь больше к остальным, чем к собеседнику. — Ты знаешь, сколько скоро прибудет воинов? Так вот, я тебе скажу: две тысячи. Сам Каноабо идет сюда вместе с двумя тысячами людей, вооруженных луками, копьями и каменными топорами! Ты и впрямь думаешь, что сможешь с ними разделаться?

— Это смешно! — возмутился Кошак, хотя цифра его явно потрясла, как и остальных, неожиданно переменившихся в лице. — Откуда взялись эти цифры?

— От Синалинги.

— Ни один дикарь не умеет считать больше, чем до десяти.

— Если хочешь, я покажу, сколько раз она стукнула рукой по земле, чтобы показать число воинов у Каноабо.

Рулевой обвел взглядом печальные лица и в конце концов просто пожал плечами.

— Если так, то они покончат с нами в любом случае — будем ли мы вместе или разделимся, — и он сделал многозначительную паузу. — Лично я предпочитаю умереть свободным, а не рабом какого-то придурка. А вы?

Последовал вялый ответ его приспешников, и далеко не единодушный, как он рассчитывал. Кошак слегка нахмурился.

— Ну ладно! — признал он. — Допустим, ты прав: две тысячи индейцев даже для нас слишком много, и у нас больше шансов с ними разделаться, если мы будем едины. Но что предлагает этот бесполезный дон Диего?

— Полагаю, тебе следовало бы обсудить это с ним.

— Ну вот еще! Стану я тратить время на всяких недоумков!

— Прошу тебя!

— Сказал же — нет! — сухо ответил Кошак. — Иди к нему и передай, что он знает мои условия: если он сдаст мне командование, я гарантирую, что уже завтра утром дикари пожалеют, что родились на свет, — он скрестил пальцы и звучно их поцеловал, как было у него заведено. — Клянусь!

— Ты же знаешь, что он не согласится, — канарец помолчал. — А ты подумал, что будет, когда вернется адмирал? Скорее всего, он вздернет тебя на верхушке мачты.

— Ты лучше позаботься о собственной шее, а я позабочусь о своей, — Кошак довольно улыбнулся и бросил карты на грубо сколоченный стол, за которым сидел. — Предлагаю тебе сделку. Давай сыграем. Если выиграешь ты, я встречусь с этим кретином и постараюсь вести себя разумно... Если выиграю я, ты продашь мне душу, так сказать, то есть присоединишься ко мне и не станешь оспаривать мои приказы. Идет?

— У тебя преимущество — ты ведь знаешь, что я всегда проигрываю.

— Потому и предлагаю, придурок! А ты что, дураком меня считаешь? — он демонстративно перетасовал карты и подмигнул своим товарищам, к которым начало возвращаться присутствие духа. — Давай! Не стой из себя недотрогу. Когда-нибудь удача повернется к тебе лицом.

— Сомневаюсь, что сегодня... И кто гарантирует, что ты выполнишь обещание? Ты никогда не действовал разумно.

— А кто гарантирует мне, что ты выполнишь свое, если проиграешь? Только слово человека чести, в этой гнусной дыре у нас ничего больше не осталось, — он широко улыбнулся. — Я верю твоему слову. Почему бы тебе не поверить моему? — он положил колоду на стол и показал на нее. — На старшую карту?

Канарец снова заколебался, но игра, без сомнения, его по-прежнему завораживала, к тому же его искушала возможность добиться согласия между двумя враждующими группировками. Он оглядел всех собравшихся, а те, в свою очередь, не сводили глаз с него, насмешливо улыбаясь. Наконец, Сьенфуэгос кивнул.

— Согласен, — сказал он. — Выигрывает старшая карта. Кто первым откроет?

— А почему бы не одновременно?

— И правда.

Так они и поступили, карты одновременно упали на стол, и в тот же миг раздались два выкрика:

— Дама!

— Десятка!

Ингрид открыла глаза и почувствовала, что рядом кто-то есть.

Было темно, стояла ночь, и шум дождя заглушал все прочие звуки. От мокрой земли исходил сильный запах, перебивающий все остальные, но всё же она почуяла острый запах пота — кто-то находился совсем близко.

Она испугалась, но постаралась взять себя в руки и притворилась спящей, хотя все чувства ее обострились, так что в конце концов Ингрид уверилась, что в дальнем углу что-то шевелится.

— Кто там? — спросила она.

— Это я, сеньора. Не бойтесь, — прошептал незнакомый голос. — Бонифасио Кабрера.

— Кто?

— Хромой Бонифасио, друг Сьенфуэгоса.

Она приподнялась, даже позабыв прикрыть наготу, и внимательно посмотрела на человека, шагнувшего вперед, к изножью кровати.

— И что ты здесь делаешь? — поинтересовалась Ингрид. — Если муж тебя застукает, то убьет.

— Знаю, но дон Луис де Торрес попросил меня сообщить, что он ждет вас у леса.

Сердце чуть не выскочило у нее из груди.

— Дон Луис де Торрес! — воскликнула виконтесса. — Это невозможно! Он отплыл этим утром.

— Нет, пока еще здесь.

— И чего он хочет?

— Не знаю, он лишь сказал, что это срочно, он хочет встретиться с вами еще до зари.

Виконтесса де Тегисе вскочила с постели и бросилась к шкафу в поисках платья, но тут же вспомнила, что вся ее одежда валяется в саду, став игрушкой ветра, а теперь и грязи с водой.

— Идем! — сказала она, несмотря на это.

— Вот так? — удивился парень.

— Накину что-нибудь внизу. Как ты сюда проник?

— Через балкон, но это опасно.

— Не волнуйся, — заявила Ингрид, направляясь к балкону. — Если ты сумел подняться, то и я смогу спуститься.

И она сумела, несмотря на темноту и ливень, мысленно поблагодарив капитана Леона де Луну за то, что так любит своих догов и позволяет им ночевать в своей башне. Когда она, наконец, оказалась на земле, то огляделась в поисках какой-нибудь одежды, не беспокоясь о том, что ее платья превратились в грязное тряпье, с которого капает вода.

— Идем! — повторила она робко прихрамывающему Бонифасио. — Идем! Быстрее!

— Быстрее? — удивился тот. — Мою ногу не излечила и Пресвятая дева Ковадонгская. Хватит с меня того, что я сюда добрался.

Они перелезли через стену, оставив на покрывающем ее плюще лоскуты кожи и одежды, и пошлепали по грязной тропе, спотыкаясь, тяжело дыша и снова поднимаясь, пока не добрались до опушки леса, где вымокший до нитки Луис де Торрес держал в поводу двух беспокойных лошадей и знаками приказывая поторопиться.

— Сюда! — пискнул он. — Сюда!

— Да не бегите так! — взмолился хромой. — А то и здоровую ногу сломаю.

Ингрид взяла его под руку и помогла ускорить шаг, а в это время Луис направился к ним, потянув за собой лошадей, которые отказывались двигаться в темноте.

Когда, наконец, они встретились, немка тут же поинтересовалась:

— Что это всё значит, дон Луис? Я думала, что вы уже в море.

— Я обещал вам помочь и сдержу обещание. На южном берегу острова нас ожидает ялик.

— И куда я на нем поплыву? — удивилась Ингрид. — Вы же не собираетесь догонять флот в открытом море. Это безумие.

— Нет, разумеется. Не в открытом море. Но в последний момент адмирал решил сделать короткую остановку на Иерро, и я попросил мастера Хуана де ла Косу высадить меня на берегу. Вы по-прежнему намерены ехать?

— Конечно!

— Тогда в путь. Эскадра снимется с якоря вечером. Значит, в нашем распоряжении меньше двадцати четырех часов, чтобы найти лодку и добраться до Иерро.

Он помог виконтессе забраться на лошадь и ловко вскочил на вторую. Хромой Бонифасио тут же вцепился в его ногу.

— Сеньор! — всхлипнул он. — Не оставляйте меня здесь, сеньор. Я так устал и так напуган.

— Ладно! — согласился королевский толмач и протянул руку, чтобы хромой уселся сзади. — Доставлю тебя до деревни.

Они пустились в путь с максимальной скоростью, которую позволяла темнота, деревья и слякоть, и когда в конце концов выехали на широкую и открытую тропу, а в поле зрения появились первые дома, Луис де Торрес остановил лошадь и достал из кошеля несколько тяжелых монет.

— Держи! — сказал он, протянув их хромому. — Как я и обещал.

— Я бы предпочел, чтобы вы расплатились со мной по-другому, сеньор, — ответил тот. — Возьмите меня с собой!

— Куда?

— Туда, где сейчас Сьенфуэгос: в Сипанго.

— Рехнулся?

— Не больше вашего. Здесь я всегда буду всего лишь хромым и вечно голодным бедняком. А в Новом Свете, глядишь, однажды смогу себе и приличную лошадь купить.

— В Новом Свете нет лошадей.

— Будут, — убежденно заявил парнишка, а потом протянул руки к виконтессе. — Прошу вас, сеньора! — взмолился он. — Из меня выйдет хороший слуга.

Ингрид Грасс перевела взгляд с умоляющего Бонифасио на Луиса де Торреса, который лишь пожал плечами.

— А почему бы и нет, черт побери? — воскликнул он. — Чего там не хватает, так это людей, пусть даже и хромых. Поехали!

Кошак сдержал слово и согласился еще раз встретиться с губернатором, а также несколько умерить свои претензии, причем не столько даже потому, что проиграл в карты, сколько потому, что и сам понимал: ситуация выходит из-под контроля, и многие его люди чувствуют себя неуютно при мысли, что их бунт — лучший способ оказаться в пасти акул.

— Я вернусь в форт и признаю вашу власть, но займу место Гути, и все важные решения мы будем принимать совместно.

— Что ты называешь важными решениями? — поинтересовался дон Диего де Арана.

— Те, что касаются стычек с дикарями и распределения земель.

— Я могу разрешить выделять земли, — согласился губернатор. — Но не могу гарантировать, что адмирал это одобрит, когда вернется.

— Если вы дадите нам документ на собственность, я позабочусь о том, чтобы он не потерял ценность, — язвительно ответил астуриец. — Когда мы обоснуемся на своей земле, слишком сложно будет нас с нее согнать, не думаю, что адмирал готов спровоцировать мятеж. А что насчет дикарей?

— Они лишь ждут подходящего момента, чтобы на нас напасть.

— Так давайте нападем на них первыми со всем своим оружием — бомбардами, аркебузами, баллистами и шпагами. Будь что будет! Если застанем их врасплох, то вселим в них такой ужас, что они три дня будут бежать без оглядки.

— Под каким предлогом?

Рулевой озадаченно посмотрел на него.

— О чем это вы? — спросил он. — Что еще за предлог?

— Который нужен, чтобы напасть на людей, считающихся нашими союзниками. Вице-король заключил соглашение с вождем племени Гуакарани, и я обязан его соблюдать.

— Чушь!

— Почему же чушь? — возмутился губернатор. — Не забывай, что я представляю донью Изабеллу и дона Фердинанда, государей цивилизованной страны, которая не может постыдно атаковать дружественный народ с одной только целью — стать более могущественной.

— Чушь! — стоял на своем Кошак. — Если донья Изабелла и дон Фердинанд, не колеблясь ни минуты, отправили на убой столь расположенный к нам народ, как евреи, то уж тем более не станут раздумывать, согнув в бараний рог кучку дикарей, которые к тому же сами ищут неприятностей на свою задницу.

— Может, и так, но я не могу принять на себя подобную ответственность без обоснованного повода.

— А какой повод обоснованный? — вышел из себя Кошак. — Будем дожидаться, пока нас атакуют тогда и в том месте, какое они сами выберут? Нет! — убежденно покачал он головой. — Это самоубийство. Гуанче говорит, что скоро их станет две тысячи, и нам придется полагаться на их милосердие.

— Да что может знать это животное?

— В этом случае — побольше нас, ведь он прекрасно их понимает. Если будем дожидаться Каноабо с остальными его людьми, то всё будет потеряно, — его тон изменился и стал почти умоляющим. — Поймите же наконец, ваше превосходительство! Сейчас не время размышлять, время действовать, схватить сволочей за яйца и спустить шкуру.

— Мне нужно подумать.

— У нас нет времени на раздумья!

— Слишком многое стоит на кону!

— Жизнь, ваше превосходительство! Вы же сами сказали только вчера: жизнь — единственное, что нам действительно принадлежит.

Упрямый дон Диего де Арана, по-прежнему не желающий отказываться от возложенной на него ответственности, беспокойно покрутил густые усы, и в конце— концов едва слышно сказал:

— Дай мне двадцать четыре часа. Возвращайся со своими людьми в форт, и мы выработаем план обороны. Дай мне один день, чтобы решить, станем ли мы нападать. Лишь один день!

Кошак окинул губернатора презрительным взглядом и в конце концов пожал плечами с покорностью фаталиста.

— Согласен! — заявил он. — Ровно один день — и ни часом больше.

Вернувшись в лагерь, он приказал своим людям переселяться в форт, но отозвал в сторонку типа по имени Барбечо, самого преданного своего сторонника, и шепнул ему:

— Губернатору нужен лишь повод, чтобы выступить против этих дикарей. Ну так дай ему этот повод!

— Как это?

— Ты умеешь обращаться с луком?

Тот закивал в ответ.

— Так вот, украдешь лук у индейцев и сегодня же вечером выстрелишь из него в Гути, — он на секунду умолк и добавил: — Если не найдешь Гути, стреляй в Гуанче.

— А если Гуанче я тоже не найду?

— Тогда стреляй в кого угодно, хоть в собственную мамашу, лишь бы не в кого-нибудь из наших. Ясно тебе?

— Еще как ясно, вот только трудно будет попасть в мою матушку, потому что она осталась в Кармоне...

Когда на следующее утро королевского вестового Педро Гутьереса нашли с пробитым длинной индейской стрелой сердцем, дон Диего де Арана не мог бездействовать, но всё же иногда был способен мыслить логически и пришел к выводу, что жестокое нападение оказалось уж слишком своевременным, и потому промолчал, но в глубине души поблагодарил того, кто преподнес повод для атаки и снял с него всякую ответственность.

— Позовите Гуанче, — только и велел губернатор, а когда перед ним предстал рыжий канарец, коротко приказал: — Разузнай, когда явится Каноабо.

Но когда рыжий принялся расспрашивать Синалингу, известно ли ей, когда появятся воины Каноабо, девушка лишь ответила:

— Забудь пока про Каноабо. Приближается Дух Зла.

— Это еще кто?

— Дух Зла уничтожает всё... — Синалинга потянула его за собой, не давая сказать ни слова. — Идем же! В лесной хижине мы будем в безопасности.

Пока они со всех ног бежали по запутанным лесным тропинкам, Сьенфуэгос не мог не заметить, что вокруг действительно происходит нечто странное. На сельву опустилась тяжелая духота, все вокруг казалось вымершим, и даже листья деревьев замерли в неподвижном воздухе, словно окаменев.

Вся живность куда-то подевалась; вездесущие цапли исчезли с ветвей, внезапно умолкли птицы, стих даже истошный щебет попугаев.

— Что, черт возьми, происходит? — спросил Сьенфуэгос, когда они добрались до заветной хижины, глядя, как девушка тщательно запирает все двери и окна, стараясь не оставить ни малейшей щелочки. — Чего ты так боишься?

— Скоро он будет здесь, — прошептала Синалинга, словно боясь заговорить в полный голос. — Это Ур-а-кан, Дух Зла.

— Ур-а-кан, — повторил растерянный канарец. — А что это такое?

— Ветер. Король ветров.

— Но все так спокойно, никакого ветра!

— Это потому, что все малые ветры в страхе разбегаются, трепеща перед его могуществом. Помоги мне! — попросила девушка. — Нужно отнести вниз пищу и воду.

Она приподняла люк из бревнышек, под которым обнаружилась яма примерно в два метра шириной и в полтора глубиной. Когда Синалинга предупредила, что придется спуститься в эту яму, Сьенфуэгос в ужасе спросил:

— Хочешь сказать, что мы будем сидеть там?

— Да, если потребуется. Этот ветер способен поднять и унести дом.

— Не могу поверить!

Однако прошел всего час, и канарцу волей-неволей пришлось поверить.

Налетел такой ветер, который не снился Сьенфуэгосу и в самых страшных кошмарах. Казалось, что за пределами стен не существует ничего, кроме завываний этого ветра, поскольку наверняка всё улетело до самых облаков, поднятое невиданной силой, угрожающей засосать в небеса всё нутро земли.

Стоял такой грохот, что даже кричать было бесполезно, а толстые и крепкие глиняные стены дрожали и вибрировали, как шпага, со всей яростью наткнувшаяся на камень.

Сьенфуэгос ощутил такое бессилие перед лицом подобной мощи, что даже не пытался сохранить хладнокровие и притвориться смелым. А когда первые порывы шквалистого ветра переместились дальше, лишь заорал во всю глотку, чтобы снять напряжение, скрутившее желудок, и на несколько мгновений успокоился.

Так прошел целый день, а затем и ночь. Весь мир, казалось, превратился в сплошной рев и грохот.

Внезапно шум стих, сменившись еще более тягостным затишьем, и когда Сьенфуэгос спросил, миновала ли опасность, Синалинга лишь покачала головой, крепко сжав его руку.

— Сейчас Дух Зла отдыхает, чтобы потом наброситься с еще большей яростью, — с этими словами она протянула ему плошку, полную густой сладкой жидкости. — Выпей! — велела она. — Это придаст тебе сил.

— Что это? — спросил он.

— Сок тростника с медом, — ответила она, чуть помедлив. — Он тебе поможет.

— Что-то мне не хочется.

— Даже если не хочется — все равно выпей. Это твой первый Ур-а-кан, и ты не сможешь его пережить без помощи этого снадобья.

Сьенфуэгос хотел было отказаться, томимый предчувствием какой-то новой тайной опасности, но девушка придержала его руку, заставив выпить все до последней капли.

Когда новые порывы ветра начали напевать свою устрашающую мелодию в кронах деревьев, по телу Сьенфуэгоса разлилась сладостная нега и дремота, заставившая его искать убежище в широком гамаке.

Его сознание наполнили призраки.

На смену напряжению, в котором он пребывал последние несколько часов, пришло полное расслабление. Казалось, его тело превратилось в свинец. Мечты и реальность, правда и ложь, прошлое и будущее, грёзы и разочарования столь хаотичным и необъяснимым образом сменяли друг друга в его сознании, будто он заново проживал свою короткую жизнь, и вместе с тем заглянул вперед, в грядущие годы.

Перед глазами стояло лицо Ингрид, затмевая все остальные знакомые образы. Но порой Сьенфуэгосу казалось, что он видит перед собой вовсе не Ингрид, а застывшее лицо Синалинги или крохотное красное личико новорожденного, или проницательный взгляд Луиса де Торреса, глумливую усмешку Кошака, безобразные ноги карибов, добродушно-лукавую улыбку мастера Бенито из Толедо.

Потом он словно провалился в бездонную яму, охваченный тяжелым чувством, будто его живьем закопали в глубокую могилу — темную, сырую и холодную; отчего-то казалось, что очень скоро он и впрямь окажется в могиле, только уже мертвым.

Тем временем Дух Зла всей своей мощью обрушился на форт Рождества. Хрупкие стены, возведенные из балок и досок так неудачно названной «Галантной Марии», никак не были рассчитаны на то, чтобы противостоять беспощадным ударам могучего ветра, с которым даже самые опытные моряки столкнулись впервые.

Никакой самый жестокий шторм, топивший целые флотилии и ломавший волнорезы северных портов, даже тот, что унес жизни братьев Кошака в памятную зиму восемьдесят седьмого года, не шел ни в какое сравнение с поистине демонической силой этого тропического «ур-а-кана», напоминающего гигантскую лапу, кромсающую окружающий мир невидимыми когтями.

Пещеры, в которых укрывались люди Кошака, затопило; другая пещера — та, где прятали корабль, находилась выше, и потому ее залило лишь до половины, но вода приподняла корабль, и волны стали швырять его из стороны в сторону, угрожая разбить в щепки о стены пещеры.

Три человека погибли в первые же часы бури: одного унесло в океан гигантской волной, другого задавило упавшим деревом, а третьего, Немого Кико, буквально разрезало пополам упавшей с высоты тяжелой доской — ее острый край, с дьявольской точностью раскроив его тело, кости и внутренности, ушел в землю на целых полметра. Уцелевшие испанцы искали убежище где только можно — в скалах, между корней высоких сейб, в самых крепких хижинах и даже просто забивались в расселины.

Вероятно, первое и короткое облегчение оттого, что буря наконец-то успокоилась (когда форт оказался в самом центре урагана), и явилось причиной окончательного поражения испанцев. Потому что два дня спустя, когда в конце концов ветер действительно стих, они не пошевелились, опасаясь, что речь снова идет только о временной передышке, и это позволило воинам Каноабо гораздо раньше покинуть укрытия и напасть, не дав врагам возможности взяться за оружие, сгруппироваться и организовать оборону.

Безоружные, обескураженные только что пережитым, многие испанцы так и не сумели прийти в себя и не обрели способность ориентироваться в пространстве. Они сдались, почти не пытаясь оказать сопротивления, их пронзали прямо в укрытиях, заставали врасплох в гуще леса, когда они искали обратный путь, или прямо у порога злосчастного форта, куда они стремились в поисках потерянных товарищей.

Это была вероломная и бесчестная битва; сражение без врага и война без победы; попросту резня, в которой лишь астуриец Кошак, могучий Барбечо и конопатчик Кандидо Рыжий смогли продержаться дольше остальных. Стоя спина к спине, они отбивались от сотни туземцев, пока те не пригвоздили их живьем к столбу, еще недавно являвшемуся гордой мачтой «Галантной Марии».

Кровожадный Каноабо выбрал в качестве трофея голову его превосходительства губернатора Диего де Араны, а его воины удовольствовались одеждой и оружием, снятыми с убитых, а также колокольчиками, цветными бусами и круглыми зеркальцами, которые ветер разбросал по всему форту.

Когда торжествующее войско победителей удалилось наконец в горы, от первого в Новом Свете испанского поселения не осталось ничего, кроме развалин и изуродованных до неузнаваемости трупов. Густой запах цветов и свежего ветра смешивался с запахом бушующего моря и теплой крови, насквозь пропитавшей землю.

Понемногу ошеломленные члены мирного племени вождя Гуакарани, друга и союзника вице-короля Индий, адмирала Моря-Океана, его превосходительства Христофора Колумба, начали возвращаться из тайных убежищ в глубине острова, и с изумлением обнаружили останки прибывших из-за моря полубогов, повелителей грома и смерти.

Двадцать восьмого ноября 1493 года могучая эскадра адмирала Христофора Колумба, состоявшая из шестнадцати кораблей, на борту которых находилось более тысячи двухсот человек, вошла в залив и обнаружила на мысе лишь руины злополучного форта Рождества.

Его превосходительство вице-король Индий не выказал особого удивления или сожаления по поводу того, что тридцать девять несчастных, брошенных им на произвол судьбы, погибли, и даже не удосужился провести расследование или хотя бы допросить как следует своего союзника, вождя Гуакарани, который уж точно имел отношение к этой резне. Но большинство членов экспедиции были потрясены масштабами разыгравшейся трагедии и бесчеловечностью того, кому они вверили свое будущее.

И среди них, разумеется, сильнее всех скорбели дон Луис де Торрес, хромой Бонифасио, мастер Хуан де ла Коса и Ингрид Грасс, виконтесса де Тегисе.

— Неужели никого не осталось в живых? — воскликнула она, все еще не в силах поверить, что человек, которого она любила, за которым, бросив все, отправилась на край света, мертв. — Ни единого человека?

— Ни единого, сеньора, — ответил королевский толмач, лично опросивший нескольких туземцев. — Никто, похоже, не хочет разговаривать на эту тему, но одно совершенно ясно — всех убили.

Она больше ничего не желала знать. Ингрид заперлась у себя в каюте и два дня и две ночи оставалась там в полном одиночестве, не съев ни крошки и не желая никого видеть. Она боролась не столько с горем, сколько с желанием покончить с жизнью.

Для этого всего-то и нужно было распахнуть на корме окошко и броситься в воды, кишащие акулами, что вечно жаждали свежего мяса, но, возможно, именно мысль о подобном кошмарном конце ее остановила, хотя с этого мгновения жизнь потеряла для Ингрид всякий смысл.

За последний год она столько плакала, что и слезы уже были ни к чему — сколько бы она их не проливала, Ингрид не могла стереть из памяти сладостные воспоминания о прекрасном мальчике с рыжей шевелюрой и зелеными глазами, чьи руки она до сих пор ощущала на своем теле.

Ингрид не задумывалась о будущем. Ни минуты не размышляла о том, как отныне сложится ее жизнь, поскольку всё это было для нее теперь неважно, она лишь пыталась свыкнуться с мыслью, хоть и совершенно безуспешно, что ее возлюбленный мертв.

Через три дня, на заре, раздался тихий стук в дверь.

— Сеньора! — произнес с другой стороны двери Луис де Торрес. — Нашли могилу Сьенфуэгоса, и я решил, что вы, наверное, захотите ее посетить.

Ингрид открыла дверь, и Луис едва не вскрикнул от удивления при виде того, что произошло с былой красотой немки.

— Где она? — взволнованно спросила Ингрид.

— На крохотном кладбище, скрытом в глубине бухты. Там еще четыре могилы.

— Вы уверены, что одна из могил его?

— Так мне сказал моряк, который ее описал.

— Идемте!

Бывший королевский толмач предложил ей руку, чтобы помочь подняться, и поддерживал всю дорогу по пляжу до кладбища. Казалось, в любую минуту ей могли отказать ноги. Потребовался почти час, чтобы добраться до места.

Там они действительно увидели пять могил — каждая со своим надгробием из тяжелых каменных плит, врытых глубоко в землю, на которых можно было прочитать имена умерших, а также дату и место их смерти.

На последней выделялась четкая надпись:

СЬЕНФУЭГОС

Ноги виконтессы де Тегисе подогнулись, и Луису де Торресу пришлось ее поддержать. Ингрид опустилась на колени рядом с холмиком земли и закрыла лицо руками.

Луис де Торрес посмотрел на изможденную Ингрид, сидящую у его ног, и сам почувствовал глубочайшую скорбь при виде места, где покоились останки безрассудного, но удивительного юноши, которого он полюбил, как родного сына.

— Судьба несправедливо с тобой обошлась, парень, — пробормотал Луис. — Ты заслуживал лучшей доли, и я всегда верил, что ты этого добьешься.

Ингрид Грасс зарыдала.

Луис де Торрес хотел бы помолиться, но не знал, как это делать, и потому лишь пристально посмотрел на тяжелый могильный камень.

— Вот ведь сукин сын!

Виконтесса де Тегисе подняла голову и удивленно посмотрела на королевского толмача, стоящего совершенно неподвижно, с приоткрытым ртом, словно у него отрыжка.

— Что вы сказали? — в гневе спросила она.

— Я сказал, что он тот еще сукин сын.

— Дон Луис!

— Черт побери, ну и сукин сын!

— Да что это? Почему вы ругаетесь? Объяснитесь!

— Разумеется, сеньора, я объяснюсь! — взволнованно ответил Луис. — Вы посмотрите на остальные могилы! Что написано на этих надгробиях?

— Имена.

— Совершенно верно, имена и даты. Вот, например: «Себастьян Сальватьерра», а дальше маленькими буквами: «Умер на Эспаньоле в 1493 году».

— Я вижу.

— «Гавилан, умер на Эспаньоле в 1493 году...»

— «Симон Агирре. Умер на Эспаньоле в 1493 году...»

— «Педро Гутьерес. Умер на Эспаньоле в 1493 году...»

— «Сьенфуэгос. Умер на Гомере в 1593 году».

— Как вы сказали?

— Я сказал: «Умер на Гомере в 1593 году».

— Но это же просто бред!

— Да еще какой бред! — согласился Луис де Торрес. — Тем более, что именно я научил этого сукиного сына читать и писать и знаю его отвратительный почерк.

— И что это значит?

— А это значит, что эту надпись на надгробии он сделал сам, а стало быть, внизу пусто, — с этими словами он деловито отпихнул камень, обнажив сухую твердую землю, которая явно даже не была вскопана. — Вот видите? — воскликнул он. — Ничего здесь нет! Не только тела — вообще ничего!

Виконтесса де Тегисе ошарашенно села на землю, ничего не понимая, взмахнула рукой перед глазами, словно пытаясь прогнать призрак, и наконец едва слышно спросила:

— Хотите сказать, что он жив?

— Безусловно.

— Но где он?

— Этого я не знаю.

Он протянул руку и помог Ингрид подняться, потому что виконтесса, похоже, не только была неспособна понять, о чем он говорит, и даже не могла пошевелиться.

— Не понимаю, — со стоном пробормотала она. — Ничего не понимаю! Зачем нужна эта могила без тела и с подобной надписью?

— Потому что сообразительный паршивец наверняка хотел оставить послание, которое поймет только тот, кто любит его настолько, что придет помолиться на его могиле.

— Что за послание?

— Что он жив, собирается прожить еще сто лет и надеется, что его похоронят на Гомере.

— Но почему он выбрал такой странный способ?

— Потому что не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме нас, об этом узнал, — пожал плечами Луис. — Может, он стыдился того, что остался единственным выжившим, может, не хотел разглашать какой-то секрет. Не знаю! Знаю лишь то, о чем всего с помощью нескольких слов говорит мне эта могильная плита.

Ингрид с силой сжала его руку, выражение ее лица совершенно изменилось, словно она снова вернулась к жизни, а глаза вновь наполнились светом.

— Бог ты мой! — пробормотала она. — Если бы это было правдой! Если бы он был жив!

— Он жив! — уверенно ответил Луис де Торрес. — Головой готов поклясться.

— Но где он?

Он обвел широким жестом сельву, горы, пляж и бескрайний океан.

— Этого я не знаю. Может, где-нибудь в глубине этих земель, а может, в открытом море. Какая разница? — он схватил Ингрид за талию и приподнял как ребенка, чтобы она осмотрела окрестности. — Главное, что чертов Сьенфуэгос жив и однажды вернется!