Передо мной сидит убийца.

Я внимательно рассматриваю его, скрывая любопытство под свойственным моей профессии мнимым равнодушием. Я официально вежлив и привычно корректен. Внешне — в своем облике, в поведении — я не сохранил ничего личного: все спрятано внутри и доступно мне одному. Я весь, целиком и полностью, служу своему долгу…

За долгие годы практики я видел сотни преступников и убийц. Замечательную коллекцию собрал я в памяти за эти годы! Сейчас я, наверное, пополню ее еще одним интересным экспонатом: профессиональное чутье подсказывает, что передо мной необычный экземпляр.

Но как заурядно он себя ведет! Я только что увидел его, а уже могу вписать в свой блокнот несколько важных наблюдений и безошибочных прогнозов. Я уже хорошо понимаю его намерения.

Он знает, что я — следователь — мобилизую всю свою ловкость, всю профессиональную выдержку и квалификацию, чтобы разгадать тайну его преступления, — и собирается противостоять мне, бороться со мной до последнего, лишь бы не выдать свою тайну. Я хорошо понимаю, как именно он собирается бороться — он решил молчать. Он решил не отвечать на мои вопросы, не отзываться ни словом. Этим он будто признает свою вину — по крайней мере, не отрицает ее — но ни оправдываться, ни объясняться не намерен.

Видимо, он хочет тем самым доказать, что он сильнее меня. Что в сравнении с величием и трагичностью его поступка, в сравнении с его моральным превосходством, я — с моими законами и нормами — всего-навсего крошечная, ничтожная букашка. О! он надменный убийца! Из тех, которые не раскаиваются в своем злодеянии.

Но он — смешон и… неопытен… Ему, может быть, впервые довелось находиться лицом к лицу со следователем. Да, безусловно. В противном случае он так бы себя не вел. Чудак! Разве следователя победишь молчанием?

Молчание? — Милости просим! Он не желает мне отвечать? Будет молчать в ответ на мои вопросы? — Пожалуйста! Ведь я не хуже его знаю, как поступать в таких случаях. Ха! В том-то его беда, что я не собираюсь его расспрашивать. Пусть попробует не отвечать, когда я не стану его ни о чем спрашивать!

Чудак! Ему и в голову не приходит, что молчание — мой верный союзник, первейший способ, когда сталкиваешься с такими заносчивыми и амбициозными убийцами-новичками. Я измучу его молчанием. Все силы, какие он мобилизовал для защиты от моего наступления, моего натиска, он даром растратит в этой неожиданной для него пассивности — все более осмотрительный, постоянно настороже, с натянутыми как струна нервами…

Он ждал с моей стороны стремительных действий, острых, внезапных, коварных ударов, и приготовился их парировать, он ждал всего, что угодно, кроме моего молчания, — и оно уже исподволь побеждает его. Вот он расслабляет нервы, стряхивает напряжение. Его воля слабеет. Он тяготится этим долгим молчанием и понемногу забывает о своем непоколебимом решении. Еще пять минут — и он не устоит: побежденный, он покорится мне, и тогда благодаря двум-трем каверзным вопросам я узнаю все, что нужно. Я взойду тогда на высоты профессиональной гордости и, внешне равнодушный, запою в душе победную кантату!

Итак, мы молчим. Мы сидим в моем кабинете. Я у стола, убийца — напротив. Голубая лампа с приплюснутым белым абажуром светит на стол. Мое лицо в тени — так расположено мое кресло. Но с той стороны край мягкого абажура заломан. Заломан специально: яркий луч светит моим пациентам прямо в лицо. Это — еще один из ассортимента моих методов: с выигрышной позиции я рассматриваю лицо убийцы, каждую его черточку, вижу каждое движение мышц или краткое, скрытое выражение глаз, сам оставаясь в тени.

Я подвигаю к нему стакан с чаем. Мои пациенты любят иногда выпить чай с лимоном. Не потому, что им хочется пить, просто так им легче: за невинным глотком они порой прячут свое замешательство. Еще больше они любят курить. Для курильщиков у меня всегда припасены лучшие папиросы.

Итак — сегодня я действую молчанием. Но самого молчания еще мало: мой метод требует также абсолютной тишины. Тишина соблюдается досконально: в моем кабинете даже мыши не позволено шуршать. Такая тишина возможна лишь в институциях правосудия, где, кроме совести, царит еще и чувство ответственности… Только небольшие ходики мягко тикают на стене. Но они не нарушают тишину: любой шум и гомон — сумма или последовательность неожиданных либо неравномерных звуков; ритмичные, однообразные звуки чувства воспринимают как привычные, — они превращаются в часть тишины и, напротив, подчеркивают и углубляют ее по контрасту с другого рода однообразием. Извне — из коридора — звуки сюда не доносятся: все двери в нашем здании обшиты войлоком и обиты сверху клеенкой. Только шаги часового вдоль коридора и тиканье настенных часов задают ритм нашей тишине.

Мы молчим. Тихо тает шаг часового, неустанно тикают часы — они свидетельствуют, что наше молчание продолжается уже девять минут. Я отмечаю это, поскольку именно на девятой минуте спокойствие изменяет моему пациенту. Он начинает ерзать в кресле, как будто ему неудобно сидеть. На десятой — по его лицу пробегает дрожь. Он не выдерживает, — тишина побеждает его. Он снова ерзает, возится, чаще дышит и, наконец, отчаяние овладевает им: он первым нарушает молчание.

— Ну что же? — еле произносит он, произносит обессилено и умоляюще. — Спрашивайте.

Я не обращаю внимания. Я пью чай. Я поглядываю на нее. Да — на нее. Мой убийца — женщина. Я молчу ровно столько, сколько требуется, чтобы хорошенько рассмотреть незнакомого человека, то есть — незнакомую женщину, так как женщину всегда следует рассматривать внимательней, чем мужчину. Но она ничего не замечает, потому что непосредственно на нее я не смотрю. Мне это ни к чему: за моей спиной большое трюмо; если бы свет не бил моей пациентке прямо в глаза, она бы могла себя в нем увидеть. Другое трюмо позади, слева от меня. Она его не видит, но я вижу в нем дважды отраженный образ. Когда я отворачиваюсь и гляжу в это трюмо, я даю моим посетителям возможность вести себя как им вздумается, радуясь тому, что за ними якобы не наблюдают.

Я внимательно рассматриваю женский образ в зеркале.

Она еще не старая, но и молодость ее давно прошла. Ей может быть и тридцать, и сорок лет. Сорок восемь часов пребывания под стражей (после преступления) наложили на нее свой отпечаток. Она побледнела, пожелтела, глаза ее запали. На левом виске выделяется седая прядь. Я знаю, что эта прядь поседела за последние два дня. Я еще не знаю, кто она и чем она занималась до сих пор, но вижу руки ее с длинными, сильными пальцами. Очевидно, она работает руками, пальцами. Возможно, пианистка…

Опять подвинув ближе к ней холодный чай, я быстро перечитываю протокол — две страницы, коротко рассказывающие о факте убийства. Я слегка ошибся, угадывая ее профессию.

— Вы акушерка? — переспрашиваю я, наконец нарушая молчание.

— Да, — охотно отвечает она и облегченно вздыхает. Мое молчание успело измучить ее до крайности. Она поспешно глотает чай, и ее сухие скулы слегка краснеют. Я доволен и вновь констатирую, что ее замкнутость мало-помалу разбивается о мое молчание и мягкую тишину моего кабинета. Мой вопрос, последовавший на одиннадцатой минуте молчания, уже поколебал твердость ее решений. Но я хорошо владею своим методом и очень ценю этот способ — гипнотизировать с помощью упрямого молчания. И я снова умолкаю. Молчу упорно и намеренно, — пусть она это почувствует. Я буду молчать еще минут пять и использую это время для размышлений и наблюдений.

Она убила человека, и в протоколе отмечен только этот факт: от каких-либо объяснений она отказалась. В протоколе говорится, что убитый был ей совершенно незнаком. Я, конечно, не доверяю протоколу. Она убийца и вдобавок женщина. А убийцы и женщины умеют хорошо скрывать свои тайны.

Женщина-убийца — не такое редкое явление в нашей криминальной практике. Но почему-то это нас всегда впечатляет. Даже нас — следователей и теоре-тиков насильственной смерти. Не только поражает, но и волнует, выводит из равновесия. Не потому ли, что мы привыкли смотреть на женщину, как на создание слабое и нежное (по крайней мере, теоретически), которое даже в ненависти не решится (попросту — не осмелится, сил не хватит) убить? Нет, не поэтому. Так думает обыватель, никогда не допрашивавший убийц. Сколько среди них кротких и немощных! Но женщина должна дарить жизнь, а не отбирать ее! Она всегда — символ жизни, и никогда — смерти. Смерть от руки женщины — величайшее извращение природы.

Я снова протягиваю ей папиросы, и на этот раз она охотно берет. Она втягивает дым глубоко, порывистыми затяжками и выпускает его со все более слышным выдохом, — так ей легче: хоть немного распугивает тишину.

Мне (там, в глубине души) очень жаль ее. За эти два дня она выстрадала целую жизнь. И кто знает, — может, она и до того всю жизнь страдала, а это убийство положило конец бесчеловечным мучениям?

И тогда, завершая наконец свой гипноз, я внезапно спрашиваю ее:

— Какие причины (я не спрашиваю о них) привели вас к этому… Скажите, когда вы больше страдали, — теперь, после этого, или раньше, когда эти причины сжимали вас железным кольцом?

Она вздрагивает. Она поднимает на меня испуганные, удивленные глаза и бледнеет. Она не ожидала такого вопроса.

— Простите, — шепчет она, — я не думала об этом.

Она сказала это очень искренне, и я знаю, что теперь она будет говорить и дальше, хотя еще четверть часа назад твердо решила не отвечать на мои вопросы.

— Жаль, — говорю и я, — это имеет большое значение. Для того, чтобы квалифицировать ваш поступок и установить, виновны ли вы, поскольку мы не исключаем возможности, что всему виной стечение обстоятельств — нужно располагать необходимыми сведениями.

Она порывисто останавливает меня:

— Я не ищу оправдания, и милость мне не нужна.

— Но мы хотим найти истину!

Она недолго молчит, потом тихо спрашивает:

— Для чего вам истина? Ведь я сама понимаю, что должна понести наказание.

Я радостно дрожу. Этим она сказала немало. Теперь я вижу, что наказание принесет ей меньше страданий, чем причины, приведшие к убийству. Остается пустое — узнать о ее прошлой жизни.

Учтиво, но холодно я отвечаю:

— Будьте уверены, вы понесете должное наказание. (Она вздрогнула. Да! Да! Я радостно дрожу.) Но закон не только карает за преступление. Он хочет уничтожить преступление. Значит, преступление следует изучать. Мы обязаны собирать нужные материалы и стараться искоренить причины, которые приводят к преступлениям. Вот потому-то мне необходимо знать, почему вы убили.

Это «убили» производит на нее болезненное впечатление. Ее напускная твердость сразу исчезает. Она окончательно слабеет. Передо мной обычная, хилая женщина.

— Вы не искорените эти причины, — все еще пытается защищаться она, — они сильнее вас, они сильнее, чем законы, сильнее, чем человеческий разум!..

И она взволнованно замолкает.

Тогда я, не позволяя ей успокоиться, прибегаю к довольно простому и глупому следственному способу.

— Но почему вы убили незнакомого человека? — спрашиваю равнодушно (то есть хитро).

Но она не поддается на мою уловку.

— Почему… Почему… — растерянно лепечет она. — Вы спрашиваете — почему?

— Да-да, — разочарованно поддакиваю я, сразу остывая к неудачному способу, а сам растерянно думаю: неужели она и вправду раньше не знала этого человека?

— Наверное, потому, — начинает она неуверенно, — что во мне говорила не месть, а — ненависть. Не отомстить я хотела, а… а…

Упоминание об убийстве снова и снова вызывает у нее боль. Я доволен. Записываю свои наблюдения: она хотела убить, но не способна совершить убийство. Это говорит о случайном, а не предумышленном убийстве. Состояние аффекта, мгновенный взрыв возмущения, возможно?

Я отворачиваюсь к зеркалу. В нем нервно дергается ее щека и брови. Грудь ее вздымается. Несколько раз она пытается что-то сказать, но не решается либо не может совладать с волнением. Теперь уже молчит она. И это молчание меня раздражает, хотя я, собственно, и не задавал ей никаких вопросов. Стараясь облегчить ей задачу, совсем отворачиваюсь и делаю вид, что заинтересовался паутиной в углу; на самом деле я не отрываюсь от зеркала. Она опустила голову и уперлась в грудь острым подбородком. Она думает — тяжко, сосредоточенно и отчаянно. Женщины редко так задумываются. Глаза ее в этот момент необычно сведены вместе, будто у нее астигматизм. Смотрят немигающе, луч от лампы безнаказанно обжигает расширенные зрачки. Странно, как ее глаза могут так долго выдерживать яркий свет. Она смотрит прямо перед собой, не в силах отвести взгляд от точки мертвого фокуса. Мне кажется, что лицо ее у меня на глазах бледнеет и вытягивается.

Но вот она оживляется — глаза моргнули и задвигались, сейчас в них можно увидеть отблеск мыслей — роя мыслей; они так и мерцают в ее глазах, быстро-быстро несутся, опережая друг друга, в безумном полете, соревновании, борьбе…

Тогда я перестаю смотреть в зеркало и резко оборачиваюсь к ней. Перехватываю ее взгляд на лету и останавливаю, тяжело припечатывая своим. Некоторое время она не опускает глаза и словно рассматривает меня. После, поникнув, закрывается руками…

— Я расскажу вам все, — еле доносятся приглушенные слова. — Наверное, так будет лучше, — добавляет она, все еще неуверенно, как бы колеблясь, как бы обдумывая свое решение…

Я теряюсь. Я не ожидал этого. Не успел я собраться в вооруженное наступление, как она вдруг сдалась. Что происходит? Она сбивает меня с толку…

Я прячусь в тень и оттуда внимательно ее разглядываю — искренне говорит или лжет? Не могу понять: лицо снова сделалось обессиленным и безразличным. Взгляд потух, и я не могу рассмотреть ее зрачки. Но в тенях век залегло столько муки…

— Говорите, — отвечаю я…

В крайнем случае, пусть врет, пускается в уловки, если она на это способна. Ведь и по лжи можно понять правду? Иногда ложь может поведать даже больше правды, чем сама искренность. К тому же, у меня есть зеркало — оно всегда поможет распознать ложь.

Она делает большую паузу. Я опасаюсь, что она передумает. Молчит вымученно и долго. Выкуривает целую папиросу и только тогда начинает говорить. Ее речь льется тихо, медленно и монотонно. Лицо ее бесстрастно, — ее словно не тревожат минувшие боли, прежние муки минуют ее душу стороной.

Вот что она мне рассказывает:

— Как вы знаете — я акушерка.

К девятнадцати годам я получила специальное образование и начала зарабатывать себе на жизнь. Не скрою, — больше всего я зарабатывала на абортах: на одну помощь при родах не проживешь, — не так часто к нам обращаются. Двенадцать лет я так живу — жила, — быстро поправилась она, глянув на меня исподлобья и грустно улыбнувшись, — и не бедствовала: всегда имела широкую практику, несмотря на все притеснения, запреты и законы. Не очень-то и таилась, если хотите знать. Ведь чуть ли не каждый день я делала аборты женам и любовницам тех, кто издавал строгие запреты. За эти двенадцать лет я убила пятьсот тридцать семь будущих людей (цифру она даже отчеканила, как бухгалтер, наставляющий счетовода).

Правда, немало? Но извините, вероятно, вас это не интересует, да и к делу не относится. Просто — вспомнилось. На досуге люди любят вспоминать что-то из прошлого. А досуга у меня теперь вдоволь (она снова улыбается, немного насмешливо), и все это для меня — прошлое. Не правда ли?

Я молчу. Молчу и прячусь от нее, — пусть говорит дальше. Но как только она отводит от меня глаза, я украдкой быстро записываю ее признание — тайные аборты! Это — преступление. Случайно обнаруженное преступление. И хотя с обвинением оно, казалось бы, ничего общего не имеет, я не имею права его ей простить. Правосудие должно знать и это, — ей придется отвечать «по совокупности»!

— Ну вот. Постараюсь говорить конкретно.

(Мы оба вздыхаем.)

— Я любила…

Она хочет и пытается говорить конкретно, но это ей не удается. Прошлое сильней ее воли, и ей трудно собрать мысли воедино, построить рассказ лаконично. Она снова уклоняется в сторону:

— Вы заметили, что мужчины стыдятся произносить это слово? Да, да! Как будто в этом есть что-то нехорошее, как будто любить стыдно. Мужчины всегда стараются принизить свою любовь к женщине, когда говорят о ней кому-то постороннему, кому-то третьему, даже если это ближайший товарищ. В мужчине говорит в этот миг хвастовство самца — что, мол, в той любви? Разве трудно добиться ее от женщины? И при всем том он может действительно сильно любить…

Вы не замечали? — А стоило бы. Я видела это на многих примерах, но окончательно убедил меня муж.

Он очень любил меня, но при посторонних стеснялся это выказывать… Правда же, обидно?

Я немного озадачен таким поворотом ее рассказа и поэтому, потерявшись, бормочу что-то невнятное. Но она и не ждет моего ответа, а быстро добавляет:

— И все же, когда очень любишь, разве могут быть обиды? Хотя я стала так думать только теперь.

Кажется, она уже вполне овладела собой и ведет себя очень непринужденно. Обращается ко мне, как к хорошему знакомому.

Но стоит мелькнуть этой мысли, как женщина вновь начинает волноваться. Нервное напряжение берет свое. Видимо, разговаривая, она забывает, с кем и для чего говорит, забывает, возможно, о том страшном событии, что привело ее сюда, забывает о двери, обшитой войлоком и клеенкой, за которой день и ночь неизменно расхаживает часовой. Когда забывает, успокаивается и говорит со мной, как человек с человеком. Но опять всплывает воспоминание и возвращает ее в это потертое кресло перед столом следователя…

Она чрезвычайно взволнована. Видимо, мысли ее вплотную приблизились к конкретному.

— Лишь одно, — вздыхает она, — с самого начала посеяло между нами раздор и иногда приводило к диким взрывам вражды и злобы, — он не хотел детей. Я, правда, тогда не очень настаивала на этом: была еще молода, материнские чувства еще были притуплены и слабы в сравнении с первыми женскими переживаниями, которые пробудил во мне Вадим. И к тому же, ежедневно убивать нескольких детей и тут же ласкать свое дитя казалось мне тогда каким-то, знаете, безобразным, как бы слишком эгоистичным… не могу подобрать слово. Аборты себе я приноровилась делать сама и делала их спокойно, привычно, с должной профессиональной тщательностью. Так он хотел, и я безропотно подчинялась.

Она на мгновение останавливается, прогоняя непрошеные воспоминания. Они нервируют ее, мешают рассказывать. Она отгоняет их, усмиряет и продолжает говорить:

— Да… Мы с мужем жили хорошо. Я не принимала непосредственного участия в его работе, но чем могла помогала ему. Это были времена подполья, первые годы гражданской войны, и вы понимаете, конечно, что в таких условиях, когда каждую минуту судьба и жизнь Вадима были под угрозой, когда опасность везде подстерегала его, странно было бы и думать о ребенке. Но… инстинкт не победить. Ничто внешнее не может подавить зов природы. Словом — я возвращаюсь к «яблоку раздора». Оно все же появилось у нас.

Я захотела родить ребенка… Понимаете, — это произошло как-то внезапно. Несколько лет я совсем об этом не думала, всегда спешила поскорее избавиться от плода. И вот — представьте себе — мне захотелось. Нет, не захотелось — я необоримо, безумно мечтала иметь ребенка!.. Вадим был категорически против. Действительно, шли первые годы революции — голод, холод, нищета, бои, нервное напряжение жизни. Я вполне согласна, что это было несуразное желание. В тех условиях ребенок не выдержал бы и погиб. Я все это прекрасно понимала, но… при всем том я отчаянно хотела ребенка…

Это принесло нам с Вадимом немало страданий… Теперь все кажется таким давним, таким ничтожным. Разве могли эти страдания сравниться с теми мучениями, которые испытала я потом, когда…

Она прерывает рассказ и настораживается: из коридора, сквозь грубую войлочную обивку, доносится непривычный для нее в такой тишине звук — единственный звук, который имеет право проникать сюда — металлический лязг. Это бряцает оружие. Каждые два часа сменяются часовые у дверей, и тогда громче раздаются шаги нескольких пар тяжелых сапог и бряцает об пол оружие.

Тогда на минуту робко обрывается тишина, прячется в темных углах, — пока за поворотом коридора не стихнут шаги смены.

Она говорит:

— Когда суровые времена миновали, я все же уговорила Вадима. Он долго не соглашался:

«Сможем ли мы — больные, изломанные жизнью люди — родить здорового ребенка? Имеем ли мы право производить на свет калеку, когда жизнь требует здорового, сильного поколения? И напряженный темп работы отрывает нас от семейной жизни. Способны ли мы создать семью?» — говорил он мне…

Я молчала, чувствуя в его словах и правду, и… что-то другое — его эгоизм, его желание жить исключительно своей жизнью и никого туда не пускать, потому что ребенок, конечно, мешал бы его работе — это ясно. Я молчала и молча умоляла… Он согласился.

Тогда-то и началась эта страшная путаница, эта гадостная неразбериха…

Мы узнали, что не можем иметь детей… Сразу же обнаружилась моя вина — частые аборты настолько навредили мне, что я потеряла возможность родить ребенка. Так констатировал врач… Я готова была наложить на себя руки. Я сходила с ума. Мир опротивел мне!.. Но позднее диагноз изменился — однажды Вадим тяжело заболел и совершенно случайно выяснилось, что причина в нем: тяжелая прежняя жизнь, боевые раны, поражение нервной системы — все это дало о себе знать. Он стал инвалидом, он не способен был оплодотворить меня… Что до меня, то давешние операции хотя и сказались на моем организме, но не полностью атрофировали способность к материнству. Я могла бы родить, — при условии гармоничного подбора. Иначе говоря — я еще смогу забеременеть, если найду партнера, вполне импонирующего мне в половом отношении. Таков был приговор консилиума.

Вы догадываетесь, очевидно, что у меня сейчас же мелькнула мысль — найти себе пару, оставить Вадима? И я, стыдя себя, сразу же ее отвергла. Но Вадим, глубоко переживая наше горе, сам выразил эту мысль словами. Это было дико, это было ужасно! Я неистово закричала, забилась в истерике — впервые в жизни. Я ведь так сильно любила Вадима!

Он — сильный, мощный, закаленный мужчина — тоже плакал и мог только целовать мне ноги — благодарный, растроганный и печальный. Он умолял меня простить его за то горе, что он принес мне.

— Мне! Не — нам! Он и тогда считал, что это только мое личное горе, а не наше, общее…

Я продолжала делать аборты. Я должна была их делать, потому что заработки у Вадима были мизерные, а кормить надо было две семьи — моих родителей и стариков Вадима. Можете ли вы понять, какой пыткой стала для меня моя профессия? Ежедневно убивать детей и всем существом, всеми помыслами мечтать, требовать себе ребенка. В приступе ярости и ревности я способна была замучить своих пациенток. Но что я могла поделать со своими муками? Разве что единственное… Да, признаюсь, эта мысль время от времени появлялась… Сперва она ужаснула меня, но после. после я привыкла и холодно раздумывала… Я любила Вадима, я не могла пожертвовать им ради материнства. По своей воле я не могла покинуть его… И я стала часто думать о его смерти. Пусть бы она вмешалась, развязала этот страшный запутанный узел. Я… ждала смерти Вадима. Да — ждала и любила, о… очень преданно любила его!.. Если хотите знать, я иногда даже думала — не убить ли его самой?..

Она вновь умолкает. Ее пальцы мелко-мелко дрожат и все застегивают непослушную пуговицу на блузке. Пуговица расстегнулась и чуть обнажила суховатую, жилистую шею и небольшую ямку на плече. Такие ямки встречаются у легочных больных. Грудь прерывисто и часто вздымается и слегка шевелит небольшой вырез арестантской робы. Она очень волнуется, снова чувствуя боль старой, быть может, затянувшейся раны; но глаза ее не принимают в этом участия. Они вновь онемели, застыли в мертвом фокусе и безучастно глядят на меня. Они неподвижны и не реагируют. Надоедливый луч света от лампы все время безжалостно обжигает зрачки, но они не загораются, хоть и иссушены — ведь слезы не омывают их. Мне становится жаль этих сухих, бесслезных глаз: я незаметно наклоняюсь и тихонько отворачиваю загнутый край абажура. Ничего страшного — мне совсем ни к чему так уж пристально, внимательно разглядывать ее лицо. Я и так замечу все, что мне нужно… Лицо сразу отпрыгивает в тень, луч уже не обжигает зрачки. Это заставляет ее пошевелиться. Она пробуждается от скорбной задумчивости. С благодарностью (так мне кажется) смотрит на лампу и продолжает:

— Я нашла другой выход из этого невозможного положения… Я (она опирается о стол и кладет лицо на ладони) решила изменить ему. Найти себе партнера, от которого смогла бы понести ребенка… Втайне, конечно… А дальше?.. Дальше все очень просто: я постепенно, окольным путем, убеждаю Вадима еще раз сходить к врачу, проверить диагноз: кто знает — может, ошибка? Бывают же ложные диагнозы? Утопающий, помните, хватается за соломинку! Я и должна была изображать такого утопающего, а мой хитроумный обман (ложный диагноз) — стать той самой соломинкой… Он согласится, хотя бы просто для того, чтобы я не докучала ему, и снова пойдет к врачу. А я? Я уговорю врача солгать! Я буду просить его! Я расскажу ему всю правду, все мои страдания! Он поймет. Он согласится.

Ведь этой ложью он излечит мою муку. Он должен понять и принять это!.. Я буду целовать его ноги, я буду ползать перед ним на коленях, я всю жизнь буду работать на него… я… подкуплю его, в конце концов…

И вот. я начала изменять Вадиму, начала искать себе «гармоничную пару»…

Она вдруг затихает и пытается закурить папиросу. Рука осекается и сера долго не дает искры. Когда наконец загорается спичка, огонь долго не переходит на папиросу и опаливает ее черной копотью. Она сосет мундштук громко, с нажимом — так, что даже щеки западают под желтые скулы. Потом окутывается облаком сизого дыма.

Я в это время встаю и тихо прохаживаюсь вдоль стены. Проходя мимо второго зеркала, незаметно прикрываю его занавеской: ее лицо в тени и зеркало ед-вали ли пригодится. Впрочем, мне и так хорошо ее видно. Когда она снова начинает говорить, я, чтобы не мешать ей, снова сажусь.

— Понимаете ли вы, — говорит она, затягиваясь, — какая это была долгая и упорная работа? Долгая и упорная мука?.. Я ежемесячно меняла «любовников», ожидая в конце месяца долгожданных, желанных результатов… Не знаю: то ли диагноз был ошибочным, то ли не так-то просто найти гармонию, но «любовников» мне пришлось сменить немало…

Я неутомимо знакомилась с новыми мужчинами, бежала по первому зову к любому охочему самцу, я, теряя разум, бродила целые дни по улицам, сладострастно поглядывая на встречных мужчин и строя глазки едва не на каждому. Я разглядывала их и оценивала, как мясник, выбирая помоложе и поздоровее. Я испытала сотни неслыханных оскорблений, стала игрушкой грязных прихотей феноменально утонченных развратников… И я упражнялась, я изучала тонкости любовного ремесла, — использовала все, только бы привлечь к себе внимание мужчин, заслужить их грязную привязанность…

Ах! Если бы вы могли понять, как я хотела ребенка! Это был голос протеста оскорбленной природы, голос обманутого бытия, голос погубленной женщины… И вдобавок я была акушеркой, абортмахершей — палачом! Но разве палач, который снова и снова несет смерть, не любит жизнь больше, острее всех? Разве, причиняя и созерцая смерть, не учится он бояться смерти и безумно любить жизнь?..

Я жаждала иметь ребенка, пусть от нелюбимого, но своего ребенка. Не был ли этот компромисс единственным выходом из проклятой путаницы — и родить ребенка, и не порывать с любимым человеком? Но… простите меня, я переволновалась, да и заканчивать пора. Я не таюсь перед вами. Не потому, что искренним признанием хочу облегчить наказание — о, нет! Какую кару хуже бесплодия можно придумать для бесплодной женщины? Я говорю вам все откровенно, чтобы… чтобы…

(Ах, эти ходики! Они все тикают и тикают, долбя мозг своей бессмысленной однообразной речью. Я решительно встаю и останавливаю маятник. Но первое впечатление тишины обманчиво. Теперь до нас по временам долетают шумы улицы, — то задребезжит вдалеке трамвай, то загудит авто, то громко заговорят прохожие.)

Убийца следит за мной, и ее взгляд не выражает никакого удивления при виде моего странного поступка — вдруг встать и остановить маятник часов. Она поглядывает из-под бровей, но не мрачно, а проницательно, будто взвешивая что-то. Удивительное дело: я — следователь — чувствую себя неловко под этим тяжелым взглядом… Словно это она сейчас будет меня допрашивать… Я отворачиваюсь.

Тогда она начинает растерянно бегать глазами по мелким предметам на столе, явно не замечая их. Затем спохватывается и быстро-быстро, взахлеб говорит:

— Нет, я вправду не буду скрывать… Я солгала вам, что не боюсь наказания — я смертельно боюсь! Знаю — вы бросите меня в тюрьму, вы изолируете меня от жизни… Изолируете! А я не хочу этого, я этого не вынесу… Я молю вас — не изолируйте!.. Я нарочно рассказываю вам все откровенно, потому что надеюсь на снисхождение: не изолируйте меня от мужчин, дайте мне забеременеть!… А потом заприте меня на всю жизнь — и я буду благословлять суровость закона.

Она молитвенно складывает ладони, наклоняется ко мне через стол. В ее прозрачных, выплаканных глазах я не вижу ни мысли, ни рефлекса, только — жажду.

— Успокойтесь и заканчивайте ваш рассказ, — говорю я тихо и дружелюбно, боясь спугнуть ее откровенность.

— Да, да — я заканчиваю. Я сейчас договорю — всю правду, всю правду, ничего не скрывая… Но вы, наверное, уже сами угадали конец моей истории, — он такой обычный… и такой простой… Вадим приревновал меня. Он узнал о моих изменах, — как не узнать, когда я не пропускала ни одного мужчины? Он приревновал из-за моей распутности. Он не знал, конечно, что толкнуло меня на этот путь, на эти поступки, которые он назвал распутством. А я? Могла ли я ему рассказать? Могла ли открыться ему и выдать все свои замыслы?

Разумеется — он покинул меня. Его порядочность, его мужская гордость были уязвлены — разве мог он любить неверную, развратную женщину? Ведь измены и распутство свидетельствовали, что я не люблю его. Может ли мужчина жить с женщиной, которая его не любит?

Он бросил меня. Вот и все. А я не решилась рас-сказать ему правду — не хотела еще раз напоминать о его тяжкой немощи…

Я начала жить одна… одна со своими «любовниками», мечтая о ребенке и ежедневно убивая нескольких детей.

Теперь она надолго замолкает. Выпрямляется, тонет глубоко в кресле и откидывает голову в тень. Я не вижу ее лица, но ее руки вяло свисают по бокам, вдоль тела, и в их мертвой неподвижности много горя и муки. Яркий луч лампы дрожит на кончиках пальцев и шевелит золотистые волоски и синие жилки.

Я жду продолжения ее исповеди. Жду терпеливо и долго, боясь вторгнуться в безмолвное отчаяние несчастной женщины… Но глухая тишина на сей раз не радует, а угнетает меня. Я жду, что вот-вот раздастся внезапный вскрик и тихий плач…

— Говорите, — прошу я наконец. Но она не слышит меня.

Тогда я вспоминаю о своих обязанностях следователя.

Вспоминаю и, стараясь ускорить теперь уже ненужный рассказ, коротко спрашиваю ее:

— Почему же в протоколе записано и вы до последней минуты утверждали, что он (впервые за всю свою практику я не назвал вещи собственными именами и обошел слово убитый) был вам незнаком?

— Ну да…

— Мне кажется, ваш рассказ ясно говорит о том, что это был ваш муж?..

(Вот тогда и раздался ожидаемый крик.)

Она отшатнулась от меня, как от призрака мертвеца. Только жесткие поручни кресла удержали ее на месте.

— О, нет! Что вы? — ужаснулась она. — Разве я могла его убить? Я до сих пор люблю его!

Я растерялся.

Я окончательно растерялся и впервые за долгие годы работы в должности следователя совершенно искренне признался подсудимой:

— В таком случае, я ничего не понимаю…

— Я убила совсем чужого человека, — настаивает она и качает головой. — Клянусь вам, я раньше даже никогда его не видела.

И она сжато рассказывает:

— Однажды ко мне пришла молодая пациентка. Она забеременела впервые — ей и семнадцати не исполнилось. Это дитя стеснялось зайти ко мне. Она, конечно, не умела следить за собой, срок беременности составлял уже четыре месяца. Плод уже жил. Я отказалась от аборта. Его мог сделать только хирург. Несчастная девушка предложила мне большие деньги. Такие большие, что я уже была готова наступить на свою совесть и изувечить ей жизнь. Я предупредила ее: «Вы на всю жизнь останетесь бесплодны, вы никогда не сможете иметь детей». Наконец я предложила ей отказаться от ее опрометчивого решения. Тогда она, заливаясь слезами, немного рассказала мне о своей жизни. Ах, как она была похожа на мою — как, думаю, и на жизнь всех нынешних супружеских пар!.. Я плакала вместе с ней, я рассказала ей обо всем том ужасе, что ждет ее в будущем, ее — бесплодную женщину… И я умоляла ее согласиться на роды. Мы позвали в смотровую ее мужа, который дожидался окончания операции в приемной — он сам привел жену ко мне. Она рассказала ему все и просила не неволить ее, просила разрешить ей родить! Но он поднял на смех мои предупреждения и ее страх. Он заявил, что им сейчас не с руки заводить ребенка, и, если я не готова взяться за это дело (он предложил еще более значительную сумму), они найдут другую…

Я взяла щипцы, те щипцы, которыми сделала пятьсот абортов, и била его по голове, пока он не умер…

Мы долго молчим, теперь уже без умысла — нам больше не о чем говорить. Она склонилась на спинку кресла и плачет — впервые за все время. Все ее тело мелко содрогается от тихих, частых рыданий, только руки неподвижны и крепко вцепились в поручни.

Я тихо сижу, погруженный в свои мысли. Я весь ушел в себя и даже на нее почти не обращаю внимания. Моя рука наугад водит карандашом по бумаге и рисует петушков на немногочисленных строках протокола допроса. Петушок на петушке, петушок на петушке — все гуще — пока они окончательно не скрывают добавленные для «совокупности» сведения о еще одном случайно выявленном преступлении — тайных абортах.

Мне немного стыдно за все мои действия и способы вооруженного нападения на эту женщину: они так ничтожны перед простой правдой жизни. Я до боли стыжусь своего метода молчания: как ничтожно мое молчание рядом с этим великим молчаливым горем, как немо оно в сравнении с громогласным словом ее молчания.

На этом записки следователя обрываются. Но автору достоверно известно, что после данного случая этот умелый и весьма старательный следователь сменил профессию, вступил в должность бухгалтера на сахароварне, завел хозяйство, женился на замечательной девушке и растит пятерых прекрасных детей: двух девочек и трех мальчиков.

Что же касается акушерки N. — к сожалению, на тот момент, когда автор дописывал этот рассказ, процесс еще не завершился и приговор суда еще не был известен.

Однако, автор глубоко убежден, что суд примет во внимание все объективные условия социального несовершенства жизни, побудившие акушерку N. к убийству, — и справедливо рассудит, виновна ли она. Но в то же время автор полагает, что непрошеные петушки в протоколе допроса будут стерты, задокументированное в нем правонарушение (тайные аборты) также не будет забыто, — и согласно соответствующей статье Уголовного кодекса акушерка N. понесет надлежащее наказание.

Настоящая публикация преследует исключительно культурно-образовательные цели и не предназначена для какого-либо коммерческого воспроизведения и распространения, извлечения прибыли и т. п.

SALAMANDRA P.V.V.