Мне было семнадцать лет, я жила в Мадриде вместе с родителями в одном из этих новых многоэтажных зданий с подземными стоянками поблизости от Бернабеу. Раньше мы жили в старинном красивом доме в Растро. Там были высокие потолки и длинные коридоры, по которым я имела обыкновение плутать, когда была маленькой. Но моя мать постоянно стояла над душой у отца, настаивая на переезде, пока он наконец не сдался и мы не переехали в эту ужасную светлую квартиру.

В то время я училась в одиннадцатом классе школы, готовилась к экзаменам, но нельзя сказать, чтобы сходила с ума от идеи поступить в университет. Заниматься было занудством, но я терпела, чтобы ублажить родителей. В классе со мной учились одни пижонки. Школа была от религиозного ордена, и в ней находились только девчонки. Это было одно из тех отвратительных ханжеских заведений, где самое главное — внешнее соблюдение католических принципов.

Я была единственной дочерью в семье, и это тоже было занудством. Мне даже некому было выговориться. Мои родители только и делали, что все время мне надоедали, как правило, из-за всякой ерунды: почему я одеваюсь так, а не эдак, почему не привожу в порядок свою комнату, почему выражаюсь как невоспитанная девчонка, почему у меня такая ужасная стрижка, тройка, а не пятерка по математике[1]?.. Одним словом, быть хорошей папенькиной и маменькиной дочкой было не так-то просто. Мать накатывала на меня в основном, когда ей становилось скучно или она на что-то злилась. Занятия севильяной[2] отнимали у нее слишком много времени, чтобы чрезмерно обо мне беспокоиться. А отец оставил мысли обо мне, думаю, в тот же день, когда я родилась. Мы перекидывались парой слов только для того, чтобы выразить сугубо статистическую заинтересованность в нашем здоровье и благополучии.

У меня была тысяча комплексов, а прыщей еще больше. Друзей не было. Я редко выходила куда-либо. Да и с кем? Все мои знакомые — одноклассницы, которые только и думали, что об очередном парне. Интересно, потеряла ли какая-нибудь из них девственность? — пыталась выяснить я, пристально вглядываясь в их лица. Но как ни старалась, ни у одной из них ничего на лбу не было написано. Я не переваривала этих пустых и стиляжных чувих с мушиными мозгами, которые считали себя чуть ли не самыми супер-пупер. Нельзя сказать, чтобы и они были в восторге от меня. Меня считали пресной и асексуальной, и все потому, что я не носила брендовых тряпок и не глотала таблеток и прочего дерьма в выходные. Да пусть себе думают, что им взбредет в голову! У меня и так отнимала слишком много сил попытка не умереть со скуки, которую внушали мне учеба и родители.

Я была без ума от «Битлз», «Блонди» и «Пинк Флойд». Дни напролет я сидела у себя в комнате и пыталась расшифровать слова их песен, но мне ничего не удавалось понять, кроме I love you. Мне нравилось горланить под музыку, но пела я ужасно. Я тащилась от одной песни «Пинк Флойд», в которой повторялись слова: «Teacher, leave us kids alone» (то есть Училка, оставь в покое детей), и любила читать рассказы, которые прятала под конспектами по математике. От рассказов я балдела. А математика была еще одним занудством в длинном списке занудств.

Незанудных вещей было очень мало. Например, новый сосед с четвертого этажа. Я все время придумывала, как с ним заговорить. Он принес с собой дуновение свежего ветра в наш скучный многоквартирный дом, битком набитый домохозяйками и всяким быдлом. Он учился в университете, носил бородку и ничем не походил на тех придурков, с которыми встречались мои школьные подружки. Но обратит ли он внимание на девочку-подростка, да еще такую пухленькую, как я? Ему наверняка нравились женщины с пышными грудями, а мои в то время были, ну прямо как красный свет на светофоре на проспекте Кастельяна. Иногда я видела его в эротических снах: он ласкал меня и страстно целовал и шептал дрожащим голосом, что любит. И тогда я просыпалась с ощущением странной щекотки во всем теле. А потом, когда мы встречались в подъезде, я краснела и умирала со стыда: как будто он знал о моих снах. Я понимала, что все это ерунда, но ничего не могла с собой поделать.

Я смотрела в зеркало и с трудом узнавала себя. За месяц я похудела на восемь килограммов. Метод периодического засовывания пальцев в горло после еды оказался действенным. Но заболеть булимией мне тоже не хотелось, поэтому я перестала валять дурака и все время повторяла себе: «Ненавижу шоколад, ненавижу хлеб, ненавижу мороженое». Посмотрим, устранит ли такая ненависть желание поесть и вместе с ним запасы жирка на теле. Прыщи постепенно исчезали. Естественно — этим гаденышам больше нечем стало питаться… Не важно, что под глазами у меня появились огромные круги. Так я больше походила на фатальную женщину. Я попыталась придать лицу другое выражение: надела на него маску нежности, выпятила губки наподобие избалованной девочки. Но все это совсем мне не шло. К тому же я не переваривала такой тип женщин. Мне удавался пристальный, немигающий взгляд, полный тоски и огня.

Как и следовало ожидать, родители ничего не замечали. Мать была слишком занята своими домашними трагедиями, а отца было невозможно оттащить от работы.

План соблазнения был почти готов. Оставалось место для импровизации по ходу дела, но в этом-то и заключался весь интерес. Я обожала всякие интриги. Я уже раздобыла его телефон. По-видимому, у него водились деньги, если он снимал один целую квартиру.

Не замедлил представиться и подходящий случай для начала действий. Наступила весна, и нужно было привести в порядок газоны на даче. Таков порядок — я всю жизнь ездила с родителями на дачу, — поэтому уже с четверга начала готовить декорации для инсценировки. Моя посуду после ужина, я сделала такую грустную гримасу, на какую только была способна, и разбила две тарелки. Мать взглянула на меня с отсутствующим видом и воскликнула:

— Что с тобой сегодня, дочка?

— Я себя не очень хорошо чувствую. Я ужасно устала и не могу спать. Да еще в понедельник у меня такие экзамены, что ты и представить себе не можешь. — В изнеможении я села на стул и пустила слезу.

— Послушай, оставайся дома в выходные. Я тебе приготовлю еду на эти дни.

— Да нет, мам. А вообще, да, хорошо. — Спрятав радость за выражением безнадежности и хрупкости, я пустила слезу по другой щеке.

Подействовало. Мать, которая обычно никогда не входила ко мне в комнату, принесла стакан горячего молока с медом. Я ненавидела молоко с медом, но пришлось пойти на самопожертвование и выпить все до последней капли.

— Не беспокойся, дочка. И смотри не заболей сейчас, у меня и так полно проблем. Если бы ты знала, как трудно вести хозяйство. То за продуктами, то уборка. Создай для вас уютную обстановку, все приготовь. Ты даже не представляешь, как страдают женщины! И почему ты не родилась мальчишкой? Как бы тебе было легко тогда. Немного подучиться, завести свое дельце, а потом жениться на такой дуре, как я, и жить себе припеваючи, по-царски. — Во время этой тирады она повысила голос, чтобы услышал отец.

Мать обожала прикидываться святой мученицей. Ну конечно, она совсем забыла, что продукты ей присылали по заказу из супермаркета «Корте Инглес», что приходила прислуга и делала уборку, а ели мы благодаря тому человеку, который изобрел полуфабрикаты. Отец что-то пробубнил в гостиной, что осталось непонятным ни одной из нас. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое.

Наконец наступила суббота. Родичи испарились, а я валялась в постели до десяти. За окном разыгрался клевый день, и солнце проникло в мою комнату. Я приготовила себе очень крепкий и горький кофе. Я у тетки научилась пить такой кофе, и мне он казался сказочно вкусным. Пока он остывал, я пошла принимать душ. Стоя под струей воды, я критически осматривала свое тело. Ну что же, ничего особенного, но не так уж и плохо. Грудью я не вышла, но надеялась, что она еще подрастет. Одна школьная подружка мне сказала, что она растет, если есть арахис. Попробую — может, получится. А сейчас мне опять нужно было побриться. Я проделала это за пару минут с помощью папиного станка для бритья. А все потому, что он не обращал на меня никакого внимания. Как будто я мебель какая-нибудь, а не его собственная дочь, блин! Я погладила кисти своих рук. Они были очень красивые — маленькие и тонкие, не какие-нибудь лошадиные копыта. Я не знала, все ли в порядке у меня на «нижнем этаже». Я это так называла: клитер, влагалище и все остальное. Вряд ли они могли иметь какое-то значение для мужчин с эстетической стороны. Самое главное, что они были на месте. А ноги мои были хороши. Ну, нельзя сказать, что они росли от ушей, но зато были прямыми, а щиколотки выглядели суперсексуально. Я где-то читала, что мужиков вставляют сексуальные щиколотки. Губы могли бы быть попухлей, ну да все равно. В конечном счете нельзя же быть красивой во всем. Я очистила лицо скрабом и нанесла мамину маску от морщин. Она была совершенно не нужна, но сама мысль о том, что я у нее что-то стащила, подняла мне настроение.

Выйдя из ванной, я села в свое любимое кресло у окна и полностью расслабилась. Я принялась отпивать маленькими глотками кофе, как моя тетка, и смаковать его, полоща во рту горькую жидкость. Наверняка так занимаются оральным сексом. Как-то раз я видела фрагмент из порнографического фильма, который родители забыли вынуть из видеоплеера. Там показывали, как это делается, и на меня это произвело большое впечатление. Должно быть, это нечто сверхвозбуждающее или сверхотвратительное. Завязав узлом розовое полотенце, окутавшее мое тело, я взяла сигарету из отцовой пачки и прикурила. Зажав ее кончиками пальцев, я бросила взгляд в зеркало. А мне идет вот так, с сигаретой в руках. Некоторые зажимают ее в руках, как каменотесы, без всякого изящества. Козлы! (Вообще-то, м…) Что, не видят, как они отвратительно выглядят, когда глотают дым, как пылесосы? Я начала кашлять и погасила сигарету. От курева меня ужас как воротило! Я этим занималась, скорее, чтобы выглядеть элегантно.

Подняв телефонную трубку, я сделала глубокий вдох. Черт, пан или пропал. «Нет» у меня уже было наготове, так что пора было приниматься за дело. Набрав номер, который был спрятан у меня в тетрадке по математике, я услышала гудок. Кажется, ожидание, когда снимут трубку, длилось целую вечность.

— Да, слушаю.

У него оказался теплый голос, какой-то бархатистый, немного заспанный и неясный.

— Привет! — сказала я сладеньким и чуть испуганным голоском, рассматривая свои ногти.

— Привет! Кто это?

— Ты меня знаешь и не знаешь. Я — Белоснежка, — ответила я, по-прежнему стараясь поддерживать баланс между робостью и нежностью.

— Снежка? Я не знаю никакой Снежки. Вы, наверное, ошиблись номером.

— Да нет же, Белоснежка, — настаивала я.

Наконец-то он проснулся, и в его голосе, как мне показалось, появилось любопытство.

— Ага, если ты — Белоснежка, то это, наверное, домик семи гномов, и ты разговариваешь с самым симпатичным из них.

Он вступил в мою игру, и это открыло мне путь для продолжения разговора.

— Я тебя разбудила? Мне показалось, что у тебя немного заспанный голос, — продолжила я, напрягая все мозги, чтобы хоть что-то из себя выдавить.

— Не совсем. Я уже вставал. Ты скажешь, кто ты?

— Я уже тебе сказала. Я — Белоснежка и вижу, что не ошиблась номером. Или ты не самый симпатичный из гномиков?

Повисло молчание. В меня вселился ужас, потому что мне ни хрена не приходило в голову, как поддержать разговор. Наконец он спросил:

— Сколько тебе годков, Белоснежка?

— Семнадцать, — не раздумывая, ответила я.

С другой стороны послышался протяжный вздох:

— Да еще к тому же и подросток! Что еще скажешь, малышка?

На этот раз вздохнула я, но с облегчением. Не знаю, как он до сих пор не послал меня куда подальше. Собрав всю смелость, которая у меня еще оставалась, я пропищала тоненьким голоском:

— Ну конечно, я — подросток. Разве не помнишь? Я — Белоснежка, а не злая мачеха. Хочешь немного со мной поболтать?

— Ну конечно, малышка. Если я до сих пор не повесил трубку, то, наверное, не просто так.

Он с такой нежностью произнес «малышка», что, если бы на мне были трусы, они бы непременно свалились. Нужно было постараться придать голосу более жесткий тон.

— Ну спасибо тебе. Я просто не знала, что делать, и решила позвонить. По правде говоря, не знаю, что тебе сказать.

Он был все еще заинтригован:

— Где ты живешь?

Видно, пытался представить себе, кем я могла быть.

— Да там, — ответила я, не уточняя, и улыбнулась.

— Я тебя знаю?

— И да и нет. У тебя бородка, ты учишься в Комплутенсе[3] и живешь один. — Я тут же выдала всю ту немногую информацию, которая у меня имелась, но создавая впечатление, будто знаю гораздо больше, — и это сработало.

Он замолчал, размышляя и роясь в своем архиве знакомых девчонок. Похоже, среди них не оказалось ни одной с моими данными, поэтому он перешел в наступление:

— Послушай, может, встретимся, кофейку попьем?

— Нет, спасибо. Я уже позавтракала. Можно тебе позвонить в другой раз?

Я полностью сбила его с толку. Он уже и не знал, что думать, и настаивал:

— Ну конечно. Дай мне свой телефон, и я тоже тебе позвоню.

Я обошла ловушку и не раскрыла секрета:

— Нет, лучше я тебе позвоню. Всего хорошего, гномик!

— Счастливо, Белоснежка.

Я повесила трубку. Мои руки дрожали, а сердце бешено стучало. Я начала вопить и скакать по всему дому как сумасшедшая.

Через два дня, воспользовавшись тем, что мать ушла на уроки танцев в культурный центр, я опять набрала его номер. Судя по тому, как радостно со мной поздоровались, он ждал моего звонка. Мы поболтали о всяких пустяках, пытаясь раскрыть нечто новое друг в друге.

Так прошли три недели, в повседневной скуке и монотонности, в беспокойном ожидании, когда наконец мать испарится и я смогу ему позвонить. Потихоньку я рассказала ему о школе, о том, какие воображалы мои одноклассницы и какие тупые мои учителя, о матери и ее заскоках, об отце и его работе, — и вскоре мне стало казаться, что мы знакомы всю жизнь. Он рассказывал о секретах университетской жизни: студенческих тусовках, кадреже между студентками и преподавателями, пьянках в выходные, а я ему смертельно завидовала — ведь мне ждать этого нужно было еще целую вечность.

И наконец наступил день, когда я приняла неоднократно сделанное им предложение. Сказав, что приду к нему очень скоро, я надела свои любимые джинсы и спустилась на три разделявших нас этажа. Два коротких звонка в дверь, и вот он стоял передо мной, в зеленой майке и джинсах с дырками на коленках. Увидев меня, он удивился, но тут же встряхнулся, улыбнулся и протянул для пожатия руку:

— Ну и ну, так ты и есть та самая знаменитая Белоснежка. Привет, а я — Карлос.

Он поцеловал меня в обе щеки, и я онемела.

Дела шли все хуже и хуже. С каждым разом мне все труднее удавалось найти более или менее приличное оправдание. Каждый день я ходила к Карлосу домой. Мы пили кофе, а иногда вино, которое было таким крепким, что обжигало горло. Болтали о музыке, обсуждали любимые книги и размышляли о смысле жизни. Мать начала что-то подозревать. Не знаю, был ли тому виной мой рассеянный взгляд, с которым я ходила в последнее время, но, поскольку я надолго исчезала и ничего ей не объясняла, она начала раздражаться и больше обычного цепляться со своими дурацкими расспросами. Мать возомнила себя Шерлоком Холмсом, и я часто заставала ее за тем, что она роется в моем школьном рюкзаке и считает мои гигиенические прокладки.

Это начинало мне надоедать, и я приняла решение покончить со всем одним махом. После нашего обычного ужина, состоящего из сосисок и яичницы, я заявила, что ничего не понимаю в химии и чего доброго завалю по ней экзамен. Мать вскрикнула от ужаса и удивления:

— Да что ты? И ты до сих пор нам ничего не говорила, дочка?

Она тут же нашла, на кого излить свой гнев, и этим кем-то оказался мой отец — он был ближе всего.

— Полушай, Маноло, я очень обеспокоена. Девочке нужен репетитор, а то чего доброго потом придется искать блат в университете. И почему всегда я должна обо всем думать? Ты уже довел меня до точки, слышишь? Ты что, думаешь, что приносишь деньги в дом — и все? Нет уж. Сидит тут фон-барон, газетки почитывает, и наплевать ему, что дочь вот-вот себе жизнь испортит! Господи, какой мне муженек достался! — Мать перешла в наступление, а это означало, что отец попадется в ловушку.

— Ладно, будет тебе, не сердись! Найдем ей репетитора. Пусть она скажет, что ей нужно. Ты что, возомнила, что мне все само в руки идет? А эти тупые учителя на что? Им бы только кровь из ребят сосать! Сами не знают, чего хотят, блин. — Этими словами он дал понять, что разговор окончен, и принялся снова листать «Эль Паис»[4].

Было видно, что он клюнул, так что я спокойно могла ложиться спать, довольная тем, что с завтрашнего дня мне наконец обеспечена отговорка.

Так прошел еще один месяц. Каждый день я брала конспекты по химии и тысячу песет и спускалась на четвертый этаж. Деньги на частные уроки мы тратили на вино, курево и время от времени на шоколадный торт. Мы клево проводили время, но иногда принимались и за занятия. Этого парня я обожала. Он был восхитителен: умный и мудрый. С ним я чувствовала себя такой, какой была на самом деле: школьницей. Я замечала, что нравлюсь ему, но не знала, как женщина или как друг. Мне не хватало смелости спросить его об этом — я бы умерла со стыда. Экзамены подходили к концу, и лето давало о себе знать невыносимой жарой, от которой асфальт на улицах Мадрида становился мягким и липким.

Наступило воскресенье, и родителей не было дома. Я приняла душ, надела джинсы со всегдашней майкой и спустилась к Карлосу. Он вышел обмотанным полотенцем. На его плечах еще не высохли капельки воды, а в бородке виднелись следы зубной пасты. Закрыв за мной дверь, он взял мои руки в свои и странно посмотрел на меня. А затем приник к моим губам и начал целовать. У меня как будто молния прошла по всему телу. Я открыла рот, и его язык проник в него маленькой змейкой. Я не знала, как это делается, и попыталась проделать то же самое. Попыталась обвить его язык своим. Он втянул его в себя, и теперь мой язык оказался у него во рту. Так мне было удобней, и я провела им по его зубам, деснам, почувствовала вкус и нежность его губ. Мы так и стояли у дверей. Потом он что-то прошептал, поднял меня на руки, принес в спальню и бросил на кровать. У простынь был его запах. Он накрыл меня своим телом и продолжил целовать. Меня охватил такой ужас, что хоть беги. Я не знала, ни что делать, ни как это делается, так что закрыла глаза и отдалась на волю течения.

Он обхватил меня руками: просунул одну под голову, а другой стал искать лифчик под майкой. Я заледенела от страха. Я не знала, оттолкнуть ли его руку или отдаться его ласкам. Вдруг он перевернулся, и я оказалась на нем. Я все еще ничего не понимала, а Карлос уже расстегнул лифчик и проник рукой к груди. Одним быстрым жестом он снял его с меня вместе с майкой, и его губы потянулись к моим соскам. Он начал покусывать их и облизывать языком. Я почувствовала, как они напряглись под его ласками. Его язык заскользил к пупку, а рука потянулась к молнии на моих джинсах. Другой рукой он завел мои руки за голову и резко меня перевернул. Я опять оказалась под ним. Меня охватил ужас. Я не знала, ни что делать, ни как реагировать. Хотелось освободиться, но он крепко держал мои запястья рукой и шептал:

— Девочка моя, малышка, я так тебя хочу!

Его слова растопили мой страх, как солнце снег в марте. Час настал, подумалось мне, и я отдалась тайнам любви. Я не успела понять, как это произошло, но мои джинсы уже лежали на полу, а его пальцы скользили по краю трусов. Я застыла, как тупое бревно. Все мое тело охватило пламя и дрожь, и я потеряла контроль над собой. Карлос мягкими движениями стянул с меня трусы, пришептывая: «Малышка моя, малышка». Медленно провел рукой по лобку, и его пальцы проникли внутрь. Я вся покрылась испариной. Это ощущалось по легкости, с какой его пальцы спускались все ниже и ниже к влагалищу. Он быстро сдернул с себя полотенце, и я почувствовала его член у себя между ног. Он казался огромным. Карлос замер на секунду, пристально посмотрел мне в глаза, и этот момент показался мне вечностью. Хотелось что-то сказать ему, остановить его, но он закрыл мне рот поцелуем, от которого пошла кругом голова. Я почувствовала, как его член ищет вход и как наконец находит его. Я напряглась, я была вся как комок нервов. Карлос начал медленно двигаться, прямо как штопор, когда откупориваешь бутылку. Вначале там, внизу, пробежали приятные мурашки, но потом неведомая до сих пор боль пронзила мои внутренности. Я закричала так, что соседи в здании напротив наверняка услышали.

— Не кричи, лучше кусай меня, — прошептал Карлос.

Его ступни уперлись в мои, и я подсознательно удерживала его в таком положении. Я почувствовала острую и очень сильную боль. Он обхватил руками мой зад и начал его двигать. Казалось, он вытянет из меня все кишки, но я постаралась не кричать и изо всех сил укусила его за плечо. Карлос застонал от боли, но стал двигаться все чаще и чаще. Перед моими глазами прямо среди бела дня появились звезды, и я почувствовала, что больше не выдержу. Мне казалось, что это происходит не со мной, я словно наблюдала за собой со стороны. Тут Карлос приблизил свое лицо к моему, и в мои уши проник его сдавленный шепот: «Малышка, крошка моя, моя нежная крошка», — и в то же мгновение я почувствовала такой сильный толчок, что у меня из глаз брызнули слезы. После чего он замер. Вся моя кровь скопилась на «нижнем этаже», я вся покрылась испариной, все внутренности горели. Карлос поднял голову, минуту смотрел на меня, а потом подарил самый долгий и нежный поцелуй на свете. Ему бы позавидовал сам Роберт Рэдфорд. Затем он отстранился — его движение опять причинило мне боль — и обнял меня.

Вокруг лампы летала муха. В комнате было слышно только ее жужжание и наше тяжелое дыхание. Карлос прикурил две сигареты и одну протянул мне. Я взяла ее как во сне и глубоко затянулась. Мне было жарко, кровь стучала в висках. Он положил руку мне на левую грудь, и мы так и лежали, не произнеся ни слова.

— Тебе было очень больно? — наконец спросил он, гася сигарету.

— Ну как тебе сказать, угадай, — ответила я с измученной улыбкой.

— Добро пожаловать в команду бывших девственниц, — попытался пошутить он.

Карлос принес из холодильника бутылку кока-колы, и мы молча выпили ее. Потом он обнял меня и опять начал ласкать. Наверное, из-за боли, но все во мне сжималось от его прикосновений. Его член опять напрягся и оказался у меня между ляжками. Он попытался проникнуть в меня, но я была неприступна, как монастырские двери. Он опять обхватил меня руками и предпринял новую попытку. Я почувствовала ужасную боль, еще сильней, чем в первый раз, и не смогла сдержать крик. Он остановился:

— Все еще болит?

— Я просто больше не могу, — ответила я со слезами.

Он вышел из меня, стал гладить мой живот, и его рука заскользила к моей груди. Постепенно я успокоилась и расслабилась. Его язык переплелся с моим, и я почувствовала себя как новорожденный ребенок, которого только что покормили грудью. Его пальцы стали ворошить мои волосы, и я с отчаянием его обняла. Тогда Карлос сжал мне голову руками и потянул ее вниз. Я в ужасе подняла на него глаза:

— Я не знаю, что делать.

— Не беспокойся, я тебе покажу, — приглушенно сказал он и положил мою руку на свои гениталии.

Мне и смотреть-то туда было страшно. С закрытыми глазами я пыталась вспомнить, как все было в том фильме. Словно неопытный щенок, тычась в низ его живота, я провела языком по его члену. Карлос тяжело задышал и впился ногтями в мою спину. Его член был такой большой, что только его третья часть помещалась у меня во рту. Я представила себе, что ем мороженое. Он стал дышать все тяжелее и чаще и потрепал рукой мои волосы. Наверное, это означало, что ему нравится, и я продолжила. Время от времени он вскрикивал. Может быть, я причиняла ему боль зубами. Неожиданно он рывком прижал мою голову к своему животу, так, что меня начало тошнить. Мой рот наполнился кисло-горькой жидкостью, и мне пришлось ее проглотить. Я была вся в поту, челюсть болела. Обессиленная, я сползла на другую сторону кровати. Карлос придвинулся и промурлыкал:

— Ставлю тебе пятерку.

Я была смущена, не знала, что и ответить на его похвалу, только улыбалась и целовала его. Мы молча закурили в кровати. Потом он ушел в туалет, и я воспользовалась этим, чтобы одеться. Увидев себя в зеркале, я испугалась: лицо было красным, а волосы такими взъерошенными, что стали похожи на воробьиное гнездо. Все тело болело, как будто меня основательно отхлестали плеткой. Я была испугана и сконфужена. Карлос вошел в комнату:

— Ты уходишь?

Меня немного разочаровал его вопрос, я ответила кратким «нет» и ушла. Дома я долго стояла под холодным душем, а потом в изнеможении упала на диван и так крепко уснула, что проснулась, только когда приехали родители. Вечером по телевидению показывали хороший фильм, но когда я решила его посмотреть, то обнаружила, что с трудом могу сидеть. Я почувствовала невыносимую боль в «нижнем этаже» и ушла спать.

На следующий день мне хотелось обо всем забыть. Собираясь в школу, я спрашивала себя с беспокойством и нервозностью, заметно ли что-нибудь по моему лицу. Каждый раз, когда мне нужно было в туалет, я видела кровь и начинала сомневаться, нормально ли это. Я умирала от страха, боясь, что могла забеременеть. Мне хотелось опять стать такой, какой я была раньше.

Экзамены давно закончились. Мне удалось стать одной из лучших выпускниц школы. Этим я снискала на короткое время любовь родителей и зависть одноклассниц. Я чувствовала свое превосходство перед ними, в особенности из-за моей тайны, о которой знали только мы с Карлосом.

Я уже не ощущала боли, когда мы занимались любовью, и постепенно даже начала получать от этого удовольствие. Карлос говорил, что в оральном сексе я просто богиня, и я ему верила. Я стала принимать противозачаточные средства, так как мы встречались раза три в неделю и занимались любовью по несколько раз подряд. Мы не виделись с друзьями, нам никто не был нужен. Мы никогда и никуда не ходили. Наша любовь оставалась здесь, в его квартире, на его кровати, простыни на которой сохраняли его запах, как и в первый раз. Иногда Карлос обескураживал меня: он лежал с таким отсутствующим видом, как будто находился где-то далеко, в недостижимом для меня месте, — но я не осмеливалась его спрашивать о причине.

Наступил август. Стояла невыносимая жара, высасывающая из нас все оставшиеся силы до последней капли. Дышать было невозможно, и мы, изнеможенные, отдыхали на простынях, пропитанных потом и бессонницей… Я пришла попрощаться с Карлосом — мы с родителями уезжали в Нормандию. Прощание вышло коротким и почти формальным.

— Когда вернешься?

— В начале сентября.

— Так долго…

— Да. Какая это будет скукотища, но делать нечего! А ты?

— А что я? Умру здесь, покинутый, от одиночества и жары.

Месяц в Нормандии оказался по-настоящему скучным, но там было не так жарко, как в Мадриде. Я мечтала снова оказаться рядом с Карлосом. Я страшно по нему скучала и каждый день, с рассвета до заката, мысленно обменивалась с ним влюбленными вздохами.

Наконец наступил сентябрь, и, как только мы вошли в дом, пока родители выносили вещи из машины, я набрала его номер. С другого конца провода донесся неизвестный женский голос:

— Да, слушаю…

— Скажите, Карлос дома? — спросила я, с ревностью задаваясь вопросом, кто бы это мог быть.

— Нет, Карлос здесь больше не живет.

— Не живет? А когда он уехал? Ведь месяц назад он здесь жил.

— Не знаю. Мы — новые жильцы.

— Не знаете, куда он переехал? Он оставил какой-нибудь адрес или телефон?

— Сожалею, но ничем не могу тебе помочь.

— Ладно, спасибо.

— Не за что.

Я была ошеломлена. Я прилипла к телефону в тоске и надежде, что он мне позвонит. Мы с Карлосом никогда не говорили о любви, о постоянных отношениях и тому подобном. Но я любила его. Я чувствовала пустоту и одиночество. У меня ничего не осталось.

А что остается от любви?

Номер телефона, который со временем забывается.

Привычка прикуривать две сигареты одновременно.

Стук сердца, когда доносится знакомый запах туалетной воды от какого-нибудь незнакомца.

Ночные слезы, о которых знает только подушка.

Любимые песни, которые постепенно выходят из моды.

Горький привкус разочарования и грусть.

От любви ровным счетом ничего не остается.

Я была уже по уши сыта жизнью с родителями. Дальше так жить становилось невыносимо. Мне казалось, что то немногое, что еще осталось от моей личности, тает с каждым днем. Моя мать не уставала утомлять себя бессонными ожиданиями, когда я вечером выходила из дому. Это очень угнетало, потому что я все время должна была думать о времени, вместо того чтобы нормально общаться и развлекаться, и мне приходилось уходить домой как раз в тот момент, когда вечеринка была в самом разгаре. Мои подозрения, что мать роется у меня в вещах, подтвердились. Маленькие обрывки бумажек, которые я разбросала там и тут среди вещей, все лежали не на своих местах. А поскольку у бумажек ножек не бывает, единственное возможное объяснение этому феномену крылось в том, что мать рылась в моих вещах. Я только одного не могла понять — что она надеялась там найти? Что там вообще можно было найти? Какую-нибудь безделушку, которая была мне дорога как память со времен школы, засохшие маркеры, которые больше не писали, жвачки и конфеты, которые потеряли от времени вкус и цвет… Максимум, на что она могла наткнуться в моей комнате, это на сигарету, которую я стащила у отца, чтобы сэкономить деньги. По официальной версии, для родителей я не курила, но об этом уже трудно было не догадаться, потому что, когда я возвращалась домой, от меня несло табаком. Старая отмазка на тему, что все мои друзья курят, уже давно не проходила. Я не вела никаких дневников, у меня не было даже ежедневника — ничего, что могло бы развлечь мою мать в ее нелегком труде по перекладыванию вещей в моих ящиках и шкафах. Чтобы немного скрасить ей будни и усложнить задачу, я стала запирать все шкафы на ключ.

Мне было интересно, что думают обо мне родители, о чем они говорят у меня за спиной. Мама, без сомнения, информировала отца об изменениях в содержимом моих шкафов, о количестве сигарет, которые я стащила у него из карманов, о тех днях, в которые, по ее расчету, у меня были месячные. Я готова была спорить на что угодно, что они оба уже ломали себе голову на тему: девственница ли я или уже нет? И если нет, кто тот негодяй, который лишил меня девственности. Пусть думают что хотят, меня совершенно не волновали их домыслы. Я не доверяла им ни на волосок, и чем меньше они знали о моей личной жизни, тем было лучше. Единственное, что выводило меня из себя, это то, что я не могла привести к себе никого, кто мне нравился. Ни одного из тех безденежных парней из бедных семей, с которыми мне иногда удавалось познакомиться. Это был еще один плачевный факт моей биографии, потому что среди всех, с кем я встречалась, мне ни разу не попался хоть кто-то заслуживающий внимания или хоть кто-то, хотя бы отдаленно напоминающий Карлоса.

Так прошел целый год. Время пролетело незаметно. С Эстрельей и Антонио не возникало никаких проблем. Иногда мы устраивали пирушку, иногда выбирались куда-нибудь пропустить по бокальчику, иногда цапались по мелочам, в основном из-за уборки, а в общем и целом совместное житье оказалось вещью довольно приятной и удобоваримой.

Ко всему прочему Эстрелья порвала окончательно со своим барселонским женихом и, похоже, предпринимала осознанные попытки забыть его, потому что стала хлопотать по дому не покладая рук, и время от времени я натыкалась в гостиной на кого-нибудь из тех редких мужчин, что забредали в нашу берлогу.

Антонио так и оставался один, без девушки, отчего очень страдал, но страдания свои никогда не озвучивал, как говорится, и пикнуть не смел. Когда мы выходили погулять в город, я видела, как он поедает встречных девушек жадным взглядом, и мне было жалко на него смотреть. Антонио был славный малый, озорной парнишка и хорошо одетый, но не из тех парней и не из тех мужиков, которым девчонки вешаются на шею, а женщины бросаются, задрав юбки и сняв трусы. Я подозревала, что нравлюсь ему, потому что частенько он то заигрывал со мной, то съеживался и садился на корточки при виде меня, то снова делал авансы. Видимо, он был бы не прочь превратить меня в свою сожительницу, но я делала вид, что не замечаю всего этого, потому что мне только случайных связей и не хватало, да еще в своей собственной квартире. Но тем не менее иногда я играла с ним в забавную игру: улыбалась благосклонно, чмокала его, а потом зажимала ему губы рукой, когда они пытались встретить на моем лице что-то поинтереснее подставленной щеки.

Меня разбудил чей-то мокрый язык: кто-то целовал мою шею и двигался по направлению к уху. Я еще не проснулась и не успела понять, где я, и ничего еще не вспомнила про вчерашнюю ночь. На мою спину выдавили что-то прохладное и жидкое, вроде крема, и стали делать мне легкий, мягкий массаж. До моих ноздрей донесся запах «Нивеи». Никто из нас не проронил ни слова. Массаж был окончен, и я почувствовала, как он вошел в меня сзади, с силой раздвинув мне ноги, и начал двигаться во мне так же быстро, как вчера. Я застонала от боли и неожиданности. Потом с удивлением обнаружила, что мое тело расслабилось, как будто от удовольствия, и отдалась на волю динамичных толчков Антонио. Я вцепилась в край кровати и начала помогать Антонио, двигаясь навстречу его члену. Кровать была узкой, а матрас мягким, но мне было настолько приятно снова ощущать мужской инструмент внутри себя, что я забыла обо всех неудобствах. Чтобы продолжить, мы поменяли положение и повернулись друг к другу лицом. Я сжимала руками его бедра, чтобы он был как можно глубже во мне и доставал как можно дальше. На этот раз у нас все получилось, и я достигла оргазма, этого моментального пика физического удовольствия. Я обхватила Антонио коленями за талию и прижалась к нему как можно ближе. Он покрыл мое лицо быстрыми, отрывистыми поцелуями, почти вслепую, сделал еще несколько последних толчков посильнее и кончил с таким же вскриком, как и в прошлую ночь. Потом он осторожно вынул из меня пенис, снял с него презерватив, завязал жидкость в узелочек, как воздушный шарик, и положил этот пузырь в пепельницу. Мне стало омерзительно и страшно.

Обстановка в квартире стала просто невыносимой. Атмосфера была такой напряженной, такой тяжелой, что хоть ножом режь. Мы с Антонио проходили друг мимо друга, как два скорых, повстречались — разъехались, не проронив ни слова, при этом с Эстрельей каждый из нас общался нормально, как обычно. Кажется, она так и не поняла, в чем дело. Оскорбленное мужское достоинство никогда не позволило бы Антонио поведать Эстрелье о своей любовной неудаче, тем более что она была его «лучшей подругой». С другой стороны, Эстрелья была само солнце, и, если бы ей что-то показалось, она бы тут же спросила меня напрямик.

Я была в полном отчаянии. Вот уже четыре месяца, как я безрезультатно пыталась найти себе работу. Каждое воскресенье я скрупулезно, почти благоговейно выполняла один и тот же ритуал: выходила за хлебом, покупала свежие газеты и садилась завтракать в соседнем баре. Из «АБЦ» и «Эль Паис» я вынимала только розовые страницы, остальное после беглого просмотра отправлялось в помойку. Потом вечером я составляла несколько резюме и весь следующий день ходила по собеседованиям, но пока все оставалось по-прежнему: результаты — обескураживающими, а на душе — тяжелый осадок. Везде со мной возникала одна и та же проблема: у меня как секретарши не было опыта. Из основной части фирм после неудачного собеседования мне больше никогда не перезванивали. На некоторых предприятиях при прощании мне выдавали визитную карточку с вежливой надписью: «Мы сохраним ваше резюме в нашей базе данных. Мы свяжемся с вами при первом же удобном случае. До будущих вакансий!» Я прекрасно умела читать между строк и понимала, что это значит: «Мы сохраним ваше резюме в нашей корзине для бумаг до первой загрузки мусора!» В других компаниях мне предлагали поработать стажером, почти бесплатно. Спасибо большое, но пособие по безработице и то больше. Этой крайности я себе позволить не могла, потому что содержала себя сама.

Мои родители только-только свыклись с мыслью, что у меня может быть своя собственная жизнь, и теперь, два года спустя, дать задний ход и вернуться домой, чтобы опять сесть к ним на шею, было последним из моих желаний. Пока что, пока у меня не было другого выхода, мой самый страшный из ночных кошмаров — работать продавщицей продолжался. Каждое утро мне все труднее становилось подниматься с постели, приводить себя в порядок и целый день быть любезной с тысячами, десятками тысяч, миллионами пропащих, набитых дураков-неудачников, которые не могли выдумать ничего лучше в своей жизни, чем в очередной раз пойти за покупками. Когда терпение покидало меня окончательно и бесповоротно, я закрывала глаза, паковала чемоданы, прощалась с Эстрельей и мысленно переезжала в квартиру своего детства. Когда я снова открывала глаза, работа уже не казалась мне ни такой бессмысленной, ни такой отвратительной, ни такой гнусной.

Прошел год, а я нисколько не продвинулась по служебной лестнице. Наша вечная война с Каталиной продолжалась, но уже в открытую. Мы больше не скрывали взаимных чувств. Эта профурсетка неотесанная еще смела со мной не здороваться, она не в состоянии была даже просто сказать «Привет!» по утрам. Если и было что-то, что выводило меня из себя, так это когда со мной не здоровались. Но я терпела. Я только не уставала задавать себе один и тот же вопрос: за что ее еще держат здесь до сих пор, если она не работает, а только мешает?..

Я думала обо всем этом, смакуя праздничный бокал темно-красного вина. Бессмысленная болтовня и пьяные улыбки вокруг вызывали во мне только одно желание: разогнать всех пинками подальше отсюда. У нас был корпоративный рождественский ужин, на котором я умирала со скуки. Справа от меня сидел Хосэ Мануэль, один из наших новых техников, он открывал рот только для того, чтобы засунуть туда очередной кусок мяса. Слева сидел сеньор Медина, у которого в этот момент было отвратительное настроение, просто разлитие желчи, и все потому, что нам пришлось отменить заказ, на который наша компания очень рассчитывала. Напротив меня Хуан Мануэль и Хосэ Мигель заигрывали с девочками из бухгалтерии. Бесполезная Каталина, хоть это меня радовало, сидела на другом конце стола, подальше от моих глаз. Я потягивала винцо, покуривала сигаретку и периодически незаметно поглядывала на часы, не прошло ли уже достаточно времени, чтобы мой уход не показался невежливым, не пора ли уже встать и уйти, но чтобы никто при этом не счел меня невоспитанной.

— Не надо так откровенно поглядывать на часы, не тебе одной не хватает терпения выносить всю эту честную компанию, — вдруг донесся шепот слева.

— Значит, сегодня я не одна. Здравствуйте, сеньор Медина! — заговорщически улыбнулась я.

— Оставь это: «сеньор Медина», зови меня просто Хавьер, а то у меня такое ощущение, будто я на деловых переговорах.

— Сегодня у вас не лучший день, правда?

— Хуже не бывает. Тоска собачья.

— Не расстраивайтесь так, сеньо… Хавьер. Голову даю на отсечение, что к январю немцы снова проявятся и заключат с нами договора на завершающую часть проекта.

Хавьер посмотрел на меня, не скрывая удивления:

— А ты-то откуда знаешь? Мы же только сегодня получили факс, что никакого расширения партнерских отношений не предвидится: ни размещения активов, ни монтажа нашего оборудования. А это значит, что сделка не прошла.

— Дело в том, что я перезванивала секретарше, чтобы она еще раз отправила факс — он не читался, — и мы, ну знаете, как это бывает между нами, девочками, немножко поболтали… Она проговорилась, что они ждут предложения от англичан. Но, в любом случае, англичане отвечают только за начальную стадию проекта, а кто будет доводить работы до конца, они еще и сами не знают. Так что большая доля вероятности, что скоро мы снова им понадобимся.

— Да что ты говоришь, быть такого не может. Вот это новость! А ты уверена?

— Да, сеньор.

— Точно-точно, на сто процентов?

— На двести. По крайней мере, это точно то, что мне сказала немецкая секретарша. Я думаю, что нужно просто расписать их заказ по этапам и на последнем сделать небольшую скидку. Уверена, что эта сделка пройдет нормально.

Лицо Хавьера заметно расслабилось, он повеселел. Моя нога под столом случайно коснулась его ноги, но я решила ее не убирать. Он также не предпринимал никаких попыток отодвинуться, так мы и сидели оба, делая вид, что ничего не заметили.

В полдвенадцатого я еле слышно сказала ему, стараясь не привлечь ничьего внимания:

— Я собираюсь потихоньку.

— Подожди меня на улице, я сейчас тоже ухожу, — процедил он, почти не разжимая губ.

Через пять минут он вышел в назначенное место, туда, где я тайком его поджидала.

— Уф! Наконец-то хоть одна гора с плеч долой. Поедем, угощу тебя стаканчиком чего-нибудь получше?

— Идет. Немного горяченького мне сейчас совсем не помешает, я тут чуть дуба не дала.

— Куда ты хочешь? Паб? Дискотека?

— Нет, мужчина, дискотека — это сейчас не для меня. Меня уже разморило немного. Паб — это идея получше, но они все далеко, надо ехать. Давай сделаем так: поедем в мою сторону и зайдем в первый приличный бар, который нам попадется.

— А где ты живешь?

— В Делисьас, это сразу за Легаспи.

— Хорошо, тогда мы поедем в Хуэртас, а потом я отвезу тебя домой.

В Хуэртасе мы выбрали полупустой ирландский паб. Мы пили ирландский кофе и болтали о всякой ерунде, которая случается на работе каждый день. По дороге ко мне домой мы не сказали друг другу почти ни слова. Салон БМВ был очень комфортабельным, с обогревом. Меня сморило, еще чуть-чуть, и я бы задремала. Хавьер остановил машину напротив моего дома и заглушил мотор. Не знаю, как это вышло, как-то само собой, но мы наклонились друг к другу и поцеловались. Его язык был горячим, мягким и нежным. Мы целовались долго, раз за разом, и все шло как по маслу. Потом Хавьер посмотрел на меня, провел рукой по моей челке и сказал:

— Счастливого Рождества!

— И тебе хорошо провести Рождество. Спасибо, что угостил, — ответила я.

Я вышла из машины и вошла в подъезд, не оглядываясь. Стоя у лифта, я услышала, как завелся мотор, и БМВ поехала своей дорогой…

Хавьер был полностью моим. Он был моим рабом. Я думала об этом не с чувством глубокого внутреннего удовлетворения и женского триумфа, нет, просто констатировала факт. Он подчинялся мне так, словно утратил собственную волю. Все началось в ту самую ночь, когда он вообразил себе, что как-то не так лишил меня девственности. Иногда мне казалось, что у него в душе гремучий коктейль из чувства вины и стыда по отношению ко мне: за то, что стал «первым», и за то, что я ему в дочери годилась, и за то, что продвигал меня по службе, и за то, что превратился со мной в сексуального раба, и за разврат, которым мы занимались. Мы экспериментировали смело, дерзко и нагло. Вся эта порнография сводила его с ума, наполняла адреналином его кровь, напоминала его гормонам, что он еще живой и кое на что способный мужчина. Он снова ощущал себя молодым, как в двадцать лет. Теперь его глаза блестели совсем по-другому, кожа стала более гладкой, натянутой, он излучал бешеную энергию. В офисе мы вели себя сдержанно, как и полагается на работе, думаю, мало кто что-нибудь подозревал. Никаких влюбленных взглядов, никаких уединенных посиделок в его кабинете, никаких звонков по рабочему телефону.

Больше всего ему нравилась любовь «по-французски», в рот. Мне это не составляло никакого труда: во-первых, потому, что член у него был маленький, а во-вторых, потому, что он кончал почти сразу. После этого он часто говорил:

— Я кончен, я больше не мужик. Прости, я ни на что не годен.

— Опять угрызения совести! Да нормальный ты мужик, классный. Ты еще хоть куда! А что тебе надо, бодаться, как бык, всю ночь до утра? А в жизни что, больше делать нечего? Или ты думаешь, что на свете нет более интересных вещей?

Когда я это говорила, он обнимал меня с такой силой, что у меня трещали кости.

— Ты самая лучшая, клянусь тебе. Самая лучшая из всех подруг, которые у меня когда-либо были. И самая лучшая любовница.

Мы с ним говорили, говорили, и казалось, конца и края не будет нашим разговорам. Признаться, у меня никогда прежде не было такого интересного собеседника. Хавьер был и первым мужчиной в моей жизни, к советам которого я стала прислушиваться. Чтобы не потерять его расположения, а также и себе лишний раз доказать, чего я стою, я старалась еще больше выкладываться на работе, по максимуму. А Хавьер не уставал раскрывать мне маленькие секреты руководства и периодически выдавать профессиональные штучки и слабости наших старших. Мои позиции на работе укреплялись день ото дня, они росли, как щупальца у спрута, незаметно для остальных…

Как все меняется в жизни! Всего пару лет назад со мной всерьез никто и разговаривать не хотел, а теперь они, эти фирмы, сами присылали мне предложения поработать у них. Раз в месяц приличная вакансия приходила обязательно. И от наших клиентов, и от конкурентов. Не буду врать: это льстило моему самолюбию.

Наши отношения с Хави продолжались, но эта связь начинала меня тяготить. Она требовала от меня все новых и новых вложений, а я, устала. С каждым разом Хави привязывался ко мне все больше, и я чувствовала, что мне уже не хватает воздуха и личного пространства. Но я по-прежнему слишком восхищалась им, чтобы причинить вред. Иногда доходило до того, что я начинала жалеть, что поставила себя в такую безвыходную ситуацию. Это напоминало мне мои отношения с Антонио. Только с Антонио, по крайней мере, мы были на равных. А Хави сделал для меня немало хорошего, и к тому же мы продолжали работать вместе. Поэтому в конце концов я пришла к самому здравому решению: поменять работу, а заодно и самым выгодным образом расставить все точки над «и». Итак, я приняла самое заманчивое предложение, отказаться от которого было бы верхом глупости. Все было бы идеально, если бы это не оказались наши самые серьезные конкуренты, которых Хави просто ненавидел. Но, честно говоря, он был неправ, в компании самой по себе не было ничего плохого. И вообще, мне порой казалось, что он слишком близко к сердцу принимает рабочие дела. Так нельзя.

Когда наконец подписанный контракт был у меня на руках, я позвонила в «Виридиану», один из самых дорогих и изысканных ресторанов Мадрида, и зарезервировала там столик на двоих.

В Мадриде начались кошачьи свадьбы. Под окнами орали мартовские коты. Город медленно приходил в себя после зимней спячки. Природа очнулась от летаргического сна, и голые ветви деревьев, на которые грустно было смотреть, покрылись трогательными зелеными почками. Прохожие стали улыбаться все чаще, их лица наполнились радостью. Улицы украсились стайками нарядной молодежи, и шум первых мотоциклов по-весеннему вспугивал ночную тишину. Женщины, расцветающие вместе с первой зеленью, все, как одна, превратились в отъявленных соблазнительниц, со странным диковатым блеском в глазах, с губами, словно требующими поцелуев.

Я вела спокойную и размеренную жизнь. Точнее, слишком спокойную и слишком размеренную. Время от времени мы с Эстрельей выбирались в какой-нибудь ночной бар на Маласанье, откуда я выползала только ранним утром, с тяжелой от алкоголя и сигаретного дыма головой и со значительно облегченным бумажником. Не знаю, не то с непривычки, не то потому, что мои двадцать пять лет уже были не за горами, мне становилось все труднее восстанавливаться после подобных мероприятий. Теперь я с ностальгией вспоминала о тех золотых рассветах, когда после бурных ночей, глазу не сомкнув, я выходила с утра на работу как ни в чем не бывало, незамутненная, как стеклышко, и цветущая, как майская роза.

В моей нынешней жизни не было и тени чего-либо мужского, за тем редким исключением, когда в дежурном баре мне случалось познакомиться с очередным узколобым экземпляром, настолько ограниченным, что он неспособен был и двух слов связать в трехминутную беседу, поэтому уже на четвертой мне хотелось зевать, и я умирала со скуки. В подобных случаях роман обычно длился недолго и заканчивался кратким адьос[7], после которого я выразительно захлопывала дверцу такси, и все надежды очередного экземпляра на бесплатный секс и завтрак в придачу улетучивались безвозвратно. Мать с отцом начали всерьез беспокоиться обо мне, и теперь всякий раз, когда мы виделись, в мой адрес летели шпильки — скрытые или открытые насмешки касательно моего вероятного или возможного замужества. Родители не могли понять, как это так, у девушки, абсолютно нормальной и из хорошей семьи, до сих пор нет никакого серьезного жениха из серии один раз и на всю оставшуюся жизнь, да и ни разу в жизни еще не было. И не только жениха, но даже мало-мальски постоянного ухажера. Если честно, я и сама этого объяснить не могла. И если все-таки объясняла, то с большим трудом.

Наступил понедельник и принес с собой похмелье. Жуткое. Какое обычно бывает от дешевого алкоголя. Я еле встала, каждое движение стоило мне нечеловеческих усилий. Голова казалось раздутой, как накачанный мяч, полный молоточков, которые постоянно стучали там, внутри. Глаза вылезали из орбит. А во рту был такой привкус, будто я за ночь пережевала солдатские носки всей испанской армии. Каждую минуту я кляла свою чудовищную глупость и торжественно клялась, что пить больше не буду никогда, ни капли в рот не возьму. Передо мной стояла пепельница, полная окурков, и лишь от одного запаха табака меня начинало тошнить.

И ко всему прочему настроение было препоганое. Потому что утром я обнаружила, что у меня пропал бумажник с пластиковыми картами. Я была совершенно не в состоянии вспомнить, где его оставила. Единственное, что припоминалось, — последний раз за выпивку расплачивалась я. Деньги меня совершенно не волновали, но там были права, паспорт и страховка. Тот факт, что Цветик не перезвонил мне, указывал на то, что я забыла бумажник не у него в машине. Трезво оценив и взвесив свои возможности на сегодня, я отложила решение данной проблемы на следующий день. Тогда у меня и самочувствие будет получше, понормальней. А сегодня последние капли своих драгоценных сил я решила потратить на выполнение текущих дел на работе, которая казалась мне тяжелой и невыполнимой, как никогда…

Я никому не могла рассказать о происшедшем. Пожалуй, единственным человеком, способным меня понять в такой ситуации, была Эстрелья. Следующим вечером я пригласила ее на стаканчик хорошего вина и с ходу рассказала обо всем. Ее глаза, и прежде круглые, стали совсем выпученными. Когда я закончила говорить, она попыталась меня утешить:

— Послушай, ты даже представить себе не можешь, как я тебя понимаю. Это ужас! Ты уже сходила к врачу-то?

— Да, была сегодня. Слава богу, этот подонок ничего мне не сделал. Результаты мазка будут готовы на следующей неделе. Только бы не подцепить ничего от этого придурка.

— А почему ты не сделала этого сразу? А в полицию почему не позвонила? Надо заявить на него!

— Эстрелья, не забывай, я же была одна в этой проклятой квартире… идиотка законченная. Сама себя бы и выставила дурой. Шалава — она и есть шалава. Что бы я им сказала? Что он меня изнасиловал? И где? В своей же собственной квартире. А как я туда попала? Меня туда силком никто не тащил, я туда, дура, своими ножками притопала. К тому же тогда об этом все бы узнали. И растрезвонили бы на весь мир. Но хуже всего другое. Если бы задержали его, этого паскудника, а потом сразу отпустили, кто знает, не случилось бы со мной тогда чего похуже. Мне до сих пор думать об этом страшно. Или избили бы меня на улице, он с дружками, или опять изнасиловали. Нет, это было бы почти бесполезно. Теперь я хочу только одного: отомстить ему за себя. Извести его, в смысле, психически, пусть понервничает парень, хоть какое-нибудь время.

— Как, подружка?

— Это не у тебя двоюродная сестра работает медсестрой в центре, где берут всякие анализы?

— Да. Пури. А что?

— Мне нужен бланк с анализом крови на мое имя, по которому было бы видно, что я серопозитивна, ну, что у меня СПИД, понимаешь?

Эстрелья подхватила мою мысль, что называется, с лету, без всяких дальнейших объяснений. Через два дня она принесла мне необходимую бумажку. Пури оказалась просто волшебницей. Она справилась с заданием чудесно, все было так правдоподобно, что комар носа не подточит. На бланке клиники находились цифры всевозможных проб и показателей, и в конце, в графе, что и требовалось доказать, стоял приговор — ВИЧ-позитивна. Все было на месте: и печать, и подпись главного врача, и надо всем этим красовалось главное — дата. Как будто я их сдавала месяц назад.

Мы с Эстрельей отправились в гавайский бар. Только я вошла в соседний кафетерий, а Эстрелья заскочила на Гавайи с конвертиком в руках. Через минуту она вышла оттуда с лицом довольной хулиганки, счастливая озорница. Я поняла, что проделка удалась, и мы вдвоем отправились праздновать это событие.

— …Угу, и когда ты за мной заедешь?

— …

— Нет, мужчина, через полчаса не надо, через полчаса это слишком рано. Я только начала укладывать чемоданы. Давай лучше часика через полтора, а? Как ты на это смотришь?

— …

— Отлично. Договорились. Жду тебя у подъезда. Спасибо.

Повесив трубку, я окинула взглядом комнату. Полный погром. Гардероб распахнут настежь, на незастеленной кровати навалены груды блузок, кофточек, платьев и костюмов. Я еще не представляла, с чего начать, а мой коллега Оскар должен был приехать за мной через всего ничего. Через пару часов мы должны были отправиться на ежегодную парижскую ярмарку. Ускорив темп сборов насколько это возможно, через час я упала на постель, выжатая как лимон. Закурив, я стала думать о том, что могла забыть из самого необходимого и наверняка забыла. Сборы в дорогу постоянно превращались для меня в стихийное бедствие. Всегда получалось так, что либо я брала слишком много вещей, которые так и оставались лежать в чемодане, либо чего-то самого подходящего к случаю в моем гардеробе, наоборот, не оказывалось, и по ночам в гостинице мне приходилось что-нибудь стирать. Об обуви мне даже думать не хотелось. Это был отдельный несчастный случай. Не знаю, как у меня это получалось, честное слово, я не нарочно, но я всегда брала с собой самую неудобную пару. Обязательно изуродовав себе ноги за рабочий день, на утро следующего я обнаруживала свежие, только что вскочившие мозоли и весь день называла себя самыми ласковыми именами, какие только приходили мне в голову. Ладно, хватит, отложим душещипательные воспоминания на более подходящий момент, и, не отлынивая больше от черной работы, я отправилась в душ. Высушив волосы в спальне, я сразу же положила фен в чемодан, иначе потом обязательно забуду. Затем с неимоверными усилиями влезла в дорожные джинсы. В следующий раз перед командировкой надо будет обязательно сесть на диету, чтобы спустить этот неприличный живот. Надела широкую, с плечиками блузку и мягкие, удобные туфли. Последний раз проверила, всю ли необходимую документацию забрала из офиса. Быстро пересчитала, сколько у меня денег, и положила бумажник с бронью гостиницы и загранпаспортом в сумочку. Я была готова. И со всем своим багажом стала спускаться к выходу.

Оскар, как всегда, был сама пунктуальность, и через пару минут я увидела, как его черная «ауди» припарковывается у подъезда. А еще через пару минут мои чемоданы оказались в багажнике. Его машина стала похожа на фургон для перевозки небольших грузов. Весь багажник и заднее сиденье были забиты коробками с буклетами, брошюрами и каталогами, которые нам очень пригодятся на выставке, их, как всегда, не хватит на всех желающих.

Кто хотя бы раз участвовал в международных ярмарках, хорошо знает, какая неразбериха, шум, крики, кутерьма, интриги творятся там в последние часы перед открытием. Целый день я только и делала, что проверяла бесконечные списки необходимых вещей, которые уже привезли или вот-вот должны были подвезти, связывалась то с транспортниками, то с организаторами, одолевая их настойчивыми просьбами, а порой и пускаясь в перебранки, раскладывала по полочкам рекламные материалы. В это время мужчины, сотрудники нашей компании, обливаясь потом, расставляли столы для переговоров, барные стойки, стулья, подключали технику, навешивали логотипы и распаковывали рекламные образцы.

Вечером первого дня мы все, вымотанные донельзя, сидели за одним столом. Желающие потягивали пивко. Сообща обсуждалось, где лучше поужинать. Команда подобралась изумительная. Я оказалась в компании пяти мужиков. Все они инженеры, все целыми месяцами работают, не заходя в контору. Они знают в Европе каждый уголок, гостиница им как дом родной, а ресторан — как собственная кухня. Для полного счета нам не хватало только двоих: французской переводчицы, которая, по-видимому, вообще никогда не спешила на работу, и последнего члена нашей рабочей дружины, Филиппа, он должен был прилететь этой ночью из Голландии. Мне было любопытно с ним увидеться — до сих пор мы общались только по телефону. Много ли поймешь о человеке, о котором знаешь лишь то, что у него приятный, мягкий голос. Вот только какого рода эта мягкость? В компании его очень ценили. Говорили, что он умен, энергичен и обладает прекрасным чувством юмора. Из его личной биографии удалось узнать тоже немного — что он женат на какой-то немке и у них пока нет детей. Его мать нидерландка, а отец испанец. Поэтому его звали Филипп, а не Фелипе.

— Шестидесятый, пожалуйста, — попросила я ключи у дежурной на входе.

— Шестьдесят первый, пожалуйста, — послышался голос Филиппа у меня за спиной.

— Вот это да! Так мы с тобой соседи.

— Похоже на то. Соседская душа — родственная душа, слыхала такое?..

Мы поехали на лифте вместе. Перед дверью своего номера, вместо того чтобы попрощаться и пожелать спокойной ночи, Филипп галантно предложил:

— Приглашаю тебя выпить за наше знакомство, если хочешь.

— Давай, — ответила я просто, не задумываясь, и мы вошли к нему в номер. — А у тебя номер побольше моего будет, — сказала я, чтобы заполнить паузу, пока он наливал в стаканы виски с содовой.

В номере веяло сладковатым ароматом его духов. Это были «Йооп», и я пообещала себе, что, как только вернусь в Мадрид, куплю такие же. Я удобно устроилась в кресле. Филипп подошел и протянул мне один из стаканов. Он сел на пол, прямо у моих ног, и мы молча стали пить виски. На мне было зеленое платье, облегающее до неприличия, а сверху жакет с узором в куриную лапку.

— У тебя сумасшедшие коленки, красивые до невозможности, — произнес вдруг Филипп и стал гладить мои ноги кончиками пальцев. — Как у девочки-подростка.

— Угу. — Мне нечего было возразить, я ничего и не возразила.

Глубоко затянувшись и сделав большой глоток виски, я наклонилась к нему, и мы поцеловались. Мне было неудобно так целоваться, когда в одной руке сигарета, а в другой стакан с виски. Целовался он волшебно, как и обещали его многозначительные взгляды. Именно так, как мне нравилось. Он раздвигал мой рот и ждал, когда мой язык сам проскользнет к нему. Губы у него при этом были горячими, мягкими, нежными и вкусными. Мы прервались на секунду, я потушила сигарету, поставила на пол стакан и раздвинула ноги, чтобы ему было удобнее. И мы вновь погрузились в высокотемпературную среду непрекращающегося поцелуя. Мы целовались с таким упоением, как будто снова стали подростками и ничего другого еще не умели. Он откинул назад мои волосы и обнял меня еще крепче, притягивая к себе. Я была на седьмом небе. Мы на секунду оторвались, посмотрели друг другу в глаза и оба улыбнулись. Наши глаза смеялись. Мы оба были на одном и том же небе.

— Приглашение не распространяется на твою постель? — спросила я низким грудным голосом, снимая серьги и сама удивляясь своей наглости.

— Разумеется, да. Обязательно, — ответил он, надо признать, немного растерянно.

Мы встали и, так и не переставая целоваться, начали двигаться по направлению к кровати. Мой пиджак упал на пол. Туда же отправилось и неприличное зеленое платье. Его рубашка и галстук не замедлили составить им компанию. Умелыми руками я расстегнула ремень и, когда брюки спустились, застыла с разинутым ртом, потрясенная открывшимся зрелищем. Держите меня сто человек: парень носит боксеры цветочно-розового цвета! Ну что ж, могу понять. Я принимаю вызов. Мы забрались под простыни совершенно голыми. И тут наступил напряженный момент, минута молчания, в которую все и решается: пойдет ли дальше и получится ли или не пойдет и не получится.

— Ты прекрасна, ты потрясающе целуешься! — прошептал Филипп, и я позволила ему ласкать меня дальше.

Указательным пальцем он провел невидимую линию от моей нижней губы до самой промежности. По всему моему телу пробежала сладкая дрожь. Его пальцы нащупали мой клитор, и в это время он стал покусывать мне соски.

— Пожалуйста, не надо, — выдохнула я, зажмурив глаза.

— Дай мне поласкать тебя, я доставлю тебе удовольствие. Не говори «нет», не запрещай себе получить то, что ты хочешь. Вот так, молодец, расслабься. Умница моя.

Его сосредоточенный шепот привел к тому, что я действительно начала понемногу сдаваться и совершенно отдалась в его руки. Его язык скользил по всему моему телу от лица до щиколоток. От невозможного количества возбуждающих ощущений я не помнила себя: не то я в Мадриде, не то в Париже, не то в сказке с феями и волшебством. Филипп перевернул меня, и на это раз его язык продолжил выписывать узоры по моей спине. Мне хотелось доверить ему всю себя, я чувствовала себя защищенной его дыханием, его телом, его энергией. Его ласки чуть не довели меня до оргазма. Его губы скользили между моим затылком и талией.

— У тебя такая нежная кожа, как у ребенка, — бормотал он.

Сразу вслед за этим он раздвинул мне ноги и вошел в меня сзади. Я вся пылала от возбуждения. Ощущения были такие, как будто какое-то волшебное животное торжественно проникло в меня. Его фаллос заполнил меня всю, я чувствовала каждое его движение. Филипп успевал ласкать мне груди и покусывать мочку уха:

— Ты просто невозможная. Правда!

Весь следующий час мы провели, меняя позы одну за другой, узнавая наши тела все с новых и новых сторон, наполняя друг друга все возрастающим желанием. Мне казалось, что каждый новый миг Филипп делает именно то, что я хочу. Он угадывал все мои тайные желания, предупреждал все мои прихоти. Не знаю, как он об этом узнавал и откуда, но каждый раз, когда мне хотелось, чтобы он был нежным и ласковым, он становился нежным и ласковым, и каждый раз, когда мне хотелось, чтобы он был сильным и настойчивым, он становился сильным и настойчивым. Я кончила уже раз пять. И мы прервались на перекур. Мне не было ни странно, ни стыдно, я не стеснялась самой себя. Филипп обнял меня, притянул к себе и поцеловал нежно-нежно:

— Ты чудо. Откуда в тебе столько чувственности? Это настоящее наслаждение дарить тебе любовь и видеть, как тебе это нравится.

Я потушила сигарету и поцеловала его в подбородок. Я покрыла легкими поцелуями его грудь, и он зафырчал, как кот, от удовольствия. Это возбудило меня еще больше. Филипп наполнил меня сексуальным вдохновением, меня потянуло на подвиги. Как можно осторожнее, почти не дыша, я взяла его пенис одними губами и слегка прикусила зубами головку. Немедленный стон удовольствия дал мне понять, что ему это нравится. Я продолжила осыпать его ласками, и, судя по тому, как он выражал свои чувства, это доставляло ему немалое удовольствие. Но мне не удалось довести его до конца. Филипп приподнял мое лицо, притянул меня к себе и поцеловал в губы.

— Не знал, что ты такая мастерица французской любви, — прошептал он, и наши тела снова слились в безотчетном страстном танце…

Я еле дышала, я была почти без сил и снова попросила у него передышки. Тихий час. Филипп встал, подошел к мини-бару и вернулся с бутылкой спрайта. Прилег рядом со мной и стал меня поить. Потом он специально наклонил бутылку чуть мимо, и шипучая струя прохладной, освежающей жидкости побежала, как ручеек, между моих грудей к самому пупку. Филипп склонился надо мной и стал слизывать сладкую струйку, одновременно лаская мне грудь влажным языком. На этот раз я не выдержала и притянула его к себе. Мы оба стали липкими от лимонада. Наши сердца слились в одно, как и наши пульсирующие в унисон тела. Мы были не только как одно тело, мы были как одна душа, и ничто в этот сказочный миг не могло нас разлучить. Мы шептали друг другу самые нежные в мире слова, самые страстные, самые сладкие, самые похотливые — короче, в этот миг мы любили друг друга.

Только звенящий будильник заставил нас опомниться. Было полвосьмого утра. Ночь прошла, а мы даже глаз не сомкнули. Сегодня нас обоих ждал бесконечно длинный и бесконечно трудный рабочий день. Мы отправились в душ и приняли его вместе, не переставая целоваться и ласкаться. Потом я на цыпочках перебежала в свой номер, чтобы одеться. Завтракать мы спустились вниз, прямо в гостиничный ресторан, где и встретили всю нашу дружную команду. Я совсем не чувствовала себя уставшей. Точнее, наоборот. Я была сама энергия. Я излучала ее, как солнце, и готова была сейчас проглотить весь мир. Приятная боль между ног напоминала о неупущенном. Филипп чувствовал себя точно так же: он был в хорошем настроении и полон сил. Никто ни о чем даже не догадывался. Держу пари, все были уверены, что мы выглядим так великолепно именно потому, что всю ночь проспали как ангелочки, каждый в своем номере.

Шесть месяцев, полгода сладких надежд и ожидания. Ожидания телефонного звонка между половиной восьмого и восемью часами утра. Ожидания, когда наступит половина первого пополудни и у него будет перерыв на обед, чтобы позвонить ему. Полгода телефонных отношений, которые вызывали у меня странное ощущение одиночества и близости одновременно, одновременно влюбленности и пустоты, ощущение, что у меня появился наконец настоящий жених и что у меня на самом деле никого нет. Полгода строительства совместных планов, которые никогда не осуществятся, полгода между счастьем и отчаянием, так знакомым многим. Филипп уже много раз отменял, отсрочивал, откладывал свою поездку в Мадрид, о которой мы так мечтали, и единственная связь, которая между нами оставалась, были эти ежедневные телефонные звонки: один утром, один днем, за исключением субботы и воскресенья.

Время шло, весна снова была у дверей, а вместе с ней и мое двадцатисемилетие. Это был отличный повод для того, чтобы наконец немножко себя побаловать: сделать себе небольшой подарок, как, например, маленькое очаровательное путешествие в Амстердам. Неужели я этого не заслужила? Тем более что Амстердам оказался сказочным, удивительным городом. Казалось, что здесь до сих пор живут домовые и из-за каждого угла в любой момент может выскочить эльф с волшебной палочкой, что старинные дома из красного кирпича смотрят на тебя своими огромными окнами без занавесок, как бездонными глазищами. А за стеклами виднелись просторные стеллажи, доверху набитые книгами и украшенные цветами. Моя гостиница находилась как раз в одном из таких старинных красных домов на канале Принзенграхт. Номер у меня был крошечный, но чистенький и очень нарядный. Кровать — двуспальной, хоть и не такой большой, какая была у нас в Париже. Наступила половина первого дня, и я набрала номер, который давно знала наизусть:

— Привет! Как у тебя дела?

— Отлично, спасибо, любовь моя. Я очень по тебе скучаю. Только сейчас подумал, как надоело есть эти бесконечные сэндвичи, сколько можно, сыт ими по горло. А ты как? Как время прошло до обеда?

— Пообедаем вместе?

— Отличная идея! Ты садишься на самолет, прилетаешь, мы посидим где-нибудь, а потом ты вернешься обратно в Мадрид и продолжишь работу после обеденного перерыва, — шутил Филип, заливаясь от смеха.

— Отлично, тогда историю с самолетами опустим. А теперь скажи мне только, где и когда мы встретимся.

На другом конце провода тишина буквально зазвенела. Я представила себе выражение его лица, как он потерял дар речи, и еле сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Я не очень хорошо понял, ты что, хочешь сказать, что в Амстердаме?

— Да, синьор. Я в отеле «Вайхман» на Принзенграхт. Ну так что, мы обедаем вместе или как?

— Что ты такое говоришь! Почему ты не предупредила меня, почему ты ничего не сказала? У меня было бы время подготовиться, встретить тебя. У меня сейчас столько работы, что даже не знаю, что тебе сказать…

— Ладно-ладно, успокойся. Я просто хотела сделать тебе сюрприз и отпраздновать свой день рождения вместе с тобой. Давай я расскажу тебе все при встрече. Так где мы встречаемся?

— Дело в том, что я не могу вот так, посреди рабочего дня. У меня только обеденный перерыв. Пока я доеду до тебя, уже пора будет возвращаться на работу. Давай сделаем так: ты пока погуляешь, посмотришь немножко город, а в полседьмого, после работы, я тебе перезвоню, и мы поужинаем где-нибудь? Идет?

— Конечно. Жду твоего звонка.

Я воспользовалась второй половиной дня, чтобы устроить себе грандиозную сиесту, выспаться как следует и быть красивой и отдохнувшей перед предстоящей ночью. В половине шестого я встала и приняла душ. Достала из чемодана новый комплект нижнего белья от «Кашарель»: красный лифчик и красные трусы. И черное облегающее платье. Подкрасила глаза и совсем не стала красить губы. Никакой помады на этот раз! Полностью готовая, я присела возле телефона как раз к половине седьмого и стала пролистывать какой-то глянцевый журнал. Время от времени я бросала взгляд на часы — минутная стрелка неизбежно приближалась сначала к двенадцати, потом к часу. В семь пятнадцать я позвонила ему сама. На другом конце провода раздался сигнал. Я барабанила пальцами по обложке журнала. Снова гудки. Никого не было. Я положила трубку. Через пять минут сделала новую попытку. Снова те же гудки. Я больше не могла читать. Строчки стояли у меня перед глазами бессмысленной полосой, а взгляд метался между часами и телефоном. Минуты ползли, как пораненные червяки. В половине девятого я наконец встала со стула и швырнула журнал на кровать с такой силой, как будто это он был во всем виноват, взяла пальто и со словами «Чтоб его!» вышла из номера, хлопнув дверью.

Вода в канале за моей спиной была черной и мутной, с угрожающими отблесками. На город опустилась ночь, к тому же все небо было покрыто тучами. Какие-то люди на велосипедах и в непромокаемых плащах куда-то спешили и периодически сталкивались, задевая друг друга. А я уже никуда не спешила. Мне некуда больше спешить. Мне некого больше любить. Я больше никого не ждала и не знала, куда идти. Я поплыла на пароходике в центр города, по крайней мере туда, где, как мне казалось, находится центр. Мои каблуки звонко цокали по мостовой, и над мокрыми тротуарами разносилось гулкое эхо от моих сердитых каблучков. Начался дождь. Я зашла в какой-то ресторанчик, типично голландский, судя по виду. И заказала с ходу бутылку сухого белого…

В одиннадцать утра следующего дня я проснулась с похмельем, таким страшным и непреодолимым, как пирамиды Хеопса. В первую минуту я даже не поняла, где нахожусь и что со мной, до того потеряла ориентацию. У меня изо рта пахло, как из общей могилы, которую осквернили или забыли закопать. В таких случаях, я уже знала, хороший душ — лучшее лекарство, поэтому, не теряя времени, отправила свое тело под струю прохладной воды. Судя по всему, сегодня утром Филипп тоже не звонил. Уверена, он просто не хотел меня будить. Я же в отпуске, зачем меня беспокоить, подумала я не без иронии. Полчаса в душе в очередной раз возвратили мне человеческий вид. Я влезла в первые попавшиеся джинсы и вышла в город. Я буду завтракать, я буду смотреть город, я буду ходить по магазинам и развлекаться. С днем рождения, дорогая!

В шесть вечера я приползла в гостиницу, вся обвешанная сумками и пакетами. За неимением лучшего мне удалось, по крайней мере, обновить свой гардероб. Получилось довольно оригинально. На входе меня встретила хозяйка гостиницы, рослая женщина с румяными щеками и веселыми голубыми глазами. Типичная голландская крестьянка, именно такая, какой представляешь ее, весь день не вылезающую из-под своей голландской коровы. Да, я правильно поняла. Мне сообщение от менеджера Филиппа. Он звонил сегодня в половине первого. Спасибо. Я птицей взлетела к себе и тут же набрала заветный номер:

— Привет! Как дела?

Я была холодна с ним, но он оказался готов к этому. Еще бы, после томительного ожидания вчерашней ночи.

— Ну наконец-то это ты. Ну как ты? Ты посмотрела Амстердам? Тебе удалось развеяться немножко? Как тебе город? Он очень милый, правда? Кстати, с днем рождения тебя. Я звонил сегодня днем, думал, что мы сходим куда-нибудь, посидим, отметим это событие.

Филипп выпалил все разом, одним монологом. По его голосу было понятно, что он чувствует себя виноватым и хочет спрятать свою нечистую совесть за бессмысленной болтовней.

— Большое спасибо. Это была отличная идея. Просто я была немного не готова к этому бесконечному дождю и пробегала весь день по магазинам, накупила всего. Во сколько мы встретимся, чтобы поужинать? Думаю, ты знаешь не одно романтичное местечко здесь. Ты мне покажешь?

Я не упомянула даже вскользь о вчерашнем.

— Именно поэтому я и хотел встретиться с тобой днем. Дело в том, что сегодня вечером у нас запланирован ужин. Из Германии приехала свояченица, сестра моей жены. Я, как принимающая сторона, никак не могу отлучиться. Она приезжает только раз в месяц, ты понимаешь. А жена, ей немного одиноко здесь, знаешь, у нее не так много подруг. Для нас это повод лишний раз куда-то выйти, к тому же мы уже договорились с одним моим другом, что он составит компанию моей свояченице. Если хочешь, я подскажу тебе, куда можно сходить. Есть одно модное местечко, немного хулиганское, но тебе там понравится, ты весело проведешь время.

— Филипп, почему бы нам не пустить побоку все эти ненужные ухищрения. Не стоит корчить из себя гостеприимного хозяина, делая вид, что ты беспокоишься о моем времяпрепровождении. Что касается развлечений, я уже давно не маленькая и прекрасно смогу развлечь себя сама. Это не проблема. Только ты отлично знаешь, что я сюда не каналами любоваться приехала, а единственно для того, чтобы увидеться с тобой. Я думала, у тебя найдется пара часов для меня, особенно учитывая, что я приехала сюда за свой счет. Мне недешево обошлась эта поездка. До сих пор я была уверена, что ты не бросишь меня вот так, посреди города, и я не окажусь в подвешенном состоянии, совершенно растерянная, как полная дура. Честно говоря, я не ожидала от тебя такого подарка. А если уж быть совсем откровенной, то я ни на секунду не верю в эти японские сказки про то, что ты сегодня якобы собирался пообедать со мной. Потому что, если бы ты действительно этого хотел, то был бы здесь, а не названивал мне с работы в обеденный перерыв. Так что прекрати это мелочное вранье и оставайся со своей женой или с ее сестрой сколько хочешь. Не беспокойся обо мне, я девушка совершеннолетняя, слава богу, объездила столько городов за свою жизнь, что заблудившейся провинциалки из меня не получится. Прощай.

Я повесила, точнее, бросила трубку, не дожидаясь его ответа. Мои ноздри дрожали от гнева, из ушей шел дым от ярости, а изо рта готовы были посыпаться самые грязные словечки, все одно к одному, как на подбор. Я осыпала оскорблениями его самого, его жену, ее сестру, но основная часть проклятий пала, конечно, на мою собственную голову.

Поскольку мой день рождения был в любом случае испорчен, я решила из всей этой ситуации урвать хоть шерсти клок и хотя бы вечер провести с пользой для дела. Поэтому последнее, что я помнила, это… Это был какой-то старинный бар, где все было из дерева, со свечами на столиках. Я так накачалась пивом, что почти ничего уже не видела вокруг себя. Я курила одну за другой стреляные сигареты и орала во все горло «Happy birthday…» с компанией каких-то англичан, таких же пьяных, как и я…

На следующее утро, повторив вчерашнюю процедуру с холодным душем, я упаковала вещи и в качестве прощания беззаботно и долго бродила по улочкам Амстердама. Вода в каналах за моей спиной была такой же черной и мутной, как мои чувства к Филиппу. Проклятый иностранец…

И снова было жарко. Жарко, как никогда. Жара нависла над Мадридом так, словно ее загнали в клетку. В одну клетку с городом. Жара ворвалась на улицы со своей всеудушающей властью, заставив горожанок спешно скинуть пальто и пиджаки и надеть легкие платья и сандалии. Раскаленные ветры Африки проникали везде и всюду. Как будто какой-то обозленный парикмахер взял в руки гигантский фен, и сухой, раскаленный воздух Сахары подул навстречу, выжигая глаза.

По ночам я заворачивалась в мокрые простыни, пытаясь хоть немного ослабить ощущение, будто нахожусь в раскаленной духовке. По утрам вставала невыспавшаяся, с опухшими глазами. Только прохладный душ позволял худо-бедно привести в норму как мой выжженный ум, так и мое сожженное тело.

Кроме того, что душ был единственным хоть сколько-нибудь действенным средством от жары, он помогал восполнять многовековые, как мне уже стало казаться, пробелы в моем вынужденном половом воздержании. Выплеск гормонов стал в моей жизни вещью настолько редкой, что иногда это давило мне на психику, и я могла сорваться. Потому что, как ни старалась я отвлечь свое внимание всем, что только под руку попадалось, на самом деле ни на секунду не переставала думать о сексе. Мне хотелось снова почувствовать, как кто-то наслаждается моим телом и как я наслаждаюсь чьим-то телом в ответ. Мне хотелось, чтобы снова кто-то обнимал меня, целовал, кусал и проделывал еще кучу всех этих волшебных, вкусных маленьких штучек, от которых не было сил встать с постели на следующий день.

Я уже давно испытывала беспокойство, не написан ли у меня на лбу крупными, светящимися буквами этот сексуальный голод, и старалась контролировать свой взгляд каждый раз, когда находилась в компании мужчин. Потому что в то самое время, когда он так устало и томно туманился или так горячо блестел, я думала только об одном: я представляла их всех до одного раздетыми и терялась в догадках, какой может быть у каждого из них член. Их мужские голоса ласкали мой слух, и я была почти уверена, что в этот самый момент, независимо от моего сознания и воли, мои глаза предательски наполняются теплой влагой желания. И не только глаза, могу вас уверить.

Я сидела в «Джаз-баре» на Хуэртас в компании коллег, служащих нашей фирмы, и нескольких преподавателей информатики, которые в данный момент повышали нам квалификацию. Редкий случай, просто редчайший — парней было в два раза больше, чем нас, девчонок. И хотя все они были еще очень молодыми, можно сказать, совсем зелеными, из тех, что встречаются со своими невестами только в конце рабочей недели, по выходным, вечер обещал быть из приятных. Я сидела и пыталась угадать, кого из них можно будет соблазнить на раз, без особого труда.

Разговор полнился шутками и анекдотами, с каждым разом все ниже и ниже пояса: тут прослеживалась прямая зависимость от количества выпитых бокалов — чем больше алкоголя, тем непристойнее шутки. Игривое настроение все больше овладевало нами, и стулья сдвигались все ближе и ближе.

Вернусь к нашим парням: они были все как на подбор. Из тех, что, когда видишь таких на улице, так бы и съел с потрохами. Ухоженные атлетические тела, короткие волосы, уложенные гелем, светлые рубашки с короткими рукавами, безупречно наглаженные, чистые джинсы престижных марок, кожаная обувь, обычно сандалии «Кампер», без носков. Всегда отлично пахнут дорогим одеколоном. Я пыталась вообразить, какими детками они были лет десять назад. Какие у них были лица, с угрями и жирными прыщами. В ту пору они бы многое дали, чтобы встречаться с такой зрелой девушкой, какой я была в свои семнадцать лет. Если бы тогда они были годика на два-три помоложе, чем сейчас, то я нашла бы их соблазнительными, привлекательными, достаточно мужественными и еще вполне свежими.

Каждый день после работы я возвращалась домой буквально бегом, в надежде найти на автоответчике сообщение от Кристобаля. Но телефон молчал, как заброшенная могила.

Наконец я не выдержала и решила позвонить ему сама. Уверенность в том, что наше ночное приключение понравилось ему не меньше, чем мне, придавала мне смелости. И потом, я же знала, такое не забывается.

Я набрала номер академии, где он служил. Секретарша любезно отправилась на поиски. Несколько минут ожидания показались мне вечностью. Я готова была откусить кончик своей сигареты, делала частые затяжки, нервничала.

— Привет, Кристобаль. Как ты?

— Нормально, а ты? — Он отреагировал так, будто последний раз мы с ним болтали минут пять назад, не больше.

— Нормально, так же, как ты, думаю, — ответила я в том же духе. — Посидим где-нибудь? — продолжила я как можно веселее и оптимистичнее.

— Идет, — ответил он любезно, но без особого энтузиазма.

— Давай у меня?

— Нет, я потом не успею к себе. Если хочешь, давай в кафе «Комерсьяль» в девять.

— Отлично. Буду.

Вешая трубку, я уже точно знала: то, что между нами было, это на вес золота, так что лучше мне повесить это в рамочку и оставить себе как приятное воспоминание. Больше ничего не повторится.

Я уже допивала второй тоник, когда в «Комерсьяле» наконец-то появился Кристобаль:

— Что пьешь?

— Тоник, захотелось жизнь подсластить. А ты что будешь? Мороженое? — попыталась бросить я камешек в наш огород, но тут же отдала себе отчет в том, что вышло слишком прямолинейно и грубо — так его не втянуть обратно в игру, скорее наоборот.

— О, нет! Ради бога! Только не это. Кофе без кофеина, со сливками. Один, пожалуйста.

Официант принес кофе, и Кристобаль тут же вцепился в чашку, теперь ему было чем занять руки. Он стал покручивать чашку вокруг оси, и блестящая поверхность напитка начала колебаться. Он не смотрел мне в глаза, и не посмотрит, поняла я, сосредоточившись на кофейной ложечке. Между нами повисла отчаянная, гробовая тишина. Хоть криком кричи, хоть воздух режь. В очередной раз я поняла, что мне снова придется самой брать быка за рога. Сама виновата, сама напросилась.

— Послушай, это, конечно, прозвучит пошловато, но я хочу поблагодарить тебя за ту ночь. Мне было правда хорошо.

— Мне тоже, — вставил Кристобаль, не отрывая взгляда от кофе.

— Я рада, потому что мне совсем не хотелось ставить тебя в неловкое положение. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя чем-то мне обязанным после всего. — Я решила заранее отступить на несколько шагов назад, в тайной надежде, что он сам вдруг попросит меня вернуться.

— Я сам вспоминаю об этом все время. Каждый день с тех пор, веришь, девчонка?

Вот это мне уже больше нравилось, это то, что мне хотелось услышать. Искренне польщенная, я не могла удержаться, и у меня на лице вопреки моей воле появилось выражение отличницы, которую наконец-то похвалили.

— Но у меня есть невеста, знаешь, девчонка? У меня совесть всмятку, она меня совсем заела. Потому что нехорошо получилось. То, чем мы занимались… Я не должен был этого делать.

— А! Так у тебя невеста. Прости, я не знала.

Я задыхалась от бешенства, у меня просто перекручивало кишки. Еще не хватало! Скоро придется в детский сад бегать, чтобы найти себе мужика, у которого еще нет невесты. Или на Кубу поехать и открыть там новый канал импорта. Вот времена!

— Нет, женщина, это ты меня прости! Я должен был сказать об этом. Но, знаешь, я этого не сделал, потому что мне тоже было хорошо с тобой. В ту ночь, у-уф, я просто влип в тебя по уши. Я раньше думал, что такие вещи только в кино бывают.

Он был настолько неопытный, что мне стало грустно. Тяжелый случай.

— Да не переживай ты так. Никто никого на веревке не тянул, все было по обоюдному согласию. Главное, что ты расслабился и получил хоть немного удовольствия. Подумаешь, развлекся немного. Да, и прости, конечно, что я тебя тогда соблазнила…

Он улыбнулся, слегка натянуто, но с явным облегчением:

— Соблазнила! Да ты меня просто изнасиловала, девчонка, без всякой жалости, при отягчающих обстоятельствах. Проблема только в том, что я бы не отказался, чтобы меня так каждый день разделывали.

«Ну, раз тебе так понравилось, за чем же дело стало, почему бы нет?!» — чуть не вырвалось у меня, но я вовремя спохватилась. Ясное дело, ему просто хотелось сделать мне хороший комплимент на прощанье. И если бы я это сказала, он попал бы в почти безвыходное положение. Поэтому я съела его комментарий, но моя ответная улыбка выглядела кислее, чем выжатый лимон.

— Не проблема, это не так трудно, как тебе кажется. Я рада, что ты понял, что в этом нет ничего сверхъестественного.

— Это ты так говоришь. А моя девушка ни за что на свете не позволит такое с ней вытворять. Она просто не будет этим заниматься. Я у нее первый, понимаешь? И ей еще не все нравится в сексе. Она еще не распробовала. Она делает это как бы из одолжения, просто потому, что как бы мне это надо. Она все время говорит, что ей больно. И заворачивает меня в сторону. Когда мы целуемся, я весь торчу, а у нее сразу все пропадает, она не может и кидает меня без конца. Она возбуждает меня так, что у меня яйца готовы выпрыгнуть из штанов, мне кажется, я сейчас взорвусь, а она уходит… Но это не страшно, я уверен, со временем она привыкнет, и все наладится.

— Конечно, наладится.

Этот монолог не намного поправил мое самочувствие. У меня было такое ощущение, что я должна сейчас дать отпущение грехов этому ангелочку с большими надеждами. Как будто я средневековая мать-одиночка, которая больше ни на что не годится, как только выслушивать детские исповеди и подтирать сопельки вот таким вот, как этот молокосос недозрелый.

— Хочешь посмотреть на нее? Гляди, у меня как раз есть ее фотка, всегда ношу с собой. — И он достал из бумажника фотографию.

Боже! Только этого мне еще не хватало! Да на хрена мне сдалась рожа твоей девки, дурак набитый! Пропадай с ней хоть пропадом и страдай хоть всю жизнь от проблем с сексом, идиот!

С фотографии на меня смотрела обычная девчонка. Симпатичная. Рыженькая. Лет двадцати с небольшим. С длинными вьющимися волосами. Лобик в два пальца шириной. Только что из-под мамки, сыкушка недозрелая. Анорексичка. Талия, как у восьмилетней девочки. Абсолютно безгрудая и, уверена на все сто, такая же безмозглая.

— Как она тебе? — спросил Кристобаль так, как будто я была его старенькой мамой.

— Мужчина, послушай, я тебе не судья. Это твоя девушка. Личико детское. Она работает?

— Нет. Но это временно. Она учится на курсах компьютерного дизайна. Она не умеет рисовать, но ей кажется, что этому легко научиться, кроме того, дизайнеры сейчас везде нужны. Я помогаю ей с дипломной работой, представляешь?

— У-ум, здорово. Надо же, какой ты хороший, — сказала я, просто чтобы заполнить паузу.

— Она уже заканчивает. В августе получит диплом. У тебя нет на примете какой-нибудь фирмы, где требуется дизайнер, какого-нибудь хорошего местечка? Сама, наверное, знаешь, без блата в этом деле не обойтись. Гораздо легче устроиться по знакомству.

Нет, это уже переходило все границы! Да что он о себе возомнил, этот провинциальный невежа, придурок пригородный! Хотела бы я посмотреть в лицо тому недоноску, который посмел бы мне задать подобный вопрос!

— Ты знаешь, так, навскидку, в голову ничего не приходит. Но если подвернется что-нибудь подходящее, я тебе обязательно позвоню.

— Ты настоящий друг, спасибо тебе, в самом деле. Знаешь, она ведь девчонка что надо. И работящая. Ну, работящая — это, конечно, не то слово, опыта у нее пока маловато. Она работала на одном предприятии, но ее оттуда выгнали, и вот теперь эти курсы, но…

«Да заткнись ты, бутон!» — мысленно возмутилась я — скучно было до отвращения. Я уже давно отключилась, чтобы не слышать эти невозможные излияния. Гусь влюбленный!

Следующие десять минут прошли за совершенно пустым разговором. Пустым настолько, что он тяготил нас обоих, и нам обоим хотелось только одного, как можно скорее его закончить. В конце концов, к обоюдному облегчению, мы расплатились, вынырнули на улицу и распрощались у ближайшей станции метрополитена. Я смотрела, как метро бесследно поглотило его силуэт, как он тут же слился с бесконечным людским потоком. Я понимала, что только какая-то неосторожная случайность могла привести к тому, что наши пути пересеклись. Это была большая и нечаянная ошибка.

В двадцать восемь лет, наверное, каждая девушка чувствует себя достаточно опытной и зрелой, готовой к созданию собственной семьи. По ночам все чаще лелеется мечта о собственных детях: родить, ухаживать за ними, заботиться, в конечном счете видеть успешное воспроизведение собственных ДНК и знать, что твоя жизнь на тебе не закончилась. В этом возрасте легче всего впасть в панику: появляется страх никогда не выйти замуж и навсегда остаться одной. Никогда не увидеть своего отражения в лицах собственных потомков, никому не передать ни своей житейской мудрости, ни накопленного с таким трудом имущества, ни завоеванного с такими усилиями положения. Уверена, что в этот момент никто не спрашивает себя о том, хочет ли подразумеваемый ангелочек, которому предстоит спуститься с небес, иметь все это. Рад ли он унаследовать именно эти черты лица, и как он отнесется к тем ошибкам, которые ты совершила в молодости, и загорится ли он желанием пойти по твоим стопам, и вообще, захочет ли он стать тем, кем тебе хочется, чтобы он стал.

Той же ночью я увидела очень противоречивый, прямо-таки сюрреалистический сон про Альберто. И потом, всякий раз, когда мы оказывались не вместе, он представал передо мной в совершенно ином свете: я мысленно видела все его недостатки и удивлялась самой себе. Как я могла до сих пор встречаться с этим парнем? Почему я с ним? Нас ничего не связывало, нам нечего было делить. Нас спасала только постель. Она нивелировала разницу между нами, а точнее, все наши отличия. То, что происходило между нами, можно было объяснить только следующим: при встрече не то чтобы каждая из наших клеточек, а все молекулы в наших телах как по невидимой команде превращались в эрогенные зоны, в то время как все остальные функции напрочь были забыты, и любовная биохимия провоцировала реакцию катализа. При этом я совершенно теряла присутствие духа, как будто Альберто высасывал весь мой мозг. У меня было помутнение, точнее, полное затмение рассудка, простой здравый смысл оставлял меня в эти периоды. Я превращалась в покорное животное, в униженную сексуальную рабу. Иногда я пыталась спорить с Альберто, но, как только он начинал шептать мне свои сальности, покусывая и посасывая при этом мочку уха, вгрызаться или впиваться мне в затылок, крутить языком вокруг моих сосков, я вся таяла, как сахар в кипятке. Сколько раз я возмущалась и как меня раздражали его глупые предрассудки, его мировоззрение, его манера мыслить! Но все это мгновенно улетучивалось, уходило на самый задний план, как только мы начинали заниматься сексом. Я снова забывала обо всем, превращаясь в ненасытную похотливую скотину, мечтающую только об одном, чтобы его член был как можно глубже у меня внутри. Мне хотелось, чтобы его мужская сила никогда не выходила из меня, никогда не переставала переливаться в низ моего живота. Мне хотелось ощущать давление литой груды его мускулов, вдыхать запах его пота и чувствовать его влагу на своей коже, мне хотелось идти навстречу оргазму так, как будто это мое последнее земное удовольствие.

Альберто не усложнял себе жизнь. Я знала, что ему нравится и что в постели со мной он на дармовщину имеет то, чего ему никто не давал раньше. В самые жаркие моменты он называл меня шлюхой и самкой, а когда вступал в романтическую фазу, звал «моя чемпионка». Когда он был в ударе и словесное творчество расцветало в нем, принося пышные плоды, «моя чемпионка» увеличивалась до «моей постельной чемпионки». Эти лестные определения, с одной стороны, ласкали мое женское самолюбие, но с другой — все время заставляли задумываться о том, какое будущее ждет меня с этим человеком.

Мы не вели совместного хозяйства и не выходили вместе в свет. Его друзья для меня были слишком примитивны и скучны. Самое большее, на что они были способны в разговоре, это обсудить последний футбольный матч и разобрать по косточкам какого-то игрока, который переходит в ближайшее время непонятно откуда непонятно куда. Этот глубокий философский диспут сопровождался обильными, многолитровыми пивными возлияниями в каком-нибудь паршивом баре, где широкоэкранный телевизор навечно заклинило на канале «Спорт». И так постоянно. Поэтому, даже не обсуждая этого вопроса открыто, дабы не утомлять друг друга ненужными выяснениями отношений, мы ни разу не появлялись в обществе его друзей в качестве пары. Я также не представляла его своим друзьям. Не потому, что я его стыдилась или стеснялась, нет, думаю, многие из моих подруг позавидовали бы мне, и не потому, что мы с моими друзьями привыкли говорить исключительно на высококультурные темы, просто я шестым чувством понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет, а поэтому лучше будет оставить все как есть.

Каждый вечер после работы и все выходные мы обычно проводили у меня. Придя ко мне, Альберто всегда первым делом шел в душ. А потом усаживался на диване в одних трусах пить пиво. Он обожал ходить по дому в одних трусах. Он любовался своим телом до самозабвения, и, надо признать, у него были на то веские основания: он был неплохо сложен и отлично накачан. Он ни разу даже не пошевелился, чтобы помочь мне приготовить ужин, например. Зато частенько, пока я накрывала на стол, он по-хозяйски хватал меня за задницу и бухал к себе на колени. Иногда мы так и кончали оба на обеденном столе, а еду потом приходилось разогревать снова. Время от времени мы смотрели какой-нибудь фильм, и он засыпал прямо на диване. Ему нравилась только порнушка, и он приносил порой какой-нибудь «шедевр». А потом мы, естественно, посвящали все свое свободное время как можно более реалистичному воспроизведению увиденного.

Он никогда не приглашал меня к себе домой, извиняясь, что живет не один, а с мамой. И мне, если честно, было на это глубоко наплевать, потому что в моей квартире с избытком хватало места для наших интересных занятий. Пару раз он доложил мне, что его мать в курсе наших отношений, что было само по себе понятно и вполне объяснимо, учитывая, что почти каждую ночь он проводил у меня. Временами мне начинало казаться, что я его усыновила. Но, по большому счету, мне было все равно. Главное, что я чувствовала себя удовлетворенной, по крайней мере, в физическом плане уж точно не на что было пожаловаться. Никогда раньше у меня не было секса в таком количестве. Никогда раньше моя интимная жизнь не была такой насыщенной и регулярной. Настолько, что жизненная энергия просто переполняла меня и била через край. Я буквально летала. Вот только, к счастью или к несчастью, до сих пор не знаю, как я ни старалась, что я только ни делала, но забеременеть от Альберто мне так и не удалось…

Но как ни крути, а однажды все-таки настал тот торжественный день, когда Альберто пригласил меня на ужин к себе, в дом своей матери. Я знала, что для него это не просто так, это важно, он сделал над собой значительное усилие, и я должна постараться ей понравиться, потому что мнение его мамочки — единственное, чем он дорожит, и потому что ему необходимо получить ее благословение. Не буду скрывать, мне было заранее понятно, что его мать меня никогда не одобрит. В конце концов, мало какая кандидатка, оказавшаяся на моем месте, могла надеяться на благоприятный исход. Альберто был единственным сынком разведенных родителей, и любая девушка показалась бы его матери всего лишь ненавистной соперницей.

Как бы там ни было, я решила быть хорошей девочкой и сделать все от меня зависящее, чтобы понравиться маме своего жениха во что бы то ни стало, в границах возможного, разумеется. Я тщательно подобрала костюм: розовая шелковая блузка, брюки от кутюр, серый пиджак и черные лодочки на шпильках. Косметики немного. Я решила произвести впечатление молодой женщины, со вкусом, скромной, спокойной и интеллигентной. В общем, простой в лучшем смысле этого слова. Альберто жил в пригороде Пилар, недалеко от Вагады. По дороге, чтобы блеснуть своими хорошими манерами, я устроила маленькое показательное выступление: купила букет цветов старушке матери и коробку бельгийских пралине к кофе.

Стоял великолепный осенний день. Солнечный, с прозрачным, дрожащим воздухом. Один из тех, в которые сразу поднимается настроение. У меня от волнения тряслись руки. Я даже рассердилась на себя, потому что, если посмотреть правде в глаза, я дорогого стоила и прекрасно знала себе цену. Не было абсолютно никакого повода чувствовать себя, как перед ответственным экзаменом. Если рассуждать трезво, Альберто вообще моего мизинца не стоил. Я несоизмеримо превосходила его как в интеллектуальном развитии, так и в образовании и во вкусах. На порядок, как говорится. Нельзя сказать, чтобы Альберто был совершенным мужланом и неисправимой деревенщиной, но его никоим образом даже сравнивать нельзя было, например, с Филиппом, с его уровнем и шиком — это точно.

Мы встречались с Альберто уже девять месяцев. Его сексуальная активность значительно снизилась и пошла на спад. Пыл остыл. Теперь частенько, несмотря на мое страстное желание, которое я вкладывала в свои ласки, и на всю мою настойчивость и упорство, он поворачивался ко мне спиной и засыпал. Или просто-напросто избегал моих ласк. Временами, после неудачного трехминутного секса, на который перешел Альберто, мне приходилось забираться под душ и заканчивать начатое в одиночку. Не знаю почему, может, из-за возраста или из страха остаться совсем одной, я все больше становилась зависимой от Альберто и, несмотря на очевидное ухудшение наших отношений, никак не находила в себе сил рас статься с ним. Его недостатки раздражали меня все больше и больше, я начинала просто ненавидеть его. Я знала, что не влюблена в него и никогда не была и не буду, но страх остаться одной загонял меня в тупик и заставлял терпеть и помалкивать.

После того памятного обеда с его мамочкой Альберто больше ни разу не пригласил меня к себе домой. На вопрос, что его мама думает обо мне и как я ей понравилась, он ответил, не постеснявшись и не потрудившись соврать, что его предыдущая невеста нравилась ей больше. Понятное дело, что это был не лучший комплимент, на который могла рассчитывать девушка после визита к будущей свекрови, но поскольку тут наши чувства были абсолютно взаимны и мне было наплевать, что думает обо мне его обожаемая мамочка, я благоразумно предпочла не затрагивать больше эту болезненную тему.

Заканчивалась последняя неделя перед Страстной. Я была вымотана до предела, но провела остаток рабочего дня в отличном настроении, потому что мне удалось подписать крупный и очень выгодный контракт об импорте продукции нашей компании в Германию. С Альберто мы так ничего и не выяснили в наших отношениях, но на этот раз я решила устроить ему небольшой сюрприз. Для начала я решила заехать за ним на квартиру, а потом отвезти куда-нибудь, где мы бы посидели и отпраздновали мой деловой успех. Тем более что его мать уехала на Куэнку к своей сестре, так что территория была свободна.

Дверь мне открыл его друг Монтсо:

— Какие люди! Сколько лет, сколько зим! Как поживаешь? Проходи, красавица, проходи. Будешь что-нибудь? Может, пивка?

— Давай тащи, не откажусь. А где Альберто?

— В ванной, душ принимает.

Я прошла в гостиную, плюхнулась на диван, скинула босоножки и расположилась поудобнее, как дома. Я слышала, как на кухне Монтсо лихорадочно хлопает дверцами шкафов и холодильника в поисках пива и чистых стаканов. Наконец он появился с приторной улыбкой на лице и с одним стаканом и бутылкой «Mahou» в руках. Позади него вырисовался Альберто в банном халате:

— А ты что здесь делаешь?

Он сел на табуретку и закурил. Его вопрос, если честно, не предвещал ничего хорошего. Я это сразу почувствовала.

— Ничего особенного. Просто у меня сегодня был отличный день. Вот я и решила за тобой заехать и поделиться радостью. Я подписала удачный контракт с немцами. Помнишь, я тебе рассказывала? Хочу отметить это дело как следует. Вместе с тобой. Как тебе, если мы сначала покушаем в «Серединке-наполовинку», а потом посидим и выпьем еще где-нибудь?

— Радость моя, насчет ужина даже не знаю. Я обедал совсем недавно и кушать не хочу. Но, если ты хочешь, можем посидеть где-нибудь, пропустить по стаканчику.

После этих слов наступила неловкая тишина, и Альберто с Монтсо обменялись встревоженными взглядами. Было видно, что они нервничают, что им неудобно. Наконец Монтсо делано небрежным тоном включился в разговор:

— Ладно, Альберто, хватит уже разговоров, иди скорее принимай свой душ, а мы пока подождем тебя в баре, внизу.

То, что Монтсо стал вдруг так любезен и предупредителен со мной, что он вдруг решил ни с того ни с сего угостить меня, пришлось мне совсем не по душе. Я сразу поняла, что парни хотят утаить от меня кота в мешке. В этот момент у меня словно пелена с глаз спала, я вдруг огляделась и увидела, что творится вокруг. В углу, на кресле, прямо напротив меня, лежали фиолетовая юбка, белая блузка, синий жакет и чулки, а на столике, прямо возле стакана с пивом, из которого пил Монтсо, — женские наручные часы, ключи и ежедневник. Мое лицо тут же приняло самое глупое и наивное выражение, на какое только я была способна.

— Конечно, Альберто, солнышко! Давай докуривай спокойненько свою сигаретку, а мы, как допьем пивко, сразу спустимся с Монтсо в какой-нибудь бар и подождем тебя там. Ой, я только схожу, с вашего позволения, на кухню, хоть хлебушка кусочек возьму, а то у меня что-то желудок прихватило.

С этими словами я тут же вскочила и бросилась вон из комнаты, так быстро, что они не успели среагировать. Голая женщина, по моей догадке, должна была находиться либо в ванной, либо в его спальне. Дверь в комнату Альберто была открыта — значит, там никого не было. Оставалась только ванная комната. Вместо того чтобы направиться на кухню, я резко повернула, пошла прямиком в противоположном направлении и, дойдя до ванной, распахнула дверь. Там я, естественно, и застукала предполагаемую Венеру. На вид она была лет сорока и действительно в чем мать родила сидела себе на бортике ванной и преспокойненько ждала хозяина. Честно говоря, мне не хотелось бы оказаться на ее месте в этот момент. Я взглянула на нее презрительно, с отвращением, бросила ей ироничное «извините» и захлопнула дверь. После этого я вернулась в гостиную. Монтсо и Альберто заметно нервничали, чувствовалось, что они готовы были пойти за мной с минуты на минуту. Я же просто не знала, как мне быть и что делать. Не то смеяться, не то плакать. В последний момент ирония взяла верх над обидой.

— Альберто, солнышко, там тебя какая-то женщина в ванной ждет не дождется.

Я уселась на диван и спокойно прикурила сигарету. Оба парня были абсолютно обескуражены, сбиты с толку, никак не могли понять, в чем дело, и не знали, как реагировать. Я тоже не знала, что буду делать в следующую секунду, но, главное, я чувствовала себя хозяйкой положения. Это преимущество нельзя было упускать.

— Там никого нет, — наконец сказал Альберто.

Прямо, как в фильмах Педро Альмодовара[13]. Альмодовар для психически ненормальных.

Поскольку ответ был глупым до идиотизма, а ситуация стремительно превращалась в фарс, уровень иронии резко подпрыгнул вместе с адреналином в моей крови и повысился до рекордного. Я надела босоножки, села, закинув ногу на ногу, и сделала глубокую затяжку. Потом медленно выдохнула дым, пуская колечки. Затем стала внимательно разглядывать свой маникюр и, убедившись, что моя театральная пауза произвела желаемый эффект, перевела взгляд на парней. У Монтсо был такой вид, будто он готов провалиться под землю, да не может. Альберто же, со всей своей дурацкой наглостью, был уверен, что достаточно одного его слова, и я дам отступную. Несмотря на его самоуверенность, я наглядно продемонстрировала ему, кто из нас на самом деле крепкий орешек:

— Ты не веришь? Тогда пойдем в ванную, я тебе покажу.

Монтсо не выдержал этой войны полов и выскочил из комнаты, не сказав ни слова. Альберто поднялся, подошел к окну и, стоя ко мне спиной, произнес:

— Ну ждет. И что дальше? — Он думал при этом, что он Антонио Бандерас, и произносил эту фразу тоном оскорбленного самца.

Я уже давно поняла, что теряю время впустую на это бессмысленное и никому не нужное представление, но при этих словах окончательно стало ясно, что постановка затянулась и пора кончать. Я встала, взяла свою сумку и в порыве мстительного гнева прихватила с собой ежедневник несчастной голой дамы. Альберто даже не оглянулся. Напоследок я резко бросила:

— Честно, я была лучшего мнения о твоем вкусе. И не надо меня провожать. Слава богу, я знаю, где выход.

Выйдя на улицу, я тут же поймала такси и уже в машине разревелась, как маленькая девочка. Полный обвал всех моих чувств. К счастью, шофер тактично сосредоточился на своих профессиональных обязанностях.

По приезде домой я первым делом бросилась в душ. Под струей воды я расслабилась и начала плакать навзрыд от унижения и бессильной ярости. Выйдя из ванной, я налила себе безмерную порцию виски. И осушила стакан одним махом. Я была вся на нервах. Я достала свой самый лучший костюм, самый изысканный и элегантный из всех. С намерением выйти в город, хорошенько расслабиться и развлечься на полную катушку.

Через полчаса, окончательно собранная для выхода и при полном макияже, опустошив второй стакан виски, я ощутила, что весь запас адреналина кончился и силы покинули меня окончательно. Я вдруг почувствовала себя безумно уставшей и поняла, что меньше всего на свете мне хочется сейчас куда-нибудь идти. Чтобы как-то развеяться, я налила себе третий стакан виски и разделась. Упав на диван с сигаретой в зубах, я вспомнила про украденный ежедневник и достала его из сумочки. Открыла. Оттуда выскользнули пара чеков из «Английского двора». Выяснилось, что Венеру из санузла зовут Роза. Я попыталась что-то подумать об этом, но ежедневник выпал у меня из рук, и я заснула при полном макияже. Проснулась я очень рано, и слезы тут же брызнули у меня из глаз, как только мне пришло на ум, в какое унижение превратилась моя неудачная история с Альберто…

В полдень моя секретарша вошла ко мне в кабинет с огромным букетом желтых роз:

— Вот! Только посмотрите, какое чудо, прямо на зависть, просто загляденье! Только что курьер принес.

Захлопывая за собой дверь, она улыбнулась мне понимающе. Я достала из обертки записку: «Прости меня, я был дурак. Это больше не повторится. Люблю тебя. Альберто». Я порвала карточку на мелкие клочки и выбросила в ведро для бумаг. Букет я отнесла секретарше:

— Возьмите, пожалуйста, цветы и поставьте в зале заседаний.

— Но вы ведь их заберете потом, да?

Секретарша была явно расположена посплетничать, а мне наоборот, как никогда, не хотелось вдаваться в подробности.

— Не беспокойтесь, я заберу их после работы. Спасибо.

Примерно через пару лет возвращалась я как-то из Португалии на машине с друзьями. Был великолепный субботний вечер. И на въезде в Мадрид мы решили заскочить в «Перекресток» купить что-нибудь на ужин. На парковке я увидела Альберто с продуктовой тележкой, нагруженной донельзя. Он стоял возле карусельки, на которой катаются детки по выходе из магазина. Через какое-то время к нему подошла беременная молодая женщина с плачущим ребенком на руках. На ней был спортивный костюм, Альберто был в майке «Реал Мадрид», шортах и с газетой «Марка» под мышкой. Его взгляд был усталым, полным раздражения и тоски… И я снова поблагодарила бога от всей души…

Наконец-то в нашем офисе прозвучал этот долгожданный звонок. Я ждала его на протяжении нескольких долгих недель. И мне позвонили. Секретарша, как всегда, передала равнодушным голосом:

— Это тебя спрашивают, вторая линия. Сказали, что по личному делу.

Я нажала на кнопку с цифрой «два», и в моем ухе раздался голос директора по персоналу, который провел со мной до этого не одно собеседование. Для начала прозвучало типовое приветствие с дежурным набором из: «Как у вас дела..?» — «Спасибо, все своим чередом, а у вас..?» — «Как бизнес?» — «Спасибо, замечательно. Цветет и пахнет. Сейчас, как всегда, работы выше крыши…» Я не очень хорошо понимала, для чего этот тип тянет кота за хвост: не то потому, что не решается сообщить мне плохую новость, не то потому, что он просто-напросто обыкновенный садист-любитель.

В конце концов наступила неизбежная пауза, затишье перед бурей. Я даже не пыталась заполнить ее очередными любезными фразами без смысла и содержания, чтобы этот гад наконец сказал мне то, что я так долго от него ждала.

— Прекрасно, раз все так хорошо. Ну, тогда тем более, в добрый час, как говорится. Поздравляю вас, вы выбраны на пост… Нам нужно будет встретиться с вами сегодня вечером, чтобы заключить договор и уладить все формальности. Захватите с собой, пожалуйста, ИНН, удостоверение социального и пенсионного страхования и паспорт.

Я положила трубку, и мое лицо неудержимо расплылось в триумфальной улыбке. «И все-таки я его получила!» — подумала я, прихлебывая большими глотками свою четвертую на сегодня чашку кофе. Одному богу было известно, сколько крови и пота мне стоило это место. Но наконец-то я поднялась вверх по иерархической лестнице, туда, где большая часть свободных мест, если не все, была забронирована под толстые задницы экземпляров с шерстью и тестостероном, а на особей женского пола, которым по необъяснимой счастливой случайности удалось найти лазейку и просунуться в пустую вакантную щелочку, там смотрели, как на экзотических зверьков, которых только вчера поймали в джунглях Боливии. Дожидаясь очередного собеседования, я сплошь и рядом сталкивалась в приемных с щеголями, разодетыми в дорогущие костюмы, с холеными лицами и отшлифованными щеками, в галстуках с рисунком в мелкую зверюшку, стоящих целое состояние. Одни смотрели на меня с откровенным презрением, другие просто не замечали. Ведь я, на их взгляд, была просто очередная юбка, да к тому же еще и тридцатилетняя выскочка. И эта выскочка, в свои три десятка с небольшим, уже выиграла свою первую решающую битву.

Работа предстояла не из легких, но это и понятно, учитывая должность, на которую я претендовала. Меня это не пугало. Моей непосредственной задачей будет открыть и запустить в работу филиал американской транснациональной корпорации. Причем совершенно одной и с нуля. Но я мечтала о большем, о том, чтобы, когда в Испании все будет уже налажено и заработает как часы, меня послали в какую-нибудь другую европейскую страну открывать следующий офис.

На данный момент моей жизни единственное, чего мне больше всего хотелось, это поскорее приступить к работе. Работать, работать и работать. Вопреки общепринятому: будто стоит только дать женщине власть, сразу случится все самое плохое, потому что, когда речь идет о серьезной ответственности, положиться на женщину нельзя. Ничего подобного, совсем наоборот. Что касается настоящей ответственности, так женщина справится с этим даже лучше, чем любой мужчина. Я находилась в состоянии постоянного нервного напряжения, можно сказать, в постоянном стрессе, но ничуть не уставала, хотя работать приходилось по десять часов в сутки. Я была преисполнена здорового энтузиазма. Более того, с каждым днем я становилась все довольнее собой, потому что компания росла на глазах, и я относилась к ней как к собственному детищу. Первые два месяца я была занята поисками подходящего офиса, вела бесконечные переговоры с электриками, водопроводчиками и сантехниками, невольно соблазняла маляров и штукатуров, пила пачаран[14] со слесарями — и все это только ради того, чтобы в итоге в новом офисе все было как с иголочки, по последнему слову моды и техники. И главное — уложилось в поставленные сроки. Наконец работы по ремонту и отделке офиса были завершены, и уже кое-кто из профессионалов, тщательно отобранных мной, пока суть да дело, работал на своих местах в составе моей новой команды.

Последнее, что нам оставалось, — это найти подходящего генерального директора. И честно говоря, для меня это была самая большая головная боль. Все кандидаты на этот пост произвели на меня удручающее впечатление. Я просто не знала, что делать. Американцы в лице Винсента, их официального представителя в мадридском офисе, были очень довольны моей работой, но я чувствовала, что они уже нервничают по поводу генерального. Мне пришлось обратиться в специализированное агентство по поиску интеллектуалов и молодых дарований. К моему великому облегчению, Винсент не сделал испуганного лица, с ним не случилось даже нервного потрясения, когда он узнал, в какую цену нам обойдется подбор наивысшего персонала. Поэтому, не теряя времени, мы приступили к работе с «охотниками за талантами». К моему великому огорчению, таланта среди обладателей предоставленных мне на выбор резюме я не встретила ни одного. В результате мы остановились на трех полуфиналистах, которые более или менее меня удовлетворяли и оказались более или менее достойными быть представленными американцам. В итоге Винсент выбрал из них одного, который нравился мне меньше всего, под тем предлогом, что он лучше знает английский. Я не стала разубеждать Винсента по той простой причине, что не видела никакой другой кандидатуры, которая бы существенно превосходила или в чем-то отличалась от Борхи. Наконец-то, благословенными или простофилями, кем бы мы ни оказались, но генеральный шеф был у нас в кармане.

Борха оказался типичным представителем категории «мальчик из хорошей семьи». К его сорока с небольшим жизнь преподнесла ему все на блюдечке с золотой каемочкой. Колледж для золотой молодежи и престижный университет были должным образом выделены и подчеркнуты в его «Жизненном Пути». Он был женат на женщине, также из хорошей семьи. У нее, как это и положено, было собственное дело, проще говоря, свой магазин, как водится, дорогущий и полный всяких никому не нужных роскошных безделушек. И как и следовало ожидать, его карьера складывалась из прыжков с места на место, причем на такие места, которые неминуемо влекли за собой астрономические скачки в зарплате и социальном статусе. Вот именно поэтому он и не вызывал у меня ни малейшего доверия. Не без оснований можно было предположить, что его единственным интересом будет не сама работа, а исключительно ведомость по зарплате и сумма напротив его имени, которая станет пополнять его банковский счет в конце каждого месяца. В конце концов я решила не тратить свои нервы попусту из-за вещей, которые меня в общем-то не касались. Мне с ним детей не крестить, в одной квартире не жить, одну постель не делить, а на работу мы ходим для того, чтобы работать, а не в клуб знакомств, дружбу дружить. Отбросив ненужные мысли, я приготовила все необходимое для встречи дорогого шефа, чтобы на рабочем месте ему было максимально комфортно с первого дня: кожаный ежедневник, визитные карточки под рукой, своя персональная кружка для кофе, ключи… короче, все, что полагается в хорошей американской компании.

В свой первый рабочий день Борха заявился в офис только к середине дня, когда я уже была раздосадована не на шутку. Не успел он приступить к делам, как уже начал меня раздражать. Я так и чувствовала. Что ж, быть безупречной еще никого до добра не доводило, от добра, как говорится, добра не ищут. И это в то время, когда я из кожи вон лезла, балансируя на грани возможного. Галстук, который был на нем, говорил сам за себя, оправдывая мои самые худшие опасения: белые кролики весело скакали на ослепительно розовом фоне оттенка клубничной жевательной резинки. Однако я оставила кроликов в покое и растянула рот в официальной приветственной улыбке. Работа есть работа.

— Здравствуй, Борха. Пойдем со мной, я покажу тебе твой кабинет. Ты, наверное, уйму времени потратил, чтобы найти свободное место для парковки. Еще бы, середина дня, в такое время места уже не найти, все давно заняты, — вправила я ему вместо «добро пожаловать», пока открывала дверь кабинета.

Он даже бровью не повел в ответ на мой прозрачный намек. Так был занят изучением окрестностей. В воздухе повисла тишина, настолько тягостная, что я первой попыталась навести мосты:

— Вот, это твой компьютер. Осталось только зарегистрировать пользователя, но не волнуйся, это дело одной минуты. Это прямой телефон. А в этом ящике бумага, шариковые ручки, калькулятор и несколько пустых папок для бумаг. Если тебе потребуется что-нибудь еще, скажи мне. А теперь, если ты готов, я представлю тебя остальным членам нашей команды.

— Этот кабинет слишком маленький для меня, — наконец-то проронил Борха свое первое слово.

«Послушай, ты, индюк ряженый, ты здесь работать собираешься или андалузскую хоту[15] отплясывать?» — ответила я ему про себя, мысленно, и продолжила вслух, сохраняя видимость приличной беседы:

— Тебе так кажется, потому что, если ты заметил, здесь находится не только твой письменный стол, но и еще один стол для пятиминуток, брифингов, внутренних совещаний. К тому же другого подходящего кабинета в этом здании просто нет. Единственное более просторное помещение — это зал заседаний. Нам нужно, чтобы было где развернуться, — по регламенту там предстоит проводить презентации, и все должно быть как следует. Пойдем, я покажу тебе зал, и ты сам все увидишь и поймешь.

Зал заседаний был настоящей жемчужиной, украшением нашего офиса, моей гордостью. Через его огромные окна, во всю стену, Мадрид был виден как на ладони, словно его собрали из конструктора «Лего», красивый, как новая игрушка.

— Хорошо, сделаем так. Если мой кабинет перенести сюда, то я смогу сидеть здесь. — Борха указал рукой в сторону окон. — А стол для совещаний встанет сюда.

— Это понятно, что он встанет, сюда любой стол встанет свободно. Дело не в тебе, проблема в том, как в твоем нынешнем кабинете поместить с десяток человек так, чтобы у них не посинели лица от недостатка кислорода. Они там просто задохнутся, — ответила я, пока еще иронично.

— Все, хватит-хватит… Без лишних слов, женщина, не надо преувеличивать! В нашем деле главное — поддерживать имидж, — уведомил он, обращаясь в мою сторону, и, не стесняясь, почесал ту зону, в которой, надо думать, располагались его драгоценные яички.

Ярость во мне уже зашкаливала. Из ушей шел пар. Но я мужественно перевела беседу в другое русло, чтобы дать себе время успокоиться и на ясную голову сообразить, как выйти из этой неприятности:

— Хорошо, дай мне время, я займусь этим. На досуге сниму мерки с кабинетов и посмотрю, можно ли будет сделать какую-нибудь рокировку. Так я представлю тебя наконец людям или как?

В моем голосе снова прозвучала нескрываемая ирония. До такой степени неприкрытая, почти презрение, что я даже рассердилась на себя. Я прекрасно знала, что такая несдержанность не приводит ни к чему хорошему.

Знакомство с тем немногим персоналом, который уже трудился в офисе, было кратким, прохладным и натянутым. Парни остыли прямо на глазах, как только поняли, что попутных серьезных трений не избежать. Борха держался, как царь Горох. Как папа римский! После обеденного перерыва я с головой ушла в работу. На тот момент я прекрасно отдавала себе отчет в том, что сегодня мне снова предстоит сидеть в офисе допоздна, и, мягко говоря, не только сегодня. Потому что работать придется как минимум за двоих. Вечером, в начале шестого, Борха вызвал меня к себе в кабинет:

— Послушай, сделай одолжение, отправь, пожалуйста, вот эти факсы. Да, и принеси мне заодно чашечку кофе, я люблю с молоком, и не забудь три ложечки сахара. Тебе как раз будет по пути.

Не поняла?.. Я пошла пятнами и потеряла дар речи. Это был даже не предел, это уже было просто слишком! Однако на этот раз я решила оставить его откровенное хамство без комментариев. У меня еще оставалась капелька надежды, что завтра, когда он войдет в курс дела и включится наконец в работу, все станет на свои места. Перед тем как поставить кофе на стол, я живо вспомнила Каталину, и у меня появилось непреодолимое желание плюнуть ему в чашку. Но теперь я уже стала большой девочкой и, главное, находилась на своей любимой работе, и я сдержалась. Факсы, к великому моему удивлению, оказались бумагами личного порядка: заказом неизвестно какой фирме на срочное проведение неизвестно каких ремонтных работ на его кухне. Когда через полчаса я зашла к нему в кабинет, чтобы вернуть документы, Борха уже намыливался делать ноги с работы. Он собирал вещи, чтобы уйти.

— Ну что ж, на сегодня, будем считать, достаточно. Так что теперь ты можешь спокойненько снять все необходимые мерки с кабинетов, не буду тебе мешать. А завтра нам будет о чем поговорить, договорились?

Я испепелила его взглядом и вышла вон, хлопнув дверью и бросив, не оборачиваясь, короткое «прощай». Я просто кипела от возмущения, и мне с трудом удалось сконцентрироваться на работе. Ребята сразу догадались, про что кино, и с первого взгляда определили расклад: отношения между мной и генеральным были, как никогда, далеки от гармонии, проще сказать, диаметрально противоположны дружбе и взаимопониманию. Пепе, мой ближайший соратник, из тех, на кого, я чувствовала, можно положиться, кому можно доверять, сразу же подошел ко мне и протянул сигарету:

— Расслабься, тетенька, пойдем покурим. Смотри на жизнь веселей, малыш, это всего лишь работа! Что, уже смотался, негодяй?

— Мужчина, мало того, что он пришел к обеду, он еще и уходит раньше всех, когда рабочий день не кончился, — проскрипела я сквозь зубы, с лицом мрачным, как грозовая туча. — Ладно, расслабься и ты тоже. Будем считать, что ничего не случилось. Посмотрим, что завтра будет, надеюсь, он придет в себя, — постаралась закончить я на оптимистической ноте на всякий случай, чтобы попытаться убедить Пепе, а заодно и переубедить саму себя.

К концу рабочего дня я была не просто как выжатый лимон, я была исчерпана до донышка, а изо рта у меня пахло горечью. Мне пришлось ловить такси, иначе бы я не добралась до дома. Сразу по приезде я устроила себе горячую ванну, чтобы как следует расслабиться. Потом тупо села у включенного телевизора. Вода с волос капала прямо на обивку дивана и тут же впитывалась, оставляя мокрые пятна. Я закурила последнюю за день сигарету и, отпивая виски большими глотками, старалась ни о чем не думать, но так и не смогла отделаться от единственной, съедающей меня мысли: у меня большая проблема.

Известная поговорка «Будет день и будет завтра» или «Утро вечера мудренее» на этот раз абсолютно не подтвердилась. На самом деле, если хорошенько вдуматься, эта народная мудрость была отнюдь не такой утешительной, как казалось на первый взгляд, ведь она не уточняла, хороший день будет завтра или плохой. В моем случае наиболее подходящим оказался последний вариант. Каждый день, собираясь на работу, я мысленно спрашивала себя, какой сюрприз ждет меня в офисе на этот раз, заранее зная, что приятных неожиданностей в сценарии моего шефа для меня не запланировано.

Через пару недель Борхе удалось полностью перебраться в зал заседаний и занять его под свой кабинет. А место для приемов и презентаций так и осталось самым угнетающим в нашей конторе: душным, тесным и мрачным. Находиться там было мучительно, все быстро утомлялись, казалось, поработай там чуть больше положенного времени, и до приступов клаустрофобии недалеко. Атмосфера там была подавляющей. Ни Борха, ни я больше не утруждали себя и не скрывали взаимного отвращения. Так было и сейчас, когда я положила ему на стол стопку писем и распоряжений. Борха в очередной раз попросил меня принести ему кофе — разумеется, с молоком и тремя ложечками сахара. Я тихонько прикрыла дверь кабинета и с решительным, но спокойным видом села за стол напротив него. На этот раз по его галстуку разгуливали гордые утята, ярко-желтые, — очередной шедевр дорогой и известной марки.

— Послушай, Борха, нам с тобой работать еще не один день вместе, компанию поднимать, поэтому давай-ка раз и навсегда проясним некоторые существенные моменты. Мне абсолютно не важно, приношу я кофе или нет, я с удовольствием сделаю это не только для тебя, но и для Пепе, и для Пако, как, впрочем, и для любого сотрудника нашей компании, благо им это будет в помощь. Но я делаю это исключительно по доброй воле, когда сама хочу оказать любезность своему товарищу, а не по принуждению. В мои профессиональные обязанности, если ты внимательно читал мой контракт, не входит быть ни твоей личной девочкой на побегушках, ни нянькой. К тому же ты сам понимаешь, что никто из нас двоих не выиграет, если коллеги, да и американцы тоже, узнают про наши трения. Отсюда вывод: давай лучше по-хорошему сосредоточимся каждый на своих прямых обязанностях и поможем друг другу как следует заработать.

— Если ты забыла, напомню, что директор этой компании я. И это, как тебе ни странно и как тебя ни раздражает, дает мне право на некоторые вещи. И чтобы мне приносили кофе в том числе, и звонили, куда я скажу, не вмешиваясь в мои указания, и беспрекословно выполняли еще множество подобных поручений, о которых, как я вижу, ты даже понятия не имеешь. А поскольку ты единственная женщина в компании, я думал, что ты и сама понимаешь, кто должен всем этим заниматься.

— Если ты не в состоянии сам налить себе чашку кофе и кто-то должен этим заниматься, я найму тебе секретаршу. Я же сказала, что, если тебе чего-то будет не хватать, обращайся. А поскольку, как ты правильно заметил, пока я единственная женщина в компании, прошу избавить меня в дальнейшем от необходимости оказывать тебе подобные услуги.

— Лучше поостерегись в дальнейшем не выполнять мои поручения. Они не обсуждаются подчиненными! — Борха впервые повысил на меня голос, и в его тоне я явственно уловила нотки угрозы.

— Послушай, дядя, этот тон прибереги, будь добр, для своего дома. А если тебе хочется, чтобы именно я впредь выполняла твои «поручения», включи их в мой трудовой договор и проиндексируй мне зарплату соответственно. — Убедившись, что сожгла за собой все мосты и не оставила сопернику ни кусочка на вертеле, с гордо поднятой головой я вышла из кабинета.

Я отлично понимала, что после этого разговора мы оба, каждый со своей стороны, будем жаловаться американцам. Самое время было предусмотрительно позаботиться о своей защите. Пораскинув мозгами, я пришла к несложному выводу, что наилучшим решением будет по-прежнему безупречно выполнять свою работу, так, чтобы никто, даже мой худший враг, даже при большом желании не мог ни к чему придраться.

«Будет день и будет завтра» — хорошая поговорка, только каждое новое завтра, систематически, изо дня в день, стало приносить мне все новые и новые неприятности.

Снежана, жена Борха, почти каждый день наведывалась в офис с видом царицы Савской, ожидающей, что подданные ее мужа будут исправно приветствовать ее верноподданническими комплиментами и заискивающими улыбками. Бывали моменты, когда ее непроходимая глупость меня даже забавляла. Например, чего стоил только случай с редкими экзотическими растениями, которыми она решила украсить кабинет своего мужа, синьора Короля. Что бы она ни приносила, все вяло в первые же дни. И в этом не было ничего удивительного, ведь при покупке она даже не удосуживалась поинтересоваться, как за ними ухаживать. Какое ей было дело, предпочитают они тень или открытый солнечный свет? И правда, подумаешь, какая разница?! Главное, чтобы они стоили не менее пяти тысяч, остальное для нее была не проблема. И как назло, мы с ней совершенно не переносили друг друга. Я была абсолютно убеждена, что моя ненавистная персона занимала как минимум половину всех их домашних разговоров. Уверена, что Борха в домашних условиях жаловался на меня не переставая, а она, насколько я уже успела ее узнать, лишь от души подливала масла в огонь.

Я готовила пакет документов для участия нашей компании в открытых торгах и буквально утопала в гарантийных обязательствах по имуществу и финансам, в выдержках из Гражданского кодекса о пенсионном и социальном страховании, в счетах и расписках, когда Снежана вошла в нашу комнату и наводнила ее ароматом своих драгоценных духов. Из тех, что стоят по меньшей мере пятнадцать тысяч песет за флакон. В чем самом по себе нет еще ничего плохого. Вопрос только в том, умеют ли ими правильно пользоваться. Наша краля, судя по всему, руководствовалась известным принципом: чем больше брызнешь, тем лучше пахнет. Пепе с перекошенным от отвращения лицом встал из-за рабочего стола и поспешил поскорее открыть окно. Как только его физиономия скрылась за монитором, он тут же зажал нос. Снежана, ничтоже сумняшеся, уселась поудобнее возле моего рабочего стола, положила ногу на ногу и стала пялиться во все глаза на то, что я делаю. Я дала ей фору в пару минут, чтобы она успела спокойно подсчитать примерную стоимость каждой детали моего туалета. И пока решила ее не трогать. Когда прошло достаточно времени и ее нескрываемое любопытство уже ни в какие ворота не лезло, я наконец спросила, не отрывая взгляда от работы:

— Могу я тебе чем-нибудь помочь, Снежка?

Между нами, девочками, для любого нормально слышащего человека это означало: «Чего уставилась, дурища? Отдохни — глазенки сломаешь. А то как бы и не мозги, что еще хуже». Но у Снежаны шкура была толще, чем у заправского бегемота. Сквозь жир до ее нервных окончаний такие светские тонкости не доходили.

— Я тут принесла кое-что. Мне надо, чтобы ты это срочно перепечатала на машинке. — С этими словами она достала из своей сумочки пачку исписанных от руки листов. — Когда будет готово, сделай, пожалуйста, по пять копий с каждого экземпляра и, как закончишь, положи их на стол к Борхе. Тогда, как раз когда будет уходить, он захватит их домой. Кстати, а где мой Борхито?

— Понятия не имею. Только что был в переговорной, общался с клиентом, — ответила я без отрыва от производства.

Затребованная ею услуга была из разряда «без комментариев». Так я ее и оставила — некогда было время терять на подобные глупости. Я хотела только одного, чтобы она не стояла у меня над душой и как можно скорее ушла. Снежана тем временем налила себе кофе и стала ходить по офису, заглядывая в мониторы моих коллег, наших ребят. Пыталась разгадать своими тараканьими мозгами, чем же мы тут все-таки занимаемся. Наконец она испарилась. Как только она вышла из комнаты, я сгребла все ее бумаги в кучу и отнесла их в кабинет к начальнику, естественно, даже не подумав ими заняться. Я положила листочки в нетронутом виде прямо на рабочий стол горячо любимого шефа.

Я была настолько огорчена и вымотана тем, что происходило в конторе, что у меня исчезло всякое желание подниматься утром с постели и идти на работу. Я не испытывала ни малейших иллюзий по поводу того, что меня там ждет. Война характеров истощила меня до такого предела, что я желала теперь только одного: лишь бы все это поскорее закончилось. Как-нибудь, мне было глубоко все равно, в чью пользу. Тем более что Борха, со своей обычной наглостью, продолжал подкладывать мне свои личные счета за такси и рестораны, чтобы я включила их в представительские расходы компании. Все это время я настоятельно требовала и убедительно просила Винсента, американского представителя компании, почтить наш филиал своим присутствием, в тайной надежде, что, оказавшись на месте, вышестоящий администратор сумеет наконец принять решение, подобающее случаю: или Борха, или я. К моей великой радости, через несколько месяцев Винсент действительно прилетел в Мадрид. Борха, почуяв неладное, перехватил у меня инициативу и поехал встречать его в аэропорт. Я тут же сообразила, что этот роковой демарш отнимает у меня все преимущества.

Как-то в воскресенье вечером я, как обычно, стояла в очереди за билетами, разглядывая афиши и пытаясь решить, на какой фильм лучше пойти. Вдруг кто-то тихонечко похлопал меня сзади по плечу. Я обернулась и увидела Пепе. Он приветливо улыбался, было видно, что парень искренне рад меня видеть.

— Какие люди! Здравствуйте, я ваша тетя! Привет, подружка, как я рад тебя видеть.

— Пепе, дружок, какими судьбами?! Вот так сюрприз! Как у тебя дела? Куда ты сейчас?

Пока мы стояли в очереди, Пепе рассказал мне, что американский холдинг закрыл испанский филиал. Но перед этим моего горячо любимого Борху в буквальном смысле вышвырнули за дверь. Его наконец-то уличили в грязных делишках: оказывается, помимо всего прочего, он еще платил своей жене зарплату за счет фирмы — естественно, за работу, которую никто не выполнял.

Мы с Пепе обменялись телефонами и договорились созвониться, чтобы как-нибудь встретиться и где-нибудь посидеть.

Я была не права: у моей истории оказался счастливый конец — зло было наказано, а справедливость восторжествовала.

Что ни говори, а появление Интернета перевернуло всю нашу жизнь. И во всем мире, и в Испании в том числе. Мадрид тем более не остался в стороне. Вместо того чтобы оставаться настоящим народным городом, с устоявшимися традициями, где каждый день жизнь замирает с двух часов пополудни до четырех вечера, городом чистых испанских кровей, исконным, истинным, по-хорошему консервативным, с правильным языком и самобытной культурой, городом, откуда в августе исчезает весь народ, разъезжаясь по виллам, дачам, особнякам, элитным или диким пляжам, — увы, вместо всего этого за несколько последних десятилетий Мадрид с точностью до наоборот превратился в обычный современный среднеевропейский город, почти такой же, как любой другой, например бельгийский или голландский, ничем не хуже, но и ничем особенно не лучше. Однако и в этом современном Мадриде была своя необъяснимая притягательность. С каждым днем в городе все легче и легче удавалось найти какой-нибудь уютный национальный ресторанчик с изысканной экзотической кухней. Вбирая в себя атмосферу все новых и новых стран, объединяя ее, город становился гостеприимнее, мощнее и могущественнее. Несмотря на то, что собачьи какашки по-прежнему украшали собой все самые главные достопримечательности города, не стесняясь центральных улиц, не менее горделиво, чем сеньориты сомнительной репутации со своими представительными «менеджерами» с улицы Монтера. Зато, словно в качестве компенсации, живописные, издавна излюбленные столичными жителями кварталы и уголки города, как, впрочем, и самые дикие, нежилые и лишенные цивилизации, превратились в популярные зоны туризма и отдыха. Раз уж разговор зашел о туристах, стоит сказать, что те, кто бывал в Мадриде годах в восьмидесятых, теперь бы точно не узнали ни площади Испании, ни районов Маласаньи и Чуэки, потому что как публика, так и ритмы жизни здесь изменились совершенно, как говорится, до неузнаваемости.

Вот и нынче, в первое лето второго тысячелетия, городская мода, точно неверная невеста, повернулась спиной к своим вчерашним фаворитам: сдержанному черному и серому, скромным, простым и без излишеств, — и, смешав все карты, вернула кричащие, яркие цвета, легкие, воздушные ткани, соблазнительные туфли на высоких каблуках, платья и изобилие дешевой бижутерии в стиле «китч». И я, как и все в это лето, позволила себе пойти у моды на поводу. Но единственное, с чем мне не удавалось справиться никакими средствами, был мой вес, заставлявший меня каждый год обновлять гардероб и покупать одежду на размер больше. Дело дошло до того, что я совсем перестала смотреться в зеркало, потому что то, что я там видела, погружало меня в глубокую депрессию, мешающую работать. Я завидовала женщинам, про которых говорили: да ее как будто время не берет. Но не поймите меня неправильно, это ни в коем случае не сетование на свое положение, потому что ни за какие коврижки я не согласилась бы снова иметь подбитые ветром мозги и незрелость себя двадцатилетней. Просто я констатировала факт, что в моем возрасте накопилось уже очень много вещей, которых не вернуть никогда. Прощай, лицо юной цветущей розы после бессонной ночи, прощайте, пирушки с гулянками и сексуальные мини-платьица, прощайте, легкие знакомства и случайные связи с двадцатилетними молодцами, прощай, дорогое и милое сердцу «сеньорита» — добро пожаловать, основательное «сеньора». В конце концов, все мы одинаково подвержены безудержному бегу времени. Единственное утешение, что ни у кого нет рецепта против его действия, не только у меня одной. С каждым годом я все больше и больше начинала ценить любимую поговорку своего отца: «Кто не родился, тот и не состарился, но кто не состарился — тот умер молодым!»

Квартал Чуэка чем-то напоминал мне Гринвич-Виллидж[16] в Нью-Йорке, только он был гораздо меньше, укромнее и компактнее и, конечно, более многолюдным.

Хиппи восьмидесятых благополучно сменились здесь представителями тяжелого панк-рока, которые спустя десятилетие в свою очередь подверглись переселению, мирно уступив место пестрому сообществу однополых меньшинств. Атмосфера в районе была вполне непринужденная, беззаботная, творческая — короче говоря, полный космополитизм. В этом уголке Мадрида даже воздух был другой, и вдыхался он как-то по-другому. Свежие запахи, все цвета радуги, цветы на балконах. Некогда пустынная и безлюдная площадь, забросанная использованными наркоманскими шприцами, сейчас была застроена уютными террасами всевозможных кафе: захват территории произошел, по всей видимости, естественно, в результате эволюции окрестных баров.

Секрет ждала меня в кафе «Акварель». Я узнала ее сразу и безошибочно. Приятная, культурная девушка, из тех, кто никогда не выставляет напоказ первому встречному и поперечному своих интимных наклонностей. Она разменяла тридцатник, но одета была по молодежному, как подросток. В узкие облегающие джинсы и полосатый топик цвета мальвы, без лифчика. На ней были стоптанные туфли с протертыми носами, как будто специально для того, чтобы показать голубые ногти. Ну так, краткая информация для тех, кого интересует. У нее была короткая стрижка, под мальчика, и волосы, торчащие во все стороны, имели тот самый знаменитый, непричесанный вид, который достигается не за один десяток минут, проведенных у зеркала.

— Привет, вот я и здесь, как видишь.

— Привет, красавица, наконец-то я тебя увидела. Не могу передать, как я рада, что ты все-таки решилась прийти. Что пить будем, красавица?

— Да выпью стаканчик чего-нибудь для начала.

Секрет подала официанту знак рукой, и передо мной тут же появился бокал с пивом. Похоже, она была здесь своя, и официант — ее старый знакомый.

— За нашу дружбу, — подняла свой бокал Секрет.

— За знакомство, — сказала я осторожнее, — и за нас.

Мы чокнулись.

— Какие у тебя планы на сегодняшний вечер?

— Да ничего особенного. Я об этом как-то не думала. Но раз уж я в твоем районе, давай развлекай меня. Сегодня ночью я в твоих руках.

— Ты уже ужинала?

— Нет. Такая жара, что ничего в рот не лезет. Но пить я хочу! Жажда у меня сегодня, как у портового моряка.

— Отлично. Тогда устроим питейное турне по Чуэке.

Сказано — сделано: четвертый заход по пиву мы совершили на террасе «Сохо», напротив «Акварели», с седьмой кружкой уже сидели в «Прополке», — но в общем и целом за всю ночь мы вряд ли передвинулись в совокупности больше чем на полсотни метров. Все это время Секрет постоянно здоровалась с кем-то и целовалась со своими знакомыми. Наше победоносное шествие было в самом разгаре, когда мы снова вернулись в «Прополку» — кафе оказалось из тех, что необъяснимым образом притягивают народ. Воздух был напоен привычными запахами табака, духов и пота от разгоряченных человеческих тел. Мы спустились в подвал потанцевать. Я чувствовала себя свободной, раскрепощенной, полностью отключившейся от всех проблем. Мне было наплевать, как я выгляжу со стороны, нравлюсь — не нравлюсь кому-нибудь, и чихать с высокой колокольни на то, как танцую, красиво — некрасиво, правильно — неправильно. Большинство танцующих было уже в трансе, вокруг меня на танцполе люди двигались, как зомби, под кайфом и абсолютно без тормозов. В невротическом мелькании лазерных лучей, в мгновенных вспышках света то тут, то там появлялись и исчезали чьи-то сплетенные языки, они блестели, словно маленькие змейки. Отовсюду были слышны вскрики и взвизги удовольствия, стоны эйфории. Повсюду по-дружески или влюбленно целовались. Со всех сторон меня окружали знаки взаимного внимания, откровенного флирта, проявления ласк или страстного желания. Секрет танцевала здорово, очень пластично, она гнулась и скакала как гуттаперчевая. Я присоединилась к ней, и наши тела слились в одном ритме. Когда дыхания не хватало, мы выскакивали на поверхность, на улицу, глотнуть свежего воздуха. На лестнице во время спусков и подъемов Секрет всегда обнимала меня за талию. В ответ я чмокала ее в обнаженное плечо.

Несмотря на три часа утра, народ продолжал стекаться, и жизнь била ключом.

— Куда тебя проводить, принцесса? — спросила Секрет, протягивая мне сигарету.

— Понятия не имею. Давай пока останемся здесь, а там посмотрим. Меня маленько развезло, я уже забыла, когда в последний раз пила столько пива…

Мы стояли, прислонившись к стене, там, где еще оставалось для этого свободное место, и просто молча курили.

— Послушай, а почему бы тебе не вернуться домой? Давай я отвезу тебя? Перекусим, сделаем сэндвичи, передохнем и, если ты оживешь, снова вылезем куда-нибудь.

— Нет, женщина, спасибо. Я не хочу быть тебе в тягость. Я прекрасно дойду пешком, заодно и развеюсь, приду в себя немножко.

— Не-е, красавица, это не разговор. Так я тебя и отпустила. Сегодня ты от меня никуда не уйдешь. Пошли ко мне, здесь совсем рядом, — настояла Секрет.

Она схватила меня за плечо и потащила за собой. Я не сопротивлялась. Она жила на этой же самой площади, можно сказать, в эпицентре наших похождений. В квартире она сразу же усадила меня на диван, и я села, как тряпичная кукла.

— Сиди не двигайся, отдыхай, красавица. Я сама все приготовлю. Ты будешь вегетарианский или с сыром и ветчиной?

— Вегетарианский. Послушай, я сейчас встану и помогу тебе. Мне правда неудобно как-то.

— Остынь, красавица. Вытяни ноги, как тебе хочется, лежи и расслабляйся.

Секрет ушла на кухню, а я откинулась на спинку дивана, и мне правда стало лучше. Я окинула взглядом комнату. Стена напротив была полностью занята стеллажами, заполненными книгами. Полки украшали статуэтки языческих божков из Перу и Мексики и фотографии каких-то многолюдных праздников, всеобщего веселья, отдельных улыбающихся лиц. В углу, возле окна, находились музыкальная аппаратура и стойка с CD-дисками, а напротив, возле двери, — компьютерный стол, на котором рядом с монитором стояли растения в горшках. Вообще, растения были повсюду. Мягкий, приглушенный свет с недвусмысленным намеком озарял комнату снизу, розовые бра крепились на стене по сторонам дивана.

Секрет вернулась с сэндвичами и двумя банками пива под мышкой. Оказалось, мы не на шутку проголодались. Пока мы с аппетитом уплетали сэндвичи, Секрет зажгла несколько свечей и погасила бра. Темнота нахлынула со всех сторон, и на наших лицах заиграли золотые отблески пламени.

— Сварганить тебе коктейльчик? — предложила Секрет.

Я поставила пустую тарелку на журнальный столик:

— Нет, спасибо. Я уже и так накачалась под завязку. Мне жарко, я просто задыхаюсь. Хочу подышать, может, хоть с какой-нибудь стороны сквознячком потянет.

— Не парься. Я сейчас приготовлю ванну с релаксантами. И не спорь, тебе сразу станет полегче. Ты больше с чем любишь: с ароматом розы, земляники, мандарина или мяты?

— Надо же, какой широкий ассортимент! Обалдеть можно. Ну раз ты настаиваешь, пусть будет роза с мятой. Но на самом деле мне не очень хочется, чтоб ты напрягалась. Неудобно как-то тебя так беспокоить.

Я еще не успела договорить последние слова, а Секрет уже выскочила из комнаты и зашуршала в ванной. Оттуда послышался плеск набираемой воды. Меня охватила приятная истома, легкое возбуждение висело в воздухе. Правда заключалась в том, что я действительно с удовольствием приняла бы сейчас ароматную ванну. Мое тело уже предвкушало ласковые прикосновения воды. И это ощущение победило неловкость и сомнения, которые, несмотря на немалое количество выпитого в этот вечер, все же мелькнули у меня в мозгу. А разве это нормально, вот так вот, с ходу, залезать в ванну к едва знакомому человеку? По-моему, это просто неприлично, ответил мозг. Но Секрет уже вернулась, взяла меня за руку и отвела, как куклу, в ванную комнату. Ванна у нее была огромная, джакузи. Она вся была заполнена пеной с запахом роз и мяты, таким, что можно было задохнуться. Пламя свечей отражалось в голубом кафеле стен. Мы повернулись друг к другу лицом и стали вплотную. Секрет расстегнула мою блузку и, снимая ее, провела руками по моей спине:

— Вот видишь, девочка моя, ты вся горишь! А водичка такая прохладная, такая свежая! Идем скорее в водичку!

Я пальцами стащила лямки ее топика и спустила его, обнажая грудь. Груди у нее были маленькие, белоснежные, с нежно-розовыми сосками, какие бывают только у девушек. Неожиданно для себя самой я поцеловала ее в шею и, наклонившись, сняла с себя брюки и трусы. Она помогла мне расстегнуть лифчик и снять его. Я залезла в ванну. Первое прикосновение к воде было похоже на легчайший вдох — такая она была свежая, пенистая, пахучая и мягкая.

— Ой, как здорово! — не удержалась я.

Секрет присела на краешек ванны. Топик так и осталась на ней со спущенными бретельками. Вряд ли бы я смогла объяснить себе самой этот странный для меня жест. Ее груди беззащитно свисали над шапками пены. Одной рукой она расстегнула ширинку на своих джинсах, а другой ласково провела по моим волосам:

— Ты готова?

— Чего ты ждешь? — ответила я вопросом на вопрос, наверное, с перепугу, потому что атмосфера действовала на меня как-то гипнотически, завораживающе, разве что только немного давила на нервы — чувствовалось какое-то нездоровое напряжение в воздухе.

Джинсы соскользнули на пол. Трусов Секрет тоже не носила. Теперь ее промежность оказалась на уровне моего лица — я лежала в воде. Волос у нее почти не было, только возбужденный клитор торчал, как маленький розовый язычок. Она переступила одной ногой через бортик ванны, и я увидела ее влагалище, горячее и влажное. Я протянула ей руку, чтобы она могла опереться и встать в ванну обеими ногами, а другой рукой, не удержавшись, провела по ее промежности, так нежно, как только смогла, как самый легкий морской бриз. Она вздрогнула всем телом, села напротив меня, протянула ноги в мою сторону и уронила голову на бортик. Несколько минут мы обе просто лежали и отдыхали, впитывая всем телом это маленькое земное удовольствие. Ванна тихо продолжала наполняться водой. Трепещущая от нашего внутреннего возбуждения тишина медленно поднялась под потолок и тихо осела там, как мыльный пузырь. Вода покрывала наши тела, доходя до сосков. Груди плавали в воде, как две пары мячиков. Пена образовала вокруг нас пахучий контур, повторяющий силуэты наших тел. Тревожные тени от дрожащего пламени маленьких свечей плясали на потолке. Наступил самый интересный и волнующий момент для любой физической близости. Сейчас пузырь напряженной тишины лопнет, и ничем не сдерживаемое больше желание, еще непонятно как, непредсказуемо прорвется наружу. Ни один человек на свете не в состоянии объяснить самому себе, что он сделает в следующий момент.

Секрет провела ладонью по моей ноге, от колена до щиколотки, и начала массировать мне ступню. Ощущение, конечно, было феерическое, давно я так не расслаблялась, невероятно успокаивающее и тонизирующее одновременно. Я была крайне удивлена, чтобы не сказать — потрясена тем, как прекрасно, абсолютно комфортно, без тени смущения или напряжения, я чувствовала себя в одной ванне с другой женщиной. Мое самоощущение разрослось до запредельных размеров, и Секрет казалась мне сейчас частью меня самой. Она была близка мне, как ни один мужчина в моей жизни.

Секрет взяла губку и обмакнула ее в пену:

— Давай я потру тебе спинку.

Я выпрямилась ей навстречу и села прямо, а она встала на колени передо мной. Мои ноги проходили у нее между ног, и, когда она ласкающими движениями терла мне спину, наши соски соприкасались. Вместе с движениями ее рук вверх и вниз ее лобок то погружался, то высовывался из воды. Я провела рукой по ее телу, от лица до самого клитора, и начала мягко ласкать его. Она опустилась, присела ко мне на колени, нежно сжала мои груди и начала ласкать их в ответ. У нас обеих соски моментально затвердели от возбуждения, они сигналили во всю мощь о том, что мы готовы к совокуплению.

— Какие у тебя аппетитные грудки, Красная Шапочка!

Я тут же приложила палец к ее губам: только разговоров нам не хватало, да еще в такой торжественный момент. В то же время я не отпускала ее клитор, продолжая ласкать его все настойчивее, сильнее, жестче и быстрее. Секрет начала постанывать, а потом и стонать от возбуждения. Внезапно она обняла меня и прижалась ко мне тесно-тесно. Одновременно она вытащила из ванной затычку и включила душ. Вода стала медленно спадать. Горячие струи обрушились сверху на наши головы. Мы обе встали, продолжая обнимать и ласково гладить друг друга. Наши губы соприкоснулись, и мы поцеловались. Встреча и знакомство наших языков, их немой разговор постепенно, следуя все новым и новым приливам нежности, усилил возбуждение и углубил наши ощущения. Ее рот был сладкий, нежный, пахнущий розой и мятой, влажный, просящий, жаркий, живой, упругий и сочный. Наш поцелуй был неторопливый, неспешный, спокойный, как медленный танец. Мы смаковали каждое движение наших разгоряченных чувств, зная, что время принадлежит только нам и на этот раз все в наших руках. Ощущение было непередаваемое, великолепное, неповторимое.

Секрет опустилась передо мной на колени, и я инстинктивно раздвинула ноги. Она начала ворочать во мне своим раскаленным, стремительно быстрым языком, иногда пуская в ход зубы и осторожно, но страстно покусывая. Я выключила душ, сняла полотенце, висящее под рукой, обернула ее и начала растирать, так, словно вытирала выкупанного ребенка. Она увлекла меня в спальню. С нас обеих еще капала вода, и мы замочили простыни. И тут с неожиданным пылом и прытью она покрыла мое тело бесконечно страстными поцелуями и укусами. Я с удовольствием вовлеклась в этот любовный танец, с непривычной уверенностью осознавая, что ей понравится все, что нравится мне, и что она чувствует то же, что и я.

Мы закончили, когда на улице уже раздавалось пение птиц, приветствующее восход солнца и начало нового дня. Мы заснули в обнимку, как девчонки-подружки, с перепутанными и растрепавшимися волосами, ее рука невинно покоилась на моем неприкрытом животе…

Не успела я вынуть ключ из замочной скважины, как зазвонил телефон. Это была Секрет:

— Привет.

— Привет.

— Я просто хотела убедиться, что ты нормально доехала и с тобой все в порядке. Ты уже дома?

— Как видишь. От тебя я сразу поехала домой.

После всего происшедшего мне не хотелось с ней говорить, и, если быть откровенной, все это начинало мне немножко надоедать. Я устала.

— Какие у тебя планы на сегодня? Может, встретимся и пообедаем вместе?

— Нет, женщина. Я не могу. Мне надо еще перегладить кучу вещей и составить график работы на следующую неделю. Ты сходи сама куда-нибудь, отдохни, развейся. Тебе это сейчас даже нужнее, чем мне.

— Послушай, я должна тебе кое-что сказать…

— Что, родная?

— Я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже, красавица.

— Нет, я знаю, ты не любишь меня так сильно, как я тебя. Я очень по тебе скучаю.

— Уже?! Но мы же с тобой только расстались, мы же только что были вместе.

— Да, я знаю. Просто я хочу быть с тобой всегда: сегодня, завтра, послезавтра, послепослезавтра — всегда-всегда.

— Послушай, перестань, ну нельзя же быть таким ребенком. Это уже баловство. Возьми себя в руки. Давай лучше поговорим об этом завтра, договорились?

— Нет, только не вешай трубку! Давай поболтаем еще немножко, ну пожалуйста, любовь моя!

Я сделала глубокий выдох, только почти бесшумно, прикрыв трубку рукой, чтобы не обидеть ее. Я поняла, что так просто мне от нее не отделаться, быстро это не кончится, а нашему разговору, похоже, вообще конца не будет.

— Ну хорошо. Давай поболтаем. О чем ты хочешь поболтать?

— О том, что у нас с тобой было этой ночью. Тебе понравилось?

— Конечно, понравилось. Я же тебе сразу об этом сказала, ты не помнишь?

— А что тебе понравилось больше всего?

— Все. И самое начало в ванной, когда мы сидели в воде, и твой запах, и то, как ты занимаешься любовью: твоя неповторимая манера, твоя невыразимая нежность. Я же тебе говорила, для меня это было что-то действительно невероятное, не похожее ни на что. Мне даже не с чем сравнить, понимаешь?

— А чем это было непохоже на… ну… чем это отличалось? Тебе не хватало мужской грубости?

— Да, они грубее, жестче. Они вообще более жесткие. По крайней мере, некоторые. Мужчины нетерпеливы, они никогда не уделяют нам столько внимания, в постели они все немножко эгоисты. Большинство из них даже не интересуется тем, что может нравиться женщине и от чего ей может быть хорошо.

— Тебе не хватало мужского члена?

— Нет. В этот раз я даже не вспоминала о нем. В этом, наверное, и была вся прелесть.

— Но если бы ты продолжала заниматься этим, то скоро бы заскучала по нему?

— Секрет, родная, девочка моя, я правда не знаю. И откуда я могу это знать? Еще и дня не прошло. Я знаю только, что мне с тобой было чудесно, что со мной произошло что-то сказочное, чего я не могла себе даже представить. И мне не хотелось бы, чтобы наши отношения на этом закончились. Послушай, давай закончим сейчас этот разговор, просто мне нужно сделать еще кучу неотложных вещей. Поговорим завтра.

— Хорошо, только обещай, что позвонишь мне сама, первая. В девять я обычно уже дома.

— Договорились, родная. До завтра. Пока.

Мадрид в очередной раз погрузился в осеннюю грусть. Лето в этом году как-то быстро смотало удочки, устав от пышности и буйства растительности. И теперь их место заняла скромная простота без излишеств, изящество и грациозная сдержанность. Непринужденные шлепки-босоножки сменились прочными, тяжелыми сапогами, побуждающая к активным действиям летняя нагота застенчиво спряталась под непромокаемые куртки и теплые пиджаки, переметнувшись в лагерь воздержания и стыдливости.

Время от времени я по-прежнему заходила на знакомый сайт, правда под другим ником, и всматривалась в чьи-то незнакомые контакты. Большинство из них, как всегда, были лишены какого-либо смысла: люди болтали просто так, от нечего делать, чтобы как-то убить время. И иногда среди всеобщей кутерьмы я вдруг видела, как призывные фразы проскальзывают по экрану, неизменно падая вниз, и словно слышала родной голос: