Сущий Злодей заставил их притормозить. По реву двигателя я понял, что они ехали слишком быстро, но не оглянулся, так как сидел на дереве и мастерил качели. Дерево, огромный старый тополь высотой не меньше пятидесяти футов, росло с другой стороны дома, у самого пруда.

Качели представляли собой длинный пеньковый канат диаметром в три четверти дюйма, к свободному концу которого я уже привязал джутовый мешок, набитый тряпками, и старое армейское одеяло. Смысл моей затеи заключался в том, что, оттолкнувшись от ограждения веранды, я взлетал над самым глубоким местом и, отпустив мешок, мог плюхнуться в прохладную воду.

Я оторвался от каната, когда они проехали Сущего Злодея, вернее, его могилу. Как обычно, до меня донеслись лязг, скрежет, противный скрип резины о металл. Если б они ехали на пять миль быстрее, машина могла лишиться одного-двух амортизаторов, а то и поломать ось.

Именно для этого и предназначалась могила Сущего Злодея: машины тормозили, и наши пять собак, восемь кошек, две козы, шесть уток и пара самых задиристых петухов в трех штатах и, возможно, в округе Колумбия не попадали под их колеса.

Сущим Злодеем звали девятилетнего рыжего кота, родившегося и выросшего на задворках Вашингтона. Я нашел его в темном переулке рядом с Салгрейв-клаб на Массачусетс-авеню, чуть не наступив на него. Он зашипел и царапнул мою лодыжку. Сопровождавшая меня дама, приехавшая из Лондона, хихикнула и сказала: «Сущий злодей, не правда ли?» Тогда ему было шесть недель. Или семь.

Сущий Злодей прожил пять лет в моем доме в Вашингтоне и еще четыре на ферме около Харперс-Ферри до того, как грузовик торговой фирмы «Сирс» не впечатал его в грязную проселочную дорогу, ведущую от шоссе к нашему дому. С той поры я ничего не покупаю у «Сирса».

Я похоронил кота на месте гибели, посреди дороги, и, чтобы отметить его могилу, насыпал курган из камней, земли и старых железнодорожных шпал, которые подобрал в Чарльзтауне. Вершина кургана, перегородившего дорогу, обманчиво закруглялась, и, если машина переползала его со скоростью, превышавшей десять миль в час, приходилось выправлять бампер и капот.

Позднее, по-прежнему в трауре по Сущему Злодею, я построил еще двадцать курганов, через каждые пятьдесят футов, и поставил щиты с надписями: «ПЯТЬ МИЛЬ В ЧАС — ЭТО ОТНОСИТСЯ К ВАМ», «ОХОТА ВОСПРЕЩЕНА», «ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ — НАРУШЕНИЕ ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ КАРАЕТСЯ ПО ЗАКОНУ», «ОСТОРОЖНО, ЗЛЫЕ СОБАКИ». Никто, естественно, не обращал внимания на щиты, но после Сущего Злодея машины буквально подползали к дому.

Из-за поворота показался новенький «Мерседес 450 SEL», скорее всего, взятый напрокат. Водитель не пытался увеличить скорость, но лучи полуденного солнца, отражавшиеся от ветрового стекла, не давали разглядеть его лица. Я провожал «мерседес» взглядом, пока он не скрылся за растущими перед домом соснами.

Я завязал еще один узел, когда на веранду вышла Рут и посмотрела наверх.

— К тебе гости.

— Ко мне или к нам?

— К тебе, мистер Мурфин и мистер Квейн.

— Ага.

— Да, — кивнула она. — Ага.

— Ну, может быть, тебе стоит сказать, что меня нет?

— Я уже сказала им, что ты дома.

На мгновение я задумался.

— Хорошо, зови их на веранду. Мы поговорим здесь.

— Вам что-нибудь принести?

Я вновь задумался, пытаясь вспомнить вкусы мистера Мурфина и мистера Квейна.

— Принеси пшеничное виски. Они оба пьют пшеничное виски.

— Хорошее виски или другое?

— Другое.

— Я так и думала. — Рут повернулась и ушла в дом.

На веранде появились Мурфин и Квейн, посмотрели направо, налево, на пруд, только не вверх. Я разглядывал их несколько секунд, может быть, не меньше десяти, думая, что они постарели, погрузнели, даже поседели, но выглядят очень неплохо.

— Эй! — крикнул я, и они вздрогнули от неожиданности.

— Харви, — сказал Мурфин, и Квейн добавил: — Как поживаешь, черт побери?

— Нормально, — ответил я. — А вы?

— Не жалуюсь, — улыбнулся Мурфин, и Квейн признал, что у него все в порядке.

Мы все еще смотрели друг на друга. Я видел двух мужчин, которых знал уже больше десяти лет, но последние три-четыре года нам не приходилось встречаться, то есть Уэрду Мурфину было сейчас лет тридцать восемь — тридцать девять, а Максу Квейну, более молодому, — тридцать семь. Середина августа выдалась жаркой, они приехали без пиджаков, но при галстуках, хотя и с чуть ослабленными узлами. На Мурфине была светло-зеленая рубашка, на Квейне — белая в черную полоску, с петлицами на воротнике. Я помнил, что он всегда носил рубашки с петлицами, в которые вставлял изящные золотые булавки.

— Качели, да? — спросил Мурфин.

— Ага, — ответил я.

— Прямо с веранды, — Мурфин сразу понял мой замысел. — С ограждения и в пруд. Черт, я бы хотел попробовать.

— Почему бы и нет? — Я начал спускаться с дерева. Схватившись за последнюю ветку, я повис в трех футах над ограждающим веранду барьером, отпустил руки, мягко приземлился на барьер и спрыгнул на пол. Мурфин и Квейн пристально наблюдали за мной, вероятно надеясь, что я шлепнусь на задницу, а может, стараясь понять, каких высот можно достичь благодаря упорным тренировкам. Я решил не говорить им, сколько раз залезал на тополь и спускался обратно.

Мы пожали друг другу руки, их рукопожатие так и осталось быстрым, крепким, я бы сказал, профессиональным, свойственным священникам, политикам и большинству профсоюзных функционеров. Потом я предложил им сесть, и они остановили свой выбор на парусиновых стульях, что зовутся режиссерскими в Голливуде и охотничьими в Америке. Как они называются в Виргинии, я не знаю.

Я предпочел качающуюся скамью, подвешенную на тонких металлических цепочках к потолку. Какое-то время мы сидели молча, привыкая друг к другу.

— Мне нравятся твои усы, — сказал наконец Мурфин.

— Я отрастил их пару лет назад. Рут они тоже нравятся.

— С ними ты похож на одного киноактера, — заметил Квейн. — Черт, он давно умер, и я даже забыл, как его звали. Но раньше он часто снимался с… э… Мирной Лой.

— Вильям Пауэлл, — вмешалась Рут, входя на веранду с подносом в руках. Она поставила поднос на большую деревянную катушку из-под кабеля, которой мы пользовались как столиком. — Он очень похож на мистера Пауэлла в фильме «Мой милый Годфрей», хотя я не помню, играла ли в нем мисс Лой.

Так моя жена говорила почти обо всех, с этакой степенной, спокойной педантичностью, которую я находил убедительной, а другие странной, но привлекательной. Она была среди тех немногих, кто, несмотря на глубокое личное отвращение, называл президента не иначе как мистер Никсон. Иногда меня спрашивали, всегда ли она такая, имея в виду те комнаты, когда мы оставались одни, и я уверял, что не замечал никаких изменений, хотя мог добавить, что на людях мы меньше смеялись.

Поставив поднос на стол, Рут очень естественно солгала, сказав, что ей надо поехать в Харперс-Ферри за какой-то мелочью, которую она забыла купить. Я бы и сам поверил ей, если б не знал, что она никогда ни о чем не забывает. От слов Рут Мурфин и Квейн сразу приосанилась, так как в них слышалось глубокое сожаление о том, что ей приходится отказываться от, быть может, самой увлекательной беседы в ее жизни.

На оставленном Рут подносе стояли три бокала, ведерко со льдом, кувшин воды, вазочка с мятой и кварта «Джентльмена Виргинии», пшеничного виски местного производства.

Мурфин и Квейн отказались от мяты, и я положил ее только в свой бокал. После того как мы пригубили приготовленные мной напитки, Мурфин вновь огляделся и одобрительно кивнул:

— Вижу, ты неплохо устроился. Никогда бы не подумал, что все так изменится. — Он повернулся к Квейну: — Я был с ним, когда он покупал эту ферму. Я говорил тебе?

— Раз пять, — ответил Квейн. — Может, и шесть.

— Когда это было? — спросил меня Мурфин. — Лет одиннадцать назад?

— Двенадцать.

— Да, в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом. Мы тогда пронеслись по югу, постоянно опережая на полшага Коротышку Троупа. Он догнал нас лишь в Новом Орлеане, и, о боже, как же он бушевал! Все эти четыре фута и одиннадцать дюймов буквально взлетали до потолка, он был крепко пьян и кричал, что разделается с нами раз и навсегда, — Мурфин печально покачал головой. — Коротышка умер. Ты знаешь об этом?

— Нет, — ответил я.

— Пару лет назад в доме для престарелых в Саванне. Каким-то образом ему удавалось раздобыть виски. Он заплатил то ли двадцать, то ли двадцать пять долларов. Так, во всяком случае, говорили. Из-за слабого сердца Коротышке запретили пить, а тут он дорвался до бутылки, высосал ее часа за два и умер пьяный и, вероятно, счастливый.

— Вероятно, — кивнул я.

— Сколько ему было лет? — спросил Квейн. — Шестьдесят?

— Шестьдесят три, — Мурфин обожал подробности.

Он продолжал свой рассказ. Квейн слушал вполуха. По его собственным словам, эту историю он знал чуть ли не наизусть. А Мурфин вещал о том, как он и я, крепко выпивши, вылетели из Нового Орлеана в два часа утра, около шести, ничуть не протрезвев, приземлились в аэропорту Даллеса, как я купил «Вашингтон пост», прочел объявление и настоял, чтобы он отвез меня на эту ферму, в получасе езды от аэропорта. До Вашингтона я добирался за час. Если не попадал в пробку.

— Смотреть тут было не на что, не так ли, Харви?

— Пожалуй, что да, — согласился я.

— А потом мы обошли ферму, все восемьдесят акров, вместе со стариком, ее владельцем. Как же его звали? Кажется, фамилия начинается с буквы П.

— Пейзик, — подсказал я. — Эмиль Пейзик.

— Да, Пейзик. Так вот, старик говорит, что хочет три с половиной сотни за акр. Харви начинает торговаться, потом идет к машине и возвращается с бутылкой джина «Красотка Дикси». Они продолжают торговаться, бутылка постепенно пустеет, старик соглашается на триста долларов за акр, Лонгмайр достает двадцать четыре тысячи долларов. Сколько у тебя было тогда в банке, Харви?

— Примерно столько же, что и теперь, — ответил я. — Три сотни. Или три с половиной.

— Сейчас эта земля стоит намного больше, — заметил Квейн.

— Еще бы, — хмыкнул Мурфин. — Ты небось можешь получить две с половиной тысячи за акр, не так ли, Харви?

— Похоже, что да, — кивнул я.

Квейн отпил виски и повернулся к пруду.

— У нас есть идея, которая может тебя заинтересовать, — сказал он, не глядя на меня.

— Понятно, — мне хотелось, чтобы мой голос звучал совершенно бесстрастно, но Мурфин уловил в нем то ли подозрение, то ли недовольство.

— Клянусь, все будет не так, как в последний раз, — быстро добавил он.

— Последний раз, — мечтательно повторил я. — Я помню последний раз. Не идея, а жемчужина. Как знать, возможно, ей не было цены. Я и теперь не могу сказать наверняка. Мне пришлось надеть костюм и галстук, поехать в Вашингтон, съесть ленч и выпить четыре мартини в Жокей-клаб, пока я слушал ваше предложение принять участие в предвыборной кампании за двенадцать с половиной тысяч в неделю плюс расходы. Тринадцатого января семьдесят второго года. И как вы смогли до этого додуматься? Уилбур Миллс — кандидат в президенты. О господи.

Квейн ухмыльнулся:

— Да, с кандидатом нам не повезло, но деньги платили неплохие.

— И сколько это продолжалось?

Квейн взглянул на Мурфина:

— Пару месяцев?

— Пожалуй, — подтвердил Мурфин. — А потом все поняли, что у нас на руках мыльный пузырь.

— И теперь вы нашли что-то еще, — сказал я Мурфину. — И благодаря этому ездите на взятом напрокат «мерседесе», а Квейн носит ботинки по сто долларов за пару.

Квейн положил ногу на стол, чтобы мы все полюбовались его ботинком. Правым.

— Отличные башмаки, — сказал он.

— Можно сказать, мы набрели на горшок с медом, я и Квейн, — добавил Мурфин.

— И как зовется ваш горшок?

Мурфин довольно улыбнулся:

— Роджер Валло.

— Ага.

— Валло Фармацевтикс.

— Я знаю. Сколько ему сейчас лет?

— Двадцать девять? — Мурфин взглянул на Квейна.

— Примерно, — кивнул Квейн.

— И что ему теперь хочется? — спросил я. — Последний раз я слышал, что он пытался закупить весь Конгресс.

— И довольно успешно, — заметил Мурфин. — Он потратил миллион или около этого, и девяносто шесть процентов из тех, кого он поддерживал, победили на выборах. Правда, потом их помощь оказалась не столь активна, как рассчитывал Валло, и он несколько охладел к политике.

— Очень печально, — вздохнул я. — Разумеется, это мое личное мнение.

— А теперь у Валло возникла новая идея, — сказал Квейн.

Я кивнул:

— Конечно. Не может же он сидеть сложа руки.

— И мы проводим ее в жизнь.

Я снова кивнул:

— Он нашел хороших помощников.

— Мы — его адвокаты и специалисты по компьютерам.

— Вижу, он играет по-крупному.

— Это точно, — согласился Мурфин.

— И чем занимается ваша компания, включая специалистов по компьютерам?

— Это можно назвать фондом, — осторожно ответил Квейн.

— Наверное, основанным ради добрых дел. И, естественно, чтобы не платить налоги. Добрые дела и налоги теперь часто шагают рука об руку. И как он называется?

— Фонд Арнольда Валло, — ответил Мурфин.

— Как трогательно, — я усмехнулся. — В память его почившего папаши.

— И деда, — добавил Квейн. — Его деда также звали Арнольд.

— Как и старшего брата, если мне не изменяет память. Я говорю о старшем брате Роджере. Арнольде Валло Третьем. Все трое, если я не ошибаюсь, и его мать, жена Арнольда Второго, погибли в авиакатастрофе, оставив беднягу Роджера, которому едва исполнилось двадцать один год, единственным наследником двухсот миллионов.

— Примерно, — поправил меня Квейн.

— И власти так и не выяснили, кто подложил бомбу в частный самолет?

— Нет, — ответил Мурфин.

— Помнится, юный Роджер очень расстроился. Газеты пестрели его заявлениями о дрянной работе полиции.

— Среди друзей он выражался еще резче, — сказал Мурфин. — Дрянная работа предназначалась для прессы. В узком кругу она становилась дерьмовой. Как раз для этого и создан фонд.

— Разгребать дерьмовую работу полиции? — усмехнулся я. — Ну что ж, это очень кстати.

— Валло преследует более скромную цель.

— Какую же?

— Заговоры.

— О господи, кто же его надоумил? Вы двое? Я не утверждаю, что вы не имеете об этом ни малейшего понятия. Наоборот, если б мне захотелось организовать заговор, причем первоклассный, я бы обратился только к вам.

— Забавно, — улыбнулся Квейн. — По дороге сюда мы пришли точно к такому же выводу. Только имея в виду тебя.

Какое-то мгновение мы молчали. Затем, словно по команде, отпили из бокалов. Квейн закурил. В соседних кустах раздалась трель пересмешника. Где-то лениво гавкнула одна из наших собак. Честный Туан, сиамский кот, вышел на веранду и посмотрел на кусты, где заливался пересмешник. Но потом решил, что время охоты еще не подошло, потянулся, зевнул и улегся у ног Мурфина.

Я достал сигарету из пачки Квейна. Он по-прежнему отдавал предпочтение «Кэмелу».

— Братья Кеннеди, — закурив, сказал я. — Он хочет вновь разворошить это осиное гнездо, не так ли?

— Он его уже разворошил, — ответил Мурфин. — Возможно, ты это заметил.

— Заметил, — согласился я. — Кто еще? Кинг? Уоллес?

Мурфин вновь кивнул.

— Итак, четверо и все остальное, что всплыло после выстрелов. Или Валло этим не ограничился?

— Хоффа, — сказал Квейн.

— Как? — удивился я. — Джимми же жив и здоров.

— Валло полагает, что он первый на очереди, — заметил Мурфин. — Это же очевидно, не правда ли?

— В некотором смысле, — признался я.

— Есть и еще один, — добавил Квейн. — Твой приятель.

— Мой?

— Да, твой. Арч Микс.

Пересмешник внезапно смолк. На мгновение над верандой повисла мертвая тишина, затем в пруду плеснулась рыба. В моем бокале задребезжал лед.

— Никогда, — сказал я.

— Десять тысяч, — Мурфин наклонился вперед. — Десять тысяч за два месяца. Если ты найдешь его, еще десять тысяч.

— Нет.

— Ты понимаешь, почему мы обращаемся к тебе, не так ли? — продолжал Мурфин. — Ты знаешь Микса лучше, чем кто бы то ни было. Господи, ведь ты изучал его жизнь пять месяцев.

— Шесть, — поправил я. — Я состарился, изучая его. А когда закончил, свалился с мононуклеозом. Глупо, не правда ли? В тридцать два года заболеть мононуклеозом.

— Харви, поговори с Валло, а? — попросил Мурфин. — Это все. Только поговори с ним. Мы сказали ему, что вряд ли тебе удастся выяснить, кто похитил Микса, но, возможно, ты сможешь узнать, почему это случилось. А исходя из мотивов похищения, мы с Квейном с помощью фонда раскопаем, кто приложил к этому руку.

— Вы думаете, этот «кто» существует?

— А как же иначе? — Мурфин взглянул на Квейна, и тот кивнул. — Смотри сам. У парня прекрасная работа. Он ладит с женой. Гордится отменным здоровьем. Ему сорок пять, его дети не в тюрьме и не балуются наркотиками. И вот однажды утром он встает, съедает завтрак, пролистывает газету, садится в машину и уезжает на службу. В кабинете он не появился. Его не могут найти. Нет даже машины. Он попросту исчезает.

— А что тут особенного? Такое происходит каждую неделю, если не ежедневно. Придумано даже название. Синдром «дорогая, я поехал на угол за сигаретами».

— Микс не курит, — напомнил Мурфин.

— Ты прав. Я забыл.

— Харви, — вмешался Квейн.

— Что?

— Пятьсот долларов. За разговор с Роджером Валло.

Я встал и подошел к ограждающему веранду барьеру. Снял рубашку и джинсы, оставшись в одних плавках. Поднял с пола длинный бамбуковый шест с крюком на конце, подтянул джутовый мешок с одеялом и влез на барьер. Потом обернулся. Мурфин и Квейн смотрели на меня, как и Честный Туан.

— Тысяча, — сказал я. — Я поговорю с ним за тысячу долларов.

Оттолкнувшись от барьера, я воспарил над прудом, в самой высокой точке отпустил мешок и камнем полетел вниз. В воду я упал с громким плеском, получив, как и ожидал, огромное удовольствие.

Молодые годы, как мне иногда кажется, я провел довольно неразумно, пытаясь все успеть. Возможно, я просто спешил определиться с призванием в жизни. К тридцати двум годам я уже был студентом, полицейским репортером, членом законодательного собрания штата, иностранным корреспондентом. Некоторые ошибочно видели во мне и секретного агента. В сорок три я остался лишь рифмоплетом и пастухом, если две нубийские козы могли считаться стадом.

Начальную школу политики я прошел во Французском квартале Нового Орлеана, где родился и вырос, а совершенные там преступления стали темой моих статей в «Айтеме», газете, где я работал с семнадцати лет, одновременно учась в университете Тулейна. На занятиях я не отличался особым усердием, так как выбрал в качестве основных предметов французский и немецкий, два языка, на которых выучился говорить, не достигнув пяти лет, потому что моя мать родилась в Дижоне, а отец — в Дюссельдорфе.

В 1954 году, когда мне стукнуло двадцать один и я только получил диплом, жители нашего квартала решили, что они должны иметь своего представителя в законодательном собрании штата. Их выбор пал на меня. Я победил на выборах без всяких затруднений, но, к сожалению, моя карьера закончилась очень быстро, ибо, как объяснил мне один из старейших законодателей, штат еще не дорос до предложенных мной нововведений. Однако законодательное собрание является идеальным местом для получения политического образования в части софистики, плутовства, нечестности и обмана. Если же говорить о штате Луизиана, то указанные дисциплины достигли там своего совершенства. И избрания на один срок вполне хватило для того, чтобы никакое политическое мошенничество уже не могло ни поразить, ни удивить. Иногда оно навевало грусть, чаще веселило, но не более того.

Стоя перед зеркалом в ванной, без всякой на то причины вспоминая тусклое прошлое, я пытался решить, стоит ли мне сбрить усы. Рут проходила мимо и остановилась, прислонившись плечом к дверному косяку.

— Если ты сбреешь усы, — сказала она, — то утратишь сходство с мистером Пауэллом.

Я поднял палец и закрыл один ус.

— Не стану ли я похож на Виктора Маклэглена?

Она критически оглядела меня:

— Пожалуй, особенно если ты научишься вертеть в руках парусиновую кепку. Никто не умел делать это лучше его.

— Черт, — вздохнул я. — Лучше я их оставлю.

— Когда ты должен встретиться с мистером Валло?

— В одиннадцать часов. Тебе что-нибудь нужно?

— Джин, — ответила Рут. — Наши запасы подошли к концу. Кроме того, три дня рождения, десятая и двадцатая годовщины свадьбы, два пожелания доброго здоровья, поздравления пятилетнему мальчику и пару весточек издалека, «как мне тебя не хватает».

Половина наших доходов, достигших в прошлом году головокружительной суммы в одиннадцать тысяч семьсот шестьдесят три доллара, приходилась на продажу акварелей Рут одной лос-анджелесской фирме поздравительных открыток. Она рисовала очень милых, добродушных животных, главным образом из нашего зверинца, да еще бобров, живших в ручье, впадающем в пруд, и занимавшихся только своими делами. Лос-анджелесская фирма брала все, что она успевала нарисовать.

Совершенно случайно я открыл в себе способность к сочинению коротеньких поздравительных стихотворений. Фирма платила мне по два доллара за строчку и иногда присылала доброжелательные письма, отмечая высокое качество моих стихов по сравнению с виршами Рода Маккьюна. Сочинял я их, когда доил коз. Особенно удачными выходили у меня поздравления с днем рождения.

Я обещал Рут, что напишу стихи по дороге в Вашингтон. Я уже заметил, что могу сочинять по строчке каждую милю. В спальне я открыл дверцы стенного шкафа и осмотрел остатки когда-то роскошного гардероба. Время, мода и полное безразличие хозяина, то есть меня, сократили его до одного сшитого в Лондоне костюма (сначала их было шесть), двух твидовых пиджаков, нескольких пар джинсов и костюма из легкой полосатой ткани. В конце концов я выбрал галстук. Посмотрев на себя в зеркало, я решил, что выгляжу вполне прилично, во всяком случае, по меркам 1965 года.

В Вашингтон я поехал на «форде» выпуска шестьдесят девятого года — пикапе с четырьмя ведущими колесами, незаменимом в снег или слякоть. Вторую машину, «фольксваген» пяти лет от роду, я оставил Рут.

Сочинение тридцати шести строчек скверных стишков не заняло много времени, и я успел наговорить их в портативный диктофон до того, как подъехал к пересечению Коннектикут-авеню и М-стрит. Стихи получились складными, липкими, как мед, и в два раза слаще.

Машину я остановил на одной из платных стоянок (доллар с четвертью в час) и быстро нашел нужный мне дом, довольно новое здание, расположенное к востоку от Коннектикут-авеню, на южной стороне улицы. На лифте я поднялся на шестой этаж, пересек холл и вошел в дверь с надписью: «ФОНД АРНОЛЬДА ВАЛЛО».

С другой стороны двери сидела симпатичная девушка, за спиной которой открывалось обширное пространство, заставленное металлическими столами. Тонкие перегородки высотой в пять футов, окрашенные в пастельные тона, отделяли столы друг от друга. За ними сидело десятка два мужчин и женщин, в большинстве моложе тридцати лет, хотя некоторые были и постарше. Они печатали на машинках, читали, разговаривали по телефону и просто сидели, уставившись в никуда. Все это очень напоминало отдел городских новостей в преуспевающей дневной газете средней руки.

Я представился девушке и сказал, что у меня назначена встреча с мистером Мурфином. Она кивнула, сняла трубку, несколько раз повернула диск, что-то сказала и улыбнулась мне, одновременно положив трубку на рычаг.

— Присядьте, мистер Лонгмайр. Сейчас кто-нибудь выйдет и проводит вас к кабинету мистера Мурфина.

Я сел и осмотрелся. Приемная производила впечатление. От солидной, добротной мебели веяло спокойной уверенностью. Взглянув на часы, я понял, что пришел на десять минут раньше, поэтому достал жестяную коробочку и скатал себе сигарету. Раньше я выкуривал по три пачки в день, но, с тех пор как начал делать сигареты сам, снизил норму до одной пачки, что благотворно сказалось на моих легких. Кроме того, я экономил на этом сто двадцать четыре доллара в год.

Я чувствовал, что девушка наблюдает за мной, и, чтобы доставить ей удовольствие, свернул сигарету одной рукой. Затем посмотрел на нее и улыбнулся.

— Жаль, что я так не умею, — сказала она.

— Вы не курите, не так ли?

Она улыбнулась в ответ:

— Во всяком случае, не табак. А это как раз он?

— Боюсь, что да, — ответил я.

Девушка занялась своими делами, а я сидел и курил. Когда сигарета укоротилась больше чем наполовину, открылась дверь, и вошла высокая блондинка с вьющимися волосами.

— Мистер Лонгмайр! — позвала она.

Я встал. Она назвалась секретаршей мистера Мурфина, предложила отвести меня в его кабинет, если я последую за ней, и даже обещала принести мне кофе, узнав предварительно, как я его пью. Я ответил, что предпочитаю кофе с сахаром.

Вслед за женщиной с вьющимися волосами я прошел в устланный ковром холл с пятью или шестью закрытыми дверями. Остановившись перед одной из них, женщина открыла дверь, предлагая мне войти. Я вошел. Мурфин сидел за большим столом, Квейн — на кушетке, положив ноги на кофейный столик.

На этот раз мы обошлись без рукопожатий. Квейн лениво помахал мне рукой, а Мурфин кивнул и улыбнулся:

— Ты, как всегда, точен.

— Привычка, — сказал я. — Единственная хорошая привычка.

— Джингер принесет нам кофе.

— Та блондинка?

— Моя секретарша, — кивнул Мурфин.

Я оглядел кабинет Мурфина.

— Похоже, тебя здесь уважают.

Мурфин также огляделся и довольно кивнул. Ему нравилось чувствовать себя хозяином в этой большой комнате с темно-коричневым ковром на полу, затянутыми материей стенами, длинной кушеткой, четырьмя креслами, кофейным столиком и стоящим в углу баром, хотя это могло быть искусно замаскированное бюро. Стены украшали со вкусом подобранные картины, но я не сомневался, что выбирал их не Мурфин, отличавшийся полным отсутствием вкуса.

— Бывало и хуже, — согласился Мурфин. — Гораздо хуже.

— Я знаю.

— Валло будет занят еще минут десять, так что сначала мы выпьем кофе, а потом я представлю тебя.

— А как насчет денег? — поинтересовался я.

— Никаких проблем.

— Он хочет получить их сейчас, — пояснил Квейн. — Так?

— Так, — кивнул я.

— О боже, Харви, — вздохнул Мурфин, — ты все такой же.

— В нашем переменчивом мире постоянство — большое достоинство.

Джингер, секретарша, принесла поднос, на котором стояли три чашечки кофе на блюдцах и с чайными ложечками. Сначала она обслужила меня, затем — Квейна и последним — Мурфина.

— Джингер, принесите, пожалуйста, чек Лонгмайра, — сказал Мурфин, помешивая кофе.

Она вышла из кабинета, тут же вернулась с чеком и положила его перед Мурфином. Тот поблагодарил Джингер и, когда она вновь ушла, достал шариковую ручку. Подписав чек, Мурфин передал его Квейну. Квейн расписался той же ручкой и протянул чек мне. Мельком взглянув на чек, я сложил его вдвое и сунул во внутренний карман пиджака.

— Значит, вы тут подписываете чеки?

— Некоторые, — ответил Мурфин. — Я их подписываю, а Квейн ставит вторую подпись.

— Это правильно, — усмехнулся я. — Лиса следит за лаской. Задумано мудро.

Мы попробовали принесенный Джингер кофе, и я заметил, что Мурфин все так же дует на него, прежде чем сделать первый глоток. Я решил, что он не слишком изменился за двенадцать лет, прошедшие с нашей первой встречи. Он набрал несколько фунтов, его темно-каштановые волосы слегка поседели. Но осталось круглое розовое лицо, практически без морщин, короткий, будто обрубленный, нос, круглый подбородок, широкий тонкогубый рот с неприятной улыбкой и голубые, без тени жалости, глаза.

Я уже забыл, как ужасно он одевался, но зеленовато-коричневый пиджак, розовая рубашка и красно-бело-желтый мятый галстук живо напомнили о прошлом.

Зато Квейн стал совсем другим человеком. Почти такого же роста, что и я, около шести футов, он выглядел стройнее, а его лицо потеряло юношескую округлость, уступившую место углам и глубоким морщинам. Две из них сбегали от крючковатого носа к уголкам рта, который по-прежнему выглядел так, будто Квейн на кого-то дуется или хочет на что-то пожаловаться.

Впервые увидев Квейна, я обратил внимание на его глаза, большие и серые, до краев наполненные чем-то влажным, возможно, невинностью. Цвет глаз, естественно, остался прежним, но сами они как-то сузились, а влажная невинность высохла и исчезла. Я не смог определить, что заняло ее место. Быть может, пустота.

— Так что же произошло? — поинтересовался я. — Вы мне ничего не рассказали.

— Произошло когда? — спросил Квейн.

— После Уилбура Миллса.

Мурфин покачал головой:

— Какой это был ужасный год! Мы работали на Маски, потом на Хэмфри, а после съезда стали помогать Инглтону.

— Ты прав, — согласился я. — Год выдался отвратительный.

— А после Инглтона я… ну, просто сидел дома и мозолил глаза Марджери и детям.

— Как, кстати, поживает Марджери? — спросил я ради приличия. Марджери, скорее всего, осталась такой же чокнутой.

— Даже не знаю, что мне с ней делать, — вздохнул Мурфин. — Теперь она дважды в неделю ходит в какую-то группу самоанализа. Мне просто не хочется идти домой.

— Да, значит, у тебя ничего не изменилось. Тут невольно вспомнишь Уотергейт. Я слышал, вы оба входили в комитет, разбиравший это дело.

— Первым оказался там я, — сказал Мурфин. — А потом затащил и Квейна.

— А где ты был? — я повернулся к Квейну.

— В Мексике, — сухо ответил Квейн.

— Расскажи ему о Мексике, — попросил Мурфин.

— Нечего тут рассказывать, — отрезал Квейн.

Мурфин облизал губы и плотоядно улыбнулся:

— Они достали Б-26. Квейн, пара его дружков и шестидесятилетний пилот времен второй мировой войны, который клялся, что сможет поднять с земли эту развалюху. Возможно, он смог бы взлететь в трезвом виде, но такое случалось редко. Короче, у них было шесть тонн марихуаны. Представляешь, шесть тонн! Они собирались переправить их в пустыню где-то в Аризоне и разбогатеть. В общем, они заставили ветерана протрезветь, он нашел летные очки, надел их, они загрузили самолет, и все шло по плану, кроме одного. Эти чертовы двигатели не запустились.

— Почему? — спросил я.

Квейн пожал плечами:

— Когда я оглянулся, они все еще пытались запустить двигатели. Второй раз я уже не оглядывался.

— А что вы делали в Уотергейтском комитете?

— Были консультантами, — ответил Мурфин. — Мы получали по сто двадцать восемь долларов в день, сидели в отдельном кабинете с разложенными на столе отточенными карандашами и блокнотами и придумывали вопросы. Несколько оказались очень удачными.

— Пленки, — кивнул я. — Я где-то слышал, что именно вы предложили спросить о пленках.

Мурфин взглянул на Квейна, который ничего не сказал, но ухмыльнулся.

— Это был отличный вопрос, — продолжал я.

— Неплохой, — согласился Квейн.

— Но эта благодать продолжалась лишь до октября, — вздохнул Мурфин.

— Семьдесят третьего?

— Да.

— А потом?

— Потом нам перестали платить, и я стал искать чем бы заняться, но получил лишь одно предложение от профсоюза металлистов. Они интересовались, не поеду ли я в Калифорнию. Я, естественно, отказался.

— Понятно, — кивнул я. — Работа там тяжелая.

— Совершенно верно. А затем совершенно случайно я столкнулся с одним малым из Огайо, который думал, что очень хочет стать конгрессменом. Его жена придерживалась того же мнения, денег у них было предостаточно, и на пути к Конгрессу оставалось единственное препятствие: они не знали, как туда попасть.

— Мусакко, — вспомнил я. — Вы вышибли Ника Мусакко.

Вновь сверкнула отвратительная улыбка Мурфина. Появилась и исчезла, как вспышка фонаря.

— Да. Ник слишком долго сидел там, не так ли?

Я пожал плечами:

— Десять лет назад, даже пять, Ник освежевал бы вас и повесил сушиться еще до завтрака. В крайнем случае, до ленча.

— Он постарел, — согласился Мурфин, — потерял бдительность, утратил прежнюю хватку. Я привлек Квейна, и наш новый конгрессмен и его жена были счастливы, особенно жена, потому что я регулярно ублажал ее в номере «Холидей Инн», тут, на Род-Айленде, — он мотнул головой в сторону мотеля. — А конгрессмен умолял меня стать его административным помощником.

— Но ты отказался?

— Еще бы! Неужели я похож на помощника новоиспеченного конгрессмена?

— Нет, — без раздумья ответил я. — Полагаю, что нет.

— Во всяком случае, я набрал ему штат и показал, где находится Капитолий, на случай, если ему захочется голосовать. Он был в таком восторге, что в качестве премии выложил пять тысяч из собственного кармана, заставив, правда, дать слово, что я ничего не скажу его жене. Она, кстати, не рассчитывала на щедрость мужа и уже успела сунуть мне две тысячи. В крупных купюрах.

Я взглянул на Квейна.

— Он их поделил?

— Да. На одну треть и две трети. Кто, по-твоему, получил одну треть?

Мурфин вновь улыбнулся, и опять я не успел отвести взгляда.

— Тебе не пришлось работать с его женой. Так что все справедливо.

— А чем вы занялись после этого?

Мурфин посмотрел на Квейна. Тот молча усмехнулся.

— Так, по мелочам, — ответил Мурфин.

Я решил не интересоваться этими мелочами, понимая, что лучше о них ничего не знать.

— И как раз в это время вас нашел Валло?

— Да. Он искал людей, которые могли бы организовать этот фонд и руководить им. Нам с Квейном это как раз по плечу.

Я согласно кивнул.

— А что делает вся эта толпа за цветными перегородками?

— Это наши сотрудники, большинство из них, исключая бухгалтера и его людей, программисты, адвокаты. Кое-кто раньше работал в «Пост» и «Стар», трое или четверо — у Надера. У нас полдюжины юристов, три бывших сотрудника полиции. Детективы. Есть даже один вышедший в отставку агент ФБР.

— И они должны выявлять заговоры?

— Если они существуют. Или существовали.

— А если вы что-то раскопаете?

— Ну, мы намерены издавать ежемесячный журнал. Сейчас мы как раз занимаемся макетом первого номера. Когда все будет готово, журнал будет продаваться за двадцать или двадцать пять долларов в год, а подписчики станут членами фонда. Годовую подписку можно будет оплачивать не сразу, а в рассрочку.

— Мы украли эту идею у «Нэшнл Джиэграфик», — добавил Квейн.

— А как вы назовете свой журнал? — спросил я. — «Обозрение параноиков»?

— Нет, — ответил Мурфин. — Название, кстати, придумал я. Мы назовем его «Валло Рипот».

— Интригующее название.

— Валло оно понравилось, — сказал Квейн.

— Еще бы.

Наступила короткая пауза. Мурфин откашлялся:

— Харви.

— Что?

— Валло очень ценит меня и Квейна.

— Я тоже.

— Я хочу сказать… ну, он знает о нас далеко не все.

Я вежливо улыбнулся, но промолчал.

— Вот что я хочу сказать, — продолжил Мурфин. — Мы тут неплохо устроились и не хотели бы никаких изменений.

— Мы достаточно давно знакомы, и вы должны знать, что я вас не подведу.

В который уже раз сверкнула улыбка Мурфина.

— Конечно, мы знаем. Наверное, мне не стоило говорить об этом.

— А что известно Валло обо мне?

На этот раз Мурфин нахмурился, и его лицо сразу стало серьезным, важным и почти невинным. Но не до конца.

— Ну, ты понимаешь, что нам пришлось кое-что рассказать ему о тебе.

— Кое-что или все?

— Практически все, — произнес Квейн.

— И что сказал Валло?

Мурфин перестал хмуриться и улыбнулся.

— Он сказал, что, по его мнению, ты очень занятная личность.

— Ну, тут он прав, — кивнул я. — Так оно и есть.

Роджер Валло грыз ногти. Он грыз их так часто и основательно, что срез ногтей опустился по меньшей мере на четверть дюйма от кончика каждого пальца. Точнее говоря, от ногтей у него остались лишь узенькие полоски, и я пришел к выводу, что он грыз их с самого детства.

Кажется, я где-то читал о причинах, побуждающих людей грызть ногти, но никак не мог вспомнить, что это за причины, и решил в ближайшем будущем разобраться с этим. Попутно я вспомнил и о другой плохой привычке, свойственной Мэри Джейн Винн, ученице четвертого класса, хотя она могла оказаться и уникальной.

Мэри Джейн на уроках ковыряла в носу и складывала добычу в спичечный коробок. После школы она приходила домой, посыпала содержимое коробка сахаром и съедала. Мэри Джейн не делала из этого секрета, наоборот, хвастала перед всеми, и мы, остальные ученики четвертого класса, смотрели на нее с обожанием.

Мурфин привел меня в кабинет Валло, представил нас, и я тут же сел в кресло, хотя никто мне этого не предложил. Мурфин говорил с Валло стоя, а я восхищался его ногтями и вспоминал Мэри Джейн.

Я разглядывал ногти Валло, думал о Мэри Джейн и не обращал особого внимания на разговор Валло и Мурфина, решавших какой-то организационный вопрос. Я встрепенулся, лишь услышав слова Валло: «Все, Мурфин. Вон!»

Теперь Мурфина выгоняли, и мне показалось, что у него напряглась спина. Но, повернувшись, чтобы уйти, он подмигнул мне и ухмыльнулся, и я понял, что Валло всегда разговаривал с подчиненными подобным образом, вероятно, с тех пор, как ему исполнилось пять лет.

Я решил, что кабинет Валло один из самых больших в Вашингтоне. Создавалось впечатление, что декоратор задался целью наполнить его атмосферой богатства и великолепия, и это ему удалось. Валло руководил из-за огромного сверкающего стола, сделанного не меньше двух столетий назад. Все эти годы его полировали каждый день. Возможно, даже по два раза в день. С торца к нему примыкал узкий трапезный стол, за которым, наверное, лет пятьсот назад обедало не меньше двадцати испанских монахов. Теперь, скорее всего, он использовался для совещаний.

Массивная, натуральной кожи мягкая мебель, в том числе и кресло, в котором я сидел, диван вдоль одной стены, шестнадцать стульев у трапезного стола, еще три не менее удобных кресла. От кожи исходил приятный, чуть резковатый запах, свойственный обувной мастерской.

Пол устилал толстый бежевый ковер. Стены затягивала ткань, издали напоминающая джутовую мешковину, но только по виду, так как для Валло мешковина была слишком дешева. Одну стену занимали книжные полки, уставленные толстыми, с золотым тиснением, томами. Напротив висели рисунки Домье, судя по всему, оригиналы. Валло мог позволить себе такой пустячок. Я уже начал приходить к выводу, что он мог позволить себе практически все.

Единственной деталью, выпадающей из интерьера, если не говорить обо мне, был сам Валло. После ухода Мурфина он сгорбился над гигантским столом и холодно смотрел на меня сузившимися карими глазами, казавшимися проницательными и умными. Он смотрел на меня, пока не вспомнил, что пора грызть ногти.

Покончив с большим пальцем правой руки, он сказал:

— Сейчас вы живете на ферме, — явно обвиняя меня в чем-то предосудительном.

Я решил, что лучше сознаться сразу.

— Совершенно верно.

— Около Харперс-Ферри.

— Да.

— Джон Браун?

— И Ли.

— Ли?

— Роберт Е. Ли, — пояснил я. — Полковник армии Соединенных Штатов, командовавший отрядом моряков, ранивших Брауна и взявших его в плен.

— Я не помню, что это был Ли.

— И не только вы.

— Они повесили его, не так ли?

— Брауна? Конечно, повесили. Его схватили восемнадцатого октября и повесили второго декабря.

— Какого года?

— Тысяча восемьсот пятьдесят девятого.

— Он был сумасшедшим, не так ли? Браун.

Я ответил не сразу.

— Все так говорят, но я придерживаюсь другого мнения. Был ли он беззаветно храбр или нет, его все равно повесили.

Валло сразу потерял интерес к Брауну.

— Что вы выращиваете на ферме?

— Овощи, клевер, рождественские елочки. Еще у нас есть козы и пчелы.

Валло кивнул, словно и не ожидал услышать ничего другого. Но ему требовались подробности. Вероятно, он не мог жить без подробностей, поэтому и нанял Мурфина. Две родственных души нашли друг друга.

Внезапно Валло нахмурился, будто уличил меня во лжи. У него было длинное, с заваленными щеками лицо, с костистым подбородком и острым, узким носом. Скулы резко выдавались вперед, а рот заменяла бледная полоска длиной не больше дюйма.

— Вы не продаете мед? — спросил он.

— Нет, но пчелы у нас есть. Четыре улья.

— И какой у вас мед?

— Клеверный мед с легкой примесью золотарника. Светлый и мягкий, хотя золотарник придает ему характерный привкус.

— Они кусают вас?

— Иногда.

— Меня никогда не кусала пчела. Это больно?

— Мы привыкли, — я пожал плечами. — Вырабатывается иммунитет, и через некоторое время укусы уже не чувствуются. Главное, не надевать синие джинсы. Пчелы ненавидят синие джинсы.

Это ему понравилось. Настолько понравилось, что он сделал пометку в блокноте.

— Сколько у вас коз?

— Две.

— Много они дают молока?

— Около четырехсот галлонов в год. Чуть больше галлона в день.

— Вы не можете выпить все молоко, не так ли?

— Нет. Но мы сами делаем масло и сыр. Масло получается хорошее, сыр — так себе. Вероятно, потому, что я не могу поддерживать в подвале постоянную температуру.

— А остальное молоко?

— Мы даем его нашим кошкам и собакам. Они его очень любят.

— Вы доите коз?

— Конечно.

— Как часто?

— Дважды в день. В восемь утра и в семь или половину восьмого вечером.

— Цыплята? Вы не разводите цыплят?

— Нет.

— Почему?

— Моя жена считает, что цыплята глупы. К тому же их разводит наш сосед. Он дает нам потрошенных кур и яйца в обмен на мед, масло и рыбу, которую, правда, он должен ловить сам.

— Давно вы живете на ферме?

— Четыре года. С семьдесят второго.

— С тех пор, как вы вышли из игры?

— Я не выходил из игры.

— Ушли на заслуженный отдых?

— При чем тут отдых?

— А как вы можете классифицировать свои действия?

— Неужели это необходимо?

Валло наклонился вперед, опершись локтями о стол. На нем был дешевый серый костюм из синтетической ткани с засаленными рукавами, плохо сшитый. Кончики воротника белой рубашки Валло смотрели один вверх, а другой — вниз. На узком желто-зеленом галстуке темнели пятна. Скорее всего от кетчупа.

Валло разглядывал меня еще добрую минуту, а потом пробежал пальцами по каштановым волосам. Такие прически мужчины носили лет пятнадцать назад. Затем он откинулся в кресло и жестом капризного ребенка бросил карандаш на стол.

— Расскажите мне о себе и ЦРУ.

Я сунул руку во внутренний карман пиджака, коснулся чека на тысячу долларов и решил рассказать ему о моем дяде Ловкаче.

Естественно, его звали не Ловкач, а Жан-Жак Ле Гуи, и он был младшим братом моей матери. Семейство Ле Гуи перебралось в Штаты из Дижона в 1929 году, когда моей матери было восемнадцать, а дяде — девять лет. В сорок первом, когда ему исполнился двадцать один год, он заканчивал Йельский университет. Мой отец, кстати, никак не мог поверить, что дядя учился в столь престижном заведении. Именно он прозвал Жан-Жака Ловкачом, и прозвище прилипло к дяде, как вторая кожа, так как подходило к нему как ни к кому. Ловкач. Некоторые наши родственники говорили, что я очень похож на него, и я так и не смог понять, комплимент это или оскорбление.

Во время войны мой дядя служил в контрразведке в Англии и Франции, а потом остался в ЦРУ. В 1964 году он неожиданно появился в Берлине, где я работал корреспондентом некой организации, называвшейся «Морнингсайд нетуорк». Мы делали подборку ночных радионовостей и продавали их независимым станциям в Штатах. Я перешел к ним из «Айтема» в 1959 году, и иногда мне приходилось бывать в Берлине и Бонне.

В 1961 году на короткое время меня послали в Конго, как раз накануне убийства Патриса Лумумбы. Там я в последний раз виделся с дядей, причем он попал туда далеко не случайно. Я не знал, что делал Ловкач для ЦРУ. Скорее всего что-нибудь скверное.

В Берлине он пригласил меня на обед в роскошный ресторан неподалеку от Курфюрстендамм. Как выяснилось, моя мать написала ему о том, что я хотел бы вернуться в Штаты. Я действительно подумывал об этом, так как пять лет, проведенные за океаном, казались мне довольно долгим сроком. Но меня сдерживало отсутствие работы. В Штатах меня не ждали, хотя я и тешил себя мыслью, что без труда найду хорошее место, стоит мне только захотеть.

А дядя как раз узнал, во всяком случае, он так сказал, что ищут человека на работу в Вашингтон сроком на шесть месяцев, а возможно, и дольше. Платить обещали восемнадцать тысяч в год, на треть больше, чем я получал в «Морнингсайд». Предложение меня заинтересовало, и я спросил, что нужно делать. Дядя сказал, что я должен написать письмо с перечнем моих прошлых заслуг, а он попросил друзей замолвить за меня словечко. Так все устраиваются, заверил он меня.

Я ответил, что и сам знаю об этом. Но меня интересовало, что я буду делать и для кого. Тогда дядя произнес короткую, но впечатляющую речь о том, что я буду помогать известному профсоюзному деятелю.

Деятеля звали Стейси Хандермарк, и он был президентом профсоюза государственных работников, входящего в АФТ-КПП. Хандермарк участвовал в организации профсоюза в 1932 году, а сейчас число его членов приближалось к четверти миллиона. Но какой-то молодой выскочка захотел отобрать у заслуженного человека его должность. Выскочку звали Арч Микс.

— Хандермарк, — кивнул Валло. — Он умер, не так ли?

— Он умер через год после избрания Микса.

— Когда это было?

— Микс побил его в шестьдесят четвертом.

— Когда вы перешли к Хандермарку?

— В том же году. В самом начале.

— И что произошло?

— На съезде Микс получил на восемь голосов больше. Я мог бы купить эти голоса, если б знал, что они продаются. Но не удосужился поинтересоваться.

— У вас было достаточно денег?

— Больше чем достаточно.

— А вас не удивляло, что они всегда под рукой?

Я пожал плечами.

— Их поставляло ЦРУ, — Валло решил ответить сам.

— Очень возможно, — согласился я.

— Ходили слухи, что вы связаны с ЦРУ, — продолжал Валло. — Так говорил Микс.

— Он ошибался.

— Получается, что вас провели на мякине?

— Да, — ответил я. — Именно так.

На лице Валло отразилось сомнение, словно он хотел показать, что не верит моим словам. В утешение я вновь коснулся чека, достал мою жестяную коробочку и свернул сигарету. Затем поднял голову и взглянул на Валло. Тот наблюдал за мной с явным неодобрением. Я так и не понял, что ему не понравилось, курение вообще или только моя самокрутка. Когда я закурил, он сунул руку в ящик, достал маленькую стеклянную пепельницу, из тех, что продают в магазинах по двадцать девять центов, и пододвинул ее ко мне.

— ЦРУ поддерживало Хандермарка из-за созданной им международной организации… как она называлась?

— ИГР, — ответил я. — Интернационал государственных работников.

— Что-то вроде объединения профсоюзов государственных работников всего мира, не так ли?

— Свободного мира, — поправил я. — Кажется, в шестидесятых годах западные страны еще назывались свободным миром.

— И это объединение финансировалось ЦРУ, — продолжил Валло. — Я имею в виду ИГР.

— В основном да. Они же подбирали и штат, — я положил сигарету в пепельницу. — Там было два директора. Один — отличный парень из Килгара, что в Техасе. Другой, с шестью детьми, из Гарварда. Они постоянно мотались то в Лагос, то в Сингапур, то на Маврикий.

— Поэтому ЦРУ и стремилось к переизданию Хандермарка, — заметил Валло. — Они хотели и дальше прикрываться ИГР.

— Совершенно верно.

— Они полагали, что Микс не станет плясать под их дудку.

— И не ошиблись. Вторым шагом Микса после его избрания стал роспуск ИГР, если говорить точнее, возглавляемый им профсоюз разорвал все связи с этой организацией.

— А каким был его первый шаг?

— Он уволил меня, правда, к тому моменту я уже ушел по собственному желанию. Но Микс все равно уволил меня, по крайней мере, позаботился, чтобы об этом написали в газетах. Потом он уволил Мурфина и Квейна.

— Микса не беспокоило ваше будущее, не так ли?

— Конечно, нет.

— Вы хорошо его знали?

— Вероятно, лучше других, за исключением разве что его жены. Я хочу сказать, что изучал Микса так, как вы могли бы изучать насекомое или какую-нибудь живность из лужи.

— Вам он не нравился?

— Это не имело никакого значения. Я изучал Микса и поэтому мог предугадать его действия и ответные реакции на мои действия.

— Все это похоже на игру в шахматы.

— То была не игра. Скорее борьба. Или битва.

— И вы руководили предвыборной кампанией Хандермарка?

— С помощью Мурфина и Квейна. Кроме них, мне помогали лишь прихлебатели Хандермарка, кормившиеся за счет его долгие годы. Они то и дело впадали в панику.

— Но не Мурфин и Квейн?

— Нет, этих не так-то легко испугать.

— Разве Хандермарк не помогал вам?

Я чуть не начал рассказывать ему о Хандермарке, но вовремя остановился. Хандермарк умер, и Валло платил мне не за него, а за Микса. Но прошлое вновь ожило передо мной, особенно тот вечер, когда я пришел в кабинет Хандермарка, чтобы сказать, что шансы равны и его могут сбросить с престола.

Он сидел за столом, погрузневший, приятного вида, с мягким характером, в очках со стеклами без оправы, так и не вставший в один ряд с профсоюзными боссами. В АФТ-КПП его никогда не принимали всерьез. Мини презирал Хандермарка, Ритер его жалел, и я не знаю, что было хуже.

— Я только что говорил с Мурфином и Квейном, — сообщил я. — Еще не все ясно, но, похоже, нам не хватает двух или трех голосов. Возможно, даже четырех.

Хандермарк, помню, задумчиво кивнул и улыбнулся:

— О, я думаю, что все будет в порядке. — Он полез во внутренний карман пиджака, достал письмо, развернул его, не спеша прочел, иногда кивая, будто соглашаясь с написанным. — Это письмо от моего собрата по вере. — Хандермарк принадлежал к религиозному течению «Христианская наука». — Он уверяет меня, что силы добра победят силы зла.

— А не лучше ли, — заметил я, — позаботиться о том, чтобы силы добра наскребли еще десять тысяч долларов?

Силами добра, хотя я этого и не знал, в той ситуации являлось ЦРУ, и мне незамедлительно доставили эти десять тысяч. Наличными. Я их тут же потратил, как считал нужным и полезным. Но силы зла все равно набрали на четыре голоса больше, Хандермарк лишился работы, и потом я не раз задавался вопросом, обсуждал ли он загадку исхода голосования со своим собратом по вере…

Валло уже не хотел говорить о Хандермарке. Куда больше его интересовала моя персона.

— Что произошло с вами после того, как вас уволили?

— Я ушел сам.

— Да, разумеется.

— Я свалился с мононуклеозом, затем получил предложение включиться в избирательную кампанию одного сенатора. От меня требовалось изменить ее ход за последние четыре недели. А может, и три. Мне это удалось, наш кандидат победил, я получил много денег, заплатил за ферму и уехал в Англию.

— А что вы делали в Англии?

— Выздоравливал после мононуклеоза.

— А потом?

— Встретил свою жену.

Валло ждал, что я расскажу ему о Рут, но я молчал.

— Когда вы вернулись из Англии? — не выдержал он.

— В шестьдесят шестом.

— И организовали пару избирательных кампаний. Одну — в сенат, другую — в палату представителей.

— Да. Оба кандидата считались явными неудачниками.

— Но они не проиграли.

— Нет.

— И с вами начали считаться.

Я не уловил вопроса в словах Валло и ничего не ответил.

— Между шестьдесят шестым и семьдесят вторым годами вы провели тринадцать избирательных кампаний в палату представителей и сенат и выиграли двенадцать, причем каждый раз никто не сомневался, что вашему кандидату ничего не светит. Меня интересует, как вам это удалось.

— Я знал, где искать.

— Что?

— Грязное белье.

— «Тайм» назвал вас политической катапультой.

— Пожалуй, у «Тайма» слишком богатое воображение.

— Иногда вы нанимали Мурфина и Квейна.

— Совершенно верно.

— И какого вы о них мнения?

Я задумался.

— Если б возникла необходимость, я бы нанял их снова, но этого не предвидится.

Валло вновь занялся ногтями.

— У меня к вам предложение, — сказал он, оторвавшись от них.

Я кивнул. Что я мог сказать?

— Две недели, — продолжил Валло. — И все. Я хочу, чтобы вы потратили две недели на Арча Микса. Меня интересуют ваши соображения по поводу его исчезновения. Не причина, а ваши соображения. — Валло пристально разглядывал меня, чтобы увидеть мою реакцию. Мне оставалось лишь надеяться, что мое лицо подобно каменной маске. — За две недели работы я заплачу вам… — Он замолчал. Я подумал, что в Валло погиб актерский талант. — Десять тысяч долларов.

Меня давно занимал вопрос о том, сколько я стою. Вероятно, «десять тысяч долларов за две недели работы», потому что я ответил: «Хорошо», — тут же начал думать о том, как мы с Рут потратили бы эти деньги в Дубровнике. Я слышал, что осенью там изумительная погода.

Валло позвал в кабинет Мурфина и Квейна, объявил о заключенном между нами соглашении и велел им оказывать мне всестороннюю помощь. Когда он упомянул о сумме, которую я должен был получить за двухнедельную работу, уголки рта Мурфина резко поползли вниз, и на его лице появилось восхищение. Словно я ловко обделал скользкое дельце, и Мурфин по достоинству оценил мою удачу.

Я вежливо предложил Валло позвать секретаршу и продиктовать ей заключенное нами соглашение.

— Ему нужны письменные гарантии, — заметил Квейн.

Валло нахмурился, подумал, пожевал указательный палец и вызвал секретаршу. Когда она пришла, он быстро продиктовал текст договора и не стал возражать, когда я предложил добавить пару фраз.

— Вы, вероятно, подождете, пока его напечатают, — сказал Валло.

Я кивнул и улыбнулся.

— Ну, вы же знаете, как в наши дни работает почта.

— Тогда, если вас это не затруднит, подождите в кабинете Мурфина. Он даст вам копию нашего досье на Микса.

С этими словами Валло взял со стола какие-то документы и погрузился в их изучение. Меня отпустили. Не только отпустили, забыли о моем существовании.

Мурфин ухмыльнулся, пожал плечами и мотнул головой в сторону двери. Я встал и последовал за Мурфином и Квейном. В своем кабинете Мурфин протянул мне конверт из плотной бумаги.

— Тут все, что нам известно о Миксе, — сказал он. — Как ты поладил с Валло?

— Нормально, — ответил я. — Правда, он держится несколько отчужденно. Возможно, просто стесняется.

— Он не верит в социальные приличия, — пояснил Квейн. — И не желает терять на них время. Поэтому он обходится без «здравствуйте», «до свидания», «пожалуйста», «благодарю» и тому подобного. Вероятно, он сберегает на этом две минуты в год. Или чуть больше.

Мурфин вновь улыбнулся. С каждым разом его улыбка становилась все отвратительней.

— Кого он тебе напомнил?

На мгновение я задумался.

— Микса. Почему-то он очень напоминает мне Арча Микса.

— Да, — кивнул Мурфин. — Иного ответа я и не ждал.

Черный седан, «плимут», все еще стоял на другой стороне улицы, неподалеку от дома моей сестры. Я видел его, когда час назад трижды проехал вдоль квартала в поисках свободного места. Хотя машина осталась прежней, за рулем сидел другой человек.

Я пересек мостовую и пошел к «плимуту». У переднего бампера я остановился, достал жестяную коробочку и начал сворачивать сигарету. Мужчина за рулем наблюдал за мной. Я кивнул и улыбнулся. Ответного кивка я не заметил. Так же, как и улыбки. Свернув сигарету, я сошел на мостовую и, обойдя «плимут» спереди, подошел к дверце водителя. Тот встретил меня холодным взглядом.

— У вас есть спички, мистер? — дружелюбно спросил я.

— Я не курю.

С широкой улыбкой, казалось, приклеившейся к моему лицу, я похлопал себя по карманам, достал спички, закурил. Затем оглядев «плимут» взглядом человека, разбирающегося в автомобилях.

— Отличная машина «плимут», — сказал я. — Это модель «фьюри», не так ли?

Мужчина коротко кивнул. Ему было лет двадцать восемь — двадцать девять. Круглое пухлое лицо с голубыми глазами и маленьким носиком не вязалось с жестким, бесчувственным ртом. Светлые волосы закрывали воротник рубашки.

— Держу пари, тут мощный двигатель, — продолжал я тоном всезнайки. — Наверное, жрет прорву бензина.

На лице мужчины отразилось легкое раздражение.

Я огляделся и наклонился к окну.

— Надеюсь, вы не похититель? — доверительно спросил я.

— Кто?

— Моя сестра живет в доме напротив, — я указал на ее дом. — Через десять минут ее дети придут домой из парка. У моей сестры есть немного денег, поэтому я подумал, а вдруг вы и ваш приятель, тот, что сидел в этой машине час назад, ну, я подумал, что, если вы решили их похитить, не следует ли мне вызвать полицию.

— Ну неужели тебе нечем заняться? — пробурчал мужчина, вытащил из нагрудного кармана бумажник и показал мне бляху и удостоверение.

— Вы не будете возражать, не так ли? — сказал я, протягивая руку. Удостоверение говорило, что я имею дело с детективом полиции Вашингтона Джеймсом Нестером. Там также указывалось, что ему тридцать лет. Внимательно изучив удостоверение, я вернул бумажник владельцу.

— Наблюдаете за ее домом? — я понимающе кивнул.

— Как тебя зовут, приятель?

— Лонгмайр, Харви Эй. Лонгмайр.

— Почему бы тебе не пойти своей дорогой, Лонгмайр?

— Вы сердитесь? — удивился я и, прежде чем он успел открыть рот, продолжил: — Вы знаете, что делает моя сестра, не так ли? Она сидит в модном халате, который просвечивает насквозь, и пьет шотландское, хотя до обеда еще далеко.

— Послушай, приятель…

— Полагаю, мне надо пойти к ней и рассказать, как вы разглядываете ее прелести. Слава богу, наши отец и мать не дожили до такого позора, — я печально покачал головой и похлопал по дверце. — Ну, детектив Нестер, благодарю вас за увлекательную беседу.

Я повернулся и пошел к дому Одри. Позади заурчал мотор «плимута». Я обернулся. «Плимут» медленно отъехал от тротуара и влился в поток машин. Нестер даже не взглянул на меня. Но я все равно помахал ему на прощание.

Некоторое время Ловкач и я рассуждали о причинах, побудивших человека, ведущего наблюдение за домом моей сестры, иметь при себе поддельное полицейское удостоверение. Было высказано несколько идей, не слишком оригинальных и довольно неправдоподобных, а когда наше воображение начало иссякать, зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Ловкач, взяв трубку, и после короткой паузы добавил: — Разумеется, — и передал трубку мне.

Звонил Макс Квейн.

— Как ты меня нашел? — спросил я.

— Я позвонил твоей жене, та сказала, что ты скорее всего у сестры, а твоя сестра дала мне этот номер. Я сказал, что у меня важное дело.

— Так говори.

Что-то закралось в голос Квейна, и он затараторил так, что некоторые слова слились между собой.

— Я должен увидеть тебя, Харви.

— Зачем?

— Это необходимо, черт побери.

— Хорошо. Когда?

— Немедленно, — ответил Квейн. — Сейчас.

— Ну, пожалуй, я смогу приехать через пятнадцать минут.

— Нет, — вырвалось у него. — Я не на работе. У меня есть квартира в Минтвуд Плейс. Ты знаешь, где это?

— Давай адрес.

Он продиктовал адрес, ручки, как всегда, у меня не было, и мне пришлось повторить его вслух, чтобы получше запомнить. Потом я сказал:

— Макс.

— Что? — едва слышно ответил он.

— Хотя бы намекни, а?

Трубка молчала. Мне показалось, что я слышу тяжелое дыхание Квейна.

— Я… — У него перехватило горло, но затем ему удалось выговориться, причем слова вновь налезли друг на друга. — Мне кажется, я знаю, что произошло с Арчем Миксом.

Раздались гудки. Квейн положил трубку. Слова его прозвучали загадочно, драматично и даже глупо, что совсем не соответствовало характеру Квейна. За эти годы он превратился, и я не мог представить его другим, в сухаря в костюме-тройке, воротничке с петлицами, с холодными серыми глазами, знающими, что почем, и находящими, что все слишком дешево.

Поворачиваясь к Ловкачу, я надеялся, что мои мысли и, возможно, чувства не отражались на лице.

— Я предлагаю тебе сделку.

— Какую именно?

— Обмен.

— Да, — кивнул он. — Понятно. Скорее, ты предлагаешь не обмен, а общий фонд.

— Хорошо. Пусть общий фонд.

— И каков твой взнос?

— Я уже сделал его. Нестер. Этого достаточно, не так ли?

— Возможно, при условии, что Нестер имеет отношение к Миксу или хотя бы к Одри.

— Другого у меня нет.

— А теперь моя очередь?

— Да.

— Хорошо, Харви, что тебе нужно?

— Встретиться с твоим клиентом.

— Гэллопсом?

— Да.

— Когда?

— Сегодня. Чем раньше, тем лучше.

Мне нравилось, что Ловкач не нуждался в нудных объяснениях и сразу понимал, что к чему. На мгновение он задумался, вероятно прикидывая за и против, снял трубку, набрал номер и через три или четыре секунды добрался до Гэллопса. Я слушал Ловкача с нескрываемым восхищением. Его мелодичный голос обволакивал собеседника, а лгал он настолько убедительно, что я сам едва не поверил тому, что он говорил. Особенно когда речь зашла о том значительном вкладе, который я мог привнести в расследование.

— Ну? — спросил я, когда Ловкач положил трубку.

— Завтра в одиннадцать.

— Не сегодня?

— Нет. Не сегодня.

— Ладно. Пусть будет завтра. Как Гэллопс назвал меня, когда ты впервые упомянул мое имя?

— Кажется, говнюком, — ответил Ловкач. — Затем он произнес что-то еще более неудобоваримое.

Не знаю, почему я поехал через Джорджтаун? Даже не помню, как туда попал. Но когда понял, где нахожусь, свернул к бензозаправке на М-стрит и из телефона-автомата позвонил в полицию. Кто-то мне ответил, и я сообщил, что они могут найти убитого мужчину на квартире в Минтвуд Плейс. Я не стал говорить, кто этот мужчина и как меня зовут, но сказал, что ему перерезали горло. А потом заставил себя повесить трубку, так как боялся, что не удержусь и добавлю, что мужчине перерезали горло от уха до уха, а это уже не соответствовало действительности.

После телефонного разговора мне стало легче. Ненамного, но легче. Я даже вспомнил, что должен что-то сделать. Когда я подъезжал к Кей-Бридж, в голове у меня окончательно прояснилось. Ну конечно, Рут просила купить джин. И была совершенно права. Мы просто не могли обойтись без джина. Нам требовалось море джина. Поэтому я зашел в винный магазин и купил две бутылки «Джилби». А может, «Гордон». Точно я не помню.

Одну бутылку я открыл прямо в машине и глотнул теплого неразбавленного джина. С трудом мне удалось удержать его в желудке, и несколько минут спустя мои нервы успокоились настолько, что правая нога перестала сползать с педали газа.

Только после второго глотка я понял, что выбрал более долгий путь, через Джордж Вашингтон Парквей, Лисбург и дорогу номер 9, ведущую к Харперс-Ферри. Долгий не по расстоянию, а по времени. Быстрее я мог добраться до дома по шоссе 340.

Я достал жестяную коробочку и одной рукой свернул три сигареты, чтобы их хватило на весь путь. Мне пришлось поднять стекла, чтобы табак не разлетался, и, когда я свернул сигареты, в кабине было нечем дышать, а я весь вспотел. Мне показалось, что я чувствовал, как джин испарялся из всех пор моего тела. Я закурил, опустил стекло и вновь приложился к бутылке.

К сожалению, джин не отвлек меня от мыслей о Максе Квейне. Я думал о Квейне и его шее, и как ее перерезали, и никак не мог отогнать навязчивое «от уха до уха». Задавшись вопросом, когда это произошло, я сам и ответил на него. В тот момент, когда я проходил мимо раздетых по пояс пуэрториканцев, передававших друг другу бутылку в бумажном пакете. То есть за минуту или две до того, как я подошел к трехэтажному дому, прошел мимо мальчика и девочки, играющих на крыльце, и начал подниматься по лестнице, где встретил широкоплечего мужчину с короткими ногами и густыми черными бровями, которого я видел раньше, но так и не вспомнил, где именно.

Гораздо проще для меня было вспомнить, как я познакомился с Максом Квейном. Двенадцать лет назад. К тому времени он уже успел закончить какой-то колледж в Колорадо, защитив диплом по такой полезной науке, как психология. Он начал работать в отделении профсоюза государственных работников в Денвере. Энергия, с которой он взялся за дело, и природный ум не остались незамеченными, его перевели в Вашингтон, и к моменту нашей встречи Квейн занимал должность международного представителя.

Двадцатисемилетний Уэрд Мурфин был к тому времени организационным директором профсоюза. Стейси Хандермарк, мягкий и добрый президент ПГР, пусть нехотя, но признавал, что ему необходим сильный и безжалостный помощник, на которого он мог полностью положиться. Поэтому Мурфин и стал организационным директором в двадцать семь лет.

Мурфин и Квейн хорошо дополняли друг друга, и, помня об этом, с 1966 по 1972 год я привлекал их обоих к организации четырех избирательных кампаний. За эти годы Уэрд Мурфин практически не изменился. Он остался таким же сильным и безжалостным, хотя его страсть к подробностям росла прямо на глазах.

Квейн стал другим. Энергия и ум остались при нем, но иллюзии уходили, а замены им Квейн так и не нашел. Их место могло бы занять честолюбие, но для этого требовалась убежденность в том, что от человека что-то зависит, а Квейн слишком хорошо знал подноготную нашей выборной системы.

В итоге его помыслы устремились к деньгам, причем Квейна не слишком волновало, каким образом они попадали к нему в руки. Он частенько участвовал в различных махинациях, дурно пахнущих, но сулящих быстрое обогащение. Иногда они удавались, и тогда у Квейна появлялись деньги, которые он быстро тратил, не испытывая при этом особой радости.

Но большинство его прожектов заканчивались так же, как и попытка вывезти из Мексики марихуану при помощи пилота времен второй мировой войны. Я было подумал, а не участвовал ли в подобном мероприятии тот коротконогий широкоплечий мужчина с густыми бровями, так стремительно пронесшийся вниз по лестнице? Но решил, что это маловероятно, так как нисколько не сомневался, что видел его раньше. Но пока не мог вспомнить, где и когда.

Поэтому я начал перебирать в памяти события дня час за часом, стараясь припомнить всех и вся. Денек выдался на редкость насыщенным, и, доехав до Лисбурга, я успел вспомнить лишь то, что происходило до моего прихода в трехэтажный кирпичный дом.

Хотя мне этого и не хотелось, но перед глазами вновь встали залитая кровью ванная, тело Квейна, горячий чайник, чашка кофе, блюдце и ложка на кофейном столике. Я пощупал карман, чтобы убедиться, что ложка на месте. Она никуда не делась, и тут я внезапно вспомнил, где видел мужчину с густыми бровями.

Он сидел в черном «плимуте», когда я входил в дом моей сестры в Джорджтауне. Когда я вышел из ее дома, его заменил другой, выдававший себя за детектива Нестера. Я вспомнил широкоплечего мужчину не только из-за густых, похожих на гусеницы бровей, но также и по ложке, напомнившей мне о сестре. Я снова потрогал ложку. Я мог порассуждать о ней и о том, как она попала к Квейну, прямо сейчас или отложить это на завтра. Я выбрал завтра. Я часто прибегал к этому средству, когда предстояло заняться неприятным делом.

Когда я добрался до дома, собаки и кошки встретили меня с большой радостью. Петухи и утки не обратили на мое прибытие ни малейшего внимания. Было почти четыре часа, и Рут сидела на веранде со стаканом ледяного чая в руке. Когда я наклонился и поцеловал ее, она улыбнулась и сказала:

— Вы благоухаете джином, сэр.

— Вероятно.

— Ты пьян?

— Нет, но подумываю, не напиться ли мне.

Она пристально посмотрела на меня.

— Плохие новости?

— Очень.

— Присядь, а я приготовлю что-нибудь, чтобы помочь тебе напиться.

Я сел, Рут ушла в дом и вернулась с большим бокалом джина с тоником. Я свернул сигарету, закурил, отпил из бокала и оглядел свои владения.

Нельзя сказать, что это была настоящая ферма, потому что сразу за прудом находился поросший лесом довольно крутой холм. Пейзаж скучнейший. Правда, бывший владелец утверждал, что его отец и брат почти сто лет жили на доходы с этих восьмидесяти акров, но мне с трудом в это верилось.

Дом, построенный в 1821 году, достался мне жалкой развалюхой. Было бы дешевле и куда практичнее снести его и построить новый. Вместо этого я потратил кучу денег, чтобы привести его в божеский вид, так как раньше удобства были во дворе, а электропроводка — в одной комнате.

После того как в доме появился подземный бункер для сбора отходов, две ванные и современная электрическая кухня, водопроводчик смог послать старшего сына в Йельский университет, а электрик — отправить жену в кругосветный круиз.

Я думал о ферме, потому что мне не хотелось думать о чем-то еще, особенно о прошедшем дне.

— Тебе дважды звонили, — прервала мои мысли Рут.

— Кто?

— Во-первых, сенатор Корсинг. Вернее, кто-то из его сотрудников. Сенатор хочет, чтобы ты завтра позвонил ему.

— Зачем?

— Молодая дама, говорившая со мной, не сообщила мне никаких подробностей.

— А кто еще?

— Мистер Квейн. Я дала ему телефон Одри. Он дозвонился до тебя?

— Квейн?

— Да.

— Квейн мертв. Может, мне лучше рассказать тебе обо всем.

— Да, пожалуй, так будет лучше, — кивнула Рут, не сводя с меня глаз.

И я рассказал ей обо всем, о всех событиях этого дня, не упомянув лишь о ложке. Я умолчал о ней, потому что сам не разобрался, в чем тут дело.

Когда я наконец закончил, часы показывали половину седьмого и оказалось, к моему полному удивлению, что мой бокал опустел лишь наполовину. Лед давно растаял, но бокал все еще холодил руку, и я одним глотком допил оставшийся джин с тоником.

— У нас такое случается, не так ли? — прервала молчание Рут.

— Да. Постоянно.

— Это глупо.

— Да.

— Я вот о чем. Если мистер Квейн знал или хотя бы предполагал, что случилось с мистером Миксом, почему он позвонил тебе? Почему он не позвонил в полицию?

— Не представляю, — я пожал плечами. — Возможно, он решил, что сможет заработать на этом деньги.

— И ты думаешь, что Квейна убил именно тот мужчина, что утром наблюдал за домом твоей сестры?

— Да, один из них. Их было двое.

— А почему они наблюдали за домом Одри?

— Не знаю.

— Это как-то связано с мистером Миксом?

— Я думаю, тут все связано с мистером Миксом.

— Каким образом?

— Не знаю.

Несколько секунд она смотрела на меня, а потом улыбнулась.

— Ты нашла что-то забавное? — поинтересовался я.

— В некотором смысле.

— Что именно?

— Вообще-то, забавные мысли сейчас неуместны.

— Из-за Квейна?

— Да.

— На похоронах частенько шутят. Ничего не могут с собой поделать.

— Легкая форма истерии?

— Возможно, — кивнул я.

— Мне всегда казалось, что мистеру Квейну грустно жить на свете. И он ужасно несчастный.

— Боюсь, так и было на самом деле.

— У него было много друзей?

Я на мгновение задумался.

— Нет. Вряд ли. Пожалуй, только Мурфин. И я. Полагаю, я был его другом. У него было много знакомых, но катастрофически не хватало друзей.

— Некоторым людям необходимо иметь много друзей, — заметила Рут.

— Твои рассуждения о друзьях имеют отношение к тому, что ты нашла забавным?

— Наверное, — вновь улыбнулась она. — Мне кажется, что происходящее несколько напоминает вестерн.

— Вестерн?

— Фильм.

— Ага, — кивнул я. — Чем же?

— У нас были причины приехать сюда четыре года назад, не так ли?

— Разумеется.

— Я думаю, эти причины весьма схожи с теми, что побуждают героя вестерна, седовласого ковбоя, засунуть пистолет в кобуру, остепениться и заняться чем-то, отличным от стрельбы.

— Потому что он испугался?

Она покачала головой.

— Нет, потому что ему надоело быть благородным ковбоем, или наскучило, или то и другое вместе.

— О боже, да ты у меня романтическая личность.

— Я еще не закончила. Итак, он выращивает горох, или пасет скот, или занят каким-то другим делом, которое, как он решил для себя, доставляет ему большее удовольствие, чем стрельба из пистолета, в крайнем случае винтовки. Именно тогда они и приходят к нему.

— Кто?

— Жители городка.

— Ага.

— Они обеспокоены.

— Из-за нечестного шерифа.

— Который силой и угрозами держит в страхе весь город.

— И метко стреляет.

— Очень метко, — поправила меня Рут.

— Они предлагают ему деньги? — спросил я. — Это неплохая завязка.

— Может, и предлагают, но не слишком большую сумму. И не деньги побуждают его согласиться помочь горожанам.

— Какова же истинная причина?

— Ему интересно узнать, появился ли человек, который стреляет лучше, чем он.

— Подобное любопытство может привести к тому, что его убьют.

— Только не в вестерне, — возразила Рут, и беспечность исчезла из ее голоса.

Я ответил не сразу.

— Я понимаю, что ты хочешь мне сказать. Ты бы предпочла, чтобы я остался дома и выращивал горох.

— Естественно, — кивнула она. — Но это не все.

— А что еще?

— Я также пыталась сказать тебе, что понимаю, почему ты не можешь остаться.

Я встал, подошел к Рут и положил руку ей на плечо. Она накрыла мою руку своей, но не подняла на меня глаз, продолжая смотреть на пруд, где плавали утки.

— Ну, раз уж ковбой решил помочь городу, не стоит откладывать это дело в долгий ящик.

— Да, — Рут сжала мою руку, — но сначала тебе надо переодеться.

Я переоделся и пошел доить коз, которых обрадовал мой приход.

Следующим утром в девять часов я стучал в дверь дома моей сестры в Джорджтауне. На этот раз она открыла дверь в белых брюках и голубой блузе, с шарфом на голове. В руке она держала щетку.

— Послушай, — сказал я, — ты выглядишь, как домохозяйка в рекламном ролике.

— Не болтай ерунды, — фыркнула она.

Я вошел, и тут же в комнату влетели мои племянник и племянница.

— Харви, Харви, — завопил мой племянник, — мама говорит, что в субботу мы поедем к тебе и Рут, что ты повесил новые качели.

— En Francais, черт побери! — рявкнула Одри, прежде чем я успел открыть рот. — En Francais.

Мой шестилетний племянник, его звали Нельсон, насупился и сказал:

— Французский язык чертовски труден.

Моя племянница, пятилетняя Элизабет, самодовольно улыбнулась и произнесла на быстром, совершенном французском:

— Добрый день, дядя, я надеюсь, что вы здоровы, и тетя Рут здорова, и ваши собаки, и ваши кошки, и утки, и козы тоже здоровы, — а затем показала язык брату.

Я подхватил ее на руки, прежде чем Нельсон дал ей тумака.

— Козы только вчера спрашивали, приедете ли вы в субботу, — сказал я по-французски.

— Козы не умеют говорить, — возразил Нельсон. На французском. — Они могут сказать только бе-е-е-е.

— А ты пробовал говорить с козой по-французски? — поинтересовался я.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Нет.

— Видишь ли, козы говорят только на чистом французском языке. Пока ты не выучишь его как следует, они не будут разговаривать с тобой.

Возможно, племянник мне и не поверил, но, когда я опустил Элизабет на пол, он взял ее за руку и сказал по-французски:

— Пойдем на улицу и поиграем.

Элизабет повернулась ко мне и мило улыбнулась.

— До свидания, дядя, — сказала она на безупречном французском. — Я с нетерпением жду встречи с вами, и тетей Рут, и собаками, и кошками, и утками, и козами в субботу.

— Ты забыла про петухов, — улыбнулся я и повторил слово «петухи» по-английски.

Для Элизабет это было новое слово, она дважды произнесла его по слогам и добавила:

— И, конечно, с петухами.

Нельсон дернул ее за руку, и они побежали к черному ходу, ведущему в сад.

— Ты права, — я взглянул на Одри. — Им шесть и пять.

Она покачала головой:

— Думаю, я слишком поздно начала учить их французскому. Надо было начинать в два или три года, а не в четыре.

— Они способные, — возразил я.

— Пойдем на кухню, — в руке Одри по-прежнему держала щетку. — Мне надо замести кукурузные хлопья. Служанка не смогла прийти сегодня.

— А где Салли? — спросил я.

— Ее тоже нет.

На кухне она налила мне чашечку кофе, которую я выпил, сев за стол и наблюдая, как она сметает рассыпанные кукурузные хлопья. Мне показалось, что подметать она разучилась, но я решил не высказывать вслух свои мысли. Покончив с хлопьями, Одри села напротив с чашкой чая.

— Ну, на этой неделе ты вошел в роль старшего брата, — сказала она. — Второй визит за два дня.

— Я был неподалеку и решил заехать.

— Да, конечно.

— Вы будете у нас в субботу? Рут ждет вас с нетерпением.

— Харви.

— Да?

— Что у тебя на уме?

Я вздохнул, достал из кармана ложку и положил ее на стол. Одри посмотрела на нее, взяла в руки, затем перевела взгляд на меня.

— Где ты ее взял?

— Ты узнала ее?

— Еще бы. Конечно, я узнала ее. Это мамина ложка.

— Ты уверена?

— Разумеется, уверена. Так же, как и ты. Мы пользовались ими по воскресеньям, на Рождество, Пасху и другие праздники. Это ложка из фамильного сервиза. Маминого фамильного серебра. На ней есть буква Л. Посмотри.

Я уже видел букву Л, начальную букву фамилии Лонгмайр, но все равно посмотрел.

— Если я не ошибаюсь, после смерти мамы серебро взяла ты?

— Конечно, взяла. Серебро не выбрасывают. Ты же не хотел его брать.

— Нет, не хотел. Оно все еще у тебя? Где?

Одри задумалась. Затем встала и начала открывать нижние ящики шкафов.

— Вот! — с триумфом воскликнула она. — Я помню, пару месяцев назад сказала Салли, чтобы она попросила служанку отполировать серебро. Что ты от меня хочешь, сосчитать ложки?

— Да.

Она сосчитала.

— Их должно быть двенадцать, а здесь только десять.

— А как насчет вилок?

— Двух не хватает, — ответила Одри, пересчитав вилки.

— Может, ты посчитаешь и ножи?

Покончив с этим, она посмотрела на меня.

— Двух нет. Что теперь?

— Пожалуй, что все. Вероятно, им больше ничего не требовалось.

— Кому?

Я достал жестяную коробочку и начал сворачивать сигарету.

— О господи! — Одри достала из ящика и швырнула мне пачку «Лакис», сигарет без фильтра. — Я поклялась, что ты больше не будешь крутить передо мной сигареты, даже если придется купить тебе годовой запас.

— Я не знал, что тебе это не нравится, — я убрал коробочку, открыл пачку сигарет, закурил. Одри злилась или притворялась, что злится.

— Ладно, Харви, — она вновь села за стол. — Кто залез в фамильное серебро?

— Что ты думаешь о Максе Квейне? — спросил я. Несмотря на то что она была моей сестрой, я пристально следил за ее реакцией.

Но никакой реакции не последовало.

— А что я должна о нем думать?

— Разве ты не знаешь об этом? Из газет. Из телевизионного выпуска новостей.

— Харви!

— Что?

— Я два года не читаю газет. А телевизор не смотрела шесть месяцев. Если не считать передач для малышей.

— Ты не была знакома с Максом?

— Я не была знакома с Максом, если ты имеешь в виду Квейна, но я знаю, что вчера мне звонил мужчина, назвавшийся Максом Квейном, и спрашивал тебя. Он сказал, что у него важное дело, мне показалось, что он очень нервничает, и я дала ему телефон Ловкача. Он застал тебя там?

— Да.

— И какое отношение имеет все это к маминому серебру?

Я взял ложку, повертел ее в руках.

— Вчера я увидел ее на столе в квартире Квейна после того, как нашел его самого с перерезанным горлом.

— Господи!

— Так вы не были знакомы?

— Я уже сказала, что нет.

Я встал, подошел к плите, налил еще кофе.

— Где у тебя сахар?

— В сахарнице.

Я нашел сахарницу, насыпал в чашку ложку сахара, размешал.

— Салли все еще живет здесь, не так ли?

— Салли — член семьи, — ответила Одри. — Ее комнаты на третьем этаже. Там есть отдельный вход.

— Но дома ее нет?

— Нет.

— Почему?

Моя сестра вздохнула:

— Салли и Квейн, так?

— Похоже, что да.

— Ей позвонили в восемь вечера. Она очень расстроилась и сказала, что должна уйти. Я не стала спрашивать, куда и зачем.

— Вы с ней все так же близки?

Одри кивнула.

— Я думаю, она спасла мне жизнь после смерти Джека.

Джек Данлэп, муж Одри, был одним из тех финансовых гениев, которые иногда рождаются в Техасе. К тридцати годам он стал миллионером. К тридцати пяти, когда он женился на Одри, число принадлежащих ему миллионов значительно возросло, он был владельцем профессиональной футбольной команды, имел значительное влияние в демократической партии, состоял в совете директоров дюжины крупнейших корпораций и души не чаял в спорте и охоте. В 1972 году, охотясь на куропаток в Северной Дакоте, он перелезал через изгородь из колючей проволоки, его дробовик выстрелил, и Джека Данлэпа не стало. Мне кажется, что мой племянник очень похож на него. А моя племянница — вылитая мать, и в этом ей повезло, потому что внешне Джек был, мягко говоря, некрасив.

— Сколько она живет у тебя?

— Шесть лет, с рождения Нельсона. Я наняла ее как личного секретаря, потому что Джек настаивал, что без него мне не обойтись. Когда я спросила, что должен делать личный секретарь, он сказал, что не знает, но читал про них в книгах. И я наняла Салли, она только что закончила с отличием университет. Для девочки, родившейся в этом городе между Девятой улицей и У-стрит, это считалось большим успехом.

— Это точно, — согласился я.

Одри помолчала, о чем-то задумавшись.

— Четыре недели назад, — наконец сказала она. — Это началось четыре недели назад.

— Между Салли и Квейном?

Одри кивнула.

— Да, через пару недель после того, как я порвала с Арчем, вернее, он порвал со мной. Я места себе не находила, и Салли вновь пришла на помощь. Она убедила меня, что надо побольше говорить о нем. Что я и делала.

— Как ты узнала о ней и Квейне?

— Я не знала, что это Квейн. Но поняла, что у нее появился мужчина. Она уходила в разное время, обычно днем. Раз или два я спросила о нем, Салли сказала, что он белый и женат и она знает, что ведет себя как дура, но предпочла бы говорить о моих глупостях, а не о своих. Поэтому мы говорили об Арче Миксе и обо мне.

Я встал в шесть, позавтракал в половине седьмого и уже успел проголодаться.

— Где хлеб? — спросил я.

— В хлебнице.

Найдя хлебницу, я кинул два ломтика в тостер.

— Ты будешь есть? — спросил я Одри.

— Нет.

Я вытащил из холодильника масло и клубничный джем, намазал то и другое на подрумянившиеся ломтики и вновь сел за стол.

— Вы с Арчем говорили о профсоюзе? — спросил я, принявшись за еду.

— Конечно. Мы говорили обо всем. Я же рассказывала тебе.

— Перед тем как вы расстались, не возникло ли в профсоюзе каких-нибудь проблем? Я имею в виду что-то необычное?

Одри как-то странно посмотрела на меня.

— Он много говорил о тебе. Не просто о тебе, о твоем участии в кампании по выборам президента профсоюза в шестьдесят четвертом году.

— И что он сказал?

— Я слушала, Харви, но ничего не записывала. Наверное, напрасно, потому что недавно Салли спрашивала меня о том же.

— Когда именно?

Она задумалась.

— Не больше месяца назад. После исчезновения Арча.

— Что же ее интересовало?

— Видишь ли, мне хотелось говорить о том, какой он отвратительный, мерзкий сукин сын, но Салли искусно меняла тему, и оказывалось, что я пересказываю ей наши с Арчем разговоры. Салли далеко не дура, и я думала, что этим она хочет мне помочь, — Одри посмотрела, на меня и печально улыбнулась. — Она выкачивала из меня информацию для этого Квейна, так?

Я кивнул.

— Я не виню ее. Квейн умел манипулировать людьми. Это его профессия. Одна из нескольких.

Одри взглянула в окно на играющих в саду детей.

— Интересно, сказала ли я ей то, что хотел знать твой приятель Квейн?

— Я думаю, ты сказала ему именно то, что он хотел знать.

— С чего ты так решил?

— Макс позвонил мне вчера. Он, как ты говоришь, нервничал, что совсем не похоже на Макса Квейна. Он сказал, что должен встретиться со мной. Я спросил зачем, и он ответил. Повод оказался серьезным. Он узнал, что случилось с Арчем Миксом.

Одри встала, подошла к буфету, достала жестяную банку с надписью «Перец», вынула из нее сигарету. По кухне поплыл сладковатый запах марихуаны.

— Черт. То есть Квейна убили из-за того, что я сказала Салли?

— Квейн сам виноват в своей смерти. Если он действительно узнал, что случилось с Миксом, то попытался поживиться на этом и связался не с тем, с кем следовало.

— Что же я ей сказала?

— Может, Салли чем-то интересовалась с особой настойчивостью?

Одри еще раз затянулась, пододвинула ко мне банку с сигаретами, в которых не было табака. Я покачал головой.

— Салли очень умна. Она не стала бы спрашивать в лоб.

— Но что-то ее интересовало.

Одри задумалась.

— Постель.

— Ее интересовало, что вы делали в постели?

— Не совсем. Но однажды я сказала, что после… ну, ты понимаешь, он любил лежать и рассуждать вслух. Он расслаблялся и чувствовал себя так уверенно, что мог говорить о чем вздумается.

— И о чем он говорил?

— Об этом и спрашивала Салли, и продолжала спрашивать, хотя тогда я не обращала на это внимания.

— Но она хотела узнать что-то определенное.

— Да, теперь я понимаю. Особенно ее волновало, о чем говорил Арч перед тем, как мы расстались. Она возвращалась к этому снова и снова, как бы в поисках истинного мотива нашего разрыва. Поэтому я сказала все, что смогла вспомнить.

— А затем ей потребовалось что-то совсем конкретное.

— Откуда ты знаешь?

— На месте Квейна я поступил бы точно так же.

— Какое ты дерьмо.

— Перестань, Одри. Так что ты ей сказала?

— Она постоянно переводила разговор на две последние ночи, когда Арч говорил о тебе и профсоюзе. Он не ругал тебя. Просто он узнал что-то, побудившее его вспомнить о тебе и твоей роли в предвыборной кампании шестьдесят четвертого года.

— Что же он узнал?

— Я сказала тебе, что не вела записей. И потом, я уже засыпала.

— Повтори мне то, что ты сказала Салли.

— Я сказала ей, что Арч сказал мне, что они собираются использовать профсоюз точно так же, как использовали его в шестьдесят четвертом году, но теперь, слава богу, есть он и он этого не позволит. Или что-то в этом роде.

Я наклонился вперед.

— Когда ты сказала ей об этом?

— Несколько дней назад. Может, неделю, как бы между прочим. В обычном разговоре. Так мне тогда казалось. В этом есть какой-нибудь смысл?

— Будь уверена, для Макса Квейна эти сведения означали очень многое.

— А для тебя?

Я подумал о Максе, лежащем на зеленом ковре с перерезанным горлом.

— Надеюсь, что нет.

Я воспользовался телефоном Одри и позвонил сенатору Вильяму Корсингу. Сенатор был на совещании, но просил передать, что хотел бы встретиться со мной в десять утра, если мне это удобно. Если нет, он готов увидеть меня в одиннадцать.

Голос молодой женщины, с которой я говорил, обволакивал, как мягкая ириска, а когда я сказал, что приеду в десять, ее благодарность не знала границ, и я положил трубку в полной уверенности, что теперь с моей помощью республика все-таки будет спасена.

Потом я позвонил Мурфину, и вместо приветствия он сказал:

— Макс не оставил страховки.

— Жаль, — ответил я.

Мурфин вздохнул.

— Я и Марджери провели с ней почти всю ночь. Она все время повторяла, что покончит жизнь самоубийством. Ты же знаешь Дороти.

Я действительно знал Дороти. Двенадцать лет назад мы с Дороти встречались короткое, исключительно печальное время, за давностью сжавшееся до одного долгого дождливого воскресенья. Потом я познакомил ее с Максом Квейном, и тот увел от меня Дороти. За что я очень благодарен Максу. Макс никогда не говорил, рад ли он тому, что я познакомил его с Дороти, а мне как-то не пришлось спросить его об этом.

— Так чем я могу помочь?

— Ты бы мог нести гроб, — ответил Мурфин. — Я никого не могу найти. Человеку тридцать семь лет, и я не могу найти шестерых мужчин, которые понесут его гроб.

— Я не хожу на похороны.

— Ты не ходишь на похороны, — эхом отозвался Мурфин таким тоном, будто я сказал, что не ложусь по ночам в постель, а сплю, повиснув на стропилах.

— Я не хожу на похороны, поминки, свадьбы, крестины, церковные базары, политические митинги и рождественские вечеринки в учреждениях. Я сожалею о том, что Макс умер, потому что он мне нравился. Я даже готов заехать к Дороти и предложить ей и детям пожить немного на ферме. Но гроб я не понесу.

— Вчера вечером, — вздохнул Мурфин, — они сообщили о Максе в шестичасовом выпуске новостей. Мы с Марджери приехали к ней в половине седьмого, возможно, в семь, а она уже билась в истерике. Ну, ты понимаешь, мы решили остаться на пару часов, максимум на три-четыре, а потом, думали мы, придут соседи и возьмут все на себя. Не пришел никто.

— Никто?

— Кроме полицейских. Не было даже телефонных звонков, если не считать газетчиков. Такое трудно представить, не правда ли?

— Действительно, трудно, — тут же согласился я. — У Макса было много знакомых.

— Знаешь, что я тебе скажу? — продолжал Мурфин. — Я думаю, кроме меня у Макса не было друзей. Возможно, и кроме тебя, но в этом я не уверен, так как ты не хочешь нести гроб.

Я повторил, что заеду к Дороти, и спросил:

— А что сказал Валло?

— Ну, он, похоже, решил, что Макс специально устроил так, чтобы его убили. Он сказал, что сожалеет и все такое, но как бы походя. В основном его интересовало, кем мы заменим Макса. Я обещал подумать над этим, и он попросил связаться с тобой и узнать, нет ли у тебя каких-нибудь предложений.

— Нет, — ответил я.

— Ты сам и скажи ему об этом. Он хочет встретиться с тобой сегодня.

— Когда?

— После двенадцати.

— В какое время?

— Половина третьего тебя устроит?

Я на мгновение задумался.

— Я приеду в два, и мы подумаем, как помочь Дороти.

— Да, возможно, ты придумаешь, как объяснить Дороти, откуда у Макса взялась эта подруга.

— Кто?

— Согласно данным полиции, очень милая негритянка.

— Они сказали Дороти?

— Пока еще нет.

— Полиции известно, кто она?

— Она снимала квартиру на имя Мэри Джонсон, но в полиции полагают, что имя не настоящее. Платила сто тридцать долларов в месяц, включая коммунальные услуги. — Мурфин, как всегда, не мог обойтись без подробностей.

— И что думают в полиции?

— Они думают, что у нее был поклонник, а возможно, и муж, который выследил ее и Макса и набросился на него с ножом. Перерезал ему горло. Ты представляешь, что это такое?

— К сожалению, — ответил я.

— Я ездил в морг и опознал его, потому что Дороти к тому времени уже тринадцать или четырнадцать раз сказала, что наложит на себя руки. Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Макс выглядел совсем неплохо. Для человека, которому перерезали горло.

Я сказал Мурфину, что приеду к нему в два часа, набрал номер Ловкача и пригласил его на ленч. Когда я объяснил, где и когда я намерен перекусить, у него вырвалось:

— Ты, конечно, шутишь?

— Теперь это семейное дело, дядя, — возразил я, — и мне не хотелось бы говорить там, где нас могут услышать.

— Ну, тогда мы сможем выпить немного вина.

— Если ты привезешь его с собой, — ответил я и положил трубку.

После Ловкача я позвонил адвокату. Его звали Эрл Инч, я знал его много лет. Он брал приличные деньги, но честно отрабатывал каждый цент, а я чувствовал, что мне необходим хороший адвокат. Когда я сказал, что у меня неприятности, он ответил: «Отлично», — и мы договорились встретиться в половине четвертого. Денек выдался почище вчерашнего.

— И какие у тебя неприятности? — спросила Одри, когда я положил трубку.

— Достаточно серьезные, чтобы прибегнуть к услугам адвоката. И Ловкача. Он может замолвить за меня словечко там, где это нужно.

— Тебе нужны деньги?

— Нет, но все равно спасибо.

— Салли, — сказала она. — Тебе придется сообщить полиции о Салли, не так ли?

— Да.

— Ей это чем-нибудь грозит?

— По-моему, нет.

— Скорее бы она пришла домой.

— Она придет, как только оправится от этого потрясения.

— Харви.

— Да?

— Если я могу чем-то помочь… ты только скажи.

— От тебя требуется только одно.

— Что?

— Приехать в субботу на ферму.

Штаб-квартира профсоюза государственных работников, новое здание из стекла и бетона, построенное пять лет назад, находилась на Джи-стрит, между Восемнадцатой и Девятнадцатой улицами, недалеко от Белого дома и совсем рядом с рестораном Сэнс Сауси, куда Арч Микс ходил на ленч, обычно в компании с мыслителями из государственных учреждений или из редакций крупнейших газет, а то и с теми и другими вместе.

При посредничестве Ловкача Уорнер Б. Гэллопс назначил мне встречу на одиннадцать часов, я по привычке приехал на пять минут раньше, но в приемной меня продержали до двадцати минут двенадцатого. Приемная, обставленная красивой удобной мебелью, мне понравилась, хотя меня и удивило отношение Гэллопса к подбору секретарей.

Секретарю было лет тридцать, и он сидел за почти пустым столом, если не считать телефонного аппарата, блокнота и карандаша. Если раздавалось мягкое жужжание телефона, секретарь брал трубку, слушал, говорил «да» или «нет», делал пометку в блокноте и клал трубку на место. Для мужчин ростом в шесть футов два дюйма и весом 175 фунтов, крепкого и мускулистого, такая работа казалась чересчур спокойной.

Когда он не отвечал «да» или «нет», то терпеливо сидел за столом с видом человека, привыкшего ждать. Изредка он бросал на меня короткий взгляд, хотя я не слишком интересовал его. Моя единственная попытка завязать разговор закончилась неудачей. Я спросил: «Давно ли вы в профсоюзе?» Он ответил: «Нет, не очень». Я замолчал до очередного жужжания телефона.

Я достал жестяную коробочку, свернул сигарету, закурил и предался воспоминаниям. С Уорнером Бастером Гэллопсом я познакомился на автобусной станции Бирмингема в 1964 году. Он, Мурфин и я встретились там, чтобы обсудить за ленчем интересующие нас проблемы, а в шестьдесят четвертом году, несмотря на решение Верховного суда, в Бирмингеме нашлось бы немного ресторанов и баров, где двое белых и негр могли поесть вместе, не вызывая возмущения окружающих. Мурфин и я приехали в Бирмингем не для того, чтобы бороться с сегрегацией в системе общественного питания. Мы приехали за восемью голосами.

Уорнеру Б. Гэллопсу было тогда чуть больше двадцати четырех лет, то есть теперь ему шел тридцать седьмой год. Высокий, очень черный, немного застенчивый, с неторопливой речью, тщательным выговором каждого слова, он словно опасался допустить в разговоре грамматическую ошибку. Особых ошибок я не заметил, а если б они и были, то не стал бы его поправлять, потому что хотел получить контролируемые Гэллопсом и нужные мне восемь голосов.

Он, Мурфин и я двигались вдоль линии самообслуживания кафетерия автобусной станции. Гэллопс шел первым. Я помню, как посмотрел на кассиршу, белую женщину средних лет с лживыми глазами и жестоким ртом. Ее взгляд не отрывался от Гэллопса, источая жаркую, выжигающую душу ненависть.

Не сводя глаз с Гэллопса, она начала пробивать стоимость взятой нами еды на кассовом аппарате. Она ни разу не взглянула на наши подносы, ни разу не взглянула на кнопки кассового аппарата. Она шевелилась, она пыталась убить Гэллопса своим взглядом.

Когда он и Мурфин прошли мимо кассирши, ее смертоносный взгляд упал на меня. К этому моменту ненависть стала столь горяча, что от нее плавились мозги.

— Хороший сегодня денек, — сказал я.

Она вырвала из кассы чек и швырнула его мне. Три наших довольно паршивых ленча на автобусной станции в Бирмингеме стоили тридцать два доллара и сорок один цент, кругленькую сумму, которую мне не забыть до конца дней.

Я мог избрать два пути. Устроить скандал или заплатить. Но я приехал в Бирмингем не ради скандала, а за восемью голосами. Поэтому я заплатил молча и, возможно, стыдливо, потому что кассирша злобно ухмыльнулась и процедила сквозь зубы: «Быть может, после этого вы перестанете приглашать ниггеров на ленч».

Кажется, в ответ у меня вырвалось что-то нецензурное. Она ахнула, все-таки дело происходило двенадцать лет назад, но вновь заулыбалась, потому что победила, а я струсил.

— Я с удовольствием заплатил бы за этот ленч с вами и братом Мурфином, — сказал Гэллопс, когда я сел за стол. Мы были для него братом Мурфином и братом Лонгмайром. А сами называли его брат Гэллопс, потому что ему казалось, что именно так должны обращаться друг к другу члены рабочих союзов. Дорогой сэр и брат.

— Спасибо, — ответил я, — но он не стоит даже того, чтобы говорить об этом.

— И во сколько обошелся наш ленч, брат Лонгмайр? — мягко спросил он.

— Четыре с половиной доллара, — ответил я, но, взглянув на Гэллопса, увидел, что тот все знает. Не только то, что я лгу, но и почему. Тогда я не придал этому особого значения.

За ленчем Мурфин и я объяснили Гэллопсу, какой он чудесный парень и какое радужное будущее ждет его в профсоюзе, если Хандермарк останется президентом. Три предыдущих года Гэллопс в одиночку, без всякой помощи и поддержки сколачивал местную ячейку профсоюза государственных работников. В Бирмингеме, естественно, ими могли быть только негры, а в муниципалитете над Гэллопсом лишь смеялись или попросту не замечали его. Но эта ячейка имела на съезде восемь голосов, которыми распоряжался Гэллопс.

Поэтому мы внимательно выслушали его рассказ о трудностях, мечтах и надеждах и уверили Гэллопса, что после переизбрания Хандермарка профсоюз поддержит его в переговорах с муниципалитетом, поможет деньгами и предоставит в его распоряжение «шевроле-импалу», так что больше ему не придется трястись в автобусах, разъезжая по городу. Но, разумеется, все блага могли излиться на него только в случае переизбрания Хандермарка.

В общем, шла обычная торговля, но, вероятно, сказалась усталость, и мы не заметили искорки, блеснувшей в глазах Гэллопса, когда он торжественно уверял нас, что всем сердцем желает процветания ПГР в целом и Бирмингемского комитета в частности, преисполнен уважения к президенту Хандермарку и восхищен этим выдающимся профсоюзным деятелем. А потом он сказал: «О, о! „Шевроле-импала“! Подумать только!» И вновь из-за усталости мы не уловили нотки презрения в голосе Гэллопса, но, справедливости ради, надо отметить, что у него было лишь восемь голосов, и казалось, что они уже наши, а кроме того, нам предстояло объехать еще Монтгомери, Мобил, Мемфис, Литл-Рок, Батон-Руж и Новый Орлеан.

А на съезде перед самым голосованием Арч Микс подсчитал обещанные ему голоса, понял, что ему не хватает четырех, и подошел к Уорнеру Б. Гэллопсу. Микс не стал обещать ему «шевроле-импалу». Он поступил умнее, предложив Гэллопсу место вице-президента. Тогда Хандермарк и проиграл. Но иногда мне казалось, что его поражение предопределила наша беседа с Гэллопсом на автобусной станции Бирмингема.

Мои воспоминания прервала открывшаяся дверь кабинета Гэллопса. Появившийся из-за нее мужчина задумчиво оглядел меня и сказал: «Президент Гэллопс ждет вас, мистер Лонгмайр».

Он стоял спиной к двери, и мне пришлось буквально протиснуться мимо него, чтобы попасть в кабинет. Ему тоже было не больше тридцати лет, и от него пахло дорогим одеколоном. Он улыбнулся, когда я входил в кабинет, одними губами, даже не показав зубов, и в его улыбке я не заметил теплоты.

— Президент Гэллопс, — сказал он, — насколько мне известно, вы знакомы с мистером Лонгмайром.

Гэллопс сидел за широченным столом, который не так давно принадлежал Арчу Миксу. Он не поднялся мне навстречу, а лишь смотрел на меня, всем видом показывая, что мое появление отнюдь не обрадовало его.

— Да, мы знакомы, — сухо признался он.

— Почему бы вам не присесть сюда, мистер Лонгмайр, — молодой человек указал на одно из четырех или пяти кресел, стоящих перед столом Гэллопса. — А я сяду здесь, — он выбрал ближайшее к столу кресло.

Я сел, взглянул на Гэллопса и кивнул в сторону молодого человека.

— Кто это?

— Извините, мистер Лонгмайр, я забыл представиться. Я — Ральф Тьютер, административный помощник президента Гэллопса.

— Он тут недавно? — спросил я Гэллопса.

— Совершенно верно, — ответил тот. — Недавно.

— Где вы его нашли?

Молодой человек, назвавшийся Ральфом Тьютером, вновь улыбнулся, и на этот раз мне удалось полюбоваться его зубами. Очень белыми, ровными и блестящими.

— Раньше я работал в государственных учреждениях, но это было довольно давно. В самое последнее время я связан с одной вашингтонской консультативной фирмой по проблемам управления.

— Это очень интересно, — кивнул я и обратился к Гэллопсу: — Как вы думаете, Уорнер, Микс мертв?

Гэллопс встал, подошел к окну, посмотрел вниз. Он остался таким же высоким, как я его помнил, таким же черным, но от былой застенчивости не осталось и следа.

— Да, я думаю, он мертв, — ответил он. — Я думаю, кто-то убил его.

— Почему?

Он повернулся ко мне.

— За это я плачу твоему дяде. Полиция ничего не смогла выяснить, так же, как и ФБР. Поэтому я и нанял твоего дядю, хотя, можешь не сомневаться, я даже не подозревал, что он — твой родственник, когда нанимал его.

— Мы также объявили о награде в сто тысяч долларов за информацию, которая послужит ключом к происшедшему с президентом Миксом, — добавил Тьютер. — Пока нам звонили только психи.

Гэллопс вернулся к столу, сел в крутящееся кресло, покрутился на нем, его взгляд не отрывался от моего лица.

— Многие из этих психов уверены, что я приложил руку к исчезновению Микса. Мы передали полиции все документы, которые только могли найти. Каких только вопросов они мне не задавали.

— Могу представить, — кивнул я.

— Мне пришлось вспомнить каждый шаг, сделанный мной за последние шесть месяцев. Вот почему я нанял твоего дядю. Не только выяснить, что произошло с Миксом, но и доказать, что я не имею к этому никакого отношения, чего бы там ни было.

— Значит, пока вам ничего не известно?

— Нет.

— Позвольте узнать, почему вас заинтересовало исчезновение президента Микса, мистер Лонгмайр?

Я повернулся к Тьютеру. Глубоко посаженные темные глаза блестели по обе стороны чуть крючковатого носа, нависающего над широким тонкогубым ртом, который я нашел слишком розовым, хотя, возможно, и привередничал. Рот покоился на волевом подбородке. Его живое подвижное лицо большинство людей назвало бы интеллигентным. Мне оно показалось лукавым.

— Фонд Валло, — ответил я. — Фонд Валло интересуется заговорами, и там полагают, что исчезновение Арча Микса является результатом одного из них. Они платят мне, чтобы я разобрался, что к чему, и сказал им, что я обо всем этом думаю.

— И что вы об этом думаете, мистер Лонгмайр? — спросил Тьютер. — Это заговор?

— Я еще не решил, — ответил я. — Но когда я приду к какому-то выводу, то не стану держать его в тайне.

— Исчезновение президента Микса в некотором роде оказалось для вас семейным делом, не так ли, мистер Лонгмайр? — продолжал Тьютер. — С ним связаны ваш дядя, разумеется, вы и еще ваша сестра, — он улыбнулся. — Вам, конечно, известно о вашей сестре и президенте Миксе?

— Да, то был страшный семейный скандал. С разбиванием сердец, — я взглянул на Гэллопса. — Каково сейчас положение профсоюза?

— Ужасно, — ответил тот.

— Почему?

— Года три назад он решил, что нужно изменить сроки действия наших основных контрактов. С Чикаго, Лос-Анджелесом, Нью-Йорком и остальными большими городами.

— С Сент-Луисом? — спросил я.

— Да, в том числе и с Сент-Луисом. Идея Арча заключалась в следующем. Если сроки действия контрактов истекут одновременно, профсоюз сможет получить признание в масштабах всей страны, а не только на местах. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— И как идет реализация его идеи?

Гэллопс покачал головой.

— Хуже некуда. Впервые нам приходится одновременно вести переговоры с десятью, а то и с двадцатью крупнейшими городами, и первым делом обнаруживается, что у нас нет людей, которым это под силу.

— И что же вы сделали? Наняли новых людей?

— Ничего другого не оставалось.

— Где же вы их нашли?

— Где только смог, — Гэллопс кивнул на Тьютера. — Консультационная фирма, в которой он работал, оказала нам неоценимую помощь. Да и он попал ко мне оттуда. Ты же понимаешь, я не могу подойти на улице к первому встречному, хлопнуть его по плечу и сказать: «Послушай, приятель, почему бы тебе не поехать в Питтсбург и не помочь нам заключить контракт с муниципалитетом».

Я улыбнулся Тьютеру и постарался, чтобы мой голос звучал предельно искренне.

— Похоже, фирма, в которой вы работали, не так уж мала?

— Да, конечно, но должен признать, что сотрудничество с президентом Гэллопсом оказалось для меня исключительно интересным и полезным.

— Могу представить, — ответил я. — По-моему, вы не упомянули названия этой консультационной фирмы.

— Неужели не упомянул?

— Нет.

— А вы хотели бы его услышать?

— Из чистого любопытства.

— Она называется «Дуглас Чэнсон Ассошиитс».

Я вновь повернулся к Гэллопсу.

— С консультантами вам повезло.

Гэллопс хмыкнул:

— Это не благотворительная организация.

— И сколько человек наняли они для вас?

Гэллопс взглянул на Тьютера.

— Сотни две, не так ли?

Тьютер кивнул.

— О боже, — выдохнул я. — И кто им платит?

— Мы, мистер Лонгмайр, — ответил Тьютер, — хотя такие расходы и великоваты для нас.

— Вы нанимаете двести человек и должны платить им не меньше пятнадцати тысяч в год, — сказал я. — То есть общая сумма их годового жалованья — три миллиона долларов, да плюс расходы на деловые нужды, счета которых они еще не представили, но обязательно представят.

— Все окупится, — буркнул Гэллопс.

— Каким образом?

— Послушайте, мистер Лонгмайр, — вмешался Тьютер, — согласившись встретиться с вами, президент Гэллопс не предполагал, что вы намерены критиковать методы его руководства профсоюзом. Как нам казалось, вас волновало исключительно исчезновение президента Микса. К сожалению, я не понимаю, какое отношение имеет это печальное событие к текущим делам профсоюза.

— Он всегда говорит так складно? — спросил я Гэллопса.

— Вероятно, мне следует перевести его слова, — Гэллопс наклонился вперед, положив руки на стол. — Он говорит, Харви, есть Арч или нет Арча, кто-то должен руководить профсоюзом, и этот кто-то — я. Не Арч. Я. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Разумеется, — я встал. — Господа, благодарю вас за то, что вы смогли уделить мне несколько минут, и от всей души желаю вам удачи. У меня есть предчувствие, что она вам очень понадобится.

— Мистер Лонгмайр, — обратился ко мне Тьютер.

— Да?

— Если у вас появятся доказательства существования заговора, надеюсь, вы дадите нам знать.

— Вы будете одними из первых, — пообещал я и направился к двери.

— Харви, — остановил меня Гэллопс.

Я обернулся:

— Что?

— Раньше у тебя не было усов?

— Нет.

— Вот и мне так показалось. Знаешь, на кого ты с ними похож?

— На кого?

— На одного киноактера. Правда, он снимался довольно давно. Его фамилия начиналась с буквы Х.

— Хольт, — подсказал Тьютер. — Он похож на Джека Хольта.

Я взглянул на Тьютера.

— Вы слишком молоды, чтобы помнить Джека Хольта.

Тьютер мило улыбнулся. Или лукаво.

— Совершенно верно, мистер Лонгмайр. Я его не помню.

Ловкач пребывал в легком замешательстве, потому что забыл соль. Мы встретились с ним на скамейке под сенью деревьев, окаймляющих северную границу Дюпон Секл. Ленч он принес в плетеной корзинке, накрытой красно-белой салфеткой. Я обошелся простым бумажным пакетом, откуда и достал маленький кулек с солью. Ловкач поблагодарил меня и, взяв щепотку, посолил вареного цыпленка.

— Иногда, Харви, — сказал он, — тебе в голову приходят замечательные идеи. Я уже не помню, когда последний раз выбирался на пикник.

— Не хочешь ли сыра?

Ловкач подозрительно посмотрел на меня.

— Это твой козий сыр?

— В общем-то да.

— Знаешь, дорогой мальчик, я, пожалуй, воздержусь.

Мой ленч состоял из сыра, двух сваренных вкрутую яиц, помидора и оставшихся от вчерашнего обеда галет. Ловкач подготовился основательнее. Он принес цыпленка, собственноручно приготовленный паштет, он настоял, чтобы я его попробовал, салат, половину французского батона и термос охлажденного мозельского вина, которое, как он сказал, особенно хорошо в этом году. И нам не пришлось пить вино из бумажных стаканчиков. Мы пили его, как и полагалось, из бокалов на высоких ножках, также оказавшихся в плетеной корзинке.

Пока мы ели, я рассказал об увиденном в квартире Квейна и объяснил, почему не стал дожидаться полиции. Случившееся не произвело особого впечатления на Ловкача, во всяком случае, не испортило ему аппетита.

— И это действительно была одна из старых ложек Николь? — так звали мою мать.

— Да.

— И девушка… э… Салли. Я не запомнил ее фамилию.

— Салли Рейнс.

— Да, Рейнс. Она ушла после телефонного звонка и до сих пор не вернулась к Одри?

— Нет.

— Получается, покойный мистер Квейн специально обхаживал мисс Рейнс, чтобы с ее помощью выкачать из Одри информацию об Арче Миксе. Постельную информацию, я бы назвал ее так. Похоже, этот тип приличный негодяй.

— Похоже, что да.

— Что же выяснил мистер Квейн, если кто-то счел необходимым перерезать ему горло?

— Не знаю. Но тех двоих, что вчера следили за домом Одри, судя по всему, интересовала Салли, а не моя сестра.

— Да. Выходит, что так.

— И теперь тебе ясно, почему я решил, что мне следует обратиться к адвокату?

Ловкач задумчиво отпил вина.

— Да, мне кажется, что на твоем месте я поступил бы точно так же. Разумеется, я могу кое с кем переговорить, чтобы облегчить тебе жизнь, когда ты будешь объяснять в полиции свое не совсем правильное поведение.

— Я буду тебе очень признателен.

— Ты понимаешь, что они не встретят тебя с распростертыми объятиями?

— Еще бы.

— С другой стороны, они не засадят тебя за решетку.

— Вот и хорошо. Рут будет очень рада. И козы тоже.

— У вас есть что-нибудь еще?

— Я виделся сегодня с твоим клиентом.

— И как поживает мистер Гэллопс?

— Он возглавил профсоюз, не так ли?

— Да, конечно. Я думаю, не прошло и двух дней после исчезновения Микса, как он взял руководство на себя. Но, в конце концов, кто-то должен был это сделать.

— Какой у Микса совет директоров?

— Мягко говоря, очень тихий. Микс тщательно подбирал каждого члена.

— Значит, Гэллопсу они не помеха?

— Нет, а в чем дело?

— Он тратит много денег.

— На что?

Я рассказал Ловкачу о двух сотнях сотрудников, нанятых Гэллопсом, и тот удивился не меньше меня.

— Однако, Харви, — заметил он, — по-моему, твоя оценка годовых затрат несколько занижена. Я думаю, им придется заплатить не три, а четыре миллиона.

— Большие деньги.

— Огромные, — кивнул Ловкач. — Где же можно сразу найти двести человек? Я имею в виду, что они должны обладать определенным опытом такой работы или хотя бы чувством ответственности перед профсоюзом.

— Не обязательно, — возразил я. — Если исходить из того, что я слышал, они должны убедить человека сделать то, о чем его просят. Члены профессиональных союзов ничем не отличаются от остальных людей. Их можно заставить сделать то, что нужно, обещаниями или посулами. Если это не помогает, в ход идут принуждение, подкуп, а то и прямое насилие, к которому, как я понял, не стесняются прибегать новые сотрудники Гэллопса.

— Понятно. Гэллопс говорил, где он их нашел?

— Он сказал, что их подобрала для него консультационная фирма «Дуглас Чэнсон Ассошиитс». Ты о ней слышал?

— О Дугласе Чэнсоне? Разумеется. Его деятельность на этом поприще началась десять лет назад, и сейчас он процветает.

— Ты с ним знаком?

— Мы встречались несколько раз.

— Дядя!

— Да, дорогой мальчик?

— Он раньше не работал в управлении?

— Чэнсон? Никогда. Десять лет назад, когда он организовал свою фирму, потребность в них была очень велика. Он поставлял государственным учреждениям и частным предприятиям умелых административных работников среднего звена. Помнится, он специализировался на администраторах с черным цветом кожи. И достиг в этом больших успехов. Позднее, когда набрало силу женское движение, он стал поставлять своим многочисленным клиентам администраторов-женщин, а в последнее время, во всяком случае, так говорят, его администраторы — и негры и женщины одновременно.

— Но круг его интересов этим не ограничивается?

— Ни в коем разе. С его помощью решаются различные проблемы, постоянно возникающие как в государственных, так и в частных учреждениях. Он тесно связан и с профсоюзами.

— И ты уверен, что он никогда не работал в управлении?

— Абсолютно уверен. Дуглас Чэнсон пятнадцать лет был агентом ФБР по особым поручениям.

Ловкач допил вино и убрал пустые бокалы в плетеную корзинку. Затем стряхнул крошки с красно-белой салфетки, аккуратно сложил ее и положил на бокалы.

— Это все, что ты можешь мне сказать? — спросил я.

— Дорогой мальчик, я как раз занимаюсь частным вопросом этого дела, но, к сожалению, не могу сообщить тебе никаких подробностей, чтобы мои усилия не пошли насмарку.

— Какие усилия?

— Этого я тоже не могу сказать.

— Мы договаривались об общем фонде, дядя. Но пока наши отношения напоминают одностороннее движение. Я даю, а ты берешь.

— Ну, хорошо, я могу намекнуть, о чем идет речь, но ты должен поклясться, что сказанное здесь останется между нами. Согласен?

— Конечно.

— И больше я тебе ничего не скажу, так что дальнейшие расспросы бесполезны.

— Я понял.

Он посмотрел на горячее августовское небо, вероятно, обдумывая, как лучше построить фразу.

— Так вот, остается небольшая вероятность того, что Арч Микс еще жив.

Мы поехали в служебной машине Мурфина, большом коричневом «Мерседесе 450 SEL». Машину Мурфин вел спокойно, даже беззаботно, уверенный в том, что не ему придется платить за ободранную краску или помятый бампер.

— Знаешь, что я тебе скажу?

— Что? — поинтересовался я.

— Эта машина нравится мне больше, чем те, что были у меня раньше, за исключением одной. Знаешь, какой именно?

— «Кадиллака» с открытым верхом модели пятьдесят седьмого года, который ты купил в девятнадцать лет, — ответил я. — Желтого цвета.

— Я уже говорил тебе о нем? — разочарованно протянул Мурфин.

— Да, говорил.

Но он все равно рассказал мне о «кадиллаке». После окончания школы в 1956 году Мурфин не стал поступать в колледж. Во-первых, у него не было денег на обучение. Во-вторых, он не видел смысла в дальнейшей учебе. Вместо этого он начал работать в питтсбургской «Экм Новелти Компани», строившей кегельбаны и снабжавшей город игральными автоматами, любовно прозванными «однорукими бандитами».

Владелец «Экм Новелти Компани», некто Франциско Саллео, которого в питтсбургских газетах называли не иначе как Грязный Френки, поддерживал обширные связи с востоком (Нью-Йорк) и с дальним западом (Лас-Вегас). Грязный Френки быстро оценил деловые качества Мурфина, и тот буквально запрыгал по ступенькам иерархической лестницы «Экм Новелти Компани». Вскоре он руководил установкой и обслуживанием игральных автоматов в многочисленных танцевальных залах, загородных и ночных клубах и публичных домах Питтсбурга.

В награду за трудолюбие, способности и абсолютную преданность интересам фирмы Грязный Френки назначил Мурфину жалованье 500 долларов в неделю, немалую сумму для девятнадцатилетнего юноши не только в 1957 году, но и в наши дни.

И Мурфин купил новенький желтый «кадиллак» модели пятьдесят седьмого года, знаменитой огромными задними крыльями. Тогда же он начал ухаживать за мисс Марджери Бзоуски, дочерью Большого Майка Бзоуски, функционера двенадцатого комитета объединенного профсоюза сталелитейщиков (АФТ-КПП).

В свидетели на свадьбу с Марджери Мурфин пригласил Грязного Френки, но в день свадьбы того выловили из Мононгахела-ривер с пулей в затылке.

Коллеги Френки с востока (Нью-Йорк) и с дальнего запада (Лас-Вегас) не поделили прибылей, в результате чего в Питтсбурге разразилась маленькая война, кое для кого закончившаяся весьма плачевно. Мурфин, вынужденный примкнуть к одному из враждующих лагерей, ошибся в выборе и оказался на скамье подсудимых. И хотя с помощью хорошего адвоката ему удалось избежать тюрьмы, он лишился работы, накоплений и любимого желтого «кадиллака» модели пятьдесят седьмого года.

Марджери ждала ребенка, и Мурфину не оставалось ничего другого, как соглашаться на любую работу. Тесть устроил его на сталеплавильный завод. Работа была тяжелой и грязной, к тому же Мурфину приходилось рано вставать. Но вскоре он обратил внимание, что профсоюзные чиновники не перетруждают себя и ходят с чистыми руками. Не прошло и года, как Мурфин стал секретарем-казначеем местного отделения профсоюза.

Его способности и тут не остались незамеченными. В двадцать два года Мурфина переманит профсоюз государственных работников, а к двадцати шести он стал организационным директором ПГР.

— Но больше всего, — закончил он, — мне нравилось работать у Френки.

— Ты должен радоваться, что тебя не убили, — заметил я.

— Если бы Френки остался в живых, — мечтательно сказал Мурфин, — кто знает, кем бы я был сегодня.

— Боссом преступного мира Питтсбурга? — предположил я.

Он искоса посмотрел на меня.

— А что в этом плохого?

— Разумеется, ничего.

На перекрестке Пенсильвания-авеню и Двенадцатой улицы мы повернули направо и начали искать свободное место у тротуара. Дом с номером, названным мне Одри, находился посреди квартала, не желающего участвовать в возрождении Капитолийского холма и его превращении во второй Джорджтаун. Возрождение означало, что спекулянт, купивший тут дом в семидесятом году за пятнадцать тысяч долларов, теперь мог требовать за него, после незначительного косметического ремонта, не меньше восьмидесяти.

Квартал состоял из обшарпанных кирпичных домов, в основном трехэтажных. Большинство из них нуждалось в покраске. Жили в них главным образом негры. Мы с трудом втиснулись между двумя старыми машинами. Среди других машин, стоящих вдоль тротуара, некоторые были без колес, другие без дверей, и почти во всех, лишившихся колеса или двери, не было стекол. В двух или трех машинах играли дети.

Мы вылезли из кабины, и Мурфин проверил, закрыты ли двери. На нас сразу же обрушилась жара августовского вашингтонского полдня. Мурфин ослабил узел галстука, и я решил, что сегодня утром он одевался, еще не проснувшись. Иначе я не мог объяснить сочетания этой крикливой широкой оранжево-зеленой тряпки с голубой рубашкой, рыжеватым твидовым пиджаком и лиловыми брюками. Мне даже пришла в голову мысль о том, что Мурфин не различает цветов. Впрочем, я и раньше не раз задумывался над этим.

Нужный нам дом выглядел чуть лучше своих соседей. Его трехэтажный фасад белел свежей краской, и кто-то позаботился о том, чтобы заменить на окнах сетки от насекомых. Дом кичился также крытой верандой с деревянным ограждением. На веранде в шезлонге сидел негр лет шестидесяти с седыми, коротко стриженными курчавыми волосами, в пижамных штанах и футболке, с банкой пива в руке. Его ноги покоились на деревянном ограждении. За спиной висел щит с объявлениями о сдаче квартир.

Мурфин и я направились к бетонной дорожке, рассекавшей лужайку перед домом и ведущей к двери. От травы на лужайке осталось лишь несколько желто-бурых островков, изнывающих под августовским солнцем. Островки окружала твердая как камень земля, на которой уже ничего не могло расти. Украшали лужайку несколько пустых бутылок, которые еще не успели собрать.

Мы услышали вопль, когда до дорожки осталось двадцать футов. Обратил на него внимание и мужчина на веранде. Он опустил ноги на пол и повернулся к двери, словно мог заглянуть за нее и узнать, кто кричит.

Дверь распахнулась, и она выскочила на веранду, светло-шоколадная и темно-красная от крови, льющейся из ее носа и рта на подбородок, шею и грудь. Она помчалась по ступенькам на дорожку и остановилась. Посмотрела на себя и потрогала кровь на голой груди. Какое-то мгновение она смотрела на кровь, а потом рассеянно вытерла руку о бедро. Бедро также было голым. Салли Рейнс выбежала из дому в чем мать родила.

— Салли! — закричал я, и она взглянула в мою сторону, но, как мне показалось, не увидела меня. Ее глаза метнулись к дому. Она откинула голову, и вновь раздался тот же пронзительный вопль, полный страха и ужаса.

Он еще не затих, когда открылась дверь и на веранду вышли двое мужчин с пистолетами в руках. В лыжных масках. Голубой и красной. Помнится, я подумал, что в августе в лыжной маске душно и потеет голова.

Мужчина в красной маске небрежно махнул пистолетом в сторону седоволосого негра, сжимавшего банку с пивом. Тот попятился и вжался в стену.

Мужчина в голубой маске спустился со ступенек, чуть согнул ноги, сжал левой рукой запястье правой для большей устойчивости и прицелился. Дуло его пистолета смотрело на Салли.

Она перестала кричать, повернулась и побежала по бетонной дорожке. Я подхватил пустую бутылку, в которой когда-то было отличное виски «Олд Оверхоудд», и изо всей силы бросил ее. Она летела, сверкая в солнечных лучах, приближаясь к мужчине в голубой маске, целящемуся в Салли Рейнс. Бутылка попала ему в предплечье левой руки. Бросок оказался весьма удачным. Он не выронил пистолета, но посмотрел на меня. И тут же прыжком изменил позицию, вновь полуприсел, но теперь его пистолет нацелился то ли мне в сердце, то ли в голову. Точно я сказать не мог. Но застыл на месте.

Второй мужчина, в красной маске, нехотя посмотрел на нас и медленно поднял пистолет. Никто не мог помешать ему прицелиться. Он выстрелил дважды в спину Салли и один раз в голову. Первая пуля попала в поясницу, и она вскинула руки, словно хотела схватиться за небо. Вторая угодила в левое плечо, как в пируэте развернув Салли на сто восемьдесят градусов. Третья ударила в лицо, чуть ниже левого глаза, и Салли умерла еще до того, как рухнула на землю.

Мужчина, застреливший Салли Рейнс, вновь взглянул на нас с Мурфином. Затем спустился по ступенькам и тронул за плечо своего сообщника. Тот кивнул и начал отступать к дому, не сводя с меня пистолета. Наконец они скрылись за дверью, закрыв ее за собой.

Не сразу обрел я способность двигаться. Так же, как и Мурфин. Негр на веранде поднес ко рту банку с пивом. Хлопнула какая-то дверь. Вероятно, в доме был черный ход. Заурчал двигатель. Послышался звук отъезжающей машины.

Из домов начали выходить люди. По одному, по двое, по трое, чтобы поглазеть на мертвую молодую женщину, лежавшую на бетонной дорожке. Сначала они что-то бормотали, затем голоса зазвучали громче. Они рассказывали друг другу, как это случилось. Одна женщина лет пятидесяти зарыдала.

Я повернулся к Мурфину.

— Мне надо позвонить.

Тот кивнул.

— Это она?

— Да, — ответил я. — Салли Рейнс.

Я направился к веранде, на которой все еще стоял седой негр с банкой пива.

— У вас есть телефон? — повторил я.

— Этот чуть не застрелил вас, — сказал негр. — Когда вы бросили в него бутылку.

— У вас есть телефон? — повторил я.

— Да, у меня есть телефон, — он глотнул пива и прошел в дом. Я и Мурфин последовали за ним. — Надо быть сумасшедшим, чтобы бросать бутылку в человека с пистолетом, — он остановился, оглянулся и пристально посмотрел на меня. — Бросок, однако, у вас очень точный.

В гостиной переливался красками экран цветного телевизора. Звук был выключен.

— Телефон там, — показал негр.

Первым делом я позвонил сестре.

— У меня плохие новости. Очень плохие. Салли застрелили. Она мертва.

После долгого молчания она прошептала:

— О, мой бог, нет.

— Ты ей уже ничем не поможешь.

— Когда это произошло?

— Несколько минут назад.

— О господи, это моя вина. Только моя.

— Одри! — рявкнул я.

— Да, — едва слышно ответила она.

— Ты ни в чем не виновата. Абсолютно ни в чем. Послушай, я хочу, чтобы ты кое-что сделала. И немедленно.

— Что?

— Собери одежду себе и детям, садись в машину и поезжай на ферму. Там тебя встретит Рут.

— Рут меня встретит? — тупо повторила она, еще не отойдя от шока.

— Она будет ждать тебя и детей, — сказал я.

— Ты хочешь, чтобы мы поехали на ферму?

— Да.

— И ты приедешь туда?

— Приеду, но попозже.

— Хорошо.

— Рут тебя встретит.

И вновь последовало молчание.

— О боже, Харви, почему это произошло?

— Мы еще поговорим об этом. На ферме.

— На ферме, — эхом отозвалась Одри и, не попрощавшись, повесила трубку.

Я положил трубку на рычаг и оглядел гостиную. Негр стоял перед телевизором.

— Я не слушаю, что там говорят. Но мне нравится смотреть, как меняются цвета. Будто в камине.

— А где мой приятель? — спросил я.

— Ваш приятель? Он пошел наверх. Сказал, что ему нужно в туалет и он хочет взглянуть на ее комнату. Я бы туда не пошел. А вы?

— Я тоже, — я снял трубку, позвонил Рут, рассказал о Салли Рейнс и предупредил, что Одри и дети были с Салли так близки.

— Как Одри?

— Возможно, ее придется немного успокоить.

— Разумеется, — она помолчала, а потом добавила: — Ты видел, как это случилось?

— Да. Я и Мурфин. Теперь нам придется объясняться с полицией.

— Харви!

— Да.

— Не лезь на рожон. Не забывай, толку от этого не будет.

— Хорошо, — ответил я.

Мы попрощались, и я позвонил Эрлу Инчу.

— У меня более серьезные неприятности, чем я предполагал, — сказал я, когда он взял трубку.

— Прекрасно, — ответил он, выслушал мой рассказ о том, где я нахожусь и почему, и обещал немедленно приехать. — Ты вызвал полицию? — напоследок спросил он.

Издалека донесся вой сирены. Он приближался с каждой секундой.

— Нет, — ответил я. — Ее вызвал кто-то другой.

Мурфин зашел в гостиную, едва я закончил разговор с Инчем. Седоволосый негр достал другую банку пива и стоял перед телевизором, наблюдая за пляской цветов. Мурфин взглянул на негра, на меня и мотнул головой в сторону двери, показывая, что нам пора на улицу. Я кивнул, поблагодарил негра за то, что он разрешил воспользоваться его телефоном, и вместе с Мурфином вышел на веранду.

— Черт, у меня чуть не лопнул мочевой пузырь.

— Что у нее в комнате?

— Везде валяются вещи. Похоже, с нее сдирали одежду. Что такое Чад?

— Страна в Африке. Иногда так называют мужчин, но имя это встречается довольно редко. У тебя есть знакомые по имени Чад?

— Нет.

— Откуда такой интерес?

— У нее в комнате старый письменный стол. На нем я нашел пару смятых клочков бумаги. Один чистый. На другом написано Чад. Как мне показалось, женским почерком.

— О боже, а вдруг в этом все и дело.

— Да, — радостно ответил Мурфин. — А вдруг.

Детектив Арон Оксли из отдела убийств полицейского управления Вашингтона не мог придумать ничего другого, кроме как предъявить мне обвинение в совершении уголовного преступления, за которое, как он сказал, мне суждено провести от пяти до десяти лет в одной из тюрем округа Колумбия. Преступление, которое имел в виду Оксли, заключалось в том, что я не сообщил в полицию о совершенном преступлении, убийстве Макса Квейна. Эрл Инч отреагировал на слова детектива, как и положено адвокату, получающему сто долларов в час, с откровенной насмешкой и холодным презрением. Детектив Оксли не рассердился, потому что в действительности не стремился к тому, чтобы засадить меня за решетку. Куда в большей степени его интересовало, почему я бросил пустую бутылку из-под «Олд Оверхоулд». И Мурфин. Его очень интересовал Мурфин.

— Эти двое в лыжных масках. У обоих были пистолеты, так?

— Так.

— И один из них…

— В голубой маске, — уточнил я.

— Да, в голубой маске. Значит, он принял позу, как вы говорите, фебеэровского полуприседа…

— Да, — кивнул я. — Как в телевизоре.

— Понятно, — вздохнул Оксли и, возможно, чуть пожал плечами. — Как в телевизоре. Значит, у мужчины в голубой маске был пистолет, так же, как и у мужчины в красной маске, но вас это нисколько не обеспокоило. Вы подняли с земли пустую бутылку, бросили ее, и она угодила в руку мужчины в голубой маске. Как раз в тот момент, когда он собирался застрелить эту женщину.

— Очевидно, мистер Лонгмайр пытался предотвратить преднамеренное убийство, — Инч честно отрабатывал свой гонорар. — Думаю, его следует похвалить.

— Примите мои поздравления, — сказал мне детектив. — Вы были великолепны.

— Благодарю.

— А теперь еще раз скажите мне, почему вы бросили бутылку?

— Не знаю, — ответил я. — Мне хотелось помешать ему.

— А вам не приходило в голову, что эти парни с пистолетами могут обидеться? Рассердиться, знаете ли, решить, что пяток пуль можно выпустить и в вашу сторону?

— Очевидно, мистер Лонгмайр сознательно рисковал своей жизнью ради спасения этой женщины, — Инч произнес эту фразу столь убедительно, что я сам едва не поверил ему.

— Мистер Инч, — повернулся к адвокату Оксли, — я понимаю, что вы представляете здесь интересы вашего клиента, и все мы можем по достоинству оценивать ваши усилия. И ценим их. Можете не сомневаться. Но я задаю вопросы мистеру Лонгмайру и буду очень признателен вам, если вы позволите ему ответить на них. Если же вам не понравятся его ответы, потом вы сможете объяснить мне, что в действительности хотел сказать ваш клиент. Договорились?

Инч улыбнулся. Холодно и самоуверенно.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — ответил он, не связывая себя никакими обязательствами.

Улыбнулся и Оксли:

— Итак, мистер Лонгмайр, расскажите мне, о чем вы подумали, когда подняли и бросили бутылку.

— Ни о чем.

— Ни о чем?

— Если бы я о чем-нибудь подумал, я бы не бросил бутылку. И тем более не бросил бы ее, если б мне в голову пришла мысль о том, что меня могут застрелить.

— Отчего же вам в голову не пришла такая мысль? — спросил Оксли.

— Повторяю, я вообще ни о чем не думал. Я просто бросил бутылку, а когда мужчина в голубой маске наставил на меня пистолет, пожалел об этом.

Оксли откинулся назад, буравя меня взглядом ледяных голубых глаз, привыкших ко лжи. И ему и Инчу было чуть больше тридцати. Оксли не вышел ростом и набрал вес, так что выглядел полноватым. На шестифутовой фигуре Инча, наоборот, не было ни грамма лишнего жира. Упругой походкой и плавными движениями он мог сойти за спортсмена, точнее, теннисиста-профессионала. Надо отметить, одно время он серьезно задумывался над тем, чтобы оставить юриспруденцию ради тенниса.

Мы помолчали: Оксли задумчиво, даже угрюмо, Инч радостно, хотя я не определил причины его веселья. Оксли пробежал рукой по редеющим, излишне длинным волосам, поправил кобуру с пистолетом, затем достал из ящика стопку исписанных листов, положил их перед собой и постучал по ним указательным пальцем.

— Вы рассказали нам весьма занимательную историю, мистер Лонгмайр. О том, как вы оказались втянутым в загадочное исчезновение Арча Микса, о вашей сестре и прочем.

— Я рассказал вам все, что знал.

— Мы все зафиксировали на пленку, — подтвердил Оксли. — А вот запись допроса мистера Мурфина. Вы случайно не знаете, чем занимался мистер Мурфин, прежде чем попал в Фонд Валло?

— Он принимал участие в нескольких предвыборных кампаниях.

— А еще раньше?

— Работал в одном или двух профсоюзах.

— А до того?

— Кажется, он начинал на фирме, строившей кегельбаны.

— Он никогда не служил в полиции?

— Насколько мне известно, нет.

— Еще раз опишите мне этих мужчин в лыжных масках.

— Ну, роста они оба чуть выше среднего, среднего веса, двигались очень легко, то есть находились в хорошей спортивной форме. Поэтому можно сказать, что они далеко не старики.

— Во что они были одеты?

— На них были лыжные маски. Голубая и красная.

— А кроме масок?

Я покачал головой.

— Не помню.

— Позвольте мне зачитать вам показания мистера Мурфина, — сказал Оксли и перевел взгляд на лежащие перед ним листы бумаги. — Свидетель показал, что преступник в красной маске — мужчина, белый, ростом в пять футов десять дюймов или десять с половиной, весом сто шестьдесят пять или сто семьдесят фунтов, одетый в голубую, спортивного покроя рубашку с длинными рукавами, застегнутую на все пуговицы, и вылинявшие синие джинсы, расклешенные кверху. На ногах у него были белые теннисные туфли с тремя наклонными красными полосками. Свидетель не уверен в цвете носков. То ли они черные, то ли темно-синие. Свидетель склоняется к тому, что они черные. Преступник, согласно показаниям свидетеля, был вооружен пистолетом тридцать восьмого калибра с шестидюймовым стволом. Свидетель полагает, что марка пистолета «С и В», — Оксли посмотрел на меня. — То есть «смит-вессон».

— Понятно, — кивнул я.

— Дальше больше, — продолжал Оксли. — Свидетель показал, что преступник в голубой лыжной маске также мужчина, белый, ростом в шесть футов или на полдюйма выше, весом сто пятьдесят — сто пятьдесят пять фунтов, очень гибкий. Одет в темно-зеленую спортивного покроя рубашку с длинными рукавами, застегнутую на все пуговицы, и светлые, желто-коричневые вельветовые брюки, расклешенные книзу, изготовленные фирмой «Леви».

Оксли вкось посмотрел на меня.

— Вы хотите узнать, как свидетель определил фирму-изготовителя?

— Как?

— Когда преступник повернулся к вам спиной, мистер Мурфин заметил маленькую красную нашивку, которая есть на всех брюках фирмы «Леви».

Оксли восхищенно покачал головой и вернулся к показаниям Мурфина.

— На нем были полусапожки с подошвами из натурального каучука, вероятно, фирмы «Кларк». Высокие голенища не позволяли свидетелю определить цвет носков преступника.

Оксли перестал читать и поднял голову.

— Дальше упомянуты еще некоторые подробности, но, пожалуй, вам и так уже все ясно.

— Похоже, у мистера Мурфина очень острый глаз, — заметил Инч.

Оксли вновь покачал головой, на этот раз несколько устало.

— Я в полиции двенадцать лет и еще не слышал о свидетеле, который извинялся за то, что не смог разглядеть цвета носков у того парня, что наставил на него пистолет.

— Их было всего двое, — я пожал плечами. — Мурфин справился бы и с дюжиной.

— Неужели?

— Можете не сомневаться, — заверил я Оксли.

— И вы уверены, что он не служил в полиции? — все еще недоверчиво спросил Оксли.

— Я, во всяком случае, об этом не знаю.

— Он очень помог нам.

— Рад слышать об этом.

— Он даже нашел важную улику. По крайней мере, он сказал, что она важна. Возможно, так оно и есть.

— Важную улику?

— Откуда мне знать, важная она или нет? Чтобы убедиться, что мы ничего не упустим, Мурфин поднялся в комнату, которую снимала Рейнс, и осмотрел ее до нашего прихода. На всякий случай, знаете ли. Там он и нашел эту улику, — Оксли опять посмотрел на меня. — Что может означать для вас слово «Чад», кроме названия страны в Африке и мужского имени?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совершенно верно, — ответил я. — Совсем ничего.

Они отпустили нас с Мурфином после того, как я в очередной раз рассказал о мужчине с густыми бровями, которого я видел спускавшимся по лестнице из квартиры Квейна. Я видел его только вчера, но когда рассказывал о нашей встрече, мне казалось, что все произошло в прошлом году. Даже в начале прошлого года.

Потом Инч, Мурфин и я зашли в маленький бар неподалеку от полицейского управления. Я позволил Инчу заказать виски, исходя из того, что он все равно брал с меня сто долларов в час. На этот раз за удовольствие выпить в его компании. Когда официант, получив заказ, отошел от нашего столика, я извинился и направился к телефону-автомату, висевшему около входной двери.

Ловкач снял трубку после третьего звонка.

— Сегодня днем застрелили Салли Рейнс, — сказал я. — Я это видел.

— Понятно, — после долгой паузы сказал Ловкач. — Очень жаль, — весьма сухо добавил он. — А как Одри? — тут в его голосе послышалась искренняя озабоченность.

— Она и дети поехали на ферму.

— Хорошо. Ты можешь рассказать мне об этой Рейнс… как это произошло?

Я рассказал, а когда закончил, добавил:

— Дядя?

— Что?

— Это дело становится семейным. Меня беспокоит Одри. Похоже, она сказала Салли Рейнс что-то из услышанного от Арча Микса. Салли все передала Максу Квейну. Теперь Макс мертв, как и Салли.

— Но Одри не знает, что именно она сказала Салли?

— Пока нет. Но она может вспомнить. Салли тоже не могла знать намерений Макса, но, должно быть, разобралась, что к чему. Салли была умна. Очень умна. Но и Одри далеко не глупа. И тот, кто убил Макса и Салли, может решить, что нужно убрать и остальных свидетелей.

— Да, — ответил Ловкач, — я понимаю, что ты имеешь в виду. Это вполне логично.

— Давай продолжим наши логические размышления. Как ты сам говорил, остается вероятность, пусть и совсем крошечная, что Арч Микс еще жив.

— Да.

— Если Микс вернется из небытия, он сможет вывести всех на чистую воду, не так ли?

— Думаю, что да.

— Хорошо, дядя, когда?

Я явственно услышал его вздох.

— Мне не следовало говорить тебе об этом.

— Но ты сказал.

— Да, сказал, — вновь последовала долгая пауза. — Сорок восемь часов, Харви. В течение следующих сорока восьми часов мы узнаем, жив он или нет. Но должен тебя предупредить, нет, я просто предупреждаю тебя, если ты скажешь об этом кому-нибудь, жизнь Микса окажется в серьезной опасности.

— То есть, если он жив, ему действительно придется нехорошо? Или, как ты только что выразился, его жизнь окажется в серьезной опасности?

— Это все, что я могу тебе сказать.

— Хорошо, дядя. Сорок восемь часов. Если за это время ничего не произойдет, я пойду в полицейское управление и скажу некоему детективу Арону Оксли из отдела убийств, что имеющаяся у тебя информация может вывести его на убийц Макса Квейна и Салли Рейнс. Детектив Оксли тебе понравится.

— Дорогой мальчик, если за сорок восемь часов ничего не произойдет, я сам позвоню детективу Оксли.

Макс Квейн жил в Бетесде, штат Мэриленд, в небольшом двухэтажном домике из красного кирпича с широкими карнизами и крытой гонтом крышей, неподалеку от бульвара Вильсона. На аккуратно постриженной лужайке перед домом высились четыре или пять вязов.

Большую часть гаража на две машины, поднятая дверь которого не мешала прохожим обозревать его внутренности, занимал «форд»-фургон, сошедший с конвейера два или три года назад. Рядом громоздилась всякая рухлядь, которую люди несут в гараж, потому что не могут найти для нее другого места.

Автомобиль Макса, зеленый «датсан 280», стоял на подъездной аллее.

Я оставил машину на улице и пошел к парадной двери, обойдя по пути два детских велосипеда. Один опирался на откидную подставку, другой лежал поперек дорожки. Я поднял его и поставил рядом с первым. Затем подошел к двери и позвонил.

Дверь открыла Дороти Квейн. В одной руке она держала наполовину пустой бокал, в другой — сигарету, под глазами темнели круги.

— А, это ты, — сказала она, выдержав должную паузу. — Еще один его друг. Ты был его другом, не так ли, Харви?

— Конечно, — ответил я. — Я был его другом.

— Значит, у него все-таки было двое друзей. А то я уже начала сомневаться.

— Мне войти или уехать?

— Не знаю. Я как раз думаю об этом. Пожалуй, тебе лучше войти.

Я вошел и последовал за Дороти в гостиную. Она повернулась и махнула сигаретой, предлагая сесть там, где мне хочется. Я выбрал кушетку. Она стояла, разглядывая меня, в синих джинсах и белой рубашке Макса с закатанными рукавами. То, что рубашка принадлежала Максу, я понял по петличкам воротника.

— Хочешь выпить? — спросила Дороти.

— Если тебя это не затруднит.

— Отнюдь, если ты обслужишь себя сам. Виски на кухне. Пшеничное. «Дикая индюшка». Десять долларов за бутылку. Дешевого Макс не признавал.

— Я знаю, — ответил я и прошел на кухню, плеснул в бокал виски, добавил воды и льда. Я не заметил грязных тарелок, испачканных стаканов или пластиковых мешков с мусором. Как и гостиная, кухня вся блестела. Я вспомнил фанатичную аккуратность Дороти. Она терпеть не могла беспорядка.

Я вернулся в гостиную и вновь сел на кушетку.

— Где мальчики?

— Там, — она мотнула головой в сторону окна, потом взглянула на часы. — Уже около шести, так что они скоро придут. Бегают где-то с друзьями. У детей всегда полно друзей, не так ли?

— Почти всегда, — уточнил я. — А твои друзья, Дороти? Куда подевались твои друзья? Раньше у тебя было много друзей.

Она присела на зеленое кресло, одно из двух, стоящих у камина. И пристально посмотрела на меня. В тридцать пять лет Дороти Квейн все еще оставалась потрясающей женщиной, с прекрасным, словно высеченным из мрамора, лицом, неподвластным времени. Никакой косметики и ясные серые глаза. И если б не нос, я бы не догадался, что она плакала. Нос покраснел и блестел на конце, как бывало всегда, когда она плакала, а такое частенько случалось по воскресеньям, которые мы давным-давно проводили вместе. Особенно, когда в окна стучали капли дождя.

Круги под глазами ни о чем не говорили, потому что они никогда не исчезали с лица Дороти Квейн. Наоборот, они, среди прочего, превращали Дороти в потрясающую женщину. Круги казались нарисованными для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, и действительно, взгляд, случайно брошенный на Дороти, обязательно задерживался на ее лице. Но нос выдавал ее полностью.

В конце концов она устала смотреть на меня, отпила из бокала, затянулась сигаретой, выпустила струю дыма.

— Ты прав, когда-то у меня были друзья.

— Много друзей.

— Они терпеть не могли Макса. Мои друзья терпеть не могли Макса, и наши пути разошлись. Макса могли терпеть только ты и Мурфин, но вы совсем не походили на остальных моих друзей, не так ли?

— Я, во всяком случае, старался отличаться от них, — ответил я. Насколько я помню, остальные друзья Дороти были довольно надменными личностями, которые редко одобряли поступки Макса и не хотели иметь с ним ничего общего. Мне кажется, они считали его подлецом.

Дороти снова отпила из бокала, еще раз затянулась и повернулась к камину.

— Знаешь, я собираюсь покончить с собой.

— О, — удивился я. — Когда?

— Ты мне не веришь?

— Разумеется, верю. Меня лишь интересует, какой момент ты считаешь наиболее подходящим.

— Еще не знаю. Вероятно, после похорон. Да что это за похороны! Кто понесет гроб? Мурфин не может никого найти. Забавно, не правда ли? Умирает тридцативосьмилетний мужчина, и у него не находится шестерых друзей или хотя бы знакомых, которые понесут его гроб. Мне кажется, это чертовски забавно.

— После похорон, — сказал я, — и до того, как ты покончишь с собой, почему бы тебе и детям не приехать на ферму и не пожить там? Рут будет вам рада. Да и тебе всегда нравилась Рут.

Дороти как-то странно взглянула на меня.

— Ты это серьезно?

— Конечно.

— Тебя надоумила Рут?

— Нет.

— Даже не знаю, что и ответить. И сколько мы сможем там жить?

— Сколько захотите, — вырвалось у меня, хотя я и надеялся, что они останутся дня три, максимум неделю. — Я повесил над прудом новые качели. Мальчикам они очень понравятся.

Дороти Квейн затушила сигарету в пепельнице.

— Даже не знаю, — повторила она. — Мне надо подумать.

— А чего тут думать. Приезжай в субботу, сразу после похорон.

— Я могу покончить с собой на ферме? — она заставила себя улыбнуться.

— Конечно, — ответил я. — Почему бы и нет?

Дороти встала, подошла, взяла мой бокал.

— Давай, я наполню его. С водой, да?

— С водой, — кивнул я.

Вернувшись, она села в зеленое кресло и уставилась на холодный, пустой, как мне показалось, недавно вычищенный камин.

— Ты ее знал?

— Кого?

— Не прикидывайся дурачком, Харви. Ты понимаешь, о ком я говорю. О девке, с которой спал Макс. Черномазой.

— Это была хорошая, умная девушка, — ответил я.

Дороти заметила, как дрогнул мой голос, и тут же повернулась ко мне.

— Была? Ты сказал — была?

— Она мертва, — ответил я. — Ее застрелили сегодня днем. Мы с Мурфином видели, как это произошло.

Какое-то время Дороти молчала.

— Извини, — наконец сказала она. — Я пыталась разобраться с тем, что должна чувствовать, и теперь думаю, что не права. Кажется, я назвала ее черномазой. На меня это не похоже, не так ли? На Дороти Квейн, борца за гражданские права из Бэннокбурна, шагавшую рядом с Мартином в Селме.

— Забудем об этом.

— Ее убили за то же, что и Макса?

— Думаю, что да.

— Ты знаешь, сколько денег оставил Макс?

— Нет.

— Он оставил шестьсот пятьдесят три доллара и тридцать два цента. Это на банковском счету. В бумажнике у него было девяносто шесть долларов. С мелочью. В полиции сказали, что со временем отдадут их мне. А я ответила, что они нужны мне сейчас. Когда он умер, у меня было восемьдесят шесть долларов. Я их уже потратила на продукты. Мурфин обещал, что я получу чек от Фонда Валло. Последнюю получку Макса. Тысячу двести долларов после вычета налогов. Или чуть больше. Макс зарабатывал тридцать шесть тысяч в год плюс машина и расходный счет. Он нигде не получал больше. Но он все тратил. Или мы все тратили. И он не оставил страховки. Я думала, он застрахован, но оказалось, что нет. Я не знаю, что мне теперь делать. Наверное, я покончу с собой.

И на мгновение мне показалось, что я перенесся на много лет назад, в дождливый воскресный день на Массачусетс-авеню. Я даже вздрогнул от неожиданности. А Дороти продолжала свой монолог:

— Я не понимаю, что произошло с Максом. Когда я встретилась с ним, он был милым, большеглазым ребенком, который хотел изменить жизнь к лучшему. Ты познакомил нас. Мы даже собирались присоединиться к Корпусу мира. Смех, да и только. Если Максу и удалось что-то изменить, так это себя. Из милого большеглазого ребенка он превратился в грубого, жестокого, циничного мужика. Он понял, что ему нравится манипулировать людьми. В этом ему не было равных. Он манипулировал мною. Я не возражала. Я знала, что он делает. Но других это не устраивало, и вскоре они начинали относиться к Максу с подозрением. Возможно, даже боялись его. Максу было все равно. Политика как нельзя лучше подходила ему. Она давала возможность манипулировать людьми. А все остальное для него не имело значения. Он даже говорил, что согласен помогать Уоллесу, но того застрелили, и услуги Макса не потребовались. А потом пошли какие-то темные дела. Я о них ничего не знала. Макс мне ничего не рассказывал. Но однажды принес в бумажном пакете десять тысяч долларов. Где он их взял, Макс не сказал. И постоянно повторял, что хочет провернуть большое дело. Он продолжал говорить об этом перед тем, как его убили. Называл самым большим делом. Говорил, что после него сможет в тридцать восемь лет уйти на заслуженный отдых и увезти нас всех в Европу. Из него так и била энергия. Мы даже стали спать в одной постели, чего не случалось бог знает сколько времени. Дело обещало быть большим, очень большим. Он надеялся получить тысяч двести, не меньше. Потом его убили, и дело лопнуло. И теперь Макс мертв, а на его банковском счету шестьсот пятьдесят три доллара и тридцать два цента. Я собираюсь покончить с собой, действительно собираюсь.

Дороти заплакала, очень тихо, и я вспомнил, что и раньше она плакала так же бесшумно. Я встал, подошел к ней и положил руку на плечо. Оно чуть подрагивало.

— Приезжай на ферму в субботу, — повторил я. — Привези детей, приезжай сама, и мы обсудим, как тебе покончить с собой. Возможно, мы сможем найти что-нибудь более-менее приятное.

— Ты мне не веришь, — всхлипнула она.

— Я тебе верю.

— Нет, не веришь.

— Возьми, — я протянул ей носовой платок. Дороти вытерла глаза и посмотрела на меня.

— Когда ты их отрастил?

Я пригладил усы.

— Года два назад.

— Знаешь, на кого ты с ними похож?

— На кого? — вздохнул я.

— На Дона Амеха. Ты помнишь Дона Амеха?

— Конечно, — ответил я. — Дон Амех и Алиса Фей.

— Усы у тебя, как у него, но вот одежда… Кого ты в ней изображаешь?

Я оглядел себя. Старые вылинявшие джинсы, которые я считал модными, выцветшая рубашка, купленная у «Сирса» до того, как я перестал пользоваться услугами этой фирмы.

— Никого я не изображаю.

— Раньше ты носил костюмы. Я помню, ты не надевал ничего, кроме костюмов и жилеток. Ты даже заказывал их в Лондоне. Кстати, ты знаешь, что Макс старался одеваться так же, как ты?

— Первый раз слышу.

— У него тридцать или сорок костюмов и пиджаков. Вы практически одного роста и веса. Если они тебе нужны, можешь их взять.

Я обдумал ее предложение.

— Вот что я тебе скажу, Дороти. Я куплю пару костюмов.

— Ты можешь взять их и так.

— Лучше я их куплю.

— Пожертвование вдове Квейн, да?

— Почему бы и нет?

— Ну, деньги мне не помешают. Пошли.

Она поднялась, не выпуская из руки бокала, и пошла в спальню. Уже не плача. Я шел следом. Спальня была такой же чистой и аккуратной, как и весь дом. Дороти раздвинула двери встроенного шкафа, занимающего чуть ли не всю стену.

— Выбирай, — сказала она.

На деревянных плечиках висело двадцать пять или тридцать костюмов и не меньше пятнадцати пиджаков. Костюмы главным образом серые и синие, из шерстяных тканей, несколько твидовых очень симпатичных расцветок и два летних, из светлого габардина. Макс, похоже, не жаловал синтетику. Пиджаки он предпочитал из твида и ткани «в елочку». Нравилась ему и шотландка приглушенных тонов. Я выбрал серый летний костюм и еще один, коричневый, из твида, видимо, ни разу не надеванный. Я подумал, что твидовый костюм необходим мне для прогулок по ферме. Грубый на ощупь, ворсистый, к нему, решил я, очень подойдет трость из терна. Взял я и два пиджака, один опять же летний, другой — из темно-серого кашемира. Макс определенно не ограничивал себя в одежде.

— Хочешь их померить? — спросила Дороти, когда я отошел от шкафа.

— Нет, — ответил я. — И так видно, что они мне подойдут.

— Раз мы уже здесь, не хочешь ли ты утешить меня, как в старые времена? — спросила она вскользь, как бы экспромтом, но совершенно серьезно.

— Я бы с удовольствием, Дороти, но думаю, не стоит этого делать.

— Почему?

Это был хороший вопрос, и мне с трудом удалось найти ответ, не вызвавший потока слез и мыслей о самоубийстве.

— Могут прийти мальчики. Ты же не хочешь, чтобы они застали нас в постели?

— Нет, пожалуй, что нет.

— Может, в другой раз, — улыбнулся я.

В гостиной она настояла, что костюмы и пиджаки стоят не больше двухсот долларов, хотя Макс заплатил за них все восемьсот. Он всегда покупал самое лучшее.

Я выписал чек и протянул его Дороти.

— Если тебе потребуются деньги, дай мне знать.

Она посмотрела на меня.

— Тебе действительно нравился Макс? Хотя его никто не любил, за исключением разве что Мурфина.

— Он был моим другом.

— И ты все еще любишь меня?

Я подавил вздох.

— Я очень люблю тебя, Дороти. Так же, как и Рут. Мы ждем тебя на ферме в субботу. Тебя и мальчиков.

— Может быть, — ответила она.

— Мы правда хотим, чтобы ты приехала.

— Возможно, я и приеду, если раньше не покончу с собой.

В половине восьмого я свернул на проселочную дорогу, ведущую от шоссе к нашему дому. Я остановил машину, заглушил мотор, потянулся к бардачку и достал бинокль. Я смотрел, как они спускаются к полю. Насчитал трех и узнал того, который шел впереди. Большого, с развесистыми рогами оленя, старого и доброго знакомого, о котором техасец сказал бы: «Мы поздоровались, но не пожали друг другу руки». За ним следовали два других. Олени шли на мое поле, чтобы полакомиться посаженной мной кукурузой. Я не возражал.

Вокруг фермы всегда шастало много оленей. Казалось, они чувствовали, что тут в них никто не будет стрелять. Иногда они приходили сюда умирать, если пули охотников только ранили их. Рут старалась залатать их, если они подпускали ее к себе. Четыре или пять раз ей это удавалось, но обычно мне приходилось добивать их из автоматической винтовки М-1, которую я специально купил для таких случаев.

Не только олени полагали, что они могут пообедать за наш счет. Помимо бобров, к нам приходили еноты, дикие норки, белки, бесчисленные кролики, ондатры, на которых мне советовали ставить капканы, но до сих пор я обходился без них. Если не считать раненых оленей, я убил только лесную гремучую змею. Я мог бы потратить пару патронов на водяных мокассиновых змей, если б они не плавали так быстро. Поэтому я оставил их полозам-удавам, друзьям любого фермера, живущим в подвале нашего дома. В комнатах слышно, как они ползают там по ночам. Нас с Рут этот звук успокаивает, но наши редкие гости жалуются, что не могут заснуть.

Я сидел в кабинете, сворачивал сигарету и наблюдал, как солнце закатывается за Белую Скалу в горах Шот-Хилл. По утрам оно вставало из-за гор Блу-Ридж. Ферма находилась на северо-западной оконечности Виргинии, в округе Лаундаун, в миле от Западной Виргинии и в двух милях от Харперс-Ферри, расположенного на другом берегу реки Шенандоа. Прямо передо мной, на западе, за горами, текла река Потомак, за которой начинался Мэриленд. Если бы мне надоел один штат, я мог бы пешком уйти в другой.

Иногда, подъезжая к ферме, я останавливал машину, смотрел на поля и леса и гадал, почему же я купил их двенадцать лет назад. Я родился в городе, вырос в городе, любил город и спустя двенадцать лет все еще подходил к ферме с городскими мерками, два квартала в ширину и около двенадцати в длину, в основном на горном склоне.

Методом проб и ошибок я научился выращивать некоторые сельскохозяйственные культуры и ухаживать за козами. Но лучше всего у меня росли рождественские деревца. Пользуясь советами Службы охраны земли, восемь лет назад я посадил одиннадцать тысяч сосенок. Сентиментальные родители из Вашингтона и даже из Балтимора привозили сюда детей, чтобы выбрать и срубить деревце на Рождество. Топор они получали у меня. Если они не умели рубить, то могли воспользоваться моей пилой. Я брал по пять долларов за сосну, независимо от размеров. Но подумал, что с этого года следует брать десять. В конце концов, мне приходилось наблюдать, как они растут.

Я следил за заходящим солнцем, и с рождественских деревьев мои мысли перекочевали на Фонд Валло и таинственный заговор против Арча Микса. Местность вокруг Харперс-Ферри способствовала размышлениям о заговорах. Именно здесь 16 октября 1859 года Джон Браун захватил правительственный арсенал и ждал, когда к нему присоединятся восемнадцать тысяч рабов, проживавших в соседних поместьях. К сожалению, Браун забыл сообщить рабам о своих намерениях, и ни один из них не присоединился к его маленькому отряду.

В захвате арсенала участвовало восемнадцать человек, белых и черных, в основном не старше тридцати лет, а троим еще не было и двадцати одного. Посланный из Вашингтона полковник Ли захватил тяжело раненного Брауна. Во время суда он с закрытыми глазами лежал на матраце, брошенном на пол. Судьи не возражали, потому что мало кто мог выдержать его неистовый взгляд. А потом Брауна повесили в окружении полутора тысяч солдат и офицеров, среди которых был Джон Уилкес Бут, тогда всего лишь кадет, который со временем стал большим специалистом по заговорам.

Но меня занимал не Браун, не Бут, не их попытки изменить ход истории, а таинственный заговор против Арча Микса. Микс исчез, и пока никто не знал, что с ним произошло. Два человека, которые, возможно, думали, что знают, отошли в мир иной, причем не по своей воле. Далее, профсоюз, который возглавлял Микс, затеял какую-то странную возню в Сент-Луисе. Завтра мне предстояло отправиться туда и выяснить, какое отношение имеют происходящие там события к исчезновению Арча Микса. И могло оказаться, что заговор действительно существует. А значит, оставалась вероятность того, что Арч Микс еще жив.

Я вмял сигарету в пепельницу, завел двигатель, и машина медленно двинулась к могиле Сущего Злодея, вдалеке послышался крик, потом другой. Наш петух, Веселый Роджер, оповещал мир о том, что он наконец разрешил солнцу скрыться за горизонтом.

Я подъехал к дому и поставил машину в гараж уже в сумерках, хотя до наступления темноты оставалось еще не меньше часа. Я вынул из кабины аккуратно сложенные костюмы и пиджаки, купленные у вдовы убитого, обошел дом и поднялся на веранду.

Одри и Рут сидели у катушки из-под кабеля, заменявшей нам стол, и пили ледяной чай. С нашей последней встречи Одри побледнела и осунулась. Ее глаза покраснели, должно быть, она плакала по Салли. Поздоровавшись и выразив Одри мои сожаления по поводу случившегося, я плюхнулся на один из парусиновых стульев, посмотрел на Рут и сказал:

— Принеси мне выпить, женщина.

— Скажи ему, что он знает, где стоит виски, — пробурчала Одри.

Рут улыбнулась, и я тихо порадовался, что женат на ней, а не на Одри, хотя отношусь к моей сестре с большой теплотой.

— Он просто шутит, — Рут встала, подошла ко мне и поцеловала в темечко. Затем испытующе посмотрела на меня. — Все действительно так плохо?

— Ужасно, — ответил я.

— Где ты их взял? — она указала на костюмы и пиджаки, лежащие у меня на коленях.

— Я купил их у вдовы Квейна, которая может приехать, а может и не приехать к нам в субботу, если до этого не решит покончить с собой.

— Дороти никак не придет в себя?

— Пока еще нет.

— Я говорила с полицией, — вмешалась Одри. — Приехав сюда, я позвонила детективу Оксли. Мы долго беседовали о Салли. Он рассказал мне, что произошло. Сказал, что вы были в полицейском управлении, ты и Мурфин.

Я кивнул.

— Мы провели там немало времени. Их интересовало, что мы видели. Мои показания не произвели на Оксли особого впечатления, но Мурфин поразил его до глубины души.

— Салли не пришлось… Салли не пришлось долго мучиться? — дрогнувшим голосом спросила Одри.

— Нет, она даже не почувствовала боли. Смерть была мгновенной, — я счел нецелесообразным упоминание о сигаретных ожогах, обнаруженных детективом Оксли на теле Салли. И о кляпе, найденном в ее комнате. Мне вообще не хотелось говорить ни о Салли Рейнс, ни об Арче Миксе, ни о Максе Квейн.

Рут, видимо, поняла мое состояние.

— Что тебе принести?

Я вздохнул, встал и положил на катушку-стол костюмы и пиджаки.

— Спасибо, ничего, мне пора доить коз.

— Они уже подоены, — успокоила меня Рут.

— Ты удивительная женщина, — я вновь плюхнулся на парусиновый стул.

— Мне помогли.

— Кто?

— Твои говорящие по-французски племянница и племянник. Их французский безупречен, особенно у Элизабет, хотя и у Нельсона большие успехи.

— И где они сейчас?

— Все еще с козами.

— Как дети восприняли известие о смерти Салли? — спросил я у Одри.

— Без особых эмоций, — ответила она. — Дети есть дети. Элизабет молчала, Нельсон хмурился. Плакала только я. Я потом поговорила с Рут, и мне полегчало. Мне кажется, дети больше волновались из-за меня.

— И они никак не уйдут от коз?

— Я думаю, они пытаются заставить их говорить по-французски.

Я улыбнулся:

— Возможно, они своего добьются.

— Раз уж козы подоены, ты хочешь что-нибудь выпить? — спросила Рут.

— Я бы выпил немного джина. Да, я бы выпил джина и сидел на веранде, наблюдая за мотыльками и слушая лягушек. А потом пообедал бы и пошел спать, если моя жена не возражает против такой программы.

— Все, что ты пожелаешь, — Рут пощекотала мне щеку ресницами и ушла в дом.

Одри и я молчали, пока она зажигала спичку и прикуривала. Легкий ветерок донес до меня запах марихуаны.

— Вы действительно любите друг друга, да? — спросила она.

— Да.

— Ты понимаешь, как тебе повезло?

— Да, — ответил я и тут же добавил: — По-моему, понимаю.

— У нас с Арчем было то же самое. То есть я думала, что мы любим друг друга.

— Он говорил тебе о человеке по имени Чад? — спросил я.

Одри задумалась, а потом покачала головой.

— Нет, но он говорил мне о Чадди. Помнится, я сказала об этом Салли, а на следующий день она снова вернулась к этой теме.

— Речь идет о Чадди Джуго?

— Совершенно верно. Кажется, он был президентом одной из маленьких латиноамериканских стран.

— Был.

— Салли хотела знать, что говорил о нем Арч.

— И что же он говорил?

— Он только сказал, что они собираются провернуть то же самое, что и с Чадди Джуго, но он их остановит. И все. Я запомнила эту фразу, потому что меня удивила фамилия. Я спросила Арча, испанец ли Чадди Джуго, и он ответил, что нет. Во всяком случае, родился он в Штатах. Ты в этом что-нибудь понимаешь?

— Возможно, но один наш общий знакомый понимает в этом гораздо больше.

— Кто?

— Ловкач, — ответил я. — Для Ловкача это имя означает очень многое.

В полдень следующего дня я сидел в номере Уэрда Мурфина в отеле «Хилтон» в Сент-Луисе и слушал, как тот пытался убедить Фредди Кунца, что мы не мерзавцы, а отличные ребята. Из-за того, что разговор шел по телефону, доводы Мурфина не казались Фредди достаточно весомыми.

Фредди с незапамятных времен возглавлял сент-луисский комитет профсоюза государственных работников и внезапно, буквально в один миг, стал безработным. Комитет объединял их на переговорах с муниципалитетом, решал организационные вопросы, издавал профсоюзную газету, иногда помогал рядовым членам, поставлял консультантов-юристов местным отделениям и, самое главное, чуть ли не двадцать лет выплачивал Фредди Кунцу приличное жалованье.

— Фредди, — ворковал Мурфин, — Фредди, черт побери, можешь ты помолчать и послушать меня хоть секунду? Во-первых, Лонгмайр и я приехали сюда только для того, чтобы выяснить, что произошло с Арчем Миксом. Во-вторых, мы не работаем на Гэллопса. — Мурфин замолчал и стал слушать. Его терпения хватило почти на минуту, а потом он заговорил вновь: — Фредди, ты слушаешь меня или нет? Лонгмайр не дружит с Гэллопсом. Он любит его не больше, чем ты. Лонгмайр сидит рядом и согласно кивает каждому моему слову, — тут ему снова пришлось замолчать, но ненадолго. — Я знаю, что тебе не нравились методы Лонгмайра. Но он изменился. Господи, да он теперь живет на ферме. Ты можешь представить такое? Лонгмайр на ферме. Подожди, я еще не все сказал. Если ты согласишься встретиться с нами и поможешь разобраться в том, что произошло с Миксом, нам, возможно, удастся вернуть тебе прежнюю работу. Подумай об этом. — Последовала пауза, и наконец Мурфин довольно кивнул. — Хорошо, хорошо. Нас это вполне устроит. Ровно в два часа.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— У Фредди длинная память. Он нас терпеть не может. Особенно тебя.

— Я его не виню.

— Но он встретится с нами в баре у здания муниципалитета в два часа. Он говорит, что согласен на все, лишь бы уйти из дома.

Мурфин встал, подошел к чемодану и начал разбирать вещи. Первым делом он достал бутылку пшеничного виски и поставил ее на тумбочку у кровати. Я сходил в ванную и принес два стакана. Плеснул в каждый виски, вновь прогулялся в ванную и добавил холодной воды. Этого ритуала мы с Мурфином придерживались во всех совместных поездках. Он покупал виски, а я готовил напитки.

Я вернулся в комнату как раз в тот момент, когда Мурфин окончательно разобрал чемодан. Последним он достал пистолет тридцать восьмого калибра с обрезанным стволом.

— Что ты собираешься с ним делать? — спросил я.

— Положу в шкаф под рубашки, — ответил он.

— Хорошее место, — кивнул я. — Никто не станет его там искать.

— Прошлой ночью, — сказал Мурфин, засовывая пистолет под рубашки, — я лежал и думал. Два человека пытались узнать, что произошло с Арчем Миксом, и их убили. Макса и эту Рейнс. И я пришел к такому выводу: будь у них оружие, возможно, их не смогли бы убить. Поэтому я решил взять с собой пистолет.

— И положить его под рубашки. Боюсь, он тебе не понадобится, даже если ты и успеешь добраться до него.

— Возможно, на ночь я оставлю его под подушкой.

— Это правильно.

— Думаешь, он мне не нужен?

— Не знаю, возможно, ты и прав. Мне, во всяком случае, ясна причина смерти Макса и Салли. Они поняли, что скрывается за словом «Чад», и умерли. Исходя из этого, мне, вероятно, тоже следует обзавестись пистолетом.

— То есть тебе известно, что оно означает?

— Кажется, да.

— Что же?

— Ты нашел листок со словом «Чад», потому что Салли не хватило времени дописать его до конца. Я думаю, что хотела написать — Чадди Джуго.

Я наблюдал за Мурфином. Его глаза сверкнули, и он одарил меня одной из самых отвратительных улыбок. Я буквально видел, как работают его мозги, расставляя все по местам. Наконец по выражению лица Мурфина я понял, что в цепи событий для него не осталось белых пятен.

— О господи, — его физиономия сияла, как медный таз, — все сходится, не так ли?

— Да, — кивнул я. — Все сходится.

Мурфин висел на телефоне почти два часа, прежде чем окончательно положил трубку, повернулся ко мне и протянул пустой стакан. Я взял его, налил виски, сходил в ванную, добавил воды из-под крана. Когда я вернулся в комнату, Мурфин оторвался от лежащих перед ним записей, схватил стакан и жадно глотнул.

— Все сходится, — сказал он.

— Я знаю, — ответил я. — Я все слышал.

— Думаю, нам не помешают некоторые подробности. Вечером мы пойдем на это собрание, а завтра вернемся домой кружным путем.

— Чикаго?

— Чикаго, Филадельфия, Нью-Йорк и, возможно, Балтимор. Нам это не повредит, — он вновь уткнулся в записи. — Почему никто не связал все это воедино?

— Ты имеешь в виду газеты?

— Да, газеты или телевидение.

— Ну, во-первых, такого у нас еще не случалось, поэтому никто этого не ждет, а во-вторых, им не напомнили о Чадди Джуго.

Мурфин кивнул.

— Все это тянется к Хандермарку, не так ли?

— К нему и ЦРУ.

— Они втянули тебя в это дело, да? В шестьдесят четвертом?

— Если не считать того, что тогда я ничего не знал. Они хотели переизбрать Хандермарка, потому что в противном случае потеряли бы выход на Интернационал государственных работников. Так, кстати, оно и вышло.

— Помнится, был крупный скандал. По поводу того, что ЦРУ финансировало ИГР. Любимое детище Хандермарка. Он поездил по свету за счет этой организации. Лондон, Гонконг, Токио. А потом Микс уволил тебя, разорвал отношения с ИГР и, наконец, выгнал меня.

— Я успел уйти сам, — напомнил я.

— Да, конечно. Кого они посылали туда? Этого парня из Техаса?

Я кивнул.

— Джо Доукинса. Из Килгара.

— Мне он очень нравился. Что с ним потом стало?

— После того, как он свалил Чадди Джуго?

— Да.

— Насколько мне известно, он успешно выполнял задания ЦРУ во Вьетнаме.

— Понятно. Ты когда-нибудь говорил с ним об этом? О Чадди Джуго?

— Один раз. Он слегка выпил и приехал ко мне. Я жил тогда на Массачусетс-авеню.

— У тебя там было очень уютно.

— Так вот, один раз мы говорили об этом. Я думаю, Доукинс пытался оправдать свои действия. Чадди Джуго, как ты помнишь, придерживался марксистских взглядов, и в шестьдесят втором году его выбрали президентом бывшей английской колонии на восточном побережье Латинской Америки.

— ЦРУ, вероятно, не устраивало такое положение, — заметил Мурфин.

— Чадди был не просто марксистом, он к тому же родился в Чикаго. Но по каким-то причинам попал в ту страну, занялся политикой, сменил гражданство, и после провозглашения независимости его избрали первым президентом на двухгодичный срок.

— Да, помнится, англичане были очень недовольны.

— То же самое сказал мне и Доукинс. Они не хотели видеть чикагского марксиста в президентском дворце их бывшей колонии и быстро нашли общий язык с ЦРУ. Объединившись, они приняли все меры, чтобы не допустить переизбрания Чадди на следующий срок. ЦРУ действовало через ИГР. Впрочем, свою деятельность оно осуществляло и под другими вывесками — Национальная ассоциация студентов, два-три журнала, даже одна издательская фирма.

— Плюс газетная гильдия, — добавил Мурфин.

— Ты прав, о ней я забыл. Короче, ЦРУ договорилось с АФТ-КПП и направило в бывшую колонию старину Доукинса, щедро снабдив его деньгами, чтобы он скинул Чадди Джуго.

— И Доукинс организовал забастовку, — кивнул Мурфин. — Довольно продолжительную, хотя я и не помню, сколько она длилась.

— Два месяца, — ответил я. — Она продолжалась два месяца перед самыми выборами. Доукинс не жалел денег ЦРУ, прикрываясь вывеской ИГР. Ему удалось парализовать всю страну: автобусное сообщение, железные дороги, порты, пожарную охрану, полицию, больницы, государственные учреждения, бастовали даже золотари. Но главный успех Доукинса заключался в том, что вину за забастовку он смог взвалить на Чадди Джуго. И после этого Чадди канул в небытие.

— А что с ним случилось? — спросил Мурфин.

— Новым президентом стал кандидат оппозиции.

— А Чадди?

— Не знаю. Наверное, уехал обратно в Чикаго.

— Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Макс, скорее всего, знал не больше нашего…

— И посмотри, что с ним стало, — закончил я фразу Мурфина. — Он начал действовать, едва Салли Рейнс упомянула Чадди Джуго, о котором ей сказала моя сестра. Он позвонил в те же города, что и ты, и понял, почему исчез Арч. А потом попытался обратить имеющуюся у него информацию в наличные, и это его решение оказалось ошибочным.

— С кого он хотел получить деньги?

— Не знаю, но он говорил Дороти, что затеял большое дело, которое может принести ему двести тысяч.

— Для Макса многовато, — заметил Мурфин.

— Полностью с тобой согласен. И те, к кому обратился Макс, вероятно, решили, что сумма слишком велика, или не доверяли ему, а в итоге Макса зарезали. Я думаю, что и Салли Рейнс застрелили по той же причине. Не знаю, попыталась она выудить из них деньги или нет, да это и не имело никакого значения. В любом случае они не могли оставить ее в живых.

Мурфин отпил виски.

— Похоже, с Арчем Миксом произошло то же самое. Он начал кое о чем догадываться, и его пришлось убрать.

— Возможно. Я уверен, он не стал бы им потакать.

— Нет, не стал бы, — Мурфин помолчал, а затем улыбнулся. — Интересное выходит дельце. За два месяца до выборов профсоюз государственных работников готовит забастовку в десяти или двенадцати крупнейших городах страны. И кому это на руку?

— Только не демократам.

— Это точно. Если они не получат большинства в основных штатах, если Нью-Йорк, Иллинойс, Калифорния, Пенсильвания и еще пара других не пойдут за ними, исход ноябрьских выборов будет предельно ясен, не так ли?

— Еще бы.

Мурфин восхищенно поцокал языком.

— Потрясающе, не правда ли? — внезапно его посетила какая-то мысль, потому что уголки рта поползли вниз, а на лбу появились складки морщин. — Но я не представляю, кто мог это все придумать? Уорнеру Бакстеру Гэллопсу такое не по зубам.

— Нет, это не он, — кивнул я.

— И мне кажется, это не ЦРУ.

— Да, — я вновь кивнул, — для них это слишком большой кусок, особенно сейчас.

— И республиканцы не пойдут на такое. Над ними все еще витает тень Уотергейта.

— Я думаю, они тут ни при чем, хотя именно они и окажутся в выигрыше.

— Есть другие идеи? — спросил Мурфин.

— У меня нет, но, кажется, я знаю человека, у которого их предостаточно.

— Кто это?

— Мой дядя Ловкач. Мне, разумеется, неизвестно, какова его роль в этой истории, но полагаю, что у него должны быть интересные мысли. Особенно, если учесть, что организовать забастовку и тем самым предопределить поражение Чадди Джуго предложил именно он.

«Олд Феллоу Холл», двухэтажное кирпичное здание, находился в шести кварталах от «Тихого уголка». На первом этаже был бар и комната для настольных игр, второй занимал зал, рассчитанный на пятьсот человек. Но сегодня перед сценой в несколько рядов стояли пятьдесят или шестьдесят складных стульев. На сцене одиноко возвышался длинный стол.

К нашему приходу в зале собралось не больше тридцати членов профсоюза, в основном мужчин. Мы сели в последний ряд. Фредди Кунц, все в том же сером костюме, что-то объяснял окружавшим его мужчинам. Слышались энергичные шлепки рукопожатий и приветственные возгласы.

Большинство из присутствующих по пути заглянули в бар и принесли с собой бутылки с пивом, которое и потягивали, ожидая начала собрания. Мурфин спросил, не хочу ли я пива. Я согласно кивнул, он спустился вниз и принес две бутылки.

Мы пили пиво, наблюдая, как заполняется зал, когда в дверях появилась знакомая нам женщина. Мурфин локтем толкнул меня в бок.

— Помнишь ее? — спросил он.

— Конечно, — ответил я. — Она изменилась.

— Да, постарела.

Женщине было лет сорок шесть, и она выглядела на свой возраст, хотя двенадцать лет назад, впервые встретившись с ней, я не мог дать ей больше двадцати пяти, максимум двадцати восьми. Женщину звали Хейзи Гаррисон. В 1964 году ее голос мог повлиять на исход предстоящих выборов, поэтому я специально летал в Сент-Луис, чтобы заручиться поддержкой Хейзи.

Если что-то осталось в ней неизменным, так это светлые волосы. В 1964 году она была стройной и гибкой, но теперь погрузнела, даже располнела, щеки когда-то милого лица обвисли, появился второй подбородок, глаза окружила сетка морщин.

Она стояла в дверях, держа в руке бокал с напитком, который по цвету мог сойти за ледяной чай, но я мог поспорить, что в бокале не чай, а почти чистое пшеничное виски. Я вспомнил, что Хейзи и раньше отдавала ему предпочтение. Она оглядела зал, как бы раздумывая, с кем ей сесть. Ее взгляд скользнул по мне и Мурфину, остановился, вернулся назад. Хейзи выудила из сумочки очки, нацепила их на нос, вновь посмотрела на нас. Улыбнулась, убрала очки в сумочку и пошла к нам.

— Она тебя увидела, — процедил Мурфин, не раскрывая рта.

— Тебя она запомнила гораздо лучше, — ответил я.

— Так, так, так, — сказала Хейзи, подойдя к нам. — Харви Лонгмайр и Уэрд Мурфин.

К этому времени мы уже успели встать.

— Добрый вечер, Хейзи. Ты прекрасно выглядишь, — солгал Мурфин.

— Я выгляжу ужасно, — возразила она. — Я думала, что вы уже умерли, но, похоже, ошиблась.

— Ты не изменилась, Хейзи, — заметил я.

— А разве это необходимо?

— Конечно, нет.

Она прищурилась и оглядела меня.

— Ты слегка постарел, Харви, но в общем все такой же, за исключением усов. Я нахожу, что они очень милы.

— Благодарю.

— Они не колются в постели?

— Моя жена не жалуется.

— Так ты женился?

— Совершенно верно.

— Ты знаешь, сколько раз я выходила замуж?

— Мне помнится, два.

— Теперь уже пять и собираюсь в шестой.

Я улыбнулся.

— А помнишь, как ты прилетел из Вашингтона, чтобы обворожить меня, поссорить с Фредди и Арчем Миксом и склонить на сторону Хандермарка?

— Конечно.

— Это было в шестьдесят четвертом, так?

— Так.

— Кажется, мы не спали всю ночь.

— Это точно.

— А утром позвонили Мурфину в Вашингтон и вытащили его из постели.

— Моей жене это очень понравилось, — хмыкнул Мурфин. — Чрезвычайно.

— А в Вашингтоне, — она повернулась к Мурфину, — ты следил за тем, чтобы я не соскочила с повозки.

— Мне просто повезло, — улыбнулся Мурфин.

— И я не соскочила, — продолжала Хейзи. — Я сказала, что буду голосовать за Хандермарка, и голосовала за него, потому что я всегда выполняю свои обещания. Я никогда не отказываюсь от данного слова. Никогда.

— Ты молодчина, Хейзи, — сказал Мурфин.

— Вы снова с профсоюзом? — спросила Хейзи и покачнулась.

— Не совсем.

— Они говорят о забастовке. Бастовать глупо.

— Полностью с тобой согласен, — кивнул Мурфин.

— Я работаю двадцать три года, и мы ни разу не бастовали. Но сейчас все только об этом и говорят.

— Может, забастовки не будет? — предположил я.

— Ну, мне она не нужна. Вот поразвлечься я с удовольствием, — она подмигнула мне, потом Мурфину. — Как насчет того, чтобы закатиться куда-нибудь после собрания?

— Мы должны успеть на самолет, — ответил я.

— Жаль. Но если вы передумаете, дайте мне знать. У меня есть одна подруга — чистый огонь.

— Мы дадим тебе знать, Хейзи, — улыбнулся Мурфин.

— Ну, ладно, пойду-ка я сяду.

— Мы рады, что встретились с тобой, Хейзи, — сказал я.

— Да? — в ее голосе слышалось удивление. — Неужели рады?

Следующим утром я позвонил Рут прямо из аэропорта.

— Все скучают по тебе, — сказала она после того, как мы поздоровались.

— Я же улетел только вчера.

— Мы все равно скучали.

— Кто?

— Во-первых, я, и собаки, и кошки, особенно Честный Туан. Он просто безутешен.

— Он переживет.

— И козы. Им не хватает твоих крепких, но нежных рук. И мне тоже.

— Мы что-нибудь придумаем, когда я приеду домой. Как Одри?

— Думаю, что лучше. Она уже не такая замкнутая. Хотя и очень печальная.

— Вероятно, она перешла на другой наркотик.

— Кажется, нет. По-моему, она занялась самоанализом.

— Из-за Арча Микса?

— Его и Салли Рейнс. Она мне кое-что рассказала, из чего я сделала вывод, что она, возможно, на пороге открытия и вот-вот поймет, что Одри не так уж плоха, как думала сама о себе.

— Признает себя такой, какая она есть.

— Не спугни ее.

— Ни в коем случае. Еще десять лет, и мне, вероятно, придется заняться тем же самым. Кто-нибудь звонил?

— Трое. Во-первых, сенатор Корсинг. Сам. Просил передать, что ждет твоего звонка.

— Хорошо.

— Потом Ловкач.

— Ясно.

— И мистер Валло. Вернее, его секретарша. Он тоже хочет, чтобы ты позвонил ему. Тебе нужны номера?

— Кажется, они у меня есть. Скорее всего, мне придется встретиться с ними, так что не могу сказать, когда я доберусь до дому.

— Постарайся приехать пораньше.

Поговорив с Рут, я позвонил Ловкачу, но его не было дома. Телефонная служба ответила, что он вернется к двенадцати часам. Тогда я позвонил в канцелярию сенатора, и сладкоголосая Дженни соединила меня с ним.

— Ты вернулся, — сказал Корсинг, взяв трубку. — Отлично. Он хочет тебя видеть.

— Кто он? — переспросил я.

— Я все время забываю, Харви, что ты отошел от активной политики.

— Тем не менее это так.

— Но он все равно хочет тебя видеть. Я говорю о нашем знаменосце. Следующем президенте Соединенных Штатов.

— А, ты о нем.

— Да, да, о нем.

— И зачем я ему понадобился?

— До него начали доходить кое-какие слухи. Он позвонил мне, и я сказал, что ты уехал в Сент-Луис по моей просьбе и, вернувшись, возможно, сможешь рассказать ему о том, что видел. Расскажешь?

— За бесплатно?

— Харви!

— Что?

— Мне не нужно напоминать тебе, не правда ли, что настало время, когда все честные люди должны прийти на помощь партии?

— Напоминать не нужно, но сказанное тобой не означает, что я должен голосовать за него, не так ли?

— Ты все еще голосуешь? Вот уж не ожидал.

— Я голосую против. Я дважды голосовал против Никсона. Кажется, я голосовал «за» только один раз, лет двадцать назад в Новом Орлеане. Я голосовал за себя, и, естественно, меня выбрали в законодательное собрание.

— Ты мне говорил. Так ты встретишься с ним?

— У меня плохие новости.

— Значит, ты не расскажешь ему ничего необычного.

— Хорошо, — согласился я. — Когда?

— Прямо сейчас.

— Идет. Где?

— Почему бы тебе не заехать за мной? Он снял дом рядом с Кливленд-парк, думая, что об этом никто не знает. Никто бы и не знал, если б не орда агентов Секретной службы и журналистов, которые должны его сопровождать.

Я взглянул на часы.

— Я в аэропорту. Жди меня минут через тридцать.

— Отлично. Я скажу ему, что мы приедем через полтора часа.

После Корсинга я позвонил Роджеру Валло и поговорил с его секретаршей. Она сказала, что Роджера нет, но он настоятельно просил меня приехать в два часа дня.

— Именно настоятельно? — переспросил я.

— Да, сэр. Он выразился вполне определенно, — ответила секретарша.

— Передайте ему, что я приеду в половине третьего.

Высадив сенатора Корсинга около Дирксен Билдинг, я нашел телефон-автомат и позвонил Ловкачу. На этот раз мне сказали, что он должен вернуться к четырем. Я посмотрел на часы. Без двадцати два. Подумав, я раскрыл телефонную книгу и нашел нужный мне номер. А затем позвонил Дугласу Чэнсону. С явной неохотой он согласился уделить мне десять минут, при условии, что я приеду к нему ровно в два.

Если б мне пришлось каждый день являться на службу, а такое я могу представить лишь в кошмарном сне, который вижу два или три раза в месяц, я предпочел бы работать в конторе, похожей на ту, что принадлежала Дугласу Чэнсону на Джефферсон Плейс, улице длиной в один квартал, между Восемнадцатой и Девятнадцатой, к северу от М-стрит.

В этом тихом квартале преобладали трехэтажные, прячущиеся в тени деревьев, ярко окрашенные дома с множеством отполированных медных табличек, скромно сообщавших всем желающим фамилии работающих здесь специалистов. Среди них было немало юристов, но на некоторых табличках профессия не указывалась, и мне нравилось думать, что эти люди занимаются какими-то таинственными и, быть может, даже нечестными делами.

Такая табличка принадлежала «Дуглас Чэнсон Ассошиитс», и висела она над кнопкой звонка на стене трехэтажного, выкрашенного в густой кремовый цвет дома. Я толкнул дверь, она не поддалась, поэтому пришлось позвонить. Послышалось жужжание ответного звонка, я вошел и оказался в просторном холле перед молодой стройной зеленоглазой женщиной с каштановыми волосами.

Она посмотрела на меня, затем на часы.

— Вы, должно быть, мистер Лонгмайр?

— Совершенно верно.

— Вы пришли рано.

— Прийти рано — значит прийти вовремя, — назидательно сказал я.

— Прийти рано означает, что вам придется подождать, — ответила женщина. — Вот. Заполните это, — она пододвинула ко мне пустой бланк.

Я взял его со стола. От меня требовалось написать свое имя, имя моей супруги, род занятий, место работы, домашний адрес, домашний и служебный телефоны и номер страховки.

Я положил бланк перед женщиной.

— Меня зовут Харви Лонгмайр. И я не ищу работы.

— Неважно. Мистеру Чэнсону могут потребоваться эти сведения.

— Мой адрес — почтовый ящик, до востребования, номер моего телефона не внесен в телефонную книгу, я не помню номера страховки, и на этой неделе я числюсь пасечником.

Она улыбнулась:

— К нам нечасто заглядывают пасечники. А чем вы действительно занимаетесь?

— Вас это интересует?

— Очень.

— Стараюсь ничего не делать.

— И это приносит доход?

— Не слишком большой.

— Но достаточный для того, чтобы угостить меня коктейлем в «Эмберсе», скажем, в половине шестого?

— А почему бы не в шесть у меня дома? Вам понравится моя жена. Ее зовут Гекуба.

Она вновь улыбнулась.

— Ну, я сделала все, что могла, — она сняла трубку и нажала кнопку. — Пришел мистер Лонгмайр, пасечник. — Послушав, она добавила: — Он назвал себя пасечником, а не я, — опять последовала пауза. — Хорошо, — и она положила трубку. — Проходите, — она указала на двойные раздвигающиеся двери.

Я направился к ним, когда женщина спросила:

— Вы пошутили насчет Гекубы, не так ли?

— Отнюдь, — ответил я. — Ей дали это имя в честь первой жены ее дяди Приама.

Когда я входил в дверь, она записывала мои слова на чистом бланке. К моему удивлению, я оказался не в кабинете, а в некоем подобии холла английского клуба начала столетия. Несмотря на август, в камине потрескивали поленья, и я не сразу понял, почему мне хочется подойти и погреть руки. Но потом вспомнил, что с помощью кондиционера не сложно поддерживать комнатную температуру на уровне пятнадцати-семнадцати градусов.

Письменного стола я не заметил, лишь библиотечная конторка стояла у стены, обшитой темными панелями. Портьеры темно-фиолетового бархата, толстый розовато-лиловый ковер на полу. Перед выходящими на улицу окнами пара удобных, с подушечкой для головы, кожаных кресел, между ними маленький столик. В таких креслах приятно посидеть после плотного ленча, наблюдая за бегущими под дождем прохожими. Кушетка, на которую так и тянуло прилечь. У камина — небольшой диван с плетеной спинкой и глубокое кожаное кресло. В нем сидел мужчина с раскрытой серой папкой на коленях. Он посмотрел на меня, положил папку на стол рядом со старинным телефоном и встал. Руки он мне не подал, лишь кивнул и знаком предложил сесть на диван.

Мне показалось, что ему лет сорок пять — пятьдесят, хотя я мог и ошибиться, потому что его усы узкими каштановыми полосками на щеках переходили в длинные бачки, оставляя подбородок чисто выбритым. Я не мог вспомнить, как назывался этот стиль, но, исходя из фотографий, которые я когда-то видел, он считался модным при королеве Виктории.

— Пожалуйста, присядьте, мистер Лонгмайр.

Я сел на диван и посмотрел на Дугласа Чэнсона. На нем был темный, почти черный костюм с сизой жилеткой и широким густо-бордовым галстуком. Белая накрахмаленная рубашка, жесткий воротничок, над ним чопорное лицо, забывшее, что такое улыбка. Костистый узкий подбородок, выступающий из бакенбард, маленький рот, тонкий нос, пара блестящих карих глаз с вертикальными морщинами между ними, рассекающими бледный лоб. Щедро тронутые сединой, аккуратно уложенные каштановые волосы спускались на лоб и выглядели более густыми, чем на самом деле. Я решил, что Дуглас Чэнсон весьма тщеславен.

Несколько секунд он молча разглядывал меня.

— Обычно я никого не принимаю, но вы сказали, что работаете у Роджера Валло, поэтому я сделал для вас исключение.

— Как я понимаю, вы проверили мои слова.

— Естественно.

— Я бы хотел задать несколько вопросов, касающихся одного вашего клиента.

— Я не уверен, что смогу ответить на них. Думаю, будет лучше, если мы договоримся об этом с самого начала.

— Я все равно хочу их задать.

— Хорошо.

— Ваш клиент — профсоюз государственных работников.

— Да.

— Недавно вы наняли для них двести новых сотрудников.

— Точнее, двести трех.

— Меня интересует, по каким особым качествам вы их отбирали. С шестью из них я на днях столкнулся в Сент-Луисе.

— В Сент-Луисе? Если я не ошибаюсь, там Расс Мэари и его команда. Да, Мэари.

— Довольно высокий блондин с этакими завитушками.

— Мистер Мэари довольно высок, блондин, но завитушек я не помню.

— Чем он занимался раньше?

— Это один из вопросов, на которые я предпочел бы не отвечать.

— Давайте я сформулирую его иначе.

— Если желаете.

— Раньше Мэари не работал в профсоюзных организациях, не так ли? То есть ПГР — первый профсоюз, которому понадобились его услуги?

— Да.

— Он работал в государственном учреждении?

— Да, хотя я и не скажу вам, в каком именно. Вы курите?

— Да.

— Хорошо, возможно, вам понравятся мои сигареты, — он взял со стола маленькую полированную деревянную коробочку, открыл ее и протянул мне. Внутри лежали длинные коричневые сигареты. Я взял одну, Чэнсон последовал моему примеру, достал из жилетного кармана золотую зажигалку и наклонился вперед, чтобы я мог прикурить. Затем закурил сам, откинулся в кресле, глубоко затянулся и выдохнул ароматный дым. Затянулся и я. Сигареты мне понравились. — Я заказываю их в Нью-Йорке, — сказал Чэнсон. — Они не содержат химических добавок. Никакой селитры и тому подобного. Я предпочитаю натуральные продукты.

— Я сам верчу себе сигареты, — заметил я.

— Неужели? Это интересно.

Я вновь затянулся.

— Встретившись с Мэари и его помощниками, я захотел узнать, похожи ли на них остальные сто девяносто семь человек, нанятые вами для профсоюза.

— В каком смысле?

— Мне показалось, что Мэари уверен в себе, не боится принимать ответственных решений, даже агрессивен.

— Вы хотите сказать, что он жесткий, как подошва.

— Именно это я и имел в виду.

— Командиры команд, подобранные мною, сходны с Мэари. Что же касается помощников, как вы их только что назвали… Скажем так, они мастера своего дела, но кто-то должен их направлять.

— Должно быть, это сложное задание. Не так-то легко найти две сотни компетентных специалистов.

Чэнсон задумчиво кивнул.

— Но и не так тяжело, как кажется со стороны, если знать, куда обратиться, и имея в своем распоряжении достаточно времени.

— Но времени у вас как раз и не было.

— Наоборот, времени нам вполне хватило, хотя вам и могло показаться, что предоставленный срок довольно мал.

— Сколько вам дали дней?

— Почти неделю.

— Всего-то?

— Иногда в нашем распоряжении только день или два.

— Кто обратился к вам?

— От профсоюза?

— Да.

— Я не хотел бы отвечать и на этот вопрос, мистер Лонгмайр. Единственное, что я могу сказать, представитель профсоюза постарался не афишировать свой визит. Позвольте мне объяснить мое желание сохранить в секрете его имя, чтобы вы не подумали, что я специально напускаю некую таинственность. Видите ли, ко мне часто обращаются корпорации, различные организации, даже государственные учреждения, перед которыми возникает необходимость заменить все руководство снизу доверху. Быстрая смена руководящего состава — дело трудное, порой очень деликатное. Моя задача, за выполнение которой я беру весьма скромную плату, состоит в том, чтобы в абсолютной тайне подобрать квалифицированных специалистов, которые могут немедленно занять освободившиеся должности в высшем, среднем и нижнем звеньях управления. Поэтому меня не удивили действия профсоюза. Как я уже сказал, для нас это обычное явление.

— Набранных вами людей наняли временно или на постоянную работу?

Чэнсон ответил не сразу.

— Пожалуй, я могу сказать вам об этом. Их наняли временно, не больше чем на шесть месяцев.

— И когда профсоюз обратился к вам?

— Чуть больше месяца назад.

— Не могли бы вы выразиться более определенно?

— В каком смысле?

— До или после исчезновения Арча Микса?

— После.

— Когда именно?

— Насколько я помню, ко мне обратились через два дня после того, как он исчез. Возможно, через три, но не больше.

— Вы никак не связали эти события?

— Какие именно?

— Исчезновение Арча Микса и внезапное желание профсоюза прибегнуть к вашим услугам.

Чэнсон изучающе посмотрел на меня.

— Пожалуй, будет лучше, если я не отвечу на этот вопрос, мистер Лонгмайр. Однако справедливости ради скажу, что в тот же день я изложил свое мнение сотрудникам ФБР и полиции округа Колумбия, — он взглянул на часы, толстые золотые часы на тяжелой цепочке, которые он держал в жилетном кармане. — Прошу меня извинить, но ко мне должны прийти.

— Еще один вопрос.

— Да?

— Как получилось, что вы порекомендовали Уэрда Мурфина Роджеру Валло?

Чэнсон взял со стола серую папку, пролистал лежащие в ней бумаги. Найдя ту, что требовалась, он посмотрел на меня.

— Мурфин — интересная личность. Я веду подробные досье на таких людей, потому что их услуги могут внезапно потребоваться некоторым моим клиентам. Я думаю, мои досье удивили бы вас, мистер Лонгмайр. Например, вот это, — он постучал пальцем по серой папке, лежащей у него на коленях. — Тут написано, что вы действительно держите пчел. Это правда, не так ли?

— Да, — ответил я. — У нас есть пчелы.

До Фонда Валло, находившегося неподалеку от Джефферсон Плейс, я дошел пешком, не обращая внимания на жару. Гораздо больше меня занимала разработанная мною версия исчезновения Арча Микса. Логичная версия, подкрепленная вескими доказательствами и малой толикой фантазии. Я собирался изложить ее Валло, получить вторую половину десятитысячного гонорара, по пути домой заглянуть в туристическое бюро и заказать билеты в Дубровник. Но, войдя в кабинет Валло, я понял, что время отдыха еще не подошло.

Валло грыз указательный палец правой руки.

— Вы опоздали, — сказал он, подняв голову. И, прежде чем вернуться к любимому занятию, указал на двух мужчин, сидящих в креслах. — Думаю, что вы всех знаете.

Я подумал о том же. Одним из них был Уорнер Би Гэллопс. Другим — мой дядя Ловкач.

Гэллопс что-то пробурчал, а Ловкач сказал:

— Мой дорогой мальчик, я все утро пытался связаться с тобой.

— Я знаю, — кивнул я и сел.

— В нашей истории произошли чрезвычайно интересные изменения, — добавил Ловкач. Он взял со стола «Вашингтон пост» и протянул ее мне. Я посмотрел на газету, но не заметил ничего необычного.

— Какая страница? — спросил я.

— Первая, — ответил Ловкач и повернулся к Валло: — Мне кажется, сначала следует прокрутить пленку.

— Да, это сбережет нам время, — ответил Валло. Перед ним стоял кассетный магнитофон. Он нажал кнопку.

Зашуршала пленка, затем раздался громкий голос:

Последовала короткая пауза, затем что-то зашуршало, словно перед микрофоном разворачивали газету.

— продолжил голос Микса, —

Пока записанный голос читал заголовки, я не отрывал глаз от газеты. Вновь последовала пауза, зашуршала газета, затем зазвучал голос Микса.

— добавил Микс после минутного молчания. —

Скрипучий голос Микса оставался властным и решительным до последнего предложения, когда он слегка дрогнул. Я не винил Микса. Мой голос дрогнул бы гораздо раньше. Снова наступила пауза, зашуршала бумага, и теперь голос Микса звучал так, словно он что-то считывал.

Лента крутилась еще несколько секунд, прежде чем Валло нажал на другую кнопку.

— Значит, он все-таки жив, — прервал я наступившую тишину.

— По крайней мере, сегодня утром он был жив, — сказал Ловкач.

— Или вчера вечером в половине двенадцатого, когда «Пост» сходила с печатных машин, — уточнил я. — Кому они послали пленку?

— Мне, — ответил Гэллопс. — Сегодня утром я нашел ее в почтовом ящике.

— Вы говорили с женой Микса? — спросил я.

— Первым делом я позвонил ей, — сказал Гэллопс. — Она согласилась со мной. Мы должны точно следовать инструкциям Арча. Никакой полиции. Никакого ФБР. Но у меня возникли трудности, поэтому я связался с ним.

— С кем? — спросил я.

— Со мной, дорогой мальчик, — ответил Ловкач. — Проблема, естественно, заключалась в деньгах. Профсоюз не мог достать такую сумму, не вызвав подозрений ФБР и, возможно, полиции округа Колумбия. Но я предложил приемлемое решение. Мистер Валло согласился предоставить в распоряжение профсоюза требуемые два миллиона.

Я посмотрел на Валло.

— Вы хотите заплатить выкуп?

— Фонд намерен одолжить профсоюзу эти деньги.

Я взглянул на часы. Без четверти три.

— У вас не хватит времени.

— К счастью, мы занялись этим еще утром, — заметил Ловкач. — К десяти часам мистер Валло обо всем договорился. Деньги мы решили взять в Нью-Йорке и Филадельфии.

— Вы связались с несколькими банками? — догадался я.

— С семью. Три — в Нью-Йорке, три — в Филадельфии, один — в Вашингтоне. Последние триста тысяч поступили около часа назад. Их уже сосчитали и уложили в чемоданы.

Я обдумал то, что услышал за последние несколько минут.

— Похоже, с этим все ясно.

— Не совсем, — возразил Валло.

— Что значит «не совсем»?

— Нам нужен человек, который отвезет деньги, — ответил Валло. — Я бы предпочел, чтобы это был кто-нибудь из моих сотрудников.

— Я?

— Лучше бы — вы и Мурфин. К сожалению, Мурфин еще не вернулся.

— Мне бы не хотелось брать на себя ответственность за два миллиона.

— Тебе не придется отвечать за них в одиночку, — вмешался Ловкач. — Я хотел бы поехать с тобой.

— Он будет представлять мои интересы, — пояснил Гэллопс. — Как только деньги покинут это здание, они станут собственностью профсоюза. Я должен быть уверен в том, что их доставят по назначению.

— Что ж, я польщен, но мне придется отклонить ваше предложение.

— Мистер Лонгмайр, — обратился ко мне Валло.

— Да?

— Насколько я помню, вы получили только половину причитающегося вам гонорара.

— Совершенно верно. Половину.

Валло открыл ящик, достал чек, положил его на полированную поверхность стола и карандашом подвинул ко мне.

— Вот вторая половина.

— При условии, что я отвезу деньги, так?

— Да.

Я посмотрел на чек. Потом на Валло.

— Вы не хотите пропустить развязки, не так ли?

— Если это развязка, — ответил Валло. — Если нет, первый номер нашего журнала вызовет определенный интерес.

— О чем он говорит? — спросил Гэллопс.

— О заговоре, — пояснил Ловкач.

— Черт, конечно, тут заговор. Арча похитили, и тот, кто это сделал, хочет получить за его освобождение два миллиона. Это заговор.

— Вы правы, — кивнул я, — но, по моему убеждению, мистер Валло рассчитывает на что-нибудь более пикантное.

Гэллопс повернулся к Ловкачу.

— А о чем говорит он?

— Точно не знаю, — ответил Ловкач, — но могу предположить, что Харви и мистер Валло ожидали иного развития событий.

Я тоже решил внести свою лепту.

— Мне кажется, многое изменится, если они отпустят Микса и он узнает, какую вы заварили кашу.

Гэллопс некоторое время изучал мою физиономию.

— Мне позвонили вчера вечером, — наконец выдавил он. — Поздно вечером. Из Сент-Луиса. И сказали, что ты и Мурфин суете нос в чужие дела.

Я кивнул.

— Мы узнали немало интересного.

— Так позволь сообщить тебе нечто еще более интересное, Лонгмайр. Когда Арч исчез, я стал президентом и теперь руковожу профсоюзом так, как считаю нужным. Если Арч вернется и ему не понравятся мои методы, что ж, мы выясним это между собой. Арч и я, понятно? И никого это не касается. Только меня и Арча, — он взглянул на Ловкача. — Напрасно мы это затеяли. Мне не нужны их поганые деньги. Мы достанем их где-нибудь еще.

Ловкач попытался охладить страсти.

— Мы должны учитывать фактор времени.

— Но мне все равно не хочется иметь с ними дело. Я не люблю людей, которые суют нос в чужие дела.

— Мистер Гэллопс, — вмешался Валло, — я уже согласился, что фонд даст вам взаймы требуемый выкуп. Я пошел на это, исходя из того, что возвращение мистера Микса и его рассказ о случившемся позволят ответить на вопрос, является ли его похищение результатом заговора или нет? Однако, если вам кажется, что мы занимались не тем, чем следовало, я могу забрать свое предложение назад.

— То есть вы хотите поговорить с Арчем, когда его отпустят, так?

— Совершенно верно.

Гэллопс пожал плечами.

— Мне наплевать, будете ли вы с ним разговаривать или нет. Это решит Арч. Захочет он говорить с вами — отлично. Не захочет, черт, это ваши заботы.

Ловкач решил, что пришло время действовать. Он взглянул на часы.

— А теперь, когда мы поняли друг друга, я думаю, что нам с Харви пора трогаться, — он встал и посмотрел на меня.

— К сожалению, я пас, — ответил я.

— Дерьмо, — пробурчал Гэллопс.

Во взгляде Роджера Валло читались любопытство и интерес.

— Могу я спросить почему?

— Разумеется. Я считаю, что кто-то должен поставить в известность полицию или ФБР. Они справятся с этим лучше, чем мы.

— Ты же слышал Арча, — взорвался Гэллопс. — Его убьют, если вмешается полиция.

— Так говорят все похитители.

— И многих действительно убивают, — напомнил Ловкач.

— Мистер Лонгмайр, — сказал Валло, — мы договорились о том, что вы потратите две недели, выясняя, что произошло с мистером Миксом, а затем представите мне отчет. Мне кажется, что выводы вашего отчета будут зависеть от того, выпустят похитители мистера Микса или нет. От вас не требуют освобождать мистера Микса. Вас просят лишь отвезти выкуп в назначенное место. В обмен на эту услугу я готов выплатить вам остаток гонорара, — он наклонился вперед и постучал карандашом по чеку.

Я посмотрел на чек. И не сразу оторвал от него взгляд. А затем взял чек и сунул в карман.

— И все-таки кто-нибудь должен позвонить в полицию, — сказал я.

Я не стал пересчитывать деньги. Даже не взглянул на них. Просто взял один из чемоданов и поставил его в багажник черного «форда», стоящего в подвальном гараже здания, где размещался Фонд Валло. Чемодан оказался тяжелым. Он весил не меньше сорока фунтов. Ловкач поставил рядом с ним второй чемодан и захлопнул крышку багажника.

— Ты сядешь за руль? — спросил он.

— Конечно.

На углу М-стрит и Коннектикут-авеню мы остановились перед красным светом. Я воспользовался этим, чтобы свернуть сигарету. Зажегся зеленый свет, я повернул за угол, закурил и сказал:

— Я думал, он мертв.

— Микс?

— Да.

— Я тоже, дорогой мальчик, до сегодняшнего утра.

— Но оставалась вероятность того, что его не убили. Ты сам говорил мне об этом. Кажется, ты сказал, крошечный шанс. Что произошло, тебе намекнули об этом?

— Больше чем намекнули.

— Ты расскажешь сам или хочешь, чтобы я попросил тебя?

— Мне позвонили по телефону. Мне показалось, что звонила негритянка. Во всяком случае, она старалась говорить как негритянка.

— Что она сказала?

— Ее интересовало, сколько заплатит профсоюз, чтобы узнать, что произошло с Арчем Миксом. Ну, я не стал скрывать от нее, что профсоюз назначил награду в сто тысяч долларов, но она заявила, что этого недостаточно.

— Сколько она хотела?

— Двести тысяч долларов. Я сказал, что это большая сумма и я должен согласовать ее с профсоюзом. Она спросила, сколько мне потребуется времени. Я ответил: четыре или пять часов. Но оказалось, что она спрашивает, когда сможет получить деньги. Я сказал, что через двадцать четыре, возможно, через сорок восемь часов. Я точно повторю тебе ее ответ: «К тому времени он уже умрет». Потом она пообещала, что позвонит мне еще раз, и повесила трубку. Второго звонка не последовало.

— Когда это было?

Ловкач задумался, словно вспоминая точное время.

— Утром того дня, когда мы устроили пикник на Дюпон Сэкл. Примерно в половине одиннадцатого.

— В этот день застрелили Салли Рейнс.

— Да.

— Это и был тот крохотный шанс, о котором ты мне говорил?

— Совершенно верно.

— Полиция знает об этом телефонном разговоре?

— Да. Вчера я им все рассказал.

— И каково их мнение?

— Они полагают, что звонила какая-нибудь сумасшедшая. Их сейчас полным-полно.

— Это занятно.

— Что именно?

— Они упоминали одну и ту же сумму.

— Кто?

— Звонившая тебе женщина и Макс Квейн. Макс сказал жене, что проворачивает большое дело, которое принесет ему двести тысяч. Макс черпал информацию от Салли Рейнс. Перед тем как его зарезали, он позвонил мне, напуганный до полусмерти. По его словам, он узнал, что произошло с Арчем Миксом. Тебе позвонила женщина и сказала то же самое, за исключением известия о том, что Микс еще жив. Ей тоже требовались двести тысяч. Но второй раз женщина не позвонила. Скорее всего потому, что это была Салли, которую застрелили в тот же день. Но она успела написать половину слова, которая всем показалась важной уликой.

— Чем? — переспросил Ловкач.

— Важной уликой. Обычно ее находит кто-то из полицейских, но тут их опередил Уэрд Мурфин. Улика эта согласуется с тем, что я называл «версией желтого билета Лонгмайра», хотя, возможно, это уже и не версия.

— Может быть, ты сначала скажешь мне об этой важной улике, дорогой мальчик?

— Это смятый листок бумаги, найденный в комнате Салли сразу после того, как ее убили. На нем было написано одно слово. Чад. Я думаю, что оно означало Чадди Джуго.

— О! — воскликнул Ловкач.

— Ты помнишь Чадди?

— Еще бы.

— Ведь это ты свалил Чадди, не так ли?

— Дорогой мальчик, ты, как всегда, преувеличиваешь.

— Но идея принадлежала тебе.

— Я лишь участвовал в начальной стадии планирования операции.

— Поэтому ты и предложил мне работу у Хандермарка.

— Которая стала первым шагом твоей блестящей карьеры.

— Несомненно. Так вот, Арч Микс однажды обмолвился при Одри, что он не позволит им повторить фокус с Чадди Джуго или что-то в этом роде. Одри помнит, что сказала об этом Салли, а та, соответственно, Максу Квейну. Я и подумал, что Макс, а возможно, и Салли догадались, кто убил Арча Микса и почему.

— На этом основывалась твоя версия желтого билета? — спросил Ловкач.

— Да.

— Мне казалось, что по закону работодатель не имеет права запрещать своим работникам вступать в профсоюз.

— Если бы моя версия соответствовала действительности, в закон в ближайшем будущем внесли бы необходимые поправки. Согласно моей версии Арча Микса убили, чтобы ПГР мог провести забастовки в десяти или двенадцати крупнейших городах страны. Забастовки вызвали бы такое недовольство избирателей, что республиканцам еще на четыре года будет гарантировано пребывание в Белом доме.

Ловкач обдумал мои слова.

— Не могу сказать, что стал бы возражать против такого исхода президентских выборов, но очень уж велик риск.

— Они даже могут получить большинство в палате представителей.

— Я бы это только приветствовал.

— Ты всегда отличался несколько странными политическими взглядами, дядя.

— Я убежденный консерватор. И нас не так уж мало, дорогой мальчик.

— Разумеется, моя версия и теперь остается достаточно правдоподобной.

— В каком смысле?

— Если похитители не выпустят Микса живым, забастовки неизбежны.

— Если только… — Ловкач, казалось, погрузился в глубокое раздумье, так и не закончив фразы.

— Что, если только? — спросил я.

— Если только, дорогой мальчик, Арч Микс сам не придумал эти забастовки.

В пять минут девятого следующего утра Арча Микса с тремя пулями в затылке выловили из реки Анакостия к югу от моста Фредерика Дугласа. Жена Микса опознала его.

Я узнал об этом из специального выпуска новостей, переданного по радио в четверть десятого. Подробности мне сообщил Ловкач, позвонивший двадцатью минутами позже.

— Ты сказал Одри? — спросил он.

— Она слышала выпуск новостей.

— Как она отреагировала?

— Можно было ожидать худшего. Какое-то время она молчала, а потом сказала, что пойдет погулять. Ее до сих пор нет. Где ты сейчас?

— В полицейском управлении, вместе с Валло и Гэллопсом. Видишь ли, мы рассказали о твоем, пусть и минимальном, участии в передаче выкупа, и им нужны твои показания.

— Сегодня?

— Не думаю, что это так срочно. Ты можешь приехать и завтра.

— Хорошо. Я приеду завтра.

— Кроме того, дорогой мальчик, я обдумал твою замечательную версию. После смерти Микса она представляется весьма убедительной, не правда ли?

— Даже не знаю, — ответил я. — Я как-то не думал об этом.

— За последние несколько недель у меня тоже собрались кое-какие отрывочные сведения, и в сочетании с известными тебе получается прелюбопытнейшая картина.

— К чему ты клонишь, дядя?

— Вот что я хочу сказать, Харви. Если мы подумаем вместе, то сможем не только доказать, что твоя версия соответствует действительности, но и, возможно, найдем похитителей Микса.

— Ты хочешь приехать сюда? — спросил я после короткого молчания.

— Мне кажется, это лучший вариант.

— Пожалуй, ты прав.

— Когда у вас ленч?

— Как только ты приедешь.

— Я привезу вина.

— Отлично.

После разговора с Ловкачом я сразу позвонил в Фонд Валло и спросил Уэрда Мурфина. Джингер, его секретарша, сказала, что Мурфина еще нет и она не знает, когда он появится.

В записной книжке я нашел домашний телефон Мурфина и позвонил туда. После третьего звонка трубку взяла Марджери. Ей очень хотелось поговорить об убийстве Микса, о котором она только что узнала. На этот счет у нее были интересные теории, главными действующими лицами которых выступали террористы. Когда мы детально их обсудили, я спросил, дома ли Мурфин.

— Его нет, — ответила Марджери.

— Ты не знаешь, где он?

— Ночью он приехал из Балтимора. Около двух часов. Мы легли не раньше трех, а утром он убежал после телефонного звонка.

— Какого звонка?

— Кто ему звонил, я не знаю. Телефон разбудил нас в семь утра, а в четверть восьмого он уже вылетел из дома. Даже не побрившись, хотя я и сказала ему, что надо побриться, потому что мы идем на похороны Микса.

— Когда похороны?

— Разве ты не идешь?

— Нет. Я еще не пришел в себя.

— Ерунда.

— Когда похороны, Марджери?

— В два часа.

— Если Уэрд придет, попроси его позвонить мне.

— Ты должен прийти на похороны Микса.

— Я подумаю об этом, — пообещал я и попрощался.

Я нашел Рут в ее студии — комнате с большим окном, выходящим на север. На этот раз моделью служил Честный Туан. Мои племянник и племянница как зачарованные следили за рукой Рут. Я подошел поближе, чтобы посмотреть, что она рисует. Судя по всему, бобры, живущие на ручье, собирались на день рожденья к Честному Туану. Рут как раз одевала бобров.

Она опустила кисточку в банку с водой и посмотрела на меня. Она уже успела испачкать нос синей краской.

— Ловкач приедет на ленч.

— Очень хорошо. Надеюсь, он любит арахисовое масло и студень.

— Он привезет вино.

— Под студень и арахисовое масло хорошо красное вино.

— Ты, как всегда, права.

— Раз это Ловкач, я могу приготовить омлет.

— Мне нравятся твои бобры, — сказал я.

Она окинула акварель критическим взглядом.

— Не слишком ли они манерны? — заметила она, а потом повернулась к Нельсону и Элизабет. — Почему вы не скажете дяде Харви, что́ мы тут решили. En Francais.

— Говори ты, — Нельсон подтолкнул сестру.

Элизабет мило улыбнулась.

— Мы будем хорошо себя вести и не беспокоить маму весь день, — сказала она на беглом французском. — А раз мы будем хорошо себя вести, наш дорогой дядя разрешит нам покачаться на качелях, а потом отведет нас в гости к бобрам.

— С удовольствием, — кивнул я.

— По-моему, отдых Одри не повредит, — сказала Рут.

— Вероятно, нет.

— Что ты собираешься делать?

— Пойду на веранду, сяду в шезлонг, задеру ноги и буду смотреть, как растут рождественские сосенки.

— Когда я все нарисую, я, пожалуй, приду и составлю тебе компанию.

Мурфин двинулся к дому. Двое других последовали за ним, но остановились, не пройдя и пяти шагов. Блондин чуть присел и поднял пистолет, подпирая правую руку левой. Я уже видел этот полуприсед, хотя в тот раз голову блондина закрывала лыжная маска. Красного цвета. Мужчина с густыми бровями принял ту же позу, и я понял, что под голубой маской скрывался именно он.

Блондин целился не торопясь, точно так же, как и в Салли.

— Мурфин! — заорал я во всю мочь. — Сзади!

Вероятно, Мурфин многому научился у Грязного Френки из Питтсбурга, потому что в следующее мгновение он нырнул вперед и вправо и покатился по земле. Блондин выстрелил, но промахнулся.

Катясь по земле, Мурфин успел выстрелить дважды. Блондин пошатнулся, выронил пистолет, схватился за живот повыше пояса, затем медленно опустился на колени. И повалился на левый бок.

Мужчина с густыми бровями дважды выстрелил в Мурфина, но не попал и метнулся за «плимут». Мурфин вскочил на ноги и бросился к дому. Прежде чем он скрылся за углом, густобровый выстрелил еще раз. Мне показалось, что он не попал в Мурфина, но полной уверенности у меня не было.

— Мы представляли сегодняшний день несколько иначе, дорогой мальчик, — сказал Ловкач.

Я обернулся и увидел пистолет, который Ловкач держал в правой руке. Дуло пистолета смотрело мне в живот. Я решил, что это «вальтер» модели РРК. Много лет назад я выиграл такой же в карты.

— Мне остается только поблагодарить тебя за то, что ты позволил уйти Рут и детям.

— Мне очень жаль, Харви. Очень.

— Разумеется.

— Будет лучше, если мы немного поднимемся по склону.

— Пожалуйста.

— Ты иди первым.

— Чья это идея, дядя, твоя или Гэллопса? — спросил я, когда мы начали подниматься в гору. — Наверное, это глупый вопрос. Идея твоя, не так ли?

— К сожалению, воображение мистера Гэллопса несколько ограничено.

— Двухмиллионный выкуп. Вы разделили его?

— Харви, ты же не думаешь, что мне нужны деньги, не так ли?

— Нет. Конечно, нет. Полагаю, тебе нужна власть.

— И молчаливое признание моих скромных заслуг.

— Мне остановиться?

— Давай пройдем чуть вперед.

— Кто поддержал тебя, дядя?

— Несколько старых друзей, которые финансировали мой проект, хотя я, естественно, не мог рассказать им обо всем.

— Что же ты им рассказал?

— Я обрисовал в общих чертах политические последствия твоей так называемой версии желтого билета. Они были в восторге. Разумеется, я не вдавался в детали.

— Разговор, вероятно, шел на поле для гольфа? — спросил я. — Именно там зарождается большинство таких проектов, не так ли?

— Да, иногда мы действительно обсуждали наши проблемы на поле для гольфа. Идеальное место, скажу я тебе. Помнится, на шестнадцатой лунке мы нашли возможность передать мне деньги так, чтобы никто не узнал, откуда они поступили.

— И как вам это удалось?

— К сожалению, у нас очень мало времени.

Впереди я уловил какое-то движение. Дрогнула одна из сосновых веток, за ней, как мне показалось, мелькнуло что-то коричневое. Я подумал, что это не олень. И пошел дальше.

Мы прошли еще футов двадцать пять или тридцать, прежде чем Ловкач сказал:

— Я думаю, достаточно, Харви.

Я остановился.

— Может, мы сможем договориться? — сказал я чуть громче.

— По-моему, мы уже обо всем договорились.

Но я решил продолжить разговор, чтобы продлить свою жизнь еще на пару-тройку минут.

— Ты допустил несколько оплошностей. Пусть и незначительных.

— Неужели?

— Я обнаружил их сегодня утром, — я говорил все громче. — Только один человек знал, где находились Макс Квейн и Салли Рейнс перед тем, как их убили.

— И этот человек — я. Дорогой мальчик, ты просто умница.

— Я говорил с Максом Квейном из твоего дома и повторил его адрес вслух, чтобы получше запомнить. Думаю, ты тоже не забыл его. Когда же Салли позвонила Одри, а Одри — тебе, чтобы найти меня, ты, должно быть, вытянул из нее адрес Салли. А потом твои наемные убийцы опередили меня и разделались и с Максом, и с Салли.

— Харви!

— Что?

— Ты не мог бы повернуться ко мне лицом?

— Сейчас! — крикнул я и прыгнул вперед и в сторону.

Футах в тридцати от нас, вверх по склону, из-за сосны выступила Одри. На ней была коричневая рубашка и желтоватые вельветовые джинсы. В руках она держала исчезнувшую из стенного шкафа винтовку М-1. Ее дуло смотрело на нашего дядю.

Я взглянул на Ловкача. Тот переводил взгляд с меня на Одри. Наконец он решил, что Одри более опасна, поэтому поднял «вальтер» и прицелился в нее.

— Не делай этого, дядя, — сказала Одри. — Пожалуйста.

Ловкач тщательно целился. С тридцати футов он мог и промахнуться. Его губы чуть дернулись. Одри плавным движением вскинула винтовку к плечу, раздался выстрел, и под левым глазом Ловкача появилась черная дыра. Пока он падал, вторая пуля угодила ему в шею, а еще две вонзились в грудь, когда он уже лежал на земле.

Я вскочил на ноги, бросился к Одри и обнял ее. Она вся дрожала.

— Я… я еще умею стрелять, не так ли, Харви?

— Да.

— Джек научил меня, — под Джеком подразумевался Джек Данлэп, ее погибший муж.

— Я знаю. Я рассчитывал на это.

— Джек говорил, что я хорошо стреляю. Чертовски хорошо. Он всегда так говорил.

Она посмотрела на лежащего Ловкача.

— Будь ты проклят, Ловкач. Ну почему он был таким, Харви?

— Откуда мне знать?

— Сначала я не могла ничего разобрать, но потом ты заговорил громче, и я слышала каждое слово. Я не жалею, что убила его. Но мне жаль, что он оказался таким мерзавцем.

— Одри!

— Что?

— Зачем ты взяла винтовку?

— Мне пришла в голову безумная мысль.

— Какая?

— Что мне надо прийти сюда, проглотить горсть таблеток, приставить дуло ко рту и нажать на курок. Но я не смогла этого сделать. А может, и не хотела.

Я наклонился, подхватил с земли брошенную Одри винтовку и протянул ее сестре.

— Оставайся здесь, пока я не позову тебя.

— Куда ты идешь?

— Около дома остался еще один тип.

— И что, ты собираешься бросать в него камнями?

— Я возьму пистолет Ловкача.

Я спустился к телу Ловкача, поднял лежащий рядом пистолет, еще раз взглянул на Одри и пошел к дому.

В пятнадцати или двадцати футах от «плимута» деревья поредели. Сквозь ветки я видел мужчину с густыми бровями, прижавшегося к заднему бамперу и настороженно наблюдавшего за домом. Мурфин по-прежнему скрывался за углом.

Я глубоко вздохнул, поймал густобрового на мушку «вальтера» и крикнул:

— Не шевелиться!

Густобровый пошевелился. Он круто обернулся на крик. Не знаю, заметил он меня или нет, но я прострелил его левую ногу, хотя целился в грудь. Он упал на колени, но вскинул пистолет и дважды выстрелил. Вторая моя пуля попала в левое плечо, но он не пожелал признать свое поражение и попытался вновь выстрелить в меня. Я опередил его, и третья пуля, угодившая чуть пониже переносицы, уложила густобрового на землю, лицом вниз, и больше он не шевелился.

Я вышел из-за деревьев и направился к распростертому телу. Густобровый, похоже, умер, но я не смог заставить себя прикоснуться к нему, чтобы убедиться наверняка. Вместо этого я обошел «плимут» и позвал Мурфина.

Тот появился из-за угла, сжимая в руке пистолет. Посмотрел на тело лежащего между нами блондина, затем на меня.

— Где второй?

— За машиной. Я думаю, он мертв.

— Ты застрелил его?

— Да.

— Я слышал еще какие-то выстрелы.

— То моя сестра.

— О господи. В кого она стреляла?

— В моего дядю. Он тоже мертв.

— Они позвонили мне сегодня утром, — сказал Мурфин. — Они позвонили, а когда я приехал, скормили мне очень занятную историю.

— Какую историю?

— О тебе и твоем дяде. Они утверждали, что Микса похитили вы. История получилась что надо.

— Ты им поверил?

— Частично. Поэтому я вернулся домой, взял пистолет и приехал с ним сюда.

— Только и всего?

— Давай я тебе кое-что покажу. Я покажу тебе того человека, что скормил мне эту историю, и тогда ты, возможно, поймешь, почему я поехал с ними.

Он подвел меня к «плимуту».

— Смотри, — Мурфин открыл заднюю дверцу. На сиденье лежал Роджер Валло с прижатыми к груди коленями и кулаком во рту. Его широко открытые глаза смотрели в пустоту. Пахло мочой. Роджер Валло надул в штаны.

— Эй, Валло, — позвал Мурфин.

Валло не ответил. Лишь мигнул, но мне показалось, что он ничего не услышал.

Секунду или две мы смотрели на него, а потом Мурфин захлопнул дверцу.

— По крайней мере, он не кусает ногти, — пробурчал Мурфин.

— Их теперь крепко потрясут, — сказал я.

— Фонд?

— Мой дядя сказал, что они нашли способ передать ему деньги. Через фонд. Дядя и Валло организовали его специально для этой цели.

Издалека донесся вой полицейских сирен. Он приближался с каждым мгновением. Когда машины шерифа свернули с шоссе на проселочную дорогу, ведущую к нашему дому, я понял, что они едут слишком быстро. Но Сущий Злодей, как всегда, заставил их сбросить скорость.

В первую субботу сентября сенатор Корсинг и я сидели на веранде, пили джин и наблюдали за Дженни, стоящей на барьере, ухватившись за канат.

— Так? — спросила она, оглянувшись на нас.

— Так, — ответил сенатор.

Дженни оттолкнулась от барьера, взмыла над прудом, вскрикнула, отпустив канат, полетела вниз, и ее желтое бикини сверкнуло, как солнце. Она вынырнула, рассмеялась и поплыла к новому, построенному мной плотику, на котором загорала Рут.

Сенатор отпил из запотевшего бокала.

— Они встречались, — сказал он.

— Кто?

— Кандидаты.

— Оба?

— Да, я свел их вместе.

— О чем они говорили?

— Решали, как замять это дело.

— Совсем?

— Практически да.

— Мне представляется, что больше никто не пойдет на такое.

— Ты все шутишь?

— Чуть-чуть.

— Основная сложность заключается в деньгах, которые использовал твой дядя.

— А при чем тут деньги?

— Полиции и ФБР удалось кое-что выяснить насчет того, откуда взялись деньги. Их направляли в фонд, а потом переправляли в профсоюз. Этими деньгами и оплачивались услуги двухсот новых сотрудников. Если бы широкой публике стало известно, кто дал деньги, пришлось бы многое объяснять, поэтому кандидаты решили, что лучше промолчать. Каждый из них посчитал, что разоблачения не пойдут ему на пользу, и они согласились закрыть на все глаза.

— Полагаю, в этом есть резон.

— Для политика да.

— Откуда шли деньги?

Сенатор посмотрел на меня.

— Откуда берутся большие деньги? — он вновь поднес ко рту бокал. — У твоего дяди было много богатых друзей.

— Восемьсот.

— Он их считал?

— Он посылал восемьсот поздравительных рождественских открыток.

— Он вовлек Валло.

— Ловкач?

— Да. Он предложил ему создать фонд. Сейчас трудно сказать, знал ли он, что Валло слегка тронулся умом, или нет. Но с фондом он придумал неплохо. Деньги крупных корпораций передаются в фонд, который учрежден для расследования убийства Джона Кеннеди или чего-то в этом роде. Отличная идея.

— Это похоже на Ловкача. Должно быть, именно он предложил Валло нанять меня.

— Зачем?

— Зачем я им понадобился?

— Да.

— Полагаю, чтобы выявить прорехи.

— Которые при необходимости они могли бы залатать?

— Да.

— Что ж, ты выявил, не так ли?

— И они их залатали. Почти все.

— Это точно, — сенатор допил джин. — Они рассчитали каждый шаг. Сначала твой дядя и Валло создали фонд. Затем похитили Микса. После этого пошли к Гэллопсу.

— Что они ему предложили?

— Два миллиона выкупа. Это был пряник. А в качестве кнута пригрозили, что поступят с ним так же, как и с Миксом, если он не согласится на забастовки. А то и хуже. Он им поверил. И я его не виню.

— Ты думаешь, его найдут?

— Гэллопса?

Я кивнул.

— Я даже не уверен в том, что его будут искать. Кандидат сказал, что он, по слухам, где-то в Карибском море. То ли на Барбадосе, то ли на Ямайке. Тратит денежки. Двух миллионов ему хватит надолго.

— Какой диагноз выставили Валло?

Сенатор пожал плечами.

— Он в психиатрической больнице около Нью-Йорка. Не говорит ни слова, как и моя жена. Я говорил тебе, что собираюсь развестись с ней?

Я покачал головой.

— Я подал документы в суд два дня назад, когда был в Сент-Луисе. Если избирателям это не понравится, тем хуже для них. Я всегда смогу открыть ресторан. Кстати, я виделся с Фредди Кунцем. Он получил прежнюю работу.

— Это хорошо.

— Он рассказал мне о том собрании. Мурфин всегда носит с собой дубинку?

— Я не знаю.

— Кандидат взял его в свою команду, как ты и предлагал. И будет неплохо, если кто-то скажет ему, что дубинку лучше оставить дома.

— Почему? — удивился я. — До выборов еще два месяца. Дубинка может прийтись очень кстати.

— Возможно, ты и прав. Кандидат просил узнать, чего ты хочешь сам. Я обещал, что спрошу тебя.

Я глотнул джина и встал.

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Ничего из того, что кто-то может мне дать, — ответил я и бамбуковым шестом подтянул канат к веранде.

Сенатор поставил бокал на стол и поднялся, не забыв втянуть живот, чтобы он не слишком нависал над плавками. Затем залез на барьер, ухватился за канат и оттолкнулся. Наблюдая за летящим над прудом сенатором, я думал о том, какая погода будет этой осенью в Дубровнике.