Если бы лейтенант Ершов предвидел, что его опоздание к поезду, с которым прибывало молодое пополнение для школы пилотов, послужит первым звеном в цепи многих печальных событий, он не стал бы ждать машину, а за час раньше примчался бы на вокзал пешком. Подумаешь, расстояние — шесть километров! Но где ж ему было предугадать то, что потом случилось? Получив приказание, он зашел в автопарк и справился, можно ли получить машину для поездки на вокзал. Машину обещали. Весело взглянув на Ершова, молодой шофер сказал:

— Один момент, товарищ лейтенант. Подзаправимся и — в путь.

— Не опоздаем?

— Что вы! За двадцать минут там будем. Еще и покурим на перроне, пока поезд подойдет.

Успокоенный лейтенант взобрался по стремянке на лабаз, под которым стояли машины, и с этой высоты стал обозревать окрестности.

Школа пилотов располагалась в одном из типичных для Средней Азии районов. В лучах знойного июльского солнца сверкали снежные вершины гор. Там, где лучи падали отвесно, снег был ослепительно белый, а с теневой стороны — голубовато-зеленый. Переход от снегов к открытым скалам почти никогда не виден: его закрывает пояс клубящихся облаков. Под облаками синеют леса, местами их прорезают бурные, стремительные, седые от пены потоки. Ближе к подножью горы пологие. Вокруг степь, переходящая в песчаную пустыню с барханами, какие Ершов раньше видел лишь на картинках. На картинках красиво, а в жизни печально, и смотреть не хотелось. Воздух дрожал от зноя, рождая в своих струях обманчивые миражи. В цепких колючках прятались вараны — огромные ящерицы; скользили, блестя чешуей, змеи; высоко в небе кружились пернатые хищники.

К пескам Ершов остался равнодушен, но вид, открывающийся взору в сторону гор, вызвал восхищение. Здесь было много воды, а вода в Средней Азии — это жизнь. Бурные реки, сбегая с гор, растекались по паутине арыков — многочисленных небольших искусственных каналов. Они орошали поля, пышные сады, где зрели фрукты.

Гарнизон школы пилотов размещался рядом с широкой автострадой, обсаженной тополями. Тенистым коридором автострада шла до города. В густой сочной зелени садов белые стены домиков казались особенно нарядными. Блестели окна, блестела вода в арыках и водоемах, блестел снег на горных вершинах, серебрились взъерошенные движением воздуха листья тополей. Вместе с ароматом садов переменчивый ветер нес то горную прохладу, то зной пустыни…

Заглядевшись, Ершов забылся. Автомобильный гудок вернул его к действительности. Он поспешно взглянул на часы — до прихода поезда оставалось пятнадцать минут.

— Успеем, — снова успокоил его шофер.

Но только отъехали от гаража, мотор зачихал, закашлял и окончательно заглох. Шофер чертыхнулся и полез под капот искать «пропавшую искру», а взбешенный лейтенант, выпрыгнув из машины, чуть не бегом кинулся по шоссе к городу. С ужасом он поглядывал на неумолимые стрелки часов. Безнадежно опоздал…

Что же произошло с новичками, которые, сойдя на перрон, не нашли тут представителя школы?

Их прибыло человек двадцать. Старшиной группы был долговязый, худощавый парень, чем-то похожий на Маяковского. Это сходство усиливалось явным подражанием парня великому поэту. Фамилия его была Зубров, но прибывшие почему-то называли его не по фамилии и не «товарищ старшина», а «товарищ студент». Прозвище было дано ему не случайно: Всеволод Зубров был призван в армию и направлен в летную школу со второго курса института. Это «возвышало» его над остальными курсантами и по образованию и по возрасту и, видимо, было учтено в военкомате, когда его назначали старшим группы. Учли, наверное, и не по летам серьезный вид его.

Быть старшим в разношерстной группе будущих курсантов не так-то просто. А молодые, горячие, озорные, непривычные к военной дисциплине, едва знакомые с уставом, они неохотно подчинялись командам человека без всяких знаков различия. В дороге многие из них уже ссорились с Зубровым, а когда вышли на перрон и не нашли представителя школы, в команде начался полный разброд. Каждый высказывал свои предложения, считая их наилучшими. Большинство сходилось на том, что надо пока «пошататься по городу» и в школу не спешить.

— Последний день в штатском ходим, — сказал один, — а уж потом как наденешь форму, черта лысого выглянешь из школы без увольнительной. Мне брат писал из армии…

Другие дружно его поддержали.

— Товарищи, — возражал Зубров, — ведь война, какие же теперь развлечения?

Его подняли на смех.

— Навоюемся, успеем!

Зубров рассердился и хотел уже крикнуть «прекратить разговоры!», как кто-то предупредил его:

— Глядите, вон, наверно, из школы!

От вокзала к группе будущих курсантов шли два человека. Один был в военной форме. На голубых петлицах его гимнастерки по одному треугольнику. Это был стройный, широкоплечий, с тонкой талией и выпуклой грудью красивый грузин. Глаза большие, с длинными, как у девушки, ресницами, смотрели добродушно и, пожалуй, сонно; движения неторопливые, даже вялые. Его спутник в штатском по своей подвижности был полной противоположностью. То и дело забегал вперед, что-то нашептывая, размахивая руками и бросая косые взгляды из-под сросшихся черных бровей в сторону новичков. Маленькая кепочка едва прикрывала короткий темный чубчик, челочкой свесившийся к левому глазу. Полосатая морская тельняшка плотно обтягивала его худую гибкую фигурку. Походка у него была какая-то вихляющаяся, широкие с бахромой внизу брюки мели пыль.

Очень живописная пара!

С их приближением споры среди прибывших прекратились, все выжидающе уставились на них. Грузин улыбнулся, поздоровался и с сильным акцентом начал разговор:

— Все приехал?.. Как это спросить? Санька, ты любишь болтать, спроси… — И неторопливо стал закуривать.

Санька обрадовался и за минуту наговорил столько, сколько другой и за всю жизнь не скажет.

— Вы, ребята, в распоряжение полковника Крамаренко? Так я и думал. Вы не обращайте внимания на Валико, что он так со мной. Он парень свойский. Уже год отбухал в кавалерии, а сейчас прикатил в летную школу. Ну, а я, факт, нигде еще не служил, прямо с гражданки. Кантуюсь тут вторые сутки. Сегодня работал на разгрузке. За нами не усмотришь, вот и рванули в самоволку. Да, кисло, что нет шайбочек и подстрелить негде. Но мы…

— Подожди, — не выдержал Валико, — тебе доверил разговор, а ты — непонятные слова… Говори дело.

— Дело известное: хотим пива. Не зря же мы сюда припороли! Ну, а как мы остались при своих, то хотим позаимствовать у вас. И вообще нечего перрон топтать, айда в чайнушку!

— О нашем прибытии из военкомата телеграмму дали, — сказал Зубров. — Нам поскорей в школу…

— Знаем, знаем, — затараторил опять Санька. — Валико был вчера посыльным по штабу и раньше других узнал об этой телеграмме. Эка важность! Успеете. Мы же специально к вам припороли, чтобы подстрелить, а вот у нас один чудак, лейтенантик из пехтуры, тот должен был официально. Только он наверняка уже нализался, и теперь ему не до вас.

Последние слова Саньки взбудоражили новичков.

— Понял, студент? А ты нам всю дорогу бубнишь о воинских порядках!

— О каких порядках? — Санька состроил удивленную рожу. — Юноши, я сообщу вам формулу: «Там, где кончается порядок, начинается авиация!» Ясно?

Валико махнул рукой.

— Баламут.

Зуброву все это надоело. Подняв руку, он сказал хоть и не по-уставному, но твердо:

— Идиоты! Черт с вами, больше никого не упрашиваю, поступайте, как хотите, а я иду в школу. Валико, объясни, как пройти туда, а то у блатного Саньки ни черта не поймешь.

Валико лениво поднял девичьи ресницы, с любопытством взглянул на Зуброва, и хотя желание того расходилось с его собственным, он взял у Зуброва записную книжку и с умением военного человека, несколькими линиями воспроизвел путь от вокзала до школы. Всеволод взглянул, кивком головы поблагодарил Валико и, подняв рюкзак, ни на кого больше не глядя, пошел по перрону к выходу.

Будущие курсанты только головами покачали:

— Ну и характер!

— Сделают из такого старшину — житья не даст!

Со вздохами начали подбирать свои вещи и заспешили вслед за Зубровым.

Не пошел только один — высокий, крепкий парень. В спорах он не участвовал, не когда Зубров сказал: «Идиоты! Черт с вами…» — парень рассердился, с шумом бросил чемодан на перрон, сел на него и закурил.

— Вот это по-нашему! — воскликнул Санька. — Молодец! Да мы сейчас, знаешь…

— Не по-вашему, а по-нашему, — оборвал его парень. — Просто я не люблю быть бараном.

— Да ты не сердись, дорогой… Давай, правда, зайдем в чайхану, а? Она здесь такая уютная, что закачаешься!

— Отвяжись. На вот тебе десятку — и дуй. А я посижу тут, не сходя с места, часа три, а там видно будет.

Санька сделал обиженное лицо, но деньги взял и, пятясь к Валико, заговорил угрожающе:

— Ты вообще-то не очень! Я тоже такой…

Валико, следивший за разговором, молча взял из Санькиной руки десятку и, протянув ее законному владельцу, сказал, как и все, что он говорил, сонным голосом:

— Возьмите. Вы нас не поняли.

Парень поднялся. Лицо его из злого сделалось добродушным, и он сказал примиряюще:

— Ладно, ребята. Не будем ссориться. Все молодые, горячие… Поживем вместе, сдружимся.

— В армии без этого нельзя, — согласился Валико.

— А сейчас будем знакомы: Валентин Высоков.

— Валико Берелидзе…

— Санька Шумов…

— Знаете что? — предложил Валентин. — Раз уж все так получилось, выпьем в честь знакомства по паре пива, а потом уж и к месту.

На выходе в город они столкнулись с тремя попутчиками Валентина — Сергеем Козловым, Василием Городошниковым и Борисом Капустиным.

— Тебя ищем, — сказал Городошников Высокову. — Глядим, тебя нет, мы и пошли…

— Я на студента разозлился, а теперь вот решил с ребятами пиво пить.

Пошли вшестером, но еще не знали куда. Борис Капустин предложил в ресторан.

— Долгая история, — неуверенно возразил Валентин.

В душе каждого шла борьба между соблазном и чувством ответственности. Соблазн победил. Успокаивая друг друга, выдумывая себе оправдания, ребята решили зайти в ресторан…

Ресторан был летний, столики под тенью пышных крон деревьев, а вокруг ажурная изгородь с развешанными на ней художественными панно. Уютно, ничего не скажешь.

Заказ по своему выбору и на свой счет сделал Борис.

— Зачем ты… — начал было Валентин.

Но Борис не дал ему договорить:

— А ты что, боишься в долгу остаться? Когда-нибудь будет наоборот, и я не откажусь, а сейчас… Мне папаша две тысячи отвалил. Чего же их зря таскать?

В ожидании, пока подадут на стол, молодые люди завязали оживленный разговор. В разговоре они лучше узнавали друг друга.

Валентин Высоков, спортивного вида девятнадцатилетний юноша, только что окончил десятилетку. На нем была легкая шелковая тенниска с короткими рукавами, и все могли видеть мощные мускулы его рук. Валико тоже был спортсменом и потому без труда определил — по удлиненной форме бицепсов, по выпуклой груди и подобранному животу, — что Валентин гимнаст.

Заговорили о спорте. Оказывается, каждый из присутствующих был немножко спортсменом. Сергей Козлов упражнялся в фехтовании; Борис Капустин любил плавание, Василий Городошников — охоту. Санька сказал было, что уважает только «малую шведскую» — два раза по сто, — но потом все же сознался, что любит коньки и велосипед.

— Это в твоем характере, — заметил Сергей. — Все куда-то торопишься.

На небольшой эстраде ресторана появились музыканты. Валентин, взглянув на них, вздохнул:

— Вот бы нашему Сережке скрипку! Он ведь, ребята, замечательный музыкант. Мы с ним из одной школы, я его талант знаю…

Но Сергей комплимента не слыхал. Его внимание привлекла небольшая компания, рассаживавшаяся в этот момент за соседним столиком. На мужчин — высокого брюнета с мефистофельским профилем и добродушного лысоватого толстяка — Сергей взглянул лишь мельком. Внимание привлекла их спутница.

Ей было лет девятнадцать-двадцать. Каштановые волосы уложены красивыми волнами, волос к волосу, и вся прическа казалась поэтому вылепленной из пластмассы. Черты лица правильные, губы слегка подкрашены, большие серые глаза отливали холодным блеском стали, в легком прищуре глаз угадывалось презрение к окружающим. Светлый легкий костюм ловко сидел на ее стройной фигуре.

Когда женщина заметила, что на нее смотрят, губы ее чуть тронула улыбка, она повернулась к своим и стала о чем-то с ними говорить, не оглядываясь больше на столик, где сидел Сережа. А он искоса продолжал наблюдать за ней.

На столе появились вино, пиво, закуски, фрукты. Борис раскошелился. Из присутствующих он лучше всех чувствовал себя в ресторанной обстановке. И в этом, как ни странно, был повинен его отец, заведующий большим магазином. Ради «полезных» знакомств он частенько устраивал обеды и ужины за бутылкой— то в ресторанах, то дома. С шестнадцати лет Борис стал присутствовать на вечеринках и пирушках, а потом стал принимать участие и в ресторанных ужинах. Вообще его баловали много. Он носил дорогие костюмы, ему рано разрешили курить, давали «карманные» деньги…

Пока разливали вино, Борис подошел к эстраде, поговорил с музыкантами, сунул одному из них тридцатку и довольный вернулся к столу. Едва подняли бокалы, как музыка грянула авиационный марш. Выпили за победу над фашизмом, заговорили, зашумели.

Для всех ребят, кроме Бориса, ресторанная обстановка была непривычна. До войны учились. Откуда у них деньги на такие дела? Отец Саньки, правда, любил выпить с сыном, но это случалось либо дома, либо в захудалой чайной у пристани, где Санькин отец работал грузчиком.

Вино, вкусные закуски и музыка подняли настроение. Вчерашним школьникам было приятно почувствовать свою самостоятельность. В разговоре перескакивали с предмета на предмет, но больше всего говорили, конечно, о только что начавшейся войне и о своем будущем участии в ней в качестве летчиков. Беспокоились: успеют ли кончить школу до разгрома фашистской Германии. (Все почему-то были уверены, что долго война не протянется, несмотря на первые неудачи.)

Увлекшись разговором, забыли о службе. Лишь Валентин с беспокойством поглядывал на часы. Он уже считал себя виноватым, но торопить товарищей стеснялся. «Вот если через час не поднимутся, тогда скажу…» — подумал он и поскорей отмахнулся от этой мысли.

А разговор между тем продолжался и становился все более шумным. Кто-то говорил об отступлении, кто-то кричал «ерунда», кто-то вспоминал о прошлом. В воспоминания вплелись женские имена, по рукам пошли фотографии. Только Валико и Валентин молча улыбались.

Валентин спросил Валико:

— Ты всегда такой вялый?

Валико пожал плечами.

— У меня нет причины быть другим. — Он помолчал и пояснил: — С девушкой надо быть горячим, в бою надо быть горячим, а тут…

— Хорошо ты говоришь, Валико, — согласился Валентин.

Сережка переговаривался с Василием Городошниковым, которого за солидный вид все стали звать Кузьмичом. Он был сибиряк и в отличие от своих товарищей, одетых в легкие костюмы, был в тяжелой суконной гимнастерке и в суконных же шароварах, заправленных в широкие сапоги. Он и Сережка, кажется, ничего не имели общего, и, может быть, поэтому их разговор был таким оживленным. Они показывали друг другу фотографии девушек, оставшихся в родных местах, вспоминали их самыми нежными словами, а Кузьмич даже вполголоса прочел стихи:

— Ты смотри-ка, наши вздыхатели в поэзию ударились! — воскликнул Санька. — Сейчас слезу пустят. Эх вы, вот у кого учитесь! — и показал на Бориса.

Борис держал несколько фотографий, развернутых веером, как обычно держат карты.

— Если мне начать над каждой из них декламировать, — самодовольно засмеялся Борис, — то вам слушать надоест. — И он без стеснения пустил фотографии по рукам.

Санька беззастенчиво щелкнул по одной пальцем, сказал:

— Вот эту бы в нашу компанию!

Кузьмич посмотрел на Бориса и Саньку с явным неодобрением. Метнув глазами на соседний столик, он потихоньку сказал Борису:

— Ты бы и эту приобщил к коллекции. Она, по-моему, в том же стиле.

Сережка возразил Кузьмичу:

— Мне кажется, ты ошибаешься. Правда, вид у нее эксцентричный, но в лице мужество, воля и еще что-то такое…

Кузьмич поморщился.

— Насчет «чего-то такого» ты прав, а мужества и воли не вижу. Презрение — вот что в ее глазах! Артистка, если не на сцене, то в жизни.

— Эх вы, физиономисты, — вмешался Борис. — Вот я сейчас узнаю ее поближе, чтобы вы много не спорили.

Он встал и ровной походкой прошел к оркестру. Там задержался на минуту, что-то сказал музыкантам и на обратном пути подошел к интересовавшей их девице. Заиграли вальс, и Борис пригласил пикантную женщину (или девицу?) на круг. Все у него вышло непринужденно и красиво, и за столиком заулыбались.

«Вот черт!» — подумал каждый из парней.

Во время танца Борис о чем-то говорил с красавицей. Та вначале только головой кивала, а потом стала смеяться. За вальсом последовало танго, потом фокстрот. Между столиками появились еще пары…

Валентин все чаще поглядывал на часы. Давно прошло время, которое он назначил для ухода, а решимости сказать об этом товарищам не хватало. Пока Валентин боролся с собой, Борис потащил всех к соседнему столику знакомиться с девушкой и ее спутниками.

— Фаина Янковская, — представил ее Борис товарищам. — Эвакуирована с запада, живет теперь в этом городе у своего дяди Антона Фомича Янковского. Вот это и есть ее дядя. А это их старинный приятель, Иван Сергеевич Зудин.

Все обменялись рукопожатиями. Новые знакомые оказались очень радушными людьми. Они предложили сдвинуть столики и отметить знакомство. Валентин набрался мужества и объявил, что пора и честь знать: дружба дружбой, а служба службой. Все чуть ли не хором начали успокаивать друг друга: «Да, да, еще немного», «Да, минут пять», «Ничего, если чуть-чуть подольше…»

Антон Фомич хохотал, потирая пухлые руки.

— Это просто великолепно, друзья мои, что вы будете служить и учиться в нашем городе! Я и все мы, Фаина, Иван Сергеевич, всегда были неравнодушны к покорителям неба. Мечта! Как только у вас будет увольнение или командировка в город, прошу не забывать мой скромный дом. Иван Сергеевич также наш частый гость. Поэтому я уверен, нас ждет много приятных встреч…

За знакомство выпили коньяк. Борис и Санька записали адрес Антона Фомича. Иван Сергеевич, оказавшийся самым здравомыслящим из всей компании, предложил распить еще пару бутылок шампанского и расходиться.

— Вы уж простите, Антон Фомич, — сказал он с добродушной улыбкой, — как я понимаю, молодым людям надо спешить. «Дружба дружбой, а служба службой» — Валентин в этом прав. Я не хочу, чтобы из-за нашего знакомства они получили нагоняй от начальства. Потом и увольнительные получат, так не захотят к нам заглянуть…

— Мы опоздали на два с половиной часа, — мрачно сказал Валентин товарищам. — Предлагаю немедленно подниматься.

Попрощавшись с новыми хорошими знакомыми, вывалились из ресторана на мостовую и тут, как провинившиеся школьники, молча и не глядя друг на друга, заспешили.

Жара стояла невыносимая, все обливались потом. Взметая ногами пыль, больше часа тащились по обочине шоссе. Наконец сквозь листву придорожных насаждений завиднелись краснеющие кирпичом стены авиашколы. До ворот гарнизона оставалось не больше полкилометра. Дорога спускалась в лощину к манящему прохладой водоему. Валентин посмотрел на побелевшие от пыли лица товарищей и предложил:

— Искупаемся. Потеряем еще пятнадцать минут, зато освежимся и будем похожи на людей.

Все молча согласились и проворно, без шуток, без смеха, стали раздеваться и нырять в воду. Вода оказалась холодной. Водоем наполнялся из арыка, берущего начало в горной речке, а речку питали снега и льды горных вершин.

— Вот это отрезвиловка! — восхитился Санька. — Сразу весь хмель из башки выскочил.

— Это хорошо, что хмель выскочил, — усмехнулся Валентин, — а вот в каком бы источнике тебя искупать, чтобы дурь из твоей башки выскочила?

— Такого источника нет, — уверенно сказал Валико.

А Санька беззлобно засмеялся.

Оделись и присели на пешеходной тропинке покурить. Санька извлек из заднего кармана брюк колоду карт. Ловко перетасовав их, протянул Валико со словами:

— Прокинемся? В двадцать одно.

Валико лениво поднял длинные девичьи ресницы, поморщился, но карты взял. Началась игра.

Случайный прохожий, увидев на своем пути компанию молодых разношерстно одетых парней с картами в руках и папиросами в зубах, с опаской свернул с тропинки на дорогу. Саньке это показалось забавным.

— Гляди, братва, тот олух принял нас за блатных. Так прыгнул, что чуть в арык не свалился. А вон ещё девка прется. Сейчас и она свернет в сторону.

Все оглянулись. По тропинке к компании молодых людей шла девушка. У нее красивое смуглое лицо с высоким открытым лбом, над которым золотится легкое облако светлых волнистых волос. Белое платье красиво оттеняло смуглую, почти коричневую кожу лица, шеи и рук с неженскими, кручеными мускулами. В одной руке у нее был чемодан, в другой книга, которой девушка защищала глаза от яркого солнца.

Бесцеремонно разглядывая приближающуюся незнакомку, Санька сказал:

— У вас, мадемуазель, наверно, плохое зрение, если вы идете на компанию мужчин, как на пустое место. Потрудитесь обойти.

Приостановившись, девушка смерила Саньку насмешливым взглядом (при этом все заметили удивительно синие ее глаза).

— Зрение у меня, молодой человек, превосходное, — сказала она звонким голосом, — и вашу странную компанию я заметила издалека, да только надеялась, что тут сидят мужчины с самолюбием и встанут с тропинки, по которой идет девушка.

Санька заморгал глазами и не нашелся с ответом, зато Борис не растерялся и скомандовал:

— А ну, прыгай через арык! Ишь, цаца! Живо, а то перебросим!

Во дворе встретили Зуброва. Студент посмотрел на них очень сердито.

— Можете поздравить меня с первым «шприцем». Не успел явиться, как, по вашей милости, получил полтора часа стойки «смирно». Ну да ладно, для меня это развлечение кончилось. Теперь ваш черед.

— Не нуждаемся в состраданиях, — буркнул Санька. — И не особенно боимся.

Но в следующий вечер признался откровенно:

— Плохо, братки… И на кой черт дался мне этот ресторан с этими глупыми знакомствами! Никогда не думал, что в армии так поставлен вопрос.

А «вопрос» был поставлен действительно на попа: в первый же день проштрафившиеся курсанты почувствовали, что такое воинская дисциплина. Старшина записал всех себе в книжечку и с улыбкой, как будто что-то очень приятное, сказал:

— Вот у меня теперь и поломойная команда налицо. Как раз из палаток в казармы переходить и там полы надо выдраить… Ну и всякие общественные места…

Но и этим дело не кончилось. На комсомольском собрании нарушители почувствовали на себе силу общественного мнения. А после их вызвал к себе комиссар. Думали — будет кричать, ругать, но вышло еще хуже. Комиссар, совсем уже седой человек со спокойным вдумчивым лицом, устало осмотрел явившихся из-под кустистых бровей и заговорил как отец:

— Беда мне с вами, ребята… Школа только организуется, работы по горло, а тут вот начальник говорит: случилось не предусмотренное планом… Это про ваш проступок. А если, говорит начальник, вам некогда с ними возиться, так мы их прямо в пехоту отчислим, а сюда новеньких. Желающих летать ведь много. Ладно, говорю начальнику, попробую поговорить с этими парнями… — Комиссар помолчал. Курсанты не дышали. — А сами-то вы понимаете, что поступили нехорошо? Понимаете? Вот и прекрасно. Понять не мудрено. Сейчас война, все стремятся на фронт…

И пошел и пошел укорять и стыдить. Вышли от него с измученной душой, проклиная свои глупые городские похождения. Во дворе увидели Валико. Он шел в гимнастерке без ремня. Позади конвоир с винтовкой наперевес… Узнав ребят, Валико показал им растопыренную пятерню — дескать, пять суток ареста «отхватил».

На другой день проходили комиссию по приему в школу, и там не обошлось без упреков. Однако приняли всех. У вещсклада распрощались с гражданской одеждой, переоделись в военную форму. А старшина, конечно, не забыл своего обещания: «лихая» команда с утра до вечера драила в казарме полы…

Было уже темно, когда прозвучала долгожданная команда:

— Личное время!

Друзья собрались в курилке. Последним примчался Санька.

— Привет поломойникам! — шумно приветствовал он товарищей.

— Чему ты радуешься? — зло спросил Кузьмич.

Санька пожал плечами. Ему явно надоело пребывать в плохом настроении.

— Знаете что, — сказал он, обращаясь ко всем. — Давайте плюнем на все, что случилось, и забудем. Согласен: я во всем виноват. Подлец, скотина, каюсь. Больше не буду…

— Э, Санька, дело еще не кончилось. — Борис вздохнул. — Как бы не всплыла наружу история с белобрысой. Я нынче смотрю на комиссара, а сам думаю: а вдруг это его дочь?!

— В этом случае нам с тобой не сдобровать, — мрачно подтвердил Санька. И тут же, сменив тон, обратился к Валентину: — А признайся, Валяш, тебе та белобрысая понравилась, а?

— Понравилась потому, что она напоминает мне другую девушку, которая осталась в моем родном городе. Постой, постой, — Валентин выставил вперед руку. — Я уже вижу, что ты готов сказать какую-нибудь пошлость и заранее предупреждаю: я этого не люблю…

— Ox, — вздохнул Санька, — какая скука! И проехаться по адресу всех этих идеалов не разрешается… То ли дело Антон Фомич. Посмотрел я в его лысину и, как в зеркале, увидел своего папу! Смейтесь, черти, смейтесь! Я не такой щепетильный, как Валька. Да и папаша у меня толстокожий, он все вытерпит.

— Не мешало бы зайти к этим Янковским при удобном случае, — мечтательно сказал Борис. — По всему видно, люди они радушные, гостеприимные. А что касается Фаины… — Борис щелкнул пальцами и причмокнул губами,

— Что и говорить, — согласился Санька, — Фаина девка такая, что пальчики оближешь, не то, что Валькина белобрысая злючка. Чую, подложит еще она нам свинью… Ну как бы это узнать, кто она? У кого бы расспросить?

Торговый инспектор Иван Сергеевич Зудин очень опытный и ценный работник. Немало всяких прохвостов схватил он за руку и вывел на чистую воду, многим торговым организациям помог наладить работу.

Но у Ивана Сергеевича не только деловой авторитет, его знают и как веселого, компанейского человека. Несмотря на солидный возраст (Ивану Сергеевичу было далеко за сорок), он сохранил интересную внешность: худощавый, высокий брюнет, нос с горбинкой, энергичный подбородок, веселые, с огоньком глаза. Многие находили, что он напоминает Мефистофеля. Мы думаем, что это сходство с дьяволом только внешнее: по глазам, по ястребиному профилю да по острой черной бородке. А по существу, какой он Мефистофель, — добродушнейший человек…

В городе Ивана Сергеевича привыкли видеть в хорошем темном костюме при галстуке, в модных туфлях, а отправляясь в район по делам службы, он облачался в полувоенный костюм: сапоги, бриджи, черная суконная гимнастерка с широким ремнем и защитного цвета фуражка.

У женщин Иван Сергеевич пользовался успехом, но семейными узами себя не связывал и оставался убежденным холостяком.

Что еще можно сказать об Иване Сергеевиче? Отец его погиб в гражданскую войну от руки белых, мать тогда же умерла от тифа. Все это мог рассказать о Зудине любой его знакомый. Иван Сергеевич не делал тайны из своей биографии.

В один из дней он выехал на лошади в обычную свою поездку по району. Побывал на базе «Заготскот», оттуда заехал в сельпо и, наконец, направился в колхоз «Кызыл-Аскер».

Колхоз этот раскинулся у подножья гор перед входом в широкое ущелье. Из ущелья выбегала река, и тут же часть ее расходилась по многочисленным арыкам, несущим воду на поля. Глинобитные дома колхозников с плоскими крышами, с окнами внутрь дворов утопали в зелени. Почти перед каждым домом голубел водоем. Виноград сплетался в тенистые беседки, в садах под тяжестью плодов гнулись ветви. Усадьбы подходили двор к двору, сад к саду; дувалы, выходящие к дороге, тянулись сплошной стеной, связывая в одно весь кишлак. Но одна усадьба была обособлена. Как ласточкино гнездо, она прилепилась на горном склоне. От нее к реке сбегали ряды плодовых деревьев. Между ними змеилась тропинка.

Верхом Зудин поднялся по этой тропинке к входу в усадьбу, спешился и через узкую калитку провел коня внутрь двора. Тут его встретил высокий седой узбек в белой рубахе, в узких белых штанах и в калошах с узкими, загнутыми вверх носками. На бритой голове зеленая чалма, на плечах полосатый шелковый халат, стянутый вокруг еще прямого, тонкого стана серебряной цепью с кривым восточным ножом на левом боку.

— Селям алейкум, почтенный Ляйляк-бай! — приветствовал его Зудин и заговорил на чистом узбекском языке. Пожелал «мир дому», осведомился о здоровье хозяина и членов его семьи и о многом другом, чего требуют тонкие восточные обычаи.

Ляйляк-бай (так звали старика) в ответ сказал гостю полагающиеся в таких случаях любезности. Пока они говорили так, маленький черноглазый мальчик, один из внуков Ляйляк-бая, подхватил под уздцы коня и отвел его к коновязи. Старик пригласил Зудина в дом. Глинобитный пол застлан красной кошмой, у стены горкой лежат сложенные вчетверо стеганые одеяла; в обрамленных синим узором нишах блестят медью обшивки сундуки. Одна стена убрана коврами, на коврах развешаны старинные шомпольные ружья с массивными курками.

Ляйляк-бай хлопнул в ладоши. Из соседней комнаты вышла женщина и молча поклонилась. Старик сказал ей одно слово:

— Достархан.

Через минуту поверх кошмы на полу был раскинут ковер, по ковру — достархан, расшитая богатым узором скатерть. Сразу после того в комнате появилось несколько мужчин, родственников хозяина. Со двора донесся крик барана…

Единоличник Ляйляк-бай жил замкнуто. Гости у него бывали редко, и сейчас за ужином чувствовалась натянутость. Сидящие тут догадывались, что приезжий из города не случайный человек. У Ляйляк-бая Зудин был впервые, и старик не был с ним знаком, но ему показалось, что черты лица гостя ему знакомы. Напрягая память, старик пытался восстановить обстоятельства встречи с этим человеком и не мог.

Улучив момент, Зудин вполголоса сказал Ляйляк-баю, что хочет поговорить с ним наедине. Старик ответил, что лучшее время для этого — ночь. Зудин удовлетворенно кивнул, и ужин продолжался.

Ночью они вдвоем вышли за ворота и поднялись на небольшой выступ на склоне горы, к одинокому карагачу, мимо которого бурлил неугомонный горный ручей. В небольшой впадине рядом со старым деревом образовался водоем. Из него вода падала звонкой струей на камни и, вновь собравшись в шумный ручей, катилась вниз, в долину, где черными пирамидами стояли мрачные ночью тополя. С другой стороны, загораживая полнеба, возносились зубчатые пики гор.

На их склонах трепетали красные языки пастушьих костров.

Под карагачем, на небольшой искусственно выровненной глинобитной площадке, уже был раскинут ковер, на нем — чайник, чашки и восточные сладости. Ляйляк-бай сел, поджав под себя ноги, кивком головы пригласил на ковер гостя, закурил и выжидающе насторожился. Тлеющий огонек в горелке бросал тусклый розовый отблеск на его неподвижное, словно высеченное из камня лицо, на белую бороду, ровным клином опускающуюся на грудь, на сдвинутые седые брови, из-под которых с равнодушным холодным блеском смотрели умные, спокойные глаза.

Зудин сел рядом, тоже закурил и заговорил по-узбекски. Тон его был при этом таков, как если бы он рассказывал легенду.

— Много лет тому назад, — начал он монотонно, — в песках Аму-Дарьи появился сильный отряд вооруженных джигитов. Их возглавлял храбрый, умудренный военной хитростью и боевым опытом воин, носивший имя Ибрагим-бек. В его отряде был один уже пожилой джигит с бородой, окрашенной в красный цвет.

Был он смел и горд, как сокол. Однажды, не побоявшись гнева своего начальника, он бросил ему в глаза слова упрека. Сподвижники Ибрагим-бека хотели убить дерзкого, но тот, искусно владея шашкой, прорвался сквозь их кольцо и бежал. С тех пор краснобородый стал правой рукой другого смелого начальника — Керим-бая. Керим-бай погиб в бою, и краснобородый возглавил отряд. А когда красные овладели всеми горными тропами и перевалами, краснобородый распустил свой отряд, а сам скрылся.

Прошли годы, и он живет в безвестности, лишенный былого почета и былой славы. Многие его дети и внуки вышли из повиновения законам шариата и ведут легкомысленный образ жизни. Но близится новое время. С Запада идет непобедимая сила. Она принесет свободу народам Востока…

Зудин умолк. Ляйляк-бай, не глядя на него, пыхнул трубкой. Осветилось его лицо, но ничто не отразилось на нем. Несколько минут оба молчали. Потом старик заговорил не спеша, ровным голосом:

— Мой гость рассказал интересную сказку о краснобородом. Я тоже могу рассказать кое-что из жизни этого человека… Судьба забросила его за скалистый Гиндукуш в Читраль. Там он вел деловой разговор с командиром английского отряда. Помощником у англичанина был в то время еще молодой человек, также называвший себя англичанином. У краснобородого отличная память. Хотя он и не имел с ним никакого дела, он запомнил его глаза, резкие брови, горбатый нос, сильно выдающийся вперед подбородок и высокую фигуру. Встретив того человека, краснобородый джигит узнал бы его даже в том случае, если бы он отпустил такую, как у вас, бороду и превратился бы из англичанина в русского, как когда-то превращался в англичанина из немца…

Ляйляк-бай замолчал и снова пыхнул трубкой. При этом в глазах его сверкнула насмешка.

После длительной паузы заговорил Зудин:

— Я вижу, почтенный Ляйляк-бай придерживается пословицы: «долг платежом красен»… Что же он думает теперь обо всем этом?

— Что я думаю? Восток мудр. Я встречал одного чужеземца из очень далекой восточной страны. Он показал мне золотой портсигар, на крышке которого были изображены три обезьяны. Одна из них закрыла себе лапой глаза, другая заткнула уши, третья зажала рот…

— Достойный ответ, — подхватил Зудин. — Но сейчас кое-что надо вспомнить, время требует этого. Те, кто найдет себе место в близкой борьбе, пожнут плоды щедрой благодарности.

— Ляйляк-баю уже поздно чего-либо желать, — возразил старик с усмешкой. — Мое место в моей усадьбе. Забвение и покой — вот лучшая награда…

— Этого-то и может лишиться его дом в ближайшее время. Помочь сохранить покой в твоем доме могу я. Услуга за услугу. Мне нужна встреча с джигитами, которые не хотят идти на войну.

— Я не знаю таких джигитов, — ответил старик.

— Но зато я знаю. Один из них — Уразум-бай, сын старшей дочери почтенного Ляйляк-бая. Он не пришел на призывной пункт и скрылся в горах. Я не знаю, как Ляйляк-бай может встретить Уразум-бая и его друзей, но я хочу, чтобы он их встретил и передал им, что есть человек, желающий им помочь. А в средствах, я думаю, они нуждаются…

— Но как они встретят этого человека? — спросил Ляйляк-бай.

— Через два дня я хочу выехать в степь. Я давно слыхал, что степь хранит остатки древней крепости Темир-Тепе, где мужественные предки Ляйляк-бая сражались насмерть с неверными. Из уважения к их памяти я хочу посетить эти священные руины. Тот, кто захочет меня видеть, придет туда во второй половине дня, чтобы к темноте разговор был уже кончен. Вот и все, о чем я хотел поговорить с тобой, почтенный Ляйляк-бай.

Старик ничего не сказал, и они простились.

Осторожно спустившись с конем в поводу от усадьбы Ляйляк-бая к ровной дороге, Зудин вскочил в седло. Гулко раскатилась в ночной тишине дробь копыт пущенного в галоп коня. Раскатилась и стихла в отдалении. А Ляйляк-бай еще долго стоял у ворот и, глядя, как один за другим гаснут в долине огни, вспоминал давно прошедшее, казалось, навсегда забытое и так неожиданно и некстати вспыхнувшее вновь.

Прошло меньше суток с того времени, как молодые курсанты надели военную форму, а старшина уже со всей придирчивостью требовал образцовой выправки.

Большого роста, необыкновенно широкий в плечах, должно быть очень сильный, он сразу же вызвал к себе чувство уважения со стороны курсантов. Голос у него был самый «старшинский» — настоящая иерихонская труба. Когда он кричал «смирррно», то это самое «ррр» раскатывалось так грозно, что курсанты замирали в трепете, Санька после первого построения только затылок почесал:

— Ну и послал нам бог воспитателя! С ним год прослужишь и заикой сделаешься.

— А другой тебя и не проймет, — успокоил его Сережка.

Команда старшины «становись без последнего» прервала этот разговор. Все кинулись к месту построения, так как уже знали: кто будет последним, тому обеспечен наряд на сверхурочную работу. Строй замер, и старшина обвел его свирепым взглядом. Придраться, кажется, было не к чему. Сапоги и пуговицы у всех блестели, все побриты… Но опытный глаз старого служаки разве мог что-нибудь пропустить? И он грозно двинулся вдоль строя, бросая на ходу сердитые реплики:

— Для кого сапоги чистите? Для старшины? Носки блестят, а каблуки грязные. Выйдите из строя!

— Кто вас так учил подшивать подворотничок?

— А что это за олицетворение невинности? — старшина воткнул глаза в постную Санькину физиономию. Тот только что двинул кулаком соседа в бок и сразу же изобразил лик святого. — Выйти из строя!

Когда старшина дошел до левого фланга, «из строя» была выведена половина курсантов. Эти две половины стояли теперь друг против друга, и старшина смотрел то на тех, то на других, потом, выдержав томительную паузу, спросил обычным своим громовым голосом:

— Все поняли мои замечания? — Курсанты молчали, и старшина решил: поняли. — Даю пятнадцать минут сроку. Все недостатки устранить, старшим доложить об устранении. Кому непонятно, как должен выглядеть курсант, пусть посмотрит вот на этих двух орлов! — жест в сторону Высокова и Козлова. И сразу раскатистое: — Смиррно! — Два строя колыхнулись и замерли. — За отличный внешний вид Высокову и Козлову от лица службы объявляю благодарность! — И тотчас, как бы спохватившись, погрозил пальцем Высокову и Козлову и добавил уже вполголоса: — Смотрите у меня! Не подумайте, что вы и в самом деле чего-нибудь достигли. Это только по сравнению с остальными. Кто хочет видеть настоящую выправку, пусть смотрит на младшего сержанта Берелидзе. Жаль нет его сейчас, сердяги…

В последних словах старшины послышались нотки нежности, но он опять как будто вспомнил, что подчиненные не должны видеть в нем ничего обыденного, и прорычал:

— Рразойдись!

Ранним утром на окраине колхоза «Кызыл-Аскер», взвизгнув тормозами, остановилась автомашина. Из кузова выпорхнула юная узбечка. Ей подали небольшой саквояж, и она, подойдя к кабине, стала благодарить водителя. Тот обнажил в улыбке ряд белых зубов, сказал:

— На здоровье, дорогая! Ты первая из всех бабочек, какие садятся на мой кузов, поблагодарила меня. Беги быстрее к своему деду, заждался небось.

Машина, взревев, запылила вниз по дороге, а девушка с саквояжем пошла по тропинке вверх — к усадьбе Ляйляк-бая.

В костюме незнакомки была смесь Европы и Азии. Поверх шелкового платья, сшитого по московским модам, расшитый парчой восточный жилет из бордового бархата. Черные, как крыло ворона, волосы заплетены в две тяжелые, тугие косы, спускавшиеся ниже пояса. Косы, видимо, были так тяжелы, что оттягивали голову назад, и это придавало гордость осанке. На голове расшитая парчой тюбетейка. Девушка была совсем юной, на вид ей не больше шестнадцати лет.

После того как она поблагодарила шофера и простилась с ним, выражение веселости исчезло с ее лица, сменившись озабоченностью и грустью. Джамиле Султанова (так звали девушку) вчера проводила на фронт своего отца Джафара. У Джамиле не было матери, не было ни сестер, ни братьев. Отец был самым близким человеком. И вот он уехал на фронт… Многочисленная родня, жившая в доме деда Ляйляк-бая, была непонятна девушке, жила какими-то своими интересами. Дедушка, отец матери Джамиле, религиозный, умный, молчаливый и деспотичный старик, не терпевший в семье ничьих возражений, внушал страх. О его прошлом поговаривали нехорошо.

Джафар Султанов, отец Джамиле, в гражданскую войну был комиссаром при отдельной кавалерийской группе. Однажды он попал в плен. Его ждали пытки и истязания, но нашлась девушка, которая помогла ему бежать. Девушка эта неизвестно почему пользовалась большим доверием у басмачей. Спасая Джафара, она и сама бежала вместе с ним. Вскоре они поженились. Молодая жена первое время часто писала своему отцу. Джафар, видя в ней свою спасительницу, вполне доверял ей и не интересовался ее перепиской. Но то, что его жена, узбечка, была грамотной (для тех лет это было большой редкостью) подсказывало Джафару, что она не из простой семьи. Он все собирался расспросить ее о прошлом, да не решался.

Как-то ночью она исчезла. Джафара охватила тревога, он не знал, что предпринять. Но на другую ночь жена вернулась и не одна. С ней пришел пожилой мужчина.

— Мой отец, Ляйляк-бай, — сказала жена.

Джафар знал это имя. Это был враг. Но это было давно. Он пришел в его дом, он гость и отец его жены. Как быть?

— Джафар, — начал Ляйляк-бай, — меня всю жизнь учили искать справедливость. Теперь я вижу, что большинство людей с вами. С вами народ. Значит, правда на вашей стороне. Понимать вашу правду мне уже поздно, я старик, и старые раны не дают мне покоя. Помоги мне, Джафар, я хочу жить мирно, спокойно. Я хочу, чтобы люди забыли мое прошлое. Но помни: Ляйляк-бай горд. Я прошу в первый и в последний раз.

И Джафар помог. Ляйляк-бай поселился далеко от тех мест, где его знали прежде.

Прошли годы. Ничего компрометирующего за ним не замечалось, и надзор был снят. Жена Джафара подарила ему дочь и вскоре умерла от тяжелой болезни. Джафар после ее смерти не женился и всю свою любовь сосредоточил на дочери. Смелый, волевой, ловкий и сильный, он к тому же все время не только работал, но и учился и служил хорошим примером для своей дочери. Джамиле была вся в отца: подвижная, отчаянная, как мальчишка. Изредка она вместе с отцом бывала в усадьбе Ляйляк-бая. Мрачный старик видел в ней отпрыск своей любимой дочери и боготворил ее. И если в доме ни одна женщина не вмешивалась в мужские дела и не переступала порога той половины, где сидели мужчины, то Джамиле позволялось все.

Сейчас Джамиле шла попрощаться с Ляйляк-баем, чтобы поехать к отцу, ставшему командиром одной из частей действующей армии. Втайне Джамиле надеялась принять непосредственное участие в боевых действиях.

Нельзя сказать, чтобы она любила своего деда. Он казался ей странным, непонятным и таинственным. Но она уважала его.

Во дворе усадьбы Джамиле встретила тетка — старшая дочь Ляйляк-бая. Она обняла девушку за плечи и заговорила ласково:

— С какой радостью я смотрю всегда на тебя, бутончик ты мой! Была бы жива сестра, как бы она любовалась и гордилась тобой! Твоя мама была лучше всех нас, ее сестер… Мы все — тихие, покорные, а она самому Ибрагим-беку дала пощечину. Из-за этого и твой дед… Впрочем, я болтаю и сама не понимаю что. Пойдем поскорее в дом.

— Как здоровье дедушки?

— С ума сошел твой дед — на старости лет ускакал с молодыми джигитами смотреть Темир-Тепе. Как это говорится?.. На экскурсию.

— И давно?

— Да с час назад. Говорили, будто из города кто-то там будет, начальник какой-то… Толком-то я не поняла, знаешь, какие порядки в нашем доме…

— Очень мило со стороны дедушки, — обиженным голосом пропела Джамиле. — Пригласил внучку в гости, а сам уехал. И сколько раз просила я его показать мне эти развалины, так и не собрался, а для чужих — пожалуйста!

Тетка, как могла, успокаивала племянницу: усадив ее на ковер, угощала халвой, пробовала заинтересовать ее скудными новостями семейного быта, потом засуетилась, приготовляя завтрак. Джамиле угрюмо молчала, а потом вдруг вскочила со словами:

— Не надо завтрака. Дай мне чего-нибудь в дорогу, и я поскачу к Темир-Тепе. Я догоню дедушку. Послезавтра я ведь совсем покидаю эти места, и если не увижу Темир-Тепе сегодня, то, может быть, не увижу никогда…

Тетка начала было отговаривать ее, но Джамиле и слушать не хотела. Тогда тетка махнула рукой и принялась помогать девушке. Джамиле быстро переоделась для верховой езды. Теперь на ней были шаровары, в которых она обычно ходила на уроки физкультуры, на ногах — мягкие, легкие, как чулки, остроносые ичиги. Легкая блузка и жилет завершали костюм.

Вдвоем они быстро оседлали коня. Вокруг собрались проснувшиеся домочадцы Ляйляк-бая: тетки, двоюродные братишки и сестренки. Все смотрели на Джамиле с восхищением и завистью. Разве бы кто из них посмел так самовольно поехать за суровым Ляйляк-баем? А Джамиле — они были уверены — старик будет только рад.

Ляйляк-бай любил коней и понимал в них толк. Кони его были хороши. Когда Джамиле вскочила на своего скакуна, тетка только руками всплеснула. Истый джигит! Такой наездницей конь мог гордиться. Глаза Джамиле, как большие черносливы, искрились радостью предстоящей скачки. Она приветливо махнула всем рукой и рысью выехала со двора.

О месте, где расположены развалины Темир-Тепе, девушка знала приблизительно, но нисколько не сомневалась, что найдет их. Покинув «Кызыл-Аскер», она километров пять скакала вдоль железной дороги, потом свернула к руслу пересохшей реки. Русло уходило в степь. Она помнит — дед говорил ей, — если придерживаться направления этого русла, то можно без ошибки попасть к Темир-Тепе. От «Кызыл-Аскера» до развалин старой крепости считают сорок километров. Джигиты, наверно, едут легкой рысью, а Джамиле будет нестись вскачь. Приутомится конь, она даст ему немножко отдохнуть и опять погонит во весь дух. Должна нагнать километров через тридцать.

На полпути встретила колодец. Около были свежие следы. Все хорошо Следы подходили к колодцу под углом к ее пути. Всадники шли по прямой — через степь, а не вдоль сухого русла, как она.

Напоив коня и чуть отдохнув, Джамиле поскакала следом, и к середине дня на горизонте обозначились очертания заброшенной крепости. Она вставала как видение из старинной сказки: полуразрушенные стены, за ними купол мечети, стройный минарет. Ближе, ближе… Из провала в стене выехали всадники. У Джамиле было острое зрение, и она за километр различила полосатый халат Ляйляк-бая. С ним было еще пятеро. Один из всадников отделился от этого небольшого отряда и, пустив коня в галоп, поскакал к ней навстречу. Когда он приблизился, Джамиле узнала своего двоюродного брата Уразум-бая…

Полеты должны были состояться во вторую смену, поэтому Нина хорошо выспалась, включив радио, сделала физзарядку, приняла душ, надела комбинезон и заглянула к Дремову. Тот встал много раньше и занимался прокладкой маршрута. По ковру Нина на цыпочках подкралась к нему и зажала глаза ладонями. Дремов замотал головой.

— Нинка, пусти!

— А почему ты знаешь, что это я? Это не я.

— Больше никто так глупить не умеет.

— Спасибо… Я обиделась.

— Обиделась? Тогда придется сказать правду. Я узнал тебя по рукам… Разве есть еще у кого-нибудь такие нежные руки?

— Говори, Васенька, говори, мне это очень нравится…

— Нравится? Тогда слушай еще приятную вещь. Командир хочет, чтобы сегодня мы летали с полной нагрузкой. На этом нашей инструкторской тренировке конец. Завтра выходной, а послезавтра начнем наземную подготовку с курсантами к учебным полетам…

Нина захлопала в ладоши.

— … А завтра, — продолжал Дремов, — раз уж выходной, поедем вместе в город, сходим в кино или в театр. Помнишь, как до войны?

— Не расстраивай!

— Мы бы уже были мужем и женой…

— Не надо, Вася…

Помолчали, потом, разглядывая полетную карту Дремова, Нина спросила:

— Ты разве не летал по этому маршруту?

— Нет.

— При такой гонке с полетами и не запомнишь, кто, когда и куда летал.

— Ничего, зато быстрее приступим к работе с курсантами. Фронту нужны летчики.

— Нужны… Нас бы забрали.

— Может быть, сами удерем на фронт, а? — И, не подождав ответа, заговорил о другом: — Ты, говоришь, летала по этому маршруту? Вот этот поворотный пункт хорошо заметен?

Нина склонилась над картой.

— Темир-Тепе? Отлично виден. Кругом степь, как скатерть, и, кроме этих развалин, никаких посторонних предметов. Мне не раз хотелось там приземлиться и побродить, посмотреть…

— Ладно, не рассказывай. Сегодня полечу, сам увижу.

— Эй, хватит обниматься! — раздался позади их звонкий задорный голос.

Обернулись. На пороге Вовочка Васюткин, самый молодой и самый маленький по росту инструктор. Ему было всего лишь семнадцать лет, и командир отряда, глядя на него, хватался за голову: «Не отряд, а какой-то бродячий детский сад». На днях Васюткин накидал в волосы Соколовой репьев, а та в ответ протянула его ремнем, да так, что парень чуть не заплакал.

— Опять? — строго спросила Нина у Вовочки.

— А что «опять»? Работать надо. Все уже в машине…

Дремов взглянул на часы и спохватился:

— Да, уже время. Помчались, Нина.

Нина побежала в свою комнату за шлемом, планшетом и перчатками и по пути наградила Вовочку легким подзатыльником. Тот было погнался за ней, но Дремов поймал его за руку.

— Куда? Опять ремня захотел?

— Так, дядя же Вася, — взмолился Вовочка, — она же первая!

Но Дремов не стал его слушать, сгреб, как мальчишку, и понес к машине.

Бывшие тут другие инструкторы засмеялись:

— Что, Дремыч, не успел еще зарегистрироваться с Ниной, и уже такое большое и капризное дитя!

— Не так капризное, как шкодливое, — ответил Василий. — Вот видали? — Он вынул из кармана Вовочки большую лягушку. — Наверняка бы у Нинки оказалась за шиворотом. — И, как младенца, подал Вовочку в кузов грузовика.

Подбежала Нина. Вовочка подвинулся, уступая ей место рядом с собой на доске, заменяющей скамейку.

— Садись, не бойся, меня уже обезвредили.

Через полчаса они были на аэродроме. Слабый ветер колыхал флажки, разметившие летное поле, лениво гнал облака серой пыли, вздымаемые непрерывно взлетающими и садящимися самолетами. В воздухе стоял несмолкаемый рокот моторов.

Журавлев сидел за столиком. Над ним трепетало легкое шелковое полотнище лучистого авиационного флага. Зеленая широкополая панама с большой звездой и черные очки защищали его от слепящего солнца. Изредка он взмахивал флажком, и подчиненные, хорошо изучившие каждое его движение, выполняли, что нужно. Подошел командир звена младший лейтенант Ковалев, доложил:

— Мои почти все отлетали. Осталось слетать Дремову.

— Хорошо. Соколову и Васюткина отпустите, а Дремов пусть летит.

— У меня еще один вопрос: механик Иванов просится слетать с Дремовым. Я не против.

— Пусть слетает. Лишний раз прослушать работу мотора в воздухе ему полезно.

Нина решила ждать возвращения Дремова на аэродроме. Вовочке поручили съездить в город, купить билеты в кино на всю компанию, и он с радостью помчался переодеваться.

Нина хотела было полететь с Дремовым, но Ковалев сказал:

— Пожалейте вы Иванова! Он давно уже просится слетать. Скоро год, как в авиации, и ни разу не был в небе. А ты носишься каждый день.

И Нина не стала настаивать.

Иванов поспешно кинулся к парашюту, торопливо потянул его на себя и сразу же запутался в лямках. Очень смутился, но Нина успокоила его:

— Не торопись, дай я помогу.

Дремов порулил на старт. Тут немного задержался, поднял над головой руку, спрашивая разрешения на взлет. Стартер вытянул руку с флажком, и самолет устремился вперед, быстро набирая скорость. Вот он, слегка качнувшись, оторвался от земли, некоторое время стлался над самой ее поверхностью, потом хвост пыли оборвался, и самолет, сверкнув в солнечных лучах крыльями, пошел в высоту.

Нина следила за самолетом, пока он не растаял, потом пошла на «левый фланг», то есть к месту, где стоят бензинозаправочные, маслозаправочные и санитарные машины. Около санитарного автомобиля она нашла свою приятельницу — врача Альбину Моисеевну. Та сидела над книгой и охала, то и дело хватаясь за голову.

— Альбина Моисеевна, опуститесь на землю из вашего мира грез и фантазий.

Та взглянула на Нину диковатым взглядом, поняла, где она, и начала извиняться:

— Простите! Я так увлеклась… А что у вас болит? — вдруг неожиданно спросила она. — Ах, ничего! Ждете Васю? Понятно. На сколько у него рассчитан маршрут? На полтора часа? На это время вы моя пленница. Садитесь и слушайте. Я буду читать вам вслух.

Нина села рядом, и Альбина Моисеевна начала читать откуда-то с середины «Собор Парижской богомaтери» Гюго. И время полетело незаметно.

Вдруг Нина опомнилась, взглянула на часы, вскочила.

— А? Что? — всполошилась Альбина Моисеевна. — Вася летит?

— В том-то и дело, что не летит, — озабоченно сказала Нина, — Время его вышло, а его нет. Пойду к руководителю полетов.

Журавлев беспокойно водил биноклем по горизонту. Рядом стоял Ковалев, нетерпеливо мял в руках шлем и говорил:

— Товарищ командир, может быть, вылететь по его маршруту? Если он где «сидит», так увидим…

— Нельзя. Через полчаса солнце сядет. А тут ночи такие, что…

— Но, может быть, он где-нибудь поблизости, — с тоской в голосе продолжал Ковалев.

— Лети! — сердито выкрикнул командир. И опять стал шарить биноклем по горизонту.

Ковалев бросился к самолету.

— Товарищ командир, — начала было Нина, но тот перебил ее:

— Лети! — и, кинув бинокль на грудь, скорым шагом двинулся за Соколовой. — Вместе полетим.

На ходу он приказал начальнику наряда разбить ночной старт, возле посадочной площадки зажечь костер, поставить машину с сильными фарами. Школа не готовила «ночников», поэтому ночное оборудование старта было примитивным.

Прямо с заправочной линии, нарушая правила движения по старту, пошел на взлет Ковалев, а еще через три минуты оторвался от земли самолет Журавлева, за спиной которого сидела Соколова. На затихшем аэродроме все замерло в тревожном ожидании.

С начала все шло хорошо. Дремов спокойно посматривал по сторонам, изредка бросал взгляд на приборы; мотор работал ровно. Самолет дрожал мелкой дрожью и, плавно покачиваясь, уверенно нес над степью двух людей. Самолет был маленький, фюзеляж деревянный, крылья обтянуты перкалью. В расположенных друг за другом двух кабинах одинаковые рычаги управления. Такое устройство очень удобно для обучения курсантов летному делу. Само название самолета «Ут» (учебно-тренировочный) говорило о его назначении. Он очень послушен рулям, имеет достаточную маневренность и по сравнению с любым бипланом — отличный обзор. Начинающего пилота этот самолет приучает к чистоте и аккуратности маневров. Выражаясь авиационным языком, эта машина относится к разряду «строгих», то есть не прощает летчику грубых движений рулями. Короче говоря, она может сломаться на посадке, на взлете или сорваться в штопор в полете.

Для такого опытного летчика, каким был Дремов, «Ут» был игрушкой. Поставив самолет на курс, он повел его без всякого напряжения и спокойно стал любоваться просторами, открывающимися с высоты. Нос самолета с сияющим диском винта и подрагивающими от работы мотора капотами был направлен в сторону солнца, склоняющегося к горизонту. Небо с этой стороны пылало. Слева поднимались цепи далеких гор с зубчатыми причудливыми вершинами, местами столь отвесными, что на них не держался снег. Дойдя до половины их высоты, белыми стадами толпились барашки пушистых облаков, бросая на подножья гор синие тени. Глубокими морщинами чернели в горах ущелья. Из них белыми нитями тянулись реки, местами посверкивая серебром. Перед горами зеленели массивы садов и полей, которые, превращаясь в зеленые островки, потом совсем растворялись в сером однообразии степи. Впереди и справа степь расстилалась без конца и края, на горизонте же золотились пески пустыни.

Маршрут пролегал под углом от линии гор. Таким образом, Дремов уходил все дальше и дальше в степь: в конце первого отрезка маршрута, представляющего собой замкнутый треугольник, он должен был выйти к развалинам старинной крепости Темир-Тепе, потом сделать резкий поворот влево и идти к линии гор. Тут еще один крутой поворот влево и — вдоль железной дороги обратно на аэродром.

До первой вершины «треугольника» Дремов дошел благополучно. Внизу перед косом самолета показался Темир-Тепе. Чтобы лучше рассмотреть живописные развалины, Дремов снизил самолет, спикировав на центр крепости, из которого поднимался красивый, как игрушка, минарет. Сделав над крепостью круг на небольшой высоте, летчик разглядел на крепостной стене фигуру девушки в ярком одеянии. Она замахала над головой платком. Под стеной Дремов увидел пару лошадей и рядом человека в полосатом халате. Дремов помахал им рукой, покачал крыльями и легким движением рулей заставил самолет взмыть вверх, одновременно развернув его на юг, к горам. Набирая высоту, он увидел невдалеке от крепости еще несколько лошадей и рядом с ними группу сидящих на земле мужчин. Дремов успел заметить: все лица сидящих запрокинуты. За ним смотрели. Он и им покачал крыльями и, точнее встав на курс, повел самолет дальше. Но в это время и случилась неприятность…

Мотор вдруг «закашлял», «плюнул» черным длинным сгустком дыма и перестал тянуть. Дремов мгновенно поставил самолет в угол планирования и быстрыми, четкими движениями проверил положение рычагов и тумблеров. В задней кабине одновременно заметался Иванов. Если в управлении самолетом он был профаном, то все, что касалось работы мотора, ему было понятно. Но из кабины мотору не поможешь. Нужно идти на вынужденную посадку.

Посадка в степи не представляла большой опасности. К тому же Дремов был хорошим пилотом. По колыханию колючек он определил направление ветра, развернулся против него, выключил зажигание, перекрыл бензиновый кран и без всяких происшествий искусно посадил самолет. Но в конце пробега самолет попал одним колесом в рытвину, и его слегка качнуло на нос и развернуло от прямолинейного пробега. Но этим все и кончилось.

Дремов расстегнул ремни и лямки парашюта и вылез на крыло, повернулся к Иванову. Тот сидел в кабине с опущенной головой и что-то бормотал себе под нос. Дремов тронул его за плечо:

— Вылезай, паря, приехали, — и швырнув под крыло парашют, сел на него.

А Иванов долго еще возился в кабине.

— Ну, скоро ты там? — спросил Дремов.

— Иду, товарищ инструктор.

— Пока ты там копался, я успел, не сходя с места, найти причину остановки мотора. Вон погляди, тяга вылетела.

— Товарищ инструктор, я сейчас побегу, поищу ее. Мы запросто вставим и отрегулируем…

— «Вставим»! Вставил бы я тебе сейчас… На земле надо вставлять и регулировать. Будешь теперь искать иголку в сене. Видел людей с лошадьми возле крепости?

— Не видел, товарищ инструктор, — чуть не плача ответил Иванов.

— А тягу собрался искать. Хочешь в курсанты переходить, а осмотрительности ни на грош. В какой стороне крепость?

Иванов задумался.

— Вот там, — он неуверенно махнул рукой.

— Ну никакого понятия! Вон, гляди, блестит на горизонте. Это верхушка минарета. Пройдешь километра два на небольшой подъем, а там перед тобой низинка откроется, сразу и увидишь. Всего-то, думаю, километров пять будет. Людей с лошадьми я там заметил. Экскурсия какая-нибудь. Объясни: так, мол, и так, авария, попроси лошадь и проводника да скачи на железнодорожную станцию. До нее отсюда километров сорок. Пешком и за сутки не доберешься… На станции дашь телеграмму… Ступай.

— Слушаюсь, товарищ инструктор!

— Постой, что это вид у тебя, будто плакать собрался? Не годится! А ну-ка садись, покурим.

Отошли от самолета, прилегли на тощей лужбине, закурили, помолчали. Потом Дремов сказал:

— Ну теперь иди, Алеша, а то солнце совсем низко. Да как бы эти чудаки куда-нибудь не уехали. Лошаденка нам до крайности необходима.

Иванов бросил папиросу, затоптал и быстрым шагом пошел в указанном ему направлении. Дремов, проводив его взглядом, вернулся к самолету и лег под крыло на накалившуюся за день землю. Под ленивым дыханием знойного ветра тихонько позванивали сухие колючки. Не более как в трех метрах от Дремова по твердой потрескавшейся земле пробежала крупная ящерица, и тотчас из невидимой норки выскочил тарбаган и в любопытстве замер. Только быстро шевелились его маленькие подвижные ноздри да беспокойно постреливали блестящие бусинки глаз. Дремов, не вставая, вынул из кобуры пистолет, прицелился. Зверек доверчиво продолжал стоять, как китайский божок перед кумирней.

— Брысь, а то убью! — пригрозил ему Дремов.

Зверек юркнул в норку. Но спустя минуту появился снова, и не один, а с семейством. Зверьки, соблюдая такт, не приближались к Дремову, но и не уходили. Видимо, человек в этих местах был редким гостем.

Позабавившись безобидными зверьками, Дремов отвернулся от них и тотчас на него нахлынули заботы. «Вот тебе и кино! Черт знает, сколько тут можно просидеть. Хорошо, если Иванов доберется сегодня до станции, тогда хоть утром пришлют сюда самолет, а если пешком… И Нина там волнуется».

Но что он мог сделать? Ждать — и больше ничего.

Убаюканный шелестом и позваниванием колючек, он незаметно для себя уснул…

Джамиле и ее двоюродный брат Уразум-бай были всегда в натянутых отношениях. Они по-разному смотрели на окружающую действительность. Джамиле, комсомолка, каждый успех страны встречала с радостью, каждую неудачу — с огорчением. Уразум-бай в положительное не верил, а при неудачах торжествовал. Сама внешность Уразум-бая казалась Джамиле отталкивающей. У него было круглое самодовольное бабье лицо, уголки губ всегда брезгливо опущены, глазки маслились, будто он постоянно был под хмельком.

Увидав скачущего к ней Уразум-бая, Джамиле пустила коня в карьер навстречу и, смеясь, проскакала мимо. Уразум-бай что-то крикнул ей, но она не расслышала и поскакала прямо к крепости, где стояла группа всадников.

Ляйляк-бай встретил внучку очень хмуро. Остальные переглядывались между собой и ждали его слова. Но заговорил первым высокий, чернявый русский. Он приветливо улыбнулся и сказал:

— Я тебя знаю, девочка. Ты дочь Джафара Султанова.

— Да, я дочь Джафара Султанова, — не без гордости ответила Джамиле. — Вас я тоже видела в городе, но не знаю, кто вы?

— Зовите меня просто Иваном Сергеевичем. Я приехал посмотреть на эти живописные развалины. Ваш дед и двоюродный брат оказались замечательными проводниками…

— А я… — и Джамиле начала рассказывать деду о своих приключениях.

Ее рассказ совпадал с предположениями, которые высказал перед тем Ляйляк-бай своим спутникам, Значит, беспокоиться нечего…

— Так ты говоришь, послезавтра совсем покидаешь наши края? — переспросил Иван Сергеевич. — Тогда советую просить деда, чтобы он показал тебе крепость. А я пока поговорю с остальными товарищами о наших делах. Приехал сюда ради любопытства и случайно встретился тут вот с ним. — Иван Сергеевич показал на одного из конников. — Он председатель колхоза, в который я давно собирался заехать. Вот мы и поговорим с ним сейчас. А вы с дедом идите осматривать крепость.

— А кроме всего, — заметил подъехавший вслед за Джамиле Уразум-бай, — мы будем пить араку.

Джамиле строго посмотрела на Уразум-бая и сказала:

— Тебе пора бы кончать пить араку и идти в военкомат. Нечего ждать, пока повестку пришлют с вызовом.

Уразум-бай при этих словах нахмурился, но сказал миролюбиво:

— Не все, Джамма, такие смелые, как твой отец. Я боюсь в первом же бою схватить пулю. Подожду, когда призовут.

Джамиле презрительно поджала губы и тронула коня к крепости.

Это было старинное сооружение. На плоском прямоугольном кургане со склонами, которым была искусственно придана крутизна, воздвигнута глинобитная стена с бойницами и с башнями по углам. За стенами раньше был целый городок, но к нынешнему времени почти ничего не сохранилось.

Джамиле в сопровождении Ляйляк-бая подъехала к мечети. Мечеть находилась в центре крепости, и время пощадило ее больше остальных построек. Века не сумели погасить краски, наложенные искусной рукой. Там, где они не были содраны насильно, сиял загадочный узор. Стены и двери были испещрены вязью непонятного письма. В синий шелк неба уходила стройная башня минарета, облицованного цветной глазурью. Его венчала ажурная беседка, на остроконечной крыше которой блестел полумесяц. Спешившись, Ляйляк-бай и Джамиле молча вошли внутрь. Полумрак рассекался несколькими солнечными лучами, падающими из узких, как бойницы, окон. Солнечные зайчики ложились на плиты пола, на мрамор гробницы. В углу был провал, и туда вели каменные ступени.

— Подземный ход, — пояснил Ляйляк-бай шепотом, словно боясь разогнать очарование, вызванное видом древности. — Раньше этот ход вел далеко отсюда и соединял крепость с рекой, теперь он во многих местах обрушен.

Осмотрели развалины еще нескольких строений.

— Вот в этом доме, — показал Ляйляк-бай, — по преданию, останавливался отважный воин, Джелаль эд Дин…

От дома сохранилась лишь высокая терраса. Колонны, изрезанные кружевным узором, подпирали потемневшие своды. Перед террасой был отделанный мрамором водоем, теперь сухой. Ляйляк-бай сел в задумчивости на камень, Джамиле опустилась рядом. Помолчали. Наконец старик заговорил:

— Скажи мне, внучка, могу ли я любить все то, что делается сейчас, могу ли я верить во все, как веришь ты, после того как лишний раз побываю хотя бы около такого памятника старины, какой перед нашими глазами? Здесь прошел свирепый Чингис-хан, здесь проходил Тамерлан, сюда врывались русские войска Скобелева. В гражданскую войну здесь без воды и хлеба шесть дней и шесть ночей защищался отряд изыл-аскеров, пока не пришел на помощь твой отец. Сколько горя и страданий видели эти стены! Сколько людских поколений они пережили! А погляди, как сияют старые краски! А что нового принесут люди твоего поколения? Серые, как коробки, дома да всякие самоходные железные арбы, от которых, кроме грохота и вони, нет никакого толка…

Джамиле, подумав, ответила вопросом на вопрос:

— А скажи, дедушка, почему была заброшена Темир-Тепе?

— Ушла вода, а без воды не может быть жизни…

— Тогда зачем все эти красивые постройки? Ушла вода, ушли люди. Солнце, ветер и время разрушили все, на что положили люди столько труда и сил, и все стало ненужным. Значит, в наших краях прежде всего надо думать о воде. А разве раньше об этом заботились, как теперь? Какому голодному, дедушка, нужны были эти красивые постройки? Их строили люди, закованные в цепи… Нет, когда я любуюсь такими вот постройками, то восхищаюсь не порядками, при которых они воздвигнуты, а мудростью и искусством народа, который в те древние и страшные времена сумел создать эти прекрасные памятники. Погодите, вот мы понастроим заводов и каналов, оросим поля и тогда создадим такие дворцы, каких еще на земле не было…

Ляйляк-бай слушал внучку с улыбкой.

— Завидую я тебе… Убежденности твоей завидую.

— Зачем завидовать? Ты посмотри вокруг, поезди по стране, поговори с людьми, и ты будешь убежден так же, как я.

— Смешная ты, Джамиле. Тебе все это кажется очень просто. А Ляйляк-бай две трети своей жизни прожил при старых порядках. И про меня нельзя сказать, что мне нечего было тогда терять.

Оба замолчали. Как ни молода была Джамиле, но почувствовала, что переубедить деда она не сможет. Вот если бы она почаще с ним так говорила, тогда бы… Кто знает? Но дед — ладно, он стар, а откуда берутся такие, как Уразум-бай?

— Что, недовольна своим дедом? — спросил Ляйляк-бай с улыбкой,

— Нет, я хоть и мало прожила на свете, но тебя, дедушка, хорошо понимаю. Но вот как некоторые наши молодые люди могут во всем сомневаться?

Старик понял намек.

— Ты говоришь об Уразум-бае?

Джамиле сердито отвернулась.

Солнце уже садилось, когда они молча сели на коней и выехали из крепости. Их спутники во главе с Иваном Сергеевичем сидели кружком в стороне от развалин. Деловой разговор у них, по всему видно, кончился. Шла выпивка. Ляйляк-бай взглянул в их сторону и отвернулся. Он никогда не брал в рот хмельного. Джамиле не вытерпела, высказала свое возмущение:

— Противные какие люди! Каждое событие для них повод для пьянки. Приехали полюбоваться памятником старины и устроили пьянку… Спросят друзья у Ивана Сергеевича: «Как Темир-Тепе?» И он скажет: «Хорошие развалины. Ох, и напились же мы там!»

Высказав свое отношение к Ивану Сергеевичу, Джамиле ожидала услышать ответ деда примерно в таком смысле: «Чего же ты возмущаешься — он же русский, да и современный к тому же, каких ты уважаешь». И она заранее обдумала ответ: «В семье не без урода». Но Ляйляк-бай ничего не сказал. Джамиле посмотрела на него с удивлением и, подав ему повод своего коня, проговорила раздумчиво:

— Влезу на стену, посмотрю в последний раз вокруг…

Ловко прыгая по обломкам, она скрылась в провале и через минуту была на высокой стене. Долго стояла она там, стараясь представить картины из жизни Темир-Тепе, когда здесь цвели сады, а между домами сновали люди, когда на пестром базаре стоял шум и гомон, а в водоемах плескались ребятишки. Потом ее воображение начало рисовать картины нападения врагов на древнюю крепость, страшную рубку на ее стенах…

Она уже собралась спускаться со стены, когда ее внимание привлек звук приближавшегося самолета. Над крепостью, как раз над головой Джамиле, самолет качнул крыльями и, накренившись носом, круто и резко снизился.

Стали отчетливо видны все его детали: колеса, обутые в обтекатели и делающие самолет похожим на мохноногого голубя, алые звезды на крыльях, блестящие козырьки перед кабинами авиаторов. Самолет проплыл так низко, что Джамиле со стены наблюдала за ним не снизу, а сбоку и хорошо разглядела две головы в коричневых очкастых шлемах.

Сделав над крепостью круг, самолет еще раз качнул крыльями. Из передней кабины поднялась рука в черной перчатке и помахала Джамиле на прощанье, после чего самолет взмыл вверх и, быстро уменьшаясь в размерах, стал удаляться. А Джамиле долго еще крутила над головой косынкой…

Снизу ее позвали. Оглянувшись, она увидела, что все садятся на лошадей; При этом ей бросилось в глаза, что некоторые всадники были чем-то возбуждены и проявляли беспокойство. Особенно почему-то нервничал Уразум-бай. Когда Джамиле подходила к своей лошади, Уразум-бай говорил:

— Прилетел, улетел… Какого черта ему тут надо!

Иван Сергеевич выразительно посмотрел на Уразум-бая, и тот замолчал.

— Знаю я этих летчиков, — сказал Зудин. — Любители они похулиганить. Видали: только что носился над самой крепостью и не успел отлететь, как опять начал снижаться… Ну, двинемся понемножку.

Тронулись. Джамиле и Ляйляк-бай ехали позади, остальные, как бы случайно, немного от них оторвались и о чем-то вполголоса переговаривались. Вдруг Уразум-бай закричал:

— Смотрите! Нам навстречу идет человек.

— Поедем навстречу, — предложил Зудин.

Уразум-бай почему-то начал испуганно озираться.

Одинокий путник оказался молодым парнем в запыленном комбинезоне, с кожаным шлемом в руках. Светлые волосы его слиплись от пота, он тяжело дышал. По всему было видно, что путник очень торопился. Подойдя, он поздоровался и, устало улыбнувшись; заговорил, обращаясь к Зудину, в котором, видимо, признал русского.

— Товарищ… Простите, не знаю вашей фамилии… У нас отказал мотор, и мы сели на вынужденную. Летчик случайно, и к счастью, увидел вас, когда мы пролетали над этими развалинами, послал меня к вам за помощью. Пожалуйста, доставьте меня на станцию. Оттуда я смогу дать телеграмму о нашем местонахождении…

На лице Ивана Сергеевича мелькнула довольная ухмылка.

— Все понятно, — сказал он. — Сейчас я подробно объясню джигитам. Они люди обстоятельные и любят ясность во всем. Я надеюсь, они согласятся помочь Вам, и мы сделаем для вас все, что нужно. А пока побеседуйте вот с этой девушкой, она хорошо знает русский язык…

Тем временем Ляйляк-бай отъехал в сторону и в одиночестве озирал степные просторы.

Механик Иванов направился к Джамиле и, разглядев ее, воскликнул с откровенным восхищением:

— Какая вы красивая, девушка!

Тот вечер запомнился молодым авиаторам во всех деталях. Еще бы — тяжелое летное происшествие! Все курсанты и раньше знали, что в авиации бывают неприятности, но раньше все это было как-то отвлеченно и не касалось хорошо знакомых людей, а тут Дремов и Иванов… Впоследствии было немало трагических случаев, но этот запомнился курсантам на всю жизнь своей таинственностью.

Начало вечера было веселым. Сменившись с наряда, в казарму примчался Санька. Он был посыльным при штабе, и его сразу же окружили товарищи.

— Нет ли чего новенького?

— Есть, братва. Отличные новости!

— А ну, выкладывай, да ври поменьше.

— Самая свежая утка! — Санька обвел всех загадочным взглядом.

— Да говори ты!

— Пены меньше!

— Сегодня инструкторы летают в последний раз. Завтра у них выходной, а потом будут заниматься только нами. Скоро будем летать! Поняли?

— Ура, качать Саньку!

Саньку швырнули к потолку. Перебирая в воздухе ногами и руками, Санька взмолился:

— Хватит! Уроните, черти!

Всех охватило буйное веселье. Шум поднялся невообразимый. Кто-то грохотал кулаком по тумбочке, кто-то выбивал дробь каблуками, кто-то хлопал в ладоши, и почти все изображали на губах духовой оркестр. В момент, когда шум достиг апогея, открылась дверь каптерки, и старшина, не выходя из нее, прорычал:

— Прррекратить!

Мгновенно стало тихо. Дневальный вытянулся, словно штык проглотил, все торопливо разошлись. Сережка, который дирижировал импровизированным «духовым оркестром», предупредил Валентина:

— Сейчас старшине попадаться нельзя: он еще не набрал поломойную команду.

Они вышли в курилку. Санька уже умылся после наряда и беседовал с Борисом.

— Что значит «скоро будем летать»? — спросил у друзей Борис и, не ожидая ответа, добавил: — Я вам не завидую. У всех инструкторы как инструкторы, а у вас баба.

В ответ Сережка назвал Бориса дураком и еще добавил:

— Что ваш Лагутин? Я видел, как он помойные ведра таскает да картошку за жену чистит.

— Жены, наверно, дома не было…

— Стояла на пороге и на мужа покрикивала…

— Сережка! — строго оборвал его Валентин. — Я тебя не узнаю. Переворачивай пластинку.

— Могу и перевернуть. Только зло меня взяло: что он нашу Соколову поносит.

— Вот и побеседовали, — заключил Санька. — Пойдемте в казарму. Старшина сто первое построение затевает, опоздаем — и опять в поломойную команду.

Перед ужином вернулся с гауптвахты Валико. Друзья стали ему рассказывать новости, но он перебил:

— Все знаю — и что Соколова инструктор и что летать скоро… Жрать хочу до смерти. Сегодня начальник караула был такой вредный, что, кроме хлеба и воды, за весь день ничего не дал.

После ужина он повеселел, но ненадолго. Его куда-то вызвали, после чего он пришел опять расстроенный.

— Что такое, Валико?

— Произошло плохое дело. Меня назначили в поисковую команду. Пропал старший сержант Дремов.

— Как пропал?

— Полетел по маршруту и не вернулся. Хорошо, если в степи сел, а если в предгорьях — плохо… Сейчас едем в степь на автомашине.

Новость быстро облетела казарму. Старшина провел проверку и против обычного не стал делать никаких внушений. Вид у него был озабоченный. Даже команду «разойдись» он подал без обычного рыка и тотчас ушел в штаб.

В казарме стало тихо. Ни смеха, ни песен. Курсанты собирались кучками и вполголоса обсуждали случившееся. Вскоре после отбоя пришло несколько человек бывших в стартовом наряде на аэродроме. Все приподнялись на кроватях и выдохнули в один голос:

— Ну как?

Пришедшие рассказали: розыски пока безуспешны. Летали инструкторы, да разве найдешь что-нибудь ночью? Темь кромешная. Командир Журавлев с инструктором Соколовой летали вдоль всего маршрута, думали — может, пострадавшие костер разведут, но ничего не увидели. Соколова уж больно переживает. Она, говорят, невеста Дремова…

И потом долго еще переговаривались между собой курсанты в эту тревожную ночь.

А в штабе было еще беспокойней. Начальник школы полковник Крамаренко и комиссар Дятлов вызывали к себе всех, кто имел хоть какое-нибудь отношение к подготовке полета Дремова. Перебрали технические документы, расспрашивали мельчайшие подробности. Были взяты на анализ пробы горючего и смазочного — уж не оказалось ли тут подвоха? Подвоха не было. Строились тысячи догадок и предположений.

Нина не спала всю ночь и с рассветом снова была около штаба. Комиссар Дятлов, увидев ее, спросил:

— Ты никак лететь собралась? Куда уж, сразу видно, что не спала всю ночь…

— А разве я могла спать?

Комиссар отвел взгляд и сказал с тоской в голосе:.

— Ладно уж, полетим вместе…

На поиски вылетело несколько машин. Все шли по маршруту Дремова.

Вся первая половина дня прошла безрезультатно. Над степью бушевала пыльная буря, и поверхность земли была скрыта серой пеленой. Увидать что-нибудь можно было только под самым самолетом. Во второй половине дня ветер стих, и один из летчиков заметил чуть южнее Темир-Тепе большое темное пятно в виде эллипса — след свежего степного пожара. Нина тотчас осмотрела это место с самолета. Толкаемая страшным предчувствием, она летела так низко, что ветер от винта поднял и закрутил пепел от сгоревших колючек. Предчувствие не обмануло: в центре пожарища она разглядела обгоревшие скрюченные и полурасплавленные остатки самолета… Не раздумывая, она приземлилась и подрулила к страшному месту.

Все дальнейшее было как в кошмаре.

Деревянные части самолета Дремова сгорели начисто, бензиновые баки, видимо, взорвались и разбросали металлические части на несколько десятков метров вокруг. На месте остался только полурасплавленный мотор. Неподалеку Нина обнаружила обгоревшие трупы Дремова и механика. Они лежали рядом с искореженными сиденьями. Тут же валялся разбитый взорвавшимися патронами пистолет Дремова…

Начались тяжелые дни. На месте происшествия работала специальная комиссия, на долю которой выпала трудная задача расследования причин и обстоятельств гибели самолета и экипажа. Был выполнен печальный обряд похорон погибших.

В жизни Нины гибель Дремова была первой безвозвратной утратой, и она переживала так, что все начали опасаться за состояние ее здоровья. Вот уже несколько дней Нина почти ничего не ела, почти не спала и ни с кем не говорила. Осунувшаяся, почерневшая, с провалившимися глазами, она ходила сама не своя, не находя места.

Возвращаясь из штаба около двух часов ночи, комиссар Дятлов невольно обратил внимание на освещенное окно комнаты Нины и, покачав головой, приостановился. «Неладное творится с девушкой», — подумал он и решил зайти к Нине. Поднявшись на второй этаж, перевел дух. Ах, годы, годы! За плечами гражданская война, события на КВЖД, Халхин-Гол, война с белофиннами, несколько ранений… Все данные для отставки. Но о его недугах знали только врачи. Для окружающих он был бодрым, жизнерадостным человеком.

Постояв на темной лестничной площадке и подержавшись за сердце, он толкнул дверь в переднюю и постучал к Соколовой. Та открыла тотчас и, увидев военкома, кивком головы пригласила его входить. Дятлов повесил фуражку и опустился на предложенный стул. Нина села напротив на кровать. Лицо ее было безжизненно. Дятлов обвел взглядом скромную обстановку комнаты. У стены — кровать; стол едва втиснут между кроватью и стеной. Над кроватью — коврик, по нему развешаны атрибуты снаряжения летчика: шлем, планшет и другие предметы. На столе — чернильница-непроливашка и в рамке, окантованной черной лентой, портрет Дремова; на стене перед столиком — групповая фотография семьи Нины, в углу— этажерка с книгами. Вот и все.

Дятлов перевел взгляд на Нину.

— Может быть, тебе съездить к родителям, в Сибирь? — спросил он.

— А кто же с курсантами?

— Но ведь ты… — начал комиссар и запнулся. — У тебя такой вид…

— Не нужно об этом, товарищ бригадный комиссар. Скажите лучше, каковы выводы комиссии по катастрофе?

— Могу рассказать. Комиссия пришла к заключению, что примерно через сорок пять минут после начала полета выпала одна из тяг, газораспределение нарушилось, мотор заглох, и Дремов пошел на вынужденную. Тут он допустил ошибку, не выключив зажигание и не перекрыв бензокран. На пробеге самолет попал колесом в рытвину, скапотировал, и произошел взрыв…

— Остальное я доскажу сама, товарищ бригадный комиссар, — прервала его Нина. — Виновник катастрофы — летчик-инструктор старший сержант Дремов. Он нарушил наставление, которое гласит: «Летчик, идя на вынужденную посадку, обязан перекрыть бензокран, выключить зажигание, по возможности определить направление ветра и, если позволяет высота, развернуться против него». Таково заключение комиссии? Я уже слыхала, как старшина Лагутин «звонит» среди летного состава о найденном в обломках переключателе магнето, который включен на «1+2». И уже многие судят покойного… Что же вы молчите? Или не хотите в моем присутствии присоединиться к этому хору? А я… — она наклонилась к Дятлову и последние слова сказала почти шепотом и с какой-то полубезумной улыбкой: —…а я не верю комиссии. Не верю! — выкрикнула она. — Не такой был Дремов, чтобы… Мы с ним пришли к вам из одного аэроклуба. Он — мой учитель. Мне довелось однажды вместе с ним падать на вынужденную. Видите — коронка? Это памятка о том случае. Сопки и тайга. А здесь степь как скатерть… Я слишком хорошо знаю Дремова, чтобы поверить в его оплошность.

Нина уловила признак смятения в глазах комиссара и добавила:

— Не беспокойтесь: я в здравом рассудке. Впрочем, может быть, это и безумие, но я убеждена, что Дремов не допустил оплошности и в его смерти виновна какая-то внешняя сила. Доказать это я пока не могу, но убеждена, что это так, и буду надеяться, что придет время…

Дятлов слушал ее молча. Обстоятельства катастрофы, тщательно изученные комиссией, казались настолько ясными, что все, в том числе и он, легко уверовали в них. Ведь подобные случаи неудачных приземлений в авиации не новость. А теперь Нина снимает вину с Дремова и перекладывает на неизвестного. Не есть ли это плод ее душевных переживаний? Скорее всего, что так. Сказать ей об этом? А зачем? Может быть, эта мысль, рожденная в бессонные ночи, принесет ей облегчение?.. А может быть, тут и в самом деле замешаны какие-то внешние силы? Есть над чем подумать…

Комиссар встал, прошелся по комнате и, окончательно решив не разубеждать Нину, сказал:

— Твое убеждение так сильно, что, я чувствую, передалось и мне. Мне даже начинает казаться, что такие сомнения были у меня и раньше. Да, да, так и было. Сомнение появилось сразу же, как только я подробно изучил бумаги покойного. Это был очень опытный летчик. Но, Нина, всякое предположение можно высказать официально только при наличии хоть каких-нибудь обоснований. Одной веры в опыт Дремова мало.

Дятлов взглянул на часы. Половина третьего.

— Ну, я пойду, Нина. Обещай мне, что будешь держать себя в руках. Видишь, я даже не утешаю тебя…

— Обещаю, товарищ бригадный комиссар. Я буду работать…

Уже в дверях Дятлов сказал:

— А к Темир-Тепе мы еще слетаем с тобой. Так, неофициально. Ясно?

— Ясно, товарищ бригадный комиссар. Благодарю вас за искреннее участие в моем горе.

После безрезультатного полета на место гибели Дремова Нина вернулась домой совершенно разбитой. Ей никого не хотелось видеть, ничего не хотелось слышать. Она даже заперла дверь на ключ и решила не отвечать на стук, если кто придет. Села к столу и замерла в оцепенении. Теперь она может себе сознаться, что много рассчитывала на этот полет. Ей почему-то казалось, что она найдет на месте гибели разгадку тайны. И вот вернулась ни с чем…

Но почему люди не понимают, что Дремов не мог допустить оплошности? Ведь все знают, какой он был опытный летчик… И этот Лагутин. Как он смел обвинять погибшего товарища в халатности? Какие у него основания?

— Товарищ Соколова, — сказал он Нине, — мы, летчики, должны смотреть правде в глаза. На ошибках своих товарищей мы учимся. Я, конечно, понимаю: вам тяжело, но вы летчик-инструктор, и это обстоятельство должно перебороть ваши женские переживания, иначе вам незачем больше летать. А пока я вижу, вы ищете в катастрофе Дремова что-то мифическое. Это говорит в вас женщина. Можете идеализировать вашего любимого как мужчину, но как летчика… Факты говорят сами за себя: сгореть на ровном месте — это черт знает что!

Вспоминая неприятный разговор с Лагутиным, Нина подумала: «Ничего, время покажет, могу я летать или не могу». Она достала с этажерки альбом с фотографиями и раскрыла его. На первой странице фотографии ее отца Василия Ивановича и матери Ирины Власьевны. В трудные минуты жизни Нина всегда обращалась к этим портретам. Ее родители прошли славный жизненный путь, и у них было чему поучиться.

В самом начале гражданской войны отец и мать Нины, оставив на попечение родным маленького Данилку, братишку Нины, ушли в тайгу к партизанам.

Впоследствии, когда родилась и подросла Нина, боевые друзья Соколовых частенько собирались в их доме, и девочка с захватывающим интересом слушала их воспоминания о былых боях и походах. Слушал и Данилка. Оба мечтали быть смелыми, сильными, ловкими. Родители всячески поддерживали в них это стремление. Когда Данилка стал увлекаться спортом, отец сказал ему:

— Правильно, сынок. Я закалялся в нужде, а ты закаляйся в спорте!

В тридцать третьем году Данилка уехал, и все внимание родителей сосредоточилось на Ниночке. Нет, ее не баловали. В этой семье детей воспитывали на преодолении трудностей. Стоило ей принести однажды двойку, и отец сказал:

— Ты что думаешь, я под Волочаевкой сквозь колючую проволоку пробирался ради твоей двойки? Воевали, воевали, темнота мы этакая, чтобы наши дети учились и жили счастливо, а ты меня двойками позоришь!

С каждым годом Нина училась все лучше и лучше. Казалось, родителям бы только радоваться, но появилась новая забота: у Нины не обнаруживалось склонности ни к какой профессии. Отец не хотел неволить Нину, но надо же было ее к чему-нибудь пристрастить.

— Нинуська, вчера я заглядывал в ваш спортивный зал… Хорошо ты там на всяких этих штуках кувыркаешься. Может быть, тебе спортом заняться, а? Говорят, даже институт такой есть.

Нина отмолчалась.

В другой раз отец застал ее за техническим журналом.

— А что, если тебе инженером стать? — спросил он. — Ты говори, не стесняйся.

Но Нина и на этот раз отмолчалась.

Вечером, уйдя в свою комнату, она подолгу разглядывала многочисленные фотографии брата Данилы, теперь военного летчика. Тут были и одиночные и групповые снимки на фоне летного поля — с самолетами, ангарами…

Через несколько дней приехал домой Данила. На нем темно-синий костюм, перетянутый блестящими ремнями. Нина глядела на него с восхищением и тайком выспрашивала его о чем-то. А потом вдруг объявила родителям:

— Я буду летчиком!

— Как? Кем? — переспросил изумленный отец. У него даже трубка выпала изо рта. — Летчиком?

С минуту все сидели молча, потом, подобрав трубку и набив ее, отец сказал:

— Хотя чему удивляться? Мать у тебя была пулеметчицей… Летай!

Мать всплакнула, но на другой же день отыскала в книжном магазине книгу летчика Михеева и подарила дочери.

В 1940 году Нина без отрыва от учебы в десятом классе поступила в аэроклуб. Когда проходила медицинскую комиссию, старичок врач, осмотрев ее сильную, стройную, словно из металла отлитую фигуру, восхитился:

— Амазонка! Какие тут сомнения?! Она рождена для неба!

Инструктором Нины оказался летчик Василий Дремов. При первом знакомстве он выказал явное недоверие к Нине. Как и многие другие, он, видимо, считал специальность авиатора недоступной для женщин. И это еще больше подзадорило Нину. Она всеми силами старалась рассеять чувство напряженности и страха, которые присущи почти всем людям, когда они идут в первый полет. Есть один момент в полете, который почти всегда смущает новичка, это момент уборки газа и перехода самолета на планирование. Впоследствии это никак не отражается на летчике, но в первый раз…

…Мотор рокочет ровно, самолет, упруго покачиваясь, уверенно плывет над землей — и вдруг… тишина, самолет клюет носом, полет становится зыбким, и пассажир испытывает такое ощущение, будто внутри у него что-то обрывается… У инструктора в кабине сферическое зеркало, в котором он видит курсанта за своей спиной, и ему смешно.

Нина очень внимательно вслушивалась в возбужденные рассказы товарищей о первом полете, и когда подошла ее очередь лететь, то многое учла. Напрасно Дремов, глядя в зеркало, искал на ее лице признаков страха. Он видел спокойное внимание и восторженное удивление. А во время наземных занятий Дремов не находил слушателя более внимательного и понятливого, чем Нина. Это принудило его изменить свое мнение о девушке. Одной из первых она вышла и в самостоятельный полет. Дремов гордился ею.

Вскоре произошел случай, который заставил Дремова еще больше гордиться своим учлетом. Аэроклуб посетил генерал. Ожидали, что прикатит легковой автомобиль, адъютант, щелкнув каблуками, распахнет дверцу и из автомобиля выберется полный и непременно пожилой мужчина с усталым взглядом. А вышло все не так.

Над аэродромом с ревом пронеслась двойка тупорылых истребителей, да так низко, что под самолетами трава колыхалась. Затем истребители свечой вонзились в небо и тотчас круто опустились и приземлились. Едва замерли их винты, как из кабин выскочили два летчика. Один из них и был генерал — молодой богатырь, с веселым лицом и не в генеральской форме, а в простом синем комбинезоне. Он взял под руку начальника аэроклуба и, весело с ним беседуя, направился к штабу.

После обеда генерал наблюдал полеты курсантов. Увидев Нину, подозвал к себе.

— Скоро, девушка, полетите самостоятельно? Уже летаете?! Молодец! А можно, я с вами слетаю за пассажира?

Нина смутилась и не знала, как отвечать.

В воскресенье утром Валентин, Сережка, Борис и Санька, пользуясь свободным временем, сидели в курилке и вели неторопливый, вялый разговор. Давала себя знать нагрузка. Каждый день было по восемь часов теоретических занятий, после которых обязательно находились тяжелые хозяйственные работы, а тут еще старшина требовал постоянного внешнего блеска.

Санька затянулся папиросным дымом и сказал:

— Я за эту неделю сделал вывод, что курсант авиации — это человек, который постоянно хочет есть и спать.

— Похоже на правду, — согласился Сережка. — Хорошо хоть сегодня никуда не тянут. Посидим, покурим…

— Эге, вот вы где! — раздался грозный голос старшины. — Все четверо ко мне! Бегом!

— Вот и покурили… — с грустью сказал Сережка.

Через минуту все четверо были у казармы.

— Стойте тут! — приказал старшина и скрылся в дверях.

Курсанты терялись в догадках: что же заставят делать? Дрова для кухни колоть или на склад- бочки с горючим катать? Против всяких ожиданий дело оказалось не только легким, но и приятным: их отправляли в город для закупки чернил, ручек, тетрадей и прочих канцелярских принадлежностей. Если учесть, что «увольнительных» в город курсантам еще не давали, то можно представить, как обрадовались друзья этому поручению.

Через некоторое время они бодро шагали к городу.

— Интересно получается в жизни, — говорил Сережка, — совсем недавно мы не ценили такой вот прогулки, а сейчас… Хорошо! Идем не в строю… Побываем в магазинах, а если быстро управимся с покупками, то даже и в кино сходим.

— В кино? — удивился Санька. — Что тебе, мало картин в нашем клубе? Я предлагаю забежать к Антону Фомичу. Помните? Он же очень приглашал. Я уверен, что нас там примут как надо. — И Санька блаженно зажмурился. Потом он осмотрелся по сторонам и, довольный своей свободой, решил воспользоваться ею со всей полнотой: расстегнул воротник гимнастерки до последней пуговицы, сдвинул на ухо пилотку, снял ремень и стал крутить им над головой, издавая воинственные нечленораздельные возгласы.

— Дурачься, дурачься, — сказал ему Борис, — увидит кто-нибудь, живо попадешь на кухню чистить картошку.

— Не беспокойся, не попадусь. Я запомнил основное авиационное правило: «Осмотрительность прежде всего!»

Однако на подходе к городу Санька привел себя в порядок. Был он худощав, гибок, подвижен, и военная форма, когда он был подтянут, очень шла ему.

— Ну что? Может быть, с ходу к Янковским? — спросил Борис.

Посовещавшись и еще раз просмотрев список, что нужно купить, решили: с этими пустяками они успеют справиться, сначала нужно зайти к Янковским.

Янковские жили недалеко от центра города, и курсанты легко нашли их дом. Дверь отворила Фаина.

— О, мальчики! Вы уже в военной форме! Ну, здравствуйте, здравствуйте. Прошу, прошу, душевно рада! — и проводила их в комнаты.

— А где же Антон Фомич? — спросил Валентин, осматриваясь.

— Сейчас я ему позвоню, он у Ивана Сергеевича. Но сегодня ведь воскресенье, и, я уверена, они оба плюнут на свои дела и сейчас же прибудут, чтобы иметь счастье поговорить со своими молодыми друзьями. Нет, что хотите, а военная форма вам всем очень и очень к лицу. Ну, бегу звонить… — и выскочила в переднюю к телефону, а ребята, рассевшись на предложенные радушной хозяйкой стулья, стали оглядывать квартиру.

Фаина, приглашая их в гости, напрасно назвала дом дяди скромным. Через широкие двери, украшенные плюшевыми портьерами, видны были еще две большие комнаты. На стенах висели ковры и картины в красивых багетовых рамах, за стеклами створок тяжелого резного буфета поблескивала дорогая посуда, в углу стоял рояль, отражая в черном лаке медь витых подсвечников.

— Сейчас придут, — объявила Фаина, входя.

— Фая, просим к роялю, — попросил Сергей.

Она с улыбкой откинула крышку инструмента и усердно забарабанила пальцами по клавишам. Борис подхватил Саньку, и они прошлись в быстром фокстроте. Валентин равнодушно разглядывал картины, Сережка, облокотившись на рояль, слушал больше из вежливости, чем из удовольствия. Потом не выдержал и сказал:

— Фаина, если можете, вальс… Я фоксы недолюбливаю.

Она с улыбкой кивнула взыскательному слушателю, и комната наполнилась печальными звуками «Ожидания». Наконец дверь отворилась и с шумом вошли Антон Фомич с Иваном Сергеевичем.

— Какая приятная неожиданность! — всплеснув руками, заговорил Антон Фомич. — А мы вздумали в отчетах копаться… Фая, дай поцелую за то, что позвонила. Ну, молодцы ребята! А выправка, выправка какая!

— С таким старшиной, как у нас, выправка не подкачает! — подхватил Санька.

— Ха, ха! Это, ребятишки, ничего. В армии дисциплина и подтянутость первейшее дело. Фаечка, давай-ка, голубушка, проверни насчет покушать, а об «аппетитных каплях» это уж наша с Иваном Сергеевичем забота.

Антон Фомич проворно задвигался от буфета к столу, от стола на кухню и на ходу все сыпал и сыпал анекдоты и сам заразительно смеялся. Ребята слушали и тоже смеялись, но все по-разному. Саньке и Борису пошловатые анекдоты Антона Фомича нравились безоговорочно; Валентин и Сергей, слушая, удивлялись. Рассказы Антона Фомича, на их взгляд, не соответствовали его внешней порядочности. Еще больше они удивились, когда толстяк предложил им посмотреть два альбома, где вперемежку с обычными фотографиями попадались вырезки из французского журнала «Мюзик холл» с обнаженными фигурами парижских шансонеток. Валентина приторный голосок хозяина стал раздражать все больше и больше. Сергей тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ну чего вы, — подтолкнул Санька Валентина.

— Я думаю, не пора ли нам идти?

Санька зашептал ему на ухо:

— С ума сошел! Есть шанс выпить на шермака.

— Выпить-то выпить, — шепотом же ответил Валентин, — но мне, откровенно говоря, здесь не нравится…

— Не нравится? — удивился Санька. — Вот чудила! Чего же тебе тут не нравится? А впрочем, знаешь что? Уважь раз в жизни: вы с Сережкой дуйте за покупками, а мы с Борькой тут побудем, а? Потом вы за нами зайдете…

Валентин кивнул головой и, подавая знак Сережке, встал, надел пилотку.

— Вы куда же это? — с беспокойством спросил Антон Фомич.

Санька охотно объяснил:

— Товарищи пойдут по делам, а мы с Борей останемся здесь.

Валентина и Сережку не стали задерживать, тем более за их спинами Санька многозначительно подмигнул Антону Фомичу — пусть, мол, уходят.

— Мне у них не понравилось, — сказал Валентин, когда выходили со двора. — Судить их не хочу, слишком мало знаю, но обстановка мне не нравится… Не привык я бывать в таких домах и привыкать не хочу.

— Я тоже люблю все попроще и… почище, — сказал Сережка.

Меж тем в доме Янковских был готов и стол и дальнейший разговор происходил за выпивкой.

— Это неплохо, что они ушли, — сказал Борис о Высокове и Козлове. — Они относятся к разряду шибко сознательных. Такие способны о лишней рюмке вина докладывать комиссару.

— Вряд ли, — усомнился Санька, — но в общем они компанию портят. А на мой взгляд, нашему брату, авиатору, простительно иногда погулять, «на рога привстать». Ведь в авиации как? Сегодня ты жив, а завтра тебя нет.

— Саня прав, — поддержал его Борис. — Пожалуйста, пример с Дремовым. Такой опытный инструктор и сгорел на ровном месте.

— Это что, уже совсем недавно у вас такой случай был? — спросила Фаина.

— Да, вот две недели назад.

— Какой ужас!

— Ну, а причину установили? — поинтересовался Иван Сергеевич.

— С точностью до одной десятой! — хвастливо ответил Борис. — Комиссия записала безоговорочно: «Летчик, идя на вынужденную, забыл выключить зажигание и при посадке произошел взрыв…»

— Ах, какая неосторожность! — сокрушенно вздохнул Иван Сергеевич. — Ладно, не объясняйте, все равно не пойму. Я силен в гроссбухе, а в этих ваших аэропланах ничего не смыслю. Одним словом, парень погиб из-за собственной ошибки. Бывает. Однако что это мы о смерти-то заговорили? Да и то учесть надо: Саня и Боря — люди военные, и говорить с нами о своих служебных делах для них едва ли удобно. Да и нам ни к чему.

Последние слова Ивана Сергеевича вызвали у Бориса улыбку благодарности. Он вспомнил недавнюю беседу комиссара о бдительности и подумал: «Хорошо, что мы попали к таким славным, простым людям, как эти, а то прицепились бы к слову, донесли бы командованию…» Борис вмиг сообразил, что о катастрофе Дремова он ляпнул зря. Это, конечно, военная тайна. А добрый Иван Сергеевич поспешил предупредить— дескать, поменьше болтайте… Напрасно Валька с Сережкой недовольны новым знакомством. Во всяком случае Иван Сергеевич очень умный человек.

Приблизительно так же думал и Санька. Он еще вспомнил, как Иван Сергеевич первый предложил им уходить из ресторана, проявив заботу о их служебном благополучии.

Все дальнейшее должно было оставить у почетных гостей самые приятные воспоминания. Они не спеша пили вино, обильно закусывали, вели непринужденный разговор, легко перескакивал с предмета на предмет и искусно обходя все, что могло быть связано с авиацией. Пели «По долинам и по взгорьям», танцевали под патефон. Уют красивых комнат, приятный, умный разговор, вино и присутствие юной красивой и милой девушки вызвали в душе молодых людей тихое умиление.

Увидав в дверях Валентина и Сергея с массой покупок в руках, Санька в восторге бросился к ним и зашептал:

— Вот спасибо, братва! Знаете, как мы хорошо провели время… Жаль, конечно, что вам не пришлось. А насчет того, что вам здесь не по душе, — это напрасно. Я вам потом расскажу, это те люди, каких поискать!

Времени в распоряжении курсантов оставалось совсем мало, но все же выпили еще по стакану вина, теперь уже вместе с Валентином и Сергеем. Чтобы они не опоздали явиться к назначенному сроку в школу, Антон Фомич куда-то позвонил, попросил прислать «эмочку», и вскоре ребята оказались у ворот гарнизона.

— Вот это люди! — восхищался Санька. — И угостили по-царски и домой на автомобиле доставили!

— Люди вроде хорошие, — согласился Валентин, — а все-таки меня к ним не тянет. Ну как бы это сказать? Не та компания…

Сережка с ним согласился.

— Вольному воля, а пьяному рай, — высказался Санька.

— Да ты пьян, и Борька тоже, — заметил Валентин. — Придется опять вас выручать. Идите прямо в казарму и скорее в умывальник, головой под кран, а мы сдадим старшине покупки и доложим о выполнении приказания.

Санька и Борис послушались и весь вечер не попадались на глаза начальству. Все обошлось благополучно.

Понедельник был объявлен днем работы на самолетах. Курсанты под руководством механиков старательно готовили машины к первому большому летному дню, из каждой щели удаляли пыль. Командир отряда лейтенант Журавлев ходил вдоль стоянки, проводил платком по крыльям самолетов и, довольный, показывал чистый платок сопровождавшим его командирам звеньев.

— Молодцы! — радовался Журавлев. — Любят технику! — И вдруг нахмурился.

Под ближним к нему самолетом спал курсант. Он лежал на спине, правая рука с тряпкой поднята и продета в дыру у подкоса шасси. В такой позе спящий не бросался в глаза: именно так, лежа на спине, многие курсанты протирали тряпками «брюхо» своих машин.

— Шумов! — позвал командир.

И Санька с самым невинным видом задвигал поднятой рукой, принялся тереть тряпкой подкос.

— Шумов! — повторил командир.

Санька вскочил как ошалелый стукнулся головой о винт и со страдальческой гримасой застыл в положении «смирно».

— Я вижу, вам вредно давать поручения, связанные с поездкой в город. На другой день вы спите при исполнении служебных обязанностей.

— Понятно, товарищ командир!

— Что вам понятно?

— Не ходить в город…

— Доложите старшине: три наряда вне очереди.

— Есть доложить старшине: три наряда вне очереди, — с убитым видом повторил Санька и, сделав «кру-гом», вернулся под «брюхо» самолета.

Инструкторы собрались в курилке, в стороне от стоянки. Курили, делились впечатлениями выходного дня. К ним подошел комиссар Дятлов. Все встали, но он жестом руки разрешил садиться.

— А где Соколова? — спросил он.

Ему указали на крохотный кустик у ангара, где в одиночестве сидела Нина.

— Так, так… Все одна и одна. Пора бы вам, друзья, подумать о Соколовой.

— Мы уже давно думаем… — начал один из инструкторов, но его перебил Васюткин:

— Думаем, да не все и не как надо.

— А что такое, Васюткин?

— Стыдно рассказывать, товарищ бригадный комиссар. У человека такое горе, а старшина Лагутин без всякой чуткости с моралью к ней лезет.

— Скажите, пожалуйста, — рассердился Лагутин. — Такой маленький и такой шкодливый! Тебя что, мама училка доносить старшим на своих товарищей?

Васюткин покраснел и подскочил к Лагутину.

— «Доносить»? Доносят за углом, а я сказал прямо при тебе и сказал правду!

Лагутин презрительно махнул рукой и отошел от Вовочки со словами:

— С детьми спорить бесполезно.

— Лагутин, вы не правы, — сказал Дятлов строго.

— Товарищ бригадный комиссар, — возразил Лагутин, — насколько я понимаю, Соколова хочет быть летчиком, а наша профессия слез и причитаний не любит…

— «Наша профессия»! Слишком заносчивы вы, Лагутин. Что же, по-вашему, смелые люди должны быть лишены нежности? Приказываю вам никаких разговоров с Соколовой не вести — ни плохих, ни хороших… — Повернулся и, сердито сопя, пошел к Нине.

— Нина, ты виделась с представителем контрразведки? — спросил ее комиссар. — Я не успел предупредить тебя…

— Так это вы устроили эту встречу?

— Я. А что?

— Благодарю вас за заботу, товарищ бригадный комиссар, но только больше не надо мне таких встреч.

— Расскажи, в чем дело?

Нина рассказала очень скупо. И напрасно. А произошло вот что.

…В воскресенье утром в гарнизон прикатил блестящий лимузин, из которого вышел не менее блестящий молодой подполковник. На нем была белая, из плотного шелка, гимнастерка, хорошо отутюженные бриджи и элегантные сапожки. Нине подполковник представился как человек, компетентный в деле Дремова, и попросил ее изложить все, что она может сказать о катастрофе. Нина стала рассказывать. Но скоро она заметила, что подполковник не слушает, а бессовестно строит ей глазки. Ей захотелось шлепнуть его по щеке, но она сдержалась и заставила себя сказать все, что считала нужным. Особенно она напирала на то, что на месте катастрофы садились многие самолеты и ничего с ними не случилось. Заключила она свои соображения теми же словами, которые высказала прежде Дятлову:

— У меня такое впечатление, что какие-то злые силы способствовали гибели Дремова.

Когда Нина умолкла, форсистый подполковник мило ей улыбнулся и заговорил, играя глазами:

— Товарищ Соколова, ваши выводы навеяны вам большой вашей привязанностью к покойному. Вы любили его и желаете, чтобы на его имя не упала тень обвинения в халатности. Я вас не обвиняю. Но относить гибель Дремова и Иванова за счет действия какой-то злой силы нет никаких оснований. Со всей уверенностью опытного чекиста могу сказать вам, что каких-либо вражеских групп в нашем районе нет. И я советую вам больше об этом не думать, а главное, не говорить. Даже комиссарам.

Тут подполковник немного помолчал, а затем заговорил уже в другом тоне:

— Да и следует ли вам, молодой девушке с такой внешностью, так сильно расстраиваться? Что случилось, того не воротишь. Вы найдете себе достойного человека, который вас будет любить не менее горячо, чем Дремов. У вас такие чудесные глаза, такая царственная фигура…

Нина резко встала.

— Товарищ подполковник, — сказала она дрожащим голосом, — вы зачем здесь? Вы понимаете, что эти ваши слова не уместны и оскорбительны?

Подполковник тоже встал и, взяв Нину за руку, зашептал:

— Милая, успокойтесь и простите меня, но я, как мужчина...

Нина сильно и грубо оттолкнула его со словами:

— Прошу оставить мою комнату.

Подполковник, видимо, не ожидал такого отпора.

Криво усмехнувшись, он пожевал губами, должно быть хотел сказать еще какую-нибудь пошлость, но передумал и взвизгнул:

— Девчонка! Ты не умеешь ценить расположения больших людей! За распространение панических слухов о существовании мифических вражеских сил в глубоком тылу я могу закатать тебя куда Макар телят не гонял!

— Уходите, — повторила Нина. — Или я позову летчиков, и вас выгонят с позором.

Пятясь к порогу, подполковник сказал свистящим шепотом:

— Запомните две вещи: насчет распространения панических слухов и насчет того, что я — ваш покорный слуга. — И исчез.

Рассказать все это комиссару Нина постеснялась. Она передала ему только то, что представитель контрразведки отнесся к ее сообщению с недоверием. Наивное умолчание Нины о подлом поведении подполковника было ее грубой ошибкой и, как увидит потом читатель, имело далеко идущие последствия. Расскажи она Дятлову все, как было, тот бы насторожился к подполковнику и, возможно, принял бы свои меры, а теперь и он усомнился в предчувствиях Нины.

«Видно, правда, виноват один Дремов, — подумал про себя комиссар. — Подполковник наверняка знает обстановку в нашем районе и вряд ли станет бросать слова на ветер».

Как уже было сказано, последнее посещение города оставило у Валентина и Сергея неприятное впечатление. Они были довольны дружной курсантской семьей, все помыслы которой были направлены на боевую учебу, на подготовку к участию в священной войне, и им казалось предосудительным поведение Саньки и Бориса, которые ищут развлечений, да еще в компании незнакомых людей. Недовольство Валентина и Сергея усиливалось еще тем, что они не только не отговорили своих товарищей от выпивки, а, по сути дела, и сами приняли в ней некоторое участие. Это-то и удержало их от огласки посещения дома Янковских.

А потом за множеством дел все забылось…

У Лагутиных зазвонил телефон. Клавочка спрыгнула с постели, в которой обычно проводила добрую половину дня, захлопнула книгу и сняла трубку:

— Алло, Лагутина.

— Клавочка, здравствуй. Это я, Фаина. Клавусь, мне очень хочется увидать Бориса. Я сегодня свободна весь день, и у меня есть возможность использовать дядину машину, чтобы побывать в ваших краях. Будь любезна, скажи, когда у Бори по распорядку свободное время?

— С семи тридцати до девяти вечера.

— Большое спасибо. Ты меня очень выручила. Теперь я не буду зря дожидаться и приеду точно к семи тридцати.

— Фая, только ты знаешь, ведь в городок не всех пускают. Да и Бориса могут не отпустить за ограду. Но ты не беспокойся, я для тебя все сделаю. Борис в подчинении моего Николая, а Николай, конечно, в моем подчинении. Ну, целую тебя. Я к тебе тоже на минутку выскочу. Пока.

Клавочка взглянула на часы. Было три часа дня. До приезда Фаины еще долго, но тем не менее она начала готовиться к этой встрече. Умыла заспанное личико, провела мокрым полотенцем по шее, покрутилась перед зеркалом в халате и без халата, в одном платье, в другом… Наконец оделась, напудрилась, подрисовала на левой щеке мушку, подвела брови, подкрасила губы, загнула ресницы и тут только вспомнила, что по-настоящему еще не причесывалась. До приезда Фаины оставалось чуть побольше часа. «Как раз успею», — подумала Клавочка и принялась сооружать прическу.

Устало передвигая ноги, вошел Лагутин. Увидав свою супругу в таком блистательном виде, он обрадовался.

— Клавочка, ты сегодня у меня просто чудо!

Он подхватил ее на руки и, как ребенка, закружил по комнате. Клавочка болтала ногами в лакированных туфельках и визжала. Потом чмокнула его в щеку, оставив на ней отпечаток своих губ, спрыгнула на пол и сказала в тоне капризного ребенка:

— Коленька, у меня к тебе просьба… Самая крохотная.

— Говори, Клавочка.

— Одна городская девочка хочет увидеть своего мальчика. Мальчик у тебя в группе. Это Боря Капустин. Кроме того, она что-то хочет передать от другой девочки Сане Шумову. Котик, ты разреши Боре и Сане выйти после ужина из городка.

— Подожди, подожди. «Девочки», «мальчики»… Когда ты только успела с ними перезнакомиться?

— Я же тебе сто раз рассказывала: когда Саня заходил за мной, то потом мы познакомились с его друзьями. Так вот, эта Фая… Да что тут объяснять? Действуй, котик, я же прошу.

— Клава, Борис неуспевающий курсант и нежелательно…

— Ой! Ну что ты говоришь! Какое это имеет отношение к моей просьбе, к обещанию, какое я дала Фаине. Или действуй, или… ты меня не любишь!

По щекам ее покатились самые натуральные слезы. Лагутин вскочил и, махнув рукой, помчался выполнять Клавочкину просьбу.

Курсанты строились на ужин. Лагутин вызвал из строя Бориса и Саньку и недовольным тоном, сухо, официально объявил:

— После ужина на час выйдете из расположения гарнизона. К вам гости из города. С контрольно-пропускной я договорился…

Курсанты ушли на ужин. Лагутин направился в библиотеку. Чувство неприязни к Борису не покидало его, хотя после сообщения Клавочки о городской девице, с которой Борис связан, неприязнь вроде бы должна исчезнуть. Впрочем, было тут и другое. Лагутин обратился к начальству с рапортом — отчислить Бориса из школы как не способного к летному делу, а полковник Крамаренко не согласился.

— Капустина обучать, — сказал полковник с присущей ему лаконичностью, — над воспитанием его работать. Все.

Каково было выслушать это Лагутину! Пощечина. Правда, Борис об этом не знал, да что из того? Виноват все же он. «Из-за какого-то сентиментального щенка столько неприятностей!» — с раздражением думал сейчас Лагутин.

Развод караулов производился на специальном плацу. Караулы выстраивались в ровную линию на выложенной кирпичами дорожке, по порядку постов. Все было торжественно и красиво. Курсанты подтянутые, с начищенными сапогами и пуговицами, со свежеподшитыми подворотничками. В луче вечернего солнца звездочками вспыхивали отточенные жала штыков, золотом сияли трубы оркестра. Появился дежурный по караулам. Грянул встречный марш. И хотя каждому предстояла трудная служба, настроение поднялось, лица преисполнились торжественностью, руки крепче сжали оружие.

Одного Бориса не покинуло уныние. Во всех деталях видел он предстоящую ночь. Сон вповалку на наpax в тесной караулке, не раздеваясь, тяжелое пробуждение от сердитого толчка разводящего. А потом унылый путь в темноте, через рытвины и канавы к посту. И тогда, когда все люди спят самым крепким и сладким сном, он должен бродить один, не выпуская из рук винтовки. Холодный предутренний ветер будет пронизывать его до костей, зловеще будут качаться в овраге кусты полыни. Это так страшно, что он будет избегать смотреть в ту сторону.

— Ну и кислая же у тебя физиономия! — шепнул ему на ухо Валентин. — Выше нос! Боевую задачу идешь выполнять.

— Хорошо тебе, — сказал Борис обидчиво, — ты опять во вторую смену, а меня старшина решил «закалять», посылает каждый раз в третью.

— Что ж, обида справедливая. Давай, Боря, становись на мое место, пока дежурный к нам не подошел.

— А как постовая ведомость? — усомнился Борис. — Там записано…

— Ладно, потом карнач переиграет. Скажешь, что плохо себя почувствовал, и я уступил тебе место во второй смене.

В три часа ночи Валентин принял пост. Разводящий со сменившимся товарищем скрылся в темноте, и он остался один. Ветер трепал его коротенькую шинель и бросал в лицо пыль и мелкий песок. По небу причудливыми массами неслись низкие облака; в разрывах между ними мерцали звезды. От их холодного и далекого мерцания становилось еще холоднее. Поблизости проходила телефонная линия, и тоскливый звук гудящих проводов щемил сердце.

Несмотря на холод, хотелось спать. Привалиться бы сейчас к бочке с наветренной стороны и вздремнуть. Но этого делать нельзя. Устав строго и конкретно определял действия и обязанности часового. Чтобы не хотелось спать, Валентин принялся ходить вокруг вкопанных в землю баузеров с бензином и выстроенных в ряд бочек с авиационным маслом.

Часовой не имеет права курить, петь, сидеть, разговаривать, но думать не возбраняется. Какие только мысли не витали над этим местом в бессонные часы трудной вахты! Воспоминания о далеком доме, о школьных друзьях, о любимых девушках, мечты о подвигах, беспокойство о тех, кто теперь под огнем на фронте.

Нет, право, хорошо бы сейчас очутиться в теплой караулке, лечь между Кузьмичом и Сергеем, пригреться и уснуть. А сначала съесть что-нибудь…

Спустя немного времени Валентин притерпелся к холодному ветру, прошла тяжелая скованность в теле, глаза привыкли к темноте, и он погрузился в мир фантазии. Вот окончит он начальную школу пилотов, поедет в училище летчиков… Там не хрупкие тренировочные самолеты, а стремительные боевые машины с мощными моторами. Валентин вспомнил, как недавно над школой пронесся истребитель. Маленький, он стлался крыльями над самой землей и вдруг свечой взмыл в небо, рождая могучий рев. Вот и он, Валентин Высоков, сядет в кабину такого же самолета и будет рассекать просторы неба. А потом фронт. И он начал рисовать в воображении картины воздушных боев. Вот он и Сережка врываются в строй немецких самолетов, трещат пулеметные очереди, ревут моторы. Один за другим рушатся на землю стервятники, оставляя за собой дымные шлейфы…

Валентин так увлекся воображаемым боем, что и не заметил, как его возбуждение передалось мышцам. Он уже не ходил, а почти бегал по кругу; руки непроизвольно сжимали винтовку все крепче и крепче.

Так пробыл он на посту около часа. А потом с ним что-то случилось. Он сразу не понял, что именно. Вдруг все посторонние мысли исчезли, зрение и слух напряглись до предела: неподалеку что-то хрустнуло, и мелькнула тень. Валентин почувствовал, что он тут не один. Сердце забилось тревожно, пальцы до боли сжали винтовку. Остановившись, он некоторое время напряженно всматривался в темноту. «Надо продолжать ходить, — подумал он, — чтобы не спугнуть его». Кого? Этого он не знал, но был твердо уверен, что кто-то с ним рядом и этот «кто-то» — враг. Враг жестокий и сильный.

На «грибке» была кнопка. Нажми ее, и в караульном помещении раздастся звонок. Карнач крикнет: «В ружье!» — и через несколько минут на пост прибудет подкрепление. Но «он», тот, кто лежит в бурьяне (Валентин был уверен, что только в этом небольшом овраге и может скрываться его враг), «он», конечно, видит на фоне неба каждое движение часового и может убежать в темноту. Если не убежит сразу, то убежит после того, как услышит шаги приближающихся караульных. Нет, на кнопку нажимать нельзя. Врага нужно выманить и схватить.

И Валентин снова пошел по кругу. Потихоньку он отвел затвор и бесшумно вогнал патрон в патронник. Вот он вновь поравнялся с тем местом, где впервые ощутил тревогу и, не оборачиваясь, скосил глаза в подозрительную сторону. Казалось, ничего нового не было. Но вот в десяти шагах, под пригорком, появилось какое-то бледное пятно с двумя черными впадинами. Так это же лицо врага!

Не замедляя шага, Валентин сделал еще круг и опять на какое-то время оказался спиной к опасности. Безумное желание обернуться и выстрелить. Но голос рассудка подсказывает: «Держись! Крепче нервы! Схватка произойдет на следующем круге. За это время «он» подползет еще ближе».

Палец выжал свободный ход спускового крючка. Валентин шагнул навстречу схватке. Кося глазами, он теперь отчетливо видел распластавшегося на земле врага. Ночь темна, колышется черный бурьян, но «он» еще черней. Теперь Валентин проходит в четырех шагах от него. Вот он на секунду к нему спиной, но это только на секунду. Стремительный поворот кругом, и он сразу же стреляет во взметнувшуюся с земли тень…

По трудно объяснимой причине, часовой стреляет ночью с исключительной точностью. Звук выстрела слился с воплем, и Валентин понял, что пуля попала в цель. Мгновенно передернув затвор, он выстрелил еще раз в ползущую к нему тень, и тень замерла. Сквозь вой ветра слышалось только хрипенье и бульканье. Продолжая держать оружие наготове, Валентин подскочил к «грибку» и нажал сигнальную кнопку.

Через несколько минут прибежали товарищи во главе с Берелидзе.

— В чем дело? Почему стрелял?

— Смотрите сами…

Зима в том году в Средней Азии оказалась на редкость суровой. Было много снегу. Мороз, хоть и небольшой, при ветре и сильной влажности очень донимал часовых, и они непрестанно приплясывали. Не сладко приходилось механикам и особенно инструкторам-летчикам. Холода были некстати еще и потому, что ввиду усиления летной работы понадобилось строительство второго аэродрома. Укатать взлетную и посадочную полосы было сравнительно легко: поле от природы подходило для этого. Хуже обстояло дело с жилыми и рабочими помещениями. Кроме двух небольших домов, тут ничего не было.

Курсанты сами рыли для себя и инструкторов землянки. Желание быстрее приступить к летной работе подгоняло их, и на постройке трудились так, что на морозе сбрасывали шинели. Мокрые от пота гимнастерки дымились паром. Валико со старшиной таскали землю на самых больших носилках, Валентин и Сергей яростно рубили мерзлую почву кирками, Кузьмич катал тачку, а Борис и Санька грузили землю на полуторку.

Рабочая площадка с утра до вечера была заполнена движением и походила на муравейник. Иногда работали и ночью, при свете автомобильных фар. Ветер трепал полотнища с комсомольскими призывами к ударному труду. Чтобы лучше спорилась работа, Всеволод Зубров по просьбе друзей временами откладывал кирку и брался за баян.

На строительство приехали полковник Крамаренко и бригадный комиссар Дятлов. Остановились как раз вблизи Бориса и Саньки. Борис, увидав начальников, энергичней заработал лопатой. Крамаренко улыбнулся.

— Дайте-ка лопату, работяга, — обратился он к Борису. — Вижу, что стараетесь, а уменья нет. Вот, глядите, как надо! — И с размаху поддел лопатой большую кучу мерзлой земли.

Прежде чем приподнять лопату, он сделал глубокий вдох, потом, приподняв, качнул ее на свободно опущенных руках и уж затем, размахнувшись, бросил землю в кузов полуторки. Еще и еще — и работал с Санькой до тех пор, пока не загрузили машину. Движения его были размеренными, неторопливыми, но спорыми. Когда он вернул лопату Борису, его дыхание нисколько не участилось.

— Вот так и работайте, — сказал он.

— Вы, товарищ полковник, наверное, немало поработали, когда были курсантом? — осмелев, спросил Борис.

— Довелось. Но лопатой владеть научился раньше. Кочегаром был на пароходе… — И отошел.

Через некоторое время начальники уехали. Но курсанты долго еще говорили между собой о том, как умело орудовал лопатой полковник. А главное — все поняли, что для будущих летчиков нет ничего зазорного в физическом труде.

На стройку прибыла почта. Почтальон выкрикивал фамилии, и конверты, треугольники, открытки и телеграммы расходились по рукам. Высокову пришло письмо с пометкой: «Осторожней, фото!»

После хороших и нежных слов любви Лида с гордостью сообщала, что она стала снайпером и едет на фронт.

Валентин долго рассматривал ее карточку. Лида была снята во весь рост. На голове кубанка, брови сдвинуты, губы сжаты, глаза смотрят со спокойной суровостью. Гимнастерка туго перехвачена широким ремнем, в руках винтовка с оптическим прицелом. «Какая ты красивая, смелая! — прошептал Валентин. — Теперь ты всегда будешь со мной», — и вложил фотографию в комсомольский билет.

— Ты что же, Валяш, — услыхал он за спиной голос Сережки, — мне не покажешь? Друг я тебе или нет?

— Прости, Сергей, просто от радости голову потерял. Ну, смотри…

Сергей долго, задумчиво смотрел на фотографию. Потом сказал:

— Ну вот, уже и девчата начали воевать, а мы… с такими лбами и сидим, как у тещи на именинах!

После завершения строительных работ многие курсанты получили «увольнение» в городской отпуск. В числе их оказались Борис и Санька. Борис откровенно радовался тому, что его прилежание в работе было замечено, а Санька говорил с деланным равнодушием:

— Иначе и быть не могло. Подумаешь, осчастливили, в город пустили! Однако, Боб, мы это используем и наградим себя по-настоящему. Держи курс прямо на Янковских!

— А представь, что я не пойду к ним, — возразил Борис.

— Это еще почему? — удивился Санька.

— Да так. Не хочу. Не нравятся они мне…

— Выпить и пожрать задарма не нравится?

— Всему этому «выпить» и «пожрать» было свое время. Понял?

— Понял только то, что ты ничего не понял в авиации. Надеюсь, мне без тебя скучнее не будет, — Санька ловко сплюнул сквозь зубы и, не прощаясь, ушел.

В дверях знакомого дома он столкнулся с Клавочкой.

— Здравствуй, Саня! — обрадовалась она. — А где же Борик? — И, не дожидаясь ответа, принялась рассказывать, как узнала об их увольнении и как удрала из дому.

Санька вошел в комнату. Знакомая картина: расплывшаяся физиономия Антона Фомича с маслеными глазками; меланхолично-кокетливая Фаина и хорошо сервированный стол.

«Ну же и сволочи! — подумал про себя Санька. — Люди где-то кровь проливают, да и те, какие в тылу, живут не сладко, а у этих опять пироги, вино и водка». И тут же он повернул ход мыслей для оправдания своих действий: «Отсюда вывод: надо их наказать, то есть выпить и сожрать как можно больше. Жаль, что Борис не пошел, вдвоем это делать куда легче». А когда о Борисе спросила Фаина, он, не моргнув глазом, соврал:

— Его не пустили в город.

— Врешь ты, Саня! — погрозила ему пальчиком Клавочка. — А ну-ка, рассказывай, где он? Может быть, другие знакомства завел в городе?

— Нет, ему дали увольнительную на короткое время, вот он и решил не заходить, чтобы не расстраиваться…

— Саня, как не стыдно! — возмутилась Клавочка. — Ты совсем забываешь, что я жена Лагутина и мне известны не только сроки увольнения, а и гораздо более серьезные вещи…

Санька стукнул ладонью по столу и резко встал:

— Благодарю за напоминание! Она жена моего начальника, — обратился он к Фаине, — и она все знает. А я, если бы и знал, так помолчал бы, чем ставить товарища в неудобное положение. — Схватив со стола пилотку, Санька решительно пошел к двери. Клавочка испуганно кинулась к нему. Антон Фомич и Фаина стали унизительно их уговаривать:

— Саня, Клавочка, родненькие, успокойтесь… Стоит ли по пустякам так волноваться? — ворковала Фаина.

— Ваше здоровье, Саня, — и Антон Фомич подал ему бокал.

Когда все выпили и страсти улеглись, Фаина спросила у Саньки:

— Так, Саня, как вы все-таки думаете, где Борис?

— Он мне не стал объяснять. Сказать по правде, мы с ним немного поссорились. Я думаю, что он или в спортзале Дома культуры или на трофейной выставке. Туда собирались многие наши, а он теперь без коллектива ни на шаг, стал шибко сознательный…

Санька замолчал. Фаина задумалась. Спустя немного времени она встала из-за стола.

— Пойду, попробую найти Бориса, — сказала она. — Хочу выяснить наши отношения…

В городе Борис был третий раз, но многие его достопримечательности увидел впервые, так как оба его первых посещения были связаны с выпивкой и он просто ничего не успел рассмотреть. Сейчас он не спеша разглядывал дома, улицы, людей. Из построек ему очень понравился театр оперы и балета. Здание было выстроено в восточном стиле, с витыми колоннами, резными дверьми, килеобразными арками над ними. У театрального подъезда Борис встретился с Валентином, Сергеем, Валико и Кузьмичом. Те заметили Бориса еще издали и весело приветствовали.

— Итак, почти все участники первого ералашного похода в город в сборе, — сказал Кузьмич. — Помнишь, Борис, наш приезд?

— Как не помнить!

— А где же Санька? — спросил Сергей.

— Опять, наверно, у этих Янковских…

— А ты чего же не пошел?

— Сказать прямо, разочаровался.

— Вот и молодец, — одобрил Валентин. — Я сразу понял, что это не наша компания.

Одобрение Валентина было теперь для Бориса очень авторитетным, так как после случая на посту Борис видел в нем испытанного, проверенного в деле человека.

— Мне кажется, — заметил Кузьмич, — наш Санька тоже скоро перестанет у них бывать. Я хотя и не познакомился близко с этими Янковскими, но из рассказов Валяша и Сережки понял, что это какое-то мещанское гнездо.

— Ладно, ну их, — отмахнулся Сергей. — Боря, ввожу в курс дела. Наш план таков: сейчас Дом культуры — спортзал, потом центральный парк, трофейная выставка и в заключение кинотеатр. Посмотрим еще разок, как Александр Невский бил псов-рыцарей. Устраивает?

— Вполне. Мне лишь бы с вами… — искренне сказал Борис.

В спортивном зале они встретили многих товарищей из летной школы, но особенное их восхищение вызвала Нина Соколова. Они вошли в тот момент, когда ее сильное и гибкое тело, оттененное черным трико, взлетело над упругой, блестящей никелем перекладиной турника. Подле «на страховке» стоял Вовочка Васюткин с халатом. Нина мелькнула в воздухе, ловко приземлилась на носки, и Васюткин накинул ей на плечи халат. Не оглядываясь, она пошла навстречу курсантам.

— И Капустин здесь? — искренно удивилась Нина. — Вы тоже заниматься или только поглядеть?

— Хочу позаниматься, товарищ инструктор, — краснея, ответил Борис. — Правда, я уже давно не работал на снарядах, но попробую.

Курсанты вошли в раздевалку, взяли напрокат тапочки, переоделись и, выйдя в зал, начали разминку. Затем разошлись к снарядам. Кузьмич пошел к штанге, остальные — к брусьям и турнику. Сначала проделали комбинации попроще, потом Валико и Валентин по очереди выполнили на перекладине большие обороты. Комбинацию они заканчивали красивым и смелым сальто. Борис попробовал повторить то же. «Солнце» у него получилось неплохо, а на сальто он не решился.

— Что же вы, Борис, — подзадорила его Нина, — так красиво начали… Вы вполне подготовлены для более сложного соскока. — Нина сбросила халат. — Придется мне воодушевлять вас личным примером. — И пошла к снаряду.

По залу прошел шум восхищения. Тут было много городской молодежи, пришедшей поглядеть на авиаторов. А Нина привлекала особенное внимание — ведь летчицы встречаются не часто.

— Десять баллов! — объявил Васюткин, когда Нина закончила комбинацию.

— Вовочка, не люблю лести, — возразила Нина. — Согласна на девять. Борис — к снаряду! Страхуем вдвоем с Васюткиным.

Мужское самолюбие Бориса было сильно задето.

Отставив все страхи, он смело пошел к перекладине. Друзья подбадривали его:

— Смелей, Боря, смелей! Не урони честь авиации, на тебя городские девчата смотрят!

Мах, рывок — и Борис, перевернувшись в воздухе, четко становится на упругий мат. Сильные руки Нины и Васюткина с двух сторон помогают ему удержать равновесие. Товарищи поздравили его.

— Вы будете хорошим летчиком, Борис, — похвалила его Нина. — Бесстрашие куется на земле.

Позанимавшись в спортзале, всей компанией пошли на трофейную выставку.

На трофейной выставке экспонировались захваченные нашими войсками немецкие самолеты, пушки, танки и минометы. Они носили следы действия нашего оружия. Над битым немецким железом склонялись опушенные снегом деревья молчаливого зимнего парка. Казалось, перед глазами возник участок фронтовой полосы. Именно так выглядели фотографии, запечатлевшие фронтовые картины зимы 1941–1942 годов. Увлекшись чтением табличек, поясняющих экспонаты, Борис немного приотстал от компании. Вдруг кто-то осторожно взял его за локоть. Он обернулся и увидел Фаину.

— Здравствуй, Боря! Я хочу с тобой поговорить…

— Здравствуй… — растерянно ответил он.

— Ты совсем забыл о нас, Боря. Может быть, ты познакомился с другой девушкой? Что ж, приходи к нам с ней, я перенесу. И не такое перенесла. Я бежала от немцев, потеряла своих друзей и здесь совсем-совсем… Ведь своего дядю до войны я знала только на расстоянии…

На глазах Фаины блестели слезы. Сердце Бориса сжалось. Такой расстроенной он видел ее впервые. Он уже готов был обнять ее, успокоить, пойти за ней. Фаина, почувствовав его настроение, подняла к нему лицо. В неясных сумерках раннего зимнего вечера Борис увидал за слезами в ее глазах настороженный холодок. В памяти почему-то возникла Нина Соколова, с которой он только что расстался, — простая, приветливая и сильная.

Борис отвернулся и, глядя в сторону, заговорил. Он уже пересилил чувство жалости и твердо решил, что этот разговор с Фаиной будет последним. Но ему хотелось объяснить ей все — и как можно мягче. Это оказалось нелегко, и он с трудом подбирал нужные слова.

— Видишь, Фаина… Если я начну у вас бывать, это станет заметно для ваших соседей. О нашем знакомстве узнают твои сослуживцы, а там… Ведь постоянства, говоря честно, я тебе не могу обещать, так как люди мы очень разные, а тебя скомпрометирую…

Наступила неловкая пауза.

— Боря, только один вопрос, — его спросила Фаина. — В праздничные дни ты присылал записку с Клавочкой, где писал, что хочешь меня видеть, а теперь…

— Я хотел тебя видеть, чтобы сказать то же, что сказал сейчас…

И они расстались.

Фаина постояла некоторое время одна, в раздумье глядя на удаляющуюся фигуру Бориса, похлопала рукой по броне разбитого фашистского танка и не спеша пошла домой.

«Пожалуй, с курсантами ничего не выйдет, — думала она. — Хорошо хоть то, что этот субъект не сделал глубоких выводов…»

Но тут же она вспомнила визит Дятлова. «Это тоже неспроста. Оберегают своих подчиненных или подозревают нас?.. Санька ни к чему не пригоден. Клавочка? Глупа и слишком болтлива. Такая способна на какую-нибудь истеричную выходку… А как бы хорошо иметь своего человека в такой организации, как авиационная школа!»

Борис между тем нагнал друзей и со всей компанией пошел в кино. Из города он вернулся с чувством большого духовного обновления, словно только что одержал какую-то большую победу. Он не поддался уговорам Саньки пойти к Янковским; в спортивном зале, преодолев робость, научился делать сальто; ему хотелось порвать с Фаиной, знакомство с которой тяготило его, и он порвал с ней… Приятно побаливали мышцы после спортивной нагрузки. Борис напрягал их и думал: «Неужели я не выполню главную свою задачу — научиться летать? Нет, я должен, обязан это сделать, и сделаю во что бы то ни стало!»

Ранняя весна принесла курсантам много неприятностей. Аэродром раскис, землянки заливало водой. Старшина мрачно объявил:

— Авиация кончилась, начинается пехота.

«Пехота» не началась, но всех переселили в городок на зимние квартиры и засадили за теорию. Сергей и Валентин, как и большинство курсантов, усваивали материал хорошо. У Валико были трудности с русским языком, поэтому он немного отставал от других, и друзья охотно помогали ему.

Солнце с каждым днем делало свое дело. Грязь на дорогах подсыхала. Крамаренко, Дятлов и Журавлев чуть не каждый день выезжали на аэродром, но он подсыхал медленно. Ходили взад и вперед по зыбкой почве, вздыхали, пробовали рукой сырую землю. Хотелось быстрее начать работу. Основная масса курсантов за период осенних и зимних полетов подошла к самостоятельному вылету. Теперь нужна была тренировка. Каждый самостоятельный полет продвигает курсанта к выпуску. Работа школы ценится по количеству пилотов, закончивших программу летной подготовки на «хорошо».

Дятлов, как политический работник, основное свое внимание направлял на морально-политическую сторону дела. И он добился своего: коллектив курсантов был дружным, работящим, самодеятельным организмом; настроение боевое, все рвались на фронт. Но были, как говорил Дятлов, и «недоработки». Особенно беспокоили комиссара Шумов и Лагутин, а с некоторых пор и его жена Клавочка. Другой на месте Дятлова, может быть, и не обратил бы внимания на мелкие частности, поручив «доработку» своим помощникам, тем более, что общий знаменатель деятельности школы был высок. Но не таков был Дятлов. Он старался помнить о каждом человеке. Его радовал Капустин и не радовал Шумов; он беспокоился за Нину, перенесшую столь тяжелый удар, и был недоволен самоуверенностью и себялюбием Лагутина. А совсем недавно до него дошли недвусмысленные слухи о связях Клавочки Лагутиной с Шумовым. Это уже совсем плохо.

— Вот тебе и Шумов! Такой способный, подвижной, легко усваивающий летное дело парень, и вдруг амуры с чужой женой… К добру это не может привести. Узнает Лагутин, и разразится скандал. В коллективе начнется разлад… Нет, нет, этого нельзя допустить! Надо что-то предпринять. Ведь удалось же общими усилиями поставить на ноги Капустина.

Но, к сожалению, не всегда удается предупреждать назревающие неприятности.

Однажды, когда «терка» (так называли курсанты теоретические занятия) всем до чертиков надоела, старшина весело объявил:

— Ну, авиаторы, авиация возобновляется. Завтра едем на аэродром.

Курсанты шумно обступили старшину, и он пояснил:

— Лейтенант Журавлев только что с аэродрома. Он сказал: вполне просохло. Так что настраивайтесь на перебазировку в подземные апартаменты. Сегодня вечером, думаю, будет приказ.

Старшина был необыкновенно добр и снисходителен, и Санька не прозевал удобного случая — обменял в каптерке старые портянки на новые и заодно выпросил разрешение отсутствовать на вечерней прогулке.

— Понимаете, товарищ старшина, вот как надо. — Он провел ребром ладони по горлу. — Я буду в пределах гарнизона, а на отбой явлюсь как штык!

— Ну, если как штык, то иди, — махнул рукой старшина.

Санька лихо развернулся кругом, щелкнул каблуками и поспешил скрыться с глаз старшины, пока тот не раздумал.

Причина хорошего расположения духа старшины таилась в его большой любви к полетам. Юношей ему не удалось поступить в летную школу — подвела перенесенная незадолго перед комиссией болезнь, и он вместо авиации попал в кавалерию. Тяжелая служба в пограничном горном районе приучила его к серьезному отношению к служебным обязанностям, сделала суровым и требовательным к себе и другим. Незадолго перед войной, когда он уже готовился к демобилизации, его и однополчанина Берелидзе вызвал командир и вручил путевки в авиационную школу. Так лихие рубаки пересели с коней на самолеты. К приятной для себя перемене старшина привык быстро и подсмеивался над Берелидзе, который добрых три месяца эскадрилью называл эскадроном.

Старшина настойчиво изучал теорию, был верным помощником командира в наведении строжайшего порядка в эскадрилье, но больше всего любил все-таки полеты. Поэтому он так обрадовался, получив известие об их возобновлении, что, оставшись в каптерке один, прошелся на руках, потом сел к столу и, выстукивая пальцами, начал насвистывать какой-то бодрый мотивчик. И неудивительно, что Санька, подкатившись под такое настроение, выпросил себе новые портянки и злополучные полчаса.

После вечерней поверки курсанты строем вышли на прогулку. Запевала затянул песню, курсанты хором подхватили. Дружно, как одна нога, опускались сапоги на гулкий грунт. Светила луна, поблескивали в ее лучах пуговицы и пряжки на ремнях. Вечер был теплый и безветренный — настоящий весенний. Санька обогнал строй и в несколько минут оказался у знакомого дома. Он знал, что инструкторов собрал на совещание командир по поводу предстоящей перебазировки. Лагутин, конечно, в их числе. На всякий случай Санька немного постоял перед дверью, прислушался. Потом постучал. Открыла Клавочка.

— Саша?!

— Клавочка, я пришел попрощаться…

— Я все знаю, Саня, подожди минутку, я накину пальто, и мы прогуляемся в последний раз.

Санька вышел из подъезда и встал в тень сарая. Подождал, Клавочка появилась, и они не спеша двинулись по аллее. Им было грустно.

— Вот и кончились наши встречи, — сказала, вздохнув, Клавочка. — Завтра вы переедете на полевой аэродром, два-три месяца — и учебе конец. А там уедете — и навсегда. А я так привыкла к твоим рассказам! Мне так нравилось бывать вместе у Фаины…

— Я тоже привык к этим встречам, — с грустью проговорил Санька. — Но, видно, всему приходит конец…

Клавочка взглянула на часики.

— В нашем распоряжении двадцать минут. Давай где-нибудь посидим. Вечер такой теплый…

Они увидели штабель досок в стороне от пешеходной тропинки. Место было уединенное и скрыто от посторонних взглядов оголенными кустами. Сели. Оба романтики, оба легкомысленные. В минуты расставания им показалось, что они переживают невесть какую трагедию. Каждому стало невыносимо жалко самого себя. Это общее чувство вызвало нечто другое, что притянуло их друг к другу. Они начали молча вздыхать. Санька взял в свою руку Клавочки, и она не сделала попытки освободить ее. Все их прошлые невинные и легкие встречи, шутливые, пустые разговоры казались теперь чем-то большим и серьезным, преддверием к чему-то важному в их жизни. А тут еще этот волшебный свет луны, дыхание весны, в котором так и струились живые силы проснувшейся после зимнего сна природы. Санька взглянул на Клавочку. Ее словно фарфоровое лицо, освещенное луной, казалось необыкновенно красивым. У нее тонкие черные брови, глаза опушены длинными, загнутыми ресницами, манящие губы, а под ними ровные влажные зубки. Клавочка закрыла глаза и подвинулась поближе.

Санька не помнил, как закрыл глаза, припал губами к ее губам…

Длинный Всеволод Зубров и Кузьмич шли по дорожке. Старшина только что приказал им «организовать» несколько досок для ящиков. Ящики срочно были нужны для упаковки кое-каких предметов, которые понадобятся на полевом аэродроме. Хозяйственный старшина сказал курсантам, где они могут найти доски.

— Кажется, здесь, — проговорил Кузьмич, раздвигая кусты. И застыл от неожиданности.

— Что, лунные ванны принимаете? — бесцеремонно спросил он сидящих на досках мужчину и женщину. И в тот же миг узнал Саньку и Клавочку.

Кузьмич попятился и спиной натолкнулся на Всеволода. Клавочка, пожав Саньке руку, шепнула ему: «Провожать не надо», — и, отворачивая лицо, прошла мимо неожиданных свидетелей.

— Однако… — покачал головой Всеволод, когда затихли ее шаги. — Я, конечно, ничего не видел, но подобных вещей не одобряю…

— То есть как не видел? — возмутился Кузьмич. — А по-моему, ты, Саня, должен признаться во всем Лагутину. Это, конечно, неприятно, но «лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

— Да в чем признаваться-то, Кузьмич? Ведь мы же ничего… поцеловались только, велика важность!

— Треснуть бы тебя по башке, тогда бы понял, велика или не велика, — сердито сказал Всеволод.

— А ты. возьми и тресни, — попросил Санька.

— Так как же все-таки поступить? — вслух соображал Кузьмич. — Рассказать об этом инструктору или как?

— Не надо рассказывать, — услыхали они за спиной сдавленный голос Лагутина. — Я уже все понял. Вот и не верь слухам… Только я думал, что это Капустин… Ну, ладно, я ее… эту… Я ее выставлю. А ты, — Лагутин повернулся к Саньке, — как ты-то мог, а?

Некоторое время он стоял перед Санькой молча, как бы раздумывая, как поступить, потом сморщился, как от боли, и замахнулся на своего оскорбителя. Санька зажмурил глаза, но не отклонился от заслуженного удара. Ему даже хотелось, чтобы Лагутин ударил его. Но прошло несколько томительных мгновений, а удара не было, и Санька открыл глаза. Лагутина уводили под руки, как пьяного, Кузьмич и Всеволод.

Никогда Клавочка не думала, что Николай, ее Николай, такой послушный, выполнявший все ее капризы, может поступить так круто. В ночь ее последнего свидания с Санькой он не пришел ночевать. Утром появился серый, с ввалившимися глазами. Не глядя на нее, выгрузил из шкафа и с вешалки все ее вещи, уложил их в чемоданы, чемоданы вынес за порог и после этого сказал:

— У подъезда стоит такси. Это моя последняя любезность для тебя. Юридическую сторону вопроса оформим в ближайший удобный момент. Убирайся.

У Клавочки дрогнули губы, в глазах заблестели слезы.

— Коленька, да мы ведь только обнялись один раз на прощанье. Ты хоть у него спроси… Ей-богу, больше ничего не было…

— Вон, бесстыдница! Подумать только — она обнималась! С кем? Уходи, иначе я черт знает что могу с тобой сделать!

Клавочка поспешно выскочила из комнаты, а Лагутин долго ходил взад и вперед и все не мог успокоиться. Мысли путались, неутоленная злоба кипела в груди.

«И с кем? С замухрышкой! На кого променяла!» Мысленно он взглянул на себя со стороны. Высокий, сильный, в красивой летной форме, голова гордо откинута назад, жесты широкие и красивые. И рядом этот замухрышка, вертлявый, как вьюн, курсантишка… «Подумать только, на кого она меня променяла! А я, дурак, боготворил ее, готов был на любые жертвы, помои по ночам выносил…»

Но кто, кто виноват во всем? Только ли этот шалопай Санька? Только ли легкомысленная Клавочка? И впервые в жизни Лагутин осознал свою вину. Не слишком ли много увлекался он самолюбованием? Воображал, что лучше его в школе и мужчины нет, лучше его и летчика нет, а замухрышка Санька оказался лучше. Ведь если хорошенько вдуматься, то он, Лагутин, с высоты своего выдуманного величия не умел разглядеть окружающих. И вот Санька — его любимчик. Его он отпускает в город, ему прощает выпивки и многие поступки… Да и у себя в семье он не сумел поставить себя. Разве он знал, чем живет Клавочка? Он даже не попытался заинтересовать ее общественной деятельностью. Не он руководил ее поступками, а она им руководила. И вот, несмотря на свое легкомыслие, Клавочка почувствовала себя выше Лагутина. Он оказался тряпкой. И вот этой тряпкой Клавочка подтерла пол…

Ясно, что работать с курсантами Лагутин теперь не может. Достав лист бумаги, он написал рапорт с просьбой об отправке его на фронт с отрядом легких ночных бомбардировщиков, который как раз формировался сейчас.

Крамаренко, просмотрев рапорт, вызвал Лагутина.

— Не хотели бы вы быть истребителем? — спросил он.

— Хотел бы. Но этому надо где-то учиться.

— Есть возможность пройти программу обучения в сжатый срок. В соседнем с нами училище собирают группу инструкторов легкомоторной авиации для переобучения.

— Поеду с удовольствием, — согласился Лагутин.

— Тогда вопрос решен, — сказал Крамаренко, вставая. И они простились.

В отношении к Лагутину у Дятлова были самые двойственные чувства. Он ценил его как хорошего и смелого летчика и не любил за излишнюю самоуверенность, за отсутствие чуткости к людям. Теперь, когда Лагутин пришел прощаться, комиссару стало жаль его.

Лагутин вошел к Дятлову взволнованный, Он хорошо помнил его предупреждения о возможности отрыва от коллектива, помнил упреки о несправедливости к Дремову, о нечуткости к Нине и Борису, о потворстве Шумову… Теперь он покорно ждал от комиссара неприятной нотации.

Но нотации не последовало. Дятлов подошел, обнял его за плечи и, посадив в кресло, сам сел напротив.

— Ну что, Николай, закурим на прощанье?

Закурили. Кончики пальцев Лагутина задрожали, папироса не раскуривалась, и он, отложив ее, начал разговор сам:

— Товарищ бригадный комиссар, я был очень часто не прав перед вами и перед товарищами…

— Оставь это. Скажи только: понял?

— Все понял, товарищ бригадный комиссар.

— Ну вот и хорошо. А теперь, прости, хочу задать самый больной вопрос: что думаешь насчет Клавы?

Лагутин опустил глаза.

— Извини, что я вмешиваюсь, но я вот ни на столько не верю, что у нее с этим дурнем было что-то такое серьезное… Я понимаю, с курсантами в нашей школе тебе было бы теперь трудно работать, но… в личном плане… Надо же думать о будущем! Попадешь на фронт, потом вернешься, ведь как будет тоскливо. А она? Она бы все, наверное, сейчас отдала, лишь бы ты простил ее. Не знаю, в таких делах быть советчиком трудно, но я все-таки скажу: пойди-ка ты к ней и по-хорошему попрощайся… Ты же моложе меня, и я думаю, еще не забыл, что говорят в подобных случаях? Как? Ведь любишь?

Лагутин печально улыбнулся, но ничего не сказал.

— Ну, а нам пиши. Особенно, когда начнешь воевать. Хорошо?

— Буду писать, товарищ бригадный комиссар. И постараюсь воевать так, чтобы не стыдно было перед школой.

— Я в это верю, Николай. Ведь у нас замечательный коллектив и подводить его нельзя.

— Замечательный… Но я, я был скверным товарищем…

— Ну желаю… ни пуха тебе, ни пера.

Оставшись один, Дятлов долго сидел в кресле и курил трубку. Потом встал, подошел к окну и высказал вслух свои мысли:

— Жизненные неудачи чаще делают человека лучше, добрее…

Лагутин разыскал Нину, попросил у нее прощения за все неприятное, что когда-либо причинил ей.

— Что вы, Николай… — растрогалась Нина, — вы же скоро будете в боях. Кроме самых хороших пожеланий, у меня к вам ничего не может быть.

Укладывая чемоданы, он остановил взгляд на фотографии Клавочки. Подумав немного, вынул фото из рамки и заложил в книгу, а книгу спрятал в чемодан. «Все равно у меня никого, кроме тебя, нет, так поедем со мной на войну…»

До отхода поезда времени оставалось немного. Лагутин вскочил в трамвай и через несколько минут был у знакомого дома. Поднялся на крыльцо и решительно нажал кнопку звонка. Отворила теща. На ее полном лице отразилось удивление.

— Что вам угодно? — зло спросила она. — Зачем вы здесь? Искалечили жизнь моему ребенку и теперь удираете на фронт? Как это подло! Уходите. Моя дочь никогда не захочет вас видеть. — И с треском захлопнула дверь.

Не воспользовавшись трамваем, Лагутин бежал на вокзал пешком. Сталкиваясь с прохожими, бормотал извинения и снова бежал. Люди шарахались от него. Как во сне вошел в вагон и бездумно сел у окна. На перроне прощались и целовались. Кто-то кому-то желал вернуться с победой, какая-то женщина плакала навзрыд на плече мужа или брата. Слышать и видеть все это для Лагутина было мучительно, и он отошел от окна в темный угол.

Поезд тронулся и, набирая скорость, вышел за пределы городской черты. Только тогда Лагутин открыл окно и подставил голову прохладному весеннему ветру.

После разрыва с мужем Клавочка целый день проходила по городу, стремясь как-то отвлечься от несчастья, так неожиданно свалившегося на ее голову. Быть дома не хотелось: было стыдно перед матерью, хотя та ни в чем ее и не винила. Даже наоборот, жалела и оправдывала.

Слухи о скором отъезде Лагутина сразу же дошли до нее, но она почему-то не верила в это и ждала, что Николай не выдержит и придет за ней. Но он не шел. Было тяжело, обидно и стыдно. Хотелось с кем-нибудь поделиться своими горестями, но она никого не нашла. Фаина была на службе, многих бывших школьных подруг совсем не было в городе: одни уехали на фронт, другие — на посевную. Тем немногим, кого она застала, не было дела до ее неприятностей. Все, словно сговорившись, вели разговор о войне, о судьбах тех, кто был на фронте, а семейных дел для них будто не существовало. Ходили в стеганых фуфайках, ели картошку и даже не сетовали на все это. «Война портит людей», — думала Клавочка.

Но вот она встретила одну приятельницу, которая, работая в отделе культуры горсовета, была косвенно связана с летной школой, знала Дятлова и когда-то интересовалась через него Лагутиным, как мужем своей знакомой.

— Так ты разошлась с ним? И так равнодушна? Ведь он человек мужественной профессии! Я как только представлю человека в полете, так готова преклоняться перед ним. А ты… Причина?

— Да, понимаешь, — начала Клавочка, краснея и путаясь. — Я с одним курсантом… Мы встретились. Просто так. Ничего решительно не было. Он только раз меня поцеловал, а Коля увидел. Ну чего там такого?

— Пошлая дура! — в ярости воскликнула подруга и, ничего не сказав больше, ушла.

«Какой ужас! — подумала Клавочка. — До чего я дожила! Мне говорят такие вещи, и я не имею права даже обидеться…»

И чем больше думала она над словами своей бывшей подруги, тем ясней понимала справедливость ее ужасных слов. Теперь Николай представлялся ей героем. «Человек мужественной профессии», «человек в полете…» Нет! Она не хочет, не может потерять его! Клавочка решила сейчас же все объяснить матери, чтобы та ругала не Николая, а ее, чтобы помогла ей быстрее помириться с мужем. Домой она шла с глазами, полными слез, ничего не видя и не слыша вокруг. И вдруг до ее сознания дошли чьи-то причитания:

— Вот она, война-то проклятущая! Поглядите на эту касатку: молоденькая, красивенькая, а уж вдова, глядите, как убивается!

Причитала старушка, показывавшая пальцем на Клавочку…

Ей стало почему-то ужасно совестно, и она ускорила шаг, а потом побежала от этих причитаний, А как только вошла в квартиру, мать ее огорошила:

— Приходил твой изверг. Так его выставила, что за мое почтение! По всему видно, собрался уезжать. Сдержал ведь, подлец, свое обещание, покинул тебя окончательно и удирает на фронт…

Клавочка не стала больше слушать. Стремительно выскочила на улицу и, спотыкаясь на высоких каблуках, побежала к трамвайной остановке. Там толпилось много людей.

— В чем дело?

— Авария, барышня, трамвай с рельсов сошел. Теперь жди…

Клавочка взглянула на часы. Ждать нельзя. Побежала. Бежать на каблуках трудно. Она сбросила туфли и в одних чулках припустилась вдоль тротуара. У выхода на перрон сунула ноги в рваных чулках в туфли и выбежала к поезду как раз в тот момент, когда дали два звонка. Но напрасно бегала она вдоль вагонов, всматриваясь в каждого военного, Николая не увидела.

Поезд ушел.

До темноты просидела Клавочка в привокзальном сквере. Выплакалась, почувствовала некоторое облегчение, и мысли изменили свой ход. Горечь и обида сменились озлобленным раздражением. «Зачем он приходил? Может быть, еще раз хотел отругать? То все разрешал, куда угодно отпускал, а тут раз увидел с парнем и выставил за дверь!» Клавочка достала маленькое зеркальце, посмотрелась. «Я еще красивая и молодая. Подумаешь, летчик! Я себе еще моряка какого-нибудь найду». Сунув зеркальце в карман и приняв беспечный вид, она, не торопясь, пошла в город. По пути неожиданно встретилась с Фаиной. Та пригласила:

— Пойдем ко мне, Клавусь…

Какой-то внутренний голос подсказывал Клавочке: «Откажись, не ходи!» Но она решила, что теперь ей все равно и ответила:

— Идем, я хочу забыться. Хочу петь, гулять, танцевать! Понимаешь, Фая, все как взбесились, хотят от меня чего-то сверхъестественного, а я простая смертная.

— Правильно, Клава, все равно война, спеши жить!

В доме Янковских опять были гости. Некий Иван Сергеевич Зудин, галантный мужчина с дьявольской улыбочкой, два сильно захмелевших военнослужащих и невесть откуда взявшаяся визгливая девчонка.

— О, Клавочка! — запел Антон Фомич. — Как хорошо! Штрафную ей, немедленно штрафную!

Водка обожгла горло. Закусив, выпила еще. В голове зашумело. Схватив гитару, перебрала струны, сдвинула брови, сощурила глаза и с цыганским надрывом запела:

— Скажи, пожалуйста! — удивился Иван Сергеевич. — Да ты настоящая «урка»!

— Люблю блатную жизнь, — подхватил Антон Фомич. — Но воровать боюсь, посадят!

— Брось, дядя, — засмеялась Фаина, — так уж и боишься!

Иван Сергеевич пробежал пальцами по клавишам рояля и подпел Клавочке:

— Клавусь, закурим? — услыхала она словно сквозь сон.

— Конечно! Что за выпивка, если не покурить?

В папиросу были забиты крошки «анаши». К опьянению прибавилось действие сладкого дурмана. Потом пили на брудершафт, танцевали, играли в какую-то глупую игру. Как в тумане, качалось где-то в воздухе лицо толстого Антона Фомича. Его слащавый голосок под теньканье струн выводил:

Сбоку подпрыгивала нога в шелковом чулке, в туфле с высоким каблуком. Это глупая девка с кем-то обнималась и целовалась. «Откуда ее только черти принесли?» — думала пьяная Клава. Девка повизгивала, а Антон Фомич продолжал:

В таком обществе, заглушив тревожные чувства, провела Клавочка эту ночь.

За период осенних и зимних полетов была допущена к самостоятельной тренировке незначительная часть курсантов. Это были главным образом те, кто самостоятельно летал прежде в аэроклубах или отличился особенными успехами в учебе. К таким, например, относился Всеволод Зубров. Основная же масса курсантов еще только готовилась к самостоятельным полетам. После возобновления летной работы прошло меньше недели, и инструкторы начали осаждать командиров, представляя им на поверку своих учеников. Вот к Журавлеву подступили сразу трое. Среди них Васюткин. Он мал ростом, и его оттесняют.

— Товарищ командир, — заступается за Вовочку Нина, — не давайте в обиду маленьких!

— Не подначивай, — рассердился Васюткин. — Тоже мне, «большая»!

Нина улыбнулась и сказала весело:

— Ну, тогда посторонись. — И, повернувшись к Журавлеву, щелкнула каблуками, отчеканила: — Товарищ лейтенант, в экипаже Соколовой поверены командиром звена и готовы к полету с вами три курсанта.

— Видали, как надо докладывать? — спросил Журавлев Васюткина. — Идем, Соколова, к твоим летунам.

Курсанты Нины стояли кружком у своего самолета. Студент, жестикулируя длинными руками, объяснял что-то. Он не был в числе трех счастливцев, которые должны были сейчас лететь, но в их успехе заинтересован по ряду причин. Во-первых, он был патриотом своего экипажа, во-вторых, хотя он и летал уже самостоятельно, но мало. Нина главное свое внимание уделяла тем, которые прежде не летали, и очередь Студента на полет зависела от того, успешно ли справятся с полетом нынешние кандидаты.

При виде командира Валико построил курсантов в одну шеренгу и подал команду «смирно». Журавлев с удовольствием осмотрел представленных на поверку. Это были уже не те легкомысленные юнцы, что прибыли летом прошлого года. Их темные от постоянного пребывания на воздухе лица были мужественными, взгляд — смелый, фигуры — сильные и крепкие. Механик Бережко доложил об исправности самолета. Журавлев подтвердил назначенную Ниной очередность поверки и надел парашют.

Валентин должен был поверяться последним. После него еще оставался Капустин, но в этот день он не был готов к поверке. Полет по кругу, где командир главным образом проверял труднейшие элементы полета — взлет и посадку, — длится пять-шесть минут. С Валико и Сергеем он делал по два полета; значит, со всякими рулежками и пересадками он тратил на них немногим больше получаса. Для Валентина эти полчаса казались вечностью. Он перебирал в памяти все нужные цифры, представлял, как будет делать движения рычагами управления. Закрыв глаза, он шептал: «Скорость в наборе высоты такая-то, обороты такие-то. На развороте плавно даю ногу и ручку, шарик в центре…»

— Вы что, «молитесь»? — спросила его Нина. — Смотрите лучше, как ваш друг «притирает». Видите: на три точки. Молодец! Ваш черед, Высоков. Будьте внимательны. На планирование скорость не гоните. Чувствуете, что коснулись земли, — придержите ручку, а то «козлить» начнете. Короче: делайте все так, как делали со мной в последних полетах.

Валентин опустился в кабину. Перед ним широкая спина командира. Командир оглянулся и, подмигнув, крикнул:

— Проверю, как ты меня любишь! Хорошо покатаешь, значит, любишь!

Веселость его тона несколько успокоила курсанта. «Не напряженно ли я сижу в кабине?» — проверил себя Валентин. Напряженность, скованность — враги летчика. Он перестает «чувствовать» поведение самолета; рефлексы запаздывают, внимание притупляется. Валентин даже встряхнулся, расслабил мышцы, поерзал по сиденью, приняв наиболее удобную и спокойную позу. Согласно требованиям осмотрительности помахал рукой в направлении самолетов, какие летели или рулили, и, проявив курсантскую «хитрость», на всякий случай потыкал пальцем в небо, где никого не было. Журавлева, конечно, обмануть было нельзя, и он улыбнулся, но ничего не сказал, а только подумал: «Вот ведь как старается!»

— Разрешите взлететь? — официальным тоном спросил Валентин.

— Взлетай.

Валентин чувствовал, что командир не держится за управление. Самолет послушно реагировал на каждое его движение рулями. Весь полет по кругу — от взлета и до посадки — Валентин выполнил со всей тщательностью и вниманием, к чему его так настойчиво приучала Соколова. Когда зарулил для повторного полета, командир сказал:

— После взлета управление возьму я.

Как и в первый раз, Валентин взлетел отлично. И тотчас почувствовал, как сильные руки Журавлева легли на управление.

— Сейчас подразню твоего инструктора, — услыхал в телефон Валентин.

Командир заставил самолет стлаться над самой землей так низко, что молодая весенняя травка приглаживалась струей от винта. Потом одним упругим движением поднял машину ввысь, как легкую былинку поднимает порыв ветра, и вновь опустил до бреющего, набрав высоту только при подходе к посадочным знакам. Подойдя к ним близко, Журавлев неожиданно «свалил» самолет в крутое пикирование. Моментально наросла скорость. Убрав газ, лейтенант крикнул:

— Высоков, сади машину!

Валентин одним движением ручки на себя выровнял машину, но набежавшая скорость принудила его долго нестись над землей. Валентин собрал все свое внимание. Глаза, казалось, стали больше очков. Самолет начал терять скорость и «приседать» к земле. Теперь ручку надо все время плавно подбирать, чтобы самолет опустил хвост, и в тот момент, когда хвост «просядет», чтобы коснулись земли колеса. Это и есть «трехточечная» посадка, самая красивая и самая безопасная.

Но командир опять вмешался в управление. Он заставил самолет ткнуться колесами о землю, потом поддернул рули «на себя», и самолет резво, как молодой козел, подскочил кверху. Этот скачок так и называется, даже в самых официальных разговорах и документах, «козлом». «Козел» обычно ошибка летчика. При обучении искусству полета инструкторы и командиры преднамеренно заставляют самолет «козлить», чтобы научить курсанта исправлять эту ошибку.

Валентин мужественно справился и с этим испытанием. И это было его большой заслугой, так как, по рассказам Саньки Шумова, «козел» на этот раз был «с четырехэтажный дом».

— Сам видел, — клялся впоследствии Санька. — Я же стоял финишером и ближе всех был к месту этой веселой посадки.

Когда зарулили на заправочную линию и, выключив мотор, вылезли из кабин, к ним подбежала Нина. Вид у нее был смущенный. Она ревниво следила с земли за каждым полетом своих питомцев. Хотя она почти не сомневалась, что в последнем полете все «чудеса» творил Журавлев, но все-таки беспокоилась за исход поверки.

— Что же это, Соколова, — с деланной строгостью заговорил лейтенант, — хулиганов даешь на поверку? Бреющим ходит, а садиться не умеет. Такого «козла» оторвал, что я чуть не умер от разрыва сердца!

— Товарищ командир, он ведь со мной отлично летал. И с командиром звена тоже…

— А вот с командиром отряда номера откалывает. На свою ответственность пустила бы его в самостоятельный полет?

— Не задумываясь, — подтвердила Нина.

— Ну, тогда и на мою. Пусть летит! — Журавлев засмеялся. — Молодец, Высоков! Разрешаю вам самостоятельную тренировку. И вам и вашим друзьям, Берелидзе и Козлову. А когда же товарищ Капустин помчится?

— Готов хоть сейчас! — с отчаянной поспешностью отчеканил Борис.

— Не сейчас, — придержала его Нина. — Через пару летных деньков.

В конце летного дня Валико, Сергей и Валентин выполнили первые самостоятельные полеты. Возбужденные и счастливые, они не успевали получать поздравления от своих товарищей. Борис хотя и завидовал, но поздравлял их от всей души. Отвечая на его рукопожатие, Валентин подбодрил его:

— Теперь, Боря, и твой вылет не за горами. Ты у нас один, не летавший, и Нина отдаст тебе все свое внимание.

Наступивший вечер омрачил радость счастливого дня. Было объявлено, что состоится товарищеский суд над курсантом Шумовым. Хотя он и не пользовался авторитетом серьезного человека, сейчас, когда должна была решиться его судьба, у всех зашевелилось чувство жалости к нему, и досада на самих себя, что не предотвратили многих его промахов. Зачем было смеяться вместе с ним над его двусмысленными шутками и над его жаргоном? Зачем было умалчивать о том, что он при каждом посещении города пьянствовал в доме неизвестных людей? Почему не пресекли в самом начале его легкомысленный флирт с женой инструктора? Теперь все эти факты собраны вместе и ставятся Саньке в вину.

Борису, как другу Саньки, было все это особенно неприятно. Он чувствовал себя виновным в том, что сам сумел отречься от подобных грехов, а друга не огородил от всего этого.

Товарищеский суд имел большие права. Он мог ходатайствовать перед командованием о наложении на виновного строгого взыскания и даже мог просить передать дело в трибунал или просить об отчислении Шумова, как недостойного, из летной школы с переводом в наземные войска. Трибунала, быть может, Санька и не заслуживал, но отчислить его могли, и это было для Саньки самым страшным. Уж чего-чего, а летать ему хотелось. К тому же все происходило накануне его самостоятельного вылета. Лагутин еще в период зимних полетов сказал, что Шумов готов к поверке.

Суд собрался в курсантском общежитии. Санька обвел взглядом своды просторной землянки, потом нары, на которых сидели его товарищи. Совсем недавно он вместе с ними, как равный, копал вот этот котлован, таскал и укладывал бревна, кирпичи, доски. Вон в том углу обычно восседал Студент с баяном, вот здесь художник Женя вывешивал очередной номер «Крылатого крокодила»… Сейчас все сидят насупившись. Тихо… Председатель громко читает его биографические данные, потом — его вины. Все знают! Общее заключение: «Курсант Шумов своим поведением порочит высокое звание советского курсанта, будущего летчика. Под внешней подтянутостью он скрывал свою внутреннюю недисциплинированность, жил самыми низменными интересами; его свободное времяпрепровождение всегда связано с выпивкой, с компанией людей, сохранивших явно выраженные пережитки проклятого прошлого. И, наконец, своими действиями он разбил семью другого человека, что противоречит понятиям советской морали…»

Перед началом «прений сторон» к Высокову наклонился комиссар Дятлов.

— Товарищ Высоков, каков ваш общий вывод по делу Шумова? — шепотом спросил он.

Валентин сказал. Дятлов удовлетворенно кивнул головой.

— Это и моя точка зрения. Вы, конечно, выступите?

Начались прения. Санька слышал их как сквозь тяжелый сон. Никто ни одним словом не оправдывал его.

Встал Высоков. «Ну, ты теперь выскажешься, — подумал Санька. — Моралист известный…»

— Товарищи! — начал Валентин. — Я не хочу перечислять еще раз все проступки Шумова и не хочу еще раз высказывать осуждение их. Обращу ваше внимание на другую сторону. Где, я вас хочу спросить, жил Шумов все это время? В отдельном особняке? На даче? Или хоть бы в отдельной от нас комнате? Нет. Он жил с нами, в нашей семье. Может быть, он бывал в городе один из всех курсантов? Нет. В большинстве случаев он уходил в город с группой своих товарищей. И многие знали, где он бывает; знали людей, с какими он встречался, знали, что они по своему укладу не совсем подходящие люди. В такое трудное для страны время эти люди живут под девизом: «Бери от жизни все, что можно, — все равно война!»

Учитывая все это, я считаю, что с нашей стороны будет просто нечестно, если мы не признаем свою долю вины в проступках Шумова. Мне не понравилось в доме гражданина Янковского, и я перестал там бывать. Сам перестал, а его не вытащил из этого «болотца». Потом, после ряда сомнений, и Капустин порвал с этим домом, а друга оставил. Именно это знакомство впоследствии способствовало падению Шумова.

Почему мы целым коллективом не могли заставить его разочароваться в своих связях? Почему не внушили ему, что настоящие советские люди не живут только своими личными интересами? Конечно, он слыхал официальные беседы, которые проводят с нами начальники, кое-что читал. Но ему не хватало нашего товарищеского слова, чтобы именно все мы сказали свое твердое: «Нет! Нет, не позволим позорить курсантское звание, не позволим позорить нашу авиацию пошленькими недоразумениями!» Скажи мы так, и Шумов сейчас не стоял бы перед нами, и мы бы не теряли свое дорогое время на подобные тяжелые разговоры.

Мне бы хотелось, товарищи, чтобы курсант Шумов остался в наших рядах и стал бы летчиком. У него ведь все данные для этого есть: смелость, подвижность, любовь к этому делу. Если эти качества он разовьет в полезном направлении, он будет хорошим летчиком. Сознавая свою вину, мы должны исправить и свои ошибки. Наше товарищеское осуждение послужит Шумову полезным уроком в жизни. Он поймет свои ошибки и больше их не допустит.

Саньке предоставили последнее слово. После выступления Высокова мысли его спутались. Если до этого ему больше всего было жаль самого себя, если ему казалось, что в некоторых моментах его осуждают чересчур строго, что все к нему настроены враждебно, и если до этого он мысленно составлял свое последнее слово с расчетом на оправдание, то теперь оправдываться уже не хотелось. Приступ раскаяния сжал сердце. Его охватил страх, что не все разделят мнение Высокова и что его непременно выгонят из школы.

— Когда я совершал свои проступки, я никогда не думал, что могу так обидеть наш коллектив, — сказал Санька тихо. — Я очень виноват перед вами, товарищи, и знаю, что заслуживаю самого строгого осуждения, но прошу учесть мое раскаяние и мое обещание: если вы меня оставите в своих рядах, я буду честно нести службу и изменю свой моральный облик. Я так же, как и все, очень хочу стать летчиком…

Суд удалился на совещание.

После некоторых споров было принято решение просить командование о наложении на курсанта Шумова дисциплинарного взыскания. Это наказание Санька принял безропотно. На товарищей же смотрел теперь другими глазами — в их воле было вышвырнуть его из своих рядов, и они этого не сделали…

Все курсанты Нины летали самостоятельно, кроме Капустина. Настало время заняться и этим курсантом. По ряду причин, описанных ранее, Борис осваивал летное дело с большим трудом, чем другие его товарищи. Предвзятое мнение о нем инструктора Лагутина усугубляло положение. Считая его «безнадежным», Лагутин не объяснял ему очень многого. Для Нины Борис в данный момент был еще более трудным курсантом, чем если бы он был новичком и еще ни разу не поднимался в воздух. Лагутин, как принято выражаться в летной школе, его «завозил». Борис, вместо того, чтобы с каждым полетом постигать искусство пилотирования, убеждался, что летчиком ему не быть. Ему казалось, что инструктор обладает какой-то особой тайной полета. Лагутин и не думал его в этом разубеждать, часто повторяя свое любимое: «Рожденный ползать — летать не может».

Когда Борис попал в экипаж Соколовой, то в первое время не очень верил, что положение изменится. Да и в Соколову, как в инструктора, не очень верил. Ему казалось, что таких серьезных курсантов, какими были Студент, Валико, Сергей и Валентин, и учить-то особенно нечего. А вот как Соколова справится с таким «топором», каким он стал считать себя, это еще вопрос.

На предварительной подготовке Соколова задавала ему больше вопросов, чем всем остальным. Борис многого не знал, многое путал. Это произошло опять-таки по причине потери уверенности в своих силах. «Зачем зубрить, — думал он, — все равно не пригодится». Нина тогда сказала ему:

— Хотите, Капустин, я объясню вам, почему вы до сих пор не готовы к самостоятельному вылету? Вы не все знаете, что необходимо знать. Какие, где скорости держать — путаете, причин ошибок при посадке не знаете, распределения внимания с высоты тридцати метров при заходе на посадку тоже не знаете. А разве можно что-либо делать, не зная, как это делать? Даю вам день на повторение всех этих вопросов, и когда вы их будете знать, начнем летать.

Борис внимательно пересмотрел нужные книги и убедился, что многого он действительно не знал, причем не знал вещей, всем другим понятных. Товарищи по экипажу искренне желали ему успеха и хорошо помогали. Сергей, например, спросил его:

— Боря, ты много раз сидел в кабине, а сможешь ли ты точно нарисовать схему расположения всех рычагов, приборов, тумблеров и прочих штук?

Борис задумался. Потом взял лист бумаги и попробовал нарисовать. Многое напутал. Сергей забрал у него лист и, порвав в клочки, сказал:

— Неправильно. Залезай в кабину и нарисуй все с натуры. Потом еще раз нарисуй уже на память. Это позволит тебе хвататься за любой рычаг, не глядя на него, и ты не будешь шарить глазами по приборной доске, отыскивая нужный прибор. Инструктор на предварительной подготовке все равно будет заставлять тебя показывать все в кабине с закрытыми глазами. Так что тренируйся.

Еще несколько летных дней, и Нина представила Бориса на поверку. Судьба его, как летчика, решилась, конечно, раньше. За эти дни к нему пришло умение летать, умение чувствовать самолет. Это приходит так же, как к начинающему гимнасту после долгой тренировки «вдруг» приходит умение сделать на перекладине подъем разгибом, как к велосипедисту или конькобежцу приходит чувство равновесия. Только летное дело требует гораздо более высоких волевых качеств, чем что-либо другое.

В последних полетах с Ниной Борис видел, что ее руки лежат на бортах кабины. «Значит, самолетом управляю я? Я, я!» И до конца полета он ощущал, что управление находится в его руках.

Теперь он должен лететь с лейтенантом Журавлевым.

Командир, как всегда, подошел с улыбкой. Еще бы ему не улыбаться! Впервые в истории школы курсанты, минуя обучение на простейших самолетах У-2, обучались летному делу на строгих в управлении монопланах, и обучались успешно. Еще не было ни одной поломки и вообще ни одного авиационного ЧП (чрезвычайного происшествия).

Журавлев проверял Бориса без отклонений от правил, не так, как Высокова. В Высокове он был уверен еще до полета с ним, а Капустина надо было проверить тщательно. К тому же резкие отклонения от привычного полета могли отрицательно повлиять на него.

Полет прошел благополучно, и Журавлев остался доволен.

— Ну как? Полетишь один? — спросил командир, когда они вылезали из кабин.

— Полечу!

По-другому Борис и не мог ответить. Когда еще он и вовсе не был готов к самостоятельному полету, у него вертелась в голове мысль: взять да и полететь самому, лишь бы удобный случай представился. А уж на вопрос «полетишь?» он и тогда ответил бы положительно и, не задумываясь, полетел бы. Что бы из этого вышло, он тогда не думал, и только сейчас понял: непременно бы разбился.

— Да, сейчас ты вполне готов к самостоятельным полетам, — уже серьезно сказал Журавлев, помедлил и добавил официальным тоном: — Разрешаю самостоятельный вылет. Делать все, как делал со мной и с инструктором. Несите «Ивана Ивановича»!

Валентин и Сережка с готовностью подхватили тяжелый мешок с землей, с нарисованными черной краской глазами и усами. Художник Женя даже здесь проявил свой талант и придал «Ивану Ивановичу» выражение радости, которую тот разделял с летящим самостоятельно курсантом. «Ивана Ивановича» посадили на инструкторское сиденье — самолет легкий, и если одну кабину оставить пустой, изменится центровка, и это может отразиться на технике пилотирования начинающего летчика.

Словно боясь, что командир передумает, Борис быстро впрыгнул в кабину, привязался и был готов. Нина сама сопроводила самолет до линии предварительного старта. Здесь она еще раз хотела подойти к Борису, но едва успела снять руку с плоскости, как тот, приняв это за разрешение на взлет, дал газ и, сорвавшись с предварительного старта, метеором пронесся мимо остолбеневшего от неожиданности стартера. Несколько мгновений — и он в воздухе. Один! Дал ручку влево, и самолет качнуло влево, дал вправо, и самолет вправо. Чудесно! Из передней кабины торчит лишь самая макушка «Ивана Ивановича», переговорный аппарат висит в бездействии, и из него не сыплются, как из рога изобилия, инструкторские нравоучения. А каким красивым ковром раскинулась внизу земля, какое чистое лазурное небо! Борис улыбался так же широко, как и «Иван Иванович». Посмотрела бы на него в этот момент Сережкина бабушка, и она сказала бы, что была права, когда писала внуку:

«Все, внучек, хорошо, но уж больно ты несерьезным делом занялся. Все степенные люди по земле ходят, а ты носишься по воздуху. В старину, дорогой, этим одни ведьмы занимались…»

На первый взгляд и в самом деле серьезного мало: взрослый человек везет на самолете мешок с землей, на котором нарисована смеющаяся рожа, и сам улыбается так широко, как никогда не улыбался. Лишь зайдя на посадку, Борис усилием воли согнал эту глупую улыбку.

За его полетом следили все. Журавлев, по мере приближения самолета к земле, приседал и приговаривал: «Так, вот так, так, так… Молодец!» А когда самолет зарулил на заправочную, Журавлев, забыв обо всем, затанцевал с флажками, повторяя нараспев:

— Прилетел, прилетел, наш Капустин прилетел!

Товарищи бросились поздравлять Бориса. Нина отошла в сторону. Она почему-то улыбалась сквозь слезы. Из всех курсантов Капустин сейчас был самым дорогим для нее. Ведь она вложила в его обучение столько тяжелого труда! Научить человека летать вообще не просто, а научить летать того, кто потерял веру в свои способности, в сто раз труднее. Это понимали все, и потому все так шумно радовались успеху. Журавлев, приняв от Бориса доклад о выполнении самостоятельного полета, пожал ему руку и пожелал всю жизнь летать с таким же вниманием, как он летал только что.

Летный день кончился.

После того как зарулили на место стоянки последние самолеты и курсанты во главе с механиками принялись за их подготовку к следующему летному дню, Журавлев нашел Нину и сказал ей:

— Тебя, Соколова, поздравляю отдельно. Как ни жаль мне было этого курсанта, но я боялся, что придется его отчислить. За такой короткий срок ты сумела поставить его на ноги. Молодец!

— Благодарю вас, товарищ лейтенант, за хорошее слово, но хочу заметить, что я сделала не так уж много. Больше всего значит здоровое влияние всей нашей боевой дружной семьи и, наконец, большая направляющая сила нашей партийной организации. Для многих это, может быть, и незаметно, но я знаю точно, что в судьбе Капустина комиссар принял самое деятельное участие.

От стоянки и до городка они шли молча, думая о том, что недаром комиссара Дятлова называют душой коллектива. Если к строевому командиру подчиненный подходит в большинстве случаев с чисто служебными вопросами — докладывает или получает приказания по строго установленной форме, то Дятлов не имел определенных приемных часов, всегда был готов выслушать любого и разделить с ним его радость или горе, помочь добрым словом или советом. Многие поражались его способности запоминать то огромное количество людей, с которыми ему приходилось работать, и не только запоминать их внешность, звание, фамилию, но вникать в их духовную жизнь.

У входа в столовую Журавлев и Нина встретили бригадного комиссара. После ответа на их приветствия его первым вопросом был:

— Как Капустин?

— Вылетал самостоятельно с оценкой «отлично», товарищ бригадный комиссар, — ответил Журавлев.

— Что ж, поздравляю вас, воздушные учителя! Это был трудный ученик.

— А ведь и вы… — начала было Нина, но Дятлов, выставив вперед руку, не дал ей договорить.

— У Капустина, — сказал он, — хорошие задатки превалировали над отрицательными; в этом заслуга товарищей, окружавших его до войны. Курсантская семья помогла положительным сторонам развиться еще больше. Считать заслугой то, что политработники способствовали всему этому, нельзя — это их святая обязанность, иначе они были бы не нужны.

Дятлов скромничал. Обязанности обязанностями, а честное и умелое их исполнение — заслуга важная.

Среднеазиатское жаркое лето нагрянуло без предупреждения. За считанные дни выгорела трава. В свободное время все стремились к арыкам и в прохладных струях искали отдых от зноя. Программа летного обучения подходила к концу, выпуск был не за горами. Это обстоятельство радовало всех курсантов. Несмотря на усталость, ходили с веселыми лицами, мечтали и говорили о ближайшем будущем.

В такой обстановке тяжелое настроение Валентина оказалось сразу же замеченным товарищами и кое-кем из командиров. Некоторые начали его расспрашивать, но он отвечал неопределенно, ссылался на усталость. Этому не совсем верили, так как видели, что работал он с утроенной энергией. Истину знал только Сережка. Валентин показал ему телеграмму: «Лида погибла. Валя, отомсти немцам. Уезжаю фронт. Валерия Светкова».

Валентин теперь весь отдался полетам и летал так уверенно, что полковник Крамаренко сказал однажды:

— Сильный курсант. Позовите его ко мне.

Валентин явился.

— Товарищ Высоков, — спросил его Крамаренко, — а вы не хотели бы остаться в школе инструктором?

— Нет, товарищ полковник. Все мои мысли направлены против врага. Мстить.

Эти слова Валентин выговорил с такой твердостью и с таким блеском в глазах, что Крамаренко даже не счел нужным убеждать его в чем-либо другом. Он посмотрел на его энергичный сжатый рот, колючие со стальным оттенком глаза и сказал:

— Ну что же, Высоков, тогда мы направим вас в училище, где готовят летчиков-истребителей. А за сегодняшние полеты, за вашу отличную технику пилотирования от лица службы объявляю вам благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — с воодушевлением ответил Валентин. Похвалу командира он принял как должное. Сделать все, чтобы быстрее стать боевым летчиком, и мстить, мстить по-страшному злому врагу, приносящему столько горя советским людям!

Вечером Валентин долго бродил по опустевшему летному полю, предаваясь в одиночестве горестным размышлениям. Приближалось время вечерней поверки, нужно было идти в городок. Его товарищи тесным кружком сидели в курилке, над их головами стлался табачный дымок. Все о чем-то шумели, смеялись. При появлении Валентина раздвинулись, дав ему место. Он ощутил знакомое тепло сильных плеч Сережки и Кузьмича.

Разговор продолжался. Сегодня в центре внимания был высокий старший сержант. Он только что прибыл в школу на должность заведующего технической каптеркой. Занятие незавидное, но то, что старший сержант прибыл из госпиталя, что он уже побывал на фронте и на его груди блестела медаль «За отвагу», привлекало к нему всеобщее внимание.

Старший сержант рассказывал курсантам о подвиге, за который его наградили медалью. Валентин прислушался и решил: «Хвастун!»

Кончив рассказывать, фронтовик зевнул, щелкнул портсигаром, ловко бросил в зубы папиросу, кивком головы попросил у соседа прикурить.

Валентин внимательно разглядывал нового человека.

Он был выше среднего роста, лицо полное, волосы волнистые от природы. Одет хорошо. Гимнастерка и бриджи из темно-синего шевиота, на ногах новенькие хромовые сапоги. Пуговицы и медаль начищены до блеска.

«Щеголь», — подумал Валентин.

— А как у вас насчет девочек? — спросил старший сержант, обращаясь ко всем.

Ответил Борис:

— Очень просто. Получил увольнение, сел в поезд или на попутную машину и через двадцать минут в городе. Ну, а там уж от твоих способностей зависит.

— Это слишком длинная история, — возразил старший сержант. — А в гарнизоне нет?

— Есть и в гарнизоне. В столовой работают, в штабе две машинистки. У каждой тьма поклонников.

— Н-да… А это что за юбка? — Старший сержант показал на Нину, которая в этот момент проходила в стороне.

— Какая юбка? — не понял Сережка. Потом, сообразив, добавил: — Чудак, да это же наш инструктор!

Старший сержант недовольно поморщился.

— Меня не интересует ее должность, я спрашиваю, есть ли у нее постоянный обожатель? Благосклонна ли она к мужчинам? Ну, и все такое…

Так цинично о Соколовой еще никто не говорил. Все привыкли видеть в ней командира, летчика-инструктора. Для всех был жив еще и образ Дремова. Уважая память о нем, никто из курсантов не решился бы говорить о Нине таким образом.

Наступило неловкое молчание. Потом все же кто-то сказал старшему сержанту:

— Она недавно потеряла любимого человека… И время сейчас не подходящее для амурных дел…

Старший сержант Баринский (такова была его фамилия) снисходительно улыбнулся.

— Что она одинока — прекрасно, а насчет времени… Эх, ребятишки, побываете на фронте, поймете, подходящее оно или нет. Как бы не пришлось жалеть, что зря его теряли. Мой девиз — от жизни брать все, что можно!

— Однако, — сказал Сергей, — у тебя с Ниной ничего не выйдет.

— Вы так думаете, юноша? — усмехнулся Баринский. — А вы читали «26 и одна» Горького? Ага, читали. Тогда потрудитесь вспомнить финал этого произведения, а я вам предоставлю возможность увидеть его инсценировку.

Почти всех слушателей охватило чувство неприязни к самоуверенному новичку. Особенно разозлился Валентин. Ему захотелось ударить Баринского по самодовольному лицу, и он еле сдержал себя.

Подали команду строиться на вечернюю поверку, и все разошлись по своим местам.

Борис Капустин улетел по маршруту. В первой кабине с ним умчался Ковалев. Маршрут был рассчитан на два часа, поэтому для остальных курсантов экипажа наступил двухчасовой перерыв. Соколова села на скамейку рядом с Журавлевым и задумчиво водила флажком по земле. Валентин, Сергей, Всеволод и Валико забились в тень санитарной машины и вполголоса вели разговор.

— Вчера вечером видели, как этот хлюст прогуливался с Ниной под руку? — угрюмо спросил Всеволод.

— Неужели этот индюк может ей понравиться? — спросил Сергей.

— А может, он достойный человек? — усомнился Валико. — Был на фронте, медаль есть, храбрый…

— Ты, Валико, не в курсе, — прервал его Валентин. — Если бы Нина ему понравилась по-настоящему… А то, понимаешь, он вчера о ней такое наговорил, что… И даже вызов нам бросил: «Вы, мол, считаете ее своим кумиром, а я докажу, что она нисколько не лучше многих других женщин». Понял? Хочет разыграть перед нами инсценировку по книге Горького «26 и одна».

— Так и сказал? — удивился Валико.

— Два дня назад, в курилке.

— Плохой человек. За такое оскорбление ему голову оторвать.

— Может быть, нам предупредить ее? — предложил Сережка.

— Вот балда, извини за откровенность! Как же ты ее предупредишь? Надо иметь голову на плечах, а не продолжение шеи.

— Спасибо за комплимент. Тогда будем сидеть сложа руки, наподобие американского союзника, и ждать, когда события закончатся.

— Я уверен, что Нина раскусит этого подлеца, — твердо сказал Валентин.

— Глядите! — вполголоса воскликнул Всеволод. — Опять этот пижон увивается около Нины.

Баринский действительно появился на старте и уже говорил с Ниной. Она, похоже, с интересом его слушала.

— Вы понимаете, Нина, — объяснял ей Баринский, — что значит привычка: так и тянет к настоящей работе! А здесь эта несчастная каптерка… За каких-то полчаса рассовал все по местам — и порядок. Теперь жди технического дня, когда я более или менее буду нужен людям. Чтобы скоротать время, пришел вот посмотреть, как летает молодежь.

— А вы что, Баринский, уже считаете себя стариком? — спросила Нина.

— Во всяком случае эти ребята еще только начинают учиться, а я полтора года пробыл в техническом училище, потом фронт, госпиталь… Если бы не попал под приказ, то у меня на петлицах были бы «кубари», а не эти треугольнички. Собственно говоря, дело не в этом. Я не Грушницкий, который так мечтал об офицерском звании. Вот поправлюсь окончательно и буду просить командование, чтобы зачислили в курсанты. Я давно мечтал стать летчиком, да, как назло, заболел перед комиссией. Для технического училища выздоровел, а для летной работы не совсем. Какие-то хрипы в легких обнаружили…

Начав разговор о своем желании стать летчиком, Баринский, как говорится, попал в самую точку. Нина любила летное дело и уважала каждого человека, который был заражен подобным чувством. И она тотчас начала убеждать Баринского, что он прав в своих намерениях, что она готова ему помочь. Тот не растерялся и приложил все старание для продолжения разговора в этом направлении.

Беседуя, они прохаживались по левому флангу аэродрома, не замечая, как четыре пары горящих глаз ревностно следили за каждым их шагом.

После ужина Нина случайно встретила Баринского, но тот встретил ее не случайно. Он ждал у выхода из столовой, на скамеечке под тополями. И как только Нина вышла, подошел к ней и заговорил:

— Простите, Нина, что я опять… Возможно, вы устали… Хотелось пройтись с вами до конца аллеи. Я здесь человек новый, и у меня еще нет ни одного близкого товарища, а я так привык к фронтовой семье…

— По вашим словам, Баринский, вы очень любите коллектив, а сами до сих пор не нашли общего языка с курсантами…

Баринский вздохнул:

— Эх, Нина, если бы вы знали, как трудно человеку, побывавшему в боях, говорить с людьми, не знающими, что такое смерть…

— Да, но…

— Трудно мне с ними найти общий язык.

Этот тон высокомерия по отношению к курсантам покоробил Нину, и она спросила:

— Почему же вы думаете, что найдете общий язык со мной?

— Вы женщина, у вас более чуткое сердце. Да и летчица к тому же. Ваша жизнь связана с риском, и вы, глядя в глаза человеку, видавшему смерть, не испугаетесь ее отражения. Ведь правда, Нина? Смотрите мне в глаза!

Баринский обнял ее, привлек к себе и хотел поцеловать. Нина не закричала, не дала ему пощечину, а просто отстранила его сильными руками, сказав спокойно:

— Не делайте глупостей, Баринский. Если не хотите потерять уважение как фронтовик, то не повторяйте подобных движений.

Баринский сделал оскорбленное лицо:

— Я вижу, вы еще не поняли современной обстановки. Жизнь пройдет мимо вас, Нина…

Нина отступила на шаг и сказала насмешливо:

— Эх вы, фронтовик… — И пошла к дому.

— Нина, — поспешил за ней Баринский, — постойте, Нина. Вы были так внимательны ко мне…

Нина не ответила, и Баринский отстал.

Уже взявшись за дверную ручку, Нина вдруг раздумала входить в комнату: надо сходить в общежитие курсантов — чем они недовольны, как отдыхают?

Огромная землянка внутри хорошо отделана руками курсантов. Когда находишься тут, слово «землянка» кажется неподходящим. У тумбочки застыл дневальный. Так как все уже спали, он молча отдал Нине честь. Желтый свет фонаря освещал плакаты, Доску отличников, стенную газету.

Стараясь ступать как можно тише, Нина прошла между нарами и остановилась напротив постелей своих воспитанников. Они лежали подряд: Валико, Всеволод, Сергей, Валентин и Борис. Оказалось, все пятеро не спали и тихо разговаривали. Остановившуюся за широкой деревянной опорой Нину они не заметили, и она невольно подслушала часть разговора.

— Представляешь, Валяш, — свистящим шепотом говорил Сережка, — уж лучше бы нашей Нине Санька Шумов понравился, чем этот хвастун-фронтовик…

И голос Валентина:

— Хватит причитать. В конце концов это ее дело, с кем дружить, а наше — летать со всем вниманием. У меня гораздо больше причин для потери душевного равновесия, чем у всех вас вместе взятых, а я еще ничего не натворил, а вы… Стыдно сказать, как летали…

Больше Нина не стала слушать. Бесшумно выскользнув из землянки, она остановилась ошеломленная. Ей было и стыдно, что подслушала разговор, и неловко, что речь шла о ней, и досадно, как истолковали ее отношения с Баринским. При всем том она была довольна, что узнала «секрет» их сегодняшнего дурного настроения.

На закаленного авиатора нервные потрясения действуют с меньшей силой, чем на пилота начинающего. У боевого летчика-истребителя на глазах гибнут друзья, и он не выпускает из рук штурвала, не прекращает вести огонь по врагу. А курсанта, будущего летчика, выбивает из седла даже недоразумение…

«Милые мои ревнивцы, — думала Нина, с улыбкой глядя на звезды. — Нет, ваш инструктор не изменит памяти покойного Дремова. И если у вашего инструктора и будет в жизни кто-нибудь, то по духовному складу он будет таким, каким был Дремов. Но почему это Высоков сказал: «У меня гораздо больше причин для потери душевного равновесия, чем у всех вас, вместе взятых»?»

Она вызвала в памяти образ этого спокойного, серьезного курсанта с мягкими, красивыми движениями, с мужественным волевым лицом. «Что у него случилось?» Нина долго простояла под открытым небом, прислушиваясь к словам далекой песни. Знакомый тенор Вовочки выводил:

Утром Валико собрал летную группу на постоянном месте — в тени развесистого карагача. Рядом журчал арык, за арыком зеленели массивы совхозного сада. Казалось, сразу же за рядами деревьев вздымались горы. И странно, невероятно было видеть сквозь знойное марево дрожащего воздуха, как искрились снега и голубел лед на их шатрообразных вершинах. В противоположной стороне расстилалось летное поле, за ним — сады, насыпь железной дороги, а еще дальше желтели пески пустыни.

Еще ранней весной курсанты расчистили площадку и воспроизвели на ней в миниатюре свой аэродром. Из фанеры вырезали небольшие посадочные знаки, наделали маленьких флажков. Сергей искусно выточил модель самолета, Всеволод ее раскрасил. Пользуясь всем этим, курсанты могли на предварительной подготовке разыграть предстоящий полет и шли на аэродром, хорошо представляя очередность полетов и динамику их выполнения.

Обычно, когда Нина подходила к этому месту, она издали видела веселые, приветливые лица. Валико докладывал о сборе экипажа звонким голосом и обязательно с улыбкой. Он так и не мог привыкнуть, что командир — девушка. Ему это было и странно и приятно.

— Посмотришь на нашего командира, — говаривал он, — и душа радуется — еще сто лет жить хочется.

Сегодня Валико докладывал подчеркнуто серьезно и у всех были угрюмые лица.

— Вольно! — скомандовала Нина. — Садитесь.

Как ни в чем не бывало она вела занятие до перерыва, а когда курсанты покурили, попросила всех подойти к ней.

— Товарищи, я бы хотела до конца перерыва поговорить с вами на тему, несколько отвлеченную от наших занятий… Что вы думаете о старшем сержанте Баринском?

Курсанты переглянулись. Возникло замешательство. Потом заговорил Борис:

— А что о нем скажешь? Видать, заслуженный товарищ… Фронтовик, с медалью и все такое…

— Что, все так думают? — спросила Нина.

Общее молчание. Глаза всех опущены.

— Я тоже вначале так думала: «фронтовик, с медалью и все такое». А со вчерашнего дня думаю по-другому. Он хвастун и пошляк. Но отворачиваться от него мы не должны. Наш дружный коллектив должен попытаться воздействовать на него…

По мере того как Нина говорила, удивление курсантов сменялось радостью, а когда она умолкла, все зашумели.

— Понимаете, товарищ инструктор, нам было обидно за вас…

Никто не заметил, как подошел Журавлев.

— Чему люди рады? — строго спросил он. — Вчера чуть самолет не разгрохали, а сегодня шумят, как на детском празднике!

— Товарищ командир, — ответила за всех Нина, — вчера был неудачный день, но сегодня мы летать будем хорошо. Хорошо будем летать, товарищи?

— Хорошо будем летать! — дружно ответили курсанты.

— Ну, смотрите же, — погрозил им пальцем Журавлев. — Я все-таки на вас надеюсь.

В этот день курсанты Соколовой летали безупречно.

А вечером к Нине подошел политрук Сивцов.

— Чем вы объясните, товарищ Соколова, что ваши курсанты, обычно хорошо выполняющие задачи, вчера допустили подряд столько ошибок?

Нина хитро прищурила глаза.

— Просто, товарищ политрук, им передалось настроение их инструктора.

— А до конца программы у вас больше не будет таких настроений? — с опаской спросил Сивцов.

— Будут, товарищ политрук, настроения, непременно будут! Хорошие.

В предпоследний маршрутный полет с Борисом пошла Нина. Борис уверенно провел машину по заданному курсу — по створу двух заранее намеченных ориентиров, и теперь шел к соленому озеру Сары-Куль. Перед озером степь была черной от недавнего степного пожара. Раскаленный воздух упруго поднял самолет на высоту более тысячи метров, но только крылья начали прикрывать голубую с белой каймой соли гладь озера, как машина резко провалилась, потеряв несколько сот метров. Теперь были виноваты нисходящие потоки, которые рождались над водой.

— Видал, как болтает? — спросила Нина. — Такой контраст в рельефе надо особенно учитывать при полете на малой высоте.

Сары-Куль осталось позади. Борис взял курс на Темир-Тепе, один из поворотных пунктов маршрута.

— Беру управление на себя, — вдруг передала Нина.

Борис послушно ослабил руки и снял ноги с педалей. Нина накренила самолет и круто свалила его в пикирование. Быстро приблизилась серая, выжженная солнцем земля. Нина плавно выровняла машину. Нигде так не ощущается скорость, как на бреющем полете. Сплошной струей стремительно бегут под крыло колючки, за хвостом взбудораженный воздух вздымает пыль. Самолет шел так низко, что у Бориса сжималось сердце — и от восторга и от страха. Он с восхищением смотрел на блестящий шлем Нины, на светлую прядь волос, на округлые девичьи плечи, обтянутые комбинезоном.

Вот прямо перед капотом мотора выросли, как в сказке, развалины старинной крепости. Легкое движение рулей — и самолет перескакивает через зубчатые руины. Бросая машину с крыла на крыло, Нина кружится среди башен с обвалившимися углами. Словно вырванные из какой-то древней сказки, мелькают перед глазами отдельные детали, которые, кажется, не забыть всю жизнь. Вот гордо взметнувшийся в небесную высь кружевной минарет мечети; в просвете между тонкими, изящными колоннами видны распластанные крылья спугнутого ревом мотора беркута. Взгляд не успевает заметить движения крыльев орла, и в памяти птица остается скульптурным дополнением к минарету. У самого края теневой стороны стена, в контрасте с золотом песка и голубым шелком неба, кажется черной. Память фиксирует сияющий провал амбразуры, опутанный серебряными нитями паутины. А вот, словно колодец, узкий дворик, выложенный каменными плитами. В солнечном зайчике свился клубок змей. Из крепостных ворот стремительно вынеслась пара косуль и, едва касаясь земли ногами, умчалась в степь.

Нина повернулась, и на мгновенье Борис увидел ее профиль. Такой он ее видел единственный раз и запомнил на всю жизнь. Губа прикушена, в уголке глаза большая слеза. Он понял, что в этом полете ею руководит не желание похулиганить, а что-то совсем другое. Она словно испытывала свои силы в искусстве летать. То мчалась на препятствие и перед ним поднимала машину на дыбы, то проносилась через провал между руинами, сдувая с них вековую пыль.

Наконец они понеслись куда-то в сторону. Крепость отодвинулась назад, как мираж, постепенно теряя свои очертания в знойном дрожании воздуха. Не набирая высоты, Нина поставила самолет в вираж и низко-низко над землей описала круг. Склонив голову за борт, летчица смотрела в какую-то точку внизу. Борис перехватил ее взгляд и заметил бесформенную массу металла, полузанесенную песком и пылью. По отдельным деталям — ребристым цилиндрам, тусклому блеску дюралевых крышек магнето, по обломкам труб — Борис понял, что это были остатки разбитого самолета Дремова. Слезы сочувствия подступили к его глазам.

Покачав крыльями над этим страшным местом, Нина перевела самолет в угол набора высоты и передала управление Борису.

Когда они вернулись на аэродром и Борис подошел к Нине выслушать замечания, она долго смотрела куда-то выше его плеча, потом сказала:

— Вы отлично слетали. Компас как гвоздем прибит. Что же касается моего вмешательства, прошу нигде об этом не рассказывать… — Помолчала и добавила совсем тихо: — Я почти всегда прохожу в тех местах на малой высоте. Там погиб Дремов…

Курсанты Соколовой под вечер сошлись в общежитии и с нетерпением ждали возвращения Бориса. Сегодня он должен был закончить программу. Если ничего не помешало и он благополучно отлетал, то завтра все они будут сдавать зачет по технике пилотирования специальной комиссии. А еще через несколько дней они получат назначения. Кто-то, возможно, сразу поедет на фронт — пилотом связи или в легко-моторную бомбардировочную авиацию, а кто-то пойдет в авиационное училище — на скоростную авиацию.

Сейчас друзья чистили винтовки и говорили о том, о сем.

— Студент, — говорил Сережка Зуброву, — а тебя, однако, оставят инструктором. Уж больно фигуру имеешь внушительную.

— Не в пример твоей, — рассердился Всеволод. — Болтаешь, сам не зная что. «Фигура подходящая»! Судить по фигуре, так тебя пришлось бы откомандировать в обоз ассенизаторов.

— Дэсять-ноль в пользу Студента! — отметил Валико.

— Нина и Борис идут! — радостно воскликнул Сергей.

Все торопливо поставили винтовки в пирамиду и выскочили встречать товарищей. Борис улыбался, и, еще не спрашивая, все поняли, что он хорошо выполнил нужные полеты.

— Сразу видно тыловиков, — сказал он, показывая Нине на встречающих. — Наглаженные, умытые, воротнички подшиты, сапоги блестят.

— Да, ты прав, — согласился Всеволод, осматривая себя и Бориса.

Время на подготовку к завтрашним полетам было ограничено, поэтому Нина, не переодеваясь и не отдыхая после полетов, начала проверку знаний курсантов. Опросив их и убедившись, что все в порядке, она попрощалась и ушла к себе.

Вечер был теплый и тихий. Курсанты и механики, вернувшиеся с полетов, плескались в арыке. Многие уже готовились ко сну. Несколько человек собрались в курилке. Бережко, механик Соколовой, сидел раздетый до пояса и отгонял комаров табачным дымом; Баринский, как всегда, был разодет по-праздничному. Прищурив левый глаз, он любовался носком начищенного до блеска хромового сапога.

— Чистился ты, друг, чистился, — подсмеивался над ним Бережко, — а нашей Ниночке все-таки понравиться не сумел.

— Откуда это у тебя такие сведения? — спросил с ухмылкою Баринский. — Ты что, шпионил за нами?

— Была охота. Я и так знаю. На нее, брат, такие орлы заглядываются, не чета тебе, и то безрезультатно. Например, я. Чем не орел-мужчина?! — Бережко выпятил голую грудь, на которой так и вздулись могучие мышцы. — Я, дорогой, знаешь, когда самолет за хвост затаскиваю, то никого себе на помощь не зову.

— Подумаешь, достоинство! — Баринский сплюнул сквозь зубы.

— Достоинство или нет, — не унимался Бережко, — а Нина — тю-тю. Пустой номерок вытащил!

— Ну, это положим, ты ошибся. Она мне надоела. Я, брат, по-фронтовому: раз, раз — и в дамки…

Бережко с удивлением посмотрел на Баринского, потом на подошедших Валентина и Сережку. Дескать, вы слышали, что сказал этот наглец? Они слышали, и Валентин вмешался:

— Знаешь что, парень, шутка шутке рознь, дураки могут принять твою болтовню за чистую монету…

— А я и не думаю шутить, — оскалился Баринский. — Привыкли тут, в тылу, наивничать и сентиментальничать с девками. Ангелами их считаете. А я вот убедился в противоположном. Можете успокоить свои изнеженные нервы, она мне уже надоела, и я не возражаю, если с ней займется кто-нибудь из вас.

Вечером все умылись, переоделись и вышли на свежий воздух. Собрался струнный оркестр под управлением Зуброва, и над лагерем понеслись звуки музыки. На спортивной площадке шла игра в волейбол. Вовочка со свистком в зубах восседал на судейском месте. Судил рьяно, — лоб его покрылся потом. Любители гимнастики обновляли недавно полученные снаряды. Появилась Нина. Вместо комбинезона, в котором все привыкли ее видеть, на ней была темно-синяя гимнастерка, подхваченная в талии широким ремнем, и такая же юбка, а на ногах — мягкие ичиги.

— Высоков! — позвала она.

Валентин тотчас подошел, и Нина отвела его в сторону.

— Почему вы вчера ударили Баринского? Никогда не думала, что вы способны на такое. Это мальчишество, нет — хуже, бескультурье…

Валентин нетерпеливо перебил ее:

— Товарищ инструктор…

Нина подняла руку.

— Ничего мне не говорите. Я так возмущена, так возмущена, что и слов нет. Да понимаете ли вы, что если я доложу об этом командиру, вас с Козловым в трибунал упекут! Нет, вы этого не понимаете. Вчера иду и в конце аллеи вижу: один другого — бах! Как не стыдно! И Баринский мне потом говорит: «Никогда, Нина, не ожидал, что у вас такие ревнивые поклонники». Спрашиваю: «Кто?» Он мне называет ваши фамилии… О, если бы не канун выпуска, я бы вас жалеть не стала! Ладно, может быть, потом, в училище или в части, когда сделаетесь настоящим летчиком, вы поймете всю глупость этого поступка…

На этом бы и остановиться Нине. Но она, помолчав, добавила едко:

— Эх, вы, молодой ревнивец!

И Валентин вспыхнул.

— Вы слишком самонадеянны, если так думаете! — выпалил он, и в глазах его сверкнул гнев.

Нина растерялась.

— Так вы не из-за ревности? — упавшим голосом спросила она.

Не взглянув на Нину, Валентин молча повернулся и пошел прочь. С неприятным чувством спустился он в землянку. Здесь был только дневальный. Тихо и прохладно. Валентин сел на нары и задумался. «Эх, люди, люди, все вы человеки». Нину он уважал, в любой момент готов был защитить ее честь и вот — «молодой ревнивец!» Черт знает что. Как она могла так подумать?!

Примчался Сережка.

— Валяш, ты что тут скрываешься? Знаешь, Баринский сейчас сказал при всех: «Я, — говорит, — тут, ребята, вчера сболтнул насчет Нины, так вы не подумайте, что это правда…» Понял?

— А ну его ко всем чертям. Я, брат, сейчас такую пилюлю проглотил, что свет не мил.

— А именно? — Сережка в недоумении выкатил глаза.

— Нина мне за Баринского выговор сделала и… назвала «молодым ревнивцем»…

— Так ты бы рассказал ей, чудак!

— Пусть думает, что хочет, — отрезал Валентин и отвернулся.

Баринский приехал в центральный городок школы получить кое-что для каптерки. Не так много нужно было времени, чтобы погрузить на машину несколько ящиков с инструментами и запчастями, с набором авиационных красок, как долго и нудно приходилось ожидать всяких начальников, которые выписывали, заверяли, накладывали визы и производили прочие манипуляции с целой кипой различных бумаг. В один из кабинетов его не пускали, так как перед ним туда вошел Крамаренко и, похоже, делал начальнику «внушение». Бас полковника звучал из-за закрытых дверей на редкость сердито.

Баринский уткнулся в фотогазету и терпеливо ждал, когда можно будет войти к начальнику. А в голове крутилось: «Ничего, будет время, я с вами рассчитаюсь! — Это о Нине и ее друзьях. — Подумаешь, невинность из себя разыграла! Ну, а Высоков… Этому паршивцу я подстрою что-нибудь такое, что всю жизнь будет помнить».

— Неужели они творят такие жестокости? — вдруг услыхал Баринский за своей спиной приятный женский голос.

— Это же фотография, а фотография — документ точный, — пояснил он, не оборачиваясь, и только сейчас разглядел фотоснимок, на котором фашисты обливали водой живых людей на морозе.

— И неужели они могут со всеми так делать? — спросил тот же голос с ужасом.

Баринский обернулся. Перед ним стояла молодая, небольшого роста брюнетка в белом платье и лакированных туфельках.

— Я не комиссар и на этот вопрос ответить не могу. А вот вы, наверное, можете сказать, подолгу ли Крамаренко читает мораль подчиненным? Ведь вы служащая штаба?

— Я тут новенькая, — ответила брюнетка. — Ну, то есть не совсем… Раньше я жила в этом гарнизоне, а на работу меня приняли сегодня машинисткой.

— А что же вы раньше тут делали?

Брюнетка смутилась и ответила скороговоркой:

— Я жила с мужем; муж — летчик, сейчас на фронте. Я некоторое время жила в городе у мамы, а теперь стало трудно, и комиссар помог мне устроиться…

— Так вы, значит, холостячка? — улыбаясь, спросил Баринский.

— Ну, как сказать… — Брюнетка замялась и густо покраснела.

Этот разговор отвлек Баринского от неприятных мыслей. Красивым движением он достал из кармана портсигар, щелкнув пружиной, раскрыл его и протянул собеседнице.

— Прошу.

Он был убежден, что она не курит, и предлагал так, для фасона. Но она протянула руку и, извинившись, взяла папиросу. Закурили.

— А жить теперь где будете? — спросил Баринский. — В гарнизоне?

— Нет, с мамой. Это немножко неудобно в смысле расстояния, зато в городе веселее. А вы бываете в городе?

— Бываю, но у меня еще нет там знакомств…

— О! Я могу дать вам адрес одних очень интересных людей. Такие общительные… Они по торговой части и живут в достатке. А в наше время это так редко.

— Очень интересно! Я с удовольствием… — договорить Баринский не успел, его позвали в кабинет начальника. Но прежде чем пойти, Баринский спросил брюнетку: — Так познакомимся?

— Пожалуйста, — пропела та и протянула ему свою маленькую руку с длинными крашеными ноготками. — Клавдия Лагутина, а попросту — Клавочка. Меня все так зовут…

— Клавочка, вы, быть может, продиктуете мне обещанный адресок?

Она охотно продиктовала, он поспешно записал и, приосанившись, скрылся в кабинете начальника. Клавочка проводила его томной улыбкой.

Старый Ляйляк-бай сидел в тени карагача на красной кошме. Перед ним дымился чилим[1]. Дымок зеленоватый, с тяжелым дурманящим запахом. В большой клетке, сплетенной из медной проволоки, тоскливо попискивала бедана[2]. В густых ветвях чуть слышно шелестел ветерок. Карагач рос на краю небольшого выступа крутого горного склона. Корни его купались в прохладе водоема, откуда вода падала вниз звонкой струей и соединялась с горным потоком.

С одной стороны вздымался горный склон, с другой — пышным ковром, украшенным узором садов и полей, блеском водоемов и каналов, расстилалась долина. До советской власти эта зелень и вода украшали лишь узкую полосу земли у горных подножий. Большевики отняли у баев их власть над водой и землей, помогли народу осуществить его мечту об орошении больших пространств, вооружили народ машинами, прислали умных людей, инженеров, и вот сейчас идет большая война, а большевики продолжают строить каналы. Пустыня далеко отступила от гор. Вон на горизонте она золотится едва заметной полоской…

Человек, называющий себя Зудиным, сказал, что скоро сюда придут немцы. Но неужели аллах настолько помрачил разум русских, что они ничего не знают об этом? Ляйляк-бай не хотел, чтобы сюда пришли немцы. Кто может знать, как будет при них? Не стало бы хуже…

Старик вздохнул и в раздумье покачал головой. Нет, как-то не так сложилась его жизнь. Не по тому пути он шел многие годы. Зачем он был с Ибрагим-беком? Зачем связывался со слугами Черного Имама? Зачем недавно согласился собрать для Зудина этих трусливых людишек во главе с глупым Уразум-баем? Разве он, постигая науки под сводами медресе, не мечтал о свободе для своего народа? И разве не его дочь стала женой комиссара Джафара? Нет, тут что-то не так. Если прав Зудин, то почему его не поддерживают люди? Ведь с ним лишь кучка жалких дезертиров, а все рвутся туда, куда уехали отважный Джафар и Джамиле. Вспомнились слова Джафара: «Самый искренний и честный друг нашего народа — русский народ. Он и самый могущественный. И горе нам, если мы лишимся дружбы этого народа. Пропадем».

Как жить дальше? Ляйляк-бай вынул из-за пазухи золотую пластинку с тремя обезьянами. Одна из них зажала ладонями глаза, другая — уши, третья — рот. «Не вижу, не слышу, не скажу…» Только так и надо жить дальше. Невольно вспомнилась история этой пластинки.

…В узком ущелье ревел и бился о камни белопенный поток. Над ним сияла радуга, рожденная в тумане брызг. А еще выше, на краю скалы, нависшей над потоком, стоял Ляйляк-бай. Против него на плоском куске гранита, в позе флегматичного Будды, восседал японский офицер. Слащавая улыбка узила и без того узкие, косые глаза, обнажала выдававшиеся вперед крупные зубы. Японец говорил:

— Итак, храбрейший из храбрейших джигитов, Ляйляк-бай уходит на мирную жизнь. В мире и спокойствии он проживет несколько лет. Потом придёт день и час и он получит от нас известие и вновь начнет борьбу. В знак нашей дружбы и взаимного понимания я дарю храброму эту вещь, которая ему понравилась… — Японец протянул Ляйляк-баю массивный золотой портсигар.

Ляйляк-бай продолжал стоять неподвижно. Потом быстрым движением выхватил из-за пояса маузер и выстрелил в японца. Пуля попала в сердце. Равнодушно посмотрев на мертвое тело, Ляйляк-бай ногой столкнул его в белую пену потока, поднял портсигар и стал рассматривать его. Нет, он не возьмет себе эту вещь. Ему не нужна память об этом дне. Но что изображено на крышке? Странные позы у этих обезьян… Подумав немного, он отломил крышку и спрятал у себя на груди, а золотой корпус портсигара бросил вслед японцу — в пену потока…

Капитан Джаниев время от времени бывал в школе пилотов. Его беспокоила так и невыясненная история с диверсантом, которого убил Высоков. Да и подозрения Соколовой о гибели Дремова не забывались. После первого разговора с Ниной Джаниев съездил к месту катастрофы, побывал в крепости. Ничего особенного. На стенах попадались надписи, сделанные в разное время туристами. Но какой в них толк? Тот, кто совершает преступление, не станет расписываться на стенах.

Однако поездка в крепость не прошла впустую. В полуразвалившейся мечети Джаниев увидел пожелтевший окурок самокрутки. Подобрал. У себя в кабинете он бережно разгладил обгоревший обрывок газеты, прочитал сохранившийся текст и потребовал себе подшивки газет. После долгих и кропотливых исследований было установлено: самокрутка — из клочка газеты «Правда Востока» от 28 июля 1941 года. Экспертиза подтвердила: окурок брошен примерно в то же время. Очень любопытно!

Но Джаниев, однако, не поторопился с выводами. Он позвонил Дятлову и попросил уточнить, не был ли кто из поисковой команды и из комиссии по расследованию катастрофы в развалинах мечети? Через несколько часов Дятлов сообщил: опрошены все. В развалины мечети никто не заходил.

Теперь капитан Джаниев был почти уверен, что Дремов погиб от руки врага. Но ниточка никуда не вела.

Сейчас капитан шел с Ниной по двору гарнизона и говорил на отвлеченную тему, а сам неотступно думал над нерешенной загадкой. Поравнялись с курилкой, где сидела группа курсантов-выпускников, и Джаниев увидел знакомых: Высокова, Берелидзе и Капустина. Простившись с Ниной, капитан подсел к курсантам и включился в их разговор. Спустя немного заговорил о бдительности, о методах иностранных разведок.

— Вино и красивые распутные женщины — союзники шпиона, — говорил капитан курсантам. — А многие наши товарищи не обращают на это внимания…

Сережка Козлов вдруг вспомнил о семействе Янковских и сказал:

— А может быть, они тоже шпионы?..

Все засмеялись, а Валентин посоветовал капитану Джаниеву взять Сережку в помощники.

Но капитан не смеялся.

— Янковского я знаю, — сказал он. — Это известный в городе деловой человек. А что вы о нем знаете, товарищ Козлов?

Сережка не знал, что сказать. Его выручил Кузьмич:

— Он, товарищ капитан, один раз получил за столом у Янковских рюмку водки, а вы как раз говорили, что водка — союзник, ну вот он и вообразил сдуру…

— Перестаньте молоть чепуху! — возмутился Зубров. — Обрадовались, что языки без костей, и готовы на хороших людей черт знает что возвести.

Началась словесная перепалка. Валентин неожиданно присоединился к Сережке — ему тоже Янковские не нравятся. Санька присоединился к Зуброву и Кузьмичу: дескать, подло говорить так о людях, угостивших тебя хлебом-солью…

Джаниев с улыбкой следил за этой перепалкой и к концу ее знал почти все подробности городского знакомства курсантов. Попрощавшись, капитан уехал.

А курсанты долго еще говорили о бдительности. Санька сказал:

— Вот что, Сережка… Ты, наверное, знаешь, кто такой капитан Джаниев? Так вот, знаешь, как иногда понапрасну страдают хорошие люди из-за дураков… Понял?

— Иди ты! — отмахнулся Сережка. — По-твоему они хорошие, а по-моему — плохие.

— А я скажу, если бы Джаниев навел справки о Янковских, то ничего бы страшного… — заявил вдруг Борис. — Черт их знает, что они за люди.

— А у тебя что, есть особые сведения? — с ехидством спросил Всеволод. — Смотрите на него! Ляпнул такое, что даже покраснел. Уж вам бы с Санькой надо иметь совесть, пользовались, пользовались гостеприимством…

Борис смутился еще больше, порывался что-то еще сказать, потом махнул рукой и ушел из курилки.

Настал час, когда курсанты летной школы покинули ее стены. Приказ о назначении получен: их ждет истребительное училище. Почти все инструкторы пошли проводить своих питомцев. Путь от школы до вокзала проделали пешком.

Нина шла среди своих курсантов и еле успевала за их широкими мужскими шагами. В других экипажах на ходу шел оживленный разговор, а Нина и ее ученики молчали. Последний разговор с Высоковым несколько отдалил ее от них. С тех пор как Нина так необдуманно сказала Валентину ту глупую фразу, отношения между ею и курсантами стали сугубо официальными. А сейчас, в эти последние минуты перед расставанием, ей очень хотелось поговорить.

Это заметил Сережка. Незаметно от других он попросил Нину немного отстать и заговорил полушепотом:

— Товарищ инструктор, я хочу сказать вам, за что Валентин ударил Баринского… Этот негодяй публично оклеветал вас. Мы были уверены, что он врет, и потребовали, чтобы он взял свои гнусные слова назад. Он отказался. Ну мы ему и дали… После этого Баринский при людях отказался от своих слов. Вот как… А ревность тут ни при чем. У Вальки как раз горе: его невеста на фронте погибла, а вы его… Одним словом…

— Все ясно, Сережа, — печально сказала Нина. — Я очень виновата перед Высоковым… Но что я теперь могу?.. — И развела руками.

На вокзал пришли за два часа до поезда. Расположились в привокзальном саду. Санька подошел к Валико.

— Послушай, дружба, когда я впервые приехал в этот город, то ты был в нем первым человеком, с которым я выпил. А что, если мы закруглим тем же манером наше пребывание здесь, а? Я думаю, в данной обстановке это не будет большим преступлением…

— Ничего не имею против, но…

— Шумов и Валико, о чем вы там секретничаете? — спросила Нина. И, не ожидая ответа, обратилась уже только к Саньке: — Вы бы позвали сюда вашего инструктора со всем экипажем… Право, ведь мы все-таки из одного звена. У меня есть предложение — пойти в ресторан и выпить по стакану вина на прощанье.

— Вот это здорово! — воскликнул Санька. — Сейчас все будут здесь.

При входе в привокзальный ресторан Нина задержала Высокова.

— Валентин, я перед вами виновата. Я только сейчас узнала настоящие причины вашего столкновения с Баринским. Спасибо вам, что вступились за меня и… извините за те глупые слова о ревности…

Валентин вспыхнул.

— Что вы, Нина, то есть товарищ инструктор! Как можно передо мной извиняться?! Мне просто стыдно…

Ему и в самом деле стало стыдно. Подумать только, на кого обиделся! — на человека, который научил его летать!

Нина обрадованно улыбнулась.

— Ну, я рада, что все так хорошо прояснилось. Идемте, а то уж и поезд скоро… Так будем друзьями?

— Еще бы! — воскликнул Валентин с энтузиазмом.

Все уже сидели за столиками.

— Что закажем? — обратился официант к Нине.

— Прежде всего две бутылки нашей русской. Потом… — и она продиктовала заказ.

— Товарищ инструктор, первый тост ваш, — сказал Валико, когда стаканы была наполнены.

— Выпьем за победу, товарищи, — негромко сказала Нина, — за то, чтобы каждый из нас вложил в дело победы всю свою волю, всю энергию, чтобы мы пришли к светлому дню с чистой совестью!

Время до прихода поезда пролетело быстро. Выпускники заняли целый вагон. Потянулись те томительные минуты, когда все уже сказано, а поезд не уходит… Но вот и свисток. Последние поцелуи на ходу, последние рукопожатия. Санька расцеловался с Васюткиным, Кузьмич и Женя — с Ивлевым, а Нинины курсанты не решились целовать ее. Сережка, прощаясь, держит ее руку в своей и идет за подножкой движущегося вагона. Валико идет рядом и вдруг говорит:

— Садись, Сережка, в вагон. Не могу смотреть на такое холодное прощанье. — И, рывком обняв Нину, крепко целует ее в губы.

Поезд идет все быстрее. Валико прыгает на подножку и, повиснув на поручнях, кричит Нине:

— Теперь можно хоть на передний край! Прощайте, товарищ инструктор!

— Прощайте, товарищи! — кричит она и бежит за вагоном. Потом останавливается и машет пилоткой. Светлые волосы рвет ветер. Уехали…

С ними уехала и частичка ее сердца. Пройдут года, и она по частичке отдаст всю себя благородному делу обучения людей полету…

Нина надела пилотку, оглянулась. Рядом стоял Васюткин. В глазах у него крупные слезы. Как бы оправдываясь, он говорит Нине:

— Ты уже знакома с этим, а я ведь первых отправляю…

Нина ничего не сказала в ответ и поспешно отвернулась. По ее щекам тоже катились слезы.

Вскоре после того как Нина распрощалась со своими курсантами, в школе произошли крупные изменения: почти все инструкторы и командиры отправились на фронт и только несколько человек, в том числе Нина, были насильно оставлены в школе.

На школьные аэродромы прилетели другие самолеты и другие инструкторы. Нине было тоскливо. Уезжали лучшие друзья Дремова, лучшие ее друзья. Всем было некогда, все торопились. Отъезд произошел так быстро и неожиданно, что даже не пришлось и попрощаться толком. Журавлев и Ковалев пообещали при первом же удобном случае устроить перевод Нины в их боевую часть, но, по всему было видно, говорили они это только для ее утешения.

Дятлов, закончив сдачу дел, старался успеть поговорить с каждым остающимся. Не забыл он и Клавочку Лагутину. Та всегда испытывала в его присутствии необъяснимую робость. При нем все ее поступки вспоминались как вихрь необдуманных, глупых и ненужных действий. Беззастенчивая в обществе мужчин, при нем она краснела и не могла связать двух слов. Он был ее совестью.

Вот и сейчас, когда Дятлов появился в дверях кабинета, где она печатала последние распоряжения Крамаренко, Клавочка спряталась за кипу бумаг и опустила глаза. Дятлову это понравилось, он подумал: «Нет, еще не все потеряно, совесть в тебе есть, раз ты способна так краснеть».

Комиссар уверенно прошел к ее столу и, поздоровавшись, спросил:

— Товарищ Лагутина, много вам еще печатать?

Клавочка отодвинулась от машинки.

— Все, товарищ бригадный комиссар.

— Мне хотелось бы вам кое-что сказать. Пройдемте в сад.

Прошли по центральной широкой аллее, свернули в сторону и сели на скамейку в тени больших деревьев.

— Товарищ Лагутина, — начал Дятлов, — обстоятельства заставили меня поторопиться с разговором, и я не убежден, интересно ли вам то, что я сейчас расскажу… Думаю, вы не обидитесь на мой наставительный тон хотя бы потому, что вы молоды, а я стар. Не так ли?

— Говорите, пожалуйста, товарищ бригадный комиссар.

— Ваш муж, Николай Лагутин, перед отъездом в летное училище шел к вам с просьбой, чтобы вы честно ждали его…

Клавочка схватила Дятлова за руку.

— Что же вы мне не рассказали это сразу?! — воскликнула она, и глаза ее налились слезами.

— Я только недавно, при встрече с вашей мамой, узнал, что свидание не состоялось. Когда же вы пришли к нам устраиваться на работу, я подумал: значит, у них был тогда хороший разговор, если Клава хочет быть на глазах у товарищей мужа…

— Это именно так, честное слово, хотя я и не виделась тогда с Колей. Я верила в его возвращение, и мне хотелось быть тут, где все напоминает о тех днях… — говоря это, Клавочка вспомнила о своем легкомысленном увлечении Санькой, и ей стало невыносимо стыдно. Она опять покраснела и заплакала.

Дятлов не успокаивал ее. Пусть поплачет, слезы приносят облегчение. Потом продолжал разговор:

— Советую написать Николаю. Вот его адрес. Да поспешите, а то он может уехать, и тогда… Ну, всего вам наилучшего. — И комиссар откланялся.

Пользуясь некоторым ослаблением контроля над личным составом в связи с организационными изменениями, Баринский уехал в город. Без труда он нашел дом Янковских. Его встретила Фаина. Узнав, кто он и как попал к ним, она просияла от удовольствия и провела Баринского в комнаты.

— Мне Клавочка говорила о вас, — запела Фаина. — И даже извинялась, что без моего ведома дала вам наш адрес. И напрасно извинялась… Мы с дядей очень любим, когда у нас бывают гости, особенно военные, защитники Родины, наша гордость…

— А Клавочка не придет к вам сегодня? — спросил Баринский.

— Не знаю, право; со вчерашнего дня она вдруг захандрила, начала говорить о каком-то особо серьезном поведении во время войны… Но я думаю, с ней это пройдет. А вам она понравилась?

— Ну как сказать… Это зависит… Не знаете, как она насчет ээ…

Фаина подсказала:

— Весьма сговорчивая особа. Она ведь и с мужем не поладила из-за своего легкомыслия.

— Вы меня утешили. — Баринский облизнул губы. — Так не знаете, придет ли она сегодня?

— А вам обязательно нужна именно она? — Фаина многозначительно повела глазами.

— Ну, что вы! — воскликнул Баринский — Конечно, не обязательно! Например, хозяйка этого дома могла бы украсить вечер гораздо лучше Клавочки…

— Вы делаете мне комплимент, — жеманно пропела Фаина. — Я считаю Клавочку красавицей.

— Ну нет, ей с вами не сравниться! У вас такие волосы, такие глаза, а губки, как лепестки розы, так и хочется прильнуть к ним…

Говоря эти слова, Баринский побаивался получить пощечину, но увидел сверкающую улыбку и окончательно осмелел, подсел к ней ближе и обнял ее.

Фаина сопротивлялась слабо, лишь для видимости.

Когда все было кончено, вернулся с работы Антон Фомич, и на столе появились вино и закуски. Выпили, и Баринский разговорился по-свойски:

— Вот сейчас все сходят с ума: думают, раз война, то ходить надо летом в майках, а зимой в стеганых фуфайках и заниматься только работой, а на все остальное наплевать. Глупости! Пока есть возможность, надо пить, гулять и развлекаться.

— Верно, тысячу раз верно! — закричал Антон Фомич. — А что вы, Виктор, думаете об исходе войны? Вам, как военному, судить об этом легче…

В постоянной тревоге жил Баринский все дни этой осени. Со дня на день ждал он сообщения о падении Сталинграда. Что будет тогда? Ведь если немцы форсируют Волгу, то до самой Средней Азии больше рубежей сопротивления не будет. И вот они грозными толпами, на своих огромных грузовиках, танках и бронетранспортерах ворвутся сюда. Что им мольбы о пощаде, зачем им пленные? Убьют его во цвете лет, когда он еще не успел даже как следует вкусить прелести жизни. Хорошо, если просто убьют. А вот как увидят на нем медаль и начнут его пытать, истязать…

Страх пришел к Баринскому еще раньше — в первый день этой страшной войны. Временами он ослабевал, а временами усиливался, в зависимости от обстоятельств. Сейчас страх его одолел, и ему казалось, что все напуганы ходом войны так же, как он, только искусно скрывают это. Себя он оправдывал тем, что он своими глазами видел «несокрушимое» могущество немецкой техники, испытал его «на собственной шкуре», как он любил говорить.

Почему же миллионы советских людей, столкнувшись с фашистской военной машиной, не струсили и продолжали борьбу, и твердо верили в победу, и в первые же месяцы войны практически доказали возможность победы в ряде сражений, а Баринский не верил и не хотел бороться, — почему? Ведь Баринский — советский человек, ведь он родился и вырос в условиях советского строя, почему же он вел себя не как все, почему ударился в панику?

Придется заглянуть в его биографию.

Бывая у своих школьных товарищей, Виктор Баринский замечал, что он живет в гораздо лучших условиях, чем они. У Баринских был хороший дом, обставленный дорогой мебелью, за богатым столом часто собирались гости. Когда Витя был маленьким, гости приходили в котелках и визитках, немного позже — в обыкновенных шляпах и костюмах. После выпивки гости обычно уходили в комнату отца. Витя любил подслушивать и подглядывать в замочную скважину. Говорили о деньгах, потрясали пачками денег. Впоследствии, учась в школе, Витя узнал, что годы его детства совпали с периодом нэпа…

По сравнению с окружающими Баринские жили богато, но Витина мама почему-то всегда говорила, что они живут плохо, и при этом вспоминала со вздохами: «Вот раньше, бывало…» Витя и тогда уже знал, что это «раньше» означало «до революции». Мама очень заботилась о воспитании Вити: сама подбирала ему товарищей «из выгодных семей», сама подбирала ему книжки и все время внушала: дружить, приглашать, угощать, дарить, любить можно только по расчету: выгодно или не выгодно. И Витя хорошо усвоил это. Кроме того, он еще усвоил, что он, Виктор Баринский, — самый умный и самый красивый юноша.

Кончил Виктор школу, и они с мамой долго обсуждали, куда пойти. Кажется, выгодней всего в военное училище. Кроме зарплаты, командиры получают бесплатное обмундирование и пайки. Самым выгодным из военных училищ им показалось авиационно-техническое. Форма красивая, снабжение усиленное и, на случай войны (как думали Витя с мамой), далеко от линии фронта. Ведь Виктор не летчиком будет, а техником, а аэродромы, наверно, будут не близко к фронту…

Кажется, все было учтено. Но учился Виктор плохо, до офицерского звания не дотянул, и, когда началась война, его в звании старшего сержанта направили механиком на боевой самолет. Все, что произошло дальше, казалось Баринскому сплошным кошмаром. Не успевали они остановиться на одном аэродроме, как поступал приказ перебазироваться на следующий. Временами оказывалось, что немцы находились уже где-то восточнее их. Дороги загромождены беженцами, обозами, автомашинами.

Задержались на окраине небольшого городка. На аэродроме собрался целый полк разнотипных истребителей. Здесь были тупорылые И-16 («ишаки»), вертлявые «чайки», хищные «Яки» и громоздкие «Лаги». Нашелся инициативный командир, который сумел организовать из этого пестрого сборища стройные подразделения, и летчики начали свою работу. Скоро они одержали первые воздушные победы.

Баринский был в подчинении у молодого непоседливого сержанта. Сержант только что окончил летную школу. Опыта у него никакого, зато энтузиазм бьет через край. Уже в четвертом боевом вылете сержант сбил фашистскую «раму». При этом он даже и не особенно обрадовался: «Подумаешь, «рама»! Она и на самолет-то не похожа». Но после того, как пехотинцы прислали ему благодарственное письмо, он понял, что «рама» — один из самых вредных самолетов, и почувствовал удовлетворение. Подогретый первой удачей, сержант так и рвался в бой. Баринский не успевал готовить ему машину к очередным вылетам.

Так продолжалось несколько дней. А потом немцы вновь прорвали фронт. Орудийная стрельба приблизилась к аэродрому. Мимо потянулись бесчисленные машины и повозки с ранеными, с имуществом, со снаряжением. Неожиданно аэродром блокировали немецкие истребители. Сделав несколько заходов, они обстреляли самолеты на земле и некоторые из них повредили. На глазах Баринского погибли два его однокашника. Дрожа от страха, он шептал: «Да когда же все это кончится!» С радостью он узнал, что его самолет получил повреждения. Теперь он имел шанс остаться «безлошадным». Но летчик, осмотрев машину, приказал: «Баринский, душа из тебя вон, чтобы за ночь самолет был введен в строй!» Баринский, конечно, пытался возражать, да где уж там: летчик сразу схватился за кобуру пистолета и закричал:

— Да ты что, забыл, что сейчас война?!

Попробуй поспорь. И Баринский принялся чинить мотор.

Работы было много. Пули пробили два цилиндра. Чтобы заменить их, пришлось снимать с соседнего, еще более поврежденного самолета целый блок. Работали вдвоем, все остальные уже покинули аэродром. Машины, способные летать, ушли своим ходом, сильно поврежденные были сожжены самими летчиками. Сержант, начальник Баринского, имел право поступить со своим самолетом так же и уехать на попутной машине. Но он и слышать об этом не хотел. Жди, когда еще дадут другую машину! Всю ночь они, срывая кожу на руках, крутили гайки. Работали где на ощупь, где при свете лампочки переносного аккумулятора. Незадолго до рассвета все было готово. Баринский сел в кабину и опробовал мотор. Мотор работал хорошо. Теперь можно было хоть минутку передохнуть. Но летчик, вскочив на крыло и на что-то показав Баринскому, закричал:

— Вылезай из кабины — и в фюзеляж. Быстро! Не видишь, немцы!

Залезая в фюзеляж через аккумуляторный люк, Баринский успел заметить, как на аэродром один за другим выкатываются вражеские танки. Летчик дал газ, и самолет пошел на взлет — прямо навстречу стальным чудовищам. От земли оторвались буквально в нескольких десятках метров от танков. Танкисты, наверно, поняли не сразу, что взлетел советский самолет.

Сверху, сквозь плексгангрота, Баринский видел всю массу танковой колонны и думал с ужасом: «Ну разве можно их остановить!» В следующую минуту ему пришлось выдержать поистине страшное испытание, которое бы повлияло на психику самого закаленного человека. Он увидел пару остроносых самолетов. Они напали, как осы, и приблизились настолько, что стали видны полосатые, черные с белым, коки их винтов. У ближнего на носу мелькнул огненный язычок, и длинные дымные жгуты трассирующих снарядов протянулись к Баринскому.

Чье бы самое мужественное сердце не дрогнуло в такой момент? Вопрос только в том, кто бы и как принял такой неизбежный удар. Один с открытыми глазами, другой, быть может, просто бы зажмурился или закрыл лицо руками. Баринский закричал не своим голосом и потерял сознание еще до того, как снаряд двадцатимиллиметровой пушки коснулся обшивки фюзеляжа и обсыпал Баринского дождем мелких осколков.

Очнулся он в госпитале. Его навестил летчик. На груди — орден боевого Красного Знамени, на петлицах вместо треугольников по квадрату.

— Как, Витенька, самочувствие? — весело спросил летчик. — Выздоравливай, браток, воевать надо. Чуть было нас с тобой фашист не пришил к земле. Спасибо, друзья откуда-то нагрянули. Одного «месса» выбили у меня из-под хвоста так ловко, что из него только тырса посыпалась, а второй удрал; в нашем фюзеляже всего одна дырка. За то, что ты не бросил самолет и помог мне восстановить его и угнать от немцев, тебя наградили медалью «За отвагу».

Сказав все это, молодой летчик нахмурился.

— Только ты всегда сразу слушайся. Я зря никогда… Понял? — И пожал Баринскому руку. — Ну не залеживайся тут. Нам еще много воевать…

«Иди ты к черту, — подумал Баринский. — С меня хватит». И лежал в госпитале так долго, как только было можно. А потом воспользовался случаем получить назначение на работу в тылу. На полученный от матери денежный перевод он сшил по заказу красивый военный костюм и хромовые сапоги.

Зимнее наступление наших войск с последующей стабилизацией фронта успокоило Баринского, и он начал надеяться, что, быть может, гроза кончится. В глубоком тылу ему, как фронтовику, было оказано должное внимание. Медаль «За отвагу» в этих отдаленных местах в то время производила неотразимое впечатление. Поэтому первое время пребывания в школе Баринский чувствовал себя превосходно. На него смотрят с восхищением, работа легкая, в городе завелась приятная знакомая…

В семье Янковских он нашел понимающих людей. Под их сочувственные вздохи он свободно высказывал свои сомнения относительно исхода войны, свои недовольства начальством и товарищами, не постеснялся рассказать всякие небылицы о Нине, и Янковские не сомневались в подлинности того, что он говорил.

При следующем посещении Янковских Баринского встретили необычайно радушно. В его честь был устроен веселый вечер с приглашением еще одной девицы весьма сомнительного поведения. Его старательно поили вином, и он опьянел настолько, что болтал о служебных делах так, как если бы понятия не имел о воинской присяге. Покачиваясь на ногах, лез к Фаине с поцелуями. Она сначала отвечала ему, а под конец увела в отдельную комнату и, втолкнув к нему пьяную девку, заперла дверь.

А через два дня Баринский ощутил симптомы нехорошего заболевания. Целый день он просидел в своей каптерке сам не свой, а к вечеру решился зайти в санчасть.

Через полуоткрытую дверь врачебного кабинета было слышно, как Альбина Моисеевна уговаривала кого-то:

— Болезни не надо стыдиться… Болезнь не позор, а несчастье…

«Ага, — с радостью подумал Баринский, — значит, не один я такой». Но следующие слова Альбины Моисеевны разочаровали его:

— Подумаешь, обыкновенный лишай. Надо было только сразу же идти к нам, а не стесняться. Вот венерические заболевания в наше время — мерзость, а лишай, что ж тут особенного… Венериков я бы вылечила, а потом — «шагом марш, в штрафную роту!»

«А ну ее к черту! — с ожесточением подумал Баринский. — С ней неприятностей не оберешься», — и решил лечиться частным путем. Для этого срочно были нужны деньги. Можно попросить у матери, она найдет. Но даже телеграфом на это уйдет три. дня. А запускать нельзя. Нет, нужно что-то другое…

Перед вечерней поверкой он отнес свой выходной костюм и спрятал в бурьяне, в стороне от казармы. А минут сорок спустя после отбоя надел сапоги и в одном белье, с шинелью на плечах, прошел мимо дневального. Тот, конечно, не обратил внимания на полусонную фигуру полураздетого человека. Такие то и дело выходят и вновь возвращаются.

А Баринский, разыскав в бурьяне свой костюм, быстро оделся, шинель оставил на месте, где был костюм, и быстрым шагом пошел в город. Ему подвезло. Не успел он пройти и полкилометра, как его нагнал попутный грузовик. Через несколько минут он был уже в городе.

Самовольная отлучка осталась незамеченной, но было замечено другое: с каждым днем Баринский работал все лучше и лучше и вскоре стал примером исполнительности и дисциплинированности. Поэтому когда он через некоторое время подал рапорт о переводе на должность техника-эксплуатационника, его просьбу уважили и назначили механиком в экипаж Соколовой вместо Бережко, выдвинутого на повышение.

Нину озадачило это назначение, но она не стала никому ничего говорить. «В конце концов, — подумала она, — лишь бы хорошо работал и не говорил глупостей».

Нина получила письмо от своих бывших курсантов и групповую фотографию. Милые, дорогие лица! В центре сидит Всеволод, по бокам от него — Валико и Борис, Сергей и Валентин стояли позади.

Взгляд Нины задержался на фигуре Валентина. Да, пожалуй, в нем что-то есть дремовское. И во внешности и в характере…

Со времени гибели Дремова прошел год. Срок не малый, но рана в сердце Нины не зарубцевалась. Вот ей нравится Валентин, но, кажется, потому только, что он напоминает собой Дремова. Впрочем, кто знает? В Валентине ей нравилось все: и его голос, и его движения, и его взгляд. Как живой, он стоял в ее воображении. Когда она вспоминала свою работу с курсантами, то он первый возникал в ее памяти. И вот сейчас она читает это коллективное письмо, а за строчками всплывает его лицо…

Не таясь перед своей совестью, она думала теперь: «Почему тогда я подумала, что Валентин ударил Баринского из ревности? — И мужественно ответила себе: — Потому, что мне так хотелось. Я этого не понимала, но мне так хотелось». А когда оказалось, что это не так, Нина расстроилась. Да, да, теперь она очень хорошо понимает, что было именно так. Ей было обидно, что Валентин ее не ревнует и грустит по другой, по той, которая погибла… И вот только сейчас, читая это письмо и глядя на фотографию, Нина поняла все это и покраснела.

Ах, как хорошо бы теперь увидеть Валентина, взять его руку, поглядеть в его голубые глаза, сказать ему какие-то хорошие-хорошие слова и услыхать от него такие же. Но Валентин далеко и не знает о ее думах и желаниях. И никогда не узнает…

Есть только одно верное лекарство от душевных мук: труд. И Нина щедро угощала себя этим лекарством. Работы было много, трудной и нужной.

…Несколько часов в ушах стоит стон мотора, перед глазами бешено вертится винт, обдувая лицо сердитым вихрем, и плывут, плывут под крылом то унылая степь, то пестрый ковер садов; серебрятся реки, как игрушечные, белеют дома селений. Управляемый грубой курсантской рукой, самолет идет, как по волнам, то ныряя вниз, то взбираясь вверх. Оглянется Нина на своего мучителя с намерением погрозить ему, но увидит невозмутимую физиономию, сосредоточенно уставившуюся на горизонт, и только засмеется. Что с него взять? Сидит как на телеге и ныряет по ухабам.

И все-таки это лучше, чем ночи в одиночестве, чем выходные дни, когда кругом веселье, а ей грустно. Хорошо хоть есть такая добрая душа, как Вовочка Васюткин. Он или в спортивный зал уведет ее, или пригласит в лес цветы собирать. С ним, конечно, скучно, но все же лучше, чем одной. Иногда Вовочка читает стихи, а потом они сообща мечтают, как удрать с инструкторской работы на фронт… Но вечером Вовочка уезжает обычно в город. Возможно, там ждет его такая же маленькая, как и он, девушка, а может быть, он ездит к товарищам, Нина не знает. Сама она проводит вечера в кругу своих курсантов. Рассказывает им авиационные истории, из которых каждая учит мужеству. Иногда рассказывает кто-нибудь другой, а она вместе со всеми слушает. Вдруг кто-то скажет: «А Сталинград-то стоит!» И все заговорят о защитниках Сталинграда, и все будут повторять: «Не одолеют!», «Сталинград будет их могилой!»

Домой Нина старается прийти возможно позже, чтобы сразу же уснуть. Только в кровати она начинает чувствовать, как болит спина от долгого пребывания в кабине и как шумит в ушах. Ляжет, а кровать качается. Закроет глаза, и все плывет, как в тумане, — земля, облака… Только забудется — и снова вставать, снова в кабину — и в воздух…

Валентин на посту охранял стоянку самолетов. Был выходной день, поэтому у самолетов никого не было. Ночь прошла благополучно. Днем нести службу не трудно, а только скучно.

Уже прошло три дня с тех пор, как его и ряд других товарищей направили в учебную эскадрилью, разместившуюся почти в ста километрах от городишка, где они изучали теорию авиации. Каков бы ни был городишко, но в смысле удобств он был, несомненно, землей обетованной в сравнении с этим местом. Там были кино, театр, цирк, парк, стадион. А тут железнодорожный разъезд, два домика, небольшой узбекский кишлак с глинобитными постройками и военный городок из нескольких двухэтажных стандартных домов. Ну, аэродром, бензосклад и стоянка самолетов.

Но можно ли в такое тяжелое для страны время думать о личном благополучии? Валентин без сожаления расстался с городом и без уныния сошел с поезда на пустынном разъезде. Он даже нашел тут много привлекательного. С одной стороны высятся горы с блестящими снеговыми вершинами, а с другой — гнутся деревья в окрестных садах под тяжестью фруктов.

Валентин стоял, опершись на винтовку, глядел вдаль, поверх выстроившихся в ряд самолетов, и думал: «То, что кончили «грызть» теорию, это хорошо; хорошо, что приехал в эскадрилью, а вот то, что не попал в летную смену, — плохо». Особенно обидно за себя и Всеволода. Стоило так стараться! По теоретической подготовке у них только отличные оценки, и они вправе были надеяться, что теперь их допустят на самолеты, а их поставили в очередь. Они написали рапорт с просьбой зачислить их в летную смену вне очереди и… получили нахлобучку от замполита. Ничего не поделаешь, придется ждать…

Прежде, стоя на посту, Валентин мечтал о возвращении в родной город после войны, о встрече с Лидой. Теперь Лиды не было. О ней можно только вспоминать. Но как же трудно отказаться от привычки представлять себе желанную встречу! Как же он теперь будет жить без этой мечты?

Время подходило к смене караулов. Уже слышно, как новый караул здоровается с дежурным по гарнизону. Вот оркестр заиграл знакомый марш. Валентину видно, как происходит развод. Солнце уже посылает свой прощальный, розоватый луч. Осень. С закатом сразу делается прохладно. Издали строй караульных, как большая сороконожка. «Сороконожка» переступает левыми, потом правыми ногами, опять левыми: на спине стальная щетина штыков, на ворсинках «щетины» вспыхивает рубиновыми звездочками отраженный луч заходящего солнца. Воздух прозрачен. Вот от караульного помещения отделилось несколько, словно игрушечных, солдатиков. Прошли по мостику через большой арык, идут, постепенно приближаясь, к Валентину. Это разводящий ведет на пост смену. Еще невозможно разобрать лиц новых караульных, но по одному голосу можно определить Саньку Шумова. Именно он и сменил на посту Валентина.

— Валяш, — сказал Санька после того, как принял пост, — там вам Нина письмо прислала и фотографию. Одну на всех. Иди быстрее, а то твои друзьяки передерутся из-за фото. Да и фото порвут на части, даже посмотреть не успеешь.

В казарме Валентин застал в сборе весь бывший экипаж Соколовой.

— Валька, тебя ждем! — закричал Сережка. — Потянем жребий, кому отдать фотографию Нины.

— Дайте хоть посмотреть, черти, — попросил Валентин.

Ему подали фотографию.

Вот оно, знакомое лицо, темное от загара, с обветренными губами; глаза чуть прищурены, взгляд спокойный, уверенный; голова чуть откинута назад. Красивая девушка.

Валентин смотрел на фотографию, а Всеволод — на Валентина, и вдруг Всеволод сказал:

— Знаете что, ребята? Пусть эту карточку хранит у себя Валентин…

Все переглянулись. Помолчали. Потом Сергей сказал:

— А я что говорил? Конечно, пусть будет у него…

Лагутин читал письмо Клавочки. Ее признания и извинения сменялись описанием новой работы, патриотическими высказываниями о войне. Кончалось письмо словами:

«Милый Коля, я недавно видела кинокартину «Жди меня». Видел ли ее ты? Если не видел, посмотри. Я буду тебя ждать так же, как ждала своего любимого героиня этой кинокартины. Моя любовь и мое верное ожидание будут порукой твоему возвращению. Ты вернешься, мой родной. О, как я тогда буду целовать тебя! А пока целую мысленно. До счастливой встречи, Коля!

Всегда твоя, пока еще не достойная тебя, но бесконечно любящая жена, Клава».

Спрятав письмо на груди, Николай пошел к товарищам. Летчики, поставив ноги в мохнатых унтах прямо в снег, сидели под крылом самолета, кто на баллоне сжатого воздуха, кто на парашюте. Парторг только что сделал доклад о зверствах фашистских захватчиков на временно оккупированных ими территориях. Теперь все слушали красавца усача, который сидел в центре этой живописной группы и, сдвинув на затылок шлемофон так, что его кудрявый черный чуб разметался по всему лбу, рассказывал интереснейшие истории, при этом весело посверкивая темно-синими глазами:

— Жизнь летчика, друзья мои, полна самых невероятных приключений. Вот, скажем, дело было в Средней Азии. Летит тройка наших «ишачков». Время весеннее, кругом горы; облака то сходятся, то расходятся. Ведущий, как на грех, потерял ориентировку. Горючка на исходе, вот он и выбрал площадку посреди долинки, по соседству с каким-то кишлаком. Посадку с убранными шасси в те времена представляли довольно туманно, поэтому «лапки» выпустили и пошли «падать» один за другим. Ведущий сел, немного пробежал и… кувырк — полный капот, что называется, на обе лопатки. Второй заходит и почти рядом тоже переворачивается. Ну, третий приземлился благополучно. Прибегает толпа местных жителей. Что за шайтан? Два самолета лежат на спине, а третий стоит на колесах. Решили, что этот третий лечь не сумел, и ну его переворачивать. Смех! Насилу им разъяснили.

Летчики посмеялись, потом один, по имени Усман, попросил Усача:

— Расскажи лучше, как тебя в лоб ранило.

Усач махнул рукой.

— Ну, история эта нестоящая… — Однако же стал рассказывать: — Снег на капоте у моего самолета растаял, в выхлопной патрубок натекла вода и замерзла. Технарь наутро сел опробовать мотор, а я подошел послушать. Мотор чихнул, из патрубка вылетела сосулька и прямо мне в лоб. Месяц госпиталя…

— Фу, какая скука! Ты расскажи с картинками, как с сестрами там обходился…

Историю, видать, все уже знали.

— Нельзя, — возразил Усач. — Вон поглядите, Лагутин заранее брови хмурит. Он у нас убежденный семьянин… — И, неожиданно прервав себя, добавил уже другим тоном: — Коля, кажется, к тебе «молодята» приехали.

Лагутин вскочил. Да, так и есть: это к нему командир ведет двух летчиков в коротких шинельках с сержантскими лычками на погонах. Ба, да ведь это старые знакомые: Сережка Козлов и Борис Капустин!

Лагутин долго тискал их в объятиях и что-то смущенно бормотал. Разумеется, он сразу же вспомнил, что когда-то считал Бориса неспособным, был несправедлив к нему. Теперь Капустин — летчик и будет прикрывать в бою Лагутина. «Молодец Нина, — думает сейчас Лагутин, — исправила мою ошибку!»

Командир представил молодых летчиков «старичкам». Усач, добродушно улыбаясь, заметил:

— Ишь ты: «Козлов», «Капустин»… Вам в звено еще бы Волкова, и тогда бы Николай совсем растерялся. Козел любит капусту, волк любит козла…

Через несколько дней Борис и Сергей приняли первое боевое крещение.

Весенние полеты принесли авиационной учебной эскадрилье, где работала Нина, целую кучу серьезных неприятностей. Началось с аварии Васюткина.

На заре Вовочка вышел на облет. Едва машина оторвалась от земли, как ее подболтнуло и накренило. Явление обычное. Летчик на такие колебания самолета реагирует инстинктивно едва заметным движением рулей. То же сделал и Вовочка. Крен был левый, и, чтобы его выправить, он чуть-чуть качнул штурвал вправо…

Тут кое-что придется сказать о технике.

Чтобы накренить самолет влево или вправо или вывести из этих кренов, летчик пользуется специальными рулями, которые находятся на задней кромке крыльев. Когда летчик наклоняет штурвал, скажем, влево, то и самолет кренится влево, когда вправо, то и самолет наклоняется вправо. Такое соответствие движения штурвала движению самолета совпадает с инстинктивной реакцией летчика на управление.

Так вот: чтобы вывести машину из левого крена, Васюткин инстинктивно качнул штурвал вправо. Но самолет не только не выровнялся, а почему-то еще больше накренился влево. Васюткин еще энергичнее дал штурвал вправо и даже помог нажимом на правую педаль, но это только усугубило положение. Так как происходило все на отрыве самолета от земли, на высоте немногим более метра, самолет достал крылом до земли и перекувыркнулся…

Санитарная и дежурная техническая машины мгновенно двинулись с места, оглашая окрестности тревожными гудками. Толпой кинулись к месту аварии курсанты и инструкторы.

Перевернувшись дважды, самолет со зловещим хрустом рассыпался на части, и только оторвавшееся колесо продолжало катиться вдоль аэродрома.

Вдруг раздались единодушные ликующие возгласы: все увидели, как выкарабкался из-под обломков Вовочка. Он был почти невредим, только на лбу сильная ссадина. Его окружили.

— Хорошо, что привязан был на совесть, — виновато улыбаясь, заговорил Васюткин, — а то так бы и… Самолет жалко.

Командиры и техники тут же начали осматривать обломки самолета. Одного взгляда опытного человека оказалось достаточно для определения причины аварии: на самолете странным образом были перепутаны тяги от штурвала к элеронам, и элероны оказывали обратное действие. Кто их перепутал?

Механика самолета сейчас же взяли под стражу, техника звена Бережко наказали в дисциплинарном порядке. Васюткин исписал гору бумаги на объяснительные записки. На собраниях, совещаниях и заседаниях дело разбирали со всеми подробностями. Полеты прекратили.

Механик категорически отрицал свою вину и вел себя как человек действительно невиновный. Дело запутывалось.

А фронт требовал летчиков. Через два дня полеты были, возобновлены. Механики и летчики теперь по нескольку раз и самым тщательным образом осматривали машины перед каждым вылетом. Хмурые и злые механики целыми днями возились у самолетов. Всем было ясно, что враг скрывается в их среде. Бережко ходил вдоль стоянки, и ноздри его раздувались от бессильного гнева. Баринский не отлучался от своего мотора. Он рассадил в кровь руки, но не обращал на это никакого внимания. Ругался страшными словами:

— Поймали бы такую сволочь на фронте, головой бы под винт сунули, чтобы мозги разлетелись.

Баринский в последнее время нравился технику Бережко. Расставшись с каптеркой, он вернулся в родную стихию. Работал с засученными рукавами. Управившись со своим мотором, обычно шел помогать товарищам. Вот только после аварии Васюткина, когда Бережко послал его помочь механику соседнего самолета, Баринский пошел неохотно. Бережко спросил:

— Ты что такой кислый? Может быть, у тебя есть своя работа? Тогда так и скажи.

— Нет, товарищ стартех, не то.

— А что?

— Да знаете ли, просто страшновато после такого дела в чужих моторах копаться. Ведь человек не бог. Чего-нибудь недосмотрел, а там, что случись, может, виноват хозяин, а с меня спросят.

— А ведь верно, — согласился Бережко. — Надо избегать коллективных работ. А то, например, на самолете Васюткина как раз перед аварией меняли плоскости, и кто только там не работал! Ладно, иди к своему самолету и, если делать нечего, «загорай».

Капитан Джаниев стал в школе частым гостем. Занявшись делами, связанными с последними диверсиями, он все-таки нашел время, чтобы дать начальнику политотдела хороший материал для доклада о повышении бдительности. Доклад был прочитан несколько раз перед разными аудиториями, в частности перед вольнонаемными работниками школы. Среди них была и Клавочка Лагутина. Слушая начальника политотдела, она краснела, моргала, кусала губки, и если бы она сидела не на последнем ряду, то докладчик обязательно бы заметил ее волнение.

Клавочка вспоминала свою болтовню у Фаины. «Вино — союзник шпиона. Пьяный человек болтлив. Шпионы любят знакомства с военными людьми или с людьми, связанными с военной службой». Клавочке эти слова докладчика не давали покоя. «Шпионы рады всякому грехопадению советского человека, — продолжал докладчик. — Человек, погрязший в пьянке, потерявший уважение друзей, становится менее принципиальным в вопросах совести и служебного долга…»

«Все, все очень верно!» — думала с горечью Клавочка. У нее из головы не шли эти Янковские. Вдруг они шпионы? А Клавочка не только сама ведет с ними дружбу, а еще и Баринского к ним направила. Он уже был у них несколько раз. Надо его как-то предупредить. А как? Вдруг ее подозрения напрасны? Разве можно кого-то предупреждать о том, что еще не выяснено и не доказано. Но она, она-то какая дура!

Баринскому она все же решила высказать свои сомнения. Тот выслушал ее весьма серьезно и сказал:

— Мне они тоже не особенно нравятся, и я перестал бывать в этом доме. Да сейчас, говоря откровенно, и не до гулянок. Вы видите, что творится в школе: обнюхивают каждый болт.

— Ну и времена… — вздохнула Клавочка.

Сама она твердо решила не бывать больше у Янковских. Но, кроме как Баринскому, никому больше своих подозрений не высказала… Отчасти из больших сомнений (еще на смех подымут!), отчасти из-за впечатления, которое осталось от случайной встречи с Фаиной после разговора с Баринским.

Фаина увидела Клавочку при возвращении с работы и, подойдя к ней, поделилась своими печалями и заботами. Оказывается, всякие пирушки у них в доме давно уже прекратились. Они оба с дядей стали глубже понимать трудности обстановки и решили все силы отдавать работе. Выслушав Фаину, Клавочка в душе даже пожалела, что поторопилась сообщить Баринскому столь неприятные намеки на Янковских.

— И надо же было в такой неудачный момент попасть в летную смену! — сетовал Санька. — Не успели сделать по ознакомительному полету, как аэродром безбожно раскис

— Кончай свои причитания, — остановил его Валентин. — Радуйся, что хоть противная зима кончилась и мы избавлены от «прелестей» караульной службы.

— И то верно, — согласился Санька.

Они замолчали. Работу возглавлял механик самолета Перепелкин, худощавый, подвижной паренек с задорным кудрявым чубиком, с кирпичным от загара лицом и с жилистыми трудовыми руками. Он славился тем, что в работе обходился тремя инструментами: плоскогубцами, отверткой и молотком. В условиях военного времени это считалось особенно ценным.

Лишнего инструмента в училище не присылали, а стоило затеряться какому-нибудь ключу, как начинали исчезать подобные ключи у всех механиков. Такова уж «болезнь» была в авиации. По утверждению людей знающих, впервые ею заразились братья Райт. Они якобы еще в 1905 году начали воровать друг у друга ключи, шплинты и прочие инструменты и детали. Вещи, которыми обходился Перепелкин, можно было носить в кармане, на ночь класть под подушку, и даже в увольнении они были не в тягость. Сейчас Перепелкин производил съемку цилиндра и, напевая «Эх, Одесса!», отвинчивал гайки так называемым «одесским» способом. Почему этот способ называется одесским, объяснить трудно, но заключается он в том, что отвертка наставляется в грань гайки, по отвертке бьют молотком, и гайка начинает отвинчиваться.

Валико сидел на стремянке и огромным ключом дотягивал гайку воздушного винта. Гайка была с блюдце, а ключ весил несколько килограммов. Кузьмич, опустившись под стремянкой на корточки, промывал в бензине масляный фильтр. Валико сделал неловкое движение, ключ выскользнул из его рук и плашмя ударил Кузьмича по стриженому затылку. Раздался металлический звук «ттэньнь…», и Кузьмич ткнулся носом в банку с бензином.

Какое-то время продолжалась немая сцена. Перепелкин застыл с занесенным молотком, Валентин и Всеволод остановились на полушаге с семидесятикилограммовым баллоном на плечах. Санька, лежа на спине протиравший брюхо самолета, так и застыл с грязной тряпкой в вытянутой руке. Потом Кузьмич зашевелился. Фыркая, плюясь и потирая ушибленный затылок, он медленно распрямил тело и, запрокинув вверх голову, взглянул на виновника, набирая дух для тирады проклятий. Валико опередил его вопросом:

— Что, Кузьмич, больно?

Баллон со звоном грохнулся с плеч Валентина и Всеволода; Перепелкин стукнул себе молотком по пальцу, Санька уронил тряпку на нос, и дружный хохот огласил теплый весенний воздух.

— А ты что, не догадываешься, обормот несчастный?! — завопил Кузьмич. — Вот я подкараулю, когда ты под винт подлезешь, и сорву тебе по глупой башке пару компрессий, а потом спрошу: больно или не больно?

Подошел инженер, и все притихли. Он был строгий и требовал серьезности во время работы у самолетов. Перепелкин отвернул все гайки, и Валико помог ему «одернуть» цилиндр. Инженер, наблюдавший издали, предупредил:

— Эй, экспериментаторы, ложку в картер не уроните! В моей практике был такой печальный случай. У одного чудака ложка из кармана выпала — и в мотор, а потом все удивлялись, чего он погнал стружку…

Но цилиндр сняли благополучно. После обеда все работы на самолете были закончены. Инженер проверил качество их выполнения и приказал Перепелкину строить экипаж.

— Следует заметить, — сказал инженер, — хотя вы сегодня «ржали» на редкость много, работу выполнили хорошо. От лица службы всем объявляю благодарность.

— Служим Советскому Союзу!

Оставалось закапотить мотор и зачехлить самолет. Когда Санька закрывал капоты, обратил внимание на надпись, нацарапанную на их внутренней стороне:

«Дядя летчик, нашего папу убили немцы. Отомсти за него. Мы очень старались, когда строили этот самолет.

Сестры Васильевы: Галя — 16 лет, Лиля — 14 лет».

— Совсем дети! — поразился Санька. — На таком самолете надо летать и работать со всем старанием.

Идя в казарму, все говорили о бедствиях, какие принесла народу война.

— Я всегда буду помнить этих девочек, — с чувством, сказал Санька. — У меня сестренка мечтала поступить в консерваторию. Все данные у нее для этого были, а из-за войны угодила вместо консерватории в паровозное депо…

— Ничего, Саша, — утешал его Валентин. — Вот выпустят нас из школы, пойдем воевать и поможем твоей сестренке приблизиться к консерватории. Борис и Сережка небось уже воюют…

Утро авиаполка, в котором служили Борис и Сережка, началось, как обычно, с постановки боевой задачи на день. Потом они «добрали энный промежуток времени» для сна и, протерев глаза, сели постучать в «козла» — Борис в паре с Сережкой против Усача и Николая Лагутина. Стол трещал от яростных ударов костяшками. Азарт вполне объяснялся жестокими условиями игры. Во-первых, те, на ком была запись, играли стоя, во-вторых, получившие «козла», пролезали под столом и в заключение, взгромоздясь на верхние нары, стоя там на четвереньках, объявляли всему «обществу», что они «козлы».

Вокруг играющих толпились болельщики, чадили табаком и «переживали», как и подобает переживать всяким болельщикам.

Борис и Сережка волновались и… все время проигрывали. И Усач ехидничал:

— Делаем «рыбу». Считайте бабки. У вас больше. Товарищи офицеры! Вы присутствуете при рождении «козлов».

На смену Борису и Сережке сели другие игроки, а они, «застучав» очередь на следующую партию, начали совещаться: «Как отомстить неразумным хозарам». Но в это мгновенье дверь распахнулась и кто-то крикнул; «Всем — первая готовность!»

Чертыхаясь и проклиная немцев, прервавших игру, застегивая на ходу шлемофоны, летчики бросились к самолетам. С «КП» взметнулись звезды ракет и моторы дружно загудели, самолеты пошли на взлет.

После нескольких месяцев напряженной летной работы большая группа курсантов истребительного училища получила увольнение в городской отпуск. В числе увольняемых были Валентин, Санька, Всеволод, Валико и Кузьмич. Во второй половине дня они собрались на перроне железнодорожной станции. Пришел поезд — штук сорок красных вагонов и столько же цистерн. Свободных тормозных площадок сколько угодно. Сели. Через полтора часа поезд вышел на простор широкой долины и взорам молодых людей открылась панорама утопающего в зелени городка. Поезд остановился против разгрузочной платформы. И тотчас с грохотом открылись массивные двери вагонов, от платформ в двери склада легли деревянные сходни, и по ним засновали девушки-грузчицы. Увидав курсантов, они на ходу стали шутить с ними:

— Ребята! Вас тоже на склад привезли?

Курсанты с удовольствием отшучивались. Потом, поснимав гимнастерки, включились в работу.

Разгружали тюки с хлопком. Тюки были объемистые, и девушки, даже самые крепкие, не могли нести больше двух. Курсанты носили по четыре, а Валентин и Кузьмич даже по пять. Девушки продолжали шутить, но теперь в их шутках проскальзывали теплые нотки благодарности за неожиданную помощь. Вместо трех часов проработали меньше часа. Умылись под краном, надели гимнастерки и вместе с девчатами пошли в город. Но курсантов было больше, чем девчат, и трое — Валентин, Всеволод и Санька — отбились в сторону. На пути они прочитали афишу:

«Клуб железнодорожников. Новый художественный фильм «Она защищает Родину». После кино танцы».

Решили пойти. В очередь за билетами встал Санька. Когда он был уже у кассы, до его плеча дотронулась чья-то маленькая рука и девичий голос робко попросил:

— Товарищ военный, не возьмете ли для меня пару билетов…

Санька обернулся и увидел молоденькую девушку с большими серьезными глазами, с темными косами, уложенными на голове венцом. На ней была белая блузка, синяя юбка, на ногах — мягкие ичиги. Поверх блузки — легкая кожаная курточка с «молниями» на кармашках. Видимо, Санька слишком долго задержался взглядом на незнакомке, и она, строго сдвинув темные брови, уже собралась отойти. Санька поспешно выхватил из ее рук деньги и сунул в кассу со словами:

— Еще два.

При этом он так волновался, что забыл сказать, чтобы места были рядом с его местом.

Девушка поблагодарила Саньку и ушла. В зрительном зале Санька не садился на свое место до тех пор, пока не увидел девушку в кожаной куртке. Она села как раз позади Саньки. Было жарко, и девушка сняла куртку. Пышные, вздернутые до локтей, расшитые узором рукава обнажили смуглые маленькие руки… Ой, кто это толкнул его в бок? Ах, это Всеволод…

— Чего тебе? — недовольным шепотом спросил Санька.

— А то! Экран-то не за спиной, а прямо.

Сколько мог, он смотрел на экран, но чаще, забывая обо всем, оглядывался на девушку, оправдывая себя: «Посидишь год, не видя живой девчонки, так поневоле завертишься».

Картина кончилась. Молодежь раздвинула стулья, грянула музыка, и закружились пары. Санька, боясь, чтобы его кто-нибудь не опередил, кинулся к приглянувшейся девушке. Приглашая ее, он до того боялся отказа, что ноги дрожали. Девушка заметила его волнение и улыбнулась. В ее улыбке было сочувствие и поощрение. Положив курточку на стул и кивнув подруге, которую в этот момент приглашал Всеволод, девушка положила свою худенькую руку на плечо Саньке, и они закружились.

Увлеченный вальсом, Санька успокоился и получил способность думать. Его мечты были всегда головокружительно смелы. Он уже рисовал в воображении картины каких-то несчастий, постигших эту красивую девушку, и себя в роли ее спасителя. Глядя на нее, он думал, что вот, наконец, то, о чем он мечтал.

Вальс кончился, начался другой, а Санька за все это время и слова не произнес. Его сковала необычная робость. Девушка заговорила первая:

— Я слыхала от подруг, что авиаторы веселые и разговорчивые, а вы удивительно молчаливы.

— Я? — испуганно переспросил Санька. — Я, да… то есть нет, но… — язык, обычно так хорошо повиновавшийся ему, на этот раз не мог связать и двух слов.

Так разговор и не получился.

После танцев Валентин и Всеволод с двух сторон взяли под руки ту, с которой танцевали по очереди, а Саньке Валентин сказал:

— Тебе, Саня, придется одному защищать девушку от всяких неожиданностей…

Саньке бы радоваться этому, а он испугался: теперь уж обязательно надо заговорить, а язык не слушается. Пошел провожать и все думал: ну как бы это разговор начать? И лишь на полпути догадался: надо же познакомиться! Остановившись, протянул девушке руку и выдавил хрипло:

— Саша…

Девушка пожала протянутую руку и сказала с улыбкой:

— Зоя.

И тут у Саньки развязался язык.

— Какое славное имя! Такое имя было у Космодемьянской.

— Мне очень приятно, что вы это заметили. Зоя Космодемьянская — моя любимая героиня. Мне очень хочется быть похожей на нее. — Она помолчала и заговорила вновь: — Теперь все идет к тому, что мои мечты сбудутся. Я жду ответ из военкомата. Раньше там меня не хотели слушать — мне немножко не хватало до восемнадцати, — а вчера исполнилось!

— О, поздравляю, Зоя! От всей души поздравляю! Правда, лучше бы вчера поздравить, но… мы только сегодня познакомились.

— Спасибо, Саша.

Тема разговора неожиданно оказалась исчерпанной, и они опять замолчали.

Ночь была теплая и тихая. Маленький городок уже спал, и лишь в редком окошечке мерцал огонек. Фонари на столбах не горели, да в этом и не было необходимости: на темном шелку ночного неба висела полная голубая луна. Вдоль задумчивых ночных улиц ровными рядами выстроились тополя. Едва слышно шелестели листья. В тени тополей шептала вода в арыках. Лунный луч, проникая сквозь зеленое кружево листвы, зажигал серебро на поверхности воды. За таинственной тенью живой изгороди белели стены небольших чистых домиков, окруженных фруктовыми деревьями, отягощенными спеющими плодами. Негромкие звуки, мелодичные, таинственные, печальные и веселые, далекие и близкие, наполняли эту удивительную ночь. Вот где-то далеко поет скрипка. Кто этот неизвестный музыкант? Может быть, бывалый фронтовик, получивший отпуск после ранения, решил смычком проверить чуткость загрубевших пальцев? Или тоскующий отец никак не уснет и, глядя на портрет сына, изливает наболевшую печаль? Вот всплеск воды, вот гудок паровоза, а вот, совсем рядом, шелест платья и стыдливый звук поцелуя…

Скосив глаза, Санька как зачарованный смотрит на свою спутницу и все ищет, ищет слова, которые следовало бы сказать ей. Лицо Зои то освещено луной, то попадает в тень. При луне оно кажется лицом ожившей скульптуры, в тени делается таинственно-загадочным.

«Почему же я молчу?! — возмущался Санька. — Вот провожу ее, расстанемся — и все. А разве я могу встретить на своем жизненном пути другую такую девушку? Да и как я могу откладывать? Вот уеду утром, начнутся полеты, а потом и на фронт. А пока кончится война, такую девушку полюбит кто-нибудь другой…»

— Вот и наша калитка, — сказала Зоя, останавливаясь и выжидающе глядя на Саньку.

— Неужели это ваша? — разочарованно спросил он.

— Что? Плохая калитка?

Оба засмеялись.

— Я бы хотел, чтобы эта калитка была как можно дальше. Сегодня такая чудная ночь! — И опять замолчал.

«Надо, надо сказать Зое все. И сейчас же, немедленно. Но как?» Во многих книгах и в кино говорят обычно вот эти три слова: «Я люблю вас!» Потом обнимают и целуют. Но это в книгах, а вот попробуй-ка на самом деле!

Зоя взглянула на часы и, протянув ему руку, сказала:

— Мне пора. Спасибо вам, Саша, что проводили меня.

— Зоя! — почти закричал Санька, вцепившись в ее руку.

— Вы хотите мне что-то сказать?

— Я… я… — и точно с высокого берега прыгнул: — Зоя, я люблю вас! — Он зажмурил глаза, а когда открыл их, то увидел, что она улыбается так же, как улыбалась, когда он приглашал ее на первый вальс. Глаза оставались серьезными, и в них Санька прочел немой укор. И того, что бывает вслед за признанием в книжках, не случилось. Он не обнял Зою и не поцеловал ее. Вместо этого пришлось выслушать небольшое нравоучение, из которого Санька понял только одно: Зоя, несмотря на свои восемнадцать лет, серьезнее его.

— Зачем вы это сказали, Саша? — спросила она, не освобождая своей руки из его руки. — Нам так было хорошо! Вы так мне понравились! В последнее время ребята все такие нескромные. Пойдут провожать и, не спрашивая желания девушки, берут ее под руку, потом лезут с поцелуями и говорят, что сейчас война, что неизвестно, что с нами будет завтра…

— Но, Зоя…

— He объясняйте, Саша. Вы хотите сказать, что они правы, что, уезжая в бой, вы хотите заручиться любовью девушки, которая вам понравилась и которую, кстати, вы даже не спросили, понравились ли ей вы. Вы понравились мне своей скромностью… Но я не могу поверить вам сразу и себе не могу поверить…

— Зоя! Но мне нужен лишь ваш ответ: будете ли вы ждать меня?

— И все это время вы своим признанием будете связаны с девушкой, которую видели несколько часов? А кто поручится, что вы, пробыв с другой, еще более приятной, не раскаетесь в своих словах и не нарушите их?

— Да провалиться мне на этом месте! Не может быть милее вас, Зоя!

— Саша, мы так мало виделись с вами… Я даже не уверена, смогу ли четко хранить в памяти ваш образ… Не обижайтесь на меня, Саша, но как же по-другому я могу вам ответить? Если у вас будет возможность перед отъездом на фронт хоть раз еще приехать в наш город, приезжайте… Мне так хочется настоящего счастья! Уж слишком много пришлось увидеть и пережить. Возможно, поэтому я и говорю не совсем так, как бы надо для моих восемнадцати лет…

— Вы были там, Зоя? — спросил Санька, показав на запад.

— Да. Мы недавно с Дона.

— Одна или с родными?

— С отцом… — ответила Зоя тихо. Она опустила ресницы, и в них заблестела слеза.

Саньке стало стыдно за свои расспросы, и он некоторое время стоял в смущении. Но вот Зоя вновь улыбнулась и, потихоньку освобождая свою ладонь из Санькиной руки, сказала:

— Все, Саша. Теперь пора. Я встаю рано, мне утром на работу.

— Зоя, если можно, дайте ваш адрес. Я буду писать вам…

Записав адрес, Санька нежно накинул на ее плечи курточку, которую все это время нес в руках, пожал ей руку и в последний раз взглянул в милое лицо. Несколько раз он оглядывался и видел на мостике перед калиткой залитую лунным светом хрупкую фигурку девушки в поблескивавшей под луной кожаной куртке.

На вокзале уже собралось большинство курсантов. Всеволод и Валентин сразу же подошли к нему.

— Ну как, Саня, успех? — спросил Всеволод.

Санька безнадежно махнул рукой.

— Не везет мне, друзья. В свое время мне понравилась Клава, но оказалась замужней, и я пострадал, а сейчас… Сейчас еще хуже.

— Ну, не тяни! Ты объяснился?

— То-то и оно, что объяснился. Э, да что, ты, Сева, хоть бы стихи какие-нибудь мне подсказал. Из Лермонтова, что ли…

— Ну, кажется, тронулся, — констатировал Валентин. — А из Маяковского не желаешь?

— Давай из Маяковского…

— Тогда слушай, — Валентин принял позу и продекламировал:

— Да, но какая она красивая! — не успокаивался Санька.

— Ладно! Вот эта фотография, однако, красивее! — И Всеволод достал из кармана фотографию своей девушки.

Но Санька даже смотреть не стал. Валентин украдкой тоже достал фотографию…

Звено Лагутина вело бой. Борис передал по радио:

— Спокойно! Выбиваю «месса»! — И, довернув свой самолет на «мессер», атакующий Лагутина, длинной очередью сбил его. В ту же минуту на Лагутина кинулся еще один «мессер». Николай резким движением штурвала на себя вздыбил свой самолет, словно бы перевернул его через плечо, заставив описать в воздухе замысловатый крючок. А когда вывел самолет в нормальное положение, «мессер» оказался перед его прицелом. Очередь из пушек — и враг, беспорядочно перевернувшись через крыло, пошел к земле. Но в этот же момент в кабину Лагутина влетел снаряд. Ослепительно вспыхнуло пламя разрыва, горячие осколки впились в лицо и резанули по пальцам, сбросив руку с сектора газа. Кровь залила глаза, сознание помутилось. Последняя мысль была: «Достали все же… сволочи!» Струя воздуха, ворвавшаяся сквозь разбитый фонарь, привела его в чувство. Первое, что он увидел, это плавно вращающуюся землю, неумолимо набегающую на него. Нажимом на педаль ножного управления он остановил вращение самолета, выждал, когда нарастет скорость, и потянул штурвал на себя. Самолет вышел в горизонтальный полет. Мотор хлопал, трещал, но пока тянул.

Николай провел рукавом по глазам, снял с них кровавую пелену. Стало виднее. Превозмогая боль, осмотрелся. Сзади, сверху на него вновь шел «мессершмитт». Лагутин уже видел острый полосатый кок его винта. Собрав всю силу воли, начал маневр и почувствовал, что возрастающая перегрузка вот-вот лишит его сознания. В этот критический момент «мессершмитт» загорелся, и на его место, качая крыльями, вырвался из дымной мглы самолет Бориса. Он шел совсем близко, и было видно, что Борис что-то возбужденно кричит. Но Лагутин его не слышал. Наверное, было разбито радиооборудование. Николай оглянулся. Кабина вся была забрызгана кровью, стекла на приборах разбиты, на месте компаса зияла дыра. Взглянув на солнце, Лагутин определил общее направление полета и махнул Борису рукой — дескать, веди звено на аэродром.

Николай никак не мог понять, почему его левая рука плохо держится на секторе газа. Скосил на нее глаза и увидел: вместо двух пальцев из разорванной перчатки выглядывают окровавленные огрызки. По мере того как вытекала кровь, силы покидали его. «Нельзя терять сознание», — упорно думал он, стиснув зубы. Один глаз совсем залило кровью, голова как в огне, грудь будто тисками сжата. «Еще несколько минут, еще несколько минут», — повторял он себе.

Шли бреющим. Черным потоком неслась под крыльями выжженная земля переднего края. Провалы воронок, сгоревшие танки, трупы, зигзаги окопов… Потом пошли тощие кустарники, обглоданные свинцовым ветром войны, лесок, дорога.

Борис уверенно ведет звено.

Как в тумане, видит Лагутин свой аэродром. Превозмогая боль, искалеченной рукой ставит кран шасси на выпуск и затягивает газ. Мотор притих, набегает земля. Он находит в себе силы, чтобы выбрать на себя штурвал, и при первом же касании колес о землю теряет сознание. Неуправляемый на пробеге самолет начал вихлять, потом, все ускоряя угловое вращение, волчком крутнулся на месте и замер в облаке оседающей пыли. Первым на крыло лагутинского самолета вскочил Усач. Осторожно расстегнув на Лагутине ремни и освободив его от лямок парашюта, богатырь легко вынул обвисшее тело Николая из кабины и бережно отнес к подкатившей санитарной машине. По пути он успел заметить, что у Лагутина раздроблены два пальца.

— Сердяга, как он только управлял самолетом…

Подбежали летчики лагутинского звена. У Бориса в кровь покусаны губы, лицо осунулось. Сережка нервно курил, и кончики его пальцев заметно дрожали.

Санитарная машина ушла. Усач ободряюще похлопал своих младших товарищей по плечам и похвалил:

— Молодцы, ребята! Дрались, как тигры. Когда вы выходили из боя, за вами несколько столбов дыма висело от вражеских самолетов. А Лагутин поправится. Его полет мы запишем в историю нашего гвардейского полка как пример мужества и высокой силы воли…

Валентин был назначен дежурным по полетам и с утра помогал ответственному командиру разбивать старт.

Есть что-то своеобразно-романтическое в предполетном виде аэродрома. На востоке постепенно светлеет небо. В том месте, где нежно-голубой его цвет незаметно переходит в зеленоватый, потом в золотистый и, наконец, в бледно-розовый тон, сияет утренняя звезда. Солнце еще за горизонтом, но его близость заметна по стрелам лучей, которые выхватывают из небесной сини краешки отдельных облаков, зажигают сияние на вершинах гор, покрытых вечным снегом. Солнце в своем движении прогоняет ночную прохладу, и она, спасаясь, отступает на запад, заставляя шевелиться белые и красные флажки на аэродроме. Кругом тишина. Все готово к началу большого летного дня, а день этот еще не наступил.

Флажки на высоких древках отмечают углы большого квадрата. В этом месте должны находиться все, кто не ушел в воздух — механик, курсанты, ожидающие своей очереди подняться в небо, и другие. Комсорг расставляет здесь большой фанерный щит, укрепленный на треноге. На щите лозунги, схемы и небольшая стенная газета «Стартовка», где будет отражен ход сегодняшней работы. Сейчас в ней пока изложены задачи на день и призывы к лучшему их выполнению. Большая часть листа пока чистая.

Со стоянок донесся дружный хор курсантского приветствия командиру, а через минуту раздалась команда: «По самолетам!» Теперь не зевай. Валентин с флажками в обеих руках бросился навстречу рулящим самолетам.

Издали самолеты похожи на живые существа. Деловито покачиваясь на неровностях, они приближаются, временами поворачиваясь из стороны в сторону, словно осматривая пространство. Ветер от винтов поднимает за их хвостами облака пыли. Валентин машет флажками, одним — показывая на взлетную полосу, другим — на заправочную, потом складывает флажки крестом, и самолеты идут на взлет или — прилетевшие — выключают моторы.

Вот уже первые машины поднялись в воздух и сразу же окунулись в солнечные лучи. Рубиновым светом вспыхнули пятиконечные звезды на их крыльях, ослепительным отблеском засиял плексиглас фонарей кабин. Еще минуту, и из-за лилового вала гор поднялось жаркое солнце. Ветерок подул сильнее. На мачте, над столиком руководителя полетов, затрепетал, забился шелк авиационного флага.

Летный день начался.

Большинство курсантов летной смены уже заканчивало программу самостоятельных полетов. Это был ответственный период тренировки. Как это ни странно, большинство курсантов допускает мало ошибок в управлении самолетом во время первых самостоятельных полетов. Робость и некоторая неуверенность в данном случае играют положительную роль. Курсант со всем старанием делает все так, как его учил инструктор, как написано во всевозможных инструкциях и наставлениях: выдерживает нужные скорости, сохраняет определенные обороты мотора, направляет свой взгляд соответственно каждому этапу полета. Нарушить что-либо из этих правил курсант, попросту говоря, боится: «А вдруг получится что-нибудь такое, с чем я не справлюсь». По чистоте выполнения первые полеты заслуживают хорошей оценки, и командиры, поздравляя курсантов с самостоятельным вылетом, обычно говорят: «Летайте всю жизнь с тем вниманием, с каким летали сегодня».

Но вот курсант «облетался». Глаза его уже не вылезают из орбит, а даже слегка щурятся в довольной улыбке; кроме всего, что необходимо в полете, курсант уже замечает и кое-что другое: как, выкручиваясь на изгибах железной дороги, красным червяком ползет поезд, как от столовой отъезжает «авиакобыла» с бричкой, на которой обычно возят завтрак, и даже ухитряется подумать о том, что не мешает плотно подзакусить. Проносясь над небольшой деревушкой, он уже рыскает по ней глазами, пытаясь узнать крышу дома, где живет его знакомая девушка. Все круче и резче закладывает курсант крены, порой бросая самолет в такие невероятные эволюции, от которых бы стошнило самого опытного летчика. В этот период курсант самый отчаянный летчик. Прикажи ему на максимальной скорости нырнуть под проводами или еще что-нибудь в этом духе, и он, не задумываясь, ринется сломя голову.

Командирам и инструкторам в эту пору хлопот полон рот. Призывая на помощь весь свой опыт, все средства воздействия — партийные и комсомольские собрания, стенную печать, беседы агитаторов, — командиры стараются предотвратить болезнь зазнайства у своих воспитанников. И все-таки нет-нет да кто-нибудь и «отколет» сногсшибательный номер. То какой-нибудь «ас» преждевременно выровняет машину из угла планирования, и она, потеряв скорость на большом расстоянии от земли, неуправляемой массой обрушится на посадочную полосу, приседая на весь запас амортизации; то другой «ас» пренебрежет гироскопическими силами мотора, и они в наказание тащат машину поперек взлетной полосы; то третий «ас», забравшись в зону пилотажа, отклонится от ее центра и, не учитывая превышения местности, ведет машину над холмами, чуть не задевая «брюхом» скалы…

Полетами руководил командир эскадрильи. Могучий, кряжистый как дуб, он невозмутимо стоял под развевающимся над его головой авиационным флагом и, казалось, равнодушно смотрел на самые невероятные фокусы молодых «летунов» и только иногда подносил к губам микрофон и насмешливо журил или подсказывал по радио: «Ноль седьмой, убери шасси; держи, держи правой ногой! Ну, куда ж ты, дурень, выкатился?!»

Посреди квадрата стояли два друга инструктора: Олег Князев и Демьян Беляев. Оба наблюдали за полетами своих курсантов, но реагировали на их пилотаж совершенно по-разному. Демьян был спокоен, Олег то и дело курил, бросал недокуренную папиросу и тут же доставал из портсигара новую.

— Что он делает? Ох, что он делает?! — восклицал он, обращаясь к Демьяну.

— Петлю делает, — с усмешкой отвечал Демьян.

— Да какая же это петля?! — возмущался Олег. — Это какой-то поворот вокруг хвоста по вертикали! Смотри, качается, как сосиска! Сейчас сорвется в штопор! Это сумасшедший вырвался на свободу! — Олег ткнул себе в зубы папиросу, но не тем концом, выплюнул ее и помчался к руководителю полетов.

— Товарищ командир, — еще издали закричал он, — подскажите моему грузину, чтобы не тянул по-страшному! Он развалит самолет!

Командир запрокинул голову и некоторое время молча смотрел за пилотажем Берелидзе. Потом сказал:

— Не развалит. Отлично пилотирует ваш курсант… А кто это там «козла» сотворил? Опять Терентьев? Выньте его из кабины, пусть на земле с мыслями соберется…

После полетов Валентин и Нина зашли в лазарет навестить Кузьмича. Тот очень обрадовался гостям, но большого участия в разговоре принять не мог, так как чувствовал еще большую слабость. Слушал и водил глазами с Валентина на Нину, с Нины на Валентина и вдруг сказал:

— Знаете что? Вы очень похожи друг на друга. Но не так, как брат и сестра, а как-то по-другому, гораздо сильнее. Вам идет быть вместё. — Помолчал немного и закончил уж совсем откровенно: — Вы бы поженились, а?

Валентин и Нина покраснели, посмотрели друг на друга и опустили глаза. То, что они чувствовали один к другому и в чем не признавались даже себе, Кузьмич высказал запросто, смутил их этим, обрадовал и испугал. Каждый из них в этот миг про себя подумал: «А вдруг он (она) обидится?»

В палате наступила пауза. Кузьмич вздохнул и отвернулся к стене. Нина встала, пожала его ослабевшую руку, пожелала ему быстрого выздоровления и пошла к двери. Валентин тоже попрощался с ним и, сам не зная почему, поблагодарил его:

— Спасибо, Кузьмич… Желаю скорее поправиться.

Вечером посредине городка собрались спортсмены эскадрильи и большая группа болельщиков.

Соревнования должны были состояться в городе, где помещался центр авиационного училища. Спортивный праздник охватывал многие виды спорта: футбол, волейбол, баскетбол, гимнастику и легкую атлетику. В центре внимания были лучшие спортсмены: Валико, Валентин и Жора. Все жалели, что на этот раз среди соревнующихся нет Бориса, Сергея и Кузьмича. Санька Шумов был дежурным в казарме, стоял на крыльце и хмуро ругал спортсменов:

— Подумаешь, делом поехали заниматься, ноги задирать да скакать козлами. А тут в выходной день стой из-за них в наряде!

Пришла Нина. Она словно предвидела задержку с перелетом и захватила с собой выходной костюм. На ней была темно-синяя пилотка с голубым кантом, белая шелковая гимнастерка с парчовыми лейтенантскими погонами, синяя юбка и мягкие, начищенные до глянцевого блеска сапожки. Ей предложили место в кабине шофера, но она отказалась. Валентин помог ей подняться в кузов, усадил ее поближе к кабине и сам сел рядом.

Когда все устроились, пришел замполит, возглавлявший поездку, и колонна из трех машин тронулась. Всеволод перебрал голоса баяна и заиграл бодрый мотив физкультурного марша. Грянул хор курсантских голосов.

Каменистая дорога поднималась через крутые перевалы, и с их машины открывались пестрые дали. Вилась пыль из-под колес, ветер подхватывал ее и относил в сторону. Горный воздух пьянил. Нина ощущала плечом сильную грудь Высокова, и ей было приятно это ощущение. Он взялся рукой за борт кузова за ее спиной, и она прислонилась к его руке. Вечер был теплый, воздух временами обдавал жаром, рука Валентина была горячей, но ей не хотелось прохлады. Она с удовольствием принимала эту теплоту, и все вокруг ей казалось необыкновенно хорошим и красивым.

Часа через три приехали в город. На небе уже зажглись звезды. Тихий городок засыпал, погруженный в тень садов, убаюканный журчанием воды в арыках, шелестом листьев и мелодичным скрипом кузнечиков. Лишь в центральном парке гремела музыка и шумела нарядная толпа. Нину устроили на ночь вместе с девушками, прибывшими в составе женской волейбольной команды, но она не сразу легла спать. Высоков пригласил ее в парк. Настроение у всех было веселое. Информбюро в эти дни принесло радостные сообщения: гитлеровцев громили на всех фронтах. Особенно внушительной была победа наших войск под Курском. Валентин и Нина с веселой толпой молодежи прошли на танцплощадку. Танцевали все подряд, часто не слыша музыки, но хорошо чувствуя биение своих сердец.

Во время одного танца Валентина поймал за рукав замполит. Извинившись перед Ниной, он шутливо погрозил Валентину пальцем и сказал:

— Высоков, пора спать. Отсоревнуетесь, и я отпущу вас на целые сутки.

Соревнования прошли интересно. Нина, сама заядлая спортсменка, с удовольствием следила за состязаниями. На стадионе к ней подсел замполит.

— Как, товарищ Соколова, нравится?

— Очень. Я бы сама приняла участие, да не имею права выступать в составе вашей ‘команды.

— Выходите замуж за Высокова, мы с радостью примем вас в свой коллектив.

Нина засмеялась:

— Вы ни с кем не в сговоре, товарищ подполковник?

— То есть как?

— Вы уже не первый внушаете мне эту мысль…

Замполит еще что-то хотел сказать, но начался заключительный парад, и он куда-то ушел.

Спортсменов поздравили с новыми достижениями, и вечером все тронулись в обратный путь.

На другой день Валентин с утра был занят учебой, а во второй половине дня освободился и встретился с Ниной. Решили сходить на стоянку, где Перепелкин готовил ее самолет.

Перепелкин сидел на стремянке и что-то закручивал отверткой и напевал себе под нос:

Крутится, вертится техник с ключом, Крутится, вертится под костылем, Крутится, вертится, хочет узнать, Где же сломалося? ……………………………[3]

— Перепелкин, «воздух»! — предупредил его помощник Коля.

Перепелкин обернулся, увидел приближающихся Нину и Валентина и, сказав: «Меняю пластинку», запел:

Когда печаль слезой невольной Промчится по глазам твоим, Мне видеть и понять не больно, Что ты несчастлива с другим…

— Романс хороший, — похвалил Коля, — но, кажется, не для этой пары.

Оба внимательно посмотрели на Нину и Валентина. Перепелкин закрыл глаза и попробовал представить рядом с Ниной длинного Всеволода, потом кряжистого Кузьмича, потом веселого Сережку и неожиданно убедился, что только Валентин на месте. Перепелкин смотрел на приближавшуюся пару с восхищением и за какие-то секунды понял то, что до него понял Кузьмич.

Нина поздоровалась с механиками и спросила:

— Как, товарищи, скоро эта «коломбина» будет готова к вылету?

— Завтра к обеду, товарищ лейтенант.

Нина обошла вокруг самолета. Маленький, компактный, еще недавно он был лучшим истребителем мира. Теперь его властно вытеснили более скоростные, мощные и более маневренные машины. Сейчас его использовали как переходной самолет, на котором курсанты проходили тренировку перед тем, как пересесть на машины, применяемые на фронте.

— Будь они неладны, эти задние гайки! — бурчал Коля. — Вертятся в пальцах, как живые.

— Дай-ка я попробую, — сказала Нина и, сбросив гимнастерку, оставшись в трикотажной майке с короткими рукавами, поднялась на стремянку.

— Вот так. У меня руки поменьше ваших. А теперь можно дотянуть цилиндровым ключом…

Она сполоснула руки в бензине, протерла их ветошью, надела гимнастерку и распорядилась:

— Мотор опробуете завтра, а сейчас кончайте, уже солнце садится.

Механики начали зачехлять самолет, а Валентин и Нина направились в сторону гарнизона.

— Хорошая девушка, — сказал Коля, глядя им вслед.

— А Валяш, что, по-твоему, плох? — язвительно спросил Перепелкин.

— Так я ничего… Парень он что надо и летает как бог!

По дороге к городку Валентин спросил Нину:

— Ты не хочешь прогуляться по окрестностям?

— С удовольствием, Валя!

— Ну так я захвачу шинель… Посидеть иль что…

Нина улыбнулась.

— Захвати.

В казарме его встретил старшина и передал разрешение не являться к отбою.

— Я знаю, — сказал Валентин. — Замполит еще на соревнованиях обещал.

Многие товарищи видели, как он брал шинель, знали, что он будет с девушкой, но никто на этот раз не подмигнул ему, не пожелал многозначительным тоном «успеха». Слишком велико было уважение к летчице, о которой все так много слыхали, и слишком хорошо все знали серьезность Высокова, чтобы позволить в такую минуту двусмысленные шуточки. Все видели, что Нина ему нравится по-настоящему, и все искренне желали ему счастья.

…Солнце коснулось зубчатой стены скалистого отрога горного хребта. Тени в долине сгустились, но склоны и вершины гор были еще розовыми от закатных лучей.

— Пойдем за светом! — увлек Валентин Нину по крутому склону.

Он взял ее за руку, и они, ступая по кремнистой тропинке, поднимались все выше. Вслед за ними из долины поднималась темнота. Сначала она отставала, потом догнала и быстро закрыла синим покрывалом горные склоны и путников. Только одна величественная снеговая вершина долго еще сияла на фоне необыкновенно чистого, лазурного неба. Сначала снег на ней был ослепительно белый, потом принял розовый оттенок, а контуры вершины сделались золотыми. Она высилась, как сказочный шатер из шелка и парчи с вплетенными в них драгоценными камнями. Это был вечер, который, если бы его изобразить красками на полотне, вызывал бы недоверие. Люди, редко бывающие на лоне природы, сказали бы: «Неестественно, так не бывает».

Но такой вечер был. Он угасал неравномерно. Его дивный свет словно пульсировал, оттенки менялись. Вот снег на вершине золотится, горные склоны лиловые, а долина как текинский ковер с преимуществом коричневых и темно-зеленых цветов. На вершине какая-то ледяная глыба, как гигантское зеркало, отразила лучи солнца, которого давно уже не было видно, и полыхнула огромным бриллиантом. А самые горы в это время стали темно-синими. Долина заголубела и затянулась туманом. Сквозь туман замигали теплые огоньки гарнизона. Склон, куда забрались Валентин и Нина, был крутым, и отсюда казалось, что это светятся огни сказочного царства из далекого детского сна. Где-то в ущелье свирепо рычал поток. Теснота отвесных скал смягчала эти звуки, зато акустическая особенность этого уголка позволяла хорошо слышать все, что делается в долине: в гарнизоне были танцы, оркестр играл вальс «Память цветов». В зеленых кущах, на горной террасе, перекликались птицы. Нагретые за день камни дышали жаром, а снизу поднималась ночная прохлада.

Остановились на небольшой площадке, откуда была видна вся долина с россыпью огней.

— Я устала, — призналась Нина, тяжело дыша. — Я ведь мало бывала в горах…

— С горами у меня старое знакомство, — с гордостью сказал Валентин. — Я еще до войны… Да и будучи курсантом, нет-нет да и вырывался с друзьями на эти кряжи.

— Валико, наверное, хорошо в горах?

— Еще бы! Он же природный горец… Может быть, сядем, отдохнем? — спросил Валентин.

— Сядем.

Он бросил шинель на широкий плоский камень, и они сели лицом к долине. Валентин обнял Нину, и она прильнула к нему. Долго сидели молча, прислушиваясь к симфонии мягких ночных звуков и к биению своих сердец. Нина прошептала:

— Как хорошо!…

— Так хорошо, как сейчас, мне никогда еще не было, — прошептал в ответ Валентин.

— А знаешь почему?

— Знаю, Нина: рядом со мной ты. Когда во мне родилось это… к тебе? Кажется тогда, когда тебя обидел Баринский. Его пошлые слова о тебе я ощутил как пощечину, как личное оскорбление. А мечтать о тебе я стал уж тут… Наше настоящее и будущее… Ничто не может мешать нашей близости, нашему счастью! Я не просто люблю тебя, я чувствую тебя, как половину своего «я». Да это и со стороны видно: ведь не случайно сказал нам тогда Кузьмич, помнишь? И Всеволод не зря отдал твою фотографию именно мне… Ты родилась для меня, а я — для тебя…

Нина прижалась щекой к груди Валентина. Он погладил ее лицо, ощутил на ладони слезы и услыхал тихие всхлипывания.

— Ты плачешь, Нина?

— Ничего, Валя, это слезы счастья. Сколько ночей твой образ… Ты мой! Мой муж, мой друг! Сильный, смелый, мужественный. Ты никогда не дашь меня в обиду. И я тебя не дам. Когда ты кончишь училище, я отпрошусь с инструкторской работы на фронт и буду твоим ведомым летчиком… Я никому другому не доверю тебя в бою. Мы будем вместе биться за наше будущее. А потом будет мир… Во всех уголках земного шара будет так же тихо и спокойно, так же красиво, как в этом вот уголке земли, где мы нашли свое счастье…

Валентин еще крепче обнял ее и осыпал поцелуями.

Прошли хороводы звезд. На крыльях ночи промчался над горами ветер, а вслед за ним — предутренний холод. Камни и скалы покрылись влагой. По долине, как призраки, неслышно прошли туманы, и, наконец, прогоняя ночь, из-за гор поднялось солнце. Валентин и Нина встретили его как вестника счастья…

Сразу же после обеда командир эскадрильи пришел в штаб. Дежурный доложил ему, что его ждет. летчик Соколова. Она вошла и остановилась в двух шагах от командира. Тот спросил:

— Товарищ Соколова, вы бумаги все оформили по приему самолета?

— Все.

— Полетный лист подписан, маршрут у вас проложен, при пробе мотора вы присутствовали. Остается пожелать вам ни пуха ни пера.

Нина растерянно переминалась с ноги на ногу. Лицо ее выглядело усталым, под глазами большие тени. Командир эскадрильи все это заметил, нахмурился и, отвернувшись к окну, спросил:

— У вас все ко мне?

— Нет, товарищ майор. Есть еще личная просьба.

— Говорите.

— Товарищ майор, я прошу вас, когда Высоков закончит программу, отпустить его на несколько дней ко мне… пока их выпуск будет ждать приказа о назначении. — Замолчала было и поспешно добавила: — Я думаю, это вы сможете сделать…

Командир обернулся к ней. Глаза потеплели, губы тронула добрая улыбка.

— Вы любите друг друга?

— Да. Он мой муж.

— Замечательно! Поздравляю. Он вполне достоин вас. Это мой любимый курсант… — И он с чувством потряс руку Нины.

Нина покраснела и опустила глаза.

— Ну, ну, — майор поправил на ее голове шлем. — Любви стесняться не надо. Я, бывало, тоже соловьев до утра слушал… — Потом обеспокоенно спросил: — Может быть, отсрочить полет на сутки? Отдохнете и полетите, а?

— Нет, нет, — запротестовала Нина. — Наоборот, товарищ командир, я всю душу вложу в этот полет.

— Понимаю.

— Разрешите над вашим гарнизоном пару восходящих на прощание?

— Разрешаю.

— Благодарю, товарищ командир!

На аэродроме Перепелкин принял у нее сверток с выходным костюмом, прикрепил его позади сиденья;

Валентин помог ей надеть парашют, сам застегнул каждый карабин лямок. Нина поднялась на крыло и села в кабину. Валентин расправил и подал ей привязные ремни, потом нагнулся и при всех поцеловал ее в губы и спрыгнул с крыла.

Самолет, покачиваясь как уточка, двинулся с места. Мотор взревел сильнее, и облако пыли застлало все вокруг. Когда ветерок отнес пыль, самолет был уже высоко. Вот он накренился и пошел в плавный разворот, замкнул над гарнизоном невидимый эллипс и начал снижаться прямо к крышам домов. Над самыми крышами самолет стремительно рванулся в небо, вращаясь вокруг своей оси, потом выровнялся в спокойный полет и, удаляясь, растаял в небесной сини. Уже замер звук его мотора, как замирает звук тронутой струны, уже механик Коля сложил чехлы, а Валентин и Перепелкин все еще стояли на месте и как зачарованные смотрели в бесконечную синюю даль неба.

Бориса Капустина вызвал командир полка.

— Итак, молодой командир звена, тебе первое самостоятельное задание: забирай своих летчиков и ночью на ЛИ-2 — в город… Там примете самолеты, облетаете их и своим ходом — сюда.

— Товарищ командир, ведь в этом городе…

— Знаю, знаю, там в госпитале выздоравливает наш Лагутин. Его навестить, от всех привет, а от меня еще и вот это. — И командир подал Борису бутылку коньяку.

Справившись с делами в первой половине дня, Борис навестил Лагутина под вечер. Тот несказанно обрадовался встрече. Выглядел он вполне здоровым, лишь на левой руке было еще много бинтов. Он встал навстречу Борису, долго тряс ему руку, потом Борис выглянул из палаты в коридор и, убедившись, что близко никого нет, передал Лагутину сначала сверток с разрешенными продуктами, потом стал выставлять из карманов на тумбочку неразрешенные: бутылку водки — «Это от меня», и бутылку коньяку — «Это от комполка».

Полюбовавшись на красивую этикетку с золотистым узором, Лагутин спрятал обе бутылки под матрас и объяснил:

— Выпьем попозже. Мне хочется сначала поговорить… Слушай, Боря, я очень и очень виноват перед тобой. Помнишь, как я нехорошо относился к тебе в школе?..

— Не надо, Николай, — остановил его Борис. — Скажу тебе прямо: в то время я другого отношения к себе и не заслуживал.

— Нет, Боря, это не так…

Минут двадцать они разбирали свои отношения в школе, стараясь извинить друг друга и взять вину прошлых промахов на себя. Потом Лагутин задал Борису вопрос, который, видимо, его особенно волновал:

— Боря, ты был с Шумовым в близких отношениях, скажи…

Борис горячо перебил его:

— Даю тебе честное слово, Николай, что между ними ничего серьезного не было. Они просто дураки… Прости, что я так про твою супругу, но…

— Просто дураки! — с удовольствием повторил Николай.

— Не дураки, так романтики, — попробовал смягчить свои слова Борис.

— Глупые романтики, — согласился Лагутин. — Ну, давай закурим.

Закурили.

— А теперь я тебе покажу последнюю фотографию Клавочки. На днях получил. Вот, погляди…

Клавочка попала в кадр фотопулемета. Ее смазливое личико с любопытством выглядывало через перекрестие тонких полосок и черточек упреждения.

— Это ее Бережко сфотографировал, — пояснил Лагутин. — Она была на стоянке, а тот сидел в кабине и посоветовал ей заглянуть в объектив. Она стала разглядывать, что это за стеклышко, а он нажал на кнопку, и вот, пожалуйста…

— Оригинально! — сказал Борис, возвращая фотографию.

— Ну что ж, начнем, пожалуй, — торжественно пропел Лагутин. — Сейчас я позову еще одного… гм, нашего общего знакомого. Ты не против?

— О ком ты говоришь?

— Минутку терпения! — Лагутин исчез за дверью и вскоре вернулся в сопровождении… Дятлова.

— Товарищ бригадный комиссар! — воскликнул Борис и бросился ему навстречу. Они обнялись.

— Здравствуй, Борис, здравствуй, только теперь, дорогой, это звание устарело: я уже не бригадный комиссар, а генерал… Ну, а в этой сугубо не боевой обстановке — просто Димитрий Васильевич…

Борис охнул.

— Товарищ генерал…

Дятлов дружески похлопал его по плечу.

— Сиди, сиди, Боря. Тут я такой же больной, как и ты. Распечатывай, что там у тебя на тумбочке. Попируем.

— Товарищ генерал, а вы тут… — Борис поискал слово. — Вы ранены?

Дятлов присел на кровать Лагутина.

— Эшелон под бомбежку попал, ну, а осколки ни с возрастом, ни с чинами не считаются. Но сейчас, как видишь, я уже на ногах. Скоро надеюсь вернуться в строй.

Выпили. Разговор стал более оживленным и непринужденным. Лагутин спросил, как поживает Усач, и Борис рассказал:

— Недавно наш Юсупыч за все подначки Усачу отомстил. Вот послушайте, какую историю он про него рассказал. «Вышел, — говорит, — наш Усач в один из первых боевых полетов. В строю держался еще плохо и разминулся с ведущим. Патрулирует над объектом в единственном числе, носится метеором и вокруг себя ничего не видит. А противник зашел ему в хвост. Усач понял это только тогда, когда по его крыльям пули забарабанили. И тут он совершил такой маневр, которого и сам потом объяснить не мог. Из-под обстрела ушел, высунулся из-за бронеспинки и видит: какой-то санитарный самолет к нему прибивается. Все как надо: на фюзеляже большой крест, а что крест черный, нашему Усачу невдомек. Он доворачивает на него, а «санитарный» как «чихнет» из всех точек и чуть Усача к земле не послал. Оказывается, это самый настоящий «мессер».

— Где же Юсупов эту историю раскопал? — спросил Лагутин. — Два-ноль в его пользу! Ну, а как Усач на это?

— Полчаса гонялся за рассказчиком вокруг капонира, и если бы не случилась команда «в бой», наверняка намял бы ему бока. А бой их помирил. Вдвоем они завалили «юнкерса».

— А что, Борис, — спросил Дятлов, — пишут тебе твои школьные друзья?

— Пишут. Причем новости, надо сказать, очень серьезные.

— Что же там?

Борис пересказал содержание письма, которое он получил недавно от Саньки. Санька подробно передавал рассказ Нины Соколовой о вспышке аварийности в школе. Вскользь упомянул и о знакомстве Баринского с домом Янковских.

Дятлов заметил, что Борис при этом сильно смутился, и подумал: «В чем тут дело?» А когда они, распрощавшись с Лагутиным, вышли в коридор, спросил:

— Скажи, Борис, а что ты сам думаешь об этих авариях?

Борис долго молчал. Прошли в сад, сели на скамейку.

— Ну? — уже строго спросил Дятлов.

И Борис рассказал о странном совпадении своего разговора с Фаиной Янковской с нападением на пост, который случайно охранял не он, а Высоков. По мере того как он говорил, лицо Дятлова все более суровело. Да и сам Борис с каждым своим словом все яснее осознавал серьезность этого совпадения. Прежде ему казалось это глупой случайностью, а теперь, рассказывая, он вдруг понял, что тут прямая цепочка к авариям, о которых сообщал в письме Санька.

Когда он кончил, Дятлов поднял на него тяжелый взгляд с укором, и Борису стало не по себе.

— Какой же ты был в то время… — начал генерал и остановился, подыскивая нужное слово. Слово, видимо, не нашлось, и он, скользнув взглядом по планкам боевых наград на груди молодого летчика, крякнул.

Помолчали, и генерал уже другим тоном заговорил снова:

— Но ты, брат, нос не вешай. Тебе еще долго воевать придется. Все, что ты мне рассказал, может быть и простым совпадением, однако… Чует мое сердце, что это не так. Ну, не волнуйся. Я напишу куда надо. А ты воюй как можно лучше.

— Да я, товарищ бригадный… я, товарищ генерал, так буду драться, так… Если где не хватит умения — душой возьму!

Наконец-то капитану Джаниеву попала в руки ниточка, которую он так долго искал! Письмо генерал-майора Дятлова с подробным изложением рассказа бывшего курсанта школы пилотов Капустина подтверждало давние подозрения капитана. Обстановка на фронте позволяла теперь навести более точные и подробные справки о Фаине. Между партизанскими отрядами Белоруссии и Большой землей ныне действовала надежная авиасвязь…

Нина была в городе, и в ее распоряжении несколько часов свободного времени. Решила зайти в Дом Советской Армии.

Там была торжественная встреча общественности с фронтовиками-земляками. Среди выступавших была и некая Джамиле Султанова, совсем еще юная узбечка, а над карманом гимнастерки на левой половине груди две наградные колодочки. «Какая интересная!» — подумала Нина и в перерыв приблизилась к ней. Султанова тоже обратила внимание на Нину. Они обе представляли некоторое исключение в этом собрании: одна летчица, другая только что с фронта, такая молоденькая, и уже с боевыми наградами.

Первой заговорила, обращаясь к Нине, Джамиле:

— Извините, — начала она, — мне хочется с вами познакомиться… — И засмеялась.

Пожимая Султановой руку, Нина назвала себя и добавила:

— Я от души рада познакомиться с фронтовиком. Сама я с начала войны стремлюсь на фронт, да вот только сейчас, кажется, удастся… Жду откомандирования…

— А я, — мягким певучим голосом заговорила Джамиле, — рада этому знакомству вдвойне: с летчиком и с девушкой, будущей моей подругой… Я всегда восхищалась людьми, которые летают, и только один раз мне довелось побеседовать с одним из них. Кажется, он тогда пришел с места вынужденной посадки. Видите, какая романтика!

— Это, наверное, произошло в прифронтовой полосе? — спросила Нина.

— Нет, это еще здесь. Не слыхали, в степи есть развалины старинной крепости Темир-Тепе?

Улыбка исчезла с лица Нины, и Джамиле вопросительно посмотрела на нее. Та спросила с нетерпением:

— Когда у вас состоялась эта встреча?

— В августе сорок первого, это я точно помню, так как через несколько дней уехала на фронт.

Джамиле увидела, как у ее собеседницы расширились глаза, а губы задрожали.

— В августе? — шепотом переспросила Нина. — Вы точно помните, что в августе сорок первого?

— Ну конечно! — воскликнула Джамиле. — Только почему вас это взволновало?

— Вы напомнили мне о деле, которое давно считали решенным и многие уже забыли. А вы — я в этом уверена! — имеете ключ к разгадке тайны Темир-Тепе.

— Какой тайны? — теперь изумилась Джамиле.

— Назвался ли вам авиатор, с которым вы беседовали? — не отвечая на вопрос, спросила Нина.

— Я помню, мы знакомились, но… — Джамиле потерла пальцами лоб. — Кажется, я не могу вспомнить…

— Может быть, хоть немного помните его внешность?

— Роста среднего, волосы… волосы, по-моему, светлые…

— Алексей Иванов? — подсказала Нина.

— Верно, Иванов! — обрадованно воскликнула Джамиле. — Он даже сказал мне, что работает в школе механиком и что школа находится в одном железнодорожном перегоне на север от нашего города.

— Ну, а дальше, дальше что? Да говорите же!

— Я отдала ему коня, сама села в одно седло со своим дедом, а Иванов в сопровождении джигитов поехал к самолету, где, как он говорил, оставался его летчик. Но, погодите, я расскажу вам все по порядку…

И она рассказала обо всем, что читателю уже известно.

Выслушав, Нина заторопилась.

— Я вынуждена спешить, товарищ Султанова. Мне необходимо перегнать самолет с городского аэродрома на школьный. А беседу мы продолжим сегодня же, во второй половине дня. Дайте, пожалуйста, ваш адрес. Ваш рассказ имеет очень важное значение. Могу сказать заранее, что вы будете поражены тем, что вскоре узнаете. До скорой встречи!

Они простились, и Нина заспешила к выходу. Джамиле, томимая неясными предчувствиями, вскоре также отправилась домой.

Нина нашла телефон и позвонила Джаниеву. Ей ответили, что капитана Джаниева нет. Тогда она позвонила начальнику политотдела. Оказалось, Джаниев у него. Все складывалось как нельзя лучше.

— Товарищ майор, передайте, пожалуйста, трубку капитану.

Джаниев сказал, что будет ждать ее в штабе школы.

Бережко и Баринский с утра возились с учебно-тренировочным истребителем, который случайно оказался на гражданском аэродроме города. Курсант из группы Соколовой пилотировал в зоне. Мотор сильно «барахлил», и курсант принял решение немедленно садиться. Ближайшим аэродромом оказался городской. Молодой пилот не растерялся и, мастерски произведя расчет, посадил машину на три точки… За курсантом приехали на грузовике. Самолет осмотрели, дефекты обнаружили и приняли решение: после устранения неполадок перегнать самолет своим ходом. Это и должна была сделать лейтенант Соколова.

За городским аэродромом находился пустырь, куда выходила городская канализация. Ясно, что в этом смрадном, кишащем мухами месте желающих погулять не было. И вот в этом далеко не поэтическом месте Фаина назначила Баринскому деловое свидание.

Самолет был готов к сроку, и Нина могла быть довольна. Но она почему-то пришла расстроенная и, изменив своей привычке, даже не заглянула в мотор, а все ходила взад и вперед в стороне от самолета и смотрела в землю, как будто что-то искала.

Подошел борт-механик с рейсового самолета и крикнул:

— Кто тут Баринский?!

Тот отозвался.

— Вас просит зайти в вокзал аэропорта какая-то дамочка.

Бережко сказал:

— Иди, Виктор, только побыстрей возвращайся. Сейчас будем ставить капоты.

— Слушаюсь, товарищ техник, — откозырнул Баринский и, швырнув в сумку ключи, вытирая на ходу ветошью руки, побежал мимо громадных воздушных транспортных и пассажирских кораблей к зданию вокзала.

Его ждала Фаина. Они уединились на отдельной скамеечке в привокзальном садике.

Через несколько минут Баринский вернулся и помог Бережко закапотить мотор. Нина тем временем переоделась в комбинезон, надела шлем, протерла стекла очков и села в кабину.

— Все готово?

— Готово! — ответил Баринский и отошел в сторону.

— Ты, может быть, тоже полетишь? — спросил у него Бережко. — Вторая кабина свободна.

Такого предложения Баринский не предвидел. В одно мгновение он весь покрылся холодным, липким потом, а на лице отразился такой страх, как будто ему объявили смертный приговор.

— Ну, чего ты? — удивился Бережко. — Лети. А я тут оформлю документы да на грузовичке и припылю.

Баринский так растерялся, что не мог придумать, как отказаться. Неожиданно его выручила Нина.

— Куда ему со мной! Он еще с того раза никак не очухается. Пусть на грузовике трясется.

— Вы смеетесь, товарищ инструктор, — промямлил Баринский, — а мне и вправду страшно вспомнить. Нет, я уж лучше на грузовике…

Нина посмотрела на него с презрением и скомандовала:

— К запуску!

— Есть к запуску!

— От винта!

Мотор заработал. Рукой Нина показала, чтобы убирали из-под колес колодки.

Бережко выдернул одну, Баринский другую. От винта поднялось густое облако пыли. Маскируясь этой пылью, Баринский бросился в сторону, за ангары, за склады и бежал до тех пор, пока не выскочил на зловонный пустырь. Тучей на него напали зеленые жирные мухи. Озираясь, он шел через пыльные кусты, обходя страшные ямы со зловонной коричневой жижей. Издали пустырь не казался таким большим, и, лишь находясь на нем, Баринский с ужасом определил его размеры. «Где же она, черт возьми! — с тоской думал он. — Ведь через несколько минут меня уже начнут искать. Дорога каждая минута!»

Отбиваясь от мух, он поднял распухшее от укусов лицо. «Ага! Вот она летит. Низко летит, не выпрыгнет!»

Как раз в этот миг из мотора самолета павлиньим крылом вырвалось пламя и пыхнули клубы дыма. «Все! Гори, Ниночка, гори!» — почти крикнул он.

Но летчица не хотела гореть. Она бросила самолет в глубокое скольжение, и воздушная струя сорвала пламя и отнесла его в сторону. Над самой землей самолет выровнялся и, снижаясь, пошел вдоль железнодорожной насыпи.

«Неужели посадит?» — с тревогой подумал Баринский, но в это время самолет поднялся на дыбы и, ударившись о насыпь, покатился с нее под откос, жутко мелькая покореженными крыльями.

— Ты неплохо сработал, Витя, — услыхал он за спиной голос Фаины.

Баринский обернулся.

— Теперь только вперед, — заторопила она и увлекла его за собой в заросли кустарника.

Она пропустила его вперед на узкую тропинку, которая шла по самому краю мерзкой ямы. Колючие сухие ветки нависли прямо над ямой. Пришлось балансировать по самому краю, цепляясь руками за ломкие сучья. В этом месте Фаина, осмотревшись, вынула из-за пазухи пистолет и выстрелом в затылок свалила Баринского в зловонную яму.

Разговор с Джамиле с новой силой пробудил у Нины воспоминания о Дремове, и на время она почти совсем забыла, что в кармане ее гимнастерки лежит телеграмма от Валентина, в которой он сообщает о своем приезде. Еще сегодня утром она с радостным нетерпением отмечала каждые несколько минут, которые уменьшали срок до желанного свидания, а сейчас в груди теснились обида и боль за гибель Дремова. Желание быстрее схватить преступников, увидеть их наказанными, знать, что Дремов отомщен, заставляло ее сжимать кулаки и кусать губы.

До полной готовности самолета к вылету Нина ждала чуть больше тридцати минут, но они показались ей вечностью. Наконец она в кабине. Вот и мотор запущен, вот уже она и в воздухе. Она была довольна, что Баринский не захотел с ней лететь, ей хотелось быть одной.

Взлет сложный, но, может быть, самый приятный для летчика момент. Мотор быстро набирает обороты и со все возрастающей скоростью устремляется вперед. Бегут навстречу предметы на границе аэродрома, и летчик ощущает, как рули становятся все более упругими. И вот несколько легких толчков: самолет «просит» отделить его от земли. Едва заметным движением рулей, почти одной мыслью, летчик «снимает» машину со взлетной дорожки. Бежит под крыло, сливаясь в один сплошной серый поток, земля. Скорость продолжает расти, и вот она уже достаточна, чтобы самолет, задрав мотор, мог устойчиво устремиться в небесную синь, в мир солнечного света и пышных облаков. С этих высот летчик с гордостью окидывает соколиным взором красавицу землю. Она предстает перед ним в недоступной для тех, кто никогда не летал, величественной красоте необозримых просторов…

Как и всегда, Нину охватил восторг взлета, как и всегда, она всем телом потянулась вперед, точно желая помочь самолету оторваться от земли. А после отрыва до набора большой скорости снова «прижала» его к земле, потом одним плавным движением заставила его взмыть вверх. Сделав прощальный круг над аэродромом, она поставила нос самолета в направлении на школьный городок, который с этой высоты был отлично виден, и вздохнула с облегчением. Внизу протянулись блестящие нити железной дороги, зеленели сады, холмились пустыри. Мотор работал ровно, и винт обдувал ее приятной ласкающей струей…

Вдруг в моторе что-то выстрелило. И тотчас из-под капотов рванулось пламя, закрыв рыжей жаркой завесой половину неба. Сердце забилось часто-часто, а руки уже делали свое дело. Одним движением рулей она положила самолет на крыло и нажимом педали заставила его падать в сторону опущенного крыла, перекрыв при этом бензомагистраль и выключив зажигание. Режущая струя воздуха ударила самолет в борт, сбила пламя и сорвала у Нины с головы очкастый шлем, мгновенно исчезнувший за бортом.

Пламя сбито, опасность пожара миновала, теперь надо посадить самолет. Но земля совсем близко. Делать какие-либо отвороты для выбора площадки нет возможности. Единственное, что Нина увидела впереди себя, это длинную площадку вдоль железной дороги. С одной ее стороны подымалась крутая железнодорожная насыпь, а с другой — в два ряда шли столбы телеграфной и электрической линий. На площадке бурно поросли бурьяны, полынь, репейники. Не выпуская шасси, Нина планировала на это место. И вот, когда до земли оставалось шесть или семь метров, когда она плавным движением штурвала «на себя» стала выравнивать самолет из угла планирования, чтобы погасить скорость, она увидела за прозрачным диском винта несколько светлых детских головок, с доверчивым любопытством поднявшихся на ее пути из зарослей начинающих желтеть косматых трав. Она увидела венки из осенних цветов на их головках, похожих на одуванчики, ей даже показалось, что она видит, как расцвели, заголубели васильки их глаз…

И Нина поняла, что ей надо делать. И странно: в эту страшную минуту не ужасом исказилось ее лицо и даже не сверхчеловеческое напряжение воли отразилось на нем. Нет. Ее губы тронула улыбка. Она вспомнила, что великий летчик Валерий Чкалов точно так же кончал свой последний полет, и все дальнейшее она проделала так, как если бы по-другому поступить было нельзя. Сильным движением рулей она подняла самолет на дыбы, отвернула его от детей и бросила плашмя на крутую насыпь…

Когда она открыла глаза, то увидела над собой небо, уходящий в него песчаный склон насыпи и какую-то изогнутую в дугу деталь самолета. Уши словно заложило ватой, и она едва различила детский плач. Над ней склонялись две девочки и маленький худенький мальчик. По щекам их текли слезы, мальчик уговаривал ее:

— Тетя, миленькая, встаньте… Ну, встаньте же…

Увидев, что летчица открыла глаза, дети утерли слезы и попытались помочь ей сесть. Но Нина оставалась недвижимой. Она не ощущала боли, но не обуздала также своих рук и ног, тупое, непонятное оцепенение сковало ее. Собрав все силы, она попыталась шевельнуться и потеряла сознание.

Второй раз она пришла в себя в тени деревьев, куда ее отнесли подоспевшие к месту происшествия колхозники. Сюда же, спустя несколько минут, подошла и санитарная машина, а вслед за ней — машина начальника школы. Вместе с начальником приехали командир эскадрильи, парторг и начальник политотдела. К этому времени Нину успел осмотреть сельский врач. Внешних повреждений, за исключением мелких ссадин, врач не обнаружил. Только правое плечо немного распухло. Но старый врач понял, что дела пострадавшей плохи. Когда из санитарной машины выскочила Альбина Моисеевна и бросилась к Нине, старый врач взглядом остановил ее и шепнул что-то по-латыни. Альбина Моисеевна побледнела и, отказавшись от немедленного осмотра Нины, приказала ставить носилки в автомобиль.

У Нины комбинезон на груди был порван и виднелся расстегнутый карман гимнастерки. Из кармана выглядывал краешек партийного билета. Парторг на ходу осторожно вынул его и машинально раскрыл первую страничку, Нина не чувствовала этого, но увидев в руках парторга партбилет, видимо, догадалась, кому он принадлежит. Каким-то чужим, глухим голосом она сказала:

— Зачем вы взяли билет? Вы уже считаете меня мертвой?..

Парторг поспешно вложил партбилет обратно и отошел в сторону, скрывая слезы. Он слышал фразу, сказанную сельским врачом по-латыни: «Разрушение позвоночника».

А Нина силилась вспомнить что-то очень важное и не могла. Машина тронулась, носилки затряслись, боль во всем теле обострилась. Нина лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку. У ее изголовья находились Альбина Моисеевна и парторг. Начальник школы и Джаниев, обогнав санитарную машину, помчались в госпиталь предупредить о прибытии пострадавшей. По пути они подобрали Бережко.

— Товарищ подполковник! — возбужденно заговорил Бережко, как только вскочил на подножку машины. — У Нины был пожар, она сбила огонь и пошла на вынужденную…

— Знаю, Бережко, знаю! Вон везут нашу Нину.

— Что же это делается, товарищ подполковник? Баринский ведь исчез!

— Как исчез?!

— Как только запустили мотор, — торопливо начал рассказывать Бережко, — Баринский помог мне убрать колодки, Нина порулила на взлет, я стоял и смотрел, как она взлетала, как сделала круг и пошла к аэродрому школы, и вдруг вижу — пламя… Смотрю, скользит к земле, пламя сорвала, планирует. Как она села, я за деревьями не видел. Повернулся, хотел спросить у Баринского, что же это такое. А его нет. Я поднял панику, аэродромное начальство теперь ищет, а я — сюда… Так что с ней?

— Плохо. Позвоночник помят. Альбина Моисеевна говорит, как бы не случилось самого страшного.

У Бережко задергались плечи.

— Какой же он подлый гад! Теперь ясно, кто нам пакости делал! А я в последнее время думал, что он становится человеком…

Клавочка Лагутина узнала о несчастье с Ниной одна из первых. Хотя у нее был выходной день, она была на работе — решила подтянуть некоторые «хвосты». И вот звонок из села, близ которого упал самолет… У входа в госпиталь она встретила почти всех начальников школы и представителя госбезопасности капитана Джаниева. Обращаться с вопросами к начальникам Клавочка постеснялась и подошла к Бережко. Тот рассказал все, что знал.

— Так вы говорите, Баринский сбежал? — переспросила Клавочка.

Бережко замялся. Он подумал, что, пожалуй, излишне рассказывать всем о предательстве Баринского.

— Кто знает, почему он удрал? Может быть, просто испугался ответственности… Увидел горящий самолет — и тягу.

— Но вы же говорите, что когда самолет загорелся, Баринского и след простыл? Значит, он сбежал заранее и заранее боялся случившегося?

Бережко ничего не ответил, и Клавочка не стала больше его расспрашивать, а, наскоро простившись, ушла. Она очень волновалась, но мысль работала четко. Баринский враг. А она видела его с Фаиной уже после того случая, как он сказал ей, что порвал с домом Янковских. Тогда она не обратила на это внимания, так как помнила свой последний разговор с Фаиной. Теперь она поняла, что это была маскировка. «Посмотрим, — думала Клавочка, — чем занимается моя бывшая подружка в минуты, когда ее приятель только что подстроил очередную аварию».

И предчувствия не обманули ее. Фаину она застала при весьма подозрительных обстоятельствах. Войдя без стука, Клавочка увидела Фаину перед печкой, в которой горели бумаги и между прочим корежился на огне уголок паспорта. Фаина была одета так, словно собралась в далекий путь: в стеганой фуфайке, в простой, из грубой материи юбке и в брезентовых туфлях на низком каблуке. Быстрым взглядом Клавочка окинула ее с ног до головы и успела заметить, что под распахнутой фуфайкой в кармане юбки обозначился предмет, похожий на пистолет.

— Вот собралась к дяде на подсобное… — начала Фаина, не дожидаясь вопроса Клавочки и движением ноги прикрывая печную дверцу. — Проходи, у меня тут беспорядок.

— Нет, нет, я думала… — Не договорив, Клавочка выскочила за дверь.

— Клава! Подожди, Клавочка! — услыхала она вслед, но, не оглянувшись, хлопнула калиткой и побежала. Она знала, где находится здание госбезопасности, и торопилась, как никогда. Давно она так не бегала. Последний отрезок пути проходил вдоль чугунной решетки городского парка. Желая хоть на секунду перевести дух, она схватилась рукой за холодные металлические прутья ограды. За ними, в зеленых сумерках парка, что-то мелькнуло. Вгляделась и отскочила как ужаленная. «Фаина! Перехватила, змея!»

Выстрела она не слыхала. Тело пронзила резкая боль, и Клавочка потеряла сознание.

Для Джаниева это был самый сумасшедший день в его жизни.

Баринский исчез. Нина, пообещав по телефону дать крайне важные сведения, лежит без сознания; только что доложили о покушении на жизнь Клавдии Лагутиной; покушавшийся скрылся; Лагутина в тяжелом состоянии, и от нее также ничего нельзя добиться.

Но вот прошло несколько часов, и клубок стал разматываться. Нина назвала Джамиле Султанову, которая может сообщить имена людей, бывших в Темир-Тепе в день гибели Дремова. Джаниев сейчас же поехал к Султановой. Выслушав ее, он без труда представил истинную картину гибели авиаторов. Джамиле показала ему письмо от Нины, которое ей передал незнакомый человек.

«Милая Джамма, — писала Нина. — Очень прошу Вас сегодня, к девяти часам вечера, прийти…» Дальше подробно объяснялось, как найти дом знакомых Нины, где должна была состояться встреча. В конце записки говорилось: «Разговор будет очень важным, имеющим общественное значение».

— Скажите, пожалуйста, товарищ капитан, — спросила Джамиле, — почему все так заинтересовались моей случайной встречей с этим летчиком?

— Вот что, товарищ Султанова: выполните просьбу Нины Соколовой, сходите по адресу, какой она вам дала, я вас обязательно встречу, и тогда нам все будет ясно. А пока ни о чем не беспокойтесь и до вечера, я прошу вас, никому не говорите об этом.

Джамиле недоуменно пожала плечами, и они расстались.

Вечером она приоделась, улыбнулась своему отражению в зеркале — как никак почти два года она была лишена этого невинного женского удовольствия — и вышла из дому. Автобус довез ее до Мусульманского кладбища. Отсюда, как говорилось в письме Нины, нужно было идти пешком через кладбище в так называемый Старый город. Она пошла. В сумерках было немного жутковато идти мимо древних восточных надгробий, но что делать? Раз надо, то надо.

Джамиле поравнялась с полуразрушенной мечетью. Осенний ветерок неприятно раскачивал в темноте конские хвосты, прикрепленные к сухим шестам. Шесты уныло поскрипывали. К этим неприятным звукам примешивались еще какие-то непонятные, еле слышные. Джамиле сосредоточилась, напрягла все внимание, и ей показалось, что она слышит чьи-то шаги. Стала присматриваться и различила какие-то скользящие тени. Кто бы это мог быть? Невольно Джамиле остановилась и напружинилась, приготовившись к схватке. В этот момент зазвенело железо, послышалось тяжелое дыхание, хрипение, стоны и темь разорвал огонь выстрела. Джамиле стояла, боясь шелохнуться. Но вот одновременно вспыхнуло несколько карманных фонариков, и первым, кого она узнала, оказался капитан Джаниев. В его руке был пистолет. Два автоматчика поддерживали какого-то оборванца. Он был ранен. Потом подвели еще трех арестованных. Джамиле подошла к Джаниеву.

Перед зачетным полетом по технике пилотирования Валентин летал на двухместной машине с командиром эскадрильи. Этот полет дал ему очень многое, как будущему летчику, и запомнился надолго. Это был мастерский урок высшего пилотажа. Санька и Валико перед полетом наказывали: «Сильнее «тяни», Валя! Этого командира хлебом не корми, только покажи перегрузку побольше. Понял?» Вняв их советам, Валентин «тянул» на совесть. Разогнав скорость на пикировании, он резко хватал ручку управления «на себя» и самолет мгновенно начинал лезть вверх. На короткое время у Валентина и командира темнело в глазах. Их втискивало в сиденья, а потом они повисали на ремнях, и вся пыль, поднимаясь с пола кабины, забивала им нос и глаза.

— Не так ты стараешься, братец! — услыхал Валентин в наушниках шлемофона. — Зачем так резко? Или с перегрузкой пилотируй, или совсем без нее. А то не прижимает, а толкает. Смотри, как надо…

Командир взял управление в свои руки, перевернул самолет вверх брюхом, заставил его опустить нос и в таком состоянии начал пикировать… Потом, развив большую скорость, повел самолет на петлю. Перегрузка начала расти постепенно и дошла до больших пределов. Ноги, руки, голова, все тело словно заполнялись свинцом, в глазах стало темнеть, стопор сиденья не выдержал, и оно сорвалось в нижнее положение; надтреснутый раньше плекс фонаря кабины рассыпался и дождем упал внутрь; с кончиков крыльев потянулись белые струйки возмущенного воздуха; дышать стало невозможно, щеки отвисли, и лица исказились судорожными гримасами.

Когда командир вывел самолет из фигуры, Валентин тяжело вздохнул и подумал: много все-таки надо летать, чтобы пилотировать так, как пилотирует этот многоопытный командир!

С полетами в училище и с зачетами по теоретическим дисциплинам было кончено. Наступила томительная пора ожидания приказов — о присвоении офицерских званий и о назначении в часть. Время от времени их вызывали на небольшие хозяйственные работы, посылали в наряды, но в основном они отдыхали, читали, приводили в порядок обмундирование, чтобы ко дню получения званий предстать в полном блеске военной формы.

Санька и Валико проявили в этом наибольшую изворотливость. Девушки вышили для них нарукавные трафареты — распростертые крылья с пропеллером, звездочкой и скрещивающимися кинжалами; старшина выдал им набор светлых пуговиц и по паре парчовых погон. (При выпуске погоны обычно выдавали фронтовые, защитного цвета.)

В один из ясных осенних дней, перед обедом, выпускников построили. Пришел, прихрамывая, и Кузьмич. Он остановился в стороне и с завистью смотрел на своих счастливых товарищей. Авария лишила его возможности быть с ними вместе, и теперь ему предстояла задержка в училище еще на несколько месяцев.

Начальник штаба зачитал приказ о присвоении курсантам, окончившим программу летной подготовки, первичного офицерского звания: «младший лейтенант». Всех по очереди их вызывали из строя, и командир, вручая погоны, удостоверение личности и выписку из приказа, отпечатанную на красивом листе бумаги, поздравлял их и напутствовал добрыми пожеланиями.

В столовую пришли уже офицерами.

Валентин дал телеграмму Нине и отпросился к ней на трое суток. Друзья пожелали Валентину всего доброго, и он с самыми лучшими надеждами отправился в недалекий путь.

В вагоне, как обычно, было тесно. Валентин, не любивший толкотню и сутолоку, хотел уже устроиться в тамбуре, как с верхней, багажной, полки свесились чьи-то кирзовые сапоги и добродушный голос пригласил:

— Младшой! Лезь на мое место. Я через два перегона «эвакуируюсь».

Есть своеобразный уют в полумраке этих полок. Низко нависает сводчатый деревянный потолок, под которым накопилось живое человеческое тепло. Равномерная качка вагона, чуть слышное дребезжание стекол, гул вагонных колес, приглушенные удары их на стыках рельсов — все успокаивает, убаюкивает. Валентин и спал и не спал, путал сон с явью. Лежал на спине, заложив за голову руки, и вприщурку смотрел на потолок. Там пестрели надписи и рисунки, сделанные в разные времена разными людьми: «Маруся и Митя спали здесь по очереди, ехали на картошку». «У меня нет билета, и денег на штраф тоже нет — бояться нечего, еду дальше. Гришка Шалый». «Эх, Надька, дура, прозевала такого парня, как я! Иван». Ниже этой записи нарисована глупая рожица, должно быть Надькина, а рядом, должно быть, Иван: с богатырской грудью, с погонами и с целой лестницей орденских колодочек, с пилоткой на непропорционально маленькой голове. Между этой фигурой и глупой рожицей — два сердца, нанизанные на стрелу…

Валентин закрыл глаза и попытался представить себе людей, сделавших эти надписи. Мысли неслись беспорядочно, образы, вызванные воображением, были неясны, и лишь один, милый сердцу, рисовался отчетливо: светловолосая девушка со спокойным лицом, в темно-синем комбинезоне, с тонким ремешком планшета через плечо.

Кто-то тихонько толкнул Валентина в бок. Он подвинулся, и рядом с ним бесшумно примостилась какая-то девушка. Валентин оглянулся и узнал Нину.

— Нина! — воскликнул он, потянулся к ней руками и… проснулся.

— Я не Нина, а Зина, — вдруг услыхал он над ухом. — Простите, товарищ офицер, я вас кажется задела, когда влезала на свою полку, а вы спросонья какую-то Нину…

Валентин посмотрел на полнощекую девушку в легкой косынке и в потертом мужском пиджаке с подвернутыми рукавами и, улыбнувшись ей в ответ, сказал:

— Вот тут, на потолке написано: Зина плюс Вася — отличная пара. Зина, стало быть, есть, а где же Вася?

— Ты мой Вася! — не задумываясь, выпалила девчонка.

— Ой! Разве можно пугать такими неожиданностями?

— А разве я такая нехорошая, что ты испугался быть моим Васей?

— За малым дело: я никогда в жизни не был Васей.

— А я думала, это ты написал на потолке такое уравнение. Меня тоже не Зиной зовут. Это я с потолка себе имя позаимствовала… Хочешь, запишем новую формулу? Как тебя зовут?

— Ну и дотошная же девчонка! Не получится у нас никакого уравнения, так как я его уже составил.

— Врешь, наверное, — разочарованно усомнилась девушка. — Когда ж ты успел? А я вот уже написала свое имя, осталось приплюсовать твое. — И она показала карандашом на потолок.

Валентин прочитал: «Нина +», — и засмеялся.

— Ну же и хитрюга! Ведь только что сказала, что я во сне какую-то Нину назвал, и теперь сама Ниной прикидываешься, лишь бы узнать мое имя. А ну-ка, сотри.

Девушка покраснела и, поплевав на подвернутый рукав пиджака, стерла им надпись.

— А теперь я скажу, как меня зовут, и можешь ложиться спать, а то я знаю любопытство вашего брата: пока не узнаете, что хотите, не уснете. Зовут меня Валентин.

— А меня Аня.

— Так я же не любопытный…

Валентин опять вздремнул. Чуткий сон часто прерывался явью. Качался потолок, плыла куда-то круглая чугунная отдушина. Под утро свеча потухла, вагон остыл. Валентин поежился и, окончательно прогнав сон, широко раскрыл глаза. Снизу, из наполовину забитых фанерой окон, на полку проникал серый свет раннего утра. В этом свете Валентин увидел склонившееся к нему лицо вчерашней девушки. Она казалась бледной. Волосы, выбившиеся из-под косынки, падали на лоб, большие влажные глаза в упор смотрели на него.

— Чего ты? — спросил удивленно Валентин.

— Простите, Валя, — вдруг почему-то на «вы» заговорила она. — Вы очень любите свою Нину?

— Очень, а что?

— Значит, есть на свете настоящая любовь?

— Конечно, есть, Аня.

— Спасибо. Простите, что я была с вами такая дура. Я думала, что любому мужчине все равно, с какой девчонкой флиртовать. Думала, что мужчины никогда не сознаются, что женаты или имеют невесту. Прощайте. Сейчас моя станция…

— Прощайте, Аня. Желаю вам встречаться с хорошими, честными людьми. Желаю вам найти хорошего жениха.

— Спасибо, Валя. Вы очень добрый…

Она ушла, а Валентин достал из кармана фотографию Нины и долго рассматривал ее в неясном свете.

Потом спрыгнул вниз и вышел в тамбур. Там и простоял до нужной станции.

Сейчас он увидит Нину. Вот и перрон. Валентин повис на подножке и жадно всматривается в толпу встречающих. Мелькают знакомые лица. Вон Бережко с Вовочкой Васюткиным… Нина, наверное, где-нибудь тут же… Не дождавшись остановки поезда, Валентин прыгнул с подножки и начал пробираться к тому месту, где увидел знакомых.

Бережко спешил ему навстречу с какой-то странной улыбкой. Васюткин издали махнул ему рукой и зачем-то начал копаться во всех своих карманах. Валентин заподозрил недоброе. Глаза его мучительно искали Нину. И первые его слова были:

— Где Нина?

Бережко все с той же странной улыбкой обнял его.

— Да постой ты, дай хоть поздравить с офицерским званием-то…

И почему-то слишком торопливо заговорил Васюткин:

— Кончил? Ну, вместе поедем фашистов бить!

— Где Нина? Почему не отвечаете?

— Валька, ты, ей-богу, не нервничай, все будет нормально… Нина в госпитале.

— В госпитале? Какого же черта вы мне тут всякую ерунду мелете! Говорите же, что случилось?!

— Да ты возьми себя в руки, — уже без улыбки посоветовал Бережко. — Нина ждет тебя. Сейчас все узнаешь. Едем.

В госпитале на Валентина надели халат, и он в сопровождении сестры прошел в палату, где лежала Нина. По лицам многих медработников Валентин понял, что дела его подруги очень плохи, и его охватило отчаяние. Строгость белых стен и халатов, блеск никелированных кроватей, запах медикаментов усиливали этот приступ. Он впервые почувствовал себя слабым и несчастным.

Нина лежала на боку, лицом к стене. Пряди светлых волос разметались по белизне подушки. Валентин нагнулся к ней и взглянул в ее лицо. На нем лежало выражение детской покорности, в уголках глаз блестели слезы. Она, кажется, плохо видела.

— Это ты, Валя?

— Нина! — вскрикнул он. — Ниночка… Что же с тобой сделали?!

— Ничего… Мне не больно… Валя, Вася ни в чем не виноват. Он скоро придет. Он очень хороший инструктор…

Валентин понял, что Нина бредит, и ему стало страшно. Он почувствовал себя таким беспомощным, что чуть не расплакался. Дрожащей рукой гладил ее волосы, целовал ее в глаза… Потом его увели. Словно сквозь сон он видел врачей и медицинских сестер в белых халатах. Лица у всех строгие, торжественные. В садике перед госпиталем его познакомили с черной нерусской девушкой, и Бережко что-то объяснял: Нина, Джамиле, Дремов… Еще он говорил о Клавочке Лагутиной, которая тоже почему-то лежала в госпитале; мелькнула фамилия Янковских. Но смысла слов Валентин не улавливал. Все было как во сне. Он не знает, сколько времени пробыл в садике перед госпиталем. Запомнилось только, что когда его снова позвали, солнце было красным, тревожным.

К нему вышел весь белый старик хирург. Он взглянул на Валентина темными ввалившимися глазами из-под нависших седых бровей и, молча пропустив его вперед, проводил до палаты. Палата была розовой от закатных лучей. Ветер качал за окном ветви с пожелтевшей листвой, и на стены падали зловещие тени. Нина лежала в палате одна. Валентин упал на колени у ее изголовья, и она посмотрела ему в глаза.

— Вот видишь. Валя, — сказала она глухим голосом, — как все получилось… К чему я теперь? Ты лучше не думай обо мне…

— Нина, Ниночка, — горячо заговорил он. — Ты поправишься! Ты снова будешь летать! А я… я все время буду думать о тебе. Слышишь, Нина?!

Но она уже не слышала. Сознание ее помутилось, взор потускнел, веки медленно опустились…

После отъезда Валентина к командиру с просьбой об отпуске пришел Санька Шумов. Ему очень хотелось поехать вместе с Валентином, но он боялся, что двоих командир не отпустит. В нем было очень сильно чувство товарищества, и он в любую минуту готов был поступиться личным интересом в пользу друга. «Пусть сначала Валяш отпросится, — думал он, — а уж потом я… Если меня не отпустят, беда невелика, а у него невеста».

На этот раз его опасения оказались напрасными. Командир, выслушав его, спросил:

— Что же вместе с Высоковым не приходил? Вам ведь по пути. Вдвоем было бы веселее.

— Сказать откровенно, товарищ майор, я боялся, вдруг двоих сразу не отпустите…

— Ишь ты! Мне говорили, у вас там очень хорошая девушка?

— Так точно, — подтвердил Санька. — Очень хорошая.

— И говорят, такая рассудительная, что вы не смогли убедить ее в серьезности своих чувств?

Санька сбычился и ничего не сказал.

— Ну, ну, не сердитесь, — утешил его командир. — Желаю вам счастливой встречи.

Вернувшись к себе, Санька вынул из чемодана парадную шерстяную гимнастерку и задумался: какие прицепить погоны, парчовые или фронтовые? Парчовые, конечно, красивее, зато фронтовые… Уж одно слово — фронтовые! Подумав, Санька вздохнул и с явным сожалением спрятал парчовые в чемодан. Зое, конечно, больше понравятся фронтовые.

Санька уже окончательно собрался уходить, как дневальный объявил:

— Выпускники, срочно к командиру!

В первый момент Санька хотел побыстрее удрать из казармы. Ведь, в сущности, он уже отпущен. Не размышляй он тут над погонами, и был бы уже на вокзале и не слышал бы этой команды. Полтора года назад он, разумеется, поспешил бы в таких обстоятельствах покинуть казарму, но сейчас он смотрел на вещи уже по-другому. Преодолев искушение, он отправился в штаб эскадрильи вместе со всеми выпускниками.

— Прошу садиться, товарищи офицеры, — пригласил их командир.

У многих зарделись щеки: они еще не освоились с офицерским званием.

— Мной получена телеграмма, — начал командир. — Капитан госбезопасности Джаниев просит выделить из числа личного состава подчиненных мне людей группу товарищей ему в помощь. С минуты на минуту Джаниев должен прибыть к нам на самолете. Коротко поясню положение. Не исключена возможность, что через наш район будут проходить нарушители. Я уверен, что вы приложите все силы и с честью выполните задание. Почему я потревожил именно выпускников? У курсантов завтра полеты, а вы знаете цену каждому летному дню…

— Да что там говорить, товарищ командир! — раздалось с мест. — Все ясно!

Командир поднял руку.

— Сейчас, товарищи, — в казарму. Взять оружие, получить патроны и ждать дальнейших распоряжений. — Сказав все это, он повернулся к Саньке и добавил: — Вас, товарищ Шумов, я не задерживаю.

— Слушаюсь, товарищ майор, — обрадовался Санька и направился к воротам гарнизона.

Он был уверен в несерьезности предстоящего дела. «Опять, наверно, спекулянтов ловить, — успокаивал он себя. — Не велика важность, и без меня справятся».

Уже выходя за ворота, он услыхал шум мотора — над крышами городка пронесся на посадку двухместный самолет. Санька постоял немного, потом махнул рукой и решительно зашагал обратно в гарнизон.

Через несколько минут капитан Джаниев собрал выпускников в отдельной комнате и объяснил задачу:

— Товарищи офицеры! Разоблачена группа шпионов и диверсантов. Часть из них бежала. Причем бежали самые матерые. Есть предположение, что они будут переходить границу в районе вашего базирования. Вы должны оказать нам помощь в задержании преступников. Одновременно с вами эту задачу будут выполнять пограничники.

— Товарищ капитан, разрешите вопрос? — это Санька. — Вы сказали: «шпионы и диверсанты». Это настоящие или так себе, вроде спекулянтов, как в прошлый раз?

Капитан серьезно взглянул на Саньку и сказал:

— К сожалению, товарищ младший лейтенант, это не спекулянты, а самые опытные шпионы и диверсанты. Они погубили одного из лучших инструкторов летной школы, лейтенанта Соколову…

Выпускники зашумели. Среди них было много бывших воспитанников этой школы, а остальные знали Нину по рассказам товарищей и по ее последнему посещению их гарнизона.

Санька больше не сомневался и молча пошел за карабином. Прихромал Кузьмич. Он теперь работал писарем в штабе и был в курсе событий.

— Товарищ майор, — попросил он командира, — разрешите мне отправиться вместе с товарищами?

— Куда вам! — возразил командир.

— Я диверсанта не догоню, так пуля догонит. Я ведь охотник, товарищ майор!

Кузьмич был включен в команду.

Капитан разделил команду на ряд небольших групп. Санька попал на одну машину со Всеволодом, Валико и Кузьмичом. На грузовике было еще человек двенадцать. Всех разбили по тройкам, в каждой назначили старшего. Разумеется, наши друзья оказались в одной тройке. Старшим был назначен Валико. Машина долго шла у подножья гор. Временами она останавливалась, и очередные три человека уходили в горы. Пришел черед и тройки Валико. Санька было заспешил, но Валико попридержал его:

— Не спеши, коза, в лес, все волки твои будут.

— О! Не успели его старшим назначить, а он уже власть показывает! — рассердился Санька.

— Не шуми, — успокоил его Кузьмич. — Валико горный человек и знает, что надо делать.

— Ясно, ты за него! Хромой, вот и заступаешься. Сидел бы дома!

— Да я, Саня, и хромой дальше тебя уйду, — уверенно сказал Кузьмич.

Преодолели предгорья и вышли в тень узкого глубокого ущелья с бурным, пенистым потоком. Здесь было велено ждать. Выбрали место, откуда лучше просматривались подходы к ущелью: у самой тропы небольшая возвышенность, поросшая кустарником. Из-за кустов прекрасно все видно, а их заметить очень трудно. Кузьмич определил на глаз расстояния до отдельных поворотов тропинки и, передвигая прицельный хомутик на рамке прицела, брал на мушку воображаемые цели. Ногу он все-таки натрудил и с досадой признался:

— Бегать мне, однако, не придется, ноет мое «копыто».

Оставив Кузьмича и Саньку на выбранном наблюдательном пункте, Валико прошел больше чем на километр в глубь ущелья. Тропа сначала шла у самой речки, бегущей по дну ущелья, потом уходила вверх и шла по узкому карнизу скалы на высоте пятидесяти-шестидесяти метров. Отсюда было страшно смотреть на летящую пену и черные обломки скал, торчащие из потока, как зубы какого-то чудовища.

Карниз, по которому шла тропа, постепенно сужаясь, пропал. Дальше путь шел по оврингу — искусственному карнизу, сделанному рукой человека. Валико был горцем и хорошо знал подобные сооружения и потому без страха ступил на него и пошел дальше. Но вскоре кончился и овринг. По всей вероятности, он разрушен упавшим сверху тяжелым камнем. На месте, где прежде была тропа, висели остатки настила. Высота над потоком достигала тут, наверное, ста метров. Валико заглянул в бездну и подумал: скучное дело здесь оступиться… Еще раз окинул взором пустынное, дикое место и повернул обратно.

— Это настоящая мышеловка, — говорил он друзьям, когда вернулся.

Наступили часы вынужденного, томительного безделья. Подстелив шинели, офицеры сидели, привалясь спиной к камням, курили и говорили вполголоса. Погадали относительно Нины и Валентина, помечтали о будущих боях. Валико уснул и, как ему показалось, сейчас же был разбужен.

— Вставай, Валико, — расталкивал его Санька. — Какие-то люди направляются к ущелью.

Валико протер глаза, прислушался и осторожно выглянул из-за кустов. Со стороны долины по тропе к ним приближались двое верховых. Прежде чем направить коней в глубину ущелья, они остановились и, вздернув головы вверх, стали осматривать предстоящий путь. Когда они снова тронулись, Санька сжал руку Валико.

— Знаешь, кто это? — спросил он шепотом.

Валико и Кузьмич всмотрелись и тоже узнали всадников. К ним приближались Иван Сергеевич Зудин и Антон Фомич Янковский.

— Тю, — разочарованно протянул Кузьмич, — старые комбинаторы. Наверно, едут в горный район насчет заготовки скотины.

— Надо их предупредить насчет дороги, — сказал Валико.

Но Санька на этот раз проявил большую осторожность:

— Не надо их предупреждать. Мало ли что… Остановим, потребуем документы, подождем Джаниева, а уж он решит, отпускать их или не отпускать. — И Санька решительно вышел навстречу всадникам, с карабином в руках.

Валико и Кузьмич поспешили за ним, Зудин резко осадил коня, правую руку сунул в карман, но, увидев добродушную улыбку Валико, успокоился и тоже заулыбался.

— А, старые знакомые, — пропел он. — Ну и напугали же вы нас, друзья! А мы уж подумали: бандиты.

Зудин и Янковский спешились и обменялись с офицерами рукопожатиями. Антон Фомич раскрыл портсигар и стал угощать папиросами.

— Куда путь держите? — с невинным видом полюбопытствовал Санька.

— В кишлак Копагач, — не задерживаясь, ответил Иван Сергеевич. — Посмотреть скотинку. Сами знаете, работенка у нас беспокойная. А вы как сюда попали?

— По делам службы. — Санька сделал непроницаемое лицо: дескать, хоть ножом режьте, ничего больше не скажу.

— Ба, я сразу и не разглядел, — изумленно воскликнул Янковский. — С офицерским званием вас! Вы уж простите старика, фронтовые-то погоны не сразу в глаза бросаются. А что же Василий Кузьмич не офицер?

Друзья охотно приняли поздравления, но на все вопросы отвечали неопределенно. Наконец Иван Сергеевич махнул рукой и сказал своему спутнику:

— Знаешь, Антон, с военными говорить… У них ведь все сплошная тайна. Вот о бабах у нас бы разговор пошел, да уж больно некогда. Поехали, Антон. — И он поставил ногу в стремя.

Валико, Кузьмич и Санька начали наперебой уговаривать их не торопиться, но Зудин и Янковский, извиняясь и отшучиваясь, тронули лошадей. Валико и Кузьмич растерялись и не знали, что предпринять, а Санька загородил тропу и сказал прямо:

— Простите, товарищи, но вас придется временно задержать. Неприятно, конечно, да что поделаешь, служба…

— Как задержать? — искренне удивился Иван Сергеевич. — Может быть, вам документы? Пожалуйста! Антон, достань накладные и командировочные…

— Нет, нет, — возразил Санька, — ничего не доставайте. Скоро сюда приедет наш начальник, он сам проверит.

— Но, товарищи, — торопливо заговорил Антон Фомич, — у нас же дело стоит! Нам дорога каждая минута. Вы представляете, что значит снабжение фронта мясопродуктами?! Для вас же делаем! Да и что вам начальник? Разве вы нас не знаете? Да и пустая же формальность!

Но Санька не сдавался. Чем настойчивей его уговаривали Антон Фомич и Иван Сергеевич, тем более хмурым и замкнутым он становился.

— Нельзя. Не имеем права. Не можем, — односложно повторял он в ответ на неопровержимые доводы озабоченных заготовителей.

— Вы подрываете снабжение Советской Армии! — горячился Антон Фомич. — Вам нагорит от вашего же начальника!

А Иван Сергеевич, стукнув себя по лбу ладонью, вдруг рассмеялся:

— Мы с тобой идиоты, Антон! Почему мы должны хлопотать о снабжении армии больше, чем сами офицеры этой армии? К черту! Давайте-ка лучше выпьем. Начальник, видать, не скоро приедет… — И он извлек из седельной сумки поллитровую бутылку со спиртом.

Но и этот блестящий «ход» Ивана Сергеевича не достиг цели. Более того: если до сих пор Валико и Кузьмич внутренне колебались, то теперь, когда в ход была пущена бутылка, они решительно взяли сторону Саньки. Особенно рассердился Кузьмич.

— Спрячьте вашу бутылку, — сказал он грубо. — И долой с коней. Будете сидеть и ждать начальника.

— Слезать так слезать, — с безразличным видом сказал Иван Сергеевич и сделал боковое движение, как бы собираясь сойти с седла. При этом он метнул взгляд в сторону Антона Фомича.

Обманутые этим тоном и этим движением, наши друзья успокоились, и негромкий выстрел прозвучал как артиллерийский залп. Когда и как в руке Зудина оказался пистолет, никто из них не заметил. Пуля оторвала у Кузьмича половину уха. В тот же миг напуганная выстрелом лошадь Антона рванулась на дыбки, и толстяк, выпав из седла, грохнулся наземь. Зудин сшиб своим конем Саньку, выстрелил в Валико и исчез за поворотом ущелья.

Пуля пощадила Валико. Опомнившись, он вскочил на коня Янковского и помчался вслед за Зудиным, а толстяк Антон Фомич на четвереньках кинулся в кусты. Кузьмич, разбрызгивая кровь, мотнул головой и вскинул карабин.

— Стой! — крикнул он толстяку и выстрелил, целясь ему в правую ляжку.

Антон Фомич ткнулся головой в землю, потом, приподнявшись на локтях, обернулся. Широкое, оплывшее его лицо было искажено страхом. Он шевелил губами, но выговорить ничего не мог.

— Кузьмич! — закричал вскочивший на ноги Санька. — Держи этого гада, а я подмогу Валико, — и побежал по тропке.

Навстречу ему гулким эхом прокатилось несколько выстрелов. Санька побежал изо всех сил. Для него было ясно, что впереди идет борьба и что он может опоздать.

…Валико скакал за беглецом, держа карабин наготове. Вскоре тропа пошла по такому узкому карнизу, что ему пришлось вынуть из стремени левую ногу и поставить ее коленом на седло. Начался овринг. За выступом скалы он обрывается. Значит, Зудину дальше не уйти. Что же он будет делать?

Валико спешился и, прижимаясь спиной к скале, выглянул из-за острого каменистого выступа и тотчас отдернулся назад. Перед лицом звыкнула пуля. Зудин, похоже, нервничал, так как явно бесцельно выстрелил еще два раза. А Валико уже не было на овринге. Призвав на помощь всю свою ловкость, он карабкался вверх, цепляясь за малейшие выступы в скале, за чахлые кустики. Забравшись метра на четыре выше овринга, он стал пробираться вперед: медленно, тихо, как кошка. Сколько времени он продвигался эти пятнадцать или шестнадцать метров, Валико не знал: может быть, пять минут, а может быть, полчаса, только вдруг прямо под собой он увидел Зудина. Пригнув голову и держа в правой руке пистолет, Зудин толкал впереди себя лошадь, заставляя ее отступать задом. Со своей удобной позиции Валико мог безнаказанно выстрелить и наверняка убить или ранить врага. Но не зря же он служил в пограничных частях! Он хорошо знал, как ценно захватить врага живым. Поэтому, не задумываясь, он прыгнул Зудину на плечи и притиснул его к земле. Началась рукопашная схватка вповалку.

Зудин понял, что перед ним плен или смерть. Он выбрал второе. Но уйти из жизни один не хотел. Напрягая все силы, он вцепился в Валико и стремился вместе с ним скатиться в пропасть. Валико понял это. «Неужели никто не подоспеет на помощь? Неужели это конец?» Они катались по узкому, вздрагивающему под ними оврингу, ежесекундно рискуя сорваться в пропасть. Валико уже не ощущал боли. Всем его существом владела одна мысль: как можно дольше удержать этого человека и удержаться самому. Он чувствовал, что враг слабеет, но и его силы оставляли. Перед воспаленным взглядом мелькало искаженное злобой и болью лицо Зудина — то на фоне покрытой мохом каменной стены, то на фоне белопенного потока, бурлящего внизу, то на фоне неба с клубящимся облаком…

— Так ты хочешь вниз, собака? — спросил он, сплевывая кровь. — И хочешь туда со мной вместе?! Что ж, пошли…

— Пошли… — прохрипел Зудин.

Впервые они встретились ненавидящими взглядами.

«Конец!» — подумал Валико. Но именно в этот миг чьи-то пальцы вцепились в него, и руки врага, охватывавшие его за шею, ослабли. Валико почувствовал, что висит над пропастью один. Он взглянул вниз и увидел, как, ударяясь об острые выступы скалы, падает в глубину тело врага. В то же время его самого кто-то тащит наверх. Валико скосил глаза назад и встретился с глазами Саньки.

Три дня Ирма скрывалась в камышах, три ночи шла вдоль железной дороги на запад. Она похудела, почернела, чулки изорвались о колючки, пришлось их бросить. От туфель поотлетали каблуки, из фуфайки полезла вата. На четвертый день рано утром она подошла к небольшому водоему на окраине кишлака и увидела в нем свое отражение. «Ну и вид, — подумала она. — Нет, надо немного отдохнуть и выходить к железной дороге».

Забралась в придорожный кустарник, легла на спину и, положив ноги на свесившуюся ветку, предалась печальным размышлениям. В памяти встали картины прошлого. Вспомнились дни, когда она еще не была агентом немецкой разведки и звалась не Фаиной Янковской, а Ирмой Гольденберг.

Помнит Ирма романтичный поход к берегам Рейна. Полуразрушенный замок на вершине скалы, нависшей над гладью широкой реки, замшелые камни старинных стен розовели в закатных лучах. Отряд «юнг-фолька» вошел под своды мрачного зала. Зловеще пламенел закат за узкими амбразурами. Когда он угас, стены светились огнем факелов. Растопили камин. В его огромное жерло двигали целую сосну. Пламя гудело, на стенах качались таинственные тени. В освещенный круг вышел офицер в черном. Посверкивали эмблемы его мундира. Он начал рассказ. В юных восприимчивых умах слушателей возникали таинственные образы нибелунгов и фей. Им представлялись величественные картины старинных сражений, в которых арийцы добывали свою кровавую славу. В них просыпалось чувство обиды за позор версальского мира, и под конец речи черного офицера они топали ногами и злобно визжали: «Даешь жизненное пространство!», «Смерть евреям и славянам!»

Ирма выросла с таким же мраком в душе, какой царил в стенах того старинного замка. Ее мозг навсегда был отравлен смрадом факелов той ночи.

Потом школа разведчиков, спорт, парашютные прыжки, альпийские походы. И, наконец, выпускной бал с присутствием фюрера, а потом Россия… Ночной полет над чужой землей, прыжок в неизвестность и длинный путь через всю Россию в Среднюю Азию с документами Фаины Янковской, убитой агентами в белорусском лесу. Ганс Краузе уже много лет жил в России, как Иван Сергеевич Зудин, и имел небольшую агентурную сеть. Самым надежным его агентом был Янковский. К нему на жительство, как племянницу, и определили Ирму под именем покойной Фаины.

Сколько трудностей, сколько опасностей! Сколько неудачных знакомств! И вот финал: приехала эта Султанова… Прав был Краузе, когда, увидев ее, сказал: «Это наша судьба». Черт принес этих летчиков к проклятой Темир-Тепе!

Но больше всего Ирма злилась на Краузе. Ведь он первый выдумал весь этот авантюристичный план. Со дня приезда Джамиле он следил за ней и прекрасно понимал, что лишь одно ее слово с людьми, знающими Дремова, и тайна будет раскрыта. Слишком долго он готовился убрать Джамиле! В результате целый ряд плохо продуманных поспешных действий: Баринский губит Нину, Ирма — самого Баринского; Джамиле посылается подложное письмо от имени Соколовой, чтобы выманить ее из дому и убить… Дело только началось, и в этот тяжелый момент Краузе бежит вместе с Янковским. Теперь они оба, конечно, в безопасности, а Ирма… Как быть ей?

Ирма встала и, взяв направление на железную дорогу, пошла широкими мужскими шагами.

Валентин вынужден был уехать в училище, так и не удостоверившись, выживет ли Нина.

Пассажирского поезда было ждать некогда, поэтому он сел на первый же товарный, на тормозную площадку одного из последних вагонов состава. Эшелон был длинный, тяжелый, на подъемах тащился медленно, а под уклоны тормозил так, что искры летели из-под колес.

Валентин скользил взглядом по серым степным просторам, по бегущим за поездом синим горным склонам, и в сердце его было пусто, как сейчас в этой степи. Так, не отдавая себе отчета во времени и расстоянии, он доехал до какой-то незнакомой станции, где эшелон ненадолго остановился. Станция маленькая, пустынная. Рядом три домика и три тощих деревца, невдалеке начинались могучие горы.

На путях появилась молодая женщина в стоптанных брезентовых туфлях и в стеганой фуфайке, из которой местами торчала грязная вата. Осмотревшись по сторонам, женщина бросила небольшой вещевой мешок на тормозную площадку и, еще раз оглянувшись, взобралась на нее сама. Валентин узнал ее…

Ирма ошиблась в расчетах: к железной дороге она вышла значительно ближе к городу, чем предполагала. Но что делать? Идти пешком дальше она уже была не в силах. Добравшись до ближайшей станции, она легла на дно пересохшего арыка и лежала до остановки первого поезда. Потом, приглядев свободную тормозную площадку, поселилась на ней. Поезд тронулся. Ирма достала из вещевого мешка кусок хлеба и начала потихоньку жевать. О, если бы она знала, какая опасность к ней приближается! Перебираясь с платформы на платформу, к ней пробирался Валентин. Она увидела его издали, но не узнала.

«Какого еще идиота черти несут! — зло подумала Ирма. — Увидал юбку и кинулся…» Потом она подумала, что, быть может, это к лучшему. Лишнее знакомство не помешает. Ей даже в голову не пришло, что она, оборванная, грязная нищенка, должна опасаться офицера. Достав из рукава платок, она начала отирать с лица пыль, отвернувшись от приближающегося офицера. Вот он уже перелез с платформы на тормоз и остановился у нее за спиной. Ирма обернулась и остолбенела: вблизи, в упор, она сразу узнала Валентина.

Прежде она видела его дважды, но слышала о нем много. Это тот самый, кто убил ее агента, тот, кто наказал Баринского, тот, кто любил Нину Соколову…

«Но, может быть, он еще ничего не знает?» Губы ее тронуло подобие улыбки, с них были готовы сорваться слова приветствия, но мысли опередили слова: «Он знает все. Неужели это конец?!» Глаза Высокова смотрят неумолимо и жестоко, на лице беспощадная решительность.

Так, молча, стояли они с минуту и оба без слов поняли то, что один думал о другом. Ирме оставалось либо покориться, либо начать борьбу. Если бороться, то сразу же, пока поезд не пришел на станцию… Но как? Попробовать достать пистолет? Нет, это невозможно. Он не даст ей шевельнуться. Скосила взгляд на бегущую мимо степь. Да, единственное — это спрыгнуть. Поезд бежит по насыпи, по которой легко скатиться вниз. Дальше профиль пути может быть другим, например каменистым… Да и ждать ведь нельзя! Пауза и так уж затянулась слишком.

Каким-то боковым зрением она увидела, что поезд втягивается в выемку между скалами. Ей надо прыгнуть у самого начала выемки, тогда ее противнику прыгать будет поздно, если же он и прыгнет, то наверняка получит повреждения, а она тем временем выхватит пистолет и убьет его. Их вагон в конце состава, и с поезда вряд ли кто увидит все это.

Силы, которые было совсем покинули ее, перед лицом опасности вернулись. «Раз, два, три!» — и она с места, как стояла, прыгнула и плюхнулась на сыпучий склон насыпи и покатилась вниз, подняв целое облако пыли.

Какой же нужен был короткий рефлекс, чтобы упасть почти рядом с ней! Возможно, лишь у летчика он сработал так мгновенно. Прыгни Валентин секундой позже, и он бы оказался на острых камнях. Поезд шел быстро. С последней тормозной площадки на них с удивлением взглянул железнодорожник. Зевнул. «Эка им, чертям, приспичило!»

Оглушенная падением Ирма все-таки успела вскочить на ноги первая, трясущимися руками выдернула из-за пазухи пистолет, но выстрелить не успела. Валентин вырвал у нее из рук пистолет. И вот они одни в безлюдной степи. Поезд скрылся в глубокой выемке, смолк перестук колес, наступила ужасающая тишина.

Лишь когда поезд подошел к перрону, Николай Лагутин пожалел, что не дал телеграмму о своем приезде. Ему хотелось приехать неожиданно, а сейчас стало обидно: других вон встречают… Казалось, даже вновь заныли раны. Но что это он, право? Сейчас ведь будет же, будет желанная встреча! Еще минут двадцать, и он обнимет ее…

У него не хватило терпения ждать трамвая, и он пошел пешком вдоль трамвайной линии. У самой калитки остановился, словно не решаясь войти. Вспомнились многочисленные Клавочкины письма. Чудесные письма! По ним можно было проследить, как с каждым днем менялся характер Клавочки, как расширялся ее кругозор, как она становилась все серьезней и, главное, в каждой строчке чувствовалась все растущая сила большой, настоящей любви.

Постояв немного, Николай толкнул калитку и вбежал «а крыльцо. Его, похоже, увидели из окна — дверь тотчас открылась, и перед ним на пороге предстала теща. Она чуть постарела, чуть похудела, но в общем изменилась мало. Лагутин лишний раз мог убедиться, насколько сильный отпечаток на лице человека оставляет внутренний духовный уклад его. Если раньше мать Клавочки была олицетворением надменности, то сейчас это была лишь уставшая пожилая женщина; если раньше при встречах с зятем она не допускала никаких излияний, то теперь первая обняла его, всплакнула у него на груди. Потом провела в комнату, усадила на стул и, тяжело вздохнув, сказала:

— Клавочка-то наша в госпитале…

Более подробно о последних событиях мать Клавочки рассказывала уже на ходу, так как Николай, не желая терять ни минуты, заторопился в госпиталь.

По пути в палату лечащий врач успокаивал его: выздоровление идет нормально. И Николай через минуту убедился, что это так. После первых поцелуев и бестолковых радостных восклицаний Клава, вытирая слезы, сказала:

— Коля, милый, я только одного сейчас хочу: быть достойной тебя. Хочу учиться, хочу работы — самой настоящей, трудной и смелой…

— Я верю в тебя, Клава, — отвечал он, — верю в наше будущее, верю, что нам никогда не будет стыдно друг за друга.

Следствие было кончено, и картина прояснилась. Джаниев понял: все, что связано со школой пилотов, лишь деталь, лишь одно звено в большой цепи преступлений.

Раскрытие тайны Темир-Тепе дало ключ к раскрытию ряда других подобных тайн. Инструктор-пилот Дремов был первой, но не последней жертвой вражеских происков.

…Зудин-Краузе почти не сомневался в случайности появления самолета над Темир-Тепе. Он даже догадывался, что эта машина из школы пилотов и совершает тренировочный полет. Но только что завербованные им бандиты были уверены в другом: что самолет ищет именно их, тем более, что Дремову пришла мысль снизиться и осмотреть живописные развалины. Появление механика еще больше усилило подозрения бандитов. И Зудин-Краузе решил действовать: уничтожить самолет вместе с экипажем.

Много соображений было против этой диверсии, но много же было и «за». Уничтожить самолет противника — это не шутка. Краузе очень хотелось донести начальству: уничтожен самолет вместе с экипажем… Это был еще один удачный шаг в его карьере. А кроме всего, это преступление свяжет намертво с ним бандитов, надежно прикует их к нему.

И моментально созрел план. Джамиле лишили коня и отправили в одном седле с дедом подальше от остальных. Уговорить бандитов на преступление было не трудно. У двоих из них были охотничьи ружья, у Краузе — револьвер, у всех — ножи.

С улыбками и добрыми пожеланиями подъехали они к Дремову. Спешились, закурили. Потом по сигналу Зудина набросились на ничего не подозревающих Дремова и Иванова и в короткой схватке задушили их. А дальше Краузе уже знал, как действовать, недаром он проходил всестороннюю подготовку в фашистской Германии. На тела Дремова и Иванова натянули парашюты, усадили их в кабины, пристегнули ремнями. Краузе включил зажигание и открыл бензиновый кран. Под одним колесом выкопали рытвину, опрокинули самолет на нос и подожгли. Взрыв и пламя уничтожили на телах погибших следы жестокой борьбы, ветер раздул степной пожар, пепел покрыл следы, создав полное впечатление давности. Впрочем, Краузе не очень беспокоился о существовании следов. Вряд ли на место катастрофы прибудут знатоки криминала. Такие вещи расследует обычно комиссия из авиационных специалистов, а уж после того, как они облазят все вокруг в поисках причин катастрофы, старые следы окажутся вконец затоптанными.