Корчак шел к нам медленно, долгие годы, действительно «как свет угасших звезд». Когда выдающийся советский педагог Василий Александрович Сухомлинский впервые прочитал труды Корчака — еще не переведенные, на польском языке, — среди многого другого его поразила мысль, что сказкой можно лечить ребенка, искалеченного нищетой, войной, сиротством и другими тяжкими событиями, вторгающимися в детскую жизнь. Движимый этой мыслью, он брал детей своего села, маленьких, шести, семи и восьми лет, переживших все горе оккупации, опустошенных бесчеловечными зверствами фашистов, уводил их в лес, на берег реки, в найденную им таинственную пещеру, из которой видно было родное голубое небо. Там вместе с детьми Сухомлинский сочинял сказки о справедливости, о победе добра над злом, о красоте мира. Как лебеди после длинного перелета опускаются на землю, сказки опускались в души ребят, вселяя в них спокойствие, веру в справедливость, в конечную победу милосердия над жестокостью, как бы сильна она ни была.

Идеи Корчака живут не только в нашей стране. Недаром 1978 год, когда исполнилось сто лет со дня рождения Януша Корчака, ЮНЕСКО объявила его годом. И событие это как праздник вечного детства отмечали по всей Земле дети и взрослые.

Сила воздействия Корчака в том, что он предстает перед нами одновременно сказочным мальчиком, королем Матиушем, и мудрецом, открывающим детство как неведомый мир.

Восьмилетний мальчик, оторвавшись от сказки Корчака, чувствует себя королем таинственного детского королевства, а мы, взрослые, приняв заповедь Корчака, проходящую через все его труды, — что без ясного, пережитого во всей полноте детства искалечена жизнь человека, — с новой ответственностью смотрим на детей.

Януш Корчак — Генрих Гольдшмит — родился в Варшаве в 1878 году в интеллигентной семье; отец его был известным адвокатом. Литературный псевдоним — Януш Корчак — он принял юношей, в первых своих писательских опытах, и под этим именем стал одним из самых любимых и самых почитаемых мыслителей в педагогике и детских писателей не только Польши, но и всего мира.

Продолжатель лучших традиций культуры своей страны, Януш Корчак был теснейшим образом связан с русской литературой, и прежде всего с Чеховым, которого называл любимейшим своим писателем. Его объединяла с Чеховым не только некоторая общность судьбы: оба они были и писателями и врачами, и призвания эти сливались у них в удивительном единстве, оба очень рано встретились с горем.

Но общность их не только в этих внешних приметах. Нам кажется, Януш Корчак был настоящим и совершенным чеховским человеком. Он прошел жизнь с такой болью за мир, с такой чеховской жаждой сажать деревья, с таким талантом самоограничивать себя правдой всегда: и у постели больного, и за письменным столом, и в отношениях с людьми. С такой верой, что именно ты до последней секунды должен делать горе мира менее безысходным, что без этого в жизни человека нет разумного смысла.

Он был ребенком, когда отец его, добрый и талантливый человек, безнадежно заболел. Борьба с болезнями и страданиями сделалась идеей Корчака. Он был на фронте военным врачом, спас множество людей, бесстрашно рискуя собственной жизнью. Но и война не отвлекла его от вечной мысли о детях; да и войну с самой войной, как казалось ему, надо начинать в душах детей, реформы в жизни взрослых — с мудрого устройства жизни детей, уничтожение расового неравенства и гнета с недопущения его в детские души.

Он написал чудесные сказки, которые во множестве сердец заняли место рядом со сказками Андерсена. Присмотритесь, как читают его сказочную повесть «Король Матиуш» дети: не напрягаясь, будто слушают самих себя, свою мечту, сам голос детства.

В Матиуше — короле-ребенке, мечтавшем реформировать мир детства и так трагически столкнувшемся со злыми силами, горько угадывается жизненный путь Корчака.

На фронте первой мировой войны, работая военным врачом в русской армии, среди постоянной опасности, Корчак создает книгу «Как любить детей», в которой пишет:

«Ребенок превосходит нас силой чувств. В области интеллекта он по меньшей мере равен нам, ему недостает лишь опыта».

Корчак верил в это. Впрочем, в это же верили и Пушкин, и Толстой. «Если бы глаз человека не был так похож на солнце, он не видел бы солнца в небе», — писал Гёте. Чьи глаза больше похожи на солнце, чем глаза ребенка?

Понимание! Два таких несходных мира живут рядом, зависят друг от друга — взрослость и детство; без взаимного понимания взрослыми детей и детьми взрослых нельзя сделать человечество счастливым. Ежеминутно мы соприкасаемся с детьми, своими и теми, с которыми случайно свела нас судьба — ведь мы в ответе и за них; грубое слово, брошенное походя взрослым, непродуманный поступок, несправедливое наказание могут нанести ребенку глубокую, иногда неизлечимую рану — это главное, чему учил Януш Корчак всем подвигом своей жизни, сказками и педагогическими трудами.

В лето и осень жизни берегите в затаенном уголке души хоть частицу весны; будьте одновременно и взрослыми и детьми. Не обращая внимания на детей, не прислушиваясь к ним, таким несходным с нами, непохожим на взрослого и в горе и радости, мы невольно подготавливаем почву для жестокости и зла. Прочитайте три маленькие педагогические повести в книге, которая лежит перед вами: «Когда я снова стану маленьким», «Лето в Михалувке», «Слава» — и эта основа основ корчаковского взгляда на мир предстанет перед вами во всей своей глубине.

— Я хочу стать маленьким! — обращается пожилой учитель к доброму гному в красном колпачке, чувствуя, что его связи с детством оборвались.

И вот человек второй раз переживает детство. Как же изменилось его восприятие окружающего! Выпал первый снег, еще вчера он подумал бы: подтает, будет слякоть, промокнут ботинки; хватит ли на зиму угля? А теперь его переполняет только «прозрачная, белая ослепительная радость». На уроке захотелось пить. «Потерпи. Скоро звонок», — сказал учитель, как вчера сказал бы он сам, но у ребенка и время измеряется иначе. «День мой — вечность, которая делится на короткие секунды и долгие столетия».

Снова став взрослым, герой повести не забудет этого своего открытия, постараемся не забыть его и мы, читатели книги.

Мальчик готовит уроки и думает, что писать сочинение противно, потому что «никогда не пишешь правду, а всегда только то, что велели в школе» «…Взрослым, — размышляет герой повести, — я к этому привык, и меня это не волновало. Фальшь так фальшь — ничего не поделаешь, а жить надо. Теперь я думаю иначе; мне снова больно, если человек не говорит… того, что думает на самом деле, а притворяется».

Взрослым он уже не забудет о необходимости полной правды для развития ребенка, не станет заставлять своих учеников лицемерить в большом и малом.

Маленьким человек воспринимает мир скорее чувствами, чем разумом; вернувшись во взрослость, герой повести постарается на каждом уроке будить воображение — эту самую могучую силу детской души и ума.

Чувства — мир детства. Вот приехала в гости кузина, и мальчик влюбляется в нее. Прочитавший внимательно повесть Корчака взрослый никогда уже не позволит себе смеяться над детской любовью.

Каждый ребенок мог бы сказать о себе словами поэта: «Мне внятно все». Радость и горе мгновенно сменяются в его сердце. Вот мальчик нашел и полюбил милого щенка — несчастного, беспризорного, с подбитой лапкой; его охватывают нежность и счастье. Но где достать несколько грошей, чтобы купить молока? И разрешат ли родители держать щенка Пятнашку дома? Мальчику становится «так грустно, так грустно, что этой грусти хватило бы на весь класс».

Не каждому дано позвать волшебного гнома и вернуться на время в детство, но в силах каждого из взрослых, находясь рядом с ребенком, чаще вспоминать себя таким, каким мы были в его годы; эта «работа воспоминаний» — долг не только взрослых, но и подростков по отношению к своим младшим братьям и сестрам, ко всем маленьким, играющим рядом во дворе, встречающимся во время переменок в школьном коридоре.

Понимание старшими младших; понимание детьми природы — без этого невозможно для ребенка настоящее счастье; недаром Корчак выбрал для знамени детства, под сенью которого жил, с которым пошел и на смерть, — зеленый цвет весны. Вспомним повесть «Лето в Михалувке». Сюда, работая воспитателем, Корчак привез сто пятьдесят ребят из числа самых обездоленных и нищих детей Варшавы. Многие из них до того никогда не видели леса, реки, поля. Они слышали, что картошка растет в земле. «Как же ее находят?» Впервые ожегшись о крапиву, дети недоумевают: кусаются собаки, но, чтобы кусались листья, они себе никогда не представляли. Только к чему долго думать о крапиве? Четыре недели в Михалувке — это четыре недели удивления перед разнообразием, красотой и щедростью природы.

Конечно, там, где сто пятьдесят мальчиков, «каждый день тридцать ссор и пять драк»: именно в летней колонии рождается у Корчака идея детского суда, который займет такое большое место в мудрой его педагогической системе. Он не слишком суров, этот справедливый суд. Иногда достаточно наказать провинившегося десятью минутами карцера, чаще всего ребенка, осознавшего свою вину, лучше простить. Вот два мальчика опоздали к завтраку, а ведь рядом река, где можно утонуть, лес, в котором легко заблудиться; колонисты успели очень переволноваться. Но когда нарушители дисциплины явились наконец, суд решает простить их: ведь в городе нельзя рвать цветы, а здесь можно; дети так обрадовались открывшейся им красоте, что просто забыли о завтраке.

По вечерам перед сном один из колонистов, Грозовский, играл в спальне на скрипке, навевая засыпающим ребятам добрые и красивые сны. Но вот провинилась вся колония, и дети сообща с горечью решают: пусть сегодня вечером Грозовский не играет; это, может быть, самое суровое наказание из тех, которые признают колонисты и их воспитатели.

За лето в Михалувке дети научились чувству удивления перед прелестью и гармонией природы. И это удивление рождает ответное чувство благодарности. Ему необходимо найти выход, проявить себя. И вот перед отъездом из Михалувки ребята втайне от взрослых строят на краю леса большое и удобное гнездо для аистов. «Пусть птицы поселятся в нем, когда прилетят в будущем году. Пусть они будут счастливы в Михалувке, как были счастливы мы», — думают ребята.

И есть еще одно чувство, без которого ребенку невозможно обойтись. «Мечта — это программа жизни», — говорил Корчак. Этому-то, силе и красоте детской мечты посвящена маленькая повесть «Слава». В ней, как почти во всех других произведениях Корчака, рассказывается о детях нищих и обездоленных. Но судьба может отнять у ребенка все, кроме мечты, мечта не в ее власти. И вот ребята создают «Эсэрче» — «Союз рыцарей чести». Каждый из рыцарей имеет свой план жизни. Один станет полководцем, славная девочка вырастет поэтессой, а Владек — знаменитым доктором. Однако, чтобы учиться, нужны деньги, а их в семье Владека нет. Он станет не доктором, а только санитаром, но санитаром самым лучшим, действительно знаменитым. «Дети! Дерзайте, мечтайте о славных делах! Что-нибудь да сбудется». Этими словами, этим благословением Корчака оканчивается маленькая повесть.

После войны мы узнали сперва только о подвиге Януша Корчака. По миру прошла легенда о Корчаке, необходимая тогда людям как воздух: скорбная и правдивая, она на время заслонила от нас невысокого человека с детскими голубыми глазами, застенчивого и одновременно наделенного железной волей, каким был в жизни «старый доктор».

Не святого — он не любил высоких слов, — а просто человека, подвиг которого продолжался не только несколько последних часов или дней, а больше полстолетия, с семи лет, когда он впервые (как все дети, сердцем, а не умом) понял, что сделать мир счастливым без создания справедливой школы нельзя. В его школьном дневнике осталась запись: «Чувствую, во мне сосредоточиваются неведомые силы, которые взметнутся снопом света, и свет этот будет светить мне до последнего вздоха. Чувствую, я близок к тому, чтобы добыть из бездны души цель и счастье».

Позже Януш Корчак писал о себе проще и с каждым годом скупее, но тогда его, видимо, затопило новое — непонятное ему самому, требовавшее необыкновенных, торжественных слов.

Ребенком он порой чувствовал непосильную ответственность реформатора мира, а взрослым, стариком почти, воспринимал окружающее с цельностью ребенка, не анализирующего, а «пьющего» все — природу, воздух, людей, первый снег, луч солнца.

Подвиг Корчака возникает перед нами заново не как чудо, а как естественное продолжение всей жизни — сейчас, когда мы читаем его повести и сказки, педагогические труды.

…Продолжим рассказ о последних месяцах и днях Корчака.

Дом сирот переводили в гетто. Корчак поднялся в свою комнату на чердаке, как всегда осторожно отворив железную дверь, чтобы не вспугнуть воробьев и голубей.

Он попрощался с комнатой, где десятилетия жили птицы, и он, и больные дети, — такие, как полупарализованная Наця, нуждающаяся в постоянном уходе, — где родились король Матиуш и маленький чародей Койтусь: кто будет кормить воробьев крошками и кто поможет Матиушу, если тот снова попадет на необитаемый остров или ему будут угрожать другие беды?..

В сказки он верил и в чудо верил, может быть, даже до последних секунд жизни, но это не мешало ему ясно видеть все горе той, детской половины мира, ради которой он жил.

Это были не розовые сказки, не те, что заслоняют правду.

В Варшаве и сейчас существует Наш дом, им руководят верные последователи Корчака. Там по-прежнему отмечают праздники, которых нет больше нигде на свете, например, День Первого Снега, Праздник Самого Длинного Дня, когда можно не спать всю ночь.

И стоят невидимые — в углах, у стен — тени сожженных фашистскими палачами детей, которые, должно быть, вернулись сюда, — куда же еще?

Детский дом переводили в гетто, и пан Залевский, сторож Дома сирот, решил переселиться за стену вместе с детьми.

Он сказал: «Я и там пригожусь». В августе Залевского расстреляли во дворе Дома сирот.

Детский дом жил по-прежнему. Как всегда, действовали суд и сейм — самоуправление, издавалась газета. Стефания Вильчинская, ученица Корчака, оставшаяся в гетто с ним и ребятами, учила детей.

Корчак много раз повторял, что в жизни ребенка драгоценны каждый час и каждая секунда. В книге «Право детей на уважение» он писал: «Берегите текущий час и сегодняшний день… каждую отдельную минуту, ибо умрет она и никогда не повторится. И это всегда всерьез: раненая минута станет кровоточить, убитая — тревожить совесть. Мы наивно боимся смерти, не сознавая, что жизнь — это хоровод умирающих и вновь рождающихся мгновений».

Сама история Дома сирот в варшавском гетто свидетельствует, как глубоко в этом был убежден Корчак. Он делал все невозможное — ничего возможного уже не оставалось, — чтобы каждое мгновение было здесь чуть счастливее, нет, не счастливее, а чуть менее страшным. До последнего дня в классах шли уроки, репетировалась пьеса — сказка Рабиндраната Тагора «Почта».

Корчак писал в дневнике:

«Пасмурное утро. Половина шестого. Кажется, день начинается нормально. Говорю Ганне:

— Доброе утро.

Она отвечает удивленным взглядом.

Прошу:

— Ну, улыбнись же.

Бывают бледные, чахлые, чахоточные улыбки».

Надо было «извлечь из своей души» силы жить и дать их двумстам обреченным детям; насколько это труднее, чем самому умереть.

Сотни людей пытались спасти Корчака. «На Белянах сняли для него комнату, приготовили документы, — рассказывает сотрудник Корчака Игорь Неверли. — Корчак мог выйти из гетто в любую минуту, хотя бы со мной, когда я пришел к нему, имея пропуск на два лица — техника и слесаря водопроводно-канализационной сети. Корчак взглянул на меня так, что я съежился. Видно было, что он не ждал от меня подобного предложения… Смысл ответа доктора был такой… не бросишь же своего ребенка в несчастье, болезни, опасности. А тут двести детей. Как оставить их одних в запломбированном вагоне и в газовой камере? И можно ли все это пережить?»

…В комнате Корчака — не той, на чердаке, откуда виден был весь мир, а в гетто, рядом со спальней, — лежали больные дети и отец одной из воспитанниц, умирающий портной Азрылевич. Больных становилось все больше, и ширма, отгораживающая стол Корчака, придвигалась, вжимая хозяина комнаты в стену, надвигалась, как знак приближения конца.

Днем Корчак ходил по гетто, правдами и неправдами добывая пищу для детей. Он возвращался поздно вечером; иногда с мешком гнилой картошки за спиной, а иногда с пустыми руками пробирался по улицам, между мертвыми и умирающими.

По ночам он приводил в порядок бумаги, свои бесценные тридцатилетние наблюдения над детьми — их ростом, физическим и душевным, — писал дневник: «Последний год, последний месяц или час. Хотелось бы умирать, сохраняя присутствие духа и в полном сознании. Не знаю, что бы я сказал детям на прощание. Хотелось бы только сказать: сами избирайте свой путь».

Он еще верил, что умрет один, дети останутся. Не мог поверить, что есть кто-то, способный убивать и детей.

И, думая о детях, повторял самую свою главную мысль: избирайте свой путь, не давайте подменить его чужими, фальшивыми, навязанными вам путями.

…Пятого августа сорок второго года по приказу гитлеровцев Дом сирот — дети и взрослые — выстроился на улице. Корчак и его дети начинали свой последний путь. Над детским строем развевалось зеленое знамя Матиуша. Корчак шел впереди, держа за руку двух детей — мальчика и девочку. Фашисты невольно сторонились. Казалось, идут победители.

Колонна обреченных с детской силой и бесстрашием разрезала самый строй фашизма. Человеконенавистнический фашизм еще жил, он и сейчас не погиб окончательно, но ему не оправиться от этого ножевого удара.

Дети шли на Умшлагплац молча, в полном порядке.

Возглавлял колонну Корчак, больной старик, до конца неся на своих плечах и на сердце самую тяжелую ношу на земле.

Из Варшавы поезд повез детей в Треблинку. Только один мальчик выбрался на волю: Корчак поднял его на руки, и мальчику удалось выскользнуть в маленькое окошко товарного вагона. Но и этот мальчик потом, в Варшаве, погиб.

Говорят, что на стенах одного из бараков в Требинке остались детские рисунки — больше ничего не сохранилось.

История гибели Корчака — предупреждение человечеству: это не может повториться.

Жизнь его, сказки, педагогические труды, все вместе — одна из самых бескомпромиссных, разумных и человечных попыток найти пути, исключающие торжество человеконенавистничества.

Дом сирот и Наш Дом были созданы в Польше буржуазно-помещичьей, где процветали шовинизм, социальное неравенство, но, несмотря на это, детские республики Корчака просуществовали при его жизни четверть века.

Само это бесконечно важно как свидетельство того, что человек даже в тяжелейших условиях может строить разумный мир для других. «Я существую не для того, чтобы меня любили и мной восхищались, а чтобы самому действовать и любить, — писал Корчак в дневнике. — Не долг окружающих мне помогать, а я сам обязан заботиться о мире и человеке».

Бой Корчака и его ребят с предвестниками фашизма и с самим фашизмом начался не в варшавском гетто, а за десятилетия до оккупации Польши гитлеровцами и не прекращался ни на час.

В Польше и за ее пределами господствовало бесправие, выносились несправедливые приговоры, вызревала подлая лагерная идея. «Судебная газета» Дома сирот писала в это время: «У взрослых есть суды. Эти суды взрослых нехорошие… Они назначают разные наказания: штрафы, аресты, каторжные работы, даже присуждают к смертной казни… И все время люди думают, как бы сделать так, чтобы совсем не нужно было судов, чтобы люди и без судов не делали ничего дурного».

Дом сирот не был отделен от окружающей среды — зло проникало и в него. В это время кодекс товарищеского суда Дома сирот провозглашал свой противостоящий фашизму закон человечности: «Если кто-нибудь совершил проступок, лучше всего его простить. Если он совершил проступок потому, что не знал, теперь он уже знает. Если он совершил проступок нечаянно, он станет осмотрительнее. Если он совершил проступок потому, что ему трудно привыкнуть поступать по-другому, он постарается привыкнуть. Если он совершил проступок потому, что его уговорили ребята, он больше не станет их слушать.

Если кто-нибудь совершил проступок, лучше всего его простить в надежде, что он исправится.

…Суд — это еще не сама справедливость, но он обязан стремиться к справедливости; суд — это еще не сама истина, но он жаждет истины.

Судьи могут ошибаться. Судьи могут наказывать за поступки, которые и им самим случается совершить, и называть плохим то, что и им самим доводится делать (вспомним, что речь идет о ребячьих проступках. А.Ш.). Но позор тому судье, который сознательно вынесет несправедливый приговор».

Начальные сто параграфов кодекса кончаются одним словом «простить».

«Простить», «простить», «простить…» — почти как молитва разносится по миру, который все яростнее стремится осуждать справедливо или несправедливо, — наказывать, пресекать.

«Не давить» — это для Корчака основа всей педагогики. В детском суде он был секретарем, а не председателем. Он участвовал во всех дежурствах, даже в дежурстве по уборке туалета. Он следил, чтобы ничто не нарушало равенства.

Корчак был замечательным педагогом, сказочником и одновременно выдающимся врачом.

Он видел и изучал ребенка сразу в трех главнейших мирах, в которых протекает детство: сказочном мире мечты, мире познания и мире физического развития. Эти миры теснейшим образом зависят друг от друга.

Корчак наблюдал неустанно. В последние дни жизни одной из главных его забот было переправить туда, за стену гетто, результаты многолетних наблюдений.

Как только колонна детей с Корчаком во главе в тот августовский день сорок второго года свернула со Склизской улицы, где помещался Дом сирот, в опустевшее здание пробрался человек — тень человека, какие только оставались здесь, в гетто. Он прошел через спальни, где стояли аккуратно застеленные кроватки, через столовую с чашками из-под кофейной бурды на столах — ребята не успели вымыть посуду — в перегороженную ширмой, пахнущую лекарствами комнату Корчака и собрал все до единой бумаги: часть из них вошла в книгу, которую вы только что прочли.

Творчество Корчака ветвисто, как живое дерево. Оно обнимает все стороны жизни и ребенка, и воспитателя, и родителей в мире ребят. Но если попытаться выделить главное, то, что переходит из книги в книгу, повторяется и в счастливые дни, и в самые последние, наполненные непереносимым горем, — это убежденность в силе добра.

В книге «Правила жизни» Корчак писал: «Я часто думал о том, что значит «быть добрым»? Мне кажется, добрый человек — это такой человек, который обладает воображением и понимает, каково другому, умеет почувствовать, что чувствует другой».

Значит, главное: «Добра в тысячу раз больше, чем зла. Добро сильно и несокрушимо».

Быть добрым, не добреньким, а действительно добрым — это, может быть, самое трудное на свете. Для этого нужен особый талант, бесконечное терпение, готовность, если придется, пожертвовать жизнью.

Корчак создал детскую республику, государство в государстве крошечное ядрышко равенства, справедливости внутри мира, построенного на угнетении.

Корчак должен был отгораживаться от внешней среды. Не просто отгораживаться, а как бы строить баррикады, чтобы создать и сделать устойчивой внутреннюю среду.

В Доме сирот не было насилия, тирании, неограниченной власти. «Нет ничего хуже, когда многое зависит от одного, — писала «Школьная газета» Дома сирот. — Уж такова человеческая натура, что когда кто-либо знает, что он незаменим, он начинает себе слишком много позволять, а когда знает, что без него могут обойтись, скорее идет на уступки».

Когда в корчаковском детском доме создался суд, вскоре предусматривается право детей подавать жалобу и на воспитателя, если тот поступил несправедливо, и право — даже моральная обязанность самого воспитателя просить суд дать оценку своему поступку, если он считает этот поступок несправедливым или хотя бы сомневается в справедливости совершенного.

Если воспитатель никогда не сомневается в разумности своих действий, какой же он воспитатель?

А если, усомнившись, он скроет свои сомнения, как может он учить правдивости; и все равно не уйдет он «от суда людского»; в спальнях, в темных углах, пусть тайком, шепотом, будет произнесен ребячий приговор, всегда менее обоснованный и более суровый, чем приговор открытого суда.

И с этим общим равенством перед законом в душу ребят и в душу воспитателя — он ведь и самого себя тоже продолжает воспитывать в живую душу Дома сирот входит сознание того, что пусть там, за стенами дома, бесконтрольно правят жандармы, войты, большие и маленькие чиновники, те, кто обладает силой, тут все — обязательно все — подчиняются главным нравственным законам.

Корчак несколько раз подавал на себя в суд: когда необоснованно заподозрил девочку в краже, когда сгоряча оскорбил судью, когда выставил расшалившегося мальчишку из спальни и т. д.

Он давал показания судьям — маленьким и большим, назначенным по жребию, — слушал их выступления, принимал приговор. В этом не было и тени позы, это каждый раз было для него серьезнейшей проверкой, порой очень горькой и болезненной. Это позволяло ему еще и еще раз увидеть себя в особых измерениях — в координатах детского мира.

Один раз суд применил к нему семьдесят первую статью: «Суд прощает, потому что подсудимый жалеет, что так поступил». Три раза была применена двадцать первая статья: «Суд считает, что подсудимый имел право так поступить».

«Я категорически утверждаю, — писал Корчак в книге «Дом сирот», — что эти несколько судебных дел были краеугольным камнем моего перевоспитания как нового «конституционного» воспитателя, который не обижает детей не потому только, что хорошо к ним относится, а потому, что существует институт, который защищает детей от произвола, своевластия и деспотизма воспитателей».

Янушу Корчаку удавалось сохранить тот особый идейный мир, в котором живут его детские дома, и потому, что он опирался на поддержку свободолюбивой, ненавидящей насилие польской интеллигенции, на поддержку живых, борющихся за свободу, и мертвых, павших за свободу.

Корчак теснейшим образом связан с лучшим в духовной жизни народа. И идея детского суда, детского правосудия, одна из важнейших для Корчака, возникает из чтения польских хроник 1783 года. «Пусть, говорят хроники, — ученики, когда не смогут примириться сами, выбирают третейских судей и посредников из среды своих соучеников».

Корчак писал сказки, книги о воспитании, которые заставляют и еще многие поколения во многих странах будут заставлять — по-иному, тревожнее, серьезнее задуматься о судьбе детей.

Он создает «Малый Пшеглёнд», первую в мире печатную газету, делающуюся не для детей, — а самими детьми, защищающую интересы ребят. На одной из варшавских улиц домовладелец отгородил свой участок колючей проволокой. «Играешь рядом, на пустыре, — пишут ребята, перелетит мяч за ограду, все на себе изорвешь, сам окровенишься, пока добудешь мяч. Это несправедливо».

Заключенный немцами в Освенциме Неверли, секретарь «Малого Пшеглёнда», встретил бывших корреспондентов газеты: он знал их, когда они были детьми, вступающими в жизнь, теперь они подростками кончали жизненный путь. Кругом колючая проволока под током высокого напряжения, небо серое от дыма газовых камер, все ребята знают, они обречены.

В гетто во время вспыхнувшего там героического восстания другие корреспонденты «Малого Пшеглёнда» истребляли фашистов. Окруженные вдесятеро превосходящими силами уходили под землю, в ходы подземных коммуникаций Варшавы, и оттуда, почти безоружные, вновь и вновь нападали на врага, пока не погибли все до единого.

Педагогика Корчака полярна идее непротивления злу. Она воспитывает людей, непримиримых к насилию, ко всякой неправде. Матиуш был храбрым воином. В сущности, он младший брат Дон-Кихота, с каменистых полей Ламанчи переселившийся в страну детства, извечные владения странствующих рыцарей. Кажется, что Матиуш был среди обреченных на гибель ребят в Треблинке и Освенциме и среди ребят, подростков, которые сражались с немцами в Варшаве.

В книге «Как любить детей» Корчак писал: «Погруженные в свою борьбу и в свои заботы, мы детей не замечаем, как не замечали раньше женщин, крестьянина закабаленные народы…»

Он мечтал реформировать мир, убедить, что объяснение в любви детству пора заменить или дополнить реальным признанием его равноправия. Пусть будет для детей столько же театров, как и для взрослых, во всяком случае не меньше: ведь не меньше же нас они нуждаются в зрелищах. Пусть будут концертные залы для детей, картинные галереи с произведениями детей-художников, пусть жилые дома не сжимают, не душат школьные дворы.

И пусть будут не только театры для детей, а самоуправляющиеся детские театры, газеты, редактируемые детьми, как «Малый Пшеглёнд», самодеятельные детские клубы.

У Корчака были огромные замыслы, широкая просветительская работа отнимала все силы. Почему же он не оставил свои детские дома — Наш дом и Дом сирот, чтобы освободить время для создания книг, необходимых миллионам детей и взрослых?

Вероятно, потому, что не мог так поступить.

…Давно уже, а может быть, и никогда прежде не было так тревожно на душе у Януша Корчака, как в дни, когда он писал главы о недолгих днях правления детского парламента в королевстве Матиуша. Ведь он привел в сказку реально существующих ребят, которых знал и любил. Сейчас эти ребята спят под той же кровлей, где их сказочные воплощения совершают сужденный им путь; строка за строкой, как день за днем.

И он должен угадать их судьбу, угадать, а не выдумать, сочинить. Ребята ведут сказочника за собой, и он не вправе отклониться от дорог, ими избираемых.

Фелек, первый друг Матиуша, сын вахмистра дворцовой охраны, просит, чтобы его назначили детским министром, почти что детским диктатором. Нет, он не просит, а требует.

И Матиуш не находит в себе сил, разума, предусмотрительности отказать ему.

Но кто же он такой, Фелек? Добрый он или злой? Да и можно ли этими двумя словами определить человека?

Человек, униженный в детстве, когда он был совсем беспомощным, набравшись сил, может сам превратиться в насильника, самодура, тирана.

Но Фелек, которого отец беспощадно порол ремнем за самые пустячные проступки, все-таки не стал жестоким. Он храбрый, а смелость редко уживается с мстительностью; он великодушен и способен к бескорыстной дружбе. За это и полюбил его Матиуш. Но ученые знают, что один организм противостоит микробам — он обладает естественным иммунитетом, а другой легко поддается заразе. У Фелека нет естественного сопротивления злу, оно выбито отцовским ремнем. На горе, рядом с Фелеком оказывается фальшивый, продажный человек — наемник Молодого короля из соседнего государства, главного врага Матиуша. Этот шпион подсказывает Фелеку идею, которая вначале кажется детскому воображению такой заманчивой: пусть все будет наоборот — взрослые сядут за школьные парты, а дети станут работать на фабриках, водить поезда, готовить обед. Пусть взрослые вспомнят, каково оно учить уроки, получать двойки и стоять в углу.

И начинается в сказке эта странная — «наоборотная» жизнь. Да, вначале она представляется веселой и милой. Девочка приготовила обед: на первое — кисель с молоком, на второе — варенье, ну, а на третье… На третье, конечно, мороженое.

Взрослые рады вспомнить школьные годы, а старая бабушка счастлива: она получила по родному языку пятерку и теперь сама прочтет письмо от внука.

Обо всем этом, славном и забавном, Матиуш узнает от Фелека детского министра и из газеты, которую редактирует тот самый журналист, наемник Молодого короля. Но в королевстве происходят и другие вещи, совсем не смешные: поезд сошел с рельсов, на фабриках сломаны лучшие станки, взорвался пороховой завод.

Трудно, ох как трудно вдруг стать взрослым и выполнять всю сложную взрослую работу… Да и кому это на пользу? Разве депутаты детского парламента мечтали заменить ребячью жизнь взрослой?

Непоправимо поздно доходит до маленького короля Матиуша правда. А тут еще предатель-журналист сочинил поддельное письмо Матиуша, где детей всего мира призывают поднять восстание против взрослых и захватить власть. Предатель разослал это подложное письмо королям соседних государств, и три короля вторглись своими армиями в королевство Матиуша.

Вторая часть жизни Матиуша была очень бедна радостями, но как щедра она оказалась счастьем узнавания, понимания, а это самое высокое счастье на земле. Так говорит сказка Януша Корчака, и поэтому такая проникновенная мелодия звучит даже на самых тяжелых ее страницах.

Когда Матиуша после заключения на необитаемом острове просили снова вступить на трон, он отказался и поступил работать на небольшую фабрику; ему необходимо было еще столько узнать и понять в жизни; и не издали, не из дворца.

Матиуш перенес столько страданий, но теперь он, фабричный мальчишка с окраинной улицы, стал вполне человеком; как назвать его судьбу — счастливой или несчастливой?..

К Матиушу пришел Фелек — опустившийся, озлобленный. Матиуш поселил Фелека в своей комнате и устроил на фабрику, в тот же цех, где работал сам. Иногда ему казалось, что Фелек успокоится, его захолодевшее сердце оттает. Но затишья проходили, на Фелека накатывали неудержимые порывы мстительного горя. Во время одного из таких припадков Матиуш попытался унять Фелека, тот с силой отшвырнул его; Матиуш попал в машину и был тяжело ранен. Врачи сделали все возможное, но им не удалось спасти мальчика.

Так грустно кончается сказка.

Детское королевство, управляемое Матиушем — королем-ребенком, пало в результате собственных ошибок и злобы врагов. Конечно, Корчаку было очень горько писать последние главы «Матиуша», но и сказка имеет свои законы, она должна быть правдива.

И в сказке «Король Матиуш Первый» слезы и даже кровь пролиты не напрасно, а для того, чтобы в реальном мире не стало безвинных страданий детей или хотя бы стало их меньше. Сказочный свет правды струится из этой сказки в будущее — и в далекое и в самое близкое.

…Эмануэль Рингельблюм, замученный впоследствии фашистами, руководил подпольным архивом варшавского гетто. В архиве сохранился его рассказ о последних часах жизни Дома сирот: «…Нам сообщили, что ведут школу медсестер, аптеки, детский приют Корчака. Стояла ужасная жара. Детей из интернатов я посадил на самом конце площади, у стены. Я надеялся, что сегодня их удастся спасти, уберечь до следующего дня… Стоял и с дрожью в сердце смотрел, удастся ли мой план. Я все время спрашивал себя, все ли вагоны заполнены. Погрузка шла без перерыва, но места еще оставались. Люди шли огромной толпой, подгоняемые нагайками. Вдруг пришел приказ вывести интернат. Нет, этого зрелища я никогда не забуду! Это не был обычный марш к вагонам, это был организованный немой протест против бандитизма!.. Началось шествие, какого никогда еще до сих пор не было. Выстроенные четверками дети. Во главе — Корчак с глазами, устремленными вперед, держа двух детей за руки. Даже вспомогательная полиция встала смирно и отдала честь. Когда немцы увидели Корчака, они спросили: «Кто этот человек?» Я не мог больше выдержать — слезы хлынули из моих глаз, и я закрыл лицо руками».

Игорь Неверли приводит рассказ другого очевидца об отправлении Корчака и его детского дома из гетто в Треблинку: «Я был на Умшлагплаце, когда появился Корчак с Домом сирот. Люди замерли, точно перед ними предстал ангел смерти… Так, строем, по четыре человека в ряд, со знаменем, с руководством впереди, сюда еще никто не приходил. «Что это?!» — крикнул комендант. «Корчак с детьми», сказали ему, и тот задумался, стал вспоминать, но вспомнил лишь тогда, когда дети были уже в вагонах. Комендант спросил Доктора (Корчака. — А.Ш.), не он ли написал «Банкротство маленького Джека». «Да, а разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?» — «Нет, просто я читал вашу книжку в детстве, хорошая книжка, вы можете остаться, Доктор…» — «А дети?» — «Невозможно, дети поедут». — Вы ошибаетесь, — крикнул Доктор, — вы ошибаетесь, дети прежде всего!» — и захлопнул за собой дверь вагона».

Корчак знал, что до самого конца он должен всем добром, которое еще есть на свете, всеми сказками, всей кровью сердца отбивать, отталкивать надвигающиеся неотвратимо гибель и страдания. Сберегать детей, пока они живы, а потом вместе с ними умереть.

Он это и совершил. Сказки окутывали страшный поезд, везущий ребят в затянутую дымом газовых камер Треблинку. Жизнь детей продолжалась. И пока это было возможно, до последней секунды, Корчак перенимал, пытался взвалить на свои плечи страдания сотен доверившихся ему детей.

На следующий день Януш Корчак погиб вместе со своими детьми в одной из газовых камер лагеря смерти в Треблинке.

Незадолго до гибели своих детей Корчак писал: «Если бы можно было остановить солнце, то это надо было сделать именно сейчас».

Солнце остановить нельзя.

А.Шаров