Он вышел из машины и огляделся. Пыльный пятачок автобусной стоянки, ярко освещенный южным солнцем. Толстый лоснящийся татарин, торговец арбузами и дынями с голым животом, выпирающим из рубашки. Пара потемневших от времени потрескавшихся лиц крестьянок перед выложенными на землю сочными помидорами и луком. Ларек с напитками, где какой-то как и он приезжий в соломенной шляпе только что взял бутылку холодного пива.

Сергей Мартынович с чемоданчиком в руках в нерешительности стоял на самом солнцепеке. На него никто не обращал внимания. Да он и не рассчитывал на встречу. Надо было, конечно, как-то подготовиться, договориться о жилье, а не так сразу ехать. А он схватился сразу, сел на поезд (самолет он терпеть не мог) и сюда. Потянуло — не удержался, не раздумывал. Да и что его держит? Один, дети уж далече. А времени у пенсионера навалом. Только вот с деньгами не очень. Но он решил, к черту экономию. Надо наконец здоровьем заняться, артрит подлечить на горячем песке, да и с гипертонией может здесь будет полегче.

Он не был в этих местах с юности. Но помнил. Иногда ему даже виделись во сне эти серо-зеленые хребты гор, спускающихся к морю. Скалы, плеск морской волны, смех. Как давно это было! Но вот он опять видит эти склоны, и это уже не сон.

Сергей Мартынович сделал несколько нерешительных шагов к навесу. Солнце уже начинало палить его непокрытую голову. Здесь было не так жарко. Навес был большой, в глубине его что-то темнело, что он не мог сразу рассмотреть глазами ослепленными ярким светом. На него потянуло каким-то странным дымным запахом. Запах был тонкий, несильный, пахло сладким турецким табаком, сандалом, какими-то травами, анисом. Очень странный запах. Когда глаза его чуть привыкли, в глубокой тени навеса он разглядел очертания сидящей на земле фигуры. Это была, вероятно женщина. Длинные блестящие пряди темных волос падали ей на грудь. Он подошел ближе. В руке она держала зажженную трубку с длинным чубуком. Она молчала, темные ее глаза, выражение которых он не мог разгадать, смотрели на него и мимо него. Лицо ее тоже было темным, узким, но не таким изношенным и потрескавшемся как у крестьянок. Возраст не читался на нем. Перед ней ничего не было разложено. Она ничего не продавала.

— Не знаете, где здесь можно снять комнату? К морю поближе, а?

Она поднесла трубку к губам и втянула в себя дым. Струйки побежали назад по уголкам рта, змейками вылезли из ноздрей тонкого с горбинкой носа. Она кто, турчанка? Нет, не похоже. Может гречанка? Или армянка? — пытался догадаться он.

— Нет, я не армянка, — вдруг нарушила она молчание. У нее был низкий надтреснутый голос. — Зачем тебе знать это?

Он от замешательства даже не нашел, что ответить. Она спросила:

— Хочешь, я тебе погадаю?

— Так ты гадалка, что ли?

— Нет. Я не гадаю людям. Но тебе могу.

— Мне не надо. Ты видишь, я с чемоданом — комнату ищу.

Трубка продолжала дымиться у нее в руках, и Сергей Мартынович почувствовал, как этот запах будто проникает в него, туманит голову, заползает, обволакивает. Чемоданчик становился тяжелее. Она молчала, глядя куда-то в сторону. Он уже хотел идти, когда она вновь заговорила.

— Жилье? Я тут знаю одно место. Как раз у моря. Если хочешь — покажу.

Он кивнул. Хотя и не очень верил гадалке. Но никого больше не было. Она медленно поднялась и они вышли на солнце. И здесь он не смог бы определить ее возраст. Она была не высока и не низка, в выцветшем пестром платье-балахоне, подвязанном в талии. Он шел за ней по пыльной улице шаг в шаг за ее стоптанными сандалиями, мелькающими под развевающимся подолом. Улица постепенно спускалась все ближе к берегу, пока не уперлась песчаную полосу вдоль моря. Дома уже кончились.

— А где же здесь жилье? — подумал он, — уж не обманывает она меня?

— Зачем мне тебя обманывать? — сказала она внезапно обернувшись. Он замер под строгим взглядом ее темных глаз. — Осталось недалеко. Сейчас пройдем в ту сторону, — она махнула рукой в сторону холма, выходящего почти к самой воде.

Они вновь двинулись, проходя берегом и обогнув холм вышли к старой заброшенной каменоломне. Бетонные грабли ее спускались почти к самой воде. Когда-то и здесь пытались жить люди: меж их мощными стенками кое где видны были остатки дощатых сарайчиков. Но двери их были выворочены, стекла выбиты. Сергей Мартынович в сердцах уже хотел повернуть обратно, как вдруг ему открылся вид на маленький домик. Он стоял за каменоломней, укрывшись за ее бетонной громадой. Он был неказист, как и большинство местных хат, с облупившейся белой краской. Его обступили несколько старых плодовых деревьев за низеньким забором. Внизу шелестели волны, тянуло свежестью. Вокруг — ни души.

— Нравится тебе? — спросила она, поворачиваясь. Он пытался вспомнить этот домик. Тот выглядел старым и должен был стоять здесь, когда они веселой молодой компанией отправлялись мимо этой каменоломни к дальним бухтам. Но среди старых картинок его памяти не мог его отыскать.

Она толкнула калитку.

— Пойдем, посмотрим.

— А здесь есть кто-то? Хозяйка?

— Я сама покажу.

На секунду она замерла перед дверью и та скрипнув, открылась. Внутри был сумрак, только узкие лучики света пробивались сквозь затворенные ставни. Глаза его, ослепленные утренним светом, вновь отказывались видеть.

— Смотри, — сказала женщина, — вот здесь вода. А там можно спать. Она раскрыла два окошка, завешенных белой кисеей и осветилась комнатка, в которой стояла одна только просторная кровать. За окном было море, синее море. Он почувствовал, что не хочет уходить отсюда.

— Здесь кто-то живет?

— Нет, это будет все твое, если захочешь.

— А с кем мне договариваться?

— Пока можешь со мной. Это недорого тебе будет.

— Так ты хозяйка?

— Нет. Так ты берешь?

— Да, пожалуй возьму.

Она повернулась и бросила уходя:

— За деньгами завтра.

Он смотрел, как ветерок с моря шевелит кисею. Чемоданчик все еще был у него в руках. Он поставил его и огляделся. За соседней стеной был очаг и грубый стол с лавкой, умывальник, зеркальце тут же в углу. Поставив чемоданчик, Сергей Мартынович вышел наружу. Присел на старое полуразваленное кресло под навесом. Море было спокойно. Оно искрилось и переливалось белыми бликами, волна чуть слышно шуршала галькой. Ни души вокруг. Справа высились знакомые очертания скал, на горизонте серой ящерицей мыс сползал в воду. Все, как и было тогда.

Вечером он долго не мог уснуть. Короткий визит в поселок не принес ему радости узнавания. Обилие людей, их громкие разговоры утомляли его. А здесь была тишина. Он, лежа на кровати, наблюдал, как полоска над морем розовеет, постепенно теряя краски, сереет и сливается с темной водой. Но вот теперь уже внизу начинает светлеть, струиться серебряными бликами, что бросает в воду взошедшая луна.

Ему снилось, что он ступает на эту дорожку и медленно бредет, как по тропинке. Но вдруг его ноги с каждым шагом все глубже начинают погружаться как в трясину, и он не может остановиться, ни повернуть назад к берегу. Его руки онемели, и вот уже вода подступает к горлу. Перед ним оказывается вчерашняя гадалка. Ее черные волосы заплетены в длинную и толстую косу, как канат. Она бросает ему конец и смеется.

Когда Сергей Мартынович открыл глаза, было уже совсем светло. Он быстро и без обычных усилий поднялся с кровати. Привычная боль и скованность в суставах, что омрачали каждое его утро, куда-то ушли. Он чувствовал бодрость и аппетит.

В поселке он окунулся в неизбежный курортный шум.

В переулке ведущем к морю он нашел маленькое кафе почти безлюдное и заказал кофе. Долговязый официант скрылся за стойкой и пока его не было, Сергей Мартынович скользил глазами по посетителям. Его внимание привлекла одна пара за дальним столиком. Это были немолодые люди, небрежно и неряшливо одетые, с помятыми лицами. Несмотря на ранний час перед ними стояли кружки пива. Обычные завсегдатаи пивных. Но эти чем-то отличались, они держались за руки и смотрели друг на друга. Он невольно перехватил ее нежный взгляд, устремленный на спутника. Только глаза и жили на этом скомканном годами лице.

Как бы он хотел, чтобы и на него так смотрели! До него донеслись ее слова:

— Где ты был раньше? Мне так горько, что мы встретились только сейчас. Я не жила без тебя!

Сергей Мартынович допил кофе и попросил счет.

Белая кошка появилась на перилах, она взглянула на него зелеными глазами и исчезла.

Он чувствовал какую-то странную бодрость, нет скорее взвинченность, будто внутри разворачивается какая-то пружина. Видно кофе был слишком крепок для него. Нога побаливала, как всегда при ходьбе, но он не обращал внимания. Натруженные ноги не плелись привычно, а сами несли его. Куда? Он взошел быстрым шагом по взбирающейся вверх дороге и оказался на окраине, где был местный рынок. Когда-то он прибегал сюда за арбузами, за местным вином из-под полы. Что-то и сейчас казалось знакомым: медные лица лавочников, грубые прилавки из крашеных досок, пыль, жара, выкрики торговцев. Тут его застиг запах — странный, знакомый запах. Какой-то особый табак. Он оглянулся. На него бесстрастно смотрели ее черные глаза. Он узнал их. Но лицо вроде бы изменилось. Лицо будто разгладилось, а черные волосы стали еще гуще. Она это или какая другая — засомневался он. Вроде и платье похоже, но та вчерашняя была кажется ниже ростом. Она усмехнулась.

— Что, забыл какая я? Ты принес деньги?

— Да.

— Хорошо. Тебя ищет одна женщина.

— Меня? Какая женщина?

— Сказала — очень важно.

— Кто она?

— Ты найдешь ее если пойдешь сегодня вечером на улицу…. Там причал есть. В старом квартале, ты ведь знаешь где это?

— Да, конечно. А ее как мне узнать?

Она вновь усмехнулась. Тут между ними возник мальчишка с тележкой овощей, он отступил на шаг, чтоб дать дорогу. И вдруг ее уже не было рядом.

Глупо было идти встречать какую-то неизвестную женщину, да глупо было и не идти. Может, это и в самом деле что-то важное? А если неважное, так она меня не съест — рассуждал про себя Сергей Мартынович. В любом случае, прогуляюсь перед сном, даже если никто и не придет.

Как стемнело он отправился в старый квартал. Улица была узкая и кривая, с балкончиками татарских домов, нависающими на нее с двух сторон. Редкие фонари чуть подсвечивали середину, а стены домов и лестницы, ведущие на второй этаж, скрывались в густой тени. Где-то рядом должны ответвляться еще и переулочки, но в такое время могли здесь свободно ориентироваться только местные жители. Ему никто не попадался. Они кажется рано ложились спать, а отдыхающих здесь почти не было. Горели только немногие окна. И было непривычно тихо. Сергей Мартынович пожалел, что у него нет фонарика. Где-то надо было свернуть вниз, к морю. Но он никак не мог найти этот узкий спуск. Ему показалось, что в просвете между тесно стоящими домиками где-то мелькнули блики на воде, он вернулся и в темноте нащупал железные перила лестницы. Пока он медленно спускался по ней, пытаясь угадать ступени, до него донеслись голоса, сначала тихие, какая-то возня, потом хриплая мужская ругань. Он хотел было уже повернуть назад, но услышал женский крик. Кто-то бежал в его сторону, и он повернул навстречу. Одинокий фонарь на старом причале помог ему разглядеть две темные фигуры, которые быстро догоняли вырвавшуюся от них женскую тень. Один уже схватил ее за белый рукав и занес руку для удара.

— Эй, — крикнул Сергей Мартынович на бегу, — стой, сволочь!

Рука замерла на мгновение, и он налетел, отшвырнул нападавшего в сторону. Это случилось будто само собой, без больших усилий. Но тот отлетел на пару шагов в сторону и, потеряв равновесие, грохнулся на асфальт. Другая тень, тяжело топая, налетела на него. Сергей Мартынович вспомнил свои юношеские занятия борьбой и грузное тело подломившись хряснуло о землю.

— Урою тебя, сука, — крикнул первый, поднимаясь с земли. Но при этом он не делал попыток приблизиться. От них пахло табаком и перегаром. Это были два подростка и кажется, робкого десятка. Появление взрослого мужчины их видимо напугало. Не спуская с них глаз, он сделал шаг в их сторону. Со стороны улицы послышались какие-то голоса. Не переставая материться, хулиганы ретировались в темноту.

Он обернулся к женщине и протянул руку, чтобы помочь ей подняться с земли. И тут только узнал ее.

— Вера! Ты?! Ушиблась? Как ты здесь оказалась?

Она повисла на нем и расплакалась. Это была его родная сестра, которую он не видел уже порядочно лет. Даже перезванивались они редко. Вера была на шесть лет младше, так что он всегда считал ее маленькой. Но сейчас ей было уже за пятьдесят, и дети ее уже выросли. Она рано вышла замуж, уехала из их города. Последний раз они виделись лет пять назад на каком-то семейном празднике. Уже тогда она была вдовой, с печалью и заботой в глазах. Ему стало жаль ее тогда, но они простились, разъехались и свои проблемы со здоровьем отвлекли его. Он все собирался позвонить, даже встретиться, но все что-то мешало, что-то откладывало разговор. Да и она звонила нечасто. Так откуда она могла знать, что он поехал сюда? Ведь он и сам это решил в последний момент.

— Я, я к тебе приехала, — протянула она, сдерживая рыдания, все еще сотрясавшие ее.

— Да как же ты?..

— Мне подсказали… Одна женщина, на остановке. Сказала, знает тебя.

— А сюда, сюда ты почему приехала?

— Узнала, что ты здесь.

— А как?

— Длинная история. Не сейчас.

— Пойдем отсюда. Где твои вещи?

— Вещи? Вон, сумочка моя валяется, эти бандиты не добрались. Подбери ее. А других у меня нет. Жаль, мое любимое платье испачкалось…

— А где ты остановилась?

— Пока нигде. Я же только приехала.

— Так пойдем ко мне. Сейчас уже ночь почти. У меня тут домик, просто прелестный. И где бы ты осталась, если б меня не нашла?

— Но я же нашла? Мне Венера сказала, что я тебя легко найду.

— Венера?

— Эта женщина, про которую я тебе говорила.

Они медленно шли вдоль берега моря. Она слегка прихрамывала, опираясь на его плечо.

— Болит?

— Нет, ничего. Это просто ссадина.

— Мы промоем ее дома. Все не поверю, что вижу тебя вот так. Будто не наяву. Это хорошо, что ты здесь

— И мне хорошо, что нашла тебя. Когда я жила там, у себя, мне почему-то часто казалось, что мы вообще не увидимся. Что я тебе ничего не смогу рассказать. И когда я узнала, я очень спешила.

— Узнала? Как?

— Потом скажу. Мне было страшно идти на этот причал в темноте. Я была одна. Я все ждала, чего-то плохого, и вот дождалась этих…

— Да, пожалуй, это опасно встречаться в таких местах. Лучше б тебе было назвать какое-нибудь кафе, да при свете дня!

— Мне так сказала Венера. Что ты меня будешь ждать на причале вечером.

— Так она сказала? И мне то же самое…

— Главное, что мы вместе. Ты меня защитишь. Знаешь, я от тебя не ожидала такой силы, как ты его швырнул! С твоим артритом.

— Да, в самом деле, у меня же артрит, — подумал он. Он сейчас шел легко и свободно, не чувствуя всегдашней боли, расползающейся по суставам.

— Артрит меня, видимо, тоже испугался… Ну, вот и моя обитель! Смотри, какая красота!

Они остановились перед изгородью. Внизу бледно-розовая дорожка протянулась к всплывающему из воды большому лунному диску. Он был еще совсем тусклый и только едва заметно выступали в его свете черные утюги скал. Вера смотрела в темноту, оперевшись на его плечо. Он чувствовал себя ее защитником, как когда то в детстве.

При свете лампы внутри дома ее лицо показалось ему не таким осунувшимся, увядшим, как тогда, при последней их встрече. Кожа будто натянулась на лице, морщины сгладились и оно стало даже моложе. Наверное тогда, она так сильно переживала смерть мужа, подумалось ему. Она подняла глаза и улыбнулась.

— А ты здорово выглядишь, Сереженька, — совсем не похож на пенсионера. Даже как-то выпрямился, плечи шире стали. Это что, так местный воздух влияет?

— Если так, то средство сильнодействующее. Я тут только одну ночь провел. Давай посмотрим твою коленку.

Он наклонился к ней и его опять обдал ее теплый родной запах. Она поежилась, когда он дотронулся ваткой до ссадины.

— Чепуха! Это заживет. Ему хотелось поцеловать эту родную коленку.

— У меня есть одно лекарство, — и он достал бутылку местного вина. Они вышли в сад и долго сидели в темноте на проваленных плетеных креслах, медленно потягивая вино.

Она рассказала, что последнее время жила одна. Дети разъехались. Старший живет в семье жены, а Маша, младшая девочка, уехала на учебу в столицу. Звонили, и то не часто.

— Ты знаешь, Сережа, — говорила она, — я последнее время почему-то часто вспоминала нашу жизнь в родительском доме с мамой. Как мы славно жили! Было весело. Я думала тогда, что только так и бывает, что легкость, с какой жила — это естественно, что по другому не бывает. Только сейчас начинаешь ценить это, когда все уже в прошлом…

Он успокоительно положил ей руку на плечо. Она сказала

— Так вот, почему я это говорю: я все думала о тебе и о маме и как-то ты мне даже приснился. Ты сидел на балконе, раскачивался на перилах и пил из горлышка. Мне было так страшно, что вот сейчас ты упадешь вниз, я хотела подбежать к тебе, но не успевала, ты уже начал заваливаться через спину. И упал. Я закричала, рванулась на балкон, а потом вижу — мы на первом этаже. И ты уже с земли поднимаешься. Дурацкий сон, правда?

— Ну сон как сон. Ничего особенного.

— Не скажи. Я ведь очень испугалась, даже утром было как-то тревожно. А тут зашла ко мне одна подруга, и я ее спросила, что это может значить. Она сны толковать где-то научилась. И она мне объяснила так, что ты в опасности. Советовала поехать к тебе. Я сразу позвонила, но тебя не было. Он не здесь, — сказала тогда подруга, — он поехал… — и назвала этот поселок. Я конечно не поверила, спросила у нее:

— Да как ты можешь знать?

— Я видела.

— Да ты моего брата даже не знаешь, — говорю, — он в другом городе живет! Она опять: видела как он, то есть ты, ехал на вокзал.

— Ну хорошо, а как он выглядел? И ты знаешь, она очень точно тебя описала. Я все равно сомневалась и сказала ей, что она верно видела у меня фото. Она говорит, да фото я видела, оно у тебя висит в спальне, где вы там втроем. Но только там мне шесть лет, а тебе двенадцать. А она мне тебя описывала таким, какой ты сейчас есть. Я не верила ей, не верила, а потом поверила. Что на меня нашло? Поехала. Все равно дома невыносимо. А здесь море.

Было уже далеко за полночь. А они все не могли наговориться. Наконец, усталось стала брать верх.

— Сережа, а где мне устроиться спать? У тебя же здесь только одна кровать?

— Вот на ней и будешь.

— А ты как же?

— Найду что-нибудь.

— Не на полу же? Можно и вдвоем, наверное, она же здесь очень широкая. Ты потерпишь меня?

— Потерплю. Если я тебе мешать не буду.

Она долго возилась на кухне, пытаясь умыться, пока наконец не справилась с кувшином. Он лежал, закинув голову, смотрел в потолок. Звуки стихли, и краем глаза он видел как она вошла в наброшенной как туника простыне. Больше у него не было ничего, что ей дать. Кровать скрипнула, когда она опустилась с краю. Горячий ветер с холмов вползал открытые окна, через кисею в комнату. Было душно. Сон никак не шел.

— Спишь? — прошептала она.

Он повернул к ней голову. Вера лежала на спине, как и он смотря на ползающие по потолку блики.

— Нет, не могу заснуть. Жарко.

— А мне мешает, что негде толком умыться. Легкости в теле нет.

— Может, пойдем окунемся?

— Сейчас? Ты знаешь, я даже купальник с собой не взяла, — она хихикнула, — так давно на море не была, что в старый все равно бы не влезла.

— Ночью можно и так. Здесь нет никого. Для нас места хватит.

В слабом свете луны, пробивающемся через тонкие облака, они спустились к полоске пляжа внизу. Сергей Мартынович шел впереди в наброшенном на бедра полотенце, она за ним, с ног до головы укутанная в белое. Море было черно и тихо, только мелкая рябь угадывалась в темноте. Мелкая галька шуршала под ногами. Вера остановилась у самой полоски прибоя и смотрела на накатывающие легкие волны. Попробовала воду ногой. Обернулась к нему. Он угадывал ее вопросительный взгляд.

— Идем? — сказал он. Это был и вопрос и команда.

— Да, идем. Но сделай так, чтобы меня не смущать.

— Помню, помню, какая ты была стеснительная в детстве, даже когда мы еще в одной комнате жили. Как визжала, когда я в ванную зашел. Я сейчас пойду влево, а ты вправо и там уже войдем в воду. Но только ты далеко не отходи, на всякий случай.

Сергей Мартынович бросил свое полотенце на большой камень и отвернувшись, вошел в воду. Спуск здесь был довольно пологий и удобный, это он уже успел разведать. Волны поглаживали его ноги, пока он не спеша спускался на глубину по мелкой гальке. Он успел погрузиться только до пояса, когда услышал короткий вскрик. Невольно обернувшись он увидел ее обнаженную фигуру, наклоненную вбок, с раскинутыми руками, старающимися сохранить равновесие. Кажется, она просто наступила на какой-то неудобный камень на дне.

— Неужели ей уже за пятьдесят? — подумал он. Может быть, это был эффект слабого рассеянного света. Белая фигура отливала лунной голубизной, но ее контуры слегка расплывались в темноте. Ему почудилось, что этот свет будто идет изнутри. Она показалась ему такой же стройной, какой была в молодые годы, еще до замужества и рождения детей. От природы сестра была довольно сухощава, но в последние годы жаловалась, что в старые платья не влезает. Теперь же в лунном свете этого не было видно. От зрелой женщины оставалась только плавная линия плеч переходящая в чуть полные руки. Бедра, обращенные к нему, были крепкими, не расплывшимися. Он вспомнил, как она когда-то расстраивалась, что грудь у нее не такая крупная, как у некоторых подруг. Но вот и теперь она хранила еще форму.

— Что там, Вера? — крикнул он.

Она старалась прикрыться рукой, но потом опустила руки и рассмеялась.

— Да так, все в порядке. Не стыдно сестру разглядывать?

— Я не нарочно.

Он чувствовал волнение. Что-то вливалось в кровь, и дыхание будто стало глубже. Какая-то пружина сжималась внутри.

Они вошли в воду и медленно поплыли, постепенно сближаясь. Лунная дорожка указывала путь. Вера несколько раз ныряла, скрываясь под водой, затем, повернула к берегу и он последовал за ней. Взявшись за руки, они сделали несколько шагов к берегу, но затем он остановился. Она обернулась и встряхнув мокрыми волосами, посмотрела на него, улыбаясь.

— Ну, пойдем?

Он медлил, не отвечая. Они стояли в молчании. Вода не закрывала грудь, можно было в полутьме даже различить капли, скатывающиеся по молочной коже вдруг напрягшихся полушарий. Его взгляд притягивали темные острые соски. Вера больше не улыбалась. Она подняла к нему лицо, спутанные мокрые волосы темными прядями наползали на плечи. Глаза ее стали совсем близко, но взгляд тонул в сумраке.

— Ты, — хрипло сказал она, — ты что задумал?

Одним движением он привлек Веру к себе. Его руки сошлись у нее за спиной и твердые сосцы, которыми он только что любовался, оказались прижатыми к его груди. Она пыталась оттолкнуться, он не отпускал и трение ее груди доставляло ему наслаждение. Он крепко держал ее сильное тело, ее прижимая к себе ее бедра, на которые уже давил его вставший орган. Она боролась, ее длинные ноги упираясь, хотели оттолкнуть его под водой.

— Ты же мой брат! Ты что?! — сдавленно прошептала Вера, — Нет, нет!!

Ее тело билось у него в руках, Вера пыталась оттолкнуть его. Но ее бедра оставались тесно прижаты к его восставшей плоти. Он рвался внутрь, и когда бедра раскрылись, он вошел. Ему показалось, что само море содрогнулось. Ее горячее лоно, такое же сильное, как и сама женщина, бьющаяся у него в руках, сопротивлялось его напору, пыталось исторгнуть его из себя. Но он погружался в него еще и еще раз. Сестра трепетала в его объятиях, она больше не пыталась оттолкнуть его. Они стали одним телом. Внутри него накатывали горячие волны, там бился свой прибой. И скоро большой вал накрыл их обоих.

Вдруг стало холодно. Вокруг все еще была вода. Молча они вышли на берег, он помог ей вытереться полотенцем. Здесь, вблизи, она все также была хороша, какой он увидел ее входящей в море. Ноги были такими же стройными, как у молодой женщины, бедра крепкими. Соски еще были напряжены после любви. Они старались не встречаться взглядами. Она шла впереди, поднимаясь по тропинке. Материя была обмотана вокруг бедер, закрывая ее фигуру только ниже талии. Он любовался ее станом и линией спины, грациозными движениями. (Потом она призналась, что нарочно так оделась на манер убранства античных статуй)

Они вновь оказались на постели, лежащие рядом. Луны больше не было, и блики на потолке погасли. Стало совсем темно. Он лежал с открытыми глазам. Почувствовал, как Вера пошевелилась и ему послышались всхлипывания. Он привлек ее к себе, обнял и стал целовать заплаканное лицо. Губы ее стали раскрываться навстречу, она ответила, обняв его за шею. Он вдруг почувствовал ее раскрытое бедро, прижатое к его ноге. Он протянул руку и коснулся шелковистой кожи. Волосы ее лона щекотали кожу, и он почувствовал, как в нем опять растет желание. Она прижала его губы к своей груди.

— Что мы делаем, — шептала Вера, — я тебя не должна хотеть… Я сгорю от стыда. Я не должна была поддаваться тебе…

Но тело ее вновь льнуло к нему. Она вздрогнула, когда он проник в горячую напряженную плоть и медленно начал свою сладостную работу. Она растеклась по нему, обвила его, как плющ оплетает ствол дерева. Он чувствовал каждую клеточку ее тела, каждую дрожащую жилку, каждый вздох ее лона, все более наливающегося желанием. Она все сильнее стискивала его и колени ее, лежащие на бедрах вдруг резко сжимались, будто пришпоривая. Дыхание, с натугой вырывавшееся сквозь раскрытые губы, замерло и затем с неожиданной силой она откинула голову и застонала. Биение сердца отдавалось в ее лоне, оно пульсировало, и он почувствовал, что готов наполнить сестру своим семенем, отдать ей часть себя, обжечь ее глубины.

Они потом долго лежали обнявшись поверх мокрых простыней. Он слизывал пот у нее с груди. В окно было видно, как светлел горизонт. Над ним уже ярко светилась утренняя звезда.

Рано по утрам они ходили купаться. Иногда солнце еще не вставало, и только звезда приветствовала их. Над морем в этот час бывала легкая дымка, и он любовался ее белой спиной и нежной линией бедер, как они растворяются в утреннем тумане. Сергей чувствовал, как каждое купание, как омовение очищает его и дает ему новые силы. Он не уставал любоваться сестрой, ее стройности и молодости. Такой она была он и не помнил точно, когда. Но и на свое отражение в воде смотрел иногда с удивлением: куда подевался животик, сутулость, узловатость рук и ног?

Днем они редко выходили из дома. В это время здесь бывали люди. Они проводили его на кровати, играя в игры, какие были у них в детстве. Она садилась по турецки в изголовье кровати, обнаженная с прямой спиной. На коленях у нее лежала раскрытая книга. Он сидел напротив нее с веером в руке. Он обмахивал ее, себя, и они играли в слова. Проигравший исполнял желание. Часто их желания совпадали и тогда они соединялись здесь же на кровати, отбросив книгу и веер. Одежду они не надевали — она сидела нелепым мешком. Только раз или два он брал ее, чтобы сходить и купить пищу.

Она любила играть в прятки в темноте, заполночь, когда всходила ночная звезда. Зрение у Веры было кошачье, ей довольно было света узкого месяца, яркой звезды или даже Млечного пути. Ему было так трудно ее искать, но он, исцарапавшись о кустарники, все же каждый раз находил ее, чтобы припасть к ее губам, сгрести в охапку ее узкий стан и прижать к себе отзывающееся на ласку тело. Иногда они соединялись на ночном берегу или в саду, на веющем прохладой ветерке. Эти мгновения пролетали быстро, не оставляя после себя ничего, кроме легкой дрожи послевкусия.

Жарким полднем, врывающимся в окна ярким светом, или в знойном полумраке за притворенными ставнями она вдруг отбрасывала книгу и глаза ее раскрываются шире, смотрели на него неотступно. В них он угадывал ее желания. Она ложилась на спину, медленно вытягиваясь во всю длину. Откидывала голову и закрывала глаза. Он легко касался губами ее влажной груди, бережно целовал сосцы, пока они не твердели и не заострялись. Слизывал капли влаги с ее подрагивающего нежного живота, не тронутого загаром, целовал чуть выступающий круглый пупок. Рука его лежала на ее бедре и постепенно заходила выше, туда где начинались ее крепкие полушария. Они были упругими и так сладостно сжимались под пальцами. Она слегка сгибала ноги в коленях, и губы касались невесомой как пух кожи ее бедра, там где они касаются, когда она сидит, положив ногу на ногу. В такие моменты она начинала незаметно подергиваться от пробегающих по телу предчувствий. От запаха ее лона у него начинала кружиться голова. Она любила, когда он приблизив к нему лицо, жарко выдыхал на полураскрытые губы. У нее между ног становилось горячо-горячо. Розовые губки были совсем близко, он почти касался их носом. Она удалила почти все волосы, чтобы обнажить себя во всей незащищенности, во всей первозданной красоте. Рука ложилась на его затылок, тихо теребила пряди. Она глубоко дышала, когда он погружался в розовую раковину, старался выпить ее соки. Она знала, что он совершенно пьянеет от аромата ее свежего молодого лона, от вкуса ее женственности, что начинал медленно сочиться под его ласками. Его язык медленно скользил по упругим складкам плоти, пробовал бороться с выступающим бугорком ее наслаждения, пытался проникнуть в ее трепещущие уже ворота, но он был недостаточно длинен. А она хотела бы, чтобы он был таким длинным, чтобы ввинтиться в нее, в самые глубины, достать везде, вылизать своим упругим концом все ее стенки, не обойти вниманием ни одного потаенного уголка ее глубин. Но вот ее бугорок, все больше пламенея, рассылает сладкие волны по всему телу. И ей кажется, что язык удлинился и стал заполнять ее всю. Тогда душное и сладкое наползало на нее, и Вера стонала, стиснув его голову между бедер.

Иногда после утреннего купания, где она скакала на нем в воде, вернувшись в дом, они молча лежали рядом и смотрели, как медленно всходит солнце, и последним оно гасит утреннюю звезду. С озорной улыбкой она становилась на четвереньки и, прогибаясь, проводила грудью по его чреслам. Соски ее от этого заострялись и твердели, а член потихоньку наливался. Его рука тянулась к ее бедрам, но она не давалась. Сладостным маятником ходили ее груди перед глазами. Она смеялась, и рука ее легко касалась яичек, взвешивала их. Он предвкушал то, что должно было начаться, что было уже много раз и никогда не надоедало. Она скрывалась от него под темными кудрями, разбросанными у него по животу. Но он чувствовал ее поцелуи, затем язык перекатывал его яички и самый кончик медленно скользил снизу вверх, снизу вверх. Он уже налился силой, он был готов уже к схватке. И вот, наконец, оно. Первое касание ее легких, невесомых губ, вытянутых вперед. Лежа с закрытыми глазами, он весь там, на кончике своего тела. Первый нежный поцелуй ее губ, он только угадывал его его. Еще один. Но вот губы резко сжимались вокруг него плотным кольцом, даже он чувствовал, как один из зубов чиркал по его нежной плоти. Но вот опять наступала мягкость и вступал нежный язычок, обволакивая, играя с его трепещущим естеством. И вновь губы. Ее пальцы лежали у него на бедрах и все сильнее начали впиваться в них, когда она водила кольцом сжатых губ вниз и вверх по его стволу. Сначала неглубоко, но, постепенно опускаясь все ниже, ниже, пока он не почувствовал, как упирается временами в ее небо. В такие моменты он открывал глаза и смотрел, как из-под ее волос иногда показывается кусочек лица с вытянутыми губами с зажатым в них мокрым стволом. Ему даже казалось, что он видит ее раздувающиеся ноздри. Тело его начинало непроизвольно подергиваться, и он всегда сдерживал свои бедра от встречного движения к ее лицу. Ее движения становились все более резкими, сильными, настойчивыми. И наступал момент, когда темнело в глазах и с рычанием и судорогой он заполнял ее рот семенем. Она говорила, что слаще для нее напитка нет. Потом он долго целовал ее в мокрое распаренное лицо, в уставшие воспаленные губы, приникал к жаркому рту, пахнущему его семенем, и когда их языки сплетались, пил остатки своей влаги из ее уст.

Он брал ее сзади, как это делают животные, и она веселилась:

— Ты видел, как сучку кобель лижет, перед тем как залезть на нее? Так и ты давай так!

— А ты видела, как сучка потом себя вылизывает? Может, попробуешь?

Они по-прежнему играли в слова и, раз выиграв, он сказал:

— Хочу тебя взять в попу!

— Ой, ты что, — огорчилась она, — это же больно!

— А если нет? Ты же не пробовала.

— И не хочу. Я боюсь.

— Мы не сразу, постепенно

— Что это значит?

— Ты на морковку согласна? Я все же выиграл у тебя.

— Ну, только если очень тоненькая…

Она села к нему лицом на колени и он вошел в нее. А потом дал в руку морковку

— Попробуй сама

Вера изогнулась и попыталась затолкнуть в себя морковку.

— Нет, лучше ты сам попробуй. Только очень осторожно.

У него это получилось лучше. Его рука лежала на ее, когда они вместе пробовали ее ввести. Вера всхлипнула. Он начал двигаться в ней, и сразу почувствовал, как она расслабилась. Потом когда все закончилось, она откинулась от него с морковкой, все еще торчащей из нее.

— Ну что, больно было?

— Нет, не больно. Но как-то не очень. Она же все-таки твердая. И холодная.

— Ну я же не холодный?

— Ты не холодный, — задумчиво повторила она. — Но у тебя же не морковка.

Они все же попробовали один раз. Но ей было больно, так что она почти расплакалась. Ему тоже было больно. Так что идею оставили.

Один раз она решила нацепить свое платье, в котором пришла сюда. Это было мое любимое — лучше всех на мне сидело, — утверждала она. Оно с тех пор и валялось в углу, еще испачканное и с порванным рукавом. Сейчас она с изумлением смотрела на этот грязный балахон, который больше напоминал халат, да к тому же еще и слишком короткий.

— Что это? — спросила она, — а что сделалось с моим платьем?

Ему нечего было ответить. Но когда ему тоже пришлось надеть свое платье, чтобы выйти за едой, он тоже увидел обвисающие штанины вместо брюк. Он просверлил новую дырочку в ремне и застегнув его понял, что выглядит как пугало.

— Знаешь, Вера, — сказал он задумчиво, — наверное мне нужно сходить за другим платьем.

Ранней ночью, при молодом месяце, они опять входили в волны, держась за руки. Он смотрел на ее тонкое запястье в своей ладони, на худые плечи с выступающими ключицами, на маленькие грудки, торчащие в стороны и не вполне узнавал ее. Черты лица, такого знакомого, начали заостряться, походка, такая плавная и уверенная стала чуть неуклюжей, будто семенящей. Вся фигура приобрела какую-то угловатость.

Одним ранним утром, когда они лежали обнявшись на постели, он почувствовал желание. Вера не пресыщала его, напротив, оно посещало его все чаще. Он привлек сонную еще сестру к себе и после недолгих ласк, когда она обхватила его ногами, одним движением вошел в нее. Она вскрикнула от неожиданной боли, и они отпрянули друг от друга. Растерянно она смотрела на капающую из нее кровь.

— Похоже, я сделал тебя женщиной, — отвечал Сергей.

Каждое утро она просыпалась на его груди и ее невинное чистое дыхание шевелило ее спутанные волосы. И опять она в боли и страсти становилась женщиной, чтобы на другое утро опять стать девой. Но ей становилось все больнее, он видел это, хотя она не жаловалась, отдаваясь ему с прежней страстью. Ее лоно стало совсем узким, и хотя она хотела его любви, это причиняло ей все больше боли. Желание его только росло, но он сдерживал себя и больше не решался входить в нее, хотя они по-прежнему спали обнаженные, прижавшись телами. Он просыпался от того, что ее раскрытые узкие бедра, совсем лишенные волос прижимались к его вздыбленному члену. Но ее плоть больше не реагировала на него. Она спала, обхватив его шею руками, как спят девочки в обнимку с любимой игрушкой.

Один день он принес купленную в поселке одежду. Вере и себе. Он купил ей что-то свободное, приталенное поясом, чтобы подошло на любой размер. А себе — майку, узкие джинсы, примерно такие, какие носил еще первокурсником.

Когда он был на базаре, где покупал все это, почувствовал знакомый запах. Трубочный табак, травы. Он ожидал встретить ее. Но все же не узнал. Перед ним была женщина с прямой спиной, довольно высокая, смуглолицая. Но моложе. Может, это ее дочь?

— Опять не узнаешь Венеру? — она насмешливо смотрела на него.

— Так это все же ты?

— Как тебе живется?

— Хорошо. Нужно еще заплатить за постой?

— Нет. — она покачала головой, — пока не надо. Потом. Ты теперь с сестрой?

— А ты знаешь? Как?

— Не держи ее взаперти. Возьми с собой сюда. Здесь прогулки есть морские, на катере. Помнишь?

Он помнил. Когда-то давно веселой компанией они садились на "трамвайчик", что за час обегал залив. Особым шиком было кататься при нарастающем ветре по бурному морю, с захлестывающими волнами, пока прогулки еще не отменили.

— Помню, — ответил он. Ему уже не зателось спрашивать, откуда ей это известно.

— Так это и сейчас есть. Бери сестру да и веди на причал. На тот самый.

Вера очень обрадовалась, когда он рассказал ей о прогулке по морю. Они пришли на старую пристань. Она была слишком мала для современных вместительных паромов, что курсировали вдоль побережья. Здесь причаливали только небольшие лодочки, да катера, что могли заходить на мелководье.

Они сидели на самом носу, там, где катер мерно резал волну. Море было спокойным, оно будто отдыхало от дневного зноя. Солнце уже совсем скрылось за окружающими залив холмами, когда катер направился к выходу из залива. Берег отдалялся, и контуры зданий на берегу постепенно размывались. Внезапно ветер сменил направление, усилился, как бывает в этих местах. В считаные минуты волны покрылись барашками пены. Это еще не был шторм, но волнение быстро возрастало. Пена стала временами захлестывать на палубу. Веру окатило соленой водой, но она только смеялась, радуясь, что катер и все пассажиры на нем раскачивались как на больших качелях. Но капитан, невзирая на погоду, пока держался намеченного маршрута. Небо еще сильнее потемнело от наплывающих облаков и вода стала темно-темно-серая, почти черная, только серые гребешки пены мелькали тут и там. Сергей видел, что некоторым пассажирам уже становится плохо от качки. А рядом с ними компания подростков хохотала и подсмеивалась над теми, кто попадал под соленые брызги. Уже наступили глухие сумерки, когда катер подошел к причалу. На берегу стояло несколько фигур встречающих. Он не сразу обратил на них внимание, но когда они направились по мосткам, Вера вдруг воскликнула:

— Смотри, там мама!

Сергей присмотрелся. Было уже довольно темно, и он мог ошибиться. И в самом деле, там стояла женщина, похожая на их мать. Но ведь она должна быть очень стара? Он знал, что она больна, и уже годами не выходит из дому. Но все же эта женщина была очень похожа на мать, такую, какой она была, когда он был студентом. Ей не было тогда и сорока лет. Да, он хорошо помнил ее как раз такой: высокой, с прямой твердой походкой, большой копной волос медного цвета. С грустным выражением ее красивых серых глаз с каким-то особым разрезом. Оно стало таким после смерти отца в геологической партии. Его он помнил смутно, тот все время пропадал в экспедициях, а потом погиб при оползне в горах. Так они и жили вместе с мамой и сестрой. Он хорошо помнил это время. Мама не вышла замуж, она много работала и все время посвящала им. Может быть, это был самый счастливое время в его жизни.

Неужели это она? Да, в отсвете огней с лодки он теперь точно это видел. Ее взгляд был наполнен тревогой и, в то же время, в нем было заметно облегчение.

— Сережа! Зачем же вы в такой шторм пошли? Она наклонилась, обняла Веру, а потом поцеловала и его. — Я так волновалась! Просто места себе не находила! Вы же могли перевернуться!

— Мама, я не знал, что будет такой ветер, — оправдывался он. — Я бы не брал Веру с собой. А как ты…

— Пойдемте, пойдем отсюда, — прервала она его, — сейчас совсем темно будет, надо возвращаться домой.

И он повел их берегом в сгущающейся темноте. Мама шла сзади, держа Веру за руку и что-то ей говорила. Наверное, успокаивала. Волны заглушали ее слова.

Их рокот был слышен и дома. Он был похож теперь на шепот и шуршание.

Мама поставила чайник. Они сидели на кухне, свет отключили, но нашлась свеча. Она осветила мамино лицо, которое показалось ему сейчас совсем молодым и прекрасным. Она сказала:

— Теперь, когда мы встретились, вы уже не пропадете! Я буду заботиться о вас, — она улыбнулась.

Вера смотрела на нее во все глаза. Она еще раз обняла дочку, погладила по волосам.

— Скучала, а?

— Мамочка, я так рада, так рада, что ты здесь!

— И я, и я рада, моя девочка. Теперь мы все вместе. Ну а теперь, давайте укладываться. — время уже позднее. У вас тут, кажется, только одна кровать? Но, зато большая — как-нибудь устроимся.

Веру завернули в простыню и положили посередине. Сергей лег с краю. При свете свечи мама села на постель с другой стороны и стала стягивать с себя платье через голову. Сергею казалось, что он помнит это платье, темно-синее, с оборками. Он отвернулся и смотрел на летающие по стене тени ее рук. Потом свеча погасла. Он старался заснуть, но сон бежал от него. Осторожно повернулся на спину. Вдруг он понял, что различает уже тихое дыхание Веры. Раньше все заглушал свист ветра. Значит стихает, — подумал он, уплывая в темноту.

Отворив дверь, он стал спускаться к берегу. Дорога была длинной и узкой. Она шла через заросли камыша или какой-то гигантской осоки. Она больно царапала его тело, когда он раздвигал ее руками. Дорога превратилась в тропинку, и пробираться стало все труднее. Но вот он наконец на берегу, весь израненный от порезов растений, подступающих к самой воде. В ней отражается что-то большое. Вокруг свет, мягкий, несильный, но его много. Он рассеивается по воде, по берегу, по небу. Над водой, темной зеленой водой висит большой диск, месяц. Но это не луна. Это вечерняя звезда, она гораздо больше, и розовый месяц пронизан красными прожилками. Вода озера недвижна. Он медленно входит в нее, подняв руки, и чувствует под ногами ступени. Он делает несколько шагов и останавливается. Навстречу ему раздвигая грудью темную гладь ступает белая лошадь, кобылица. Она наклоняет к нему шею, он обхватывает ее и вот он уже на ее спине. Она вскидывает голову и смотрит на него одним черным большим глазом.

Он открыл глаза. Темные стены чуть светлели, приближался рассвет. Вера спала, свернувшись комочком. Приподнявшись на локте, он заглянул через нее. Мама спала, закинув руку за голову, в своей любимой позе. Волосы, которые казались теперь цвета темного меда, разметались по подушке. Ее лицо было безмятежно, чуть заметное дыхание приподнимало простыню на ее груди. Маму звали Исида, редкое и довольно странное имя. Может быть поэтому, мужчины как-то робели, обходили ее стороной.

Под его взглядом она внезапно открыла глаза. Их глаза встретились и она улыбнулась ему. Он не пытался разгадать его, но взгляд был наполнен теплотой, он будто проник в него и разлился по всему телу. Она поднесла палец к губам.

Вера по-прежнему сладко спала, когда они вышли к морю. Оно было спокойно, и плавно катило мелкие волны, будто не было вчера никакого ветра. В предрассветной пелене все казалось зыбким, звуки тонули в туманной сереющей мгле.

Она отошла на несколько шагов и, повернувшись к нему спиной, сбросила на камни простыню, в которую была закутана. Сергей отвернулся с опозданием и в мгновенном снимке отпечатались плавные контуры и смутная белизна ее тела. Он не удержался и вновь посмотрел туда. Она уже входила в воду. Ее тяжелые бедра, покоящиеся на стройных ногах с узкими щиколотками покачиваясь готовились опуститься в теплое темное море. Белые полушария ягодиц колебались, чуть подрагивая, переливаясь будто идущим изнутри бледным свечением, и ему казалось, что ничего красивей этих двух лун он никогда не видел. Стояла тишина, и слышен был каждый всплеск. Спина чуть изогнулась, когда руками она помогала себе держаться прямо. Ее фигура все больше растворялась в наползающим с моря тумане. Он видел сейчас только белые контуры, но все не мог отвести глаз. Вода уже кажется скрыла ее неожиданно тонкую для такого стана талию. Сейчас она обернется!

Сергей торопливо начал сбрасывать трусы, и только тут заметил, что непослушный член мешает ему. Резким движением он избавился от них и с шумом бросился в воду. Он надеялся, что мать не заметит. Ему было очень стыдно.

Он быстрыми гребками доплыл до нее. Она улыбнулась

— Как здесь хорошо, Сережа! Давай поплаваем немного. Только держись недалеко, а то туман.

Она любила плавать и могла провести в море часы. Сергей едва поспевал за ней. Но заплывать далеко в серую пелену было нельзя. Пришлось поворачивать к берегу. Когда ноги нащупали дно, он остановился. Она стояла рядом и улыбалась. Ее мокрые медные волосы были разбросаны по плечам, они были длинные и спускались под воду, туда, где у поверхности белела ее тяжелая грудь. На нее всегда засматривались мужчины. Они вновь встретились взглядом. Ее улыбка была спокойная и нежная.

— Неужели она знает, о чем я сейчас думаю? — спрашивал себя Сергей. Со стыдом он опустил глаза и вновь уткнулся взглядом в ее литую грудь. Она была тяжела и почти неподвижна. Только легкая волна то закрывала ее совсем, то чуть открывала, обнажая светлые соски до половины. Он сообразил, что она конечно же видит, куда он смотрит, и ему стало еще хуже. Он не знал, как нужно поступить, был в полном замешательстве. Ему хотелось остаться и стоять здесь рядом с ней, в этой молочно теплой воде и любоваться ей. И хотелось убежать, спрятаться где-нибудь от своего стыда. Слова не шли ему на язык.

Когда он вновь поднял на нее глаза, улыбка почти исчезла с ее лица, ставшего вдруг серьезнее, сосредоточеннее. Она взяла его за руку и положила ее себе на плечо.

— Ничего не бойся, — прошептала она, — я с тобой…

Полоска воды между ними исчезла. Его рука скользнула к ней на талию, на ту самую восхитительную тонкую талию, которой он так часто любовался, когда видел ее в купальнике или когда случайно видел ее неодетой дома. Ее твердые соски уперлись ему в грудь, они будто буравили его тело насквозь. Он чувствовал, как его отвердевший член упирается ей в живот. Сергей все сильнее прижимался к обнаженной матери. Теплые нежные руки легли ему затылок, пошевелили мокрые волосы. Она взяла его лицо в руки, слегка отстранила его и внимательно посмотрела в глаза. Он терялся в этом взгляде, мать так никогда на него не смотрела. Она привлекла его к себе и мягко поцеловала в губы. Потом еще раз, немного крепче. Он сам приник к ее рту и долго пил, не имея сил оторваться. Мать положила его руку к себе на грудь, слегка надавила на пальцы, чтобы от почувствовал ее зрелость, что она налита желанием. Рука скользнула по его члену, а потом она обхватила его, раскрыла бедра и обвила ногами. Сергей чувствовал близость ее лона там, под водой. Мгновение он стоял у ее ворот, и вся его жизнь пробежала перед ним. Она всколыхнула бедрами и приняла его в себя. Ее легкий стон раздался над водой. Его руки несли ее тяжелые ягодицы, они то чуть отстранялись, то вновь опускались на него. Он сжимал их все сильней, его пальцы впивались в кожу по мере того, как нарастал в нем ком желания, как приближался неизбежный взрыв. Она обвила его шею руками и спрятала лицо у него за спиной. Ее волосы слепили его, но сейчас глаза были не нужны, он весь сейчас был там, внутри нее. Он чувствовал приближение конца, как чувствуют приближение поезда из-за поворота, когда негромкий шум колес внезапно перерастает в рев и грохот приближающегося состава.

— Мама, мамочка!! — он закричал, забился в ней, когда она приняла его судорогу в себя.

Она пошевелилась в его объятиях, и он вдруг почувствовал, как прохладна утренняя вода.

Исида вышла на берег первой. Было уже совсем светло. Сергей опять не мог не смотреть зачарованно на ее тяжелые бедра над узкой осиной талией, на узкую спину с разбросанными по ней прядями мокрых волос темной меди. Он без стеснения уже разглядывал ее восхитительно колыхающуюся грудь, белый живот и блестящие темный треугольник влажных волос под ним, белые, нежные бедра. Сознание того, что он только что был там, внутри этого дворца, разрывало его радостью. Он подал ей простыню и она, вскинув руки, чтобы убрать мокрые налипшие на полную грудь волосы, улыбнулась ему благодарно.

— Не бойся, — повторила она. — Ты мой муж теперь, вместо отца.

Когда они вернулись в дом, девочка еще спала, и было видно, что она улыбается во сне. Мать разбудила ее поцелуем.

Он ходил по поселку, куда мать послала его по хозяйственным делам и все время думал о ней. О ее теле. О том, как она посмотрела на него там, в море, перед тем, как стать его женой. Он не мог думать ни о чем другом. Заданий было много, и он вернулся уже к вечеру.

— Я постелю Верочке в саду, под навесом, — сказала Исида, — ей там будет хорошо. Как ты думаешь?

Его тело горело. Он ждал ночи, когда можно будет вновь соединиться с ней. Все мысли возвращались к ней, к ее телу. Несколько раз она ловила его взгляд и успокаивающе улыбалась ему. Чтобы как-то отвлечь от этого, она попросила Сергей почитать что-нибудь сестре перед сном. Наконец, та заснула. Ей уже нужна была взрослая кровать, хватало и двух плетеных кресел.

Когда он вошел, она ждала его на большой широкой кровати, накрытая белоснежной простыней. На этой постели он когда-то спал в обнимку с сестренкой. Как давно это было. Было ли? Он уже не был уверен. Контуры материнского тела угадываются по белыми складками. Она повернулась к нему. В нетерпении Сергей скользнул под простыню и сжал Ариадну, прижавшись к ней всем телом.

— Не спеши, не спеши Сереженька, — шептала она, — слегка отстраняясь. — у нас есть время. Она еще раз нежно поцеловала его в губы. Он припал к ее груди и целовал соски попеременно, а она смеясь, подставляла то один, то другой. Они набухали на глазах, раскрываясь как цветки навстречу его поцелуям. Он гладил ее бедра а она смотрела на него молча а глаза становились все темнее. Она видела нетерпение сына и когда он попытался раскрыть ее бедра, помогла ему. Что-то остановило его, когда он оказался перед ней, когда его член коснулся ее нежных раскрытых губок ее лона. Кажется, это был ее взгляд, устремленный прямо в его широко раскрытые глаза, прямо в его глубину. Сейчас он вошел в нее робко, как входят в храм. Там внутри все было торжественно и высокие своды и стены с колоннами и длинные ряды скамей. Где-то впереди, освещенный узкими лучами, бьющими из стрельчатых окон, его ждал престол. Все узнаваемо, но и не знакомо. Ее глаза, пристально на него глядящие, закрылись, когда он погрузился в нее, а затем опять открылись. И в этом взгляде было столько любви, сколько волн есть в море. И эти волны несли его. Они становились выше и выше. Исида откинула голову назад и вздохнула. Глаза ее вновь закрылись. Казалось, она тоже вошла в храм, только с другого конца и теперь молится о встрече с ним. Ее дыхание участилось, грудь сильнее вздымалась под его напором, он рвался к ней вперед, вперед, пока звезды не рассыпались в нем и с победным криком не наполнил ее своим семенем. Она чувствовала, как это поток разливается у нее внутри горячей лавой, как затекает эти кипящие струи с самые удаленные уголки ее тела.

Изнеможенный, он откинулся на подушки и медленно возвращался назад, к реальности. Исида положила голову ему на грудь и ждала, пока дыхание успокоится, пока легкий ветерок из окна немного охладит разгоряченное тело. Но внутри ее не утихало жжение его заряда. Ей казалось, что в ней началась какая-то работа, что они соединились там внутри, и она оплодотворена.

Он на мгновение задремал, но сразу проснулся от ее поцелуев. Она целовала его, губы, руки, грудь, бедра — не оставляя обойденным ни один кусочек. Ее нежные пальцы пробегали по всем закоулкам его тела. Вот губы смело обхватили его орган, и он стал увеличиваться, наливаться силой. Он гладил ее грудь и чувствовал, как та опять была налита жаром. Дыхание Исиды стало глубже, она прерывисто вздыхала. Она раскинулась под ним, как сдающаяся крепость, и он рывком отворил ее ворота. Ему было тесно сейчас в ее горячих глубинах, и он прорывался внутрь с боем. Она стонала, вилась под ним, пока он шумно дыша раз за разом врывался в нее. По телу Исиды проходили волны, сотрясались и рушились одно за другим внутренние укрепления. Стоны превратились в свист, вырывающийся, казалось, из самого горла. Ее пальцы с длинными ногтями уже глубоко впились в его спину. В последнем порыве она вся раскрылась ему навстречу. В нее ударила молния, разряд ее страсти был такой силы, что чуть не лишил ее чувств.

Сергей видел ее лицо, такое милое, любимое с детства, каким бывало, когда она сидела у его кроватки и молча глядела на него долго и нежно. Сейчас оно было искажено мукой, которую причинил ей он. Из-под опущенных век проглядывали слезы. Он целовал эти глаза, продолжая входить в нее раз за разом, продолжая мять ее податливую грудь. Он чувствовал, как его бедра ударяются о нее, как осадный молот бьет и рушит преграду. Нежный живот сотрясался от ударов, которые он наносил, безжалостно врываясь в ее лоно. Молодое кипящее семя уже зрело в нем, бродило в его теле и грозило выплеснуться, разбить ее заслоны, как пушечные ядра разбивают крепостные стены. Он придавил, расплющил ее покорное тело, прижал его к кровати и с победным криком вновь взорвал его изнутри, выплеснул в нее всю свою молодую страсть.

Она сказала: Как я люблю тебя, мой сын, мой муж! Ты мой бог, ты моя жизнь. Я твоя, когда только ты этого захочешь. Она не произносила этого, но эти слова чудились ему в ее взгляде.

Он не мог и минуты провести без нее, без ее ласковых и добрых слов, которые она роняла невзначай. Они не так много говорили, но много смотрели друг на друга. Вера глядела на них и смеялась. Она играла в купленные игрушки, которые он раздобыл в поселке. Иногда, заперев дверь, они бросались друг к другу даже в дневные часы, когда солнечный жар зажигал жар в них самих. Ее широкие бедра продолжали притягивать Сергея, они манили его как ворота в мир. Когда-то он вышел из них и вот теперь возвращался в них раз за разом. Он жил, купаясь в наслаждениях, утопая в ее бедрах, засыпая на ее мягкой груди. Ночами они сплетались в объятиях и стонали, мучая друг друга. Исида была опытна в любви, она умела довести его до высот, где они парили долгое время, не желая спускаться на землю.

Она будто стала более стройной, ее тело стало упругим, грудь тугой. Он видел, как ее походка становится легче, пружинистей. Взгляд стал искристый, брызжущий весельем, силой. Они иногда боролись теперь, катаясь по кровати, и она часто одерживала верх, несмотря на то, что он сопротивлялся на полную силу. А один день, когда они купались на пляже он встал совсем близко от нее и заметил, что стал чуть ниже нее ростом.

Он жил ей, жил внутри ее не мог дождаться часа который она назначила для любви. Он не помнил, где же Вера? Просто в какое-то время она исчезла. Пустая кроватка в саду, в которой она спала еще недавно.

Он заметил ее и спросил

— Мама, а для чего здесь эта кроватка?

Она удивилась.

— Как, ты не помнишь? Это же для твоей сестренки приготовлено, когда она родится.

В один день она сказала

— Пожалуй, тебе нужна новая одежда, эта как-то болтается, ты не против? Я схожу в поселок и принесу тебе оттуда что-нибудь.

В ту ночь она держала его в руках, а он бился на ней в любовном забвении. Когда он затих, он заметил на ее лице блаженную мечтательную улыбку.

— Что, мама? — спросил он. — что это ты?

Она повернула лицо. Долго на него смотрела, не отвечая, только продолжала улыбаться.

— Ты знаешь Сережа, я жду ребенка…

— Правда, мама? Это так замечательно. У нас будет ребенок! Как ты думаешь, это будет братик или сестричка?

Улыбка ее погасла. Она ответила задумчиво:

— Это будешь ты…

Ночами они еще лежали в обнимку на постели и он прижимался лицом к ее большой растущей груди. Из окна временами тянулся прохладный ветер и тогда он прижимался к ней в поисках тепла ее большого тела. Он обхватывал ее растущий живот и прикладывал ухо, пытаясь услышать, что там происходит. Если юношеское желание разгоралось в нем, мама нежно гладила и целовала его, а потом ласкала его плоть губами и языком, пока он не избавлялся от любовного жара и не успокаивался. Однажды, мучимая тем же, она просила его целовать ее в лоно над набухшим уже большим животом, и он исполнил эту ее просьбу, хотя ему там было душно и он не испытывал никакого чувства. Но это было только один раз. Потом он стал спать в саду, где стелила ему мама.

Как-то они пошли в поселок. Она брала его за руку, когда надо было переходить дорогу. На набережной он почувствовал какой-то знакомый запах, его принесло ветром. Но откуда он знаком ему?

— Ты чувствуешь? Что это за запах, мама? — спросил он ее. Она ничего не ответила, только улыбнулась ему.

Они подошли к одной из торговок, что сидели, разложив товар прямо на земле на набережной. Это была старая гречанка или армянка в пестром бесформенном платье. Перед ней среди разложенных сувениров и всяких местных поделок стояла чашечка кофе, а в руке она держала дымящуюся трубку.

— Здравствуй, Венера, — сказала мама

Сергей разглядывал разложенный товар и вдруг увидел красивый кораблик, трехмачтовый бриг с настоящими парусами из парусины, с миниатюрным румпелем и крошечным медным колоколом на корме.

— Смотри, мама, какой красивый кораблик!

— Нравится? Хочешь я куплю его тебе?

Гречанка наклонилась, взяла кораблик в свои узловатые пальцы и протянула ему.

— Бери, Сережа

Ее черные слезящиеся глаза на мгновение заглянули в него. Он не понял, почему, но ему вдруг стало страшно. Он не взял протянутую игрушку, но сразу отвернулся и отошел.

— Тебе не нравится игрушка? — спросила мама

— Нет, нет

— Так возьми ее! Она взяла из рук торговки и дала ему.

Он вдруг проснулся среди ночи, и тихонько заплакал. Над ним были звезды, их было множество над головой. Но одна, поднявшись над горизонтом, светила ярче других ровным белым светом. Он когда-то знал, как она называется. Очень давно. К его кроватке, стоящей в саду подошла мама, которую разбудил его плач.

— Спи, спи, Сереженька. — Она наклонилась и поцеловала его. — Это наверное ночная птица тебя испугала, спи родной.

— Мама, а где мой кораблик?

— Он здесь, здесь. Видишь, он стоит у твоей кроватки…

Он засыпал и просыпался и вновь засыпал. Он видел, как наклоняется к нему мама, очертания ее лица были смутными, но такими родными. Она говорила ему шепотом:

— Скажи: ма-ма.

Он повторял за ней. Кораблик все стоял рядом, и когда мама давала ему его, он пытался попробовать его на вкус. Она смеялась и он смеялся и счастливо махал ей рукой.

Светился рассвет, веял теплый ветер с моря. Он спал улыбаясь во сне. Может быть, ему снилось, как они стоят с мамой и с сестрой на палубе трехмачтового корабля. Он держит курс на восходящую утреннюю звезду.

Через несколько дней в местной больнице родился младенец, мальчик. Назван Сергеем.

С.Хатт