Знаменитый вор в законе по кличке Варяг после долгих кровавых передряг находит компромисс с властью. В обмен на обещание отойти от всех воровских дел он получает высокий государственный пост. Свои полномочия смотрящего по России Варяг собирается передать верному человеку, питерскому законнику Филату. Но тут Варяг снова сталкивается с тяжелыми испытаниями, с новыми кровавыми разборками. И опять Варяга прикрывает его верный друг и телохранитель Сержант. Они балансируют на грани жизни и смерти. Так было всегда, с тех пор как судьба сковала их неразрывной цепью.
1.0 — создание
Исполинская крылатая сигара «Ту-154» чуть заметно завибрировала, качнулась и тяжело отплыла от грибовидной стекляшки причала для воздушных судов. Медленно развернувшись на освещенной прожекторами бетонной площадке, авиалайнер побежал по рулежной дорожке к началу взлетной полосы, окаймленной двумя цепочками синих огоньков.
За столиком у стеклянной стены ресторана на втором этаже аэровокзала Шереметьево-1 сидели два посетителя. Полчаса назад они заказали по салату «Цезарь» и по бокалу пива «Хайнекен» и теперь молча ковыряли вилками в тарелках и не отрываясь следили за пируэтами «Ту-154» на летном поле. Только когда черные кружочки шасси оторвались от бетонной полосы, один из них, коренастый лысеющий крепыш в коричневой полудубленке, обронил тихо:
— Ну что, дядя Толя, начнем обратный отсчет времени?
Его спутник, пожилой мужчина с изборожденным глубокими морщинами одутловатым лицом и большими заскорузлыми руками, сплошь испещренными фиолетовыми крестами и змеями, пророкотал:
— При наборе высоты, говоришь?
Лысеющий крепыш оторвал взгляд от быстро утонувшего в темном ноябрьском небе серебристого треугольника и уставился в циферблат дорогих часов на массивном золотом браслете, беззвучно шевеля губами.
— тридцать восемь… тридцать девять… — повысил он голос.
— Сорок! — нетерпеливо выдохнул дядя Толя и резко подвинул тарелку с салатом…
Страннный час назад был звонок. Очень странный… Номер не определился, голос незнакомый. Но позвонивший явно не ошибся — четко знал, к кому обращается. И был в курсах.
— Владислав Геннадьевич, вы сегодня вечером собираетесь в Петербург. Верно?
Варяг ничего не ответил, выдерживая паузу.
— Ну так вот, — продолжил незнакомец как ни в чем не бывало. — Не надо вам самолетом лететь… И в аэропорту вам не надо появляться…
— Да в чем, собственно, дело? — начиная раздражаться. повысил голос Варяг. Но в это мгновение из мобильника понеслась монотонная морзянка. Отбой.
Владислав задумчиво повертел в руке онемевшую трубку. О том, что он сегодня поздним вечерним рейсом отправляется в Петербург на встречу с Филатом, знали, кроме самого Филата, лишь трое самых верных людей из ближайшего окружения Варяга. Поездку эту он заранее не планировал и надумал важный разговор с питерским смотрящим только накануне, после того как ему позвонил Александр Иванович Виноградов и радостным голосом сообщил, что решение состоялось — он, Владислав Геннадьевич Игнатов, назначен председателем Совета по инвестиционным проектам при Торгово-промышленной палате. Со всеми вытекающими последствиями, о которых, напомнил Виноградов, шла речь на встрече с тремя отставными кремлевскими функционерами в загородном ресторане «Русская изба».
Начинается новая глава в жизни, подумал тогда Варяг. А точнее сказать, продолжается старая, оборванная на полуслове два года назад, когда он стал жертвой коварного предательства беспредельщиков и был вынужден обегать полмира в поисках похищенного общака. Но вот, кажется, его изнурительная война с властями закончилась и он может снова восстановить порядок в воровском мире — некогда могучей, а теперь изрядно потрепанной империи, раскинувшейся от Балтики до Камчатки. Правда, отныне, коль скоро ему даровали важную государственную должность, это придется делать не самому, а руками его доверенных лиц, — сам же он будет исполнять роль мозгового центра, теневого самодержца воровской России.
А значит, в самые короткие сроки Варягу следовало выбрать достойного и надежного человека, которому можно без тени сомнения и опаски доверить не только лидерство на большом сходе, но и богатую казну — воровской общак. Выбор был весьма сложный и ответственный. Претендентов было немало, но из всех воров Варяг безоговорочно доверял лишь двоим — Закиру Большому, вожаку «дагестанских», и Филату, смотрящему по Петербургу и Северо-Западу. Это были многоопытные серьезные люди, уравновешенные, непреклонные в своих решениях, исключительно авторитетные в своих — и не только своих — кругах, свято чтящие воровскую идею и твердо стоящие на страже воровских законов. Да и не алчные, не жадные, что тоже немаловажно для той роли, которую уготовил одному из них Варяг. В последние несколько лет Закир был постоянно на виду и имел перед смотрящим по России немало заслуг. Но с Закиром одна закавыка — сибиряки да уральцы вряд ли согласятся признать над собою власть дагестанского законника, а это, как ни крути, не дело. Ну, допустим, уговорами да внушениями Варяг сумеет поставить во главе воровского сообщества авторитетного дагестанца, но ведь на него вечно будет косо и с обидой смотреть чуть не половина схода. И рано или поздно эти затаенные обиды перерастут в открытое неповиновение… Нет, Закир, к сожалению, не годится. Остается Филат. С ним на сходе проблем возникнуть не должно. Или их будет поменьше: его кандидатура, в отличие от фигуры Закира, не вызовет недовольного ропота. Всем известно, что Филат — крестник и выдвиженец покойного Михалыча, по чьему настоянию шесть лет назад был поставлен смотреть за Питером. А это — лучшая рекомендация для воровского «политбюро». Филат в Северо-Западном регионе сам себе голова, а значит, ни под чью дудку плясать не станет. За это время Филат прошел не одну войну с могучими противниками — и всякий раз одерживал победу, подтверждая свой авторитет и влияние, чем вызывал у кого искреннее уважение, а у кого и неподдельный страх. Филат — боец, каких мало. Такой вполне достоин стать новым хранителем российского общака!
На том Варяг вчера и порешил и сразу отзвонил в Питер. В кратком разговоре с Филатом он намекнул на его недавний приезд в подмосковное охотхозяйство и объявил, что, мол, теперь вот хочет нанести старому другу ответный визит. После чего связался с Николаем Валерьяновичем Чижевским — его шеф службы безопасности уже два дня как вернулся из Серпухова и обосновался в подмосковном особняке Варяга, — сообщил о предстоящей поездке в Питер и попросил забронировать два билета на самолет.
И вот этот загадочный звонок… Кто же это такой? Откуда неизвестный знает о его ближайших планах? На шутку это мало похоже: у Варяга было немного знакомых, кто мог бы так глупо шутить. А может, кто-то проверяет его на вшивость? А что, если это забота тех высокопоставленных старичков, которые организовали ему немалый пост и тихое возвращение к легальному бизнесу? Тогда от сигнала не стоит отмахиваться.
И по дальнейшем размышлении Варяг решил не рисковать понапрасну и отнестись к предупреждению анонимного доброхота со всей серьезностью. В конце концов, еще не остыли стволы у тех гранатометов да «калашей», из которых по нему вели прицельный огонь головорезы генерала Урусова и прочей мрази… Береженого бог бережет — так любил повторять мудрый Медведь, так и сам Варяг уже давно привык считать.
В общем, Владислав тут же связался с Чижевским и отдал новое распоряжение: срочно купить два билета на «Красную стрелу», а вечером отправиться в Шереметьево и любыми правдами и неправдами зарегистрировать его с Сержантом, а вернее, с Виктором Петровичем Синцовым, как нынче именовал себя Степан Юрьев… на петербургский рейс.
Чижевский, как всегда не задавая лишних вопросов, выполнил просьбу Варяга и уже через час доложил, что билеты на поезд выкуплены из вневедомственной брони и договоренность с нужными людьми в аэропорту достигнута.
В одиннадцать вечера за Владиславом заехал служебный «ауди» — теперь ему по новому рангу чиновника полагалась личная машина с водителем. Новоиспеченный председатель Совета по инвестиционной политике был доставлен на Ленинградский вокзал. У второго вагона его уже поджидали Чижевский с Сержантом.
— Не знаю, Владислав Геннадьевич, к чему было пороть эту горячку с билетами на поезд, но надеюсь, вы знаете, что делаете! — угрюмо заметил Николай Валерьянович, передавая билет Варягу.
Сержант с усмешкой поглядел на отставного полковника,
— Не обращай внимания, Владик, на ворчание Валерьяныча. Он все нам простить никак не может, что мы его за нос водили и в Серпухове заставили отсиживаться, пока мы тут с тобой сначала от ментов бегали по всему Подмосковью, а потом мочили всех этих тварей.
— Не обижайся, Николай Валерьяныч. — Варяг похлопал его по плечу. — Тебе еще придется немало потрудиться, обеспечивая мне безопасность, ты же знаешь, мне на роду спокойная жизнь не написана. А что касается горячки с этими билетами… Да кто его знает. Был тут один звоночек. Может, я слишком мнительным стал, суеверным. Короче, решил перестраховаться. Может, пустое.!. А может?.. Нуда ладно! Послезавтра, Николай Валерьянович, встречай нас утренним рейсом. За моей Людмилой Сергеевной присматривай. У нее еще шок не прошел от всего пережитого…
Двое мужчин, сидящих у огромного, во всю стену, окна в ресторане аэровокзала Шереметьево-1, напряженно вонзили глаза в темное небо, которое проглотило только что взлетевший лайнер.
— Ну и где же взрыв? Что за ё-пе-ре-се-те… — заскрежетал зубами пожилой. Но тут же, тихо ухнув, осекся и откинулся на жесткую спинку стула.
На окоеме подсвеченного всполохами городских огней небосвода, над самой кромкой дальнего леса, ярко вспыхнул огненный сноп, из которого тотчас же выплеснулась дуга черного дыма. Через мгновение косматый дымный шлейф уперся в землю, а спустя еще несколько секунд длинная приземистая коробка аэровокзала слегка дрогнула, после чего раздался гулкий хлопок далекого взрыва.
— Е-е-есть! Мать вашу! Все как Бугай сказал, только вот таймер, сука, сбился на несколько секунд, — тихо заметил лысоватый крепыш. — Ну, поехали, дядя Толя, здесь нам больше делать нечего! — И бросил на скатерть мятую пятисотенную купюру.
Не допив пиво и не доев салаты, они шумно отъехали на стульях назад и, выбравшись из-за столика, поспешили к выходу.
А стеклянные стены уже облепили возбужденные посетители ресторана и официанты, наперебой обсуждая катастрофу вечернего петербургского рейса.
Разместившись в купе «Красной стрелы», Варяг и Сержант тут же, отказавшись от ужина сухим пайком, щедро предложенного Октябрьской железной дорогой, заказали из ресторана бутылку армянского коньяка — «Только, ребята, несите настоящий араратский, а не паленый питерский фальшак», — строго предупредил проводника Сержант — и по паре шашлыков из осетрины с салатиком.
— А может, оно и к лучшему, что мы не самолетом летим, а в мягком вагончике едем, — мечтательно заметил Сержант, откупоривая бутылочку ароматного «Ани». — В поезде можно с человеком поговорить по душам, расслабиться. А в аэропорту всегда суета, официоз. Тем более Шэ-один, терпеть не могу этот аэропорт.
— Да ладно тебе, Степа. Аэропорт тут при чем? У меня вон сколько причин есть этот аэропорт не любить, куда больше, чем у тебя, — невесело улыбнулся Варяг. — Самые неприятные и опасные события в моей биографии с этим аэропортом связаны. Сколько раз меня там пытались замочить — и не перечислишь! И то я не валю все на Шэ-один. А ты вдруг накат устраиваешь ни с того ни с сего.
— Нет, Владик! У меня тоже есть причины, — глухо отозвался Сержант, разливая коньяк по рюмкам. — Каждый раз, как я прилетаю через Шереметьево, ничем хорошим это не заканчивается. Первый раз я летел через Шереметьево в восемьдесят втором, как сейчас помню. Тогда едва ноги унес от властей. Но это дело давнее. А вот в девяносто третьем… Прилетел в Шереметьево по приказу синьора Россетти, чтоб ему на том свете икалось!
У меня было задание тебя, Владислав Геннадьевич, убрать. Большие деньги посулили за твою голову. И кончилось то путешествие для меня, как ты знаешь совсем хреново!
— Кто старое помянет — тому глаз вон! — миролюбиво отозвался Варяг и чокнулся с Сержантом. — Приехал меня убивать, а жизнь, видишь, такую загогулину нарисовала, что мы теперь с тобой как два сапога… Вот сидим, коньяк пьем вместе…
— Это так, — кивнул задумчиво Сержант, — у медали всегда две стороны. Кстати, ведь наше с тобой заочное знакомство началось как раз в Шереметьеве-один. — Вот видишь, Степан, а ты Шэ-один клеймишь почем зря.
— И то верно, — заметил Степан и, помотав головой, довольно крякнул. — Эх, хорош коньячок… Не разучились делать… Да, считай десять лет тому это было. Вернее, уже одиннадцать. Помнишь, в девяносто втором ты меня из Франции выдернул в тот лагерь под Тулой? Меня еще Ангел встречал…
— Ангел? — переспросил Варяг, нахмурившись. — Земля ему пухом. Серьезный был человек.
— Что есть, то есть, — поддержал Варяга Юрьев.
— Но я ведь, Степа, так всех деталей той истории и не знаю.
— Ну, тогда послушай, — подложив подушку под локоть и откинувшись к стенке купе, Сержант начал свой рассказ.
В аэропорту Шереметьево было, как всегда, многолюдно. Понятно: июль, разгар туристического сезона, время отпусков. Аэропортовская жизнь, слегка суетная и нервозная, текла здесь своим чередом, невзирая ни на что — словно не гигнулся в прошлом году великий и могучий Советский Союз, и Гайдар цены не отпустил, и хлебушек не подорожал в сто или тысячу раз, сейчас уж и не упомнишь… Пыхтя вонючими сигарами, степенно дефилировали у табло рослые толстяки с надменными лицами — явно заморские командировочные. Суетились многодетные мамаши в длинных балахонах и в надвинутых на глаза зеленых платках, и долговязые юнцы с неподъемными рюкзаками сонно жались друг к дружке в ожидании гида… Лавируя в толпе приезжих и встречающих, вертелись смутные субъекты в кожаных куртках, горячим шепотом предлагая недорогое «такси до центра»… Сотни людей с озабоченным видом сновали по тесному залу прилета, словно вертухаи во время лагерного шмона. Но на зоне хоть создается видимость порядка, а тут возникало ощущение, будто каждый носится без толку и без цели и только путается под ногами…
Ангел огляделся, всматриваясь в калейдоскоп лиц, и вздохнул: как его тут углядишь, в такой-то круговерти. Рядом с ним топтался здоровенный парень по кличке Вакула, его старый кореш и по совместительству шофер-телохранитель. С Вакулой они парились вместе в Башкирии, было это лет пять назад, откинулись с зоны почти одновременно, с интервалом в неделю, и с тех пор Ангел старался не терять связь с этим покладистым, всегда спокойным и даже внешне бесстрастным украинским парубком-здоровяком. Но Ангел знал: если Вакулу раззадорить или, не дай бог, огорчить, тот заводился с поло-борота и в такие минуты мог нанести обидчику серьезный урон. Ибо сила Вакулы была фантастической — он мог запросто вытянуть стальную подкову в прут, одним ударом кулака свалить быка-трехлетка. Украинская деревня с детства закалила Вакулу. И если бы не глупая драка на деревенских танцах, то, может, и стал бы хлопец каким-нибудь чемпионом Украины по боксу.
Ангел ухмыльнулся, вспомнив, как его поразило в первый раз внезапное превращение Вакулы из флегматичного увальня в разъяренного зверя, на которого и смотреть-то было страшно, не то что потянуть на него. Сам Ангел был тогда — в восемьдесят седьмом — смотрящим по зоне. Один из его быков, Теля, решил сдуру покуражиться над всегда молчаливым украинским пацаном, старавшимся держаться тихо, в сторонке, и сморозил Вакуле в лицо какую-то глупость, типа — пошутил над ним. Да не просек, чем это попахивает, вот и нарвался на Бакулины пудовые кулачищи. Потом Теля уже не пытался шутить, а главное, и быком не смог остаться при Ангеле: что-то там ему Вакула сломал или порвал в спине, так что шуткарь досиживал свой срок в инвалидах.
Ангел вновь усмехнулся и, оглянувшись на Вакулу, поймал взгляд бесстрастных, ничего не выражающих голубых глаз.
— Ну и где твой супермен? — пробасил Вакула. — Самолет из Ленинграда вроде уже час как приземлился? Может, в штаны наложил и раздумал прилетать?
— Ну это ты брось, брат! — покачал головой Ангел. — Варяг с кем попало якшаться не станет. Раз прислал человека, значит, будь уверен: специалист — первый класс. Не появился, значит, его что-то задержало, а может, осторожничает, смотрит, нас с тобой изучает. Варяг с ним лично договаривался. Ему сообщили, что встречать будут у выхода. Но он вроде как не торопится подходить. Давай-ка подымемся на второй этаж, поглядим, кто кого быстрее вычислит.
Пока неторопливо поднимались по лестнице, Ангел вспоминал, что ему удалось узнать о госте, которого попросил встретить Варяг. Вспоминать пришлось немногое: имя — Степан Юрьевич Юрьев, кличка Сержант, без малого двадцать лет прожил на Западе, где служил в Иностранном легионе, потом по воле судьбы попал в наемные снайперы, а снайпером он был с большой буквы. Поговаривали, что с самой большой. Сержант владел всеми видами стрелкового оружия — от пистолета до гранатомета, мог стрелять из любого положения, с любого расстояния, для него не существовало невыполнимых заказов. Хотя собственного мнения у Ангела на этот счет пока не было. С Сержантом он знаком не был, в деле его никогда не видел, потому мог только полагаться на имеющуюся скудную информацию и на отзывы Варяга. Но пока Ангелу этого было достаточно. Тем более что выписанный из-за бугра суперснайпер был русский. А это для Ангела значило чуть ли не больше всего остального.
Варяг с самого начала хотел сделать ставку на русского. Русскому ничего не надо объяснять: поставишь задачу, дашь аванс — и все. А для того непростого дела, ради которого пригласили закордонного гостя, это обстоятельство, считал Ангел, особенно важно…
— Так он из наших? — спросил Вакула.
— В каком смысле? Наш — не наш… Родом из России. Служил когда-то легавым в Ленинграде, дослужился до старшего лейтенанта, а потом не ужился с начальством и был уволен по «несоответствию». Обычное дело, начальнички хотели на молодого списать кое-какие свои грешки, да молодой попался принципиальный.
— И что он сделал?
— Сначала кое-кому по башке настучал, а опосля за бугор слинял — вроде у него в Африке родственники были. Точно не знаю… Стал, говорят, настоящим спецом в своем деле.
— Ты хоть знаешь, как он выглядит, этот спец ленинградского разлива? — Вакула перевесился через перила и обвел глазами толпу.
— Фотографию его мне Варяг показывал.
— И как он выглядит?
— Да как, просто выглядит. Такого в толпе не приметишь. Все среднее — и рост, и внешность, и комплекция. Как и положено профессионалу высшей пробы: неприметный! Умотал на пээмжэ в середине семидесятых. За последние десять лет несколько раз приезжал в Россию, всякий раз под разными фамилиями: когда и как, никто не знал. Службы просто с ног сбились, но никаких следов на него не обнаружили.
Ангел замолчал, внимательно всматриваясь в бурлящее людское море внизу. Прилететь-то Сержант прилетел, это ясно, потому что, как уговаривались, он из Ленинграда перед отлетом весточку дал Варягу по телефону. В Ленинград из Европы Сержант добирался кружным путем — из Стокгольма в Хельсинки, а потом через Гданьск — и вчера переночевал в Ленинграде, где у него своя хата имеется. А уж в Москву прибыл по нормальной совковой ксиве.
Прилет его рейса давно уже объявили, так чего же он не появляется? Учуял какой-то подвох или просто не доверяет…
— Ну и как же все-таки легавые не пронюхали, кто он такой? — никак не мог угомониться Вакула.
— А как его пронюхаешь? — рассеянно пробормотал в ответ Ангел. — То он немецкий турист, то французский бизнесмен, документы всегда в порядке, не подкопаешься… Знаешь что, Вакула, иди-ка ты, брат, к выходу, поошивайся там. Мы ему на всякий случай номер машины дали, может, он на улицу уже выкатился, там нас пасет?
Вакула уже собрался выполнять приказание шефа и направился вниз по лестнице, когда Ангел почувствовал, что на них кто-то смотрит. Он оглянулся: метрах в двух, на верхней ступеньке, стоял невысокий блондин-крепыш и, чуть заметно улыбаясь, внимательно смотрел на обоих. В правой руке он держал небольшой синий чемодан.
Несмотря на то что улыбка незнакомца выглядела насмешливой, всем своим обликом он выказывал добродушие и учтивость, но никак не самоуверенную надменность, которую в первое мгновение можно было бы в нем заподозрить. Вакула, обернувшись на ходу, тоже понял, что этот неброский, слегка похожий на бывшего спортсмена мужик и есть ожидаемый ими гость. Вакула был уязвлен мыслью, что этот заморский гость, не имея ни малейшего понятия о том, кто его должен встречать в московском аэропорту, первым сумел вычислить среди огромной толпы посланцев своего будущего работодателя.
А Сержант уже давно пас обоих. Смешавшись с группой прилетевших пассажиров, Юрьев поначалу затаился у ближайшего газетного киоска и сделал вид, будто разглядывает заинтересовавший его журнал, а сам при этом пристально утюжил глазами вокруг. Этих двоих Сержант выделил из людской стаи довольно быстро. Они держались особняком, и их глаза как-то особенно шарили по лицам. «Охотники», — тут же отметил про себя Юрьев. Последние десять лет он сам был то охотником, то дичью, давно уже научился безошибочно распознавать в людской круговерти этот особый охотничий аромат, этот пронзительный запах охотничьего азарта, тревожного ожидания погони, этот коктейль, замешанный на поте, крови и слезах.
Когда эти двое — брюнет, явно выше по своему статусу, и его спутник, крупный простоватый парень, — поднялись наверх и продолжали сверху вести наблюдение за залом прилета, Сержант уже не сомневался: он просто взбежал по противоположной лестнице, прошел по балкону второго этажа, спустился на один пролет по другой лестнице и встал позади.
Тут оба и обернулись как по команде — почуяли! Значит, точно охотники.
Брюнет в мгновение оценил гостя, прищурив пронзительные черные глаза. Сержанту на миг показалось, что эти глаза готовы прожечь его насквозь. Но тут же произошла перемена.
— Степан Юрьевич? — поинтересовался чернявый.
— Он самый, — снова невольно ухмыльнулся Сержант и протянул крепкую ладонь.
— А я Владимир Константинович… Можно просто Володя. — Ангел пожал протянутую руку. — Мы договаривались встретиться с вами на выходе, если я не ошибаюсь.
— Да. Но я догадался, что вы меня будете встречать именно здесь.
— Но…
— Как я догадался? — вновь перехватил инициативу разговора Юрьев и добродушно усмехнулся. — Если бы не был таким догадливым, вряд ли бы до вас доехал вообще…
Ангел оценил остроумие гостя и обменялся с ним понимающей улыбкой.
Вакула тем временем, махнув шефу рукой, поспешил к машине, а Ангел и Сержант все еще стояли, разговаривая и приглядываясь друг к другу. И если Сержант мгновенно определил склад характера встречающего, не зная о нем ничего, то Ангел, наоборот, знал о приезжем много, но вот понять, что за птица перед ним, так и не мог. Мужик как мужик, ничего особенного: на вид ни дать ни взять директор овощной базы, немного располневший на казенных харчах.
Они оба продолжали улыбаться друг другу.
— Как долетели?
— Нормально долетел, слава богу, не укачало, — добродушно отозвался Сержант;
— Ну что, пошли? — спросил Ангел и поглядел на синий чемоданчик, не решаясь предложить гостю свою помощь.
— Я сам, — догадался Сержант, кивнув в знак благодарности.
Они вышли из здания аэровокзала и зашагали к парковке. Гость молчал. Ангел, на правах радушного хозяина, заполнял паузу монологом о больших экономических возможностях, которые открываются в связи со свободными рыночными ценами, о кооперативах и внешней торговле… Не говорить же с бывшим ментом, пусть он хоть трижды спец, о зоне и воровских раскладах?
Сидя в черной «Волге», Сержант продолжал молчать, время от времени вежливо кивая в ответ собеседнику, наигранно веселый голос которого, не умолкая, рокотал в салоне, продуваемом встречным ветром. Сержанту лекция Володи, как тот представился в аэропорту, совершенно не мешала думать.
Хозяином этого самого Володи — и не только Володи, но и многих людей в разных уголках России — был Владислав Геннадьевич Щербатов, четырежды судимый уголовник, а ныне один из могущественнейших теневых правителей огромной страны, лидер воровской империи, вес и престиж которого признавали многие криминальные авторитеты России. Оставался лишь один вопрос: насколько соответствуют действительности те россказни о невероятных по дерзости и смелости подвигах Варяга, которые просыпались на Сержанта как из рога изобилия. Насколько отчаянный и хитрый Варяг из слухов и сплетен соответствует реальному Владиславу Щербатову…
Степан обернулся к Володе:
— И куда ты меня везешь?
— В наш учебно-тренировочный центр. Это двести километров к югу от Москвы, под Тулой. Бывшая база КГБ. — На губах Ангела заиграла улыбка.
— Безопасность гарантируете? — безразлично бросил Сержант.
— На все сто. Там глухое место, леса. Закрытая зона…
— И что там имеется?
— Все, что было при прежних хозяевах. Казармы. Стрельбище. Трехкилометровая полоса препятствий. Плац для тренировок с кирпичными постройками и муляжами бронетехники. Автотрек. В общем, почти космодром.
Сержант усмехнулся.
— Людей много?
— Сейчас двенадцать. Скоро подвалят еще восемь из бывших наших боевиков.
— Итого двадцать?
— Так точно, — кивнул Ангел.
— Только не надо их боевиками обзывать, — поморщился Сержант. — Они курсанты. Салаги. Чтоб стать боевиком, надо долго и многому учиться. И скольких надо отобрать для последующей работы?
— Чем больше, тем лучше. На ваше усмотрение, Степан Юрьевич, сколько сочтете нужным: восемь… десять… Не знаю.
Сержант кивнул и замолчал. Как он и предполагал, ему можно диктовать работодателям свои условия. Это хорошо. Он привык выполнять любые поставленные перед ним задачи, выставив предварительно свои условия.
— А что потом, когда люди будут подготовлены? Или это мне следует обсудить с… вышестоящим начальством? — с иронической усмешечкой продолжал Степан.
— А я и есть вышестоящее, — улыбнулся Ангел, и в его черных глазах вспыхнули желтые искорки.
Сержант исподлобья оценивающе оглядел собеседника: значит, он не ошибся в своих первых ощущениях, увидев в Володе человека весьма серьезного. Это он потом ваньку валял, когда пытался заболтать Сержанта.
— Я полностью отвечаю за вашу работу в лагере… — снова подтвердил свой статус Ангел.
Сержант понимающе кивнул.
— Ясно. Кстати, мне было обещано триста тысяч зеленых за три месяца работы. Но я не предполагал, что людей… курсантов… будет так много. Ведь сначала речь шла о пяти — шести. Трехмесячный курс для целого взвода обойдется подороже.
Ангел пожал плечами.
— Не знаю. Вот финансовые вопросы вы обсудите с Варягом. Это его епархия. А что касается «потом»… Потом вам придется осуществить специальную операцию. Конечно, за дополнительное вознаграждение.
— Мы так не договаривались! — на всякий случай нахмурился Сержант, гадая, что же ему такое предложат за «дополнительное вознаграждение». Хотя ответ и на этот вопрос он примерно себе представлял. Вряд ли что-то неожиданное…
— Так договоримся! — с добродушной улыбкой воскликнул Ангел.
Эта улыбка обезоружила Сержанта, но для проформы он недовольным тоном буркнул:
— Посмотрим…
В раскрытое окно залетел шмель и стал, низко гудя, летать по салону. Никто даже не попытался увернуться от мохнатого насекомого. А Сержанту появление шмеля показалось символичным, он как-то сразу ощутил себя на родине и в один момент смягчился.
— Ну, ладно! Когда мне приступать? — отбросив торг, по-деловому осведомился он, провожая полет шмеля ласковым взглядом.
— Сегодня и приступайте, — отозвался Ангел. — Скоро прибудем на место. Для вас там все подготовлено. Как разместитесь, можно будет провести первое занятие для знакомства. Контингент вас ждет.
— А что там за люди собрались? — полюбопытствовал Сержант. Впрочем, и этот ответ он уже примерно знал.
— Всякие. Большинство демобилизованные срочники, есть и младшие офицеры. Есть и… недавно освободившиеся. Из военнослужащих в основном вэдэвэшники, есть ребята из вэвэ. Бывшие милиционеры. Кое-кто прошел «горячие точки» — Таджикистан, Вильнюс, Балканы…
— Вильнюс? — переспросил удивленно Сержант, но не стал уточнять, что за «горячая точка» была в столице бывшей советской Литвы. — Балканы — это серьезно… Значит, к запаху и виду крови привыкли. И азы науки убивать постигли. Это хорошо.
— Да, у нас там одна особенность: они фигурируют там не под своими именами и фамилиями, как в паспорте, а под кличками. Под оперативными псевдонимами. Это на тот случай, если кто-то из них…
— …не оправдает доверия или окажется в руках противника, — продолжил Сержант. — Очень правильное решение. Одобряю.
Ангел осклабился, точно похвала предназначалась ему лично.
— Кстати, как мне им вас представить? Как Степана Юрьева? Или как Джо Долана?
— Я привык, чтобы меня на работе называли Сержантом.
— Лады, Степан Юрьевич, — согласился Ангел и стал описывать гостю условия проживания: — У нас там своя столовая, кормят сносно, даже очень, вам выделен отдельный коттеджик, двухкомнатный. Всем там заправляет наш интендант Костя Шлыков. Вы как, хотите с дорожки для начала перекусить?
Степан покачал головой:
— Я в самолете перекусил. Для завтрака уже поздновато, а для обеда рано. Неплохо бы для начала познакомиться с личным составом, а потом уж застольничать… Вместе…
Над узкой проселочной дорогой нависали высокие раскидистые кустарники и буйные кроны деревьев, длинные жесткие ветки хлестали «Волгу» по крыльям и крыше, лезли в приоткрытые окна. Покачиваясь на кочках, словно катер на океанской волне, машина обогнула ветвистый дуб и уперлась в глухие железные ворота. Вакула дважды просигналил, в воротах тут же открылась калитка, и из нее вывалился плечистый парень в камуфляжной форме. Приветственно махнув водителю, парень нырнул обратно в калитку — и ворота медленно распахнулись. «Волга» въехала в ворота и через полкилометра выскочила на большую, в два футбольных паля, поляну. Посередине поляны торчало несколько кирпичных бараков, издали похожих на выставочные макеты дачных хозблоков. Из бараков высыпали люди — человек десять — и выжидательно застыли на асфальтовом плацу.
Бригада оказалась весьма разношерстная, преобладали парни лет по двадцать пять — тридцать, все крепкие, с виду явно непугливые, хотя и, быть может, пуганые, а судя по взглядам, если не нагловатые, то уж точно себе на уме, словом — примерно такие, каких Сержант встречал в Иностранном легионе. «Легионеры» — так он мысленно их сразу и окрестил… Хотя какие уж там легионеры! При всем их жизненном опыте, их еще до легионеров учить и учить. Короче, курсанты — самое точное для них определение.
Степан подождал, пока курсанты подтянутся к «Волге», и только тогда вышел из машины. Следом за ним неспешно вылез и Ангел. При виде Ангела пацаны сразу как-то подобрались и притихли: точно генерала увидели, подумал, усмехнувшись про себя, Сержант.
Некоторое время гость и встречавшие его обитатели лесного лагеря хмуро присматривались друг к другу.
— В шеренгу становись! — негромко скомандовал Ангел.
По тому, как люди, лишь на секунду-другую замешкавшись, сразу разобрались в шеренгу, Сержант понял, что все они и впрямь прошли крутую школу армейской муштры и усвоенные уроки еще не забыли. Что ж, тем лучше.
Ангел шагнул вперед.
— Знакомьтесь: ваш инструктор, мужики. Прошу любить и жаловать… — Он покосился на Юрьева. — Сержант. — Услыхав в шеренге смешочки, Ангел малость сбился со своего официального тона и пояснил: — Сержант — это не воинское звание, а кликан. Понятно? — повысил голос Ангел.
— Так точно! — прозвучало вполне по-армейски в ответ.
— Ну вот и лады. Думаю, Сержант сейчас вам сам все растолкует. О себе и ваших занятиях.
Больше ничего не добавив, Ангел повернулся и, кивнув Степану, двинулся к «Волге». Свою миссию он счел законченной. Уже заняв место рядом с водителем, он выглянул в открытое окно.
— Увидимся в конце месяца, Степан Юрьевич. Приеду вас проведать. Номер телефона для связи на экстренный случай я оставил в командном бараке. У Кости Шлыкова. Ну, больше болтать вроде не о чем, — добавил он и ухмыльнулся.
Когда машина исчезла за глухой стеной лесного массива, Сержант молча обошел строй своих новых бойцов. Он насчитал их девятнадцать. Курсанты испытующе оглядывали инструктора и ждали, что он им скажет. На лицах многих прочитывался искренний, хотя и недоверчивый интерес, смешанный с сомнением, а кое-кто глядел на невысокого крепыша с чуть заметным пузцом с нескрываемой насмешкой… Каждый раз одно и то же, устало подумал Сержант, вспомнив аналогичные тренировочные лагеря в Сербии, Конго и Никарагуа. За несколько месяцев ему предстояло вытравить из этих гавриков самомнение, гонор и расхлябанность и выковать из каждого хладнокровного охотника, который, если хочет выжить в самых суровых условиях, обязан полагаться исключительно на инстинкт и рефлексы, а не на разум, на интуицию, а не на опыт, на чутье, а не на логику. Потому что хороший охотник — это не homo sapiens, а в первую очередь дикий зверь, умеющий видеть, слышать, обонять, чувствовать.
Он подошел к первому в шеренге — лохматому высокому парню, угрюмо зыркающему из-под тяжелых надбровных дуг.
— Кличка?
— Домовой!
Этому кликуха в самый раз, решил Сержант и обратился к следующему:
— Кличка?
— Сизый!
И этому годится. Не то что шевелюра, брови и ресницы, а даже и веснушки на щеках у него были какими-то сизыми, точно изъеденными кислотой.
Он продолжал выслушивать их клички, машинально отпечатывая их в памяти, а сам гадал, кому из них поручено приглядывать за новым инструктором и тайно докладывать о его поведении и проводимых им занятиях господину Щербатову. Встретивший его Володя мягко постелил, ни словом не обмолвившись о принятом тут распорядке дня, о здешних правилах, сделав вид, будто инструктор здесь будет сам себе хозяин и всему голова. Но так не бывает, уж это Сержант точно знал. Даже при полной иллюзии самостоятельности в любом тренировочном лагере есть уши и глаза босса, который всегда хочет проконтролировать, не зря ли он тратит немалые бабки на хваленого эксперта по охоте на людей. И кто же из этих лбов может быть ушами и глазами Варяга? Может быть, Сизый, или Домовой, или вон Кастет, накачанный амбал с открытым, обманчиво интеллигентным лицом. Или весельчак Пижон, нарочито ломающий из себя простачка? Или… Впрочем, Сержанта на данном этапе этот вопрос интересовал меньше всего. После знакомства он предложил курсантам показать уровень физической подготовки на перекладине и стометровке…
После показательных забегов и упражнений на перекладине Сержант снова выстроил всех и отошел от шеренги на несколько шагов, чтобы видеть сразу всех.
— Вам, очевидно, в общих чертах разъяснили, зачем вы здесь и кем вам предстоит стать. Хочу предупредить сразу: вы сами выбрали себе эту профессию, винить вам в этом некого. Так что вам, ребята, ничего другого не остается, как примириться с тем непреложным фактом, что отныне жизнь ваша поделена на две части: то, что было до нашего с вами знакомства, и то, что будет после. Мне поручено, отобрав лучших из лучших, сколотить из вас компактную команду, и я это сделаю. Запомните для нашего же блага… Наш общий успех будет зависеть от того, насколько быстро вы сумеете усвоить навыки, которые я вам постараюсь привить. И еще. Здесь вы не граждане России, обладающие социальными, политическими и прочими правами, а послушное орудие моей воли, мои глаза, руки и ноги. Если кто из вас читал Библию, тому напомню, а прочих прошу просто усвоить: если глаз твой соблазняет тебя, вырви глаз, если рука твоя ослушается тебя, отсеки руку…
— Ну этого-то в Библии нет, Сержант! — подал голос Кастет, чем вызвал волну тихих смешочков в строю.
— Так сказано в моем катехизисе, умник, который скоро станет и вашим! — рявкнул Сержант. — Я подготовлю из вас охотников. Для опасной охоты. По большей части вас ждет охота вслепую — когда вы не будете ни знать, ни видеть того, за кем охотитесь. Это, как правило, вы узнаете лишь в самый последний момент, когда пора нажимать на спусковой крючок. Так что учтите: любая попытка действовать по своей воле, на свой страх и риск, может стоить вам жизни! В том числе и здесь, в лагере. Надеюсь, до этого не дойдет.
Сержант мрачно оглядел шеренгу. Выражение лиц почти не изменилось: курсанты все еще принимали его слова за обычный треп временного отца-командира. — Скоро у них это пройдет, я выжгу из них это наивное заблуждение», — подумал он почти с жалостью и, нагнувшись, поднял с земли округлый камень.
— Дальше запоминайте, — продолжал Сержант, рассеянно перекатывая камешек в пальцах. — У нас тут не лагерь для военных сборов. — И тем более не вэче доблестной Советской армии. У нас тут будет сухой закон. Никаких пьянок! Кого замечу в обнимку с бутылкой — тот сразу выбывает. Со всеми вытекающими… Дальше. Никаких блядок. На территорию лагеря девок не приводить. Если кому станет совсем невмоготу — можете назначать свидание Маше Кулаковой… Еще. У нас тут будет не просто единоначалие, а самодержавие. И полновластный государь император здесь не Варяг и не президент Ельцин, а я, Сержант. И последнее… Дисциплина. С данной минуты в лагере устанавливается жесточайший дисциплинарный порядок. Любое его нарушение будет стоить вам жизни!
Народ расслабился, слушая вступительную речь командира. Домовой даже заскучал, с едва заметной усмешкой разглядывая нового наставника. И вдруг он невольно зевнул во всю пасть. Но не успел еще захлопнуть варежку, как Сержант сделал едва уловимое движение кистью, и камень из его ладони выстрелил прямехонько в нижнюю губу Домового.
Шеренга качнулась, и стоящие рядом с Домовым отшатнулись от него. Тот ошеломленно стер кровь с разбитой губы и вытаращился на невозмутимого инструктора.
— Повторяю для не шибко понятливых, — вкрадчиво произнес Сержант. — Жесточайший дисциплинарный порядок! А его основа — безусловное уважение к командиру! А теперь вольно и разойтись и через час быть готовым к занятиям по стрельбе. Занятия начнем знакомством с оптическим прицелом…
В мутноватый окуляр оптического прицела вприпляску вплыл черный круг мишени. Тяжелое ложе винтовки в ременной оплетке плотно легло в левую ладонь, и Степа стал, как учили, осторожно выдыхать воздух из легких. Он выдыхал до тех пор, пока центр мишени не перестал плясать и не сел на пенек мушки, оставив еле видимую, волосяную щелочку зазора. В этот момент он задержал дыхание, убедился, что, внутри все окаменело, и только тогда медленно вдавил указательным пальцем уже прижатый спусковой крючок.
Сухо грохнул выстрел, и через пару секунд Егор Викторович, его тренер, опережая контролера-наблюдателя, победно крикнул: «Есть!» И тут же, словно эхо, наблюдатель громко объявил: «Номер седьмой — «десятка»!» Только после этого Степа вздохнул и, переломив винтовку, вставил новый патрон.
Собственно, на городском чемпионате по спортивной стрельбе среди юниоров у него, Степы Юрьева, равных соперников не было. Это знал не только он сам, но и все участники соревнований. Как шутил Егор Викторович, можно было бы заранее вручить ему главный приз, но ведь неудобно получать кубок, не явившись на соревнования.
— Приходи пораньше, Степан, я тебя кое с кем познакомлю, — загадочно сказал Егор Викторович накануне.
Дело было как раз перед 9 Мая. Ленинград готовился к празднику Победы, загодя украсившись красными флагами с полосатыми черно-желтыми лентами и транспарантами с бодрыми здравицами в честь воинов-освободителей. Праздничное настроение, похоже, охватило всех ленинградцев, люди усердно готовились к застольем. отстаивали длинные очереди за деликатесами, без устали сновали по продуктовым магазинам. Предпраздничная суета не могла не подействовать на Степу, и он шел на эти соревнования с нетерпением, с радостным предвкушением какого-то чуда — не спортивного даже (здесь все было ожидаемо и предсказуемо), но какого-то особенного праздничного чуда.
Перед тем как выйти на огневой рубеж, Степа в сопровождении тренера подошел к высокому грузному мужчине, несмотря на теплую погоду, одетому в плотный серый плащ поверх синего костюма, и Степа подумал, что этому упитанному дяде, должно быть, сильно жарко в таком плаще.
— Вот и наш будущий чемпион, Петр Иванович, — представил Степу тренер. — Можете потолковать с ним по душам.
Петр Иванович оглядел невысокого блондинистого парня с ног до головы и добродушно ухмыльнулся:
— Вот ты какой! Значит, уверен, что чемпионом будешь? Хвалю, хвалю, Степан Юрьевич… Эка тебя угораздило на отчество и фамилию. Юрьевич Юрьев. Стало быть, твоего отца звали Юрий Юрьев. Имя просто как у циркового артиста, ей-богу! Он у тебя не по этой части? Хе-хе… А я вот по какому делу. Видишь, специально вот ради тебя сюда приехал познакомиться. Тут, понимаешь, мне все уши о тебе прожужжали: замечательный, мол, кадр растет. Меткий стрелок, прямо-таки снайпер. Я вот и подумал, коли ты такой великолепный стрелок, почему бы тебе, брат, к нам не податься? Я, знаешь, формального подхода не люблю. Зачем вызывать к себе в кабинет, когда можно прямо на месте познакомиться и поглядеть на тебя в действии? Ты ведь в этом году среднюю школу кончаешь? Насколько я знаю, ты пятидесятого года, а сейчас у нас шестьдесят седьмой. Выходит, тебе уже семнадцать. Самый подходящий возраст. Так как, пойдешь к нам учиться?
— А куда? — спросил Степа, так и не уловивший, куда его приглашает упитанный дядька в осеннем плаще.
— Как куда? А разве Егор тебя не предупредил? Э-э, да ты же ничего не знаешь! И я не представился. Так вот, брат, я майор милиции Семаха Петр Иванович, работаю в уголовном розыске, в Ленугро, понимаешь? Замначальника управления по кадрам. Тут нас бросили на работу с молодежью, как-никак юбилейный год, пятидесятилетие Октябрьской революции на носу, вот мы и ищем достойную смену ветеранам. Я тебе предлагаю после средней школы поступать к нам. У нас тоже ведь школа есть, школа милиции. Окончишь ее, так с твоими стрелковыми способностями быстро по службе пойдешь в рост, это я тебе обещаю. А там почет, положение… Ну как, можно на тебя рассчитывать?
— Я не знаю, товарищ майор. Вообще-то я не против… но подумать надо, — смущенно промямлил Степа.
— Ну, думай, думай, — усмехнулся Семаха. — А я пока похожу, погляжу, что тут у вас и как. Ты хоть в курсе, что эти соревнования организовало городское управление МВД? Так что если и впрямь станешь победителем, как обещает Егор, то считай, ты наш чемпион, так?
Майор Семаха добродушно рассмеялся, потрепал Степу по плечу, ощупал его бицепсы, протянул уважительно: «О-о!» — и затерялся в толпе.
…Сейчас, готовясь к новому выстрелу, Степа думал, что, может, и впрямь податься в школу милиции. Будет постигать милицейскую науку да по соревнованиям ездить, от начальства благодарности получать. Плохо, что ли? Сейчас, если — а вернее, когда — он победит, по итогам соревнований получит звание кандидата в мастера. Почему бы и нет, может, стоит пойти? Раз причиной такого пристального к нему внимания стали его стрелковые успехи, то где, как не в милиции, он сумеет сполна утолить свою страсть к огнестрельному оружию…
Он не забыл о предложении майора Семахи. И, как только получил аттестат о среднем образовании, сразу же подал документы в центральную городскую школу милиции. Там его фамилию явно знали, потому что без излишних проволочек и проверок зачислили в курсанты. А потом жизнь потекла как по накатанной, да что там потекла — побежала, понеслась. Годы летели незаметно, наверное, оттого, что нудные недели занятий в учебных аудиториях постоянно перемежались с куда более интересными разъездами по бесчисленным соревнованиям по стрельбе — от областных состязаний до всесоюзных чемпионатов, на которых отличник-курсант Степан Юрьев неизменно завоевывал призовые места. После школы милиции младшего сержанта Юрьева включили в особый полк охраны городского управления МВД, который обеспечивал безопасность Ленсовета, потом уговорили поступить на заочное отделение юрфака Ленинградского университета, после успешного окончания которого он получил звание младшего лейтенанта и наконец был переведен в Ленугро, под начало полковника — уже полковника! — Семахи.
Но, став полноценным «следаком», Степан недолго радовался. Все бы ничего, да одна мысль не давала покоя: в конторе его почти не использовали по прямому назначению. Никаких особо важных дел не поручали, в опербригады не включали, а придерживали, как бы берегли… Никого, похоже, не волновало, что Степан Юрьев — один из очень немногих простых ленинградских «мильтонов» — имел высшее юридическое образование и мог бы со временем вырасти в ценный кадр следственных органов… Нет, самое главное, что вызывало к нему неподдельный интерес, были его уникальные способности виртуозного стрелка, умеющего бить точно в центр мишени с любого расстояния, из любого положения, чуть ли не с завязанными глазами! В Ленугро он считался занятной диковинкой, которую не зазорно было продемонстрировать даже заезжим московским генералам и обкомовскому начальству, и его не раз приглашали на закрытые дачи в Красное Село, чтобы, после шумного застолья, поаплодировать его снайперскому таланту.
Чем быстрее увядали его романтические мечты об охоте за опасными и жестокими преступниками, тем больше уязвляли навещавшие его время от времени горькие мысли, что в Ленугро его используют в качестве циркового медведя. Степан интуитивно чувствовал, что со стороны старших по возрасту и званию сослуживцев отношение к нему скорее не уважительное, а какое-то насмешливо-снисходительное. Впрочем, в открытую этого отношения никто никогда не выказывал, потому что необыкновенная физическая сила сержанта, потом старшего сержанта, потом старшины и, наконец, младшего лейтенанта Юрьева была известна всем. Добродушные подколки и шуточки-прибауточки кому-то могли сойти с рук — но лишь тем, кого Юрьев числил в своих приятелях. Другие же не рисковали, зная о его необузданном, часто свирепом нраве, неожиданно взрывавшем корку его обычно невозмутимого добродушия…
Но все же в один прекрасный день терпение Степана лопнуло. И он написал рапорт начальнику Ленугро — не столько даже сухую служебную записку, сколько проникновенное письмо: мол, либо дайте работу по полученной специальности, либо увольняйте. Реакция последовала быстро. Рапорт он оставил в приемной начальника в понедельник, а утром в среду полковник Семаха его вызвал.
Как только Юрьеву передали, что полковник ждет его зссле обеда, он весь день ходил сам не свой. Он все вспоминал свое знакомство с майором — тогда еще майорам — Семахой на соревнованиях по стрельбе среди юниоров в шестьдесят седьмом. Та давняя встреча стала переломной в его судьбе, и с тех пор они виделись с Семахой хоть и нечасто, но регулярно: Петр Иванович внимательно следил за успехами лучшего стрелка ленинградский милиции и не упускал случая похвастаться своим — личным, можно сказать отеческим, участием в его славной биографии. И вот теперь Степан рассчитывал, что Семаха в очередной раз даст ему «зеленый свет», как уже это случилось восемь лет назад, и он, младший лейтенант Юрьев, выскочит на широкую трассу, ведущую к неизведанным, захватывающим дух вершинам…
В назначенный час он был впущен в кабинет начальника Ленугро. Последний раз Степан видел Семаху года полтора назад, на ноябрьские, на торжественном заседании в Смольном. С тех пор полковник не сильно изменился. Только погрузнел чуть больше, и лицо у него стало пошире, и весь он прямо-таки лоснился. Петр Иванович поманил замявшегося в дверях младшего лейтенанта и махнул рукой в сторону батареи стульев вдоль длинного стола.
— Садись… Степан Юрьевич… Получил твой рапорт, ознакомился. — Семаха уткнулся взглядом в какие-то бумажки на столе. — Ты меня маленько опередил. Я тут, брат, знакомлюсь с личными делами сотрудников, отбираю для продвижения… Я слыхал, ты успехи продолжаешь делать в стрельбе. Вот, говорят, на прошлом месяце на спартакиаде очередной кубок отхватил… Хвалю, брат, хвалю. Это дело нужное. Я тоже ведь, понимаешь, люблю это дело, но куда мне до тебя!.. Помню, ты уже в шестьдесят седьмом блистал… Это ж сколько тебе, брат, было лет тогда?… Семнадцать! А сейчас, стало быть, двадцать пять… Молодец, хвалю, в семнадцать лет стать чемпионом области по стрельбе из винтовки — это тебе не… Потом ты норму кандидата в мастера выполнил, а сейчас, понимаешь, уже мастер спорта по стрельбе. И вроде как в вольной борьбе у тебя успехи немалые…
Полковник покосился на молчаливо сидящего младшего лейтенанта.
— Может, чайку с печеньицами? — Он нажал на кнопку переговорного устройства и бросил в микрофон: — Наталка, два чая и овсяное! Сейчас чаек будет. Другого не предлагаю. Другого мы с тобой еще тяпнем. Попозже. Я вот тут представление написал на новое звание. Лейтенанта получишь, Степан, вот тогда и тяпнем, а? Я таких, как ты, молодцов уважаю. Вишь ты, и борец, и стрелец, и школу милиции экстерном закончил, и заочный юрфак ЛГУ год за два… — Семаха хохотнул.
— Иван Петрович! — уловив паузу, торопливо выпалил Степан. — Так что с моим рапортом? Что-то я засиделся…
Семаха, шумно вздохнув, закивал:
— Засиделся… Ачего в бутылку сразу полез? Чего уж так прямо и «увольняйте»! Многие у нас годами сидят в ожидании чуда… Не всем же, брат, валютчиков матерых ловить и ордена на грудь вешать… Таких громких дел, как Рокотова-Файбышенко, у нас в Ленинграде не было уже лет двадцать и не предвидится. У нас же народец гнилой, все больше по пятьдесят восьмой идут… то есть, я хочу сказать, по сто девяносто первой… Таких вот молодчиков у нас в славном городе на Неве в последнее время что-то развелось… Но этими субчиками не мы, а комитет занимается. Мы в их епархию не лезем…
Секретарша Наташа, длинноногая симпатичная брюнетка с большими глазами-вишенками на смугловатом лице, принесла на подносике два стакана чаю и корзиночку с овсяным печеньем. Семаха шумно отпил, и Степан из вежливости сделал глоток. Он украдкой посмотрел вслед Наташе: странно, как это он раньше ее не замечал, хотя в кабинет начальника утро и раньше захаживал… Хороша девка — глаз не оторвать! Эх, вот бы с такой закрутить!
Полковник порасспрашивал Степана о матери, скорбно покачал головой, услышав, что она год назад умерла, оставив сыну однокомнатную квартиру на Литейном, потом поинтересовался его отношениями с сослуживцами, планами на семейную жизнь и надолго замолчал, что-то обдумывая.
— Boт что, младший лейтенант Юрьев, — наконец заявил Семаха. — Ты ведь, считай, мой крестник. Так что надо тебе помочь. Я тебе вот что скажу, сынок… Рвешься оперативкой заняться — будет у тебя оперативка. Ты и там, я думаю, со временем звезд нахватаешь не меньше, чем призов на стрельбище. Хе-хе… Ты смотри, Степа, о тебе ведь мнение хорошее. Вон, гляжу, характеристики на тебя одна лучше другой… В нашем деле помимо меткости глаза и твердости руки еще нужно кое-что. Помнишь, как Феликс Эдмундыч говорил? Горячее сердце и холодная голова. А я тебе так скажу: голова на плечах нужна. Не тыква, а голова! Чтоб не напортачить, не наломать дров. Но ты — снайпер, ты должен справиться. Так что давай, дерзай. И не забудь мое напутствие: главное — головой работай, головой. А языком поменьше. Тогда все будет путем…
— Да я же… — попытался возразить младший лейтенант Юрьев, но полковник не пожелал его слушать.
Недовольно засопев, Семаха отрезал:
— Я тебе, Степа, помогу! У тебя все задатки есть, чтобы стать… Может, для тебя следак — должность промежуточная… Главное, заруби себе на носу: пошустрее работай головой и поменьше мели языком, а то, понимаешь, приходят к нам умники с дипломами, а что вокруг них творится, понимаешь, ни хрена не петрят… Римскому праву они обучены, а вот ленинградской специфики не понимают… Ты, кстати, в партию не думаешь вступать? Подумай. С партбилетом в кармане, Степан Юрьич, далеко пойдешь и высоко взлетишь. Но только если по-умному будешь себя вести… А тогда, помяни мое слово, сумеешь добраться до самых высот!
—
—
—
—
—
—
—
Сначала Юрьев поймал себя на том, что невольно прислушивается к ее голосу в столовой. В обеденный перерыв в огромном зале с высокими потолками всегда стоял ровный гул, создаваемый десятками голосов и монотонным рокотом вентилятора на кухне. Но ее голос — низкий и певучий, с интимной хрипотцой, как у какой-нибудь джазовой певицы, — был слышен издалека. Джазом Степан увлекся недавно: Васька Макеев пристрастил, нанеся ему штук двадцать бобин с записями великих джазовых солисток, которые он мог целыми вечерами слушать на своей старенькой «Комете». У Натальи был такой вот «джазовый» сексапильный голос. Самое интересное, что говорила-то она не громче остальных, но он слышал каждую ее реплику, взрыв ее смеха с любого столика, где ему в обеденный перерыв доводилось приземляться со своим пластиковым подносом.
Сначала он случайно сел за соседний столик и, узнав в сидящей к нему спиной эффектной брюнетке секретаршу начальника Ленугро, даже о рассольнике своем забыл, искоса поглядывая на нее и прислушиваясь к модуляциям ее завораживающего голоса. А потом стал специально подгадывать время, когда Наталья приходила обедать, — ровно в тринадцать пятнадцать, когда ее новый шеф, полковник Лиховцев, сам в это время обедавший, отпускал секретаршу вниз.
Ее голос задевал в его душе какую-то чувствительную струну, раздражал, возбуждал… А если честно, то впервые он почувствовал безотчетное возбуждение, увидев ее мельком в кабинете у Семахи во время того разговора несколько месяцев назад, когда она принесла им с Семахой чаю. Стараясь не особенно вызывать любопытство своим интересом к Наташе, он у знакомых — в основном у Васьки Макеева, который был со всеми в утро на короткой ноге и с секретаршей начальника тоже приятельствовал, — выяснил, что Наташа родом из Рязани, в Ленинграде закончила курсы машинисток-стенографисток, а потом кто-то порекомендовал ее на место секретаря… Причем не случайно: Наташин отец работал в системе МВД, но пару лет назад уволился вроде как по ранению или болезни. Правда, подробности Наташиной биографии Юрьева не больно интересовали.
До поры до времени…
Однажды — все в той же столовой — он остро почувствовал, что ему чего-то не хватает, словно какая-то пустота возникла рядом. Степана охватило тревожное беспокойство, и он вдруг с удивлением понял, что ему не хватает ставшего уже привычным и желанным низкого с хрипотцой голоса. Наташа заболела и неделю не появлялась в здании ЛенУВД. А он всю ту неделю томился и ходил сам не свой.
С этого момента Юрьев уже стал упорно и целенаправленно искать с ней встреч. И как-то вечером, подкараулив
Наташу на выходе из здания, увязался за ней, нагнал и, смущаясь, как школьник, предложил проводить. Она не стала жеманничать и кривляться, а повела себя с ним так естественно и непринужденно, словно сама давно ждала, когда же к ней осмелится подойти симпатичный блондин-лейтенант, знаменитый на весь Ленинград и Ленинградскую область мастер стрельбы. После того вечера как будто рухнула незримая стена между Степаном и Наташей. Единственное, о чем она его попросила, так это чтобы в управлении об их отношениях пока не знали. Зачем, спросил озадаченно Степан, но она только прижала пальчик к его губам и загадочно засмеялась…
Теперь они, соблюдая строгую конспирацию, старались не встречаться в течение рабочего дня, наверстывая упущенные часы после работы… Инициативу проявляла Наташа, что было как-то неожиданно и вдвойне приятно. Вечерами она таскала его в кино, на прогулки в Летний сад, выбирая самые укромные уголки, а по выходным они частенько уезжали за город. В Ленугро о вспыхнувшем романе секретарши начальника и молодого лейтенантика никто не знал — за исключением Васьки Макеева. Если Наташа, улучив момент, когда шеф выходил из кабинета, начинала звонить Юрьеву, то она всегда сперва подзывала сержанта Макеева, который уже переключал ее на аппарат Степана Юрьева. Васька стал у них как бы связным, доверенным лицом…
Как-то они договорились сходить в кинотеатр «Рассвет» на последний сеанс. Так поздно потому, что у Степана в ту пятницу были учебные стрельбы в тире и раньше девяти вечера он никак не мог освободиться.
Они едва успели забежать в зрительный зал до того, как хмурая билетерша закрыла двери. Свет уже погас, и они, то и дело извиняясь, пошли на свои места. Показывали американский фильм «Оклахома как она есть» — про борьбу простого трудового народа с циничными неф-. тяными магнатами Среднего Запада. Степан на экран глядел мало — все больше косил глазом на словно выточенный из камня Натальин профиль. Сидели они на заднем ряду, и девушка, затаив дыхание, следила за мельканием цветных теней на экране, а Юрьев чувствовал только ее пальцы в своей ладони, тонкие, влажные девичьи пальцы, и ощущал непонятую тревогу или томление…
После сеанса она вдруг предложила поехать к нему домой и попить чаю: мол, после таких треволнений в сквере ее замучила жажда… В просторной и полупустой комнате у Степана было темно — только за окнами бледно желтели стены соседних домов, облитые тусклым сиянием уличных фонарей. Свет зажигать не стали и, едва переступив порог квартиры, как-то оказались в объятиях друг друга. Степан жарко поцеловал Наташу в губы, а она, закрыв глаза, запустила ему в рот горячую змейку языка, и его пальцы нащупали у нее на спине, под шеей, замочек.
Наташа мягко отстранила Степана, закинула руки за спину, легким движением расстегнула молнию, мигом скинула всю одежду и встала перед ним нагая, залитая струящимся с улицы желтым колдовским светом…
А дальше все слилось в бесконечное безумное марево жарких поцелуев, объятий, сплетения ног и рук, ее стонов и его прерывистого дыхания, и бездонного восторга, и сладкой мучительной боли, завершившей самозабвенное соединение их тел на велюровом покрывале широкой кровати…
Когда она уснула, свернувшись калачиком, он лежал рядом, ощущая восхитительную тяжесть ее головы у себя на локте, и не мог понять: за что ему этот дар судьбы? Такая необыкновенная, красивая, страстная, нежная!..
После той удивительной ночи Наташа дня через три почти что переселилась к нему. То есть она, конечно, не стала хозяйкой в его доме, но ночевать оставалась часто, хотя разговоров о том, чтобы пойти в загс расписаться, не заводила, да и Степан не проявлял инициативы.
В апреле семьдесят седьмого лейтенанта Юрьева вызвал к себе начальник Ленугро полковник Лиховцев, который за полгода до того сменил ушедшего на повышение в Москву генерал-майора Семаху.
Новый начальник утро некоторое время молча глядел на подчиненного из-под кустистых бровей и наконец сказал со вздохом:
— Степан, мы сейчас работаем по одному делу. Дело не бог весть какое, на нем не прославишься, и орден тебе за него не повесят, но не хочется следствие затягивать, да и надо бы его побыстрее довести до суда. Там есть потерпевший, главбух крупного предприятия. На него было совершено нападение, но улик никаких, свидетелей нет… Непростое дело. Прокуратура держит его на контроле…
Полковник Лиховцев выбил пальцами дробь по столу. Вновь посмотрел на Юрьева исподлобья.
— Да еще и, черт их побери, в обком написали телегу, а год у нас юбилейный, сам понимаешь… К сигналам трудящихся относятся с особым вниманием. В общем, надо засучить рукава. А то, если прокуратура хай подымет, у нас тут головы задымят. Лишний «висяк» накануне семидесятилетия Великого Октября нашему управлению нужен как корове седло… Понятно?
— Не совсем, товарищ полковник, — помотал головой Степан. — Что за расследование? Кто потерпевший? И в обком кто писал?
— Кто-кто… родственники потерпевшего, жена, кто же еще? Недовольны медленным ходом следствия. Пять дней прошло… Что ж она хочет, чтобы мы ее благоверным круглые сутки занимались? В общем, подключайся к группе Сергеева, они сейчас на другой фронт брошены, и попробуй сам во всем разобраться. Потом доложишь.
Так Юрьев получил дело, которое повлияло на его дальнейшую судьбу самым неожиданным и чуть ли не роковым образом. И так уж случилось, что не успел он еще вникнуть в задание, как втянулся в еще одно, на первый взгляд совсем пустяковое дельце, которое подтолкнуло стремительное развитие всех последующих событий в его жизни.
Как-то, покупая «Ленинградскую правду» в газетном киоске нёдалеко от своего дома на Литейном проспекте, он заметил, что там втихаря приторговывают импортными вещами — джинсами и наручными часами. Причем торговля шла только для «своих»: покупатель называл киоскеру пароль и получал товар, ничего при этом не платя. Паролем служила нейтральная фраза типа: «У вас не остались «Известия» за прошлый понедельник?» На что киоскер говорил, что «Известия» за прошлый понедельник отсутствуют, но есть «Труд» за прошлый вторник. День недели мог варьироваться, но в пароле и отзыве обязательно звучали кодовые слова — названия газет «Известия» и «Труд».
Проведя в течение недели наружное наблюдение за киоском, Степан понял, как работает хитрая система. Он уже кое-что слыхал от сослуживцев, связанных с ОБХСС, о таких делишках — кажется, это называлось фарцовкой: юнцы без определенного места работы выменивали или покупали у иностранных туристов модные шмотки, а потом толкали их знакомым втридорога. Но ленинградская шантрапа занималась мелочовкой. По-серьезному промышляли фарцовкой вполне солидные дяди и тети, имевшие возможность выезжать за рубеж в командировки и привозить оттуда дефицитные предметы роскоши — от транзисторных приемников до магнитофонов и даже телевизоров… Понятно, что этот киоск на Литейном был только перевалочным пунктом: старичок киоскер явно не тянул на ушлого «фарцмана». Но на кого он работает?
В то злополучное утро Степан решил это выяснить. Он сделал в киоске контрольную закупку — приобрел атлас железных дорог СССР, после чего показал киоскеру удостоверение сотрудника Ленугро, подозвал двух прохожих и в их присутствии начал обыск. Киоск принадлежал расположенной недалеко ведомственной типографии Ленгортранса. В ходе обыска Степан обнаружил три пары джинсов «Levi’s» и пять японских наручных часов «Seiko». Среди прочего внимание Юрьева привлекла картонная коробка, в которой лежали атласы железных дорог СССР — один из них он только что купил за восемьдесят три копейки. В бумагах нашлась накладная на эти атласы, все было нормально. За одним маленьким исключением: в накладной фигурировали атласы в количестве двадцати пяти штук, а в коробке их лежало едва ли не две сотни…
Юрьев составил акт, как учили, и допросил продавца. Старик страшно нервничал, вначале сбивчиво отпирался, отнекивался, но потом перепуганно признался, что весь товар получает прямо из типографии — причем не только атласы, но и джинсы, и часы, и женское белье, и французские духи… В общем, стало понятно, что параллельно с примитивной фарцовкой кто-то сбывал через этот киоск неучтенную типографскую продукцию. На всякий случай Юрьев в тот же день обошел другие газетные киоски. Занятно: везде продавались эти самые атласы. Причем во всех точках в накладных количество полученного для продажи товара раз в десять было занижено по сравнению с реальными продажами.
Степан решил в конце рабочего дня наведаться в типографию Ленгортранса и пощупать там. Но не один, а со знакомыми ребятами из ОБХСС, которые по своим каналам быстро получили ордер на обыск. Результаты обыска выявили, что по официальным документам типография печатала символическое количество книг, справочников, атласов, а основная масса полиграфического товара продавалась «налево» без всяких документов. Как показали «не для протокола» опрошенные работники типографского склада, проворачивал эту масштабную операцию директор типографии с ведома начальника отдела сбыта.
…Степана удивило, что Михаил Игоревич Романов, худощавый, гладкий, смутно похожий на известного киноартиста мужчина, не проявлял никаких признаков страха. В момент задержания директор типографии выглядел скорее раздраженным, чем напуганным. Но спорить с милиционерами он не стал, попросил только разрешения позвонить домой и сообщить, что сегодня задержится, а может быть, и вовсе не придет ночевать…
Юрьев хотел было ему отказать, но потом он решил, что дело и так ясное, пусть дома готовятся к долгой разлуке, — словом, позволил. На часах уже было начало одиннадцатого. Михаил Игоревич сообщил жене, что его «по недоразумению» задержали сотрудники милиции и что надо срочно созвониться с Александром Федоровичем и обо всем ему рассказать.
Юрьев поинтересовался, кто такой Александр Федорович. Романов только криво улыбнулся и пробормотал что-то в том плане, что, мол, скоро узнаете.
Доставив директора типографии в ближайшее отделение милиции и попросив дежурного оформить задержание, Юрьев с сознанием выполненного долга позвонил Наташе — они уже неделю как встречались — и пригласил прогуляться по Васильевскому перед сном, полюбоваться огоньками на Неве.
А на следующий день, едва придя на работу, лейтенант Юрьев узнал, что киоскер Филиппов сегодня ночью арестован у себя дома и ему предъявлен целый букет обвинений — от перепродажи краденого до хищения продукции со склада типографии Ленгортранса… Об этом ему в коридоре шепотом сообщил старший сержант Макеев, старый приятель, который работал с ним в одном отделе уже пятый год. Можно сказать, они службу в Ленугро начали вместе, только Юрьев постоянно учился, учился и еще раз учился, месяцами пропадал в разъездах по стрелковым соревнованиям и получил офицерские звездочки на погоны, а Макеев так и остался при трех сержантских лычках. На их дружбу, впрочем, разница в звании влияния не оказывала… Ведь именно благодаря Ваське Макееву Степан познакомился с красавицей секретаршей начальника утро Натальей, с которой у него недавно такая любовь закрутилась, что… В общем, можно сказать, Васька для Степана был доверенным лицом и, пользуясь своими приятельскими отношениями с Наташей, узнавал о всех новостях в управлении прежде личного состава. Макеев предупредил также, что шеф сегодня пришел «с ранья», сам не свой, на всех орет, и причиной его недовольства является жуткий разнос, который сегодня с утра пораньше ему вроде как устроили по поводу вчерашнего обыска в типографии и незаконного задержания директора Романова…
Степан нахмурился, не понимая, что так рассердило полковника, собирался подробно рассказать начальству все, как было, но, войдя в кабинет и бросив взгляд на мрачнейшего полковника Лиховцева, невольно прикусил язык.
Тот сидел в кресле, погрузившись в суровое молчание. На Юрьева он даже не взглянул. Потом взял со стола исписанный листочек и положил его перед собой. Юрьев сразу почувствовал: тут что-то не так. Только не мог понять, в чем дело.
Полковник Лиховцев тяжело засопел.
— Вот что, Степан Юрьевич. Смотри сюда и слушай, что я тебе скажу. Тебя же предупреждали, что у нас тут надо головой работать, а не задницей. Ты же не салага, в утро уже вон сколько работаешь… И Петр Иваныч тебя рекомендовал… Ты мне скажи: ты что же, совсем ничего не соображаешь?
— Не понял… — Степан поймал себя на мысли, что Лиховцев слово в слово процитировал напутствие полковника Семахи, сказанное ему полгода назад. Чудеса, да и только!
— Как фамилия директора типографии? Это я тебя спрашиваю просто так, между прочим. Ответь мне, как его фамилия. Я жду.
— Ну… Романов.
— Так. А теперь, лейтенант, посмотри вон туда! — Мясистый палец Лиховцева взмыл вверх и уперся в стену обшитого деревянными панелями кабинета, в то место, где висел застекленный портрет первого секретаря Ленинградского обкома партии товарища Романова — упитанного дядечки с капризно изогнутыми чувственными губками и ничего не выражающими глазками.
— Начинаешь соображать? — перешел на свистящий шепот Лиховцев. — Так вот, твой директор типографии и… — мясистый палец вновь взмыл вверх, — то ли двоюродные, то ли троюродные братья, то ли сватья, то ли кумовья… Словом, родственники. Понимаешь?
— И что с того?..
Полковник не слушал. Он раздраженно взмахнул исписанным листочком.
— Пока ты проявлял служебное рвение, твою мать, мне домой обзвонились. Я тебе всю ночь названивал — тебя не было! Небось по девкам шлялся? Одобряю, молодец! Лучше б ты только к ним и проявлял интерес! А я вчера все понять не мог, на хрена ты ребят из ОБХСС дернул… Какая-то типография, какие-то атласы, джинсы… Теперь понимаю: лейтенант Юрьев решил выслужиться! — Он откинулся на спинку кресла и рявкнул: — Тебе же было поручено конкретное задание — включиться в расследование инцидента на фабрике «Балтийский рабочий». Ты включился? Ни хрена ты не включился, а пошел по киоскам шмонать. Кто тебя просил? На матерых преступников решил поохотиться? Решил к ногтю прижать тех, кто мешает нам строить светлое будущее? — Он вдруг помрачнел еще больше и тихо, с грустцой, добавил: — Для этой охоты нужен тонкий нюх, парень, а не то сам попадешь в капкан… Да и не всегда понятно, на кого охотиться надо… — Он почесал затылок. — Ладно, скажи спасибо, что рассосалось быстро и бесследно. Слава богу, до прокуратуры не дошло. Мне удалось замять. Скажи спасибо, этот Михал Игорич оказался не вредный. Сделаем так. Вам, лейтенант Юрьев, объявляю благодарность за успешно проведенное расследование о нелегальной торговле через городскую сеть «Союзпечати». Но сегодня ж… слышишь? Сегодня же ты лично поедешь в типографию к Михал Игоричу Романову и принесешь ему извинения!
Степан подумал, что ослышался. Как это он, офицер уголовного розыска, поедет к преступнику, пускай тот хоть и с громкой фамилией, и станет перед ним униженно извиняться за то, что он задержал его по подозрению в спекуляции, статья… В висках и ушах гулко застучали молоточки. «Да за кого он меня принимает, этот полковник Лиховцев?!»
До era слуха донесся стальной голос начальника:
— …немедленно займись избитым бухгалтером. Для начала проведи с ним новый допрос. Он сейчас в хирургическом отделении Первой городской больницы. Все. Свободен!
Юрьев так никогда и не узнал, кто такой был тот таинственный Александр Федорович, которому должна была позвонить — и, ясное дело, позвонила — жена пройдохи директора типографии и чье вмешательство в мгновение ока заставило Ленинградский уголовный розыск прекратить такое перспективное, на взгляд лейтенанта, дело…
И в типографию Ленгортранса ехать все-таки пришлось — это самое противное. Войдя в кабинет Романова, Степан не нашел сил взглянуть прямо в наглые ухмыляющиеся глаза Михаила Игоревича. Он сквозь зубы процедил официальное извинение за неправомерные ошибочные действия и не прощаясь вышел, ненавидя в этот момент даже не столько директора типографии, сколько себя. Он шел по улице, уткнув взгляд себе под ноги и злобно повторяя слова Лиховцева: «Для этой охоты нужен тонкий нюх… не всегда понятно, на кого охотиться надо…»
Да это же просто какая-то охота вслепую! И непонятно, кто ты сам — охотник или дичь…
Стремясь поскорее забыть об унизительном для себя финале происшествия в типографии Ленгортранса, лейтенант Юрьев яростно взялся за дело о нападении на главного бухгалтера обувной фабрики «Балтийский рабочий» Андрея Петровича Серегина. Дело показалось ему странным и непростым — тут полковник Лиховцев был прав на все сто. Итак, Серегина неделю назад нашли сильно избитого, без сознания, возле забора фабрики часов в десять вечера. Никаких существенных подробностей о происшествии в протоколах допросов не было. Вернее, вообще никаких подробностей. Вышел за проходную, пошел по улице, вдруг сзади напали, сшибли с ног, избили, а потом, как говорится, потерял сознание, очнулся — гипс… Потерпевший был доставлен в городскую больницу, где ему сделали серию операций на сильно поврежденном лице. Опрос сотрудников бухгалтерии и начальника службы охраны фабрики ясности не прибавил: никто ничего не видел, не слышал. Серегин к деньгам непосредственного отношения не имел, вернее, имел, но только к финансовым документам, а не к наличности. И получку на фабрике выдавали неделю назад, так что нападение было совершено явно не с целью ограбления…
Лечащий врач, провожая следователя Юрьева в палату, сообщил, что больной поступил с тяжелой черепно-мозговой травмой, множественными ушибами мягких тканей лица, перелрмом семи ребер и разрывом брюшины. Сейчас состояние нормализуется…
В палате стояло еще пять коек. Возле койки Серегина сидели на стульях два мужика и самозабвенно уплетали копченого леща. При виде гостей мужики чинно собрали кости, свернули газетку и заторопились к двери. Оставшись наедине с Серегиным, Юрьев сел на стул возле койки и представился. Врач, упомянув про ушибы мягких тканей лица, профессионально приуменьшил степень тяжести повреждений. Лицо главного бухгалтера представляло собой синюшно-багровую бугристую маску. Да, подумал Степан, били со знанием дела, так, чтобы не убить, не покалечить, но сильно напугать и причинить максимум боли. Похоже, наказывали за что-то… За что?
— Я знаю, вы уже давали показания, — начал Степан. — Меня интересует ваша версия случившегося, Андрей Петрович. Кто на вас напал, за что?
В ответ донесся глухой клекот. Главный бухгалтер мучительно, с надрывом, откашлялся («По легким били», — сразу определил Степан) и заговорил едва слышно:
— Ничего не видел, не слышал. Темно было. Ударили сзади по голове, едва я вышел из проходной. Потерял сознание, очнулся уже в операционной.
Степан читал протокол. Андрей Петрович, словно роль заученную, все повторил слово в слово.
— И никаких предположений? Ведь попытки ограбления не было. А нападавших было трое. То есть для них вы не стали случайной жертвой, они ждали именно вас. Неужели совсем никаких предположений? — Юрьев вдруг поймал себя на забавном ощущении, что он незаметно для себя вдруг вжился в роль умного и слегка ироничного следователя-«знатока» Пал Палыча Знаменского из популярного телесериала.
Серегин слабо помотал головой.
— Нет. Мало ли пьяных придурков на улицы по вечерам выходят. Ничего не знаю. Это вам надо все знать. Вы следователь — вы и распутывайте.
Последняя фраза Степана задела: ему показалось, что в словах Серегина прозвучал вызов: мол, вам надо — вы и распутывайте это нападение, а мне все до лампочки! Знает за что, твердо решил лейтенант. Точно знает. Но не скажет. Потому что действительно напуган. Больше ему тут делать было нечего. Ладно…
Юрьев попрощался, дал дежурное обещание еще зайти и поехал на обувную фабрику «Балтийский рабочий». Фабрика находилась на другом конце города, в пустынном месте, рядом с жилыми новостройками. Лейтенант двинулся вдоль бетонных плит забора, стараясь найти место, где был избит бухгалтер. Свернув за угол, он наткнулся на древние закопченные кирпичные корпуса, явно не принадлежащие фабрике. Место было глухое — тут не то что поколотить, а и убить можно без опасения, что тебя заметят… И на кой черт главбух сюда поперся, если автобусная остановка в противоположной стороне? А может, ему тут назначили встречу?
Юрьев вернулся к проходной.
У свежеокрашенных железных ворот с жестяной. звездой посередине ему пришлось задержаться. Через окошечко в боковом проходе охранник долго изучал его удостоверение, потом ходил куда-то звонить. Телефон, видно, был допотопный, плохо работающий, и Юрьев слышал, как охранник надсадно кричал кому-то, что опять пришел опер из утро, хочет видеть кого-нибудь из начальства… Наконец его впустили. <
За проходной, уже на территории фабрики, к Степану неспешно подошел высокий мужчина лет тридцати с небольшим, в отлично сшитом костюме. На пухлом лице кривился надменный рот. Он назвался начальником службы охраны Петром Сергеевичем Кривошеиным.
— Привет следакам! — насмешливо выплюнул он, представившись. — А я все теряюсь в догадках, что же это ребята из угро запропастились? В первый день понаехали, всех допросили — и исчезли… — На губах вызмеилась кривая ухмылочка. — Ну, открылись новые обстоятельства?
— И что, только один раз и приезжали? — пропустив вопрос, переспросил Юрьев.
— А сколько надо? Зачем нам тут воздух портить! И так после них три дня проветривали, — ухмыльнулся Кривошеин.
— Начальник охраны сразу не понравился Юрьеву. Он либо напрашивался на скандал, либо просто привык всем подряд хамить и считал это хамство нормальной манерой поведения.
— Мне нужно побеседовать с директором фабрики, — переменил тему Юрьев.
— Вообще-то с ним беседуют в горкоме, — осадил молодого следака начальник охраны. — А все прочие разговаривают. Но сейчас директор в командировке. Я за него. Можете задавать свои вопросы мне. Хотя вроде как все уже отвечены. Так что вас интересует, наш главный бухгалтер? Ну мало ли кто его помял. Может, было за что. Может, он чью-нибудь жену трахнул несвоевременно. Или еще что. Бытовуха…
Кривошеин завел Степана к себе в кабинет, усадил на стул, а сам по-хозяйски уселся в кресло и осклабился:
— Давай, командир, подпишу, что там надо, и закроем лавочку. Бытовуха чистой воды. Так и запиши. И не фига копытом землю рыть…
Последние слова были произнесены явно с угрозой: Юрьеву давали понять, чтобы он не умничал… И тут начинается охота непонятно на кого, мелькнула у Степана мысль. '
— Нет, на бытовуху это не похоже, — упрямо набычился он. — Я бы хотел ознакомиться с вашими финансовыми документами. — И, заметив, как огонь заполыхал в глазах Кривошеина, добавил врастяжечку: — Собственно, я моїу получить ордер на изъятие финансовой документации…
Кривошеин по-петушиному склонил голову набок и внимательным, злым взглядом проутюжил Юрьева. Он изучал его так, словно перед ним был не человек, а занятный обитатель террариума. Наконец шеф службы безопасности пришел к какому-то выводу.
— Ну, ну, — процедил он сквозь зубы. — Будут тебе документы, изучай! Деловой!
И вышел. Минут через пять хорошенькая девчонка-бухгалтерша Таня принесла в кабинет несколько толстых папок с финансовыми проводками за последние три месяца и беззаботно спросила, чем еще может помочь родной милиции.
— А вы случайно не в курсе, в последнее время у вашего начальника не было со смежниками каких-то финансовых конфликтов?
— У Серегина? — переспросила девушка. У нее было круглое румяное личико, что называется, кровь с молоком. А когда она улыбалась, глаза весело щурились а на щеках появлялись ямочки.
— Нет, я говорю о вашем директоре Михаиле Дмитриевиче Сазонове.
— О Сазонове? — удивленно протянула Таня. — Но он так часто бывает в командировках, что мы уже давно привыкли директором считать Кривошеина. Петр Сергеевич его врио, заменяет постоянно по всем вопросам.
— И финансовые документы подписывает?
— Нет, — улыбнулась Таня, — документы всегда подписывает Михаил Дмитриевич, когда бывает на рабочем месте. — Она задумалась на мгновение. — Хотя и правда, его ведь часто не бывает… Но платежки всегда подписываются вовремя. Ну, наверное, он загодя их подписывает…
Юрьев подивился феноменальной наивности молоденькой бухгалтерши и несколько часов пристально изучал документацию. Из университетского курса политэкономии и основ бухучета он еще помнил многое, ведение финансовой документации и типовые нарушения с двойной бухгалтерией ему тоже были памятны, но наконец он понял, что напрасно тратит время. Либо здесь все было в порядке, либо требовалось проводить серьезную проверку с привлечением ревизоров из Москвы.
Он сдал папки улыбчивой Тане и отправился в кабинет директора, который находился в этом же коридоре. В предбаннике стояло два стола. За одним сидела строгая блондинка — явно крашеная — и бойко стучала по клавишам электрической печатной машинки, а за другим развалясь сидел угрюмый парень примерно одного возраста с Юрьевым и читал журнал «Юность».
— Директор у себя? — на всякий случай спросил Юрьев секретаршу, зная, что директора фабрики нет.
Та сдвинула брови в ломаную ниточку и, не прекращая печатать, отрицательно мотнула головой.
— В командировке. Будет в следующую среду.
— А вы кто такой? — спросил, точно пролаял, угрюмый парень и бросил журнал на столешницу.
Степан кинул на него оценивающий взгляд: крепкий, широкоплечий, коренастый, по виду борец-вольник. Следователь решил не ввязываться в ссору и спокойно проговорил:
— Я из уголовного розыска. А вы кто?
— Кто, кто, конь в пальто, — пробурчал парень, встал и молча вошел в кабинет директора.
— Что за весельчак? — спросил Юрьев секретаршу.
Ее тонкие губы разъехались в усмешке:
— Заместитель начальника охраны по общим вопросам. Привалов.
Она наконец-то прекратила печатать, нажала клавишу переговорного устройства на столе и проворковала:
— Петр Сергеевич! Тут товарищ из милиции…
Дверь в директорский кабинет чуть приоткрылась, и из-за нее показалась насмешливая рожа Кривошеина:
— Уже все обнюхал? Ну тогда входи!
Кривошеин не торопясь прошел за широкий, внушительного вида стол и опустился в кожаное вертящееся кресло. Он явно (как и директор типографии Ленгортранса, вдруг с легким недоумением вспомнил Степан) не-испытывал ни малейшего беспокойства от общения с представителем правоохранительных органов. Широко зевнув, Кривошеин оглядел Юрьева.
— Активность проявляешь, продвинуться по службе хочешь? На третью звездочку пашешь? Ладно, ладно. Обеспечим мы тебе продвижение. А с хозяином встречу устроим… На следующей неделе годится?
— С хозяином? — удивился Юрьев.
— С директором, — поморщился Кривошеин. — Давай, опер, я твой телефон запишу, и на той недельке мы тебе звякнем, вот и встретишься. Лады?
Юрьев дал свой телефон, отказался от сопровождения и, перед тем как уйти, еще некоторое время потолкался среди рабочих. Из расспросов он уяснил, что фабрика лет пять назад была модернизирована, работает на гэдээровском оборудовании.
Юрьев покинул фабрику и отправился на службу. Дня три ушло на всевозможные проверки, телефонные беседы и поиски в архиве.
Скоро картина более или менее прояснилась.
Оказалось, что фабрика «Балтийский рабочий», выпускающая дефицитную продукцию, которую потребитель мог бы расхватывать едва ли не у ворот предприятия, официально числилась планово-убыточной. На бумаге «Балтийский рабочий» выпускал никому не нужные галоши, зимние войлочные ботинки типа «прощай, молодость» и сандалии из кожзаменителя — т- в соответствии с планом. Фабрика получала щедрое финансирование из бюджета, но ее прибыль была нулевой… На бумаге.
А в реальности, как кое-кто из особо говорливых рабочих поведал молодому оперу, по ночам с фабрики уходили фуры с какими-то грузами — видать, с неучтенной продукцией… И еще он узнал, что был на «Балтийском рабочем» особый цех, где изготавливалась «спецпродукция» к каким-то государственным праздникам. По намекам и уклончивым разговорам Степан понял, что в этом спеццехе тачали новомодную обувь, которая не значилась ни в каком производственном плане, но как за нее расплачивались потребители и что это за потребители, работяги не знали или не желали говорить…
На следующей неделе Юрьев стал ждать звонка. Позвонить должны были либо из приемной неуловимого директора «Балтийского рабочего», либо сам Кривошеин. Как-то, разговорившись с сержантом Макеевым, он поведал ему о финансовых делишках обувной фабрики. Догадливый Вася Макеев сразу просек суть дела, восхищенно заахал, а потом вдруг заскучал.
— И ты что, старик, собираешься покатить баллон на таких серьезных людей? Тебе мало того хая с типографией? Полковник же тебе ясно намекнул, что надо работать башкой и на рожон не лезть!
— Так он же имел в виду типографию… — не понял Степан.
— А какая разница? — Макеев вытаращил глаза. Там типография, тут обувная фабрика… Алгоритм-то один и тот же. Ленинградский алгоритм. А может, и всесоюзный. Да только здесь ситуация для тебя даже хуже может обернуться; Слыхал я краем уха про этот «Балтийский рабочий». Там темные дела крутятся, а этот твой главбух, видно, по незнанке или сдуру шагнул не в ту степь, какие-нибудь не те платежки раскопал, да и ляпнул про них в годовом отчете, а может, перепугался и решил втихаря в комитет партийного контроля сбегать… Ну и получил по полной программе черную метку! — Васька вздохнул и с сожалением поглядел на приятеля. — Мой тебе совет: найди какого-нибудь местного забулдыгу, пусть он подпишет признание, что это он бухгалтера спьяну отмутузил, — и дело с концом. Тебе что, больше всех надо?..
Звонок раздался часов в десять. Степан сорвал трубку с рычага и с немалым удивлением услыхал голос Наташи. Обычно она звонила ему напрямую только по официальному делу. Так случилось и сейчас: Начальник утро Лиховцев срочно потребовал Юрьева на ковер.
Полковник только скосил черный глаз из-под густой брови на вошедшего Юрьева, засопел и ничего не сказал. Даже если бы Наташа не предупредила, что шеф сегодня мрачнее тучи, Степан и так догадался о дурном настроении шефа.
Тягостное молчание продолжалось минут пять. Под люстрой, жужжа, кружилась невесть откуда взявшаяся здесь муха.
— Ну что, брат, все-таки ты никак не желаешь прислушаться к советам старших товарищей. Я к тебе как к сыну, понимаешь, как к сыну родному, а ты что? Я тебя не собираюсь вечно прикрывать: своя, понимаешь, шкура ближе к телу. Опять, понимаешь, пришлось извиняться за неумеренную ретивость подчиненного. Из горисполкома звонили, на тебя жалоба поступила. Превышаешь служебные полномочия…
— Товарищ полковник! — не выдержав, воскликнул Степан. — Там же, на этой фабрике, такое творится!.. Хищения в особо крупных раз…
— А ты что, ёлки-палки, в обэхаэсэс работаешь? — перебил его Лиховцев и заорал: — Ты, Юрьев, расследуешь дело об избиении главбуха обувной фабрики. Твое дело — маленькое: найти виновного, и точка. Какие там хищения? Какие финансовые документы? Да ты, парень, в своем уме? Какого хрена ты полез в чужую епархию? Шибко умный? — Полковник Лиховцев рассвирепел не на шутку. — Теперь вот что. Сейчас поедешь на беседу в юридическое управление Смольного. Езжай немедленно: третий этаж, кабинет триста семнадцать. Пропуск тебе в бюро пропусков оставлен. — Полковник тяжело вздохнул. — Потом доложишь. И чтоб хоть там… без самодеятельности!
В триста семнадцатом кабинете лейтенанта Юрьева ждали. Он получил пропуск в окошке, отметился на входе, поднялся на третий этаж и прошагал по ковровой дорожке к тяжелой резной двери. В предбаннике пожилая секретарша с угрюмым лицом резво упорхнула за обитую черной кожей дверь, через секунду выпорхнула обратно и махнула Юрьеву рукой, приглашая войти.
Он вошел. В длинном, как футбольное поле, кабинете во главе бесконечного полированного стола восседал полный коротко стриженный мужчина в очках. Был он широк, массивен и еще далеко не пенсионного возраста. Гладкое тяжелое лицо как бы стекало книзу складками кожи, придавая его обладателю значительность.
По обеим сторонам стола, боком к двери, сидели еще двое. Степан с удивлением признал в обоих своих старых знакомцев с фабрики — хамоватого начальника службы безопасности Кривошеина и угрюмого замдиректора по общим вопросам Привалова.
Хозяин кабинета вяло махнул рукой.
— Садитесь, товарищ Юрьев, в ногах правды нет. Я пригласил вас прийти по одной простой причине. Мы знаем предприятие «Балтийский рабочий» как одно из старейших предприятий Ленинграда и области. И все,
Степан, уже начавший понимать, зачем его пригласили в этот кабинет и чего добивается от него этот важный толстяк, ввернул:
— Я считаю, что нападение на главного бухгалтера совершил не один человек, а группа…
При этих словах до сих пор сидевшие молча Кривошеин и Привалов заерзали, переглянулись и свирепо вонзили в Юрьева две пары глаз.
Толстоголосый никак на это замечание не отреагировал, словно не расслышал.
— В наших общих интересах, чтобы это бытовое преступление было раскрыто как можно скорее и виновный понес заслуженное наказание. Ваши коллеги и вы лично были на фабрике. Странно, что вы не опрашиваете местных жителей, может быть, кто-то что-то видел… Там район неблагополучный… Вероятно, что товарищ Серегин стал невольной жертвой хулиганства или… Словом, не мне вас учить, товарищ Юрьев. Я надеюсь, что скоро этот неприятный инцидент будет исчерпан. — Он рассеянно поводил рукой по столешнице, поворошил какие-то бумажки. — Вы свободны. Полагаю, что возникшие у товарищей… — тут он мотнул головой в сторону Кривошеина, — претензии к вашей работе можно считать чистым недоразумением. Успехов вам!
Не успел Юрьев выйти за дверь, как следом за ним из кабинета бросились оба посетителя.
— Понял, мусорок? — прошипел ему в затылок Привалов, уже когда они оказались в коридоре. — Или тебе надо объяснить еще популярнее? Я могу…
— Спокойно, Гриша, — одернул его Кривошеин, волком глядя на Степана. — По-моему, Аркадий Петрович выразился ясно, и он понятливый паренек. Так?
— Понятливый, бля… Дать ему в лоб, чтоб понятие поглубже засело! — мрачно пробурчал Привалов.
— Опять ты со своими шуточками! — строго оборвал его Кривошеин.
Лейтенант Юрьев внимательно посмотрел на Привалова, потом перевел взгляд на Кривошеина:
— «Чтоб понятие поглубже засело»… Я теперь от вашей фабрики не отстану. Завтра же подам рапорт и добьюсь, чтобы обэхаэсэс провело у вас проверку по полной программе!
Теперь не выдержал с виду более спокойный Кривошеин. Он удержал за руку напарника, уже изготовившегося накинуться с кулаками на нахального милиционера, и прошипел:
— Ну, ты сам напросился, мусор. Теперь гляди, как бы с тобой чего не вышло. О здоровье своем побеспокойся, да не только о своем… Ты, я гляжу, неученый еще. Так мы тя поучим, падла…
— Ты, дерьмо собачье, хорэ у нас вынюхивать! — тяжело дыша, процедил Привалов ему в ухо. — Еще раз тебя на фабрике увижу — пеняй на себя! Тебе русским языком сказано: вынюхивай по соседству! А к нам не лезь!
Степан, набычившись, медленно развернулся с намерением вмазать этой говорливой падле кулаком в пятак, но Кривошеин с Приваловым уже юркнули в какой-то узкий проход, ответвлявшийся от главного коридора Смольного, и исчезли.
Ему все стало ясно. Все. Теперь он понял, что и впрямь всю эту неделю охотился вслепую. Но сейчас он прозрел. И намек Аркадия Петровича уяснил. Ему посоветовали не копать, а спустить дело на тормозах, замять, замотать… Примерно то же самое, только не обиняками, а напрямую, ему сказал Васька Макеев. Забавно. Они точно сговорились… Этот самодовольный боров из горисполкома… И хам Кривошеин, и урод Привалов… Как бы не так! Степан сжал челюсти так, что в деснах заломило. «Я докопаюсь, кто и за что изувечил главбуха…»
Вернувшись в контору, Степан засел за рапорт, который после разговора в большом кабинете и особенно посте стычки с двумя гадами он решил подать во что бы то ни стало. Текст получился большой, потому что лейтенант постарался изложить свои подозрения аргументированно, без «воды» и эмоций. Он уже дописывал последнюю страницу, как вдруг ему позвонили из ЖЭКа и сообщили, что дверь его квартиры открыта, вероятно, взломана…
Он упросил знакомого сержанта-водителя подбросить его на патрульном газике до дома. Замок и впрямь был взломан. Войдя в квартиру, Юрьев обомлел: тут словно побывала стая дикарей или уличных вандалов. В большой комнате все было разгромлено: книжные полки выпотрошены, ящики серванта выдвинуты и все их содержимое — столовые приборы, коробочки со старыми мамиными украшениями, фотоальбомы, отцовские почетные грамоты — разбросано по полу, обивка стульев и дивана распорота крест-накрест, паркет залит чернилами, чернильные потеки покрывали обои и потолок… Смущенно топтавшийся в коридоре начальник ЖЭКа Николай Степанович осторожно спросил, не украдено ли чего и не стоит ли вызвать участкового. Но Степан уже и так понял, что у него побывали не квартирные грабители.
— Не надо, — глухо ответил он, — ничего не украдено. Я сам разберусь…
Выпроводив оторопевшего Николая Степановича, он стал собирать с пола разбросанные грамоты, обрывки старых семейных фотографий, а когда поднял из-под стола разорванную золотую цепочку — мать тайком, скрывая от отца, носила на ней золотой крестик, — ощутил прилив жестокой и бессильной злобы. Кто же это сделал? Какая сволочь? Тут долго гадать не нужно… Он догадался, кто побывал у него дома. И зачем. Но только доказательств у него не было никаких — ни улик, ни следов.
Он взял в ванной веник и принялся было подметать, но не выдержал. Надо съездить туда, найти их… Решение созрело сразу. Найти их… Но что он может сделать? Арестовать? Смешно… Но их надо наказать. А если это не они… Да, скорее всего, не они, не сами же Кривошеин и Привалов приехали сюда и учинили такой разгром. Понятное дело, подослали каких-то ублюдков.
Когда вышел на улицу, перед глазами все плыло, в ушах гудело. Душа горела — от обиды, от ощущения собственного бессилия и от неутоленной, слепой ярости… Он бродил по городу несколько часов, точно лунатик, точно пьяный. Его один раз даже армейский патруль остановил около Эрмитажа, невзирая на милицейскую шинель, — проверили документы, принюхались к дыханию и отпустили с миром.
Стало темнеть: Близился вечер. Оказавшись около автобусной остановки, Степан сел на первый подошедший автобус, проехал остановок десять, сошел. И вдруг с удивлением увидел, что стоит возле проходной фабрики «Балтийский рабочий».
И сразу все стало на свои места. Это была судьба.
— Я их у рою, этих гадов! Урою… — прошептал он.
Степан дернулся было к железным воротам со звездой, но быстро передумал и поспешно двинулся в обратную сторону, вдоль забора, свернул за угол, прошел еще метров пятьдесят и остановился. Это было то самое место, где избили главного бухгалтера Серегина. Он заметил в бетонной плите широкую, в ширину человеческой фигуры, дыру, заложенную проржавевшим стальным листом. Ага, возможно, именно через нее и вылезли нападавшие… Степан не без труда протиснулся в нее, сильно оцарапав тыльную сторону правой ладони. Он обмотал окровавленную руку платком и посмотрел на часы: начало десятого. Рабочий день давно закончился. Под покровом сгустившихся сумерек он рысцой побежал к административному корпусу, где на втором этаже горело два окна…
Он догадался, кто там сидит в столь поздний час.
Подойдя к двери, Юрьев заметил, что она чуть приоткрыта. Он приник к щелочке, прислушался. В кабинете было тихо. Вдруг раздался телефонный звонок. Трубку сняли, и знакомый голос Кривошеина произнес:
— Алло! — И после паузы хрипло: — Ты, Вить, уверен, что вас там, на Литейном, никто не видел? Точно? Ну ладно… Как все прошло? — Пауза. — Ну и славно. Если этот лейтенантишка не совсем дебил, должен понять, что к чему… Ты из города с ребятами сегодня смойся, лучше до конца месяца где-нибудь перекантуйтесь. Все, бывай!
Телефонная трубка со стуком легла на рычаг. Кривошеин, хлопнув в ладоши, довольно крякнул.
Степан даже усмехнулся про себя: как же он вовремя подоспел, прямо к раздаче! Эта падла Кривошеин себя с потрохами выдал телефонным разговором со своим громилой… Теперь ясно, кто учинил налет на его квартиру! И, схватившись за ручку, с силой рванул дверь на себя.
Начальник службы безопасности фабрики и он же по совместительству временно исполняющий обязанности директора Кривошеин стоял у окна. Поглядев на вошедшего лейтенанта милиции, он насмешливо произнес:
— Опять пришел, мусорок? А чего пришел? Договариваться по-хорошему? Так это днем была такая маза. А теперь ты ее упустил, дурашка… — И, хотя он произнес эти слова спокойно, в его потемневших глазах заплескался страх.
— Нет, не договариваться, — медленно сказал Степан, стараясь унять клокочущую внутри ярость. — Теперь договариваться будешь сам… с прокурором.
— Да что ты? — с деланым испугом воскликнул Кривошеин, глядя куда-то поверх плеча Юрьева. — И это почему?
Степан даже усмехнулся, заметив, как бегают округлившиеся от страха глаза Кривошеина.
— Потому, что я слышал твой разговор с неким Витей… Про квартиру на Литейном. И про то, что ему с ребятами лучше смыться из города до конца месяца…
Сзади раздался едва слышный скрип отворяемой двери. По выражению лица Кривошеина, на долю секунды озарившегося радостью, Степан понял, что кто-то незаметно вошел в кабинет… Кто же? Да уж тут долго гадать не нужно. Он сразу понял, кто это может быть. Скосив взгляд налево, Юрьев заметил медленно приближающуюся плотную фигуру. Дальнейшее заняло считаные секунды.
От двери к нему медленно двигался Привалов, и, когда подошел почти вплотную, Степан коротко, без замаха, ударил его локтем по ребрам. Привалов не ожидал столь стремительной атаки и не успел закрыться: он согнулся, как марионетка, у которой обрезали ниточки, и, хрипя, опустился на колени. Воспользовавшись мгновенным замешательством противника, Степан схватил его за правое запястье и сильно сдавил — зажатый в руке Привалова пистолет ТТ с грохотом упал на пол. Привалов быстро пришел в себя: он вскочил с колен и нагнулся за пистолетом, но тут же был отброшен к двери страшным нокаутирующим ударом кулака. Лейтенант подхватил с пола пистолет: рукоятка плотно легла в ладонь, перевязанную платком.
— Вот теперь поговорим! — вполголоса произнес Юрьев, подняв тэтэшник и наведя ствол на грудь Кривошеина. Тихо лязгнул взведенный курок.
Кривошеин шумно сглотнул слюну. Он хотел что-то сказать, но язык ему не повиновался.
— Так за что вы своего главбуха уделали? — спросил Степан, с ненавистью глядя на врио директора обувной фабрики и не надеясь услышать ответ. Но он ошибся. Кривошеин, похоже, уже превозмог первоначальный страх и теперь опять смотрел на лейтенанта с презрительной усмешкой.
— За то, что полез, мудак, не в свое дело, — с наигранным спокойствием процедил Кривошеин. — Вот и получил по заслугам, гер-рой! И ты получишь, лейтенант! Давай, урод, вызывай свой наряд, вези нас в капэзэ, но завтра нас по указанию товарища Мамонтова отпустят, а тебе, мусор, кранты! Конец твоей карьере! И потом, когда с тебя погоны сорвут и под зад пинка дадут, вот тогда мы тебя уроем по полной программе…
— По указанию товарища Мамонтова, говоришь, отпустят? — задумчиво повторил за ним Юрьев. Это точно! Конечно, этих двух подонков отпустят. Уж коли за них горой стоит сам товарищ Мамонтов, большая шишка в Смольном, то их точно отпустят и еще извинятся. Как отпустили директора типографии, за кого высокие покровители замолвили словечко, и дело быстро замяли. — А кто тебе сказал, что я наряд буду вызывать? — услышал вдруг Степан свой голос, который во внезапно наступившей тишине прозвучал точно чужой.
Кривошеин, как завороженный, устремил взгляд в черную глазницу ствола, наведенного на его грудь.
— Ладно, лейтенант, хорош пугать-то! — неуверенно бросил Кривошеин. Губы у него побелели и мелко задрожали. — Не на такого напал…
И вдруг он откинул правую полу пиджака и его рука, метнувшись за пояс, выхватила небольшой серебристый револьверчик. Грохнул выстрел, за ним второй. Первая пуля осой взвизгнула около левого уха, а вторую Степан не стал дожидаться и, интуитивно угадав ее траекторию, чуть отклонился вправо и, повинуясь уже не просто охотничьему чутью, а звериному инстинкту самосохранения, не целясь дважды выстрелил в Кривошеина. Только после этого до его слуха донесся тонкий визг второй револьверной пули. За спиной раздался глухой стон и грохот упавшего тяжелого тела. Запоздало отпрыгнув в сторону, к боковой стене кабинета, Степан резко обернулся и увидел распростертое перед дверью тело Привалова: промахнувшись, начальник службы охраны фабрики всадил две пули в своего подручного. Потом Степан взглянул на Кривошеина. Тот рухнул лицом вниз на письменный стол, и под его головой по полированной столешнице уже растекалась кровавая лужа.
Степан опустил еще дымящийся тэтэшник. Его всего трясло — дрожали ноги, руки, его охватил озноб, точно вдруг резко поднялась температура. В затуманенном мозгу тяжелым молоточком стучало одно слово: «убил!» Он убил… Убил человека. За двенадцать лет Степан Юрьев произвел тысячи выстрелов из самого разнообразного оружия, но еще никогда, ни единого раза ему не приходилось стрелять по живым мишеням — по людям… И хотя Кривошеин был мразью, с которой ему, лейтенанту советской милиции, сотруднику Ленинградского уголовного розыска, не позволили вступить в честное единоборство и победить по закону, Степану стало жутко. Даже при том, что он выстрелил, защищая свою жизнь, он ощущал себя убийцей…
Что же делать? Вызывать опергруппу? Признаться в применении огнестрельного оружия в целях самозащиты? А кто ему поверит? И поверят ли? У этого Кривошеина слишком высокие покровители… И возможно, за его спиной стоят еще какие-нибудь темные личности, облеченные властью и влиянием. Не зря же он так хорохорился… Грозил… Степан поглядел на чужой пистолет. На нем не осталось его «пальчиков». Это удачно… Он на всякий случай тщательно обтер рукоятку тэтэшника и аккуратно вложил пистолет в еще теплую правую ладонь Привалова. Что ж, на первый взгляд взаимное убийство по неосторожности или в ходе бытовой ссоры. Но это уже не его забота. Пусть это двойное убийство расследует ребята из родной конторы…
—
—
—
Ранний звонок Варяга застал Филата на его даче в Сестрорецке. Питерский смотрящий имел полезную привычку никогда не отключать мобильный. Для этого у него всегда под рукой имелся набор заряженных аккумуляторных батарей, которые он менял по мере необходимости, так что его «эрикссон» находился на боевом дежурстве круглосуточно.
Памятуя о недавней игре в прятки с ментами, которые посадили его на короткий поводок с помощью мобильника, Варяг не стал вдаваться в подробности и коротко изложил суть дела. Полустанок, возле которого они с Сержантом соскочили с поезда, назывался Заозерье. Филат пообещал через пятнадцать минут, максимум через полчаса, выслать за ними «экипаж» с двумя надежными пацанами. Значит, через три-четыре часа их подхватят и повезут в Питер…
Ночь еще полноправно властвовала над этим глухим краем. Было зябко, влажно. Вдалеке, в кромешной тьме, поблескивали три-четыре сигнальных огонька около железнодорожного полотна. Они остановились метрах в четырехстах от полустанка, опасаясь привлечь к себе внимание. С Филатом договорились так, что при подъезде к месту его гонец Саня Зарецкий отправит на мобильник Варягу пустую эсэмэску — и тогда оба беглеца выдвинутся к полустанку и будут ждать у шлагбаума на переезде.,
— Ну что, Степа, теперь нам тут сидеть и мерзнуть уж не знаю сколько… — невесело заметил Владислав. — Чудно все это, скажу я тебе. Вроде как я уже большой государственный чиновник, в кармане лежит заламинированная ксива с двуглавым орлом, вертушка в служебном кабинете на Варварке стоит, а я все по старинке — по лесам хоронюсь, как побегушник вонючий…
Сержант усмехнулся и огляделся по сторонам.
— Да так про тебя, видать, в Книге судеб написано. И никуда от этого не деться. Как и мне… — добавил он печально. — Оба мы с тобой побегушники. Оба обречены на эту охоту вслепую…
Последние несколько месяцев лейтенант Юрьев нельзя сказать, что был сверх меры загружен работой. Хотя ребята из его отдела землю рыли носом. По городу прокатилась волна квартирных краж, причем их жертвами становились в основном старые театральные актеры, антиквары и почтенные филателисты, в чьих домах хранилось накопленного за десятилетия добра на многие сотни тысяч рублей. Понятно, что случайно такие кражи не происходят, а значит, во всех случаях действовал умелый наводчик или группа наводчиков. Шум был поднят немалый: ограбленные старики писали гневные телеги во все высокие инстанции, требуя немедленно «найти и обезвредить» наглых грабителей… Полковник Лиховцев вяло отбрехивался от грозных министерских звонков из Москвы и от настырных адвокатов, представлявших интересы потерпевших. Руководитель следственной бригады майор Зимин даже получил от Лиховцева секретное «добро» на разговор с главным уголовным авторитетом Ленинграда, вором в законе Смоляным, с целью получить его содействие. Кражи явно совершили какие-то гастролеры, и по воровскому кодексу Смоляной был вправе если не сдать чужаков, то по крайней мере навести легавых на их поганый след…
Зимин взял с собой Степана Юрьева на встречу со Смоляным на всякий случай. Хотя никакой опасности для ленинградского опера предстоящая беседа не представляла, присутствие виртуоза-стрелка, видимо, придавало майору уверенности и повышало значимость его миссии. Да и молодому лейтенанту было любопытно поглядеть на живого авторитета, о котором ходило множество легенд, и главная та, будто бы он считался доверенным лицом самого Медведя, лидера московских законных воров, и держал в своих руках чуть не всю пищевую промышленность Ленинграда, все рестораны, винно-водочную торговлю и даже морской порт… Смоляной оказался сорокалетним мужчиной вполне приличной внешности, в дорогом костюме, при золотых часах, курившим импортные ароматные сигареты. При самом разговоре Степан не присутствовал — майор Зимин, представив Смоляному своего сопровождающего, попросил его подождать за стойкой бара, пока они с ленинградским паханом беседовали в кабинете ресторана «Астория».
После этого лейтенант Юрьев счел, что период его неофициальной опалы завершился. Дело в том, что посте загадочного убийства на обувной фабрике «Балтийский рабочий» двух ключевых работников дирекции следствие по делу о нападении на главбуха Серегина было тотчас закрыто. Серегин выписался из больницы и сразу подал в Ленугро заявление, в котором просил прекратить расследование. Что и сделали — с явным облегчением. Но вот Степана с тех пор перестали привлекать к оперативной работе. То есть его не отстранили демонстративно, а как бы забывали включать в ту или иную опергруппу, зато стали чаще посылать в командировки по Союзу, инспектировать тиры при милицейских шкалах. Он часто вспоминал короткую стычку в кабинете Кривошеина и всякий раз, когда перед его глазами вставало побледневшее, с белыми губами и остекленевшими от страха глазами лицо фактического руководителя фабрики «Балтийский рабочий», испытывал странное чувство — не то раскаяния, не то стыда. Хотя нет, почему он должен раскаиваться: Степан поступил по правилам — не он первый стрелял, а открыл огонь на поражение, защищая свою жизнь. В конце концов, он же был в милицейской форме и действовал по уставу… Вот разве что не сделал предупредительного выстрела в воздух, да у него и времени не оставалось на предупредительные выстрелы… И все же ощущение горечи было, несмотря ни на что. И чем больше он думал о том происшествии, тем горше ему становилось… А тут еще новая напасть — в утро он теперь был все равно как ярмарочный медведь.
Поздними вечерами перед сном он частенько делился с Натальей невеселыми мыслями о своем двусмысленном положении в Ленугро — не для того, чтобы она посодействовала ему, пользуясь своей должностью секретаря при начальнике, но просто чтобы найти хотя бы у близкого человека душевный отклик, получить дружеский совет, услышать слово ободрения. Наташа искренне опечалилась известию о том, что его карьера в утро начала почему-то пробуксовывать, и сама настойчиво возвращалась к этой теме, а однажды даже попрекнула его тем, что он сам, мол, виноват в таком повороте событий, потому что не слушает разумных советов и лезет на рожон там, где надо бы притормозить… Степан сильно задумался над этим упреком и ходил потом дня два сам не свой.
А потом он стал замечать, что она к нему как-то стала охладевать, что ли… Однажды у них зашел разговор о будущей семье. Наташа сама его завела. Жить в его родительской тесной и обшарпанной однушке она категорически не хотела.
— Если бы ты нормально себя вел, — заявила она, — то, учитывая твои военно-спортивные достижения, давно бы уж получил у нас двухкомнатную в новом районе… — Она снова начала раздражаться, что с ней всегда происходило, когда разговор заходил об улучшении их жилищных условий. — Ты же знаешь, майор Потапов квартирами занимается. Надо бы к нему подкатиться, или Лиховцева попросить, или Семахе в Москву позвонить, чтобы он подключился… Ты что же думаешь, тебе в жизни все само в руки будет падать? Надо действовать, добиваться, не сидеть сиднем…
Наташина идея обратиться за помощью к Потапову его даже обрадовала: странно, как это он сам не додумался! Дело в том, что Борис Сергеевич Потапов раньше работал в центральном аппарате ЛенУВД на какой-то бумажной должности, но после перевода в Ленугро в связи с недавней политикой «укрепления кадров» старые свои связи не утерял, а даже упрочил, так что, ввинтившись в жилищную комиссию парткома, он очень быстро стал лично контролировать процесс распределения ведомственных квартир, которые выделялись для нуждающихся в улучшении жилищных условий сотрудников Ленинградского уголовного розыска. Потапов был мужик свой: без выкрутасов и закидонов, без гонора — и любого, кто ни заходил к нему в просторный кабинет на втором этаже, будь то хоть полковник-важняк, хоть водитель-сержант, привечал радушно и провожал обещанием всячески помочь в «положительном решении вопроса». К нему даже кликан прилип: «положительный вопросорешатель».
Майор Потапов был маленький, кругленький, с заметным животиком — и притом крепко стоящий на земле. Он имел миловидную и такую же, как он сам, рано раздобревшую жену, которая работала заместителем главного бухгалтера в центральном аппарате ЛенУВД, да двух дочурок-погодков и, хотя звезд с неба не хватал, считался образцовым служакой на всех постах, получая от начальства поощрения и повышения, причем, как подозревали многие, не столько за служебное рвение, сколько за личную преданность и готовность посодействовать в жизненно важных бытовых вопросах.
— Ну а что ж ты раньше-тο ко мне не заходил? — с искренним недоумением воскликнул Потапов, выслушав Степана. — Такие дела, брат, на щелчок не обделываются. Это дело хлопотное, не терпящее суеты и поспешности… — Он шумно вздохнул и покачал головой. Потом подмигнул и добавил шепотом: — Но своим надо помогать. Я тебе вот что могу предложить…
То ли случайно, то ли не совсем, но буквально за два дня до визита Юрьева вызвал майора Потапова к себе полковник Лиховцев и после обсуждения текущих жилищных дел вдруг брякнул как бы между прочим:
— У нас тут проблема возникла. С фабрикой «Балтийский рабочий». Там что-то странное происходит. Может, ты слыхал, Боря… Все никак не можем отмазаться… Три месяца прошло, а хвост тянется. И потянул этот хвост лейтенант Юрьев. Уж не знаю, кем он себя возомнил, Шерлоком Холмсом или прокурором Руденко, но что-то у него на оперативной работе не больно получается. Больше скажу: от него пока что одни неприятности. Вроде и не дурак, но чего-то этот малый не понимает. Все его не в ту сторону ведет. Очень уж инициативный. А такому инициативу только дай — он и себя под монастырь подведет, и с нас тут звезды, а то и бошки полетят. В общем, надо ему занятие найти. Есть у него великий талант — в стрельбе ему равных нет. Мы уж его на все спартакиады и соревнования посылаем — как говорится, подальше от нашего курятника. Но одной стрельбой по тарелочкам его не занять. Ты бы привлек, что ли, к своим делам нашего знаменитого снайпера. Дай ему ответственное поручение, пусть он хоть месяцок-другой покрутится… Да и тебе полегче будет. Тут же на носу, я знаю, сдача дома на Васильевском. Та еще драчка начнется за ордера. Ну вот, пусть он примет огонь на себя.
Примерно это — но, конечно, в других выражениях и без ссылок на личные качества лейтенанта Юрьева — и рассказал Степану майор Потапов, а под конец объяснил суть общественного поручения.
— Если упустить эту новостройку на Васильевском, то нашим очередникам еще лет десять придется ждать, и неизвестно еще, дождутся ли — многим-то уже лет по шестьдесят — семьдесят…
— Только я не понимаю, товарищ майор, — кашлянув, заметил Степан, — почему вы именно мне предлагаете заняться этими квартирами. Я же не по этой части…
Майор Потапов удивленно вздернул кустики бровей:
— Как почему? Ты же сам ко мне пришел с просьбой об улучшении. А я тебе говорю: дело это непростое. Но если ты будешь работать, на общественных началах, в этой сфере, то… ты же знаешь, у нас в Союзе такая практика существует, тебе в качестве поощрения могут выделить квартиру вне очереди. Вот в чем штука! Я ж тебе помочь хочу! Думай, конечно, но ты можешь подать заявление на общих основаниях, как обычный сотрудник городского управления, встать в очередь, но ждать придется лет пятнадцать! Не нами это заведено, а… — И Потапов ткнул пальцем в потолок. — Да и еще один плюсик запишется в твою анкетку. Ведь время придет тебе рекомендацию в партию давать — вот про твои заслуга и вспомнят…
Короче говоря, Степан, правда с тяжелым сердцем, согласился. А что делать — если майор Потапов пообещал, что к шестидесятилетию Октября — а юбилей уже не за горами — партком вполне может дать ему желанную двушку как активисту жилищной комиссии…
— Ну мужик хитер! — восхищался вечером Макеев, когда Степан рассказал ему о состоявшемся разговоре. — Вот жук! Это он на тебя хочет свалить всю грязную работу, а сам только капусту будет нарубать. А ты чего, согласился?
Он покрутил пальцем у виска и с сожалением посмотрел на приятеля. Наташа, словно бы в утешение, встала и обняла Степана за плечи. На кухне, где они расположились за крохотным столиком, было тепло, уютно. Макеев принес с собой бутылку «Московской» и «Ахашени» — для Наташи. Для пущего кайфа зажгли толстую красную свечу, и тени от колеблющегося пламени плясали на потолке, бросали отблески на лица.
Васька в последнее время зачастил к ним. Никогда не приходил с пустыми руками — то букетик гвоздик для хозяйки дома, то бутылочку «Ахашени» (Наталья очень любила красные полусладкие), то тортик «Арахис» (еще одна Наташина слабость). Жил он холостяком, хотя был парень видный — высокий, улыбчивый, правда, немного простоватый, но себе на уме, с деревенской сметкой, позволявшей ухватывать от жизни то, что приносило несомненную пользу. Последние лет пять Степан и Вася были почти неразлучны: не только на службе, но и в отпуске. Вместе они объездили Южный берег Крыма, поплавали в Каспийском море, пару раз ходили в горы. Появление Наташи в жизни Юрьева лишь на первое время разлучило закадычных приятелей, но потом все вернулось на круги своя. Наташа, смеясь, даже называла Ваську третьим членом семьи…
После того как Степан запрягся к майору Потапову в жилищную комиссию, Макеев хоть и посмеялся, но вскоре попытался подъехать к закадычному другу с просьбой провернуть выгодный обмен — его старой тридцатиметровой квартирки на новую, большего метража. Да не вышло: Степа отказал другу наотрез. Мол, афера все это, ты и в очереди не стоишь. И как-то так серьезно, со злобой, отказал, что Васька даже обиделся.
А через пару месяцев грянул гром.
Со слов Наташи, все произошло неожиданно и стремительно. Однажды в пятницу вечером полковнику Лиховцеву поступил звонок из Смольного. Лиховцев, поговорив всего минуты две, срочно вызвал к себе майора Потапова. Они долго что-то обсуждали за плотно закрытыми дверями, даже чаю не просили. От Лиховцева майор Потапов не вышел, а выкатился — красный, возбужденный, какой-то весь всклокоченный. Назавтра же — на субботу! — срочно оформил себе командировку в Архангельск и вечером в ту же самую пятницу ночным поездом выехал. А в понедельник рано утром в коридорах Ленугро возникли два молчаливых майора, причем одним из них была высокая сухощавая женщина, что показалось Наташе особенно тревожным. Майоры зашли к Лиховцеву и, потребовав всю документацию жилищной комиссии по распределению ведомственных квартир, плотно сели за проверку в первом отделе — кабинете за железной дверью. Через неделю ревизоры объявили, что большинство квартир в новостройке на Васильевском острове, переданных исполкомом Ленугро, ушли налево, а не по прямому назначению, причем подписи на всех решениях принадлежат одному лицу — лейтенанту Степану Юрьевичу Юрьеву.
Это была какая-то нелепость! По коридорам слушок прополз стремительно — как вспугнутая гадюка в осеннем лесу. Степан ринулся было к Потапову, но тот уже неделю сидел на больничном. Тогда он напросился на прием к полковнику Лиховцеву.
— Эка ты влип, парень! — неожиданно сурово стал отчитывать его начальник утро. — Ну и дело заварил, понимаешь! И кто бы мог подумать? А ты ведь наша гордость, лучший стрелок в системе МВД, чемпион области по вольной борьбе, а в какой дурацкий переплет попал! — И, глянув на явно опешившего от таких слов Степана, вдруг по-отечески ласково добавил: — Ну, мы тебя в обиду не дадим, с кем не бывает. Но… нехорошо. Никогда бы не подумал, что ты, Степан, жулик…
— Да не жульничал я с этими квартирами, товарищ полковник! — чуть не закричал лейтенант. — Майор Потапов попросил несколько раз подпись вместо него подмахнуть на документах. Ну я и… Меня же выбрали его заместителем в комиссии по жилплощади, с правом подписи… Откуда же мне знать, что он там такие махинации крутил!
При последних словах Лиховцев нахмурился, помрачнел и отвел взгляд. Минуты три молчал.
— Я бы попросил вас, Степан Юрьевич, — начал он деревянным голосом, — выбирать выражения. Вы не вчера родились и в жилищной комиссии, как я понимаю, несете ответственность за принимаемые коллегиальные решения. Насколько мне известно, решения по тем квартирам принимались… уж не знаю почему, не коллегиально… И подпись под ними стоит не чья-нибудь, а ваша! При чем тут майор Потапов, а? За себя надо отвечать, лейтенант, а не за майора, понимаешь!
Помолчав еще с минуту, Лиховцев кивнул на дверь:
— Свободен, лейтенант. Подумай хорошенько над тем, что я тебе сказал. И учти: тебя мы… в обиду не дадим. Ты не дрейфь, парень!
Чтобы не поднимать шума раньше времени, решено было провести по-быстрому служебное расследование деятельности жилищной комиссии. Недели не прошло, как свои ревизоры пришли к выводу, что лейтенант Степан Юрьев допустил если не преступный умысел, то халатность… Действительно, восемнадцать квартир из новостройки, предназначенной для очередников УВД, были получены работниками городского торга, сотрудниками исполкома и порта. Как это вышло, Степан понять не мог. Но что сделано, того не воротишь.
Вернулся с затяжного больничного майор Потапов. Первым делом вызвал к себе Юрьева, усадил на стул и пошел в волнении колобком кататься по кабинету.
— Ну дела! Как же так я не уследил! Это, конечно, никакая не афера, ясен день, а недогляд, Степа. И ведь теперь ничего не сделаешь! Люди получили ордера, кое-кто уже въехал… А люди оказались не последние в нашем славном городе. Попробуй только выступи против таких, раздавят как жука! — Он остановился перед Степаном и участливо потрепал его по плечу. — Но ты, брат, не беспокойся. Полковник за тебя на самом верху просил, я знаю, так что уголовное дело заводить не станут. Для проформы, конечно, придется провести товарищеский суд. Пожурят тебя там за халатность и все спустят на тормозах.
Товарищеский суд был назначен на последний четверг октября. Накануне вечером пришел Васька, принес, по обыкновению, Наташе цветы, а к столу шампанское. Старались вести себя как ни в чем не бывало, словно ничего не произошло, но веселья все-таки никак не получалось. Макеев был какой-то взъерошенный, смущенный, не шутил, как обычно, а все отмалчивался, посидел-посидел да и ушел, даже от чая отказался. Только буркнул Степану в коридоре на прощанье:
— Держись, старик! Прорвемся! — Но бодрости в его голосе не ощущалось.
У Степана от этих неискренних, фальшивых слов в груди зашевелилась, заворочалась глухая ярость — вроде той, которой он дал выход, пристрелив двух подонков на обувной фабрике. Захлопнув входную дверь, он вернулся в комнату. Увидел, что Наташа тоже как будто засобиралась.
— Ты куда? — Степан подошел к ней и крепко обнял за плечи, так что ее лицо исказилось.
— Больно, Степа! — пробормотала Наташа, силясь вырваться из его рук. Но он не отпускал ее. Его губы потянулись к ее губам, но она увернулась, и тогда он привлек ее к себе, прижал, ощутив упругие выпуклости девичьего тела, и стал покрывать ее лицо жаркими поцелуями. Наташа поначалу сопротивлялась, но постепенно сила или решимость ее слабела, и она сама прижалась к мускулистой груди Степана и, чуть приоткрыв рот, запрокинула голову, словно давая ему понять, что она готова… Он начал срывать с нее одежду, разбрасывая по полу. Наташа чуть слышно стонала, дыхание ее стало прерывистым. Степан знал, что ей нравится заниматься с ним любовью: он был сильный, страстный, нежный. Но она хотела, чтобы Степан проявлял неукротимую силу, настойчивость, иногда даже граничащую с грубостью. Он повалил Наташу на пол, поспешно стянул с себя рубашку, брюки и трусы и мощно вошел в нее, схватив за руки и разведя их в стороны, прижав к половицам.
Наташа мотала головой, закрыв глаза и приоткрыв рот, и стонала громче. Он ощутил, как жарко и влажно стало у нее внутри, и сам распалился от этого еще сильнее. Наконец его тело сотряс взрыв острого наслаждения, и он, скрипнув зубами, в последний раз всадил свой жезл в кипящий колодец страсти…
Они утомились от любовной борьбы и, откатившись друг от друга, замерли на полу, как два зверя. Как будто в последний раз, мелькнуло у Степана в мозгу. Как будто прощались навсегда…
Он не мог знать в тот миг, насколько точна оказалась его догадка. Наташа оделась и ушла, наотрез отказавшись остаться на ночь.
На другой день, в четверг, собрались в парткоме на суд. Пришли не только офицеры, но и сержантский состав — для представительности. Степан, не глядя ни на кого, сел на край стула посреди комнаты и хмуро уставился в пол. Заранее перегорев, Юрьев с удивившим его самого безразличием выслушал выступление полковника Лиховцева, потом майора Потапова, потом и других, среди них были и те, кому не без помощи Степана достались новые ведомственные квартиры. Вот от этих он меньше всего ожидал услышать слова, что прозвучали в гробовой тишине. Чем больше они выступали, тем с большим изумлением Степан воспринимал происходящее. Один, подполковник Сергей Меньшиков, который месяц бегал за Степаном и заискивающе рассказывал ему, как тяжело ютиться вчетвером в однокомнатной развалюхе на окраине, решительно заявил, что виноват не так лейтенант Юрьев, как сам коллектив, потому что не смог вовремя разглядеть замаскировавшегося носителя чуждой идеологии — идеологии рвачества, мошенничества и обмана.
Стараясь не глядеть в сторону Степана, выступил со своим словом и Васька Макеев. Он тоже выразил сожаление, что вовремя не обратил внимание на дурные наклонности товарища Юрьева, которые поначалу не бросались в глаза, а в истории с квартирными махинациями проявились сполна. Но виноваты все, не углядели…
Чтобы дать шанс Юрьеву исправиться и вновь стать человеком, достойным звания советского милиционера, ему посоветовали подать заявление об увольнении из утро по собственному желанию и перейти в другой отдел — например, в ГАИ. На том заседание товарищеского суда объявили закрытым.
Не замечая вокруг себя ничего — ни пешеходов, ни машин, не разбирая дороги, Степан брел к себе на Литейный. Странно: Наташа вчера даже не позвонила. А он весь день был занят — вернее, старался себя чем-то занять, чтобы не думать о предстоящем товарищеском суде, — и не виделся с ней на работе, обходя кабинет Лиховцева стороной. Придя домой, он сел, на зажигая света, на тахту и уронил голову. В ГАИ пойти? Как же, разбежался… Лучше уж совсем уволиться из милиции. А куда пойти? Что он умеет?.. Как что? У него же какое-никакое юридическое образование. Английский, опять же, знает — пусть не в совершенстве, но Агату Кристи и «Морнинг стар» читать может. Ну и стрелок он классный… Это тоже плюс. Нет, врете, гады, ни в какую ГАИ вы меня не отправите! Да с его-то анкетой ему везде, в любом уголке огромной страны, широкие горизонты открыты. Станет адвокатом, на худой конец — юрисконсультом на большом предприятии, плохо ли?
Степан встал и прошелся по комнате. Позвонил Наташиной тетке. Та сказала, что Наташи дома нет, и когда вернется, неизвестно. Куда же она могла деться? А может, к Ваське отправилась — стыдить его, мерзавца, за предательское выступление на суде? Впрочем, чего его стыдить, он же как уж, всегда вывернется… У него и отговорка найдется: попробуй, мол, не выступи в унисон с другими — так поставят на цугундер, потом не обрадуешься. Хотя ему-то, другу закадычному, все-таки можно было быть посмелее… Неужели он так и не понял, что Степу просто подставили, самым подлым образом подставили?
Он прилег на тахту и незаметно для себя уснул. Проснулся через полчаса, точно очнулся от наркоза после тяжелой операции: голова гудела и точно налилась свинцом. Пронеслась гулкая мысль: а что, если Наталья вообще больше не вернется? Что, если она с концами ушла? Как же так? Бросила в самый трудный момент его жизни! Поняла, что с таким увальнем каши не сваришь, и ушла…
Степан стал припоминать, что в последнее время Наташа уже не проявляла к нему прежней пылкой нежности и уже не заводила, как прежде, разговоры о будущей свадьбе, о переезде в квартиру побольше. Да и не только ночевать перестала, но и приходила все реже…
Он снова набрал ее номер. Теперь никто не подошел. Видно, старуха спать легла. Степан немного послонялся по квартире. В холодильнике нашел недопитую бутылку «Ахашени», оставшуюся после последнего посещения Макеева. Налил себе в стакан остатки, залпом заглотнул.
Голова не прояснилась, а осталась такая же свинцовая. Старые, еще дедовские, ходики с боем сухо пробили половину одиннадцатого. Торчать одному в пустой квартире стало так тошно, что он решил прогуляться. Вышел на улицу. Накрапывал дождь. Он поймал такси и назвал Васькин адрес — на проспекте Лермонтова.
Макеев открыл дверь и некоторое время смотрел на него, словно не узнавая. Потом опомнился, выдавил вымученную улыбку, пригласил в квартиру:
— Входи, старик. Я тебя не ждал…
Степан прошел в комнату, сел на диван. В телеэкране наяривали на гитарах «Песняры». Длинноусые белорусы пели про березовый сок.
— Вась! Наташка куда-то пропала, — начал Степан глухим голосом, исподлобья поглядев на приятеля. — Уже второй день не могу ее застать нигде. Мне не звонила. И дома ее нет. Не знаешь, где она может быть?
Макеев отвел глаза, притворившись, что его заинтересовала трансляция концерта из Колонного зала Дома союзов.
— Да, старик, всякое в жизни бывает, — невпопад брякнул он.
— То есть как это бывает? Что бывает?
В этот момент из кухни бесшумной кошкой выскользнула Наташа, молча прошла мимо Степана и присела рядом, с Васькой, примостившись на подлокотнике кресла. Положила ему руку на плечо — с таким видом, будто бросала Степану вызов.
И тут только до него дошло… Сердце упало. Он задрожал, как в ознобе.
— Я думала, ты уже догадался, неужели не ясно? — спокойно произнесла она. — Я хотела по-нормальному, без сцен расстаться, а ты… И зачем ты сюда пришел? Неужели ты настолько слеп и глух, что ничего не видишь вокруг себя? Точно слепой котенок, тычешься, тычешься… В следственном отделе над тобой смеются, с квартирами этими дурацкими вляпался. А теперь вот со мной. — Она говорила хлестко, отрывисто, точно выстреливала одиночными из автомата.
Степан смотрел на ее тонкую руку, которая вдруг вспорхнула к Васькиной макушке, на ее стройные ноги, на очертания туго стянутого юбкой бедра и подумал, что еще вчера, да какое там вчера — минуту назад готов был все отдать, лишь бы ласкать ее, целовать ее, слышать ее горячее дыхание и тихие стоны во мраке комнаты…
— Так ты, Степа, ничего и не понял… А мне раньше казалось, ты другой… Сильный, умный, умелый… Ошиблась я в тебе. Извини. Было мне с тобой хорошо, я ведь замуж за тебя собиралась, но теперь вижу: нет, Степа, ты не тот, кто мне нужен, мне нужен другой, не ты… Ты слабый, безвольный, наивный… А жизнь наша такова, что требует быть жестким, расчетливым и циничным. Да-да, Степа, циничным. Каждый за себя. Ты вокруг себя посмотри: как люди живут, чем живут… Ты, Степа, неудачник. При всех твоих талантах и успехах ты… пустоцвет! Так что извини, пришла пора нам расстаться. Я не могу свою жизнь потратить на то, чтобы всякий раз говорить себе: ну ты видишь, Наташечка, опять у него ничего не получилось! — Она говорила все с большим жаром, как будто ее раззадоривали обидные слова, которые она швыряла Степану в лицо. — Срок пришел. Все у нас кончилось. Если у тебя нет, то у меня уж точно кончилось. Я вот с Васей, видишь? — сказала она с расстановкой.
— Но так же нельзя! — выдавил Степан.
— А как можно? — спросила она, жестоко хлестнув его взглядом.
Он не ответил, молча поднялся и пошел к двери.
На улице ему стало совсем туго. На Ленинград упала холодная октябрьская ночь. Тускло светили редкие фонари. Город опустел, готовясь ко сну. Внезапно он с неотвратимой отчетливостью понял, что вся его прежняя жизнь рухнула. Только сегодня утром еще была — понятная, определенная, многообещающая, а сейчас вот, в эту самую минуту, ее враз не стало. Путь наверх в иерархии Ленинградского утро ему отныне заказан, любимая женщина ушла к другу, да и сам друг оказался трусом и предателем… Как жить после этого дальше? Как жить, не зная, что тебя ждет за дальним поворотом?
А там, скорее всего, крутой обрыв, глубокий овраг… А как уберечься от падения вниз? Да никак, главное — крепко за баранку держись, шофер, как поет Олег Анофриев в том старом фильме. Но какая тоска, какая тоска!
— Эй, гражданин! Погоди! — раздалось у него за спиной. Степан обернулся и увидел три рослые фигуры в синих милицейских шинелях. Одно из лиц показалось ему смутно знакомым — вроде бы этого старшего сержанта он видел в коридоре на своем этаже. Милиционеры обступили его, намеренно блокируя с трех сторон.
— Вам что, ребята? — хмуро поинтересовался Степан и почуял тяжелый смрад водочного перегара, исходящий от старшего сержанта.
— Мы те не ребята, гражданин! — неожиданно грубо просипел самый высокий из троицы. — Мы работники охраны общественного порядка.
— Работники, мать вашу! А от вас за версту несет! — внезапно вспылил Юрьев. — В форме… Хоть бы для начата шинели сняли, а потом водку жрали!
Тут рослый схватил его за воротник пальто и с силой встряхнул.
— А ты, бля, говорливый! — сипло пророкотал он. И ударил кулаком Степана в лицо.
Не ожидав нападения, тот пошатнулся и с трудом удержал равновесие. Ярость точно язык пламени полыхнула в груди. Юрьев стиснул зубы и ответил — резким хлестким крюком рослому в челюсть. Но не рассчитал угол и силу замаха, и костяшки пальцев только чиркнули по скуле.
И тут же на него обрушился град ударов со всех сторон. Степана повалили на землю и стали бить сапогами, норовя попасть по самым чувствительным местам — по почкам и печени. Он закрыл локтями лицо и быстро перекатился по асфальту вбок, вскочил на ноги с намерением по крайней мере одному из нападавших разбить рожу… Но те вдруг, топоча сапогами, бросились в темный переулок. Степан огляделся в поисках причины их внезапного отступления и увидел фары приближающейся машины. Это был патрульный милицейский газик.
Не хватало еще, чтобы его сейчас забрали в отделение! Он мельком оглядел себя: плащ перепачкан в дорожной пыли, ворот рубашки порван, лицо наверное, тоже красивое…
И он метнулся в тот же темный переулок, куда нырнули подвыпившие блюстители общественного порядка Ленинграда. Степан шел по неосвещенному переулку и тихо, остервенело матерился. Ну какие мусора… Другого слова и не подберешь! Мусора поганые! Суки… Да, а он еще, щенок паршивый, на что-то надеялся, лелеял дурацкие мечты служить на страже закона в рядах славной советской милиции… Сволочи!
Он чуть не завыл в голос. Мысли возвращались к главному событию сегодняшнего дня. Не к товарищескому суду, а к встрече с Наташей. Но какова! И каков Васенька — они же за его спиной спелись, слюбились, а он ни сном ни духом… Может, Наталья права: он дурень, тюфяк? Да нет, почему тюфяк — просто он ей доверял, доверял, как самому себе, больше, чем себе.
Потом он стал вспоминать квартирный скандал, в котором крайним назначили его, лейтенанта Юрьева. Ну сука хитрожопая, этот майор Потапов… Вот здесь Наташка права: как слепого кутенка обвел его майор вокруг пальца. Сыграл с ним вслепую… и бросил на расправу этим гнидам.
Да все они гниды… Все, кого ни возьми, — что Вася Макеев, что майор Потапов, что эти трое пьяных мусоров… Все не достойны славного звания советского милиционера, если вообще есть такое звание, если не болтовня это все пустая!
Думая о Потапове, он вдруг. вспомнил, как тот иногда при нем, как бы стесняясь, торопливо залезал в свой сейф, чем-то там шуршал и торопливо запирал. Степан напряг память и припомнил, что особенно часто лязгал сейфовый замок после посещения Потапова теми сослуживцами, которые с его помощью получали квартиры. Что-то он туда убирал, в свой сейф, что-то он там прятал… Подарки? Может, и подарки, да только вряд ли он бы так воровато кидал туда бутылки коньяка или коробки шоколадных конфет. Нет, там, похоже, не коньяк и не конфеты… Что? Наверное, держит деньги в служебном сейфе, почему бы и нет?
И неожиданно в его разгоряченном, взвинченном мозгу возник план действий. Может быть, если бы не приступ бессильного отчаяния и обиды, нанесенной ему сослуживцами и любимой женщиной, жизнь лейте^-нанта ленинградской милиции Юрьева потекла по иному; более привычному для миллионов советских людей руслу.
Может быть…
Юрьев остановил старенький «москвичок» и попросил водителя, старичка в засаленной кепке, отвезти к городскому управлению МВД. Тот только хмыкнул: мол, в такой поздний час что там тебе, мил человек, делать? Знакомый дежурный, увидев лейтенанта Юрьева, не сказал ни слова, только отдал честь и пропустил внутрь.
Здание, несмотря на полночный час, жило своей жизнью. Свет в коридорах был притушен, но во многих кабинетах шла рутинная работа. Следователи, распутывавшие особо важные дела, порой засиживались у себя до рассвета за остывшим чайком да за папками с грифом «для служебного пользования». Он поднялся к себе на этаж. Дошел до двери кабинета майора Лиховцева. Огляделся. Пусто. Потом нашел комнату жилкомиссии, в которой обитал майор Потапов. Секунду-другую он тупо смотрел на дверь. Как же туда попасть? А вот как! В голову пришла дерзкая мысль. Спустился вниз, к дежурному, под роспись взял ключ — сказал, что надо кое-какие бумаги для завтрашней жилищной комиссии пересмотреть. Дежуривший в эти сутки старший сержант, знавший Юрьева в лицо, явно не знал ни о квартирных махинациях, ни о состоявшемся сегодня днем товарищеском суде… Выдал ему ключ — «на полчасика», честно пообещал Степан. Дольше в кабинете Потапова он и не думал задерживаться…
Он бесшумно проник в кабинет жилкомиссии. Быстро прикрыл за собой дверь. Несколько секунд стоял, прислушивался: тихо. Включил настольную лампу и направился к сейфу. Низкий сейф стоял за креслом у стены. Чаще всего, припомнил Степан, майор вынимал ключи из письменного стола. Правда, уходя отсюда и запирая кабинет, он мог забирать их с собой.
Черт! Если ключа нет, как же он заглянет в потаповский сейф? Степан осторожно выдвинул верхний ящик. Он был набит какими-то бумагами с печатями и подписями. Средний ящик тоже заполняли какие-то документы. А вот в нижнем он нашел ключ на железном кольце. Но еще не факт, что это тот самый ключ, который ему нужен…
С тревожно бьющимся сердцем Степан аккуратно вставил ключ в скважину сейфового замка. Ключ мягко вошел, повернулся, и, надавив на ручку, Степан открыл дверцу. В сейфе лежал пухлый портфель и больше ничего. Он положил портфель на стол и открыл. Внутри обнаружились две бутылки «Ессентуков», три апельсина, батон сырокопченой колбасы и толстый, увесистый запечатанный конверт большого формата. Деньги, сообразил Степан. И повеселел. Ну ладно, падла, хоть на башли тебя накажу! Он закинул конверт обратно в портфель, защелкнул замки и, закрыв сейф, швырнул ключ обратно в нижний ящик.
Выйдя на улицу, Степан дошел до какого-то скверика и присел на скамейку под развесистой липой. Он вскрыл конверт и запустил руку внутрь. Пальцы нащупали мягкие бумажки. Он выудил стопку и, посмотрев на купюры, оторопел. Это были не пятидесятки и сотни с восковым профилем Ленина, как он ожидал, а зеленые банкноты с портретом важного старика в парике. В центре и по краям стояли цифры 100. Доллары… Откуда же у майора советской милиции доллары? Да еще столько. Он пересчитал бумажки: всего тут набралось четыре тысячи триста долларов. Солидная сумма.
И вдруг Степана осенило. Он даже оробел от внезапной и чем-то даже пугающей мысли. С этими деньжищами оказаться бы сейчас за кордоном… И тут в голове все завертелось вихрем, как на бешено мчащейся карусели, рваные воспоминания, как мельтешня кинокадров, сшибаясь и валясь друг на друга, замелькали перед мысленным взором: скользкая усмешечка майора Потапова, запрокинутая голова Наташи, круглые фальшивые глаза Макеева, широкоплечая фигура Кривощеина, перевязанное лицо главбуха Серегина, капризно изогнутые губы директора типографии Романова…
Да пропади оно все пропадом! Что его тут удерживает? Наташа его бросила, люди, которых он считал близкими товарищами и даже друзьями, трусливо отказались от него, его имя облито грязью, от которой теперь век не отмыться… В ГАИ служить? Да пошли вы все…
Решение пришло внезапно и опалило его сознание огнем. Сейчас или никогда. Вдалеке он заметил приближающуюся пару автомобильных фар. Он вышел на проезжую часть и поднял руку. Белая «Волга» с красным крестом на боку остановилась, и Степан плюхнулся на переднее сиденье рядом с водилой.
— В грузовой порт! — коротко бросил он.
Выйдя из машины метрах в пятистах от нужного места, он быстро нашел кое-как заложенный досками проем в бетонном заборе. Втянув живот и съежившись, Степан втиснулся в щель и благополучно пролез внутрь.
Порт не спал. Казалось, интенсивность трудовой деятельности в ночное время здесь только возрастала. Мостовые и башенные краны споро переносили рифленые многотонные контейнеры с причалов на палубы сухогрузов и обратно, лучи прожекторов чертили яркими лучами кромешную тьму над _водой, из далеких матюгальников неслись отрывочные команды невидимым рабочим.
Спрятавшись в тени за бетонной постройкой неопределенного назначения, откуда просматривался ближайший причал с пришвартованным судном — длинным, похожим на гигантского черного аллигатора, сухогрузом с темной птицей палубного крана, Юрьев стал спокойно оценивать обстановку. Яркий сноп света падал на борт и высвечивал надпись на немецком языке: «Morgenstem». Под названием судна более мелкими буквами стояло «Hamburg». Скосив глаза вправо, он сразу же обнаружил стайку таможенников, роившуюся у сходней, скинутых с палубы сухогруза-иностранца. Сразу за немцем темнело вытянутое тело другого сухогруза. По нему тоже шарили лучи прожекторов, но там погрузочно-разгрузочные работы еще, похоже, не начались. Да и суеты вокруг не наблюдалось.
Степан раздумывал недолго. Ему показалось, что на «аллигаторе» погрузка уже закончена. Во всяком случае, таможенные инспекторы явно не собирались подниматься на борт. Скорее всего, они уже его осмотрели. Возле трапа стояли два солдата с автоматами, они пропускали на сухогруз моряков из команды. Внимательно приглядевшись к судну, Юрьев подумал, что можно было бы легко влезть на палубу по кормовому швартовому канату. Вот разве что пограничники легко могли бы его обнаружить. Если только отвлечь их внимание. Но как?
Решение пришло быстро. Держась в тени портовых построек, Юрьев крадучись направился к складу бочек с бензином под открытым небом. Несколько десятков бочек были сложены пирамидой. Юрьев надеялся, что огонь не перекинется в открытые ворота складского бокса. А впрочем, ему теперь и на это было наплевать. Оглядевшись, он увидел на стойке пожарного щита красное ведро. В этот момент из ворот складского бокса вышла группка шумно переговаривавшихся рабочих. Степан едва успел присесть за пирамиду бочек. Рабочие топали прямо на него… Он задержал дыхание, готовясь к самому худшему. Рука автоматически потянулась к карману, где лежал табельный ТТ. Если они заметят его, сразу поднимут шум — и тут же сбегутся погранцы, портовая охрана и… Нет, рабочие прошли мимо, не заметив спрятавшегося диверсанта.
Один из рабочих громко посетовал, что сегодня здесь особенно сильно воняет бензином. Ему ответил другой, судя по голосу — постарше, и предложил пойти глянуть, нет ли где течи. На него хором прикрикнула молодежь: мол, утром придет завтрашняя смена, пускай они и проверяют, а им по домам пора.
Дождавшись, когда работяги ушли, Юрьев взял ведро и наполнил его до половины бензином из самой верхней бочки, предварительно открутив пробку. Потом, стараясь сам не облиться, стал выливать на бетон тонкую струйку горючего от упавшего на асфальт конца веревки, насквозь пропитанной бензином. Содержимого ведра хватило метров на тридцать. Подобрав с асфальта валяющийся обрывок веревки, он с усилием отвернул пробку на нижней бочке, засунул внутрь веревку, потом вытащил, оставив в бочке только самый конец.
Веревка пропиталась легковоспламеняющейся вонючей жидкостью. Теперь последнее… В длину этот веревочный «запал» был около двух метров. Очень мало, он и отбежать толком не успеет. Ну да ладно. Чиркнув спичкой и бросив горящую палочку в бензиновый ручеек, он нырнул в тень и сделал спринтерский рывок к ближайшему складу. Завернув за угол, остановился. Сердце билось в горле, дыхание перехватывало, пот градом катил по лбу. Да, бегун из него никакой, тренироваться надо…
И тут вдруг сзади вспыхнуло слепящее зарево, громыхнул раскатистый сухой гром — точно гигантская хлопушка лопнула, и на мгновение в порту стало светло как днем. Когда грохот стих, огненные всполохи озаряли все вокруг оранжевым и языки пламени затеяли устрашающую пляску. Под причалом словно разверзся вход в преисподнюю.
Юрьев рысцой припустил к немецкому сухогрузу. Со всех сторон к пожару сбегались люди.
Как он и предполагал, исполинское зарево отвлекло погранцов и портовых охранников. Где-то далеко протяжно и заунывно заголосила сирена. В считаные минуты Степан спокойно добрался до кормового каната, закусил ручку портфеля, схватил руками и обвил ногами шершавый толстый канат и пополз наверх. Последние метры дались ему с превеликим трудом. Добравшись до борта, он из последних сил перевалился на палубу, скользнул к противоположному от причала борту, согнувшись в три погибели пробежал несколько метров, нашел в темноте — скорее интуитивно, чем со знанием дела — арочную дверку в трюмный отсек и поспешно, стараясь не грохотать каблуками, спустился по лесенке.
Всю ночь до утра ему не давал сомкнуть глаз неумолчный шум в порту: рев моторов, сирены запоздалых пожарных машин, крики людей, скрежет портовых кранов. Ранним утром, еще до рассвета, сухогруз «Morgenstern» вышел из порта и взял курс в открытое море. К полудню началась качка, и Степан не заметил, как его убаюкало…
Три дня он просидел в темном трюме, как мышь, таясь за штабелями каких-то тяжелых ящиков, пахнущих не то смолой, не то дегтем. Он чутко вслушивался в каждый скрип и шорох, боясь, что его обнаружит случайно забредший сюда грузчик или вахтенный и поднимет хай. Но ему повезло: за три дня пути никто его не потревожил. Он чувствовал себя здесь как в ловушке: ни нос показать на палубу нельзя, ни даже порыскать по трюму в поисках более сносного места для ночлега или — что куда важнее — чего-то съестного. За первые два дня он съел маленькими порциями батон колбасы и апельсины из портфеля Потапова, а потом пришлось поститься. Бутылка «Ессентуков» была им опустошена почти мгновенно, и в последующие двое суток ему мучительно хотелось пить, но сознание того, что он неуклонно удаляется от Ленинграда, от Союза, от своего позора и растоптанной любви, давало ему силы вытерпеть мучительную жажду. К тому же он нашел кастрюлю с вонючей водой и, предварительно попробовав ее на кончик языка, выпил.
На третий день, приучившись не просто слышать, но и различать звуки наверху, он по стукам в корпус и отдаленным гудкам понял, что судно вошло в большой порт. Подождав с полчаса, он стал выбираться из своего укрытия. Теперь, даже если его тут засекут, хрен он им скажет, что сбежал из Ленинграда. Пускай хоть в тюрьму тащат. А там будь что будет… Выкрутится!
На палубе его ослепило яркое солнце. Два вахтенных драили металлические поручни около капитанской рубки.
Они окинули странного незнакомца подозрительными взглядами, но смолчали. Юрьев, сжимая в руках портфель, спустился по сходням на причал и остановился, озираясь по сторонам. Вокруг царила деловитая суета. На него никто не обратил ни малейшего внимания, все были заняты своим делом. Только потом, уже много лет спустя, вспоминая свое приключенческое бегство из Союза, Степан вполне осознал, что проник на Запад дуриком… Смешавшись с разношерстной толпой иностранных моряков, солдат, портовых рабочих, он стал прислушиваться к звучащей вокруг речи. И через несколько минут, опознав в лающих звуках знакомые слова, понял, что находится в Германии.
Сердце ликовало. Он никак не мог поверить, что вот так вдруг, в три дня и три ночи, перенесся, как на волшебном ковре-самолете, из Ленинграда в Германию. Услышав за спиной английскую речь, он обратился к матросу в бело-синей форме и спросил, что это за порт. Тот расхохотался и, покрутив пальцем у виска, коротко ответил:
— Hamburg, old chum!
Гамбург! Степан не отпускал веселого матроса.
— А где можно записаться рабочим на судно?
Матрос махнул рукой в сторону двухэтажного серого здания, где размещалась портовая контора.
В конторе у Юрьева сразу потребовали документы. А он, памятуя о своей нордической внешности, нагло назвался Йоханом Лиелупиньшем, жителем Риги, и сказал, что документы потерял и хочет наняться на любое судно на любую работу. Скучающий чиновник — лысоватый дядька с длинной, как огурец, головой и в самых обычных сатиновых нарукавниках, какие обычно носят советские бухгалтеры, полистал толстенную замусоленную тетрадь и предложил место грузчика на «Ruprecht Emke», идущем в Йоханнесбург с грузом советских алюминиевых чушек. С довольствием, но без жалованья.
Йоханнесбург? Это где? В ЮАР — на другом конце глобуса… Ну и ладненько! Не все ли равно? Лишь бы подальше от Союза! И новоиспеченный Йохан Лиелупиньш поставил размашистую закорючку там, где ему указал огурцовоголовый дядька в нарукавниках.
—
—
—
—
Четыре с лишком тысячи «зеленых», изъятые Степаном из личного сейфа майора Потапова, на первых порах стали для него хорошим подспорьем в обустройстве в незнакомой экзотической стране на самом юге Африки. Он поселился в недорогом, но приличном отельчике недалеко от йоханнесбургского порта и недели две ни черта не делал, а знай себе бродил по улицам и площадям огромного города, вслушивался в вавилонское смешение языков, в котором его ухо различало английскую, немецкую и еще какую-то непонятную речь, которая, как потом выяснилось, была особой разновидностью голландского — африкаанс. Очень скоро, правда, ему пришлось озаботиться легализацией своего пребывания в Йоханнесбурге.
Сложность заключалась в том, что Степан, хоть и имел уже немалый опыт работы в правоохранительных органах, никогда бы не смог определить, насколько достоверно в глазах местной полиции может выглядеть фальшак. Где такую ксиву достать, было понятно и ежу — нужно искать контактов с местным криминальным подпольем. Эти поиски, конечно, были очень небезопасны, но его бюджет истощался и временем для долгой охоты он просто не располагал. Так что пришлось пойти на риск.
Каждый день, проснувшись спозаранку, Юрьев спускался по скрипучей деревянной лестнице со своего третьего этажа, кивал портье, открывал застекленную дверь — и отправлялся «шакалить» по окрестным барам и дешевым пиццериям в поисках характерных лиц. Или, точнее говоря, рож. Обычно он садился за угловой столик (спиной к стене, лицом к двери, как и полагается опытному оперативнику на «наружке») или взгромождался на табурет у стойки с кружкой слабенького эля в руке и начинал визуальную охоту. Это была охота вслепую: приходилось наобум оценивать сомнительного вида личностей, в ком при внимательном наблюдении вроде бы угадывались черты местных блатарей. Но Степан не спешил и до поры до времени выжидал.
Первый поклев оказался совсем не тем, на что Юрьев рассчитывал. Навел на него, видимо, бармен — худощавый парень лет тридцати в цветастой рубахе. Двое рыжих полицейских, похожих друг на друга, как старший и младший брат, вошли в бар и направились прямехонько к нему. Утомленный ежедневными пивными посиделками, Степан со злобным отчаянием наблюдал, как они неторопливо приближаются к стойке, и лихорадочно обдумывал способ выкрутиться из назревающей опасной ситуации. «Так оно и должно было случиться! К этому, бля, все и шло…» — крутилась в голове бесполезная мысль. «Младший брат» уже навис над ним, лениво сделав приветственный жест с высоты своего двухметрового роста, и начал задавать вопросы, причем в потоке речи на африкаанс слова «паспорт» и «ай-ди» Степан разобрал вполне отчетливо. «Старший брат» стоял в двух шагах позади, опустив руку на бедро, к висевшей на ремне кобуре и резиновой дубинке.
Степан вяло похлопал себя по карманам, развел руками — нет, мол. Лица юаровских мусоров закаменели, младший зашел ему за спину, старший выразительно обнял пальцами рукоятку дубинки. Юрьеву так же вежливо — словами и разъясняющими жестами — предложили выйти на улицу. Когда Степан увидел припаркованный у бара открытый джип, он понял, что «сгорел». Заведя Степана за угол, полицейские торопливо огляделись по сторонам и, приперев к стене, обступили его. Старший кивнул, глянув на карман: что, мол, у тебя там? И, осененный мыслью, которая показалась ему удачной, Степан вытащил из кармана портмоне, а оттуда выудил пачку изрядно помятых «гринов».
Обыскав его напоследок, йоханнесбургские блюстители порядка посовещались и, дав ему понять, чтобы он здесь им больше на глаза не попадался, отпустили с миром.
Обидный прокол в баре вечером компенсировался случайным знакомством с гостиничным барменом — старичком, который оказался по происхождению русским, сыном эмигрировавшего еще в начале 20-х из Совдепии священника. И в жизни Степана на чужбине произошел очередной крутой поворот…
Федор Сергеевич Девятинский отнесся к беглецу с исторической родины с участием, посоветовал, к кому обратиться в поисках работы, предоставил скромный кредит на проживание в гостинице до первого заработка и обучил элементарным бытовым выражениям на африкаанс. А главное, добыл ему через каких-то эмигрантов-литовцев удостоверение перемещенного лица, временно находящегося на территории Австрии. Ксива, датированная аж 1954 годом, была явно паленая (никаких перемещенных лиц во второй половине 70-х уже давно в Австрии не было), но фотографию на нее налепили настоящую — Степан содрал ее со своего советского паспорта, — а надписи на немецком языке были настолько невразумительными, что вряд ли у кого из южноафриканских полицейских возникло бы подозрение в их недостоверности. Через три дня Юрьев — или Йозеф Ортунг — уже вкалывал разнорабочим в грузовом порту.
Рвать жилы приходилось плечом к плечу с местными чернокожими — даже среди белой швали Йоханнесбурга не находилось смельчаков, отважившихся бы вариться целый день в сорокаградусном портовом аду. Когда в порту случался простой, Степан шел горбатиться на «железку», или на продуктовые склады, или в овощные лавки. Недели через две после начала трудовой страды он как-то глянул на себя в зеркало платяного шкафа — и поразился своему новому облику: раньше он весил восемьдесят с лишним и имел внушительный вид борца-полутяжеловеса, а теперь на него смотрел обгоревший на солнце сухощавый мужик лет тридцати, если не больше, с шелушащейся на носу и плечах кожей и усталым мутноватым взглядом. Он, как нанялся в порт, перестал бриться, и теперь его подбородок и щеки покрывала ровная, похожая на выгоревший мох рыжеватая щетина.
Получив первый легальный заработок в конце недели, он снял на припортовой улице проститутку — высокую худощавую мулатку, к которой уже несколько дней приглядывался. Девушка была — или казалась — совсем юной: она всегда стояла неподвижно, прислонившись к кирпичной стене, и ее огромные, черные, как две спелые вишни, миндалевидные глаза со снежно-белыми белками глядели в никуда, а светло-коричневые тонкие руки висели вдоль стройных бедер. Степан, выматываясь на тяжелой физической работе, к концу дня уже думать не мог ни о чем, как только прийти к себе в номер, завалиться на койку и поспать час-другой, а потом выйти в город поесть. Но в ту пятницу, проходя в очередной раз мимо миндалевидных глаз, он затормозил и, почему-то робея немного, подошел к тонкой мулатке и хриплым шепотом сказал: «Will уou come with mе, baby?» Она, стрельнув в него глазами, точно он спугнул ее и силой выволок из мира ее потайных грез, еле заметно кивнула и, отделившись от грязной стены, двинулась за ним. Он спиной и затылком ощущал теплые волны ее запаха и дыхания, — и почувствовал мощный прилив возбуждения, ему даже стало неловко оттого, что прохожие могли заметить холм, нахально взбугрившийся около ширинки.
Портье проводил его понимающим взглядом: ну наконец-то, парень, сподобился…
Он не знал, как себя следует вести с ней. Последний раз он был с женщиной полтора месяца — а сейчас казалось, целую жизнь — назад, и то была женщина, которую он любил и которая его предала, а эту мулатку, тонкую и хрупкую, как веточка ивы, эту юную женщину с загадочными глазами и возбуждающими пухлыми губами он не любил и любить не мог, а хотел, как истосковавшийся после долгой зимы самец… Он подошел к ней и, не задавая никаких вопросов и не пытаясь даже завести с ней вежливый разговор «для разгона», грубовато положил ладони на ее упругий впалый живот, резко задрал платье, обнажив дыньки светло-коричневых грудей с темными большими кругами вокруг крупных сосков, припал к ним губами и стал жадно покрывать поцелуями ее шею, грудь и живот. Мулатка стояла неподвижно, не издавая ни звука, точно ждала чего-то. Степан опустился на корточки, стянул с широких костистых бедер белые трусики и, осторожно раздвинув пальцами заросли курчавых черных волос на треугольнике лобка, впился губами в розоватый гребешок…
Он услышал, как девушка издала полустон-полушепот, и этот легкий, как внезапный порыв ветра, звук раззадорил его еще больше. Стало ясно, что мулатке нравятся его ласки. Он поспешно стянул штаны и трусы и в порыве неодолимой, похоти повалил мулатку на пол и яростно, грубо вошел в ее горячее и уже влажное лоно. Неутоленная страсть вырвалась из его возбужденного тела почти сразу же, бурными толчками, причинив такую невыносимо сладкую боль, что он даже зарычал. Мулатка со стоном впилась ему в спину острыми ногтями и тесно сжала бедра, словно желая воспротивиться его вторжениям, тем еще обострив удовольствие. Это была опытная мастерица секса…
Выпроводив мулатку и дав ей чуть больше денег, чем она попросила, Степан вдруг подумал, что даже не узнал ее имени и не предложил прийти сюда через пару дней. Он прилег на постель и, закрыв глаза, стал вспоминать эти несколько потрясающих минут страсти, которые пережил с безымянной мулаткой. В конце концов он поймал себя на мысли, что никогда еще не испытывал столь полного сексуального удовольствия. И вдруг его сердце наполнилось какой-то необъяснимой радостью от того, что он оказался в этой далекой чужой стране, где все было в новинку: зной, житье в отеле, тяжелый физический труд бок о бок с полуграмотными неграми и даже эта молоденькая страстная мулатка… И впервые за все время своего «эмигрантства» Степан понял, что ему, по большому счету, повезло в жизни.
Выкладываясь до изнеможения на работе в порту, Юрьев тем не менее мало-помалу приглядывался к повседневной жизни большого африканского города, даже к тем нюансам, которые, казалось бы, его не касались. Он начал откладывать деньги — не представляя, с какой целью, а скорее так, на всякий случай. Лишь изредка выделяя какую-нибудь скромную сумму для покупки присмотренной на блошином рынке необходимой одежды, он экономил на всем остальном — на женщинах, питании, выпивке и куреве. Ему помогал старик Девятинский — то приглашал посидеть за бутылочкой рома, то угощал ужином в своей маленькой и опрятной, как он сам, квартирке. Старик жил вдвоем с супругой (та была местная, из бурской семьи, по-русски знала несколько слов, а мужа Федора называла Тео), детей у них не было, и порой Юрьев ловил на себе печальные взгляды старичков, от которых ему становилось неловко.
Он частенько подумывал о том, как прихотливо устроена оказалась его русская душа. Ни тоски по родным березкам, ни угрызений совести по поводу бегства из Союза, ни гордости за очередные успехи советской космонавтики он не испытывал. Вот о чем Юрьев по-настоящему тосковал, так это по оружию. Не хватало ему давно уже ставшего привычным ощущения своего превосходства и непобедимости, дарованного таким знакомым, таким родным, словно сросшимся с его правой рукой и ставшим продолжением правого глаза стволом.
Пистолет ему бы не помешал. Зачем — он себе не мог этого объяснить, но интуитивно понимал: со стволом в кармане будет надежнее и спокойнее. Освежив в памяти английский и овладев азами африкаанс, он мог чувствовать себя увереннее и на работе, и на улице, и в кабаке, и наедине с проституткой. Новый, во многом таинственный «западный мир» становился с каждой неделей его пребывания в Йоханнесбурге все понятней, но особой пользы пока что в этом для него не было.
Как-то старик Девятинский попросил Степана съездить в субботу на виноградник в семидесяти милях от Йоханнесбурга, где его знакомый немец гнал чудный рислинг. Это вино Федор Иванович в небольших количествах тайком продавал в своем баре завсегдатаям, беря себе всю выручку и не делясь с хозяином отеля. Степану надо было договориться о поставках молодого рислинга предстоящей осенью, потому что сам старик уже не имел сил для столь долгого путешествия, а телефона на винограднике у немца не было.
Первое путешествие на автобусе по стране не стало для Степана ни особенно интересным, ни слишком комфортным. Всю дорогу из пустыни мела пыльная буря, и красная пыль плотным слоем оседала на гудроне, окрашивала листву деревьев и ручьи в оранжевый цвет.
До места добрались затемно. Юрьев без сожаления покинул душный автобус, который тут же растворился в ночи, и оказался один на шоссе. Дальше до фермы нужно было около получаса топать пешком. Куда идти, он примерно знал, имея в кармане нарисованный Федором Ивановичем на салфетке план, но на всякий случай постоял с минуту, стараясь поточнее определить свои координаты, а потом пошел назад по пыльной дороге до развилки. В небе висела огромная белая луна.
На обочине, метрах в ста от автобусной остановки стоял древний английский джип с включенными фарами. Юрьев заметил, что в машине сидит один человек — значит, это не военный патруль, — и поэтому спокойно двинулся мимо, но его окликнули по-английски. Хлопнула дверца, и к нему подошел высокий сухощавый мужчина в светлом костюме.
— Доброй ночи, сэр! — учтиво поздоровался незнакомец.
— И вам того же, — несколько настороженно отозвался Юрьев. — Что вам угодно?
— Я вижу, вы не африканер, сэр, но тем лучше. Я торчу здесь уже два часа, у меня кончились сигареты, а курить хочется чертовски. Но я жду знакомого и отлучиться в поселок не могу. А эти чертовы африканеры даже не соизволят притормозить и поинтересоваться, что за беда стряслась с собратом по цвету кожи! — Под черной полоской усиков блеснула добродушная улыбка. Он явно был не местный, а иностранец, хотя по-английски говорил очень хорошо, почти без акцента. Скорее всего, француз, лет сорока — сорока пяти, определил Степан.
— «Лаки страйк» вас устроит? — предложил Юрьев, нашаривая в кармане мятую пачку. Он с некоторых пор предпочитал американские сигареты.
— Да, вполне. Благодарю вас, сэр.
Они закурили. Степану почему-то не хотелось покидать собеседника: чем-то он его заинтересовал, да к тому же и спешить ему было некуда — все равно возвращаться в Йоханнесбург предстояло только завтра днем.
— Могу я спросить, откуда вы родом? — затянувшись, вежливо поинтересовался незнакомец. — Судя по выговору, вы в стране недавно.
— Мне трудно теперь ответить, — насторожился Степан. — Родился я на чужбине, в лагере для перемещенных лиц… в Австрии. А родители из Латвии.
Незнакомец кивнул. Говорить было больше не о чем. Они распрощались, и Юрьев двинулся дальше по шоссе. У развилки, где ему надо было сворачивать направо, на грунтовую дорогу, тянущуюся к винограднику, он подумал, что стоило бы оставить французу всю пачку, и оглянулся. Француз стоял около своего джипа и курил.
И вдруг из ночной мглы на француза ринулись три черные фигуры, на ходу развернувшись веером и напав на француза с разных сторон. Степан оторопел и подумал, что лучше бы делать отсюда ноги, но клубок черных фигур вдруг распутался, и опять стал виден силуэт француза — тот теперь стоял на коленях или на корточках, Юрьев точно не смог рассмотреть. Француз, пошатываясь, поднялся на ноги, и негры снова бросились на него.
«К черту!» — мелькнуло в голове у Степана, и он помчался обратно к джипу, вдруг поняв, что просто не может бросить в беде человека, с которым его на пустой африканской дороге объединил короткий разговор ни о чем.
Что ж, двое европейцев на троих нападавших — расклад приемлемый. Юрьев бесшумно подскочил сзади к одному и ударом ноги в спину отшвырнул его от упавшего на колени француза, оттолкнулся от тяжелого тела как от прыжкового трамплина и метнулся к другому. Прямо перед ним оказалось потное антрацитовое лицо с толстыми губами и сверкающими во тьме белками. Несильно размахнувшись, Степан нанес кулаком удар прямо по широкому носу и сразу после этого ребром левой ладони рубанул противника по грудной клетке, надеясь сбить с дыхания. Но в этот момент сам почувствовал сильную боль в боку и невольно опустился на одно колено. Все-таки этот чертов негр его достал, нашел брешь в обороне. Но удар был нанесен явно не кулаком, а чем-то твердым и узким… И тут Степан, озверев от боли и от сознания допущенного им промаха, перехватил противника за правое запястье и, приподнявшись, дернул негра за руку вперед и вверх, заставив его перегнуться пополам, и взял «на рычаг». Так и есть: в завернутой за спину руке блеснул пистолет.
Подмяв под себя негра, он бросил взгляд на француза. Тот двигался как балетный танцор — длинными и короткими прыжками-перебежками с разворотом, так что в воздухе только мелькали его ноги. После одного такого прыжка оба негра разбежались от него в разные стороны, как перепуганные кошки. Такого стиля рукопашного боя Юрьев еще не видел, хотя пришлось ему овладеть и дзюдо, и карате, и боевым самбо. Но тут на нем с двух сторон повисли поднявшиеся с земли двое негров, и в этот момент Юрьев взвел курок «люгера» — трофей оказался хорошо ему знакомым немецким пистолетом — и начал стрелять одиночными по темнеющим в серой мгле живым мишеням. Один рухнул, как сброшенный с грузовика мешок с картошкой, а другой, тот, что был послан им в нокдаун, получил пулю в затылок и затих, обхватив голову обеими руками, точно силился затолкать обратно в череп кроваво-черное месиво. Степан, пошатываясь, расправил плечи и обернулся.
Незнакомец, стряхивая пыль с растерзанного пиджака, легкой, точно скользящей походкой подошел к Степану и одобрительно похлопал его по спине.
— Хорошая стрельба, приятель, очень хорошая! — с учтивой невозмутимостью похвалил он Юрьева. — Я ваш должник.
— Кто они? — кашлянув, хрипло спросил Степан.
— Ночные крысы. Диверсанты… из ангольских повстанцев. В этих местах они готовы напасть на любого белого.
Юрьев усомнился, что на автобусной остановке на пустой дороге ангольские партизаны станут поджидать «любого белого», но не сказал ни слова. Незнакомец его заинтересовал: этот француз явно был не тем, кем хотел казаться.
— Где вы научились так драться и… Я видел, как вы убили этого громилу. Не целясь — и точно в лоб. Где? Неужели в Австрии?
Юрьев не сумел разобрать все, что сказал француз, но общий смысл вопроса был ему понятен.
— Я учился… в полицейской школе.
— В австрийском лагере для перемещенных лиц? — Француз затянулся, и Степан заметил тронувшую его губы легкую ироническую улыбку. Этот чертов француз словно читал его мысли…
— Я бежал из Советского Союза, — неожиданно для самого себя произнес Юрьев. — А стрелять и драться меня научили в школе милиции. В Ленинграде.
Француз кивнул и продолжал задумчиво курить. Он явно не спешил. Интересно, кого же он поджидал здесь? Но спросить Степан не решался. Он глянул на часы: половина одиннадцатого. Ему надо спешить на ферму к немцу. И вдруг его точно ударило током: какого же он дурака свалял, что так и не снял с руки свои старые часы «Победа». Да ведь по ним его бы сразу вычислили! Он сунул левую руку в карман, как бы ища что-то.
Француз протянул руку.
— Этьен Башар. Майор Иностранного легиона Этьен Башар. Я назначил тут встречу с нашим человеком, который должен был передать мне сведения о передвижении ангольских партизан. Но что-то он сильно задерживается. У нас в таких случаях говорят: если я буду сильно опаздывать — скорее всего, меня убили.
Иностранный легион! По отрывочным сведениям, почерпнутым из лекций в школе милиции и из каких-то книг, Степан смутно помнил, что это французская военизированная организация, объединяющая наемников, «солдат удачи», за деньги воюющих в разных уголках света. Неужели это его шанс? И он услышал конец вопроса, заданного ему Этьеном Башаром:
— …не хотите записаться в Иностранный легион?
Ему предлагают вступить в Легион! Да кто же возьмет его — беглеца без документов, нелегала в чужой стране, из которой еще нужно каким-то образом выбраться? Разве захотят французы возиться с ним, черт знает кем, когда к их услугам, должно быть, толпы желающих завербоваться законных эмигрантов из Европы и Азии? Нет, конечно нет…
— Я… не знаю… — выдавил Юрьев. — У меня нет документов.
Он повернулся и поискал взглядом сумку, которая валялась где-то на дороге.
— Ну, документы не проблема, дружище, — усмехнулся Башар. — Скажу вам, что командование Легиона обычно не обращает внимания на такие мелочи. Главное — человеческий материал. А вы, я смотрю, будете во сто крат лучше многих новобранцев Материнского полка. Такие, как вы, могут составить гордость Легиона. Вы где живете?
— В Йоханнесбурге, — ответил Степан, все еще не веря в свою фортуну.
— А тут по делам?
— Да, до утра. Мне надо кое-что передать хозяину виноградника, который в полумиле отсюда…
— Герру Рихтеру? — Этьен Башар проявил удивительную осведомленность. — Прекрасно, тогда послезавтра, в понедельник, зайдите после обеда во французское консульство. Это на Конститьюшен-авеню… Спросите Анри Бенуа — это наш военный атташе, скажете, что вас к нему направил Этьен Башар. Назовите свое имя. Я завтра позвоню ему и предупрежу о вашем визите. — Он подошел к джипу, встал в сноп яркого света от левой фары, вытащил записную книжку и вопросительно поглядел на Степана: — Так какое имя?
Степан хотел было назвать имя и фамилию, которые значились в фальшивом удостоверении перемещенного лица. Но передумал. Из глубин памяти вдруг выплыл кусок какого-то то ли американского, то ли югославского фильма про ковбоев и индейцев. Одного из героев там звали Джо Долан. Джо Долан… А что, звучит!
Башар аккуратно записал два коротких слова и хмыкнул:
— Джо Долан… Что ж, типичное русское имя, — и, закрыв книжечку, убрал ее во внутренний карман пиджака. — Вот и славно, мсье Долан. Прощайте, друг мой. Возможно, даст бог, еще свидимся.
Степан так и не узнал, кого ждал и не дождался ночью на пустынной дороге в сельской глуши Южно-Африканской Республики майор Иностранного легиона Этьен Башар. Но короткая стычка с ангольскими бандитами и три трупа, оставшиеся лежать в придорожной пыли, неожиданно открыли новую захватывающую главу в его жизни.
Заработанных за месяц на поденщине в порту денег Юрьеву едва хватило на авиабилет до Марселя, куда его, с рекомендательным письмом, направил французский военный атташе. Блаженствуя, расслабившись в кресле «боинга», он цедил глоточками дешевый «эр-франсовский» бренди и размышлял о том, кем ему предстоит стать — парашютистом, танкистом или снайпером в одном из экспедиционных контингентов в Африке, или Полинезии, или черт знает где еще… Скользящие по проходу с недежурными улыбками миленькие стюардессы что-то предлагали, о чем-то спрашивали, но не понимающий французского Степан только молча мотал головой и возвращался к своему бренди и к раздумьям. В армии ему служить не довелось — ведь сразу после милицейской школы он пошел работать в ментуру — и представлял специфику своих будущих занятий в тренировочном лагере довольно смутно. Единственное, что он действительно умел — и неплохо, так это стрелять. Ну что ж, на стрельбе, наверное, можно будет и остановиться, сказал он себе. Бренди начинал действовать, и только что ясный и цепкий мозг подернулся приятным туманцем. Он успел поймать себя на том, что пьет теперь, как истинный европеец, глоточками, и тут туман в голове загустел, Степан откинулся на спинку кресла и провалился в блаженную пучину сна, в которой утоцули'разноязыкие попутчики, улыбчивые стюардессы и льдистые глыбы облаков за иллюминатором…
Попав на сборный пункт Иностранного легиона в Обани, городке недалеко от Марселя, Степан успешно прошел «вступительный тест» — медицинский осмотр, кросс по пересеченной местности — два с половиной километра надо было пробежать за 12 минут — и еще полсотни приседаний, столько же отжиманий от пола, подтягивание на турнике… В общем, такая вот муть, с которой он без особого напряга справился на отлично и почему-то поразил инструкторов, которые восхищенно лопотали вполголоса и цокали языком, оценивая показанные новобранцем Джо Доланом результаты.
А потом началась рутина строевой, боевой и тактической подготовки в тренировочном лагере. Тяжелее всего оказались занятия на местности — десятикилометровые марш-броски, десантирование с вертолета, ориентирование на незнакомой местности, преодоление опасных для жизни препятствий… Первые две недели он жутко уставал, к концу дня валился на койку замертво и тут же засыпал, иногда даже не имея сил сходить в столовку на ужин. Прыгать с парашютом, впрочем, ему было в новинку и интересно, а уж когда он получил автомат «фа-мас», и вовсе воспрял духом. И в первый же день на полигоне поразил высокую комиссию из штаб-квартиры Легиона, выбив при стрельбе с трех дистанций из 1000 очков 995. Джо Долана вызвали на беседу в командирскую палатку и через английского переводчика предложили до окончания срока учебной подготовки зачислиться во второй парашютно-десантный полк и подписать пятилетний контракт.
Остров Корсика, на котором базировался его полк, был сплошь покрыт лесистыми горами и овражистыми долинами, абсолютно не приспособленными ни для выброса десанта с полной боевой выкладкой, ни для быстрых перемещений, да и в горах Юрьеву довелось до этого побывать только один раз — на Домбае три года назад, но там он не столько лазал по горным склонам, сколько жарил с Васькой Макеевым шашлыки да жрал водку.
Со стрельбами было куда проще — здесь, пожалуй, единственную техническую проблему представляло для него только то, что стрелять курсантов обучали не со стационарной позиции, а на марше, когда уставшие от тяжелой ноши руки подрагивали, пальцы не слушались и ноги подгибались от усталости. «Запомните, — повторял им инструктор, рослый мордатый негр, черный как уголь. — Война — это на семьдесят процентов бег, на двадцать процентов — игра в прятки и только на десять процентов — умение прицельно стрелять». Руководил тренировочными стрельбами из снайперской винтовки так называемый «тирёр д’элит» — «элитный стрелок». После первых трех занятий он отвел Джо Долана в сторонку и тихо, чтобы не услышали другие курсанты, предложил ему «бросить эту ерунду» и перевестись в шестую десантную роту для выполнения боевых задач. На что Степан Юрьев — Джо Долан с радостью согласился.
Так буквально через три недели — вместо положенных четырех месяцев — курсант Долан стал полноправным бойцом Иностранного легиона.
Сержант Джо Долан прослужил в Иностранном легионе в общей сложности десять лет, заработав кругленькую сумму и французское гражданство. В его боевой биографии было участие в пятнадцати спецоперациях в Центральной Африке, Французской Гвиане и в Афганистане в конце 1983 года. К моменту ухода из Легиона он получил специальность старшего инструктора по спецоперациям и прошел универсальную разведывательно-диверсионную подготовку. Его научили выживать в различных климатических условиях, маскироваться на местности до полного слияния с естественным ландшафтом, бесшумно снимать часовых, незаметно минировать любые объекты — от малолитражного автомобиля до военной базы, убивать людей голыми руками. В одной из последних операций в Южной Америке он получил пулю в живот, чудом выжил — и в конце концов решил, что с него хватит.
Пяти лет не дослужил Степан Юрьев до полагающейся легионеру пожизненной государственной пенсии. Но в его жизни вновь произошло событие, определившее всю его дальнейшую судьбу. Как-то на корсиканском пляже рядом с сержантом Доланом оказался веселый веснушчатый британец лет пятидесяти. Неожиданно разговорившись с сержантом о том о сем, англичанин пригласил его вечером в бар, где после трех стаканчиков виски признался, что является сотрудником одной лондонской фирмы, которая предлагала отставникам Иностранного легиона выгодные заказы особого назначения.
— Какого? — насторожился Джо Долан, сразу поняв, к чему клонит его говорливый собеседник.
— В основном нашими заказчиками являются американцы и итальянцы, — уклончиво ответил Билл (так звали англичанина). — Они готовы платить хорошие деньги за предлагаемые услуги. Очень хорошие деньги. Не то что в Легионе. Вот вы, сержант Долан… Ну скажите, какие у вас здесь перспективы? На пенсию, которую вам будут платить в Легионе, вы сможете купить себе на старости лет разве что крошечный домик на Лазурном Берегу или яблоневый садик в Нормандии — не более того. У нас вы станете миллионером! Не скрою, мне вас рекомендовали. С вашей квалификацией и опытом работы в Африке, Латинской Америке… И еще финансовый фактор, который нельзя упускать из виду… Вы будете получать раз в пять больше, чем в Легионе. И это только сначала. Само собой, полная медицинская страховка на случай ранения. Со временем вам предложат контракт на обучение курсантов в одной из стран третьего мира.
— Как я могу убедиться в гарантиях? — прямо спросил сержант Долан.
Билл улыбнулся:
— Вопрос делового человека. Что ж, кое-какие документы я могу вам показать прямо здесь. Но, думаю, вас больше убедят свидетельства людей, которых вы знали по службе в Легионе. В Лондоне вы сможете побеседовать о нашей фирме с лейтенантом Морисом или с капралом Петреску. Помните таких? Они уже несколько лет сотрудничают с нами после отставки. Я предложил бы вам такой план…
Сержант Долан взял недельный отпуск и улетел в Лондон. Вернувшись из Англии на Корсику, он сразу подал рапорт об увольнении из Иностранного легиона, перевел все свои накопления в швейцарский банк «Креди насьональ де Женев» и отбыл обратно в Англию.
А через месяц он по тайным каналам английской разведки МИ-6 был заброшен в Никарагуа, где выследил и убрал человека, о котором ему сообщили только имя, места его появления и особые приметы. Джо Долан воспользовался хорошо знакомой ему по секретным операциям Легиона складной пластиковой винтовкой немецкого производства и оптическим прицелом с прибором ночного видения. Его первая спецоперация прошла настолько успешно, что через два месяца, вопреки действовавшему в этой английской конторе правилу использовать одного и того же киллера только раз в полгода, ему поручили отправить на тот свет колумбийского наркобарона, контролировавшего торговлю героином в северной Мексике. То, что ему сообщили род занятий его очередного «клиента», свидетельствовало о высоком доверии, которое оказали Джо Долану его нынешние хозяева.
Юрьев-Долан никогда не отказывался от предлагаемых заданий. Разговор с англичанином Биллом задел некую чувствительную струну в его душе: он задался целью, стать богатым человеком, понимая, что этого можно добиться только чистой работой без срывов. И заказы посыпались на него как из рога изобилия. Работать на тайную контору было куда опаснее, чем служить в Легионе: теперь он зависел от длинной цепочки посредников-партнеров по той или иной операции, которых, как правило, он лично не знал или знал лишь понаслышке. Но чутье охотника, обостренное двумя полученными ранениями и почти инстинктивным ощущением опасности, его не подводило никогда, даже при том, что охотиться теперь ему нередко приходилось вслепую, когда он не знал ни имени, ни адреса, ни даже лица «объекта» и определял местонахождение своей будущей добычи по каким-то косвенным признакам, на ощупь. Он не удивился, когда однажды к нему поступил заказ на «гражданское» убийство. Речь шла об устранении крупного политического деятеля в одной восточноевропейской стране, и он твердо знал, что справится с заданием. И справился.
Так Сержант — теперь его старое воинское звание прилипло к нему оперативной кличкой — приобрел новый статус, о котором не мог даже помечтать еще каких-то пять лет назад. Размеры его гонораров росли, а репутация снайпера, не знающего промахов, укреплялась на трех континентах. А в 1985 году ему предложили стать инструктором в секретном лагере по подготовке командос в джунглях Южной Африки. Сержант назначил приемлемую, на его взгляд, цену и, когда заказчики, попытавшись было вяло возражать, согласились, не раздумывая подписал двухлетний контракт. Объявленный Интерполом в международный розыск, он нуждался в длительной передышке, в уходе «на дно». Возможно, за эти два года о нем забудут и перестанут охотиться за ним на всех континентах…
Прилетев в Йоханнесбург, Сержант отправился в портовый квартал и зашел в бар гостиницы «Голден краун», некогда приютившей его в этом городе. Он заказал бокал немецкого рислинга и узнал у говорливого бармена, что старики Девятинские давно умерли, продав перед смертью свой бизнес Вальтеру Рихтеру, владельцу крупных виноградников в семидесяти милях от города…
Сержант допил вино, расплатился и вышел. Он, конечно, и не надеялся застать добрых старичков в живых.
Но на душе у него почему-то стало тяжело, точно он ждал или надеялся на теплую встречу после стольких лет, а надежды растаяли как дым… Единственный человек, с которым у него в чужой, непонятной стране возник — или это только была видимость? — теплый человеческий контакт, умер, не дождавшись ни возвращения беглеца из Советской России, ни возврата когда-то одолженных ему денег.
Он вспомнил, что в далеком и, как теперь казалось, покинутом уже навсегда Ленинграде осталась могила матери. Он вспомнил Наталью, которую любил до самозабвения и на которой мечтал жениться. Вспомнил уже стершиеся из памяти лица сослуживцев по Ленугро — и понял, что остался совсем один в огромном неприветливом и не вызывающем доверия мире, где его единственной верной подругой остается снайперская винтовка.
Что ж, раз так распорядилась судьба, он не будет роптать. Джо Долан еще повоюет, еще поохотится!
—
—
—
—
—
—
—
Только спустя неделю после прибытия Сержанта в тренировочный лагерь под Тулой началась настоящая работа. Парни, вначале не принявшие своего нового инструктора всерьез — уж больно неподходящая у него была конституция, вызывавшая ассоциации с кем угодно, но только не с профессиональным киллером, — вскоре переменили свою первоначальную и, как выяснилось, ошибочную точку зрения: К примеру, оказалось, что его, мягко говоря, избыточный вес — отсутствие талии и заметное брюшко — маскирует стальные мышцы, наделенные такой энергией и силой, что даже Шаман, самый могучий среди Варяговых курсантов,'был поражен.
Этого Шамана Сержант выделил из команды сразу, во время смотра в первый же день. В чернявом цыганистом «качке» и впрямь угадывалось что-то необузданно-дикое и сатанинское. И, в отличие от самого Сержанта, его накачанное тело не имело ни капли подкожного жирка. Всем своим обликом, мощной ладной статью, ловкой скользящей походкой он напоминал самоуверенного и красивого хищного зверя. И если бы не мрачный, злобный взгляд, который Шаман постоянно бросал по сторонам, словно ожидая коварного нападения сзади или сбоку, его можно было бы принять за альфонса или сутенера. То, что Шаман постоянно сохранял собранность и внутреннюю настороженность, было не так уж и плохо, учитывая одну из важнейших заповедей катехизиса Сержанта — правило о бдительности.
Да, бдительность — это хорошо. Но этот настороженный злобно-колючий взгляд Шамана грубо нарушал другое важное правило из катехизиса Сержанта — оставаться всегда и везде незаметным. Даже широкая улыбка парня, открывавшая оба ряда крепких белых зубов, казалась звериным оскалом и сразу же привлекала внимание… И с этим надо было еще работать и работать, чтобы научить — или убедить — этого красавчика самца по-притушить огонь в буркалах…
В обед все ели за общим столом под брезентовым навесом, натянутым на случай дождя. Сержант вначале думал обходиться в течение учебного дня сухим пайком, чтобы не отрывать курсантов от занятий, но потом понял, что недовольство от отсутствия горячей пищи рано или поздно прорвется наружу, и решил не создавать себе лишних проблем.
…Проблемы начались в дневальство Кастета. В то утро Кастет — тихий белобрысый белорус лет двадцати семи — разогрел на завтрак какие-то консервы, случайно найденные им в каптерке. Это была свиная тушенка с перловой кашей. Шрапнель, хоть и с мясом, вызвала неожиданную ярость Шамана. С утра моросил мелкий дождь. Навес протекал, и тонкая струйка просачивалась как раз над тем местом, где сидел Шаман. Курсант ерзал на месте, отодвигался то туда, то сюда, но струйка воды, все время меняя направление, словно бы охотилась за ним. Может быть, протекающий навес, а может быть, невкусная слипшаяся каша или все вместе так подействовало на Шамана. Или, возможно, просто его взрывной темперамент давно уже требовал разрядки — и повод нашелся.
Неожиданно Шаман отбросил от себя алюминиевую миску, шваркнул кулаком по столу и громко крикнул, обращаясь к сидевшему напротив Кастету, который уписывал свою пайку:
— Что за дерьмо! Я тебе что, голубь мира, жрать эту дрянь?
Кастет хотел что-то сказать, но, поглядев на Шамана, посчитал за лучшее смолчать. Уже через минуту едоков осталось только двое — Кастет да Сержант. Первый продолжал механически жевать, так как хотел замять назревающий скандал, а Сержант — потому, что ему было наплевать на ссоры курсантов; впереди всех ждал трудный день, до обеда было далеко, а он еще со времен службы в Иностранном легионе привык насыщать свой организм чем угодно, лишь бы съедобным. Остальные же были рады развлечься за чужой счет, поэтому перестали есть и настороженно наблюдали за развитием ситуации.
— Ты что, язык с этим дерьмом проглотил, вафлер попритухший? — не унимался Шаман. — Я тебе говорю, Кастет, что здесь мужики собрались, а не петухи гамбургские, нам мясо надо, а не пшено голубиное!
Говорил Шаман с надрывом, не обращая внимания на инструктора, но никто, и в первую очередь сам Сержант, не сомневался, что устроенное Шаманом представление имело одну цель: прощупать начальника на вшивость. Курсанты все еще пытались понять, что он за фрукт, и выставили сегодня Шамана боевым слоном.
Сержант про себя улыбнулся. Все это было так ему знакомо! Опять же по годам, проведенным в Легионе, — там салаг вот так же прощупывали, устраивали им проверку на прочность. А сколько раз ему самому приходилось бывать в подобном положении… Да только жестоко ошибались «деды» легионеры насчет молчаливого блондина скандинавско-славянской внешности, что он не уставал им доказывать, отбивая почки, а то и выбивая зубы после очередной «правилки», как это случилось однажды в далеком семьдесят восьмом году на Корсике. Словом, Сержант спокойно поглощал кашу с дрянным мясцом и пока никак не реагировал на происходящее за столом.
— Нет, ты раскроешь свое поганое хлебало или нет? Кастет, бляха-муха, ты ничего другого не мог выбрать на завтрак? — кричал Шаман.
Кастет оторвал-таки взгляд от своей миски.
— Что было, то и выбрал, глухо бросил он. — Жри и помалкивай!
В ту же секунду миска с размятой кашей взлетела в воздух, перевернулась и, со свистом описав дугу над длинным столом, шлепнула Кастета по лбу. По его скуле медленно сползли горячие плюхи слипшейся перловки.
— Он еще вякать будет! — заорал Шаман, вскакивая из-за стола. — Этот пидор хочет нас закормить своей пидорской хавкой. Мужики! Он нас хочет превратить в таких же козлов, как он сам!!!
Теперь уже многие курсанты искоса бросали взгляды на Степана, ожидая его вмешательства в разгорающийся скандал. А он спокойно отставил от себя миску, налил из термоса кофе в пластиковый стаканчик и стал не торопясь пить.
— Сержант! — обратился к нему, побагровев, Кастет. — Может, стоит утихомирить его?
— Разбирайтесь сами, — покачал тот головой. — И учтите, через пятнадцать минут начинаем занятия.
— Да мне и минуты хватит, чтобы с ним разобраться! — надсадно гаркнул Шаман.
Он вскочил и рысцой припустил вокруг стола с явным намерением подойти к Кастету поближе. Сержанту понравилось, что Кастет не струсил, а лишь напряженным немигающим взглядом следил за приближающимся Шаманом, у которого в руке поблескивало короткое узкое лезвие. Инструктор продолжал спокойно пить кофе. Рука с ножом метнулась к горлу Кастета — тот отпрянул, но тут же получил удар левым кулаком в висок. Шаман радостно осклабился.
— Теперь поглядим, что за дерьмо у тебя в кишках болтается! — прошипел он.
— Такое же, как и у тебя, — ощерился Кастет. Вспорхнув в воздух, он выбросил вперед правую ногу и нанес молниеносный удар ботинком по руке, сжимающей нож.
Нож сверкнул в полете и со звоном вонзился в ствол сосны метрах в пяти от места схватки. Лезвие еще продолжало вибрировать, когда Кастет, крутанувшись на каблуках, выбросил назад левую ногу. Тяжелый армейский ботинок впечатался Шаману в грудь и сбил того на землю. Но поверженный боец, словно огромная кошка, мгновенно выгнулся, пружинисто подскочил с земли и снова оказался на ногах. Лицо его потемнело, глаза сузились и засверкали недобрым блеском.
— Ну все, парень, ты покойник! — проскрежетал он сквозь сжатые зубы и, поднырнув под кулак Кастета, боднул его головой в живот.
У Кастета подогнулись колени, но Шаман не дал ему упасть. Он обхватил противника за талию, сжал, приподнял и с размаху швырнул на землю. Собственно, на этом драку можно было бы и закончить. Падение оглушило Кастета, и он, жалко мотая головой, встал на четвереньки, не в силах больше оказывать сопротивление. Но вид беспомощного противника только раззадорил Шамана. Он кинулся к силящемуся подняться Кастету, пнул его ботинком в живот и упал на него сверху, прижав к земле. Некоторое время они, сцепившись как два разъяренных кота, катались по траве, и вдруг Сержант заметил, что обезумевший от ярости Шаман перевернул Кастета на живот и стал судорожно стягивать с него штаны.
— Все! Время вышло! — Сержант резко поднялся из-за стола.
Но слов инструктора никто не расслышал. Курсанты повскакивали со своих мест и кольцом окружили дерущихся. Расталкивая их, Сержант выбрался в центр кольца. Он схватил Шамана за плечо и рванул к себе. Тот вскочил, и его налитые кровью глаза сразу нашли того, кто помешал ему наказать обидчика. Сделав короткий замах, чернявый здоровяк ткнул кулак в лицо Сержанту.
Но не попал. В последний миг, когда чугунный кулачище должен был либо сломать носовую перегородку, либо распахать бровь инструктору, тот подставил под его кулак открытую ладонь и быстро сжал пальцы, так что хрустнули суставы, и резко дернул вниз. От пронзительной боли Шаман даже присел. Он был на целую голову выше Сержанта, но его искаженное гримасой злобы и боли лицо оказалось вровень с невозмутимыми голубыми глазами инструктора.
Свободной рукой Сержант вцепился Шаману в горло, на мгновение сильно сжав выпирающий кадык двумя пальцами, так что у курсанта чуть глаза не вылезли из орбит, и гадливо отшвырнул от себя. Шаман, мелко перебирая ногами, чтобы сохранить равновесие и не упасть, отлетел к сосне, в которую вонзился брошенный нож. Рука Шамана действовала быстрее, чем мысли; он еще сам ничего не сообразил, а нож уже был вырван из ствола и летел прямо в грудь Сержанту.
Вот тут-то и произошло то, что запомнилось курсантам на всю жизнь, о чем они потом не раз рассказывали приятелям и чему сами потом втайне не вполне верили, хотя все произошло у них на глазах…
Брошенный уверенной меткой рукой нож со свистом рассек воздух, и ни у кого из онемевших от неожиданности зрителей не возникло и тени сомнения, что лезвие вонзится точнехонько в середину груди инструктора, проткнет сердце и оборвет жизнь знаменитого снайпера, который так и не успел обучить их всем тем премудростям науки убивать, которые знал. А может, и знал-то он не так уж много, коли его одолел ученик…
Если у курсантов в голове роились подобные мысли, то Сержант ни о чем таком не думал. В минуты смертельной опасности он утрачивал способность думать, анализировать, делать выводы, всецело полагаясь на мудрость тела, на таящиеся в нем древние охотничьи инстинкты дикого зверя, на свою молниеносную реакцию, никогда прежде его не подводившую… Острое узкое лезвие еще сверкало в полете, когда цепкие пальцы Сержанта сорвали застежку кобуры, выхватили пистолет. Ни прицеливаться, ни даже на то, чтобы поднять руку, времени не было, поэтому Сержант выстрелил прямо от бедра.
Все видели — или всем только показалось, что они видели, — как пуля настигла лезвие на полпути, и стальная полоска расщепилась блестящим веером.
Сержант поднял руку с дымящимся пистолетом. Его обуяло давно не испытываемое волнение, какое-то злобное возбуждение, передавшееся руке с зажатым в ней пистолетом, пальцу, лежащему на спусковом крючке. И, повиновавшись властному импульсу, он продолжал стрелять до тех пор, пока не опустошил обойму.
Первые две пули он всадил в сосну, возле которой застыл обомлевший Шаман. Пули взвизгнули около правого уха курсанта, и тому почудилось, что он оглох. Другие четыре горячей волной обожгли ему шею в четырех местах, и Шаману показалось, что у него пробита сонная артерия.
…Сержант опустил руку, сунул затихший пистолет в кобуру, отвернулся и молча зашагал прочь. Он даже не стал смотреть, куда попал, но все видели, что он не промахнулся: кусочки коры взметнулись над головой у Шамана, которому почудилось, что и эти древесные кусочки, и осколки металла хотя и не причинили ему никакого вреда, но на самом деле вырвали из его души что-то такое, без чего он уже не сможет быть прежним Шаманом — неустрашимым бойцом, имевшим право презирать других и осознававшим свое превосходство. Все будет теперь по-другому, понял Шаман, не имея сил отойти от дерева, забыть, что он только что был живой мишенью для феноменального мастера-стрелка, не знавшего промаха.
После этого происшествия все в тульском лагере пошло по-иному. С того дня курсанты по-настоящему зауважали своего инструктора. Теперь парней словно подменили: на полосе препятствий, на стрельбище, на тактических занятиях все старались показать Сержанту свою удаль, сноровку и ум — тем более что каждый из них уже имел боевой опыт, никого не надо было учить с азов, а оставалось только доводить до совершенства уже накопленное…
Курсанты жили в бараках, в комнатах по двое. Здесь они только ночевали, весь день проводя на свежем воздухе. Помня, что на подготовку бойцов ему отвели лишь три месяца, Сержант и сам работал на износ, но и им не давал поблажек. Подъем в шесть утра, зарядка, завтрак, краткий отдых («оправка»), а потом изнурительный кросс по лесу или занятия на полосе препятствий. Самыми сложными были занятия с симуляцией перекрестного обстрела на местности, чтобы курсанты овладели навыками использования естественных укрытий. Многие роптали поначалу, но Сержант твердо пресек разговорчики, заявив, что всем пригодится умение машинально, почти инстинктивно прятаться от шальных пуль, гранат и снарядов.
— Живее! Живее! Бегом! — орал Сержант. — Никогда не бегите по прямой, ищите любую нору, любую щель, стенку, колодец! Метко стрелять — это еще не самое главное! Надо уметь в нужный момент уходить с огневой позиции. Мне камикадзе не нужны, мне нужны профессиональные стрелки многоразового действия!
Сержант учил курсантов уверенно обращаться с любым видом оружия, благо люди Щербатова под водительством Ангела доставили ему сюда целый арсенал. В тщательно охраняемом оружейном бараке хранилось стрелковое оружие советского и иностранного производства: пистолеты и револьверы, автоматы и винтовки, а также более серьезные игрушки: гранатометы, пулеметы, огнеметы, переносные ракетные комплексы, противотанковые ружья, различного рода взрывные устройства — словом, все необходимое для эффективного «причинения смерти» как отдельному человеку, так и крупным группам.
В ходе обучения Сержант постоянно держал Шамана в поле зрения. Еще после той стычки у него осталось — на уровне подсознания, — ощущение, что с этим курсантом у него намечается психологическая несовместимость. Насколько серьезными могут быть последствия этой несовместимости, он еще не понял. Вернее, он был настолько занят подготовкой других, что не имел ни времени, ни желания решать психологические проблемы одного курсанта.
На рассвете, в четыре тридцать, Сержант построил курсантов и оглядел шеренгу. Хмурые, невыспавшиеся лица. Истекшие две недели всех здорово вымотали. Он и сам умаялся, но старался держаться, не подавая признаков утомления. Инструктор стоял перед личным составом в перетянутом армейским ремнем старом пятнистом комбинезоне немецкого пошива, который уже лет пять служил ему талисманом во многих передрягах и в пяти-шести местах был пробит отнюдь не шальной, а прицельно выпущенной пулей. Но пока, видно, судьба к нему благоволила.
— Где Шаман? — спохватился он, недосчитавшись одного. Курсанта и впрямь не было в строю.
Все переглянулись. Никто не видел Шамана с вечера.
— Сизый! — У Сержанта екнуло сердце от предчувствия беды. — Сбегай посмотри: может, спит в кубрике… Парень вчера, похоже, малость подустал.
Курсанты восприняли слова Сержанта как шутку. Домовой коротко засмеялся, словно заржал… Да и другие недобро загоготали.
Но Сержанту было не до смеха. Он уже догадался, что произошло, и сквозь зубы матерился на чем свет стоит. Вот дурья башка, не понял, насколько все тут серьезно, и решил в бега податься, самолюбие заело… Ну что ж, не первый ты, дурила, и не последний… Сержант в последний раз вспомнил смуглое лицо и злобный колючий взгляд исподлобья — и поймал себя на ощущении, что знакомое лицо Шамана как-то сразу поблекло в сознании и вместо него выплыл безликий силуэт. Это была мишень, имеющая черты сходства с Шаманом, но в реальности представлявшая собой не более чем немой объект по кличке Шаман, который ему — или его подручным — предстоит скоро уничтожить… Так случалось всегда, когда Сержант в очередной раз выходил на охоту. Ему всегда предстояло искать, настигать и убивать человека, но еще в Легионе ему вбили в голову главную заповедь наемника: нельзя относиться к тому, за кем охотишься, как к живому человеку, — нельзя видеть его лицо, нельзя слышать его голос, нельзя воспринимать его как себе равного… Он — твоя добыча, бездушное существо, которому судьбой уготовано умереть от твоей пули, — и больше ничего. Такой добычей стал в этот момент сбежавший курсант…
Прибежал Сизый с кратким, ожидавшимся, рапортом: нигде нет. И его «калаш» пропал из оружейной. Накануне Шаман лег спать в одиннадцать, а поутру, перед самым рассветом, его сосед по кубрику Питон выходил на двор до ветру и видел, что Шаман лежит себе под одеялом. Спал или не спал — вопрос другой.
— Ясно, — буркнул Сержант. — Становись в строй… Теперь слушайте меня, курсанты. Похоже, парень решил сбежать. Но отсюда ни для кого выхода нет. Я предупреждал. К дезертирам же санкции будут применяться самые строгие. Шаман дезертировал, и его надо найти. Если он ушел до рассвета, часа в три — полчетвертого, то мы его достанем, далеко он не уйдет.
Сержант помолчал, обводя глазами мрачные лица курсантов. Никто из этих молодых людей не знал, что в подметке левого ботинка у каждого вшит микроскопический радиомаячок. Этот радиомаячок и должен был навести охотника на беглеца… Ангел с самого начала предупредил Сержанта, что курсантам об этом знать не положено. Перед ними стоит иная задача — подобно своре гончих, затравить добычу и загнать ее прямо на ствол охотника.
Сержант скомандовал:
— Сейчас всем разобраться по двое и прочесать лес вдоль всего периметра забора. Обнаружив следы, начать преследование. Кто его вычислит первым — обязан расстрелять. В контакт не вступать. Только не забывайте, что Шаман вооружен и прошел ту же школу, что и вы. Так что форы у вас нет. Советую не подставлять свою голову под его выстрел. А я пойду один…
Через полминуты поляна опустела.
Сержант глубоко вздохнул, сунул большие пальцы под ремень и резко провел от середины живота к спине, разглаживая сморщившуюся ткань комбинезона, а затем, не оглядываясь, скользнул с тропинки во влажный сумрак едва проснувшегося леса.
Он ощутил давний, почти уже позабытый за последние пару лет прилив азартного нетерпения поскорее настичь добычу. Ему вновь предстояла охота на человека — схожая с той, которой он без малого полтора десятка лет занимался в самых отдаленных уголках земного шара. Рука нащупала в правом кармане комбинезона холодную сталь «люгера». Надежный немецкий пистолет ему понадобится на финальной — завершающей — стадии охоты. А пока… Он выехал на военном джипе за территорию лагеря, остановился, достал из бардачка серую плоскую коробочку размером со школьную тетрадь и, нажав на миниатюрной клавиатуре две цифры — код радиомаячка Шамана, — взглянул на дисплей. На дисплее высветилась контурная карта лагеря и окрестных лесов. Появившаяся на карте крохотная мигающая точка медленно сдвигалась в северном направлении. Ага, беглец подался через семикилометровую полосу препятствий к дальнему оврагу, уходящему за пределы лагеря. Умно, одобрительно усмехнулся про себя Сержант, оврагами до реки, а там через три километра дорога. Сержант нажал другие клавиши — и на дисплее появились другие точки: сигналы от радиомаяков Сизого, Питона, Гвоздя и Ворона, самых башковитых и быстроногих курсантов. Они, видимо, обнаружили следы Шамана и сейчас тоже двигались вдоль оврага за ним. Если Шаман почувствует погоню, он повернет к югу, в заросли, там легче затеряться. Но в этом случае беглец выскочит прямо на Сержанта, так что надо будет, объехав вокруг лагеря, поджидать жертву у лесной просеки. Осталось только доехать туда.
Сержант нажал на педаль газа и минут через двадцать прибыл на место. Далее он шел пешком, через лес. Метров через пятьсот, найдя мощный орешник у самого забора, решил, что это идеальная засада. Пригнувшись, он забрался в глубь кустарника и прикрылся веткой. Его зеленый пятнистый комбинезон почти слился с листвой. Разумеется, Шаман непременно заметит притаившегося в кустарнике человека, но не сразу, и Сержант на долю секунды сумеет его опередить.
Время текло медленно. Он то и дело поглядывал на дисплей. Шаман неминуемо приближался к его засаде. Беглец шел строго вдоль забора, надеясь найти в сплошной бетонной стене прореху. Тщетно! Сержант проверил все ограждение на третий день своего пребывания в лагере и, никому не говоря ни слова, самолично зацементировал две-три щели как раз на этом отрезке. Возможно, Шаман знал о том, что где-то тут есть спасительная для него дыра, но он не мог знать, что эта дыра намертво законопачена.
Он бросил взгляд на дисплей и весь подобрался. Точка-Шаман находилась от его куста примерно в двухстах метрах. За ним по пятам двигались три другие точки — его, Сержанта, невольные гончие. Рука скользнула в правый карман и выудила оттуда «люгер». Палец привычным движением нащупал предохранитель. Щелчок — и оружие было готово к бою.
Сержант затаил дыхание и несколько раз глубоко вздохнул. Он делал так всякий раз, готовясь к единственному выстрелу, стоившему жизни его очередному «клиенту» и двухсот — трехсот тысяч «гринов» его очередному заказчику.
Впереди зашуршала листва, и на прогалину между двумя кустами орешника выскочил Шаман. В руках он сжимал «Калашников» со складным прикладом. Он был не в комбинезоне, а в майке и трусах. За спиной у него болтался туго набитый рюкзак: видно, он надеялся, вырвавшись за территорию лагеря, сразу переодеться в цивильное. Дурашка…
Сержант согнул правую руку в локте, поднял пистолет вровень с глазами и, уверенно прицелившись Шаману в лоб, выстрелил один раз, а потом, не дожидаясь, когда тот упадет, сделал контрольный выстрел в сердце. Курсант рухнул на колени, не выпуская из рук автомат.
Он спокойно дождался троих преследователей и приказал им зарыть труп прямо здесь, предварительно сняв с него армейские ботинки. Сизый побежал за лопатой, а остальные, невесело поглядывая на бездыханного Шамана, молча стояли и ждали. Сержант связал ботинки убитого шнурками и перебросил их себе через плечо. Никто из курсантов не догадался, что было спрятано под левым каблуком.
Заканчивался третий месяц пребывания Сержанта в лагере в глухих тульских лесах. Близился к завершению и срок его контракта с Варягом. События той печально памятной ночи, когда Сержант подстрелил дезертира Шамана, почти выветрились из памяти курсантов. Во всяком случае, если поначалу кое-кто из самых горластых и пытался втихаря высказывать недовольство крутой мерой наказания беглеца, то в последние три-четыре недели никто уже об этом не вспоминал: наверное, тяготы лагерной жизни просто не позволяли парням расслабляться и замусоривать мозги лишними мыслями. Да и нагрузку инструктор им с каждой неделей увеличивал — тут не побазаришь.
За три месяца, что Сержант провел в тренировочном лагере под Тулой, он сильно утомился. По вечерам Сержант стал остро чувствовать усталость. Не то чтобы его физически выматывала работа, нет, — скорее, он ощущал душевную усталость, внутреннюю опустошенность, граничащую с чувством безысходности и тоски. За последние пятнадцать лет подобное с ним случалось не раз. Как-то в Штатах ему стало до того тошно, что он даже обратился к психиатру, и услышал от дипломированного специалиста то, о чем и сам догадывался и за что не стоило выкладывать сто семьдесят баксов: депрессия. Тот психиатр поинтересовался, что за профессия у его пациента. Сержант ответил: игра на бирже — этот род занятий давно уже был его легендой для любопытствующих обывателей или для таких вот бытовых случаев. Психиатр даже подпрыгнул от волнения: о, так ведь тогда, затараторил он, причина вашей периодической депрессии ясна как день. В мире, продолжал говорун-психиатр, есть три-четыре опаснейших для душевного здоровья профессии. Биржевой спекулянт — вторая по степени опасности. А первая? — поинтересовался тогда Сержант. Психиатр посерьезнел и, помолчав, ответил: наемный убийца. Степан про себя усмехнулся: вот оно как! И спросил: а как избавиться от депрессии?
Как избавиться? Резко сменить обстановку, род занятий, круг общения…
Но здесь, в замкнутом мирке лесного лагеря, огороженном со всех сторон бетонным забором, как сменишь круг общения и род занятий? Чтобы справиться с болезнью, Сержант стал искать выход: когда ему становилось совсем невмоготу, он раздавал курсантам спецзадания, а сам уходил в чащу побродить. Вот и сегодня желание бросить все пришло неожиданно. Оставив Сизого за старшего по лагерю, Сержант углубился в лес, прихватив, за неимением грибной корзины, холщовую сумку.
Оставшись один на один с немыми деревьями, он вдруг с удивлением поймал себя на мысли, что за долгие годы своей эмиграции ни разу не занимался таким с детства привычным занятием, как собирание грибов.
Начало августа было жарким, но дождливым. Буквально вчера прошли обильные грозовые дожди, и грибов в этом потаенном среднерусском оазисе, судя по всему, было навалом. Его сумка быстро наполнялась подосиновиками и подберезовиками. Попадались и белые, но редко. Как обычно, самыми заметными были мухоморы — огромные, на высоких ножках, с яркими красными шляпками, усеянными белыми крапинками. Под стать им были и поганки — эти тоже не прятались, как съедобные грибы, а вызывающе торчали из травы. Сержант неожиданно увлекся. Он никогда не был особым любителем такого вида отдыха, предпочитая тихой охоте настоящую.
Он медленно двигался по нехоженым зарослям, выбирался на укромные полянки, где находил целые грибные россыпи. Умиротворяющая прелесть этого ленивого занятия увлекла его чрезвычайно. Тем не менее ноги сами вели туда, где он не мог бы стать заметной мишенью для невидимого убийцы. Сержант был профессионалом, а его кровавая и смертельно опасная профессия требовала быть постоянно начеку, постоянно ожидать предательского удара в спину, и потому его слух, зрение, обоняние и осязание давно достигли предельного — звериного совершенства, какое природа даровала лишь первобытным охотникам, и это охотничье — или звериное — чутье до сих пор помогало ему избежать встречи со смертью.
Продолжая методично заглядывать под нижние ветки берез и осин, Сержант невольно стал думать о странностях своей профессии. Он подумал, что, выработав за долгие годы привычку постоянно менять местожительство и умение растворяться в толпе, выглядеть неприметным серым человеком в массе пешеходов любого города мира, он одновременно обрек себя на вечное одиночество, потому что незаметность, ставшая его второй натурой, и вечная неприкаянность не позволяли ему сблизиться с кем-то, довериться кому-то, мужчине или женщине, приобрести надежных друзей, обзавестись домом — теплым устным убежищем, где бы его неизменно ждал покой и отдохновение. Покой… Вот чего он желал больше всего в последние годы — покоя, возможности хотя бы на какое-то время отрешиться от смертельного риска и опасных сюрпризов, поджидавших его на каждом шагу. Сержант поймал себя на ощущении, что даже здесь, в этой глухомани, он не в состоянии забыть о потенциальной опасности. Эта привычка всегда быть начеку уже стала инстинктом. Потому что ничего другого, как выслеживать и убивать добычу, он не умеет.
Даже женщины в его беспокойной неустроенной жизни были всегда кратким эпизодом… Не считая той, первой, о которой он уже почти позабыл. Точнее, заставил себя позабыть. Ее лицо и фигура стерлись из памяти, и лишь временами, не справляясь с обуревавшей его тоской, он мог вызвать из пучины прошлого ее голос.
Вот только имени ее он забыть не смог… Наташа. Наталья. Как же он страдал тогда от ее предательства! А ведь если бы их отношения сложились иначе, все в его судьбе было бы по-другому.
Он присел на кочку, положил рядом потяжелевшую от грибов сумку и закурил, думая о том, как же он и впрямь устал — не телом, а душой. Он не стыдился своих мыслей. Каждый мужик, пройдя земную жизнь до половины, думает о предварительных итогах. А ему и вспомнить-то особенно нечего. Некого. Хотя было два-три романа в Америке, о которых приятно вспоминать.
В начале восьмидесятых Сержант стал плотно работать с итальянцами в Нью-Йорке. «Папы» нескольких мафиозных семей прознали про подвиги чудо-снайпера, работающего по контрактам в Европе, разыскали его и предложили не разовый, как обычно, а постоянный контракт — на три года, с очень приличным месячным жалованьем плюс щедрые гонорары (они называли их премиальными) за каждый выполненный заказ. Это предложение показалось ему приемлемым. Он перебрался из пригорода Парижа в Нью-Йорк и снял небольшую квартирку на Брайтоне. Не потому, что район ему понравился, а просто привычная русская речь, частенько раздающаяся в здешних кварталах, возбуждала ностальгию.
В Нью-Йорке он и познакомился с Джейн.
Несколько месяцев никакой работы не было, о чем хозяева его упредили, и он мог отдыхать столько, сколько считал нужным, посвятить время не охоте на людей, а себе самому. Он жил размеренной растительной жизнью, к которой не привык, но это ему понравилось; раз в неделю Сержант встречался в пиццерии «Дольче Момента» на углу Брайтон-авеню и Семнадцатой улицы о чернявым курьером Паоло, который привозил ему от босса пухлый желтый конверт с «гринами». В суетливой толпе бруклинских аборигенов он чувствовал себя комфортно, спокойно — хотя и, как всегда, одиноко.
Однажды, в дождливый ноябрьский день, он набрел на небольшой японский ресторанчик в северном Бруклине. Его привлекла высокая, во всю стену, витрина, за которой плавно двигались миниатюрные официантки в цветастых кимоно и разносили на черных подносах крохотные плошечки и чашки. Ресторан показался ему симпатичным, от него веяло каким-то экзотическим уютом, тем более что дождь заморосил сильнее, а зонтик он забыл дома.
Он зашел внутрь. К нему сразу направился невысокий плотный японец, еще издали начавший мелко кланяться гостю. С поклонами Сержант был препровожден в огороженный, полупрозрачными бумажными ширмами закуток с низким столиком посередине. Его попросили снять обувь и усадили на черный мат. Он немного поерзал, устраиваясь поудобнее, и стал осматриваться. В японский ресторан он попал впервые и с интересом ждал продолжения церемонии.
Ждать долго не пришлось. Слегка сдвинув вбок перегородку, в его закуток вплыла маленькая, похожая на фарфоровую статуэтку, японочка с набеленным личиком, присела напротив на колени и протянула свиток с длинным перечнем блюд, ему все равно незнакомых. Он сделал вид, будто читает меню, а сам незаметно разглядывал девушку.
— Я могу вам помочь? проворковала она птичьим голоском.
Белолицая девушка в кимоно с белым цветочным узором по синему полю, с высокой прической, украшенной длинными черными палочками, показалась ему неземной, и он неожиданно для себя смутился.
— Да вот, ничего не понимаю, — неловко признался он.
— Вы русский? — спросила она.
— Да, а как вы угадали?
— К нам часто заходят русские. Я уже научилась вас распознавать. По лицам.
Она стала предлагать ему на выбор различные блюда. Он слушал ее и уже совсем откровенно рассматривал. Понравилась она ему чрезвычайно.
— Саке не хотите? Русские, правда, предпочитают водку. У нас есть и водка.
— Да, лучше водку, — кивнул Сержант. — Для поднятия настроения.
— А что с настроением? — улыбнулась она.
— Настроение сегодня как… погода.
Она вежливо кивнула. Он еще раз взглянул на нее. Лицо у нее было сильно напудрено, губы густо накрашены. Действительно кукла, но очень красивая кукла.
Гейша-официантка исчезла, но вскоре вновь появилась с подносом. Присела на колени и стала проворно расставлять на столике посуду — тарелочки, чашечки, графинчики и палочки. Ее движения были заученными и неживыми, как и ее фарфоровая внешность.
— Вы работаете ведь не каждый день? — неожиданно для самого себя спросил Сержант.
Японка кивнула:
— Через день.
— То есть завтра вы свободны… — Сержант вдруг ощутил волнение и сглотнул слюну. — Не хотите составить мне компанию?
Гейша стрельнула в него взглядом и улыбнулась краешками губ. В ее глазах появилось лукавое выражение — впервые за все время их короткого разговора что-то по-настоящему человеческое, а не кукольное.
— Встреча с клиентом вне заведения за дополнительную плату! — отчеканила она, как ему показалось, с сожалением.
Сержант заказал два бокала французского шампанского, которое она тут же и принесла. Села напротив него, непринужденно держа бокал. Он смотрел на нее, она — на него. Вежливая и безразличная, все повадки и движения хорошо отлаженного механизма. Рука очень тонкая, косточки на запястьях такие хрупкие, что он мог бы сломать их щелчком пальцев. Он давно не чувствовал себя так комфортно, и последняя мысль его позабавила.
— Как вас зовут? — церемонно спросил он, невольно настраиваясь на ее учтивую манеру общения.
— Джейн.
Джейн? А я думал, у вас какое-нибудь японское имя.
— Нет. Я же американка в третьем поколении. Мои родители уже почти не знают японского. А как вас зовут?
— Джон, — без тени смущения сказал Степан по привычке: он всегда представлялся незнакомым людям первым пришедшим в голову именем. Потом, если отношения налаживались, признавался в невинной лжи — или не признавался, по настроению.
Услышав имя, она не удивилась, а вежливо склонила голову, наверное подумав, что этот русский тоже американец в каком-то поколении.
У него все больше улучшалось настроение. Вероятно, потому, что молоденькая японка в своей боевой раскраске напоминала персонаж театральной постановки, и он ощущал себя участником сценического представления, диковинной забавной игры. В любом случае с ней ему было легко.
— А что вы делаете вечером? — наконец спросил он.
— Еще не знаю. Вы хотите меня куда-нибудь пригласить? — улыбнулась она.
— Может быть, в кино? Или можно сходить поужинать… в японский ресторан!
Она рассмеялась.
— Спасибо. Только не в японский! Давайте встретимся завтра у входа в наш ресторан часов в… — Она выжидательно посмотрела на Сержанта.
— В семь?
Джейн кивнула.
— Отлично! Надеюсь, я вас завтра узнаю, — заметил он весело. — Вы же в свободное время не ходите в этой униформе?
— Конечно нет. Я гейша только на работе. — Джейн помолчала. — Знаете, нам многие гости предлагают потом встретиться… И мы встречаемся с ними, но всегда, за плату. С вас же я не хочу брать денег. Наверное, вы мне понравились. — И она отвесила ему церемонный поклон.
Он шутливо поклонился в ответ.
На другой день Степан слонялся по улицам в ожидании вечера и улыбался самому себе. «Наверное, вы мне понравились…» Интересно, она слукавила или… Не похоже, думал он, что эта Джейн обычная шлюха. Хотя кто знает, на кого похожи японские шлюхи.
К вечеру опять пошел дождь. В такую мерзкую погоду он обычно заходил в русский ресторан «Черное море», заказывал триста водки и какую-нибудь недорогую закуску и в одиночестве коротал вечер, слушая разудалые «цыганские» песни да наблюдая, как разгульно веселится советская эмиграция третьей волны.
В полседьмого Сержант подошел к японскому ресторану. Мимо него густо шагали прохожие, торопясь скрыться от дождя в домах, магазинах и ресторанах. В стремительно упавших сумерках неоновые вывески и освещенные витрины засияли еще ярче, отражаясь в лужах на тротуарах. Краешком глаза он заметил, как из подъехавшего к остановке автобуса выскользнула темная фигурка и поспешила к нему. Он не узнал ее, но понял, что это Джейн, и двинулся ей навстречу.
Конечно, это была Джейн. Радостное удивление мужчины явно доставило удовольствие Джейн: на ее губах заиграла улыбка. Переодевшись в блузку, голубые джинсы и тонкий плащ, смыв кукольную краску с лица, она превратилась в настоящую леди с утонченными чертами лица, пухлые губы не были накрашены, но вызывали непреодолимое желание целовать их. Красивые раскосые глаза глядели весело. Антрацитовые, блестящие как шелк волосы свободно ниспадали на по-детски узкие плечи, прикрывая длинную тонкую шею. Под легкой тканью плаща угадывались упругие холмики девичьей груди. Джейн была удивительно стройной, а вся ее миниатюрная фигурка казалась высеченной из благородного камня.
Она сразу взяла его под руку и легко, как ни в чем не бывало пошла рядом, приноравливая свой летучий шаг к его широкой энергичной походке.
— Я знаю здесь недалеко кинотеатр. Сегодня там идет отличный фильм. «Безумное приключение» с Джеймсом Белуши. Девчонки говорили, фильм прелесть, забавный, просто обхохочешься! Сходим?
— Конечно сходим, — подхватил предложение Степан, радуясь тому, как легко развивается их знакомство.
Джейн шла рядом, иногда почти повисая у него на руке и стараясь поплотнее прижаться, прячась от дождя под его зонт.
В темном зале, где уже шли первые кадры фильма, они пробрались на задний ряд. На светлом поле экрана метались какие-то мужчины и женщины, яростно выяснявшие отношения. Сержант, не обращая особого внимания на экран, тихо переговаривался с Джейн.
— Ты с родителями живешь?
— Нет, одна. Снимаю квартиру на пару с подружкой, — прижимаясь к его плечу, тихо в ответ шептала Джейн. — Хорошая квартира, но дорого. Да и Лайза частенько парней водит, а с ними не отдохнешь. Я уже два года в Нью-Йорке. Приехала сюда из Орегона. Там у меня отец остался и старшая сестра. А ты давно в Штаты приехал? Ты эмигрант?
Он взял ее за руку и стал тихонько поглаживать удивительно тонкую и нежную ладонь. Экран ярко вспыхнул: комик Джеймс Белуши мчался на мотоцикле под калифорнийским солнцем вдоль кромки океана. Степан заметил, что Джейн искоса смотрит на него внимательными искрящимися глазами. Он не выдержал и наклонился навстречу ее дыханию, ее влажным ждущим губам…
В ресторанчике на углу, куда они зашли после кино-сеанса, они пили шабли. Джейн проголодалась и заказала себе салат «Цезарь». Он с улыбкой наблюдал, с каким изяществом она поглощала еду, и одну за другой курил любимые сигареты. Странное дело, он волновался, предвкушая сладостную ночь любви.
Когда они вышли на улицу, дождь все еще моросил. Блестел черный, словно лакированный, асфальт, отражавший трехлепестковые бутоны уличных фонарей.
— А давай поедем ко мне, Джейн, — наконец взял инициативу в свои руки Степан. Он не удивился бы, услышав в ответ ее решительный отказ.
Но Джейн лишь благодарно улыбнулась, просунула руку ему под локоть и, приклонив голову к его плечу, тихо прошептала в ответ:
— Поехали, Джон. Лайза сегодня опять дружка приведет… Снова мне всю ночь слушать, как они возятся за стенкой, трясут кровать да стонут, как два тюленя…
Лифт не работал. Когда стали подниматься по темной лестнице к нему на четвертый этаж, Джейн оступилась на своих высоких каблучках, подвернула ногу и едва не упала в темноте. Но Степан оказался рядом, он подхватил ее на руки, и, не говоря ни слова, вместе с ней взбежал наверх.
— Ты такой сильный, Джон, — произнесла она, задохнувшись от восхищения в его крепких объятиях.
Степан, не опуская ее на пол, держа одной рукой, нашарил свободной рукой в кармане ключи и отпер дверь. В квартире он усадил ее в кресло, снял сапожок с подвернутой ноги, опустился на колено и стал умело, как много лет назад его учили в тренировочном лагере на Корсике, массировать лодыжку, с нежностью ощущая в своих ладонях тонкую девичью ножку. Потом, откинув подол платья, он принялся целовать ее коленки, горячую гладкую кожу выше колена, прижимаясь щекой к ее шелковистой ноге.
Джейн глубоко задышала. Ее лицо раскраснелось.
— Подожди, — шепотом остановила она его и порывисто встала. — Мне надо в ванную, я сейчас приду.
Он прошел в спальню, быстро разделся и лег в кровать. Минут через пять вернулась Джейн. В струящемся из окна призрачном свете уличных фонарей он увидел, как она скинула белую блузку и, оставшись нагишом, скользнула к нему под одеяло. Она прижалась к нему горячим гибким телом, шепча в самое ухо:
— Поцелуй меня! Я хочу тебя!
Степан откинул одеяло и, аккуратно разведя ее руки в стороны, принялся целовать маленькую, как у девочки-подростка, грудь с чуть припухлыми сосками и влажные губы. Он обнял тонкую талию и, ощутив прилив неодолимого вожделения, мягко развел худенькие бедра и прильнул губами к розоватому влажному устью, окаймленному сверху черной мшистой порослью. За время своего пребывания в Южной Африке Степан встречался с тамошними жрицами любви, которые обучили его всевозможным изысканным ласкам, доставляющим любой женщине тонкое и сладкое удовольствие. И, когда Джейн, вся истекая соком сладостного возбуждения, сама направила его отвердевший клинок по нужному маршруту в свое огнедышащее жерло, он уперся локтями в кровать и, нависнув над ней, стал мерно и мощно вспахивать ее лоно. В такт бешеным движениям Джейн неистово мотала головой и стонала в полный голос, впившись острыми ноготками ему в спину Достигнув вершины наслаждения, она резко выгнулась навстречу, тесно прижавшись к нему, и издала протяжный вопль. Потом бессильно обмякла и, раскинув тонкие руки, замерла, плотно смежив глаза, — точно уснула.
Степан лег на спину и уставился в потолок. Он дотронулся ладонью до разметавшихся по подушке густых волос Джейн и, запустив пальцы в шелковистый водопад, стал перебирать легкие пряди. Ему было хорошо, покойно, уютно.
На следующий день Джейн перебралась к нему. А потом потекли дни, недели, месяцы… Он настоял, чтобы она бросила работу в ресторане и целиком занялась домом. Она, похоже, отнеслась к его идее с пониманием и удовольствием.
Эти полтора года стали едва ли не самой счастливой порой в его жизни. Время от времени' Сержант по заданию своих итальянских хозяев улетал из Нью-Йорка то в Калифорнию, то в Техас, то в штат Вашингтон, объясняя Джейн, что едет по делам — куда, зачем, он не говорил, а она не допытывалась. Когда через год она объявила, что беременна, Степан подумал, что его жизнь благодаря этой маленькой хрупкой девушке, похожей на японскую фарфоровую статуэтку, наконец-то начинает обретать настоящий смысл.
В марте следующего года Джейн умерла родами из-за скоротечного токсикоза. Родившийся мальчик, которого зарегистрировали на фамилию матери под заранее выбранным именем Танао, был отдан в приют, а Степан, ни разу даже не взглянув на новорожденного, сразу же после похорон улетел в Чикаго и с тех пор больше в Нью-Йорк не возвращался, возненавидев этот город лютой ненавистью.
…Степан досадливо усмехнулся: что это с ним такое? Замечтался о прошлом? Загоревал о своей неприкаянной жизни? Добрая жена, семейный комфорт и уют, выводок детишек… Этого ему не хватает? Что ж, у каждого своя судьба. Если бы это ему стало позарез нужно, все бы у него было. Не в Америке, с Джейн, так во Франции, с Тати, которая три года назад родила ему чудную девчонку-блондинку с огромными карими глазами. Он встретил Тати, полуарабку-полуитальянку, в каком-то универмаге, случайно разговорился. Она покупала куртку брату и попросила его примерить — у него фигура оказалась такая же, как у ее брата. А дальше слово за слово, она дала свой телефон, ну и завертелся романчик, быстро переросший в совместное проживание в его квартире в Латинском квартале. Но то ли Тати оказалась слишком болтливой и глуповатой, то ли он уже привык к одинокому быту. В общем, довольно скоро он заскучал и, пользуясь возможностью улетать в Америку по вызову своих тамошних работодателей, старался выдерживать долгие паузы между возвращениями в Париж под крылышко хлопотливой, но очень уж навязчивой Тати…
Солнце висело уже высоко. Сегодня к обеду ожидали приезда основного заказчика, хозяина этого лесного лагеря Владислава Геннадьевича Щербатова — он же смотрящий по России Варяг! Об этом Сержанту сообщил Ангел, неожиданно позвонивший накануне вечером.
Ну и ладно! Какая забота Сержанту до смотрящего по России, пусть даже и самого уважаемого криминального авторитета огромной страны. Свою работу Степан выполнил на совесть. Все курсанты готовы к экзаменовке. А что до авторитетов, то он и «сам с усам», в своем деле Сержант, считай, такой же крутой авторитет… Причем международного масштаба! Сержант усмехнулся, думая о Варяге, с которым ему пока что ни разу не приходилось встречаться. Ну что же, сегодня заказчик станет свидетелем впечатляющего теста на выживание, ради которого, собственно говоря, он сюда и пожалует.
Ровно в три часа Варяг приехал в секретный лагерь в сопровождении Ангела и начальника своей службы безопасности Николая Валерьяновича Чижевского. Об отсутствии Сержанта ему доложил Сизый, и в первый момент это сообщение Варяга неприятно поразило: он не предполагал, что хваленый инструктор так легкомысленно покинул лагерь, зная, что сегодня в лагерь с инспекцией приедет его работодатель. Правда, Ангел, уже несколько попривыкший к независимому, мягко говоря, нраву Сержанта, сразу его успокоил: мол, если капитан корабля может оставить на некоторое время свой мостик без ущерба для дела, значит, дело идет как надо.
Сержант направился к столу под навесом, за которым расположились гости. Коротко поздоровавшись с Варягом, он вкратце доложил о программе сегодняшних показательных выступлений.
Варяг сразу же изъявил желание поглядеть на курсантов в работе. И уже через полчаса по выражению его лица было понятно, что если и испытывал он вначале какие-то сомнения или недоверие в отношении профессиональных качеств Сержанта, то теперь убедился, что курсанты не только овладели в совершенстве навыками по преодолению препятствий и приемами ближнего боя, но и выкладываются они на все сто, если не на сто двадцать, и каждый работает не за страх, а за совесть. Упражнения со стрелковым оружием произвели на хозяина особое впечатление: курсанты выказали завидное мастерство в стрельбе из любых положений, а трое — Сизый, Домовой и Лесоповал продемонстрировали просто чудеса скорострельной меткости, поразив с трех дистанций по десять мишеней подряд и выбив каждый не меньше 97 очков. Сержант не без затаенной гордости покосился на довольное лицо Варяга и заметил, что Чижевский что-то торопливо записывает в свой блокнотик. «Видать, кликухи моих лучших снайперов на карандашик берет», — подумал Сержант.
После полуторачасового шоу Варяг отвел Сержанта в сторонку, чтобы поговорить с глазу на глаз. Они сели за врытый в землю одноногий деревянный стол в дальнем конце столовой под открытым небом. В щеголеватом итальянском костюме и лакированных итальянских же полуботинках, загорелый и свежий, Владислав Геннадьевич — особенно на фоне утомленного, затянутого в засаленный камуфляжный комбинезон Сержанта — больше походил на голливудскую кинозвезду, неведомо как угодившую в глушь матушки-России, а не на криминального авторитета, отмотавшего немалый срок по северным и уральским зонам.
— Да, Степан Юрьевич, сколько уже вы на меня работаете, а встретиться довелось вот только сейчас, — осторожно посетовал Варяг, внимательно разглядывая знаменитого специалиста по спецоперациям и заказным убийствам. — Жаль, что так вот проходит наша первая встреча… Я планировал познакомиться с вами в совершенно другой, более спокойной, что ли, обстановке. Но и вы меня поймите: дел невпроворот. Времени совсем нет. Это как у конвейера стоять — отойти невозможно ни на минуту…
— Я не в претензии, — сухо сказал Сержант и краем губ выдавил подобие улыбки, с любопытством изучая лицо своего работодателя. — Хотя… я до сих пор не понимаю целей боевой подготовки наших… ваших, — поспешно поправился он, — командос. Ведь просто так боевиков, как говорится, широкого профиля готовить бессмысленно. Чтобы подготовить мастера своего дела, ему нужна специализация…
Сержант умолк и выжидательно поглядел на Варяга, размышляя, скажет ли тот ему что-то определенное. Впрочем, он не надеялся на откровенность российского криминального босса, уже зная из редких бесед с Ангелом о скрытном характере Щербатова.
— Конечно, я понимаю, почему вы это спрашиваете, — криво усмехнулся Варяг. — Конкретно пока ничего сказать не могу. Но сейчас вы готовите для нас… специалистов по части стрельбы. Это главное. И, как я успел только что убедиться, успехи вашей работы налицо. Но, как вы понимаете, вас пригласили с ними поработать не для того, чтобы потом мы смогли их выставить на чемпионате мира по биатлону. Вы догадываетесь?
— Чтобы догадаться об этом, не нужно быть семи пядей во лбу, — раздраженно отрезал Сержант. Ему не понравилось, что Щербатов разговаривает с ним как со школьником или каким-то недоумком.
Варяг добродушно усмехнулся и вдруг похлопал Сержанта по плечу, точно прочитав его мысли.
— Есть и еще одно. Мы наняли вас не только для подготовки наших людей, — спокойно произнес он, глядя прямо в глаза Сержанту, — но и чтобы… вы помогли нам нейтрализовать несколько человек на Западе.
— Нейтрализовать? — переспросил Сержант с немалым удивлением. — Я?
Варяг сверлил собеседника взглядом.
— Ну, или, скажем, убрать, замочить, разобраться, если вам так привычнее, — с усмешкой пояснил Владислав. — Как говорят у вас в Америке, to take саге of somebody…
— Нет, я не люблю эвфемизмы, предпочитаю, чтобы о деле говорили прямо, без экивоков, — серьезно заметил Сержант. — Вам надо кого-то убрать в… Европе?
— Хорошо, будем говорить прямо, — кивнул Варяг. Его тоже, похоже, начинал то ли раздражать, то ли утомлять этот наигранно-вежливый разговор. Он поднялся из-за стола и не оглядываясь двинулся в направлении полосы препятствий, которая начиналась метрах в пятидесяти от плаца. Сержант пошел за ним следом с чувством уязвленной гордости: ему не понравилось, что Варяг, какой бы он там ни был влиятельный и богатый хозяин, старается сохранять между ними дистанцию, незримую преграду, непроходимую пропасть, своим поведением и манерой беседы всякий раз подчеркивая, кто здесь сюзерен, а кто вассал. Ладно, думал мрачно Сержант, хочешь корчить из себя большую шишку — флаг тебе в руки, но только и мы не лыком шиты. И он зашагал неспешно, с чувством собственного достоинства, специально отстав на пару шагов от Варяга, демонстрируя всякое отсутствие признаков подобострастного почтения, с каким, по его наблюдениям, с Варягом общалась вся его свита, за исключением разве что Ангела и Чижевского.
Варяг дошел до дощатого макета двухэтажного дома и, зайдя за стенку, остановился, поджидая Сержанта.
— Я навел о вас справки, Степан Юрьевич, — начал Варяг ровным голосом. — У вас очень интересная биография.
Сержант помрачнел.
— А какие у вас, интересно знать, источники информации? — сухо поинтересовался он.
Варяг усмехнулся и уклончиво развел руками:
— Надежные. Вы почему-то не догадались сменить имя. И хотя в Иностранном легионе служили как Джо Долан, в Россию въехали по паспорту добропорядочного гражданина Олега Витальевича Тимофеева и известны еще два десятка ваших подставных фамилий, почему-то в профессиональных кругах вас знают под именем Степана Юрьева или под вашей старой легионерской кличкой. Что так, а, Степан Юрьевич?
Сержант с досадой помотал головой, точно его поймали на невинной лжи, и вздохнул.
— Да какой смысл скрываться? В Европе и в Штатах я жил много лет… и сейчас иногда живу… по паспорту Джо Долана. Это заслуженный ветеран Легиона, орденоносец, с приличной пенсией. Спецзадания правительственных учреждений в Европе и Америке я выполнял под совсем другими именами и фамилиями, но и по той линии за мной никакого шлейфа нет. Они меня оберегают, как особо ценного кадра. Тем более, чем черт не шутит, может, я им еще когда-нибудь понадоблюсь. Пожалуй, только в России на меня ментура и гэбэ зуб имеют, так ведь тут я не Степан Юрьев, а Олег Тимофеев. Документы у меня чистые, этот самый Олег Витальевич за три штуки «гринов» мне самолично свой паспорт толкнул в Хельсинки, потому что, уж не знаю как, у него еще два таких же было. В утере ксива не числится, Тимофеев не в розыске. А то, что я Степан Юрьев, кроме особо доверенных лиц, никто не знает. Вы же меня нашли, я так полагаю, через канадский канал, через Роберта Шиэра?
Варяг молча кивнул.
— Ну вот, — улыбаясь, продолжал Сержант. — А Бобби зря болтать языком не станет. Раз он вам сказал, кто я, значит, он вам доверяет. А я доверяю ему. Так что цепочка взаимного доверия железная. Но вы ведь не для того меня сюда привели, а, Владислав Геннадьевич, чтобы мою биографию обсуждать?
— Ну, отчасти и для этого, — серьезно возразил Варяг. — Биография ваша мне важна для того, чтобы я смог понять, что вы за человек, могу ли я вам доверять, могу ли я вам доверить сведения, которые для меня имеют особое значение и которые, попади они в чужие руки, могут быть использованы против меня…
Он замолчал и вопросительно глянул на Сержанта, как бы ожидая услышать от того энергичное опровержение своих сомнений. Но Сержант не стал вступать с ним в спор.
— Я — охотник, Владислав Геннадьевич. И специфика моей охоты такова, что мне ее очень часто, если не всегда, приходится вести вслепую, то есть на ощупь, на нюх, интуитивно. Знаете, как львы ночью охотятся в африканской саванне. Поэтому мне нужно быть предельно осторожным. Не только в смысле поведения, но и в смысле того, что я ношу, что я ем, с кем встречаюсь, общаюсь, что я знаю… Я не должен себя ничем выдать… Точнее говоря, так: я должен стараться избавиться от всего лишнего, что могло бы выдать мое присутствие, привлечь ко мне внимание. В том числе и от лишней информации. Я ответил на ваш вопрос?
Варяг отвернулся и с минуту-другую молча смотрел на чернеющую вдалеке стену леса. Наконец он произнес тихо:
— Вы очень неглупый человек, Степан Юрьевич. Но и опасный. С вами, я думаю, Хорошо вместе охотиться на особо крупную, или особо редкую, или особо ценную дичь. Но посвящать вас во все детали подготовки к этой охоте нельзя. Вам можно доверить только произвести последний, решающий выстрел. Потому что после охоты вы можете сами стать опасным для своего бывшего партнера по охоте…
Сержант поразмыслил над этими словами и был вынужден согласиться с жесткой логикой Варяга.
— Ну вот, а теперь, когда между нами все выяснено, Степан Юрьевич, я вынужден сказать вам вот еще что. Если, не дай бог, вам в какой-то момент придет в голову мысль использовать полученную вами здесь и в дальнейшем информацию против меня, то у меня есть добрые знакомые в Министерстве внутренних дел и в Федеральной службе контрразведки, которые могут сильно испортить жизнь гражданину Олегу Тимофееву. Буду с вами предельно откровенен.
— Спасибо. У меня будет возможность отплатить вам той же монетой, — скривился Степан. — Так что за задание?
Варяг поднял с земли обломок кирпича, подбросил его на ладони и швырнул в бревенчатый барьер на маршруте кросса по пересеченной местности.
— Речь идет об устранении шести, семи, может бьггь, восьми крупных лидеров итальянской мафии. Для этой работы вам придется отобрать четверых-пятерых самых лучших. Возможно… — Варяг сделал паузу, припоминая имена, — Сизого и Домового. Они мне понравились сегодня больше остальных. Хладнокровные, выносливые, злые. Отличные стрелки. Хотя окончательное решение остается, конечно, за вами, — добавил он с неожиданной учтивостью. — Но прежде, чем вы отправитесь со своей бригадой в Италию, а это произойдет месяца через полтора… Нам там надо еще кое-что подготовить… Так вот, пока что я хочу попросить вас сделать для меня кое-какую работу здесь, в России. За отдельное вознаграждение, разумеется. Для вас, я думаю, это будет несложно. Надо убрать вот этих двоих… — Варяг полез во внутренний карман пиджака и выудил две фотографии стандартного формата. Сначала — этого…
Сержант внимательно всмотрелся в лицо. Широкое, точно вырезанное из куска гранита, лицо сильного и привыкшего побеждать человека. Вероятно, бывшего борца или боксера.
— Это Валерий Аркадьевич Кудряшов, — продолжал Варяг. — Кличка Молчун. Он держит под своей крышей половину Ленинграда. По-нынешнему — Петербурга. У нас с ним там возникли кое-какие разногласия, дело зашло слишком далеко, разгорелся конфликт, и, боюсь, этот конфликт нельзя теперь разрешить иначе, чем радикальным способом.
Сержанту не надо было ничего больше объяснять. Перед своей поездкой в Россию он внимательно изучил по прессе все доступные материалы о деятельности наиболее крупных российских предпринимателей. Фамилия Кудряшов была ему знакома: тот организовал широкую сеть доставки из Западной Европы и сбыта в России подержанных иномарок. Правда, Степан не подозревал, что Кудряшов тесно связан с криминальным миром России и «крышевал» другие сферы бизнеса в Петербурге. Раз Варяг решил его убрать, значит, питерский авторитетный предприниматель перестал «платить налоги». Что ж, хоть и криминальный, а бизнес есть бизнес, законы обязательны для всех хозяйствующих субъектов.
Сержант стал разглядывать вторую фотографию.
— Этот — правая рука Молчуна, — пояснил Варяг. — Кличка Сиплый. Обоих надо убрать на этой неделе. И желательно дерзко, прилюдно, показательно.
— Понятно, — кивнул Сержант и вернул фотографии Варягу.
Тот нахмурился:,
— Что такое, вы отказываетесь?
— Да нет, — пожал плечами Сержант. — Отчего же.. Заказ нормальный. Хотя, конечно, сказать по правде, мне это непонятно. Я так вижу, вы хотите в Европе конкурентов устранить. Ладно, дело ваше. Но теперь вот выясняется, что вы и здесь, в России, планируете устроить резню. Дело, конечно, не мое, но… странно все это как-то. Смахивает на Чикаго двадцатых годов.
По лицу Варяга было видно, что он обдумывает ответ и в то же время явно не хочет откровенничать с мало знакомым ему пока что человеком.
— А что, Степан Юрьич, — заговорил он с вызовом, — вам-то не все равно, кого мочить? Вы же профессионал! Триста кусков за каждую голову — тариф приличный. Голов вам предлагается много. Разве вы не заинтересованы в количестве заказов?
Степан не сразу ответил, взвешивая каждое слово:
— Я… не заинтересован, Владислав Геннадьевич. Раньше, когда был салагой и имел вкус к деньгам, тогда мне было все равно… А потом, много лет спустя, когда сполна почувствовал вкус денег… кровавый вкус… стал подходить к своей работе придирчиво. Да вы и сами знать это должны, коли внимательно изучили мое досье… Я уже давно выбираю, какой заказ брать, а от какого отказываться. Вот курсанты мои — вроде тех же Сизого или Домового — они сейчас готовы любого за пять штук баксов завалить. Им кровь человеческую пролить — что высморкаться. Этому я их и учил. И меня так учили. Но со временем и с опытом приоритеты меняются…
Варяг улыбнулся краешками губ.
— Что ж, откровенность за откровенность. Хотя я вроде и не должен своему киллеру этого говорить. Но вам скажу, Степан Юрьич. Ситуация с этими двумя непростая. Молчун и Сиплый из тех, кого у нас называют отморозки. Для них ничего святого нет. Они за свою выгоду, за копейку горло перегрызут любому — мать родную зарежут. Если их сейчас не сдержать и дать им волю — они под себя подомнут сначала Москву с Питером, а потом и пол-России. И можем получить, как сказал один старый писатель, Россию кровью умытую… Эти двое — самые опасные. Как голодные волки. Да хуже волков. Они — как одичавшие собаки. Знаете, одичавшая собака опаснее волка, потому что повадки волка известны, а вот одичавший пес ведет себя хитрее: он для виду и хвостом может повилять, а выждет, улучит момент, когда не ждешь его нападения, — и клыки вонзит тебе в глотку… Если их не уничтожить вовремя, потом будет поздно. Так что, — Варяг сделал паузу, — это не просто отстрел конкурентов, это уничтожение затаившейся и очень опасной мрази. Опасной — не только для нашего бизнеса, но и для всей России!
Степан с минуту переваривал услышанное. Потом хлопнул в ладоши и сказал:
— Добро. Будем считать, что заказ ваш принят к исполнению.
— А фотографии? — с недоумением спросил Варяг.
— А я их обоих уже сам сфотографировал! — И Сержант впервые за все время их довольно натянутого разговора коротко рассмеялся. И сразу посерьезнел: — Только вот что, Владислав Геннадьевич. Имейте в виду: я — профессионал и работаю на тех, кто мне платит. Сегодня платите вы, я работаю на вас, но завтра мне предложат другие деньги — и я уже от вас уволился в связи с переходом на другую работу. Мне все равно, кто платит. Бизнес есть бизнес. Если мне завтра предложат гонорар за то, чтобы убрать Владислава Геннадьевича Щербатова и я сочту его достаточно щедрым, я возьмусь за этот заказ. Хочу быть с вами предельно откровенным.
— Я понял, — кивнул Варяг, утюжа взглядом лицо снайпера. — За откровенность спасибо. Откровенность я ценю. Но и вы учтите… Предательства не терплю. Перебежчиков наказываю сурово!
— Ну, до этого, думаю, у нас с вами не дойдет! — усмехнулся Юрьев.
Когда на проспекте зажглись уличные фонари, Сержант даже не заметил — просто в салоне внезапно сгустился сумрак, и сияние оранжевых шаров озарило болтающегося на зеркале заднего вида резинового чертика. Уже три часа кряду он скучал в купленных неделю назад красных «Жигулях», припаркованных неподалеку от дома Молчуна, за которым следил на протяжении двух недель. Он купил эту развалюху «копейку» на прошлой неделе по объявлению, с легальным оформлением за счет продавца, и выбрал только из-за того, что стекла в ней были наглухо затонированы, причем тонировка была какая-то крутая, импортная и не мешала обзору из салона. К тому же движок на этом волжском мастодонте стоял новый, от «шестерки», что он тоже счел фактом немаловажным. Тачка была самая подходящая для предстоящего дела: старенькая, но ходкая, таких тысячи бегают по питерским улицам, так что на нее ни клиент, ни его пехота не обратят ни малейшего внимания — чиркнут взглядом и тут же забудут. К тому же все эти две недели Степан выдвигался сюда на трех разных тачках, аккуратно угнанных им от хрущоб на дальних окраинах Питера. Сегодня же он прибыл на наблюдательный пункт в собственном «жигуле», обезопасив себя от риска стать шальной добычей ретивых гаишников, шакалящих по городу в поисках угнанных тачек.
Гордившийся своим умением часами терпеливо ждать — чего угодно: очередную жертву, связника, телефонный звонок, — Сержант не испытывал ни малейших неудобств. На сиденье справа он положил пластиковую бутылку минеральной воды и завернутый в алюминиевую фольгу кусок пиццы — свой обед и ужин. Лето было на исходе, пора коротких светлых ночей уже давно миновала, и сейчас вечерний воздух, подернутый подступающей ночной мглой, был дымчатый, призрачный, хотя мелкие детали городского пейзажа еще Можно было различить. Он взглянул на часы: через семь минут должны подъехать. Если у них ничего не случилось по дороге.
И точно: ровно через семь минут с секундами Степан увидел, как к дому подъехали два автомобиля — черный «мерседес» и здоровенный черный джип «форд-экспедишн», из которого на ходу выскочили двое рослых парней в камуфляже. Один рысцой припустил к подъезду, а второй — к «мерседесу», из которого тоже уже вышел здоровяк, как две капли воды похожий на двух других охранников. Оба настороженно оглядели друг друга, пошарили глазами окрест, дождались, пока из подъезда не выглянул третий и не махнул рукой: мол, все чисто, — и только тогда открыли правую заднюю дверцу.
Из машины неторопливо выпросталась мощная нога в черной штанине, в черном лаковом ботинке, а затем показался и сам Молчун — бывший борец-классик, а ныне вор в законе и известный петербургский авторитет. В сопровождении двух охранников Молчун вошел в подъезд. Сразу после этого вверх пополз лифт. Еще через некоторое время на верхнем этаже старого шестиэтажного здания зажглось одно окно, за ним второе. Сержант знал уже, что это окна кухни и столовой. Потом вспыхнуло окно спальни, где уже больше часа горел приглушенный свет ночника: Таня, жена Молчуна, вернулась домой часа за два до приезда мужа и почти сразу легла. Но, видно, не спала, дожидалась супруга…
Сержант не отрываясь смотрел на освещенные окна еще минут сорок. Из подъезда вышли трое телохранителей Молчуна, сели по машинам и уехали. Через некоторое время окна квартиры на шестом этаже погасли. Сержант посмотрел на часы: начало второго. Молчун двужильный мужик, подумал Сержант, ведь в пять проснется и совершит свою неизменную утреннюю пробежку в сторону реки.
За две недели, в течение которых Сержант вел слежку за Молчуном, он, кажется, изучил его повадки вдоль и поперек, узнал о нем все, что только можно было узнать об этом некоронованном короле Петербурга. Он решил провести эту операцию в одиночку, отказавшись от помощи подручных. Ведь из уклончивых разговоров Варяга уловил, что это задание сродни проверке профессионального мастерства знаменитого охотника. Что ж, Сержант вообще всегда предпочитал работать один: меньше свидетелей — крепче сон.
Несколько раз он незаметно сопровождал Молчуна на утренней пробежке. Ровно в полшестого тот в сопровождении троицы сторожей — дюжих молодцов, только что проводивших его домой, — выходил из подъезда и рысил в сторону набережной. Позади ехал черный «БМВ». Ангел предупредил, что этот «БМВ» сделан на заказ, что у него бронированные стекла и усиленный корпус, так что он, по идее, мог выдержать лобовое столкновение с грузовиком.
Пробежка длилась ровно пятьдесят минут. Двадцать минут до набережной и столько же обратно. А на набережной Молчун минут десять делал зарядку — неторопливо, основательно, будто, как в пору спортивной молодости, проводил утреннюю разминку перед очередной тренировкой. Трое его гавриков занимали круговую оборону и утюжили глазами по сторонам, словно ожидая предательского покушения на жизнь и здоровье хозяина. Уж им-то точно это занятие не доставляло никакого удовольствия. Хотя Молчуну, видно, было глубоко наплевать на их досаду. Сам он разминался с наслаждением, упиваясь силой своего могучего тела.
Сержант, однако, знал, что телохранители Молчуна отличные спортсмены. Каждый из них — опытный стрелок, так что необходимо было выполнить задание быстро и четко. А главное, продумать все так, чтобы осталось минут пять минимум для безопасного отхода. Иначе ему не спастись от метких стволов этой великолепной троицы из «БМВ».
Первоначально он предполагал снять комнату в доме напротив, чтобы иметь возможность спокойно наблюдать за всеми передвижениями Молчуна. Но потом рассудил, что это чересчур рискованно. Тем более что он планировал некоторое время еще оставаться в Питере: это задание было только первым в той череде ликвидаций, что задумал Варяг.
Так что идею со съемной комнатой пришлось отбросить: не только хозяева, но и соседи могли бы его запомнить и связать гибель серьезного человека из дома напротив с внезапным исчезновением жильца. Тогда пришла мысль о еще более рискованном на первый взгляд, но все же явно более безопасном наружном наблюдении с улицы. Сержант несколько дней подряд занимал пост в парке на набережной и издали наблюдал за утренней зарядкой Молчуна, замечая время его появления и ухода. Место для засады было неплохое: парк старый, заросший, немноголюдный, если поставить «Жигули» в дальнем конце парка и занять огневой рубеж метрах в двухстах от объекта, то можно в считаные секунды после выстрела оказаться за рулем и рвануть с места событий…
Но так нельзя в любом случае. Кто-то, может быть, так бы и сделал — грохнул бы Молчуна прямой наводкой в общественном месте. Например, Мигель-Одноглазый, на протяжении пяти лет остававшийся основным конкурентом Сержанта по «мокрым контрактам» в Испании — пока его самого не грохнули в Мексике, в Гвадалахаре, как говорится, на рабочем месте…
Маршрут Молчуна пролегал через оживленный жилой район. Какое-то время он трусил вверх по проспекту, перебегал горбатый мост через канал и сворачивал к набережной с выходом к реке. Удобнее всего для прицельного выстрела был как раз этот самый мост. Когда бегун Молчун окажется на мосту, а следующие малым ходом за ним телохранители в сопровождении «БМВ» несколько поотстанут, можно будет произвести решающий выстрел…
Потом несколько дней Сержант тщательно выбирал дом, с крыши которого он предполагал стрелять. Приглянулся один — обветшалый трехэтажный особняк еще дореволюционной постройки, с высоким чердаком под двускатной крышей. Особняк производил впечатление давно заброшенного и явно предназначался на слом: все окна в здании были выбиты, по комнатам словно мамай прошел. Когда же Степан с третьего этажа по чудом сохранившейся приставной железной лесенке забрался на чердак и все там осмотрел, он однозначно одобрил свой выбор. Тут ему показалось даже уютно: на узком подоконничке одного из слуховых окошек можно было разложить свой инструмент и ждать удобного момента.
Эту винтовку для него сделали на заказ в Туле. Спасибо Ангелу, постарался, землю носом рыл. Вручая месяц назад Сержанту узкий коричневый чемоданчик с двойным дном, где под пластиковой крышкой были аккуратно уложены металлические и деревянные детали винтовки, трубка оптического прицела и черный хобот глушителя, Ангел не смог скрыть горделивой улыбки. В тот же день за городом в березняке Сержант опробовал винтовку и пришел в восторг — так мощно, кучно, почти без отдачи бил этот шедевр тульских оружейников. Вообще-то в последние годы более привычным оружием для Сержанта стал автоматический пистолет «беретта» с глушителем. Иногда на средних дистанциях, когда к клиенту невозможно было подступиться ближе чем на сотню шагов, он использовал облегченный «калашников» без приклада и без магазина, с оптическим прицелом — стрелять в таких случаях приходилось единственным патроном, загнанным в патронник. Но сейчас ему предстояло находиться от цели на дистанции в триста метров, чему Сержант был даже рад: снайперская винтовка была его любимицей, с ней на огневом рубеже — будь то учебное стрельбище или чердак высотного здания где-нибудь на окраине Чикаго, — он чувствовал себя уверенно.
…Наконец вдали растаял звук двух автомобильных движков, во всем доме погасли окна. Больше делать было нечего. Сержант дежурил здесь не потому, что ему было еще что-то непонятно в распорядке дня Молчуна. Просто завтра рано утром все должно кончиться, и лишний раз проверить наличие клиента не мешало, а поручить кому-то другому последнюю слежку было не в его правилах.
Зарядил мелкий дождь. Уличные фонари сразу обросли сияющими ореолами, лобовое стекло покрылось мелкими капельками, и зазмеились, дрожа и отражая сияние фонарей, десятки ручейков. Сержант завел мотор, включил дворники и тронул машину с места.
Этим «Жигулям» была отведена очень короткая роль в предстоящем спектакле. Кроме красной «копейки» на всем маршруте отхода Сержант приготовил себе еще две машины, уже не такой броской окраски. А рядом с трехэтажным особняком, на чьем чердаке он решил затаиться, уже стоял, притаившись за проржавевшим гаражом-«ракушкой», мощный мотоцикл «Иж», на котором ему предстоит уйти с огневого рубежа…
В половине пятого Сержант уже снова был на ногах.
Без четверти пять он отъехал от подъезда, через двадцать минут медленно, стараясь не привлекать внимания жителей стрекочущим движком, въехал во двор и оставил мотоцикл за гаражом-«ракушкой». Потом обошел по пустынной еще улице несколько домов и приблизился к ограде заброшенного особняка. Дом напротив еще спал. Только пара окон на втором этаже были освещены, но Сержант знал, что обитатели дома начнут собираться на работу не раньше шести, то есть уже после… Ранние пташки, чей распорядок дня он тоже не поленился заранее проверить.
Осторожно ступая по выщербленным каменным ступеням, Сержант поднялся на третий этаж, влез по лесенке в открытый люк чердака и осмотрелся. Вдруг он замер: его слух привлек какой-то странный и очень близкий звук. Если на чердаке кто-то прячется, операцию придется отложить. Более того, возможно, придется вообще всю пьесу перекраивать по ходу спектакля, срочно сменив и место, и время действия. Он явственно услыхал шуршание в полумраке чердака. Сержант, все больше досадуя на невезение, медленно двинулся на звук. И тут из тьмы мимо него пулей прошмыгнула огромная серая кошка. Она юркнула по стропилам к ближайшему открытому окну и выпрыгнула наружу, явно нацелившись приземлиться на соседнюю крышу или на забор. Он постоял несколько минут, прислушиваясь. Но больше на чердаке никто не шуршал.
Сержант вытащил из-под пыльных пачек пожелтевших газет свой коричневый чемоданчик с двойным дном, раскрыл его, осторожно снял пластиковый поддон, выложил стальные трубочки и деревянные детали на пол и споро собрал винтовку. Приладив к стволу оптический прицел, он через него посмотрел в открытое окно. Горбатый мост отсюда просматривался прекрасно. Ну и отлично…
К рассвету дождь кончился, хмурое утро не торопилось разгонять сумерки, однако день уже приближался. По мосту проехал одинокий уазик, и вновь все стихло* Сержант не чувствовал никакого волнения. Он уже забыл, когда, занимая позицию, испытывал нервное возбуждение и гнал мысли о том, что, невзирая на всю тщательность предварительной подготовки, может произойти случайный сбой или что еще хуже… Нет, он давно пришел к убеждению, что в его деле никаких сбоев не бывает и быть не должно и все обязательно пройдет как по писаному. И сейчас он ни о чем не беспокоился.
Чтобы скоротать время, он позволил себе закурить. Дым медленно вытягивался в отрытое окошко. Сегодня пониженное давление, ветра с утра нет, полный штиль. Он посмотрел на часы. Шесть часов двенадцать минут. Через пять минут из-за поворота появится Молчун, а за ним трое его охранников и черный «БМВ». Снайпер потушил окурок, аккуратно завернул его в листок бумажки и спрятал в карман. Еще раз вскинул винтовку. Через окуляр прицела были видны трещины на асфальтовом покрытии моста и щербинки на каменных перилах. Он поудобнее расположил локти, вдавив их в холодную доску подоконника.
Из-за поворота появилась мощная фигура Молчуна. В облегающем спортивном костюме бывший борец казался чересчур широким. Он бежал мерно и уверенно, легко неся свое тяжелое тело, так что создавалось ощущение неизбывной мощи. За ним, стараясь не отставать, полз черный «БМВ».
Сержант сконцентрировал все внимание на объекте. Теперь осталось дождаться, когда над каменной выпуклостью моста замаячит широкий торс, увенчанный большой плешивой головой — идеальной мишенью для опытного снайпера. После неслышного выстрела тело упадет на подъеме, телохранители бросятся к упавшему хозяину. На это уйдет секунд двадцать, не больше. Потом они начнут беспомощно озираться по сторонам, пытаясь определить, откуда стреляли. Потом кто-то побежит через парк в направлении особняка. Но если охранник решит добежать до особняка, ему предстоит преодолеть триста метров. А это еще секунд тридцать, если не сорок. Столь продолжительная задержка поможет благополучно покинуть чердак, выйти из дома и броситься во двор к мотоциклу. От особняка до «ракушки» семьдесят восемь шагов. Он успеет уйти. Он все предусмотрел.
В окуляре прицела отчетливо виднелся череп с глубокой залысиной. Молчун низко наклонил голову, преодолевая подъем, и Сержант не мог видеть его лица.
А жаль! Самое верное — послать пулю в глаз или в рот, чтобы мгновенно раскурочить мозг и перебить шейный отдел позвоночника. Это гарантия мгновенной смерти. Но и попадание пули в висок — такая же гарантия.
Сержант дождался, когда покажется обтянутая трикотажной фуфайкой широкая грудь Молчуна, и, наведя крестик прицела на левый висок своей жертвы и задержав дыхание, плавно нажал на спусковой крючок. Винтовка тихо и, как показалось Сержанту, недовольно кашлянула. Он увидел, или ему показалось, что он увидел, как пуля пробила черепную коробку, — высекла фонтанчик крови и белесых ошметков мозгового вещества…
На самом деле он это себе только вообразил. Да и не было у него времени все это разглядеть. Потому что сразу же после того, как Молчун нелепо взмахнул руками вверх, покачнулся, теряя равновесие, и вздернул голову, Сержант выстрелил ему в левую часть груди — туда, где сердце.
Вторую, контрольную, пулю он выпустил на всякий случай. То, что Молчун мертв, ему стало ясно сразу. Он увидел, как «БМВ» резко рванул к мосту, но метров через двадцать остановился, клюнув капотом. Из него выскочили трое телохранителей с короткоствольными автоматами на изготовку и кинулись к бездыханному телу…
Сержант уверенными движениями быстро, без суеты, разобрал «тулячку», сложил железки и деревяшки в чемоданчик и глянул на часы. По плану у него в запасе еще оставалось секунд пятьдесят.
Он быстро вылез на покатую крышу особняка с противоположной от моста стороны и длинным прыжком перебрался на крышу близко стоящего соседнего дома. Этот акробатический маневр он для тренировки проделывал уже раза четыре. Забежал в приоткрытую дверцу пожарного лаза, спустился по металлической лестнице на площадку верхнего этажа, а затем помчался по лестнице вниз, перепрыгивая через две ступеньки.
За гаражом Сержант спокойно сел на еще теплый мотоцикл. Он надел шлем, висевший на руле, да, сильно не газуя, выехал со двора.
Через пять минут он пересел в первую сменную машину — красные «Жигули». Еще через десять минут — в синий «Москвич». А спустя полчаса, за городом, он уже ехал в черной «Волге» Ангела в сторону Петродворца.
Смерть Валерия Аркадьевича Кудряшова, больше известного в определенных кругах как вор в законе Молчун, всколыхнула весь криминальный мир Петербурга. Молчун, официально числившийся генеральным директором торговой компании «Автоимпорт», контролировал львиную долю частного бизнеса Питера: рестораны, казино, базары, автостоянки, вокзалы, универмаги, коммерческие палатки. И он был жестким хозяином, умевшим железной рукой управлять всем этим обширным хозяйством.
Теперь, когда его не стало, все были заинтересованы в сохранении выстроенной им системы в целости и сохранности. Реальным претендентом на наследство убитого авторитета был его давний партнер и друг Яков Сазонов по кличке Сиплый.
Похороны назначили на третий день, по старому христианскому обычаю. На поминки должен был собраться городской сход, чтобы поставить на питерском хозяйстве нового хозяина.
К кладбищу в дорогих автомобилях, многие из которых были приобретены при посредничестве Молчуна, съезжались видные предприниматели, актеры театра и кино, композиторы, певцы, политические и общественные деятели — словом, известные всей стране люди… Пришедшие почтить память убиенного были неоднородны по своему составу, их разделяли воспитание, социальные перегородки, сословные предрассудки да и многие другие условности: деньги, прошлое, личные обиды… Но сейчас всех их объединила ужасная и нелепая смерть человека, чья деятельность помогала обустроить легкую, веселую, комфортную жизнь почти всем присутствующим на этих похоронах.
Гроб с телом Молчуна подняли на крепкие руки и медленно понесли к могиле, вырытой на первой аллее по соседству с кладбищенским собором. Медленно и печально звонил колокол. Донеся гроб до места, поставили аккуратно на железные козлы рядом с зияющей ямой. Возле гроба четверо хмурых парней в черных пиджаках и с проводками в левом ухе расстелили на земле огромный красный ковер, на который со всех сторон посыпались купюры — причем среди красных в изобилии попадались и зеленые. Когда на ковер с шуршанием упал последний дар, распорядитель похорон, высокий лысый дядька в черном костюме и черной шелковой рубашке, негромко приказал одному из черных пиджаков:
— Сверните ковер и отнесите вдове.
Это был Яков Сазонов, он же Сиплый, вчерашним решением городского воровского схода избранный преемником усопшего Молчуна.
— Передайте Татьяне Матвеевне, что это еще не все. Поминальные она получит от меня лично.
Сиплый подождал, пока родственники и многочисленные друзья простятся с покойным, и, последним приблизившись к открытому гробу, склонился над хозяином. Тот стараниями гробовщиков был словно живой: на щеках играл румянец, редеющие на темени волосы гладко зачесаны назад. Яков наклонился, чтобы приложиться губами к холодному челу, но вдруг пошатнулся и, вскинув руки к лицу, рухнул прямо на покойника. Словно не выдержало горя его сердце, словно хотел обнять в последний раз ушедшего друга. Все присутствующие замерли в ужасе от этого душераздирающего зрелища… Но уже через мгновение по толпе прокатился недоуменный ропот, быстро перешедший в плаксивые стоны и испуганные крики. Сиплый навалился всем телом на голову покойника и не делал ни малейших попыток подняться. А потом он стал медленно сползать на землю.
Когда он ткнулся лицом в свежую влажную землю, кто-то поспешил перевернуть его на спину. Правый глаз Сиплого, в котором застыло выражение то ли недоумения, то ли ужаса, уставился в ясное небо. А вместо левого рваными ошметками кожи бугрилась окровавленная глазница, из которой вытекала какая-то серо-красная слизь…
Толпа рассыпалась по кладбищу на стайки людей в черном, которые притушенными голосами обсуждали только что на их глазах совершенное убийство ближайшего соратника и наследника Молчуна. Тело Сиплого уже убрали и увезли, кто-то уже обсуждал время предстоящих новых похорон. Медленно и печально звонил кладбищенский колокол. И вдруг где-то за кованой оградой кладбища диким диссонансом взревел сухой стрекот мотоцикла, который быстро растаял в звонком августовском воздухе: наверное, мотоциклист свернул в переулок…
—
—
—
—
—
—
—
—
Убийство в Петербурге двух авторитетных предпринимателей мгновенно стало сенсацией всероссийского масштаба. Не только питерская, но и столичная пресса целую неделю муссировала эту новость, ее обсуждали на совещаниях именитые предприниматели и депутаты Государственной думы, а в теленовостях на всех каналах по нескольку раз на дню показывали кадры с телами погибших — распластанный на мосту труп Валерия Кудряшова в спортивном костюме и труп Якова Сазонова в нелепой позе у гроба с телом Кудряшова рядом со свежевырытой могилой. Вскоре после этих шокирующих убийств группа видных российских промышленников и предпринимателей выступила со специальным заявлением, осуждающим экономический терроризм в России, и пообещала выплатить сто тысяч долларов за любую информацию о заказчиках и исполнителях этих дерзких убийств. В криминальных сводках воровские клички погибших упоминались редко: для большинства населения и Молчун, и Сиплый были преуспевающими «новыми русскими», которые хоть и сколотили свои состояния сомнительными путями, но давно уже ходили в щедрых меценатах прозябающей российской культуры и в хлебосольных друзьях влиятельных российских политиков, объявивших их «локомотивами» возрождающейся отечественной экономики. При жизни для этих двоих не было ничего невозможного — будь то полет на вертолете вокруг Кремля, или званый ужин в банкетном зале парижского отеля «Ритц», или приватная встреча в Белом доме с президентом США. Поговаривали, что оба покойника даже получили статус почетных консулов какой-то микроскопической латиноамериканской страны, что позволяло им с легкостью обходить таможенные рогатки и торговые барьеры во всем Западном полушарии… И только узкий круг посвященных, куда входили высокопоставленные чины Министерства внутренних дел и Федеральной службы контрразведки, знали, что Валерий Аркадьевич и Яков Николаевич топтались на самой вершине гигантского айсберга российской преступности и были уважаемыми ворами в законе, столпами, на которых держались устои старого, так называемого «нэпмановского» воровского мира… Но это были данные оперативных разработок, а они, как известно, не имеют юридического смысла и не могут служить ни уликами для следствия, ни доказательствами для суда…
Прошло еще несколько недель, по усопшим справили сороковины, и потихоньку с оборотной стороны биографии обоих питерских предпринимателей негласное табу было снято. Сначала робко, со ссылкой на «хорошо информированные источники» и «оперативные данные», а потом уже смелее многие газеты, телевидение и радио стали наперебой обнародовать шокирующие факты из их жизни. Зоны, надолго становившиеся для них родным домом, а также статьи уголовного кодекса, по которым оба тянули свои немалые сроки, стали предметом живейшего обсуждения. Правда, недолго — потому что вскоре вопрос о киллере, убившем обоих, выполз на острие общественного интереса. Не находя ответа на вопрос о причинах гибели бизнесменов, пресса пустилась обсуждать личность самого убийцы — причем речь шла именно об одном убийце, потому что баллистическая экспертиза выявила полную идентичность найденных на месте преступления пуль. Это и позволило сделать предположение, что в обоих случаях действовал один и тот же человек, а то и одна и та же группа, хотя специалисты по заказным убийствам чуть ли не со стопроцентной уверенностью заявляли, что стрелять из одного и того же оружия два разных человека вряд ли станут… Высокие милицейские чины, скупо комментировавшие эти убийства, вынуждены были признать, что убийца Кудряшова и Сазонова является профессионалом высочайшего класса и обладает завидным хладнокровием и дерзостью…
А Варяг между тем не дал Степану Юрьеву долго прохлаждаться. Он вызвал его к себе на дачу в подмосковный поселок Никитина Гора уже через неделю после успешного завершения его особой миссии в Петербурге.
Смотрящий спешил воспользоваться благоприятной ситуацией: после убийства Молчуна и Сиплого в рядах нэпмановских воров воцарилось смятение и растерянность, и, как говорят шахматисты, необходимо было стремительно развивать темп атаки…
…Они сидели на застекленной веранде за круглым дубовым столом. Степан украдкой оглядывался: это был двухэтажный бревенчатый особняк старой, еще довоенной, постройки, с виду очень похожий на типичную «академическую» дачу. Да и сам этот дачный поселок, насколько успел заметить Сержант из окна черного «мерседеса», в котором его на Никитину Гору доставил Ангел, явно уже много лет находился на балансе Академии наук. Но он, понятное дело, не стал задавать хозяину' вопросов — не его это ума дело, на чьей даче живет крупнейший криминальный авторитет России. После визита Варяга в тренировочный лагерь под Тулой, когда смотрящий своими глазами увидел, каких потрясающих достижений добились курсанты под руководством умелого инструктора, его отношение к Степану Юрьеву переменилось. Не то что он раньше не доверял его репутации или опыту, но все же какое-то опасливое, настороженное недоверие к Сержанту испытывал. А после той поездки окончательно убедился, что не зря платит заезжему снайперу огромный гонорар и что сам этот снайпер не зря ест свой аппетитный кусок хлеба с маслом и с черной икрой… Впрочем, до настоящей дружбы им было еще ой как далеко. И дело тут было не в Варяге, а скорее в Сержанте: во-первых, не спешил Степан сближаться с новым своим хозяином, потому как не имел привычки корешиться с работодателями, а во-вторых, он еще Варяга не раскусил до конца, а не раскусив человека, он не мог до конца доверять и довериться…
Владислав веером разложил на столешнице восемь фотографий одинакового формата 10*15, причем в левом верхнем углу каждой из них внутри белого квадратика был впечатан номер — шестизначный, с трехбуквенным кодом.
— Прямо из ментовского досье вытащено, а, Владислав Геннадьич? — усмехнулся Степан, ткнув пальцем в код.
— Угадал, Степан Юрьич, — совершенно серьезно ответил Варяг. — Из эмвэдэшного спецархива фотки. Это люди, которые нам сильно мешают развивать бизнес. Мы пытались договориться с ними по-хорошему, но ничего не вышло. Придется договариваться по-плохому. Как с Молчуном и Сиплым.
— Провести в жизнь окончательное решение? — ухмыльнулся Сержант.
— Что-то в этом роде, — криво усмехнувшись, кивнул Варяг. — На обороте тут… вот, смотри… написаны адреса, где этих гавриков можно найти. Эти в Москве. Этот в Минводах… Этот в Ставрополе, этот в Иркутске, во Владивостоке, в Южно-Сахалинске… Как видишь, надо будет немало поездить по стране. Так что тебе понадобится помощь твоих курсантов. Можешь взять в подмогу любого, кого сочтешь нужным. И вот еще что… Раньше я платил тебе, Степан, за каждую голову. Теперь предлагаю расчет по оптовой цене. Миллион за восьмерых.
Сержант спорить не стал. Он не привык торговаться и никогда не отказывался от заказов. Просто, если предлагаемая цена его не устраивала, в будущем он со жмотистым заказчиком никогда не имел дела.
— У меня в связи с этой операцией есть одно условие, — продолжал Варяг, поглаживая пальцами фотографии обреченных. — Это не каприз, а… тактический ход. Я хочу, чтобы они все погибли одновременно. Ну, почти одновременно, с разницей в один-два дня максимум. Их коллективная смерть должна кое для кого здесь, в Москве, стать последним серьезным предупреждением. Эти фотки мне надо вернуть, а у Ангела есть их копии… Он их тебе передаст.
Сержант помотал головой:
— Мне без надобности, Владислав Геннадьич. Я их уже сфотографировал. — И он поднес указательный палец к правому виску. — И адреса занес в свою картотеку.
Варяг с восхищением покачал головой.
— Да, Степан Юрьич, слыхал я о тебе много всяких историй, в том числе и о твоей феноменальной памяти, но считал их небылицами… — Он убрал фотографии во внутренний карман пиджака, мельком взглянул на часы и вдруг заторопился:
— Извини, мне надо срочно выезжать в Москву, а ты, если хочешь, переночуй здесь, дача большая, три — спальни на втором этаже, везде чистое белье… Тут помимо моих пацанов останется Ангел, он тебе подскажет, где тут что — поесть, попить. А если пожелаешь, для удовольствия девочек обеспечит. Ну а если понадобится более подробную информацию о твоих клиентах получить, у Ангела имеется на них полное досье! — Варяг протянул руку. — Когда будешь готов приступать, сообщи мне!
Они обменялись рукопожатием.
— Я думаю, недели — дней десяти на подготовку хватит, — задумчиво пробурчал Степан, нахмурив лоб. — Главное, чтоб мои ребята из командировок вернулись не с пустыми руками. Когда весь материал у меня соберется, назначим «рабочий график», чтобы все произошло подряд, почти одновременно…
Скрипнула застекленная дверь, и на веранде появился Ангел. Он что-то зашептал Варягу на ухо. Тот кивнул, и они вышли вместе на крыльцо. Сержант услышал звук отъезжающего автомобиля. А потом снова скрипнула дверь и появился Ангел. В присутствии Варяга он держался с заметным напряжением, но теперь его всегда мрачноватое лицо словно бы разгладилось и подобрело. Ангел достал из серванта две хрустальные рюмки, откупорил принесенную с собой бутылку коньяка «Ани» и разлил по рюмкам ароматную жидкость.
— Ну, давай потолкуем. Что тебя интересует? — Ангел лениво рассматривал разложенные на столе веером фотографии.
— Явки, пароли… — хмыкнул Сержант. — Привычки, наклонности, увлечения, слабости… Все, что тебе о каждом из них известно. Чтобы мне понять, как к ним легче и безопаснее подкатить.
Ангел пожал плечами.
— Ну, такими подробностями я тебе помочь не могу. Я же с этими чмырями на зоне не парился. Пару-тройку раз на региональных сходах встречался кое с кем, было дело. Ну вот, к примеру, этот с бакенбардами — Сашка Мамонтов. Погоняло — Мамонт. В Москве промышляет. Его хлебом не корми — дай в картишки сыграть. Преферанс уважает. В последнее время сам играть перестал, перековался в катранщика — за три года навел в Москве целую сеть подпольных казино. А теперь через своих людей в Моссовете пытается пробить решение о лицензировании игорного бизнеса, чтобы самому потом этими лицензиями торговать, понятное дело… Вот этот пиковый — Важа Валиев, погоняло Рафик. Тоже москвичом заделался: вся фруктово-овощная торговля через него идет. Увлекается грудастыми блондинками и сауной. Все дела в финской бане решает. Еще один пиковый — Эдуард Джавадов. Погоняло — Эдик Леселидзе, этот постоянно обитает в Сочи. Заправляет рынками в Ставрополье и в Краснодарском крае, дань взимает, за порядком следит. Это Владимир Романов, погоняло Хозяйка. Он вместе с Анзором Фаризовым… вот с этим… держит Северный Кавказ. Их резиденция в Минводах. Роман Худоев, он же Рома Горячий, — смотрящий по Иркутску и Забайкалью. Михаил Рухадзе, погоняло Камо, сидит в Приморье. На рыбе и икре нагрел грабли. Ну и восьмой — Сережа Буряк с Сахалина, погоняло Висяк. Тоже икорные и рыбные дела крутит…
Сержант слушал Ангела, потягивал коньячок, запоминал приметы и привычки «клиентов», имена и кликаны их корешей и подельников. Увлекшись собственным рассказом, Ангел без устали сыпал байки из их тюремной жизни, которые сам узнал из блатной почты. Степан и эти историйки мотал на ус…
На следующий день Сержант назначил Сизому и Домовому встречу в пивном ресторане на Калининском проспекте и ознакомил своих лучших бойцов с программой предстоящей охоты — разумеется, без подробностей и деталей, а только в самом общем виде. Ребяткам детали и подробности знать не было необходимости, потому что на мелочах вся работа контрактного киллера держится, и если, не дай бог, что-то утечет в чужие уши и руки — пиши пропало. Тут точно как на охоте: одним неловким движением спугнешь дичину — и тогда все долгие приготовления да бессонные ночи в засаде коту под хвост…
Сизого с Лешим он определил в кураторы двух групп, которым предстояло разъехаться по двум маршрутам: одной — на Ставрополье и Северный Кавказ, другой — в Сибирь и на Дальний Восток.
Степан решил взять с собой на эту охоту своих лучших учеников, прошедших подготовку в тульском лагере, — шестерых бойцов, чтобы подготовительный этап закончить побыстрее и уложиться максимум в неделю.
Каждый получил в разработку одного блатного, и на следующий же день все шестеро отбыли по разным уголкам огромной России. Задумка сводилась к следующему: парни собирают досье на клиентов, садятся им на хвост, намечают места гарантированного пребывания в гарантированный день, после чего тихо ложатся на дно и ждут сигнала, чтобы сделать верный, прицельный выстрел.
Сам же Сержант остался в Москве, решив самолично заняться охотой на наиболее крупную дичь — Мамонта и Рафика, облюбовавших для своих гешефтов сытую российскую столицу.
Начать решил с Александра Мамонтова. Несколько дней Сержант потратил на сбор информации о наиболее посещаемых Мамонтом местах в столице, после чего и пришла пора навестить любимый ресторан «клиента» — «Огни Москвы» на Мясницкой. Сержант выбрал время, когда обычно Мамонт там отдыхал после трудов праведных, — в субботу, с полуночи до трех утра.
Ночь выдалась ветреная. Сержант вышел из такси около станции метро «Чистые пруды», за три квартала от «Огней Москвы». Лишь фасад здания, где находился вход в ресторан, переливался веселыми гирляндами огней. Плотные рослые мужики в одинаковых черных костюмах толклись у дубовых двустворчатых дверей, курили тонкие вонючие сигарки и разглядывали подъезжающие иномарки.
Сержант сбавил шаг и тоже закурил. Он не торопясь осмотрелся. В ночном небе белесые облака, то и дело меняя очертания, мчались в просветах между крышами домов. Отбросив окурок на тротуар, — Сержант решительно двинулся к входу. Парни в черных костюмах придирчиво обстрогали незнакомца взглядами: хороший костюм, дорогая рубашка, шелковый галстук в тон — годится! И, расступившись перед новым посетителем, спокойно продолжали базарить о своем.
В вестибюле ґруппками тусовался шумливый народ. К Сержанту подскочил долговязый хлыщ в синем блейзере с золотыми пуговицами — швейцар не швейцар, метрдотель не метрдотель — и угодливо завертелся, мимоходом интересуясь, куда гость желает отправиться: в бар, в общий зал или в комнаты отдыха. Сержант, не обращая внимания на вертлявого угодника, важно рассматривал себя в зеркале. Он остался доволен своей внешностью? толком не разберешь, что за птица, но с первого взгляда ясно, что не какой-то там старший экономист Москвасторга. Степан сунул двадцатидолларовую бумажку в юркую потную ладонь, процедил: «Шарик покатать!» — и позволил проводить себя через потайную дверку к кассе казино, где поменял на горку красных и синих фишек тысячу долларов из выданных ему Варягом двадцати штук на «представительские расходы», после чего прошел в игорный зал.
Следующие полчаса он прохаживался между рулеточными и карточными столами, изредка ставя по сотенке на красное или черное. Чаще проигрывал, несколько раз ему выпадал выигрыш, хотя и все по мелочи. Сержант, не глядя, забирал фишки и переходил к следующему столу.
Где-то в начале второго в зале появился Мамонт в окружении своей свиты. На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять. Пышные бакенбарды на тяжелом, но добродушном лице продавали ему сходство с английским джентльменом викторианской эпохи. Роста он был не очень высокого, но широк и дороден, словом, й правда чем-то напоминал мамонта — ему бы бивни, посмеиваясь про себя, подумал Сержант, усердно делая вид, будто неотрывно следит за круговоротом прыткого шарика по рулеточному колесу. За Мамонтом семенили две девицы в длинных вечерних платьях с блестками. Одна — невысокая брюнетка, тоненькая, с равнодушно-насмешливыми чуть раскосыми черными глазами, — очень Сержанту понравилась. Чем-то она напоминала японку, и он невольно вспомнил нью-йоркскую малютку Джейн, так что сердце у него невольно сжалось от кольнувшего его горького воспоминания. Внешность второй — рыжей жерди с капризно-томным взглядом и пухлыми, точно обожженными, губами — ничем особенным не отличалась. Свиту Мамонта дополняли два мордоворота, с виду точь-в-точь как те, что курили у входа, и пацан лет двадцати — высокий, весь какой-то вихляющийся, с нагловатыми манерами. В углу его рта прилепилась сигарета, чей дым заставлял парня щурить один глаз — надменно и презрительно.
Сержант незаметно проследовал за Мамонтом и его стадом. Тот подходил к каждому столу, с добродушным выражением лица рассеянно здоровался с завсегдатаями, а сам может быть, незаметно и для себя ласково гладил столбики фишек и россыпи зеленых банкнот на подносах. Чем крупнее было достоинство фишки, тем более ласковым становйлось выражение его лица и более нежными движения его пальцев. Этот отъевшийся боров знал, любил и уважал могущество, символизируемое разноцветными пластиковыми кружочками.
На этой его слабости Степан и решил сыграть — и, прикинув все варианты, уже минут через пятнадцать знал, что ему нужно предпринять для того, чтобы подкатиться к Мамонту вплотную.
Дождавшись, когда Мамонт удалился во внутренние помещения за тяжелыми бордовыми портьерами, перед которыми остался ошиваться один из мордоворотов, Степан подошел к охраннику и тихо сообщил, что у него срочное дело к Александру Викторовичу. Тот с сомнением смерил Сержанта взглядом, на мгновение остановившись на его простоватом лице, не зная, стоит ли тревожить шефа по пустякам.
— Ты что, родимый, задумался? Твое дело не раздумывать, а свое дело делать! — строго заметил Сержант. — Доложи Александру Викторовичу, что с ним хочет поговорить человек от Молчуна. Давай, я жду.
Парень наконец принял решение и, вынув из-за пазухи черную рацию с длинной антенной, выплюнул в нее несколько неразборчивых фраз, потом, приложив ее к уху, выслушал ответ и кивнул Сержанту:
— Сейчас за вами придут.
Действительно, вскоре из-за портьеры вышел второй мордоворот, сопровождавший Мамонта, и повел Сержанта к боссу. Перед дверью, инкрустированной полированными медными финтифлюшками, его остановил чмырь в черном костюме и дал понять, что необходим личный досмотр. Степан безропотно позволил себя ощупать, не возражал, когда чмырь забрал его ксиву, и прошел в кабинет.
Мамонт сидел за большим столом со стеклянной столешницей и, набычившись, мрачно, не мигая, смотрел на вошедшего. У входа, а также с обеих сторон от хозяина сидели плотные ребята с каменными рожами — как две капли воды похожие на тех амбалов, которых видел Сержант в зале. Он подошел поближе. Ребята молча, с затаенное недоброжелательностью, которая явно передалась им от босса, смотрели на него. Сесть Мамонт не предложил, но и стоять Сержант не собирался, выбрал себе одно из кресел и сел, небрежно закинув ногу на ногу.
— Мне сказали, ты от Молчуна… — вкрадчиво, чеканя каждый слог, изрек Мамонт, вбуравив в Сержанта тяжелый взгляд из-под густых бровей. — От какого Молчуна, позволь полюбопытствовать.
Сержант медленно перевел взгляд на каменные рожи, потом снова вернулся к глазам Мамонта.
— От того самого, который преставился пару недель тому… — подстраиваясь под интонацию Хозяина, ответил Сержант. — От Валерия Аркадьевича Кудряшова. Я ведь сначала к нему обратился со своим предложением. Но он мне посоветовал поехать в Москву, найти Мамонтова, его старинного приятеля, и изложить суть дела. Потому что игорными делами Валерий Аркадьевич не интересуется… Не интересовался, — поправился Степан и с наигранной печалью тяжело вздохнул.
Мамонт шевельнулся в кресле, важно откашлялся, коротко потер руки. Его раздраженный взгляд немного смягчился.
— А сам ты откуда такой взялся? — Он сделал едва заметное движение рукой, и ему под ладонь тут же скользнул изъятый при обыске за дверью паспорт гостя на имя Виктора Ивановича Милехина.
— Сам из Франции, — лениво стал рассказывать Сержант вчера им придуманную легенду, — из эмигрантов четвертой волны. Ксива… да ты особо туда не смотри, — с усмешечкой посоветовал он Мамонту, — то, что там нацарапано, должно пролить бальзам на душу простому московскому менту. Звать меня Жан Ронсон, а в прошлой советской жизни был Иваном Родионовым. И приехал я в Питер месяц назад, чтобы толкнуть там игровые автоматы. Знаешь, однорукие бандиты… — Сержант добродушно хохотнул. — Бросаешь в прорезь монетку, дергаешь за рычаг и выгребаешь из лотка сто монеток. Или хрен сосешь. Чаще сосешь…
При этих словах и Мамонт, и даже его гладиаторы заулыбались, оценив грубоватый юмор. Сержант смекнул, что лед растоплен, и как ни в чем не бывало продолжал наворачивать небылицы, припомнив, что во время плотной слежки за Молчуном в Питере видел, как тот несколько раз заезжал ужинать в «Асторию».
— Мы с Валерием Аркадьевичем встречались всего дважды… Первый раз для знакомства, у него в офисе на Литейном проспекте, на шестом этаже… — Сержант знал даже номер кабинета Кудряшова — 616 — в новенькой офисной многоэтажке. — И еще разок в ресторане «Астория», где обсуждали мой план поставок в Россию игровых автоматов. Он, правда, сам сразу отказался и посоветовал съездить в Москву. И еще любезно пообещал вам позвонить, сообщить о моем приезде. Но не успел... — Сержант замолк, скорбно поджав губы.
Мамонт нагнул голову над столом и, помусолив в пальцах паспорт Виктора Ивановича Милехина, подтолкнул его к Степану.
— Так. Ладно. И в чем суть предложения?
Сержант придвинул кресло к столу и подался вперед.
— Суть простая. Я могу организовать поставки игровых автоматов из Франции. У меня на Лазурном Берегу есть хорошие знакомые, у них в Монте-Карло игорный бизнес… Не казино, а игровые автоматы. Их можно ставить в кабаках, в барах, на вокзалах, даже в метро. Таможенные формальности я бы тоже взял на себя… У меня есть человечек на таможне…
— Да кто ж это разрешит в метро одноруких бандитов ставить? — фыркнул Мамонт, покачав головой. У нас ща, ты, верно, и не знаешь, новый мэр повернут на демократии и чистых руках. Он не позволит.
Степан скривился и пожал плечами.
— Если обставить дело по уму, то может статься, что очень даже и позволит.
— Это как? — заинтересовался Мамонт.
— А так, что половину дохода от этих игровых автоматов можно отдавать в какой-нибудь созданный нами же фонд свободы и демократии. Или фонд помощи малообеспеченным семьям чернобыльцев! На такое богоугодное дело мэр-демократ не сможет не клюнуть.
После минутной паузы Мамонт осклабился:
— Умно, Витя, умно! — Он встал из-за стола и с задумчивым видом прошелся по кабинету. — Ну а как с бабками? Задача всякой революции, как учил товарищ Ленин, — это взятие власти. А задача всякого бизнеса — это взятие бабок!
Вежливый гоготок охранников-мордоворотов сопроводил последние слова шефа.
— Вот тут-то мы подходим к сути моего предложения. — Сержант бросил колючий взгляд на пацанов, потом многозначительно глянул на Мамонта. — Дело деликатное, лучше бы без свидетелей…
— О-о, на моих ребят можешь положиться, — недовольно оборвал его хозяин. — Можешь говорить при них спокойно.
— Ну, как угодно… В общем, для начала, чтобы запустить это дело… нужных людей на таможне прикормить, еще кое-где подмазать… Мне нужно отмыть приличную сумму денег. Валюту. Полагаю, казино для такой цели лучше всего подходит…
Мамонт благожелательно улыбнулся:
— У нас здесь можно и отмыть, и обмыть. Только, знаешь, у нас правило: после стирки придется откатить не меньше десяти процентов. Хотя, разумеется, процентаж зависит от суммы. Ты какой суммой располагаешь?
— Суммой? — Лицо Степана расплылось в глуповатой улыбке. — Нормальной суммой. И ваши проценты меня устраивают. Лучше десять процентов вам отдать, чем товарищу Геращенко…
Мамонт улыбался.
— А все-таки на какую сумму мы можем рассчитывать?
— Ну, так как я еще с вашей… конторой не работал, — озабоченно понизил голос Степан, — то предполагаю для начала ограничиться, скажем, лимоном.
— Миллион рублей? — разочарованно ухмыльнулся Мамонт.
— Обижаете, Алексанвиктрыч! Лимон гринов! Я принесу дипломат с бабками, скажем, послезавтра днем, часа в три, а вечером приду и выиграю у вас девятьсот кускої При скоплении свидетелей. Устраивает такой расклад?
— О-о! — благодушно протянул Мамонт. — Люблю иметь дело с серьезными людьми. — И уж совершенно оттаяв, предложил для закрепления знакомства: — Може виски или коньячку? Водочки с икоркой?
У него разгорелись глаза, а руки, как отметил Сержант невольно начали поглаживать на столе воображаемые пачки долларов. Этот жест послужил неопровержимым доказательством того, что алчный Мамонт клюнул и простой как стелька, план, сложившийся у Сержанта только вчера должен сработать.
— Я в Москве человек новый… — осторожно начал проговаривать Степан реплику, предусмотренную его сценарием. — Лет пятнадцать тут не был, все так изменилось… Я уж и не знаю, где человек моего возраста и… с моими средствами… мог бы отдохнуть, развлечься… Может быть, посоветуете? — И, как бы ожидая ответа, быстро добавил ударные слова: — Мне говорили знакомые, что не плохая сауна в «Афродите» где-то около Солянки…
Мамонт одобрительно закивал, услышав знакомое название.
— Да, там мой хороший приятель бизнес держит. Рафик. Можешь ему от меня привет передать — тебя там оближут с головы до мошонки… — И, передав гостю свою визитку, Мамонт хрипло захохотал. За ним заулыбались и его гладиаторы. Сержант издал угодливый смешочек мол, понравилась остроумная шутка. Он знал, что Мамонт падок до топорной лести.
Срежиссированная им пьеса пока шла без единого сбоя.
На следующий же вечер Степан отправился на Солянку, где в прилегающих переулках в здании бывшего детского сада располагалась резиденция Важи Валиева. Над резной дубовой дверью с бронзовой ручкой горела неоновая вывеска, сообщавшая выбиравшимся из машин посетителям — в основном мужчинам, что здесь находится «Оздоровительный комплекс «Афродита». Сбоку от входа висел застекленный перечень услуг.
Сержант с интересом узнал, что, помимо финской бани, бассейна и тренажерного зала, здесь есть солярий и массажный VIP-кабинет. Понятно, какие такие утехи ожидают здешних VIP-клиентов, усмехнулся Степан. Хотя вполне возможно, что для случайно забредающих сюда лохов и чужих ментов в этом славном заведении оказывались вполне невинные услуги оздоровительного характера.
Он прошел мимо хмурого охранника и оказался в просторном вестибюле. Степан осмотрелся: слева от входной двери находилась касса за зарешеченным окном, а сам вестибюль, в старое время празднично встречавший детишек, сейчас был уютно освещен бра нежно-бордового оттенка, что сразу создавало у посетителя определенный психоэмоциональный настрой. У стойки пустующего гардероба толклись несколько чернявых парней — с виду явно не клиентов оздоровительного комплекса, а скорее кавказцев-охранников. Вошедший, никого специально из них не выделив, помахал в воздухе согнутыми пальцами. Один из кавказцев отделился от стойки и лениво подошел.
— Что требуется?
Степан сунул ему в нагрудный карман двадцатидолларовую бумажку.
— Я тут у вас впервые. Организуй, парень, отдельный номерок. Ну и все остальное: закусончик, горяченькое, сладенькое… И передай Рафику вот эту визитку. Скажешь, этот человек мне рекомендовал ваше заведение.
Охранник вынул из кармана купюру, радостно оценит ее номинал, сглотнув слюну, торопливо спрятал и только после этого взял визитку. Увидев на ней выведенные черной краской три слова: «Мамонтов Александр Викторович», невольно подобрался. Нагловатая снисходительность улетучилась, он сразу как-то уменьшился ростом и стал напоминать официанта-стажера в солидном ресторане.
— Номерок? Это всегда пожалуйста. Вот сюда пройдемте-с. Я провожу-с.
Они прошли в левое крыло и спустились по лестнице в подвальное помещение. Сержант ожидал увидеть кафель на стенах — белый и стерильный, как во всех банях и спорткомплексах. Так и есть, только плитка оказалась под дерево, потолки отделаны пластиковыми панелям под гипсовую лепнину, но общее впечатление от интерьера было вполне расслабляющее, интимное. Главное, Рафику, наверное, этот бордель очень нравился.
Официанистый парень завел Сержанта в кабинет. Тут стояли деревянные лавки, большой стол на толстых, словно бы рубленых, ногах, тяжелый буфет в углу — в таком же псевдодеревенском стиле.
— Вы располагайтесь, а мы сейчас все оформим-с.
Сержант недолго оставался один. Послышался деликатный стук, и в дверь впорхнула симпатичная девица Она с привычной фамильярностью поздоровалась с гостем и, одарив его заученно обаятельной улыбкой, изготовилась обеспечить ему приятный досуг. Но тут в кабинет постучавшись, ввинтился незнакомый Сержанту парень с рацией — наверное, более высокого ранга в этой оздоровительной империи. Этот был тоже из пиковых. Он сделал строгий жест девушке, которая тут же улетела, и объявил, что Рафик приглашает гостя к себе в кабинет.
В предбаннике его обыскали с точно таким же рвением, как и в приемной у Мамонта. А после дотошного шмона завели в обшитую сосновой вагонкой вместительную комнату, где за длинным деревянным столом сидели шесть завернутых в простыни мужчин и играли в карты, не обращая внимания на суетящихся вокруг грудастых девиц в одних трусиках-стрингах.
На Сержанта уставились шесть пар пронзительных черных глаз. Он в свою очередь оглядел присутствующих, сразу заприметив среди них Важу Валиева, но виду не подал, отметив про себя, что в компании Рафика отдыхали не только пиковые, но и русские.
— Я уж падумал: неужто сам Мамонт рэшил бэз прэдупрэждения суда нагрянуть, — засмеялся худощавый кавказец с впалыми щеками и большой щелью между верхними резцами. На его шее болталась толстая золотая цепь, пальцы украшали тяжелые перстни. А сползшая с плеч простыня позволяла увидеть подключичные звезды авторитетного вора в законе. На груди ощерился синий лев в ореоле топоров, кинжалов и стрел…
Остальные тоже были густо меченные тюрьмой. Судя по синим наколкам, все тут были высоких мастей. Только Сержант, которому предложили сходить попариться, а потом присоединиться, среди них гляделся как белая ворона.
Боковым зрением он ловил на себе взгляды людей, понимающих, что к ним забрел чужак. Но у чужака была рекомендация, и это обстоятельство не позволяло никому выказать гостю нерадушие. На самом деле Степану было все равно. Он знал, что присланному Мамонтом новичку нечего опасаться в этом логове.
Степан выпил предложенную ему запотевшую рюмку дрянной водки (видно, осетинского разлива) и малость потрепался о своих крутых гешефтах с Аликом Федуловым — о том, какую разветвленную сеть они с ним наладили по переброске украинских и молдавских дивчин во Францию. Эту туфту про Федула — лихого поставщика эсэнгешных «секс-работниц» — ему поведал Ангел. Федул был не законный вор, а фуфло и трепач, раскоронованный еще в позапрошлом году за слишком тесные контакты с лагерной администрацией в нижнетагильском ИТУ. Известность его не простиралась дальше родного Ижевска, так что о его подвигах, а равно и о промахах в Москве никому не было ведомо — за исключением ушлого Ангела, который по заданию Варяга собирал по крохам информацию о всех мало-мальски крупных — по местным меркам — ворах. Вывалив всю эту лажу про «путанизацию Лазурного Берега», Степан как бы между делом упомянул и о своих делишках, о том, что вот собирается на днях занести к Мамонту в «Огни Москвы» лимон баксов и что надо бы еще разведать надежные места в Москве, куда можно повыгоднее вложить зеленую капусту.
Он болтал без умолку, сыпля пикантными историйками из своей парижской, американской и южноафриканской жизни. Эти анекдотцы явно пришлись по душе кавказским джигитам, для которых сладкая жизнь за границей ассоциировалась разве что с «греческими смоковницами» на кипрских пляжах. Через некоторое время он заметил, что ему поверили: в черных глазах забегали снисходительные искорки — но вместе с тем появилось и нескрываемое выражение насмешливого презрения. Чего он и добивался, то и вышло: впечатление хвастливого лоха он произвел.
Две девки, по ленивому кивку хозяина, отвели гостя в сауну за дверью. Там, скинув ненужные им стринги, обе девицы деловито приступили к возбуждающему ритуалу, замаскированному под подготовку клиента к сеансу в сухой парной. Они уложили его на дощатый полок и начали делать массаж: одна массировала пальцы ног и ступни, другая разминала ему ладони. По их настоянию Степан закрыл глаза и стал мысленно следить за мягким кружением двух пар рук. Постепенно нежные расслабляющие движения девичьих пальцев смещались к одному участку его тела: Тоня двигалась от кистей к плечам, потом к груди и к животу, а Люся — от икр к коленям и к бедрам, а потом… Две пары пальцев завели дурманящий танец страсти вокруг его вставшего по стойке смирно пехотинца, который вытягивался и рос, наливался тяжелым теплом. И в конце концов, когда чьи-то шаловливые пальцы с острыми ноготками — Степан уже не разбирал, чьи, — слегка сжали шею его красноголового бойца, он не выдержал, со стоном выгнул спину и почувствовал, как горячая волна сладкой болью пронзила пах. И в этот момент, когда наслаждение достигло, казалось, наибольшего напряжения и наивысшего пика, девичьи губы горячим влажным кольцом обняли кончик его жезла и по нему быстро-быстро заскользил юркий язык. Он кончил несколькими толчками, прибой наслаждения захлестывал его, увлекал, не отпускал, затягивая в водоворот сладкой боли. Да, эти девицы знали толк в своем ремесле…
Обе неслышно выскользнули за дверь, оставив клиента в одиночестве. Он раскрыл глаза и уставился на круглое окошко в двери, в котором показалось смуглое лицо Рафика. Тот широко осклабился, распахнул дверь и шагнул в парную.
— Ну как, Ваня, доволен? Давай и завтра приезжай, оттянешься. Тут у нас не то еще бывает…
После сауны Степан быстренько оделся и пообещал зайти завтра, если его новые корефаны не возражают. Причем, чтобы не было ля-ля, придет, мол, уже с конкретными предложениями по обналичиванию бабок.
На том и расстались.
На другой день, как и уговорились с Мамонтом, ровно в три часа, Сержант вошел в казино «Огни Москвы» Его ждали. Двое одинаковых, как братья-двойняшки парня учтиво встретили гостя и повели на второй этаж в кабинет Мамонта. Перед дверью Сержанта обыскали как и накануне. Вновь изъяли пистолет. Он предупредил, что задерживаться не станет и скоро выйдет.
Мамонт на этот раз вышел из-за своего стола и с радушной улыбкой на лице двинулся навстречу, протягивая ладонь с широко расставленными пальцами. Ударив по ладони, крепко сжал руку. Сам невольно все косил глазом на большой дипломат в левой руке гостя, хотя и старался сделать это незаметно.
— Люблю точность. Как англичане говорят: точность — вежливость королей, — пророкотал самодовольно Мамонт, когда вновь уселся в свое кресло.
— Я ненадолго, Александр Викторович. У меня еще много дел сегодня, — вежливо предупредил Сержант. — А вечером уж посижу у вас допоздна, если не возражаете
— Какие возражения! — развел руками Мамонт. — Зачем торопить события? Сегодня у нас будет самый крупный выигрыш за всю историю нашего казино. Потом об этом вечере легенды будут рассказывать. Ты Вань, прославишься!
— Надеюсь, не очень много народу в курсе? — спросил Сержант. — Не хотелось бы, понимаете…
— О чем речь! — нахмурился Мамонт. — В курсах только трое — ты, я да кассир…
— Ну тогда я пойду, — вновь заторопился Сержант.
— А чемодан с собой заберешь? — напомнил Мамонт.
— Вот ведь голова! Так бы и забыл про самое главное! — засмеялся Сержант.
Он поставил дипломат на стол, щелкнул замками. Два охранника напряглись, одновременно заглядывая под крышку. Нутро чемоданчика было до отказа заполнено пачками зеленых банкнот. В углу лежал еще и пухлый конверт. Сержант взял конверт, а чемоданчик повернул так, чтобы содержимое было видно Мамонту.
— Вот, оставляю все вам. В конверте брюлики на сто тысяч. Вы их отдайте своим экспертам на оценку. Камешки уже ограненные, так что оценить будет нетрудно, — сказал Сержант, протягивая конверт и пятерню для прощания.
Мамонт, не глядя на гостя, машинально пожал руку. Все его внимание было теперь приковано к деньгам и конверту. Когда Сержант оглянулся у двери, Мамонт, точно завороженный, поглаживал правой ладонью банкноты, а другую ладонь сунул в конверт…
Сержант получил свою «беретту» и без суеты вышел на Мясницкую, где сразу поймал частника и попросил отвезти его на Солянку…
Выпроводив охранников из кабинета, Мамонт еще некоторое время любовался неожиданно свалившимся на него богатством. Лимон баксов — это лимон баксов. И еще россыпь брюликов. Решение пришло сразу же, едва только он увидел тугие пачки долларов, — еще его гость не успел попрощаться, а он уже знал, как поступить… Правда, непонятно, что делать с деньгами и с камушками. Необходимо было для начала навести справки об этом чмыре, а потом уже думать. Если клиент и впрямь собирается поставлять ему, то можно еще чуток с ним поиграть в кошки-мышки, а потом и… Но что-то подсказывало Мамонту, что лучше не рисковать и разобраться с ним сразу же. Молчун его прислал в Москву? Так что с того! Молчуна, прости господи, уже полтора месяца как черви едят. Так что Молчун не спросит, куда девался заезжий фраер…
Этот Виктор Иванович Милехин, как значилось в его паспорте, судя по всему, самый отъявленный лох который возомнил, будто за ним стоят серьезные силы. Какие-то непонятные гешефтеры на Лазурном Берегу — это еще не сила. Сила — это когда за твоей спиной маячат представители власти: помощник мэра, или второй заместитель министра, или десятый помощник президента. А так — все шушера. Так что, если господин Милехин, оказавшийся проездом в Москве, внезапно исчезнет при непонятных обстоятельствах, — кто этого мазурика хватится? Где? На Лазурном Берегу? Хе-хе… Мамонт уже почти принял окончательное решение, как вдруг насторожился. Что-то ему не понравилось в блестящих камешках, рассыпанных по стеклянной столешнице. Может быть, крупноваты для той суммы, в которую их оценил Виктор Иванович…
Мамонт схватил один камешек покрупнее и, поглядел на свет, резко провел острой гранью по стеклу. Он глухо хмыкнул и, взяв еще один камень, чиркнул им по стеклу потом взял еще один и еще. Чушь какая-то, ошеломленно думал он. На что же этот прохвост рассчитывал?
Пришедшая ему в голову догадка показалась поначалу просто невероятной, невозможной. Он вынул верхнюю пачку долларов из дипломата, надорвал банковскую обертку, выудил из середины банкноту и, взяв ее за концы двумя пальцами, дернул в разные стороны — банкнота легко разорвалась. Да тут с первого взгляда можно было бы различить подделку — изготовители даже особо не утруждали себя попыткой хоть как-то приблизить свой фальшак к оригинальным изделиям американского монетного двора. Что за хрень?!
Уже ничего не соображая от ярости, Мамонт запустил обе руки в груду фальшивок — и не сразу заметил, как левый мизинец дернул за какую-то натянутую ниточку или струнку.
Ему лишь на мгновение показалось, что пачки внезапно как-то странно потяжелели и стали горячими… Невыносимо горячими… И в следующее мгновение раздался страшный хлопок, в лицо брызнул горячий слепящий сноп света, который смешал его мысли, отшвырнув тяжелое и сильное тело в стену и размазав его кровавые ошметки по виниловым обоям…
От мощного взрыва здание казино содрогнулось, выплюнув во все стороны осколки оконного стекла и фасадной плитки, и Сержант, в эту самую секунду садившийся на переднее сиденье к частнику, ухмыльнулся и поехал прочь.
Через пятнадцать минут Сержант подходил к дверям «Оздоровительного комплекса «Афродита» Важи Валиева. Сержант еще с утра позвонил Рафику и предупредил, что придет в половине четвертого. Как его учили инструкторы Легиона, точная выверка времени и строгое следование графику — это пятьдесят процентов успеха охоты на человека. Сейчас, пока до «Афродиты» не долетела страшная весть о взрыве у Мамонта, надо было действовать быстро и четко. Только теперь Сержант почуял знакомый охотничий азарт, уверенность и какое-то воодушевление, несмотря на то что ему предстояло импровизировать: если у Мамонта он примерно представлял себе все свои действия заранее, то тут действовать придется вслепую…
Его сразу узнали. Вчерашний бык, которому Степан от своих щедрот дал двадцатничек баксов, подскочил к нему, угодливо склонив голову и лыбясь с фальшивым радушием:
— Здравствуйте! Рады видеть вас снова! Вам у нас понравилось?
— Понравилось, дружище, понравилось, — важно кивнул Степан. — Слушай, — он понизил голос, — покажи-ка мне, брат, где тут у вас сортир, отлить надо.
Пацан понимающе улыбнулся и махнул рукой в дальний угол вестибюля, за кассу. Степан не торопясь прошел туда, отыскал двери со словами MEN и LADIES и, войдя в сверкающее чистым кафелем помещение, первым делом проутюжил взглядом стены и потолок в поисках крохотных камер слежения. Не нашел. Да с чего им быть в этой дешевой бане с дешевыми шлюхами… Он заглянул во все шесть кабинок и, удостоверившись, что они пусты, заперся в самой последней, достал из потайного кармана в подкладке пиджака «беретту» и навернул на ствол короткий глушитель. Спустив воду, Степан вышел из кабинки и, остановившись у зеркала, придирчиво осмотрел себя: ничего особенного, ничего подозрительного…
Он вернулся в вестибюль к охранникам с блаженной улыбочкой на губах: мол, облегчился— и слава богу! На этот раз долларовая подмазка не понадобилась. Завязавшиеся вчера добрые отношения между новым посетителем «Афродиты» и хозяином служили ему теперь надежным пропуском. Но охранник все-таки позвонил кому-то и доложил о прибытии гостя.
— Сейчас вас проводят, — сказал он, кладя трубку.
Проводить его к Рафику явилась высокая девица лет девятнадцати. Она прочирикала, что ее зовут Вера. Пока шли по длинному вестибюлю, а потом спускались по лестнице вниз, она поведала, что Рафик сейчас у себя в кабинете и просил привести гостя прямо к нему.
Оказавшись в подвальном этаже, они миновали дверь, за которой вчера его так радушно приняли и обласкали подружки Веры.
— Послушай, золотая рыбка, — обратился Сержант к девчонке, вышагивавшей рядом. — Ты со мной туда войдешь или у тебя в заведении еще дела есть какие?
Она удивленно посмотрела на гостя:
— А вы разве не отдыхать?
— Нет, я по делу. Так что, если ты занята…
Сержанту не хотелось возиться еще и с ней. Но девка, наморщив лобик, с сомнением изрекла:
— Все равно мне надо спросить у…
«Черт с ней! — подумал Сержант. — Конечно, лишняя заморочка…»
Через пару шагов девчонка вдруг остановилась:
— Если я правда вам не нужна, то я схожу к мамане.
Сержант догадался, кого она называет маманей.
С облегчением глядя ей вслед, он дождался, пока она не скрылась за поворотом коридора, и двинулся к кабинету Рафика. Сержант на ходу опустил руку в потайной карман пиджака и, выудив «беретту» с глушителем, резким толчком распахнул дверь.
Слева от двери за журнальным столиком сидели двое мужчин и вели непринужденную беседу за бутылкой коньяка. Сержант, ни слова не говоря, произвел два выстрела. «Беретта» дважды кашлянула— и оба, как марионетки, вздернули руки ко лбу. Один из них смахнул на пол пузатую бутылку и свою рюмку, которая со звоном разбилась. Бутылка уцелела, вот только коричневая жидкость расплескалась по паркету. Только теперь Сержант пригляделся к своим жертвам — и тихо чертыхнулся: Рафика среди них не было. Он узнал только одного — пожилого полного мужчину, который был вчера в компании картежников.
— Ну что такое, что там разбили? — раздался вдруг голос Рафика откуда-то из-за стенки.
Ведущая в соседнее помещение дверь приоткрылась — и вышел сам хозяин, в красном шелковом халате на голое тело. Из-под халата виднелись поросшие черной шерстью крепкие ноги. Сразу же увидев лежащие на полу тела и Сержанта с пистолетом, Рафик было ринулся назад. Но не успел: Сержант выстрелил, однако его жертва в момент выстрела дернулась в сторону, и пуля попала не в живот, как было задумано, а в плечо. Побледневшее лицо Рафика исказила гримаса то ли боли, то ли страха. Степан одним прыжком одолел трехметровое расстояние до двери, за которой Рафик довольно проворно, несмотря на тяжелое ранение, скрылся. Степан бросился за ним и оказался в еще более просторной комнате с дорогой мебелью, с ворсистым белым паласом под ногами и с широкой тахтой, застеленной атласным покрывалом. Рафик, оставляя на белоснежном паласе кровавый шлейф, рванулся в узкую белую дверь рядом с тахтой, но, внезапно обессилев, споткнулся и грохнулся плашмя на палас. Рыча от ярости, он попытался подняться, опершись на правую руку, но не смог. Подбежав сзади, Сержант наотмашь ударил его рукояткой «беретты» по затылку и, удостоверившись, что «клиент» потерял сознание, стал осматриваться. Комната, аляповато обставленная и безвкусно украшенная, явно предназначалась для приятных свиданий. За узкой белой дверью располагалась просторная ванная с маленьким беломраморным бассейном. Степан усмехнулся: прямо из этого бассейна — на сексодром или наоборот: с сексодрома — в бассейн, смыть следы жарких утех…
Сержант вынул из кармана принесенный с собой рулончик скотча и заклеил Рафику рот. Потом связал ему руки и ноги и заволок в ванную комнату. Тот очнулся, приоткрыл мутные глаза, задергался, замычал. Сержант привалил обмякшее тело к стене, потом поднял связанные руки над головой Рафика и приковал их наручниками к хромированной трубе полотенцесушилки.
Сержант специально столь картинно обставил смерть пикового вора в законе: Варягу нужна была именно такая, показательная смерть. «Пусть другим послужит страшным уроком, — говорил Варяг. — Крысятничать никому не позволено. Пусть зарубят себе на носу все, помня, как страшно умирал Рафик». И хотя этот спектакль ему был не по душе, Сержант четко выполнял заказ.
Степан выпустил последние три пули из «беретты», раздробив Рафику коленную чашечку и локтевой сустав, чтобы наверняка обездвижить жертву. Потом установил взрывное устройство, приладив тончайший проводок к дверной ручке. На это ушло еще три минуты. Теперь, когда кто-нибудь захочет распахнуть пошире дверь в ванную, прогремит взрыв, который разнесет и Рафика, и любопытствующего на куски.
Выйдя из кабинета, Сержант плотно прикрыл за собой дверь и рысцой побежал по коридору.
Дойдя до ведущей на первый этаж лестницы, Степан поднялся в вестибюль и, лениво помахав на прощанье ничего не подозревающим охранникам, вышел. Оказавшись на улице, он стряхнул с себя напускную вальяжность и рысцой бросился через переулок к Солянке. Там, заметив подъехавший к остановке троллейбус, быстро втиснулся в толпу пассажиров и прижался к стеклу.
Троллейбус не успел отъехать от тротуара, как прогремел глухой взрыв. Народ загалдел, заголосила какая-то тетка, а Сержант невольно поглядел на часы. Не прошло и пяти минут… Ему повезло. Ему удалось уйти.
Через два дня, в воскресенье, Степан получил из пяти разных российских городов шифрованные донесения о благополучном выполнении заданий. Из Ставрополя пришла телеграмма следующего содержания: «Дядя Леша выздоровел. Сейчас дома. Выезжаю завтра». Это отчитался Сизый, отправившийся в Сочи навестить там Эдика Джавадова. Из Иркутска докладывал Лесоповал — тоже замысловатой телеграммой: «Байкале купаться нельзя. Холодно». Из Южно-Сахалинска позвонил Домовой, взахлеб стал нести какую-то чушь про возможность достать три кило красной икры до льготной цене и как бы между прочим обмолвился, что жил у тетки и что баба оказалась клевая, невредная и так далее… Это было кодовое сообщение об успешно завершившейся охоте на Висяка. Из Владивостока рапортовал Цыган, из Минвод, наиболее трудного места, потому что там клиентов было двое, — только к ночи проклюнулся Грач и чуть ли не открытым текстом брякнул, что близнецов встретил, как договаривались, и обоих ублажил по полной программе…
Наутро в понедельник Сержант вызвонил Ангела и попросил увезти его в Тулу. В Москве у него дел больше не осталось, а тульский климат ему очень полезен.
Варяг зачастил в тульский тренировочный лагерь. Он приезжал теперь не реже раза в неделю и, как правило, вместе с Чижевским, иногда с Ангелом, а бывало, и вовсе запросто, только со своими двумя телохранителями — добродушным великаном Маратом и вертким сухощавым Бисланом.
Приезды в компании Чижевского или Ангела воспринимались курсантами как официальные инспекции: к ним готовились с вечера, прибирались на территории, устраивали помывки в бане, постирушки. Если же Варяг появлялся только с телохранителями — значит, он приезжал как бы без надобности, развеяться и отдохнуть от московских забот. Так, усмехаясь про себя, думал Сержант. Эти участившиеся посещения хозяина стали его почему-то раздражать. И сам затаившийся в тульской лесной глуши лагерь, и его обитателей, и все военнотехническое хозяйство он уже привык считать как бы своей вотчиной, где он командовал, и присутствие посторонних, пускай бы хоть это было высокое начальство, немного его нервировало и выбивало из привычной колеи.
Сержант понимал, что эти частые приезды происходят не просто так, что у Варяга есть некая задумка, да не просто задумка, а какая-то важная цель, о которой он пока что не удосужился поставить в известность своего инструктора. Но терпения Сержанту было не занимать — он не торопил события, не выказывал любопытства, ибо по природе был нелюбопытен, и спокойно ждал момента, когда смотрящий вызовет его на откровенный разговор.
После загадочной гибели в разных уголках России почти одновременно восьмерых воров в законе и их людей шум поднялся страшный. Конечно, в средствах массовой информации высказывались робкие догадки о том, что эти смерти не стали простой случайностью или результатом рокового стечения обстоятельств, а явились звеньями в цепочке заказных убийств, начатых отстрелом в Петербурге Молчуна и Сиплого, а кое-кто из обозревателей даже высказывал мнение, что восемь трупов каким-то образом связаны с начавшимся переделом сфер влияния в криминальной России, а возможно, и с предстоящими вскоре выборами в Государственную думу… Ходили слухи, что этими восемью убийствами дело не кончится.
Но мало кто понимал, что будет происходить дальше, поэтому ни сотрудники правоохранительных органов, ни журналисты не рисковали строить какие-то обобщающие версии или давать далекоидущие прогнозы.
Не знал о дальнейших планах Варяга и Сержант, который в то же время прекрасно понимал, что все еще лишь начинается, что Варяг намерен расчистить для себя площадку не только здесь, в России, избавляясь от конкурентов по бизнесу, но и за пределами огромной страны…
В этот сухой солнечный сентябрьский день Варяг приехал в лагерь в приподнятом настроении. После обычной формальной встречи с курсантами на плацу, отказавшись от неизменного смотра стрелкового мастерства новичков, Владислав отозвал Сержанта в сторонку и предложил ему прогуляться вдвоем в лесу, а потом пообедать шашлычками. Ну что ж, как можно отказать шефу, Степан отдал дневальному распоряжения по поводу шашлычков, и они двинулись по тропинке, убегающей в глубь дубравы. Двое охранников незаметными тенями следовали за ними на расстоянии двадцать метров, не мешая беседе. Сначала шли в полном молчании, и Сержант искоса приглядывался к хозяину, словно пытаясь прочитать его мысли и не понимая, чем тот сегодня так воодушевлен.
А Варяг, казалось, наслаждался ароматами осеннего леса.
— У вас тут здорово, Степан, не то что в тухлой Москве… — любуясь осенней красотой леса, с восторгом сказал Варяг.
Но Сержант уже понял, что эти восторги — только прелюдия к серьезному разговору. Они вышли на поляну, ярко освещенную уже высоко поднявшимся солнцем. Варяг присел на ствол упавшей сосны и похлопал ладонью по покрытой мхом коре, предлагая Сержанту сесть рядышком.
По краю поляны, густо заросшей высокой травой, высились березы. На дальнем краю поляны вокруг мангала суетились двое курсантов, которых Степан отрядил при-готовить для важного гостя шашлык. Третий, дневальный по лагерю, колдовал над раскладным столиком: резал помидоры и огурцы, откупоривал привезенную Варягом бутылку коньяка «Двин».
Владислав поглядел на Сержанта, как бы готовясь завести разговор и вынуждая его задать нетерпеливый вопрос. Но Сержант молча отвернулся и притворился, будто заинтересованно наблюдает за птицами, решив про себя: захочет что сказать — сам скажет!
Закинув лицо к синему небу с редкими клочками белоснежных облаков, Владислав заметил небрежно:
— А знаешь, Степан, в Иркутске-то прокол вышел у вас. Рому недовзорвали. Выжил, гад, после взрыва… Доставили его, бедолагу, в городскую больницу.
Сержант, нахмурившись, посмотрел на Варяга. Неужели укорял его за небрежно выполненное задание? Но нет, упрека во взгляде Варяга не было.
— Ну что же, я говорил, что, если мои бойцы оплошают, я за них доведу дело до финала, — невесело заметил Степан. — Если Рома выживет, полечу в Иркутск и доведу дело до конца — бесплатно. Это мой долг…
Варяг ухмыльнулся.
— Нет надобности, Степан. Выживет не выживет, неизвестно, а кончился Рома. Вот так нередко у нас бывает, — со стороны кажется: человек вроде крепкий, не согнешь, а обстоятельства прижмут, жизнь скрутит, и оказывается, что человек слаб.
— Не понимаю я, Владислав…
— А понимать нечего. Сломался мужик. После того как твои соколы его взорвали на Байкале… Он же на катере ушел поплавать, насколько я помню… Так вот, у него развилась страшная клаустрофобия. Его, истерзанного, сначала в больницу поместили, а потом в психушку, так он в палате двух дней не вылежал, сиганул в окно с третьего этажа — башкой об асфальт, мозги в яичницу превратил. Сейчас, говорят, к капельнице подключен. В коме неделю валяется. Так что не надо тебе никуда лететь. Потому как Рома Горячий сам отлетался.
От мангала потянуло аппетитным ароматом жареного мяса. Дневальный красноречиво замахал рукой. Сержант махнул в ответ, и оба курсанта поднесли к ним столик с готовым шашлыком на шампурах, овощи и бутылку коньяка с дагестанскими серебряными стопками. Сразу отошли, чтобы не мешать беседе.
Сержант разлил коньяк по стопкам, они с Варягом чокнулись, выпили.
— Дай бог не последняя, — усмехнулся Варяг.
Он отрывал крепкими зубами горячие душистые куски мяса от стального штыря, жевал и продолжал поглядывать на Сержанта. Тот молчал. Они еще выпили, еще закусили. Варяг закурил.
— А я ведь к тебе с новым делом, — наконец произнес он тихо.
— Я догадался, — спокойно кивнул Сержант.
— А с каким — тоже догадался?
— Если учесть, что в России мы основную работу выполнили и осталось только подобрать кое-какой мусор, то, думаю, настала пора обратить внимание на Запад. Я не прав?
— А ты догадлив, Степан… Верно говоришь: на Запад. Я уже давно смотрю в западном направлении. Но нас там не ждут с распростертыми объятьями. А точнее сказать — не хотят нас пускать. Были проведены кое-какие предварительные переговоры. Я сам кое с кем там встречался. Сюда кое-кто приезжал, почву прощупывал, мосты наводил. То есть наши западные партнеры как бы готовы потесниться для нас, но на невыгодных для нас условиях, да и участочки предлагают поплоше… Кипр, Греция, Австрия, север Испании… Причем за это они хотят получить возможность беспрепятственного входа на наш рынок.
— О ком конкретно речь?
— Расскажу, Степан, в свое время, — уклончиво ответил Варяг, откладывая в сторону оголившийся шампур. — Я для этого и приехал. Речь идет о высшем эшелоне сицилийской мафии. Там кое с кем из крестных отцов и требуется разобраться.
— Томмазо Россетти?
Варяг удивленно вскинул голову.
— А откуда ты знаешь?
Сержант чуть заметно улыбнулся.
— Да ведь я последние пятнадцать лет не в сибирском селе отдыхал. Знаю я, кто что и кому чего… Меня, между прочим, дон Россетти пару раз даже нанимал для… работы. Правда, сам он этого не знает. Заказы от него я получал через цепочку посредников. В Милане было дело. А у меня правило: прежде чем брать заказ, я изучаю заказчика, решаю, стоит браться или не стоит, надежный заказчик или не очень…
— Ты и меня изучал? — без тени улыбки спросил Варяг.
— И тебя, Владислав. А иначе я бы теперь тут не сидел с тобой за шашлычком, — просто ответил Степан.
— Да, серьезный ты человек. Я и раньше знал, что серьезный, но не думал, что настолько, — заметил Варяг после долгой паузы. — Не хотел бы я с тобой встретиться на узкой дорожке ночью, да еще если ты умудришься зайти со спины.
— Со спины? — без тени улыбки переспросил Сержант и, помолчав, сказал медленно, врастяжку: — А я со спины не захожу. И в спину не стреляю. Я всегда смотрю в лицо. Другу и врагу.
Варяг испытующе посмотрел на него. Потом встряхнул головой, точно отгонял неприятные мысли, и продолжал как ни в чем не бывало:
— Интересный ты человек, Степан. Что мне нравится — так это то, что у тебя все по-настоящему, без дураков. Но скажу откровенно: твоим врагом я бы стать не хотел. Ладно… Вернемся к нашим баранам. Томмазо Россетти. Ты угадал. Но не он один. Есть там еще несколько донов, которых нам придется с дороги убрать. Эти ребята не чета нашим. Их голыми руками не возьмешь. Работа предстоит серьезная. Причем разобраться с ними необходимо в самое ближайшее время, пока они еще не прокумекали про нас… про наши планы. Со временем, так или иначе, амбиции этих синьоров будут представлять для нас серьезную угрозу. Никло из них просто так не слезет с насиженных мест…
Сержант слушал и даже не пытался притвориться, будто его все это интересует. Он понимал, как сильно занимает Варяга предстоящая борьба за сферы влияния с итальянцами, видел, как тот воодушевился, заговорив о перспективах, которые откроются после того, как он, Сержант, поможет русским законным ворам расчистить себе путь на Запад. Что же, каждому свое. Его, Сержанта, дело — хорошо выполнить свою работу. За это ему и платят. А он волен в выборе. Захочет — будет работать, не захочет — откажется.
А Варяг не волен — он служит своей системе. И не может никуда уйти от этого служения. Воровская империя, оставленная без присмотра, быстро найдет нового монарха…
Смех, да и только!
— Ты чему ухмыляешься? — спросил Варяг.
— Да вот думаю, жарко нам придется… на Сицилии.
— Это точно. — Варяг очнулся от своих мыслей. — Пойдем-ка в тенек, а то солнце печет, как в июле.
Они перебрались в тень и уселись прямо на траву. Варяг налил еще по стопке. Они выпили и закурили.
— Так о чем мы? — Варяг блаженно растянулся на душистом травяном ковре.
— О семьях. О сицилийских семьях, — отозвался Сержант. — Значит, ты и в Италии кровавую баню решил учинить? — полушутя-полусерьезно заметил Сержант.
Но Варяг его слова воспринял без тени улыбки. Его лицо потемнело, брови угрожающе сдвинулись к переносице.
— Мы за последние два года много раз пытались по-хорошему договориться с этими итальянцами. Я сам лично пытался, даже с Россетти встречался. Они на словах с нашими предложениями о сотрудничестве соглашались, но потом втихаря шли на попятный. Более того, зимой в Италии и в Греции пять моих людей были найдены мертвымй. И у меня есть надежные сведения, что эти убийства — дело рук сицилийцев. Я не люблю, когда договоренности нарушаются и когда мне наносят удары исподтишка…
Степан удовлетворенно кивнул.
— Ну, наверное, тут ты прав. Коли так, то этих итальяшек надо наказать. Чтобы другим было неповадно. Да я и по своему опыту знаю: итальяшки вечно норовят надуть… С ними деловые отношения иметь — себе дороже!
— Не в этом дело! — упрямо мотнул головой Владислав. — Мне ясно, что они нас в Европу никогда не пустят, что бы они нам ни говорили и что бы ни обещали. Так что единственная возможность нам туда прорваться — расчистить себе дорогу силой. Это. не мой выбор. Но коли уж они начали убивать моих людей, коли бросили нам вызов — я им отвечу тем же… Как говаривал товарищ Сталин, если враг не сдается, его уничтожают. Вот и я хочу этих синьоров ликвидировать. Если мы сейчас уберем этих, другие сразу станут сговорчивее.
— Ты хочешь бросить им открытый вызов? Или все нужно сделать тихо и без шума? — спросил Сержант.
— Без шума, но так, чтобы там все всё поняли. Европа должна почувствовать нашу силу. Ну что, возьмешься?
Сержант не ответил. Теперь ему стало понятно, зачем Щербатов в последний месяц постоянно приезжал сюда с «инспекциями»: он не просто следил за ходом подготовки нового пополнения курсантов, но и наблюдал за инструктором… Наверняка параллельно он наводил о нем дополнительные справки по своим каналам, пытался выяснить… Что? Слабые места? Темные пятна? Наверное… Скореё всего, так. Но что он мог пронюхать, выведать? Что Степан Юрьевич Юрьев бежал из Ленинграда, прихватив из сейфа начальника несколько тысяч долларов? Но это не больно-то какое преступление — Потапов был замазан куда больше с этими долларами. Тогда что? Убийство тех хмырей на обувной фабрике? Возможно. Но и тут ему ничего не пришьешь: срок давности уже вышел. За те убийства его ни по какому советскому или российскому закону не притянут. Тогда остается только Рома… Сводный его братишка Рома… Это посерьезнее, потому что это — сугубо личное дело…
Сержанта беспокоило сближение с Варягом потому, что он прекрасно понимал: чем труднее становятся задания, чем более могущественные персоны появляются в «отстрельных» списках, тем более опасным свидетелем становится он сам. И тем выше вероятность, что избавиться от него, как от нежелательного свидетеля, захочет сам работодатель…
Не исключено, что уже сейчас Варяг строит планы устранения Сержанта, от которого он постарается избавиться во что бы то ни стало сразу же после успешного завершения охоты на отцов сицилийской мафии… Что ж, тогда Сержанту предстоит охотиться сразу на два фронта — на сицилийских донов и на своего убийцу, причем эта вторая, тайная, охота, охота вслепую, будет поопаснее… Потому что убийцей, которого втихую подошлет к нему
Варяг, скорее всего, будет кто-то из его курсантов, один из тех, кто поедет с ним на Сицилию разбираться с восемью донами.
Но все же, вопреки всем правилам и многолетнему опыту Степана, он начинал ощущать, что мало-помалу их взаимное недоверие исчезает. Даже этот ни к чему не обязывающий разговор на лесной поляне, под жарким осенним солнцем, за шашлычком, когда Варяг прямо по-' ведал ему то, о чем можно было бы и не говорить, свидетельствовал, что крупнейший криминальный авторитет России вполне доверяет нанятому им киллеру. Или это было приглашение к ответной откровенности? Если так, то Сержант был готов принять это приглашение. Тем более что именно Варяг мог бы ему помочь найти брата Ромку…
Розысками сводного брата Степан занимался уже много лет, нельзя сказать, что настойчиво и систематически, а скорее между делом. Он и видел-тο Рому всего раза два: один раз приезжал навестить отца в Вологду, еще учась в школе милиции, а второй раз — когда был там проездом между какими-то соревнованиями по стрельбе. Если Степан пошел в мать — невысокую полноватую блондинку, то Ромка был вылитый отец: высокий, широкоплечий, русоволосый… Между прочим, внешне чем-то напоминал Варяга, подумал вдруг Степан, искоса поглядев на Щербатова. Года три назад ему удалось выяснить, что Рома связался в Вологде с какой-то дурной компанией и из-за своих друганов загремел в тюрьму — случилось это примерно в то время, когда Степан уже махнул из Ленинграда через Гамбург в Южную Африку. А потом его след затерялся… Через своих знакомых в России Степан несколько раз делал запросы в паспортные столы Петербурга и Москвы, но все усилия его доверенных лиц оказывались тщетными. Он опасался, что брат или изменил фамилию, или уехал за кордон, или погиб…
Узнав о том, что Рому посадили, рн вдруг ощутил неведомую ему прежде щемящую боль. Поначалу он не понял отчего — ведь вместе не росли, дружбы меж собой не водили, да и виделись в жизни всего-то два раза, причем в последний раз — когда Ромка был еще пацан пятнадцатилетний. Но потом, после долгих раздумий, понял Степан, отчего это с ним… От одиночества. От удушающего сознания того, что, кроме Ромки, никого у него в жизни нет — ни одной родной души. Мать умерла, отец умер, женой он не обзавелся… И носило его по белу свету, как перекати-поле. Потому-то в Париже лет десять назад, только-только узнав из телефонного разговора с приятелем о горестной судьбе Романа Юрьева, он накрепко пообещал себе: «Я вернусь к тебе, Рома. Клянусь памятью отца, вернусь! Я вытащу тебя!»
Сержант задумался, а Варяг несколько минут наблюдал за ним, не нарушая повисшего молчания.
— Хочу обратиться к тебе с просьбой, Владислав, — · наконец выдавил Сержант. — Тебя она не затруднит, думаю. У меня есть брат, Роман… — Он осекся и выжидательно поглядел на Варяга, ожидая его реакции.
Тот спокойно кивнул:
— Это мне известно, Степан. Роман Юрьевич Юрьев, пятьдесят седьмого года рождения. Уроженец Вологды… Дальше что?
Степан невольно усмехнулся: работает контора как часы! Почище, чем паспортный стол МВД Российской Федерации!
— Сейчас он носит фамилию Иванов. Роман Юрьевич Иванов. Я знаю, что у него уже три судимости, а сейчас он осужден в четвертый раз. Но где именно — я не сумел выяснить. Это мой единственный близкий родственник здесь, — сорвавшимся голосом добавил он. — Повидать его хочу. А еще лучше — с зоны выдернуть…
Варяг выслушал его молча. Он, казалось, был удивлен, что о лагерной судьбе сводного брата Сержанта ничего не знал.
— Что ж ты, Степан Юрьич, раньше об этом молчал?
Сержант пожал плечами:
— Я думал, сам справлюсь, сам Ромку найду.
— Сам, сам! Зачем «сам», когда можно было попросить. Мы же с тобой… теперь одно дело делаем, мы же… — Варяг замолк, не сумев подобрать точного слова. — Если твой Роман жив, мы его найдем и… Так что жди: даст бог, получишь от своего брата малявку…
А через три недели Сержант стоял вместе с Ангелом на той самой лестнице в зале аэропорта Шереметьево-2, где почти год назад они впервые встретились и пожали друг другу руки. Уже объявили регистрацию на рейс «Аэрофлота» до Рима. Сержант летел в Италию один: его подручные — Лесоповал, Сизый и Домовой — выехали на место будущей сложной операции кружным путем, через Германию и Австрию, поездами. В их багаже переправились три разобранные винтовки с оптическими прицелами, боеприпасы. На железной дороге у Варяга все было скачено и по их багажу никакого досмотра не производилось. Сержант летел налегке — с паспортом российского гражданина Дмитрия Сергеевича Сухарева.
Ангел довел его до таможенной зоны и, как-то странно помявшись, полез в карман и вынул синеватый почтовый конверт без марки. На конверте торопливой рукой было написано «Для Степана Юрьева».
— Вот, Владислав просил тебе передать.
Степан, уже догадавшись, что там, и внезапно вспотев от волнения, выхватил у Ангела из руки конверт и надорвал клапан. В конверте лежал сложенный тетрадный листок и небольшая фотография. Да, сильно Рома изменился: превратился в настоящего мужика… Хотя даже в этом исхудалом мужике сразу можно было узнать того пятнадцатилетнего мальчишку, которого Сержант видел последний раз без малого два десятка лет назад…
А письмо было коротким.
— «Здравствуй, брат! Наслышан о том, что ты меня ищешь. Спасибо за память. Тут за меня хлопотали такие люди, что и представить трудно. Видно, ты и сам теперь стал весовой, если держишься таких мастей. Очень хочу тебя увидеть. Да вот небольшая заминка приключилась — срок мотаю длинный. Не сможешь ли ты чего-нибудь придумать, чтобы укоротить? И вообще, где самого мотало все это время? Дай знать. Твой брат Рома».
Сержант сложил листок и сунул обратно в конверт. Помолчал, а потом перевел тяжелый взгляд на Ангела.
— Ромка пишет, что у него большой срок. Нельзя ли ему скостить или… устроить побег?
Ангел осклабился.
— Можно, отчего ж нельзя.
— Все расходы беру на себя, — твердо добавил Сержант, давая понять, что не хочет укрупнять свой долг перед Варягом. — Кого надо будет подмазать, подмажу. Из охраны или из местного начальства… Я дам бабок сколько надо. И еще — пускай ему заранее смастерят два паспорта: один российский, настоящий, и гражданина Греции. А я после Сицилии, когда там все уляжется, вывезу его с собой в Европу.
— Хорошо. Сделаем, как ты хочешь. Варяг просил на словах вот что тебе передать: мы твоего Романа выковыряем с зоны, но только сейчас все силы надо бросить на разбирательство с нашими сицилийскими корешами. А после завершения операции получишь своего брата в целости и сохранности.
— Договорились! — выдохнул Сержант, прекрасно понимая невысказанный смысл этого, по сути, предъявленного ему Варягом ультиматума: мол, в зависимости от успеха итальянской миссии будем работать над освобождением твоего брата.
Ну что ж, Владислав Геннадьевич, по крайне мере, теперь ясно, какова цена нашей хитрой дружбы… Ладно, пусть будет так. Но мы еще поглядим, кто из нас хитрее окажется…
Сержант с усмешкой пожал протянутую Ангелом пятерню и, отвернувшись, вошел в огороженную матовыми стеклянными панелями таможенную зону.
—
—
—
—
—
—
—
Сержант топтал римские улицы, с нетерпением желая поскорее покончить с синьором Эудженио Доницетти — первым сицилийским доном, фигурирующим в списке на отстрел. Судя по досье, Которое он за две недели собрал на Доницетти, у этого сицилийского пахана руки были по локоть в крови. Свое богатство и власть тезка великого итальянского композитора строил далеко не изящными методами, хладнокровно отстреливая конкурентов — сначала по бизнесу, а потом и по мафии. Быстро сколотив состояние на торговле оливковым маслом в Палермо, Доницетти подмял под себя производителей жидкого золота по всей стране — от Калабрии до Лигурии, и с теми, кто пытался противостоять алчному и нахрапистому молодчику из Сицилии, он расправлялся жестоко и хладнокровно. Поговаривали, что самых строптивых и горластых Доницетти топил в чанах с оливковым маслом — для острастки и в назидание другим. Во всяком случае, после такой вот расправы с тремя генуэзскими фабрикантами он расчистил себе путь для завоевания оливкового рынка Италии.
Думая в последние дни об этом подонке, Сержант не мог сдержать омерзения: таких сволочей он готов был отстреливать где угодно, в любом уголке мира — даже не ради выгоды российских криминальных структур, а во благо человечества. Акция устранения оливкового магната-убийцы была намечена на завтра.
Сержант прибыл в Рим неделю назад, в середине сентября, и его курсанты уже дожидались командира в городе. Конечно, на людях все четверо вместе не светились, связь держали только по сотовым телефонам — что для Домового, Сизого и Лесоповала было в диковинку: в тульском лесном лагере такую чудо-технику парни видели разве что на демонстрационных занятиях.
С мраморных ступенек лестницы, ведущей на бульвар, с шумом и гамом скатилась ватага цыганских детей, а следом такой же шумною толпою, но более степенно, сошли взрослые. Цыганки, как и в России, были одеты в длинные цветастые юбки и кофты непонятного покроя, на шеях у них болтались тяжелые бренчащие ожерелья. Ватага прошествовала к столикам кафе, расставленным прямо на тротуаре и защищенным от дождя и солнца большими зонтами.
Однако моросить, кажется, перестало. Впрочем, дождь с утра был таким мелким, что, привыкнув к нему, >же трудно было разобрать, чем дышишь: влажным ли воздухом или теплым дождем. Все прошедшие дни и трое курсантов, и сам Сержант по очереди следили за передвижениями Доницетти. В средствах они себя не ограничивали, поэтому каждый взял напрокат по машине — и привязали к лимузину Доницетти хвост.
Чаще всего тот просиживал целыми днями дома, но наблюдатели сразу же обнаружили за ним одну постоянную привычку, ставшую своего рода ритуалом повседневной жизни авторитетного мафиозо, — на ней-то Сержант и решил выстроить тактику заманивания зверя в западню. Выяснилось, что привычка дона Эудженио Доницетти связана с национальным характером. Наверное, поэтому ее и за слабость никто принять не мог: дон Доницетти обожал пиццу с анчоусами. И не мог прожить без нее буквально ни дня. Однако он любил не просто пиццу с анчоусами, которую ему могли подать в любой римской пиццерии, а именно приготовленную в маленькой забегаловке «Дель Пьеро», что притаилась на узкой улочке недалеко от Колизея. Ровно в тринадцать ноль-ноль каждый день, включая субботу и воскресенье, Доницетти приезжал сюда на своем черном «кадиллаке» и ровно через сорок пять минут отбывал.
Когда Сизый в первый день доложил, что Доницетти заехал днем перекусить в маленькую пиццерию «Дель Пьеро» на виа Коммунале, Сержант не придал этому значения. Когда же на следующий день то же самое сообщил и Лесоповал, он заинтересовался. И в половине первого пополудни следующего дня остановил свой «фиат» метрах в ста от «Дель Пьеро» и стал ждать.
Бронированный «кадиллак» синьора Доницетти плавно подрулил к пиццерии ровно в тринадцать ноль-ноль, и Сержант понял, что важный пожилой синьор, вошедший в дверь в окружении своих телохранителей, был уже, по существу, покойник. Он еще мог ходить, разговаривать, снисходительно здороваться с выбежавшим ему навстречу кругленьким хозяином пиццерии, как мог наслаждаться своей любимой пиццей, но все это уже не имело значения. Можно ли всерьез от-носиться к человеку, который через несколько дней умрет?
Ровно в полдень в «Дель Пьеро» вошел высокий мужчина в хорошем костюме, с угрюмым лицом — явно ішостранец. Хмуро оглядевшись по сторонам, он прошел в глубину небольшого зала, плюхнулся на плетеный стул, поерзал, усаживаясь поудобнее, и выразительно посмотрел на открытую дровяную печь, откуда доносился аппетитный аромат печеной пиццы. В тот момент, когда иностранец выбрал себе столик, официант скользнул в служебное помещение за занавеской, откуда вскоре появился, но уже не один, а с толстопузым хозяином, — на чьем круглом лице застыло озабоченное выражение. Толстяк поглядел на иностранца, потом перевел взгляд на настенные часы, успокоился и что-то торопливо прочирикал официанту.
Официант заторопился к иностранцу, быстро принял заказ и почти бегом принес поднос с дымящейся пиццей и высоким бокалом пива. С тем и оставил его в покое. Минут через двадцать выразительный взгляд официанта сигнализировал хозяину, что иностранец хоть и покончил с едой, но сидит, вытянув ноги, и уходить явно не торопится. Более того, поманив к себе пальцем официанта, он на ужасном итальянском попросил повторить бокал пива.
Прежде чем выполнить просьбу посетителя, официант вновь исчез в глубине пиццерии и вновь вернулся с хозяином, который начал подавать признаки беспокойства. Тем не менее иностранцу пиво принесли, и он с явным удовольствием пригубил пенный напиток. В половине первого толстяк хозяин повесил на дверь табличку «Chiuso», которую Сержант, наблюдавший из «фиата» за пиццерией и обедавшим там Домовым, прочитал в бинокль.
Из пиццерии уходили последние посетители. Официант с хозяином суетились у столика слева от печи — хозяин самолично накрыл столик белоснежной льняной скатертью и аккуратно, если не сказать бережно, положил начищенные приборы по обе стороны от огромной фарфоровой тарелки. Этот столик явно готовили для особого гостя. Иностранец искоса поглядывал на приготовления и явно не желал покидать понравившееся ему заведение. В другой раз это польстило бы самолюбию хозяина, но сейчас его явно заботили не интересы собственного бизнеса.
Чем ближе большая стрелка настенных часов подходила к двенадцати, тем больше волновался хозяин. Без семи минут час он не выдержал и подкатился к столику иностранца, жестами пытаясь втолковать тому, что пиццерия закрывается.
Домовой невозмутимо наблюдал за страданиями хозяина. Тот вновь повторил всю пантомиму, а потом стал медленно, страшно коверкая слова, объяснять иностранцу по-английски, что тому надо немедленно уйти. Еще с минуту потрепав нервы перепуганному толстячку, Домовой поднялся из-за столика. В его планы не входила встреча ни с доном Доницетти, ни с его телохранителями. От него требовалось лишь узнать, за каким столиком обычно сидит один из крестных отцов мафии.
Сержант проследил взглядом за Домовым, который медленно удалился в направлении Колизея, и возобновил наблюдение. Ровно в час дня все повторилось, как обычно. Черный «кадиллак» плавно подплыл к тротуару, одновременно распахнулась дверь пиццерии, оттуда вылетел взволнованный пережитым хозяин, и через минуту, одобрительно похлопав его по плечу, в «Дель Пьеро» вошел голодный Доницетти… Ну, вроде бы можно приступать, сделал вывод охотник.
Назавтра Сержант подошел к «Дель Пьеро» в четверть первого. Вчерашний визит сюда Домового показал, как рассчитать время, чтобы можно было совместить приятное с полезным: и пообедать, и осуществить задуманное. Отворив стеклянную дверь и плечом раздвинув волнистый дождь занавески, Сержант вошел в зальчик. На полках, за широкой стойкой, виднелась батарея разнокалиберных бутылок. За стойкой стоял бармен. Над головой у него лениво кружились лопасти вентилятора. Хозяин пиццерии, вытирая полотенцем коротенькие ручки, окинул вошедшего доброжелательным взглядом.
В этот час в пиццерии было занято несколько столиков. Возле барной стойки сидела парочка. Подошел официант с меню. Когда Сержант взял плотную промасленную картонку, официант, тревожно уставясь в окно, предупредил, что через полчаса пиццерия закрывается на технический перерыв, поэтому синьору надо поторопиться. Сержант выбрал пиццу с анчоусами и попросил принести стакан апельсинового сока.
Официант принес заказ и еще раз предупредил, что к часу заведение закроется. На вид парню было лет тридцать, и в черных глазах его читались задумчивость и тревога. Пицца, как и ожидал Сержант, действительно оказалась изумительная: не зря синьор Доницетти облюбовал себе эту невзрачную забегаловку. Тесто тонкое, сочное, отлично пропеченное, и топпинг на славу! Пицца просто таяла во рту.
Сержант покончил с пиццей и допил сок. Потом вытащил бумажник, раскрыл его и натренированным движением большого пальца выбил из отделения для мелочи металлический доллар, который, описав дугу в воздухе, приземлился аккурат под соседним столиком, уже накрытым белой накрахмаленной скатертью. Громко крякнув, Сержант проворно нагнулся, не выпуская из правой руки стакан с соком, и левой рукой незаметно выудил из кармана пиджака мину-шайбу и приложил ее к стальному исподу столика. Мина мгновенно прилипла к металлической поверхности и застыла в ожидании своей жертвы. А Сержант ловко поддел лежащую на полу монету и выпрямился. Ровно через час, когда трапеза синьора Доницетти будет в самом разгаре, мина раскроется в огненном вздохе и разорвет сицилийского дона в кровавые клочья…
Чтобы не маячить возле пиццерии, Сержант свернул в один из переулков и взглянул на часы — как медленно тянется время: ему казалось, что час уже промелькнул, но оставалось еще минут тридцать.
Он решил вернуться на виа Коммунале. Теперь на улице было куда многолюднее, чем пару часов назад: обеденный перерыв. Вдоль улицы у дверей многочисленных кафе сидели на стульях мужчины в пиджаках и курили. Прошла девушка в брючном костюме, стрельнула глазками… Он взглянул на часы: половина второго. Сейчас синьор Доницетти как раз отправляет в рот четвертый сектор пиццы, запивая его кьянти…
Взрыв оказался сильнее, чем предполагал Сержант: взрывная волна сотрясла окна в соседних домах и эхом прокатилась в дальних переулках. Отовсюду послышались крики, тревожно взвыла охранная сигнализация у припаркованных вдоль тротуара машин. Люди бежали в сторону взрыва.
«Отстрельный» список укоротился на одну строчку.
Северный пригород Милана окружен лесистыми холмами. Во всяком случае, с той стороны, где располагался особняк Винченцо Наполитано. Приехав в Милан, Сержант прежде всего отправился по имеющемуся у него адресу, чтобы ознакомиться с местом обитания следующего по списку дона.
Наполитано был сволочь похлеще Доницетти. Свои первые бабки он, сын бедного сицилийского крестьянина, сделал на заготовках свиной кожи и, почуяв вкус свалившихся на него шальных денег, просто ошалел. Он выстроил себе под Палермо роскошную белую виллу, окружив ее высоченным белым забором, завел дорогие автомобили и яхты, он скупал на аукционах картины и скульптуры старых мастеров, европейский антиквариат и оружие. О его любовных забавах ходили невероятные слухи, причем зачастую выдумку было невозможно отделить от правды. Говорили, что он, обделенный от природы мужской силой, обожал всякие извращения, доводя себя до возбуждения сценами истязаний своих жертв, причем истязаний изощренных и беспредельно жестоких, по степени физических и моральных страданий не уступающих утехам героев Захера-Мазоха и маркиза де Сада. О ночных оргиях, что устраивал Наполитано в подвале своей белой виллы, в Палермо предпочитали если и упоминать, то намеками и шепотом, но число обесчещенных им несовершеннолетних крестьянских дочерей перевалило за сотню, и те, кто отваживался рассказывать о своем позоре, упоминали такие извращенные утехи, от которых волосы становились дыбом… Кое-кто из возмущенных отцов пытался встретиться с обидчиком и поговорить с ним по-мужски: на Сицилйи такого рода бесчестье темным пятном ложится на всю семью. Но Наполитано окружил себя армией крепких парней, которые строго следили за тем, чтобы хозяина не беспокоили незваные посетители. Кончилось дело тем, что посіе того, как одна из несчастных жертв кожевенного магната, семнадцатилетняя дочка местного судьи, забеременела и утопилась в море, бросившись со скалы, На-гюлитано вызвали в полицию и мягко посоветовали уехать с острова хотя бы на время. И он перебрался в Милан, поближе к фабрикам, которые закупали у негр кожу.
Здесь, в Милане, этого подонка и должна теперь была настигнуть неотвратимая кара.
На поездку Сержант потратил несколько часов. Он выехал из Рима в подержанном «фиате», взятом напрокат, и очень пожалел, что не выбрал другой вид транспорта. С утра ветерок приятно обдувал салон, но стоило солнцу подняться повыше, как начался солнечный ад. Это в начале октября-то!
Сержант добрался до пригородов Милана и уже через полчаса оказался в том фешенебельном районе, где обитал дон Наполитано. Сверяясь с адресом, он быстро нашел высокий белый забор с глухими воротами — въездом в поместье. Разобрать, что могло находиться там, за стеной, возможности не было.
Вдоль забора с внешней стороны росла пожухлая на солнце трава. Брести вдоль длинного забора по жаре не хотелось, но Сержант не мог позволить себе оставить непроверенным какой-либо вариант. Вполне возможно, где-нибудь в этом монолитном заборе могла обнаружиться калитка.
Обходя высокий забор вокруг усадьбы синьора Наполитано, Сержант прикидывал, каким образом ему удастся подстеречь сицилийца и нанести верный удар. На территории усадьбы поздно вечером, когда ничего не подозревающий синьор Наполитано будет освежаться перед сном в своем бассейне, или утром, когда он сядет в машину, или в Милане средь бела дня? А может быть, это произойдет в следующую субботу в театре «Да Скала» на представлении оперы «Травиата»? Сержант еще не знал, как он выполнит свою задачу, но это его не смущало. Главное, что синьор Наполитано, можно сказать, уже труп.
Обойдя забор по периметру и потратив на это пару часов, Сержант понял, что поместье и впрямь представляет собой неприступную крепость: ни заброшенной калитки, ни подкопа.
Но по большому счету это не так уж и важно. Воспоминания о боливийской экспедиции навели его на мысль, как подобраться к синьору Наполитано. До ближайших холмов около трехсот метров. Тогда в Боливии расстояние было еще больше.
Степан вытер пот со лба и шеи. Миланское солнце палило безжалостно. Под ногой мелькнула зеленая молния. В сухой траве что-то шаркнуло. Ящерица! Он поставил лежащую в кармане пиджака «беретту» на предохранитель. Ладно, хорошенького понемножку. Пора возвращаться. План операции в общих чертах уже вырисовался у него в мозгу. Сам он на этот раз решил не лезть на рожон. Он будет подстраховывать своих парней, а дело придется доверить Домовому. Только Домовой мог с такого расстояния точно поразить цель.
…Через два дня Домовой с утра занял огневую позицию на холме и, прячась в тени деревьев, утюжил взглядом в оптический прицел поместье синьора Наполитано. Домовой наведывался сюда вчера, побывал на соседнем холме, отстоящем от особняка Наполитано гораздо дальше, но в двадцатикратный бинокль отчетливо видел, как хозяин в восемь часов утра вышел на крыльцо, потом прогулялся в компании своих «карабинеров» по двору и уселся на открытой веранде пить кофе. Оставленный со вчерашнего вечера на наблюдательном пункте Лесоповал не зафиксировал внезапного отъезда хозяина, так что оставалось только дождаться его появления на крыльце…
Домовой прибыл сюда до рассвета и, заняв удобную позицию на вершине холма, откуда открывался прекрасный вид на двор перед особняком Наполитано, стал ждать. Семизарядная винтовка с отличной немецкой оптикой лежала рядом, готовая к бою.
Лежа в тени листвы, Домовой внезапно испытал странное чувство — не то что неуверенности, но какого-то сомнения, что ли… Он подумал, что если сейчас вдруг что-то пойдет не так, как запланировал Сержант и к чему он, Домовой, так долго мысленно готовился, то, возможно, все психическое напряжение этих дней, связанное с нетерпеливым ожиданием развязки долгой охоты на ублюдка итальяшку, выльется в жуткий мандраж, который потом трудно будет преодолеть. Сержант предупреждал его об этом — даже слово говорил: «перележка». Охотничий термин… Да, бляха-муха, если, не дай бог, сегодня сорвется… Но Домовой и думать не хотел об этом. Потому что все его мысли были заняты совсем другой заботой: сегодня он должен будет убить человека — впервые в своей жизни. Сержант предупреждал, как бывает непросто сделать первый смертельный выстрел. Но одно дело слушать инструктора, и совсем другое дело — самому испытывать это угнетающее ощущение себя в роли убийцы… Хотя уж кто-кто, а Наполитано натворил столько мерзостей, что такому подонку пустить пулю в лоб — считай, оказать большую милость…
В пять минут девятого Домовой увидел синьора Наполитано со свитой. Дон вышел из особняка, огляделся и направился обычным своим маршрутом. За ним потянулись трое ребят в черном. Когда Наполитано поравнялся с круглым фонтаном в центре двора, Домовой аккуратно навел перекрестье прицела на лысину крестного отца и спустил курок. Он отчетливо увидел, как дернулась круглая голова и, окрасившись красным, треснула… Домовой поспешно отвел глаз от окуляра: он не мог выдержать этого рвотного зрелища. '
А вечером того же дня Сержант, сидя в уличном кафе на виа Наполеоне, прочитал в «Джорнале», что сегодня утром в своем поместье был убит один из отцов сицилийской мафии Винченцо Наполитано. Смерть наступила от единственного выстрела в голову — причем пуля была выпущена с расстояния в триста метров. Полиция нашла даже место, откуда стрелял снайпер, но никаких следов обнаружено не было. В редакционном комментарии газеты делалось глубокомысленное предположение, что в Италии начинается очередной виток борьбы преступных кланов за влияние. Складывая газету, Сержант удовлетворенно хмыкнул. Газетчики правы: конечно, будут еще жертвы. Пора бы уже Сизому дать о себе весточку…
Сизый в это время находился в далеком Палермо и отслеживал передвижения синьора Марио Ринальди, еше одного вождя сицилийской мафии — не самого влиятельного его крыла, но в последнее время активно о себе заявлявшего. Дело в том, что клан дона Ринальди был тесно связан с немецкой мафией.
Марио был с виду самым «чистым» среди лидеров мафии — он никого не убивал, не насиловал, не подвергал пыткам. Но этот дипломированный детский хирург, причем небесталанный, занимался бизнесом настолько же доходным, насколько и отвратительным: он организовал в Италии подпольную сеть торговли внутренними органами младенцев, которых он оперировал и у которых, вводя в заблуждение безутешных родителей, тайно удалял почки, печень, костный мозг, чтобы переправлять их своим партнерам в Западной Европе. Однажды он попался, но каким-то образом ушел от судебной ответственности, хотя диплома и лицензии практикующего хирурга его лишили… Но Ринальди быстро нашел себе новое и не менее доходное дело: он занялся торговлей медицинским оборудованием и года через два сколотил крупнейшую в Италии, а потом и в Западной Европе корпорацию «Глобале медикале», по разветвленным каналам которой шла бойкая торговля не только одноразовыми шприцами и скальпелями, но и химическими наркотиками, подпольное производство которых Ринальди наладил в таких богом забытых уголках Европы, как Румыния, Албания и Македония. Именно Ринальди первым из европейских наркобаронов угадал перспективный коммерческий потенциал «молодежных» психотропов вроде экстази и буквально в считаные недели завалил розовыми таблетками дискотеки Рима, Милана и Сан-Ремо, а затем Мюнхена, Цюриха, Амстердама и Копенгагена… Тогда-то он и снюхался с немецкими наркоторговцами, открывшими ему дорогу на черный рынок Европы, от Польши до Испании, обрел определенную независимость от сицилийских донов, которые до поры до времени обеспечивали ему надежную крышу. Связь с немцами давала ему немалые преимущества в бизнесе, а главное, наполняла его чувством превосходства. В душе он даже самого дона Россетти, признанного лидера сицилийских семей, привык ставить ниже себя… Ощущение своей силы придало чертам его лица выражение снисходительного добродушия, которое лишь в редкие минуты, когда кто-либо не соглашался с ним или, хуже того, осмеливался перечить ему в чем-либо, сменялось гримасой бешенства, и тогда все понимали: дону Ринальди лучше ни в чем не возражать…
Осознание собственного величия в последнее время приняло столь гипертрофированные формы, что он даже стал проявлять необъяснимую для человека его положения и репутации беспечность. Ринальди даже отказался от личной охраны. Он появлялся где угодно и когда угодно, в самых людных местах, начиная от званых обедов в домах сицилийских патрициев и кончая молодежными тусовками в модных дискотеках на Сардинии, испытывая, вероятно, восторг от своих шокирующих фортелей, равно как и от оторопи, с которой обыватели встречали его внезапное появление на публике. В эти дни он ежевечерне выходил на набережную и прогуливался, одетый в шикарный белый костюм-тройку и лаковые белые же штиблеты, ловя на себе восторженные и опасливые взгляды зевак.
Сизый, прекрасно знавший, кто его клиент, немало удивлялся идиотской, на его взгляд, легкомысленности сицилийского авторитета. Уже после полдневной слежки у Сизого возник простой план. Он позвонил Сержанту и обиняками согласовал с шефом детали. Сержант в общем-то одобрил его затею. И пообещал приехать в Палермо. как только они с Домовым и Лесоповалом закончат депо в Милане. Но Сизый заверил босса, что это ни к чему и он справится с таким простейшим делом в одиночку.
В тот же день, когда в Милане был застрелен дон Напалитано, но ближе к вечеру, часов в шесть, Сизый отправился в пассажирский порт Палермо, зашел в пиццерию и сел у большого, во всю стену, окна, из которого хорошо просматривалась та часть набережной, где скоро должна была появиться заметная фигура синьора Ринальди. Сизый, не испытывавший никакой любви к пицце, заказал себе литровую кружку пива и две порции соленых орешков.
Ровно в семь вечера народ на набережной заволновался, забегали мальчишки, засуетились полицейские… Вся эта суета предвещала традиционный выход дона Ринальди на прогулку. Когда рослый мужчина в белоснежном костюме поравнялся с изящной, в виде тюльпана, урной, куда час назад Сизый подбросил увесистый газетный сверток, раздался оглушительный хлопок н повалил густой черный дым… В Афганистане Сизый хорошо усвоил азы взрывного дела, а Сержант в тульском лагере отшлифовал его навыки до идеального состояния.
Инструктор по праву мог гордиться квалификацией одного из лучших своих курсантов.
В течение трех недель в конце сентября — начале октября девяносто второго года в разных уголках Апеннинского полуострова были убиты семь лидеров итальянской организованной преступности, причем после гибели дона Ринальди уже ни у кого не возникало и тени сомнения в том, что все эти убийства — часть плана по методичному обезглавливанию мафии. Поначалу поднятая в газетах и на телевидении шумиха вдруг успокоилась, и казалось, вся страна тихо ведет счет потерям: дон Сальваторе Корбуччи… дон Джузеппе Сакетти… дон Пьетро Балдини… дон Артуро Ривера… Когда Ривера был найден мертвым в собственном бассейне на Капри, наступила вообще гробовая тишина. Потому что всем стало ясно: настал черед синьора Россетти. Это знали не только Сержант и его парни, это почуяли и местные пронырливые газетчики. И если после первых трех убийств газеты выходили с броскими заголовками: «Серийные убийства?», «Кто следующий?», «Сколько еще будет выпущено пуль?», то после гибели Риверы никто уже ни о чем не спрашивал. Все и так было понятно без слов.
Но Томмазо Россетти недаром считался первым среди равных отцов мафии. Газеты всегда уделяли ему повышенное внимание. Приходили и уходили премьер-министры, папы, футбольные тренеры, но дон Россетти в течение сорока лет неизменно оставался у руля. Большинство людей, знавших закулисную сторону политики и экономики Италии, были уверены, что приход или уход высших руководителей страны происходил только по воле синьора Россетти. Этому можно было верить, а можно было и не верить. Однако ни один государственный праздник не обходился без того, чтобы рядом с премьер-министром не маячила седовласая голова итальянского «спрута».
Тем не менее Россетти не предпринимал специально никаких усилий, чтобы оставаться на, виду. Так получалось просто само собой. На самом деле он был осторожен и хитер. В свои семьдесят пять лет дон Россетти обладал змеиной мудростью. Его расположения и дружбы старались добиться лучшие люди страны. Любой министр, депутат, предприниматель или деятель искусства понимал, что ни высокой должности, ни общественного признания без одобрения синьора Россетти получить невозможно. Таковы были реалии современной жизни, и это надо было признать — или отправляться на свалку истории.
Достичь такого положения Россетти было не просто. В юности этот уроженец глухой сицилийской деревушки действовал нахраписто, решительно убирая каждого, кто осмеливался встать на его пути. Не упускать даже самые ничтожные детали — эту простую мудрость он усвоил давно. Если хочешь, чтобы тебя уважали, заставь других бояться себя — этому завету он тоже следовал. Сейчас, несмотря на преклонный возраст, Россетти был еше бодр, полон сил и амбициозных планов. И совсем не собирался уходить на покой. В прессе шептались, что не так давно он пережил бурный роман с русской фото-моделью, который завершился крупным скандалом и какими-то финансовыми претензиями с обеих сторон: как оказалось, карьера фотомодели финансировалась русским криминалитетом. Ходили слухи, что синьор Россетти застал ее в объятиях двадцатипятилетнего голливудского киноактера — восходящей звезды полицейских боевиков. Герой-любовник спешно отбыл домой в Калифорнию, но где-то по дороге бесследно исчез — во всяком случае, дома в Беверли-Хиллс он так и не появился. А русская красавица хоть и осталась жива, покинула пределы Италии с позором: ей было отказано навсегда в получении итальянской визы.
Взяв недельный тайм-аут, Сержант начал обдумывать план последней — и основной акции против главного авторитета итальянской мафии и собирать информацию о Россетти — больше ради интереса, потому как уже имеющихся данных хватало с избытком.
В то же время он прекрасно понимал, что после серии громких убийств Россетти усилит свою охрану и будет вести себя с утроенной осторожностью, опасаясь удара из-за угла. Поэтому, думал Сержант, охота за стариком будет значительно более трудной и опасной, чем казалось раньше. Но залогом успеха станет дерзость и нелогичность действий охотников: тут придется работать почти в открытую, без долгой слежки и чересчур мудреного прикрытия.
…Дорога серпантином поднималась на вершину высокого холма, сплошь поросшего кипарисами. За густой зеленью совершенно невозможно было разглядеть огромную белую виллу на вершине. С горной дороги открывался роскошный вид на городок Портофино, на длинный пляж и на белый частокол парусов. Подержанный «фиат», хрипло ревя усталым движком, поднимался все выше и выше по склону холма, к вилле дона Россетти. Когда в просветах буйной растительности завиднелся длинный каменный забор белого цвета, Сержант остановил машину, заглушил мотор и продолжил путь пешком.
Вскоре он наткнулся на железные ворота и грозную вывеску:
ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ. НЕ ВХОДИТЬ!
Дорога повернула в сторону от поместья. Вдоль обочины через каждые сто метров стояли щиты, призывающие не нарушать границы частных владений. Пройдя еще метров пятьсот, Сержант очутился на смотровой площадке, откуда открывался вид на море.
Вилла располагалась на самом краю холма, и, сидя в кресле на просторной террасе, огороженной небольшой
балюстрадой, можно было любоваться искрящимся полотном лазурного моря внизу, величественными лайнерами, юркими катерами и элегантными парусными яхтами. На площадке позади виллы стоял черный вертолет. На большой зеленой лужайке вдалеке паслись лошади, козы и овцы. Слева от пастбища зоркий взгляд наблюдателя заприметил апельсиновую рощицу и небольшой виноградник. Все это напоминало сельскую идиллию, несколько нарочитую, по мнению Сержанта, но, видимо, вполне отвечающую плебейским вкусам хозяина.
Кое-где виднелись фигуры охранников, прохаживающихся парами в сопровождении черных доберманов. Возле надворных построек в этот ранний утренний час уже сновали рабочие… Вообще-то вид со стороны был совершенно мирный и сонный: ни дать ни взять резиденция патриция. Вот только вилла, больше похожая на палаццо, со своими мраморными статуями, фонтанами и прочей мишурой поражала неуместной для деревенского пейзажа роскошью. Ну так ведь здесь и обитал не простой сельский житель, а один из богатейших и могущественнейших граждан Италии…
Отправляясь назад к машине, Степан прикинул в общих чертах, как им следует действовать. Сюда, на холм, вела одна-единственная дорога, на ней-то, чуть пониже, где она начинала петлять над обрывистым краем холма, и надо было устроить засаду, чтобы несколько дней понаблюдать за поездками Россетти. Сержант знал из собственных источников, что старый дон в редких случаях пользуется вертолетом — только когда надо показать окрестности важному гостю. А так он предпочитал передвигаться на бронированном лимузине до Портофино, ое в гавани его ждала яхта, или до железнодорожного вокзала в Генуе.
Как сообщалось во вчерашних теленовостях, премьер-министр через неделю устраивает в Генуе прием в честь прибывающего из-за океана министра иностранных дел Колумбии, который посетит мемориальный дом Христофора Колумба. Подобные неформальные мероприятия никогда не обходились без участия синьора Россетти. Так что даже если бы Сержант не был на сто процентов уверен, что крестный отец получит приглашение, все равно можно было заранее — и с большой 'долей вероятности предположить, куда в следующую субботу днем отправится отсюда старик… В Портофино, чтобы там сесть на свою яхту и поплыть в Геную. Но до Портофино ему не суждено будет добраться…
Сержант медленно ехал по дороге, по которой недавно поднимался вверх. Асфальтовое полотно огибало скалу. На очередном повороте он притормозил. Остановив машину, вышел и шагнул к краю обрыва. Отвесная скала круто уходила вниз. Тут не меньше семидесяти метров. Если автомобиль отсюда случайно сорвется — быстрая смерть водителя и пассажиров гарантирована.
Прямо над головой громко закричала чайка, так что Сержант от неожиданности вздрогнул. Со всех сторон тут же пронзительно и печально завопили ее товарки. Он выругался и поспешил к машине. Сняв «фиат» с тормоза, почувствовал, как неожиданно улучшается настроение. Нет, не зря чайки подняли вой: почуяли, сволочи, близкую беду. Очень скоро здесь проедет лимузин синьора Россетти и, сорвавшись с этой самой скалы, совершит свой последний полет. Сначала — в море, а потом прямиком на небеса…
Сержант улыбнулся: вряд ли синьор Россетти попадет на небеса — утащат его черти сразу в преисподнюю! Как там у католиков?.. Ах да, сначала в чистилище, а потом уж на раскаленную сковородку.
В Рим он вернулся после обеда, в прекрасном расположении духа. Войдя в гостиничный номер, упал на широкую тахту, потянулся в блаженной истоме и неожиданно заснул. Он проснулся оттого, что во сне попал в гости к синьору Россетти, был представлен его русской любовнице, а потом, после ужина, ему пришлось стрелять в обоих. Проснулся он, когда за окном уже синели сумерки…
Мысли о предстоящем покушении на Россетти не покидали его даже во сне. Тревожное сновидение растаяло мгновенно, и он уже не смог припомнить детали — остался лишь осадок чего-то крайне неприятного. Он достал из мини-бара банку пива, залпом выпил и вдруг ощутил какую-то неясную тревогу, быстро перенесшую в нервное возбуждение. Так с ним бывало нередко в преддверии рискованной охоты на крупного и опасного зверя… Подобного возбуждения он не испытывал за последний месяц ни разу — ни в Риме, ни в Милане, ни в Неаполе…
Ощутив прилив возбуждения, он вдруг понял, что это поднялась волна сексуального желания, необузданной похоти, рвавшейся наружу и требовавшей немедленного утоления… И, забыв обо всякой предосторожности, он вышел на улицу и отправился к центру города, бросая голодные взгляды на встречных девушек и выискивая ту, которая без лишних уговоров согласится пойти с немолодым европейцем в ближайший отелишко и за двадцатку или тридцатку отдать ему свое молодое горячее тело… Но здесь, в Риме, рисковать нельзя. Он достал из кармана потрепанную записную книжку, полистал и скоро нашел нужный адрес.
Римские улицы были запружены народом. Фонари заливали мостовые оранжевым призрачным светом. Он сел в «фиат» и поехал в район речного порта, где находился ресторан «Золотая маслина». Откуда-то доносился скрежет портовых кранов, но стоило Сержанту зайти внутрь, как все посторонние звуки исчезли: тут гремела музыка, хохот, в воздухе висел плотный сигаретный туман, в котором витали аппетитные ароматы.
Сержант направился к бару. Он нашел свободный табурет за стойкой, заказал виски со льдом, а когда усатый бармен с глубокими морщинами вокруг рта подал ему стакан, поманил его пальцем:
— Мне нужна Николла. Как ее найти?
— Николла? — насторожился бармен. — Она здесь давно уже не бывает. Если хотите девочку, то это не проблема. Это можно устроить… Николла давно у нас не работает.
— Мне ее порекомендовали, поэтому я специально сюда приехал, — нахмурился Сержант и, вынув из бумажника двадцатидолларовую банкноту, положил ее на пластиковый прилавок. Банкнота тут же исчезла, словно испарилась. Бармен попросил подождать полчаса и, когда Сержант допивал третий стакан виски, кивнул на вошедшую в зал высокую худощавую брюнетку.
— Вот она, Николла, — сказал бармен и прищелкнул языком в знак восхищения.
Девушка оказалась симпатичная: большие серые глаза, густые волосы черными волнами ниспадали на плечи, крупная, но низковатая грудь… На вкус Сержанта, ничего особенного. Такие девчонки в Москве на Тверской встречаются на каждом шагу.
Пока она шла к стойке, Сержант успел пожалеть, что приехал сюда. Можно было снять итальянскую булочку с пухлыми сиськами и широкими бедрами, а не эту мочалку… И тут он вдруг осознал, что подсознательное желание трахнуть именно бывшую любовницу Россетти возникло во сне. Почему? С какой стати?
И он вдруг сразу остро возненавидел эту тощую девку, с наигранной улыбкой усевшуюся рядом с ним. Тем не менее его лицо не выдало бушевавшего в нем раздражения. А главное, обуреваемый жуткой обжигающей похотью, он понял, что не хочет отказаться от продолжения знакомства с этой шлюхой.
— Меня зовут Виктор, — спокойно заявил Сержант по-русски. — Проездом тут. Мне один общий знакомый рассказал о тебе. Вот поэтому я здесь. Не привык отказывать себе в удовольствиях, — добавил он с вызовом, явно желая ее уколоть.
Ее серые глаза потемнели. Но она тут же выдавила профессионально лукавую улыбку, вынула пачку сигарет и закурила, не предложив ему. Сержант отметил эту деталь — и вдруг почувствовал к ней некое подобие уважения: что ж, эта девка имеет хоть каплю достоинства. А еще через пятнадцать минут они уже ехали к нему в гостиницу, и по дороге он выяснил, что настоящее ее имя — Наташа. И тут ему стало понятно, почему он поначалу так агрессивно отреагировал на ее появление в баре: она чем-то неуловимо напомнила ему далекую ленинградскую Наташу, его первую любовь…
Пока гостиничный лифт медленно полз на четвертый этаж, Сержант думал, не отослать ли ее обратно, не дать ли ей в зубы сотню, можно и две, и без всяких объяснений выгнать — лишь бы только она не напоминала ему о тех далеких днях юности, которые вдруг с такой болью всплыли в нем…
Но когда они вошли к нему в номер и едва он запер дверь, вывесив на наружную ручку табличку «Do not disturb», слепое безотчетное возбуждение, кипевшее в нем с самого утра, выплеснулось через край. Он схватил Наташу под руку и поволок в спальню…
— Мне надо подготовится, — с заученной улыбкой сказала она.
Но Сержант, не слушая, потянул ее за собой, с мрачным удовлетворением заметив, как с ее лица сползает кукольная улыбка. В спальне он обхватил ее за талию и бросил на незастеленную тахту. Потом быстро скинул пиджак и брюки и, не снимая рубашки и трусов, всем телом навалился на девушку. Он упал на нее так грубо, что у нее перехватило дыхание. Она попыталась выскользнуть из-под него, но он и не думал выпускать ее из своих звериных объятий.
— Пожалуйста… Я сделаю все, что вы хотите… Только отпустите… мне больно…
— Так тебя зовут Наташа? — прохрипел он, просунув руку ей под вырез платья и добравшись до набухшего соска правой груди. И тут он перестал сдерживаться. Вытряхнув ее из платья, он вцепился пальцами в узенький треугольничек трусиков и с яростью их разодрал. В серых округлившихся глазах Наташи заметалось пламя ужаса. Она попыталась сопротивляться, но где ей было совладать с таким вепрем… Сержант навалился на нее широкой грудью, вдавил в мягкий матрас и чуть приподнялся, чтобы стянуть с себя трусы. Он испытывал острое наслаждение уже от ощущения того, как выгибается ее спина, как бьется и извивается, тщетно пытаясь высвободиться, ее тонкое тело.
Наташа дернулась в сторону, но, чтобы она не вырвалась, он вцепился зубами ей в плечо, потом в ключицу. Видимо, он прокусил ей кожу, потому что почувствовал на языке солоноватый вкус крови. Девушка закричала, но его широкая ладонь зажала ей рот, и крик оборвался, и она забилась под ним изо всех сил. Но в этот момент он нашел мягкий вход в ее неподатливое лоно, и с силой втиснулся, впихнулся внутрь и глухо застонал…
Ее страдания многократно усиливали темное, болезненное и непереносимое наслаждение, испытываемое им в этот момент. Он боролся с желанием сомкнуть пальцы на ее тонкой шее, сжать челюсти на хрупком горле, выплевывая свою давнишнюю боль, свою ненависть к предательскому коварству женщины и к этой несчастной девушке. так похожей на его Наташу… Он готов был искусать ее в кровь, причинить ей боль, покалечить, отомстив за исковерканную жизнь, за все муки одиночества, которые он уже испытал и, может быть, еще испытает…
Степан вышел из нее и рывком перевернул на живот, потом взял ее за талию, приподнял и, дернув на себя, заставил встать на колени. Потом поднялся сам и, помогая себе рукой, вонзился в ее горячее влажное жерло. Вторгаясь в нее, заставляя ее вскрикивать от каждого мощного толчка, он впился пальцами ей в ягодицы и через минуту-другую бурно кончил, вонзившись в нее до отказа. Он издал протяжный звериный рык… Толчками сладостная боль выходила из его тела, опустошая и принося облегчение. Он отвалился от распластавшейся на тахте девушки и, упав на спину, уставился в потолок. Потом, не вставая, дотянулся рукой до брошенного возле кровати пиджака, выудил пачку сигарет, закурил, пуская дым в потолок, и передал пачку перепуганной Наташе. Но та не взяла сигареты.
— Ты сделал мне больно… — прошептала она срывающимся голосом.
— Прости… — Он чуть было не добавил «Я не хотел», но ему было противно лгать ей даже по мелочовке. Ведь он хотел сделать ей больно — и сделал.
Сержант только теперь почувствовал, что весь мусор, весь ил, все темное вышло из его души, оставив лишь тоску и безысходность. Зачем все это? Зачем ему такая жизнь? Ради кого и ради чего? Он не заметил, как слезы потекли по его щекам. Жалость, которую он испытывал к себе в этот момент, была как приступ острой боли. Его слезы еще больше испугали Наташу. Она торопливо натянула на себя платье, нашла туфли, схватила сумочку и в ужасе выбежала из номера, даже не вспомнив о вознаграждении.
Сержант не заметил, как она ушла. А наутро он даже не вспомнил о вчерашнем происшествии. Но нервное возбуждение, мучившее его накануне, прошло. Голова прочистилась, он опять был спокоен и хладнокровен. Он был готов завершить этот тяжелый охотничий марафон…
Через неделю, в субботу, все вместе выехали в Портофино, к выбранному накануне Сержантом холму. Приехали загодя, ранним безветренным утром, на двух тачках. С собой привезли все необходимое: мощные бинокли, автоматы с оптикой и две стальные ленты с длинными острыми шипами, которые Сержант надыбал в скобяной лавке в соседнем портовом городке. Загнав машины в кипарисовые заросли, пешком поднялись вверх по дороге.
Здесь место было безлюдное. Изредка со стрекотом проносился парень на мотоцикле или прогромыхивал грузовичок местного фермера — и вновь наступало затишье.
Домовой, указывая на крутой поворот, который так понравился Сержанту, буркнул:
— Здесь, что ли, их встретим?
— Я думаю, здесь, — кивнул Сержант. — Я тут всю трассу изъездил туда-обратно несколько раз. Так из всех поворотов — этот мало того что тройной, так еще и самый извилистый. И перед этим поворотом склон крутой, а там лимузин обязательно разгонится, я знаю: старик любит лихачество, любит прокатиться с ветерком, чтобы на повороте шины скрипели… И обрыв тут — дай боже! Сверзнется в пропасть — костей не соберешь. Россетти сегодня днем выедет как обычно в своем бронированном лимузине, черном «линкольне», ошибиться будет трудно.
— А может, стоит попробовать встретить папашу ураганным огнем? По колесам, по стеклам дать прицельный огонь, тачка юзом пойдет, скорее всего, жопой на обочину вильнет, и мы ее потом просто спихнем с обрыва.
— Спихнем! — передразнил Сержант. — ~ Как же, спихнешь! Нам надо действовать наверняка! У этого «линкольна» стекла дюймовые — такие с двух метров из «калаша» не прошибешь, так что лучше и не пытаться. Так что будем по моему плану работать. А там… Даст бог, не промахнемся.
— Да я что… Разве ж я возражаю! — согласился Домовой.
Эта идея пришла в голову Сержанту дня три назад. Лежал что-то ночью без сна, курил, думал, вспоминал старую жизнь в Ленинграде, Ленугро, Наташу, как в кино с ней ходили… Она любила смешные комедии, а он, естественно, про доблестную советскую милицию. Особенно ему нравился тот фильм… название он забыл, где преступники, отстреливаясь, уходят от погони на серой «Волге» и группа захвата разворачивает поперек шоссе стальную ленту с колючками, на которую эта самая «Волга» и напоролась… Вспомнив почему-то этот старый фильм, Степан мысленно перенесся сюда, на холм близ Портофино, на этот серпантин… Если развернуть такую же ленту на одном из крутых поворотов, лимузин Россетти напорется на шипы и, потеряв управление слетит с обрыва в пропасть… А потом старика и его охранников, которые начнут вылезать из разбитой машины, можно будет добить из автоматов…
И сегодня, снова проехав весь маршрут от автострады до этого места, Сержант укрепился в своем плане окончательно. Даже если водителю удастся каким-то образом затормозить и удержать машину на трассе, они вчетвером уж как-нибудь сумеют столкнуть черного динозавра вниз…
Когда время перевалило за полдень, Лесоповал, неотрывно следивший за дорогой в двадцатикратный бинокль, заметил мелькающее за густой листвой черное сигарообразное пятно. Черный «линкольн» синьора Россетти стремительно приближался. Скорость была километров восемьдесят, не меньше… И правда лихач, старый дурень!
— Едет!
Сержант приник к своему биноклю. Ну, кажется, дождались. Время: двадцать минут, первого. Он навел бинокль на номер машины. Точно, тот самый: никаких цифр, никаких буквенных обозначений — только слово «Rossetti». Тонированные стекла не позволяли увидеть ни пассажиров, ни водителя. Впрочем, не видно — так и не надо. Если лимузин Россетти мчится по горной дороге в направлении Портофино, то не хозяйский же садовник в нем едет?
Времени оставалось минуты две-три. «Линкольн» миновал дорожный знак, предупреждающий о крутом повороте, но водитель и не подумал сбавить скорость. Эти итальянцы гоняют как сумасшедшие, подумал Сержант, все равно что наши «братки». Скорость у него километров восемьдесят — значит, ровно через девяносто секунд тяжелая бронированная машина вынырнет из-за вон того уступа и сразу же напорется широкими шинами на острые стальные зубья…
— Давай! — рявкнул Сержант.
Лесоповал и Сизый энергичным слаженным движением развернули стальной рулончик, который точно железный язык с лязгом размотался по асфальту.
Лимузин, не снижая скорости и визжа шинами на виражах, вынырнул из-за поворота, напоролся на хищно торчащие вверх острые шипы и тут же спазматически завилял багажником и быстро завертелся вокруг своей оси, продолжая по инерции стремительно нестись вперед. Через мгновение «линкольн» с грохотом ударился передним бампером о стальную балку дорожного ограждения, снес ее и, крутанувшись, завис над обрывом… На какую-то секунду четверым наблюдателям этого далеко не циркового аттракциона показалось, что лимузин удержится на самом краешке, но машина, тяжело перевалившись через каменный гребень, исчезла. Потом во внезапно воцарившейся тишине раздался далекий взрыв.
Парни молча взглянули на Сержанта. У Сизого на верхней губе блестели капельки пота. Командир довольно улыбнулся и подмигнул:
— Финита ля комедия! По коням, ребята! Полиция здесь будет быстрее, чем вы думаете.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Синьор Россетти привык доверять своему чутью. Интуицию он считал точно таким же оружием, как пистолет, автомат или граната. Если бы не чутье, он бы уже давно присоединился к тем своим многочисленным партнерам и знакомым, кто, пренебрегая осторожностью, теперь спал вечным сном в семейных склепах или на заброшенных свалках под кучей мусора. Он привык к покушениям: с ним это происходило с пугающей регулярностью. На его жизнь за последние тридцать лет покушались постоянно: его личные автомобили взрывались, его личные вертолеты падали в море, раза три рейсовые самолеты, на которые он-бронировал себе место в первом классе, разбивались, но он всякий раз оставался целым и невредимым. Нет-нет, он не был везунчиком, как не был баловнем судьбы, — просто он очень серьезно относился к самому себе, своему бизнесу, к своим конкурентам и своей биографии.
Иногда синьор Россетти думал, что дело не в его феноменальном чутье, а в незримом заступничестве ангела-хранителя. Вот, например, он никогда не надевал пуленепробиваемый жилет, но однажды, только на недельку, он изменил этому правилу, и именно в один из тех самых дней его молодой телохранитель, знавший о беспечности своего хозяина, дважды выстрелил ему в спину из «беретты». У Россетти под левой лопаткой образовалась обширная гематома, а предателя в тот же вечер он лично изрешетил свинцом в винном погребе.
Что еще? Синьор Россетти понимал, что интуиция — это неосознанный опыт, это всего лишь переработанная подсознанием информация, которая пока не стала доступной активному сознанию, поэтому, когда он ощущал хоть малейшее беспокойство, опасение или сомнение, заставляющее его задуматься о целесообразности того или иного своего действия, он просто старался воздерживаться от него. Он не любил торопиться…
В то утро, собираясь на прием к премьер-министру, дон Россетти стоял перед зеркалом, поправляя бабочку. На нем был синий шелковый костюм в узкую белую полоску, придававший его подтянутой фигуре значительность. Старик придирчиво оглядел себя в зеркале и остался собой доволен. Ему уже было скучно — от одной только мысли, какая тоска будет сегодня в банкетном зале генуэзского Дворца дожей, с каким-то латиноамериканским министром… Но он ехал в Геную не для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение колумбийскому чиновнику или итальянскому премьеру… Он просто хотел лишний раз дать понять премьеру, что долг платежом красен. Чтобы тот не забывал, чем он обязан синьору Россетти…
Конечно, поехать на прием надо, бы. Выказать свое почтение к премьер-министру. Или, точнее сказать, принять знаки внимания с его стороны. Но старого дона смущало то обстоятельство, что о званом рауте в Генуе газеты раззвонили неделю назад, и теперь и вся Италия, и невидимые убийцы, охотящиеся за ним, точно знали день и час и даже маршрут поездки синьора Россетти… Нет, он не подарит им такую удачную возможность. Поездку надо отменить. Как бы это ни выглядело… Можно сказаться больным. Сердечный приступ. Россетти усмехнулся и стал медленно расстегивать пуговицы на рубашке. Решено: он остается на вилле.
Старик схватил серебряный колокольчик с письменного стола и нервно потряс им в воздухе. На звонок тотчас явился его личный секретарь — здоровенный сицилиец с мрачным смуглым лицом.
— Я не еду! — решительно изрек Россетти.
— Это невозможно, синьор, вас там ждут.
— Я не еду! — повторил старик, сейчас окончательно уверившийся в правильности своего решения.
— Тогда, может быть, Марчелло заменит вас? Кто-нибудь должен быть обязательно, а то завтра газеты понапишут бог знает что.
Россетти задумался. Вновь пробудилось в нем то почти звериное чутье, которое не раз уже спасало его от неприятностей. Да и каких неприятностей! Вот, например, полгода назад он, как обычно, пошел на прогулку, после которой как всегда сел на скамейке прямо на краю скалы над морем. В тот раз что-то заставило его подняться и отправиться в дом, и не успел он отойти от скамейки на пятьдесят метров, как ее вместе с куском скалы распылило взрывом.
Россетти нахмурился.
— Нет, Марчелло останется. Ты, Лучано, поедешь в Геную и лично извинишься за меня перед премьер-министром. Вот тебе… — Он склонился над листком плотной розоватой бумаги со своими инициалами в обрамлении дубовых веток и нацарапал две строчки. — Отдашь помощнику премьер-министра Колладжини.
Вопрос был исчерпан, и Лучано уехал в его личном лимузине. Синьор Россетти снял выходной костюм и сел перед телевизором. Показывали одну из тех нескончаемых мыльных опер, которые он так любил смотреть: надуманные судьбы игрушечных людей позволяли по-новому видеть собственную роль в итальянской истории. По прошествии двух часов он начал тревожиться: Лучано должен был позвонить еще полчаса назад, но телефон молчал. Томительное ожидание наполняло его душу тревогой и убежденностью в неизбежности беды.
В кабинет, предварительно постучав, бесшумно вошел Марчелло, его приемный сын. И тут зазвонил телефон.
— Марчелло, подойди! — встрепенулся старик.
Тот послушно снял трубку.
— Нет, это Марчелло… Говорите… так… Пресвятая Лева! Да, понимаю… Я все передам отцу. Чао!
Марчелло повернулся к отцу, и тот, глядя на побледневшее лицо сына, уже все понял.
— Машина разбилась? — прервал молчание Россетти.
— Да, отец.
— Где это произошло?
— На пятом повороте, где стоит знак опасного поворота.
— Я так и знал! — покачал головой Россетти. — В том месте слишком крутой поворот. Что там случилось?
— Несчастный случай… Машину занесло, и она сорвалась с обрыва. Взорвалась… Все погибли…
Старик покачал головой:
— Нет, мой мальчик, это не несчастный случай. Это тело рук тех, кто убил Доницетти, Ринальди и остальных…
Россетти задумался. Придется срочно заняться собственным расследованием. Совершенно ясно, что сегодняшнее покушение на него и убийства семи крестных отцов связаны между собой. Киллеры — скорее всего, одна и та же банда. Но вот кто они? На кого работают? Неужели на кого-то тут, в Италии? Немыслимо! Невозможно!
— Вот что, мой мальчик! — обратился он к Марчелло. — Найди хозяина той пиццерии, где взорвали дона Доницетти, и привези его сюда. Потом найди свидетелей других убийств… Они все были допрошены в полиции, и если у тебя возникнут трудности с получением протоколов допросов, скажи мне, я все улажу… Я хочу переговорить со всеми толковыми свидетелями, понял? Со всеми…
Россетти остался один. Он перебрал все возможные варианты и всех, кто мог быть заказчиком столь массовых расправ в среде криминальных авторитетов Сицилии. И то же инстинктивное чутье, которое спасло его сегодня, вдруг подтолкнуло мысли к одному человеку, который за последнее время оставил в его памяти самый глубокий след. Сейчас он почему-то был склонен считать, что его недавний гость из далекой России как-то связан с убийствами всех семи донов и с сегодняшним покушением на него самого (а это, конечно, было покушение). Россетти открыл спрятанный за массивной картиной сейф, порылся в увесистых папках и достал нужную: досье на русского экономиста, который не так давно побывал у него на Сицилии. Россетти сел за стол, позвонил, чтобы принесли кофе, закурил и стал внимательнейшим образом читать собранные для него к той самой встрече материалы.
Все завязалось по его собственной инициативе. Когда в России два года назад произошел переворот, президента Горбачева скинули и в Кремль въехал Ельцин, а коммунистов пустили на распыл, на Западе самые ушлые поняли, какие открываются безбрежные перспективы — огромный рынок сбыта не только в самой России, но и в азиатских и кавказских государствах, которые раньше были вотчиной русских. Через своих людей Россетти навел справки и обратился к авторитетным людям в России — людям, представлявшим теневую алэсть, и ему дали понять, что его предложение заинтересовало определенные круги и что в обмен на возможность развития бизнеса в Западной Европе русские могут уступить часть рынка, в том числе и итальянцам. Для личных переговоров в Италию был приглашен представитель русской организованной преступности.
Тогда синьору Россетти было по-настоящему любопытно, кто к нему приедет. Он представлял себе этого русского эмиссара похожим на Арнольда Шварценеггера з боевике «Красная жара» — такой же целеустремленный упрямый здоровяк, но… тупой, безнадежно тупой! Но он был приятно удивлен: гость оказался вполне европейского вила, хорошо образован и воспитан, умен, проницателен, владел тремя языками, имел степень доктора наук, и вообще. как бы это сказать, был вполне отесан. Такого обряди з смокинг и сунь ему в пальцы бокал «Дом Периньон» — и на рауте у британской королевы его не выделишь из толпы гостей.
Знакомство с доктором Владиславом Щербатовым заставило его еще больше заинтересоваться загадочным русским характером и перспективой сотрудничества с Россией. Хитрый Россетти, пока гость оставался у него на вилле, даже сделал тайный запрос в Германию, где этот русский родился, из какой он семьи, каковы подробности его биографии. Он пытался раздобыть фотографию Щербатова в молодости, но безуспешно: все фотоматериалы оказались утеряны. Исчезли и многие документы, касающиеся его личной и профессиональной жизни. Из предоставленных ему бумаг следовало, что доктор Щербатов родился в Дрездене, в Германской демократической Республике в 1958 году и что его отец — военнослужащий, а мать домохозяйка. И все. Было известно. что он окончил обычную среднюю школу, затем где-то работал на Севере, потом поступил в Московский университет, блестяще окончил его, защитил одну диссертацию, затем другую…
Все то время, пока русский гость находился у него на сицилийской вилле, Россетти внимательно к нему присматривался. Он знал, что за этим улыбчивым молодым человеком стоят крупные силы, чье влияние ощутимо в Восточной Европе — очень соблазнительном сегменте европейского рынка.
— Состоявшаяся полгода назад встреча так ни к чему и не привела. Оба почувствовали, что давить на собеседника невозможно, что каждый будет гнуть свою линию и что за внешней любезностью стоит твердая решимость отвоевать территорию оппонента. Да, еще не успев познакомиться, оба уже почувствовали себя непримиримыми противниками, смертельными врагами. Смертельными..: Не этим ли внутренним противостоянием Россетти и Щербатова и объясняются все неприятные события последних дней?
Разглядывая теперь фотографию доктора Щербатова, Россетти понял, что в их дуэте именно он и дал слабину. Он все же недооценил этого русского. А вот русский немедленно взялся за нее — и пошел напролом. Поразмышляв над всем с полчаса, он отчетливо понял, что за убийствами семи донов вполне может стоять обаятельный доктор экономических наук из России. И как же он раньше об этом не подумал! С его стороны допущена ошибка серьезная, непростительная, но, к счастью, поправимая.
Когда на следующий день Марчелло привез на виллу чудом уцелевшего при взрыве хозяина римской пиццерии, где был убит синьор Доницетти, дон Россетти заготовил для него целый букет вопросов. Он подчеркнуто любезно принял перепуганного Паскуале Руджери, прекрасно знавшего, к какому выдающемуся и могущественному человеку приглашен в дом. Не каждый день простой смертный может удостоиться столь великой чести: быть гостем такого могущественного человека, как глава одного из сильнейших кланов сицилийской мафии!
В ходе беседы Россетти выяснил, что в течение трех последних дней до убийства в пиццерию в районе полудня заходили мужчины-иностранцы. Один зашел и в день убийства — примерно за час до трагедии.
— Опиши его внешность, — попросил Россетти.
— Невысокий, коренастый, крепкий. С виду сильный. Походка у него уверенная, военная… Волосы светлые. соломенного цвета. А глаза пустые, равнодушные.
Россетти протянул ему небольшую фотографию:
— Не этот ли?
На снимке был изображен Сержант, чьими услугами, через цепочку посредников, старик Россетти воспользовался несколько лет назад. Он и сам не мог толком понять, почему, с какой стати он заподозрил именно Сержанта. Это была не догадка, а просто… тычок пальцем з небо. Возможность попадания в цель была одна на тысячу или даже на миллион. Но все равно он такой возможности не исключал, потому что на таинственную мрачную фигуру Сержанта намекала его интуиция, которой он доверял больше, чем гаданиям на картах или предсказаниям Нострадамуса. Интуитивное подозрение возникло не само собой, а в силу простейшего силлогизма: доктор Щербатов — русский. И этот Сержант — тоже русский, хотя уж лет двадцать без малого как сбежал из России. Но известно, что русские бандиты, орудующие в Европе, предпочитают иметь дело с соплеменниками — особенно если дело сомнительное, а тем более мокрое…
Хозяин пиццерии вспотел и изумленно вытаращился на дона Россетти, точно тот показал ему какой-то ошеломительный фокус с выуживанием кролика из рукава.
— Он… Точно он! — уверенно закивал круглой головой Руджери. — Этот синьор заходил к нам за час до взрыва…
Поспешно выпроводив больше ему не нужного гостя, Россетти вдруг ощутил во рту металлический привкус: его охватил страх. Он явно недооценил своего русского противника. Надо признать, что Щербатов опередил его на несколько ходов. Сержант… Самый опасный наемный киллер в Европе, если не во всем мире. О его снайперском мастерстве, его охотничьих талантах, блестящем умении внезапно появляться там, где его никто не ждет, и после выполнения своего кровавого дела мгновенно исчезать, ходили легенды. Да и он тогда купился на эти легенды, заказал ему «клиента», не поскупившись на гонорар, и вот теперь… сам стал его мишенью. Да, жизнь иногда выкидывает странные коленца. Этот Сержант — темная лошадка. Никто о нем, кажется, ничего не знал — ни его настоящего имени, ни его биографии, ни прошлого, ни настоящего. Сержант больше походил на призрак: он неизвестно как и откуда появлялся — но лишь на мгновение, делал свою кровавую работу и вновь исчезал, попутно прихватывая многомиллионные гонорары…
Подумав минут десять, Россетти снял телефонную трубку и набрал московский номер. Через несколько секунд на другом конце провода ответил энергичный голос:
— Алло! Вас слушают!
— Добрый день! — вкрадчиво сказал синьор Россетти по-английски. — Надеюсь, мистер генерал меня узнал?
— А, синьор Россетти! Сколько лет, сколько зим! Как здоровье?
— Благодарю вас, мистер генерал. Не жалуюсь. Хочу извиниться, что звоню вам домой.
— Ну что вы, синьор Россетти, я всегда рад вас слышать.
— Весьма, весьма вам признателен, мистер генерал. Приятно иметь друга в далекой Москве. Хотя разговоры по телефону сейчас для вас становятся небезобидными, не так ли?
— Увы, да! За нами стали слишком пристально присматривать после октябрьских событий в Москве… Не успели танки вывести из города, как… Ну да ладно! Наша компания, как вы понимаете, слишком на виду. Ноблесс оближ, как говорится… Так я вас слушаю, синьор Россетти. Вы же позвонили мне не просто так…
— Вы хотите сказать, Филипп, что я не могу вам позвонить просто так? — усмехнулся Россетти. — Впрочем, вы правы, у меня к вам дело. Вы не могли бы, используя ваши связи, узнать, не было ли у доктора Владислава Шербатова в последние несколько месяцев контактов с человеком по кличке Сержант?
— Щербатов? — заинтересованно переспросил далекий московский собеседник. — Это не тот ли самый, о котором вы меня уже спрашивали и с которым встречались не так давно?
— Тот самый, Филипп, тот самый. Я вам сегодня же вышлю пакет экспресс-почтой с фотографией этого Сержанта. Если вдруг выяснится, что они пересекались, то меня интересует, где, когда… Ну, в общем, не мне вас учить, Филипп, какого рода информация меня интересует.
Всю ночь до рассвета синьор Россетти лежал без сна. Пусть и с опозданием, но меры приняты. Генерал Филипп должен помочь. Если он получит из Москвы подтверждение, что Щербатов и Сержант встречались, тогда… тогда он знает, в каком направлении нужно действовать, чтобы нейтрализовать Сержанта. Это хорошо, что он русский. Русские — странные люди. Они очень сентиментальны. В чем-то они как дети. Даже самые циничные и твердокаменные — как Сержант. У них у всех есть слабая струна. Эту слабую струну надо только нащупать. И потом на ней сыграть.
На следующее утро газеты, радио и телевидение муссировали только одну тему: неудавшееся покушение на синьора Россетти. Хотя полиция и воздерживалась от предположений, но всем было понятно, что дорожное происшествие с «линкольном» синьора Россетти и гибель его помощника Лучано Кавалли не могла быть случайной. На первых полосах многих газет публиковался снимок раскуроченной обгоревшей машины и обугленных трупов…
Сержант никак не ожидал такого поворота событий. Он был абсолютно уверен, что с Россетти покончено. Черный «линкольн» с проколотыми шинами неумолимо летел в стометровую пропасть… И взрыв был такой мощный… Но увы! Прочитав несколько репортажей в утренних газетах, Сержант даже всерьез подумал, что синьор Россетти и впрямь, наверное, обладает звериным чутьем, которое частенько помогало ему избегать всякого рода фатальных неприятностей и которое выручило его на сей раз. Или он, как написал один болван в «Стампе», просто имеет надежного ангела-хранителя? Да нет, ерунда все это… За свою богатую всякого рода событиями жизнь Сержант уяснил, что ангелы-хранители хоть и существуют, но, по всей видимости, больше заняты своими личными делами. Впрочем… Бывало, правда, Сержант встречал людей, как говорится, заговоренных, людей, выходящих невредимыми из самого пекла. Но такие счастливчики как раз и представляют собой жалкую игрушку в руце Божией: в их счастливой биографии непременно наступал момент — иногда довольно поздно, но всегда неизбежно, — сокрушительного поражения, полного краха. Как бы ни везло всю жизнь синьору Россетти, в финале ему от смерти никуда не уйти. Не бессмертный же он! Россетти умрет — и до срока, потому что охоту за ним начал Сержант. Довести эту охоту до победного конца — дело профессиональной чести для мастера. Теперь вопрос встал ребром: кто кого. Или охотник выследит и добьет дичь. Или сам погибнет — этот вариант он тоже не исключал, потому что, как показали события вчерашнего дня, Россетти оказался калач тертый.
Он предугадал все заранее — и поэтому выслал вместо себя своего прихвостня. Произвел проверку на дороге.
Ну что ж, раз не удалось подстрелить зверя с наскока придется начать облавную охоту. В понедельник Сержант поехал в публичную библиотеку и попросил принести подшивки пяти общенациональных газет за последний месяц. Библиотекарша, маленькая, преждевременно состарившаяся женщина с туго стянутыми в пучок седыми волосами, поинтересовалась, нужны ли синьору все номера газет, или информация по какой-то конкретной теме. Если второе, то синьору лучше пройти в компьютерный зал и запустить поиск интересующей его темы. Сержант обрадовался, потому что его несколько пугала необходимость провести несколько дней в этой кунсткамере. И он, сев за белый «оливетти», запустил поиск по ключевым словам «Томмазо Россетти».
Информации о Томмазо Россетти было очень много, и немудрено: синьор Россетти был известным человеком. Сержант обратил внимание, что синьор Россетти несколько раз упоминался в связи с названием одного из пригородов Неаполя. После двух или трех часов поясков Сержант выяснил, что за последние полгода синьор Россетти два раза в месяц, по пятницам, выезжал к себе на виллу под Неаполем, где поселилась его новая пассия — начинающая итальянская кинозвезда Мария Монто. Девушка недавно с успехом дебютировала в новом фильме Бертолуччи и теперь ожидала очередного приглашения на съемки в имении у своего покровителя.
Что ж, трехчасовое пребывание Сержанта за компьютерным монитором себя оправдало. Сегодня была среда, и, значит, послезавтра старик должен отправиться в Неаполь. Если, конечно, недавнее происшествие в Портофино не заставит его изменить своим привычкам. Что вполне вероятно, учитывая подозрительный характер старика. Значит, их опять поджидает самая неблагодарная работа — охота вслепую, когда не знаешь, где и когда зверь выскочит на флажки, и приходится полагаться только на удачу, вооружась терпением, терпением и еще раз терпением…
Сержант решил не поддаваться негативным эмоциям и делать все так, словно бы он знал наверняка, что синьор Россетти поедет через два дня на очередное свидание с юной красоткой. Сорвется — хрен с ним, но пока надо продолжать охоту… В конце концов, поглядим, как эта старая лиса меняет тактику. Чувствуя, что дело движется к концу, Степан снял себе на сутки номер в задрипанной гостиничке на окраине Рима, куда позвал своих курсантов на последний инструктаж.
Троица явилась без опоздания. Сизый плюхнулся в потертое велюровое кресло, Домовой и Лесоповал уселись на велюровый диван. Домовой распахнул принесенную с собой спортивную сумку и вынул упаковку баночного пива. Банки были покрыты тонкой пленкой испарины — значит, еще не успели остыть после холодильника.
— Шеф, открыть? — услужливо предложил Домовой.
— Давай, только в холодильник остальное поставь. Жарища тут охренительная, — поморщился Степан. — Хорошо мне не спать в этой парилке.
Домовой одарил всех холодным напитком и забросил оставшиеся три банки в мини-бар. Наконец все успокоились и приготовились слушать командира. Сержант кратко ввел бойцов в курс дела. Рассказал о вилле под Неаполем, о красотке кинозвезде и о предстоящем в пятницу визите туда старика Россетти. Сержант закурил и обвел ребят взглядом. Лесоповал запрокинул над головой жестянку; залил в глотку последние капли пива, увидел,
— Ну че, значицца, завтра по коням? Чтоб выдвинуться на позицию загодя, до клиента?
— Но главное — смотрите не засветитесь, — заметил Сержант. — Вам, ребята, придется съездить туда без меня и все осмотреть на месте.
Было решено после завтрашней разведки — как раз накануне поездки Россетти на виллу — еще раз собраться для подведения итогов, уже в Неаполе.
По пути к поселку, рядом с которым находилась вилла Россетти, дорога бежала через апельсиновую рощу. Когда арендованный серый «фиат» въехал в тень деревьев и сквозь зелень листвы ярко засветились золотые плоды, Сизый, сидевший за рулем, съехал на обочину. Они как раз миновали длинный прямой участок дороги, и впереди уже начинался поворот, за которым можно было устроить засаду. Сизый закурил.
— Ты чего стал? — спросил Лесоповал, озираясь по сторонам. — Тут словно вымерло все. Вроде сельскохозяйственная зона, а народу никого.
— А на фиг тут народ, если все живое само из земли лезет! — ухмыльнулся Домовой. — Тут и обрабатывать почвy не надо, и пахать не надо. Знай себе два раза ходи с корзинкой по полям и срывай плоды.
Неаполитанское имение Россетти заметно уступало по размерам и по роскоши вилле в Портофино, где на прошлой неделе боевая группа Сержанта так лопухнулась с автокатастрофой. Вилла представляла собой компактное двухэтажное здание, утопающее в виноградных лозах и густом вьюнке. Они простояли на обочине час. За это время ни к вилле, ни от виллы не проехала ни одна машина.
— Та-ак, — протянул Домовой, сверяясь с часами. — Это нам, братва, на руку. Место пустынное, безлюдное…
— Да погоди ты выводы делать! — сердито оборвал его Лесоповал. — Шеф не зря же говорит: сначала подумай, а потом вякай. В пятницу вечером тут может быть такая пробка, когда дачники попрутся! И как ты тут засаду устроишь?
— Спокуха, мужики! — встрял Сизый. — Все равно Сержант не разрешит стрелять без подготовки. В пятницу мы только синьора Россетти поприветствуем из этих придорожных кустов, и не более того.
— Если он приедет, в натуре! — насмешливо выпалил Домовой.
— А куда ж он денется! — невозмутимо пожал плечами Лесоповал. — Он старик не робкого десятка. Сержант говорил: его всю жизнь кто-то где-то пытался замочить. Старик привык… Знаешь, как итальянцы говорят: волков бояться — с девками не спать. — И он хрипло засмеялся.
— Дальше поедем или как? — поинтересовался Домовой у Сизого — тот был сегодня вроде как за старшего.
Сизый выплюнул в окно окурок и включил мотор. Проехав рощу, они въехали в поселок. Выложенную каменными плитами площадь окружали узкие двухэтажные дома. Главной достопримечательностью площади и местом отдохновения мужского населения поселка было, как видно, кафе-пиццерия. Под матерчатым навесом перед распахнутой настежь дверью располагались круглые столики. Три из семи столиков были заняты: за ними сидели местные мужики, курили, потягивали кофе из крошечных белых чашек и молча пялились на проезжавший «фиат» с римскими номерами.
— От балдеют, сачки! — завистливо брякнул Лесоповал. — А кто-то там корячится, жилы рвет, бьется как рыба об лед.
— Это ты о себе? — поинтересовался Домовой.
— А хоть бы…
— Хочешь поменяться с ними ролями? Женись на местной черномазенькой толстушке — вот и заживешь в свое удовольствие. А потом чернявенькие спиногрызики пойдут один за другим, а ты будешь сидеть в этом занюханном кафе, эспрессо «илли» попивать и вешать здешним мужикам лапшу на уши, каким ты был ухарем в белых снегах России. Согласен?
— Подумаю, — сказал Лесоповал. — Может, и стоило бы.
Сержант выслушал доклад Сизого и устроил им навоняй за то, что они без всякой нужды засветились в поселке на площади. Теперь придется «фиат» где-то скинуть в безлюдном месте, на нем возвращаться после акции в Рим нельзя ни в коем случае. Обсуждая способ атаки на Россетти, Лесоповал предложил ударить по окнам машины старика гранатой из подствольника. Наверняка дон поедет на бронированной тачке, которую простой пулей не возьмешь. А возиться с фугасом вряд ли стоит...
Если бы это что-то меняло, Сержант счел бы, что возиться как раз стоит, но Лесоповал в данном случае был прав: что фугас, что граната — главное, остановить защищенную броней машину, а там уж расстрелять «клиента» в упор.
В пятницу в десять утра Сержант и его парни рассредоточились в роще по обеим сторонам дороги к поселку. Сержант приехал на «опеле» с римскими номерами, парни — на «фиате», с которым потом придется распрощаться.
Несмотря на ранний час, октябрьское солнце жарило уже вовсю. Даже тень под густыми кронами деревьев не особенно спасала от пекла. Стоило Сержанту залечь в кустах, как пот стал градом катиться по лицу.
Прошло часа три. Ожидание на жаре было томительным. Лесоповал, которому вменялось в обязанность выстрелить из гранатомета, злобно сжимал стальную трубу. Он собирался вмазать по передним колесам, чтобы потом, когда машина остановится посреди дороги, остальные смогли бы спокойно расстрелять ее со всех сторон.
Время от времени мимо засады проезжали машины, но Сизый, который занимал наблюдательный пост чуть ниже по трассе и мог первым заметить приближающуюся со стороны Неаполя машину, всякий раз давал отбой. Наконец, часам к четырем дня, когда терпение у всех было на исходе, Сизый дал сигнал о появлении объекта. Когда черный «линкольн», как две капли воды похожий на сожженный несколько дней назад лимузин, появился в поле видимости, Лесоповал тщательно прицелился и нажал на спуск. Граната, оставляя за собой шлейф дыма и огня, нырнула под днище машины. Прогремел взрыв; «линкольн», как в замедленной съемке, приподняло невидимой волной над асфальтовым полотном, затем черный лимузин грузно рухнул вниз, просел, клюнул носом в землю и затих.
Лесоповал торопливо загнал в длинный ствол новую гранату и выстрелил по стеклам. Домовой тем временем уже сжимал ручную гранату, приготовленную на тот случай. если очередной выстрел Лесоповала не вскроет бронированную тачку как консервную банку. Один Сержант сохранял спокойствие, но его хладнокровие было сродни сжатой стальной пружине, готовой в любой момент со страшной силой распрямиться…
Из нутра лимузина грохнул выстрел. Пуля попала в дерево у Домового над головой, и он заметил узкую щель между чуть опущенным стеклом и верхним окоемом задней дверцы, сквозь которую и был произведен этот одиночный выстрел. Кто-то там внутри попытался дать охотникам отпор. Уж не сам ли старик Россетти от отчаяния тужится спасти свою поганую жизнь?
В этот момент новая граната вылетела из-за деревьев, закатилась под машину и, взорвавшись, вырвала часть днища. Новый взрыв, уже приглушенный, грохнул внутри салона машины, вздыбил крышу и выбил левое заднее стекло.
Сержант бросил взгляд на часы и удивился: с того момента, как они обрушили шквальный огонь на «линкольн», прошло не более двух минут. Он подбежал к подыхающей черной машине, заглянул мельком внутрь, отпрянул вбок и вновь взглянул. Потом с горьким ощущением досады, сунул ствол автомата внутрь салона и ударил длинной очередью веером.
Отвернувшись, он прислонился к раскаленному черному телу машины и позвал своих помощников, которые еще не поняли, что и на этот раз их акция сорвалась. Россетти в «линкольне» не оказалось.
Старик опять обвел охотников вокруг пальца, сволочь!
Сержант в бессильной злобе пнул ногой по заднему колесу. Он даже закусил себе запястье: ну как, почему этот сицилийский уж опять сумел ускользнуть?! Искоса поглядывая на командира, приблизились Домовой и Лесоповал. Сизый, беззвучно матерясь, смотрел на пустую дорогу. Сержант внезапно успокоился: ну что делать — что случилось, то и случилось. Не фига устраивать истерику. Теперь еще более вероятной казалась догадка, что Россетти заранее знал о готовящемся покушении. Если тот, первый, случай покушения еще можно было бы списать на случайность, то теперь все выглядело еще более подозрительным. Как же этот старый хрен обо всем догадался? Или не догадался… Или он знал? От кого?
Сержант хладнокровно оценивал ситуацию. Что это? Просто удачливость синьора Россетти? Возможно. Но совершенно невозможно было бы предположить, что кто-то из его курсантов мог вести двойную игру. Или тут ведется какая-то тонкая игра, о которой он, Сержант, опытный охотник, пока не догадывается? Но какая польза Варягу от того, чтобы сорвать ликвидацию Россетти? Или, может быть, Варяг снюхался с Россетти и они вдвоем разрабатывают какую-то очень тонкую интригу против… него, Сержанта?
Он помотал головой: все чепуха! Эти догадки ни к чему не могут привести. Просто надо лучше работать. Лучше готовиться. Вполне вероятно, что его троица где-то прокололась на этапе подготовки. Например, когда разведывала подходы к вилле Россетти и засветилась на своей тачке перед посетителями того кафе в поселке… Возможно, кто-то из местных жителей, сидевших в кафе, капнул людям Россетти о подозрительных иностранцах… Да, скорее всего, так оно и есть…
Ну что ж, тогда мы пойдем другим путем, усмехнулся Сержант. У него всегда был запасной план действий. Озаботился он таким запасным планом и на этот раз. На всякий случай, он не посвятил в него своих молодцов…
Сегодня утром синьор Россетти проснулся в дурном настроении. В спальне было не по-летнему свежо. Если так дело пойдет и погода не наладится, скоро придется отдать распоряжение включать калориферы. Море заволновалось, забеспокоилось — не иначе как будет шторм.
Россетти прислушивался к шуму моря, как обычно то утрам прислушивался к своему телу. Он тронул рукой покрытую густыми, давно поседевшими волосами, грудь, нашел болезненную точку. Что такое? Неужели сердце начинает давать себя знать? Но нет, невзирая на свои семьдесят, синьор Россетти намеревался еще пожить на этом свете. Ему хотелось почаще слышать в теленовостях о похоронах своих врагов, которых слишком много расплодилось по белу свету. Ничего, род Россетти живуч
Вспомнив о Сержанте, Россетти помрачнел. Не потому что он боялся этого хитроумного киллера, а лишь потому, что проблема все еще не была решена. Однако за последние дни у него накопилось достаточно объемное досье на этого господина. Теперь он по крайней мере знал его русскую фамилию — Юрьев! Это уже был солидный фундамент, основываясь на котором можно развернуть настоящую охоту на него. Пока же в роли охотника выступает сам Сержант
Россетти встал с широкой кровати, накинул халат и вышел из спальни. Напоминающая небольшой бассейн ванна, наверное, уже наполнена горячей водой. Но прежде, чем идти в ванную комнату, он решил пройтись на свежем воздухе.
Он неторопливо зашагал по дорожке прямо к ротонде, выстроенной на самом краю скалы. Навстречу ему попадались спешащие по хозяйственным делам работники, обслуживающие его виллу. Все почтительно здоровались с хозяином. Россетти доброжелательно кивал им в ответ, тут же забывая, с кем только что повстречался.
Россетти сел в плетеное кресло, откуда можно было обозревать лазурное море до самого горизонта и кусок побережья с пустынным сейчас пляжем. Он заерзал в скрипучем кресле. Внезапно ему стало понятно, почему он проснулся сегодня в плохом настроении. Конечно, из-за синьора Сержанта-Юрьева. Вчера был четверг, день, когда он позволял себе сбросить груз забот, а главное, лет. Вот уже скоро полгода, как он каждую вторую пятницу приезжал в неаполитанское имение, где его ждала красотка Мария. Вчера же ему пришлось пожертвовать сладким свиданием, чтобы… выжить.
Да, интуиция и на этот раз спасла ему жизнь. Сержант и его головорезы выпотрошили второй бронированный «линкольн». Этак скоро не на чем будет ездить! Россетти ухмыльнулся. Но какой же он молодец: предвидел заранее, чем может обернуться поездка в Неаполь, и отправил на виллу свою машину с шофером и одним из телохранителей, а сам остался в Неаполе до воскресенья. И правильно сделал. Теперь очередной провал заставит Сержанта на некоторое время притихнуть. Ему нет нужды идти ва-банк, шуму же от его расстрельных похождений по Италии уже и так больше чем достаточно. Так что несколько дней или недель Сержант просидит спокойно.
А если бы он не додумался отправить туда пустую машину, тогда что? Да ничего. Не такой уж он идиот! Только идиот не смог бы предвидеть, что этот Сержант организует новый налет на его автомобиль! Тут не надо иметь шибко богатое воображение и интуицию, да и вообще не надо быть семи пядей во лбу чтобы вычислить следующий ход Сержанта. Каким образом он умудрился взять Доницетти и Ринальди? Он подловил этих болванов на их глупых привычках. Доницетти, видите ли, привык обедать в одной и той же пиццерии, словно сожри он пиццу в каком-то другом месте, у него было бы несварение желудка! Но ведь лучше страдать от несварения желудка, чем гореть в адском пламени.
Синьор Россетти захихикал, развалившись в скрипучем кресле. Чему научила его их смерть —- так это тому,
Так что любая закономерность в твоем поведении, любая твоя привычка, ставшая достоянием общественности, может представлять для тебя смертельную опасность. Вся Италия знает, что синьор Россетти позволяет себе роскошь бывать дважды в месяц по пятницам в обществе обворожительной киноактриски. И уж если кому-то пришло бы в голову убить дона Россетти, то только полный идиот не выставил бы засаду на дороге от Неаполя к вилле. А судя по тем документам, которые ему прислали из Интерпола и из Москвы, этот Юрьев далеко не идиот...
Россетти легко выпрыгнул из кресла и направился обратно в дом. Он прошел в ванную комнату и, скинув халат, спустился в наполненный подогретой морской водой бассейн. Тут же автоматически включился механизм джакузи и искусственные подводные вулканчики начали ласкать его по-стариковски сильное тело. Минут через десять в комнату заглянула высокая загорелая массажистка Паола. Россетти, не испытывая ни грана смущения, выбрался из воды и пошлепал мокрыми ступнями в массажный кабинет, лег на стол и отдался сильным, чутким пальцам профессионалки. Жизнь прекрасна, если ее должным образом наладить…
Во время сеанса расслабляющего массажа дон Россетти, как всегда, разглядывал стены массажной комнаты, выложенные мозаичными фресками с изображением забав древних римлян в общественных банях. В сущности, ничего не изменилось за прошедшие века: то, что ценилось тогда, ценится и сейчас, — вино, женщины, нега… Разве что время нынче бежит куда быстрее, подгоняемое ревом автомобильных моторов и реактивных двигателей.
В массажную неслышно вошел Марчелло и выжидательно замер на пороге. Синьор Россетти повернул голову в сторону двери и заметил красную папку в руках приемного сына. Хороший парень вырос, деловой, цепкий, умный, настоящий мужчина, подумал Россетти, который уже давно не вспоминал, что Марчелло не его родной сын. Наследник духа — это еще более ценно, чем наследник крови. Можно привести дюжину примеров, когда у достойного человека дети ничтожны… Взять того же покойного Доницетти. В жизни он всего добился сам, начав с посудомойщика в местной пиццерии, а трое его сыновей — никчемные вертопрахи, наркоманы, пьяницы и бабники. Позор семьи! А Марчелло хороший мальчик. И в папке, наверное, принес что-то новенькое на Сержанта. Позавчера Россетти распорядился отыскать родственников русского киллера, и, судя по довольному виду Марчелло, что-то найти удалось.
— С чем пришел? — поинтересовался Россетти, жестом попросив массажистку на какое-то время прервать свои манипуляции. — Надеюсь, порадуешь отца.
— Отец! Утром звонил ваш приятель из Москвы, Филипп… Я с ним разговаривал…
— Ну и что он сообщил? — нетерпеливо оборвал его старик. — Нашлись у Сержанта родственники в России?
— Ему удалось выяснить, что у Юрьева есть младший брат. Роман. По-русски его полное имя Роман Юрьевич Юрьев. Несколько длинновато.
— Да уж, у русских все несколько длинновато, — усмехнулся Россетти. — Впрочем, это их трудности. Так что там с братом?
Синьор Россетти тяжело перевалился на живот, положил подбородок на тыльную сторону правой кисти и оглянулся на массажистку:
— Ты мне, carina, шею помассируй.
Он закрыл глаза и расслабился, когда искусные пальцы принялись мять воротничковую зону. Потом он приоткрыл один глаз и посмотрел на Марчелло.
— Продолжай. Я тебя слушаю. Что с братом Юрьева? Тоже, наверное, киллер?
— Роман сидит в тюрьме.
— В России?
— Да, в России.
— За какие грехи? Убил кого?
— Нет, он простой уголовник. Бытовые кражи, драки. Таких у них называют «бакланами».
— А ты откуда знаешь?
— Генерал Филипп объяснил.
— А почему «бакланы»? Что у них общего с этими благородными морскими птицами?
— Считается, что они такие же глупые. Только орать могут да крыльями махать.
Россетти усмехнулся.
— Это удачно придумано. У нас и в парламенте таких «бакланов» сколько хочешь. — Старик приподнялся на массажном столе, сел и потянулся к полотенцу. — Брат-уголовник — это хорошо. Это надо использовать.
Они прошли в кабинет хозяина. Крепнущий ветерок с моря полоскал легкие занавески. Солнце уже стояло высоко, заметно потеплело. Синьор Россетти, оставаясь в халате, сел за стол. Знающий привычки хозяина слуга внес поднос с двумя чашками кофе и кексами-«наполитанками».
Марчелло отказался от кексов, взял чашку кофе и закурил. Синьор Россетти, хоть и не одобрял привычку курить с утра, не стал возражать. Затянувшись, Марчелло спросил с недоумением:
— Зачем вообще все это вам нужно: какие-то родственники, младший брат в тюрьме? Сержант сейчас в Италии, он за вами охотится. Что может быть проще —. устроить охоту на него. Нет человека — нет проблемы. Это же старая истина.
Синьор Россетти усмехнулся. Марчелло хороший мальчик, но он еще молод, неопытен, наивен. Отхлебнув кофе, он назидательно заметил:
— Не всегда самое простое решение — самое умное. Убить Сержанта можно, наверное, это не так уж и трудно. Но что это изменит? Российский заказчик найдет нового убийцу, а потом еще и еще… Кому-нибудь из них может повезти. В наше время убить нетрудно даже президента Соединенных Штатов — были бы деньги. А деньги там имеются.
— И что же тогда делать?
— Надо обратить оружие наших врагов против них самих. Умнее всего в данной ситуации вынудить этого самого Сержанта работать на меня. И если он убьет того, кто заказал меня, с нашей стороны это будет самый умный вариант.
— Это будет трудновато, — покачал головой Марчелло.
— Не так уж и трудно, мой мальчик. Я в юности занимался керамикой… Ты не знал? Да, я лепил из глины сосуды, вазы, кувшины… Дома, на Сицилии. У меня неплохо □случалось. Человек — податливый материал. Как глина. Из человека можно вылепить все, что угодно. Но тут нужен навык умелого гончара. С одним нужно действовать хитростью, с другим — силой. Сержанта силой не возьмешь, а вот хитростью можно. Причем хитрость должна быть замаскирована под симпатию или сочувствие… Потому что человек всегда испытывает благодарность к тем, кто интересуется его проблемами, бедами, горестями… Прояви к Сержанту толику сочувствия, пообещай помочь его беде… ну, скажем, вызволить из тюрьмы его младшего брата — возможно, он станет на нас работать.
— Я не думаю, что он так прост, — возразил Марчелло.
— Это один из вариантов, — смиренно кивнул Россетти. — Все зависит от полноты нашей информации. Надо побольше разузнать о международных гастролях Сержанта в последние десять лет. Не сомневаюсь, там есть масса такого, о чем синьор Сержант предпочел бы забыть навсегда… То, о чем не забыли ни в Интерполе, ни в службах безопасности многих стран… Родственные чувства — сильный аргумент, но чувство самосохранения, желание спасти свою шкуру — пожалуй, аргумент посильнее. Вот что, Марчелло, соедини-ка меня через четверть часа с моим старым другом герром Йоргом Моргентау.
— Это не тот ли Моргентау, который возглавляет австрийское бюро Интерпола?
— Он самый. Моргентау мне кое-чем обязан… Вот и пришла пора платить по старым долгам…
С утра ветер нагнал облака, было пасмурно, но как-то не слишком мрачно, и в частых прогалинах между туч виднелись голубые кляксы ясного неба. Однако солнце так и не проявилось к полудню, так что было даже свежо. Обитатели Неаполя, особенно неаполитанки, и не думали одеваться потеплее, а продолжали, несмотря на пронизывающий ветер с моря, разгуливать в легких открытых платьицах. Впрочем, отметил Сержант, женщины не мерзли, согреваясь, наверное, от горячих взглядов мужчин.
Степан с утра надел светло-серый полотняный костюм, под которым легко было спрятать кобуру с «берет-той», и шляпу того же цвета. В одной руке он зажал несколько свернутых газет, только что купленных на лотке, а в другой — сигарету. Он шел по аллее сквозь длинный скверик, время от времени затягиваясь ароматным «Данхиллом».
Ему такая погода нравилась больше, чем хваленое солнце Италии. Разумеется, если бы он здесь находился на отдыхе, то предпочел бы безоблачное небо и палящее солнце. Но для дела его устраивала прохлада, не позволяющая вниманию рассеиваться, а мозгам спечься. Бросив окурок в урну, он взглядом нашел пустую скамейку, прятавшуюся под густой кроной каштанов, подошел и сел. Удобно откинувшись на спинку скамейки, он еще пару минут разглядывал праздных прохожих, потом развернул «Коррьере делла сера» и сразу наткнулся на жирный заголовок:
«РОССЕТТИ ТЕРЯЕТ ВТОРОЙ БРОНИРОВАННЫЙ «ЛИНКОЛЬН», ЧТОБЫ ОБМАНУТЬ ПРЕСТУПНИКОВ И СПАСТИ СЕБЕ ЖИЗНЬ».
Далее следовала короткая заметка:
«Вчера в первой половине, дня был обстрелян «линкольн» известного предпринимателя и финансиста, близкого друга премьер-министра, Томмазо Россетти. В машине хозяина не оказалось. Погибли шофер и телохранитель Россетти. Как сообщил комиссар полиции Микеле Бонасера, преступники устроили засаду на дороге в роще, неподалеку от неаполитанской виллы синьора Россетти. «Линкольн» был обстрелян из гранатомета и автоматов. Стальная броня не выдержала прямого попадания гранаты. Шофер погиб от осколков, а пассажир, ехавший на заднем сиденье, опустил стекло и попытался оказать сопротивление, но был застрелен.
Комиссар Бонасера уточнил, что на месте преступлена найдены гильзы, пустой магазин от автомата и другие оставленные нападавшими улики, которые полиция пока не считает нужным обнародовать. Ведется следствие.
Как уже сообщалось, несколько дней назад другой «линкольн» синьора Россетти потерпел катастрофу близ Портофино в Лигурии. Погибли четверо служащих. Высказывалось предположение, что это был «несчастный случаи».
Тут же была подверстана большая статья, где с подробностями обсуждались предшествующие двум покушением на Россетти убийства семи лидеров мафии...
Сержант просмотрел другие газеты. В общем-то везде было одно и то же. Только, в зависимости от принадлежности к тому или иному политическому лагерю, варьировалась тональность комментариев. Причем одна газетка прямо называла синьора Россетти главой сицилийской мафии и отметила, что первое за эти дни покушение на него произошло в тот день, когда крестный отец был приглашен на прием к премьер-министру страны — своему лучшему другу... Из этого следовал дерзкий вывод, что нынешний премьер находится на... коште у мафии.
Сержант усмехнулся и бросил ворох газет на скамейку. Везде одно и то же: что в России, что в Италии — везде словоблудие журналистишек, отрабатывающих щедрые авансы, и везде отцы нации малодушно променивают судьбу родины на хрустящую зелень... Он закурил новую сигарету. Настроение у него внезапно испортилось мысли вновь вернулись к невыполненному заданию. В глубине души Степан понимал, что ситуация у него, прямо сказать, аховая. После двух неудачных попыток покушения Россетти должен не просто почуять опасность, а обозлиться. И тогда его поведение станет непредсказуемым, и в этом случае подловить его будет очень непросто. Загнанные в угол крысы и те избирают в качестве способа защиты нападение — кидаясь на кошку или собаку, даже на человека. У крысы-Россетти не в пример больше возможностей защищаться. Надо честно признать, что фактор внезапности перестал действовать и теперь игра пойдет на равных: старик позаботится о выстраивании круговой обороны и сам перейдет в контратаку. Не исключено, что скоро старый синьор вычислит своих врагов…
На широкой аллее сквера стало больше гуляющих. Как всегда, много женщин классического неаполитанского типа: приземистые, крутобедрые, большегрудые, суетливые, крикливые… Совсем не такие, к каким он привык во Франции или в Штатах. Даже миланские женщины совсем другие…' Но за эти несколько дней пребывания в Неаполе он уже как-то свыкся с их внешностью, даже смог оценить их специфическую сексапильность: особенно его притягивали блондинки с черными жгучими глазами и смуглой кожей. Как вон та, с прогулочной коляской, — кольнула искоса зрачком сидящего на скамейке светловолосого мужчину и понесла дальше свою обтянутую тугими джинсами корму. Остановись, мгновенье, с усмешкой подумал Сержант, ты хоть и не очень прекрасно, но в тебе что-то есть… И в ту же секунду, заслышав в кустах за спиной легкий шорох — может быть, это птичка порхнула с ветки, — он резко обернулся, готовый мгновенно упасть на землю, проворно закатиться под скамейку и выдернуть из-за пазухи «беретту»… Никого. А он что ожидал увидеть — пляшущее оранжевое пятнышко лазерного прицела или высунувшийся из листвы вороненый хобот глушителя?
Степан встряхнулся и глубоко вздохнул. Нет, в таком дурацком настроении, в котором он сейчас пребывал, охотиться нельзя. Что-то с ним случилось в последние трое суток, что-то как будто подломилось внутри… Из-за чего? Из-за двойной неудачи с покушением на Россетти? Иди причина глубже? Что-то, для него пока непонятное, неуловимое, то ли собственное предчувствие, то ли чей-то намек, делало ему загадочные знаки, приближалось, удалялось, не дав себя поймать и оценить. Он боялся, что это могло быть знамением, что его жизнь подошла к крайнему пределу. Правда, никто не скажет, не напишет, даже не подумает: мол, ушел из жизни наш выдающийся соратник, великолепный стрелок, бесстрашный солдат… Отдадим ему последние воинские почести…
Он помотал головой: нервы ни к черту. Лезет в голову разная чушь! Так и впрямь недолго свихнуться и самому прийти к Россетти на поклон: прости, мол, заблудшего. Если бы кто смог залезть к нему в душу и подслушать сокровенные мысли — это же позор!
Сержант зажмурился. В сопровождении почтенной дамы мимо с чириканьем прошествовала стайка малышей. над чьими головками, словно маленькие дирижабли, плыли серебряные и золотые воздушные шары. В этот момент в синем просвете неба выглянуло солнце, зажгло острые лучики на зеркальных боках воздушных шариков, кольнуло в глаза отраженными зайчиками, и Сержант увидел направляющихся в его сторону Лесоповала, Сизого и Ломового. И тут же ушли затаенные страхи, случайно вызванные из тех мрачных лабиринтов души, где им и суждено прятаться.
Троица подошла и села рядом на скамейку. Домовой достал из своей неизменной сумки четыре банки кока-колы и раздал каждому. Сержант присосался к холодной жести, косясь на своих орлов. Вот уж кого не терзают никакие дурные предчувствия! За несколько последних недель отправили на тот свет семерых боссов итальянской мафии и как ни в чем не бывало сидят себе в центре Неаполя, дуют газировку.
Да что это на него нашло?! Ну не сумели нахрапом одолеть очередного мафиозо, что ж, придется еще поработать — чего хай поднимать? И все-таки, если трезво рассудить, все идет не очень хорошо. Можно сказать, из рук вон плохо. Он допустил большую ошибку, начав серию убийств со второстепенных фигур, а не с главной. Ведь знал же, что самый опасный, самый хитрющий и самый ценный среди всех заказанных клиентов — Россетти. Но оставил его на десерт…
Сержант допил свою кока-колу и уже собрался выбросить пустую жестянку, как вдруг насторожился. Сначала он не мог понять причину. Но потом понял: на него кто-то пристально смотрел. И он подсознательно ощутил на себе этот внимательный взгляд. Нервно смяв банку и бросив ее в урну, Степан лениво откинулся на спинку и с равнодушным видом поглядел в ту сторону, откуда его сверлил чужой взгляд. На соседней скамейке сидели двое молодых оборванцев в джинсах и майках и о чем-то жарко спорили. За ними на травке расположилось трио музыкантов: скрипка, виолончель и флейта — на флейте, кажется, играла девчонка. А вот и глазастый. На дальней скамейке. Один. Высокий невзрачный хмырь буквально сверлит его взглядом. Сержант лениво отвел глаза и стал наблюдать за своими курсантами. Вот святая простота: болтают себе, ни сном ни духом не подозревая, что к ним привязан хвост.
Что-то надо делать. Но что? Незнакомец вел себя очень странно. Он вдруг поднялся со скамейки, встал посреди аллеи и, уставившись на Сержанта и его помощников, задымил сигаретой. Скорее всего, кроме него здесь по кустам засел еще целый взвод.
Интересно, подумал Сержант, это человек Россетти или полицейский в штатском? Если полицейский, то, возможно, обойдется. А если соглядатай мафии — это уже посерьезнее. Сержант искренне позавидовал безмятежности своих парней. Они переговаривались, похохатывали и принялись швырять пустые банки в дальнюю урну, соревнуясь в меткости. Просто как дети…
Сержант тихо сказал:
— Ребята, кажется, мы влипли. Нас пасут. Только не дергаться! Продолжайте болтать и не вертите головами. Я встану и уйду. Если пасут лично меня, хвост увяжется за мной. Но не исключено, что в кустах сидят другие филеры. Если вон тот долговязый на скамейке пойдет за мной следом, минуты через три уходите по одному. И попетляйте по городу час-другой, посмотрите, нет ли за вами хвоста… Да не верти ты башкой! — яростно прошипел Сержант Домовому, который попытался повернуть голову в сторону высокого хмыря, торчащего жердью посреди аллеи. — Ну все, я пошел!
Он встал и двинулся не спеша в глубь аллеи. Долговязый, что облизывал Сержанта взглядом, пошел следом. Степан весь подобрался и, ускорив шаг, тронул правой рукой левую подмышку, нащупав кобуру и рукоятку пистолета. Когда они отошли от скамейки метров на сто и оказались в безлюдной части аллеи, долговязый приблизился вплотную сзади:
— Если не ошибаюсь, мистер Долан? — произнес он на ломаном русском языке. Акцент был похож на немецкий.
Прежде чем ответить, Сержант обвел взглядом кусты вокруг. Если кто там и прятался, то делал это хорошо, со знанием дела. Он почувствовал, как на лбу выступили капельки пота. Кто, черт возьми, мог его знать под этим именем? Под именем Джо Долана он служил в Легионе, причем в первый год, а потом, когда его отправляли на боевые задания, он по всем документам проходил просто как Сержант. Но это ладно… Почему долговязый обратился к нему по-русски… Значит, им о нем все известно.
— Я не понимаю. Вы говорите по-английски? Я американец… — спокойно парировал Сержант, понимая, что его уловки — пустая трата времени.
— Не надо крутить мне мозги! — раздраженно забасил незнакомец. — Вы прекрасно владеете родным языком, мистер Долан! Или товарищ Юрьев вас устраивает больше? Нам известно о вас больше, чем вы думаете. И учтите: одно ваше неосторожное движение может стоить всем вам четверым жизни. Мы не хотим неприятностей ни для вас, ни для ваших командос. Поэтому слушайте меня внимательно, мистер Долан. Мы знаем обо всех ваших делах в Италии, знаем, что вы со своими людьми ликвидировали Доницетти, Ринальди, Наполитано и еще четверых. Мы знаем, что вы дважды неудачно покушались на Россетти и сейчас готовите третью попытку. — Незнакомец, криво улыбнувшись, многозначительно подмигнул. — Как видите, о вас мы знаем все…
— А кто это «мы»? — сухо поинтересовался Сержант.
— Это не важно. Это к делу не относится. Мы предлагаем вам сотрудничество.
— Сотрудничество? Какого рода? — Сержант свернул к пустой скамейке и сел, взглядом приглашая своего спутника присоединиться к нему. Долговязый не заставил просить себя дважды и сел, широко расставив длинные и худые, как у цапли, ноги.
— Вы должны убрать человека, который нам очень мешает. И за эту работу вы получите двести тысяч долларов наличными. Думаю, это неплохая сумма! Хочу вас сразу предупредить, что отказ не принимается!
Сержант задумался. Дело принимало совсем не тот оборот, к какому он был готов. Но что это? Хитрая провокация Интерпола или мафии или просто очередной заказ, предлагаемый ему в столь нестандартной форме? Если второе, то… Странно все это.
— О чем вы говорите? Я не понимаю… — Ему хотелось потянуть время, чтобы проанализировать ситуацию и чтобы выудить у этого чудного субъекта побольше информации.
— Вы меня разочаровываете! — вздохнул долговязый. — Обидно будет, если мы не поймем друг друга.
— Ну что же, разочарования подстерегают нас на каждом шагу. Такова жизнь...
— Вы не понимаете, господин Юрьев. Вас ожидают не только разочарования, но и крупные потери…
— Вы имеете в виду гонорар? — стал валять дурака Сержант.
— Опять вы не понимаете. Или не хотите понимать. Вы потеряете не двести тысяч долларов, а свою жизнь и жизнь ваших коллег. Стоит мне дать условный знак, как из этих кустов проявятся вооруженные люди и отведут вас в полицию, а дальше суд, приговор… Очень суровый приговор, мистер Долан. Возможно, вас ожидают сразу несколько смертных приговоров. Разве сохранение жизни — это не сильный аргумент?
Сержант молчал. Он вдруг понял, что незнакомец говорит правду. Но он никак не желал смириться. Что за хрень — ему, Сержанту, неизвестные заказчики диктуют условия да в такой неприемлемой форме? Его обуяла страшная ярость. Набычившись, он огляделся. Сейчас даже захотелось, чтобы спрятавшиеся где-то тут головорезы напали на него. Он пустит в ход «беретту», он им так просто не сдастся, пускай его убьют, но он не сдастся?
Незнакомец словно прочел его мысли:
— Вы хотите умереть, мистер Долан? А как же ваши русские друзья? Они разве тоже хотят распрощаться с жизнью? Вы их спросили? Я хотел бы вас предупредить еще и вот о чем, — тихо продолжал долговязый. — если даже предположить, если даже допустить такой невероятный случай, что вы сумеете ускользнуть из Неаполя живым, неужели вы надеетесь, что вам удастся выбраться из Италии? Вас ищут спецслужбы семи стран мира. Вас ищут российские спецслужбы. В любом случае информация о вашем теперешнем местонахождении будет передана в Интерпол. На всех контрольно-пропускных пунктах на итальянской границе, на всех вокзалах, морских портах и аэропортах имеются ориенти… ровки… кажется, это так называется у вас… ориентировки… Вам не удастся выехать за пределы Италии, господин Юрьев! Вас арестуют и в двадцать четыре часа переправят в Лион, в штаб-квартиру Интерпола, в спецтюрьму.
Последний аргумент был как козырной туз… да что там туз — как джокер. Перебить его было невозможно.
— Черт с вами! — устало прохрипел Сержант. — Чего вы от меня хотите? Кого надо устранить?
— Я же говорю: вам сообщат позже.
— А деньги? Как я получу гонорар?
— Вы делаете работу — мы с вами рассчитываемся. Никаких проблем. И это не обсуждается.
— Ладно. Где и как? — повторил Сержант.
— План операции простой, — перешел незнакомец к подробностям. — Это должно произойти в Неаполе, за городом. Вам нужно ликвидировать трех человек в автомобиле. Как говорят в американском спецназе, это должен быть confirmed kill. Вы меня поняли? Точное место и дату вам сообщат позднее.
Confirmed kill — «подтвержденное убийство», устранение со стопроцентной гарантией. Ему ли не знать этого жаргона…
— После успешного выполнения акции сразу получите обещанную сумму.
— Обычно я беру аванс.
— Нет, — категорично отрезал незнакомец. — Выполните заказ — получите полную сумму.
— Где?
— Через пятьдесят километров от места ликвидации. Подробности в письме, которое доставят вам в отель. Никуда оттуда не съезжайте. Может быть, вам понадобится оружие?
Сержант покачал головой:
— Спасибо, не надо. У нас свое…
— Да. я хотел бы вас предупредить: если вы надеетесь от нас скрыться, то зря надеетесь! — Долговязый выдавил наигранно любезную улыбочку и поднялся, давая понять, что разговор завершен.
— А где гарантия, что вы не подставите меня после акции? — спросил Сержант, вставая.
— Гарантия? — усмехнулся незнакомец и добавил надменно: — Моя единственная гарантия — это мое честное слово.
— Не густо, — усмехнулся Степан.
Но выбора у него и впрямь не было. Его поймали в ловушку, как глупого мышонка. И выбираться из этой ловушки придется на свой страх и риск.
На душе у него было муторно. Он шел по ночному Риму не разбирая дороги. Встреча с незнакомцем спутала все планы. Пока не закончено одно дело — ликвидация Россетти — браться за другой заказ было против правил, но Сержант понимал, что его загнали в угол. Этот гад слишком много знал о Долане-Юрьеве и было понятно, что играть с ним в кошки-мышки — себе дороже.
Степан проходил мимо бара, из раскрытой двери которого доносилась разухабистая музыка. Зайти, что ли… Он вошел в прокуренный полуподвальчик и направился к стойке. За стойкой суетился толстый, в три обхвата, бармен в белом фартуке.
— Синьор? — приветливо осклабился бармен.
— Граппу, пожалуйста, — бросил Сержант, по инстинктивной привычке искоса оглядев публику. В зале оказалось занято три столика: троица юнцов в дальнем углу пила пиво и громко балагурила, два благообразных старика в центре потягивали красное вино, а у самой входной двери две сильно накрашенные женщины — обеим лет по тридцать — цедили какой-то ликерчик из широких низких бокалов. За стойкой бара, кроме Сержанта, никого не было.
Он опрокинул в глотку стопку терпкой итальянской водки и знаком попросил повторить. Мысленно он прокручивал разговор в сквере и гадал, что бы это значило. Значить это могло что угодно, но больше всего это походило на хитрую подставу. Итак, за ним следили. Кто? Если бы за ним следили люди мафии, то разве ему бы позволили совершить серию дерзких убийств? Вряд ли. Хотя… ведь мафия — это как банка с пауками: Варяг послал его на отстрел самых мерзких, самых беспринципных и самых жестоких «отцов», чьей смерти, возможно, желали в том числе и их конкуренты на Апеннинах. Или этот мужик был подослан полицией? А может быть, Варягом?
Он выпил вторую стопку граппы и ощутил, как обжигающая жидкость огнем разлилась по всему телу и затуманила мозг.
— Еще! — приказал Сержант добродушному толстяку в белом фартуке, и через несколько секунд третья стопка граппы стояла перед ник на белой салфетке.
Тот долговязый обладал слишком большой информацией о нем. Откуда? База банных Интерпола? Или КГБ? Или… А что, если это Варяг? Варяг… Но зачем Варягу подставлять своего инструктора и киллера? Сержант помотал головой. Вежливые улыбки, учтивые рукопожатия, лестные отзывы… Но что скрывается за всем этим наигранным дружелюбием? Холодный расчет, циничный тайный замысел… Это вероятно? А почему бы и нет. Варяг не прост, ох не прост… Но Сержант еще не выполнил главного задания — не уничтожил Россетти. Неужели Варяг — если это Варяг — стал бы заманивать его в ловушку до ликвидации старика? А если это сам старик расставил на него сети?
Сержант выпил третью порцию водки и почувствовал. что голову вдруг точно ватой обложили. Крепкая, зараза… За спиной у него раздался взрыв хохота — и он выучил сильный тычок в плечо, отчего с трудом удержался на сиденье высокого табурета.
Резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, Степан чуть не столкнулся нос к носу с тощим юнцом — одним из тех чернявых, что пили пиво в углу, а теперь с окучивали двух женщин за столиком перед входом.
— Scusi me, — гоготнул юнец, обдав его пивным перегаром.
Скопившиеся за сегодняшний вечер в душе Сержанта злость и досада, подогретые граппой, вырвались наружу взрывом. Он схватил наглеца за ворот рубашки и с силой рванул, так что на мраморный пол посыпались выдранные с мясом пуговки.
— Я тебе, сука, такую «скузю» сделаю — маму забудешь! — прорычал Сержант — и отшвырнул обидчика в сторону.
К нему тотчас подскочили другие двое, сразу забыв о девицах. Сержанта сволокли с табурета с явным намерением намять бока, и кто-то умудрился заехать ему кулаком в правый глаз. Но ребята не ожидали получить столь ожесточенный отпор. Вконец озверев, Степан вмазал в нос тому, кто стоял ближе всех, а потом мощным апперкотом завалил другого. Третий — тот, что случайно ткнул его локтем в плечо, даже не осмелился подойти и громко выкрикнул: «Джанни!» И тут к драке подключился новый участник из-за занавески в дверном проеме, отделяющем зал от кухни, вышел смуглый громила на голову выше Сержанта и, бурча себе под нос что-то нечленораздельное, в три прыжка приблизился к посетителю-драчуну и нанес ему два удара по печени и по почкам. Тело пронзила острая боль, и Сержант, зажмурившись и глухо застонав, привалился к барной стойке, чтобы не упасть на мраморный пол.
— Проваливай! — рявкнул громила по-английски. — Пока я не вызвал полицию!
Троих юнцов уже и след простыл. Степан, хрипя, выпрямился и, превозмогая жуткую боль в правом боку, вышел на улицу. Мельком он глянул на девиц. Те испуганно смотрели на него огромными черными глазищами.
Не успел Степан пройти и десяти шагов, как сзади послышался цокот каблучков. Он обернулся. Это была девица из бара. Хотя не такая уж и девица: под глазами темнели круги, которые не могла скрыть даже дорогая косметика, от уголков рта вниз бежали тонкие морщинки.
— Я подумала, вам нужна помощь, — сказала женщина и, оглядев его лицо, добавила: — У вас под глазом синяк.
Он тронул пальцами ушибленное место — и точно: кожа вздулась. Завтра будет страшно в зеркало взглянуть. Вот подонки, мразь…
— Где тут аптека? — спросил он, стараясь не глядеть на женщину.
— Уже поздно. Все аптеки закрыты. Есть круглосуточная, но туда добираться час… — Она запнулась. — Я тут недалеко живу. Если хотите… Я медсестра…
Сержант, несмотря на клокочущую в нем злость, невольно усмехнулся: ну вот, эти слова можно понять как приглашение.
— Спасибо. Я вас не задержу…
Когда они подошли к темному подъезду, в его голове мелькнуло подозрение: а с чего это она ведет к себе домой незнакомого мужчину, устроившего драку в баре? Но в следующую секунду понял: это же проститутка! Она просто подцепила клиента на ночь…
Лючия жила в небольшой однокомнатной квартирке на пятом этаже. Привычным жестом, без всякого смущения, она разделась и, оставшись в черном кружевном белье, поманила Степана к себе на широкую кровать. Он ощутил вдруг прилив сильного желания. Ярость, физическая боль, обида — все вдруг слилось воедино, в неодолимую жажду дать телу и нервам сладостную разрядку… Он жадно оглядел ее тело — подтянутое, упругое, но уже начавшее увядать тело тридцати- или тридцативосьмилетней женщины… Широкие бедра, стянутые черной полоской трусиков, плоский живот, тяжелая мягкая грудь в ажурных черных чашах, широкие плечи, выпирающие ключицы… Ее рука коснулась холмика под ширинкой.
— Тебя раздеть? — с улыбкой спросила она.
— А сможешь? — усмехнулся он. — Хотя зачем я спрашиваю — ты же знаешь свое дело… Раздеть, раздвинуть, взять в рот, доставить клиенту радость…
Ее глаза потемнели, с губ сползла улыбка. Степан понял, что невольно обидел ее, и ему стало стыдно. Чем виновата эта одинокая и по-своему, наверное, несчастная женщина, что у него сегодня настроение дрянь и его обложили как загнанного волка? Желая сменить тему, он попросил осмотреть подбитый глаз и, улыбнувшись, добавил: «Ты же медсестра!»
Женщина усмехнулась и, подведя его к торшеру, внимательно изучила синяк. Сержант вдохнул терпкий аромат ее духов, и к нему вновь вернулось звериное желание… Он обхватил ладонями ее полуголые груди и стал целовать смуглые полушария, потом обнял ее за талию, привлек к себе и жадно впился губами в ее теплые влажные губы. Он почувствовал, как под его сильными руками ее тело податливо прильнуло к нему, и она стала тереться животом о его живот, и потом они упали на кровать и, объятые взаимной страстью, стали стаскивать друг с друга остатки одежды. Степан вошел в нее и, сильно сдавив в объятьях, закрыл глаза… Перед его мысленным взором замелькали полузабытые лица временных подруг… Японка Джейн, француженка Тати, проститутка Николла, Наталья… Достигнув пика наслаждения, Степан откатился от горячего тела женщины и почувствовал, что по щекам у него катятся слезы. Он вдруг с небывалой остротой ощутил бессмысленность и никчемность своей неприкаянной одинокой жизни…
В гостиницу, где остановился Сержант, письмо пришло через три дня. В письме было всего три строчки по-английски: «Среда. После полудня. Холм на 23-м километре приморского шоссе. Серый «мерседес». Через 50 километров на развилке мотель «Стелла Марис». Синий «альфа-ромео». Вам передадут гонорар. Удачи!»
В последние дни к непривычному чувству тревоги примешивалось и непривычное раздражение. Такое с ним происходило редко, обычно он контролировал свое настроение, но ведь и ситуация всегда была у него под контролем. А сейчас он действовал по чужой воле, по чужой наводке. Вслепую! И неважно, что ему решили подсластить горькую пилюлю и предложили эти паршивые двести кусков. Главное, его бесило чувство унижения от того, что он и впрямь не смог отказаться от их предложения. Трепыхался, как пескарь на крючке, но сорваться не сумел.
Вот и настала среда. До места, указанного в письме, они вчетвером добрались на такси рано утром, в восьмом часу. Выйдя из машины, некоторое время стояли на пустынном шоссе, провожая ее взглядом, потом огляделись. Холм, поросший редкими и чахлыми магнолиями, был совсем радом. Странно, подумал Сержант, почему заказчики сразу не уточнили место акции, зачем тянули время? Ведь знай он заранее про этот холм на 23-м километре, можно было подготовить засаду получше. А теперь придется действовать в спешке и наобум.
Когда они поднялись на холм, выяснилось, что шоссе отсюда просматривается прекрасно. Место оказалось совсем безлюдное, вокруг, насколько хватало глаз, не было заметно ни единой постройки. В этот ранний час лишь изредка проносились одинокие автомобили. Если бы Сержант самостоятельно выбирал место, то лучше не смог бы выбрать. Уже хорошо…
Вот тут-то его опять охватило то самое раздражение, которое не отпускало последние три дня. Чувство было непривычное, потому что в прежние годы волновался он лишь изредка.
Пока же приходилось ждать. Домовой, Сизый и Лесоповал невозмутимо готовились к делу. В спортивных сумках они привезли стволы и гранаты. Оружие выложили на траву так, чтобы держать под прицелом участок дорог, где в назначенный час должен появиться серый «мерседес». Лесоповал, основной стрелок, сидел и покуривал, сжимая в руках холодную сталь гранатомета. Остальные просто валялись на траве и ждали.
Сержант отвернулся и, чтобы занять себя, стал вспоминать события трехдневной давности.
…Он не стал посвящать своих курсантов в содержание неприятного разговора с долговязым. А те, давно уже привыкнув не выражать чрезмерного любопытства, сделали вид, будто их вовсе не интересует причина отлучки командира. Они продолжали лениво курить, развалясь на скамейке, и поглядывали на гуляющую по аллее публику.
— Так что делать будем дальше? — не выдержал затянувшейся паузы Домовой. — Может, снова, попытаемся его взять за жабры?
Сержант мрачно сплюнул.
— Пока о нашем доне придется забыть. К нему сейчас не подберешься. После двух покушений старик затаится, как рак-отшельник в раковине. Не удивлюсь, если он вообще слиняет куда-нибудь на Багамы. Ну, сами виноваты, грубо работали… Так что пока объявляю «отбой». Надо пару дней последить за прессой. Газетчики про синьора Россетти расскажут все, что нас интересует.
Но не успел он договорить, как его взгляд упал на четырех мужчин, только что усевшихся на противоположную скамейку и ставших демонстративно их разглядывать. Филеры! Все были одеты в одинаковые джинсовые куртки, и у каждого правый карман оттопыривался под тяжестью «глока» или «беретты» — в этом Сержант не сомневался.
Он глазами привлек внимание своих бойцов к новоприбывшим. Так, дело принимало серьезный оборот. Этот долговязый ушел, но оставил своих ищеек. Причем настолько нарочито, что как бы предупреждал: не вздумай со мной шутки шутить, приятель, ничего у тебя не выйдет!
— Вот что, пацаны… — Сержант понизил голос. — Видели, как я с тем длинным мужиком беседовал? Речь шла о новом заказе. Не предусмотренном нашим штатным расписанием. Будет работенка под Неаполем на днях. Дают двести штук. Если пойдем вчетвером — по полета на брата. Кто откажется — претензий нет. Ну, что?
— А че? — ответил за всех Сизый. — Лишние баблы не помешают. Пятьдесят кусков за три минуты шмальбы — неплохо. Где? Кого? Как?
— Вопрос «как» наиболее уместен в данном случае, — усмехнулся Степан. — Поскольку это дело вне плана, организовывать его будем самостоятельно. И цацки я обеспечу…
— Как обеспечишь? — изумился Лесоповал. — У тебя что тут, подпольный арсенал?
— Почти угадал, — кивнул Сержант. — Вон видите тех четверых глазастиков? По нашу душу приперлись. Сейчас снимаемся отсюда, поводим за нос этих обормотов, а потом доедем до железнодорожного вокзала, там вы присядете в кафешке, отвлечете их, а я пока схожу и цацками…
Они часа три пошатались по городу, в основном только для того, чтобы нервировать своих преследователей, и наконец направились к вокзалу, нашли уличное кафе, где и заняли столик. И вдруг Сержант понял, что едва ли не впервые за многие годы опасается предстоящего дела. Не конкретной опасности, с ним сопряженной, а того состояния неопределенности, в котором они асе находились. Точно стояли с завязанными глазами на краю пропасти. Ему очень не понравилось то, что он сейчас испытывал. Отхлебнув большой глоток пива из высокой узкой кружки, он подумал: не хватало еще, если это его состояние заметят парни…
— Все будет нормально, мужики! - сказал он, поднимаясь. И повторил: — Все будет нормалек.
Дверца автоматической камеры хранения не захотела открываться. То ли замок заклинило, то ли он набрал неверный код. Этого еще не хватало! Сержант подумал, что дьявол, захоти он повеселиться, вполне мог бы поступить таким вот образом. Он еще раз набрал четыре цифры — свой год рождения, 1950 — в обратном порядке. Он пользовался своим годом рождения, но всегда набирал цифры вразброс — то в обратном порядке, то в прямом, то меняя первую и последнюю пару цифр местами.
А что, если ему не удастся совладать с автоматическим замком? Он представил, как вызванный на помощь служитель вокзала поможет открыть дверцу, а потом заглянет в сумку, где вместо электробритвы и смены рубашек и носков увидит арсенал новейшего стрелкового оружия. Это будет весело, ухмыльнулся Сержант, чувствуя, как по спине бежит холодная струйка пота. Но тут замок щелкнул, и дверца отворилась…
Сержант приоткрыл сумку. Переложенные тряпьем стволы были на месте и ждали хозяина.
— Вот теперь, кажется, все! — пробормотал Сержант и, застегнув молнию, вынул сумку из узкой ячейки.
…Сержант встряхнул головой и устремил взгляд на шоссе. Со стороны города быстро приближалась темная машина, Сержант приник к оптическому прицелу. Это оказался «БМВ». Значит, еще не пришло время стрелять. За спиной раздался какой-то вязкий звук, словно в мокрую глину швырнули камешек. Птицы, только что распевавшие наперебой свои веселые песни, смолкли. Сержант повернулся к Домовому и увидел, что тот не смотрит на дорогу, а словно пьяный обнял ствол магнолии и медленно сполз по стволу на землю. Из багровой дыры у него под затылком толчками выходила кровь. Еще одно кровавое пятно расплывалось слева на спине.
— Бегите! Что стоите? К лесу бегите! — заорал Сержант Сизому и Лесоповалу.
Сизый сорвался с места и большими прыжками ринулся прочь от магнолии, в сторону платановой рощи. А Лесоповал только успел развернуться на каблуках, как вдруг подпрыгнул на месте и тут же рухнул на землю, вздернув обе руки к лицу. Левый глаз лопнул, выплеснув ему на рубашку красный фонтанчик, Лесоповал рухнул ничком на траву Значит, стреляли со стороны шоссе, стрелял снайпер из винтовки с оптикой, машинально оценил ситуацию Сержант, отпрыгнув в сторону, под спасительную листву густого кустарника.
Потом, пригибаясь к земле, он побежал, думая только об одном: надо прятаться за деревьями, надо скрыться в густой листве. И тут он заметил двоих в джинсовых куртках. Оба, не прячась, стояли на соседнем холме с винтовками в руках и высматривали цель. Сержант увидел, как споткнулся Сизый и, выбросив вперед руки, упал.
Отчаянно петляя на бегу, он вспомнил, как однажды в восемьдесят втором в Анголе он преследовал на джипе здоровенного наемника, сбежавшего из тренировочного лагеря. Сержант сейчас только понял, что испытывал тот негр, улепетывая от джипа, откуда время от времени постреливал инструктор. Сержант расстрелял беглеца в упор, когда тот уже совсем выбился из сил. А долго ли сейчас он сам выдержит? Сколько ему еще осталось, прежде чем его расстреляют в упор…
Сержант бежал, намереваясь обогнуть холм справа, чтобы скрыться из виду. Он дважды выстрелил на бегу из своей винтовки, но это было скорее от отчаянья: прицел он не успел укрепить на стволе. Он не помнил, сколько выстрелов произвел, как вдруг кончились патроны. Перезаряжать времени не было, пришлось винтовку бросить. Он вытащил из подмышечной кобуры «беpeттy» и...
И тут прямо перед ним показалось шоссе. Он выскочил на темную асфальтовую ленту и заметил, что со стороны Неаполя быстро приближается машина. Он вдруг понял, что это серый «мерседес», который ему заказали…
Его заметили загодя. «Мерседес» снизил скорость
— Ну вот мы и встретились, Сержант. Ты удивлен? Или, может быть, не рад видеть меня… живым? Садись, нам надо поговорить… Ребята, помогите гостю!
Сержант почувствовал, как сильные руки крепко схватили его сзади за локти, торопливо, но уверенно обшарили, вытащили из кобуры на щиколотке крохотный револьвер двадцать второго калибра, после чего втолкнули внутрь салона. Он оказался зажат между двумя хмырями в джинсовых куртках. Один из его соседей немедленно приставил к его виску ствол, давая понять, что сопротивление бесполезно.
— Сколько же мы с тобой не виделись, Сержант?
— Три года, — не раздумывая ответил тот.
— Три года… Сколько я тебе заплатил за работу в прошлый раз?
— Сто пятьдесят тысяч.
— Сто пятьдесят тысяч. Это неплохие деньги по тем временам. Насколько мне известно, на твоем счету в швейцарском банке сейчас скопилась немалая сумма в миллионы долларов. Имея неплохое состояние, ты можешь жить безбедно. И оставить детям. Хотя где они, твои дети… У тебя опасная работа, Сержант. Деньги — хорошее утешение, когда голова цела.
Степан попытался было чуть-чуть пошевелиться, но тут же один из головорезов Россетти схватил его за горло, а второй больно вдавил в висок ствол пистолета. Россетти явно наслаждался бессодержательной беседой. Его ровный голос рокотал, точно баюкал слушателя, не понимающего смысла этой комедии.
Старик вспоминал подробности той давней ликвидации, которую так профессионально осуществил Сержант, когда одного за другим убрал троих выскочек, вздумавших тягаться в могуществе с самим доном Россетти.
Старик хвалил его сноровку и высокое мастерство, но все время повторял, что не может понять, как же такой профессионал сейчас опростоволосился.
— Думаешь, ты единственный, кто решил посягнуть на мою жизнь? А я вот все еще жив, здоров, полон сил и рассчитываю дожить до ста лет… Почему ты согласился убить меня? Мы ведь с тобой неплохо поладили в тот раз. Или у тебя осталась обида?
— Нет, никаких обид.
— Тогда почему?
Сержант хмыкнул и ничего не ответил.
— Так я тебе скажу, — продолжал Россетти. — Ты наемный убийца. У тебя нет друзей, у тебя нет врагов, у тебя есть финансовый интерес. Тебе предложили за меня хорошие деньги… Конечно, что тут сказать! Деньги — великая сила, движущая сила мира. Что бы там ни говорили нищие моралисты, но купить можно все, что угод-во и кого угодно. Все дело только в цене… — Старик помолчал. — Ты не догадываешься, зачем я подослал к тебе своего человека и вызвал сюда, на это пустынное шоссе?
Сержант криво усмехнулся.
— Теперь догадался. Чтобы убить моих людей и посадить меня на… цепь! — С этими словами он глазами показал на впившийся ему в висок ствол.
— Я не ошибся в тебе, — улыбнулся Россетти. — Ты умен. Ты догадлив. Да, Сержант, теперь ты полностью в моей власти. И никто тебе не поможет. Но я не собираюсь тебя убивать. Я надеюсь, что мы с тобой поладим и на сей раз. Как тогда, три года назад. Ты мне нужен. И возможно, тебе нужен я.
— И что я должен сделать на этот раз?
— О, сущий пустяк. Для тебя — пустяк. К тому же заработаешь очень хорошие деньги.
— Кого?
— Одного твоего соотечественника. Моего потенциального партнера по бизнесу. У меня возникли подозрения. что он ведет со мной нечестную игру. После того как ты выполнишь заказ, на твой банковский счет а Швейцарии поступит пятьсот тысяч долларов. Пол-миллиона. Только прошу тебя, не вздумай со мной шутить. Ты меня хорошо знаешь. На всякий случай хочу напомнить, что я никогда не нарушаю своего слова. И не прощаю предательства. Если я пойму, что ты блефуешь, то тебя просто не станет. И что в этом хорошего?
Сержант напряженно думал. Все сегодня пошло сов-сем не так, как он рассчитывал. Да, такого он предположить никак не мог. Значит, весь этот спектакль с долговязым шантажистом в сквере, эта подстава с холмом — все это организовано стариком Россетти. Как же просто старик его переиграл. Просто поставил ему детский мат… Значит, не зря он эти три дня мандражировал, значит, все-таки интуиция его не подвела, она подсказывала ему, что тут дело нечисто, а он просто не внял ее предостережениям… Люди Россетти убили Домового, Сизого и Лесоповала, чтобы связать его по рукам и ногам. Теперь он в полной власти старого мафиозо, тут ничего не поделаешь.
— Ты не спросишь его имя? — как-то сварливо поинтересовался Россетти.
— Я и об этом догадался… — спокойно произнес Сержант и покосился на Россетти. Тот с легкой усмешкой наблюдал за выражением лица своего пленника, словно бы давал понять: все, о чем ты, дружок, думаешь, мне известно.
— Я буду с тобой откровенен. Варяг — очень опасный человек. И не только потому, что он организовал эту охоту на меня и моих партнеров. Ты со своей командой действовал чисто, молодец… Я даже первое время не мог понять, кто тут орудует по всей Италии, оставляя за собой кровавый след. Но потом понял. Вернее, меня надоумили! — Россетти снова умолк, исподлобья следя за лицом Сержанта, пытаясь прочесть в его глазах затаенные мысли. — И знаешь, кто меня надоумил? Твой заказчик. Да-да, господин Щербатов. Через своих людей здесь, в Италии, он послал мне предупреждение… Чтобы я был поаккуратнее и почаще оглядывался… А знаешь, зачем он это сделал?
Сержант молча смотрел в окно, словно любуясь роскошным средиземноморским пейзажем.
— Он сделал это для того, мой милый, чтобы я смог обезопасить себя. Чтобы я смог подготовиться к твоему появлению… И чтобы мои люди ликвидировали тебя! Вот чем опасен этот Варяг! Он уничтожил твоими руками самых отъявленных мерзавцев, которые и мне, сказать по правде, давно уже намозолили глаза… Но со мной господин Щербатов намеревался договориться, понимаешь? Их он хотел убрать, а со мной договориться… Так что после убийства тех семерых ты стал ему бесполезен и даже опасен…
Степан невольно вздрогнул: поразительно, но в последние три дня ему не давала покоя та же самая мысль — что Варяг не просто приставил к нему своего соглядатая, а еще и готовил устранение своего киллера… Неужели этот криминальный авторитет оказался настолько циничным и подлым, что… А почему же нет? Что его связывает с Сержантом? Не дружба же! Их связывает временный контракт партнерства. И когда Сержант покончил бы с последним доном сицилийской мафии, было бы вполне логично избавиться от него. Было бы вполне логично… Что ж, господин Варяг, если вы решили обвести вокруг пальца Степана Юрьева, если вы решили, что Степан Юрьев — лох и простачок, то вы глубоко заблуждаетесь… Теперь у него появилось моральное оправдание нового временного альянса, который ему предлагает старик Россетти. Дело тут не в деньгах и даже не в желании увернуться от щупальцев Интерпола, о которых так красноречиво вещал долговязый в сквере. Если старик не врет — а это можно будет проверить, — то он, Сержант, просто обязан уничтожить Варяга, который задумал посягнуть на его жизнь. Теперь это его, Сержанта, личное дело.
Сержант почувствовал невероятное облегчение.
— Я согласен!
— Вот и прекрасно, мой милый. Ты свободен. Но учти: тебе не удастся освободиться от нашей опеки. Мы не выпустим тебя из поля зрения, даже если ты надумаешь сбежать в Антарктиду. После того как ты уберешь Варяга, получишь пятьсот тысяч долларов…
— Я всегда беру аванс, — перебил его Сержант.
— Нет, мой милый, так было раньше, но теперь ситуация изменилась. Теперь условия диктую я. Полную сумму получишь после выполнения задания. А теперь поехали ко мне. До отъезда в Россию ты поживешь у меня на вилле… На той самой, где вы так бездарно пытались меня убить… — И дон Россетти затрясся от тихого хохота.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Сержант вышел на палубу. Было раннее ноябрьское утро* а солнце уже пригревало, и стало душно. Он подошел к борту, облокотился на поручень и с тоской посмотрел на густую синеву моря, вдали переходящую в ослепительную серебристость, и с омерзением сплюнул в воду. За те три недели, что он провел на борту яхты синьора Россетти (старик предусмотрительно отказал ему от комнаты на вилле, опасаясь, видимо, что гость может сбежать), ему надоело все до смерти. И Италия, и море, и грудастые загорелые девки, которые здесь паслись табунами, и сам хозяин — обманчиво радушный, показушно щедрый и коварный. Нельзя сказать, что к Сержанту здесь относились плохо. Как раз наоборот, все его желания выполнялись, он был волен даже сойти на берег, но при всем при этом он чувствовал себя пленником, прикованным невидимыми кандалами к этой яхте, к этому городу, к старику Россетти.
Через пару дней после того, как Сержант поселился на яхте вблизи неаполитанской виллы Россетти, тот вызвал его к себе в кабинет и, пригласив сесть, протянул газету:
— Вот, почитай-ка, полезно тебе будет. Чтобы не обвинял меня потом в предвзятом отношении к твоему бывшему хозяину.
Сержант взял газету. Это был недельной давности номер московской «Криминальной хроники». Он прочитал заголовок, все еще ничего не понимая: «Младший брат в ответе за старшего»… И похолодел, бросил тяжелый взгляд на Россетти. Тот, отвернувшись, смотрел на играющие за бортом волны. Сержант уткнулся в газету.
В статье говорилось, что при попытке бегства из колонии общего режима под Пермью был тяжело ранен Роман Юрьевич Иванов, по некоторым данным — младший брат некоего Степана Юрьева, объявленного во всесоюзный розыск еще в 1977 году. Неудачный побег заключенному Иванову-Юрьеву организовали криминальные структуры Перми якобы по указанию крупного воровского авторитета в Москве… Роман Иванов в тяжелом состоянии доставлен в тюремную больницу и по выздоровлении предстанет перед судом и наверняка получит новый срок в колонии строгого режима…
Сержант оторвался от газетной страницы. На глаза точно упала пелена, он ничего не видел вокруг: ни восседающего в кресле-качалке Россетти, ни лазурного моря, ни ясного высокого неба… Он с болью думал о том, что это из-за него брат попал в такую беду. Нет, почему же из-за него? Это же люди Варяга просрали дело! Это по вине Варяга Ромку законопатят по полной программе… Побег с зоны в России карается сурово. Мало того что они не смогли подготовить ему побег, так еще и по их милости Ромка подставился под пули. И еще неизвестно, выживет ли он… «В тяжелом состоянии доставлен…»
Он встал и ни слова не говоря подошел к борту, свесил голову вниз и стал смотреть на искрящуюся воду. Даже если злого умысла со стороны Щербатова не было, тот должен был проконтролировать ситуацию, сделать все, чтобы побег Ромки был осуществлен тихо и гладко.
И Степан вдруг осознал, что теперь, после этого известия. выполнение заказа Россетти для него не представляет моральной проблемы: сейчас у него появился дополнительный стимул. Он отомстит Варягу за страдания брата, за свою утраченную надежду увидеть Ромку на свободе. Он отомстит!
Переждав несколько дней, пока Сержант переварит статью и сделает для себя выводы, Россетти стал обсуждать последние новости из России. Его интересовала, а частности, серия загадочных смертей бывших советских чиновников, которые то выбрасывались из окон высоток, то пускали себе пулю в лоб, а то и вообще исчезали бесследно. Причем все эти смерти и исчезновения, словно внезапная эпидемия, случились в течение двух недель, а потом так же внезапно прекратились.
Уж кто-кто, а Россетти знал, что всем этим ветеранам старой советской номенклатуры были доверены деньги из бюджета несуществующей коммунистической партии несуществующего Советского Союза. Деньги стали исчезать еще в самом начале девяностых, еще при Горбачеве, и вот теперь не стало и свидетелей, точно знавших, в чьи карманы и на какие зарубежные счета перекочевали партийные средства. Синьор Россетти догадывался, что за всеми этими смертями и исчезновениями, а также операциями по тайной перекачке партийных денег в западные банки стоит один человек — доктор экономических наук Владислав Щербатов. Он же крупнейший криминальный авторитет Варяг.
Еще вчера пришлые русские бандиты пробавлялись мелочовкой: разбавляли на автозаправках бензин, перегоняли в Россию угнанные в Германии автомобили, поставляли на Сицилию украинских девок, а сегодня они по-хозяйски орудуют в Средиземноморье: строят отели на Кипре и Крите, скупают виллы на Сардинии и на Лазурном Берегу, коллекционируют «мазерати» и «ламборгини», приобретают океанские яхты с вертолетными площадками на корме — словом, живут в сказочной роскоши, не отказывая себе ни в чем. Если дело пойдет так дальше, то вскорости даже американская коза ностра станет всего лишь доминионом глобальной русской криминальной империи.
«Если верить газетам, — рассуждал синьор Россетти, — в России царит хаос, там стоят сотни заводов, закрываются десятки научных институтов, шахтеры бастуют, врачам не выплачивается зарплата — словом, тотальная агония сотрясает тело потерпевшей крах империи зла. Судя по всему, в бывшей империи зла крепнет только мафия.
Русские уверенно вошли в высшую лигу мирового преступного бизнеса и готовы переиграть в решающем матче всех. Но они не учли моего опыта, моих возможностей, моего упрямства… Кроме того, теперь у меня есть опасное оружие точечного поражения — и я применю это оружие очень скоро. Посмотрим, что в результате выйдет…»
Сержант сплюнул за борт. В прозрачной воде мелькнут серебристый бок рыбы. Ничего не хотелось: ни ловить рыбу ни купаться, ни курить — ничего. Сзади послышался густой басок Россетти: тот отдавал распоряжения своим псам. Дон тоже любил просыпаться на рассвете. И каждое утро устраивал заплыв вокруг яхты, полезный для его стареющего организма. Вот и сейчас он плюхнулся в ласковую воду Неаполитанского залива. Степан ухмыльнулся: пока старикан плавает, за ним наблюдают несколько пар глаз — телохранители и врач усердно блюдут службу. Если что с боссом случится — им не поздоровится, это уж точно.
Сколько же душещипательных бесед провел с ним синьор Россетти! Сержанту уже казалось, что крестный отец хочет не просто добиться его согласия работать на него — этим согласием он заручился без труда, но и заполучить душу русского киллера. Приходилось только удивляться наивности итальянца. А может быть, думал Сержант, у них здесь души штампуются, как на конвейере, — тогда понятна уверенность Россетти, что Сержант будет ему служить верой и правдой.
Впрочем, бог с ним… Старость что-то дает, но и многое отнимает. Сержант согласился убить Варяга потому, что сам еще не готов умереть от рук палачей Россетти. А еще и потому, что Варяг не выполнил условия их джентльменского договора: не добился освобождения брата, а все только испортил — и Ромку снова упекут! Судя по дате, приведенной в «Криминальной хронике», неудачный побег брата случился еще до той роковой встречи Сержанта и Россетти на пустынном шоссе.
Нет, Степан не считал, что, согласившись убить Варяга, он совершает нечестный поступок. Кто роет яму другому, сам в нее попадается. Так всегда происходит. Рано или поздно. Пришел черед Варяга ответить за свои деяния. Только и всего. А потом…
Потом будем думать, ухмыльнулся Сержант. Потом можно будет заняться и хозяином виллы. Возможно, это будет первое за многие годы убийство, которое он совершит не за деньги, а по личным мотивам…
Осточертело ему на этой яхте до колик в животе! Сержант дождался, когда старик, отфыркиваясь как старый пес, взобрался по трапу на палубу, и подошел к нему.
— Доброе утро, синьор Россетти. Я хочу съездить в город, проветрить мозги…
Он не мог испрашивать дозволения — у него язык бы не повернулся! Он просто известил хозяина о своем намерении. Россетти, прищурив один глаз, внимательно посмотрел на него. Старик все понял и одобрительно — как показалось Степану — кивнул: мол, валяй! И тут же незаметно мигнул одному из своих чернявых гладиаторов: пригляди!
Когда катерок, управляемый мрачным Паоло, доплыл до частного причала в порту Неаполя, Сержант спрыгнул на мостки и двинулся к центру города. Паоло должен был приплыть за ним к вечеру, к семи часам. День обещал быть жарким, уже сейчас изрядно припекало, и от зноя спасал лишь влажный бриз с моря. Стараясь идти в тени домов, он брел куда глаза глядят, не сверяясь с названиями улиц. Вновь обожгла мысль, что Россетти, как ни крути, его обыграл. И эта мысль, унизительная сама по себе, запалила в нем костер ярости…
Внезапно Степан оказался в небольшом скверике перед новостройками — на песчаном пятачке среди густых кустов и высоких ветвистых платанов и кленов. Вдоль периметра сквера росли выстриженные квадратом кусты с полукруглыми углублениями, в которых прятались скамейки, сейчас пустые. Выбрав одну из них, под раскидистым кленом, Сержант сел и закурил. Хотелось в прохладной тени поразмышлять о сложившейся ситуации. подумать о том, что делать дальше. В Москве, наверное, Варяг уже давно забил тревогу: бойцы убиты, а командир как в воду канул, уже несколько недель не выходит на связь… Не исключено, что уже выслал в Италию гонцов, проверить, что стряслось с Сержантом и его командой…
Возле скамейки на земле валялась палка. Один конец был заострен: какой-то мальчишка, наверное, долго ее строгал, чтобы превратить палку в копье или меч. Сержант поднял палку и стал чертить фигуры на песке перед скамейкой. Вышла круглая рожица с ушами и рогами. Сержант стер подошвой рисунок и отшвырнул палку.
И туг он почувствовал, что сзади, за его спиной, кто-то стоит. Не просто стоит, а держит его на прицеле… Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять: ствол с глушителем направлен ему в голову, а выражение глаз человека. целящегося в него, говорит о твердой решимости закончить с ним прямо здесь, в этом безлюдном, тихом сквере в центре Неаполя. Странно было ощущать себя беззащитной жертвой. Сержант подумал, что самые невероятные вещи происходят в жизни так обыденно, под жужжание пчел и мух, под невнятный рокот морского прибоя. Он чуть повернулся и скосил взгляд на стоящего сзади человека, который хотел его сейчас убить, и сказал первое, что пришло ему в голову:
— Тебя же убили…
— Как видишь, не убили, Сержант. Ты ведь сам учил нас этому простейшему трюку — как имитировать смерть. Вот и пригодилась твоя наука. Я сразу, как стрельба поднялась, подбежал к дальнему склону и покатился вниз. Какой-то гад еще пытался в меня стрелять, но промазал, козел… А я, как ты и учил, упал в траву и так и не пошевелился. Два часа там лежал.
— Ученик ты оказался способный, Сизый.
Сержант думал сейчас только об одном: выходит, его догадка, что Сизый работал в Италии по спецзаданию Варяга и негласно следил за ним, оказалась верна. Варяг дал Сизому задание не спускать с него глаз и в случае чего — ликвидировать. И вот Сизый пришел исполнить приказ шефа. Видать, парень терпеливо следил за ним все эти три недели… И выследил!
Сержант скользнул взглядом по безлюдному скверу, потом по полированной поверхности вороненого пистолетного ствола. Что же это получается, он, Сержант, будет, значит, лежать на этой лавке, в этом пустынном скверике, будет таращить невидящие глаза на полицейских, которые начнут молча выворачивать его пустые карманы, — и никто, никто не признает в найденном трупе русского киллера. Потому что в кармане у него лежит пластиковое водительское удостоверение на имя Джанфранко Монтале… Презент синьора Россетти.
— Я всегда восхищался тобой, Сержант, — глухо заговорил Сизый. — И поверь, мне жаль это делать. Несправедливо, что ты умрешь от руки своего же курсанта.
Дешевка, с отвращением подумал Сержант. Сизого распирает сознание собственной значимости: Варяг, видите ли, доверил ему секретное задание — сесть на хвост своему инструктору и вышибить ему мозги, если инструктор поведет себя не так. Что ж, Сизого он не осуждал: Сизый — пешка. А вот от Варяга он такого коварства не ожидал. Никак не ожидал. Конечно, Степан понимал, что между ним и Варягом отношения хоть и установились корректные и доброжелательные, но вовсе не доверительные, до настоящей доверительности и тем более дружбы им было не просто далеко, а невозможно далеко… Потому что полное доверие и дружба между киллером и его работодателем — это абсурд. Сержант отметил про себя, что его бывший воспитанник делает непростительную ошибку: тратит время на пустую болтовню со своей жертвой. У него даже появилась шутейная мысль устроить своему ученику выволочку…
— Умирать всегда обидно, — сказал раздумчиво Сержант. Теперь ему надо потянуть время и притупить бдительность врага. — А кто тебя послал?
— А ты не догадываешься? — криво усмехнулся Сизый.
— Догадываюсь, — кивнул Сержант, — хозяин у нас с тобой один. Но меня-то за что?
— За то, что ссучился. Варяг всегда подозревал, что ты его рано или поздно предашь. Владислав Геннадьевич мне так и сказал: берегись, мол, Паша, этот Сержант очень непрост. Глаза у него сомнительные. С таким лучше в глухую ночь на узкой тропке не сталкиваться. И как в воду глядел!
— Значит, все? — глухо спросил Сержант.
— Все, Степан, все.
— Знаешь, я хочу тебе перед смертью дать один совет.
— И какой же? — невольно заинтересовался Сизый.
— Никогда никому не доверяй!
Сержант даже не пошевелился, он остался сидеть как сидел — вполоборота к Сизому, глядя ему в глаза. Сизый продолжал смотреть ему в лицо. И тут ребро правой ладони Сержанта, со свистом рассекая воздух, полоснуло по правому запястью Сизого — и пистолет вывалился из беспомощной руки убийцы. Но не упал на землю, а мгновенно оказался в правой руке Сержанта и дважды сухо кашлянул. Сизый согнулся пополам, точно напоролся солнечным сплетением на кулак, и рухнул под скамейку.
— Мудила! Неужели ты думал, что я вот так просто — дам себя убить? — презрительно проговорил Сержант. — Ты оказался плохим учеником. Кто же приближается к объекту на расстояние вытянутой руки, а?
Но тут внезапно обмякшее тело его бывшего курсанта стремительно взлетело в воздух, точно подброшенное мощной пружиной. Сизый одним прыжком вскочил на ноги — и тут же страшный удар в живот отбросил Сержанта на кусты. Сощурясь от резкой боли в печени, куда пришелся удар кулака, Сержант смотрел на Сизого, ища взглядом красные следы ранений на груди. Но заметил только рваные дырочки на рубашке в левой части груди. Все ясно: Сизый оказался не так уж глуп и надел пуленепробиваемый жилет… Сизый, чуть нагнув голову и прижав локти к бокам, точно прыгун, собирающий взять рекордную высоту, сорвался с места и бросился на Сержанта с намерением ударить еще раз, но уже сильнее, ударить ногой в висок так, как сам Сержант его и учил, — насмерть.
Сизый на бегу подпрыгнул, чтобы с силой выбросить вперед каблук, но Сержант сделал стандартный финт: вдавил затылок в упругую гущу веток, увернулся, перехватил летящий ботинок Сизого и вывернул его резко вправо. Сизый охнул и упал плашмя на песок. Сержант ударил поверженного противника ребром правой ладони по шее, потом еще раз и еще… Присев на корточки и не сводя глаз с затихшего Сизого, он стал шарить по сухому песку, пытаясь отыскать оброненный пистолет, и тут его пальцы наткнулись на тонкую палку с заостренным концом. Степан подхватил ее и угрожающе выставил вперед наподобие пики. В этот момент Сизый, вскочив на четвереньки, ринулся на него с явным намерением схватить за горло — и в следующее мгновение, мелко дрожа, рухнул на Сержанта, и тот почувствовал, как ему в лицо ударила струя теплой липкой жидкости. В прыжке Сизый напоролся на заостренный конец детской пики.
Сержант обернулся на торопливые шаги. Это был здоровенный парень в джинсовой куртке, один из «карабинеров» Россетти. Мельком оглядев место недавнего побоища и труп, он ухмыльнулся:
— А я смотрю, что-то вы долго беседуете. Подозрительно долго… Он следовал за тобой по пятам от самого причала. А ты и не заметил. Пошли отсюда, а то сейчас полицейские приедут, хлопот не оберешься…
Сержант стряхнул с брюк песок и вытер с лица кровь. Потом нагнулся и поднял пистолет. Выпрямляясь, он бросил взгляд на безжизненное лицо Сизого. Глупо, подумал Сержант, быть наемным убийцей, а подохнуть от укола детской пики. И тут, вспомнив кое-что, он рванул воротник рубашки Сизого. С треском отлетели пуговицы — под рубашкой темнел бронежилет. Молодец! Повернувшись, Сержант пошел прочь, даже не оглянувшись на шедшего за ним «карабинера». У входа в скверик он подошел к фонтанчику в стене и умылся.
А на душе у него было смутно.
Чемодан был добротный, кожаный, но не очень дорогой. чтобы не привлекать к себе внимания. Сержант изображал из себя предпринимателя средней руки, который едет по делам в Россию. По легенде, наскоро слепленной им же самим и одобренной Россетти, он представлял небольшую обувную фирму в Милане, которая заинтересовалась новым рынком сбыта, открывшимся после «регеsroika» в Советском Союзе.
Маршрут путешествия тоже подробно обговорили. Ушлый старик посоветовал, чтобы замести следы и оторваться от возможной слежки, ехать сначала поездом в Швейцарию, а уж оттуда — самолетом в Москву. Синьop Россетти считал миссию Сержанта чрезвычайно важной, поэтому и хотел перестраховаться.
Степан не возражал, потому что после недавнего едва не ставшего для него роковым «воскрешения» Сизого он тоже не исключал возможных неприятностей для себя. Он понимал, что Варяга нельзя недооценивать. Вполне вероятно, что смотрящий мог послать еще кого-нибудь проконтролировать действия того же Сизого. А теперь, после гибели последнего, кто-нибудь, очень может быть, сейчас охотится за перебежавшим на сторону врага киллером…
А вообще плевать! Настроение у Сержанта было чудное: он собрался убить Варяга и ощущал какую-то отчаянную веру в собственную неуязвимость. Ему мнилось, что месть за брата, который стал жертвой то ли оплошности, то ли безразличия Варяга, должна быть осуществлена, а потому никаких серьезных опасностей на его пути возникнуть не может. То есть разумом он этих опасностей не исключал, но интуитивно понимал, что с ним сейчас не может ничего случиться. До тех пор, пока он не осуществит свою месть.
Вспомнив о брате, он вдруг увидел себя и его на берегу озера. Сколько им было? Ему — двадцать один, Ромке — четырнадцать. Степан, тогда курсант школы милиции, приехал погостить к отцу в Вологду. Единственный случай, когда отец взял обоих своих сыновей с собой на рыбалку. Этот первый их выезд на природу втроем, мужской компанией, оказался и последним. Наутро, до зари, отец отправился в залив на раннюю рыбалку. Степан возился с костром, а Ромка, еще не привыкший к старшему брату и немного его стеснявшийся, ушел купаться. Потом к нему присоединился и Степан. Стали нырять — кто глубже. Да только он, здоровенный парень, забыл, что четырнадцатилетний мальчишка не сможет на равных состязаться с ним… И вот, в очередной раз вынырнув, он не обнаружил Романа ни рядом, на воде, ни на берегу. Испытывая беспокойство, он нырнул, но ничего не нашел в мутной воде. Помня, где последний раз видел Ромку, что есть силы поплыл к тому месту и снова нырнул.
Брат барахтался на глубине. Моток колючей проволоки, кем-то брошенный в воду, опутал ему ногу, острые шипы глубоко вонзились в икру и, как капканом, приковали Ромку. Степан быстро разобрался с ситуацией. В первый момент он было запаниковал, но сразу взял себя в руки и, пока освобождал Ромкину ногу, вдруг представил себе, что вот сейчас лишится брата, — и перепугался не на шутку: Он распутал проволоку и смог выволочь уже бездыханнее тело Ромки на берег. Потом делал ему искусственное дыхание, и по мере того, как время шло, а брат не приходил в себя, им начало овладевать чувство отчаяния. Степан вдруг представил себе брата совсем маленьким, лет пяти, в ту пору, когда он его не видел и не мог видеть, и это воображенное воспоминание больно ранило его в самое сердце. И в тот момент, когда он уже был готов смириться с Ромкиной смертью, тот открыл глаза, судорожно вздохнул. захлебнулся кашлем — и, выхаркивая воду из легких, задышал, задышал!
Тогда в первый раз Степан понял, как сильно он привязан к брату, как тот ему дорог, и вот сейчас, вспомнив тот случай, неожиданно почувствовал такой прилив ненависти к Варягу, что аж зубами заскрежетал…
Но ненавидеть вот так издалека, ненавидеть тогда, когда сделать ничего нельзя, — себе дороже, только нервы трепать. Сержант решительно отбросил болезненные воспоминания. Надо отвлечься…
От Милана он ехал в купе первого класса в одиночестве. Между тем поезд подошел к большой станции. На перроне было довольно людно. Проворные мальчишки в белых фартуках торговали баночным пивом и горячими сосисками. Совсем рядом у вагона стояла девица в мини-юбке — видно, кого-то провожала: она разговаривала с кем-то в поезде. Симпатичная: густой альпийский загар, русые волосы крупными кольцами лежат над ушами, глаза темные, озорные… Она выразительно жестикулировала, и ее тонкие руки порхали в воздухе, едва поспевая за словами. С этой свеженькой ведьмочкой хорошо оказаться вдвоем в гостиничном номере — без обязательств, без будущего, без последствий — и броситься в пучину анонимного секса…
Сержант ухмыльнулся и, обернувшись, увидел, что в купе прибавилось пассажиров: в дальнем углу, у самой двери, скромно устроился статный падре с газетой, а напротив него — приятная молодая дама лет тридцати с небольшим. Дама с затаенным интересом косила голубым глазом сквозь бархатные ресницы на светловолосого господина у окна. Что ж, лучший способ отвлечься от неприятных мыслей — случайное знакомство в поезде.
Минут через десять Сержант уже весело болтал с общительной спутницей о разных разностях: о миланской погоде, о швейцарских сырах, о мелькнувшей за окном новенькой «Ауди-ТТ» и — совсем неожиданно — о социологии.
— Я уже пять лет работаю по контракту в финансовой компании. Проекты редко бывают интересные, по большей части скучные… Налог на добавленную стоимость, сводки балансов… Обычно крупные компании заказывают нам квартальные сводки, финансовые отчеты… Это самое скучное, хотя платят за эти сводки очень неплохо… — весело щебетала она по-английски с почти неуловимым восточнославянским акцентом. — Хлеб зарабатывается трудно, порой по двенадцать часов сидишь у компьютера. К ночи перед глазами столбцы цифр скачут… В прошлом месяце у меня закончился контракт, и вот теперь я рада хоть немного отдохнуть, а через месяц подписываю новый контракт… Буду работать в инвестиционной корпорации. О, какая красивая машина проехала! Да вон там, на дороге, голубой кабриолет, вы не туда смотрите…
Сержант слушал ее вполуха, точнее, совсем не слушал, не вникал в легкомысленный щебет, а с наигранно равнодушным видом внимательно изучал соседку: точеное загорелое лицо, глубоко посаженные голубые глазки, чувственные губы и необычайно пикантная ямочка на подбородке. Голос низкий, приятный, что называется, ласкающий слух… А под обтягивающей черной блузкой со смело низким вырезом — соблазнительное тело, и в пристальном взгляде — нескрываемая жажда романтического приключения. Наверное, полька. Польки — изумительные любовницы, почему-то подумал Сержант. И дома ее никто не ждет — сама же и сообщила. Неожиданно ему самому захотелось приключения. А что? Задержаться на денек в Лугано, позвонить в авиакомпанию, перенести вылет из Цюриха на завтра или послезавтра… Тем более если его пасут в аэропорту, то сбить со следа филеров будет даже интересно!
Поезд остановился, и падре, смущенно улыбнувшись. вышел из купе. Наверное, в сортир. Или просто надоело слушать полусветскую болтовню. Ну и ладно. Бог с ним, как говорится…
— А вы куда едете, простите за любопытство? — изволила поинтересоваться попутчица.
— О, я еду в командировку. Я — обувной фабрикант, член совета директоров. Сейчас еду в Восточную Европу прощупывать почву на предмет заключения контрактов, — с готовностью отрапортовал Сержант. И, вжившись в роль, продолжал: — Могу показать образцы продукции. Мы делаем модную обувь… — И потянулся к чемодану.
— Как интересно! Я ужасно, ужасно люблю обувь! Это моя вторая страсть. Как увижу в витрине симпатичные туфли, так не могу не войти в магазин, померить… Вы не поверите, но это так…
Сержант отметил про себя ее замечание о «второй страсти»… Понятно, на что она намекает, эта аппетитная пани. Но он не станет играть с ней в поддавки… Он снял с багажной полки чемодан, поставил на пол, открыл и сказал с гордостью:
— Наша продукция известна по всей Европе. У меня здесь несколько коробок с образцами.
Он разложил перед дамой три обувных коробки, предлагая ей полюбоваться первоклассным товаром.
— Какая прелесть! — воскликнула она, цепко схватив белые босоножки на высокой шнуровке. — Да у вас тут настоящий миланский шик! Кстати, меня зовут Ирэн… Ирэн Кочетковска. Я из Польши.
— О, простите, как это я забыл представиться! — спохватился Степан и отметил про себя: значит, все-таки полька. Ирэн Кочетковска… Ира Кочеткова… — А я Клод Тернье. Отец француз, мать англичанка, живу в Милане. Да вы не стесняйтесь, Ирэн, можете примерить… У вас какой размер?
Через пару минут все в чемодане «коммивояжера» было перерыто. Одна пара туфель — коричневых, с большой пряжкой, купленных в лучшем миланском обувном бутике на виа Наполеоне, — приковала внимание прекрасной Ирэн. Голубые глазки ее алчно сияли, и Сержант понял, что дама готова на все — лишь бы заполучить эти изящные туфельки. В его чемодане обнаружилась бутылка «Хеннесси», мельхиоровые рюмки и коробка бельгийских шоколадных конфет «Нойхаус». Сержант лихо вытащил пробку, разлил коньяк по рюмкам и пододвинул поближе коробку с аккуратно уложенными глянцевыми шоколадными брусочками.
— Мне кажется, будто мы где-то встречались. Или, может быть, я видел вас во сне? — улыбаясь, заметил Степан. — Вы, я вижу, свободны, да и я тоже не связан графиком. Что, если нам сойти на ближайшей остановке и прогуляться вместе по городу? Заодно вы сможете обновить туфельки… Учитывая, что это образец, я мог бы вам уступить их за символическую цену.
— Вы коварный соблазнитель! — засмеялась Ирэн, обнажая два ряда жемчужно белых зубов.
Через час они сошли в Лугано. Свой чемодан Сержант сдал в камеру хранения, предварительно вынув из него коробку с коричневыми туфельками (Ирэн обожгла его благодарным голубым взглядом). А еще через полчаса Сержант, затворив дверь двухместного номера в тихом привокзальном отеле, обернулся к Ирэн и обнял ее за плечи:
— Может быть, сначала закажем что-нибудь поесть? И выпить?
— Может быть, — кокетливо улыбнувшись, согласилась пани Кочетковска.
— Но не сейчас, а после! — воскликнул Степан, увлекая ее в свои объятья. — Сначала я хочу отведать тебя!
— Да? Ты такой темпераментный…
В спальне Сержант подвел Ирэн к широкой кровати, застеленной розовым атласным покрывалом, и стал ее раздевать. Она не сопротивлялась, закрыла глаза и улыбалась загадочно и томно. Черная юбка полетела на пол, за ней легкая черная блузка, он одним движением расстегнул две застежки на бюстгальтере и выпростал из ажурных черных чаш два упругих полушария с темными кружками вокруг сосков. И только сейчас он ощутил застегнувшую его волну острого и далеко не романтического желания.
— Но, может быть… Ах! — только и успела прошептать Ирэн, как Степан уже мощным толчком вторгся в нее и стал врубаться раз за разом все глубже, обхватив руками ослепительно белые округлости зада. Она застонала, впившись ногтями ему в плечи, а он вдруг выскользнул из нее и, быстро опустившись перед ней на колени, вонзил язык в розовый холмик между влажных побагровевших створок ее раковины… Ирэн застонала громче, отдаваясь сладостному удовольствию, которое он ей доставлял. Когда ее стон перешел в тихие прерывистые всхлипывания, он оторвался от липкого ущелья, грубовато перевернул ее на живот, подогнул ей ноги в коленях и, помогая себе пальцами, вонзился в горячее скользкое жерло…
— О-о боже-е! — жарко прошептала она, когда все было кончено. — Да ты неистов, как африканец, Клод Тернье! Мне надо отдохнуть после такого мощного натиска… Налей мне немного коньяку.
Сержант вышел в гостиную и притворил за собой дверь. Но не совсем плотно, чтобы оставалась щелочка.
Сержант пошел к бару, открыл дверцу и налил в две пузатые рюмки коньяку из темной бутылки. Потом его взгляд упал на сумочку Ирэн, стоящую на секретере. И туг в нем опять проснулся инстинкт охотника. Он на цыпочках подошел к двери спальни и заглянул в щелочку. Женщина разметалась по кровати, укрывшись одеялом, и, кажется, задремала после неистовой любовной борьбы. Он плотно прикрыл дверь и вернулся к секретеру, раскрыл сумочку и быстро осмотрел ее содержимое. В ворохе обычных женских безделушек его внимание привлек сотовый телефон и записная книжка. Он пролистал книжку — она была испещрена записями на польском языке. Но на предпоследней страничке он наткнулся на русский текст. Текст состоял из ряда цифр, под которыми стояли две буквы. Два инициала. В. К. Степан перечитал строчку цифр. Это был номер мобильного телефона Ангела. Владимира Константиновича.
Степан криво ухмыльнулся, даже не удивившись такой находке. Да, бляха-муха, ничего случайного в нашей жизни не происходит. Даже встреча в миланском экспрессе с прекрасной полькой, которая оказалась шпионкой Ангела. А какую дурочку разыграла! Просто актриса! Впрочем, и сам он хорош. Купился за три цента!
Он нажал на мобильнике Ирэн кнопку последних вызовов и с удовлетворением увидел, что она трижды за последние сутки звонила Ангелу. Забросив записную книжку ж телефон в сумочку, он поставил ее на место и, взяв две рюмки с коньяком, отправился в спальню.
Ирэн поежилась под одеялом и раскрыла глаза. Сержант улыбаясь, смотрел на нее. Он протянул ей рюмку и заметил раздумчиво:
— Знаешь, я что подумал… Хорошо бы задержаться здесь на денек-другой.
— Я бы не возражала, — игриво заметила она. — С таким темпераментным партнером…
— Так и сделаем! — Он пригубил коньяк и поставил твою рюмку на тумбочку. — Я сейчас схожу на вокзал за чемоданом, а ты пока закажи в номер ужин. Мне рыбу… А себе — что хочешь. И шампанского!
Потрепав коварную красавицу Ирэн по обнаженному плечу, Сержант поспешил к двери.
... Оставив в камере хранения ненужный ему чемодан с образцами обуви, из которого он предварительно вынул объемистый кожаный «дипломат», Сержант сел на подошедший поезд до Цюриха. Из-за непредвиденной задержки в пути долго ждать отправления самолета в аэропорту ему не пришлось. Он быстро прошел таможенный и паспортный контроль и через сорок минут уже наблюдал в иллюминатор, как земля быстро уходит вниз, превращаясь в географическую карту, которая тут же скрылась в облачной дымке.
Немного погодя стюардесса повезла на передвижном столике прохладительные напитки и спиртное. Сержант купил фляжку коньяка, наполнил пластиковый стаканчик до половины и, развалившись в кресле, стал думать о странном поездном происшествии и о том, что его ожидает в Москве. По здравом размышлении он даже не удивился тому, что к нему подослали эту Мату Хари — Ирэн Кочетковску. Нехитрые умозаключения позволили ему сделать вывод, что в окружении Россетти завелся «крот» Варяга. И что Варяг, возможно, знает и о его миссии в Москве, и о примерной дате его приезда. Значит, они будут готовиться к встрече. Очень тщательно готовиться. Что ж, теперь охота на Варяга приобретает вид корриды, где охотник — тореадор — имеет столько же шансов погибнуть, сколько и его жертва — бык… Тем лучше: Сержант любил бросать вызов судьбе.
Сложенная вчетверо вырезка из газеты «Криминальная хроника», где говорилось о неудачном побеге его брата из лагеря, лежала в нагрудном кармане и вновь начала жечь ему грудь. Варяг, значит, не забывает о нем. Что же, это хорошо.
Он вспомнил, как в разговоре Варяг как-то заметил, что не хотел бы встретиться с ним, с Сержантом, в ночную пору на узкой дорожке, и усмехнулся. Неизвестно: в ночную ли пору, но встретиться, видимо, так или иначе, но придется. И, как и было обещано Варягу, со спины он заходить не станет, он встретит доктора Щербатова лицом к лицу!..
Конец декабря в Москве в этом году оказался сер и скучен. Ватное небо без просвета, клочковатые облака сбиты в плотное одеяло, с утра сильно подмораживает, потом столбик термометра подскакивает до нуля, идет мокрый снег, плавно сменяющийся ледяным дождем. Словом, настроение портится вместе с погодой.
Сержант не пытался бороться с мрачным настроением. Главное, оно не могло повредить его делу, потому что если и влияло как-то на его настрой, то не фатально. Он вообще никогда не был рабом своих эмоциональных состояний. И к тому же за долгие годы в этой профессии научился сохранять присутствие духа в любой ситуации. Кроме того, угадать, почуять опасность в городской толпе мог уже машинально, совершенно не задумываясь.
Так и случилось по его прибытии в Москву на этот раз. Еще в аэропорту Шереметьево в водовороте спешащих на свой рейс пассажиров и нервных встречающих он сразу выделил нескольких скучающих парней, которые как бы без особой нужды глазели на мельтешащих вокруг них людей. Даже если бы они прицепили себе на грудь табличку с надписью «ТАКСИ», и тогда их цель пребывания в Шереметьеве для него была бы вполне очевидна. Конечно ждали его, международного киллера Сержанта, уж Варяг или его верный пес Чижевский позаботился о том, чтобы везде расставить своих людей — даже за границей. Разумеется, постаралась загорелая красотка Ирэн Кочеткова, или как там ее… А ведь были, наверное, помимо красотки Ирэн еще и другие хвосты, так что неудивительно, что его сейчас так радушно встречают в Москве.
Едва Сержант заметил глазастых парней, как тут же понял, что его пасут не только в зале прилета, но у каждого выхода из аэровокзала тусуются люди Варяга, мимо которых незамеченным не проскользнешь. Благодушное настроение мигом испарилось, Сержант ощутил прилив привычного возбуждения, и им вновь овладела уверенность, что и на этот раз он сумеет обвести вокруг пальца всех этих горе-охотников.
Он заметил, что по эскалатору спускается молодая женщина в светлом плаще нараспашку, под которым виднелось платье на тонких бретельках. Она держала за плечо младенца, который одной ручонкой вцепился в мамин плащ, а другой тянулся к ступеньке с намерением поднять что-то интересное — судя по тому, что каждый раз при неудаче его розовое личико кривилось в гримасе разочарования. Сержант воспользовался тем, что взгляды обоих парней на мгновение прилипли к смазливой молодой маме, и вырвался из опасной зоны. Он поспешил в туалет, но, когда уже заходил, увидел мельком, что один из парней лениво направляется следом за ним. Вряд ли филер смог разглядеть его лицо, а со спины узнать объект наблюдения очень трудно. Сержант проворно оккупировал свободную кабинку и, раскрыв чемодан, стал переодеваться. Когда он приклеивал накладные усы и бородку, до его слуха донесся стук двери: в туалет кто-то вошел. Наверняка один из тех парней…
Через десять минут из туалета прихрамывая вышел одетый в синий плащ сутулый седой старик с небольшой аккуратной бородкой, тяжело опирающийся на длинный зонтик-трость. Парень, который внимательно разглядывал свое отражение в настенном зеркале в туалете, теперь пошел к выходу. Он скользнул по старику взглядом и равнодушно отвел глаза: ему приказали дожидаться совсем другого человека…
Старик, сильно сутулясь и хромая, пересек зал, вышел из стеклянных дверей аэропорта, взмахом зонта подозвал долговязого парня с бляхой «ТАКСИ» на куртке и скоро сидел в мчащейся по направлению к Москве «Волге». У него на коленях лежал чемоданчик-«дипломат», где находились необходимые сейчас средства маскировки, а главное, доллары, которые везде, в любой стране, позволяли ему чувствовать себя хозяином положения. В кармане у него лежал паспорт гражданина Швейцарии Клода Тернье.
У него был забронирован номер в гостинице «Космос» на проспекте Мира, недалеко от ВДНХ. Заполняя карточку постояльца у стойки дежурного администратора, он убедился, что и здесь крутятся люди Варяга, поэтому стариковский грим и прикид решил не снимать… На следующий день, играя роль иностранного гостя столицы, он отправился рассматривать рекомендованные в туристическом буклете достопримечательности Москвы. Щелкал фотоаппаратом, восхищался храмом Василия Блаженного и витринами Елисеевского гастронома, приглядывался к московской публике на улицах и не стеснялся на ломаном русском расспрашивать прохожих о том, что обычно интересует иностранных туристов.
Набравшись впечатлений, он вернулся в «Космос» и провел там остаток дня, обходя рестораны и бары, заглядывая в бутики. Он убедился, что сети Варяг раскинул широко. Большинство зафиксированных им рослых парней в строгих костюмах явно искали его. Откуда же они знают, что он поселился именно в «Космосе»? Мало ли в Москве других гостиниц? Загадка… Один раз в лифте он даже наткнулся на парня в черном костюме, который мусолил в руках… его фотографию!
Надо было линять отсюда! Дергать тигра за усы можно только на отдыхе. Но серьезное дело не терпит легкомыслия… Наутро он выехал из «Космоса», но выписываться не стал, а просто прихватил свой «дипломат» и тихо вышел за вертящуюся стеклянную дверь, чтобы больше сюда не возвращаться.
В общественном туалете ГУМа он снова изменил внешность. Стариком, правда, остался, но на этот раз уже не сутулился, а бодро шагал, выставив вперед чисто выбритый подбородок и густые гусарские усы, которые сразу бросались в глаза и отвлекали внимание от прочих примет внешности их обладателя.
Офис Варяга находился рядом с Калининским проспектом, в Хлебном переулке. Двухэтажный желтый особнячок с белыми колоннами на фасаде прятался в заснеженном садике за чугунной оградой. Степан несколько раз продефилировал мимо кованых чугунных ворот с будкой охранника. Лениво посматривая по сторонам и стуча зонтом-тростью по асфальту, он всем своим видом изображал пожилого пенсионера, совершающего обычный моцион. Потом он сел на лавочку перед подъездом многоэтажного жилого дома, откуда отлично просматривался парадный вход в особняк.
Несколько дней, меняя дислокацию, он наблюдал за особняком в Хлебном переулке, фиксируя всех, кто приезжал и уезжал. Пару раз засек и Варяга в плотном кольце охранников.
Итак, что он выяснил? Он окончательно убедился, что ликвидировать Варяга в офисе однозначно не удастся. В этом убеждала плотная многослойная охрана, которая сразу же отсекала случайных людей, а официальных посетителей подвергала тщательной проверке. Николай Валерьянович Чижевский, шеф безопасности доктора Щербатова, не зря получал зарплату: работал мужик не за страх, а за совесть. В нескольких охранниках Сержант узнал своих бывших курсантов, которых он обучил меткой и быстрой стрельбе. Вразвалочку ходил Сергуня, который навскидку пулей бил влет пролетавшую птицу. Важно прохаживался Рафик, похожий на лисицу чеченец, тоже способный в мгновение ока выхватить пистолет из-за пазухи и продырявить человека с двадцати шагов не целясь. Эти представляли для него особую опасность: его бывшие курсанты были способны опознать даже в загримированном старике своего бывшего инструктора. Кроме того, особняк по периметру постоянно обходили три вооруженных человека. Все трое старались держать друг друга в пределах видимости. Сержант даже отметил, что едва кто-нибудь терял напарника из виду, сразу начинал связываться с ним по рации. В общем, профессионализм службы безопасности Варяга был настолько высок, что стороннему наблюдателю, незнакомому со спецификой охранного дела, все это могло бы показаться излишней перестраховкой.
Когда к воротам особняка подъезжала машина, обязательно из дверей выходили двое, держа под наблюдением приезжих, но не забывая приглядывать и за окрестностями. А над воротами вертелись две телекамеры: это уже внутренняя охрана особняка дублировала действия «наружки».
Нет, здесь, в Хлебном, ловить было нечего. И устроиться для придельной стрельбы в окне напротив нельзя: через дорогу тоже находился чей-то охраняемый дом.
Ну что же, нельзя так нельзя. Оставались два реальных адреса, которые можно было использовать для выполнения заказа Россетти: квартира Щербатова в Москве и его загородный дом в Подмосковье, в поселке Зеленая Гора. Все адреса предусмотрительно дал ему синьор Россетти. Впрочем, адрес квартиры и офиса Сержант и так знал. Квартиру он решил оставить на потом, а пока заняться осмотром загородного дома.
Вечером того же дня он обзавелся колесами. Из тех машин, которые он заблаговременно присмотрел для себя на авторынке в Южном порту, он выбрал старенькие «Жигули» синего цвета. Мотор у этой внешне неприметной и изрядно потрепанной «шестерки» был достаточно мощный, чтобы не отстать от иномарки. На этом резвом уродце он и доехал до Хлебного. Ему повезло: когда он проезжал мимо желтого особняка с белыми колоннами, служебный «мерседес» Варяга стоял у крыльца. Приткнувшись у тротуара под старым тополем метрах в ста от особняка, Сержант подождал, когда «мерседес» с пассажиром выедет за ворота, и последовал за ним.
На его старенький «жигуль» никто и впрямь не обращал внимания. Сержант благоразумно время от времени отпускал «мерседес» подальше, затем снова садился ему на хвост, теряясь в плотном потоке машин.
Целый день прокатались без толку. Вернее, Варяг заезжал по разным адресам и либо сам выходил, либо к нему выходили… Несколько раз «мерседес» припарковывался у дверей с золочеными табличками комитетов и министерств. Ближе к вечеру «мерседес» привез хозяина домой: Варяг зашел в подъезд многоэтажки на улице Куусинена и больше не выходил. Сержант, бросив «Жигули», в соседнем дворе, продолжал вести наблюдение и решил убраться восвояси только во втором часу ночи.
Наутро он решил сразу ехать за город и ознакомиться с особняком Варяга. Он снова сменил грим: теперь это был курчавый брюнет в голубых джинсах, черной куртке и тяжелых ботинках «гриндерс».
Постоянно сверяясь с картой, он долго ехал по Рублевскому шоссе, потом свернул в нужном месте, проехал небольшой, но довольно густой березнячок, а когда миновал его, выскочил прямо на озеро. День вообще с самого утра стоял замечательный, облака словно ветром сдуло, солнце пригревало, воздух был прохладен и свеж, а выпавший за ночь снег весело искрился под солнечными лучами. И заледенелое озеро, тянувшееся куда-то за поворот холма, ему показалось необыкновенно красивым. На той стороне, на холме, густо поросшем деревьями, высился красный кирпичный дом с оранжевой черепичной крышей. Дом и участок — гектара три, на глаз определил Сержант, — окружал высокий зеленый забор.
Проселочная дорога тянулась вдоль озера. Сержант поехал дальше без особой цели и вскоре наткнулся на забор. На глухих воротах висела табличка с краткой надписью: «Проезд закрыт». Коротко и ясно, усмехнулся Сержант, и очень по-российски: кто, почему, зачем закрыл проезд — не имеет значения. Главное тебе сказано: отвали! Сержант проехал, сколько мог, подальше в лес, оставил машину и пошел обратно на разведку.
Шел он вдоль забора, надеясь найти что-то вроде калитки или хотя бы щель. Ни черта! Было очень тихо, только свистела какая-то птица. Скоро он добрел до ручья. видимо вытекавшего из озера. Через ручеек был перекинут железный мостик с приваренными перилами. Степан перешел мостик, свернул вместе с тропинкой за холмик и повстречался с собакой. Молодая овчарка, еще щенок, приветствовала его, старательно молотя хвостом по земле, потом сунула мокрый нос в ладонь и побежала рядом. Тропинка бежала то вверх, то вниз, повинуясь изгибам рельефа местности.
Сержант прошел сквозь редкую сосновую рощу к уже угадываемому сквозь просветы деревьев кирпичному дому. Близился полдень, становилось тепло, а вокруг не было ни души. Он не заметил, как за ним увязалась собака.
Наконец он вышел к большому, давно вырытому, суля по потемневшим горам песка, котловану, за которым открылся задний двор большого двухэтажного дома. Странно: в этом месте железный забор был снят. И самое подозрительное: до сих пор ему не встретился тут ни один человек.
Сержант обошел вокруг котлована. Собака, обогнав его, побежала к дому. Он последовал за ней. Возле крыльца Степан еще раз огляделся. Никого. Он уже понимал, что приехал впустую. Хотя почему впустую? Любая информация представляет ценность. Поднявшись на крыльцо, он подергал запертую дверь, а потом позвонил в звонок.
Некоторое время он прислушивался и ждал. Наконец послышались шаги, замок звякнул, открываясь, и на крыльцо вышел заспанный мужичок. Скорее всего, сторож. Хозяевами здесь и не пахло. Так и оказалось. Сержант сообщил встревоженному мужичку, что он заблудился, дорогу спросить не у кого, так он на свой страх и риск шел вдоль забора, чтобы найти кого-нибудь из хозяев.
Сторож, успокоившись, с готовностью сообщил, что хозяев здесь сейчас нет и вообще хозяин, Владислав Геннадьевич, то ли собирается продавать дом, то ли уже продал, — словом, сюда он уже с полгода как не наезжает. И показал дорогу обратно, которую Сержант, впрочем, и так знал.
Уже на обратном пути Сержант решил, что нечего ему больше мотаться по городу, выслеживая Варяга. Слишком все это долго и хлопотно. Опыт подсказывал: надо остановить свой выбор на московской квартире смотрящего. Варяг там чаще всего бывает, там у него жена, ребенок — там его и надо кончать…
—
Было уже позднее утро. На улице тускло светило смутное зимнее солнце, но какая-то тяжесть в воздухе предвещала давно прогнозируемый синоптиками обильный снегопад. Открыв глаза, Варяг первое, что увидел в сумраке спальни — тумбочку с телефоном и широкой хрустальной вазой, в которой едва умещался букет огромных алых роз, подаренный им Светлане накануне. Было тихо, только изредка из-за оконного стекла доносилось жужжание проезжавшей по их переулку машины.
— Послушай, — хрипло прошептала Светлана, — мне страшно. Ты задремал, а мне вдруг стало так жутко, а почему — не знаю. Все ведь хорошо, правда?
Вместо ответа он поцеловал ее, и этот поцелуй успокоил женщину лучше всяких слов.
— Ты не сердишься, что я разбудила тебя? — продолжила она уже веселее. — Мне правда стало немного страшно. Я вдруг почувствовала, что мы совсем, совсем одни на белом свете, и на меня напал какой-то детский страх…
Она высунулась из-под простыни, подняла голову и прислушалась.
— Слышишь, как тихо? — спросила она чуть слышно.
Варяг, поддаваясь ее игре, прислушался. Он мысленно окинул взглядом переулок, где стоял их дом, школу на противоположной стороне улицы, откуда днем часто доносились визги детишек, и их двор, где ночью и днем дежурили неслышные и невидимые охранники.
Варяг притянул Светлану к себе и несколько раз поцеловал в глаза и волосы. Она ответила ему порывистыми поцелуями, а потом прижалась к нему и затихла.
— Как хорошо! — сказала она через некоторое время. — Вот говорят, что те, кто женится по любви, имеют хорошие ночи и плохие дни. А нам с Олежкой только тогда плохо, когда тебя нет...
Она замолчала, а потом печально добавила:
— А ты часто отсутствуешь, никак я не привыкну к твоим вечным отъездам.
Варяг молча прижал ее к себе.
— Все-таки это удивительно! — сказала она, вновь открывая глаза. — Увидела в больнице израненного бандита, потом этот ваш столыпинский вагон, где вокруг тебя, арестованного, вся охрана на цыпочках ходила и куда меня привезли по твоей воле… И теперь все как-то вроде по-новому, но непривычно… Любимый, с добрым утром!
— С добрым! — озабоченно сказал Варяг. — Уже двенадцатый час, а мы еще не вставали.
— А я бы так все время в постели и проводила, — сказала Светлана.
И тут зазвонил телефон.
— Ну вот, — обиженно сказала она, — и полежать спокойно не дадут.
Варяг освободил одну руку и, потянувшись к тумбочке, взял телефонную трубку.
Звонил Ангел.
— Владислав, это я. Ты сейчас свободен?
— Что-то срочное?
— Срочнее не бывает. Нужно поговорить немедленно.
Варяг оглянулся на Светлану. Она безнадежно улыбнулась: мол, опять уходишь?
— Хорошо. Где?
— В сквер спускайся.
Какое счастье, что ей не надо ничего объяснять. Она все понимает без слов. Идеальная жена! Владислав наклонился и поцеловал Светлану в щеку:
— Скоро не жди!
Этот сквер перед кинотеатром «Ленинград» был любимым местом встреч Ангела. Варяг уже не раз предупреждал своего кореша, что приверженность к одному месту встречи может сыграть злую шутку не только с Ангелом, но и с другими — с теми, кого он вызывает на разговор.
Ангелу этот маленький скверик полюбился за безлюдность. К тому же сквер находился недалеко от дома Варяга, так что, приезжая к шефу, Ангел имел возможность спокойно посидеть, выкурить пару сигарет и предаться приятным воспоминаниям. И если что и нарушало его покой в такие минуты, так только детский смех да лай выгуливаемых собак.
«Пижон!» — ухмыльнулся Варяг, издали заметив приятеля, который сидел, развалившись на скамейке и далеко вытянув ноги. На двух соседних скамейках справа и слева сидели четверо телохранителей Ангела. У тротуара, рядом с оградой сквера, стоял, вскарабкавшись широким рифленым колесом на бордюр, ярко-оранжевый «опель».
Варяг миновал первую пару телохранителей, которые, узнав его, подтянули ноги, но сделали вид, что для собственного удобства. Он подошел к Ангелу и встал напротив. Ангел, выпустив последнее дымное кольцо, гостеприимно махнул рукой:
— Присядь, Владик, разговор, боюсь, будет некороткий.
Варяг улыбнулся, невольно вспомнив воровскую примету: никогда не говорить корешу «садись», а только «присядь». Потому как садиться приглашали совсем другие люди — с постными рожами, в погонах…
— Не надоело тебе играть в прятки? — насмешливо спросил он, вспомнив, как хорошо сейчас дома, в прохладном, освеженном кондиционером воздухе. Он уже почувствовал, как пот начинает струиться по спине. — Мог бы зайти прямо ко мне, ничего страшного не случилось бы. Тем более ты со своими гладиаторами…
Ангел никак не прореагировал на раздраженное замечание Варяга. Тот часто мог вскипеть вот так, словно океан в бурю, но и стихал тут же, делался спокойным, уверенным, как сытый лев.
— Ну давай выкладывай, что у тебя? — нетерпеливо кивнул Варяг.
Сквозь плотно заснеженные кусты, растущие по периметру сквера, почти не видно было проезжей части улицы. Сквер был оазисом, кусочком почти девственной природы в каменных джунглях мегаполиса.
— Готов выслушать? — поинтересовался Ангел, тоже с улыбочкой, но с какой-то настороженной. — Ну слушай. А для начала скажи мне, Владислав Геннадьич: от Сержанта ты давно получал какие-нибудь вести?
— Давно, — скрывая удивление, ответил смотрящий. И сразу встревожился: не зря Ангел его сюда выволок, не зря вдруг завел разговор о Сержанте. — Недели три, как ничего не было…
— И от Сизого тоже ничего?
— И от Сизого ни-че-го... — озадаченно протянул Варяг. — А я мотался по Сибири, ты же знаешь, только позавчера вернулся, дел по горло… А тут еще Медведь прихворнул, надо было старику лекарств швейцарских достать, в Женеву летал… Но я думал, ты все итальянские дела держишь на контроле. И что там случилось? Загуляли они, что ли?
— Загуляли… Кто загулял, а кто и догулялся…
— Говори прямо! Что ты мне тут ваньку валяешь? — вскипел Варяг. — У меня времени нет твои загадки разгадывать. Что стряслось?
— То стряслось, что наша бригада в Италии три недели назад каким-то загадочным образом погибла. Всех замочили. Лесоповала, Домового, Сизого… Всех, роме Сержанта! И, судя по некоторым сведениям, Россетти поставил нашего хваленого Сержанта на цугундер…
— Да нет, быть такого не может! — не поверил Варяг. — Уж кого-кого, а Сержанта… Нет! Сержант сам кого угодно поставит.
— Тем не менее это так, — упрямо гнул свое Ангел. — В Неаполе у меня есть контакт, кстати, один из «карабинеров» Россетти… Вот он-то и передал, что старик взял Сержанта в оборот, уж не знаю, какими кренделями он его заманил, но факт тот, что Сержант с ним снюхался… Пацаны Россетти убили наших троих… Но Сержант остался жив. И не просто жив, а отправился в Россию, скорее всего, с каким-то заданием от старика…
— Да хренотень это какая-то! А кто же тех семерых убрал? Не Сержант ли? — Варяг нахмурился и схватился за лоб. Он не мог поверить в настолько коварное предательство Сержанта. Нет, это просто невозможно. Киллер с таким опытом, с такими безупречными рекомендациями не может вот так запросто переметнуться к «клиенту». Если, конечно, ему не сделали предложения, от которого он не смог отказаться…
— У тебя надежные сведения? — глухо спросил Варяг.
— Надежней не бывает. Я же тебе говорю: мой человек в Неаполе просигналил, что Россетти засылает Сержанта с какой-то секретной миссией в Россию…
— Погоди! — оборвал его Варяг. — А раньше ты мне не мог сообщить? Ты же говоришь, их три недели назад замочили!
— Но я ведь тоже не всесильный. Узнал только три дня тому, — обиделся Ангел. — Да и не мог я тебя дергать по непроверенным данным. А тут мне капнули, что все так: Сержант из Неаполя рванул в Милан и оттуда поездом…
— Да откуда ты все это знаешь? Такое впечатление, что ты у него в кармане все это время сидел…
— Сидел-сидел! — уверенно закивал Ангел. — Только не я, а одна девица… У меня есть подружка в Италии, классная девчонка… Просто обалденная! Ирка Кочеткова! — Ангел блаженно зажмурился, вспомнив пикантную ямочку на подбородке у Ирэн и мысленно облизав всю ее аппетитную крепкую фигурку. — Так вот… По моему сигналу девчонка вела Сержанта от самого Неаполя. И в Милане подсела на тот самый поезд, на котором наш Сержант поехал в Швейцарию. Там, в поезде, она его и охмурила… Да только не рассчитала, что он орех слишком крепкий для ее зубов. Он ушел от нее. Но главное она все-таки вызнала…
— А зачем ему из Милана в Швейцарию? — задумчиво спросил Варяг.
— Да затем, что кружным путем ему проще въехать в Россию. Старик же решил использовать его против тебя. Варяг!
— То есть ты считаешь, что он будет охотится за мной?
Он задал вопрос уже после того, как его ударила догадка, что Сержант получил новый заказ. Заказ итальянского крестного отца… И вспомнил, что сомнения по поводу Сержанта возникли у него в последние перед отправкой группы дни. Ведь не зря же сомневался!
— Мне мой макаронник из окружения Россетти доложил: мол, Сержанта отправляют в Москву, чтобы он там разобрался с опасным человеком, с которым у хозяина… то есть у Россетти… не сложился бизнес. А с кем у Россетти не сложился бизнес, а, Владислав Геннадьич? — иронически покачал головой Ангел.
Возле их лавочки внезапно с шумом приземлилась стайка голубей. Птицы сразу принялись кругами шнырять в поисках пищи. Ангел прицелился и щелчком отбросил окурок в ближайшего голубя. Не попал…
— Ты сам отлично знаешь, кого мы нанимали на службу, — продолжал он убеждать Варяга. — Сержант оттаптывает задания, но у него нет ни перед кем обязательств. На то он и наемный убийца. Его основной интеpec — только деньги; Кто даст больше, на того он и работает. Слово держит, заказ выполняет, но деньги для него — главное. Я, кстати, не удивлюсь, если он и Россетти тоже потом уберет. Ведь договор с тобой он заключил, аванс получил. А Россетти мог что-то нарыть на него такое, что… Может, он попал в безвыходное положение. Вряд ли у него против тебя что-то личное. Тем более и за его брательника ты обещал похлопотать. Кстати, как там, в Перми?
— Да в Перми все уже на мази… — нахмурившись, проговорил Варяг. — На той неделе Романа Иванова повезут по этапу в соседнюю зону — и там произойдет несчастный случай… С ним все будет в порядке. Я такие силы задействовал… Чуть ли не начальника облУВД.
— Ну и лады… Этот брательник теперь для тебя как разменная карта. С него надо пушинки сдувать, — усмехнулся Ангел.
— Так если Сержант навострил лыжи сюда, тогда надо хорошо подготовиться к его приезду! — решительно сказал Варяг.
Ангел огляделся, будто опасался, что его подслушают, наклонился к Варягу и шепотом сказал:
— Сержант уже в Москве!
— Откуда ты знаешь? — удивился Варяг, невольно ощутив нервное возбуждение.
— У меня на паспортном контроле в Шереметьеве есть свой человечек. Так вот, три дня назад господин Клод Тернье пересек границу России. Рейс Цюрих — Москва.
— Стоп! Что еще за Клод Тернье?
— По этому паспорту Сержант и прилетел в Москву. Если бы не. Ирочка Кочеткова — она мне, умница, из Лугано позвонила — хрен бы мы его вычислили! — И Ангел сладко улыбнулся, снова вспомнив неотразимые прелести своей итальянской агентессы.
— Так он уже трое суток по Москве шляется, а ты только сейчас об этом узнал? — повысил голос Варяг.
— Ну, я же не бог, — вдруг обиделся Ангел. — Что могу, то и творю. Мои люди засекли человека, похожего на Сержанта, в Шереметьеве в понедельник. И сразу же по всем гостиницам разлетелись мои соколы. Клод Тер-нье зарегистрировался в «Космосе». Да ведь этот хренов «Космос» — не отель, а целый город, там найти человека — как иголку в стоге сена. Да и Сержант не лыком шит. Он же самый настоящий оборотень. Его в толпе и не различишь…
— Спасибо за информацию, — буркнул Варяг.
— В общем, так, Владик. Для этого я тебя сюда и попросил прибыть. Тебе надо отсидеться где-нибудь в укромном месте, пока мы его не засечем и не уберем. Сержант хоть и один, а нас много, но это все же, как ни крути… Сержант!
— И что, я, по-твоему, буду от него прятаться! Я же не шестерка запомоенная, не опущенный мужик, я вроде как смотрящий по России!
— Влад! Сколько бы ты ни горячился, надо помнить, что Сержант профессиональный убийца, а ты не сам по себе. Ты вообще не принадлежишь себе! Мы не можем рисковать тобой. Ты можешь быть самым храбрым, храбрее всех на свете, но это ничего не значит. Малейший риск может свести на нет все усилия множества людей. Ты спроси у Медведя, как тебе поступить, и он скажет то же самое, что и я: надо схорониться, надо переждать.
— Ну и что мне прикажешь делать? — устало спросил Варяг.
— Помнить, как Сержант виртуозно убрал Молчуна и Сиплого. А потом и тех «нэпманов». Как он чисто сработал… Следаки до сих пор считают, что это их внутренние разборки, а не твоя рука…
— Ну и какой вывод?
— Вывод однозначный: лечь на дно на месяц, на полтора, на два — пока мы с ним не разберемся.
— Ну ты даешь! Как ты это себе представляешь? Кто же мне позволит исчезнуть на пару месяцев? Даже на пару недель. Я ведь не только смотрящий, я же еще и предприниматель, я известный в стране ученый. Если меня не будет на виду пару недель, то журналисты сразу поднимут вой: таинственно пропал доктор Щербатов!
Ангел вздохнул. Он-то знал, что, когда Варяг начинал говорить таким безапелляционным тоном, переубедить его не было никакой возможности. Чаще всего интуиция подсказывала ему правильные ходы, но сейчас Ангел не был уверен, что Варяг прав. Он безнадежно махнул рукой:
— Эх, Владик, Владик… Ты же прекрасно понимаешь, что за фрукт наш Сержант. Он не урка, не блатной, он никогда не сидел. Для него нет такого понятия, как авторитет вора или смотрящего, он же как отморозок. Для него что фраер, что честный вор — одно и тоже. Послушай, раз для него не существует правил чести, как у порядочных воров, значит и против него можно действовать так же. Надо напустить на него комитет или ментов… Я могу сделать так, что никто из наших об этом и не узнает.
— Нет! — твердо сказал Варяг. Такого беспредела он даже по отношению к опасному врагу не мог допустить. — Мы обязаны справиться сами. Нам надо держать масть — перед самими собой.
— Но Владик, мы же обречены на охоту вслепую.
Как нам его найти в многомиллионном городе? Он же мог тысячу раз изменить внешность… Кстати, мне сегодня утром сообщили, что господин Клод Тернье не выписался из «Космоса», но сегодня ночью в номере у себя не ночевал… Его спугнули!
Варяг помотал головой.
— Спусти с поводка всех наших бойцов. Сколько нужно — столько и задействуй. Пускай все бросят на время свои дела и включаются в поиски Сержанта. Разбей город на квадраты, — если надо, пусть перевернут все вверх дном. Вряд ли он будет отсиживаться где-нибудь в укромном месте, не для того он приехал, чтобы на дно лечь. Он где-то ходит. Поэтому особое внимание надо уделить универмагам, кинотеатрам, ресторанам… Кстати, вот что. Сержант любит вкусно пожрать. По ресторанам пройдитесь прошмонайте… Экзотические в особенности — узбекские, грузинские, китайские… А чтобы пацаны энергичнее искали, объяви, что тому, кто вычислит Сержанта, я подарю новый «бимер». Так что пусть охотятся. Бээмвуха за шестьдесят штук баксов — нехилый трофей в этой охоте…
— Будет сделано, Варяг! Но к тебе и к твоему дому мы приставим дополнительную охрану.
И оба невольно стали озираться по сторонам и пристально глядеть сквозь листву на нависающие вокруг лома. И Варяг и Ангел прекрасно знали, что для Сержанта многолюдный город — идеальное место для удачной охоты…
Но сегодня он оказался тут не случайно: после посещения необитаемой дачи Варяга в Зеленой Горе он решил сосредоточиться на «наружке» здесь. И с утра занял наблюдательный пост, облачившись в неприметное обтерханное пальтецо старика пенсионера с потертой медалькой ветерана Отечественной войны на засаленном лацкане.
Заметив час назад, как к скверу подкатила тачка Ангела и из нее вышел сам ее владелец в сопровождении четырех пацанов, Сержант переместился к подъезду высотного дома напротив сквера. Он уселся на лавке, опершись на свой неизменный зонт-трость, и уставился в одну точку. Минут через десять к скверу подъехал «мерседес» Варяга. А потом Варяг и Ангел завели долгий — и, по всей видимости, напряженный — разговор. Сержант водрузил на нос очки в роговой оправе, которые обладали одной удивительной особенностью: прямо по центру обоих стекол были вставлены крошечные мощные линзы-бинокли, в которые он мог разглядеть даже волоски на бровях у Варяга… Но он смотрел не на глаза, а на губы беседующих. Он читал по губам их реплики…
«…три дня назад господин Клод Тернье пересек границу России… Стоп! Что еще за Клод Тернье?.. По этому французскому паспорту Сержант и прилетел в Москву… Так он уже трое суток по Москве шляется, а ты только сейчас об этом узнал?..»
Сержант вдруг озлился, что пришел сюда пустой. Сейчас был идеальный момент для выстрела. Зайти в подъезд, подняться на площадку пятого этажа, распахнуть окно и прицельно выстрелить Варягу в лоб. А потом спокойно закрыть окно и уйти. Но такая везуха выпадает киллеру раз-два за всю жизнь. Хотя… с его стороны это был серьезный прокол. К любой возможности надо подходить так, будто она единственная и последняя. Вот если бы он с вечера облазил этот подъезд, наведался на чердак и на крышу, если бы принес свою «тулячку», которую можно спокойно уложить в этот зонт-трость… Все было бы кончено уже сегодня, сейчас.
Но ему еще представится случай. Охота ведь только началась!
Целую неделю Сержант колесил в районе метро «Сокол» — там находилась квартира Щербатова, — выезжая на место в разных бутафорских прикидах и гримах. Большей частью, как и сегодня, он изображал седовласого старика. Играть роль пожилого человека было даже интересно. Милиция внимания на него не обращала, прохожие старались уступить дорогу. Он неспешно фланировал вокруг дома Варяга, решительно выстукивая зонтом-тростью по асфальту. Изображая старика, Сержант запоминал направление аллеек около соседних домов, расположение чердачных окошек, которые смотрели на дом Варяга — кирпичную шестнадцатиэтажку в глубине квартала.
Сегодня он опять забрел в скверик у кинотеатра «Ленинград», оказавшись на расстоянии пистолетного выстрела от окон квартиры доктора Щербатова. Он чувствовал себя в полной безопасности, он не боялся разоблачения, потому что был уверен в качестве своей маскировки. Хотя после кровавого столкновения с тем лоховатым юнцом из ресторана ему следовало бы вести себя более внимательно и осторожно.
В кроне ясеня посвистывал дрозд, за плотной стеной кустарников и деревьев почти не видно было домов, что создавало иллюзию загородного сада. Вид скучающих молодых мамаш и девушек был ему как нельзя более приятен, и даже голуби, которых он обычно терпеть не мог, на этот раз не вызывали у него раздражения.
Вдруг подъехали две машины, одна — очень знакомая: оранжевый «опель». И только когда из него вышел Ангел, он признал эту машину, которую видел здесь же пару дней назад. За Ангелом вылезли трое здоровенных ребят — телохранители. В первые секунды Сержант подумал, что пришли по его душу. Странно, что они собирались взять его такими малыми силами. Даже если они рассчитывают его сразу убить, все равно с их стороны это непростительная оплошность. Ведь «беретта», которая была всегда при Сержанте — этого Ангел не мог не знать! — не оставляла четырем мужикам никакой надежды уцелеть.
Сурово и настороженно оглядывая всех подряд, трое парней прошли и заняли соседнюю скамейку. Ангел примостился между ними. Сержант по-стариковски вжал подбородок в пальцы, вцепившиеся в гнутую ручку зонта. Они сели прямо напротив него. Никто не смотрел на него. Старики никому не интересны, с усмешкой подумал Сержант, кому они нужны…
Вскоре подъехала еще одна иномарка — на этот раз черный «фольксваген». Оттуда вышел незнакомый Сержанту мужчина, по-военному четкой, уверенной походкой направился к Ангелу, сел радом и завел оживленную беседу. Степан уткнул взгляд под ноги: нельзя проявлять повышенной заинтересованности — быки Ангела вполне могут заподозрить неладное, встанут да и отметелят старика за излишнюю любознательность… Сегодня он пришел сюда в последний раз. Это был контрольный визит на огневой рубеж. Он уже знал, как действовать. Каждый вечер, часов в одиннадцать — в половине двенадцатого, Варяг подходил к окну спальни… видимо, это все-таки спальня… широкое окно изнутри закрывает тонкая, вроде тюлевая, занавеска и плотные темные шторы. Варяг выкуривал сигарету перед открытой форточкой, а потом задергивал шторы — и за окном гас свет… Просто ритуал. Ну и отлично. Все успешные ликвидации Сержант проводил, полагаясь на житейские привычки объектов. И своих курсантов тому же учил.
Перед самым отлетом из Москвы в Рим Сержант на всякий случай… не знал же заранее, что такой шанс представится, а просто по привычке… словом, заначил одну из своих любимых «тулячек» — винтовку с оптическим прицелом, собранную втихаря на тульском оружейном… Он оставил «дипломат» с винтовкой в съемной квартире в Крылатском, под листом линолеума в прихожей. И вчера, ничем не рискуя, забрал чемоданчик из тайника.
Старик, тяжело опершись на трость-зонт, поднялся со скамейки и прихрамывая поплелся прочь из сквера. Ангел и мужик все еще были поглощены беседой. Проходя мимо черного «фольксвагена», в котором приехал собеседник Ангела, Сержант с немалым удивлением заметил, что у тачки синие милицейские номера…
Итак, он назначил акцию на сегодняшний вечер. С образом пенсионера Сержант решил расстаться: неуклюжая походка старого человека не позволяла ему быстро двигаться в людном месте, да и сегодня вечером можно было «помолодеть»… Все равно он тут же скроется из Москвы. Он надел темный парик, приклеил под нос густые черные усы и нацепил очки-«хамелеоны». Потом сел в свой «жигуленок» и бросил увесистый кожаный «дипломат» на сиденье справа от себя. Кульминацией его недельных наблюдений за домом Варяга должна стать огненная точка, которую сегодня поставит в биографии знаменитого вора в законе его пуля…
Сыпал мелкий снежок. Все-таки двухдневный крепкий морозец спал, и небо разродилось, как и положено, снегопадом. На автобусной остановке метрах в пятидесяти от кирпичной шестнадцатиэтажки толпились люди, а рядом под стеклом сияли пунцовые губы рекламной красотки, чья помада обещала райское блаженство, причем в стремлении передать это высокое блаженство художник тюбики губной помады превратил в нечто сильно смахивающее на пенисы. «Американская эротика в действии!» — насмешливо подумал Сержант и отвернулся. Он привычно проехался взглядом по окнам квартиры Варяга на шестом этаже, где смутно мелькали силуэты, вернее, один силуэт, в котором за эти дни Сержант уже научился определять фигуру доктора Щербатова. Сквозь дымку тюлевой занавески он узнал прямую спину, широкие плечи, так хорошо знакомые ему еще со времени их частых встреч в тренировочном лагере.
«Жигули» свернули за угол, оставив шестнадцатиэтажку позади. Он успел заметить, что возле подъезда, под козырьком, как всегда, топчутся два охламона. Еще два толклись под снегопадом на улице. Четыре пары внимательных глаз изучали каждого входящего в подъезд. Если входил кто-то топтунам незнакомый, один из двух охранников у подъезда входил вместе с ним и сопровождал наверх. Смотрящему по России обеспечивалась надежная и плотная безопасность — как президенту страны. Единственной «дырой» во всей этой хорошо продуманной системе личной безопасности были окна квартиры.
По характерному отблеску Сержант определил, что стекла в окнах стояли самые обычные. Странно, что Варяг не позаботился вставить армированные — не подумал или просто был слишком самоуверен, считал, что никто не посмеет покуситься на него… Напрасно. Сколько уже было важных людей, кому в квартиру залетела снайперская пуля или граната, а то и ПТУРС! Ну что ж, тем лучше, значит, можно воспользоваться не бронебойной, а стандартной пулей.
За эти дни, что Сержант наблюдал за окнами Варяга, он по часам изучил распорядок его вечера. Начать с того, что он знал примерное время возвращения законника домой. Восемь, девять, самое позднее, десять. Потом, через два с половиной — три часа, в квартире укладывались спать. Если Варяг приезжал слишком поздно, то свет гас в час. Смотрящий был «жаворонком» — рано ложился, рано вставал..
Вчера, проезжая под окнами шестнадцатиэтажки, Сержант увидел за тюлевой занавеской на шестом этаже темную фигуру мужчины, курившего у форточки, и сразу же посмотрел на часы. Было половина девятого. Варяг выкуривал одну сигарету примерно через каждый час, подходя к этому окну словно по расписанию. Если и сбивался с графика, то ненамного. Еще один его серьезный просчет! Но это на руку убийце… Варяг появится в полдевятого. Потом он подойдет к окну в полдесятого, в пол-одиннадцатого. И в этот момент его и надо будет валить…
Сержант уже заранее выбрал место. Не идеальное, но вполне удобное. В одной из квартир на седьмом этаже дома напротив окна не зажигались всю эту неделю. Он склонен был считать, что они не зажгутся и сегодня. Во втором подъезде, куда выходила дверь этой квартиры, он уже побывал на неделе раза три, поднимался и изучал замки. У него был набор отмычек, изготовленный по его заказу в Германии лет пять назад, — этими стальными палочками и крючочками он мог в принципе открыть любой механический замок. Даже беглого осмотра входной двери оказалось достаточно, чтобы убедиться: квартира пуста. Хозяева уехали, вероятно, в отпуск. Тонкий слой пыли покрыл стальные накладки обоих замков и замочные скважины. Ключом тут не пользовались, как минимум, дней десять. Следов охранной сигнализации он не обнаружил, да и обшарпанная дерматиновая обивка двери указывала на весьма скромный достаток хозяев: такие вряд ли решили бы разориться на сигнализацию.
Удача ему сегодня благоволила: свет в окнах той квартиры не горел. Сержант надел кожаные перчатки, зашел в подъезд, миновал лифт и неторопливо стал подниматься по лестнице. Дойдя до седьмого этажа, он приблизился к нужной двери и позвонил. Тишина. Сделал второй, контрольный, прозвон. Никого. Достал связку отмычек, выбрал два тонких крючка и легко отпер оба замка. На цыпочках вошел в прихожую и прислушался. Тихо.
Сержант не мешкая бросился в большую комнату налево по коридору и подошел к окну. В шестнадцатиэтажке напротив горели почти все окна. Сержант проехал взглядом по стене, наткнулся на интересующие его три окна на шестом этаже и сфокусировался на одном — третьем справа от торца. Потом открыл «дипломат». Комната купалась в сумеречном сиянии. Он уверенными движениями собрал винтовку — для этого, собственно, ему и не нужен был свет, он мог собрать свою «тулячку» даже на ощупь в полной темноте. Когда все было готово, Степан распахнул окно настежь, придвинул к подоконнику стул, сел и стал ждать.
С улицы веяло сыростью. Вечер, однако, был для этого времени года теплый: сидеть вот так у окна было даже приятно, не хотелось ни о чем думать. Он закрыл глаза и отдыхал, пользуясь тем, что есть время и никто его не торопит.
Так он просидел час сорок. За это время Варяг почему-то четыре раза подходил к окну и курил. Это удивило Сержанта, но не насторожило: мало ли почему… Может, нервничает человек. Может, что у него случилось. Когда без пяти одиннадцать — опять вне привычного «графика» — Варяг приблизился к окну и закурил, Сержант поднял винтовку и спокойно прицелился. Он навел волоски оптического прицела на хорошо просматривающийся за полупрозрачной занавеской лоб и плавно нажал на спусковой крючок. Глушитель, навернутый на ствол, погасил звук выстрела, и винтовка слабо чихнула. А Сержанту показалось, что он заметил, как вулканчик крови выплеснулся из пробитого черепа на полупрозрачную ткань.
Сержант мгновенно отвернул глушитель, отсоединил ствол и уложил разобранную винтовку в фетровые гнезда внутри «дипломата», после чего опустил сверху второе дно. Теперь в чемоданчике лежали несколько сложенных газет, пара перьевых ручек, очки в мягком футляре и карта московского метрополитена. Осторожно выглянув из окна, Сержант отметил, что двое парней по-прежнему дежурят у подъезда, ни о чем не подозревая.
Спускаясь по пустой, пахнущей сыростью и кошачьей мочой лестнице, Сержант представил, как будут ошарашены охранники Варяга, когда увидят завтра утром окровавленное тело хозяина. Правда, если варяговская баба дома, она скоро поднимет хай… Так что надо спешить!
Он вышел из подъезда и быстрым шагом направился к еще оживленной улице, почти сразу же поймал частника и попросил отвезти на Ленинградский вокзал. В кармане у него был заранее приобретенный билет в Петербург, вернее, два в купе СВ: он намеревался ехать в одиночестве и в покое.
Преодолев сто с лишним метров мраморного пола в зале ожидания, он купил в ларьке бутылку холодного пива и, стоя на перроне перед гостеприимно раскрытой дверью своего вагона, с наслаждением в пять глотков осушил бутылку. Только после этого ему полегчало. Все-таки нервное напряжение последних дней сказывалось. Опыт опытом, но возраст уже давал о себе знать. Сорок три… Это тебе не тридцать три! Те перегрузки, которые даже не замечаешь в тридцать, на пятом десятке сразу чувствуются, сразу отдаются и в сердце, и в печенке, и в башке… Ему хотелось завалиться спать сразу после отправления поезда, но он прекрасно понимал, что ни хрена не заснет и будет ворочаться полночи, пересматривая в уме, как кадры кинохроники, все события последних дней и особенно события сегодняшнего дня…
Степан предъявил миловидной проводнице оба билета, та поначалу изумилась и взглянула на него вопросительно, но, увидев на нем элегантный плащ, хороший костюм, дорогой кожаный «дипломат» в руке, все поняла. Он прошел в свое купе и, бросив чемоданчик под полку, уставился в окно.
В ярких огнях, точно отполированный, блестел перрон, на котором недавно выпавший снег превратился в лужи. Грузчики толкали тележки, груженные чемоданами и сумками. На светящемся квадратном циферблате минутная стрелка дернулась вперед, приблизив время отправления. На соседнем пути стоял поезд в Архангельск. У дверей восьмого вагона толклись трое: две девицы и парень. Одна тесно прильнула к нему, другая чуть в сторонке весело о чем-то рассказывает, раскачиваясь взад-вперед. Вдруг поезд едва заметно дернулся, девчонка-рассказчица прыгнула парню на шею, чмокнула в щеку, потом обе отскочили назад, и парень нырнул в вагон.
Сержант откинулся к мягкой стенке и закрыл глаза. Вспомнив, что забыл отчитаться о проделанной работе, вынул сотовый телефон и набрал длинный номер. Через несколько секунд в ухе послышался властный басок Россетти. Степан вежливо поприветствовал заказчика и сказал, что оставшуюся сумму контракта можно пересылать на его счет в женевском банке. И сразу нажал кнопку отбоя.
«Красная стрела» наконец тронулась. Сержант, несмотря на внешнее спокойствие, был как выжатый лимон. Нет, все-таки заснуть удастся сразу. В купе, постучав, вошла миловидная проводница. Сержант отдал ей билеты. Проводница даже не спросила, почему он едет в купе один, взяла деньги за два комплекта постельного белья и ушла. Сержант сразу заперся, разделся и лег. Но странное дело: как только его тело приняло горизонтальное положение, сон сразу пропал. Колеса мерно стучали, купе освещалось пляшущими ночными огнями города, изредка озарялось желтым мгновенным светом проносящегося мимо фонаря, и Сержант невольно начал думать, как он поступит теперь со стариком Россетти. Тут опять пошла игра «кто кого». Если он не убьет старика, тот рано или поздно подошлет к нему своих убийц. В любом случае итальяшка так просто от него не отстанет — будет преследовать его по пятам, охотиться по всему миру. Не успокоится, пока его головорез не доложит, что господин Долан-Юрьев убит…
В Петербург приехали вовремя. Утро было сырое, серое, мелко сорил дождик. И все здесь казалось каким-то более серым и тусклым, чем в столице. Да и грязи побольше. Сержант вышел на привокзальную площадь. Недалеко от стоянки такси унылый парень торговал газетами и журналами. Отсчитывая сдачу, он улыбался покупателям, но улыбка выходила хитрой и подловатой одновременно. Сержант подошел к лотку, выбрал три местные газеты и протянул деньги. Не дожидаясь сдачи, повернулся, чтобы уйти, и в последний момент увидел в грязно-серых глазах парня радостный блеск: мол, надул глупого лоха-приезжего.
Сержант ощущал тяжесть в ногах, веки слипались. За ночь, хоть и хорошо спал, полноценно отдохнуть так и не сумел. Захотелось где-нибудь присесть, а лучше — прилечь. Газеты он сунул в «дипломат», думая прочитать в спокойной обстановке. Все равно он приблизительно знал, что там написано, а сейчас вновь возвращаться ко вчерашнему не хотелось.
Недалеко от него остановился забрызганный грязью дряхлый «мерседес» и, долго не раздумывая, Сержант сначала назвал цену, а потом попросил отвезти его в гостиницу «Москва». В гостинице он предъявил паспорт гражданина Швейцарии Клода Тернье, в котором «забыл» пятидесятидолларовую бумажку, так что номер для него нашелся сразу, а купюра затерялась где-то в бумагах дежурного администратора. «Все как обычно в России, — лениво усмехнулся про себя Сержант, — сервис у нас и тот из-под полы, подпольный сервис». И подумал, что до сих пор, столько лет прожив за границей, продолжает считать Россию своим домом. Забавно…
Он поднялся к себе в номер. Послонялся по комнате, зашел в ванную, потом сел на широкую, застеленную плотным узорчатым покрывалом кровать и, медленно заломив руки, в блаженной усталости опрокинулся на постель. На потолке кое-где обсыпалась штукатурка, по матовому плафону бра медленно ползла черная жирная муха, непонятно каким образом дожившая до декабрьских холодов. Он вспомнил о купленных на вокзале газетах, достал их из «дипломата» и вновь прилег.
Он сразу нашел то, что искал. На первой странице «Московского курьера» сообщалось о том, что накануне вечером в Москве убит известный ученый-экономист Владислав Геннадьевич Щербатов. Сержант усмехнулся, смял газету и стал наблюдать, как сонная муха нарезывает круги на стене. Зевнул со странным ощущением скуки — точно долгое время стремился к чему-то важному, а вот теперь, свершив это важное, не знает, что делать дальше, как жить и чем жить. Лениво взял другую газету, развернул на середине и сразу наткнулся на анекдот: «Мир катится к черту. Так ему, черту, и надо!» Закрыл глаза. Рука с газетой упала на кровать. Сквозь дрему он слышал за окнами шум улицы. Под щекой захрустела газетная страница, он перевалился на другой бок, и между тонущих в сером небе высотных домов возникли вереницы мечущихся машин, и какие-то вопящие люди посыпались на тротуары, исчезая в подъездах и подворотнях…
Вдруг среди ускользающих кадров сна, в полумраке легкого забытья, звонко взвился телефонный звонок, так что екнуло от неожиданности сердце, и Сержант стал шарить сонной рукой по тумбочке возле кровати. Трубка выскользнула из ладони, громко стукнулась о паркет. Он подобрал ее и, прижимая к уху, услышал незнакомый голос:
— Алло, мсье Тернье?
— Да, слушаю вас… — Степан спросонья чуть было не сказал, что это ошибка и тут нет никакого мсье Тернье…
Голос стал деловито докладывать:
— Это дежурный администратор, мсье Тернье. Тут к вам гости… Им подняться к вам или вы сами спуститесь?
Сержант, чувствуя мгновенное прояснение в голове, крепче сжал трубку. Несколько секунд соображал, кто мог его найти в этом отеле. Неужели люди Варяга сразу пошли по следу? Или Россетти сдал его с потрохами русским ворам, едва узнал, что его российский соперник убит? Сматываться надо — сейчас же!
— Алло! Вы меня слышите? Мсье Тернье?
— Да, я слышу. Пусть подождут, я сейчас спущусь. — И в последний момент все же спросил: — Как они представились?
— Очень странно… Один назвался ангелом, а второй — Романом Ивановым. Так вы спуститесь?
— Да, пусть подождут.
«Ловушка, — подумал он, слыша гулкую пульсацию крови в висках. — Но в чем смысл? Ангел? Роман? Брат Ромка? Но как они его вычислили?»
Сержант сунул в карман пистолет. Надо немедленно сматываться. Брат? А если это и впрямь брат? Но он же схвачен ментами при попытке к побегу… Он выскочил в коридор, только в последнюю минуту сообразив, что даже не осмотрелся, прежде чем выйти из номера. Здесь никого не было. Он подскочил к лифту, нажал кнопку вызова, и в тот же миг предчувствие чего-то удивительного, невероятного, невозможного охватило его, заставило сжаться сердце от радости и ужаса. Он понял, что ему не хватит терпения дождаться лифта, и кинулся к лестнице, полетел вниз, прыгая сразу через три ступеньки. Какой-то тщедушный парень в черном пиджаке и белой манишке, видно официант из ресторана, перепуганно вжался в стенку, пропуская его. Удивленно и с осуждением посмотрела на него пожилая женщина в синем халате… Он задыхался — не так от бега, как от волнения…
Внизу дверь в вестибюль была закрыта. Сержант, ничего не понимая, тупо дергал ручку. Надо было подняться на этаж и спуститься на лифте, но Сержант боялся, что брат, не дождавшись его, поднимется к нему в номер и они разминутся. Можно было спуститься в подвал: лестница как раз уходила вниз. Наверное, из подвала еще легче попасть в вестибюль…
Сержант побежал вниз, рванул дверь подвала, вбежал в полумрак длинного коридора, пробежал метров тридцать, толкнул стеклянную дверь — и вдруг очутился в вестибюле. Из-за стойки на него уставилась напряженная физиономия дежурного администратора, утром благосклонно принявшего у него полета баксов. Сержант стоял возле кадки с южной пальмой и не смел оглянуться туда, куда несмело, словно бы просительно, поглядывал администратор.
Нетерпеливое предвкушение долгожданной встречи, боязнь стать жертвой обмана, предчувствие радости; и горькой досады — все чувства спутались в вертящийся клубок, и Сержант стоял посреди вестибюля, не смея пошевелиться и проследить направление взгляда администратора. У него бешено билось сердце, потому что знал: сейчас, стоит ему повернуться, он увидит брата Ромку…
Сержант обернулся, готовый ко всему. Брат, страшно похудевший, повзрослевший, вернее, постаревший стоял у огромного, на всю стену, окна и сумрачно смотрел на него. Степан неуверенно шагнул вперед, и тут надсадно зазвенел где-то за спиной, кажется возле стойки администратора, нудный, приглушенный колокольчик…
Звонок опять резанул по ушам и все звенел и звенел, и Сержант перевернулся на другой бок. Мятая газетная страница подлезла под голову и захрустела где-то у виска. За окном уже заметно серело — значит, проспал весь день. Вновь ударил звонок. Сержант протянул руку и подхватил телефонную трубку. Он поднес ее к уху и вдруг вспомнил, что Ангел и Ромка ждут его внизу. А он, болван, заснул… Трубка сдобным голосом известила господина Тернье, что уже ровно семнадцать часов и такси до аэропорта Пулково уже подано. И тут Сержант вспомнил, что сегодня утром попросил портье разбудить его в пять вечера, если он заснет. Значит, и Ромка, и Ангел, и телефонный звонок — все это оказалось только тревожным сном, полным дурных предчувствий.
Надевая теплое пальто на стеганой синтепоновой подстежке, он поймал себя на мысли, что напряжение, ставшее уже привычным за все последние недели, никак не может его отпустить. Понимая, что вчера он ликвидировал одного из самых могущественных людей России, а может быть, и Европы, человека, с которым у него в какой-то миг возникло нечто вроде дружбы, оказавшейся, впрочем, обманкой и иллюзией, Сержант тем не менее не испытывал по этому поводу ни малейшего чувства — ни радости, ни удовлетворения, ни горечи. Им овладели апатия и полное безразличие ко всему. Правду говорят, подумал он, что исполненная мечта приносит не радость, а только опустошение.
Однако, вспомнив, что со смертью Варяга он оказался свободен от прежних обязательств, которые привязывали его к смотрящему по России, к темному миру российских законных воров, он повеселел. И сразу озаботился: впереди его ждет новое дело. Сразу возникла, выросла и нависла над ним новая проблема: проблема Россетти. Что делать: дождаться, пока старик, как обещал, поможет вызволить брата из тюрьмы, или, устранив итальяшку, самому взяться за освобождение Романа? Оба варианта имели свои плюсы и минусы, каждый надо было тщательно обдумать, трезво взвесить все «за» и «против». Конечно, было бы целесообразнее первым делом прихлопнуть Россетти, однако…
Сержант ухмыльнулся. Хандру как рукой сняло: он вновь ощутил прилив привычной бодрости. Все будет хорошо! Он решит все задачи, поставленные им перед самим собой. Так всегда было. Так будет и впредь. Главное — не терять присутствия духа.
Из Петербурга до Парижа Степан долетел без приключений. Ту минутную слабость, тот краткий нервный срыв в гостинице «Москва» он объяснял лишь усталостью, ничем более. Он готов был хоть сейчас начать новую охоту за Россетти, но здравый смысл требовал устроить для себя хоть недельный отдых. И на следующий день он уже оказался в Шартре, где у него имелся небольшой коттедж на холме с видом на знаменитый собор. Всю неделю он расслаблялся по-русски: пил водку, закусывая кислой капустой и ветчиной. А однажды утром, проснувшись совершенно трезвым, лишь с мучительным чувством пустоты в голове и душе, Сержант понял, что пить больше не хочет.
Он поплавал в прохладной воде небольшого овального бассейна в подвале коттеджа, а потом стоял перед зеркалом, смотрел на сильного, чуть погрузневшего мужчину с красными от недельного пьянства глазами и вновь думал о том, что жизнь еще не кончена, что брат не вечно будет сидеть за решеткой, и если Варяг умер, то вытащить Ромку на свободу труднее не станет…
Утро было свежее. Глубоко вдыхая морозный воздух, он думал, что хмель скоро из него полностью выйдет и к нему вернется прежняя энергичная уверенность в своих силах, кровь быстрее побежит в жилах — все, в общем, будет хорошо.
Одевшись, Сержант пошел к синему почтовому ящикувозле калитки. Сосед через дорогу помахал ему рукой в знак приветствия, и он помахал ему в ответ. Открыл жестяную дверцу, вынул корреспонденцию. Тут же, у почтового ящика, стал перебирать: пачка рекламных буклетов, местная газета, три письма.
Идя по дорожке ж коттеджу, стал на ходу просматривать письма. Одно из банка с отчетом, второе из страховой компании, а на третьем — словно глаза обожгло! — российская марка. Не вскрывая, он повертел в руках плотный конверт. Письмо отправлено в России неделю назад, и почерк знакомый… Обратного адреса нет. Но кто в России знает его здешний адрес? Кроме Варяга и его прихвостней, никто. Но Варяг приказал долго жить, а его гаврикам сейчас, скорее всего, не до писем. Сержант еще раз посмотрел на штемпель, всмотрелся в дату отправления. Письмо было отослано на следующий день после убийства Варяга. Ну что же, посмотрим, что там внутри.
Он разорвал конверт. Внутри находились несколько фотографий. Он долго и тупо их рассматривал. В голове вдруг возникла пустота, звенящая пустота!.. Человек с простреленной головой лежит на полу. Вот его мертвое лицо крупным планом, с отвратительной кровавой впадиной точно в середине лба. А вот очень знакомое окно, за несколько дней наблюдения с улицы изученное им досконально: стекло с еле заметной дырочкой от пули и с разбегающимися, точно лучики, трещинками… Что это? Кто это?
И вдруг понимание обрушилось на него, ударило, раздавило; он понял, что это такое и почему его брат Роман лежит с простреленной головой, все еще сжимая в пальцах недокуренную сигарету! Понял, почему сфотографировано окно квартиры Варяга с сеткой трещин от его пули. В бессильной ярости и отчаянии Сержант застонал, смял конверт в кулаке, ударил себя кулаком в лицо, еще раз. Снова посмотрел на конверт, подписанный — теперь он вспомнил этот почерк! — Варягом, и заметил уголок белого листка внутри конверта. Вынул листок. На нем все тем же почерком Варяга было написано: «Ты, снайпер, обознался».
Сержант, зажав себе уши руками, закричал, словно смертельно раненный зверь. Его ослепили слезы. Ему хотелось ударом ноги распахнуть дверь, вырваться, бежать, лететь через границу в Россию, в Москву, настичь Варяга, вцепиться ему в глотку зубами и ощутить его горячую кровь на языке и губах…
Теперь ты обречен, Варяг. Теперь тебе точно не жить! Я буду искать тебя повсюду, пока не найду, — прошептал Сержант. — Теперь это моя вендетта…
— Вендетта… — тихо повторил Варяг. — Да… сколько воды и крови с тех пор утекло, Степа, подумать страшно…
Они сидели в просторном помещении с огромными трехстворчатыми окнами на десятом этаже гостиницы «Прибалтийская» — в офисе Филата. На полированном столе, на белой скатерти, стояла запотевшая бутылка водки «Самсон-Люкс», блюдо с бутербродами трех видов — ветчина, осетрина и черная икра — и плетеная корзинка с белыми ароматными булочками. Филат должен был приехать через полчаса, а Варяг и Сержант получили возможность побыть наедине и довести до конца прерванный разговор.
— Так я все-таки не понимаю, почему в той московской газете, что мне итальяшка показывал, появилась заметка, будто бы Ромку замели при попытке бегства из лагеря? — хмуро спросил Степан, нервно постукивая пальцами по столешнице.
— Это мои люди в Перми все подстроили, — пояснил Варяг, разливая водку по рюмкам. — Романа вывезли ночью под днищем автоцистерны, а вместо него подсунули ментам «куклу» — мужика, на него внешне похожего. Старая уловка, которую опытные побегушники частенько применяют. Был такой старый вор по кличке Мулла, царство ему небесное, он-то меня и надоумил. Как-то и я таким же макаром ушел с зоны на Северном Урале. Словом, побег устроили одновременно твоему брату и двойнику, так менты взяли двойника, и, пока пермские гуинщики разбирались да устанавливали личность пойманного, Роман благополучно добрался до Москвы. Его никто даже и не искал… А я поселил его к себе в квартиру, потому что там было самое надежное место… Ну кто же мог знать, что ты туда попрешь со своей снайперской винтовкой и стрелять начнешь по окнам… Ладно, Степа, дело прошлое… Некого тебе винить, в этом трагическом совпадении никто не виноват — ни я, ни твой Роман, ни ты… Давай помянем Рому…
Они не чокаясь выпили, молча закусили.
— Но неужели ты и впрямь поверил, что я мог тебя так подло подставить, а, Степа? — с упреком спросил Варяг. — Неужели старик Россетти имел над тобой такую власть? Или он тебя загипнотизировал? — добавил он с горькой усмешкой.
Сержант отставил пустую рюмку и, помолчав, заговорил:
— Понимаешь, Владислав, я в то время был на грани… У меня в жизни, наступил какой-то слом… Или перелом. Стал чаще назад оглядываться, оценивать, переоценивать прожитое. До поры до времени мне эти мысли как-то не шли в голову. Жил себе, ездил по миру, мочил гадов и мерзавцев, денежку копил… А все равно в душе оставалась пустота. И недоверие. Большое недоверие. Так вот случилось, что никому я доверять не мог. Ни однополчанам по Легиону, которые вполне могли пулю в спину пустить… Там такой сброд был, вспоминать не хочется. И своим курсантам, с которыми в Италии мы навели шороху, я тоже не доверял. И тебе не доверял. И Россетти не доверял… Но он тогда просто случайно нащупал в моей душе самое больное место и ударил. Я же сам тогда сомневался в тебе, думал, что ты меня в Италию отправил работу черную сделать — и убрать. И Россетти, сволочь, мне о том же мозги втирал… А потом еще эти газетки со статьями про Рому…
Варяг тяжело вздохнул.
— Но как же ты потом ко мне пришел? Как ты смог забыть обиду?
Степан задумался и качнул головой.
— Да я о тебе много думал. Следил за твоими делами. Видел, что ты не просто очередной бандюган с большой дороги, что ты хочешь большое дело в России сделать… Что тебя не бабки интересуют, а справедливость. Стало ясно, что ты человек жестокий и беспощадный, но правильный. Вот это и сыграло основную роль… Твоя правильность. Плюс я же видел, сколько ты перестрадал в жизни от людской подлости, от алчности да от злобы и сколько раз на тебя своры собак спускали, сколько на тебя подстав было, сколько покушений, сколько ты потерял близких и любимых людей… Но ты не озлобился, не скурвился. Мы с тобой чем-то похожи, Владик. С той лишь разницей, что у тебя за спиной сотни и тысячи людей, которые тебе верят. А у меня за спиной… никого!
— Да, брат, насчет людей ты прав, — с серьезным видом кивнул Варяг. — Теперь-то за мной, пожалуй, не тысячи, а миллионы стоят… Через этот Совет, во главе которого меня поставили, можно будет большие дела делать и большие бабки зарабатывать — но не для кармана продажных мэров и губернаторов. И не для выгоды иностранных инвесторов… Хватит Россию доить — уж сколько ее доили, да все не выдоят никак… Пора бы уж что-то
— Ты что же, от воровских дел отходишь? — осторожно спросил Степан.
— Так я уж, почитай, давно отошел, — усмехнулся Варяг. — Меня же еще уму-разуму Медведь, царство ему небесное, учил: довольно воровать по вокзалам да кассам, безмозглым надо мозги вправить, ленивых надо к работе приучить, ну а строптивых в асфальт закатать… Если власть не в состоянии этим заняться, то это должны делать мы. Так что от старых воровских дел я еще десять лет тому отошел, но вот только теперь чувствую, что смогу что-то реальное сделать на своей новой должности… А над ворами теперь должен встать человек, которому я доверяю всецело и который, как ты, Степа, говоришь, такой же правильный, как я. И как ты!
— Филат? — догадался Степан.
— Он самый. За те семь лет, что он смотрящим в Питере сидит, Филат сумел тут порядок навести… огнем и мечом. Он сможет держать воров по всей России в узде и не допустит раздрая. Так что… — Варяг кивнул на бутылку водки и пустые рюмки, — Он с минуты на минуту приедет. У нас с ним будет большой разговор на эту тему. Давай по последней выпьем за Филата. За нового смотрящего по России!
Выпив, Варяг шваркнул пустую стопку об пол — и хрустальные брызги с прозрачным звоном разлетелись по паркету.
Под псевдонимом Е. С. печатаются О. Алякринский и С. Деревянко.