Блэкхит, 1983 год

«Сентябрь — хорошее время для нового дела», — думала я, покидая утром свой дом. В начале осени я сильнее ощущаю обновление, чем, скажем, в январе. Возможно, размышляла я, пересекая Тренквил-Вейл, — это происходит потому, что после дождливого августа сентябрь кажется свежим и ясным. Или же, продолжала гадать я, минуя «Блэкхит букс», богато украшенные витрины которого гласили «Снова в школу», — просто ассоциируется с новым учебным годом».

Поднимаясь по холму к Хиту, я увидела свежевыкрашенную вывеску «Деревенский винтаж» и позволила себе легкий всплеск оптимизма. Я отперла дверь, подняла с коврика почту и начала готовиться к официальному открытию магазина.

Я работала без передышки до четырех, выбирая одежду на складе наверху и пристраивая ее на вешалки. Перекинув через руку платье для чаепития двадцатых годов, я провела рукой по плотному шелковистому атласу, тронула искусную вышивку бисером и идеальные ручные швы. В винтажной одежде я люблю именно это: прекрасные ткани и тщательную отделку. Мне нравится, что для ее изготовления потребовалось столько мастерства и артистизма.

Я посмотрела на часы. До вечеринки по случаю открытия всего два часа. Я вспомнила, что забыла охладить шампанское, но, ворвавшись на кухню и открыв ящики, задумалась, сколько придет народу? Я пригласила примерно сотню человек, и потому нужно приготовить по крайней мере семьдесят бокалов. Я поставила бутылки в холодильник, передвинула переключатель на «мороз» и сделала себе чашку чаю. Потягивая «Эрл рей», я оглядела магазин, предвкушая момент превращения мечты в реальность.

Интерьер «Деревенского винтажа» был современным и светлым: некрашеные деревянные полы, сизо-серые стены, большие зеркала в серебряных рамах, растения в горшках на хромированных подставках, светильники на белом потолке и, рядом с примерочной, обитый тканью кремового цвета глубокий диван. В окно был виден простиравшийся вдаль Блэкхит и голубое небо с барашками облаков. Рядом с церковью трепыхались на ветру два желтых воздушных змея, а на горизонте в послеполуденном солнце сверкали стеклянные башни Кэнэри-Уорфа.

И тут я поняла, что журналист, собиравшийся взять у меня интервью, опаздывает больше чем на час. А я даже не знала, из какой он газеты. После вчерашнего короткого телефонного разговора я помнила лишь, что его зовут Дэн и что он должен был явиться в половине четвертого. Мое раздражение обернулось паникой — вдруг он вообще не придет, а мне нужна реклама. Все внутри сжалось при мысли об огромном займе, который я позволила себе сделать. Привязывая ценник к украшенной вышивкой вечерней сумочке, я вспоминала, как пыталась убедить банковских служащих, что их деньгам ничто не угрожает.

— Значит, вы имели отношение к «Сотби»? — спросила менеджер по займам, просматривая мой бизнес-план в маленьком офисе, каждый квадратный дюйм которого, в том числе потолок и даже дверь, были обиты толстым серым сукном.

— Я работала в текстильном отделе, — объяснила я, — оценивала винтажные ткани и проводила аукционы.

— Значит, вы хорошо в этом разбираетесь.

— Да.

Она написала что-то на бланк; ее ручка, скользя по гладкой бумаге, издавала писк.

— Но вы тем не менее никогда не работали в розничной продаже?

— Нет, — ответила я, и сердце мое екнуло. — Это так. Но я нашла подходящее помещение в приятном оживленном районе, где нет магазинов винтажной одежды. — Я протянула ей брошюру о Монпелье-Вейл, полученную от агента по продаже недвижимости.

— Милое местечко, — сказала она, изучив ее. — Удачно, что оно расположено на углу — его видно со всех сторон. — Я представила витрины, украшенные великолепными платьями. — Но арендная плата там высока. — Женщина положила брошюру на серый стол и строго посмотрела на меня. — Почему вы считаете, будто сможете продавать достаточно вещей и не только покроете расходы, но и получите прибыль?

— Потому что… — Я подавила вздох разочарования. — Я знаю, на такие вещи есть спрос. Винтаж сейчас очень моден и стал почти основным стилем одежды. В наши дни такие вещи можно купить даже в магазинах на Хай-стрит — скажем, в «Мисс Селфридж» или в «Топ-шоп».

Последовало молчание, и менеджер опять что-то записала.

— Я знаю об этом. — Она опять посмотрела на меня, на сей раз с улыбкой. — Я недавно купила в «Джигсо» превосходную шубку из искусственного меха от Биба — в прекрасном состоянии и с очень оригинальными пуговицами. — Она пододвинула ко мне бланк и дала ручку: — Будьте добры, подпишите вот здесь, внизу…

Я развесила вечерние платья и достала сумочки, ремни и туфли. Разложила перчатки в специальной корзине, ювелирные украшения на бархате, а на угловой полке осторожно поместила шляпу, которую Эмма подарила мне на тридцатилетие.

Я немного отступила и посмотрела на необычное сооружение из бронзовой соломки — казалось, его верхушка уходит ввысь, в бесконечность.

— Я скучаю по тебе, Эм, — пробормотала я. — Где ты теперь? — И почувствовала знакомое пронзительное ощущение в груди.

Позади меня раздался резкий стук. За стеклянной дверью стоял мужчина примерно моего возраста, может, чуть моложе, высокий и стройный, с большими серыми глазами и копной темно-русых волос. Он напомнил мне какую-то знаменитость, но я не поняла, кого именно.

— Дэн Робинсон, — широко улыбаясь, представился он, когда я впустила его внутрь. — Простите, что немного опоздал. — И я подавила искушение сказать ему, что опоздал он очень сильно. Он достал из поношенной сумки блокнот. — Мое предыдущее интервью затянулось, а затем я попал в пробку, но нам с вами потребуется всего минут двадцать. — Он сунул руку в карман мятого льняного пиджака и достал ручку. — Мне нужны основные сведения о вашем бизнесе и кое-что о вас самой. — Он бросил взгляд на шелковые шарфы, разложенные на прилавке, и на полуодетый манекен. — Но вы, очевидно, заняты, поэтому, если у вас нет времени, я просто…

— О, у меня достаточно времени, — перебила я, — если только вы не станете возражать, что я буду работать, пока мы разговариваем. — Я повесила шифоновое коктейльное платье цвета морской волны на бархатную вешалку. — Так из какой вы газеты? — Краем глаза я заметила, что его розовато-лиловая рубашка не слишком сочетается со слаксами.

— Это новое, выходящее два раза в неделю издание под названием «Черное и зеленое» — «Блэкхит и Гринвич экспресс». Газета существует всего пару месяцев, и мы стремимся увеличить ее тираж.

— Я буду благодарна вам за любой обзор, — ответила я и поместила одно из платьев в первом ряду повседневной одежды.

— Номер выйдет в пятницу. — Дэн огляделся по сторонам. — У вас очень милый, яркий интерьер. Не подумаешь, что здесь продаются старые вещи — я хочу сказать, винтаж, — поправился он.

— Спасибо, — криво улыбнулась я, хотя мне понравилось его замечание.

Пока я разрезала целлофан на африканских лилиях, Дэн смотрел в окно.

— Замечательное место.

Я кивнула.

— Мне нравится смотреть на Хит; кроме того, магазин хорошо видно с дороги, и я рассчитываю не только на местных приверженцев винтажной одежды, но и на проезжающих мимо людей.

— Именно так я вас и нашел, — сообщил Дэн, пока я ставила цветы в высокую стеклянную вазу. — Вчера проходил здесь и увидел. — Он достал из кармана брюк точилку для карандашей. — Магазин готов к открытию, и я подумал, что это хороший материал для пятничного номера.

Он уселся на диван, и я заметила, что у него странные носки — один зеленый, другой коричневый.

— Хотя мода не мой конек.

— Правда? — вежливо поинтересовалась я, пока он резко проворачивал карандаш в точилке, и, не удержавшись, спросила: — Вы не пользуетесь диктофоном?

Дэн изучил заточенный карандаш и подул на него.

— Предпочитаю стенографию. — Он убрал точилку в карман. — Давайте приступим. Итак… — Он постучал карандашом по нижней губе. — О чем бы вас спросить для начала?.. — Я попыталась скрыть свое беспокойство — он, похоже, не подготовился к интервью. — А, знаю. Вы местная?

— Да. — Я сложила бледно-голубой кашемировый кардиган. — Я выросла в Элиот-Хилл, ближе к Гринвичу, но последние пять лет живу в центре Блэкхита, рядом с вокзалом. — Я подумала о своем коттедже с небольшим садом.

— Вокзал, — медленно повторил Дэн. — Следующий вопрос… — Похоже, интервью займет лет сто, а меня это совершенно не устраивало. — У вас есть соответствующее образование? — спросил он. — Думаю, читателям это будет интересно.

— Э… пожалуй. — Я рассказала ему о своем дипломе по истории моды, полученном в Сен-Мартене, и о работе в «Сотби».

— Как долго вы работали в «Сотби»?

— Двенадцать лет. — Я свернула шелковый шарф от Ива Сен-Лорана и положила на поднос. — Недавно меня назначили начальником отдела костюмов и тканей. Но потом… Я решила уйти.

Дэн закатил глаза.

— После того как вас повысили?

— Да… — Мое сердце сделало кувырок. Я сказала слишком много. — Видите ли, я проработала там достаточно долго, и мне было нужно… — Я выглянула в окно, стараясь подавить всплеск эмоций. — Я почувствовала, что мне необходим…

— Перелом в карьере? — предположил Дэн.

— Скорее перемены. Поэтому в начале марта взяла долгосрочный отпуск. — Я украсила шею серебристого манекена ниткой искусственного жемчуга от Шанель. — На работе обещали держать для меня место до июня, но в мае я обнаружила, что это помещение сдается в аренду, и решила рискнуть — продавать винтаж самостоятельно. Какое-то время я просто обдумывала эту идею, — добавила я.

— Какое-то… время, — медленно повторил Дэн. Вряд ли он действительно умел стенографировать. Я украдкой посмотрела на его странные закорючки и сокращения. — Следующий вопрос… — Он пожевал кончик карандаша. Толку от него явно никакого. — А, знаю: где вы взяли товар? — Он взглянул на меня. — Или это секрет фирмы?

— Да нет. — Я застегнула крючки на шелковой блузке цвета кофе с молоком от Джорджа Реча. — Я купила кое-что у небольших аукционных домов за пределами Лондона, а также у дилеров и частных лиц, которых знала по работе в «Сотби». Я также приобретала вещи на винтажных ярмарках, по Интернету и раза два-три съездила во Францию.

— Почему именно во Францию?

— Там на провинциальных рынках можно найти прелестные винтажные изделия — например, такие вот ночные рубашки с вышивкой. — Я показала ему одну из рубашек. — Я купила их в Авиньоне. Они обошлись мне не слишком дорого, поскольку француженки не так падки на винтаж, как мы.

— Винтажная одежда становится очень востребованной у нас, верно?

— Очень востребована, — согласилась я, быстро раскладывая веером экземпляры «Вог» пятидесятых годов на стеклянном столике у дивана. — Женщины хотят чего-то оригинального, а не ширпотреб, и винтаж дает им возможность подчеркнуть свою индивидуальность. Он предполагает собственный стиль. Я хочу сказать, что женщина может купить вечернее платье на Хай-стрит за двести фунтов, — продолжала я, входя во вкус, — а на следующий день оно практически обесценивается. Но за те же самые деньги у нее есть возможность приобрести нечто из великолепной материи, ни у кого больше не будет такого наряда, и это увеличивает стоимость изделия. Взгляните сюда… — Я достала синее вечернее платье 1957 года от Харди Эмиса.

— Прелестно, — одобрил Дэн, любуясь платьем на бретельках с открытой спиной, узким лифом и юбкой годе. — Оно выглядит как новое.

— Все, что я продаю, находится в идеальном состоянии.

— Состоянии… — пробормотал он, царапая в блокноте.

— Каждое изделие выстирано или прошло через химчистку, — пояснила я, возвращая платье на место. — У меня есть прекрасная швея, которая приводит одежду в порядок и может внести в нее некоторые изменения; а то, что попроще, я делаю сама — в специальной маленькой комнатке, где стоит швейная машинка.

— И какова цена вашей одежды?

— От пятнадцати фунтов — за шелковый шарфик — до семидесяти пяти — за хлопковое платье, двести-триста за вечернее и полторы тысячи за изделие от кутюр. — Я показала ему золотистое платье начала шестидесятых годов от Пьера Бальмэна, расшитое большими бусинами и серебряными блестками. Приподняв защитный чехол, я сказала: — Этот совершенно замечательный наряд выполнен великим дизайнером на пике его карьеры. Вот посмотрите… — Я достала брюки палаццо из шелковистого бархата, переливавшегося нежными розовато-зелеными тонами. — Они от Эмилио Пуччи. Их почти наверняка купят, чтобы вложить деньги, а не носить, поскольку Пуччи, как и Оззи Кларк, Байба и Джин Мюир, очень привлекают коллекционеров.

— Мэрилин Монро обожала Пуччи, — заявил Дэн. — Ее похоронили в любимом зеленом шелковом платье от этого дизайнера. — Я кивнула, не желая признаваться, что сей факт был мне неизвестен. — А это тоже очень интересно. — Дэн указал на стену позади меня, где висели, словно картины, четыре вечерних платья без бретелек: лимонно-желтое, леденцово-розовое, бирюзовое и цвета лайма, — все с атласными лифами, пенящимися тюлевыми нижними юбками и сверкавшие пришитыми хрусталиками.

— Я повесила их здесь, потому что очень люблю, — объяснила я. — Это бальные платья пятидесятых годов, они такие гламурные и воздушные. Один взгляд на них делает меня счастливой. — «Насколько это возможно», — невесело подумала я.

Дэн встал.

— А что у вас здесь?

— Юбка с турнюром от Вивьен Вествуд. — Я показала ее Дэну. — А это… — Я достала терракотовый шелковый кафтан. — Это от Tea Портер, а вот замшевое платье-рубашка от Мэри Квант.

— А как насчет этого? — Дэн взял в руки розовое атласное вечернее платье с капюшоном, плиссировкой по бокам и широким, в форме рыбьего хвоста, подолом. — Просто удивительно! Такой наряд могла бы носить Одри Хепберн, или Грета Гарбо, или Вероника Лейк, — сказал он задумчиво. — В «Стеклянном ключе».

— Я не видела этого фильма.

— Он очень недооценен — его сняли по роману Дэшила Хэммета в сорок втором году. Говард Хоукс много заимствовал из него, снимая «Глубокий сон».

— Правда?

— Но знаете что… — Он приложил ко мне платье, чем несколько меня ошарашил. — Оно прекрасно подойдет вам. — И бросил на меня оценивающий взгляд. — В вас есть томность, характерная для нуар-фильмов.

— Неужели? — Он снова меня озадачил. — Честно говоря… это платье было моим.

— И вы не хотите его носить? — почти негодующе спросил Дэн. — Оно прекрасно.

— Да, но… оно… мне надоело. — Я вернула платье на вешалку. Мне не хотелось откровенничать с ним. Гай подарил мне его почти год назад. Мы с ним тогда встречались уже целый месяц, и как-то он взял меня на уик-энд в Бат. Я увидела платье в витрине магазина и вошла, чтобы рассмотреть его, в основном из профессионального интереса, поскольку стоило оно пятьсот фунтов. Но позже, когда я читала в гостиничном номере, Гай улизнул и вернулся с платьем, завернутым в розовую подарочную бумагу. И теперь я хотела продать его, потому что оно принадлежало тому периоду моей жизни, который я отчаянно пыталась забыть. А деньги я собиралась отдать на благотворительность.

— А что, по-вашему, является главной привлекательной чертой винтажной одежды? — услышала я вопрос Дэна, поправляя туфли в подсвеченных стеклянных кубах, расставленных вдоль левой стены. — Она более качественна, чем современная?

— В том числе, — ответила я, ставя одну элегантную замшевую туфлю-лодочку под углом ко второй. — Кроме того, носить винтаж — значит бросать вызов массовой продукции. Но что мне нравится в винтажной одежде больше всего… — Я посмотрела на журналиста. — Только не смейтесь, хорошо?

— Конечно…

Я погладила тонкий шифон пеньюара пятидесятых годов.

— Больше всего мне нравится… что она несет в себе частичку истории чьей-то жизни. — Я набросила на руку платье из шелка-сырца. — Я думаю о женщинах, которые их носили.

— Правда?

— Я не могу смотреть, скажем, вот на этот костюм… — я подошла к вешалкам с повседневной одеждой сороковых годов — приталенный жакет и юбка из темно-синего твида, — и не размышлять о его владелице. Сколько ей было лет? Работала ли она? Имела ли мужа? Была ли счастлива? — Дэн пожал плечами. — На костюме имеется британский ярлык начала сороковых, — продолжала я, — и я гадаю, что случилось с этой женщиной во время войны. Остался ли ее муж в живых? Выжила ли она сама?

Я подошла к витрине с обувью и взяла парчовые туфельки тридцатых годов, расшитые желтыми розами.

— Я смотрю на эти изысканные туфли и представляю женщину, которая в них ходила, танцевала, целовала кого-то. — Я легко коснулась розовой бархатной шляпки-таблетки на стенде. — Я вглядываюсь в эту маленькую шляпку, — приподняла я вуаль, — и пытаюсь представить лицо женщины, которая ее носила. Ведь, покупая винтаж, вы приобретаете не только ткань и нитки, но и частичку прошлого некоего человека.

Дэн кивнул.

— И эту частичку вы переносите в настоящее.

— Именно так — я дарю этой одежде новую жизнь. И мне нравится, что я способна возродить ее. Ведь существует столько вещей, которые возродить невозможно. — У меня екнуло сердце.

— Я никогда не думал о винтажной одежде с этой точки зрения, — немного помолчав, сказал Дэн. — Мне нравится, с какой страстью вы относитесь к своему делу. — Он воззрился на свой блокнот. — Вы предоставили мне прекрасную информацию.

— Вот и хорошо, — тихо ответила я. — Было очень приятно поговорить с вами. — Я подавила искушение добавить, что начало разговора показалось мне безнадежным.

Дэн улыбнулся.

— Ну… Я, пожалуй, дам вам возможность работать дальше, а сам пойду подготовлю материал для печати, но… — Тут он осекся, уставившись на угловую полку. — Какая изумительная шляпа. К какому периоду она относится?

— Это современная работа. Ее сделали четыре года назад.

— Она очень оригинальна.

— Да. И существует в единственном экземпляре.

— И сколько стоит?

— Шляпа не продается. Ее подарила мне близкая подруга, дизайнер. Мне хочется, чтобы она была здесь, потому… — У меня перехватило горло.

— Потому что она прекрасна? — предположил Дэн. Я кивнула. Он захлопнул блокнот. — А ваша подруга придет на открытие?

Я отрицательно покачала головой:

— Нет.

— И последнее. — Он достал из сумки фотоаппарат. — Мой редактор попросил меня сфотографировать вас для газеты.

Я посмотрела на часы.

— При условии, что это не займет много времени. Мне еще нужно привязать воздушные шарики, переодеться и разлить шампанское, а гости появятся здесь через двадцать минут.

— Позвольте мне помочь? Чтобы искупить свое опоздание. — Дэн заткнул карандаш за ухо. — Где бокалы?

— О. В коробках за прилавком, а в маленькой кухне, вон там, в холодильнике, двенадцать бутылок шампанского. Спасибо, — добавила я, беспокоясь, сможет ли Дэн справиться с подобной задачей. Но он ловко наполнил высокие бокалы «Вдовой Клико» — шампанское тоже должно было быть винтажным, — пока я принимала душ и переодевалась в серое атласное коктейльное платье тридцатых годов и надевала серебристые босоножки от Феррагамо; затем я нанесла немного косметики и провела щеткой по волосам. Наконец я отвязала от спинки стула связку бледно-золотых воздушных шариков, наполненных гелием, прикрепила их — по два и по три — к фасаду магазина, и они закачались на ветру. Когда часы на церкви пробили шесть, я уже стояла в дверях с бокалом в руке, а Дэн меня фотографировал.

Спустя минуту он опустил фотоаппарат и посмотрел на меня, явно озадаченный.

— Простите, Фиби, а вы можете улыбнуться?

Я всегда просыпаюсь среди ночи. Мне нет необходимости смотреть на часы, чтобы узнать время, — без десяти четыре. Я просыпаюсь в этот час каждую ночь в течение полугода. Мой врач говорит, что бессонница вызвана стрессом, но я знаю, что это не стресс. Это вина.

Я избегаю снотворного и потому иногда встаю и начинаю работать. Могу заняться стиркой — стиральная машина всегда в действии; могу гладить или ремонтировать одежду. Но я знаю, что лучше постараться снова заснуть, и потому лежу, пытаясь обрести забвение с помощью программы «Уорлд сервис» на Би-би-си или радио. Но прошлой ночью я не стала прибегать к этому способу, а просто лежала и думала об Эмме. Если я ничем не занята, она снова и снова приходит мне на ум.

Я вижу ее в нашей маленькой начальной школе в полосатом зеленом летнем платьице; вижу, как она ныряет в бассейне словно тюлень; как целует свой талисман-крюгерранд перед теннисным матчем. Вижу ее в Королевском колледже искусств с принадлежностями модистки. В Аскоте — ее сфотографировали для «Вог» — лицо Эммы сияет под одной из ее фантастических шляп.

А когда в мою комнату заползает серый рассвет, я вижу Эмму такой, какой она была в последний раз.

— Прости, — шепчу я.

«Ты замечательная подруга».

— Прости меня, Эм.

«Что я буду делать без тебя?..»

Стоя под душем, я пыталась обратить свои мысли к работе и вечеринке. Пришло около восьмидесяти человек, включая трех моих бывших коллег по «Сотби», а также пара соседок с Беннетт-стрит и несколько местных владельцев магазинов. Зашел Тед из агентства по продаже недвижимости, расположенного напротив, — он купил шелковый мужской жилет; объявился торговец цветами Руперт, а также Пиппа, владелица кафе «Мун дейзи», вместе с сестрой.

Была там и парочка специализирующихся на моде журналистов, которых я пригласила. Я надеялась установить с ними контакт — пусть берут мою одежду для съемок в обмен на рекламу.

— Очень элегантно, — сказала мне Мими Лонг из журнала «Женщина и дом», когда я расхаживала по магазину с шампанским. И протянула мне бокал, чтобы я вновь его наполнила. — Обожаю винтаж. Словно попадаешь в пещеру Аладдина — появляется восхитительное предчувствие открытия. Вы будете вести дело в одиночку?

— Нет, мне понадобится помощница, чтобы закупать вещи и относить их в чистку и ремонт. Если вы знаете кого-нибудь подходящего… Этот человек должен интересоваться винтажем, — добавила я.

— Буду иметь в виду, — пообещала Мими. — О! Неужели вон там настоящий Фортуни?..

«Нужно дать объявление о том, что мне требуется помощница, — думала я, вытираясь полотенцем и причесывая влажные волосы. — Я могу поместить его в местной газете, где работает Дэн, — как там она называется?»

Одевшись в широкие льняные брюки и приталенную рубашку с короткими рукавами и воротником как у Питера Пэна, я вдруг поняла, что Дэн правильно определил мой стиль. Мне нравятся платья косого покроя и широкие брюки конца тридцатых — начала сороковых; волосы до плеч, ниспадающие на один глаз. Я люблю расклешенные пальто, маленькие продолговатые сумочки, туфли с открытыми носами и чулки со швом. Люблю ткани, которые ласкают кожу.

Я услышала, как грохочет почтовый ящик, и сошла вниз. На коврике лежали три письма. Узнав почерк Гая на первом конверте, я разорвала его пополам и бросила в корзину для мусора. Я знала, что он пишет, поскольку уже не раз получала от него письма.

Во втором конверте была открытка от папы. «Удачи тебе в новом деле, — написал он. — Я постоянно думаю о тебе, Фиби. Пожалуйста, навести меня. Мы очень давно не виделись».

Это правда. Я была так занята, что не пересекалась с ним с начала февраля. Мы встретились тогда в кафе в Ноттинг-Хилле на примирительном обеде. Я не ожидала, что он придет с ребенком. Зрелище моего шестидесятидвухлетнего папы с прижатым к груди двухмесячным младенцем оказалось для меня, мягко говоря, шоком.

— Это… Луи, — застенчиво сказал он, теребя слинг. — Как это развязывается? Эти противные зажимы… Я никогда… а, понял! — Он с облегчением вздохнул и достал ребенка с нежным, но несколько озадаченным выражением лица. — Рут вечно на съемках, так что пришлось взять его с собой. О… — И с беспокойством взглянул на Луи. — Как ты думаешь, он голоден?

Я в ужасе посмотрела на папу.

— А мне-то откуда знать?

Пока он шарил в специальной сумке в поисках бутылочки, я смотрела на Луи — его подбородок был мокрым от слюны — и не знала, что думать и тем более говорить. Он был моим крохотным братиком. Как я могла не любить его? В то же время как я могу любить Луи, если его существование заставляет страдать мою маму?

Тем временем Луи, которому была неведома вся сложность ситуации, схватил мой палец маленькой ручонкой, улыбаясь беззубым ртом.

— Рада видеть тебя, — сказала я.

Третье письмо было от матери Эммы. Я узнала ее почерк. Мои руки дрожали, когда я открывала конверт.

«Я просто хочу пожелать тебе удачи в новом деле, — писала Дафна. — Эмма была бы так взволнована. Надеюсь, у тебя все в порядке. Мы с Дереком по-прежнему живем одним днем. Самым тяжелым для нас оказалось то, что, когда все это случилось, мы были далеко — ты можешь понять наше горе».

— О да, могу, — пробормотала я.

«Мы все еще не разобрали вещи Эммы… — Я почувствовала, как все внутри меня сжимается. Эмма вела дневник. — Но потом нам бы хотелось отдать тебе какие-то ее вещицы на память. Я также хочу сообщить тебе, что по случаю первой годовщины, 15 февраля, состоится небольшая церемония в память Эммы. — Мне не надо напоминать об этом — эта дата будет огнем жечь мое сердце до конца жизни. — Я свяжусь с тобой ближе к делу, а пока да благословит тебя Бог, Фиби. Дафна».

Вернувшись в магазин, я показала Анни два платья, пояснив, что пришлось биться за «Мадам Грес», но не вдаваясь в детали по поводу мистера Костюм-в-полоску.

— Не стоит волноваться из-за цены, — проговорила она, глядя на платье. — Подобное волшебство превыше… мелочных соображений.

— Вот только я все еще не могу поверить, сколько потратила, — уныло ответила я.

— Может, вам заявить, что это вложение денег на пенсию? — предложила Анни, подшивая подол юбки от Джорджа Реча, и поудобнее уселась на стуле. — И тогда налоговая служба даст вам налоговый вычет.

— Сомневаюсь, ведь я его не продаю, хотя мне нравится идея пенсии-а-порте. О, — добавила я, — вы выставили это на свет божий. — Пока меня не было, Анни повесила несколько вечерних сумочек с ручной вышивкой на пустую часть стены у двери.

— Надеюсь, вы не возражаете, — сказала она. — Я подумала, что они будут хорошо здесь смотреться.

— Так оно и есть. Их теперь можно разглядеть повнимательнее. — Я поместила два купленных мною платья в новые защитные чехлы. — Положу пока на склад.

— Можно мне у вас кое-что спросить? — произнесла Анни, когда я повернулась, чтобы пойти наверх.

— Да? — взглянула я на нее.

— Вы коллекционируете одежду «Мадам Грес»?

— Верно.

— Но у вас есть очаровательная вещь от мадам Грес. — Она пошла к стойке с вечерней одеждой и достала платье, которое подарил мне Гай. — Кто-то его мерил сегодня утром, и я увидела ярлык. Женщина оказалась слишком низкой для него — но на вас оно будет выглядеть потрясающе. Не хотите присоединить его к своей коллекции?

Я отрицательно покачала головой.

— Я… не схожу с ума от этого платья.

— О. — Анни посмотрела на него. — Понятно. Но…

К моему облегчению, звякнул колокольчик над дверью. Вошли девушка и молодой человек лет тридцати. Я попросила Анни заняться ими, пока поднимусь наверх. Затем я спустилась в кабинет и проверила сайт «Деревенского винтажа».

— Мне нужно вечернее платье, — услышала я голос девушки, открывая почту, — для вечеринки в честь нашей помолвки, — засмеялась она.

— Карла думает, что в таком магазине может приобрести нечто оригинальное, — объяснил ее бойфренд.

— Вы правы, — заверила Анни. — Вечерняя одежда вон там — у вас ведь двенадцатый размер?

— О Боже, нет, — фыркнула девушка. — Шестнадцатый. Придется садиться на диету.

— Не надо, — сказал ее бойфренд. — Ты и так очаровательна.

— Вы счастливая женщина, — хмыкнула Анни. — У вас идеальный будущий муж.

— Знаю, — с готовностью признала девушка. — На что ты там смотришь, Пит? О, какие симпатичные запонки!

Завидуя явному счастью парочки, я обратилась к заказам, сделанным по электронной почте. Кто-то хотел купить пять французских ночных рубашек, другой покупатель интересовался платьем с длинными рукавами и рисунком бамбука и спрашивал о размере.

«Когда я говорю, что платье двенадцатого размера, — ответила я, — то на самом деле это означает десятый, поскольку нынешние женщины крупнее, чем пятьдесят лет назад. Вот его размеры, включая ширину рукава у кисти руки. Пожалуйста, дайте мне знать, хотите ли вы, чтобы я оставила его для вас».

— Когда состоится ваша вечеринка? — спросила Анни.

— В эту субботу, — сообщила девушка. — У меня осталось не так много времени. Это не совсем то, что я ищу, — добавила она спустя несколько мгновений.

— Вы всегда можете украсить уже имеющееся у вас платье винтажными аксессуарами, — предложила Анни. — Например, добавить шелковый жакет — у нас есть несколько очаровательных жакетов вон там — или облегающий кардиган. Если хотите, я помогу придать вашему платью новый вид.

— Они удивительны! — неожиданно воскликнула девушка. — Такие… веселые. — Она явно говорила о бальных платьях.

— Какой цвет тебе больше нравится? — послышался голос ее бойфренда.

— Я думаю… бирюзовое.

— Оно пойдет к твоим глазам, — отозвался он.

— Хотите, чтобы я его сняла? — спросила Анни.

Я посмотрела на часы. Пора отправляться на встречу с миссис Белл.

— Сколько оно стоит? — спросила девушка. Анни ответила. — А, понятно. В таком случае…

— Хотя бы примерь его, — предложил бойфренд.

— Ну… хорошо, — согласилась девушка. — Но цена превышает наш бюджет.

Я накинула жакет и приготовилась уходить.

Когда минуту спустя я покидала магазин, девушка появилась из примерочной в бирюзовом платье. Она ни в коей мере не была толстой, но очаровательно чувственной. Ее жених оказался прав — зелено-голубой цвет прекрасно шел к ее глазам.

— Вы выглядите в нем просто великолепно, — одобрила Анни. — Для таких платьев нужна фигура как песочные часы, и у вас именно такая.

— Спасибо. — Девушка заправила прядь блестящих каштановых волос за ухо. — Должна сказать, оно действительно… — она вздохнула счастливо и одновременно разочарованно, — прекрасно. Мне нравятся юбки-пачки и блестки. В нем я чувствую себя… счастливой, — с удивлением призналась она. — Не то чтобы я была несчастна, — тепло улыбнулась она жениху и взглянула на Анни. — Оно стоит двести семьдесят пять фунтов?

— Да. Это шелк, — пояснила Анни, — в том числе и кружева на лифе.

— И сейчас мы предоставляем пятипроцентную скидку, — сказала я, беря сумочку. — И можем придержать вещь на неделю.

Девушка снова вздохнула.

— О'кей, спасибо. — Она посмотрела на себя в зеркало. Когда она двигалась, нижние юбки словно шептались между собой. — Оно очаровательно, но… Не знаю… Возможно… это не совсем… я… — Она вернулась в примерочную и задернула шторку. — Я еще… немного посмотрю на себя, — заявила она, а я отправилась в Парагон.

Этим утром, когда я ехала к своей швее Вэл под моросящим дождем, мои мысли все время возвращались к маленькому пальто. Оно было небесно-синим — цвета свободы, — но его почему-то прятали. Пробираясь по Шутерз-Хилл-роуд в плотном потоке машин, я пыталась понять причину этого. Иногда — я вспомнила мамино замечание об археологии моды — я могу восстановить историю вещи по тому, как ее носили. Например, когда я работала в «Сотби», мне принесли три платья от Мэри Квант. Все они были в хорошем состоянии, лишь на правом рукаве каждого имелась небольшая потертость. Женщина, принесшая их, сказала, что они принадлежали ее тете-литератору, писавшей свои книги от руки. А льняные брюки от Маргарет Хоуэлл с потертостью на левом бедре носила модель, родившая за четыре года троих детей. Но теперь, глядя на «дворники», я ничего не могла придумать о пальто миссис Белл. Кто в сорок третьем году нуждался в нем больше, чем она? И почему миссис Белл никому не рассказывала свою историю — даже обожаемому мужу?

Я ничего не сказала об этом Анни, когда та пришла утром на работу, а просто довела до ее сведения, что куплю у миссис Белл несколько вещей.

— Вы поэтому собираетесь к швее? — поинтересовалась она, заново перекладывая вязаные изделия. — Хотите что-то перешить?

— Нет. Заберу кое-что из ремонта. Вэл звонила мне вчера вечером. — Я взяла ключи от машины. — Она не любит, когда у нее дома болтаются готовые вещи.

Вэл, которую порекомендовала мне Пиппа из кафе «Мун дейзи», работает быстро и рационально. Она к тому же гениальная портниха и способна блестяще воссоздать даже испорченную вещь.

К тому времени как я припарковалась перед ее домом на Грэнби-роуд в симпатичном уголке Кидбрука, моросящий дождь превратился в проливной. Через запотевшее стекло я увидела, что дождевые капли отскакивают от капота словно крохотные мячики. Значит, добраться до крыльца можно только под зонтиком.

Вэл открыла дверь с сантиметром на шее, и ее заостренное личико озарилось улыбкой. Затем она подозрительно оглядела мой зонтик:

— Ты не станешь входить ко мне под ним, правда?

— Конечно, нет, — ответила я, опуская его и встряхивая. — Я знаю, ты считаешь это…

— …плохой приметой. — Вэл покачала головой. — Особенно если зонтик черный.

— Это еще хуже? — Я вошла внутрь.

— Гораздо хуже. Надеюсь, ты не бросишь его на пол? — тревожно осведомилась она.

— Нет, а в чем дело?

— Если бросить зонтик, то в доме произойдет убийство, а мне это совсем не нужно, особенно после того как мы с мужем врезались в стену. Я не хочу…

— …искушать судьбу? — предположила я, воткнув зонтик в специальную подставку.

— Точно.

Я пошла вслед за ней по коридору.

Вэл маленькая и тонкая как булавка. К тому же чрезвычайно суеверная. Она не только — по ее собственному признанию — то и дело плюет через левое плечо, кланяется полной луне и усиленно избегает встреч с черными кошками, но обладает поистине энциклопедическими знаниями обо всем сверхъестественном. За четыре месяца нашего знакомства я обнаружила, что нельзя есть рыбу, начиная с хвоста, считать звезды или надевать жемчуг на собственную свадьбу. А уронить расческу, когда причесываешься, или воткнуть спицы в моток пряжи — это плохие приметы.

С другой стороны, найти гвоздь, съесть яблоко в сочельник или случайно надеть одежду наизнанку — к счастью.

— Ну вот, — сказала Вэл, когда мы вошли в ее мастерскую, забитую обувными коробками с катушками и «молниями», лоскутками, лентами и шпульками. Она залезла под стол, достала большой пакет и вручила его мне. — Думаю, получилось неплохо.

Я заглянула внутрь. Пальто макси от Хэлстона с некогда порванной окантовкой теперь было укорочено и доходило до середины икры; у коктейльного платья пятидесятых с пятнами пота под мышками Вэл обрезала рукава, и оно стало элегантно безрукавным; шелковый жакет от Ива Сен-Лорана был забрызган шампанским — теперь на месте брызг переливались блестки. Я должна указать на все это будущим покупателям, но одежда была спасена.

— Просто изумительно, Вэл! — Я потянулась к сумочке, чтобы расплатиться. — Ты такая умница.

— Шить меня научила бабушка; она всегда говорила, что, если одежда имеет какой-нибудь недостаток, не надо сразу же пытаться исправить его, лучше попробовать обратить в достоинство. Я до сих пор слышу ее голос: «Обрати это в достоинство, Вэлери». О! — Она уронила ножницы и воззрилась на них с выражением безумного счастья. — Это здорово!

— Что?

— Они обоими концами вонзились в пол. — Вэл наклонилась, чтобы поднять их. — Это очень хорошая примета, — объяснила она, размахивая ножницами перед моим носом. — У меня будет много работы.

— Верно. — Я сообщила ей, что покупаю коллекцию одежды и восемь вещей нуждаются в небольшом ремонте.

— Приноси, — сказала Вэл, принимая плату. — Спасибо. О-о-о… — Она смотрела на мое пальто: — Нижняя пуговица болтается — дай я как следует пришью ее, пока ты здесь.

Неожиданно трижды позвонили в дверь.

— Вэл? — послышался скрипучий голос. — Ты дома?

— Это моя соседка Мэгги, — пояснила Вэл, вдевая нитку в иголку. — Она всегда звонит три раза. Мы с ней все время шныряем туда-сюда. Мэг, мы в мастерской!

— Так я и думала! Привет! — Мэгги стояла в дверях, загораживая почти весь проход. Эта крупная блондинка была полной противоположностью Вэл. На ней были черные кожаные обтягивающие брюки, золотые туфли на шпильках, которые с трудом выдерживали ее мощное тело, и красный топ с глубоким вырезом, открывавшим ложбинку между пышными грудями. Лицо покрывала рыжевато-бурая крем-пудра, подводка для глаз была синей, и все это дополняли искусственные ресницы и аромат «Мажи нуар», смешанный с запахом сигарет. Ей можно было дать от тридцати восьми до пятидесяти.

— Привет, Мэг, — сказала Вэл сквозь стиснутые зубы, поскольку как раз перекусывала нитку. — Фиби только что открыла магазин винтажной одежды в Блэкхите, верно, Фиби? Кстати говоря, — обратилась она ко мне, — надеюсь, ты насыпала соли на порог, как я тебе велела? Это помогает предотвратить несчастья.

Но несчастья преследовали меня, и в этом не было никакого смысла.

— Нет.

Вэл пожала плечами, надевая на средний палец резиновый наперсток, и начала пришивать пуговицу.

— Потом не говори, что я тебя не предупреждала. Как твои дела, Мэг?

Мэгги тяжело погрузилась в кресло.

— Только что выпроводила совершенно невыносимого клиента. Он целую вечность не хотел приступать к делу — болтал, тянул резину, а под конец заморочил мне голову с оплатой — хотел расплатиться чеком, а я ему сказала: «Только наличные», — как мы и договаривались. — Она возмущенно поправила свои груди. — Я пригрозила, что позвоню Биллу, и он быстренько выложил деньги. Мне срочно требуется чашка чего-нибудь, Вэл, — я уже вымоталась, а сейчас всего половина одиннадцатого.

— Тогда поставь чайник, — предложила хозяйка.

Мэг исчезла в кухне, откуда послышалось ворчание:

— Потом у меня появился еще один тип, одержимый собственной матерью — он даже принес с собой ее платье. И оказался очень требовательным. Я сделала для него все и более того, но он имел наглость заявить, что «недоволен моими услугами». Представляешь?!

Характер деятельности Мэгги был мне теперь ясен.

— Бедная малышка, — тепло сказала Вэл, когда Мэг вновь появилась с пакетиком печенья. — Эти твои клиенты так тебя достают.

Мэг страдальчески вздохнула.

— И не говори… — Она достала печенье и кинула его в рот. — Затем, до кучи, пришла женщина — Шейла Уотсит. Хотела вступить в контакт со своим бывшим мужем. Он в прошлом месяце свалился мертвым на поле для гольфа. Ее мучила совесть, поскольку она плохо с ним обращалась, когда они были женаты, и теперь не может спать. Я добралась до него… — Мэг плюхнулась в кресло. — И стала передавать ей его послания, но через две минуты она разъярилась на беднягу по какому-то поводу и начала визжать и кричать словно кошка в мешке…

— Кажется, я слышала ее вопли через стену, — спокойно произнесла Вэл, завязывая узелок. — У вас там была настоящая суматоха.

— Точно, — согласилась Мэг, стряхивая крошки с колен. — И я сказала: «Послушай, радость моя, с мертвыми людьми так разговаривать нельзя. Это неуважение».

— Значит… вы медиум? — робко спросила я.

— Медиум? — Мэгги посмотрела на меня так серьезно, что я решила, будто обидела ее. — Нет, я не медиум[8]. Я большая! — И они с Вэл зашлись от смеха. — Простите, — фыркнула Мэгги. — Не могу отказать себе в этой шутке. — Она вытерла слезу пальцем с алым лаком на ногте. — Но если ответить на ваш вопрос… Да, я медиум — или ясновидящая.

Мой пульс участился.

— Я никогда прежде не встречала медиумов.

— Никогда?

— Нет. Но…

— Ну вот, Фиби. Готово! — Вэл отрезала ножницами нитку, ловко обмотала ее вокруг катушки и вернула пальто в пакет. — Когда ты принесешь мне вещи?

— Наверное, через неделю, поскольку в понедельник и вторник я работаю в магазине. Ты будешь дома, если я приду в это же время?

— Я всегда дома, — устало ответила Вэл. — Отдыхать мне не приходится.

Я посмотрела на Мэгги.

— Знаете… — Я почувствовала неожиданный прилив адреналина. — Недавно умер очень близкий мне человек. Я очень любила… этого человека… — Мэгги сочувственно кивнула. — И… я никогда не делала такого прежде и даже относилась скептически — но если бы я могла поговорить с этим человеком хотя бы несколько секунд или услышать какие-то вести… Я даже нашла несколько ясновидящих в «Желтых страницах» — там есть раздел «Позвоните медиуму», — выбрала одного из них и набрала номер, но не смогла заговорить, потому что очень смутилась, но теперь, встретив вас, я почувствовала…

— Вам нужен сеанс? — перебила Мэгги. — Вы об этом хотите меня попросить, дорогуша?

— Да, — облегченно вздохнула я.

Она залезла в вырез топа и достала сначала пачку «Силк кат», а затем маленький черный ежедневник. Вынув из него ручку, она послюнявила указательный палец и перелистала страницы.

— И на какой день вас записать?

— Ну… после того как я принесу вещи для Вэл.

— В это же время на следующей неделе? — Я кивнула. — Мои условия: пятьдесят фунтов наличными — я не верну их, если связь будет плохой, — и никакой грубости по отношению к усопшему, — сообщила Мэг, царапая ручкой в ежедневнике. — Это мое новое правило. Итак… — Она снова сунула ежедневник себе за пазуху и открыла пачку сигарет. — Частный визит в одиннадцать в следующий вторник. Увидимся, дорогуша.

В воскресенье днем я отправилась к папе — или, если точнее, — к Рут. Хотя мы как-то встречались с ней, и эта встреча длилась секунд десять, я первый раз входила в ее квартиру. Я спросила папу, не может ли он пересечься со мной на нейтральной территории, но он ответил, что из-за Луи удобно повидаться у него дома.

«Дома…» — думала я с удивлением, шагая по Портобелло. Всю мою жизнь домом была эдвардианская вилла, где я выросла и где по-прежнему живет моя мать. Мне было трудно примириться с тем обстоятельством, что теперь домом для папы является хорошая двухуровневая квартира в Ноттинг-Хилле, в которой он обустроился с узколицей Рут и их сыном-младенцем. Мое появление там обратит все в нагоняющую депрессию реальность.

«Просто папа не вписывается в Ноттинг-Хилл, — думала я, проходя мимо фешенебельных бутиков Уэстбурн-Гроув. Что значат для моего отца Линда Беннетт или Ральф Лорен? Он принадлежит дружелюбному старомодному Блэкхиту.

С момента расставания с мамой у папы сохранилось слегка удивленное выражение лица, словно его только что ударил прохожий. Именно так он выглядел и сейчас, открыв дверь квартиры под номером восемьдесят восемь по Ланкастер-роуд.

— Фиби! — Папа подался вперед, желая обнять меня, но это было трудно сделать с Луи на руках: ребенок оказался зажатым между нами и заверещал. — Я так рад тебя видеть! — втянул он меня в квартиру. — Ты не снимешь туфли? У нас такое правило. — «Нет сомнений, оно не единственное», — думала я, запихивая босоножки под стул. — Я скучал по тебе, Фиби, — сказал папа, когда я шла за ним через холл в кухню.

— Я тоже скучала, папа. — Я погладила светлую головку Луи — он сидел на папиных руках за безупречно чистым стальным столом. — Ты подрос, малыш.

Луи превратился из сморщенного красного кусочка плоти в сладкого малыша, махавшего своими согнутыми конечностями словно осьминог.

Я осмотрела сверкающие металлические поверхности. Кухня Рут показалась мне слишком стерильной для мужчины, который большую часть своей жизни копался в грязи. Помещение скорее напоминало морг. Я подумала о старом отдраенном сосновом столе в настоящем его доме и посуде в цветочек фирмы «Портмейрион». Какого черта мой отец здесь делает?

— Луи похож на тебя, — улыбнулась я ему.

— Ты так считаешь? — расцвел папа.

Я так не считала, но мне не хотелось, чтобы Луи походил на Рут. Я открыла пакет из «Хэмлис» и вручила папе большого белого медведя с синей лентой вокруг шеи.

— Спасибо. — Он повертел медведя перед Луи. — Он такой очаровательный. О, Фиби, посмотри — малыш ему улыбается.

Я погладила пухленькие ножки малыша.

— А тебе не кажется, что на нем должно быть что-то еще, кроме подгузника?

— Ну конечно! Я как раз менял ему подгузник, когда ты пришла. А куда я подевал одежду? Да вот же она. — Я с ужасом смотрела, как папа левой рукой прижал Луи к груди и начал запихивать его ножки и ручки в полосатый голубой комбинезончик. Справившись с этим, он не без труда усадил малыша в стальной высокий стульчик, и Луи оказался зажат в позиции участника соревнований по бобслею. Затем папа пошел к сияющему американскому холодильнику и вернулся с маленькими баночками.

— Давай посмотрим… — открыл он первую из них. — Луи начинает есть твердую пищу, — объяснил он мне через плечо. — Попробуем сначала вот это, хорошо, малыш? — Луи широко, как птенец, разинул рот, и отец начал кормить его с ложечки. — Какой хороший мальчик. Молодец, сынок. О… — Луи выплюнул на папу бежевую кашицу.

— Наверное, ему это не нравится. — Отец вытер свои очки, забрызганные, как я теперь знала, органическим цыпленком и запеканкой из чечевицы.

— Иногда такое случается. — Папа взял полотенчико и вытер подбородок Луи. — Он сегодня немного странный — наверное, потому, что его мама опять уехала. Теперь мы попробуем другое, хорошо, Луи?

— А разве это не нужно подогреть?

— Он не против еды прямо из холодильника. — Папа открыл следующую баночку. — Марокканский барашек с абрикосами и кускусом — ням-ням. — Луи снова открыл маленький ротик, и папа запихал в него несколько ложечек деликатеса. — О, ему это нравится! — триумфально провозгласил он. — Определенно нравится.

Неожиданно Луи высунул язык, и оранжевый марокканский барашек стал стекать по нему словно лава.

— Тебе надо было надеть на него слюнявчик, — сказала я, пока папа соскребал с Луи выплюнутое. — Нет, папа. Не надо снова запихивать в него это. — На столе лежала брошюрка под названием «Как добиться успеха».

— У меня не слишком хорошо получается кормить его, — с несчастным видом признался отец и выбросил отвергнутую баночку в хромированное мусорное ведро. — Было гораздо проще, когда он обходился бутылочкой.

— Я помогу, хотя сама не большой мастер в этом деле — по вполне понятным причинам. Но почему тебе приходится так много заботиться о нем?

— Ну… Потому что Рут снова уехала, — пояснил он устало. — Она сейчас очень занята, и, кроме того, я сам хочу заниматься этим. Во-первых, нет смысла платить няне, — папа слегка передернулся, — ведь я не работаю. Плюс к тому, когда ты была ребенком, я так часто отсутствовал, что мне приходилось выполнять отцовские обязанности очень и очень редко.

— Ты мало бывал дома, — печально согласилась я. — Все эти экспедиции и раскопки. Казалось, я постоянно машу тебе на прощание.

— Знаю, дорогая, — вздохнул он. — И мне очень жаль. Но теперь, с этим парнишкой, — он погладил Луи по голове, — мне дан шанс быть более полезным папой. — Луи посмотрел на отца так, словно призывал убрать руки.

Зазвонил телефон.

— Прости, дорогая, — сказал папа. — Это, должно быть, радио «Линкольн». Я даю им интервью по телефону.

— Радио «Линкольн»?

— Это лучше, чем радио «Молчание», — пожал он плечами.

Пока папа давал интервью, прижав трубку к уху правой рукой, а левой пытался впихнуть в Луи что-то кашеобразное, я размышляла о его профессиональном падении. Всего год назад он был известным и уважаемым профессором сравнительной археологии в колледже Королевы Мэри Лондонского университета. Затем настало время «Больших раскопок», и из-за плохих отзывов в прессе — «Дейли мейл» окрестила передачу «большой ямой» — отца отправили в преждевременную отставку, что дало немедленный отрицательный эффект. Его стаж сократился на пять лет, пенсия оказалась гораздо меньше, чем предполагалось, и хотя он в течение шести недель по воскресеньям выступал в прайм-тайме на телевидении, его начинающаяся карьера в этой области застопорилась.

— Когда мы спрашиваем, что такое археология, — говорил папа, засовывая в Луи пюре из манго и личи, — то получаем ответ: эта наука изучает артефакты и обычаи и даже открывает «потерянные» цивилизации с помощью все более изощренных средств, имеющихся теперь в нашем распоряжении, и самым главным из них является, безусловно, датирование по радиоуглероду. Но, говоря «цивилизация», мы должны понимать, что это, конечно, современное определение, применяемое по отношению к прошлому с точки зрения западной интеллектуальной перспективы… — Он схватил грязную салфетку. — Простите, могу я начать сначала? Вы сказали, это предварительная запись, верно? О, мне так жаль…

На телевидении папа справлялся неплохо, в основном потому, что имел сценариста, который переписывал его наиболее сложные фразы, делая их понятными. Если бы средства массовой информации не подняли шум вокруг беременности Рут, у него, наверное, было бы сейчас достаточно работы, но по окончании сериала ему предложили лишь дневное кулинарное шоу. Карьера Рут тем временем находилась в расцвете. Ее сделали исполнительным продюсером, и она готовила передачу о полковнике Каддафи, ради чего даже полетела в Триполи.

Неожиданно мы услышали, как распахнулась входная дверь.

— Ты можешь в это поверить?! — послышался голос Рут. — Мерзкие террористы опять спровоцировали закрытие Хитроу! Но только это были не террористы. Нет! Конечно, нет. — Она казалась разочарованной. — А просто какой-то полоумный, пытавшийся уговорить пилота полететь на Тенерифе… Третий терминал заблокировали — и у нас с командой ушло два часа, чтобы выбраться оттуда. Я попытаюсь улететь завтра. Боже, ну и беспорядок тут у тебя, дорогой! И не клади пакеты на стол, — она скинула упаковку «Хэмлис», — на них полно микробов, и никаких игрушек здесь, пожалуйста, — это кухня, а не игровая комната. И, будь добр, закрывай дверцы шкафчиков, я не могу видеть их открытыми! О! — заметила она меня, сидящую за дверью.

— Здравствуйте, Рут, — спокойно сказала я. — Я приехала навестить папу. — И посмотрела на него. Он яростно пытался навести порядок. — Надеюсь, вы не возражаете.

— Ни в малейшей степени, — беспечно ответила она. — Чувствуйте себя как дома.

«Это нелегко», — подумала я.

— Фиби принесла Луи этого очаровательного медвежонка, — пояснил папа.

— Спасибо, — кивнула Рут. — Очень мило с вашей стороны. — Она поцеловала Луи в голову, игнорируя его протянутые ручонки, и пошла наверх.

— Прости, Фиби, — мрачно улыбнулся мне отец. — Давай встретимся еще раз?

Следующим утром я отправила Синди в Беверли-Хиллз платье от Баленсиаги, гадая, какой из ее клиенток оно достанется, затем, волнуясь, поехала в Кидбрук. В моей сумочке лежало три фотографии. Первая была сделана, когда нам с Эммой исполнилось по десять лет, на пляже в Лайм-Реджисе, куда папа взял нас на поиски окаменелостей. На снимке Эмма держала раковину большого аммонита, которую нашла сама и бережно хранила. Помню, мы категорически отказывались верить моему отцу, что этой раковине около двухсот миллионов лет. Вторая карточка запечатлела выпускной бал Эммы в Королевском колледже искусств. На третьем фото мы стояли рядом в ее последний день рождения. На Эмме была необычная шляпа, она сама ее сделала, — зеленый соломенный «колокол» с накрахмаленной шелковой розой, «растущей» из него. «Мне нравится, — сказала она с притворным удивлением, глядя на себя в зеркало. — В этой шляпе меня похоронят!»

Я нажала кнопку звонка на двери Вэл. Открыв ее, она огорченно сообщила, что рассыпала черный перец-горошек.

— Какая неприятность, — сказала я, вспомнив с приступом острой боли ужин у Эммы. — Он теперь везде, верно?

— О, я расстроилась по другому поводу, — объяснила Вэл. — Рассыпать перец — к несчастью.

Я посмотрела на нее.

— Почему?

— Это обычно предвещает конец близкой дружбы. — Я почувствовала, как по спине пробежала дрожь. — Поэтому мне придется следить, что я говорю Мэг, не так ли? — добавила она. — А теперь… — Вэл кивнула на мой чемодан. — Что ты мне принесла? — Я, потрясенная ее словами, показала шесть платьев и три костюма, купленные у миссис Белл. — Здесь требуется совсем небольшой ремонт, — сообщила она, рассмотрев их. — О-о, мне нравится это платье от Оззи Кларка. Представляю, как какая-нибудь женщина идет в нем по Кингс-роуд в шестьдесят пятом году. — Вэл вывернула платье наизнанку. — Порвана подкладка? Оставляй мне это, Фиби. Я позвоню, когда все будет готово.

— Спасибо. А сейчас, — изобразила я притворную живость, — я просто… зайду в соседнюю квартиру.

— Удачи! — ободряюще улыбнулась мне Вэл.

Нажимая на звонок Мэгги, я чувствовала, как сильно бьется мое сердце.

— Входите, милая, — крикнула Мэг. — Я в гостиной.

Я пошла по коридору на запах «Мажи нуар», смешанный с застоявшимся сигаретным дымом, и, обнаружив хозяйку перед маленьким квадратным столиком, огляделась. Ничто не указывало на практиковавшиеся здесь обряды. В комнате не было ни абажуров с бахромой, ни хрустальных шаров. На столе не лежали карты Таро в ожидании, когда их начнут тасовать. Только диван и два кресла, плазменный телевизор, резной дубовый буфет и каминная полка с невероятно большой фарфоровой куклой с блестящими темными локонами и бессмысленным лицом.

— Если вы надеялись увидеть круг с буквами и блюдцем, то вас ждет разочарование, — скучным голосом сказала Мэг. Она словно читала мои мысли, и я сочла это добрым знаком. — Я не занимаюсь чепухой вроде «возьмитесь за руки и ждите, пока погаснет свет». Нет. Я просто свяжу вас с теми, кого вы любите. Смотрите на меня как на оператора связи.

— Мэг… — Меня внезапно охватила тревога. — Я чувствую себя немного… обеспокоенной. Я хочу сказать, не думаете ли вы, что это несколько нечестиво, ну… взывать к мертвым? — Особенно в гостиной, неожиданно пришло мне в голову.

— Нет, — ответила Мэг. — Ведь на самом деле они не мертвы, понятно? А просто пребывают где-то еще, но, — она подняла палец, — с ними можно вступить в контакт. А теперь, Фиби, начнем. — Мэг выжидательно посмотрела на меня и кивнула на мою сумочку.

— О. Простите. — Я полезла за кошельком.

— Сначала дело, а удовольствие потом, — заявила Мэг. — Спасибо. — Она взяла у меня пятьдесят фунтов и засунула их в вырез топа. Я представила, как деньги постепенно нагреваются, а потом подумала, что еще она хранит там. Дырокол? Записную книжку? Маленькую собачку?

Мэг положила ладони на стол и прижала пальцы к столешнице, словно готовилась к путешествию. Ее искусственные ногти были такими длинными, что заворачивались на кончиках словно маленькие турецкие сабли.

— Итак… вы потеряли кого-то, — начала она.

— Да. — Я решила, что не стану показывать Мэг фотографии и рассказывать об Эмме.

— Вы кого-то потеряли, — повторила она. — Кого-то любимого.

— Да. — Я почувствовала знакомое напряжение в горле.

— Очень любимого.

— Да, — повторила я.

— Близкого друга, заменявшего вам целый мир.

Я кивнула, стараясь не заплакать.

Мэг закрыла глаза и стала глубоко, с легким шумом дышать носом.

— И что вы хотите передать другу?..

Я была застигнута врасплох, поскольку не собиралась пока ничего говорить. На мгновение зажмурилась и подумала, что больше всего хочу сказать Эмме, как сильно виновата перед ней, как я скучаю — это похоже на постоянную боль в сердце. И под конец добавить, что возмущена ее поступком.

Я посмотрела на Мэг и вдруг страшно разволновалась.

— Я… не могу ничего придумать прямо сейчас.

— Хорошо, милая, но… — Мэг сделала театральную паузу. — Ваш друг хочет что-то сообщить вам.

— Что? — слабо произнесла я.

— Это очень важно.

— Скажите мне что… — Мое сердце билось как сумасшедшее. — Пожалуйста.

— Ну…

— Скажите мне.

Мэг глубоко вздохнула:

— Он говорит…

Я моргнула:

— Это не «он».

Мэг открыла глаза и посмотрела на меня в полном ошеломлении.

— Не «он»?

— Нет.

— Вы уверены?

— Конечно, уверена.

— Это странно — потому что до меня дошло имя Роберт. — Она уставилась на меня. — Оно звучит очень настойчиво.

— Но я не знаю никакого Роберта.

— А как насчет Роба? — Я отрицательно покачала головой. Мэг наклонила голову к плечу. — Боб?

— Нет.

— А имя Дэвид вам о чем-то говорит?

— Мэгги, речь идет о женщине.

Она прищурилась и посмотрела на меня сквозь фальшивые ресницы.

— Ну конечно, — разумно рассудила она. — Я так и думала… — Снова закрыла глаза, шумно вдыхая. — О'кей. Я чувствую ее. Она проходит через… Я свяжу вас спустя мгновение. — Я почти ожидала услышать сигнал «ждите ответа».

— И какое имя пришло вам в голову? — спросила я.

Мэг сжала пальцами виски.

— Я пока не могу ответить на этот вопрос, но ощущаю сильную связь с заграницей.

— С заграницей? — обрадовалась я. — Верно. А что это за связь?

— Ну, ваша подруга очень любила… ездить за границу. Верно?

— Да-а. — Как и почти все люди. — Мэг, просто чтобы удостовериться, что вы связались с нужным человеком, скажите мне, с какой страной у моей подруги существовала особенно сильная связь — она была там за три недели, до того как…

— Умерла? Я отвечу на ваш вопрос. — Мэг снова закрыла глаза. Ярко-синяя подводка на ее веках собралась в уголках глаз. — Теперь я слышу — громко и ясно. — Она зажала уши и сердито посмотрела в потолок. — Я слышу тебя, милая! Нет необходимости так кричать. — Мэг перевела взгляд на меня. — Страна, с которой у вашей подруги существует особая связь, это… Южная… — Я задержала дыхание. — …Америка.

У меня вырвался стон.

— Нет. Она никогда там не была. Хотя всегда этого хотела, — добавила я.

Мэг тупо уставилась на меня.

— Ну… вот… поэтому я так и решила. Ваша подруга хотела поехать туда, но не сделала этого… и теперь эта мысль привязалась к ней. — Мэг почесала нос. — Теперь ваша подруга… которую звали… — Она закрыла глаза, продолжая шумно дышать носом. — Надин. — Открыла один глаз и посмотрела на меня. — Лиза?

— Эмма, — слабо сказала я.

— Эмма! — воскликнула Мэг. — Ну конечно. Теперь… Эмма была очень разумным, серьезным человеком, верно?

— Нет, — ответила я. Дело совершенно безнадежное. — Эмма была вовсе не такой, а сильной и немного наивной — даже чуть-чуть… нервной. Хотя казалась забавной и смешливой, у нее часто бывало плохое настроение. Она была также непредсказуемой — могла совершать… опрометчивые поступки. — Я с горечью подумала о последнем из них. — Но вы скажете мне, чем она занималась? Нужно удостовериться, что это та самая Эмма.

Мэг снова закрыла глаза, потом широко распахнула.

— Я вижу шляпу… — Я почувствовала эйфорию, смешанную с ужасом. — Черную шляпу, — продолжала Мэгги.

— Какой она формы? — спросила я с бьющимся сердцем.

Мэг зажмурилась.

— Она плоская и… четырехугольная… с длинной черной кисточкой.

Я упала духом.

— Вы описываете академическую шапочку.

Мэг улыбнулась.

— Верно, потому что Эмма была учительницей, разве не так?

— Нет.

— Ну… значит, она надевала такую шапочку на выпускную церемонию. Может, я видела именно этот момент. — Глаза Мэг снова сузились, она немного приподняла голову, словно пытаясь сосредоточиться на чем-то, исчезающем за горизонтом.

— Нет, — раздражилась я. — Эмма училась в Королевском колледже искусств.

— Я так и думала, что она имеет отношение к искусству, — обрадовалась Мэг. — И оказалась права. — Она понурилась и снова закрыла глаза, будто вознося молитву. Послышался телефонный звонок. Что это за мелодия? Ну да. «Дух в небе». Звуки доносились с груди Мэг. — Извините, — сказала она, доставая из-за пазухи сначала пачку «Силк кат», а затем мобильный. — Привет! Понятно… Вы не можете… Все в порядке. Спасибо, что дали мне знать. — Она захлопнула телефон и снова сунула его себе за пазуху, изящно протолкнув средним пальцем. — Вам повезло, — сообщила она. — Визит в двенадцать только что отменили — мы можем продолжить.

Я встала:

— Спасибо, Мэг, но не стоит.

Я шла на ужин с Майлзом и думала, что некоторые люди считают себя способными контролировать свои негативные мысли — размещать их в ячейках памяти и вынимать лишь в нужное время. Идея заманчивая, но я никогда в нее не верила. По собственному опыту знаю: печаль и сожаления приходят произвольно и способны просто-напросто оглушить вас. Единственное действенное лекарство — это время, хотя история миссис Белл доказывает, что иногда для излечения не хватает целой жизни. Работа, конечно, также является противоядием, поскольку отвлекает от подобных мыслей. «Майлз тоже способен отвлечь меня от них», — подумала я, в среду после восьми отправившись на свидание с ним.

Я нарядилась — надела коктейльное платье шестидесятых из бледно-розового шелка, из которого делают сари, а сверху накинула старинную золотую пашмину.

— Мистер Арчант уже здесь, — сказал метрдотель ресторана «Оксо тауэр». Я пошла за ним и увидела за столиком у большого окна Майлза. Он изучал меню. С упавшим сердцем я отметила его седые волосы и полукруглые очки для чтения. Затем он поднял глаза, увидел меня, и лицо его озарилось радостной, хотя несколько смущенной улыбкой, и это развеяло мое разочарование. Майлз встал, сунул очки в карман пиджака и поправил желтый шелковый галстук. Забавно, когда столь искушенный мужчина чувствует себя так неловко.

— Фиби. — Он расцеловал меня в обе щеки и положил руку на плечо, словно пытаясь привлечь к себе. Притягательность Майлза застала меня врасплох. — Хотите бокал шампанского? — спросил он.

— С удовольствием.

— «Дом Периньон» подойдет?

— Если нет чего-то получше, — пошутила я.

— Шампанского «Круг Винтаж» у них нет, я спрашивал.

Я рассмеялась, но потом поняла, что Майлз говорит серьезно.

Мы болтали, наслаждаясь видом на залитую солнцем реку и собор Святого Павла, и меня трогало, как сильно Майлз старается произвести впечатление и каким счастливым кажется в моем обществе. Я спросила его о работе, и он ответил, что является партнером-основателем юридической фирмы, где дает консультации три дня в неделю.

— Я наполовину пенсионер. — Он сделал глоток шампанского. — Но люблю держать руку на пульсе и помогаю привлекать клиентов, что обеспечивает развитие дела. А теперь, Фиби, расскажите о вашем магазине — почему вы решили открыть его? — Я коротко поведала Майлзу о своей работе в «Сотби». Он сделал большие глаза. — Значит, я вел битву с профессионалом?

— Да, — ответила я, когда он отдавал официанту карту вин. — Но я действовала как любительница. Меня переполняли эмоции.

— Должен сказать, вы торговались весьма умело. Но что такого особенного в… будьте добры, назовите имя того дизайнера еще раз.

— Мадам Грес, — терпеливо сказала я. — Она была величайшим кутюрье в мире. Она очень любила складки и плиссировку и драпировала непосредственно фигуру, так что получались удивительные платья, превращавшие женщин в прекрасные статуи, подобные «Духу экстаза» на «роллс-ройсах». Мадам Грес была очень смелым скульптором и ваяла из ткани.

Майлз сложил руки.

— В каком смысле?

— Открыв в сорок втором году в Париже Дом Грес, она вывесила в окно огромный французский флаг в знак неповиновения оккупантам. Каждый раз, когда немцы снимали его, она вывешивала новый. Они знали об ее еврейском происхождении, но не трогали, надеясь, что она будет одевать их жен. Мадам Грес отказалась делать это, и они закрыли ее Дом. Она, как это ни печально, умерла в безвестности и нищете, хотя была гением.

— И что вы станете делать с платьем?

Я слегка пожала плечами:

— Не знаю.

Он улыбнулся.

— Сохраните его для своей свадьбы.

— Мне уже предлагали это, но сомневаюсь, что когда-нибудь использую его с такой целью.

— Вы были замужем? — Я покачала головой. — Но были близки к этому? — Я кивнула. — Были помолвлены? — Я снова кивнула.

— Вы позволите мне расспросить вас об этом?

— Простите — лучше не надо. — Я прогнала мысли о Гае. — А как насчет вас? — полюбопытствовала я, когда принесли закуски. — Вы прожили в одиночестве десять лет — почему…

— Почему я снова не женился? — Майлз пожал плечами. — У меня были подруги, — он взял столовую ложку, — и очень милые, но… до свадьбы дело не дошло. — Разговор естественным образом коснулся жены Майлза. — Эллен была хорошим человеком. Я обожал ее. Она была американкой и успешной художницей — в основном писала портреты детей. Она умерла десять лет назад, в июне. — Он задержал дыхание, словно мы обсуждали трудную для него тему. — Однажды днем ее хватил удар.

— Почему?..

Он опустил ложку.

— Кровоизлияние в мозг. Весь день ужасно болела голова, но поскольку у нее бывали мигрени, она не поняла, что это необычная головная боль. — Майлз помолчал. — Вы не можете представить, какой шок…

— Да, — тихо сказала я.

— Но я по крайней мере успокаивал себя тем, что в этом не было ничьей вины. — Я почувствовала укол зависти. — Просто одна из ужасных, неизбежных случайностей — воля Господня, или как еще это можно назвать?

— И как ужасно для Роксаны.

Он кивнул.

— Ей было всего шесть лет. Я посадил ее к себе на колени и попытался объяснить, что мамочка… — Его голос дрогнул. — Никогда не забуду выражение ее лица, когда она всеми силами пыталась понять непостижимое — половина ее вселенной просто… исчезла. — Майлз вздохнул. — Я знаю, это постоянно мучает Рокси, хотя по ней и не скажешь. У нее острое чувство того, что у нее нет… чувство…

— Утраты? — осторожно подсказала я.

Майлз посмотрел на меня.

— Утраты. Да. Так оно и есть.

Зазвонил его блэкберри. Он вынул из кармана очки, нацепил на кончик носа и посмотрел на экран.

— Это Рокси. Вы извините меня, Фиби? — Он снял очки, вышел из зала и остановился на террасе, облокотившись о балкон; его галстук слегка развевался на ветру. Похоже, разговор с Рокси был серьезным. Наконец Майлз убрал телефон в карман.

— Простите, — сказал он, возвращаясь к столику. — Я мог показаться вам грубым, но когда твой ребенок…

— Понимаю, — кивнула я.

— У нее застопорилось дело с эссе по древней истории, — объяснил он. Официант тем временем принес основное блюдо. — Она пишет о Боадицее.

— Разве ее в наши времена не называют Боудиккой?

Майлз согласно склонил голову.

— Вечно забываю об этом. Все время приходится напоминать себе, что Бомбей превратился в Мумбай.

— А «Купол тысячелетия» — в «Арену О2».

— Правда? — удивился он и улыбнулся. — Как бы то ни было, Рокси должна сдать эссе завтра, а она только начала писать его. Иногда она бывает немного неорганизованной, — нахмурился он.

Я взяла вилку.

— А ей нравится ее школа?

Майлз пожал плечами.

— Похоже, да, хотя судить еще рано: она учится там всего две недели.

— А где училась раньше?

— В школе Святой Мэри — это учебное заведение для девочек в Доркинге. Но… — Я посмотрела на него. — Ничего путного из этого не вышло.

— Ей не понравилось жить вне дома?

— Она не возражала, но там возникло… — Майлз поколебался, — некоторое недоразумение — за несколько недель до получения аттестата о среднем образовании. Потом все… прояснилось. Но я решил, что лучше ей учиться в другом месте. И теперь она в Беллингэме. Похоже, ей там нравится, и я молю Бога, чтобы она хорошо сдала экзамены.

— И поступила в университет?

Майлз покачал головой.

— Рокси утверждает, что это пустая трата времени.

— Правда? — Я положила вилку. — Ну… это вряд ли. Ведь вы говорили, что она хочет работать в модном бизнесе?

— Да, хотя не представляю, чем именно собирается заниматься. Она говорит о каком-нибудь глянцевом журнале, скажем, «Вог» или «Татлер».

— Но в этой сфере очень жесткая конкуренция, и, если она настроена серьезно, диплом ей очень пригодится.

— Я говорил ей об этом, — устало сказал Майлз. — Но она очень упрямая.

Подошел официант забрать наши тарелки, и я, воспользовавшись случаем, сменила тему:

— У вас такая необычная фамилия… Когда-то я была знакома с Себастьяном Арчантом, владельцем замка Фенли. Я ездила к нему, чтобы оценить коллекцию текстильных изделий восемнадцатого века. — Я вспомнила бархатный камзол и брюки 1780-х, расшитые анемонами и незабудками. — Основная часть коллекции отправилась в музеи.

— Себби — мой второй кузен, — сдержанно объяснил Майлз. — И по всей видимости, он попытался изнасиловать вас за беседкой в парке.

— Не совсем так, — изумилась я. — Но мне пришлось остаться в замке на три ночи, поскольку работы оказалось невпроворот, а поблизости не было гостиниц, и… — Я съежилась от воспоминаний. — Он попытался войти в мою комнату. Мне пришлось придвинуть к двери сундук — это было отвратительно.

— Да, узнаю Себби — хотя я понимаю этот его порыв. — Майлз на мгновение задержал на мне взгляд: — Вы очаровательны, Фиби. — От прямоты комплимента у меня перехватило дыхание. Я даже почувствовала небольшую волну желания. — А я ближе к французской части семейства. Они виноделы.

— Где?

— В Папском замке, в нескольких милях к северу от…

— Авиньона, — перебила я.

— Вы хорошо знаете эти места?

— Я время от времени езжу в Авиньон за товаром, и отправлюсь туда в следующий уик-энд.

Майлз опустил бокал красного вина.

— И где вы остановитесь?

— В отеле «Европа».

Он с радостным удивлением покачал головой.

— Ну, мисс Свифт, если вы согласны на второе свидание со мной, я опять поведу вас ужинать, поскольку тоже там буду.

— Вы там будете?

Майлз счастливо кивнул.

— Почему?

— Потому что другой мой кузен, Паскаль, владеет виноградником. Мы с ним всегда были близки, и каждый сентябрь я помогаю ему с уборкой урожая. Виноград только начали собирать, а я приеду на последние три дня. — Когда вы туда прибываете? — Я ответила. — Тогда мы с вами окажемся там в одно время, — с довольным видом сказал он, растрогав меня до глубины души. — Знаете, — произнес Майлз, когда принесли кофе, — я не могу избавиться от мысли, что это судьба. — Он вновь потянулся за своим телефоном. — Простите, Фиби. — Майлз надел очки и посмотрел на экран, нахмурив брови. — Рокси по-прежнему корпит над своим эссе. Пишет, что просто в отчаянии — большими буквами и с несколькими восклицательными знаками. Пожалуй, мне пора домой. Вы извините меня?

— Конечно. — Вечер был почти завершен, а его привязанность к дочери показалась мне трогательной.

Майлз сделал знак официанту и взглянул на меня.

— Я получил огромное наслаждение от этого вечера.

— Я тоже, — правдиво ответила я.

— Это хорошо, — улыбнулся Майлз.

Он оплатил счет, и мы поехали в лифте вниз. На улице я собиралась попрощаться с Майлзом и пройти пять минут до станции «Лондонский мост», но перед нами остановилось такси.

Водитель открыл окно.

— Мистер Арчант?

Майлз кивнул и повернулся ко мне.

— Я заказал такси, чтобы меня отвезли в Кэмберуэлл, а затем вас доставят в Блэкхит.

— О. Я собиралась добраться на метро.

— Даже слышать об этом не хочу.

Я посмотрела на часы и запротестовала:

— Сейчас всего четверть одиннадцатого!

— Но если я вас подвезу, то проведу с вами чуть больше времени.

— В таком случае, — улыбнулась я, — спасибо.

Мы с Майлзом ехали по южному Лондону и пытались вспомнить, что знаем о Боудикке, но припомнили только, что она была королевой времен железного века, восставшей против римлян. «Папа знает, — подумала я, — но звонить ему поздно — по ночам он встает к Луи».

— Она ведь разрушила Ипсуич? — спросила я, когда мы ехали по Уолуорт-роуд.

Майлз погрузился в свой блэкберри.

— Это был Колчестер, — сказал он, глядя на экран через очки. — Все это есть на сайте «Британники». Приеду домой, возьму оттуда куски и перепишу своими словами.

А я подумала, что в шестнадцать лет Рокси могла бы сделать это сама.

Мы пересекли Кэмберуэлл-Грин, свернули в Кэмберуэлл-Гроув и вскоре остановились. Так вот где живет Майлз. Я посмотрела на элегантный георгианский дом, немного отстоявший от дороги, и увидела, что занавеска на окне внизу отдернута и в нем маячит бледное лицо Рокси.

Майлз повернулся ко мне.

— Было так приятно повидать вас, Фиби. — Наклонился и поцеловал меня, на мгновение прижавшись щекой к моей щеке. — Значит… увидимся во Франции? — Его взволнованное лицо свидетельствовало, что это вопрос, а не утверждение.

— Увидимся во Франции, — ответила я.

Я была довольна, что меня пригласили на «Радио-Лондон» обсудить винтажную одежду, пока не вспомнила, что их студия находится на Мэрилбоун-Хай-стрит. В понедельник утром я заставила себя пойти по Мэрилбоун-лейн. Проходя мимо магазина, где продавались ленты и Эмма покупала украшения для своих шляп, я попыталась представить себе ее дом в нескольких кварталах отсюда, где теперь жили другие люди. Я воображала ее вещи, упакованные в сундуки, в гараже родителей. Затем с волнением вспомнила о дневнике Эммы, в котором она ежедневно делала записи. Рано или поздно ее мать прочтет его.

Когда я добралась до «Амичи» — кафе, куда мы часто ходили с Эммой, мне вдруг почудилось, будто я вижу ее сидящей у окна с обиженным, озадаченным лицом. Но конечно, это была не Эмма — просто женщина, немного похожая на нее.

Я толкнула стеклянную дверь радио «Лондон». Швейцар выдал мне бейджик и попросил подождать. Я сидела около стойки администратора и слушала бормотание радио: «Теперь новости для путешественников… Саут-Серкулар… инцидент на Хайбери-корнер… 94.9 FM… Погода в Лондоне… рекордно высокий уровень… со мной Джинни Джоунс… и через несколько минут я буду разговаривать о старомодной — вернее, старой — одежде с владелицей винтажного магазина Фиби Свифт». У меня засосало под ложечкой. Появился продюсер Майк с клипбордом в руке.

— Это всего лишь дружеская пятиминутная беседа, — объяснил он, ведя меня по ярко освещенному коридору. Он нажал плечом на тяжелую дверь студии, и та с тихим стуком открылась: сейчас идет передача в записи, так что можно разговаривать, — пояснил он, когда мы вошли. — Джинни, познакомься с Фиби.

— Привет, Фиби! — поздоровалась Джинни, и я села. Она кивнула на лежащие передо мной наушники. Я надела их и услышала, что предыдущая передача подходит к концу. Затем ведущий какое-то время шутил со спортивными репортерами — что-то там о Лондонской Олимпиаде, после чего последовал анонс передачи Денни Бейкера.

— А теперь, — улыбнулась Джинни, — от лохмотьев к богатству. Вот на что надеется Фиби Свифт. Она недавно открыла магазин винтажной одежды в Блэкхите — «Деревенский винтаж» — и сейчас присоединится ко мне. Фиби, только что завершилась Лондонская неделя моды, и на ней большое внимание было уделено винтажной одежде, это так?

— Да. Несколько основных домов моды использовали элементы винтажа в своих последних коллекциях.

— А почему винтаж придает изюминку одежде de nos jours[18]?

— Думаю, то обстоятельство, что такие иконы стиля, как Кейт Мосс, выбирают его, оказывает большое влияние на рынок.

— На ней было золотое атласное платье тридцатых годов, которое разорвали на лоскуты?

— Да — но это обратный случай: от богатства к лохмотьям, поскольку говорили, будто оно стоит две тысячи фунтов. Теперь многие голливудские звезды надевают винтаж, чтобы пройтись в такой одежде по красному ковру, — скажем, Джулия Робертс появилась на вручении «Оскаров» в винтажном платье от Валентино, а Рене Зеллвегер — в канареечном платье пятидесятых от Джин Дессес. Все это изменило отношение к винтажу, на который раньше смотрели как на что-то богемное и причудливое, но теперь считают изысканным.

Джинни сделала пометку в сценарии.

— А как влияет винтаж на девушек?

— Если вы знаете, что носите нечто исключительно индивидуальное и прекрасно сделанное, то это повышает вашу самооценку. Кроме того, у вашей одежды есть история — наследство, если хотите, и это дает вам некоторую опору в жизни. Современная одежда не имеет такого дополнительного измерения.

— Какие советы вы можете дать тем, кто покупает винтаж?

— Будьте готовы потратить немало времени на поиски подходящего вам платья и ищите то, что вам к лицу. Если у вас выразительные формы, не стоит обращаться к платьям двадцатых или шестидесятых, поскольку прямой покрой не пойдет вашей фигуре; подберите нечто времен сороковых или пятидесятых. Если вам нравятся тридцатые годы, то имейте в виду: их силуэты не смотрятся на объемном животе или большом бюсте. Будьте реалистами. Не приходите в винтажный магазин в надежде превратиться, скажем, в Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани», поскольку это может оказаться совершенно не ваш стиль и вы упустите нечто важное.

— А что носите вы, Фиби?

— На мне цветастое шифоновое платье для чаепитий неизвестного дизайнера конца тридцатых — это мой любимый период — и винтажный кашемировый кардиган.

— Очень мило. Вы действительно клево одеты. — Я улыбнулась. — А вы всегда носите винтаж?

— Да — и если не костюм целиком, то хотя бы аксессуары; я нечасто обхожусь совсем без винтажа.

— Но, — состроила гримаску Джинни, — вряд ли я захочу носить чью-то старую одежду.

— Некоторые люди разделяют ваше мнение. — Я подумала о маме. — Но мы, любительницы винтажа, такими родились и потому не чувствуем брезгливости. Мы считаем, что маленькое пятнышко или другая «метка» — небольшая плата за обладание чем-то оригинальным и, возможно, носящим легендарное имя.

Джинни перестала писать.

— Так какие тогда проблемы возникают с винтажем? Цены?

— Нет, учитывая качество, цены остаются разумными, что является еще одним преимуществом в наше кризисное время. Проблема в размерах: винтажная одежда довольно маленькая. От сороковых до шестидесятых были модны тонкие талии, платья и жакеты сильно зауживали, и женщины носили корсеты и тесные пояса, чтобы надеть их. К тому же сейчас женщины стали крупнее. Мой совет покупательницам винтажа — игнорируйте указанный на ярлыке размер и просто померяйте понравившееся платье.

— А как ухаживать за старой одеждой? — спросила Джинни. — Вы можете дать какие-то советы по этому поводу?

— Тут есть несколько основных правил. Вязаные изделия надо стирать вручную, используя детский шампунь, и не замачивать, поскольку это может повредить волокно; сушить их надо, вывернув наизнанку, на чем-то плоском.

— А как насчет нафталина? — спросила Джинни, зажав нос.

— Он пахнет отвратительно, а более слабые средства часто не работают. Лучше всего хранить притягательные для моли вещи в полиэтиленовых пакетах; и запах духов в гардеробе делает чудеса — что-нибудь сильное и сладкое, типа «Фенди», отпугивает моль.

— И меня тоже, — рассмеялась Джинни.

— Что касается шелковых изделий, — продолжала я, — то храните их на мягких плечиках в тени, поскольку шелк быстро выцветает. Атлас держите подальше от воды — он может пойти морщинами — и никогда не покупайте мятый или потертый атлас, его нельзя будет носить.

— Как это и обнаружила Кейт Мосс.

— Верно. Я также советую вашим слушателям не покупать вещи, которые отчаянно нуждаются в чистке, поскольку она может оказаться бессильной: желатиновые блестки расплавляются при использовании современных чистящих технологий, бакелитовые или стеклянные бусины могут потрескаться.

— Вот еще одно винтажное слово — «бакелит», — сказала Джинни. — Но где покупают винтажную одежду? Кроме магазинов вроде вашего, очевидно…

— На аукционах, — ответила я, — и винтажных ярмарках — они проводятся несколько раз в год в больших городах. Делают это и по Интернету, но в таких случаях надо тщательно уточнить все ваши мерки.

— А как насчет благотворительных магазинов?

— В них тоже можно найти винтаж, но не ожидайте очень уж выгодных покупок. Благотворительные заведения стали неплохо разбираться в такой одежде.

— Наверное, множество людей приносят вам вещи на продажу или просят порыться у них в гардеробах и на чердаках?

— Да, и это очень интересно — никогда не знаешь, что найдешь; когда я вижу вещь, которая мне нравится, у меня появляется удивительное чувство… — Я положила руку на грудь. — Это похоже на… влюбленность.

— Значит, это винтажный роман.

— Можно сказать и так, — улыбнулась я.

— У вас есть еще какие-нибудь советы?

— Да. Если вы что-то продаете, проверьте карманы.

— Вы часто обнаруживаете в них какие-то вещи?

— Самые разные — ключи, ручки, карандаши.

— И даже деньги? — пошутила Джинни.

— К сожалению, нет — хотя однажды я обнаружила квитанцию почтового перевода на два шиллинга и шесть пенсов.

— Так что проверяйте карманы, дорогие радиослушатели, — сказала Джинни, — и обязательно загляните в магазин Фиби Свифт «Деревенский винтаж» в Блэкхите, если хотите узнать, какими мы были и что носили. С нами была Фиби Свифт. Спасибо.

Рано утром я села в «Евростар» на вокзале Сент-Панкрас, чтобы отправиться в Авиньон, решив насладиться путешествием, занимавшим около шести часов с пересадкой в Лилле. Ожидая отправления поезда, я просматривала «Гардиан» и в разделе «Сити» с удивлением обнаружила фотографию Кейта и статью о его риелторской компании «Феникс ленд», специализировавшейся на покупке участков для вторичной застройки. Ее недавно оценили в двадцать миллионов фунтов, и она планировала разместить свои акции на бирже. В статье говорилось, что Кейт начинал с продажи по почте сборных кухонь, но в 2002 году его склад поджег какой-то недовольный служащий. Приводились слова Кейта: «Это была худшая ночь в моей жизни. Но, глядя, как горит склад, я поклялся возродить из пепла что-то стоящее». «Так вот откуда взялось название его новой компании», — подумала я, когда поезд тронулся.

Затем я обратилась к экземпляру «Черного и зеленого», который взяла на станции в Блэкхите. Я была слишком усталой, чтобы прочитать его раньше. Там приводились местные новости о стремительно растущей ренте, угрозе независимым магазинам от сетевых универмагов, о проблемах с парковкой и пробками. А также анонс культурных мероприятий уикэнда, включая статью об «Арене О2». Был здесь также раздел с фотографиями известных гостей наших мест, в том числе и Хлоэ Севиньи, обозревающей витрину «Деревенского винтажа». Имелись и снимки знаменитых жителей округи: Джулс Холланд покупает цветы, Гленда Джексон на благотворительном концерте в Блэкхит-Холлс.

На центральном развороте была статья Дэна о Центре воспоминаний, озаглавленная «А LA RECHERCHE DU TEMPS»[19]: «В Центре воспоминаний ценят прошлое, — писал он. — Здесь пожилые люди могут поделиться своими воспоминаниями друг с другом и с молодежью… Ценность устных рассказов… Истории из первых уст… Тщательно подобранные памятные вещи помогают воскресить прошлое… Центр стремится повысить качество жизни стариков, подчеркивая значимость их воспоминаний для всех поколений…»

Эта была прочувствованная, хорошо написанная статья.

Поезд набрал скорость, я закрыла газету и стала смотреть на пейзажи Кента. Урожай почти собрали; на чернеющих полях жгли оставшуюся солому. Легкий алебастровый дым смешивался с ароматами позднего лета. Когда мы проезжали Эшфорд, я неожиданно представила Дэна, стоящего на платформе в несуразно подобранной одежде и машущего мне, проносящейся мимо, рукой. Вскоре состав оказался под Ла-Маншем, а затем вынырнул на Бельгийскую равнину с ее невзрачными полями.

В Лилле я пересела на скоростной поезд, который должен был доставить меня в Авиньон. Прислонившись головой к окну, я заснула и видела во сне Майлза, Анни и девушку, пришедшую за зеленым бальным платьем, и ту, которая не может иметь детей и купила розовое. Потом мне приснилась миссис Белл в детстве — она шла по полям с синим пальто в руках в поисках подруги, которую никогда не найдет. Я открыла глаза, и, к моему удивлению, мимо уже проносились прованские земли с терракотовыми домиками, серебристой почвой и зелено-черными кипарисами, похожими на восклицательные знаки.

Повсюду виднелись виноградные лозы, посаженные такими прямыми рядами, что, казалось, поля причесали. Сельские рабочие в яркой одежде шли за виноградоуборочными машинами, едущими вдоль этих рядов, поднимая пыль. Vendanges[20] был в самом разгаре.

«Avignon TGV, — услышала я. — Descendez ici pour Avignon — Gare TVG»[21].

Я вышла из здания вокзала, жмурясь от яркого солнечного света; взяла напрокат машину и поехала вдоль средневековых стен, по узким улочкам в отель.

Зарегистрировавшись, я приняла душ, переоделась и пошла по главной авиньонской улице Республики с ее магазинами и кафе. Несколько минут я простояла на площади Часов. Перед импозантной ратушей медленно кружилась ярмарочная карусель. Я смотрела на детей, сидящих на золотисто-белых лошадках, и представляла себе Авиньон в менее безобидные времена. Я видела немецких солдат с автоматами там, где теперь стояла я. Видела миссис Белл и ее брата, смеющихся и показывающих на них пальцами, и обеспокоенных родителей. Затем я прошла к Папскому дворцу и расположилась в кафе перед средневековой крепостью, а солнце тем временем начинало садиться в почти бирюзовом небе. Миссис Белл рассказывала мне, что в конце войны подвалы дворца использовались как бомбоубежища. Я смотрела на огромное здание и представляла толпы людей, бегущих к нему под вой сирен.

Потом я вернулась в настоящее и стала планировать поездки, которые мне предстоит совершить в ближайшие два дня. Когда я изучала карту, зазвонил мой мобильный. Я посмотрела на экран и нажала зеленую кнопку.

— Майлз, — обрадовалась я.

— Фиби, вы уже в Авиньоне?

— Сижу перед Папским дворцом. А где вы?

— Только что приехали к моему кузену. — Я отметила, что Майлз сказал «мы», — значит, Рокси с ним. И хотя это было неудивительно, настроение слегка испортилось. — Что вы делаете завтра? — спросил Майлз.

— Утром пойду на рынок, а затем на ярмарку в Пужо.

— Ну, Пужо находится на полпути к Папскому замку. Почему бы вам не объявиться здесь, закончив свои дела, и мы поужинаем?

— С удовольствием, Майлз, но где находится «здесь»?

— Место называется Шато-де-Боскет. Его легко найти. Поезжайте через Папский замок, а затем, покинув деревню, сворачивайте к Оранжу и через милю увидите справа большой квадратный дом. Приезжайте поскорее, как только сможете.

— Хорошо.

Так что этим утром я ехала вдоль берега Роны на рынок. Я припарковалась в середине деревни и вернулась по узкой центральной улице к рынку, где торговцы выложили свои antiquités[22] на подстилки. Там были старые велосипеды и выцветшие шезлонги, фарфор со сколами и поцарапанное граненое стекло, старинные клетки для птиц, ржавые инструменты и потертые плюшевые мишки со сморщенными кожаными лапами. За некоторыми прилавками продавали старые, написанные маслом картины и прованские стеганые одеяла, а между платанами были натянуты веревки, на которых висела одежда, развевавшаяся на легком ветру.

— Ce sont que des vrais antiquités, madame, — приветливо сказала одна продавщица, когда я рассматривала ее товар. — Tout en très bon état[23].

Здесь было на что посмотреть. Я провела пару часов, выбирая ситцевые платья сороковых-пятидесятых годов и белые ночные рубашки двадцатых-тридцатых. Одни были сшиты из грубого деревенского льна, другие — из смеси льна и хлопка или из тонкой валансьенской прозрачной ткани, колышущейся на ветру. Многие рубашки украшала прекрасная вышивка. Я гадала, чьи руки создали изумительные маленькие цветы и листья, которые я теперь трогала, и приносила ли этим людям удовольствие столь тонкая работа, и приходило ли им в голову, что следующие поколения будут любоваться ими и дивиться им.

Купив все, что хотела, я зашла в кафе и пообедала. Теперь можно было поразмыслить о свидании. Я думала, что буду чувствовать себя неуютно, но этого не произошло. Я представила себе, что делает Гай и как бы он ощущал себя здесь. Потом позвонила Анни.

— В магазине много народу, — сообщила она. — Я уже продала юбку с турнюром от Вивьен Вествуд и вискозное пальто от Диора.

— Дела идут хорошо.

— Но помните, что вы сказали по радио об Одри Хепберн?

— Да.

— Сегодня одна женщина попросила сделать из нее Грейс Келли. Это было довольно сложно.

— Она недостаточно привлекательна?

— О, она была великолепна. Просто было легче превратить ее в Грейс Джонс.

— А.

— И еще ваша мама заходила спросить, не отобедаете ли вы с ней, — она забыла, что вы во Франции.

— Я позвоню ей.

Я так и сделала, но мама начала говорить о каком-то новом лечении, к которому присматривалась, — метод назывался «плазменная регенерация».

— Вчера утром я отпросилась с работы, чтобы поехать в клинику, — рассказывала она, пока я потягивала кофе. — Этот метод хорошо помогает при глубоких морщинах. Они используют азотную плазму, чтобы стимулировать естественные процессы регенерации кожи, — ее вводят под кожу, и там образуется фибробласт. В результате, хочешь — верь, хочешь — нет, получается новый эпидермис. Фиби? Ты меня слушаешь?

— Да, но мне пора идти.

— Если я не стану делать плазменную регенерацию, — продолжала мама, — то можно попробовать один из наполнителей — рестилайн, перлайн или скулптру, — и еще они говорят об аутологическом переносе жира: его берут со спины или ягодиц и трансплантируют на лицо — на щеки, но дело в том…

— Прости, мама, мне действительно пора. — Я чувствовала себя почти больной.

Я села в машину, выбросила из головы мысли о странной процедуре, которую только что описала мне мама, и направилась в Пужо.

Увидев указатель на Папский замок, я с удовольствием подумала о встрече с Майлзом. У меня было с собой платье, чтобы переодеться, — ведь я весь день проходила в одной и той же одежде.

Рынок в Пужо был маленьким, но я купила еще шесть ночных рубашек и несколько вышитых блузок с фестончатыми вырезами: девушки любят носить их с джинсами. Было уже половина четвертого. Я нашла кафе и переоделась в хлопчатобумажный сарафан в сине-белую полоску начала шестидесятых «Сен-Мишель».

Покинув Пужо, я увидела сельских рабочих, трудившихся на виноградниках, простиравшихся во все стороны. Указатели вдоль дороги приглашали меня остановиться в этом domaine[24] или том château[25] и попробовать местное вино.

Теперь передо мной, высоко на холме, раскинулся Папский замок; белые дома скучились у средневековой башни. Я проехала деревню и повернула направо, к Оранжу. Через милю или около того я увидела указатель на Шато-де-Боскет.

Я свернула на обрамленную кипарисами подъездную дорожку, в конце которой виднелся большой, квадратный, выстроенный в форме замка дом. По обеим сторонам тянулись виноградники, там работали мужчины и женщины, их лица скрывали низко надвинутые шляпы. Заслышав шум машины, какой-то седой человек выпрямился, козырьком приложил руку к глазам и помахал мне. Я помахала в ответ.

Припарковавшись, я увидела Майлза, широко шагавшего ко мне по винограднику. Я открыла окно, и он улыбнулся; его лицо было в пыли, и морщины вокруг глаз напоминали колесные спицы.

— Фиби! — Он открыл дверцу машины. — Добро пожаловать в Шато-де-Боскет. — Я вышла из машины, и он поцеловал меня. — Вы познакомитесь с Марселем и Сесиль чуть позже — сейчас все работают не покладая рук, — кивнул он на виноградник. — Завтра последний день, так что время поджимает.

— Могу я помочь?

— А вы хотите? Это пыльная работа.

— Не имеет значения, — пожала я плечами и взглянула на рабочих с черными ведрами и секаторами. — Вы не используете виноградоуборочные машины?

Он отрицательно покачал головой.

— В Папском замке виноград собирают вручную в соответствии с законом апелласьона[26] — вот зачем нам нужна эта небольшая армия. — Он посмотрел на мои туфли-лодочки: — С обувью у вас все в порядке, но вам понадобится фартук. Подождите меня здесь. — Когда Майлз направился к дому, я заметила Рокси — она сидела на скамейке и читала журнал.

— Привет, Рокси! — окликнула я девушку и направилась к ней. — Эй, Рокси, привет! — Роксана подняла глаза и, не снимая темных очков, слабо улыбнулась, а затем опять принялась за чтение. Я почувствовала себя так, словно мне дали резкий отпор, но утешилась тем, что большинство шестнадцатилетних девушек не умеют общаться. Плюс к тому она видела меня всего однажды, так с какой стати излучать дружелюбие?

Майлз вышел из дома с синей шляпой от солнца.

— Вам потребуется еще и это. — Он нахлобучил шляпу мне на голову. — И это… — вручил он мне бутылку с водой. — А фартук защитит ваше платье. Он принадлежал матери Паскаля: она была очень милой леди, верно, Рокси? Но довольно крупной.

— Ты хочешь сказать, толстой? — осведомилась Рокси, потягивая колу.

Майлз развернул большой фартук, надел на меня и зашел мне за спину, чтобы завязать тесемки.

— Ну вот, — сказал он, завязав бантик. Вы выглядите очаровательно. — Я внезапно почувствовала неловкость, поскольку Рокси пристально смотрела на меня сквозь очки. Майлз подхватил два пустых ведра и пошел к винограднику, помахивая ими. — Ну, Фиби, можно приступать.

— А здесь нужны какие-то особые умения? — спросила я, шагая рядом с ним.

— Практически нет, — ответил он, когда мы оказались среди искривленных лоз. Мы шли между ними, то и дело спугивая воробьев; кузнечики при нашем приближении прыскали в разные стороны. Майлз сорвал небольшую виноградную гроздь и дал мне.

Я раздавила на языке виноградину:

— Очень вкусно. Какой это сорт?

— «Гренаш». Лозы довольно старые. Их посадили в шестидесятом году — это год моего рождения. Но они все еще очень сильные, — добавил он лукаво и посмотрел на небо, прикрыв глаза рукой. — Слава Богу, погода хорошая. В две тысячи втором здесь случилось катастрофическое наводнение, и виноград сгнил; в тот год мы произвели пять тысяч бутылок вина вместо ста тысяч — это было настоящее бедствие. Деревенский священник всегда благословляет урожай; в этом году он, похоже, хорошо поработал, потому что результаты превзошли все ожидания.

Земля была покрыта крупной круглой галькой: внутри побитых камешков иногда мерцал белый кварц.

— Эти камни — большая помеха, — заметила я, спотыкаясь.

— Да уж, — согласился Майлз. — Их намыла сюда Рона. Но они нужны нам, поскольку накапливают дневное тепло и отдают его ночью — одна из причин, почему здесь такой хороший виноград. Вы можете начать отсюда. — Майлз наклонился к лозе, отодвинул красно-золотую листву, и на свет показалась большая кисть черного винограда. — Придерживайте ее снизу. — Я почувствовала тепло ягод. — А теперь перерезайте стебель, но не трогайте листья, затем кладите ее в первое ведро, стараясь как можно меньше касаться руками.

— А для чего предназначено другое ведро?

— Для винограда похуже — мы забраковываем двадцать процентов того, что собираем, — этот виноград пойдет на производство столового вина.

Вокруг царила праздничная атмосфера — рабочие смеялись и переговаривались между собой, некоторые слушали плееры. Одна девушка пела арию из «Волшебной флейты», в которой речь идет о мужьях и женах. Ее чистое приятное сопрано разносилось над виноградником.

«Как странно слушать это именно сегодня», — подумала я.

— А кто эти сборщики винограда? — спросила я у Майлза.

— Местные, которые помогают нам каждый год, плюс студенты и рабочие-иностранцы. Vendanges[28] в этом поместье занимает около десяти дней, а потом Паскаль устраивает большую вечеринку, чтобы отблагодарить всех.

Я поднесла секатор к стеблю:

— Нужно обрезать здесь?

Майлз наклонился и положил свою руку на мою.

— Лучше здесь, — сказал он. — Вот так. — Я почувствовала желание. — Теперь режьте — но грозди тяжелые, не позвольте им упасть. — Я осторожно положила виноград в ведро. — Я буду рядом. — И Майлз вернулся к своим ведрам, стоявшим в нескольких ярдах от моих.

Было жарко, работа оказалась тяжелой. Я была рада воде и особенно фартуку, который успел покрыться белой пылью. Я выпрямилась, чтобы размять спину. И посмотрела на Рокси, сидящую в тени с журналом и прохладительным напитком.

— Надо было заставить Рокси помогать нам, — услышала я слова Майлза. — Но когда имеешь дело с подростками, бессмысленно принуждать их к чему-либо.

Капля пота стекла у меня между лопаток.

— А как ее эссе по истории древнего мира?

— Все получилось замечательно. Надеюсь на высшую отметку. Я ее заслужил — писал это самое эссе всю ночь.

— Значит, вы отличный отец. Мое ведро полно — и что теперь?

Майлз подошел и переложил не слишком хороший виноград во второе ведро, затем подхватил оба.

— Мы отнесем их к прессу, — кивнул он на большие бетонные строения справа от дома.

В первом из них, куда мы вошли, стоял сладкий дрожжевой запах и шум, издаваемый большим белым вибрирующим цилиндром. Рядом с ним была высокая лестница, и находящийся наверху плотный мужчина в синем комбинезоне клал в него грозди, которые передавала ему хрупкая блондинка в желтом платье.

— Это Паскаль, — пояснил Майлз. — А это Сесиль. — Он помахал им рукой: — Паскаль, Сесиль, это Фиби!

Паскаль дружелюбно кивнул мне, взял ведро, поданное ему Сесиль, и вывалил виноград в цилиндр. Сесиль повернулась и тепло улыбнулась мне.

Майлз указал на четыре громадные красные емкости, стоящие вдоль дальней стены:

— Это бродильные чаны. Виноградный сок перекачивается в них из цилиндра через шланг. А теперь мы пойдем дальше… — Я последовала за ним в следующее строение, где было гораздо прохладнее. Там размещались металлические контейнеры с написанными на них мелом датами. — Здесь и в этих дубовых бочках выдерживается забродивший виноградный сок. А примерно через год мы разливаем его по бутылкам.

— А когда его можно пить?

— Столовое через полтора года, приличные вина — через два-три, а винтажные хранятся до пятнадцати лет. Мы производим в основном красное вино.

В стороне стоял стол с полупустыми бутылками, закупоренными серыми пробками; здесь были также стаканы, пара штопоров и несколько книг о вине. Стены украшали diplâmes d'honneur[29] в рамочках, которые вина из Шато-де-Боскета получили на международных винных фестивалях.

Я заметила на одной бутылке красивую этикетку — черный дрозд держал в клюве виноградную гроздь — и присмотрелась к ней.

— «Песня дрозда», — повернулась я к Майлзу. — Я пила это вино на прошлой неделе — в Гринвичском кинотеатре.

— Да, эта сеть закупает наши вина. Вам понравилось?

— Просто восхитительное. У него, я помню… соблазнительный букет.

— А какой фильм вы смотрели?

— «Анну Каренину».

— С?..

— Гретой Гарбо.

— Нет — я хочу спросить… с кем вы ходили в кино? Мне… просто интересно, — робко добавил он.

Я нашла неуверенность Майлза трогательной — учитывая, что в первую нашу встречу он был спокойным и учтивым.

— Мы были там с моим другом Дэном. Он в некоторой степени киноман.

— Ну… — Майлз посмотрел на часы. — Уже почти шесть. Нам лучше подготовиться. Мы поужинаем в деревне. Рокси, наверное, останется с Паскалем и Сесиль. Она может попрактиковаться во французском. А теперь, думаю, вам хотелось бы помыться…

Я подняла свои руки в пурпурных пятнах.

Когда мы шли к дому, я заметила, что Рокси покинула насиженное место, оставив там пустую бутылку из-под колы, горлышко которой атаковали осы. Майлз толкнул невероятных размеров входную дверь, и мы вошли в прохладное помещение. Холл был большим, со сводчатым потолком, неоштукатуренными балками и похожим на пещеру камином, возле которого лежали дрова. У подножия лестницы стояло на страже чучело медведя с оскаленными зубами.

— Не бойтесь его, — сказал Майлз, когда мы проходили мимо. — Он не кусается. А теперь наверх… — Мы пересекли лестничную площадку, Майлз открыл обитую панелями дверь, за которой оказалась большая ванна в форме саркофага, и снял с вешалки полотенце. — Хочу как следует отмокнуть.

— Полагаю, не здесь, — пошутила я, гадая, неужели Майлз собирается раздеться в моем присутствии. И неожиданно поняла, что не стала бы возражать против этого.

— В каждой спальне своя ванная, — объяснил он. — Моя комната напротив. Встретимся внизу через… двадцать минут?.. Рокси, — позвал он, закрывая дверь. — Ро-кси! Мне нужно с тобой поговорить…

Я развязала фартук, прекрасно защитивший мое платье, и вытерла пыль с туфель. Потом умылась, воспользовавшись старинным на вид латунным умывальником, завязала волосы в узел, оделась и немного подкрасилась.

Выйдя на лестничную площадку, я услышала шепот Майлза, а затем жалобный голос Рокси.

— Я уйду ненадолго, моя хорошая…

— Почему она здесь?

— У нее дела в этих местах…

— …Не хочу, чтобы ты уходил…

— Тогда пошли с нами.

— Не хочется…

У меня под ногой скрипнула ступенька.

Майлз посмотрел наверх — вид у него был слегка испуганный.

— А вот и вы, Фиби, — сказал он. — Вы готовы? — Я кивнула. — Я спрашивал у Рокси, не присоединится ли она к нам, — пояснил он, когда я спустилась вниз.

— Надеюсь, вы пойдете, — улыбнулась я Рокси, стараясь очаровать ее. — Мы можем побеседовать об одежде: ваш папа говорит, вы хотите сделать карьеру в области моды.

Она угрюмо посмотрела на меня.

— Да, я собираюсь заняться этим.

— Так почему бы тебе не пойти с нами? — тепло спросил отец.

— Мне не хочется выходить.

— В таком случае поужинай со сборщиками винограда.

— Нет уж, спасибо, — надулась Рокси.

Майлз покачал головой.

— Рокси, среди них есть милые молодые люди. Польская девушка Беата учится на оперную певицу. Она прекрасно говорит по-английски, ты можешь поболтать с ней. — Рокси пожала худыми плечами. — Тогда поешь с Паскалем и Сесиль. — Девушка застонала и сложила руки. — Не будь такой капризной! Пожалуйста, Роксана, я просто хочу, чтобы ты… — Но она уже прошла половину холла.

Майлз повернулся ко мне.

— Простите, Фиби, — вздохнул он. — У Рокси переходный возраст. — Я вежливо кивнула и вдруг вспомнила французское выражение о тинейджерах — l'âge ingrate[30]. — Она прекрасно проведет здесь пару часов. А теперь, — позвенел он ключами от машины, — пошли.

Майлз въехал в деревню и припарковал взятый напрокат «рено» на главной улице. Мы вышли, и он кивком указал на ресторан со столиками на улице. Белые скатерти колыхались на ветру. Мы миновали их, и Майлз толкнул дверь в ресторан.

— A… Monsieur Archant[31], — вкрадчиво сказал метрдотель, придерживая дверь. — C'est un plaisir de vous revoir. Un grand plaisir[32]. — Неожиданно его лицо озарила улыбка, и мужчины начали хлопать друг друга по спине и громко смеяться.

— Рад тебя видеть, Пьер! — воскликнул Майлз. — Хочу представить тебя прекрасной Фиби.

Пьер поднес мою руку к губам.

— Enchanté[33].

— Пьер и Паскаль вместе ходили в школу, — пояснил Майлз, когда метрдотель вел нас к угловому столику. — Мы проводили здесь летние каникулы тридцать пять лет назад, верно, Пьер?

Тот вытянул губы.

— Oui — il у a trente cinq ans[34]. Это было еще до того, как вы родились, — усмехнулся он. Я внезапно представила пятнадцатилетнего Майлза, держащего на руках маленького ребенка — меня.

— Хотите бокал вина? — спросил Майлз, открывая карту вин.

— Хочу, — осторожно ответила я. — Но наверное, не стоит. Ведь мне еще возвращаться в Авиньон.

— Дело ваше, — уступил Майлз, надевая очки. — Но ведь это же ужин.

— Тогда я, пожалуй, выпью один бокал, но не больше.

— А если вы решите напиться, то всегда можете переночевать в доме, — обыденно произнес он. — Там есть свободная комната — с большим сундуком!

— О, мне это не понадобится — я имею в виду комнату, — поправилась я, покраснев. — Я хочу сказать, что не останусь ночевать, спасибо. — Майлз улыбался моему смущению. — Так… вы говорите, что помогаете Паскалю с урожаем каждый год?

Он кивнул.

— Я делаю это, чтобы поддержать родственные связи — поместье основал мой прадедушка Филипп, он был и прадедушкой Паскаля. А еще мне досталась небольшая доля в деле, и я люблю чувствовать себя причастным к нему.

— Значит, Шато-де-Боскет — ваш «Деревенский винтаж».

— Так оно, похоже, и есть, — улыбнулся Майлз. — Мне нравится весь процесс виноделия. Я люблю оборудование, и шум, и запах винограда, и связь с землей. Мне импонирует, что виноградарство включает в себя столько всего — географию, химию, метеорологию и историю. Кроме того, вино — удивительный напиток, который со временем становится только лучше.

— Как вы? — пошутила я.

Он усмехнулся.

— Что вы будете пить? — Я выбрала местное вино «Финес Роше». — А я выпью бокал рейнского, — сказал Майлз Пьеру. — Выходя в свет, я пью чужие вина, — объяснил он мне, а я тем временем взяла меню. — Полезно знать, что имеется у конкурентов.

Пьер поставил перед нами бокалы с вином и тарелку крупных зеленых оливок. Майлз поднял свой бокал.

— Как мило снова видеть вас, Фиби. Когда мы ужинали на прошлой неделе, я надеялся на новую встречу, но и представить не мог, что мы… о. — Он полез в карман за блэкберри. — Послушай, Рокси, — произнес он, пока я изучала меню, — я сказал тебе, что иду в «Мирабель». — Он встал. — Тебя приглашали. — И направился к двери. — Ты сама это знаешь, дорогая. И какой смысл поднимать этот вопрос сейчас?

Майлз поговорил с Рокси и вернулся. Вид у него был раздраженный.

— Прошу прощения, — вздохнул он, убирая телефон в карман. — Теперь она сердится, потому что не пошла. Должен сказать, с Рокси иногда крайне нелегко — но в душе она хорошая девочка.

— Конечно, — пробормотала я.

— Она никогда не поступит… — Майлз пытался подобрать нужное слово, — неправильно. — Пьер снова подошел к нашему столику, и мы сделали заказ. — Но давайте поговорим о вас, Фиби, — продолжил Майлз. — Когда мы ужинали на прошлой неделе, вы парировали все мои вопросы — а мне хочется побольше узнать о вас.

— Что именно?

— Ну… что-то личное. Расскажите о своей семье.

И я поведала Майлзу о родителях и Луи.

Майлз покачал головой.

— Трудно вам всем пришлось. Вы, должно быть, конфликтуете, — добавил он, а Пьер тем временем принес закуски.

Я расправила на коленях салфетку.

— Да. Мне бы хотелось чаще видеть Луи, но все это неудобно. Я решила приходить к ним, не ставя в известность маму. Вообще-то она обожает малышей, но только не Луи, правда?

— Ну… — пожал плечами Майлз. — Я не знаю.

— Она чувствует себя униженной, — продолжала я, разламывая пополам булочку. — Говорит, и помыслить не могла, что отец однажды оставит ее, но теперь думаю, что между ними не было особой близости — они никогда ничего не делали вместе; по крайней мере я такого не помню.

— И тем не менее ей, должно быть, приходится очень тяжело.

— Да, но у нее хотя бы есть работа. — И я рассказала Майлзу, чем занимается мама.

Он взял суповую ложку.

— Значит, она связана с этим человеком двадцать два года?

Я кивнула.

— Это похоже на профессиональный брак. Когда Джон выйдет на пенсию, она последует его примеру — но он, к счастью, собирается работать до семидесяти лет. Работа отвлекает ее, да и деньги приходятся очень кстати, поскольку у папы сейчас… вынужденный простой, — осторожно заключила я.

— А нет шанса, что ваша мама и ее начальник?..

— О нет, — рассмеялась я. — Джон обожает ее, но он не интересуется женщинами.

— Понятно.

— А ваши родители прожили вместе всю жизнь? — спросила я, потягивая вино.

— Пятьдесят три года, пока смерть не разлучила их — они умерли друг за другом с интервалом в несколько месяцев. А случай с вашими родителями не поколебал вашу веру в брак?

Я опустила вилку.

— Вы полагаете, она у меня была?

— Вы же сказали, что были помолвлены. — Майлз отпил вина и кивнул на мою правую руку. — Это ваше обручальное кольцо?

— Нет. — Я посмотрела на ромбовидный изумруд в обрамлении двух маленьких бриллиантов. — Это кольцо принадлежало моей бабушке. Я очень люблю его, отчасти потому, что помню, как она его носила.

— Как давно состоялась ваша помолвка?

— В начале года. — На лице Майлза мелькнуло удивление. — На самом-то деле… — посмотрела я в окно, — свадьба должна была состояться сегодня.

— Сегодня? — Майлз опустил бокал.

— Да. Я должна была сочетаться браком в Гринвичском регистрационном бюро в три часа, а затем планировался обед на восемьдесят человек и танцы в отеле «Кларендон» в Блэкхите. А вместо этого я собирала виноград в Провансе с человеком, которого едва знаю.

Майлз выглядел озадаченным.

— Не похоже… что вас это слишком расстраивает.

Я пожала плечами.

— Это странно, но я не чувствую практически… ничего.

— Следовательно, конец всему положили вы.

— Да.

— Но… почему?

— Потому что… должна была это сделать.

— Вы не любили своего жениха?

Я сделала глоток вина.

— Любила. И очень сильно. Но потом произошли события, изменившие мои чувства к нему, и я дала отбой. — Я посмотрела на Майлза. — Я кажусь вам бессердечной?

— Немного, — нахмурился он. — Но я ничего об этом не знаю и не собираюсь судить вас. Полагаю, он был вам неверен.

— Нет. Просто сделал нечто такое, чего я не смогла простить. — Я посмотрела на озадаченное лицо Майлза. — Могу рассказать, если хотите. Или давайте сменим тему.

— О'кей, — сказал Майлз спустя мгновение. — Не стану отрицать, что меня терзает любопытство. — И тогда я коротко поведала ему об Эмме и Гае. — Майлз разломил булочку. — Все это очень неприятно.

— Да. — Я снова отпила вина. — Лучше бы я не знакомилась с Гаем.

— Но… что сделал этот несчастный человек?

Я допила вино и, почувствовав, как по венам разливается тепло, рассказала Майлзу о своей помолвке, о Дне святого Валентина и о телефонном звонке Эммы. А затем о том, как приехала к ней домой.

— Вы пережили ужасную травму, Фиби, — покачал головой Майлз.

— Травму? — переспросила я. «Грезы». — Да. Я все время вспоминаю об этом. И часто вижу, как вхожу в комнату Эммы и отбрасываю одеяло…

— Значит, она выпила весь парацетамол? — сочувственно спросил он.

— По словам патологоанатома, всего четыре таблетки — очевидно, последние, поскольку пузырек был пуст.

— Тогда почему же?.. — удивился Майлз.

— Мы сначала не поняли, что случилось с Эммой. Все говорило о передозировке. — Я стиснула в руке салфетку. — Но по иронии судьбы не передозировка, а недостаточная доза стала причиной ее…

Майлз пристально смотрел на меня.

— Вы решили, что у нее грипп.

— Да — мне так показалось, когда она позвонила мне в первый раз.

— И она недавно была в Южной Африке?

— Вернулась оттуда за три недели до этого.

— Малярия? — уточнил он. — Нераспознанная малярия?

У меня возникло знакомое чувство, словно я неслась вниз с холма.

— Да… Это была малярия. — Я закрыла глаза. — Если бы только я догадалась так же быстро, как вы.

— Моя сестра Триш болела малярией несколько лет назад, — тихо сказал Майлз. — После поездки в Гану. Ей повезло, и она выжила. Хотя…

— Малярийный плазмодий, — перебила я. — Передается зараженными малярийными комарами — причем только женскими особями. Я теперь большой эксперт в этом деле — как это ни печально.

— Триш не закончила курс лечения. Именно это случилось с Эммой? Вы сказали «недостаточная доза»?

Я кивнула.

— Через несколько дней после смерти Эммы ее мать нашла у нее лекарство от малярии. И поняла, что она принимала его только десять дней, а не восемь недель. К тому же она начала лечиться слишком поздно — Эмма должна была пить таблетки еще за неделю до поездки.

— Она бывала в Южной Африке прежде?

— Много раз; какое-то время жила там.

— Значит, знала, на что идет.

— О да. — Я замолчала: Пьер пришел забрать тарелки. — И хотя риск заболеть малярией был невелик, Эмма всегда уверяла, что аккуратно принимает лекарство. Но в тот раз повела себя безрассудно.

— И как вы думаете, почему?

Я повертела в руке ножку бокала.

— Вероятно, сделала это намеренно…

— Думаете, она хотела заболеть?

— Возможно. У нее было очень плохое настроение — наверное, именно поэтому она решила туда отправиться. Она могла забыть лекарство или же сыграла в русскую рулетку со своим здоровьем. Знаю только, что должна была поехать к ней, когда она позвонила. — Я посмотрела в сторону.

Майлз коснулся моей руки.

— Вы понятия не имели, как тяжело она больна.

— Да, — слабым голосом ответила я. — Мне просто не пришло в голову, что она могла… Родители Эммы поняли бы, но они находились в Испании и с ними невозможно было связаться — Эмма дважды пыталась позвонить матери.

— И с этим горем они должны теперь жить.

— Да. Плюс к этому обстоятельства ее смерти… Эмма была одна… Им очень тяжело — и мне тоже. Я должна рассказать им… — Я почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Я должна рассказать им…

Майлз сжал мою руку.

— Какое тяжелое испытание.

Горло болело от сдерживаемых рыданий.

— Да. Но ее родители до сих пор не знают, что Эмма была ужасно расстроена из-за меня. Иначе не поехала бы в Южную Африку и не заболела. — Я подумала о дневнике Эммы, и у меня сжалось сердце. — Надеюсь, они никогда не узнают… Майлз, можно мне еще бокал вина?

— Конечно. — Он махнул Пьеру. — Но в этом случае вам лучше остаться в доме, хорошо?

— Да, но я не сделаю этого.

Майлз помолчал.

— И все-таки я не понимаю, почему вы решили разорвать помолвку.

Я крутила в руке бокал.

— Гай убедил меня не ехать к Эмме, и я не смогла противостоять ему. Он считал, будто она просто ищет внимания. — При этом воспоминании я почувствовала приступ гнева. — Сказал, что у нее, наверное, всего лишь сильная простуда.

— Но… вы действительно вините его в смерти Эммы?

Я подождала, пока Пьер наполнит мой бокал.

— Прежде всего и больше всего я виню себя, поскольку могла предотвратить трагедию. Виню Эмму за то, что она не принимала таблетки. И да, я виню Гая, ведь, если бы не он… я бы сразу поехала к ней… если бы не он, я бы поняла, как тяжело она больна, вызвала «скорую помощь», и, возможно, она выжила бы. Но Гай убедил меня подождать, и я поехала к ней только утром, а к тому времени… — Я закрыла глаза.

— Вы говорили это Гаю?

Я глотнула вина.

— Сначала я была в шоке и пыталась осознать случившееся. Но в то утро, когда хоронили Эмму… — Я вспомнила гроб, а на нем ее любимую зеленую шляпу в море цветов. — …я сняла свое обручальное кольцо. По дороге домой Гай спросил, где оно, и я ответила, что не в состоянии носить его в присутствии родителей Эммы. Последовала ужасная сцена. По словам Гая, я не должна была винить себя. Эмма, мол, умерла исключительно по своей вине, и ее пренебрежение к собственному здоровью не только стоило ей жизни, но и сделало несчастными ее родителей и друзей. Я призналась Гаю, что чувствую себя виноватой и так будет всегда. Ведь пока мы с ним сидели в «Блюберд», ели и пили, Эмма умирала. А потом я сказала слова, которые не решалась произнести целых две недели: если бы он не вмешался тогда, Эмма могла бы остаться в живых. Гай посмотрел на меня так, словно я его ударила. Мое обвинение разгневало его. Я вернула ему кольцо — в тот день я видела его в последний раз. Вот почему я сегодня не выхожу замуж, — тихо закончила я.

Майлз молчал, и я первая нарушила повисшую над столом тишину:

— Вы говорили, что не знаете обо мне ничего личного, но теперь вот знаете. И возможно, куда более личное, чем вам бы хотелось.

— Ну… — Майлз опять коснулся моей руки. — Простите меня, ведь вам пришлось вернуться к таким… мучительным воспоминаниям. Но я рад, что вы мне все рассказали.

— Меня удивляет мой поступок. Ведь мы почти незнакомы.

— Да — вы не знаете меня. Во всяком случае, пока… — Он погладил мои пальцы, и меня словно ударило током.

— Майлз… — посмотрела я на него. — Думаю, мне не помешает еще один бокал вина.

Меня разбудила песня, которую пела в винограднике польская девушка.

Майлз ушел, оставив после себя вмятину на подушке и мужской запах на простынях. Я села и обхватила руками колени, размышляя, какой неожиданный оборот приняла моя жизнь. В комнате было еще темно, лишь длинные узкие полоски света лежали на полу — солнце пробивалось сквозь жалюзи. Я слышала воркование голубей и шум пресса вдалеке.

Я открыла окна и посмотрела на бледно-красный ландшафт, на кипарисы и качающиеся на ветру сосны. Майлз ставил ведра на прицеп. Я несколько мгновений наблюдала за ним, думая, как страстно и почти благоговейно он занимался со мной любовью, какое наслаждение доставляло ему мое тело. Под окном росло фиговое дерево, сидевшие на нем голуби клевали перезревший фиолетово-коричневый плод.

Я умылась, оделась, заправила кровать и пошла вниз. В утреннем свете казалось, что чучело медведя улыбается, а не скалит зубы.

Я пересекла холл и вошла в кухню. В конце невероятно длинного стола сидели Рокси и Сесиль.

— Bonjour[36], Фиби, — тепло сказала Сесиль.

— Bonjour, Сесиль. Привет, Роксана.

Рокси подняла выщипанную в салоне красоты бровь.

— Вы все еще здесь?

— Да, — спокойно ответила я. — Не хотелось возвращаться в Авиньон в темноте.

— Et vous avez bien dormi?[37] — понимающе улыбнулась Сесиль.

— Très bien. Merci[38].

Сесиль передала мне тарелку с круассанами и печеньем.

— Хотите чашечку кофе?

— С удовольствием. — Пока Сесиль наливала кофе из кофейника с ситечком, я оглядела большую кухню, пол которой был выложен терракотовой плиткой. Повсюду висели гирлянды чеснока и горького перца, а на полках стояли старые медные сковородки. — Как тут хорошо — у вас удивительный дом, Сесиль.

— Спасибо. Надеюсь, вы приедете к нам еще.

— Значит, вы сейчас уезжаете? — спросила Роксана, намазывая на хлеб толстый слой масла. Ее голос звучал безучастно, но враждебность по отношению ко мне была очевидна.

— Уеду после завтрака. — Я повернулась к Сесиль. — Мне нужно в Иль-сюр-ла-Сорж.

— C'est pas trop loin[39], — сказала она. — Доберетесь туда за час.

Я кивнула. Я уже бывала там, но подъезжала к городу с другой стороны. Придется изучить дорогу.

Пока мы с Сесиль болтали на смеси французского и английского, на кухне появился хорошенький черный котенок. Я позвала его, и, к моему удивлению, он прыгнул мне на колени и свернулся клубочком, громко мурлыча.

— Это Мину, — пояснила Сесиль, а я тем временем гладила котенка по голове. — Кажется, вы ему понравились. — Я заметила, что она смотрит на мою правую руку. — Quelle jolie bague, — восхитилась хозяйка. — Ваше кольцо прекрасно!

— Спасибо. Оно принадлежало моей бабушке.

Роксана отодвинула стул и встала. Потом взяла персик из вазы с фруктами, подбросила его правой рукой и ловко поймала.

— Тебе хватило petit déjeuner[40]? — спросила Сесиль.

— Да, — ответила Рокси. — Увидимся позже.

— Меня здесь не будет, — сказала я. — Но надеюсь еще встретиться с тобой.

Роксана молча вышла из комнаты, и повисло неловкое молчание — Сесиль почувствовала ее пренебрежение ко мне.

— Roxanne est tres belle[41], — заметила она.

— Да, она прекрасна.

— Miles l'adore[42].

— Конечно, — согласилась я и пожала плечами: — Elle est sa fille[43].

— Oui, — вздохнула Сесиль. — Mais elle est aussi… comment dire? Son talon d'Achille[44].

Я сделала вид, что занимаюсь котенком, который неожиданно перевернулся на спину, подставив мне животик. Затем допила кофе и посмотрела на часы.

— Мне пора, Сесиль. Mais merci bien pour votre hospitalité[45]. — Я сняла с колен котенка и хотела было поставить тарелку и чашку в посудомоечную машину, но Сесиль опередила меня и проводила до входной двери.

— Au revoir[46], Фиби, — сказала она, когда мы вышли на солнечный свет. — Желаю вам хорошо провести время в Провансе. — И расцеловала в обе щеки. — И еще я желаю вам, — она посмотрела на сидящую на солнцепеке Роксану, — …счастья.

По дороге к машине я подумала, что Сесиль не стоило этого говорить. Рокси может быть строптивой, эгоистичной и требовательной, но разве не все подростки такие? В любом случае я познакомилась с Майлзом совсем недавно, и счастье тут ни при чем. Но он мне нравится. Очень нравится…

Прикрыв глаза от солнца, я смотрела на виноградник в поисках Майлза и тут увидела, как он идет ко мне, слегка встревоженный, словно я собираюсь сбежать. Мне нравилось в нем это сочетание изысканности и уязвимости.

— Ты же ведь еще не уезжаешь, правда? — спросил он, подходя ближе.

— Уезжаю. Но… спасибо тебе… за все.

Майлз улыбнулся и поднес к губам мою руку — с таким видом, что у меня сжалось сердце.

— Ты поняла, как добраться до Иль-сюр-ла-Соржа? — кивнул он на карту, лежавшую на капоте.

— Да. Это довольно просто. Так что…

Я села за руль. И тут послышалось серебристое арпеджио в исполнении черного дрозда. Я улыбнулась, вспомнив вино.

Майлз наклонился и поцеловал меня через открытое окно.

— Увидимся в Лондоне. По крайней мере я очень на это надеюсь.

Я сжала его руку и поцеловала еще раз.

— Обязательно увидимся.

Чудесная дорога на Иль-сюр-ла-Сорж, пустынная и солнечная, шла мимо вишневых садов и виноградников, а ее золотистые обочины были малиновыми от маков. Я думала о Майлзе, о его невероятной привлекательности. Мои губы чуть припухли от его поцелуев.

Я припарковалась на краю симпатичного городка, стоявшего на реке, и пошла по многолюдному рынку. Здесь продавали лавандовое мыло, бутылочки с оливковым маслом, острую салями, прованские лоскутные одеяла и пляжные корзины терракотового, желтого и зеленого цветов. Атмосфера была деловой и шумной.

— Vingt euros![47]

— Merci, monsieur[48].

— Les prix sont bas, non?[49]

— Je vous en prie[50].

Потом я перешла речку по маленькому деревянному мосту. В верхней части города было спокойнее, покупатели внимательно разглядывали антиквариат и безделушки. Я остановилась у лотка, на котором лежали старое седло, пара красных боксерских перчаток, бутылка с большим кораблем внутри, несколько альбомов с марками и кипа журналов сороковых годов. Я просмотрела их: на обложках кадры высадки в Нормандии, бойцы Сопротивления с союзными войсками и празднование конца оккупации Прованса. Надпись гласила: L'ENTRÉE DES TROUPES ALLIÉES. LA PROVENCE LIBÉRÉE DU JOUG ALLEMAND[51].

Я принялась за дело, ради которого приехала, и стала осматривать винтажную одежду, выбирая перкалевые рубашки, цветастые платья и вышитые блузки. Все это находилось в прекрасном состоянии. Часы на церкви пробили три. Пора было возвращаться. Я представила, как Майлз все еще работает на винограднике — помогает собирать остатки урожая. А вечером состоится вечеринка для сборщиков винограда.

Я положила пакеты в багажник и села в машину, открыв все окна, дабы выветрить духоту. Дорога до Авиньона казалась достаточно прямой, но скоро я поняла, что пропустила нужный поворот: ехала не на юг, как должна была, а на север. И развернуться было совершенно негде. Хуже того, за мной выстроилась длиннющая очередь из машин. И мне ничего не оставалось, кроме как поехать в деревушку под названием Рошемар.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. Машина позади меня была так близко, что я различала глаза водителя и вздрагивала от его раздраженных гудков. Отчаянно пытаясь избавиться от него, я резко свернула направо, на узкую улочку, и наконец-то вздохнула с облегчением. Примерно через полмили предо мной вдруг открылась большая красивая площадь. По одну ее сторону находилось несколько маленьких магазинчиков и бар со столиками на улице, стоящими в тени платанов. На противоположной стороне возвышалась впечатляющего вида церковь. Проезжая мимо, я посмотрела на ее дверь, и меня внезапно охватила дрожь.

Я словно услышала голос миссис Белл: «Я выросла в большой деревне, расположенной в трех милях от центра города. Это было сонное местечко, где узкие улочки вели к широкой площади, обсаженной платанами, по периметру которой расположилось несколько магазинов и неплохой бар…

Я остановилась перед boulangerie, вышла из машины и направилась к церкви, а в ушах по-прежнему звучал голос миссис Белл.

— На северной стороне площади стояла церковь, над дверью которой было выведено большими буквами «Liberté, Égalité, Fraternité»…

Сердце мое колотилось. Я изучила надпись, выбитую в камне большими римскими буквами, повернулась и посмотрела на площадь. Здесь выросла миссис Белл. В этом не было никаких сомнений. Вот она, церковь. Вот бар под названием «Мистраль» — теперь я видела его вывеску, — где она была тем вечером. И неожиданно мне подумалось, что старик, сидевший там с кружкой пива, вполне может оказаться Жан-Люком Омажем. Ему явно за восемьдесят — вполне подходящий возраст. Пока я стояла и смотрела, он допил пиво, надел берет и медленно пошел по площади, тяжело опираясь на трость.

Я вернулась к машине и поехала дальше. Дома теперь стояли реже, и я видела небольшие виноградники, маленькие сады и железную дорогу.

«Деревня располагалась на краю жилого массива, рядом проходила железная дорога. У моего отца неподалеку от дома был маленький виноградник…»

Я въехала на придорожную стоянку и представила Терезу и Моник, идущих через эти поля, сады и виноградники. Я видела Моник, прячущуюся в амбаре. Темные кипарисы казались мне осуждающими перстами, указывающими в небо. Я поехала дальше. Здесь, на самом краю деревни, стояло несколько новых домов, но четыре других дома были гораздо более старыми. Я остановилась у последнего из них и вышла из машины.

Перед этим домом находился очаровательный садик с горшками розовой и белой герани. Был здесь также старый колодец, и — над дверью — овальная табличка с изображением головы льва. Я стояла и представляла себе этот дом семьдесят лет назад, когда его испуганных жителей уводили прочь.

Неожиданно я уловила за жалюзи какое-то движение — слабая тень, ничего больше, — но почему-то по коже побежали мурашки. Немного поколебавшись, я вернулась к машине, мой пульс просто зашкаливало.

Я села на водительское сиденье и стала смотреть на дом в зеркало заднего вида, а затем, вцепившись дрожащими руками в руль, уехала прочь.

В центре деревни мое сердцебиение пришло в норму. Я была рада, что судьба занесла меня в Рошемар, но время поджимало. В поисках дороги я свернула налево, на маленькую узкую улочку. В конце ее я остановилась и открыла окно. Здесь был скромный военный мемориал. «Aux Morts Glorieux»[52], — значилось черными буквами на стройной колонне из белого мрамора. На ней были также высечены имена погибших в Первую и Вторую мировые войны, которые я уже слышала: Карон, Дидье, Мариньи и Паже. Затем я вздрогнула, словно знала его лично. 1954. Indochine. J-L Aumage[53].

В четверг Вэл снова позвонила мне насчет готовой одежды, и после работы я поехала в Кидбрук. Паркуя машину, я отчаянно надеялась, что Мэг не окажется дома. Мне было стыдно за тот сеанс.

Я поднесла руку к звонку Вэл и в ужасе отпрянула. Его оплел паутиной толстый паук, так что я громко постучала в дверь, а когда Вэл открыла, показала ей маленького монстра.

— О, это хорошо, — обрадовалась она. — Пауки — к счастью, и знаешь почему?

— Нет.

— Потому что паук спрятал младенца Иисуса от солдат Ирода, сплетя вокруг него паутину. Разве это не чудо? Вот почему никогда нельзя убивать пауков.

— Я и думать об этом не смела.

— А… интересно. — Вэл внимательно смотрела на паука. — Он бежит по паутине вверх, а это означает, что ты совершила путешествие, Фиби.

— Верно, я была во Франции, — не смогла я скрыть удивления.

— А если бы он бежал вниз, то ты бы только собиралась отправиться туда.

— Правда? Ты просто кладезь информации.

— Ну, я думаю, это важно — знать такие вещи.

Следуя за Вэл по коридору, я уловила запах «Мажи нуар» с сильной примесью табачного дыма.

— Привет, Мэг! — выдавила я улыбку.

— Привет, дорогуша, — откликнулась развалившаяся в кресле гадалка. — Жаль, что тогда так получилось. Но вы должны позволить мне попробовать еще раз. — Она почесала уголок губ малиновым ногтем. — Думаю, ваша Эмма вот-вот бы появилась.

Я взглянула на Мэг с неожиданной яростью — невыносимо, что о моей подруге говорят столь непочтительно.

— Я так не считаю, Мэгги, — постаралась я успокоиться. — И прямо скажу, это была пустая трата времени.

Мэг взглянула на меня так, словно я ее ударила. Затем вынула из-за пазухи пакет с салфетками и достала одну.

— Проблема заключается в том, что вы во все это не верите.

Она неторопливо развернула бумажный носовой платок.

— Это неправда. Я не исключаю, что человеческая душа может продолжать свое существование в ином мире и мы способны почувствовать присутствие умершего человека. Но поскольку вы говорили о моей подруге совсем не то — и даже перепутали ее пол, — я усомнилась в ваших способностях.

Мэг высморкалась и заявила:

— У меня был выходной. Плюс к этому утром по четвергам эфир слишком перегружен.

— Мэг действительно очень хороший медиум, — примирительно сказала Вэл. — Вчера она установила связь с моей бабушкой, правда? — Мэг кивнула. — Я потеряла ее рецепт лимонного творога, и мне пришлось обратиться к ней за помощью.

— Восемь яиц, — вставила Мэг. — А не шесть.

— Я никак не могла это вспомнить, — сказала Вэл. — Так что, спасибо Мэги, мы с бабушкой очень мило поболтали. — Я вытаращила глаза. — Мэг такой хороший медиум, что ее даже пригласили в программу «Духовная жизнь» на Ай-ти-ви-два, верно, Мэг? — Та кивнула. — Уверена, она принесет успокоение многим зрителям. Ты должна посмотреть эту передачу, Фиби. Она идет по воскресеньям в два тридцать.

Я взяла чемодан.

— Буду иметь в виду.

Утром я позвонила миссис Белл.

— Я бы с удовольствием встретилась с вами, Фиби, — произнесла она, — но на этой неделе не получится.

— Ваша племянница по-прежнему у вас?

— Нет, но племянник мужа пригласил меня погостить у него в Дорсете. Он заберет меня завтра и привезет обратно в пятницу. Мне нужно ехать к ним сейчас, пока я еще способна путешествовать…

— А после этого мы увидимся?

— Разумеется. Я больше никуда не собираюсь, — ответила миссис Белл. — И буду чрезвычайно рада вашей компании, если у вас найдется для меня немного времени.

Я подумала о бланке Красного Креста, лежащем в моей сумочке.

— Можно приехать к вам в воскресенье днем?

— Буду с нетерпением ждать. Приезжайте в четыре.

Положив трубку, я взяла приглашение Дэна на субботнюю вечеринку. По нему ни о чем нельзя было судить — просто открытка с адресом и указанием времени. Ни слова о сарае, который, по всей очевидности, на самом деле был чем-то иным — возможно, летним домиком или офисом в саду. А может, игровой комнатой с массивным бильярдным столом. Или обсерваторией с телескопом и раздвижной крышей. Меня влекло туда простое любопытство; кроме того, мне нравилось общение с Дэном, его joie de vivre[54] и тепло. Я также надеялась расспросить его о «Феникс ленд». Мне по-прежнему было непонятно, почему подруга Брауна так поступила.

В понедельник в прессе появились новые статьи об этом деле. Келли Маркс призналась «Индепендент», что именно она предоставила информацию о поджоге, но отказалась объяснять свои мотивы.

— Это все из-за платья, — сказала Анни, просматривая во вторник утром последние новости в «Черном и зеленом». — Я же говорила вам — винтажная одежда меняет людей.

— Вы хотите сказать, платье сподвигло ее выдать бойфренда?

— Нет… но, думаю, твердое желание получить его дало ей силы бросить этого человека — и сделать это впечатляюще, на глазах у всех.

В четверг в «Мейл» появилась статья, превозносившая Келли за разоблачение Брауна и приводящая слова других женщин, также выдавших своих «сомнительных» приятелей. «Экспресс» поместил большой материал о мошенничестве под заголовком «Кейт Браун поджег собственный склад в 2002 году».

— Как могут газеты печатать такое? — спросила я у Майлза, заглянувшего в магазин по пути в Кэмберуэлл: покупателей не было, и он остался поболтать со мной. — Разве это не предвзятость?

— Поскольку судебный процесс еще не начался, то нет. — Он достал блэкберри, надел очки и начал стучать по клавишам. — На данном этапе газеты имеют право повторять голословные утверждения о Брауне и печатать все, что могут подтвердить, — скажем, роль девушки в разоблачении его предполагаемого преступления. Но когда ему предъявят обвинение, им придется следить за своими словами.

— А почему его до сих пор ни в чем не обвинили?

Майлз посмотрел на меня поверх очков.

— Наверное, страховая компания и полиция спорят, кто предъявит иск — ведь это дорогое удовольствие. А теперь, может, поговорим о более приятных вещах? В субботу я бы с удовольствием сходил в Опера-хаус. Они дают «Богему» Пуччини. Билеты еще есть, но нужно заказать их сегодня. Я могу позвонить им прямо сейчас…

Майлз стал набирать номер, но затем озадаченно посмотрел на меня.

— Но ты, кажется, не склонна идти туда.

— Я склонна — и с удовольствием пошла бы. Но… не могу.

Лицо Майлза омрачилось.

— Почему?

— У меня другие планы.

— О.

— Я иду на вечеринку недалеко отсюда. В общем-то ничего особенного…

— Понятно… А кто ее устраивает?

— Мой друг Дэн.

— Ты уже упоминала о нем, — пристально посмотрел на меня Майлз.

— Он работает в местной газете. И я получила приглашение довольно давно.

— И скорее отправишься туда, чем на «Богему» в Опера-хаус?

— Дело не в этом — просто я уже обещала прийти, а я стараюсь держать свое слово.

Майлз испытующе смотрел на меня.

— Надеюсь, он… не больше чем друг, а, Фиби? Мы вместе не так уж долго, но я предпочитаю знать, если у тебя есть кто-то другой.

Я отрицательно покачала головой и улыбнулась:

— Дэн просто мой друг. И к тому же довольно эксцентричный.

Майлз встал.

— Ну… я немного огорчен.

— Прости, но мы с тобой ничего не планировали на эту субботу.

— Верно. Но я предположил… Все в порядке. — Он взял свою сумку. — Тогда я пойду с Рокси. Сегодня мы отправимся покупать ей бальное платье, и ей придется ответить услугой за услугу.

Я постаралась осмыслить заявление, что посещение Королевской оперы станет для Роксаны «платой» за то, что отец купит ей немыслимо дорогое платье…

— Может, сходим куда-нибудь в начале следующей недели? — предложила я. — Не хочешь побывать в «Фестивал-холле»? Скажем, во вторник? Я куплю билеты.

Это, похоже, пришлось ему по вкусу.

— Очень мило с твоей стороны. — Он поцеловал меня. — Я тебе завтра позвоню.

Суббота, как обычно, оказалась напряженной, и хотя мне это нравилось, скоро стало понятно, что я едва справляюсь в одиночку. После обеда пришла Кэти. Увидела платье Ланвин Кастилло, висевшее на месте желтого бального платья, и ее лицо погасло. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Все в порядке, — успокоила я. — Оно на складе.

— О, спасибо! — прижала она руку к груди. — Я накопила уже сто шестьдесят фунтов, а это больше половины. У меня сейчас обеденный перерыв, и я решила забежать к вам. Не знаю почему, но это платье взяло меня в плен.

Я собиралась уйти из магазина в половине шестого, но в пять двадцать пять заявилась покупательница и перемерила вещей восемь, в том числе брючный костюм, который мне пришлось снять с манекена на витрине. В результате она ничего не взяла.

— Простите, — сказала она, надевая пальто. — Похоже, у меня сегодня не то настроение.

На часах было пять минут седьмого.

— Ничего страшного, — произнесла я с преувеличенной сердечностью. Не следует раздражаться, если ты владелица магазина. Я заперла его и пошла домой, дабы приготовиться к вечеринке у Дэна. В приглашении он указал, что ждет гостей к семи тридцати, и просил явиться до восьми часов.

Было почти темно, когда такси подъехало к его дому — викторианской вилле, стоящей на тихой улочке недалеко от станции «Хитер-Грин». «Дэн хорошо подготовился к приему гостей», — подумала я, расплачиваясь с шофером. На деревьях в садике перед домом висели китайские фонарики, и он нанял обслуживающий персонал — дверь мне открыл официант в фартуке. Войдя внутрь, я услышала шум голосов и смех. Общество собралось довольно избранное, поняла я, входя в гостиную, где находилось около дюжины человек. Дэн был одет весьма прилично — в темно-синий шелковый пиджак — и разговаривал со всеми сразу, то и дело доливая шампанское в бокалы.

— Попробуйте канапе, — услышала я его голос. — Мы приступим к трапезе чуть позже. — Значит, это званый ужин. — Фиби! — воскликнул он, завидев меня. И поцеловал в щеку. — Проходите и познакомьтесь со всеми. — Дэн быстро представил меня своим друзьям — одним из них был Мэтт — и его жене Сильвии; здесь была также Элли, корреспондентка газеты, со своим бойфрендом Майком, несколько соседей Дэна и, к моему удивлению, та самая ворчливая женщина из «Оксфама» — ее звали, как я теперь узнала, Джоан.

Мы с Джоан немного поболтали, и я сказала, что получу из Штатов несколько сумочек, которые, вероятно, принесу ей. Потом я спросила, не бывает ли у нее винтажных металлических «молний», поскольку мой запас подходит к концу.

— Они не так давно попались мне на глаза, — ответила она. — А еще банка со старыми пуговицами.

— Вы не отложите их для меня?

— Конечно, отложу. — Она сделала глоток шампанского. — Кстати говоря, вам понравилась «Анна Каренина»?

— Это было изумительно! — Но откуда она знает, что я пошла в кино?

Джоан взяла канапе с подноса, который проносил мимо официант.

— Дэн водил меня на «Доктора Живаго». Прекрасный фильм.

— О. — Я посмотрела на Дэна: он горазд на сюрпризы — причем приятные. — Да… фильм замечательный.

— Замечательный, — эхом отозвалась Джоан. — Я побывала в кино впервые за пять лет, а потом он угостил меня ужином.

— Правда? Как мило. — Я пыталась сдержать слезы. — Вы ходили в кафе «Руж»?

— О нет. — Джоан выглядела шокированной. — Мы были в «Ривингтоне».

— А.

Я посмотрела на Дэна. Он сказал, что, раз все уже собрались, пришло время обратиться к главному событию вечера, и попросил всех выйти в сад, в самом конце которого стоял… сарай, обыкновенный сарай, но к нему от дома шел красный ковер, а перед дверью висела красная лента на двух металлических стойках. К стене была прикреплена какая-то табличка, ожидавшая официального открытия, судя по тому, что ее прикрывали золотистые занавески.

— Понятия не имею, что в этом сарае, — заметила Элли, когда мы шли по красному ковру, — но вряд ли там газонокосилка.

— Ты права — ее там нет, — отозвался Дэн и хлопнул в ладоши. — Спасибо всем, что пришли сюда сегодня вечером, — сказал он, стоя перед сараем. — А теперь я попрошу Джоан приступить к торжественной части.

Джоан выступила вперед и взялась за шнур от занавесок. Дэн кивнул, и она повернулась к нам.

— Я с превеликим удовольствием открываю сарай Дэна, который называется… — Она потянула за шнур. — «Робинсон Рио»! — Джоан явно была заинтригована не меньше остальных.

Дэн открыл дверь и щелкнул выключателем.

— Теперь входите.

— Чудесно! — произнесла Сильвия, делая шаг вперед.

— Ничего себе! — воскликнул кто-то.

С потолка свисала сверкающая люстра, освещавшая двенадцать бархатных сидений, стоящих — по три в четыре ряда — на красно-золотом ковре с узором из завитков. На дальней стене был занавешенный экран, а поодаль стоял большой старомодный проектор. Справа размещалась синяя доска, по которой шли белые пластиковые буквы: «Программа на эту неделю: «Камилла» и «Вопрос жизни и смерти». Слева в рамке висел винтажный постер фильма «Третий человек».

— Садитесь, где кто хочет, — пригласил Дэн, занявшись проектором. — Здесь пол с подогревом, так что вы не замерзнете. «Камилла» идет всего семьдесят минут, но если не хотите смотреть этот фильм, то возвращайтесь в дом и выпейте чего-нибудь еще. А ужинать мы будем по окончании фильма, после девяти.

Мы заняли места — я села с Джоан и Элли. Дэн закрыл дверь и выключил свет, зажужжал проектор и послышалось гипнотическое шуршание пленки, проходящей через его механизм. Занавески раздвинулись, показалась голова рычащего льва — логотип кинокомпании Эм-джи-эм, затем послышалась музыка, появились титры, и мы оказались в Париже девятнадцатого века.

— Это было удивительно, — сказала Джоан, когда снова зажегся свет. — Будто мы посетили настоящий кинотеатр — я всегда любила запах проектора.

— Мы словно перенеслись в старые времена, — поддержал сидящий позади нас Мэтт.

— Вы слишком молоды, чтобы судить, — повернулась к нему Джоан.

— Просто в школе Дэн организовал Общество любителей кино, — объяснил Мэтт. — И каждый вторник в обеденное время показывал нам Лорела и Харди, Гарольда Ллойда и Тома и Джерри. Рад отметить, что с тех пор он преуспел в этом деле.

— Тогда я пользовался проектором «Юниверсал», — пояснил Дэн, — а это — «Белл-Хауэлл», но я поставил современный усилитель и встроил кондиционер. И сделал в сарае хорошую звукоизоляцию, чтобы соседи не жаловались.

— Мы и не думаем жаловаться, — возразил кто-то из соседей. — Мы тоже здесь!

— И как вы планируете использовать этот кинотеатр? — спросила я Дэна по дороге в дом.

— Хочу устроить в нем классический киноклуб, — ответил он, когда мы вошли в большую квадратную кухню-столовую, где стоял длинный сосновый стол, накрытый на двенадцать персон. — Буду каждую неделю показывать фильмы, а люди пусть приходят и смотрят. А после сеанса все желающие могут обсудить увиденное за бокалом спиртного.

— Звучит замечательно, — одобрил Майк. — А где ты хранишь бобины с пленкой?

— Наверху, в комнате с определенной влажностью. Я собрал пару сотен фильмов — покупал их у закрывающихся кинохранилищ и на аукционах. Мне всегда хотелось иметь собственный кинотеатр. Большой сарай был одной из самых притягательных особенностей этого дома — я купил его два года назад.

— А где вы достали кресла? — поинтересовалась Джоан, когда Дэн отодвинул для нее стул.

— Они из «Одеона» в Эссексе, который вот уже пять лет как снесли. Я хранил их на складе. А теперь… Элли, почему бы тебе не сесть здесь? Фиби, а вы устраивайтесь рядом с Мэттом и Сильвией.

Когда я села, Мэтт налил мне бокал вина.

— Я вас узнал, — сообщил он, — ведь мы давали материал о вашем магазине.

— Он сослужил мне хорошую службу, — сказала я, а тем временем официант поставил передо мной тарелку с восхитительным ризотто. — Дэн отлично справился со своей работой.

— Он кажется немного взбалмошным, но он… хороший человек. Ты хороший человек, Дэн! — провозгласил Мэтт.

— Спасибо, друг!

— Ты хороший человек, — эхом отозвалась Сильвия. — И знаешь, на кого ты похож? — добавила она. — На «Давида» Микеланджело — мне вдруг пришло это в голову.

Дэн послал Сильвии благодарный воздушный поцелуй, а я поняла, что она права. Именно эту «знаменитость» я тщетно пыталась вспомнить.

— Ну просто вылитый, — продолжала Сильвия, склонив голову набок. — Очень приятная его версия, — заключила она со смехом.

Дэн хлопнул себя по груди игрока в регби.

— Тогда мне придется заняться гимнастикой. Кому еще налить?

Я развернула салфетку и снова обратилась к Мэтту:

— «Черное и зеленое», похоже, процветает.

— Мы и мечтать о таком не смели, — ответил он. — И все благодаря одной необычной истории.

Я взяла вилку.

— Вы можете говорить об этом?

— Поскольку история получила огласку, то да. Благодаря интересу, проявленному к нам центральной прессой, наш тираж увеличился до шестнадцати тысяч, а это означает, что мы начинаем делать деньги — доходы от рекламы выросли на тридцать процентов. Нам бы потребовалось потратить сто штук на саморекламу, чтобы добиться такого же роста популярности.

— А как вы заполучили эту историю? — поинтересовалась я.

Мэтт сделал глоток вина.

— Келли Маркс обратилась прямо к нам. А я знал о Брауне еще со времен своей работы в «Гардиан». Слухи о нем ходили вот уже несколько лет. Он собирался разместить акции своей компании на бирже, старался, чтобы его лицо не сходило с газетных страниц, и вдруг эта женщина звонит мне, анонимно, мол, у нее есть «хорошая история» о Кейте Брауне, и спрашивает, не заинтересует ли она меня.

— И ты, конечно, заинтересовался, — продолжила Сильвия. Она передала мне салатник и кивнула Мэтту. — Расскажи Фиби о том, что произошло.

Он поставил свой бокал.

— Итак, дело было в понедельник, три недели назад: я пригласил эту женщину к нам. — Мэтт взял салфетку. — Она пришла на следующий день в обеденное время, и я понял, что это его подруга, поскольку видел ее вместе с Брауном на фотографиях. Когда она поведала мне свою историю, я решил дать ей ход — но не мог бы сделать этого, если бы она не подписала детальное изложение событий с заверением, что все рассказанное ею — правда. Она согласилась… — Мэтт взял вилку. — Однако мне требовалось посоветоваться с Дэном.

Я удивилась, зачем это нужно, ведь Дэн не заместитель главного редактора и даже не такой уж опытный журналист, если на то пошло. Я посмотрела на Дэна. Он разговаривал с Джоан.

— Ты не мог игнорировать Дэна, — услышала я голос Сильвии. — Ведь он совладелец газеты!

Я повернулась к ней:

— Я думала, Дэн работает на Мэтта. Что это газета Мэтта и он нанял Дэна заниматься маркетингом.

— Дэн и занимается маркетингом, — ответила она. — Но Мэтт его не нанимал. — Эта идея показалась ей забавной. — Он обратился к Дэну за финансовой помощью. Каждый из них внес по пятьдесят процентов в стартовый капитал, что составило полмиллиона фунтов.

— …Понятно.

— Мэтт должен был получить согласие Дэна на обнародование этой истории, — добавила Сильвия. «Вот почему Дэну пришлось консультироваться с юристом», — поняла я.

— Дэн тоже разволновался, — продолжил Мэтт, передавая Сильвии пармезан. — Необходимо было получить свидетельства Келли за ее подписью. «Мы не платим за информацию», — сказал я ей, но она ответила, что деньги ей не нужны. Она словно выступила в своего рода моральный крестовый поход против Брауна, хотя, как оказалось, знала о поджоге уже больше года.

— Видимо, что-то сильно ее рассердило, — заметила Сильвия.

Мэтт положил вилку.

— Именно так я и подумал. Как бы то ни было, она явилась в редакцию газеты, и мы записали ее показания. Но когда пришло время поставить свою подпись, Келли неожиданно опустила ручку, посмотрела на меня и заявила, что передумала — она хотела получить деньги.

— О.

Мэтт покачал головой.

— У меня екнуло сердце. Я думал, она потребует двадцать тысяч, и именно таков ее изначальный план. И только было собрался сказать ей, что в таком случае нам придется забыть об ее истории, как она произнесла: «Цена — двести семьдесят пять фунтов», — чем несказанно поразила меня. И повторила: «Я хочу двести семьдесят пять фунтов. Такова цена». — Я посмотрел на Дэна, он пожал плечами и кивнул. Я открыл кассу, взял двести семьдесят пять фунтов, положил их в конверт и вручил ей. Она выглядела такой счастливой, словно я действительно дал ей двадцать тысяч. И подписала свои показания.

— Конверт был розовым, — сказала я. — С изображением Принцессы Диснея.

Мэтт удивленно взглянул на меня:

— Да. Его принесла в офис дочка нашего бухгалтера днем раньше. Он первым попался мне на глаза, и я использовал его, поскольку торопился закрыть дело. Но откуда вам это известно?

Я объяснила, что Келли Маркс приобрела в моем магазине бальное платье цвета лайма, которое Браун отказался купить ей за две недели до этого.

— Я рассказывала вам, верно, Дэн? О том, что Келли отказалась от скидки?

— Да. Я не мог обсуждать это с вами, но пытался разобраться в случившемся. Я думал: «О'кей, платье стоит двести семьдесят пять фунтов, она попросила у нас с Мэттом такую же сумму, и потому здесь должна быть какая-то связь…» Но я не знал, какая именно.

— Мне кажется, я понимаю, — сказала Сильвия. — Она хотела прекратить отношения с Брауном, но ей было сложно сделать это, поскольку он являлся ее боссом. — Сильвия повернулась ко мне. — Значит, Браун отказался покупать платье. Она выглядела расстроенной?

— Очень расстроенной, — ответила я. — Даже расплакалась.

— Стало быть, это оказалось последней каплей. — Сильвия пожала плечами. — И потому она решила разорвать отношения, отрезав все пути к прошлому. Отказ купить платье породил акт мести.

«Я полюбила его. И он это знал…»

Я посмотрела на Сильвию.

— Видимо, все так и было. Думаю, число «двести семьдесят пять» символично. Оно обозначало цену платья — и ее свободы, — вот почему она отказалась платить меньше…

— Вы хотите сказать, что мы заполучили эту историю благодаря одному из ваших платьев? — усомнился Мэтт.

«Когда я померила его… платье предъявило на меня свои права».

Я поняла, что Анни не ошиблась.

— Думаю, так оно и есть.

Мэтт поднял бокал:

— Тогда выпьем за винтажную одежду. — Он покачал головой и рассмеялся. — Боже, это платье, должно быть, взяло ее в оборот.

— Такие платья способны на многое, — кивнула я.

Миссис Белл права, поняла я, сидя у себя на кухне и глядя в стол, опершись подбородком на скрещенные руки. Я была одержима Моник — и эту одержимость питали горе и вина. Но мне не следовало пробуждать столь болезненные эмоции в слабой пожилой женщине.

Прошло несколько дней, и я, почувствовав некоторое облегчение, снова пошла к миссис Белл. На этот раз мы не говорили о Моник и Эмме, а обсуждали обычные вещи: новости, местные события — приближалась ночь фейерверков — и передачи, увиденные по телевизору.

— Купили ваше пальто из шелкового фая, — сообщила я, когда мы начали играть в скрэбл.

— Правда? И кто же это?

— Очень красивая модель лет тридцати.

— Тогда оно появится на изысканных вечеринках, — заметила миссис Белл, раскладывая буквы на подставке.

— Уверена в этом. Я сказала ей, что оно танцевало с Шоном Коннери. И ее это сильно взволновало.

— Надеюсь, хотя бы одна из моих вещей останется у вас, — добавила миссис Белл.

— Мне очень нравится ваш габардиновый костюм. Он по-прежнему в витрине. Возможно, я оставлю его себе — думаю, он мне впору.

— Как будет хорошо, если вы станете носить его. О Боже! — воскликнула она. — У меня шесть согласных. И как с этим быть? А… — Она дрожащей рукой выложила на доску несколько букв. — Вот так. — У нее получилось слово «спасибо». — А ваш роман по-прежнему в расцвете?

Я подсчитала очки.

— С Майлзом?

— Да. А кого еще я могла иметь в виду? — удивилась миссис Белл.

— Тридцать девять — хорошее число. Я вижусь с Майлзом два-три раза в неделю. Посмотрите… — Я достала фотоаппарат и показала миссис Белл фото, сделанное в его саду.

— Красивый мужчина. Странно, что он так и не женился во второй раз, — задумчиво проговорила она.

— Меня это тоже удивляет, — сказала я, переставляя свои буквы. — Он говорил, что лет восемь назад у него была любимая женщина, а в прошлую пятницу за ужином в «Мишлен» объяснил, почему у них с Евой ничего не получилось: она хотела иметь детей.

Миссис Белл выглядела озадаченной.

— И это превратилось в проблему?

— Майлз не был уверен, хочет ли еще ребенка, а Рокси, по его мнению, пришлось бы тяжело.

Миссис Белл откинула с глаз серебристую прядь волос.

— Это в равной степени могло оказать на нее положительное действие — лучшее из всех возможных.

— Я сказала нечто в этом роде… Но Майлз беспокоился, что дети отвлекут его внимание от Рокси, которой оно столь необходимо, и потому эффект окажется негативным. Со времени смерти ее мамы тогда прошло всего два года.

Я посмотрела на сад и припомнила тот разговор.

— Я пребывал в совершенном отчаянии, — рассказывал Майлз, когда мы пили кофе. — Время поджимало. Еве было тридцать пять, и мы провели вместе больше года.

— Понятно, — отозвалась я. — Значит, дело достигло критической точки.

— Да. Естественно, она хотела знать… к чему все идет. А я просто не находил ответа. — Он опустил чашку. — И спросил Рокси.

— О чем же?

— Хочет ли она братика или сестричку. Она в ужасе посмотрела на меня и расплакалась. Я почувствовал, что предаю ее, и потому… — Он пожал плечами.

— И ты порвал с Евой?

— Я хотел уберечь Рокси от стресса.

— Бедная девочка, — покачала я головой.

— Да — ей пришлось столько пережить.

— Я имела в виду Еву, — тихо сказала я.

Майлз задохнулся.

— Она была очень огорчена. Но я слышал, скоро встретила кого-то и родила детей, но я не мог не чувствовать…

— Что совершил ошибку?

Майлз немного помолчал.

— Я сделал то, что мне казалось правильным по отношению к своему ребенку…

— Бедная девочка, — произнесла миссис Белл, когда я завершила свой рассказ.

— Вы говорите о Еве?

— Нет, о Рокси — отец дал ей столько власти. Это плохо сказывается на характере ребенка.

Elle est son talon d'Achille… Возможно, именно это хотела сказать Сесиль. Майлз возложил на Рокси слишком многое — позволил ей принимать решения, которые должен был принять сам.

Я положила свои буквы на стол:

— Двенадцать очков.

Миссис Белл передала мне мешочек с фишками.

— Конечно, мне жаль и его подругу. А если вы захотите детей, Фиби? — Она поджала губы. — Надеюсь, Майлз не станет опять советоваться с Рокси!

Я покачала головой.

— По его словам, он рассказал мне все именно поэтому. Хотел показать, что, если я захочу иметь семью, он не станет возражать. Ведь Рокси почти взрослая. — Я взяла новые буквы. — Но пока еще рано думать об этом, тем более говорить.

— Вы должны иметь детей, Фиби. Не только потому, что они приносят счастье, — просто семейная жизнь оставляет мало времени на сожаления о прошлом.

— Думаю, вы правы. Ну… мне тридцать четыре, и время пока есть… — При условии, что я не окажусь так же несчастна, как та бедная женщина, купившая розовое бальное платье. — Ваш ход, миссис Белл.

— Я собираюсь поставить слово «мир».

— Это… десять очков.

— И скажите мне, у вас много покупателей?

— Да, ведь начинается сезон вечеринок. А там и до Рождества недалеко, — добавила я и покраснела от собственной бестактности.

Миссис Белл безрадостно улыбнулась:

— Ну, вряд ли я буду веселиться на вечеринке. Но… кто знает? — пожала она плечами: — Может, и буду.

На следующее утро, направляясь в «Оксфам» с ненужными сумочками, я ругала себя за то, что не осмотрела их сразу. Тогда я не упустила бы Люка Крамера. Теперь придется терпеть целую неделю.

— Привет, Фиби! — Джоан опустила экземпляр «Черного и зеленого». — Вы нам что-то принесли?

— Да. Несколько не слишком привлекательных сумочек.

— «Готовы для второй любви», — произнесла она, принимая пакеты. — Теперь мы говорим именно так, а не «секонд-хенд». «Готовы для второй любви», полагаю, лучше, чем «бросовые», верно? Вам все еще нужны «молнии» и пуговицы?

— Будьте добры.

Джоан пошарила под прилавком и достала дюжину металлических «молний» различных цветов и большую банку с самыми разными пуговицами, в том числе в форме аэропланов, плюшевых медвежат и божьих коровок — они напомнили мне о кардиганах, которые мама вязала, когда я была маленькой.

— Вы пропустили в четверг хороший фильм, — сказала Джоан. — С вас четыре с половиной фунта. — Я открыла сумочку. — «Ки-Ларго» сорок восьмого года с Богартом и Бэколлом — это черная мелодрама: вернувшийся с войны ветеран сражается с гангстерами на Флорида-Кис. А потом мы отлично поговорили, вспомнив, конечно, «Иметь и не иметь», где так хорошо передано послевоенное отчаяние. Думаю, Дэн надеялся, что вы придете, — добавила Джоан, когда я протянула ей десятифунтовую купюру.

— Приду в следующий раз. У меня… было ужасно много дел.

— У Дэна тоже. Его газета спонсирует киоск с хотдогами, который будет работать во время фейерверка в субботу, и ему нужно добыть сорок тысяч сосисок. Вы придете?

— Да, собираюсь.

Джоан положила «Черное и зеленое» на прилавок. На первой странице была статья о фейерверке, а на второй сообщалось, что тираж газеты достиг двадцати тысяч экземпляров — то есть увеличился вдвое с начала выпуска. Я была счастлива, что приложила к этому руку, хотя и косвенным образом — ведь «Черное и зеленое» оказала мне реальную помощь. Если бы не интервью Дэна, я бы не встретилась с миссис Белл, а ее дружба открыла для меня что-то… значительное. Не знаю, что именно. Я просто чувствовала какой-то постоянный настойчивый зов.

В пятницу вечером я пошла навестить ее. Она выглядела болезненно хрупкой и держала руку на раздувшемся животе, словно защищая его.

— Как прошла неделя, Фиби? — спросила миссис Белл. Ее голос стал заметно слабее. В саду с деревьев падали листья. Плакучая ива пожелтела.

— Она оказалась интересной, — ответила я, но ничего не рассказала ей о программке. Миссис Белл нуждалась в покое.

— Вы пойдете смотреть фейерверк?

— Да — с Майлзом. С нетерпением жду этого вечера. Надеюсь, шум не слишком потревожит вас, — добавила я, разливая чай.

— Нет. Я люблю фейерверки. Буду наблюдать из окна спальни. — Она вздохнула. — Наверное, в последний раз…

Миссис Белл выглядела уставшей, так что в основном говорила я. Рассказала ей об Анни, об ее актерской профессии и о том, что она хочет написать пьесу и поставить ее. Затем поведала о бале и о платье Рокси. Бледно-голубые глаза миссис Белл расширились от удивления, и она покачала головой. Услышав о Кэти, наступившей на это самое платье, Белл рассмеялась и тут же поморщилась.

— Не смейтесь, если вам больно. — Я сжала ее руку.

— Ваш рассказ того стоит, — тихо проговорила она. — Должна признаться, я не в восторге от этой девушки, судя по тому, что знаю о ней.

— Да, с Рокси нелегко, а вернее, чертовски трудно, — дала я волю своим негативным эмоциям. — Она так груба со мной, миссис Белл. Я была дома у Майлза, и каждый раз, когда обращалась к Рокси, она полностью игнорировала меня или перебивала, словно я пустое место.

Миссис Белл опять поморщилась от боли.

— Надеюсь, Майлз отругал ее за столь… невежливое обращение с вами?

— В общем-то нет… Сказал, что это приведет к ссоре, а он ненавидит конфликтовать с Рокси, потому что потом несколько дней ходит сам не свой.

— Понятно. — Миссис Белл сложила руки. — Тогда, боюсь, расстраиваться придется вам.

Я поджала губы.

— Это трудно — но, уверена, Рокси исправится. Ведь ей всего шестнадцать — и все это время она была наедине с отцом, а начинать новые отношения всегда немного трудно. Верно?

— Думаю, именно так говорит Майлз.

— Да, действительно, — вздохнула я. — Он призывает меня посочувствовать Рокси.

— Ну… — тихо сказала миссис Белл. — Учитывая, как ее воспитывали…

Мне понадобился целый день, чтобы пережить случай с Луи. Я позвонила маме, желая выяснить, как ее дела.

— У меня все хорошо, — спокойно ответила она. — Ситуация оказалась довольно… странной, и это мягко сказано. Как твой отец?

— Не очень. Они поцапались с Рут.

— Почему?

— Он не знал, что нужно сразу отправляться в больницу, если у ребенка подозрение на менингит, и она по этому поводу пришла в ярость.

— Тогда ей следует уделять больше внимания Луи. Твоему папе шестьдесят два. Он старается изо всех сил, но его интуиция… не срабатывает. Луи нужен подобающий уход. А твой отец не нянька, а археолог.

— Верно, хотя и не работает. Но как дела с твоей «процедурой», мама?

Я услышала горький вздох.

— Только что отдала оставшиеся четыре тысячи.

— Ты хочешь сказать, что потратила восемь тысяч фунтов на подтяжку, которую не делала?

— Да, потому что они арендовали операционную, заплатили сестрам, анестезиологу и Фредди Черчу, так что выхода не было. Но когда я объяснила им причину, они милостиво обещали мне двадцатипятипроцентную скидку на будущую подтяжку.

— И когда ты планируешь ее сделать?

— Точно… не знаю. — В мамином голосе звучало сомнение.

Через два дня после этого Майлз забрал меня прямо из магазина и отвез к себе домой, где мы собирались провести вечер. Я быстро приняла ванну, спустилась вниз и приготовила ужин. За едой мы говорили о Луи.

— Слава Богу, твоя мама оказалась поблизости.

— Да. Нам… повезло. — Я не стала сообщать Майлзу, куда она направлялась. — В ней взыграл материнский инстинкт.

— Но какая странная обстановка для встречи твоих родителей.

— Да уж. Они увиделись впервые после папиного ухода. Думаю, их обоих потрясло это.

— Ну, все хорошо, что хорошо кончается. — Майлз налил мне белого вина. — И ты говорила, в магазине полно дел.

— Это какое-то сумасшествие. Отчасти потому, что о нас упомянули в «Ивнинг стандард». — Я решила не сообщать Майлзу, что упоминание принадлежало девушке, порвавшей платье Рокси. — Это вызвало наплыв покупателей, в том числе американцев, желающих приодеться на День благодарения.

— Он когда? Завтра?

— Да. Я продала множество облегающих платьев в стиле ретро.

— Хорошо. — Майлз поднял бокал. — Значит, все отлично?

— Похоже на то.

Но от Люка ничего не было слышно. Прошло уже две недели, и я предположила, что Мириам Липецки передали мою просьбу, но она по какой-то причине ответила отказом.

После ужина мы с Майлзом пошли в гостиную смотреть телевизор. Когда начались десятичасовые «Новости», хлопнула входная дверь — пришла Рокси, гулявшая с подругой. Майлз вышел в прихожую.

— Я иду спать, — зевнула она.

— Хорошо, дорогая, но не забывай, что завтра я разбужу тебя рано — у меня с утра совещание. Мы выедем в семь. Фиби все здесь запрет — она встанет позже.

— Конечно. Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи, Рокси, — крикнула я.

— Спокойной ночи.

Мы с Майлзом бодрствовали еще около часа, а затем, обнявшись, пошли в спальню. Теперь, когда проблем с Рокси стало меньше, я чувствовала себя с ним более комфортно. И даже могла представить себе нашу совместную жизнь.

Утром я сквозь сон слышала, как Майлз ходит по спальне. Он поговорил с Рокси на лестничной площадке, затем до меня донесся запах тостов и отдаленный хлопок входной двери.

Я приняла душ и высушила волосы феном, который Майлз теперь хранил в спальне. Затем вернулась в ванную почистить зубы и подкраситься. И направилась к каминной полке забрать свое кольцо с изумрудом. Я стояла и смотрела на зеленое блюдце, в которое вчера положила его. На блюдце было три пары запонок Майлза, две пуговицы, коробок спичек и ничего больше…

Я первым делом подумала, что Майлз куда-то убрал кольцо, дабы оно находилось в большей сохранности, но вряд ли он сделал бы это без моего ведома. И я стала искать на полке — вдруг кольцо как-то выпало из блюдца, — но его не было ни там, ни на полу, хотя я тщательно осмотрела каждый дюйм. Я нервничала все больше и больше.

Я села на стул в ванной и стала прокручивать в уме свои действия вчера вечером. Я приехала сюда с Майлзом, и поскольку весь день была занята и устала, быстро приняла ванну. Именно тогда я сняла кольцо и положила на зеленое блюдце — я всегда так делаю, оставаясь у Майлза. Я решила не надевать его — ведь мне предстояло готовить ужин, и спустилась вниз.

Я посмотрела на часы — без пятнадцати восемь: пора отправляться в Блэкхит, но я паниковала из-за кольца. И решила позвонить Майлзу в машину.

— Майлз? — сказала я.

— Это Роксана. Папа велел мне отвечать на звонки, потому что забыл свой наушник.

— Ты не спросишь у него одну вещь?

— О чем?

— Скажи, что я вчера оставила свое кольцо с изумрудом в ванной, на блюдце на каминной полке, а теперь его там нет и я гадаю, куда он мог его убрать.

— Я ничего не видела, — ответила Рокси.

— Спроси о нем папу, — повторила я. Мое сердце колотилось.

— Папочка, Фиби не может найти свое кольцо с изумрудом; она говорит, что оставила его в твоей ванной на зеленом блюдце, и думает, куда ты мог его убрать.

— Нет, конечно же, я этого не делал, — раздался голос Майлза. — С какой стати?

— Вы слышали? — сказала Рокси. — Папа его не трогал. Никто ничего не видел. Вы, должно быть, его потеряли.

— Нет, я его не теряла. Оно определенно было там… так что… если он сможет позвонить мне позже… я…

Связь оборвалась.

Меня так расстроила пропажа кольца, что я едва не забыла включить сигнализацию. Я пошла к Денмарк-Хиллу, села на поезд до Блэкхита и сразу направилась в магазин.

Майлз позвонил мне и обещал поискать кольцо. Он сказал, что оно, должно быть, куда-то закатилось, — таково единственно возможное объяснение.

Вечером я поехала на машине в Кэмберуэлл.

— Так куда ты его положила? — спросил Майлз, когда мы вошли в его ванную комнату.

— Сюда, в это блюдце…

И тут до меня дошло. Я была слишком расстроена, чтобы обратить на это внимание, но Рокси сказала Майлзу, будто я оставила кольцо на «зеленом блюдце», а ведь я не говорила ей о цвете — просто «на блюдце». А их там было три, и все разные. Голова закружилась, и пришлось опереться на полку, чтобы восстановить равновесие.

— Я положила кольцо сюда, — повторила я. — Приняла ванну и решила не надевать его, потому что надо было готовить, и пошла вниз. А утром его на блюдце не оказалось.

Майлз посмотрел на зеленое блюдце:

— Ты уверена, что положила именно сюда? Я не видел его, когда снимал запонки.

Все внутри у меня сжалось.

— Я положила кольцо на это блюдце — примерно в половине седьмого. — Повисло неловкое молчание. — Майлз… — У меня во рту пересохло. — Майлз… прости… но… я не могу не думать…

Он взглянул на меня.

— Я знаю, о чем ты думаешь, и мой ответ «нет».

Мое лицо запылало.

— Но кроме Рокси, в доме никого не было. Есть шанс, что она могла взять его.

— Зачем ей это?

— По ошибке, — в отчаянии проговорила я. — Или, возможно, просто хотела… посмотреть на него и забыла вернуть на место. — Я смотрела на Майлза, мое сердце колотилось. — Майлз, пожалуйста, спроси у нее.

— Нет. Я не буду этого делать. Роксана сказала, что не видела твое кольцо, а это означает только одно: она его действительно не видела. И хватит об этом. — Тогда я сообщила Майлзу, что Рокси знала о цвете блюдца, о котором шла речь. — Ну… — развел он руками, — она ведь сюда заходит.

— Но здесь есть еще синее блюдце и красное. Откуда Рокси известно, что я оставила кольцо в зеленом, ведь я ей этого не говорила?

— Я храню запонки именно в зеленом, вот она и предположила, будто ты оставила кольцо в нем же. А может, решила так просто по ассоциации — ведь изумруды тоже зеленые. — Майлз пожал плечами. — Понятия не имею — уверен только, что Рокси не брала твое кольцо.

Мое сердце продолжало глухо стучать в груди.

— Почему ты настаиваешь на этом?

Майлз посмотрел на меня так, словно я ударила его.

— Потому что в душе она хорошая, порядочная девочка. И никогда не сделает ничего… неправильного. Я говорил тебе об этом, Фиби.

— Да, говорил — ты часто говоришь это, Майлз. И я не совсем понимаю почему.

Майлз вспыхнул:

— Потому что это правда. И кроме того, — он провел рукой по волосам, — ты же видела, сколько всего у Рокси. Ей не нужны чужие вещи.

— Майлз, — тихо сказала я, — посмотри в ее комнате. Я сама не могу.

— Конечно, не можешь, а я не буду.

У меня из глаз хлынули слезы.

— Я просто хочу получить обратно свое кольцо. Думаю, Рокси вчера вечером зашла сюда и взяла его, поскольку другого объяснения нет. Майлз, пожалуйста, посмотри у нее.

— Нет. — Я увидела, как на его виске забилась жилка. — И думаю, с твоей стороны неправильно просить об этом.

— А я думаю, ты не прав, отказываясь выполнить мою просьбу! Ведь Рокси ушла спать на час раньше, чем мы, и имела достаточно времени, чтобы зайти сюда. А ты говорил, она так поступает…

— Да, чтобы взять шампунь, а не красть драгоценности моей подруги.

— Майлз, но ведь кто-то взял мое кольцо из блюдца.

Он пристально смотрел на меня.

— Но у тебя нет доказательств, что это сделала Роксана. Возможно, ты его просто потеряла, а винишь ее.

— Я его не теряла. — Мои глаза были полны слез. — Я знаю, куда его положила. И просто пытаюсь понять…

— А я просто пытаюсь защитить своего ребенка от твоей лжи!

— Я не вру, — потрясенно произнесла я. — Мое кольцо было здесь, а к утру исчезло. Ты его не брал, а кроме нас в доме был всего один человек.

— Я не потерплю этого! — брызнул слюной Майлз. — Не потерплю, чтобы мою дочь обвиняли в воровстве. — Он был так зол, что на его шее, словно провода, выступили вены. — Я не допустил этого прежде, не допущу и сейчас! Фиби, ты поступаешь как Клара и ее мерзкие родители. — Он провел пальцем у себя под воротником. — Они тоже обвинили ее, на таких же жалких основаниях.

— Майлз… тот золотой браслет нашли в ящике Рокси.

Его глаза засверкали.

— И тому есть прекрасное объяснение.

— Правда?

— Да! Правда.

— Майлз… — Я пыталась сохранить спокойствие. — Мы можем все выяснить, пока Рокси нет. Она молода, и я допускаю, что могла подвергнуться искушению и взять кольцо, а потом забыла положить на место. Не будешь ли ты так добр посмотреть у нее в комнате? — Он вышел из ванной. Неужели согласился? Но тут его шаги загрохотали по лестнице. — Я так расстроена, — беспомощно сказала я, следуя за ним на кухню.

— Я тоже. И знаешь что? — Он открыл дверцу шкафчика с вином. — Возможно, твое кольцо даже не потеряно. — Майлз взял с деревянной подставки бутылку.

— Что ты имеешь в виду?

Он порылся в ящике и нашел штопор.

— Возможно, оно до сих пор у тебя и ты все это выдумала.

— Но… зачем мне это?

— Чтобы поквитаться с Рокси за то, что она бывала с тобой не слишком вежлива.

Я негодующе смотрела на Майлза.

— Но я же не безумная. И не хочу квитаться с ней, наоборот, стремлюсь поладить. Майлз, я верю, что кольцо у нее в комнате; от тебя требуется только найти его, и мы больше ни слова не скажем о случившемся.

Майлз поджал губы.

— В комнате Рокси его нет, Фиби, потому что она не берет чужие вещи. Моя дочь не воровка — я говорил это им и говорю тебе! Рокси не воровка — нет, нет, НЕТ… — Майлз вдруг швырнул бутылку, и она разбилась об пол. Я смотрела на разлетевшиеся зеленые осколки, на растекающуюся малиновую лужу и порвавшуюся пополам этикетку с черным дроздом.

Майлз оперся о барную стойку и закрыл лицо рукой.

— А теперь, пожалуйста, уходи, — прохрипел он. — Пожалуйста, Фиби, я просто не в состоянии…

Чувствуя себя странно спокойной, я обошла разбитое стекло, взяла пальто и шарф и вышла из дома.

Я немного посидела в машине, пытаясь собраться с мыслями, прежде чем осмелилась взяться за руль. Затем все еще дрожащими руками включила зажигание, заметив маленькое пятно красного вина у себя на манжете.

«Это всегда с Рокси…»

Другого объяснения не было.

«У Рокси есть чувство… потери».

Майлз так много дал дочери; все падало с неба, весь мир лежал у ее ног.

«Что ты имеешь в виду?»

Ей все было дозволено — взять браслет подруги, носить платья за тысячи фунтов, отдыхать, пока другие вкалывают, прикарманить чужое кольцо. Почему бы не взять то, что хочется, раз ни в чем нет отказа? Но реакция Майлза… Такого я уж точно не ожидала. Теперь я поняла, о чем сказала Сесиль.

Elle est son talon d'Achille.

Майлз даже мысли не допускал, будто Рокси способна сделать что-то неправильно.

Отперев входную дверь, я наконец-то дала волю чувствам. Сидела за кухонным столом, всхлипывала и тяжело, прерывисто дышала. Прижав к глазам салфетку, я слушала, как в соседней квартире собираются гости. Проживавшая там пара, похоже, устраивала вечеринку. Кажется, они из Бостона. Должно быть, празднуют День благодарения.

Зазвонил телефон, но я не стала снимать трубку, поскольку была уверена — это Майлз. Хочет извиниться, сказать, что вел себя ужасно: он посмотрел в комнате Рокси, обнаружил там кольцо, и не буду ли я так добра простить его? Телефон продолжал звонить. Мне хотелось, чтобы звонки прекратились, но не тут-то было. Должно быть, я выключила автоответчик.

Я прошла в холл и взяла трубку.

— Алло? — раздался старческий женский голос.

— Да?

— Фиби Свифт? — Сначала я подумала, что это миссис Белл, но потом поняла: у женщины североамериканские интонации и французский акцент. — Могу я поговорить с Фиби Свифт?

— Да, это Фиби. Простите, кто вы?

— Меня зовут Мириам Липецки…

Я опустилась на стул и прислонилась головой к стене.

— Мисс Липецки?

— Люк Крамер сказал мне… — Она говорила хрипло, с одышкой. — Люк Крамер сказал мне, что вы хотите поговорить со мной.

— Да, — пробормотала я. — Хочу, очень хочу, но боялась, что ничего не получится. Знала, что вы нездоровы.

— О да, но теперь мне лучше… — Она помолчала, а затем я услышала ее вздох. — Люк объяснил, почему вы звонили. Честно говоря, я редко рассказываю о том периоде своей жизни. Но, вновь услышав знакомые имена, я поняла, что должна откликнуться. И пообещала Люку позвонить вам, когда почувствую себя готовой к этому. А сейчас я готова…

— Мисс Липецки…

— Пожалуйста, называйте меня Мириам.

— Мириам, я перезвоню вам — мы слишком далеко друг от друга.

— Очень мило с вашей стороны, поскольку я живу на пенсию.

Я схватила блокнот, записала номер, затем быстро набросала вопросы к Мириам, чтобы ничего не забыть, и наконец набрала номер.

— Значит… вы знакомы с Терезой Лорен? — начала Мириам.

— Да. Она живет неподалеку, и мы подружились. Она переехала в Лондон после войны.

— Я никогда не знала ее лично, но мне всегда казалось, будто мы знакомы — Моник часто писала о ней в письмах, которые присылала мне из Авиньона. Она сообщала, что подружилась с девочкой по имени Тереза и им весело вместе. Помню, я немного ревновала ее.

— Тереза говорила мне, что тоже ревновала ее к вам: Моник много рассказывала ей о вас.

— Мы с Моник были очень близки. Познакомились в тридцать шестом году, когда она пришла учиться в нашу маленькую школу на улице Госпитальеров. Она приехала из Мангейма, совсем не говорила по-французски, и я все ей переводила.

— А вы сами с Украины?

— Да. Из Киева, но моя семья перебралась в Париж, спасаясь от коммунистов, когда мне было четыре года. Я хорошо помню родителей Моник, Лену и Эмиля. Они стоят у меня перед глазами, словно это было вчера. Помню, как родились близнецы — Лена потом долго болела, и Моник в свои восемь лет пришлось готовить на всех. Мама руководила ею, лежа в постели. — Мириам помолчала. — Она тогда и понятия не имела, какой ценный дар преподнесла своей дочери.

Я не поняла, что это значит, но не решилась прервать ее. Она собиралась рассказать мне эту трудную историю по-своему, и мне придется сдерживать свое нетерпение.

— Наши семьи жили на улице Розьерс, и мы с Моник часто виделись. Мое сердце разбилось, когда они уехали в Прованс. Помню, я горько плакала и умоляла родителей тоже туда переехать, но они не видели для этого причин. Мой отец сохранил свою работу — он был сотрудником Министерства образования. В целом мы жили неплохо. Потом все начало меняться. — Мириам закашлялась и прервалась, чтобы выпить воды. — В конце сорок первого моего папу уволили — они сокращали число евреев, работающих на правительство. Затем для нас установили комендантский час. Седьмого июня сорок второго года нам сообщили об указе, согласно которому все евреи в зоне оккупации должны были носить желтую звезду. Мама пришила ее к левой стороне моего жакета, согласно инструкции, и я помню, как на нас смотрели на улице, и ненавидела все это. Затем пятнадцатого июля того же года я стояла с отцом у окна, и он вдруг сказал: «Они здесь», — и тут пришла полиция и забрала нас…

Потом Мириам рассказала, как их отправили в Дрэнси, где она провела месяц, прежде чем ее вместе с родителями и сестрой Лилианой не посадили на поезд. Я спросила, было ли ей страшно.

— Не слишком, — ответила Мириам. — Нам сказали, что мы едем в трудовой лагерь, и мы ничего не подозревали, поскольку нас отправили туда пассажирским поездом, а не в вагонах для скота, как это делалось потом. Мы прибыли в Аушвиц через два дня. Помню, когда мы ступили на эту бесплодную землю, оркестр грянул жизнерадостный марш Легара, и мы успокаивали друг друга: разве это место может быть таким уж плохим, раз там играет музыка? Но лагерь был огорожен колючей проволокой, по которой шел электрический ток. За все отвечал офицер СС. Он сидел на стуле, поставив ногу на табурет, а на коленях у него лежала винтовка, и когда мимо проходили люди, он большим пальцем указывал, куда им следует свернуть — налево или направо. Мы и понятия не имели, что движение его пальца определяло наши судьбы. Лилиане было всего десять, и какая-то женщина посоветовала маме обвязать ее голову шарфом, дабы она казалась старше. Маму озадачил этот совет, но она все же последовала ему — и это спасло Лилиане жизнь. Затем нам велели положить имеющиеся при нас ценности в большие ящики. Мне пришлось расстаться со скрипкой — и я не понимала почему; помню, мама плакала, кладя в ящик обручальное кольцо и золотой медальон с фотографией родителей. Затем нас разлучили с отцом, которого отправили в мужской барак, а нас привели в женский. — Пока Мириам пила воду, я просмотрела свои быстрые корявые записи — их вполне можно было разобрать. Я займусь этим потом.

Мириам помолчала.

— На следующий день нас отправили на работу — мы рыли траншеи. Я копала их три месяца, а ночью заползала на свою койку — все спали по трое поперек тонких соломенных матрасов. Я пыталась успокоиться, «практикуясь в игре на скрипке», то есть перебирая пальцами по воображаемому грифу. Однажды я случайно услышала разговор двух охранниц. Одна из них упомянула первый концерт Моцарта для скрипки. И я непроизвольно сказала: «Я играю этот концерт». Женщина пронзила меня взглядом, и я думала, она изобьет меня или сделает нечто похуже, поскольку я обратилась к ней без разрешения. Сердце колотилось у меня где-то в горле. Но, к моему изумлению, она улыбнулась и спросила, не обманываю ли я. Я сказала, что в прошлом году выступала с этим концертом. И тогда меня послали к Альме Розе.

— И вас взяли в женский оркестр?

— Они называли его женским оркестром, но мы были просто девчонками. Альма Розе нашла для меня скрипку на огромном складе, где перед отправкой в Германию хранились ценные вещи узников трудового лагеря. Склад называли «Канада», потому что там было много богатства.

— А что же Моник? — спросила я.

— Так мы и встретились: оркестр играл у ворот, когда рабочие отряды уходили на работу утром и возвращались по вечерам, и еще мы играли во время прибытия транспорта. Слыша Шопена или Шумана, измученные ошеломленные люди не осознавали, что оказались в преддверии ада. Однажды, в начале августа сорок третьего, я играла у ворот, когда приехал поезд, и в толпе новоприбывших я увидела Моник.

— И что вы почувствовали?

— Я обрадовалась, но тут же ужаснулась — ей предстояло пройти отбор, но, слава Богу, ее послали направо — в сторону живых. Несколькими днями позже я снова увидела Моник, как и все остальные, обритую наголо и очень худую. На ней была не сине-белая полосатая одежда, как у большинства заключенных, а длинное золотое вечернее платье, взятое, наверное, в «Канаде», а на ногах — огромные мужские ботинки. Возможно, для нее не нашлось лагерной формы, или это сделали ради забавы. И в прекрасном атласном платье она волочила камни для строительства дороги. Мимо проходил наш оркестр, мы возвращались в барак, и Моник увидела меня.

— Вы смогли поговорить с ней?

— Нет, но умудрилась передать записку, и спустя три дня мы встретились у ее барака. К тому времени ей выдали сине-белое полосатое платье, какие носили женщины-заключенные, а также шарф на голову и деревянные башмаки. Музыканты получали больше еды, чем другие узники, и я дала ей хлеба, который она спрятала под мышкой. Она спросила, не встречала ли я ее родителей и братьев — но я их не видела; расспросила о моей семье. Я сказала, что отец умер от тифа через три месяца после прибытия в лагерь, а мать и Лилиану перевели в Равенсбрюк работать на фабрике, производившей военное обмундирование. До конца войны мне так и не довелось увидеться с ними. И потому было бесконечным счастьем встретиться с Моник — но в то же время я очень боялась, ведь ее жизнь оказалась куда хуже моей. Работа была для нее слишком тяжелой, а еда такой скудной и плохой. И все знали, что ждало заключенных, которые теряли силы и выходили из строя. — Голос Мириам сорвался. — И тогда… я начала приберегать какие-то продукты для Моник. То морковку, то немного меда. Помню, как-то раз я принесла ей маленькую картофелину — она была так счастлива, что расплакалась. Когда прибывали новые заключенные, Моник подходила к воротам, если могла, — она знала, я буду там играть, и ее успокаивало мое присутствие.

Я услышала, как Мириам сглотнула.

— Затем… помню, в феврале сорок четвертого года я увидела стоящую у ворот Моник — мы только что кончили играть, — и одна из старших охранниц, это… ничтожество… Мы называли ее «зверь». — Мириам помолчала. — Она… подошла к Моник, схватила за руку, спросила, что она здесь делает, почему «лодырничает», и приказала следовать за ней — немедленно! Моник заплакала и посмотрела на меня, словно я могла помочь. — У Мириам снова перехватило горло. — Но я должна была играть. И когда Моник волокли прочь, мы исполняли польку «Трик-Трак» Штрауса — такую живую, очаровательную мелодию, которую я с тех пор никогда не играла и вообще не могла слышать…

Мириам продолжала рассказывать, а я выглянула из окна. Затем посмотрела на свою руку. Что значила потеря кольца по сравнению с услышанным? Голос Мириам снова сел, и до меня донеслось приглушенное всхлипывание; затем она продолжила свою историю и наконец завершила ее. Мы попрощались. Положив трубку, я услышала через стену, как мои соседи смеются и возносят благодарности.

Близилось Рождество. В магазине было много покупателей, поэтому по субботам мне помогала Кэти. Мама вернулась на работу и чувствовала себя счастливой, предвкушая, как встретится с Луи и папой в сочельник. На десятое января она наметила вечеринку по случаю своего дня рождения и шутила, что та состоится в автобусе.

Я начала планировать показ одежды в Блэкхите — к счастью, в большом зале отменили назначенное мероприятие на этот день.

Я виделась с миссис Белл дважды. В первый раз она поняла, что я с ней, хотя была сонной от лекарств. Во второй раз, двадцать первого декабря, не осознала моего присутствия. К этому времени ей постоянно давали морфий. И потому я просто сидела, держала ее за руку и говорила, как рада, что познакомилась с ней, никогда ее не забуду и теперь чувствую себя немного сильней, когда думаю об Эмме. При этих словах мне показалось, будто миссис Белл слегка сжала мои пальцы. Затем я поцеловала ее на прощание. Я шла домой в сгущающейся темноте и думала, что сегодня самый короткий день в году и скоро темнеть станет позже.

Я пришла домой и услышала телефонный звонок. Это была Сью.

— Фиби, мне очень жаль, но я должна сказать, что миссис Белл умерла без десяти четыре — через несколько минут после вашего ухода.

— Понятно.

— Она казалась очень умиротворенной, вы сами видели. — На моих глазах выступили слезы. — Она чувствовала ваше присутствие, — добавила Сью, а я села на стул в холле. — Полагаю, вы знали ее долгое время.

— Нет. — Я полезла в карман за салфеткой. — Меньше четырех месяцев. Но кажется, всю жизнь.

Я подождала несколько минут и позвонила Анни. Она удивилась, услышав мой голос в воскресенье вечером.

— У вас все в порядке, Фиби? — спросила она.

— Да, все хорошо, — сглотнула я. — У вас есть несколько минут, Анни? Я хочу рассказать вам одну историю…

Следующие два дня в магазине было шумно, а затем, в сочельник, наступило затишье. Я наблюдала за людьми, проходившими мимо витрин, смотрела в сторону Парагона, думала о миссис Белл и радовалась, что мы с ней встретились. Помогая ей, я, возможно, частично исцелилась сама.

В пять часов, когда я на складе отбирала вещи для распродажи, складывая перчатки, шляпы и ремни в коробки, звякнул дверной колокольчик и послышались шаги. Я спустилась вниз, ожидая увидеть покупателя, желавшего в последнюю минуту найти рождественский подарок, но это оказался Майлз — он выглядел безупречно в бежевом зимнем пальто с коричневым бархатным воротником.

— Здравствуй, Фиби, — тихо произнес он.

Я смотрела на него, и мое сердце колотилось в груди.

— Я собиралась… закрывать магазин.

— Ну… я просто… хочу поговорить с тобой. — Хрипотца в его голосе всегда меня трогала. — Это не займет много времени.

Я перевернула табличку с надписью «Закрыто», затем зашла за прилавок, делая вид, будто у меня есть еще какие-то дела.

— У тебя все хорошо? — спросила я, чтобы не молчать.

— Да, — серьезно ответил он. — У меня много работы, но… — Майлз спустил руку в карман пальто. — Я просто хотел принести тебе это. — Он шагнул вперед и положил на прилавок маленькую зеленую коробочку. Я открыла ее и облегченно вздохнула. Внутри было кольцо с изумрудом, некогда принадлежавшее моей бабушке, маме и мне, которое, неожиданно пришло мне в голову, однажды может перейти к моей дочери, если мне повезет и она у меня появится. Я на мгновение сжала кольцо в пальцах, а затем надела на правую руку и посмотрела на Майлза.

— Я счастлива получить его обратно.

— Конечно. Так и должно быть. — У него на шее появилось красное пятно. — Я принес его, как только смог.

— Значит, ты только что нашел его?

— Вчера вечером, — кивнул он.

— И… где?

Я увидела, как напряглось его лицо.

— Она оставила ящик открытым, и кольцо попалось мне на глаза.

Я медленно выдохнула.

— И что ты сказал?

— Я, конечно, был зол на нее — не только потому, что она взяла его, но потому что лгала. Сказал, нам придется обратиться к психотерапевту, поскольку — и мне трудно признать это — он ей необходим. — Майлз слегка пожал плечами. — Я и раньше думал о такой возможности, но не хотел взглянуть правде в глаза. Но у Рокси, похоже, есть чувство… отсутствия…

— Чувство потери?

— Да. Именно так. — Он поджал губы. — Потери. — Я подавила желание сказать Майлзу, что, возможно, психотерапевт требуется и ему самому. — В любом случае прости, Фиби. — Он покачал головой. — Мне действительно очень и очень жаль, поскольку ты для меня так много значишь.

— Ну… спасибо, что вернул кольцо. Это было нелегко.

— Нет. Я… В любом случае… — Он вздохнул. — Так-то вот. Но надеюсь, Рождество окажется для тебя счастливым. — Он безрадостно улыбнулся.

— Спасибо, Майлз. Надеюсь, для тебя тоже. — Теперь, когда нам нечего было сказать друг другу, я открыла дверь, и Майлз ушел. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.

Несмотря на вновь обретенное кольцо, встреча с Майлзом расстроила и разволновала меня. Когда я перевешивала платья, одна вешалка зацепилась за соседнюю, и мне никак не удавалось высвободить ее; я безуспешно пыталась разъединить их, и дело кончилось тем, что я просто сняла с нее блузку от Диора — но так неловко, что порвала шелк. Тогда я села на пол, расплакалась и просидела так несколько минут, пока не услышала, что часы церкви Всех Святых бьют шесть.

Я поднялась на ноги и, понурившись, стала спускаться вниз, и тут зазвонил мой мобильный. Это был Дэн, и у меня улучшилось настроение — как обычно при звуках его голоса. Он спросил, не хочу ли я присутствовать на «частном показе» «исключительно обольстительного» классического фильма.

— Это не «Эммануэль-три»? — с улыбкой поинтересовалась я.

— Нет, но близко к тому. «Годзилла против Кинг-Конга». Я умудрился на прошлой неделе раздобыть шестнадцатимиллиметровую копию на интернетовском аукционе «Ибэй». Но у меня есть «Эммануэль-три», если вы захотите прийти еще.

— Хм, возможно, и приду.

— Приходите в любое время после семи — я приготовлю ризотто.

И я поняла, как мне хочется посидеть вместе с Дэном — большим, сильным, умиротворяющим и жизнерадостным — и посмотреть старую дрянную классику в его удивительном сарае.

Чувствуя себя гораздо лучше, я достала из коробки плакаты с надписью «Распродажа!», которые собиралась наклеить на витрину в выходной после Рождества и объявить тем самым о ее начале двадцать седьмого декабря. Анни отсутствовала до января — хотела воспользоваться затишьем, чтобы начать писать. Ее заменит Кэти, а потом, с середины января, девушка станет работать у меня каждую субботу. Я взяла пальто и сумочку и заперла магазин.

По дороге домой резкий ветер обжигал мне щеки, а я строила планы на ближайшее будущее. Сначала распродажа, потом празднование маминого дня рождения, затем показ одежды — и все это придется организовывать. А затем пережить годовщину смерти Эммы, но я старалась пока не думать об этом.

Я свернула на Беннетт-стрит, отперла входную дверь и вошла в квартиру. Подняла с коврика почту — несколько рождественских открыток, одна из которых от Дафны; затем прошла на кухню и налила себе бокал вина. Снаружи послышалось пение, потом звонок в дверь. Я открыла.

На пороге стояли четверо ребятишек в сопровождении взрослого, они собирали деньги для бездомных.

Я положила какие-то деньги в жестянку, дослушала рождественский гимн до конца и пошла наверх подготовиться к встрече с Дэном. В семь часов снова раздался звонок. Я побежала вниз, прихватив со столика в холле кошелек, полагая, что это опять распевающие гимны дети, поскольку никого не ждала.

Но, открыв дверь, я словно окунулась в ледяную воду.

— Здравствуй, Фиби, — сказал Гай. — Можно войти? — спросил он спустя мгновение.

— O-о… да. — Ноги мои подкосились. — Я… не ждала тебя.

— Понимаю. Прости — просто решил зайти по дороге в Числхерст.

— Хочешь навестить родителей?

Гай кивнул. На нем была белая лыжная куртка, которую он купил в Валь-д'Изере: я помнила, он выбрал ее исключительно потому, что она понравилась мне.

— Значит, ты пережил банковский кризис? — спросила я, когда он прошел на кухню.

— Да. — Гай задержал дыхание. — Но… могу я присесть на минуту-другую, Фиби?

— Конечно, — нервно сказала я. Он сел за стол, и я посмотрела в его красивое открытое лицо и синие глаза; короткие темные волосы начинали седеть на висках. — Угостить тебя чем-нибудь? Хочешь выпить? Или чашечку кофе?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Ничего не надо, спасибо — я не могу задерживаться.

Я прислонилась к рабочему столику, сердце мое колотилось.

— Итак… что привело тебя сюда?

— Фиби, — терпеливо произнес Гай, — ты сама знаешь.

— Правда?

— Да. Ты знаешь, что долгие месяцы я пытался поговорить с тобой, но ты игнорировала все мои письма и звонки. — Он начал теребить остролист, которым я украсила основание большой белой свечи. — Твое отношение ко всему этому совершенно… безжалостно. — Он взглянул на меня. — Я не знал, как быть. Понимал, если попрошу о встрече, ты не придешь. — Это было правдой. Я бы действительно отказалась. — Но сегодня, проходя мимо твоей двери, я подумал: «Просто посмотрю, дома ли ты… поскольку…» — Гай тяжело вздохнул. — У нас с тобой… есть нерешенная проблема, Фиби.

— Для меня все решено.

— Но для меня нет, — возразил он, — и мне хотелось бы уладить ее.

Мое дыхание участилось.

— Прости, Гай, но тут нечего улаживать.

— Есть, — устало настаивал он. — Мне нужно начать новый год спокойно.

Я сложила руки на груди.

— Гай, если тебе не нравится то, что я сказала тебе девять месяцев назад, почему ты не можешь просто… забыть об этом?

— Наша проблема слишком серьезна — ты сама все понимаешь. И поскольку я пытаюсь прожить жизнь достойно, мне невыносима мысль, что меня по-прежнему обвиняют в чем-то столь… ужасном. — Я неожиданно вспомнила, что не разгрузила посудомоечную машину. — Фиби, — услышала я голос Гая, когда отвернулась от него, — мне нужно обсудить случившееся той ночью еще раз и никогда больше к этому не возвращаться. Вот почему я здесь.

Я достала две тарелки.

— Но я не хочу ничего обсуждать. К тому же мне надо скоро выходить.

— Не будешь ли ты так добра выслушать меня — это займет пару минут. — Гай сцепил руки. Казалось, он молится, отметила я, убирая тарелки в шкафчик. Но мне не хотелось затевать этот разговор. Я чувствовала себя загнанной в ловушку и злой. — Во-первых, я хочу сказать, что мне очень жаль. — Я повернулась к нему. — Мне искренне жаль, если что-то сделанное или сказанное мной той ночью внесло свой вклад — совершенно непреднамеренно — в случившееся с Эммой. Пожалуйста, прости меня, Фиби. — Я не ожидала такого поворота, и мое сопротивление начало ослабевать. — Но ты должна признать: твои обвинения совершенно несправедливы.

Я достала из посудомойки два бокала.

— Я не стану этого признавать, потому что была права.

Гай покачал головой.

— Фиби, это не так — ты знала это тогда, знаешь и сейчас. — Я поставила бокал на полку. — Ты была страшно опечалена…

— Да. Я просто обезумела. — Я поставила на полку второй бокал с такой силой, что чуть не разбила.

— Но ты обвинила меня в смерти Эммы, и я был не в силах вынести такое обвинение. Оно преследовало меня все это время. Ты сказала, будто я убедил тебя не ехать к ней.

Теперь я смотрела ему прямо в лицо:

— Да, ты сделал это! Назвал ее, если помнишь, «сумасшедшей модисткой», которая склонна все «преувеличивать». — Я вынула из машины корзиночку с ножами и начала швырять их в ящик.

— Я действительно произнес такие слова, — согласился Гай. — К тому времени Эмма меня просто достала — не отрицаю этого, она могла устроить трагедию из чего угодно. Но я сказал только, что ты должна держать это в уме, прежде чем нестись к ней.

Я разложила ложки и вилки.

— Потом ты настоял, чтобы мы пошли в «Блюберд», как планировали, поужинать, поскольку ты заказал столик и не хотел упускать такой возможности.

Гай кивнул:

— Признаю, так оно и было. Но добавил, что, если ты действительно не хочешь идти, я отменю заказ. Выбор был за тобой. — Я смотрела на Гая, и кровь шумела у меня в ушах, затем снова развернулась к посудомоечной машине и достала молочник. — Фиби, именно ты сказала, что мы должны пойти и поужинать. Сказала, что перезвонишь Эмме, когда мы вернемся.

— Нет. — Я поставила молочник на столик. — Это было твое предложение — твой компромисс.

Гай покачал головой:

— Нет, твой. — Я почувствовала знакомое чувство скольжения. — Помню, я удивился, но сказал, что Эмма твоя подруга и я соглашусь с твоим решением.

И тогда меня охватило отчаяние.

— О'кей… Я действительно сказала, что мы должны поужинать, поскольку не хотела разочаровывать тебя, и, кроме того, был День святого Валентина и ужин был праздничным.

— Ты сказала, мы пойдем туда ненадолго.

— Это правда, — отозвалась я. — Так оно и было. Затем, когда мы вернулись, я сразу же позвонила Эмме и собиралась поехать к ней немедленно… — Я посмотрела на Гая. — Но ты отговорил меня. Сказал, я слишком много выпила и не могу вести машину. Ты показывал мне все это жестами, пока я разговаривала с ней.

— Я делал это, да, поскольку знал: ты действительно превысила лимит.

— В том-то все и дело! — Я захлопнула посудомоечную машину. — Ты остановил меня, и я не поехала к Эмме.

— Нет, — покачал головой Гай. — Я сказал тогда, что ты должна поехать к ней на такси и я пойду и поймаю его. И был готов сделать это, если ты помнишь, даже открыл входную дверь… — Теперь я уже не скользила, а с грохотом падала в пропасть. — И тут ты неожиданно отказалась ехать. — Гай смотрел на меня. Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. — Сказала: «С Эммой все будет в порядке, и можно подождать до утра». — При этих словах мои ноги подогнулись, и я рухнула на стул. — Ты сказала, что у нее усталый голос и ей лучше всего отоспаться. — Я смотрела на стол, и в моих глазах стояли слезы. — Фиби, — услышала я тихий голос Гая, — мне не хочется пробуждать в тебе эти воспоминания. Но поскольку ты выдвигаешь против меня такие серьезные обвинения и не даешь возможности опровергнуть их, все эти месяцы я находился в ужасном состоянии. Я не мог пережить этого. И я просто хочу — нет, мне необходимо, — чтобы ты признала: твои слова — неправда.

Я взглянула на Гая: черты его лица расплывались у меня перед глазами. Мысленным взором я видела дворик кафе «Блюберд», квартиру Гая, узкую лестницу в доме Эммы и, наконец, дверь ее спальни, которую я толкнула. Я задержала дыхание.

— Ну хорошо, — прохрипела я. — Хорошо. Возможно… — Я посмотрела в окно. — Возможно, я… — И закусила губу.

— Возможно, ты не помнишь все это достаточно четко, — услышала я тихие слова Гая.

— Возможно, и не помню. Видишь ли… Я была очень расстроена.

— Да, и потому понятно, что ты… забыла, как все случилось в действительности.

Я пристально взглянула на него.

— Нет, это было нечто большее. — И перевела взгляд на стол. — Я не могла смириться с мыслью, что должна винить только себя.

Гай сжал мою руку.

— Фиби, я не думаю, будто тебя нужно в чем-то винить. Ты не могла знать, как тяжело болела Эмма. Ты делала то, что считала важным для своей подруги. И доктор сказал: Эмма вряд ли выжила бы, даже если бы ее ночью отправили в больницу…

— Но этого нельзя знать наверняка. Существовала ужасная, мучительная возможность того, что она могла выжить, если бы я поступила иначе. — Я закрыла лицо руками. — И как бы сильно, сильно, сильно мне этого хотелось.

Моя голова упала на грудь. Я услышала, как Гай отодвинул стул, подошел и сел рядом со мной.

— Фиби, мы с тобой любили друг друга, — прошептал он. — Но случай все разрушил. Когда тем утром ты позвонила мне и сказала, что Эмма умерла, я понял: наши отношения на этом закончатся.

— Да. Разве мы могли быть счастливы после такого?

— Вряд ли. Это событие отбросило тень на наши жизни. Но я не мог расстаться с тобой на таких ужасных условиях. Но как же я мечтаю, чтобы все было иначе…

— Я тоже. Я желаю этого всем сердцем. — Зазвонил телефон и отвлек меня от фантазий на тему об ином исходе. Я взяла бумажное полотенце, промокнула глаза и только затем ответила.

— Эй, вы где? — спросил Дэн. — Фильм вот-вот начнется, и зрители злятся на опаздывающих.

— О. Я приду, Дэн. — Я кашлянула, пытаясь скрыть слезы. — Но позже, если можно. Нет… я чувствую себя хорошо. Наверное, просто подхватила насморк. Да, определенно приду. Но я не в том состоянии, чтобы смотреть на Годзиллу и Кинг-Конга.

— Тогда мы и не будем на них смотреть! Мы вообще не обязаны что-то смотреть. Просто послушаем музыку или сыграем в карты. Все это не важно — просто приходите, когда сможете.

Я положила трубку.

— У тебя сейчас есть кто-нибудь? — осторожно спросил Гай. — Надеюсь, что да, — добавил он. — Я желаю тебе счастья.

— Ну… — Я опять вытерла глаза. — У меня есть… друг. Просто друг, но мне нравится бывать с ним. Он хороший человек, Гай. Как и ты.

Гай глубоко вдохнул, а потом медленно выпустил воздух из легких.

— Теперь я пойду, Фиби. Я так рад, что повидался с тобой.

Я кивнула.

И проводила его до двери.

— Желаю счастливого Рождества, Фиби. Надеюсь, год окажется хорошим для тебя.

— И для тебя тоже, — прошептала я, когда он обнял меня.

Мы немного постояли так, а потом Гай ушел.

Воскресенье, 22 февраля 2009 года

Изабел Уолф

ДЕЛО В СТИЛЕ ВИНТАЖ

Книга, которая вошла в списки бестселлеров десяти стран! Книга о любви и надежде, тайнах прошлого — и попытках найти свое место в нашем мире…

Необычная история связала двух очень разных женщин — молодую хозяйку магазина винтажной одежды Фиби Свифт и ее пожилую клиентку Терезу Белл.

Эта дама обращается к Фиби с неожиданной просьбой — узнать хоть что-нибудь о судьбе девочки, которой она когда-то подарила свое пальто. Девочка исчезла.

Что же с ней сталось?

Заинтересованная Фиби начинает расследование и даже не подозревает, что ей предстоит не только раскрыть чужие тайны, но и найти собственное счастье.

Необычайно позитивная, теплая, очаровательная книга. Я в восторге!

Софи Кинселла

Изабел Уолф знает, как сыграть на самых чувствительных струнах женского сердца!

«Hello!»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Золотые южноафриканские монеты. — Здесь и далее примеч. пер.

Сирсакер — тонкая хлопковая ткань с жатыми волнистыми полосками.

Длинный (англ.).

Живописное место на северо-западе Англии.

И вот (фр.).

На боевом посту (фр.).

Красавец мужчина (фр.).

В английском слово также имеет значение «средний».

Лисичка (англ.).

Свобода, равенство и братство (фр.).

Домохозяйкой (фр.).

Еврейка (фр.).

Благодаря Богу (фр.).

Подверглись военной оккупации (фр.).

Булочная (фр.).

Черный рынок (фр.).

Бедная девочка (фр.).

Наших дней (фр.).

В поисках времени (фр.).

Сбор винограда (фр.).

Вокзал Авиньона… Сходите здесь, чтобы попасть на вокзал Авиньона (фр.).

Антикварные вещи (фр.).

Это настоящие старинные вещи, мадам… Все в отличном состоянии (фр.).

Владение (фр.).

Замок (фр.).

Участок земли, где производится то или иное вино.

Муж и жена, и жена и муж… становятся равными Богу (нем.).

Сбор винограда (фр.).

Почетные грамоты (фр.).

Букв: неблагодарный возраст (фр.).

Господин Арчант (фр.).

Рад снова видеть вас. Очень рад (фр.).

Я очарован (фр.).

Да — прошло тридцать пять лет (фр.).

Ну конечно… Добро пожаловать (фр.).

Добрый день (фр.).

А вы хорошо спали? (фр.).

Очень хорошо. Спасибо (фр.).

Это не очень далеко (фр.).

Маленького завтрака (фр.).

Роксана очень красивая (фр.).

Майлз ее обожает (фр.).

Она его дочь (фр.).

Да… Но она еще и… Как бы это сказать? Его ахиллесова пята (фр.).

Большое спасибо за ваше гостеприимство (фр.).

До свидания (фр.).

Двадцать евро (фр.).

Спасибо, месье (фр.).

Цены невелики, да? (фр.).

Прошу вас (фр.).

Вступление союзных войск. Прованс освобожден от немецкого ига (фр.).

Геройской смертью (фр.).

Индокитай. Ж-Л. Омаж (фр.).

Жизнерадостность (фр.).

Радость угасания (фр.).

Прощайте (фр.).

До свидания (фр.).

Пеньюары (фр.).

Один из самых больших лондонских театров.

Sine qua non — то, без чего нельзя обойтись (лат.).