Книга известного российского журналиста Александра Сладкова посвящена учебе в Курганском высшем военно-политическом авиационном училище. Основные действия происходят в далеком уральском поселке Увал, а еще в заброшенных богом гарнизонах Псковской области и Туркмении.
Лыжные переходы, стрельбы, упорное изучение философии, истории, психологии. Все прочно и конкретно вроде бы… Но жизнь автора в КВАПУ – сплошная комедия. Он рассказывает, как на самом деле происходила подготовка идеологических бойцов Вооруженных сил СССР. Как жили курсанты, чего опасались, что ценили в первую очередь в друзьях и командирах. Как прочно входили в их быт водка, идеология, женщины, коммунизм. А еще швабра, тряпка и АКМ. Ну и рок-н-ролл с КПСС.
Есть темы серьезные, которых автор касается в самом конце: все то, чему их учили в восьмидесятых, оказалось не сказкой, не мифом, как считал он сам. Уже репортером, ему пришлось видеть, как «западные апологеты», а их так называли в Кургане, воевали на его фронте, идеологическом, в России, Украине, Сирии, по всему миру. И там, где они побеждали, начиналась настоящая война. Впрочем, это тема уже других авторов и для других книг.
V 1.0 by prussol
Однажды я попал в отряд Пешмерга. Не то чтоб случайно. Я как раз мечтал найти что-нибудь необычное. Война в Ираке, нам казалось, подходила к концу. Багдад пал, и всюду были американцы. На улицах столицы продавали виски, а в родном городе Саддама Хусейна, Тикрите, в кинотеатре раз за разом демонстрировали порнофильмы. Экспортная свобода выглядела пошловато.
Наша съемочная группа подалась на север Ирака. В поисках новых тем. Протомившись несколько дней в столице Курдистана Сулеймании, мы получили вызов в администрацию.
– Вот вам бумага, езжайте на нашу военную базу. Там пешмерга.
– ???
– Наш спецназ.
Нас встретили смуглые усатые люди. В одинаковых экзотических комбинезонах. Их легкомысленные необъятные шаровары перерастали в строгие военные куртки с погонами. Они держали в руках советские автоматы и пулеметы, и лица их были угрюмы. Командир обмундированием не отличался, просто он был выше, шире и угрюмее остальных. Он махнул рукой, и я воспринял жест как приглашение к беседе.
– А что у вас за спецназ такой, как в него отбирают? Меткость в стрельбе, выносливость?
– Нет, у нас другие условия.
– Но в спецназе должны служить самые лучшие.
Командир внимательно посмотрел на меня.
– Быстро бегать и хорошо стрелять можно научить и обезьяну. У нас партийный спецназ. И в нем служат самые преданные идеалам, а значит, самые лучшие наши бойцы. Мы учим их умирать за идею.
Господи, подумалось мне тогда, а ведь и мне пришлось пройти через это. Столько лет прошло, а помню все до мелочей. Как мы стреляли, как бегали. Как пыхтели над трудами Ленина, Маркса и Энгельса. Как изучали предметы странные и неинтересные: научный коммунизм, национальное освободительное движение, международное коммунистическое рабочее движение. Учили, а потом проводили знания в армейские массы. Это я сейчас понимаю: все новое – хорошо забытое старое. Все оранжевые революции, все майданы суть того, что мы изучали. Пускай называются технологии экспорта революции по-другому, по-новому, они те же. Вот только нынешние проводники – бесстрастные манипуляторы. Мы были бойцами идейными. Да… Пришлось послужить целых десять лет. В Пешмерга СССР.
Произносится раскатисто и призывно. На лягушачий манер: «Кв-в-а-а-а-а-пууу!»
Документальное повествование 1983–1987
Мама протерла бутылку водки и поставила ее прямо передо мной. Бутылка была холодная, запотевшая. Только из морозилки. За окном ни звезд, ни месяца. Лишь темнота. Я уже сделал уроки, зашел на нашу тесную кухню и сел за маленький, едва помещавшийся у стены раскладной столик. Люстра висела низко, освещая шпроты и нарезанный дольками зеленый квашеный помидор. Хлеб, рюмку и пепельницу. Напротив, уперев локти в стол, сидел родной брат мамы, а стало быть, мой дядя, полковник авиации Рубочкин Валерий Александрович. В семейном кругу Валерунчик. Собственно, водка полагалась не мне, а ему.
– Ну, вот поговори с ним, Валера! Не хочет он в Курган ехать!
Дядя выдохнул и сорвал водочную «бескозырку». Налил. Задумчиво потрепал свой кудрявый чуб.
– Да? Ну а что так, Саша?
Я молчал. Все уже сто раз было говорено. Январь. Десятый класс. Пора решать, кем быть. В нашем классе все пацаны идут в авиацию. Кто в вертолетное училище документы подавать собирается, в Сызрань, кто Воронеж на авиационного инженера, кто в Балашов, в транспортную авиацию. А я не хочу летать. Бывало, нам, маленьким, в школе, на уроке мужества, толковали про юность какого-нибудь авиационного генерала: «А в пятнадцать лет маленький Вася заболел небом». Как заболел? Заразился? От соседки по парте? Профессия – это ж не триппер, не корь, не ангина, в конце концов. Время идет, пятый класс, шестой, седьмой… Начинаются дурацкие вопросы родственников и знакомых: «А кем ты хочешь быть? Не знаешь? Никем?» Да откуда я знаю? Я что, пятую жизнь живу? Да, может, и пятую, но кем до этого был? Кузнечиком, коровой, деревом? Хорошо. У нас в Монино, в гарнизоне, подход простой. Спрашивают, не кем будешь (естественно, военным), а сразу – в какое училище собираешься поступать. Не в институт ведь гражданский. Ты ж не больной. А у меня есть своя мечта. Я хочу быть горным стрелком. Вот выбрал себе училище в Орджоникидзе. Пехотное. Сначала домашние крутили у виска пальцем: «Тююю, с ума сошел!» А время поджимает, в военкомате ждут заявления. И начались уговоры. Ладно, мол, летать не будешь, иди в авиационные комиссары. Есть такое училище, КВАПУ, на Урале. Дед был генералом авиационным. Был. На этом свете я его не застал. Папа служит в академии Ленина, а там замполиты учатся. Повышают свою комиссарскую квалификацию. И меня в эту среду? Ага, щассс. Все на полигоне, на войне, а я в штабе, с папочкой под мышкой. Тфу ты. Не хочу.
Дядя Валера, наверное, догадывается, о чем я думаю.
Он устало смотрит куда-то вверх. Мама час назад оставила нас тет-а-тет. За это время Валерунчик успешно освоил «ноль семь». Теперь завершающе перекуривает. Он складывает губы куриной попкой и шумно запускает дымную струю под абажур. Я знаю, что вот так же тридцать два года назад уговаривали его самого. Всей семьей. Он хотел быть моряком, а в итоге отправили в авиацию. И через несколько лет он послал небо куда подальше, поступил в академию Ленина и углубился в военную науку.
Валерунчик неожиданно хекает, словно опуская топор на плаху, и глядит мне в глаза.
– Знаешь что, старик? Не сдавайся. Не предавай мечту. А то будешь таким же мудаком, как и я. Иди в пехоту.
Утром я прибыл в военкомат.
Вторые сутки я валяюсь на верхней полке и смотрю в замызганное окно. Колеса поезда стучат, как больное сердце. За стеклом мелькает Россия. Летят леса, поля, горы Уральские. Боже мой, как далеко этот Курган. Плацкарт полон, окна задраены, воздух спертый, плотный, хоть ножом нарезай. Мыслей в голове никаких. Пусто, и все. Это вон в кино показывают, как советские комсомольцы за счастьем на край света едут. С песнями, с гармошкой. В жизни-то оно поспокойнее все будет.
Кстати, в комсомол меня приняли месяц назад. В военкомате сказали: надо. Мы с дружком и однокашником моим, Андреем Леонидовичем Выдриным, вместе прошли школьный комитет и должны были ехать в райком ВЛКСМ. Но накануне в класс залетела Зинка, ой, простите, Зинаида Михайловна, директор школы нашей, прям ворвалась и закричала на химичку:
– Где Выдрин?!
– Отсутствует, наверное, к вступлению в комсомол готовится.
Зинка остановилась. Ее трясло от злости.
– Не пойдет он в комсомол. На него уголовное дело завели.
Господи, подумаешь, ударил соседа палкой. Тот полгода выпрашивал, запрещал Андрею Леонидовичу курить в подъезде, на лестнице. Не помогло. Я говорю, отлучение от комсомола не помогло. Выдра уехал поступать в Сызрань, в летное-вертолетное.
А меня все-таки вытолкали за Урал. За счастьем, маминым и папиным. Мое счастье никого, видать, не волнует.
Наконец поезд прибыл. Город толком я посмотреть не успел. Битком набитый автобус привозит меня к цели. Но чтоб зайти в училище, нужно выстоять очередь, как в Мавзолей. И я стою, с пакетом документов под мышкой и с чемоданом у ног. Десятый час стою. Жара градусов тридцать пять. В очереди такие же пацаны, как и я. Будущие абитуриенты. В майках, трениках с коленными пузырями. Под низкорослыми куцыми тополями, в пыльной траве, навалены авоськи с едой.
Периодически пацаны объединяются в небольшие кружки, вываливают в центр на газету яйца, хлеб, вареную курицу, огурцы с помидорами. И едят.
От харчей явно воняет, но амбре никого не смущает. Пацаны наедаются, негромко рыгают, перекуривают и возвращаются в очередь.
И вот уже КПП. В окне мечется голый по пояс военный. На голове пилотка. Во рту золотые фиксы. На узкой груди блекло-синий партак, худая баба с жидкими волосами и с короной, напяленной набекрень. Набивал это произведение, судя по всему, какой-то пьяный матрос. Во время шторма. Да… Зачем же тогда мне надо было выводить свои татуировки перед поступлением? Они, конечно, тоже не были произведениями искусства. Что колют во дворе в шестом классе? Крестик, кораблик, змейка. Папа как-то заметил мои картинки.
– Что это?
– …
– Поди смой.
Пошел. Мыл. Не смывается, естественно. Год ходил при папе в одежде с длинными рукавами. Снова попался. Но у папы было хорошее настроение.
– Я ж тебе говорил.
– Не отмывается…
Вместо ожидаемого подзатыльника папа отреагировал неожиданно. Уткнулся в свою послеобеденную газету. Потом разочарованно произнес:
– Разведчиком ты уже не будешь.
– Почему?
– Особые приметы.
Приметы… Кто меня сватал в разведчики? Я представил себе грудь штурмбанфюрера Штирлица, разрисованную церковными куполами, и его же ноги с серо-синим вопросом-ответом: «Куда вы идете?» – «Туда, где нет закона!» Все точно так же, как у моего товарища детства Сережи Ко́беля. Но Сережа не шпион, не разведчик. Он, как принято говорить во дворе, человек заслуженный, три ходки. И, стало быть, три наколотых купола. И надпись красивая на груди: «Прости матери слезы!»
А я… я иду не в разведчики, а в замполиты. И этот, военный, с наколотой бабой в короне, принимает у меня пакет документов.
– Откуда?
– Монино.
Толстые губы кривятся. Желтеют фиксы.
– А… Монинская мафия! Добро пожаловать в КВАПУ!
– Сержант! Пухонин!!!
– Я, товмайор!!!
– Занимайтесь своим делом!
– Йййесть!
Сидящий здесь же на КПП офицер кидает мой пакет в общую кучу.
– Заходите на территорию. Сейчас будет построение.
И вот я в училище. Асфальт, расплавленный, мягкий, продавленный курсантскими сапогами и абитуриентскими кедами. Выгоревшая под лучами ярила трава. Это и есть военно-политический Шаолинь, в котором куют легендарных комиссаров? Дух не захватывает, сердце не рвется из груди. Ничего героического.
– Так! Внимание! В колонну по четыре…
Фиксатый сержант Пухонин начинает было командовать нами, высунувшись из окна КПП:
– Свободен!
Его грубо прерывает неизвестно откуда вынырнувший загорелый чувак. Белое, выцветшее обмундирование, как у красноармейца Сухова. Голубые курсантские погоны. Чувак подает команду сильным низким голосом, делая свистящее ударение на последний слог последнего слова:
– В колону по четыре становиссссссь!
Мы крутимся, суетимся, и все без толку. Тогда курсант ладонью, жестко рубя, указывает на асфальте место каждому из нас.
– Ты! Сюда встань!
– Ты! Сюда.
– Сюда.
Потом, отступая на несколько шагов назад, он любуется нами. Так художник рассматривает на мольберте создаваемый им пейзаж. Но вдруг новоявленный командир снова гаркает:
– Вещи к осмотру!!!
Блин. Зачем так орать? Лично я и так все прекрасно слышу.
Выставляем перед собою поклажу. Я кладу чемодан на асфальт, синхронно всковыриваю замки и поднимаю крышку. Так гангстеры в кино распахивают дипломат, показывая, что тот набит деньгами. Но в моем чемодане нет ни копейки. Там цивильные брюки, рубашка, туфли, спортивные трусы, пара носков, мыло, мочалка, да вот и все.
Сержант не унимается:
– Алкоголь! Провизию! Лекарства! Складываем вот сюда!
Куча запрещенных предметов на траве быстро растет. Курсант прогуливается вдоль строя, заглядывая в авоськи, копается в сумках и снова кричит:
– Шаг вперед шагом марш!
Сзади, у КПП, формируется следующая шеренга, следующая…
Час, два, три… Солнце уходит, но жара не спадает. Вот это прием. Месяца два назад по телику показывали документальный фильм, там была сцена, прибытие евреев в концлагерь Освенцим. Черт возьми, как похоже. Только собак нет лающих. Стоп. Ну и сравнение. Ну ты и даешь, парень, ну даешь. Неправильно это. Тем более что там зима была, а тут лето.
Наконец на нас наезжает тень от стоящего рядом блочного здания. Из окна верхнего, пятого, этажа появляется обнаженный торс. Курсант. Вылитый мой новый знакомый, сержант Пухонин. Ну прямо брат родной. Он бросает на нас быстрый взгляд и отталкивает от себя вниз какой-то предмет.
Бац!!!
В клумбу падает жестяное ведро с разлетающимся из него мусором.
Курсант улыбается. И сам себе выставляет оценку.
– Пять баллов!
Вот и шкала ценностей. Хорошо – «пять баллов». Плохо – «два балла». А средне как? «На троечку»? Тоска… Ничего. Я здесь долго не задержусь, у меня свои планы. Тут, говорят, за любой залет абитуриенты вылетают, как пробка из бутылки. Залет? Да хоть два. У меня талант. Можно сказать, черный пояс по залетам. Я же говорю, есть план. Отчисление, документы в зубы и оглобли в сторону славного кавказского города Орджоникидзе. Пехота ждет!
Вот и жилая зона для абитуриентов. Палатки, палатки, палатки… Говорят, нынче конкурс в КВАПУ двадцать человек на место. Скорее всего, я и так не поступлю.
Курсант заводит нас на территорию.
– Стой!!! Значит, так, слушай сюда!!! Это ваш лагерь! Здесь будете жить! Пока не вылетите!
Курсант безжалостно ухмыляется и продолжает выкрикивать каждое предложение, как отдельный революционный лозунг:
– Это! Гражданский сектор! Военная абитура вон там, дальше!
И продолжает чуть тише:
– Вам соваться туда не советую.
Снова громко:
– Ясно???!!!!
– Да, ну, ага…
Курсант превращается в животное. Он впадает в бешенство.
Даже сквозь загар видно, как багровеют его жилистая шея и коротко стриженная голова! Боже, да у него, видать, эпилепсия! Он выкатывает глаза и, дергая черепом, будто жестоко кашляет, ставит рекорд по громкости крика:
– Да не да, а так точно!!!!!!
– Так точно!!!!!!!!
О чудо! Наш командир моментально приходит в себя! Он выздоравливает! И даже улыбается! Потом подмигивает нам и произносит слова так, как делятся сокровенным:
– Ну тогда разойдись.
Куда тут расходиться? Гражданский сектор… Ага, сюда селят тех, которые поступают со школы. Таких несколько тысяч. Бродят по лагерю или сидят, смотрят на гражданку сквозь забор, как военнопленные.
Теперь мой дом – десятиместная солдатская палатка. Внутри железные кровати, матрасы, белья нет. Духота. Мухи. Пыль. Вот так закаляется элита. Комиссары. Как там мой папа поет, когда водочки выпьет… «Замполлиты! Поллитруки! А по-прежнему коммиссаррры!» Передовой отряд Коммунистической партии в Вооруженных силах Советского Союза.
Другая часть лагеря в стороне. Для кандидатов, приехавших из войск. Там все в мундирах. Моряки, десантники, танкисты… Они живут в «обезьяннике», то есть в огромной палатке на сто человек. У них лагерь ухоженный, обжитой. Ветерок заносит с их стороны запах ваксы и табака. Солдатский дух. Так пахло в папиной казарме, когда он был командиром роты. Военный сектор от гражданского не огражден. Вот только школьники бывшие, я гляжу, в него не заходят. А солдаты на нашу сторону – сколько хошь!
Темнеет, подходит к концу мой первый курганский день. Ладно, поглядим, посмотрим, что это за КВАПУ. Надо же, вот придумали родители… Я и мои монинские товарищи сгружаем вещи в указанную нам палатку. Закидываем тела на пыльные матрасы. Все. Идти некуда. Лагерь он и есть лагерь…
– Подъем! Строиться!
Черт, где я? Кто там орет? Вот уррррроды… Путаясь в брезентовом пологе, заменяющем дверь, с трудом покидаю палатку. На усыпанной кирпичной крошкой дорожке уже стоят в строю человек пятьдесят. Пионерский отряд, блин, линейка! Сейчас будем флаг лагеря поднимать!
– Взвод, становись! Быстрее давай!
Нас подгоняет гражданский. Руки его вытянуты по швам, он стоит смирно, слегка подавшись вперед. Его желваки играют, глаза горят. Это что, наш новый главный?
Быстро становимся в одну шеренгу, как в школе на физкультуре. Вчерашний загорелый курсант куда-то пропал. Наш новый генералиссимус, вернее, сержант, в выгоревшей до белизны форме отмеряет шаги перед строем. Средний рост. Волосы рыжие. Под правым глазом синяк. Белка вокруг зрачка нет, вместо него сукровица.
– Я ваш командир взвода. Сержант Куренной. Если какие вопросы – ко мне! Да, это мой заместитель. Как там тебя? Да, абитуриент Столбов.
Надо же, Столбов… Их, наверное, по фамилиям подбирают.
– Напра-во!!
Мы мешковато поворачиваемся в разные стороны.
– Отставить! Сено-солома! Напра́-во́!!! Бегом!!!
Передние стартуют, задние утыкаются головами им в спину. Начинается свалка. Сержант моментально звереет:
– Стой!!! Куда ло́митесь! «Бегом» – это предварительная команда! Вперед наклонились! Руки в локтях согнули! Движение начинаем по команде «марш»!
Стартуем с пробуксовкой. Прям «Том и Джерри»! Топчем строем. Минута, вторая…
– Раз! Раз! Раз-два-три!!!
Ноги, мои сильные ноги сдают. Силы покидают меня. Вот блин… В передних рядах просто кони рвут жилы. Задние пыхтят, чтоб не отстать. И они недовольны, эти задние. Весьма недовольны.
– Слышьте, рубанки!!! Куда летите??!!! Давай помедленнее!!!
– Не умирай, кизяк!
– Я тебе дам «не умирай», как в лагерь вернемся!!!
Сержант не бежит, а порхает. Как невесомый ангел.
– Разговоры! Эй, там, впереди!!! Первая шеренга! А ну шире шаг!!!
– Ну, блядь!!!
– Рты закрыли! Дыши́те вон лучше!
Добегаем до спортгородка.
– Шагом марш! Стой!
Что за чудеса, я ведь бегал дома.
По десять километров каждый вечер. По воскресеньям двадцать – двадцать пять. С одноклассниками специально тренировались. Но здесь… Одно дело в лесу, по теньку, перед ужином, и другое вот так, рано утром, в строю. Ты хочешь рвануть, прибавить! А передние, как назло, топчутся еле-еле. По команде сержанта: «Ре-же шаг!!!» А когда силы кончаются, он, наоборот, пришпоривает: «Шире шаг!!!» Вот сейчас вроде бы самый момент отдышаться, восстановить число сокращений моей абитуриентской сердечной мышцы, а он, сержантик наш, не унимается:
– Встали! Гимнастическую стойку принять!!!
Это как? Тут что ни слово – загадка, а вовремя не разгадаешь – на тебя сразу кричат. Ага, вот сержант показывает… Ноги на ширине плеч, руки за спину. Гимнастическая стойка… Блин, ну прямо немецкая зондеркоманда! Пардон, училище все-таки политическое!
– Упражнение «солдатский сапожок»! На два счета! К упражнению приступить! Закончили!
– «Солдатская пружина»! Самостоятельно! Начали!
– «Мельница»!
– Закончили упражнение! Берем мыльно-рыльные! Вперед, умываться! Построение на завтрак через пятнадцать минут! Разойтись!
Мыльно-рыльные – это полотенце, зубная щетка, тюбик с пастой, бритва и помазок. Как это все уволочь? Умывальник от палатки в сотне метров, не меньше. Наблюдаю за нашим сержантом. Он делает, как мой папа. У того вечно щетка кончиком ручки в зубах. Как капитанская трубка. Паста на щетину уже выдавлена. Полотенце на шее. Урок ясен: ничего лишнего с собою не брать. Многие из гражданских этой хитрости не смекают. Тянут к умывальнику весь свой «джентльменский набор» и одеколон в придачу! Аж рук не хватает. Ну, тюлени…
Итак, после зарядки сближаюсь с объектами нашей лагерной, страшно сказать, гигиены. Умывальник – это плохо покрашенная синей краской труба. В нее ввернуты краны, то есть «соски́» по-военному. Вместо раковины длинное жестяное корыто. По дну плывут слюни, сопли, кровь пополам с зубной пастой. Полотенце лучше подоткнуть за пояс, как фартук. Чтоб штаны не заляпать. Чищу зубы, поласкаю под мышками. Иногда вздрагиваю, когда сосед, ну тоже какой-нибудь абитуриент, тигриным рыком вдруг прочищает горло, сплевывая «отработку» во всеприемлющее корыто.
И, наконец, туалет. Ну, в смысле сортир. Вот это тема! Длинный-предлинный барак из досок, покрашенных масляной синей краской поверх коры. Глаза на подходе к этому «калоссальному» сооружению сами собой закрываются – больно. Инстинкт самосохранения. Запах может выжечь зрачки. Внутри сооружения процесс идет полным ходом, человек сорок кряхтят над прорубями в грязном деревянном полу. Никаких перегородок. Все напоказ. Одна сторона однообразная, белые задницы выстроились в длинный ряд. Другая в лицах. Кто курит, с шумом выпуская дымные струи, кто трет газету в руках, чтоб мягче была, для применения. Полный коллективизм, и это отторгает. Да ведь туалет – это та́инство. Дома – это нагретый задницей деревянный стульчак, это книжка на коленях и встревоженный крик отца:
– Ты че там, утонул, что ли?! А ну вылезай!
А тут ничего личного… Ты – червячок на ладони огромного великана, имя которому – Армия. Всегда. Везде. Даже в сортире. Делаю для себя вывод: Саша, если хочешь остаться в здравии, не сойти с ума, не рехнуться, умей оставаться один даже в толпе. Как в футляре. Где Сладков? А ты здесь, но вроде и нет тебя. Чур-чур я в домике. Только не углубляйся в себя. А то команды нужные прозеваешь. И будут драть тебя, как последнего тормоза.
О, вот и наш почти командир, не к еде будь помянут.
– Товарищи, строиться на завтрак!!!
Эх ты, «абитуриент Столбов»… Когда ж ты угомонишься?
Солдатики, желающие стать комиссарами, на нас глядят брезгливо. Из своего, военного, жилого сектора. Есть такие, что с жалостью. Или с непонятным ожесточением: «Подождите… Заселят нас в одну казарму, и сделаем мы из вас… настоящих воинов…» Бррр. Неуютно мне от такой телепатии. Но, господа солдаты, мне с вами в одной казарме не жить. Завтра первый экзамен, и приемная комиссия будет в шоке. Меня выведут на КПП, проездные документы в зубы, и бац! Пыром по копчику, и я уже в пути. Ракета Сибирь-Кавказ, полет нормальный.
Выгонять братьев по разуму начали уже сегодня в обед. Не дожидаясь экзаменов. Двоих гражданских абитуриентов утром поймали перепрыгивающими через забор. Возвращались из соседнего поселка, ночевали у каких-то баб. Их тут же выкинули за ворота. Еще одного парня, из соседней палатки, турнули за джинсы. Да-да, за тюхасы! Орел, видите ли, американский у него на заднем кармане был вышит. Я вам скажу, это не какая-то самоволка. Это реальный залет, политический. Хотя, если задуматься, был бы у него на заду герб СССР, это что, другое дело?
А вот солдатиков, соседей наших, отчисляют пачками. Будущие комиссары ведут себя несдержанно. Синьку жрут (и где берут родимую?!). Дебоширят, дерутся.
Вот и сейчас в военном жилом секторе заваривается очередной балаган. Жители «обезьянника» толпя́тся в районе курилки. Они возбуждены, горланят и машут руками.
– Вот сука!
– Давай его сюда!
– На, держи вот!
Черноволосый солдат, то ли грузин, то ли армянин, я их не различаю, закидывает веревку на изгиб толстенной березы. Петля! Неужели вешать кого собрались? Открыв рот, я невольно переступаю границу и приближаюсь к «военной» палатке. Осторожно тыкаю пальчиком в широкую спину рвущегося внутрь толпы десантника.
– Вы че, казнить будете?
Он нервно отмахивается:
– Да. Часы воровал, сука! У своих же!
Из «обезьянника» волокут маленького солдатика. Его руки брезентовым ремешком стянуты за спиной. Ни хрена себе политическое училище! Вешать будут!
– Давай, Дима!
Грузин-армянин пыхтит. Сдувает свой вороной чуб с бровей. Длинные жесткие волосы липнут к потному лбу. Нос у него кривой, как сабля. С большими ноздрями. Зубы под усами оскалены. Он принимает у толпы обреченного. Устанавливает под березой стол. Карабкается на него, сперва коленом, потом тяжело выпрямляется. Связанного солдатика держит под мышкой.
– Эй! Вы что делаете??!!
Проходящие мимо курсанты-стажеры таращат глаза, потом прорываются к лобному месту и расшвыривают толпу.
– Алиев! Алиев!!! Стой! Ты что, с ума сошел?!
– А ну строиться!
Я ухожу в свой сектор. Ну их к черту! Повесят еще! Просто так… Политработнички…
После очередного завтрака нас выстраивают в лагере в большие коробки и ведут на училищный плац. Заводят в огромное здание из белого кирпича. Это учебный корпус. Мы шуршим кедами по мраморным плитам фойе, по белым мраморным ступенькам поднимаемся на второй этаж. Проходим мимо гигантской фотографии офицера, поднимающего в атаку солдат. Внизу подпись: «Комиссар поднимает в атаку».
Наша толпа затекает в огромный лекционный зал. Командиры суетятся, настраивают нас на первый экзамен.
– Так, рассаживаемся! Вы! Оба, сюда! Сели! Так, а вы сюда! Але!!! Заполняем свободные места! Бегом!
Я проскальзываю задницей по скамейке, замираю в позе мыслителя и зыркаю по сторонам. Лекционный зал мест на пятьсот. Ряды длиннющих столов лавиной спускаются откуда-то сверху к кафедре вниз, как по склону горы. Все устроено так, чтоб каждый сидящий в зале был на виду. На столах разложены проштампованные экзаменационные листки.
Итак, экзамен по русскому и литературе. Начинаю действовать! Едва какой-то полковник дает нам три часа и объявляет, что время пошло, я рисую на заглавном листе мужской член с большими авиационными крыльями. На это уходит не более тридцати секунд. Аккуратно складываю листок. Остальные вокруг пыхтят, морщат лбы. В аудитории жарко. Скучаю, жду. Мне вспоминается комиссар на фотографии. Его широко раскрытый рот и рука с пистолетом, вскинутая вверх. Чур меня! Пытаюсь сидя заснуть. Ловлю на себе удивленный взгляд шагающего вдоль рядов контролирующего офицера.
– Так! Сдаем работы!!!!
Сдаю и я. Жалко, что результатов надо ждать целые сутки.
А я уже представляю себя выходящим из КПП. Вдыхающим воздух свободы. Тянется, тянется время… Родителям пока ничего сообщать не буду. Зачем их расстраивать? Поступлю в ВОКУ и сразу же позвоню. Из Орджоникидзе. Чтоб не выковыряли меня из пехоты раньше времени. Хотя при наших-то связах… Может, зимой позвонить?
Догорает день. По ночному лагерю медленно перемещаются тени. Патруль. У нас все по-взрослому. Вот только что охранять? У нас ни боеприпасов, ни оружия. Вещи личные? Так их днем прут, пока все на экзаменах. Наверное, это кто-то из двоечников. Отчисляют, вот они и кидают остающимся последнее «прости». Я не такой. Завтра я попрощаюсь со всеми культурно. Скажу сержанту Куренному спасибо за недолгую военную науку, отвешу пендаль его помощнику Столбову и в поход!
Сон уносит меня «в свою страну оленью»… Нежно… Сквозь годы… Я опять маленький… Я грудничок… Мама укачивает меня на руках… Я дома… Наша люстра в большой комнате кружится вокруг меня…
– Подъем! Строиться! Шевелитесь, блядь!
Боже мой. Я все еще на абитуре. Разлепляю ресницы, сползаю со своего пыльного ложа и последним выбираюсь на воздух. Демонстративно плюю в сторону строя и возвращаюсь в палатку. Скатываю матрас и встаю в длинную очередь понурых неудачников. Надо сдать казенные вещи в каптерку в обмен на документы. Блин, вот толпа… Человек сто режут после первого же экзамена. И в этой толпе один я, как дурак, улыбаюсь, обнимая и прижимая к животу скрученный матрас. Взять бы и отдать его кому-то из других двоечников. На, мол, будущий комиссар, не вешай носа, учись, не подводи меня, своего благодетеля.
– Сладков! Абитуриент Сладков!
Не понял… Кому я тут знаком? Оглядываюсь. Полковник. Рубашка, галстук, фуражка. Небольшой животик. Я нагло киваю, мол, в чем дело?
– Сладков, вы что тут с матрасом?
– У меня «два». По сочинению. Уезжаю.
– Товарищ абитуриент, у вас «четыре».
Мои губы сомкнуты, но я аккуратно хохочу. Вот чудак-человек. Довожу ему данные четко, доходчиво, вылупив глаза и покачивая головой.
– «Два», товарищ полковник. «Па́ра». Я домой уезжаю.
– Вы что, не поняли?!! Матрас на место и на зарядку! У вас «четыре»!
Дурное предчувствие. Дыхание перехватывает. Я грубо расталкиваю матрасом печальных счастливцев. Вот он, стенд с результатами экзаменов. У меня слабеют колени. Сладков – «четыре». Мистика…
Минут пять сижу в курилке, уставившись в одну точку. Потом закидываю матрас на свою койку и отправляюсь на ненавистную зарядку. Догоняю рысцой свой взвод на втором круге на стадионе. Сержант Куренной смотрит на меня как на привидение.
– Товарищ сержант, можно встать в строй?
– Можно Машку за ляжку! Вперед!
Попытка бегства не удалась.
Очередь в каптерку по утрам все длиннее. Матрасы сдают все быстрее, в обмен на свободу. Наш городок заметно пустеет. Математику, географию, едва открыв рот, сдаю на «отлично». Завтра история.
– Отбой!!! А ну спать всем!!!
Лежу, царапаю ногтем брезентовую стену палатки. Черт-те что… Свалить не удается. В Орджоникидзе экзамены тоже подходят к концу. У КПП я видел «купцов» из Челябинска. Приглашают в танкисты, в автомобилисты… Все не то.
Я уже научился после команды «Отбой» отключать свое сознание от реальности. Вот сейчас мне удается представить себя ребенком. Я во дворе, я на качелях. Уххх вверх! Уххх вниз! Я проваливаюсь, засыпаю.
Утром все сначала: зарядка, завтрак, учебный корпус. Последний экзамен. История. Мозги сверлит мысль, тупая, как головная боль: «сдам – не сдам»? С Орджоникидзе я в пролете. Так вообще можно остаться на гражданке. Я знаю, как у нас в Монино встречают ребят, не сумевших поступить в военные училища. На них смотрят с жалостью, как на больных и ущербных. Они ходят целый год потупив глаза. Устраиваются сантехниками, чернорабочими, ожидая следующего года, чтоб преодолеть досадную неудачу.
Нет, надо закрепляться здесь, на Урале! Я все чаще ловлю себя на мысли, что хочу остаться. Хочу вот так же, в бесцветном х/б, с голубыми погонами на плечах, беспечно выхаживать по территории КВАПУ. Как это делают курсанты-стажеры, наши временные командиры. Остаться… Легко сказать. Если в математике я, скажем, не много, но понимаю (дважды два – четыре, мало, но уже кое-что), в истории я полный тюфяк. Полный. Так… Петр Первый в каком веке царствовал?.. Кажется, в десятом или в одиннадцатом… Ладно, попробуем сдать.
Захожу в аудиторию. Волнение. У стола преподаватель – майор Черепанов. Рост небольшой. Взгляд умный. Фигура пингвина.
– Товарищ майор! Абитуриент Сладков на экзамен по истории СССР прибыл!
– Берите билет.
Тыкаю пальцем в желтый листок.
– Билет номер пятнадцать. Русско-японская война.
– Готовьтесь.
К чему готовиться? Что за война такая? Ничего не знаю, даже примерно. Шуршу картами. Их можно использовать как наглядное пособие. Достаю нужную. На обороте мелко написано простым карандашом: «Русско-японская война, 1904–1905 годы».
– Вы готовы, Сладков?
– Так точно.
– Приступайте.
– Русско-японская война. Девятьсот четвертый – девятьсот пятый годы. Товарищ майор, абитуриент Сладков ответ закончил!
Все. Труба. Военная эпопея завершена. И… Но… Черепанов всплескивает пухлыми ладошками:
– Вот он, полный ответ!!! Сжатый, четкий! Ничего лишнего!!! Товарищ Сладков, пять! Свободны!
Выхожу. Мысли, как тараканы, разбегаются по сторонам. Пять. Вот это номер. Да я ушам своим не верю. Пяти́фан! Пятерочка!!! Я поступил!!!
Пару дней ошалелого счастья. Мы подметаем лагерь, ходим в ненужный патруль, валяемся на своих койках, томясь в ожидании. Когда? Когда же нам наконец выдадут форму?!
– Строиться!
Эх, мысли… Кто мы? Еще не курсанты, но уже и не абитуриенты. Переходная модель от гражданского человека к военному.
– Строиться, кому говорят!
Перед нами снова главный учебный корпус. Мандатная комиссия, ритуал посвящения. Лекционный зал. Тот самый, в котором я пару недель назад нарисовал авиационную картинку на экзамене по русскому языку.
Заводят группами по десять счастливчиков. Рядом с трибуной за столами расселся президиум. Полковники, человек десять.
В центре сам генерал. Борисов. Выносит вердикт:
– Мы поздравляем, вы зачислены!
Все, курсант! Курсант!!!
Утро. Нас ведут на четвертый пост. Солнце выглядывает из-за казарм, но еще прохладно. Птички поют. Колонны растягиваются по всему КВАПУ. На четвертом посту вещевые склады. Начальник – прапорщик Гоптарь, пузатый незлобный дядька. Сам он ничего не делает, суетятся курсанты, назначенные его помощниками. Он их величает длинным смешным выражением: «Ротные писари-каптенармусы». Эти писари вскрывают гвоздодерами большие фанерные ящики и вынимают из них новенькое обмундирование. Мы выстраиваемся в длиннющую очередь у крыльца деревянного склада. Каждый из нас получает пилотку, сапоги юфтевые, комплект хлопчатобумажный (брюки и куртка). Кому достается х/б, а кому «стекляшка». Стойте! Разберемся, чтоб не запутаться. Х/б – форма песочного цвета. Под курганским солнцем она выгорает в приятный молочный колер. И он, этот колер, – признак старого воина. «Много лет, сынок, прошло с тех пор, как меня призвали!»
Все эти тонкости я описываю на случай, если вдруг, нечаянно, записи попадут не тем, кому они адресованы, то есть скромным, интеллигентным штатским людям, а наоборот, закоренелым сапогам, желающим вспомнить свой скорбный путь, обтянутый портупеей. Они жуки въедливые: «Ооо!!! Это не так! Да разве это было? Вот так надо и эдак!!!» Да пожалуйста. Описывайте
Впрочем, вернемся к обмундированию. С х/б понятно. Была еще и «стекляшка». То есть покрой, размеры, фасон – те же. Но «стекло» темно-защитного, скорее даже бутылочного окраса. На солнце оно выгорало до неприятного болотного цвета. И в ткань его, мы были уверены, вплетали искусственное волокно. Это уже потом, спустя десятилетия, я узна́ю: это х/б – песочная ткань с добавлением химволокон. А «стекло» – натуральный хлопок. В общем, все наоборот. Многие ветераны КВАПУ, да и вообще Вооруженных сил, до сих пор об этом и не догадываются. А? Заплел я мозги, правда?
Боже мой, как мы потом извращались в нарушении формы одежды. Курсантская мода! Явление, о котором стоит рассказать поподробнее, но чуть позже.
Новоявленные курсанты то и дело подбегают к Гоптарю с кучей выданного барахла:
– Товарищ прапорщик, поменяйте, пожалуйста, ну не подходит это мне, неудобно!
– Жмет? Велико? Размер твой?
– Да.
– Все, ступай.
– Ну пожалуйста…
Гоптарь к таким туманным претензиям, судя по всему, давно привык. Он ловит очередного просящего за локоть и говорит громко, чтоб слышали все:
– В армии так не бывает! «Я не знаю… Не удобно…» Что за нюни! Четкость должна быть! Вот однажды обратился курсант к старику Хоттабычу, мол, сделай мне хрен до земли! И тут же у курсанта исчезли ноги. И хрен как раз достал до земли. И заплакал курсант. А Хоттабыч ему говорит: «Запомни! Просьбу четко нужно излагать и конкретно!»
Кое-как переодеваемся. Тут же старослужащие учат нас мотать портянки. А мы не слушаем их, торопимся и просто накидываем белые матерчатые квадраты на круглые раструбы новых сапог и проталкиваем их вглубь. Портянка там, внутри, обволакивает ступню, в сапоге мягко, уютно, прям как в домашнем тапочке. И вот мы шагаем со склада обратно в лагерь. И не хватает мне этого нового, военного, воздуха!
Я задыхаюсь! От гордости. Все. Я военный! У остальных тоже – брутальный взгляд, игра желваков, выставленные вперед подбородки, в общем, орлы. Первые полкилометра. Потом один, второй, третий курсант и наконец я – мы хромаем. Идти больно. Сапоги – это, конечно, здорово… Кандалы, мля, а не сапоги. Да еще курсант незнакомый сзади, из военных абитуриентов, нет-нет да и долбит носком по моей пятке:
– Копыто возьми, душара!!!
Блин, все настроение портит, падла!
Из палаток переезжаем в большую четырехэтажную казарму. Это однокомнатная квартира на сто пятьдесят человек. Ни тебе кубриков, ни отдельных жилых комнат. Огромный пролет через все помещение. Справа-слева кровати. В два яруса. Нас строят, определяют каждому койку, тумбочку, стул. Выдают постельное белье, два полотенца, для лица и для ног, тапочки, прикроватный коврик. Все. Другой собственности нам здесь не положено. Да, еще чемодан разрешено держать в каптерке. Но! Свидание с этим чемоданом разрешено только вечером, в определенные часы. В казарме мы тут же снимаем ремни и падаем на койки. Вальяжно расставив ноги, расстегнув тесные воротнички.
– Встать!!!!!!
Старшина кричит так, что я пугаюсь. А уж привык вроде бы к таким воплям. Старшина топает сапогами, тужится. Этот малый явно не в себе. Чего он взвился-то? Оказывается, делов-то! Кровати, видите ли, предназначены лишь для отдыха после команды «Отбой». В остальное время их можно ровнять, заправлять, гладить одеяло ладошкой, все, больше никаких общений. А по утрам, оказывается, нужно набивать на одеяле, на боках заправленных коек, уголок, так называемый «кантик». Для этого даже созданы специальные дощечки с ручками. Старшина даже взял их и полязгал друг об друга, как литаврами, для наглядности. Короче, днем на кровать в армии можно смотреть, любоваться, но только не спать. Ночью, все ночью.
Нас делят на бывших военнослужащих и бывших школьников. Первые – в сторону. Им достаются наряды, караулы и так далее. Мы – на КМБ. Курс молодого бойца. Что-то типа ввода в тему. Или просто ввода. Без вазелина. Итак… Военная жизнь началась.
Я стою на тумбочке. В смысле не сверху, а рядом, но в армии так говорят: «стоять на тумбочке». Я дневалю. Ну, то есть нахожусь напротив входной двери. Пялюсь на нее во все глаза. Вдруг войдет кто-то из руководства Вооруженных сил СССР. Старшина, например.
Короче, это первый в нашей ротной истории наряд. И он мой. Старшина Бобкин днем вызвал меня из строя, сообщил, что, мол, я, курсант Сладков, один из избранных. Поздравил. Отправил готовиться.
Я полистал устав. Белиберда какая-то. Покемарил на сваленных в бытовке плащ-палатках и валенках. И наряд начался.
По уставу нас, дневальных, трое. У тумбочки обязательно должен находиться один из них. Пожар, землетрясение, ядерная война – эти мелочи старшину не волнуют. Два шага в сторону, и ты совершаешь воинское преступление под названием «сойти с тумбочки». О наказании за это мы предупреждены.
– Будете очко драить у меня целую неделю!
Так нам пообещал старшина. Стоят обычно по два часа, меняя друг друга. Есть еще и дежурный. Он покрикивает на «свободных» дневальных, заставляя работать. И те пашут сутки напролет, как папа Карло!
Вечереет. Тоска. Тумбочка. У входа в стеллажах строем висят шинели. Без погон и шевронов. Серый цвет. Господи, тоска-то какая. Неужели мне предстоит провести в этих хмурых стенах четыре года?.. Не армия… Тюряга прям. Со мной в наряде земляк, Вовка Омельченко. Омеля. Тоже из Монино. Ходит, вон, ровняет шинели, насвистывает. Настроение у него хорошее. Каждому свое.
Ночью сержант Загоруй и еще один дневальный отправляются спать (по уставу – отдыхать лежа). На страже Родины остаемся я и Вова. И вот проходит пара минут, и Омеле в голову приходит гениальная мысль. Я, говорит, пойду посплю, а ты стой. Потом поменяемся.
Ну стою. Муторно. Время как каучук. Не течет, а тянется. Не сходя с тумбочки, перематываю портянку. Стоя. Скрип двери. На пороге здоровенный полковник. На рукаве кителя повязка: «Дежурный по училищу». Замираю, держась за тумбочку, стоя на одной ноге, и одновременно подаю команду (сержант научил):
– Дежурный по роте на выход!
Полковник одобрительно кивает и, заложив руки за спину, прохаживается вдоль висящих на стене стендов. Там боевые листки, стенгазета и еще всякая дребедень, оставшаяся от прежних обитателей этой казармы. Проходит пять минут, десять… Полковник поглядывает на часы.
– Ну где твой дежурный?!
– Спит.
Полковник открывает рот и ловит воздух, как ловец жемчуга, вынырнувший из воды. Он глотает слюну, морщится, как при ангине, и шипит, словно удав:
– Что???!!! Сюда мне его!!!
Я, недовольно фыркнув, покидаю тумбочку, иду искать.
А где он, этот Омеля? Рота «китайская» – не сто человек, а все двести. Рыскаю в темноте. Фонарик бы… О! Нашел! Земляк-Вольдемар в трусах и майке валяется на своей заправленной койке. Ремень со штык-ножом висит на спинке стула.
– Вставай! Вова, вставай!
– Что там?
– Дежурный по училищу приперся! Тебя спрашивает!
– Скажи, что я сплю…
– Да говорил! Он какой-то ненормальный, тебя требует!
– Ладно, иду.
Без слов возвращаюсь обратно и застываю оловянным солдатиком рядом с тумбочкой. Полковник вышагивает вдоль шинелей. Взгляд на часы. Угрожающее сближение. Багровое лицо в двух сантиметрах от моего. Глаза бешеные. Он выдавливает слова по слогам, сквозь сжатые зубы:
– Где де-жур-ный?
Снова бегу в спальное помещение. Омеля опять спит.
Валяется, гад, поперек койки! Бриджи натянуты до колен. Синие армейские трусы распластаны, как пеньюар. Белесые ляжки светятся в темноте. Затылок на пузе соседа. Я бью земляка сапогом. Со всей силы.
– Блядь, Омеля, подъем! Этот полковник меня задолбал! Бегом на выход!
Если б не Кутергин (я выучил фамилию этого человека), а какой другой офицер… Мандец бы нам! Всему наряду! Лично я на его месте никого бы не пощадил! Поднял бы старшину, вызвал бы офицера, ответственного по батальону… И плевать, что ночь, что это первый в жизни наряд… Это была бы расправа. Да-да, расправа… За годы службы я узнал, что это такое. Успел… На себе ощутить. И, надо сказать, частенько по делу. Хотя… Разные козлы попадались.
Дежурный по училищу Кутергин дождался Омелю и молча ушел. Теперь спать ухожу я. Омеля против. Не волнует. Моя очередь.
КМБ. Это страшная аббревиатура. «Курс молодого бойца». Тридцать дней. Месяц, который потом до смерти снится каждому, кто начинал воинский путь в качестве рядового. Это месяц, за который тебя превращают в мужчину. Другие мужчины.
Август. Училище опустело. Старшие курсы убыли в летний отпуск. Остались лишь мы, новоявленные «минуса». Откуда такое название? А у нас на шинели и на парадном кителе прилеплена к рукаву желтенькая такая полоска, она и похожа на минус. И статус у нас здесь такой же. Ниже, чем нулевой. Курсантов, поступивших из армии и военно-морского флота, на КМБ не привлекают. Им готовиться к присяге не надо. Они ее давно уже приняли. Некоторые успели повоевать. А некоторые вообще отслужить. Есть такие великовозрастные, что поступали в училище по личному разрешению Министра обороны СССР. Того самого Устинова Дмитрия Федоровича, персонажа казарменной классики. Вот она:
Последнюю строчку при декламации этого окопного шедевра следует произносить нежно-нежно, в истоме, закатывая при этом глаза.
Нам до дембеля далеко. Мы – начинающие, неопытные, изнеженные гражданкой, а поэтому и бесправные. Нас нужно как можно быстрее поставить в строй. Для этого и придуман КМБ. Утром подъем. Кросс. Обычный, три км. А вот по среда́м мы бегаем на Черную речку. Шесть километриков. Это отдельная тема. А в обычный день после бега разминка, спортгородок, водные процедуры. Главная трудность начала дня не в зарядке. Здесь мы поднаторели. Другое. Представьте расположение… Точнее, спальное помещение нашей казармы. Сто пятьдесят коек, сто пятьдесят накрытых простынями тел. И вон он, справа, на первом ярусе ты. Последние минуты сна. Ты еще в неге, но чувствуешь, сейчас у тебя отнимут сон. А впереди кошмар. Надо же, нормальных людей кошмары мучают ночью. Нас днем. Итак, до подъема остаются мгновения… Сержанты, руки за спину, уже прохаживаются вдоль коек своих подчиненных. Прям эсэсовские офицеры в фильмах про концлагеря, лица злые, собак не хватает. Им, эсэсовцам, тфу ты, сержантам нашим, разрешено подниматься раньше общей побудки. Они выветривают сны из своих сержантских голов неторопливо.
Им не орут в ухо. Их будят дневальные, мягко поглаживая сержантское одеяло рукой. Наши командиры потягиваются в своих постельках. Они не прыгают в сапоги, не продевают судорожно свои сержантские руки в рукава гимнастерок. Нет. Балагуря (плевать, что остальные спят), они топают умываться и бриться. Именно топают, не стараются тихо скользить. Успевают даже перекурить. И вот он, момент… Дежурный по роте приближается к выключателю. Мы не можем видеть, но чувствуем шкурой, как он протягивает к рычажку свою руку. Включает в расположении свет. Потом тянет, скотина, секунды три и только тогда истошно орет:
– Рота, подъем!!!!!!!!!!
Команчи, сиу или апачи, да вообще все индейцы – отдыхают! У них не вопли, а жалкий писк. Среднестатистический кваповский дежурный по роте – вне конкуренции! Даже Тарзан в одноименной комедии – сиплый пентюх. После дикой команды дежурного надо за пять минут успеть натянуть брюки, намотать портянки, выбежать на улицу и встать в строй. Но самое главное! – по дороге необходимо заскочить в туалет. Понимаете меня? Жидкость, которую мы пьем, организм берет напрокат. И отдать ее природе старается вовремя. Он желает слить ее!
В длинный белый лоток-писсуар! А посему две сотни «слонов», голых по пояс, ломятся в нужник и тычут своими «громоотводами» в кафельное корыто! Вопли, толкотня, грохот тяжелых сапог.
– Блядь! Подвинься! Куда ты ссышь?!!
– Да дай ты пройти!
– Не ломись, чмище!
Сержанты орут свое. Подгоняют, словно за эти вопли каждого из них ждет гонорар. Замо́к крикнет, командир учебной группы вторит ему еще громче. Ну а уж «комод» верещит так, что жилы на его шее вздуваются, как на члене перед половым актом!
– Взвод! Выходи строиться!
– Пятьдесят пятая учебная группа! Выходи строиться!!!
– Второе отделение!!!!!!! Выходи строиться!!!!!!!!!!! Сладков! Кого ждем???!!! Вперед!!!
Да иду, иду я, рубанки. Превращаете обычный подъем в какой-то психоз! На плац выскакиваешь не то что проснувшись… Уже в диком возбуждении! А бывает, в унынии. Если не успеваешь отлить. Не успел с подъема – другой возможности брызнуть тебе уже не дают вплоть до окончания зарядки.
Впрочем, с каждым утром тебе как будто прибавляют время. Уже успеваешь одеться за положенные сорок пять секунд, в туалет не бежишь, а степенно шагаешь, успеваешь еще сделать «пару тягов» сигареткой, пока спускаешься по лестнице на плац. И только на улице ускоряешься, имитируя желание быстрее занять место в строю.
– Сладков! Живее в строй! Рота!!! Равняйсь! Смирно!!! Бегоооом!!! Марш! Шире шаг!!!
Эх, житуха ты моя военная… Не вздохнуть, не п…
Пррростите…
Хоть мы и не летчики, а будущие комиссары, но мы летаем. Иногда ротой, бывает взводом, случается, и строевым отделением. Все зависит от того, кто нами недоволен. Взводный, ротный, а чаще наши собственные сержанты. Допустим, ты устал за день, как ездовая собака. Мечтаешь только до койки дотянуть. А тут у наших командиров открывается второе дыхание:
– Так! Все! Второй взвод! Сегодня после программы «Время» полеты!
Мы уже знакомы с порядком экзекуции. Строимся перед кроватями. Они у нас стоят в два яруса. В спальном помещении. Сержанты окружают нас, как собаки, загнавшие дичь. «
– Внимание, взвод, равняйсь!!! Взвоооод!!! Смирно! Сладков, смирно!!! Тебе отдельная команда нужна??!! Взвооооод! Сорок пять секунд отбой!!!
И погнали! Все срываются с места и летят в сторону своих коек. На этом коротком пути каждый лихорадочно сдергивает с себя одежду. Это вам не Микки Рурк в секс-фильме «Девять с половиной недель». Нам надо расстегнуть воротничок, скинуть пилотку, снять поясной ремень, быстро расстегнуть все пуговицы куртки, распустить брезентовый брючный ремень, расстегнуть ширинку. Скинуть сапоги, портянки. Потом все обмундирование сложить на стуле: брюки повесить на спинку, куртку сверху, потом ремень, бляхой вперед, пилотку на сиденье, сапоги – носками под стул, а портянками обернуть их голенища. А теперь быстрее ложись! Надо еще кровать успеть расправить. А это чертово одеяло никак не выдирается из-под матраса! Все! Готов! Сержанты следят за секундной стрелкой, каждый на своих часах.
– Таааак!!! Взвод, отбой!!!! Тааак! Хорошо! Уборщики, встать! Поправить обмундирование!
Назначенные заранее курсанты встают, ходят вдоль стульев, наводят порядок. Потом возвращаются в свои койки.
– Отлично!!! Продолжим! Взвод, подъем!!! Строиться!
Пленка на скорости отматывается назад. Брюки, ширинка, брючной ремень, куртка, пуговицы, крючок, портянки, сапоги, пилотка, поясной ремень! Какая сволочь там копается…
– Равняйсь! Таааак! Курсант Юсупов, не успеваем. Взвод, отбой!!!
– Юсупов, ты, бля, че?! – это уже сами курсанты друг друга подстегивают.
– Шевели поршнями, тормоз!!!
В первые дни сержанты перед полетами совершали акт корпоративной нежности, они давали команду: «Бывшие военнослужащие! Выйти из строя! Свободны!» А потом уже нет, всех в расход…
– Взвод, подъем!!! Трушкин! У вас, товарищ курсант, крючечек не застегнут! Взвод, отбой!!!
Иногда наш замок, в смысле, заместитель командира взвода, сержант Колпащиков, не смотрит на циферблат своих часов. Он избирает другую систему отсчета. Отвратительно улыбаясь (оскал Квазимоды), сержант вытаскивает коробок спичек. Чиркает одной, неторопливо подносит ее к своему лицу и нарочито тихо отдает команду:
– Отбой.
Пока горит спичка, мы должны успеть забраться под одеяла.
Сержант и не думает обжигать себе пальцы. Обычно мы не укладываемся. «Минуса» вполголоса ропщут:
– Зачем нам эти раздевания-одевания?
– Не, ну это для скорости, чтоб по тревоге вставать!
– Ага! А раздеваться на время зачем?
– Напалм.
– Что?
– Если на тебя напалм попадет, на войне, надо уметь быстро скинуть одежду. Чтоб не обгореть.
– Ну да, напалм попадет – все, каюк. Другие разденут.
Бред какой-то. Лучше смысл в этих упражнениях не искать. С ума сойдешь.
Мы вышагиваем по плацу. Это строевая подготовка.
На улице светит солнышко. Но не так уж и жарко. Всего плюс тридцать пять. Или сорок пять. Пилотка наполовину мокрая. Подмышки сочатся потом.
Да, брат, попали мы… Вторую неделю уж в КВАПУ. Бывает, перед выходом из казармы смотрюсь в зеркало. Нет. Никаких положительных изменений в моем облике не появилось. Уже позади пол-КМБ, а я ни на миллиметр не приблизился к образу крутого воина. Худой, замученный «минус».
Нет, вообще изменения, конечно, есть. И они заметны. Вот, например, деревенеет мозг. Его мыслительные функции, лишившись нагрузки, атрофируются, отмирают. Остаются лишь клетки, ответственные за прием и выполнение сержантских команд. Это не сложно. Для мозга. Но физически тяжело.
Сейчас мы вышагиваем по большому квадрату. Наш путь размечен белой краской прям по асфальту. Чтоб не заблудились. Сержант, бедняжка, устал командовать. Но он держится. Мужчина! Обмахивая лицо пилоткой, он прохаживается вдоль строя с видом английского колонизатора. Только хлыста в руках не хватает.
– Раз, раз, раз-два-три! Так, товарищи курсанты… Что-то плохо у вас получается! А ну-ка стой!!! Давай по разделениям! Де́-ла́й раз!!!
Мы замираем, как восковые фигуры. Левая рука, прямая, отведена далеко назад. За спину. Правая вынесена согнутым локтем вперед, на уровень третьей пуговицы. Левая прямая нога поднята вверх. На уровень задницы впереди стоящего товарища по несчастью. Правая нога, тоже, естественно, прямая, стоит всей ступней мокрого внутри сапога на раскаленном асфальте. Камасутра! Секс на плацу! Нас е… а мы крепчаем!
– Делай два!
Мы с грохотом опускаем левую ступню на асфальт, шлепая всей подошвой (сержанту это нравится), делаем шаг вперед. Рота почетного караула, мать ее еб!
– Делай раз!
Продолжаем невольные упражнения. Иногда сержант как бы теряет дар речи. Перестает командовать. И тогда мы всем взводом замираем с поднятой вверх ногой в позе кремлевского курсанта. Сапог тянет вниз. Такое ощущение, что это не сапог, а пудовая гиря.
– Делай два!!!
Меняем позу.
– Так! В две шеренги становись! Равняйсь! Смирно!
Замираем в строю. Сержант смотрит на нас испытующе. Ну, прям отец родной! Долгая пауза. Не томи, Станиславский…
– Вольно! Разойдись! Через десять минут построение на этом месте!
К чему такие прелюдии? Нельзя, что ли, просто: «Товарищи курсанты! Перекур!» Как будто нас на охрану государственной границы СССР отправляют! На китайский ее участок! Шугаемся в разные стороны, потому что «разойдись» команда была, а значит, положено рассыпаться. Потом толпой тащимся в тень, которую отбрасывает небольшой козырек над входом в нашу казарму. Кто-то закуривает. Надо же, хватает сил табаком травиться.
– Быстрее бы присяга.
– Что, думаешь, потом легче будет?
– Ну хоть учеба начнется, такой дрочиловки не будет.
Курсант Сокол, крупный, даже несколько полноватый парень, прикуривает сигарету «Дымок». Прислоняется спиной к стене рядом со мной. У него большая голова, темная загорелая кожа, жесткие волосы, плоский, высокий и не по годам морщинистый лоб. Он подмигивает мне ободряюще:
– Шура, ну ты как?
– Да как… В экстазе.
– А я вот, когда шагаю, стараюсь отрешиться от всего этого! Говорю сам себе: «Я дерево!!! Я ничего не чувствую!!!» Так легче!
– Ну да, отрешиться… Вон Мандри́ко идет. Сейчас все отрешимся. Как один.
Перекур идет всего минуты три, но сержанта нашего это особенно не волнует.
– Строиться, взвод!
– Товарищ лейтенант…
– Отставить! Продолжить занятия!
Мандри́ко – это командир нашего взвода. Лейтенанта получил месяц назад. Выпускник КВАПУ. Худощавый, высокий, черноволосый, с карими, как будто подведенными тушью глазами. Ноги при ходьбе он ставит выворотно, как балерун. Говорят, в училище оставляют самых лучших. Один из этих лучших достался нам. Посмотрим, что здесь за критерии…
– Ну-ка, сержант Ершов! Выйти из строя!
– Есть!
– Строевым марш! Напра́! Во! Нале́!!! Во! Кру́!!!! Хом!
Сержант наш вышагивает, как механический человечек. Тянет ножку – прям цапля! Перед взводным старается. Образец. Ничего не скажешь.
– Стой! Молодец, Ершов! Становись в строй!
Ну вот. Хоть кто-то у нас молодец.
Курсанты – однообразная зеленая масса. Все в одинаковой форме. У всех одинаковая стрижка. Движутся все одинаково, спят, одинаково едят, одинаково заправляют кровать… Даже надобности свои естественные справляют и то одинаково. Трудно выделить из этой массы Человека. Я постепенно изучаю сослуживцев, отслаиваю их друг от друга. Один покурить оставит, другой в плечо толкнет: «Эй, парень, не тебя наш сержант зовет?» А вот этот, скотина, в строй вечно опаздывает. Из-за него перед отбоем вечно «летаем». Как его? Нефедкин? Ууу, чмище! Запомним…
Бежит неделя, за ней другая, и уже начинаешь запоминать. Этот вроде общительный парень, балагур. Можно подойти, перекинуться парой фраз на привале. Всяко веселей. Другой угрюмый. Сядет и пялится в одну точку. О чем с таким говорить? И зачем? И так всем тяжело, а тут еще одна кислая рожа.
Еще неделька проходит. И смотришь, балагур-то не только с тобой балагурит. Но и с сержантами. Да так ему при этом весело… Те его чмырят, а он доволен, не унывает. А тот, что нелюдимый, вдруг потянет у тебя из рук лопату, где-нибудь на хозработах, отдохни, мол, парень, давай я покидаю. Эх, люди-людишки! Как в вас разобраться-то?..
Ближе всего ко мне курсант Даниелян. Спим рядом. Он из Тбилиси. Как только свели нас во взвод, Даниелян сразу всем объяснил, что он боксер и единоборец. Ну и пожалуйста… Голова у него крупная. Рост средний. Волос черный. Лицо красное. Нос картошкой, бугристый. Койки-то у нас в два яруса. Наши рядом, внизу. Даниелян по ночам приподнимается на локте и орет по-своему. Во сне, не во сне, кто его знает? Под матрасом у него спрятан длинный нож. Я как-то утром не выдержал:
– Данила, убери нож! Прирежешь еще во сне!
Посмотрел он на меня стеклянным взглядом, и все. Наверное, и не понял, о чем это я… Ну как с таким дружбу водить? Кавказ. Загадка природы.
Да в общем-то я и не тороплюсь с кем-то сближаться. Ну никто вокруг не похож на моих прежних друзей, тех, что остались дома. Другие люди, пускай и чуть постарше. Вот у нас компания была… Когда проводы в армию начались, матери двух моих друзей пошли в военкомат. Хлопотать за детишек своих. Первый из них Галчонок, нежное такое прозвище, он высокий, широкоплечий, нос цыганский, волосы черные! С пятого класса бреется. Кулак как кувалда. Бьет наповал! А второй, Костя, – пониже ростом, глаза голубые, кучерявые светлые волосы – бабы в обморок падают! Так вот мамы их обратились в военкомат:
– Товарищи дорогие! А можно как-нибудь в разные места наших сыновей отправить Родину защищать? Если вместе, в соседних городах, скажем, служить будут – ждите беды.
В нашем райвоенкомате люди понимающие. Первым ушел Галчонок. ВДВ. Гаджунай – учебка, дальше Псков – 76-я десантная дивизия. Приехал Галчонок в полк. Там удивились: ничего себе детина! Два дня – и он уже старшина роты. Назначили, разглядели талант руководителя. Была в этой воздушно-десантной дивизии именная рота, малясовская, имени Героя Советского Союза Виктора Малясова. Рота эта была образцовей остальных! Брали в нее только комсомольцев, Галчонок стал первым исключением. На завтрак эти десантники добирались по-пластунски, на обед через полосу препятствий, даже курить в этой роте было запрещено. И главным цербером «малясовцев» (после ротного, конечно) стал Галчонок.
А время дома бежит. Через год направляют в армию и Костю. И отправляется он сначала в Гаджунай, а потом во Псков. Выходит однажды Галчонок на плац, а там молодых привезли. Костя стоит. Пошел к ротному:
– Знаете, как он на гитаре играет! Давайте возьмем его к нам!
Самодеятельность, все такое…
Командование делало одну ошибку за другой. Еще один некомсомолец среди «малясовцев». И пошла у однополчан служба. Идет, к примеру, вечерняя поверка. Старшина Галчонок читает список. Замечает – двое стоят по стойке «вольно». Подходит к первому. Удар в грудь, тело несчастного собирает кровати. Это называется «пробить скворечник». Следующий – Костя. И он шипит:
– Не вздумай! Придушу ночью!
А дальше и пошла «самодеятельность, все такое…»
Отправились Галчонок и Костя в увольнение, в город Псков. Выпили. Костя заснул в подьезде, Галчонок вышел на воздух покурить. А тут патруль.
– Товарищ сержант, да вы пьяный!
Три взмаха! Военные люди на земле. У офицера сломан нос, у солдат – челюсти. Краткое дознание, на суд приезжают мамы:
– Товарищи дорогие! У нас пятнадцать союзных республик! Автономные области! Войска стоят в Германии, в Польше, Венгрии, даже в Монголии. Зачем же вы наших сыновей в одну роту собрали? Мы же вас просили, предупреждали!
Действительно, зачем? Судьи вникли, спустили на тормозах.
Так-так-так, я в КВАПУ. Какие друзья-товарищи? С кем тут дружить? Кажется, на лбу у каждого курсанта выбито: «Я хочу стать офицером-политработником, и плевать мне на всех вас, дорогие мои сослуживцы!»
Даниелян, в конце концов, оказался неплохим парнем. Но его отчислили. Нашли повод. А так за неуемный его характер. Место на соседней койке занял Клим. Курсант Клименок. Вроде парень нормальный. Но характер у него… Ворчит и ворчит, по любому поводу. И то ему не эдак, и это не так! А вид у Клима… Как вам описать… В Голливуд таких не приглашают. Высокий, бедра мощные, плечи узкие, таз широкий. Ходит Клим, свесив голову подбородком вниз. Лицо? Нос крючком, прям сова из «Винни-Пуха», глаза неестественно круглые. Как у той же совы. Его на Одесскую киностудию можно приглашать, уголовников играть. Бандитов. Но есть в образе Клима и светлая сторона. Есть положительное качество. Он не любит сержантов.
– Курсант Клименок!
– Я!
– Головка от патефона! Вы сегодня уборщик в расположении!
– …
– Не слышу!!!
– Есть.
– Вот так!
И начинается ворч! И «сержанты бездельники», и «давайте быстрее ложитесь, я уберу и самому спать хочется»… Все в таком духе. К то же с таким ворчуном будет дружить?
– Слон, давай ложись!!! Шаро́хается и шаро́хается, мля!!!
Задолбал, ворчун! Да, я забыл вам сказать, Слон – это я.
КМБ finish!!!
– Рота!!! Получать парадное обмундирование!!!
Толпимся у входа в каптерку. Дали пиджаки зеленые, брюки. Финтифлюшки разные… Пришиваем. Превращаем шмотки в мундир. Погоны, петлички, шеврон. Что еще… Одеваю, смотрюсь в зеркало. Худой, блин, как велосипед. Хорошо, хоть волосы чуть-чуть отросли. А то у меня тут случились сомнения. Дело в том, что сразу после «мандатки» решил я стать совсем уж военным. Есть у меня товарищ, в школе учились вместе, теперь в КВАПУ, фамилия у него цирюльная, Чуприков. Решили мы подстричься налысо. И что мы делаем? Набираем воды в стеклянную банку, берем помазок, мыло, пачку лезвий «Нева», станок пластмассовый белый и дуем на кочегарку. Даже чуть ближе, на свалку. Раскладываем наше хозяйство на ржавом корпусе старого холодильника и «раз-два-три-четыре-пять, начинаем кол-до-вать». Скоблим друг другу черепа до яркого блеска. Отлично. В казарме я сразу к зеркалу. Боже… Само совершенство… Ничего лишнего… В копчике засвербело уже через пару дней. Ведешь ладонью по темечку, не то что щетинки, вообще ничего нет. Волосы не растут. Еще сутки – опять ноль. Паника! А вдруг они вообще не появятся? Я к старшине, так, мол, и так, искали путь к идеалу, но… Далеко зашли, как реставрировать? Старшина посоветовал натереть голову свежим луком. После отбоя. Натер. У сержанта Колпащикова во тьме случилась конвульсия:
– Сладков! Чем ты башку намазал? У меня глаза слезятся! Я их открыть не могу!
А зачем их открывать ночью-то? Спать надо. Но сержант не унимался:
– Я тебе говном башку следующий раз наполирую! Будешь в сортире спать! И жить там будешь!
Очень смешно. Взять всех сержантов, обскоблить на ноль и лаком покрыть. Палубным, корабельным. А Колпаку еще покрасить лысину в красный цвет перед этим. И отверстие на затылке нарисовать, от мочеиспускательного канала. Вот весело будет. Сержант Член.
А завтра присяга. Учим текст, чтоб, как говорит старшина, «не блеять». Мама приехала. Поселилась в «Тоболе». Наш курганский пятизвездочный отель. Шучу. У него нет звездочек. Зато есть клопы. И лифт, в котором двери надо самому закрывать. Стены закопченные, как в замках у крестоносцев. Только зал осталось устроить, для рыцарских собраний, где можно глодать мослы и бросать их под каменные столы боевым псам.
Утро. Воскресенье. Нас, зеленых, выводят на плац. Принимаю из рук офицера красную папку с текстом присяги. Читаю наизусть, не заглядывая. Уводят в казарму. Сапоги скидываю, надеваю «брюки об землю», ну, обычные брюки, параллельные, и вместе с остальной толпой ухожу в увольнение. С ночево́й. Поели с мамой, улеглись спать. Позже я поймал себя на мысли: а я ведь толком про присягу ничего не могу рассказать. Вот как-то вывалился этот день у меня из памяти. Помню, что неохота было утром возвращаться в казарму. Тоска… Надо же, для военного это же главный момент в жизни! Второй день рождения, можно сказать. Был человек мамин и папин, а стал чужой, в смысле, государственный. Что это дает? Массу привилегий. Посудите сами, вот начнется война, все гражданские люди сядут в вагоны и вперед! То есть назад, в эвакуацию.
А ты, мил-человек, пожалуй на передовую. Не хочешь? Подожди, давал присягу? Давал. Теперь не обижайся! Пшшшел в окопы!
– Комиссар!!!
– А?!
– У меня патроны кончились!
– Ну ты же коммунист!!!
– Та-та-та (и пулемет застрочил снова)!
Я, наверное, плохой человек. Никчемный. Не гражданин. Ну не возникло у меня особого чувства. Чего только не помню, а вот день присяги выветрился!
Посещение лекций и семинаров – это все, чем мы сейчас занимаемся. Утром развод, завтрак и по аудиториям. Этот батальон туда, другой оттуда, взвод здесь, учебная группа там. Две тысячи курсантов строями снуют по училищу вдоль и поперек. Время! Начало первой пары. Тишина. Любой праздношатающийся приравнивается к изменнику Родины.
А наши солдатики бывшие, ну те, что поступили из армии, как-то сникли. Сначала, едва мы переехали из палаток в казармы, они распушили перья, стали грубить нам, что пришли с гражданки.
– Алле, земма!
– Вешайся!
– Сюда иди, чмище!!!
– Ты че, череп, не понял?
Это сначала… Теперь они мармеладные! Не в падлу и поканючить, полебезить перед вчерашними школьниками:
– Петро!!! Поможи! Шо мэнэ тута писать? Я ж ниче́го не помню! Три года со школы прошло!
Сейчас лекция. Аудитория размером на роту. На сто человек. Я никак не могу уснуть. Это особый навык нужен – сидя спать. Клим, курсант Клименок, тоже сначала что-то пишет, потом дремлет. Я толкаю его локтем.
– Игорь. Не могу уснуть.
– Как же ты служить-то потом будешь?
– Ну да… Тяжела замполитская доля…
– Во, смотри, как надо.
Игорь Владимирович упирает деревянную линейку одним концом в стол, другим себе в подбородок. Как ствол автомата упирает в себя суицидник. Засопел. Треск! Линейка ломается, Клим бьется лбом о лакированную столешницу. Окружающие гогочут. Полковник, бубнящий лекцию, слегка повышает голос:
– Товарищи курсанты! Заняться нечем?!
А чем же, твою нудятину слушать? Лекция – как заклинание. Даже после чифиря в сон свалишься. Не спать – вот самое настоящее испытание. Сейчас вот нам читают историю СССР. Зачем она мне нужна, где я эти знания применять буду? На войне? Сидит солдат в окопе, а я ему: «Постой стрелять, послушай лучше про Третий съезд ВКП(б)»! Да меня на штыки поднимут. Или вон уснут во время боя, как Клим. Ересь, ересь несу. Не по-комсомольски все это. Как без истории партии в войне победить? Никак.
К нудным лекциям мы приспосабливаемся. Ленивые, например, сидят на передних рядах. Самые подвижные сзади. В чем секрет? Одни сразу после окончания пары бегут и занимают «спальные» места в следующей аудитории. Ленивые бредут еле-еле. С перекурами. И достаются им места «лобные».
Мы с Климом обычно уповаем на случай. Как сядем, так и сядем. И вот только к лекциям по истории русской, советской и зарубежной литературы я отношусь с должным вниманием. Мчусь на перемене, работая локтями, быстрее, чем молния. Чтоб занять места «на Камчатке». Если сесть впереди – отвалится голова. Этот предмет нам читает милая женщина. Действительно милая. Вот только прозвище у нее Алюминиевые трусы. Красивое лицо, прекрасная фигура, высокий рост. Приходит она на лекции в легком платье, которое на фоне широких окон просвечивается насквозь. Видна великолепная фигура, обтянутая нижним бельем. Может, и не просвечивается, может, это воображение казарменное додумывает, но прозвище вовсе не из-за этого. Голос у нее зычный. И пользуется преподавательница им изощренно. Она то вещает шепотом, то резко вводит в бой все децибелы. Мои перепонки то натягиваются, ловя каждый звук, то обвисают… Резкое повышение звука действует как удар в ухо. Милая дама, а эффект алюминиевый… Через пять минут таких голосовых вариаций у меня начинает болеть голова.
Уютнее всего на лекциях чувствует себя Коля Охотников, небольшого роста поджарый курсант. Он появляется в аудитории за минуту до лекции. Как профессор. Стелет под партами две газеты. Сзади. И ложится спать. Я так не могу. Спать на полу? Нет. Лучше сидя, сгорбившись, положив голову щекой на кисти рук.
– Шура, не спи!!!
А, это ты, сержант… Сзади меня часто садится Пух, извините, младший сержант Пухонин. Тот самый, что принимал мои документы при поступлении, на КПП. Он кладет свою сержантскую длань с грязными когтями на парту. Сверху – свою сержантскую голову. И сразу уходит в нирвану. Из фиксатого рта начинают течь слюни. Что тебе снится, друг? Конфетная фабрика? Или погоны старшо́го?
Во время лекции преподаватели редко покидают свою конторку. Боятся нас, что ли? Вцепятся в кафедру, как не умеющие плавать за бортик бассейна. А как? Как им без своих записей, без конспектов, это ж надо знать лекцию наизусть. Или понимать предмет, который они нам талдычат. Короче, на задних рядах мы чувствуем себя в безопасности. Иногда в борьбе с курсантским сном наши педагоги пускаются на старинную хитрость. Произносят тихо и нежно:
– Все, кто спит…
А потом что есть силы рявкают:
– Встать!!!
Обычно мы успеваем толкнуть друг друга. Но бывает, некоторые олухи попадаются. Вскакивают под общий хохот. А чаще не олухи, а так… Сидит какой-нибудь чмырь. Преподаватель зашипит свое «Все, кто спит»… А его и будить никто не собирается.
В общем, учеба началась, но мы уже знаем, как от нее увиливать.
Сержанты. Сержантушки! Разве без вас это служба? Так, театр Сатиры. В КВАПУ мои отношения с «этой категорией военнослужащих» не сложились. С первых дней и ночей. Не со всеми, конечно.
Есть у нас так называемые сержанты «свободные». Если ты таков – милое дело! Лычки есть, а должности нет. И ответственность тоже отсутствует. Присутствуют только льготы. Объясняю. Обычным дневальным или сервировщиком, если ты сержант, тебя никогда не поставят! Это курсантская доля. Ты везде старший. Временный, калиф на час. Но ходят такие сержанты в общем строю, и дрючат их уже не на сержантских хуралах, а при всей челяди, то есть при нас. Но в основном наши сержанты при должностях. Командиры. В нашем взводе таких аж шесть штук. Случилось же с нами такое счастье.
Во-первых, старшина. Прежнего, что на КМБ у нас был, Бобкина, в роте уж нет. Теперь есть Николай Петрович Боженко. Он и учится с нами, и спит в расположении нашего взвода. Родом Боженко из Украины. Срочную служил ракетчиком в Забайкалье. Оттуда и поступил. Роста среднего. Покатые плечи. Сам плотно сбитый, лицо круглое, на розовеньких щеках ямочки. Курсанты да и сами сержанты за глаза кличут его Пытровычом. С намеком на его украинско-пролетарское произношение и происхождение. Повезло с прозвищем. Вон в соседней роте старшина Самчук. Низенький, толстенький. Кличка Вантуз. Обожает ходить по казарме строевым шагом. Заложит руки за́ спину и шарашит. Все курсанты на занятиях, а он забьет на учебу болт и шлепает себе сапогами по «взлетке». В другой роте старшина, так тот Джуди. Сам он черный, как молдаванин. Нижняя губа висит. Ну просто нечеловечески висит. Есть кое-какое сходство с клиентами Дарвина. Джуди вроде как бегун. Легкоа́тлет! Отобьется рота после тяжелого дня, а у него как раз тренировка по плану. Сначала Джуди трусцой, в кедах, расслабленно так, шелестит по всей казарме до телевизора. А в обратную сторону уходит на ускорение. Летит галопом! Грохочет по полу! Метров шестьдесят получается. Финишной ленточки нет. Поэтому старшина со всего размаху бьется грудью о клетку комнаты для хранения оружия. Она трясется, гремит! А ему плевать, что народ спать хочет. Он-то во время занятий выспался у себя в каптерке. Побегает минут сорок и тоже на массу.
У нашего Пытровыча свой пунктик. Он вроде как дзюдоист. После отбоя – на татами. Ну, мысленно на татами. Он выходит в спальное помещение в кимоно, где-то в районе лампочки дежурного освещения ритуально кланяется. Шипяще выдавливает из себя секретное слово, заклинающее врага: «Учико́ми!» Затем старшина привязывает к верхней койке коричневый медицинский жгут, именно к тому стояку, где на нижней койке сплю я. И давай с этим жгутом упражняться! Сначала как бы держит воображаемого противника за грудки. А потом скручивается, перекидывает полусогнутые руки через голову вниз, имитируя бросок. Хххаааккк! Он выдыхает громко, старательно… Пыхтит. Оба спальных яруса нещадно трясутся! Это ж не шведская стенка! Меня телепает в люле, как в «дембельском поезде»! А вся казарма слушает. Тренируйся, Пытровыч, тренируйся.
Еще в одной роте старшина – Валера Терехов. У него нет никаких прозвищ, кличек и погрем
Вот такой у нас уровень старшинской дифференциации. Простите за научный термин.
А сержанты? Вы думаете, я про них забыл? Неееет! Поехали. Заместитель командира нашего взвода. В солдатском просторечье – замок. Колпащиков Александр Валерьевич. За глаза мы его зовем Колпак. Он служил в Венгрии. В авиации. Приехал уже сержантом. А мне кажется, что он, Колпак, так и родился с лычками на плечах. «Словно в понедельник их мама родила! Па-па-па-па-па-па-па! О йессс!!!» Колпащиков всегда аккуратен, начищен и выглажен. Сказывается армейская школа. Пилотку он носит, надвинув ее на нос.
По сложению замок сухопар. Даже, можно сказать, худ. Рост небольшой. Голова непропорционально большая. Волосы прямые, черные, редкие. А вот брови густые. Сросшиеся. Нос прямой. Рот маленький. Губы тонкие. Голос слегка скрипучий. Чем-то он мне напоминает Пашку-Америку из революционного боевика «Трактир на Пятницкой». Только тот посимпатичнее будет. Хотя… Наклонности у этих двух персонажей, как потом выяснилось, одинаковые.
Итак, дальше! Дальше! Ершов Игорь. Командир нашей учебной группы. Высок, неплохо сложен, хотя разденется – худ и не накачан. Даже, прости меня господи, несколько женственен. Волосы темно-русые. Лоб узкий. Скулы округлые, слегка выступают. Глаза маленькие, глубоко посаженные. Подбородок мелковат, губы тонкие. Я его почему-то иногда представляю в бальном танцевальном костюме. На паркете. Рядом с роскошной дамой. Ершов аккуратен. Всегда застегнут. А вот такого солдатского шарма, как у Колпака, у Ершова нет. Чувствуется, что он гражданин. Не служил до училища в армии. Некоторые за глаза его зовут Ерш. Я считаю это вульгарным. Для меня он только Ершов.
Далее идет Калина. Вова Калиничев. Ну, этот, как говорил Пикуль, «от сохи на время». Лицо дауна. Маленькая макушка, скудный лоб, отвисшая челюсть и глаза, как у собаки-бассета. Младший сержант, комод. В смысле – командир отделения. Был он училищным кочегаром. Трудился, чтоб его приняли в КВАПУ. Своим горбом погоны курсантские заработал. А на них хрясь и две лычки накинули. И стал он для нас Самоваром. Стоит перед строем, маленький-неказистый, определяет нашу стратегию на ближайший день и сам себя кипятит. Заводится, в смысле. Клим в таких случаях имитирует движения казачка, который растапливает сапогом самовар:
– Пуф! Пуф! Пуф!!!
– Клименок! Один наряд вне очереди!!!
Калиничев перед строем почти всегда багровеет, хоть прикуривай! Злится, что за взрослого его не считают.
Так вот, сержанты наши, командиры… Я их никогда не считал членами нашего пусть хроменького, но коллектива. Они для меня стоят отдельно. Рядом, но вне. Как они ни стараются, как ни строят из себя иногда демократов. У Самовара вообще статус особый, с присвоением лычек курсантская среда его изрыгнула, а вот в сержантскую когорту он не попал. Не влез. Не получилось у него. Не приняли (деревенщина!). Вот и болтается, бедный… в проруби.
Взвод наш делился на две учебные группы. По двадцать пять человек. И когда я говорю «хроменький коллектив» – это про нашу пятьдесят пятую группу. В пятьдесят четвертой все в порядке! Там совсем другие сержанты. Кузя. Игорь Кузнецов. Комод. Он, кажется, вспоминает про свои лычки, только когда на лекции сзади нужно усесться. «Мне вас контролировать надо!» Садится и «топит массу». Есть в пятьдесят четвертой еще один младший командир. Никогда не забуду, как я его первый раз увидел.
Как-то осенью мы залетели с холода в нашу казарму, хотелось скорее согреться. По «взлетке» расхаживал какой-то солдат, причем десантник. Высокий, талия узкая, спина, наоборот, широкая, как армейский шкаф для посуды. Китель подшитый. С «декольте», в котором была видна тельняшка. Голубые погоны, голубой берет, короткие сапоги со шнурками на голенищах. Что за маскарад?
– Так, десантура, давай в строй!
Взводный Мандрико покрутил на пальце ключами.
Такая у него есть привычка. И показал на громилу пальцем:
– Это наш новый курсант. Суховеенко. Так, вставай в строй, в пятьдесят четвертую группу!
Выяснилось, Суховеенко прибыл из Афганистана, после госпиталя, потому опоздал. Вот его-то и назначили командиром пятьдесят четвертой группы. И оказались они с Кузей сержантами нетрадиционными. Если назначают группу на работы какие, на уборку территории, скажем, Сухой и Кузя вместе со своими курсантами шуршат. Носить надо – вместе со всеми носят. Мести надо – метут. Неееет… Это не командиры. Вожаки!
– Трушкин! Я тебя контужу!!!
– Все, Сухой, бегу!!!
– Охотник! Живее!!!
– Есть, Сухой!
Господи! Ну почему я попал в эту группу, а не в ту?!
– Рота, подъем!!!
Машинально сую истертые ноги в раструбы галифе. Наматываю портяночки. Как это, что это? Это песня. Кадриль, заучить наизусть которую некоторым из нас до сих пор не удается. Некоторым, но не мне. Показываю! Значит… Стульчик пододвигаем поближе. Расстилаем этот дивный матерчатый прямоугольник на его сиденье. Сначала надо закутать большой пальчик. Потом рраааззз!!! Одним махом всю ступню. Обернуть вокруг голени оставшуюся часть портянки. Уголочек заткнуть за обернутое… Все! Ляля! И чего нас пугали портянками? Я про носки-то уж и забыл. Удобно. Вспотели ноги, снял, перевернул, намотал на ступню сухое, а мокрое вокруг голени. И вперед! «На русский город Калькутту!!!»
Одеваемся дальше. Куртку! Ре́мень! Не реме́нь, а именно ре́мень! Так произносит наш командир взвода лейтенант Мандрико. А еще он говорит не това́рищество, а товари́щество. Может, так и надо? У нас в КВАПУ свои слова, свои выражения. Взять хотя бы такой всеобъемлющий термин, как
Что еще про курсантский язык?
– Строиться!
Ах ты… Сегодня у нас не просто зарядка! Сегодня у нас среда. Кросс на Черную речку. Изнурительное, я вам скажу, дело. Путь курсантский лежит за КПП, мимо кочегарки нашей убогой, метров восемьсот по Увалу, а потом – трехкилометровая просека в густом хвойном лесу. Бежим. Под ногами красная глина дороги, перетертая на жаре до дисперсной пыли. Шуршанье сапог. Тяжелое дыхание роты. Над нами стая злых, голодных уральских кровососущих. Курганский комар – редкая особь. Мне кажется, он-то сможет долететь до середины Днепра. Надо было Гоголю сюда заглянуть… Если уральский комар попадает в лоб, остается шишка. Это реальный бройлер. Говорят, что кто-то видел, как комары воруют у нас в столовой со столов кусковой сахар. Что ж, это возможно. Если комар впивается, скажем, в шею, то чувствуешь, как тебя покидают силы, утекает кровь. Давление падает, начинается головокружение. Спасения от них нет. Кто-то из ребят мажется мылом, кто-то выливает на себя перед кроссом весь свой (и соседский!) одеколон. Нееет! Уральский комар от этого только звереет и нападает на тебя еще более яростно.
Рядом со мной пыхтит Клим. Я-то знаю, он пыхтит так, для проформы. Чтоб как все. На самом деле бегает он как африканский страус. Ляжки здоровые, глаза выпучит, локтями работает, будто в толпе: «Ху-ху! Ху-ху!» – биоробот!
– Слон, ты как? Нормально?
– Угу…
Здесь необходимо напомнить – в училище меня зовут Слон.
Я высокий. Узкая талия, широченные плечи. Бугристые мускулы. Светлые вьющиеся волосы, большие голубые глаза. Шучу. В моей внешности ничего героического. Я – среднестатистический. Узкий таз, узкие плечи. Худой. Высокий. Ну как высокий… Метр восемьдесят. А Слоном прозвали… Не знаю, наверное, из-за длинного носа и больших ушей. Однажды в наряде по кухне нас с Климом поймали, когда мы удили мослы из училищного бульона, и начпрод закричал:
– Сладков! Твои уши надо на холодец пустить! Три дня училище кормить можно!
Я отвлекся, впереди Черная речка… Бежать становится все тяжелее. Двигаюсь на автомате, терплю, жду, когда откроется мифическое второе дыхание. Самой Черной речки мы пока еще не видали. Не знаем, действительно она черная или нет. Обычно мы не добегаем до заросшего кустарником берега метров сорок. Ответственный офицер разворачивает батальон в обратную сторону:
– Правое плечо вперед!!! Прямо!!!
Несмотря на природное любопытство, у меня всякий раз не хватает сил выскочить из строя и глянуть сквозь эти заросли. Глянуть и плюнуть в черную воду густой слюной. И сказать: «Как же ты задолбала меня, речка Черная!»
Некоторые курсанты, глотая воздух широкими ртами, пытаются на повороте вывалиться из строя, отстать. Но тут голос подают сержанты-церберы:
– Заднепряный! А ну в строй!
– Я не могу больше, товарищ сержант!
– В строй, я сказал!!!
Цербер, цербер… По-моему, это чудовищный пес из греческой мифологии. Что-то нам учительница по истории в школе рассказывала. Цербер не пускал мертвых в царство живых. Боже мой, все как у нас!
В казарму я, как правило, возвращаюсь совершенно мокрым. С трудом поднимаюсь на наш третий этаж. Ступеньки выросли. Они теперь высотой не пятнадцать сантиметров. Полметра минимум! Кидаю куртку на стул – на кровать ничего класть нельзя, у сержанта будет истерика. На негнущихся ногах иду умываться. Скоро построение на занятия.
Комары исчезли. Прилетели белые мухи. Ноябрь. Нам выдали полушерстяное обмундирование. Темно-зеленый цвет. Шапки дали. Офицерские. Исподнее белое, которое тут же окрестили белугой. И еще дали «космическое белье» – кальсоны голубые, офицерские.
А тем временем к нам пожаловали настоящие холода. Сначала снег белой поземкой заскользил по плацу. А потом он и вовсе повалил, как перо из рваной подушки. И началась сибирская затяжная зима. Я-то вот все: «Урал, Урал!» А ведь Курган – это Западно-Сибирская низменность. Не в моральном смысле низменность, в географическом. Точнее, Юг Сибири. Но нам от этого Юга совсем не теплее.
– Рота, выходим строиться! Построение на прогулку через десять минут!
– Построение через пять минут!
– Выходи строиться!!!
Дневальный надрывается, радостный, что ему эта прогулка не предстоит. Надеваем шинели. Клапана шапок опускаем и подвязываем тесемки под подбородком. Воротники поднимаем. Выходим на плац, принимаем «бычью стойку»: кулаки сжаты до хруста, руки напряжены, голова втянута в плечи. Строимся и медленно бредем по училищу, как военнопленные. Распоряжение командования округа: минус двадцать пять – зарядку не проводить. Только прогулку. Вот мы и гуляем. На улице туман. Минус пятьдесят. У некоторых из нас почему-то приподнятое настроение. Они балуются. Расхожий фокус-покус: приблизиться сзади к впередистоящему и подуть ему легонько за воротник. Человек дергается, как будто ему свинца расплавленного под шинель плеснули! Хоооолоооодно!!!! Есть среди нас модники. Те накидывают на шеи белые вафельные полотенца. Как кашне. Кто-то подсовывает полотенце под шапку, сооружая маску, как у американских бандитов из фильма «Виннету сын Инчучуна». Сержанты молчат. Они сами замерзли. Все, кроме Сухого. Этот даже клапана шапки не опускает, изредка потирая уши руками. Через тридцать минут наши скорбные ряды приближаются к жилому бараку, ой, к казарме.
– Разойдись!!! Построение на завтрак через двадцать минут!
Вся толпа грохочет сапогами ко входу в казарму.
– Аааа! Давай-давай, земммма!
Ту-ду-ду!!! Окоченелые до чугунного состояния сапоги бухают по лестничным маршам. Галопом заскакиваем в расположение и сразу метим в сушилку. Забиваем ее своими телами до отказа, охлаждая собой атмосферу. Температура в сушилке плюс двадцать. Плюс пятнадцать. Десять, пять. Все, можно идти умываться, здесь уже не согреешься.
Сухой – боец. По утрам он выскакивает на улицу, за казарму, и, ломая руками жесткий уральский наст, растирает им свой накачанный торс. Мы берем с него пример.
– А ну, Слон, потри!!!
Хлопаю ладонями по широкой, как обеденный стол, сержантской спине, растираю. Наст сразу же тает, стекает маленькими ручейками по багровой коже, и ручейки эти застывают, превращаясь в сосульки.
В казарме тепло. Где-то плюс десять. За ночь надышали. И не только ртами. Если кто-то вздумает проветрить, его убьют. Пусть уж лучше тяжелая атмосфера, чем легкая, морозная. По утрам уборщики с ведром и с тряпкой вытирают вдоль окон пол. На стеклах наледь толщиной сантиметров в десять. К подъему она подтаивает, с подоконников течет вода. Кочегарка училищная, как фельдмаршал Паулюс в Сталинграде, в сорок третьем, вот-вот сдастся. Говорят, всего один котел пашет. Температуру в расположении определяем, выдыхая пар изо рта. Если он жиденький, его еле видно, значит, тепло. Густой пар – в казарме холодно.
– Строиться на завтрак!
Надеваем шинели и опять погружаемся в холод. Прежним способом. Клапана вниз, «бычья стойка», тяжелая поступь военнопленных. Вперед! Хлеб, чай, «дробь шестнадцать». Берегись, рацион, идем на сближение!
Массу времени мы проводим на занятиях в «позе Гагарина». Сидя. Лекции, семинары, самостоятельная подготовка… А еще собрания. На партийные ходит элита. Члены КПСС. Они заседают где-нибудь в канцелярии или в Ленкомнате. Места им хватает. Обсуждают какие-то важные проблемы. Какие? Мы не знаем. Коммунистов у нас немного. В основном офицеры. Курсантов – членов партии в батальоне человек десять. Остальной же сброд тухнет на собраниях комсомольских. Как это бывает? Очень просто. Дневальный орет во все горло:
– Рота! Берем стулья!!! Рассаживаемся в расположении!!!
Берем стулья, прижимаем их задами на «взлетке». Активисты или те, кого заставят, выволакивают трибуну. И погнали. Сперва утверждаем повестку дня. К примеру: «Влияние решений Двадцать шестого съезда КПСС на жизнь и деятельность комсомольской организации пятой роты второго батальона КВАПУ». На трибуне появляется ротный или взводный. Докладывает нам об актуальности темы. Потом обсуждаем мы. А что? Действительно, влияние Двадцать шестого съезда огромно. И оно так велико, что за ним не видно таких мелочей, как отвратительная кормежка в столовой, как наша кочегарка, которая вот-вот крякнет и мы будем, наверное, жечь костры в расположении, чтоб лапти не склеить от холода… Но эти вещи у нас, как времена года, живут отдельно, сами по себе, и обсуждать их у нас не принято.
Некомсомольцев среди нас нет. Не положено. Училище-то политическое. Да я и сам уже на излете школьной жизни еле успел заскочить в последний момент. А вот мой друг детства, Андрей Леонидович Выдрин, не успел, но все же поступил в вертолетное училище. И правильно, зачем ему комсомол. Ему же не будут доверять так, как нам. Подумаешь, дадут ему машину вентокрылую, сколько она стоит, мильен? Заставят людей перевозить. Это всего лишь тела пассажирские, оболочка. А нам души, души людские доверят, вот это да.
Так, отвлеклись, о КВАПУ. В целом партийная жизнь у нас кипит. Собрания батальона, собрания рот, взводов, учебных групп меняют друг друга. Все по-взрослому. Такие, как я, на подобных важнейших мероприятиях стараются примоститься где-нибудь на галерке. Я уже научился спать сидя и собрания использую в целях накопления энергии, необходимой для выживания в училище. Впрочем, случаются собрания по поводу, печальные, но интересные. Например, когда кого-нибудь дрючат за дисциплину. Тогда на наших глазах разворачивается самая настоящая драма.
У нас есть такой порядок. Если начальству надо кого-нибудь отчислить из училища, так виновного сначала исключают из комсомола. Организуют собрание, выводят его на лобное место и давай препарировать! Вопросы задают в основном активисты. Провинившийся мямлит, как перед виселицей. Вроде как все по правилам. Но мы-то уже знаем, судьба несчастного уже решена. И не на собрании, а в кабинетах. У комбата или у начальника училища. Если попался с пьянкой простой смертный, жалеть не станут. Турнут из ВЛКСМ, ну и автоматом из КВАПУ. Срежут курсантские погоны, заставят пришить солдатские, а дальше пошел вон, в УАБ, учебно-авиационную базу. И служи, друг, мерзни, как пес на помойке, с лопатой наперевес, пока два года общего стажа не стукнет. В смысле, общей выслуги лет.
Отчисление у нас – самое жестокое наказание. Чуть залупнешься где, сержант тут же пугает:
– Не нравится, товарищ курсант???!!! Пишите рапорт!!!
В нашем батальоне четыреста пятьдесят гавриков. Курсанты, сержанты, старшины. И нас убеждают, что до выпуска доползут где-то четыреста. Пятьдесят несостоявшихся офицеров-политработников за четыре года отчислят.
Есть ребята, которые сами уходят. Вон Серега Циркунов, сидел-сидел на гауптвахте, так и перешел из курсантов в солдаты, не выходя из камеры. Он и теперь там же сидит. Есть ребята ну прям невезучие. Вон, Игорь Тоготин из нашего взвода. Попался. В компании с дамой и рюмкой водки в лесу. Ну глупость же. Такой большой лес, и на тебе, вышел на его пикник сам командир взвода. Выгнали. А ведь Тоготин год в училищной кочегарке пыхтел, чтоб поступить. И все пошло прахом. Когда читаешь об этом, кажется, ну и что, не получилось из тебя замполита, иди в космонавты, в артисты, в ученые. Кажется, целый мир рушится, о котором ты мечтал, которого достиг, и вот теперь его отнимают. Игорь перед отправкой на базу еще неделю жил в нашей казарме. Уже знал, что отчислен, но все равно со всеми вместе вставал в строй. Вовремя, никого не задерживая. Наш взводный даже сказал как-то:
– Жалко, Тоготин, что тебя отчислили. Я только сейчас к тебе присмотрелся. Ты порядочный человек.
Да, жалко… А некоторые служат. Да взять хотя бы меня. Если бы моих сержантов спросили, а не отчислить ли нам товарища Сладкова, о! – я уверен, меня бы они сами, на руках, с чемоданом моим на КП отнесли. Но. Пока у них такой возможности нет. Даже не знаю, хорошо это для меня или плохо.
В отношении армии существует множество заблуждений. Со стороны штатских лиц. Главное заблуждение состоит в том, что все военные одинаковые. Все зеленые, все аккуратные и подтянутые. Нет. Гражданам невдомек: маленькая полосочка на погоне, желтенькая или красненькая, в нашей среде означает целую пропасть! У одного военного она есть, у другого нет. Вот и стоят они по разным краям этой пропасти. Один задроченный, с ломиком или с лопатой, а другой – руки в карманах, да еще папироска в зубах. Полосочка – это статус! А если уж это две полосочки… А если это звездочка? Маленькая! А если уж большая?
Кстати, про полосочку я загнул. Как раз одну полосочку лучше не иметь. В наших рядах ее называют соплей. Потому что означает она звание ефрейтор. То есть не сержант, а лучший солдат. Рубанок, выскочка, человек, стремящийся к власти. Звание это настолько неуважаемо, что про него сложена масса пословиц. Самая расхожая: «Лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора». Впрочем, это звание можно получить невзначай. Кинут соплю на погоны к какому-нибудь празднику, вот и кукуй! Вроде поощрить хотели, а получается наоборот. Но это в войсках. У нас в КВАПУ ефрейтора не присваивают. А те ефрейтора, что приехали уже с войск с таким козырным, в кавычках, званием, лычку не носят. Хотя… Есть у нас во взводе ефрейтор. Мишель Банков. В смысле, Миша. Он свою лычку носит с гордостью. И все делает образцово. Командуют «Смирно!». Он замирает, как истукан. Говорят «Строевым марш!» – так ножку тянет так, словно на Красной площади!
Сам Банков родом из-под Рязани. Худой, вихрастый, по-деревенски простой, не особо контактный. Внешне похож на актера Валерия Золотухина. Батя у Миши учителем был. Утонул. Мама тоже работала в школе. Преподавала русский язык и литературу. Мишель-то не гренадер, он невзрачный. Но если нет сержантов поблизости и взводный ему поручает вести строй – ооо!!! Как он преображается! Набирает в легкие воздуха и что есть силы горланит:
– Отделениеееее!!!!
И обязательно кто-нибудь из строя брякнет, испортит ефрейтору настроение:
– Банков! Жопу не порви!!!
Мишель теряет кураж и, расстроенно махнув рукой, квело командует:
– Шагом марш.
И мы так же квело идем.
А еще у нас в каждой роте есть прапорщики и «сверчки», то есть сверхсрочно служащие. Статуса у них никакого, и стоят они на рядовых должностях. Но живут прапора́ на Увале, ходят вне строя, а в наряд их назначают лишь по столовой, дежурными. Или в караул, помначкара, то есть помощником начальника караула. Не поставишь же их дежурным по роте. Вольные, мля, стрелки.
Офицеры – это, конечно, другое дело. Самый главный у нас комбат Пельмень. Так мы называем его за глаза. Высокий, полный и добродушный дядька. Полковник Митюхин. Взводные в роте: капитан Хатько по кличке Му-му или Герасим, как кому больше нравится. Он никогда не кричит. Нудит. Вот, допустим, идешь мимо…
– Товарищ Сладков, ко мне!
И начинает тянуть резину… Ба-ба-ба, ба-ба-ба…
Ни о чем. Да возьми ты наори. Влепи наряд, два. Если я виноват, конечно. А если нет, какого хера меня останавливать?!
Второй взводный – Кот. Капитан Мезенцев. Он действительно похож на героя мультфильма «Кот в сапогах». Роста он небольшого, сухощавый, чуб кудрявый русый на лбу, нос чуть вздернут, глаза большие, синие. Человек без изысков.
– Строиться будем здеся! Нет, тама! Нет, тута, в калидоре.
– Товарищ курсант, у вас диколон есть?
Это вот Кот. Когда его назначают ответственным за проведение кросса на Черную речку, он сам никогда не бегает. Садится на свой «Москвич» и, покуривая, едет за строем. Контролирует. Однажды Кот меня поразил. Он зашел к нам на занятия по физо. Мы пыхтели в спортзале. Он постоял, посмотрел. Видимо, забыл, зачем пришел. Фуражку скинул и как был в кителе – прыг на перекладину! Подъем разгибом! Оборот назад! Подъем силой! Соскок! Легко так… Потом, не сгибая ног, опустил ладони на землю, резко встал на руки, вниз головой дошел до скамейки, перевернулся, взял фуражку и молча вышел. О-па! Вот так Кот.
Третий офицер, командир нашего взвода, лейтенант Мандрико Александр Васильевич. По прозвищу Бешеный. Его слова-паразиты: веселей и псамое (это самое). Он нас еще не знает. И мы его.
Ну а ротный наш… Ротный наш майор Штурдер. У него даже клички нет. Ее заменяет фамилия. Когда он заходит в расположение, люди вжимаются в стены. Они превращаются в змей, ящериц, перекрашиваются в тон кроватей, окон, дверей. Чтоб стать незаметными. Как рептилии. Да, собственно, Штундер и смотрит на нас как на жаб. С отвращением. И, надо сказать, наши отношения полны взаимности. Рассказывая друг другу, мы никогда не говорим: «Встретил меня как-то Штундер» или «Подозвал меня как-то Штундер». Нет. Только «Поймал меня как-то Штундер!». Именно поймал, а не встретил или подозвал. Ротный никогда никого не зовет по имени. Никогда я не видел жалости в его стеклянно-серых глазах. Да какой там жалости! Даже простой человеческой заинтересованности. Только брезгливость. Рост метр восемьдесят примерно. Тело спортивное, как говорит Карлсон, в меру упитанное, волосы пепельные, лицо красное с багровыми трещинками на прямом носу и на впалых щеках.
– Сержант Еремеев!
– Я!!!
– Еремеев, идите на хуй!
Штундер разговаривает шипя, выдвинув далеко вперед свою массивную челюсть. Мы передразниваем его в разговоре друг с другом. «Тэвэриш кэрсэнт, эээ». А бедный сержант Еремеев, которого Штундер послал при всех… Он, опустив голову, бредет по казарме из общего строя в сторону телевизора. Видно, что он в прострации, в состоянии грогги! Словно боксер, которого минуту назад в трусах и перчатках под руки п
– Еремеев!!! На хуй – это не туда, это туда!!!
Штундер расслабленным пальцем указывает в обратную сторону, на умывальник. Еремеев молча разворачивается и опять бредет. А всего-то дел – ротному показалось, что сержант Еремеев его невнимательно слушает на послеобеденном построении.
– Товарищи курсанты!!!
Мы превращаемся в большое, коллективное ухо. Не упустить что-то важное. Для нас, для Родины. Да что там – для всего мира.
– Товарищи курсанты! Прекратите высасывать мясо из зубов!!!
Вот такой у нас Штундер.
В батальоне есть еще офицеры. В соседней роте, допустим, командир Вася Сапунов. Капитан Сапунов. Курсанты за особенности характера называют его Девятый. Объясняют так: в ротном сортире о́чки. Их восемь. А Вася – девятый. Не очень любят его. Но он стреляет как бог и бегает как олень. Чистый, аккуратный, и потом, у Васи плохо – это плохо, хорошо – хорошо. В основном, правда, плохо. Следующий – замполит нашего батальона. Николай Иванович. Фамилия его коммунистическая – Ульянов. Но мы его меж собой зовем Плуг. За странную привычку гордиться тем, что пришел он служить «от сохи». Он среднего роста, щечки розовенькие, пухленькие, носик острый. Когда отдает честь, пардон, осуществляет воинское приветствие, ладонь не прикладывает к головному убору, а утыкает в щеку. При этом пальцы держит не вместе, как положено, а словно сжимает ими невидимый апельсин.
Это наши воспитатели. Те самые модели, на которые через четыре года мы должны походить.
Наш большой учебный корпус полностью не отапливается. Частями. Сутки одна половина, сутки другая. Все вместе училищной кочегарке не потянуть. В учебный корпус шагаем в шинелях. Гардеробов в КВАПУ не предусмотрено. Таскаем верхнюю одежку повсюду с собой. Перекинув через левую руку. Так трактирный «половой» держит на руке свое полотенце.
Первая пара у нас – ЗОМП. Защита от оружия массового поражения. Загадочный для многих предмет. Изучаем мы, изучаем поражающие факторы газов, бактериологических штаммов, ядерного оружия, водородной бомбы, и что? Сто разделов о смерти, а в конце один маленький – про жизнь. И сберечь ее, жизнь, в случае химической атаки, судя по всему, не удастся, натяни на себя хоть миллион ОЗК. Что? Вы не знаете, что такое ОЗК? Изобретение дьявола, не иначе. Прорезиненный костюм, предназначенный для защиты тела от воздействия удушающих газов или смертоносной мороси. Мы его, этот ОЗК, то и дело напяливаем поверх шинелей, стремясь выполнить норматив. Почти всегда безуспешно.
Но сегодня мы не в поле, а в аудитории. Групповое занятие. И как назло, мы находимся на неотапливаемой стороне. Да тут без ядерной бомбы можно простудиться и запросто умереть. Сидим в шинелях, стучим зубами. Звонков у нас не дают, чай, не школа. Все занятия начинаются и заканчиваются по преподавательским наручным часам. Вот уже шаги в коридоре. Вот он уже рядом. В аудиторию заскакивает полковник-преподаватель. Кличка – Зарин Зоманыч. В честь химического оружия, изобретенного немцами. Мама мия, да он в одной рубашке. Вот это закалка. Наш командир Ершов вскидывает руку к головному убору.
– Товарищ полковник…
– Отставить, сержант! Почему люди в шинелях?
– Так здесь ноль градусов…
В кои-то веки наш товарищ Ершов решил постоять за нас, сирых и убогих.
– Что за нежности? Снять шинели!
Поторопился я. Сержантик воспринял команду как некую благую весть! Как будто ему только что сообщили, что у него родился сын! И он с воодушевлением транслировал эту новость нам:
– Внимание, группа!!! Шинели снять! Товарищ полковник…
– Молодцы!! Садись!!!
– Садись!!!
Мы садимся, подкладывая шапки под задницы, придавая им форму кто «пирожка», кто «домика». Двойная польза. И простатит стороной обходит, и мода курсантская соблюдается. У нас в КВАПУ большинство учащихся носят шапку «домиком». Берешь ее, шапку, в руки, бьешь кулаком внутрь – верхняя часть становится выпуклой, как купол цирка (символично, правда?). Некоторые для придания устойчивой такой формы мочат головной убор в воде и натягивают на перевернутую вверх дном трехлитровую стеклянную банку. Ставят на ночь в сушилку, и утром «домик» готов. Для поддержания формы складывают шапку плашмя и, сжимая поля, опять же под задницу. Я шапку ношу «пирожком». Все наоборот. Крышу вминаешь. И складываешь. Получается головной убор, как у Леонида Ильича Брежнева. Не каракулевый, конечно, но зато с кокардой.
Занятия продолжаются. Зарин Зоманыч, заложив руки за спину, прогуливается вдоль доски.
– Так! Тема – отравляющие газы. Записываем!
Ручка не пишет. Паста реально замерзла. Ну, в смысле, застыла. Клим раскрутил свою ручку и дует в трубочку стержня. Думает, так заработает, запишет. Господи, глаза-то у него как вылупились, не выпали бы. Я блуждаю взглядом по аудитории и останавливаю его на Заманыче. Что-то препод наш сегодня какой-то пухленький. Когда это он успел так потолстеть? О-ба! Над воротом у него торчит салатовый ворс. Батюшки, господин полковник, да ты у нас в свитере. Напялил его под рубашку, а сам под моржа косишь. Мамин свитер небось, яркий такой. Подсказать ему, чтоб свой галстук-«удавку» поправил, чтоб «вшивник» его не светился… О, вот вам еще один военный термин – «вшивник». Он означает любую неуставную одежду, надетую под уставную. Свитер, вязаная жилетка, чесаный пусер от армейского лыжного костюма – все одно. Заметит сержант, отнимет, порвет и выкинет в «шаттл», ну, в смысле, в мусорный бак, что в туалете. Равно как подтяжки, и они запрещены, их тоже туда. А вот я для себя сделал такой вывод: сколько под п/ш не пихай, все равно будет холодно. Поэтому спастись от простуд и обморожений можно через привыкание, через закалку. Вот поэтому из исподнего я ношу только трусы и майку. Все. Как бы холодно ни было. Как это у классика? «Человек – такая скотина, ко всему привыкает». Так же «утепляется», например, Сухой. А есть у нас во взводе вообще уникальный курсант – Витя Мыцкий.
Вот и прошли занятия. День прошел. Мы в казарме. Скоро отбой. О чем это я вам рассказывал… Давеча, в аудитории… Да, вот, вспомнил, Витя Мыцкий! О нем разговор был. Так этот курсант лично мне не дает спать. Вернее, засыпать. Витя свердловский кадет. В смысле, выпускник Свердловского Суворовского военного училища. Родом из Казахстана, из города Токмака. Из родни – одна мама. Тихий, спокойный курсант. По сложению он худ, как велосипед. Аж синие вены на плечах проступают. Витя спит, как лягушка, я слышал, они замерзают, стекленеют на зиму, весной размораживаются и дальше прыг-скок. Отходя ко сну, Витя не укрывает себя одеялом, только простынкой. Я видеть этого не могу. То есть если вижу, меня скручивает морозная судорога. Я всегда умоляю:
– Витя, ложись пораньше. Или попозже. Если я вижу, как ты накрываешься простыней, мне уже не заснуть. Кровь стынет в жилах.
– Ладно, ладно, Слон. Договорились!
А я обычно укладываюсь спать основательно. Надеваю пижамку, то есть армейский лыжный костюм с начесом. Ночной колпак, в смысле, зимнюю шапку с опущенными клапанами. Поверх себя кладу две шинели. Одну спускаю в ноги, подтыкая полы ее под матрас, под ступни. Накрываюсь одеялом. Сверху кладу вторую шинель. Некоторые спят в «конвертике». То есть, не расправляя кровать, залезают со стороны подушки под заправленное одеяло. Испытано – так холоднее.
– Рота, отбой!!!!
При декламации этого короткого выражения запятой не предусмотрено. По крайней мере интонационно. Слова произносятся слитно. И громко. Но мы чувствуем эту команду заранее. Мы принимаем ее предварительно, как радиосигнал, своим маленьким курсантским мозгом-локатором, дергающимся, пульсирующим в ожидании отбоя. Локатор – он где-то между ушами, в черепной коробке. О-па! Сигнал принят, температура тела, пульс, давление, химический состав крови курсанта тут же меняются. Он тут же превращается в мумию. Он больше не воспринимает реальность. Он не с нами, не здесь. Он уже спит. Ни один Вольф Мессинг не добивается такого скоростного введения аудитории в транс, как наш дежурный по роте.
– Отбой, мля, команда была!
Где-то там, в солдатских казармах, в войсках, после отбоя молодым солдатам положено восклицать: «Вот еще один день прошел!» А вся казарма подхватывает: «Ну и х… с ним!!!»
Я стал напрягаться. Меня не отпускают в увольнения.
Я стал догадываться… Подозревать. Не изучить мне город Курган. Не избаловать себя штатским борщом, пирожками, пельменями. Не дано. Ну не пускают, и все, вычеркивают из списка счастливчиков. Земляки, мои товарищи, один за другим уходят в увал. По субботам-воскресеньям, по праздникам. Я встречаю их в парадно-выходной форме. Кителя, фуражки, «брюки об землю», «дипломаты»-чемоданчики в руках. Они торопятся на КПП.
– Давай, старик! Счастливо! А ты что, в наряд, что ли, собираешься?
Какой наряд… Я заколдованный. Что бы я ни делал великого, например, целый день хорошо себя вел, ноль внимания! А стоит где-то пропеть не в унисон, дрючат по самые е́лды. Только я засобираюсь в Курган, офицеры морщатся:
– Увольнение? Вы с ума сошли, товарищ курсант! У вас одни взыскания!
А выход в город – поощрение!
– Что ж, я самый чумной в роте? Все за ворота, я в наряд.
А может быть… Я уже готов предположить самое невероятное. Допустим. Я. Носитель какой-нибудь важной для Родины информации. Сам не зная того. Может, я обладатель тайны и обязан хранить ее в себе, как в сейфе. Избегая возможных контактов с иностранцами. Но зачем тогда вместо увольнения на кухню меня пихать, в наряд? На тумбочку? Не отпускаете ценного курсанта в город – создайте ему достойное времяпрепровождение здесь, на базе. Эх, ерунда все это. Если не пускают, зачем же мне тогда выслуживаться? Зачем дисциплину блюсти? Выгнать не выгонят, а свободы мне что так, что эдак не видать. А поэтому… Ну я вам сейчас… Что? Наряд вне очереди? Да пошел ты, сержант! Да, товлейтенант! Я, товлейтенант! Так точно… Есть пять нарядов вне очереди. Свиньи. Гнобят. Ничего! Посмотрим, у кого нервы крепче.
Но это я так, хорохорюсь. Порой накатывает хандра. Хочется видеть людей, одетых в гражданское платье. Надоели шинели. Я устал от квадратных, нарезанных в кубы сугробов, от гуталиново-сапожного запаха, которым пропитана вся наша казарма, устал от вида самолетов-памятников на нашем аэродроме. Мне хочется троллейбусов и трамваев! Я со слюнями внимаю рассказам о том, как сослуживцы оттягиваются в кафе и городских ресторанах. Не «принимают пищу», как рыбий жир принимают или пилюли. Едят! Как люди. Едва я завожу разговор об увольнении, сержантов начинает бить эпилепсия. Как будто я прошу отправить меня в Вашингтон. Выступить на радиостанции «Голос Америки».
Уже потом, спустя десятилетия, мне станет известно об одном разговоре. В кабинете замполита батальона однажды зазвонил телефон.
– Добрый день, это подполковник Сладков. Да-да, из Москвы. Академия Ленина.
– Здравия желаем!
– Вы ведь не хотите отрицательных показателей ни для себя лично, ни для батальона, ни для училища?
– Никак нет!
– У вас там есть курсант такой, Сладков. Есть же?
– Так точно! Второй батальон! Комбат полковник Митюхин!
– Постарайтесь, чтоб Сладков не выходил за пределы училища. Ни под каким предлогом!
– Как так?
– А его нужно всегда под учетом держать. Под охраной. И тогда у комбата все будет нормально, и у КВАПУ, и, надеюсь, у вас лично. Да и у меня тоже…
Руководство батальона свято исполняло заповедь моего папы. Четыре года. От звонка до звонка, ой, простите, от «а» до «я»!
Правда, все-таки я уже был в увольнении. Два раза. И это для меня неплохой результат. Один раз, на присягу, приезжала мама. И еще я как-то занял первое место в подтягивании на перекладине. Среди лишенных выхода в город. Таких, как и я. Не усмотрели мои командиры, допустили меня к состязаниям. Пришлось отпустить. На три часа.
Я еле успел махануть в город, счавкать, как голодный пес, тарелку уральских пельменей, глыкая, вымахать стакан водки, закусив черняшкой, и втолкнуться обратно в «шестерку», примчавшую меня «домой» на Увал.
Вот, собственно, все. Кваповцы могут засомневаться: «Он не бывал в Кургане! Свистит!» Ну да, действительно, я должен рассказать обо всех случаях моего посещения этого славного города. Пару раз был на кладбище. Состоял в похоронной команде. Не знаю, считать это увольнением или нет? А еще однажды мы впятером тащили рояль заместителю начальника КВАПУ Сорокину на седьмой этаж. По распоряжению его величества Штундера. Спасибо ему, целый день тащили. Представьте себе, новостройка, лестница узкая, как в замке Иф, в башне у Монте-Кристо. Заволокли, чуть не сдохли. И вот он, полковник Сорокин, вышел к нам. Отец родной. И молча выдал каждому по конфетке. Я глазам своим не поверил. Зачем? Взял бы и сказал просто: «Спасибо, мужики, вижу, заебались, как каторжники, но извините, у моей дочери скоро сольфеджио». Я б его понял. А так конфетка, на каждого. Вот ублюдок. Как ни хотелось есть, я ее все-таки выкинул.
А еще как-то Штундер нас с Фэном, простите, с курсантом Загородним, отправил в Курган за гирями. Ох нагулялись мы! С нагрузочкой! По четыре пуда на каждого. Мы приобрели гири в ЦУМе. На въезде в город. И куда? Естественно, сразу домой. Хотели погрузиться в такси, у шофера аж дар речи пропал. Только и успел он прошипеть: «Да она ж не поедет, ребята, с такой поклажей!» Пришлось волочь гири на автобусную остановку и добираться в «шестерке». Прибыли на Увал. Руки-ноги отваливаются. Мы ж не ломовые кони. Пробовали срезать путь, перебросить бесценный груз через забор, у кочегарки. Проходящий мимо капитан Попроцкий так кричал, что мы, опасаясь землетрясения, очень бодро просеменили до КПП. А это не ближний путь, скажу я вам. После этого «увольнения» руки у меня стали длиннее на полметра каждая. Не сгибая ног, целый месяц я спокойно доставал ладонями землю.
Есть еще один легальный способ побывать за забором. Называется он просто, по-народному, случка. В сельском хозяйстве этот термин означает спаривание. Овец, коров, лошадей. Кинологи спаривают сук и кобелей. У нас в КВАПУ на случках собирают вместе молодых дам и курсантов. Обращается, скажем, какой-нибудь ректорат какого-нибудь курганского института к командованию училища, так и так, приглашаем ваших к нам. Придумывают культурный повод и вперед. Посылают к девчатам наших чудо-богатырей. Зачем? Сбить казарменное либидо? Элементарными биомеханическими упражнениями? Наверное. Был и я на одной из таких вечеринок. Рассказываю. Однажды нам объявили: отправляемся на творческий вечер композитора Евгения Доги. Он пройдет в курганском швейном училище. И вот нашу пятьдесят пятую группу отправили в город. Построившись, мы долго стояли и мерзли у облезлого входа в швейное ПТУ. Сержант Ершов, проходя вдоль строя, вдруг остановился напротив и заглянул мне в глаза. Пытается прочесть мои мысли? Гипнотизирует? Внушает, чтобы я на первой минуте встречи не разделся догола и не принялся мастурбировать? «От этого Сладкова можно ожидать все что угодно!» Приказал подтянуть ремень. Я подтянул. Заставил застегнуть крючок. Застегнул. Наш контакт прервал хриплый женский голос из форточки:
– Товарищи курсанты! Заходите!
Нас завели в темную комнату. Патефон заиграл музыку Доги (он вообще в курсе, что в далеком Кургане в городском профтехучилище идет его творческий вечер?). Объявили: композиция «Мой ласковый и нежный зверь». Это про Штундера, подумал я. Клим, не оценив подарок начальства, непрерывно зудел под ухо: «Ну и нахуй нам эта хуйня…» Завели неказистых девушек. Минут сорок мы медленно танцевали. Их руки у нас на погонах. Наши на их впавших боках. До соития не дошло. Да и никогда ни у кого не доходило. В нас вселили надежду и позволили обменяться адресами и телефонами. Потом увезли. Решили не доводить до смертельного коитуса. В роту прибыли ночью. В казарме построили рядом с тумбочкой, у входа в рейхс, ой, простите, в ротную канцелярию. Цель достигнута. Либидо прошло. Ротный, майор Штундер, ходил меж наших рядов. Долго принюхивался. Потом заревел, как животное из киноленты «Миллион лет до нашей эры»:
– Не нужен нам никакой Дохха!!! Отбой!!
Судя по всему, единого мнения на методику эстетического воспитания будущих офицеров-политработников в КВАПУ еще не сформулировано. Как говорится, есть и сторонники, есть и противники этого аспекта познания мира. Штундер наверняка уверен – пускай лучше плац метут, чем музыку слушают!
Итак, случка со швеями закончена. После вопля Штундера «Разойдись» я наскоро вычертил уриновый вензель на стенке нашего ротного писсуара. Прошелестел в расположение. Закрутился в кроватно-шинельный кокон. Пару мгновений в голове билась мысль: «А мне он нужен, твой дохгхгхга, в таком варианте, чмо ты болотное». Рядом что-то примерно такое шипел Клим. На тело навалилась истома. Отбой, курсант Сладков… Отбой… Та-да-да, та-дадам! Тарадам-та…
– Так, псамое! Строиться, взвод! Колпащиков, а ну давай людей в расположение!!!
Шура Бешеный, наш взводный Мандрико, вертит ключами на пальце. Колпак, похожий из-за непропорционально большой головы на скворца, точно так же крутит связкой и верещит:
– Второй взвод, строиться в расположении!
Ключ на пальце – признак высокого казарменного положения. Если у тебя ключей целая связка, ты совсем и совсем непростой. Не командир, не свободный сержант, но! У тебя есть некая автономность. Вход в помещения, пребывание в которых нормальным курсантам категорически запрещено. Избранные заботливо пристегивают ключи к пистолетной лямке – тонкому полуметровому ремешку. Один конец этой лямки вместе с ключами в кармане. Второй вместе с тренчиком на ремне. Все надежно, чтоб не потерять.
Итак, наш взвод строится в расположении.
– Равняйсь!!!
– Отставить… Так, товарищи курсанты…
Слово «так» – самое военное слово на свете. Без него не начинается ни одно выступление, ни одно рассуждение, ничего. Без «так» вообще невозможно принятие ни одного важного решения. Это почти что предварительная команда. Если наш командир громко говорит «Так!» – значит, все, опять нам всем предстоит какого-нибудь дерьма нахлебаться.
– Так! Пятьдесят четвертая группа! Готовимся в караул! Суховеенко, заводи своих в Ленкомнату. Учим уставы! Ясно?!! Трушкин!!! Что вы на меня смотрите?
– Слушаю, товарищ лейтенант!
– Правильно делаете, Трушкин! Все, отправляй, Суховеенко!
– В Ленкомнату заходим, группа!!!
Голос Сухого гремит в казарме, как раскат грома. Получив приказ, его курсанты, демонстративно минуя Ленкомнату, уходят курить. С самим же Суховеенко во главе.
– Так! (Бл…, опять «так»!!!) Пятьдесят пятая! В наряд по столовой! Ершов! Получаете у старшины подменку. Переодеваете личный состав (не «людей», не «своих ребят», не «гвардейцев», а именно «личный состав»). В семнадцать быть в столовой! Инструктаж! Дежурный по училищу проводит! Смотрите, сегодня – сам Мотуренко!
– О бля, Мотор…
– Разговоры, Сладков!!!
– Да я молчу, товлейтенант!
– Рот закройте, товарищ курсант! Лучше думайте, как наряд на «отлично» пронести!!!
– Есть…
– Занимайтесь, Колпащиков!
О! Занимайтесь. Еще один казарменный термин. Сигнал. Побуждение к действию. Не существует у нас в КВАПУ таких выражений: работайте, несите службу, учите, действуйте, приступайте, продолжайте… Все вбирает в себя одно только «занимайтесь!».
Колпащиков бьет кулаком по двери каптерки. Там держит оборону рыжий каптенармус Шураев.
– Рыжий! Шураев! Подменку давай!
– Строй людей! Всех сразу! А то будут потом по одному тащиться!
Шураеву наши сержанты побоку. И Колпак ему не указ. Шураев родом с Кубани. Высокий, плечи узкие, таз широкий, башка белая, почти рыжая, глаза хитрющие… Казак, одним словом. Вот сейчас он стоит и смотрит на Колпака наглым взглядом, выставив вперед ногу. На пальцы наматывается-разматывается пистолетная лямка. Заветный знак. Ключи, целая связка! Он – каста, отдельное казарменное сословие. Потому что каптенармусы – лица, «приближенные к императору», читай – к старшине. В их руках все имущество: обмундирование, чемоданы, парадка… Портянки потные, грязные, шершавые от поллюций простыни, зассанные трусы, вонючие кальсоны… И не только. У них есть свобода. «Шураев, вы почему не на занятиях?» «Я на склад, белье получать…» – Бросил через плечо и погремел дальше ключами.
Однажды каптерщик нахамил даже нашему взводному.
– Шураев, я не понял, ты что не в строю, вольный казак, что ли?!!
– Да, казак!
– Так, все! А ну пошел в строй! Старшина! Боженко! Чтоб я его не видел больше в каптерке!!!
Из-за пазухи Провидения нашего Рыжего, естественно, никто никуда не убрал.
А каптерка, ребята, это «остров сокровищ». За первые шесть курсантских месяцев я провел в ней в общей сложности минут пять, не больше. «Получил? Распишись. Следующий!» Каптерщики там едят, пьют чай, спят, спрятавшись от старшины в стеллажах под парадкой… В общем, живут. Одно плохо. Друзей «домой» приглашать нельзя. Поэтому у каптеров, как правило, нет друзей. Приходится выбирать: либо дружба, либо каптерка. И ключи на ремешке.
– Пятьдесят пятая группа!!! Ну вы будете получать подменку или нет?! Пять минут даю! Потом убываю на склад! В п/ш на кухню пойдете!!!
– Это ты щас пойдешь!!!!
– Ну давайте, давайте! Жду!
В КВАПУ течет своя жизнь. Закрытое, спрятанное от глаз общества существование. И жизнь эта неоднородна. Внутри есть еще жизни. Субстанции. О них некоторые курсанты и даже офицеры не подозревают. Возьмите санчасть. Вроде ничего необычного, больничка больничкой. Ан нет, там, внутри, свои законы. Свой распорядок, свой темперамент… Свое курсантское управление, не имеющее ничего общего со штабом училища. Даже рацион питания свой. Дальше идем. Караул. Пожалуйста, и там все свое, даже законы. Сделаешь что-то не то – получишь не просто наряд вне очереди, а тюремный срок. Оружие ж на руках. Хотя у нас на постах, на стенах бараков разные надписи вырезаны: «И спать хочется, и родину жалко». Или вот еще: «Умри, но спи». Даже диссиденты свои есть, ясно?!
Теперь возьмите наряд по кухне. Заступая в него, ты за сутки проживаешь маленький кухонный век. От приема до сдачи дежурства. И хоть что творится в училище: пожар, тревога, народный праздник, – ты существуешь по-своему. Твоя боевая задача – накормить остальных.
– Строиться!!! Равняйсь! Товарищ полковник, наряд по кухне для инструктажа готов!
Мы выравниваем ряды у корыта с парашей. В это корыто сбрасывают объедки все кваповские батальоны. Когда это корыто наполняется, его выволакивают во двор, грузят на сани, и училищная кобыла по кличке Сорога влечет корыто на училищный свинарник. Не знаю, почему это пикантное место выбрано для наставления будущего наряда на путь истинный. Но… такова традиция.
– Вольно!!!
Суровый бас начальника кафедры связи полковника Мотуренко, кажется, слышен не только на кухне. Даже на далеком стрельбище и на не менее далеком свинарнике. У Мотуренко кличка Мотор. Не только из-за фамилии. У Мотора огромный рост, широкоплечая сухая фигура. Сейчас он в галифе, китель его собран на талии портупеей, хромовые сапоги зеркально блестят. Хищный нос Мотора выглядывает из-под козырька фуражки. В меру широкие скулы обтянуты смуглой кожей. Мотор похож на хищную птицу, на грифа. Он не лукав, не коварен. С курсантами неизменно официален и строг.
Мотор любит позаниматься с отягощениями. Как-то его сын, курсант третьего курса, в увольнении привел к себе домой, в Курган, друзей из родной роты. А дома папа. Засада. Хотели ребята выпить, покурить, расслабиться. Не получилось. Весь день жали гири, еле уползли.
У Мотора и в кабинете стоит гиря. Я сейчас внятно назову предмет, который полковник Мотуренко преподает: наземные средства связи и радиотехническое обеспечение. Уфф… Так вот, если ты на семинаре или на зачете «плывешь» по НСС РТО, есть маза спастись: отожмешь «двухпудовку» десять раз – всегда «тройку» поставит.
Мотуренко мне чем-то напоминает киношного белогвардейского офицера. Он невпечатлительный и решительный. Была тут у нас история. Шел развод на малом плацу. Как раз под окнами нашей казармы. Мы с Климом стояли дневальными. Настроение было не очень. И как его можно поднять? Внизу строился весь будущий наряд по училищу. А тут Мотор, и он командует. Идея у нас с Климом родилась моментально. Гиря! Мы берем из казарменного спортгородка гирю. Раскачиваем ее в четыре руки и катапультируем в окно, с четвертого этажа. Уиииууу!!! Взрыв! Что такое?! Неужели мы не рассчитали силы и забросили в артиллеристский склад?! Далековато, метров восемьсот до него будет! Оказалось все проще. Гиря попала аккурат в канализационный люк. Буууухххх!!! Осколки разлетались по всему плацу. Но Мотор всегда готов к бою, зычно он подает команду, словно ждал нашей выходки:
– Ложись!!!
Наряд, грохоча бляхами, кидает свои тела на асфальт. А мы, два идиота, выглядываем в окно, желая насладиться произведенным эффектом. Естественно, палимся. Нас ловят, оплодотворяют еще пятью нарядами. Все. Я, честно говоря, думал, что расстреляют. Но… Есть, оказывается, залеты и круче. Их можно квалифицировать как настоящие преступления. Вон, давеча Яшка, в смысле Валера Яковлев, вырывал листок из конспекта работы Ленина. Тоже, видать, скучно стало. Сложил из него «самолетик» и запустил в окно. А этого бумажного голубя подобрали, отнесли куда надо. Вычислили Яшу по почерку и влепили взыскание по партийной линии. Да… Гиря – это вам не работа Ленина. Короче говоря, мы легко отделались. Ротный орал. Потом сержанты приказали нам достать крышку от люка. Перелезли мы с Климом ночью через забор, выворотили люк из увальской дороги и восстановили его на нашем плацу. Все тем и закончилось.
Так вот Мотор, Мотор… Наш очередной наряд по кухне… Инструктаж.
– Ногти к осмотру!!!
Боже, а это еще что за команда? Тем не менее мы вытягиваем свои руки вперед. Цыпками вверх, ладонями вниз. Медсестра из санчасти, высокая, прекрасная (в армии все дамы прекрасны), она идет вдоль рядов. Мотор участвует в процедуре.
– У кого «траурная кайма»?! Вот вы, товарищ курсант!
Мотор останавливается перед высоким горбоносым Боярышниковым из седьмой роты. Он заступает «сервером».
– У вас есть грязь под ногтями (и зачем полковнику все это нужно)?!!
– Исключено.
– В смысле?!
– Исключено, товарищ полковник. Я их сгрыз. Ногти.
Курсант протягивает вперед свои кисти. Как пианист перед записью симфонии Баха. Пальцы едва не касаются носа дежурного. Мотуренко брезгливо отодвигает их своей рукой-ластой. Выходит на середину. Встает перед строем. Дает важнейшие напутствия:
– Запомните! Ни в коем случае не кидайте в парашу стекло! Ибо свиньи…
Полковник задумывается… Длинный жилистый перст застывает, указуя в небо (серый, провонявший отходами потолок)…
– Ибо…
Мотор не находит дальнейших слов и устраняется от внутренней дискуссии с самим собой. Бодро подводит итог:
– Ибо-ибо!! Разойдись!!!
Мы гурьбой вываливаем на мороз, по заднему двору проходим на склад получать продукты. Тушенку, гнилую квашеную капусту, рыбные консервы, застывшие свиные и говяжьи туши, картошку. Картошка склизкая, она почти разложилась от воздействия времени, влаги и холода. Так, теперь основное. Мы передаем по цепочке, из рук в руки, огромный брикет желтого сливочного масла в вощеной бумаге. Под охраной Колпащикова это сокровище загружается в воинский холодильник. На холодильнике навесной замок. Ключи у дежурного по столовой, прапорщика Гаврилюка. Это маленькое сморщенное чудовище отвечает за то, чтоб училище завтра утром не осталось без необходимых жиров.
Каждый день в КВАПУ на вес золота. Не теряй времени, курсант, учись всему необходимому, чтоб стать офицером. Вот сейчас нам предстоит постичь великую истину. Как. Приготовить. Завтрак. Обед. Ужин. На две тысячи человек. Ну разве выйдет из нас хоть что-нибудь без этого сокровенного знания?
А я вот думаю, что готовить должны повара, это их профессия. Но в армии думать вредно. Поэтому вперед, на кухню!
Картошка… Что гражданские люди знают про этот овощ? Да, его можно есть. Картошка «в мундире», фри, пюре, и все такое прочее. А то, что ее можно чистить всю ночь напролет, до одури, до кровавых мальчиков в глазах, это они знают?! Для нас картошка – часть военной службы. Сколько я перечистил этих клубней за годы пребывания в КВАПУ? Пять вагонов? Десять? Не знаю. Много. Каждый раз в наряде по кухне мы чистим по шесть ванн. Больших чугунных ванн, в которых нормальные люди обычно моются. Или просто балдеют. Лежат себе в теплой воде с пеной! С сигарой во рту, как персонаж фильма «Генералы песчаных карьеров»… Мы эти ванны заполняем картошкой, лишенной кожуры тупыми столовыми ножами. Нет, постойте, у нас была электрическая картофелечистка. За четыре года я видел, как она работает, всего только раз. Что это за механизм? Каскад осей с наверченными на них цилиндрическими пористыми камнями типа пемзы. Высыпаешь в эту машину картошку. Оси крутятся, камни оскабливают кожицу. Но все «глазки́» потом все равно приходится выковыривать ножами. Но однажды случилась беда. Мы сдавали наряд третьему курсу. Они нас достали придирками. Вот я и сбегал на задний двор, зачерпнул ведро щебенки из кучи и высыпал в чудо-машину. Включил, она погремела немного и задымилась. Думал, починят ее к нашему следующему наряду. Но работающей картофелечистку я больше не видел.
Наш наряд начался. Ужин проходим быстро, на свежих силах. И вот курсанты наелись и покинули это убогое заведение. Столовая пустеет, мы всем нарядом собираемся в овощерезке. Начинается распределение по работам.
Первая забота дежурного по столовой, старшего сержанта Колпащикова, организовать вскрытие железных банок с консервами. На грядущий завтрак ожидается скумбрия в масле. Чтоб это событие произошло (вскрытие), необходимо выполнить определенные действия. Из числа наряда подбираются двое курсантов. Желательно психически устойчивых, не склонных к излишней агрессии, суициду и не страдающих клаустрофобией. Далее. На кухне есть такой коридор… Он слепой. То есть заканчивается он не выходом, а маленькой комнаткой. Там стоят два железных стола. Две огромные кастрюли-выварки. Это даже не кастрюли, а баки! В комнатку ту заносят десять картонных коробок рыбных консервов. Начальник столовой лично заводит туда же отобранных двух «счастливцев». Выдает им два огромных острых ножа. Вместо двери у этой комнатки калитка из решетки с частыми толстыми прутьями. Начальник закрывает ее на большой висячий замок. Автономка. Как на подводном флоте. До утра. А в начале коридора – тоже решетка, с калиткой, да еще укрепленная сеткой-рабицей. И тоже замок. Зачем существует вся эта конструкция? Да чтоб консервы не тырили. Чтоб не могли через решетку перекинуть десять-двадцать банок наряду, своим. Через весь коридор да еще через две решетки не добросишь. Первое, что делают те двое, что заперты, они мстят всему училищу за уготованную им судьбу. Они нажираются этих консервов до естественного наполнения организма, до икоты. Пока впалое брюхо не превращается в перекачанный баскетбольный мяч. Перекуривают (сигареты перед «автономкой» не отбирают, не совсем тюрьма все-таки) и приступают к работе. Никакой эстетики вскрытия консервных банок не существует. Их просто рубят ножом пополам. И, как из аккуратно разбитого яйца, выливают содержимое в баки. Эти парни потеряны для нас до утра. С рассветом их откроет Колпащиков. Отпустит в казарму. Они проспят до обеда. А потом еще неделю будут ходить с перебинтованными руками, потому что рукоятками ножей они сотрут ладони до кровавых мозолей.
А мы занимаем себя другим, не менее важным делом. Итак. Овощной цех. Комната двадцать на двадцать. Вдоль стен большие чугунные ванны. Прохладно. Изо рта идет пар. На полу – горы картошки. Нас человек десять. Приступаем к чистке. И тут у каждого своя роль, своя ария. Кто-то тупо скоблит клубни ножом, кто-то промывает очищенные клубни в кастрюле и вываливает содержимое в ванны. А для кого-то отведена роль «живого радио». Обычно это Миша Банков, кстати, кличка его Телевизор.
– Давай, Мишель! Перескажи какую-нибудь книгу.
Вообще-то Мишель – стармос. Старший матрос. Вернее, это там, в прошлой жизни, на флоте, он был старшим матросом. А здесь, в КВАПУ, он, как я вам уже докладывал, просто ефрейтор. Почему Телевизор? Да потому что Мишель знает все. Эрудит. Даже с преподавателями на семинарах иногда спорит. Спорит, спорит, пока сержант Ершов сзади не зашипит, как змея, которой хвост прищемили. Банков поступал в КВАПУ дважды. Сначала после школы. Мимо. Потом военкомат, проводы, Северный флот, и опять попытка, уже удачная. Он ненавидит таких, как я. Влетевших сюда со свистом. По блату. Но тему эту в разговорах особо не поднимает. Так вот Мишель заводит в овощерезке свою шарманку. Ефрейтору нравится, когда статус его в коллективе хоть ненадолго, но возрастает. Он начинает нудить, шутливо стилизуя свою речь под преподавательское выступление:
– В этот раз, товарищи курсанты, я перескажу вам приключенческий роман Александра Насибова «Атолл Морская звезда». Это произведение…
– Мишель!!! Давай без предисловий!
– Хорошо! Итак…
Эта книжка валялась у нас в Ленкомнате. «Морская звезда». Лично я знаю ее наизусть. Но Мишель излагает фабулу своеобразно. Персонажи в его варианте всегда матерятся. Отрицательные герои превращаются в положительных, и наоборот… Сюжетная линия скачет, блуждает из стороны в сторону. И все же в конце Телевизор, несмотря на свои импровизации, умудряется вырулить с настоящим автором на одну финишную прямую. Мы чистим и слушаем. Час, два, три… Наконец курсант Клименок взрывается:
– Все! Я не могу больше! Давайте пожрем! Калина! Сделаем привал!
Ни Колпак, ни Ершов в овощерезке не появляются. Это же курсантское дно, трюм! С нами хрустит ножичком Самовар, младший сержант Калиничев. Он не один из нас. Он надсмотрщик. К счастью, Калиничев сам не железный. Тоже устал.
– А чего жрать-то? Картошки пожарим?
– Давай, вон пусть Слон и жарит. Один хрен не работает.
– Это я-то?!
– Да шучу, шучу, иди давай!
Я беру огромную кастрюлю. Вычерпываю из ванной чищенную картошку. Отбираю качественную. Жесткую, а не ватную промороженную. Волоку в варочный цех. Сковорода у нас электрическая. Огромная, на сто котлет. Только котлеты нам перепадают не часто. По большим праздникам. Сковорода прямоугольная, черная, с большими бортами. Наклоняется она, если крутить ручку-вертушку, как у зениток времен Второй мировой. Раскаляю сковороду, нарезаю сало. Что? Сало откуда? Это мы еще днем его предусмотрительно свистнули со склада. Во время заготовки продуктов. Сало шипит, щелкает! И вот шкварки готовы. Я высыпаю нарезанную мелко картошку на сковороду. А дальше – главное помешивать, чтоб деликатес не сгорел.
Минут сорок, и все.
– Готово! Официант! Давай накрывай. Иди, попроси у Колпака, пусть возьмет со склада масло, сахар.
Официант – это реальный персонаж. Это один из курсантов нашего наряда. Официант занят серьезным делом – он обслуживает единственный накрытый белой скатертью стол, стоящий в углу, отдельно от остальных. Его клиенты – дежурный по учебному корпусу, дежурный по училищу, его помощник, ответственные по подразделениям. Официант ходит в повседневной форме, в чистом халатике, не то что мы, в подменке, то есть в грязном х/б, из которого запросто можно сварить бульон, такое оно засаленное. И вот сейчас, ночью, мы можем и сами себе накрыть, но! Пускай это делает официант. Условность, конечно, а приятно.
– Все! Хорош скоблить! Давайте! Ужинать!!!
Мы рассаживаемся в огромном курсантском зале, где обычно принимаем пищу (вы, наверное, в курсе, военные не кушают, не едят, они принимают пищу). Выбираем столов пять-шесть. Чаек, картошечка, масло сливочное, хлебушек свежий солдатский. Никто не орет, не торопит. Прям ресторан. «Арагви», «Метелица», «Прага».
Бывает, что в наряде по кухне мы выпиваем. Так, чтоб орлы-сержанты наши не видели. Нет, у Сухого-то в группе пьют все. И он во главе. У нас по-другому. Наряд делится на микрогруппы. Маленький чайник самогона, трехлитровый, на Увале стоит пять рублей. Большой, пятилитровый, семь. Наше командование, вступая в схватку с кухонным пьянством, как-то решило: в наряд по столовой отправлять не учебные группы целиком, а сборную солянку, со всей роты. Мол, пускай службу несут не знакомые друг с другом курсанты. Мы называли такие команды интербригадами. И тут у начальства закавыка случилась. Кого в такой наряд отправляют? Самых-самых, скажем так, плохих курсантов. По сержантскому разумению. Это мы-то, батальонные распиздяи, друг друга не знаем?! Реально, на кухне собирают самых отвязанных. И дело с самогоном в таких интербригадах идет побойчей. У меня возникает в памяти такая картина. Сборная солянка на кухне, и я в ней. Вижу, положительный, в общем-то, курсант Петровский, мой монинский зема, по кличке Война (суровая внешность), никак не может вытереть жирной тряпкой железный разделочный стол. Петровский пыхтит, старается, налегает на тряпку ладонями и ворочает ею из стороны в сторону, действуя прямыми, как оглобли, руками. Поскальзывается, бьет своим скуластым, испорченным оспой лицом в блестящую металлическую поверхность. Бац!!! Гримаса. Кожа морщинится, нос плющится. Я в это время стою ногами на бортиках белой ванны. В ней плавает нашинкованная капуста. Расстегнув ширинку х/б, покачивая тазом, прямо в салат. Завтра его будут есть мои братья по КВАПУ. Клим хохочет и шлепает меня по спине ладонью. И сам стоит и ссыт рядом! Эйфория! А это все он, самогон. Самогон-батюшка. Короче, залеты на кухне участились. Пришлось комбату интербригады упразднить.
Вернемся к нынешней ночи. Поздний ужин… Даже это светлое, душевное событие не может нейтрализовать ущерб, который наносит наряд по столовой здоровью и психике курсанта КВАПУ. Как медленно ни ешь, все равно наешься. Даже хлеб с маслом и посыпанным сверху мокрым сахаром может опротиветь! Даже картофан с сальцом!
– Все! Пошли чистить!
– Эх, Калина! Хоть бы приятного аппетита сказал!
– Разговорчики, Сладков!
И опять эта мокрая овощерезка. Я выбираю нож поострей (это практически невозможно), опускаю свой худой зад на перевернутое ведро и начинаю вить гирлянды из картофельной кожуры. Уже не до Банкова. Молчим. Думаем о своем. Час, два, три…
– А может, ну его на… Утром дочистим!
У Калиничева начинается приступ. Он кипятится, краснеет:
– Прекратите эти разговоры!!! Чистим! Утром закладка в котлы!
Картошку варить будут!!!
Когда грязный бетонный пол покрывается горами кожуры, когда беленькая картошка заполняет все ванны – все. Мы медленно, как после забоя, выбираемся из столовой. Воздух скрипит. Мороз – минус сорок. Бредем кучей в казарму. Расхлябанно, без ремней. От нас валит вонючий пар. Самовар пробует навести порядок:
– Что вы идете, как стадо! А ну взяли ногу!
– Пошел ты…
– Сладков, ты что!!!
– Вова, даже ругаться с тобой – сил нету.
– Ну закончится наряд!
– И че?
– Да ниче!
Калиничев машет рукой, закуривает и бредет вместе со всеми, пристраиваясь в арьергард. Пять утра. На сон остается час. Нас растолкают еще до подъема и отправят обратно на кухню. Каторга. Курсантская каторга.
– Эй, минуса!!! А ну шевели поршнями!!! Кашу давай!!!
«Минуса» – это нам. Мечемся по варочному цеху, как сгорбленные пластмассовые фигурки в настольной игре «Хоккей». Подскакиваем к огромным котлам, старые бабки-поварихи ковшами ляпают вязкой кашей в подставляемые нами бачки. Мы бегом (пол жирный, главное не упасть) переносим их к окошку раздачи. Там, с обратной стороны стены, галдят озверевшие сервировщики со всего училища. У них там свой спорт, свая давка!
– Эй! Наряд! А где еще один бачок третьей роты?
– Земляк, чай давай! Вон мои чайники! Десятая рота!
– А ну принимай бачки первой роты!!! Бери, я сказал!!!
– Готово! Чайник, еще один чайник свой возьми!!! Десятая!!! Вот, последний…
Все, вроде выдали… Калиничев снимает с головы абсолютно мокрую пилотку, вытирает рукавом пот со лба.
– Слон! Закрывай раздачу!!!
Руки не слушаются. Шлямкая по полу разбухшими от влаги юфтевыми сапогами, как убитый годами старик, бреду к окошку. Вывешиваюсь на ту сторону. С грохотом притягиваю к себе и соединяю железные ставни. Гулко стучит щеколда. Теперь мы отсоединены от сумасшедшего дома. Клим громко выдыхает, как после финиша на дистанции километр:
– Ффуу!!! Пускай жрут!
И, проходя мимо меня, глядя в пространство, бросает:
– Пойдем покурим!
Выходим во двор. Я не курю. С тех самых пор, как на КМБ старшина Боженко ударил меня кулаком по голове, когда я отстал от роты во время кросса на Черную речку. С тех пор словно бабка отшептала! Ни сигареты, ни папиросы даже в руки взять не могу. Мутит. Клим втягивает в себя дым «Беломора», я ежусь:
– Игорь, как ты куришь… Это ж тяжело…
Клим сосредоточенно смотрит на огонек своей папиросы, потом на меня. Объясняет, словно олигофрену:
– Просто у меня есть большая, мощная сила воли! Заставляю себя! А потом, все великие люди курили!
– Кто? Ленин вон не курил!
– А Дзержинский?! Одну за одной!
– Ну да… Вон и Ершов, Колпак, Калиничев… Все великие курят!
Клим машет на меня рукой. Как на пропащего. Затягивается еще раз, потом плюет на раскаленную беломорину, выкидывает ее на землю… Философ, бля!
Картошку почистили. Но сегодня у нас еще один «праздник». Воскресенье. Яйца. Да-да, они самые, беленькие такие, в серых картонных лоточках. А что, разве на гражданке с вами ни разу такого не было? Когда мама по телефону дает указания:
– Сынок, ну я не знаю… Что есть поесть? Ну… Отвари себе яйца! Положи в холодную воду! Закипит – пять минут, и вынимай, если хочешь вкрутую! Если в мешочек – считай до ста и под кран!
Было, признайтесь? Чего проще – взять и отварить себе на завтрак пару яиц? А если не только себе? Если все КВАПУ накормить этими долбаными яйцами надо? Представляете себе бак, в котором три человека запросто могут залечь? В позе эмбриона, но могут. Так вот берем и заполняем такой бак водой. Потом еще один бак. Аккуратно погружаем в них яйца. Это ж не картошка, из ведра не вывалишь. Четыре тысячи хрупких белых эллипсов, по два на каждую курсантскую душу. Ага, вот они и сварились. Берешь и достаешь их. Черпаком. А вот дальше начинается морока, считай, раскладывай эти яйца поротно, побатальонно. Тягомотина.
Но есть еще один, кроме ужина, сладостный момент в наряде по кухне. Мослы. Где-то в полдень, в процессе варки бульона, повара из котлов вынимают кости с мясом, мослы. Задача такая – отсоединить мясо, нарезать и забросить его обратно в котлы. Кости выкинуть. Наша миссия совсем другая. Надо упредить поваров. И самим достать часть мослов из котла. Совсем рано нельзя, не будешь же есть сырое. Позже тоже нельзя – прошляпишь. И вот я выставляю посты. На входах в варочный цех. Вскрываю один из котлов. Чтоб вы знали, котел – это огромная скороварка. Откручиваю вентили, крышку вверх, пар столбом. И погнали! Пять-шесть взмахов черпаком, и на разделочном столе, на расстеленной вощеной бумаге, куча дымящейся мясной субстанции.
– Шухер!!!
А я уже справился, обжигающий куль у меня в руках. Короткая пробежка в сторону овощерезки. И… Я как-то видел в программе «В мире животных», как стая шакалов разрывает тело зебры за шесть секунд. У нас результаты получше. Две секунды, и ты имеешь приятное урчание в раздувшемся животе.
– Что же вы делаете?!!
Старая толстая повариха в овощерезке. Она трясет над головой черпаком, как топором.
– У своих же воруете!!!
Калиничев молчит. Сморит в пол. Он мяса не ел. Остальные разглядывают стены, мол, ни при чем. Клим не к месту рыгает. Повариха, опустив черпак, смотрит на нас несколько секунд и уходит.
– Слон!
Самовар подскакивает ко мне в упор и смотрит в глаза. Я вздыхаю и отворачиваюсь… Вкусно. Ничего вкусней мослов я в своей жизни не ел. Даже мамины пельмени отходят на второй план. Вкусно и стыдно. Но вкусно.
Выдаем бачки на обед и на ужин. Вечер. Все кухонные коридоры вылизаны. Отмыты от жира. Варочный цех, овощерезка… Наряд у нас принимает третий курс. Готовимся. Приходят. Моем все то же еще три раза. К вечерней поверке приползаем в казарму. Каторга, блин…
– Строиться, рота!!!
Штундер, блин, «Майор Вихрь». Вломился в расположение, как мент в воровскую малину. Строиться… Нам положен отдых после обеда. Личное время. Тридцать минут. Какое там. Дневальный, который только что дремал стоя, орет теперь, будто ужаленный:
– Рота, построение в шинелях! Смотр формы одежды!!!
Что за смотр? А кто готовился? У меня паника.
Мою форму не то что ротному – детям показывать нельзя до шестнадцати.
А вон наш старшина, Пытровыч, по-моему, знал. Он уже в шапке, в шинели стоит, упакованный. Докладывает:
– В две шеренги становись! Равняйсь! Смирно!!! Товарищ майор…
Штундер брезгливо машет рукой:
– Отставить! Первая шеренга, два шага вперед шагом марш!!!
Громыхаем сапогами по «взлетке».
– Шинели расстегнуть! Обмундирование к осмотру!!!
В расположении гробовая тишина. Ротный движется вдоль строя приставными шагами. Останавливается напротив каждого сержанта, курсанта. Осматривает внешний вид, вглядывается в глаза. Будто ему донесли: «У вас, товарищ майор, в роте изменник Родины! Надо его обязательно вычислить!!!» Вот он и вычисляет.
Нашу форму проверяют все время. Не дай бог ты не подшит, не поглажен. Если грязное, вообще труба, моментально накажут. Проверяют еще, все ли ты содержишь по уставам, не согнута ли бляха «по-дембельски» или кокарда на шапке, не сморщены ли сапоги в гармошку и все такое прочее. Сержанты любят над нарушителями поизгаляться. Бляха согнута? А-ну дай-ка сюда ремень! И свистит ремень, как праща. Бляхой об асфальт хрясь! Все, прямая бляха. Кокарда согнута – а-ну ка подойдите поближе, товарищ курсант. Хрясь основанием ладони в лоб – все, прямая кокарда. И плюс наряд вне очереди. И мы всегда под прицелом. Во время утренних осмотров нас проверяют сержанты. Перед занятиями по уставам и по строевой подготовке – командиры взводов. Сейчас этим решил заняться сам Штундер. Вот он предстает и передо мной. Я теряю возможность дышать. Слюна не глотается, застывает где-то в радиусе кадыка. Я не могу заставить себя посмотреть на это чудовище.
– Товарищ курсант!!!
Вытягиваюсь, поднимаю взгляд. В меня упираются глаза дохлой щуки.
Мямлю:
– Курсант Сладков…
– Громче!!!
Собираю волю, как перед уличной дракой.
– Курсант Сладков к осмотру готов!!!
– Ремень к осмотру!!!
Показываю ремень, бляхой вперед. Свободный конец ремня, тот, что без застежки, должен быть аккуратно обрезан. У меня не так. Высоцких, мой друг, курсант-художник из соседней роты, бритвой «Нева» филигранно исполнил на нем силуэт голой женщины. Штундер глубоко вдохнул, шумно выдохнул. Желваки на его широких скулах белеют, но он не кричит. Наоборот, показательно сдержанно продолжает допрос:
– Так, с ремнем понятно… Шинель ваша?
– Так точно…
– Курсант Сладков!!! Шинель к осмотру!!!!
Я резко раскрываю полы шинели, как эксгибиционист распахивает пальто. Там, на подкладке шинели, должен присутствовать маленький, вытравленный хлоркой прямоугольник. В нем вытравлены наименование подразделения и номер моего военного билета. Но… Этого прямоугольника у меня нет. Вместо него на всю подкладку опять же хлоркой изображен огромный снеговик. Он стоит в хоккейной вратарской форме, в щитках, с клюшкой, на хоккейных воротах. Готовый к отражению броска шайбы. Внизу надпись: «Сезон 1983–1984!» Я опускаю взгляд, но чувствую, у Штундера из ноздрей идет пар. Меня обдает жаром, как в нашей гарнизонной парилке в Монино. Но и тут Штундер сдерживает себя. Давит сквозь зубы:
– Головной убор к осмотру!
Я протягиваю ему свой «пирожок», свою зимнюю шапку. Шнурки клапанов не покоятся, как это положено, сверху. В куполе шапки я пробил дырку. Шнурки вывел вовнутрь. И завязал бантиком вокруг спички. Бантиком, как на туфле или на ботинке. И этот бантик трет мне затылок. Штундера бьет озноб. Он это видит. Сейчас будет кричать. Но он вдруг завывает, как волк в лунную ночь. Вздымает глаза в потолок казармы, словно обращается к Богу, словно он верит в Бога.
– Товарищ курсант!!!
Он больно тычет мне пальцем снизу, под подбородок. Потом стучит пальцем по моему черепу и кричит:
– Пробейте себе дыру в голове!!! И завяжите вот здесь!!! Чтоб головной убор у вас не спадал!!! Монинское чудовище!!! Ааа!!!
Я не понял… А при чем здесь чудовище?.. Ааа… Понял, понял… Не любит он меня, Штундер. Не любит.
Папа приехал. Мой папа. Я стою дневальным, на тумбочке. И вдруг в казарме со скрипом открывается дверь. Я бросаю кисть к шапке:
– Дежурпоротенавых!
Из Ленкомнаты, поправляя на ремне штык-нож, выбегает сержант Загоруй. Я завороженно смотрю на пришельца.
– Не надо, Эдик, не надо! Это ко мне…
Не верю своим глазам. Папа, здесь, в Кургане. Да еще в роту пришел. Старое забытое ощущение… Наш гарнизонный детсад. Вечер. Я сижу на маленьком стульчике, я последний, всех детей уже разобрали. И вдруг появляется папа. Он берет меня на руки, я утыкаюсь носом в колючую петличку шинели, всхлипываю. Папа уносит меня домой. Может, и сейчас… возьмет да и заберет курсанта Сладкова обратно в Монино.
– Здоро́во!
– Здравствуй, папа!
Мы обнимаемся.
– Это вы, подполковник Сладков?
Я забыл про канцелярию. Там же Штундер. Сейчас он выбрался из своего логова. Приглашает отца в кабинет. Он не говорит: «Товарищ подполковник, прошу!» Нет. Просто показывает расслабленной кистью руки в сторону своего лежбища. Отец, подмигнув мне, проходит.
Я остаюсь на тумбочке. Проходит час. Меняюсь, иду в расположение, сажусь на стул рядом с кроватью, жду.
– Курсант Сладков!!!
Вскидываюсь, бегу в сторону канцелярии. Дневальный машет:
– Получай парадку у старшины, переодевайся!
И вот я в парадке. Непривычная для меня форма одежды. Появляется папа, машет: «Уходим! Пошли, пошли!!» Сбегаем по лестнице, он полушепотом сообщает мне:
– Два часа… И ни одного хорошего слова!
Я соплю в две дырочки. Скачу по ступеням. Молчу. А что скажешь?
– Он говорит – «Вы его здесь от тюрьмы прячете»!
– Пап, да его самого в тюрьму надо! В клетку!
– Все, все! Поехали! Забрал тебя до завтра, до обеда!
Автобус «шестерка», Курган, гастроном.
– Сколько будем брать? Две?
– Пап, давай три.
– Сыр вот этот возьмем, плавленый…
– Пап, тут и брать нечего!
И далее калейдоскоп. Гостиница «Москва». Тесный пыльный номер. Скудный стол. Вернее, стул, на нем накрывали. Звон стаканов. Потом звон пустых бутылок. Коридор в буфет. Толстая цыганка не пускает без очереди. Обороняясь, она вытаскивает из ворота грязного сарафана большую сморщенную сиську, выжимает ее двумя руками и брызгает в нас грудным молоком. Мы хохочем, берем вина. Потом тяжелое утро. Папа в аэропорт, я в «шестерку» и на Увал. Роты нет. Она на занятиях. Лежу на матах в спортуголке. Лицо зеленое, во рту – как будто «эскадрон гусар летучих» привал делал… Лежу и думаю – а за что любить-то меня майору Штундеру? Я не отличник. Не великий спортсмен. Не писарь, не каптенармус… Не сержант, наконец. Кто я? Никто. Я – «товарищ курсант». Выходит, не за что меня любить. С этой мыслью я и засыпаю среди гантелей и гирь.
– Курсант Сладков, ты чего здесь разлегся? А ну подъем!!! Переодевайся! В наряд заступаешь!
Старшина глядит на меня из далекого высока… Его сапоги упираются носками в мой живот. И сам он уходит из этих сапог куда-то в небо. Вернее, в потолок. И оттуда вещает:
– По роте пойдешь, дневальным!
– Я ж только с наряда!
– Это не считается. Все! Вперед! Блин, ну и духан от тебя…
Если вы гражданский человек, то у меня для вас новость. В армии не воруют. Совсем-совсем. В армии «достают» и, пардон, «проебывают». К примеру, постирал какой-нибудь курсант х/б и оставил сушиться на спортгородке. Приходит через час, а там пусто. Это значит, курсант свое х/б проебал, извините уж меня за грубость. Обратный пример. Идет другой курсант, горюет. Нет у него х/б! То, что выдали, уже порвалось. А тут глядь, на спортгородке, на перекладине куртка и брюки висят! Да еще выстиранные! А хозяина нет. И забирает курсант это х/б себе. А в казарме его спрашивают: «О! Вася (Петя, Ваня…)! Где такое классное х/б достал?» Достал, понимаете? Термин такой!
Но случается у нас и другое явление. И называется оно «казарменная крыса». Человек такой. Или недочеловек. Таскает деньги у своих сослуживцев. Из карманов х/б, скажем, после отбоя. Возможны и другие варианты. Заходит такой нехороший курсант в каптерочку. В чемоданное отделение. Раз, пробежался по рундучкам, и перекочевывают вещи из чужих чемоданов в его чемодан! Обычно офицеров в такие проблемы не посвящают. Создается в роте или во взводе (смотря где завелась крыса) временный комитет по поимке преступника. Тонкое это дело. Крыса-то может быть в обличье товарища. А если он к тому же сам в этот комитет попадает, как его достать? Так вот была у нас история. Стали пропадать купюры в пятьдесят второй группе. Надо сказать, что группа эта стойко держит первое место в училище. По нарушениям воинской дисциплины. Прямо не группа, а банда какая-то. И управляет этой бан… Простите, группой, сержант Алексей Анисимов. Сам с гражданки, кочегар бывший.
У нас в котельной работал, чтоб в училище поступить. Анисим исповедует принцип: «Не можешь остановить явление – возглавь его!» Прямо атаман, а не сержант! Он-то и взялся за поимку крысы. Надо сказать, что все подозрение падало на одного нашего сослуживца, Пашу Ловгача. Ну… Паша Ловгач – это еще тот персонаж. Он из Одессы. Рост два пятнадцать. Плечи широкие, но тело рыхлое. Паше палец в рот не клади. Одесса, сами понимаете. Там, я так понял, что ни горожанин, то артист. Паша чувствовал, что подозревают именно его. И мы не могли понять, то ли он переживает, то ли нервничает. Уже здороваются с ним парни через губу, уже рядом стараются не садиться, не стоять. А купюры летят и летят! Начал Анисим охоту. Денег по всем кителям меченых распихал, капканов наставил… И тут попадается курсант Шарипов. Из Ташкента. Нет, у нас есть два Шариповых. Один маленький, по кличке Шара, поступил со школы, и он еще не освоил русский язык. А этот Шарипов большой. В смысле, взрослый. Поступил уже после службы в армии. Ушлый. Любил он показывать нам такой фокус: затягивался поглубже папиросой и выпускал дым из ушей. Не знаю, какие он там механизмы внутри себя включал для этого… В общем, не башка, а настоящий кальян. А в целом взрослый Шарипов – очень положительный, очень принципиальный и активный курсант. Комсомолец. Мама родная, что в роте началось, когда его поймали. На ночь этого… спать выносили в умывальник. Три курсанта вокруг него дежурили. По двум соображениям. Чтоб не повесился. И чтоб Паша Ловгач его не прибил. Хотя собирался. Обошлось. Созвали общее собрание. Паша взял слово. Образно так сказал: «Он встал сапогами нам в душу!» Ну а дальше… Вывели этого комсомольца на порог и пыром по копчику! Лети, друг, домой, там воруй!
И в нашем взводе завелась крыса. Поймал ее старший сержант Колпащиков. Вот молодец. Крысой оказался Олег Королев. Правда, сейчас судачат, мол, Король с Колпаком друг у друга вещи тырили. Соревнование у них такое шло. Кто больше и кто быстрей. А доложили командованию эти два товарища одновременно. Пришли, так сказать, к финишу ноздря в ноздрю. Но победила дружба. Дружба Колпащикова с ротным и взводным. Выперли Королева из КВАПУ. Сначала он дослуживал на учебно-аэродромной базе, при училище. Но потом он собрал группу солдат и вместе с ней наш продовольственный склад «подломал». Стырили чего-то, продавали, их поймали и Короля отправили служить дальше, куда-то ближе к Байкалу.
А вообще со статистикой преступлений в нашем политическом училище все в порядке. Регулярно показательные суды в клубе идут. Так, по мелочам… То квартиру курсанты ограбят, то сведения секретные продадут… Бурлит жизнь будущих замполитов.
– Второе отделение! Спускаемся вниз, получаем ломы и лопаты! Выходим на территорию!
«Территория»… Помню, читал такой роман Олега Куваева, в школе заставляли. Про золотые прииски на Чукотке, про добровольную каторгу. Но там люди хоть золотишко для страны мыли. А мы-то зачем пол-учебы на этой территории упираемся?
Ладно… В подвальной каптерке мы получаем шанцевый инструмент. Выходим на мороз, там нас уже ждет Ершов. Клапана его шапки опущены. Тесемки завязаны под подбородком. Из тонких бледных губ торчит сигарета.
– Все, пошли…
Ершов не произносит по-человечески букву «ша». Она у него получается как бы с мягким знаком. Противно звучит. Как у змеи. А идти нам, собственно, недалеко. Наш сектор начинается от казармы и заканчивается у столовой. Задача проста. Откидывать с дороги на обочину снег. Лопатами. «Бери больше, кидай дальше, пока летит, отдыхай!» Как только мы очищаем проходы от свежего снега, в дело вступают ломы. Долбим старый снег, который за сутки успели основательно притоптать. Фактически он превратился в лед. Вдох – лом идет вверх. Резкий выдох – падает вниз. Я представляю себя ледоколом. Саша «Ленин», где-нибудь в Заполярье. Долбить можно долго и безрезультатно, если тебе неизвестны некоторые хитрости. Хотите знать? Извольте. Ударять надо по краю льда. Но не близко, чтоб не крошить, и не далеко, иначе хороший кусок не отвалится. У меня это получается. Думаю, что в случае чего надежная профессия на гражданке у меня уже есть. Дворник. Нам так и надо в дипломе писать. Не офицер-политработник и гражданская специальность преподаватель истории и обществоведения, а офицер-дворник, или офицер-поломой, или посудомой. Точнее будет, правдивее.
«Территория» – это военный термин. Сколько раз я слышал, как наш взводный, Мандрико, кричал:
– Эй! Дневальный! Ротный здесь?!
– Никак нет, товарищ лейтенант!
– Если что, я на территории!
Раньше я не понимал. Какая территория, где на территории?.. Это сейчас мне ясно. На территории – это нигде. Быть «там» – значит пропасть, раствориться в училище. Военная хитрость такая.
– Где были? Я вас не мог найти!!!
– На территории…
– А… Ну, занимайтесь!
Иногда нас отправляют чистить снег на подходах к офицерской столовой. Тогда можно зайти в фойе, подойти к умывальнику, нажать кнопку на «рукосушилке», подставить шею под струю горячего воздуха, немного согреться. Он бьет за ворот шинели, проникает куда-то туда, под белугу. Сейчас мы чистим наш привычный кусок промерзшей дороги. Ни увильнуть, ни скрыться. Ты как на ладони.
Сержант Ершов, бедолага, замерз, он хлопает себя по плечам. Он курит сигареты одну за другой, он нервничает:
– Давайте живей! Вот здесь, отколотый лед сгребаем! Банков! Иди сюда с лопатой!
Рядом со мной пыхтит Клим. Как всегда, недоволен, бурчит под нос:
– Ершов… Откуда таких набрали сюда, в КВАПУ… Сейчас бы тоже пару тягов сделать…
По состоянию училищной территории можно определить, какой курс за нее отвечает. Вот, например, после нас идет участок дороги четвертого курса. Наш асфальт вылизан. И выглядит он как летом. Ни снежинки! Чтоб продолжить путь по участку дороги соседей, надо подняться на тридцатисантиметровую ступеньку. Такой толщины у них лед.
Падающий на территорию четвертого курса снег не убирается, он утаптывается. Дальше лед, покрывающий асфальт, чуть тоньше. Вы уже понимаете, там третий курс. Дальше еще тоньше, это второй. Потом снова голый асфальт – опять «минуса». И так далее.
Однажды я шел из чипка. Ну, как шел – бежал, опаздывал на послеобеденное построение. В руках я держал прозрачный пакет с коржиками и с молоком. На участке территории четвертого курса я развил скорость гепарда, преследующего антилопу. И тут из-за поворота выходит Штирлиц. Тьфу ты, Штундер! Сближаемся. Необходимо осуществить воинское приветствие (выражение «отдать честь» мне никогда не нравилось). На льду притормозить я уже не могу. И тогда я поддаю пару, прибавляю газу, кисть правой руки подбрасываю и прижимаю к виску. Кулек придерживаю на боку, у ремня, как саблю. Замираю по стойке «смирно, начальник слева!». И перехожу в естественное скольжение. Прокатываюсь мимо Штундера, стоя, как генерал в лимузине, принимающий парад на Красной площади. Ротный успевает только хлебнуть воздух ртом. А я уже в строю.
Вообще, завершая мой пассаж о территории, должен сказать, я бы рад забить болт на уборку. Приятного мало махать лопатой изо дня в день. И не только утром. Бывает, и после обеда, и вечером на эту дорогу нас выгоняют. Но у нас здесь «шланговать» не принято. Других на территорию не пришлют, не ты, так твой товарищ все сделает. Пахать на территории, так всем. Ну, как всем… Ротные художники, писари, каптерщики, сержанты не в счет. Дальше я молчу, потому что не знаю, как обо всем этом культурно сказать.
И вот наконец первая учебная сессия. Ротный психоз. «Сдам – не сдам?!» Потенциальные отличники по ночам простаивают в кальсонах у подоконников в умывальнике (там светло) или сидят в Ленкомнате. У нас таких называют ньютонами. В сушилке уютнее, там не только светло, но и тепло, но ньютонов туда не пускают. Потому что там заседают потенциальные двоечники, они режутся в преферанс. Я не там и не там. Засыпаю сразу после отбоя. Надеюсь на авось. Сдают же как-то сессии другие курсанты? Сдают. И не все ньютоны. За окном маячит отпуск. А надо всего-то скинуть зачеты по математике, по ОСМАКу (основы строительной механики и авиационных конструкций), по авиатехнике (устройство «МиГ-23»). Ну и гуманитарные всякие вещи.
Вечер. Дело к ужину. Досиживаем последний час на САМПО в своей триста четырнадцатой аудитории. В главном учебном корпусе. Все в сборе. Даже старшина Пытровыч пожаловал. Сидит, листает учебник. Видимо, уточняет для себя какие-то данные. Не знаю… По-моему, он вообще держит учебник вверх ногами. Мне все равно. Завтра политическая география. Зачет с оценкой. Я не учу. Зачем, бесполезно. Уже бесполезно. Всех нужных знаний в голову не втолкнешь. Помню только, что в Польше главный законодательный орган – сейм, а в Монголии – хурал. Вот и все, собственно… И вдруг открывается дверь. Входит Пила. Пардон. Разрешите представить. Пила – это наш преподаватель по политической географии. Молодая худющая дама, только недавно закончившая университет. Голос у нее скрипучий-скрипучий! Отсюда и прозвище. Шапка у нее лисья, мохнатая, сидит набекрень, как у казачьего атамана. В руке вечный портфель. Пила выходит к трибуне, осматривает всех нас торжествующе. Как будто внезапно застала отделение за сеансом коллективного рукоблудия. Ну и что? По оценкам специалистов, ежесекундно на планете мастурбируют более пятидесяти миллионов мужчин и женщин, и, между прочим, этот показатель имеет тенденцию к увеличению. Блин, о чем это я?
– Добрый вечер, товарищи курсанты!
– Здражела…
– Завтра у нас зачет.
Вот так информация. Мы расписание и так знаем.
– Почему вы не пригласили меня на предзачетную консультацию?
Молчим.
– Есть у вас вопросы по предмету?
Опять молчим. Какие вопросы? Чтоб их задавать, нужно мало-мальски разбираться в этой науке. Я вообще полсеместра в нарядах провел. В санчасти и немножечко на гауптвахте. Пила ждет еще десять секунд. Затем выпячивает нижнюю губу и резко разворачивается в сторону двери. Причем голова в шапке при развороте за тазом и туловищем не успевает, еще больше съезжает набок. Такое впечатление, что Пила скручивается-раскручивается. Тук-тук-тук… Цокает каблуками к выходу. Она уже открывает дверь. Уже почти выходит.
– Товарищ преподаватель! Товарищ преподаватель!!!
За Пилой рвет свободный сержант Загоруй. Кстати, сам такой же худющий и с таким же скрипучим голосом. Выскакивает следом. Уххх. Обстановка в аудитории разряжается. После коллективного стресса все облегченно галдят. Даже сержанты. Даже Пытровыч. Возникает общая тема для обсуждения. Околонаучная. Кто и какими методами, гипотетически, овладел бы Пилой. Каждый выдает свою версию, одна экзотичнее другой. Тут и позы указываются, и обстановка. Например, капот машины, плац, лекционный зал училища, лекционный зал училища во время лекции и так далее. В аудиторию возвращается Загоруй. На его и без того всегда розовеньких щечках полыхает румянец. Оживляется старшина:
– Загоруй, ты что, самый умный, что ли?
– Почему самый умный? (Загоруй скрипит почти шепотом.)
– Ты что там консультируешься?! Индивидуально!
– Консультируюсь…
Слава богу, САМПО заканчивается. Первым поднимает со стула свой сержантский зад товарищ Ершов.
– Внимание, группа!!! Встать! Заправить стулья, выходи строиться!
Вот и ужин. А там не за горами отбой. Эх, отбой… Если эту команду неожиданно подать курсанту в ухо, то он может взять да и заснуть. Прям на плацу или в карауле. Магическая это команда. Вот только подают ее всего раз в день.
Хмурое утро. Построение на грязном паркете в коридоре учебного комплекса.
– Равняйсь!
– Отставить, псамое!
Шура Бешеный, по-моему, волнуется не меньше нас.
– Давайте, первая пятерка, псамое, веселей заходим в аудиторию!
Результат превосходит все ожидания. Восемь «двоек». Из двадцати пяти возможных. Среди аутсайдеров старшина Пытровыч, каптер Васильков, курсант Даниелян, еще товарищи… Ну и, естественно, я. Ту-ту. Приплыли. Ершов опять строит нас в коридоре. Из аудитории выходит Пила. Стуча каблуками, не торопясь, проходит вдоль всего строя. Голова высоко поднята. Всем видом она говорит: «Вот вам!» Уходит. Мандрико кланяется ей, как хулиган участковому, и, подбирая слова, смотрит на нас. Наконец мысль озаряет его. Он тут же делится ею с нами:
– Ну, псамое… Псамое! Пиздец вам, товарищи курсанты! Марш в казарму!
Негусто… Но суть изложена правильно.
Следующее испытание. История СССР. Зачет с оценкой. Майор Черепанов. Тот самый, что принимал у меня вступительный экзамен. В голове вакуум. Так… Соберись, тряпка!
– Выбирайте билет.
Тыкаю наудачу. О-па, не может быть.
– Билет номер пятнадцать. Русско-японская война!
Тфу ты, повезло. Полгода назад майор поставил мне пять баллов по этой же самой теме. Так, где тут наглядные пособия? Шуршу картами. Вот она, милая, помню тебя. Переворачиваю. На обратной стороне все та же, нацарапанная карандашом, минимальная информация. Какой там год? Так… Ага, четвертый, пятый.
– Товарищ майор, разрешите без подготовки!
– Приступайте!
– Русско-японская война. Девятьсот четвертый – девятьсот пятый годы! Товарищ майор, курсант Сладков ответ закончил!
Черепанов смотрит на меня, словно я выпрыгнул из пепельницы. Удивленно и чуть-чуть с испугом.
– Это все?!!
– Так точно!
– Товарищ курсант, вы дебил! Вы это понимаете?
Выскакиваю в коридор. На вступительных у меня был лучший ответ, а сейчас «два»? Да… Загадка природы…
– Давай!!! Уголь давай!!!
Курсант Баракаев (видимо, пока еще курсант, его документы на отчислении) двигает совковой лопатой в мою сторону кучу смерзшегося в большие комья угля. Я долблю по этим комьям ломиком, крошу их, проталкиваю черное золото сквозь огромные колосники. Уголь сыплется куда-то вниз. Идет в дело. Рядом орудует ломом Даниелян. У меня по сравнению с Баракаевым дела идут просто отлично. Всего два хвоста. Политическая география и авиатехника. Историю я быстро скинул. Выучил. Шучу. Мандрико договорился. С майором Черепановым. Тот, правда, еще раз подчеркнул, что я дебил.
А вчера я ходил восьмой раз к Пиле. Пересдавать. Пока мимо. Я уже выучил политическое устройство всего соцлагеря! Уже знаю, кто был первым специалистом в этом учении. Еще в восемнадцатом веке. Француз. Звали его Тюрго. Мне известно, что окончательно политическая география была признана как наука в девятнадцатом веке. Да. Что же мне-то делать… В этой науке я пока не специалист. Вернее, непризнанный специалист.
– Слон!!! Ты будешь долбить или нет??!!
Данила, как всегда, крайне несдержан. Вчера эта несдержанность сыграла с нами дурную шутку. Мандрико разбудил нас в девять утра. Он не трубил подъем. Просто ходил по расположению. Его шаги гулко разносились по пустой казарме. Несколько минут он терпеливо ждал, пока мы выберемся из-под кучи матрасов, телогреек, шинелей. Да, мы так ночуем. Чтоб не «двинуть кони» от холода. Если сто человек в казарме, оно как-то теплей. Надышат, напускают воздуха. Всякого. А если нас трое? Баракаеву уже ничего сдавать не надо. Он отчисленный. Вон, даже усы отпустил, обычным курсантам на первом курсе они запрещены. А нас с Данилой взводный построил в колонну по одному и повел на училищный аэродром. Пересдавать авиатехнику. Перед дверью учебного корпуса шла небольшая стройка. Начальство решило соорудить на входе своеобразный буфер-аквариум. Для сохранения в корпусе тепла. И вот теперь какой-то прапор делал фундамент, клал кирпичи. А чего, время и температура для таких работ подходящие. Зима. Всего минус сорок. И вот мы, пробираясь через эту стройку, чуть замешкались. Мандрико внутрь уже зашел. А Данила не смог, он споткнулся об эту кладку. Завалил ее. Прапор стал орать. Когда Мандрико через секунду вышел обратно, прапор был уже в глубоком обмороке. Ну, в смысле, в нокауте. Данила потирал кулак, а я разводил руками. О дружеских отношениях с кафедрой авиатехники не могло быть и речи. По крайней мере, на ближайшие сто лет. Выскочил преподаватель-полковник, тоже начал орать… Почему-то на Мандрику. Вернулись мы в казарму ни с чем. Теперь наш дом – котельная.
– Все! Несите ломы в кочегарку! Лопату!
Мы самостоятельно строимся. Убываем в опостылевшую казарму.
Еще неделю назад в нашем расположении было весело. Еще бы! Все уезжали в первый курсантский отпуск. Расслабуха, офицеров нет, сержанты квелые в ожидании отъезда домой. Кто на койках валялся, кто оборудовал кителя, шинели! Даже проблема с хлястиками никого не огорчала. А хлястики… В один момент на них у нас в батальоне возник дефицит. А произошло вот что. Однажды утром один курсант, неважно какой, обнаружил, что на его шинели хлястика нет. Будучи товарищем находчивым, он не стал ждать милости от природы. Взял да и стырил хлястик с первой же попавшейся на глаза шинели. А чего там? Отстегиваешь этот кусочек сатина с двух пуговиц, и счастье уже в руках. Очередная жертва, понимая, что хлястика у него нет, совершает уже двойное преступление. Достает себе два хлястика. Один на шинель, другой про запас. И началась у нас в роте цепная реакция. Неуправляемая. Хлястики оберегали, как целку невесты. Кто-то пришивал их, кто-то «сажал» на ПВА. Приклеивал то есть. Ничего, отдирали. Дошло до того, что сперли хлястик у Паши Ловгача. А ведь шинель-то у него семьдесят второго размера. Его хлястиком два раза обернуться можно. Вот он выл! Как раненый зверь. Короче. Когда строили убывающих в отпуск, попросили их перед уходом открыть свои чемоданчики. У сержанта Анисимова обнаружили: две пары носков, ананас (где он его взял-то?) и несколько хлястиков. Все самое дорогое Леха увозил домой. Чуть на гауптвахту не посадили. Потом опомнились, за что? Ну, просто зажиточный военнослужащий… Ананас у него. Пять хлястиков. Ну что, украл он их, что ли? Отпустили вместе со всеми. Ну не со всеми… Мы с Даниеляном остались.
Десятый день. Авиатехнику сдал. Знания не понадобились. В одиночку вымыл лекционный зал. Какие-то сволочи белили в нем потолок. Газет или бумаги при этом на пол и на столы не постелили. В зачетке «тройка». Нормально. Вот сейчас Мандрико ведет меня пересдавать политическую географию. Вот и назначенная аудитория. Заходим со взводным вдвоем. Пила стоит, опираясь костяным задом на свой стол. Руки сплетены на груди.
– Здравия желаем!
Надменный взгляд. Чуть заметный кивок. Она холодна как лед. Голос ее официален:
– Курсант Сладков. Ваша зачетка вон там, на парте. «Тройка».
Сердце дает сбои… Нет, этого не может быть. «Тройка». «Тройбан»…
Мандрико мою эйфорию не разделяет, он спокоен:
– Сладков, выйдите и подождите меня в коридоре!
Выхожу, прогуливаюсь. Через пять минут вываливается взводный. Подскакивает и крепко берет меня за грудки.
– Кто там обещал ее выебать??!!!
А, вот в чем дело. Я стал понимать смысл действия географички. Это ж месть… Пила стояла с сержантом Загоруем у двери аудитории, тогда, перед зачетом. И слышала весь наш сексодиспут. Отметила про себя вероятных авторов этой порномечты (какого хрена в этом списке я оказался?) и уже тогда мысленно выставила им всем «двойки!» Ага…
Мандрико вдруг меняется в лице, ослабляет хватку. Совсем убирает руки. А потом тихонько, словно успокаивая лошадь, хлопает ладонью меня по груди. Спрашивает с надеждой:
– А может, надо было? Может быть, тогда было б все по-другому?
Резко поворачивается и уходит. На улице метель. В КВАПУ никого. Я бреду через плац в казарму. Там Даниелян. Вроде принес водку с Увала.
Зима потихонечку отступает. И вот сугробы на обочинах меняет веселый ежик газонной травы, шапку на моей голове – пилотка, а фанерную лопату для снега в моих руках сменяет метла. Светлеет рано, темнеет поздно. Жизнь прекрасна.
– Рота, подъем!!! Сбор!!! Сбор! Тревога!!!
Господи, лето на дворе. Так хорошо было секунду назад. Окна казармы распахнуты, по-моему, я сейчас даже соловья слышал. Что им еще нужно?
– Пятьдесят пятая группа, подъем! Получаем вещмешки, оружие, строиться!!!
– Второе отделение, цинки не забываем!!!
– Строиться на плацу!!!
Толпа валит из казармы, как при пожаре. Лязг автоматов, бряцанье котелков, курсантское переругивание… На плацу формируются взводные колонны. Я нахожу свое место в строю. Мы все замираем, ждем продолжения. Вдруг начинает работать училищный репродуктор, и над плацем несутся детские голоса:
– В эфире «Пионерская зорька»!!! Лето! Туристическая пора! Вот сейчас тысячи задорных мальчишек, девчонок с рюкзаками за спиной выходят на лесные и горные тропы!
Дурдом какой-то. Мы и есть «задорные мальчишки». А еще более «задорные» – это наши сержанты. Уже все в строю, а они возятся, лазают по шеренгам, проверяют, все ли мы взяли. Со мной верный друг и соратник в борьбе с капиталистическим империализмом – сорокамиллиметровый ручной противотанковый гранатомет «РПГ-2». Старенький вариант. Им еще вьетнамские партизаны «Абрамсы» жгли. Лет двадцать назад. Ничего, сойдет. Надеюсь, на КВАПУ никто не собирается нападать.
– Товарищи курсанты!
Перед строем появляется Плуг. В полевой форме. Брюшко перетянуто портупеей. На боку пистолет. Лицо взволнованное. Можно даже сказать, перепуганное. В руках замполит батальона держит какой-то пакет.
– Товарищи! На нашу долю выпали серьезные испытания!
Взводный с ротным переглядываются. Мандрико пожимает плечами. Голос Плуга неподдельно дрожит:
– Сегодня ночью! В районе племсовхоза Китово! Высадился вражеский десант!
Что за черт – война?! В желудке что-то неприятно булькнуло. Ноги, в районе коленей, ослабли. Офицеры опять переглядываются, и теперь оба пожимают плечами! Клим пихает меня сзади кулаком в вещмешок.
– Слон, ты слышал?!
– Слышал…
Чем воевать? Вот этой пукалкой? У меня ни гранат, ни зарядов. Хорошо, хоть автомат еще есть. Без патронов, правда. Когда мне «РПГ» давали, я обрадовался. Труба и труба. Ее и чистить проще, не то что наш автомат. Но оказалось, «АКМ» тоже надо носить. Сейчас я этому обстоятельству очень рад. А замполит все нагнетает:
– Немецко-фашистские захватчики! Вышли к Увалу!
Стоп-стоп… Что за бред он несет? Позади меня кто-то нервно хрюкнул. В рядах загалдели. Мандрико, показывая Штундеру взглядом на Плуга, крутит указательным пальцем у виска.
– Нашему батальону!!!
Боже, что он несет?!.
– Поставлена боевая задача!!!
Да… Фашисты, значит, напали. Ну и мудак этот Плуг. Весь батальон, наверное, от его призывов в штаны наложил.
– Занять оборону на рубеже: левый фланг – западная окраина Увала. Правый – свинокомплекс!
– Командиры рот, ко мне!
Через минут пять нас распускают, объявив, что батальон отправляется на полигон. Полевой выход. Мы собираем матрасы, грузим их на «ЗИЛы».
Заскакиваем в кузова и пластаемся сверху. Несколько часов прыгаем по ухабам дорог. «Фашистам наперерез!» Меня по заднице бьет «АКМ». И зачем он мне?
Целыми дням «пашем» в поле. Повзводно. Тактика: «сопка ваша – сопка наша!» ЗОМП – ну тут ясно: противогазы, ОЗК, дегазация, дезактивация. Палатки всякие хлорпекриновые… Инженерная подготовка: окопы для стрельбы лежа, с колена, полный профиль. Артиллерийские капониры, укрытия для БТР. Пот, клещи, комары и все такое прочее…
В первые же сутки, когда разбивали лагерь, произошел у нас инцидент. На месте, выбранном под бивуак, оставили для работ нескольких курсантов, помогать тыловикам. И вот, убывая в поле, я решил оставить в лагере своего агента влияния. Курсанта по кличке Большой. Саню Дегтярникова. Надо сказать, у нас в роте есть Большой (маленького роста) и Маленький (огромного). Дегтярников и Запорощенко соответственно. Надеюсь, я вас не запутал. Так вот Большого-Дегтярникова (маленького) я и внедрил в тыловую команду. Как? Уговорил старшину, Пытровыча, который тоже в поле не пошел (что он, дурак, что ли?). Задача у Большого была проста. При распределении палаток занять для нашего строевого отделения палатку рядом с кухней и с оружейными пирамидами. Первое важно для существования, всегда продуктами можно разжиться. Второе поможет нам быстрее вставать в строй по тревоге, не бежать хрен знает откуда. Мы вернулись в лагерь, когда смеркалось. Первый боевой день позади. Я мечтал об одном – плюхнуться на свой матрас и уснуть. Клим медленно тащился рядом. И, конечно, ворчал:
– Ну что, Слон, где наша палатка?
Заглядываю в первую от кухни палатку – там люди. Во вторую – тоже битком. А где Большой? Все блатные места заняты.
– Большой!!! Дегтярников!!! Ребят, никто Большого не видел?
– Да он на камбузе! Топит на массу!
Выволакиваю это сонное чмо из-за грязных бачков.
– Где палатка?
Большой, как ребенок, трет кулаками глаза. Понимаю, что орать на него сейчас бесполезно. Медленно возвращаю это чудовище в реальность.
– Саша. Саша! Где палатка?
Он смотрит на меня как первый раз. Пожимает плечами.
В итоге нам достался вигвам в самом отшибе, в конце лагеря. Но. Оказалось, не в этом была трагедия. Когда я забрался под полог, увидел, что центральный столб, на котором держится все брезентовое сооружение, вкопан аккурат в середину огромного муравейника. Мандец. Лучших сожителей не подыщешь. Но мы устали как черти. Набросали вокруг столба матрасы. Вроде ползают, но не активно. Отбой! Но даже это хрупкое спокойствие было разрушено. Большой вдруг решил реабилитироваться. Вскочил.
– Я сейчас!
Клим один заподозрил неладное:
– Куда?! Держите его, он безумный!
Большого уже след простыл. Через минут пятнадцать он возвращается. В руках трехлитровая банка. Синяя жидкость.
– Ну-ка! Отогните матрасы!
– Что это такое?
– Сейчас… Сейчас мы их!
Я даже не успел сказать «мама». Большой старательно вылил всю жидкость прямо на муравейник. Его обитатели подозрительно закопошились… Клим схватил этого юнната за шиворот:
– Это что такое?!
– Жидкость. От комаров. У санинструктора, Гриши Ревина, взял…
Минут через пять все матрасы, вся палатка были черного цвета. Муравьи объявили эвакуацию. Рассредоточились. Мы, соответственно, тоже. Клим, мокрый от росы, как от дождя, спал прямо на земле. И остальные ребята. Я пробовал, но так мне не уснуть. Всю ночь продежурил у палатки с ружейными пирамидами. Часовые менялись, я оставался на месте. И так до утра. Зато на подъеме успел к своим автомату и гранатомету первым из всего батальона. Спасибо Большому, посодействовал.
– Вот бы выбросить этот чертов ящик!
– Нельзя.
– Давай его закопаем, а потом откопаем вечером!
– Ты что, а пропадет? В тюрьму пойдем!
Мы сидим на бруствере и оба дышим. Часто и неглубоко. Как загнанные ездовые собаки. Пот заливает глаза. Я предлагаю новые и новые варианты. История… Это уже второй инцидент на этих учениях. Теперь он произошел со мной при участии Маленького (ну, Запорощенко, это тот, что большой). И он, и я – пострадавшие. Можно сказать, даже жертвы. Пару дней назад, на рассвете, вызывает нас ротный наш, Штундер. В свою палатку.
– Поручаю вам стеречь патроны.
Оба-на, вот это маза. Сидеть в лагере и контролировать склад боеприпасов, пока остальные по жаре носятся.
Хором выкрикиваем:
– Есть, товарищ майор!
Оказалось, есть в этом задании небольшой нюанс. Штундер оживляется:
– Значит, так. Берете вот этот переносной сейф. И чтоб он был всегда у вас на руках. Ясно? Каждый вечер по прибытию в лагерь сдаете его под роспись. В оружейку. Утром получаете. Ясно?!
Мы меланхолично киваем…
Переносной сейф… Немаленький такой ящик, сваренный из толстого листового железа. Не пустой. В нем бултыхаются два цинка. Навесной замок. Личная печать ротного. По бокам две неудобные ручки. Точнее, две скобы из стального прутка. Сейф покрашен в ярко-голубой цвет. Мы выволакиваем его на свет божий. Килограммов сорок… И понеслась…
– Взвод, в боевую линию!!! Вперед марш!!!
Взвод в наступлении, мы с Маленьким бежим со всеми в одной цепи.
– Взвод! Преодоление минных заграждений!
Вместе со всеми вбегаем в проделанный саперами узкий проход. Выбегаем. Снова разворачиваемся для атаки. Волочем этот ящик, рвем жилы. Нет, ребята нам иногда помогают. Когда Штундер не видит. Но видит он нас практически всегда. Маленький пыхтит на ходу:
– Слон… Я понимаю, ты… Ну а я-то за что?..
– А я что – лошадь?.. Не человек?..
– Штундер тебя любит…
– Значит, и у тебя какой-нибудь залет да имеется…
– Взвод, стой! Строиться! Учебная точка номер три! Вперед!
Номер три – это гранатометная стрельба. Там старший майор Штундер. А голова у него перевязана белым бинтом. Через темя под подбородок. Мать моя, ранен наш боевой командир? А-я-я-ай. Оказалось, нет. Все пули и гранаты прошли мимо. Вот только глохнуть стал немного… От звука выстрела. Наушников-то специальных у нас нет. К Штундеру подбегает сержант Ершов, докладывает о прибытии, бегом возвращается.
– Так! Внимание, товарищи курсанты! Не садиться! Не садиться! Клещи! Энцефалит!
Мы с Маленьким добегаем до этой учебной точки последними. Кидаем ящик на бруствер и, наплевав на команду, падаем рядом. Ершов косится, но молчит. А мы сидим и обсуждаем, что нам делать с патронами. И тут на наших глазах происходит небольшой такой залетик… Предпосылка, так сказать, к летному происшествию. Первый курсант из нашего взвода, Саня Морозов, выдвигается на позицию для произведения выстрела. Достает из ящичка гранату. Накручивает пороховой ускоритель. Вставляет, скрутив в ладонь стабилизаторы, снаряд в пусковое устройство. Кладет гранатомет на плечо.
– Огонь!!!
Курсант Морозов метится. Старательно. Мишень (куча старых автопокрышек) установлена посреди склона небольшой горки. Метится курсант Морозов, метится… И вдруг на вершину горы выныривает белая машина, «Нива». Аккурат над мишенью. Из нее выходят папа, мама и маленькая дочка. Они трогательно берутся за руки и смотрят в нашу сторону. Машут руками солдатикам… Я успеваю запомнить: папа худенький, брючки серенькие, светленькая рубашка с коротким рукавом. Мама в платьице белом. Дочка маленькая, косички в стороны и бантики, тоже белые. Отшагали вы свое по белу свету. От гранатометчика Морозова еще никто не уходил.
– Стой… Отставить…
Штундер не кричит, а хрипит! Морозов недовольно смотрит на него и опускает трубу. Ротный нежно забирает у Морозова гранатомет. А на горушку уже толпой забегают сержанты. Мандец оцеплению, проспали. Да и гражданским сейчас, наверное, тоже мандец. Штундер их четвертует.
Дело к вечеру, мы отстрелялись, и нас возвращают в лагерь.
– Подъем!
– Пооодъеееооомммм!
– Получаем оружие! Строимся!!!
Последний день! Тра-та-та! Хочется танцевать, жаль, сил нет. Сегодня убываем в училище. Палатки собраны. Матрасы в «ЗИЛы» погружены. А мы – пешком. Мы же сила. Сколько там до КВАПУ топать? Двадцаточку? Да мы хоть на край света дойдем. Лишь бы отсюда уйти. А завтра сессия и… Что? Правильно: летний отпуск.
– Строиться! В походную колонну! Шагоооом! Мааарш!
Топаем не спеша, в ногу.
– Раз! Раз! Раз, два, три!
Пыльная дорога уходит вниз, а там деревня. Бабки старые у плетней, слезы платочками вытирают. На колышках крынки глиняные торчат вверх дном.
– Песню за-пе-вай!
Они, правда, сзади идут, командиры. Колонна растягиваться начала, вот они и подгоняют. Сержанты – это наш маленький, но дружный заград-отряд. По штату мирного времени.
Через час я выпиваю всю свою флягу воды. А чего ее жалеть-то? Скоро вон придем, напьемся. Скоро… Скоро… Скоро… Горло как наждак… Язык высох, скукожился… Проходим поле, втягиваемся в хвойный лес. Солнце все выше. Температура градусов под тридцать.
– Привал!!!
Падаю прям на дорогу. Лицом вниз, как будто меня подстрелили. Устал. Нечеловечески. Если ты бежишь, как отдохнуть? Перейди на шаг, и тебе будет легче. А если идешь? Остается только одно – падать.
– Встать! Строиться!!!
Идем третий час. Вниз, под гору, в овраг, потом вверх. Еле забираемся… Опять дорога ровная. Вязкий песок. Пить хочется. Рядом вышагивает старшина Пытровыч. Дышит тяжело. Да мы здесь все тяжело дышим! Старшина достает флягу, делает глоток и старательно закручивает крышечку.
– Петрович! Дай глотнуть.
Старшина раздумывает ровно секунду.
– Нет. Самому мало.
Скотина. «Самому мало…» И у Клима во фляге пусто. Чуть дальше параллельным курсом широко, уверенно преодолевает пространство Штундер. Как Гулливер среди лилипутов. Заплетающейся походкой его догоняет Колпащиков:
– Товарищ майор! Товарищ майор…
Штундер не обращает на сержанта внимания. Колпащиков семенит рядом, как дворняжка. Шумно выдыхает и сообщает:
– Товарищ майор, прапорщик Гавриляк упал!
Штундер не останавливается. Он даже не поворачивает головы:
– Закопайте его!
– Товарищ майор…
– Закопайте его, Колпащиков!!!
Колпак замедляет шаг и перемещается в арьергард. Ясно, даже если и упал Гавриляк, закапывать его никто не будет. Так и останется наш Гаврила непохороненным.
А мы все идем и идем. Что-то знакомый пейзаж… Кажется, сегодня мы здесь уже проходили… Овраг! Тот самый овраг! Специально выматывают нас, что ли, отцы-командиры?
– Привал!
Опять падаю в пыль. Клим оттаскивает меня на обочину. Под задницей приятный ковер из прошлогодних еловых иголок. Клим куда-то уходит. Через минуту возвращается. Подозрительно спокойно закуривает. И вдруг с силой бьет пилоткой об землю!
– Блядь!!!
– Что такое?
– Да подходил сейчас к Мандрике…
– Ну и что?
– Заблудились. Командиры хреновы!
Солнце в зените. Мы разбрелись. Клим куда-то потерялся. Или это я пропал… Ни ротных колонн, ни взводных. Движемся лавой. Широким фронтом. Продираемся сквозь кусты, обходим деревья. Выходим из окружения.
– Аааа!!!!
– Не вой!!!
На поляне передо мной несколько курсантов с автоматами «за спину» сгрудились, суетятся. В центре в пыли корчится еще один.
– У него судорога…
– Снимай сапог!
– Ааааа!!!
Тащат с него сапог. Он извивается, как пойманный уж.
– Блин, не получается!
– Среза́ть надо!
– Аааа!
Огибаю эту группу, волочу ноги дальше. Догоняю (я еще могу догонять?) сержанта Го́луба. Он идет без вещмешка, без автомата, без пилотки и без ремня. Пуговицы на манжетах расстегнуты. Блин, ну прям военнопленный. Заглядываю ему в глаза. О боже, они стеклянные. Глядят в одну точку. Делаю усилие, обгоняю. И… упираюсь в мощную спину Ха́ка. Курсант Хакимов, Марат Марсович. Мой друг и земляк из Звездного городка. У Ха́ка голливудская внешность. Красивое мужественное лицо. Белые зубы. Хищный нос. Агрессивный ежик иссиня-черных волос. Талия узкая, пресс кубиками, широкая спина, мощные бедра. И характер бойца.
– Хак…
– Слон, ты?
Идет, не поворачивается. Выдыхает дым. А меня и без того мутит.
– Хак… Ты еще и куришь…
– Скучно идти.
Ну да, скучно. Я от скуки скоро сдохну. Обогнать не могу, беру метров пять в сторону. В пыли на моем пути валяются ремень и пилотка. Издаю стон. Подбираю. Социалистическая собственность, нельзя бросать. Нас насчет этого сто раз инструктировали. Ну а дальше, глазам не верю, автомат. На земле! Чуть не плачу. Поднимаю, беру «за спину». Успеваю пройти еще метров десять. Щелк! Щелк!!! Курсант Дворянинов, естественно, мы его зовем Дворник, и сержант Суховеенко хлещут по щекам сидящего на земле Большого. Но тот квелый, видимо, потерял сознание на этой жаре. Сухой, отчаявшись привести Большого в чувство, бьет его сверху кулаком по голове:
– Дегтярников! А ну открывай очи!!!
Сержант поднимает Большого за шиворот. Тот смотрится в его руках как цыпленок. Второй рукой опять хлещет по смуглым цыганским щекам. Башка Дегтярникова мотается из стороны в сторону. Как бубенчик. Ого, «открывай очи», да он сейчас их закроет окончательно от такой «помощи»! Останавливаюсь рядом. Рад непредвиденной передышке. А еще больше рад, что найден хозяин «АКМ» и экипировки. Хлесь, хлесь!!! Большой открывает глаза. Обводит нас мутным взором.
– Ты что автомат выкинул, скотина?
Дегтярников не отвечает. Его грузят на плащ-палатку. Я кидаю ему на грудь «АКМ», ремень и пилотку. Суховеенко и Дворянинов, два атланта, берутся за полы и несут. Даже с этим грузом они удаляются далеко вперед. Батальон, вытянувшись в цепочку, движется по краю большого оврага. Вдруг Сухой и Дворник останавливаются. Разворачиваются лицом друг к другу и раскачивают палатку. Я слышу:
– Раз! Два! Триии!!!
Большой летит под откос, как ватная кукла. Его палачи перекуривают. Сухой возмущается:
– Ты представляешь, какая скотина!
– ???
– Мы его волочем! Смотрю – очнулся! Зашевелился! Я ему говорю: «Большой, сахар будешь? Глюкоза!» Он говорит «давай». Потом чую запах… А он, скотина, лежит на палатке и курит! Нашел шерпов!!!
– Над бы его поднять… Не сдох бы он там… Эй, Большой!!!
Шорох. Метрах в десяти Большой на карачках выползает наверх. Молча уходит.
– Во блин! Еще обиделся!
Они уходят дальше, а я ложусь на спину. Ноги в сапогах облокачиваю на ствол огромной сосны. Вот если б меня понесли… Я бы даже сахар брать не стал… Курсанты россыпью обходят меня и мое дерево. Десятки, сотни курсантов. Ничего, догоню…
– Штундера, псамое, не видал?
Надо мной нависает багровое лицо взводного.
– Неа…
– Вставай, давай…
Мандрико уходит. За его спиной болтаются два «АКМа». Я остаюсь лежать с закрытыми глазами.
– Эй, Слон! Подъем! Не спи, замерзнешь!
Охотников Коля. Хорошо быть таким. Фигура – скелет, перетянутый жилами. Правда, с лицом не повезло. Вылитый Петр Мамонов. Группа такая в Москве есть, называется «Звуки Му»… Так вот их лидер…
– Давай-давай! Пойдем! Держись потихоньку за нами.
Еле передвигаем ноги. Наша микрогруппа: я, Охотник, Левкин и Джикирба.
– Ребят, попить нет ни у кого? Я свое еще вначале выпил…
– Откуда…
И вдруг. Оазис посреди Сахары, подарок судьбы. Перед нами поляна. На ней «Москвич» ядовито-желтого цвета. Капот поднят. Рядом одеяльце расстелено. Папа с мамой сидят. Детки малые. Мальчик и девочка. На одеяльце провизия и… Квас, лимонад, даже молоко в бидончике. И мы, четыре морды с «калашниковыми», молча, как хулиганы, окружаем весь этот достархан. Берем, не спрашивая. Выливаем в себя все жидкое. Захлебываясь, икая… Гражданские на нас смотрят широко раскрытыми глазами. Столбняк. Даже дети не плачут. Курсант Джикирба подходит к машине. Заглядывает под капот. Выламывает белый пластмассовый бачок с жидкостью для обмывания стекол. По очереди выливаем его содержимое на свои головы. Левкин бросает бачок на траву. Без единого слова уходим… Политработнички. С большой дороги.
Привал. А что, командиров нет, когда хотим, тогда и объявляем. Десятый раз перематываю портянки. Вид у них, мягко говоря, несвежий. Кряхтя, с усилием натягиваю на распухшую ногу мокрый от пота сапог.
– Охотник, кхе, кхе… Мы хоть правильно идем?
– А я знаю? Мы с утра, как выясняется, шли не туда!
Отдыхаем в тени под кустом. Мимо следуют курсанты. Группами и поодиночке. Офицеры идут. Вид у них независимый, будто все ни при чем! Заманили нас в лес и бросили… Считай, на произвол судьбы. Ни один не скажет: «А ну, парни!!! Чего нос повесили? Давайте-ка соберемся! Чего скисли? А ну хвост трубой! Держись за мной! У кого есть силы – помогаем товарищам! Идем спокойно, сообща!» Куда там… Сами бредут еле-еле.
Жидкость, которой с нами любезно поделились гражданские два часа назад на поляне, из нас давно испарилась. Мы опять алчем влаги! И снова подарок судьбы. Снова оазис. Вернее, какая-то чудом не высохшая лужа в лесу.
– Блин, из чего пить-то? Не сурпать же, как чай из блюдца…
– Стой, парни! Есть у меня…
Охотник вытягивает из кармана большой прозрачный целлофановый пакет. Ого, дефицит. Он протягивает им, как неводом, по дну лужи. Так, Джекирба, Левкин… Когда глотает Охотник, солнце бьет лучиком прямо в пакет. Я вижу, как в мутной воде мелькают белые червячки. Их много. Принимаю пакет у Охотника. Допиваю все до конца. Хрен с ним…
Лес густеет. Все чаще попадаются лиственные деревья. Впереди шум голосов. Выходим. Мама моя, ручей! На огромной поляне – пара сотен курсантов. Вповалку на сочной траве. Кто спит, кто загорает. Я на цыпочках подхожу к ручью. Мне кажется, что он исчезнет, если спугнуть. Счастье… Медленно встаю на колени. Автомат съезжает со спины и больно бьет меня дульным тормозом-компенсатором по макушке. Пилотка падает в воду, уплывает. Не обращаю внимания. Полностью погружаю лицо в прохладную воду. Пью, пью, пью! Нехотя вынимаю голову. Фыркаю, дышу глубоко. Блин, как боевой конь на перегоне. Поворачиваю голову – слева, вверх по ручью человек десять курсантов, одновременно, выпятив центр тела, бьют в воду тугими желтыми струями. Усиливают поток ручья. Их моча ярко блестит на солнце, переливается. Мне плевать… Я снова опускаю голову в ручей. Вода пополам с курсантской уриной нежно омывает мой раскаленный череп. Это счастье…
– А это что за волосатая обезьяна?! А ну засунь себе шланг в жопу!!!
У курсанта Папшева хорошее настроение. Он, собственно, ни на кого не ругается. Так, выплескивает положительные эмоции. Ему посчастливилось не участвовать в «марше смерти». Человек, поливающий себя водой из шланга в нашем казарменном умывальнике, медленно поворачивается. Если б это оказался граф Дракула, эффект был бы гораздо мягче. Гораздо… «Волосатая обезьяна»… У Штундера нет кличек, прозвищ, погонял. Его фамилия ужаснее самых страшных имен. Курсант Папшев не ждет. Он испаряется…
А я на марше не сдюжил. Меня сняли с дистанции и отправили в КВАПУ на медицинской «таблетке». На «уазике». Меня и Фэна. А причина в том, что я снял сапоги и решил чуть пройтись босиком. По корням и шишкам. Ноги немного распухли. Немного… Увеличились всего раза в два. Сапоги на них уже не налезали. А Фэн… У него более романтическое расстройство. Фрикционы. Ну, в смысле, промежность… Яйца, короче, натер.
Мы попали в училище за час до батальона. Потом Штундер пришел. И вот я вижу, как наши «минуса» заруливают в ворота.
Я-то уже помылся. Пришел в себя. Смотрю – и плакать хочется. Четыреста мокрых, смертельно усталых курсантов заходят на плац.
– Строиться, батальон!!!!
– Становись!!!
Курсанты через одного теряют сознание в строю. Падают.
– Ложись!!! Сдать оружие!!!
Батальон падает. Прямо на асфальт. Дневальные ходят, собирают автоматы, пулеметы, гранатометы.
– Встать!
Батальон лежит.
– Встать!!!
Кое-кто поднимается. На плацу мечутся две медсестры. Откачивают тех, кто в обмороке. Суют курсантам в нос вату с нашатырным спиртом. Те в ответ дергаются, как кони от удара хлыстом. Вскакивают, тупо оглядываясь по сторонам.
Санчасть забита. Батальон вместо сапог носит тапочки. Боевая готовность, блин, на нуле.
Летняя сессия. Все сдал. Все! Остался экзамен по истории СССР. Майор Черепанов. Эх, майор, дорогой ты мой майор… От тебя зависит, увижу я родное Монино через несколько дней или нет. Упаду в объятия мамы с папой или буду метаться с зачеткой по КВАПУ, как раненый кабан. Пока не пересдам эту долбаную историю…
Курсанты заходят-выходят. Экзамен в разгаре. Затягиваю потуже ремень. Поправляю пилотку. Набираю в легкие воздух. Резко выдыхаю. Стучу.
– Разрешите, товарищ майор!
– Выбирайте билет.
– Билет номер пятнадцать. Русско-японская война!
Мне кажется, я схожу с ума… Данных по этой теме у меня в голове не прибавилось. Ну хоть этот долбаный пятнадцатый билет я уж мог бы выучить, раз он так ко мне прилип. Третий раз снаряд попадает в одну и ту же воронку. Копаюсь в картах. Вот она, старая знакомая. Вот Порт-Артур, вот город Дальний. А на обороте все те же надписи простым карандашом.
– Вы готовы?
– Так точно…
Выхожу к доске и мямлю:
– Русско-японская война… Девятьсот четвертый – девятьсот пятый годы… Товарищ майор, курсант Сладков ответ закончил.
Опускаю вниз глаза. Мне стыдно. Черепанов вздергивает вверх «сытый фейс». Блин, да он, по-моему, в восторге. Он торжествующе обводит взглядом аудиторию. Он нашел жемчужину в куче дерьма.
– Вот! Лучший ответ! Коротко, сжато! «Пять»! «Отлично»! Давайте вашу зачетку.
Выхожу в коридор. Черт, что происходит? Мне надо к врачу. Желательно к психиатру. Следом выскакивает майор Черепанов.
– Сладков, вы едете в отпуск?
– Судя по всему, да.
– Поговорите с отцом. Я поступил в адъюнктуру. Академии Ленина. Путь мне квартиру дадут.
Смотрю сквозь майора. Не понимаю, о чем он. Но догадываюсь…
– Вам лучше самому обратиться. Я на эти темы с папой не разговариваю…
– Сладков, вы дебил? Спросите, нельзя ли мне на совершенно законных основаниях выделить квартиру в Москве? Эх…
Черепанов моментально краснеет, резко разворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед. Чудес не бывает…
Как я уже вам докладывал, социальный статус курсанта КВАПУ можно определить по его внешнему виду. Безошибочно. Обмундирование – это шкура. Ее цвет, заношенность, ушитость – отличительные признаки. Вот есть люди, изучающие насекомых. Глянут они на какую-нибудь букашку да как заорут: «Ооо!!! Членистоногое!!!
Но! Мы, бывало, не ждали, когда х/б выгорит естественным путем. И вываривали его в кипятке, с добавлением хлорки. А че? Берешь две железные пластины, связываешь ниткой. Между ними стерка-резинка, чтоб не коротнуло. Присоединяешь электрошнур. Это сооружение опускаешь в ведро с водой, перед этим нужно выклянчить его у старшины. И вилку в розетку! Как правило, в бытовке. Ну в комнате, где курсанты приводят обмундирование в порядок. Секунд тридцать, и вода кипит. Главная забота – чтоб ваша электро-конструкция не коснулась под напряжением стенок ведра. Я как-то прошляпил! О! Это был взрыв! Электричество из розеток пропало! В ведре образовалась дыра, и кипяток с хлоркой истек мне на ноги! Орали все! Кто от неожиданности, кто от боли (я). И те, что не добрились электробритвой перед построением в увольнение. Громче всех орал старшина. Ему было плевать на всех нас. Он впал в бешенство! В связи с безвозвратной потерей ведра.
Если вам показалось, что из всех курсантов лишь я не вполне стандартно отношусь к инструкциям и уставам, – это иллюзия. Таких, как я, много.
И всяк нарушает на свой манер. Чаще не сознательно, просто не везет. Вот вам мой дружок Саня Загородний по прозвищу Фэн. Крымский парень. Есть серенькие курсанты. Их не видно и не слышно, их имена не звучат. А этот – Фэн… Мы его еще на абитуре так прозвали, из-за пристрастия к московскому «Спартаку». Помню, только глянули друг на друга:
– Саша.
– Саша.
Так и познакомились, пожав руки. Фэн – огромный, физически сильный человек. Ему бы в Голливуде роли исполнять. Или в шапито гирями жонглировать. А хотя… Есть у него уже готовый цирковой номер. Вот я забыл! Дело в том, что у Фэна есть одна физиологическая особенность. Можно это назвать своеобразным строением Сашиного организма, а точнее, черепа. Фэн берет в руки гвоздь, «двухсотку», и медленно засовывает в свою ноздрю. По самую шляпку. Я увидел первый раз – чуть в обморок не упал.
– Саня, а где же мозг?..
Фэн отвечал честно:
– Не знаю.
Так вот про «не везет». Как-то в нашей роте не стало света. Электричество кончилось. И Фэн снова! Взял да и засунул. Но уже не гвоздь в ноздрю. Штык-нож в распределительный щиток. «Сейчас отремонтирую!» – сказал он. Сильный хлопок. Обугленные щеки… В руках у Фэна был уже не штык-нож, а большая стальная капля с ручкой! Оплавилось лезвие! Ну не везет!
– Первая партия убывающих в отпуск! Построение в расположении через пять минут!
Человек сорок курсантов, в парадках, с «дипломатами», выходят на «взлетку». Я б не сказал, что лица у всех радостные, беззаботные. Наоборот, восковые. Глаза настороженные. Правильно, ребята, бойтесь, в КВАПУ все может перевернуться в одну секунду. Вот ты хороший мальчик, а вот разгильдяй и залетчик. Был на хорошем счету, ходил в увольнения, а тут на тебе, одни наряды. И мало того, часто бывает – одному можно все, нарушай, залетай, все сходит с рук. А другой только в строю рот откроет не в кассу и уже в «черном списке». Да, список-списочек… Меня из него вот уж год не вычеркивают.
– Становись! Смирна!!!
Вдоль строя, руки за спину, прогуливается Штундер.
Молча. Минута, вторая… Напряжение растет. Вдруг ротный поднимает глаза в потолок. Недовольно морщится.
– А почему у нас плафоны такие пыльные?.. А ну разойдись!
Я такого, наверное, уже никогда нигде не увижу. Цирк на Цветном бульваре можно увольнять всей труппой. Отпускники, как древние римляне во время штурма крепостных стен, карабкаются друг на друга. Зеленая пирамида из человеческих тел. Вверху, на макушке, два курсанта, судорожно протирающие плафоны дневного освещения. Какими-то яркими тряпками. Чьи-то майки, футболки, видать, подобранные здесь же, в расположении. За ветошью в дезуголок бежать некогда: у всех билеты уже на руках. Отпуск в опасности! Минут пять, и свет в казарме стал ярче в два раза. Штундер разворачивается, идет в туалет. Отпускники на цыпочках следуют за ним на почтительном расстоянии. Мучитель народов проходит вдоль очек. Опять брезгливо морщится.
– Чем это здесь воняет?!
Действительно, чем это воняет в курсантском сортире?
Уж не говном ли, товарищ наш дорогой командир? Но отпускникам размышлять некогда. Толпа срывается с места. Гремят ведра, шуршат швабры… Рекорд мира! Помывка туалета и умывальника за шестьдесят секунд. Последний штришок. Трое курсантов выбегают в спальное помещение. Возвращаются. У каждого по несколько бутыльков парфюма: «Тройной», одеколон «Саша», «Консул», жидкость после бритья, лосьон «Огуречный»… Все это выливается в очки и в писсуары.
Штундер появляется снова. Принюхивается. Лицо по-прежнему выражает брезгливость. Но он бросает:
– Для получения отпускных документов строиться возле канцелярии.
Да… В КВАПУ не жизнь, а борьба за жизнь.
– Слышь че, Слон… – Клим начинает издалека.
– Ну?
– Колпак тебе говорил?
– Че?
Мы оба прекрасно знаем, о чем речь. Но тема такая… Говорить не хочется.
– На свадьбу нас приглашает…
Колпак мне говорил. Он хочет нас с Климом видеть на его свадьбе с Мариной. Фотографию показывал. Невеста – красивая блондинка. В армию его провожала. Но… Корректно ли ехать к сержанту, который целый год издевался над нами здесь, в КВАПУ? А с другой стороны, отказаться – это значит окончательно порвать отношения. Впереди еще три года учебы.
– Ребята вроде собираются… Едем или нет?
– Ну… Поехали. По пути все-таки…
Поезд привез нас в Свердловск. Андрюша Звягин, Слава Лапшин, Гриша Ревин, Большой, Клим и я. Мы на постое у Колпака. Все в парадно-выходной форме. Свадьба завтра. Сегодня мальчишник. Разминаемся рябиной на коньяке. Как там, у Владимира Семеновича: «Пил я, спирт в аорту проникал, целый путь к аэропорту проикал…» Родителям Колпака уже сегодня надо бы насторожиться, понять, что за клиентура у них в гостях. Не вняли…
Утро. Опять рябина на коньяке. Загс. Ресторан. В голове плещется какое-то злое, готовое взорваться веселье. Я нахально машу рукой огромному полковнику с маленькими танками на черных петлицах:
– Эй, ты, череп! А ну плесни-ка мне водочки!!!
Он огромного роста. Как ему в танке места хватает? Полковник смотрит на меня сверху вниз ошалело. Такое обращение курсанта к старшему офицеру… Тем более мы оба в форме… Но я уже вышел на тропу войны. Мне хочется драться. Полковник реагирует нормально, по-армейски. Он резко бьет меня в челюсть. Я падаю на спину, «руки по швам», плашмя, прокатываюсь под свадебными столами, как бобслеист, только головой вперед. Затихаю. Женский визг, звон разбитой посуды. На счастье!!! Полковник берет меня за шиворот и волочет по бетонным ступенькам, как мешок с дерьмом, в подвал ресторана, в варочный цех. Там на ящиках с продуктами уже валяются Клим и Большой. Клим вырубился тихо. Просто уснул за столом. Большой пытался ударить невесту. Метил ногой в голову. Не попал. Ответным огнем родни был нейтрализован. Мне не спится. Хочется действовать. Я вскрываю мешок с мукой и как есть, в форме, залезаю в него по пояс… Клим смотрит на меня и трезвеет.
– Ну ты даешь, парень!
Потом нас сажают в автобус. На переднем кресле, спиной ко мне, едет с бала новоявленная теща Колпака. Я сползаю вниз, опираюсь лопатками на седушку, ноги закидываю теще на плечи. Она кричит, вскакивает, пересаживается. Меня тошнит. Все угощение выливается на китель, на мою курсантскую грудь. Мне легче. Я проваливаюсь в черное, неизведанное пространство…
– Слон…
– А… Ооох…
Небольшая комната. Окно. На стенах ковры. Мы с Климом лежим на стоящих рядом кушетках.
– Слон…
Клим шепчет. Я смотрю на него одним глазом. С трудом разлепляю второй. Шепчу в ответ:
– Что?
– Ехать надо…
– Поехали…
И опять засыпаю. Слышу, как дверь комнаты открывается. Разлепляю глаза. Полковник. Танкист. Огромного роста. В памяти болтанулось что-то мутное. Полковник, полковник… Черт, по-моему, он тоже был в ресторане…
– Вот что, ребята… Я даю вам на сборы пять минут. И чтоб духу вашего в Свердловске не было!!!
– А пива нет?
Полковник изумленно глядит на меня. Как на восьмое чудо света. Молча выходит. Возвращается с бутылкой пива. Без «открывашки», одним пальцем сковыривает пробку и протягивает мне.
– Спасибо.
– У вас пять минут. Время пошло.
Если б у меня были кулачищи, как у полковника, я б такой форы никому не давал. Он добрый. Я сажусь. Делаю большой глоток. Передаю пузырь Игорю Владимировичу Клименку. Поднимаю с пола брюки. Они все в муке. Блин, что за маскарад? Штанины круглые, как пароходные трубы. Ткань жеваная, словно кожа на мошонке ветерана Вооруженных сил.
– Погладиться бы…
– Пять минут! Успеешь – хорошо. Не успеешь – дома погладишь.
Успеваю пустить под утюг только одну брючину. Вторая остается безобразно мятой. Нас выставляют за дверь.
– Ну, куда?
Клим впяливает в меня свои глазные яблоки. Я все время удивляюсь, почему они не выпадают. Выскочат в один прекрасный момент и повиснут на груди, на тонких шнурках, уходящих обратным концом в пустые глазницы. Куда-то туда, в глубину черепа… Стоп! Эвакуация!
– Клим, шевелись!
– Поехали, чмище!
– Давай двигай! Подарок для патруля!
Выскакиваем из троллейбуса. Семеним быстро, как под обстрелом. Забегаем за здание ж/д вокзала. Закуток. Скажу честно… Обыкновенная свалка. Садимся верхом на «дипломаты». Друг против друга. Держим совет. Клим вытягивает вперед ладонь. Трясет ею, как нищий в метро. Горячится.
– Надо идти за билетами!
– Так???!!! В форме??!!
– А в чем? У тебя гражданка есть?
– Давай… Тяни спичку. Короткая – тому, кто идет.
Клим тянет короткую, молча уходит. Возвращается через час. Все значки вырваны из кителя «с мясом». Из дырочек торчит лен подкладки. «Отличник ВВС», парашютист-«тошнотик», ВСК первого класса – все отсутствует.
– ???
– Танкисты, падлы. Патруль. Все деньги забрали…
– Вот же гниды. Идем на перрон. Так будем проситься.
На путях стоит поезд «Лениногорск – Москва». Уговариваем бригаду проводниц, студенток Свердловского университета, подкинуть нас до Москвы. Они на практике. Пытаемся гусарить, намекать, мол, «вы только дайте зайти, а там увидите!» На нас смотрят жалостливо. Но пускают в вагон. Меня заводят в одно купе, Клима в соседнее.
Я располагаюсь. У столика дама. Смотрит в бегущую даль. Пожилая, лет тридцать. Крупная, кожа лица загорелая, сеточки морщин вокруг глаз. Сажусь напротив. Ее взгляд мало отличается от взгляда студенток-проводниц. Ощущаю неловкость. Засохшая субстанция на груди кителя немного попахивает. Выхожу, плещу из титана кипятком на пятно. Блевотня насыщается влагой, восстанавливает свое влияние на окружающую среду. Комкаю китель. Бросаю на верхнюю полку. Иду смотреть, как там Клим. Дергаю тяжелые роль-двери.
– Игорек…
Полное купе. Мужчина, женщина, двое детишек.
Уперев кулаки в подбородки, они умиленно смотрят, как Клим с хрустом вгрызается в копченую курицу. Увидев меня, он быстро вскакивает и, не давая мне проникнуть в купе, грудью выдавливает меня в коридор, бросая им через плечо:
– Я сейчас, сейчас… Это товарищ мой…
И дышит мне в нос запахом мяса и честнока.
– Неудобно… Семья военного… Угощают…
– Я тоже хочу пожрать!
– Сейчас приду! Жди меня в своем купе!
– Клим, ты – скотина!
– Сейчас приду!
Клим появляется через десять минут. Смотрим в окно втроем. Я, он и дама. Потом Клим сыто рыгает и уходит спать. До Москвы доезжаем без приключений. Клим отчаливает на родину, в Павлово. Я электричкой с Ярославского добираюсь до Монина. Захожу на КПП. Протягиваю военник и отпускной в окошечко ДПВК. Дежурный помощник военного коменданта, капитан, удивленно смотрит на меня сквозь мутный, исцарапанный плексиглас. Ему явно не нравится мой внешний вид. Но все равно ставит штамп о прибытии. Отправляюсь на дачу. Час ночи. Пробираюсь сквозь заросли. Костер. Папа сидит в дедушкином генеральском кителе, с кочергой, у костра. Он навеселе. Выхожу на поляну. Папа берет кочергу «на караул». Командует:
– Смирно!!!
Выбегает мама. Плачет. Ну вот. Я дома!
Наш гарнизон Монино расположен в лесу, от Москвы в двадцати пяти километрах. Он обнесен высоким забором, а на воротах дежурят солдаты. У нас своя школа, свой стадион, свой госпиталь, свое кладбище и свои магазины, прилавки которых богаче, чем в гражданских поселках. Монино – это оазис. У нас не угоняют машины, не грабят квартиры, и маленьких детей мамы выпускают гулять без опаски. За порядком следят сами военные. Помню, классе в третьем ночью меня взял патруль:
– Ты почему гуляешь в такое время?
– А мне разрешили!
Начальник патруля, офицер, взял меня за руку и лично отвел домой. Но буквально перед моим отъездом в КВАПУ в гарнизоне появилась своя милиция. Стали угонять машины, на улицах прибавилось хулиганья, и даже начались квартирные кражи.
Центр Монино – Военно-воздушная академия имени Юрия Алексеевича Гагарина. В ней готовят командиров-летчиков и штурманов высшей квалификации. А учатся в академии и наши советские офицеры, и слушатели из двадцати других государств. Их дети соответственно ходят в нашу школу, в обычные классы.
Начальник академии – маршал авиации Николай Скоморохов, которого мы зовем между собой Дядя Коля. Каждое утро, отправляясь пешком на службу, он проверяет порядок на территории. Маршал шагает чинно, под мышкой у него черная папочка, сам он в мундире, с лампасами, в шитых погонах и в фуражке с огромной золотой кокардой. Рядом семенит комендант гарнизона, с листочком и с ручкой, записывает замечания.
По воскресеньям на площади перед Домом офицеров играет духовой оркестр. Некоторые взрослые даже вальсируют. А по субботам лабает ансамбль, дает танцы для молодежи.
Главный праздник Монина – выпуск из академии. Вот тогда ансамбль и оркестр дают джазу целую ночь. Офицеры и генералы вышагивают в парадных мундирах, дамы в вечерних платьях. Все веселятся и, не пугаясь начальства, бессовестно пьют.
Рабочие кварталы лежат вне гарнизона. Там играют в карты, ругаются на всю улицу матом и бессовестно пьют всегда. Гарнизоновские дети стараются пореже выходить за забор. Побьют, отнимут мелочь, которую мама дала на кино, и так далее. Иногда рабочинские и железкинские парни сами являются в гарнизон. Подраться, покуражиться, пошугать живущую в оазисе молодежь. И это им почти всегда удается.
Приехав в отпуск, я нахожу Монино тишайшим до скукоты.
Друзья ушли в армию, однокашники приедут в отпуск лишь в сентябре, в летных училищах так заведено, общаться не с кем. Я, поощряемый мамой, объедаюсь печеньем-вареньем и перед отъездом еле-еле натягиваю на себя мундир. Я хочу обратно вернуться в КВАПУ. Странное чувство. Говорят, вот так же бывалые зэки порой хотят вернуться обратно в тюрьму. Учиться, учиться и учиться. Кстати, говорят, это не лозунг, придуманный Лениным. Это он просто ручку расписывал.
– Пишите! Оформляйте аккуратно! Выделяйте основные мысли!
– А как их определить – основные мысли?
– Вы что, товарищ курсант! Основные мысли – это… Это основные мысли! Занимайтесь!
От нас требуют. О нас заботятся. Нас проверяют. Огневая? Строевая? Физподготовка? Нееет. Идеология прежде всего. И-де-о-ло-ги-я! Сейчас я старательно конспектирую мысли классиков марксизма-ленинизма. Для этого заведены специальные, как их у нас называют, «амбарные» тетради. Толстые и большие, с клеенчатой обложкой. Чтоб больше мыслей влезло. А кто классики? Вы с ума сошли, это Ленин, Маркс и Энгельс. Зарубите себе на носу. Я давно уже зарубил.
Итак, конспектирую. Даже, если быть точнее, переписываю. Сдираю. Нет, сначала я пытаюсь делать это самостоятельно. Трачу время часами. Днем и ночью. Как понять, где у классика главная мысль, а где неглавная? Потом иду другим путем: беру конспект у земляка с третьего курса и сдуваю вчистую. Ну, там, разукрашиваю по-своему, конечно, цвета другие наношу и так далее. А некоторые курсанты вообще вырывают лист с фамилией старого хозяина и пишут свою. Если тетрадь не очень затрепанная, то канает.
Хотите, назову предметы, которые мы изучаем? Вот вам. МКРД. Международное коммунистическое рабочее движение. Мы его называем «мракадэ». Там про революции разные, в Латинской Америке, в Африке. Вот вам еще: НК! Научный коммунизм. Интересно, а какой еще коммунизм бывает? Ну там, бытовой, спортивный, прикладной… Мы изучаем научный.
Когда гражданские люди спрашивают курсанта КВАПУ, глядя на его авиационные петлички:
– А какие у вас самолеты?
Он обычно отвечает, выпятив нижнюю губу:
– ППРы! (Пэ-Пэ-эРы!)
– ???
– Перехватчики плазменного режима!
Врет. На самом деле ППР – это не перехватчик. Это «партийно-политическая работа». Главный учебный предмет. Нашей группе его преподает подполковник Сычев. Прозвище у него Варвары хэхэвэ! Длинное прозвище, я согласен. Но заслуженное. Как-то он, этот Сычев, зашел в аудиторию, где мы собрались. На семинар. На доске с предыдущих занятий была написана тема. Уж не знаю, по какому предмету. Сычев посмотрел на доску и прочел: «О! Варвары хэхэвэ»! А было написано: «Варвары ХХ в.». Ну, двадцатого века, в смысле. Вот оттуда и кличка. Вернее, прозвище.
Итак, об учебе. Летчики учатся летать. Пехота учится стрелять. Связисты – качать связь. Мы – бойцы идеологического фронта.
Мы воюем за сердца солдат. Инженеры человеческих туш. Душ, извините. Заговорился. Преподаватели уверяют, столько, сколько мы изучаем МЛФ, марксистко-ленинскую философию, в Союзе не изучают нигде. А потом вполголоса прибавляют: «Только в православных семинариях». Это правда. У нас есть курсант, фамилия его Неделя. В соседнем батальоне. Так его за пьянку выгнали из семинарии. Теперь коммунист. Он подтверждает, мол, изучали они там философию материализма до седьмого пота. А кроме этого, в полном объеме классическую философию. Эммануил Кант и еще всякие там… Да… Умный этот Неделя… Главное, чтоб ко мне в роту потом батюшку не призвали, солдатом. А то забьет меня своими знаниями. А я его нарядами, нарядами! На тумбочку! Сервером! Кухней!!!
Научный коммунизм у нас ведет полковник Соломатин. Классный мужик. Во-первых, у него на лекциях можно спать. Даже немножко на семинарах. А во‑вторых, интересно ведет. Взять хотя бы произведения, что мы изучаем. Томас Мор – «Утопия». Сколько раз я слышал здесь, в КВАПУ: «Товарищ курсант!!! Вы что мне говорите такое! Это утопия!!!» Оказалось, утопия – это не мат. Это город такой, выдуманный тем самым Мором. Город, в котором все есть и все равны. Хотя… может, это и мат. Но красиво звучит – «Утопия»! Есть еще автор. Томмазо Компанелла. Он «Город солнца» написал. Тоже про коммунизм. Полковник Соломатин как-то, допрашивая Клима, вдруг выяснил, что тот ни хрена не читал Томмаза Компанеллы:
– Курсант Клименок! Вы не читали «Город солнца»!!??!??
– Эээ… Никак нет, товарищ полковник.
– Клименок! О чем же вы с бабами разговариваете?!
Аргумент. Правда, Клим последний раз с бабой разговаривал месяц назад. Во сне. А чуть раньше он разговаривал с еще одной бабой. С той, что работает у нас в хлеборезке. С той, что постоянно беременна. С той, что рожает каждые три месяца полноценного мини-курсанта. Интересно, о чем они говорили?..
Заканчивая об авторах… Томаса Мора, как рассказал полковник Соломатин, приговорили к смерти. За его «Утопию». Приказали влачить его по Лондону, потом повесить, но пока не задохнулся, вынуть из петли, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности. Затем четвертовать, а голову прибить на лондонском мосту. Да… Кое-что понимали те ребята в наказаниях. Это вам не три наряда вне очереди. Ну а второго любимого автора полковника Соломатина, Компанеллу, едва-едва не повесили. Вот таких замечательных писателей мы изучаем.
Хотя все же глумлюсь я, немножко глумлюсь. Изучаем мы и авиатехнику, и тактику, и стреляем, и бегаем. Что касается военно-воздушных сил, детально учим «МиГ-23», в НАТО его называют Flogger, то есть «Бичеватель». Многоцелевой истребитель с изменяемой стреловидностью крыла. Весь изучаем, до последнего винтика. Вертолеты еще. «Ми-8». Он, правда, в начале шестидесятых годов разработан, еще двадцать лет назад, но летает же. «Ми-24» изучаем. Ну этот поновее вертолет. В начале семидесятых его выпустили. Есть еще предметы. Скажем, НСС РТО. Отгадайте, о чем это? Ну? Нет? А знаете, как переводится? Наземные средства связи и радиотехническое обеспечение. Во!
У нас учатся нацкадры. Ребята из Среднеазиатских республик, из Закавказья, из Прибалтики. Так вот некоторые из них ко второму курсу только язык русский начинают понимать и даже на нем немного разговаривать. Это на втором-то курсе. А им раз – МКРД! ППР – два! НСС РТО – три! Нокаут. Господа Хамроев, Тавлоев, Сермагомбетов, ваша карта бита. Шучу. Отличные ребята, кстати. Особенно Сэр. Прозвище у него такое. Это наш, с нашего взвода. Сермагомбетов Марат.
Но вертолеты вертолетами, а классики МЛФ у нас везде. Они упоминаются на каждой лекции, на каждом семинаре! На каждом предмете. С положений, выдвинутых Марксом, Энгельсом, Лениным, начинаются лекции по защите от оружия массового поражения и по связи. Их выцветшие портреты висят даже в аудиториях кафедры тактики и авиатехники. И-де-о-ло-ги-я!
Знаете ли вы, что каждый курсант имеет блокнот?
Не по уставу. Такова казарменная традиция. В блокноте адреса друзей и знакомых. Реже их номера телефонов. Там же тексты и аккорды песен. Многие из нас музицируют на досуге. Ну, то есть бренчат на гитаре. Но главное – в блокноты заносятся все умные, а чаще неумные мысли. Военные пословицы и высказывания командиров. Все это особый фольклор, используя который, военные любому явлению, пусть даже простому, стремятся дать свое собственное определение. Вот, например, у меня есть запись: «Любимая женщина – это пуля, которая входит в голову, поражает сердце, бьет по карману и выходит боком». Как вам? Я не помню, чей это опус, но мысль интересная. Или: «То, что на гражданке принято считать демократией, в армии зовут бардаком!» У некоторых каллиграфическим почерком выведены положения из «Устава жены офицера». Типа… «Жена обязана: 1. Воздерживаться от посещения всякого рода увеселительных заведений. 2. Дома и в отпуске окружать постоянной заботой мужа, не действуя при этом ему на нервы. 3. Постоянно уведомлять мужа о положении дел в семье в период его отсутствия». Ну и так далее. Стихи есть. Допустим:
А, каково? Презрение к гражданским в каждой строчке. Так и надо! Но есть и самоуничижительные стихи:
Романтика… Ее в блокнотах навалом. Часто с привкусом казарменного цинизма:
Эх, блокноты… В моем есть даже солдатская молитва:
Блокнот не хранят в чемодане, не кладут его в прикроватную тумбочку. Это святое. Фактически блокнот – твой личный, собственный бортовой журнал. Мини-дневник. Он всегда в нагрудном кармане, вместе с комсомольским билетом. И военным билетом. В блокноте – все сокровенное, но! На грани! Каждый знает – за особые откровения можно даже вылететь из училища. Со свистом. За политическую некорректность.
Так вот, согласно курсантской мудрости, записанной в моем блокноте, возвращение из отпуска – это «изгнание из рая». Первый курс, «минуса» – «без вины виноватые». Это мы уже, кстати, прошли. А второй курс – «никто не хотел умирать». Хрен редьки не слаще. Хотя… Теперь у нас на рукаве, под шевроном, уже не одна, а две «полоски». И это радует!
А у каждого младшего командира имеется «Тетрадь сержанта». По уставу. В ней мы все как на ладони. Записаны все наши грехи и пороки. Вот, например, у замкомвзвода Колпащикова в его кондуите помечено: «17 сентября 1984 года. Курсант Сладков без удовольствия заправлял кровать». Mamma mia! Да с чего бы это я должен «с удовольствием» заправлять кровать? Мне что, петь при этом или танцевать? Я что, кретин? Вообще, отношения с командирами у меня перманентно натянутые. Особенно с младшими. Вот сейчас Колпащиков делает мне замечание, я не реагирую, он кипятится. Мы препираемся почти минуту, и наконец он резко выкрикивает на все спальное помещение:
– Товарищи комсомольцы! Пятьдесят пятая группа! Заходим в бытовую комнату! Комсомольское собрание! Заходим!
Наши все недовольны. Послеобеденное свободное время коту под хвост. Собрание… Вечером, что ли, провести нельзя. Но Колпащикову нужно поразить сразу две цели. Настроить против меня коллектив (я же виноват в собрании) и пропесочить меня через комсомол. Начинается…
– Повестка дня: «Поведение комсомольца Сладкова». Голосуем!
Все лениво поднимают вверх руки. Колпак лидирует.
– Поведение комсомольца Сладкова невыносимо. Он абсолютно не слушается сержантов взвода! Прошу высказываться!
Общество молчит, я тяну руку. Прошу слова.
– Мы здесь собрались как курсанты и сержанты или как комсомольцы?
– Как комсомольцы…
– Значит, можем честно говорить, в глаза, без всяких маневров?
– Честно…
Колпак растерян. Я ловлю кураж:
– Товарищи комсомольцы! У наших сержантов – липовый авторитет! Они его просто не имеют! Как же они добиваются выполнения своих приказаний? Чуть что – бегут стучать. Ротному, взводному… Прячутся за их спинами вместо того, чтоб иметь свое собственное влияние! Стучат! А это – не по-комсомольски!
Я поворачиваюсь в сторону замкомвзвода.
– Колпак! Да ты просто «заложник»! Ходишь и закладываешь! Барабанишь в канцелярию по любому поводу!
Колпащиков из комсомольца снова превращается в сержанта:
– Так, товарищи комсомольцы! Собрание закончено! Курсант Сладков, следуйте за мной!
Я развожу руками, мол, «хрен ли тут говорить, сами все видите!». Мы выходим. Колпак идет впереди, я по-клоунски в ногу марширую сзади. Быстро преодолеваем расстояние до канцелярии. Колпак оглядывается и безжалостно подгоняет:
– Идите за мной!
Заходим в коридор, и… Вместо того чтоб повернуть к Мандрике, налево, сержант вдруг спотыкается и падает плашмя вперед. И своей головой с грохотом таранит дверь кабинета Штундера. Бабах!!! И лежит на пороге. Лицом вниз. Верхняя часть туловища у ротного, нижняя в коридоре. Я маячу мишенью в дверном проеме. Штундер сидит за письменным столом. Обращен ко мне фронтом. Никакого удивления. Как будто он ждал меня. И даже недоволен, что я не приходил так долго.
– Кто это, Сладков?
– Сержант Колпащиков, товарищ майор…
– Что вы с ним сделали?
Так. Сейчас на меня еще и убийство сержанта повесят.
Надо выкарабкиваться.
– Не могу знать. Направляюсь к командиру взвода, к лейтенанту Мандрико. Сержант Колпащиков тоже шел. И тут вот что-то…
Штундер неторопливо выходит из-за стола. Руки в карманах просторных галифе. Глядит на распростертого Колпака, как на бревно на дороге. Ни малейшего сострадания. У меня, естественно, тоже.
– Давай сюда Суховеенко.
Через пять минут Сухой с Охотником суют Колпака головой вперед под холодную струю воды в умывальнике. Колпак резко дергается в их руках и слабенько произносит:
– Ой, у меня такое бывает, когда сильно волнуюсь.
Разволновался он, значит. А я тут же получаю от Мандрики очередную дозу нарядов вне очереди. Спрашивается, за что?
Вместо того чтоб включиться в учебный процесс, я «выхожу на орбиту». Славный термин, правда? «Орбита»… Романтичный… Но только не в КВАПУ. На курсантском языке «орбита» означает долгое затяжное несение какого-нибудь наряда, когда тебя элементарно гнобят. Заступаешь ты, скажем, дневальным. Вечером, под конец наряда, тебя, выжатого как лимон, берут и снимают. Кто? Отцы-командиры: ротный, взводный. Повод? Какая-нибудь мелочь. Скажем, ненадраенные зеркала.
Ну не успел ты их перед сдачей надраить газетой, вырванной из подшивки в Ленкомнате. Так вот, тебя берут и отстраняют от несения службы. Цель какая? Воспитать. Показать, что ты – былинка в океане армейской жизни. Это желание сломать курсанта, сделать его податливым, более внимательным к чаяниям сержантов. И ты, снятый, слоняешься по расположению час, а потом заступаешь по новой. Уже с другими курсантами. И на следующий вечер, перед сдачей, тебя снова снимают. Час подготовки, и опять в наряд. Сутки, вторые, третьи… Ты перестаешь осознавать реальность. Все как в тумане. Уже не просто хочется спать, ты фактически уже спишь на ходу.
«Орбита» – страшное слово. Я вот, например, сейчас стою восьмые сутки «сервером», ну, в смысле, сервировщиком. Что это за чудо-служба, вы желаете знать? Объясняю. Каждый курсант хочет есть. И ему надо помочь. Накрыть на стол, принести разные яства с нашей кухни. Убрать за ним, помыть. И снова накрыть. Уже на обед. Снова принести яства. Курсант у нас любит мясо белого медведя (сало), тушеный вонючий бигус и жареную селедку. Другого на обед он практически не заказывает. Это и ест. Как пообедает, за ним все так же надо убрать и помыть. И снова накрыть, на ужин. Курсант не любит, когда стол в крошках, а пол под ним грязный. Поэтому стол надо протереть, а пол, заляпанный жиром и затоптанный сапогами, помыть. Причем горячей водой, холодной он не отмоется. Для всего этого и назначается сервировщик. Был бы у нас в роте действительно всего один курсант. А их ведь сто. И все жрать хотят. Не успеешь накрыть? Да это хуже измены Родине. Сразу пожалуйте на кичман, ну, то есть на гауптическую вахту. Срыв обеда – это вам не грязный подворотничок. Нарядом вне очереди не отделаешься.
Итак, погнали. У каждой роты в столовой своя территория. На ней стоят двадцать пять столов. За каждым принимают пищу четверо. Столы голые, скатертей у нас нет. Это же вам не «Арагви». Поехали! Вперед-вперед! Сервер должен метаться, как шарик в пинг-понге, иначе он ничего не успеет. Раскладываем вилки-ложки. Ножей у нас в КВАПУ нет, как на зоне. Боятся, видимо, курсантского бунта. А то, что штык-ножи в нарядах носим, так это, видимо, ничего. И с автоматами бегаем. Ладно, это все демагогия. Грузим в тачку стопки тарелок, кладем на них два лотка из-под хлеба. В них уложены классические стаканы. Граненые. Из мутного стекла. Мутного от чайного налета и несмытого киселя. Расставляем все это на столах. Не аккуратно и однообразно, как, казалось бы, в армии требуется, а в определенном порядке. Сначала надо рассредоточить большие бачки́, они с супом. Потом бачки малые, с кашей. Или все с тем же злосчастным бигусом. Суп – на три стола, каша – на два. Расставить чайники с чаем или с компотом. Один на два стола. Есть тут свои хитрости. Например, на столе, за которым сидит Коля Охотников, вся логика и весь порядок сбиваются. Он сжирает все, глисты у него, что ли? После Охотника бачки с супом и кашей дальше не передаются, надо начинать их ставить по новой.
После обеда (завтрака, ужина) звучит команда:
– Рота… Закончить прием пищи! Встать! Заправить стулья, выходи строиться!
Все уходят, а я остаюсь. Сваливаю всю посуду на тачку, вернее, на платформу-каталку, и толкаю ее в посудомойку. Посудомойка у нас называется «дискотекой». Уж очень похож сервировщик на ди-джея, который жонглирует тарелками, словно дисками. Дискотека наша тесная и сырая. В ней стоит туман от теплых объедков и от баков с горячей водой. Запах здесь… Как вам объяснить… Здесь не запах. Больше подходит слово духан. Тяжелый, вонючий духан.
Я принимаюсь за работу. Сначала надо прошкрябать каждый бачок, каждую тарелку ложкой. Сбросить объедки в огромную выварку. Погрузить ее со стоном (тяжело!) на телегу, отвезти и вывалить в общий железный бак с парашей. Вечером училищный конь, вернее, лошадь, по кличке Сорога, утянет этот бак на подсобное хозяйство, в свинарник. А мне уже пора мыть посуду. Для этого есть прямоугольная емкость из нержавейки. Напускаю в нее кипятка. Кстати, столовая – единственное место в КВАПУ, куда провели горячую воду. Ни в казармах, ни даже в бане ее нет. Баня у нас так и называется «Имени генерала Карбышева». Так я о посуде… Мыть несложно. Вылавливаешь где-то на дне тарелку, протираешь полуистлевшей тряпкой – и в стопочку! Потом в эту же воду опускаешь стаканы и снова вылавливаешь их по одному, протирая каждый под струей холодной воды. Главное, ничего не разбить. Накажут – вычтут деньги из курсантского жалованья. Помню, рухнул у меня как-то лоток с телеги. Со стаканами. Вдребезги. Полгода платил.
Дальше надо помыть бачки. Готово! Чайников можно и не касаться. Они у нас волшебные, самоочищаются. Посредством естественной смены в них чая, компота и киселя… Бывает, наклоняешь этот чайник над стаканом на завтраке. Желаешь чайку плеснуть. Чайник полный, а жидкость из него не течет. Увеличиваешь угол атаки, наклоняешь чайник еще сильней. Потом еще. И вдруг пуххх!!! Из носика вылетает разбухшая до размера грецкого ореха какая-нибудь изюминка, оставшаяся от обеденного компота. Мощная струя так называемого чая бьет мимо стакана! Заливает еле подкрашенным кипятком все на столе: хлеб, сахар, масло, кашу в тарелках. За столом мат-перемат, а что сделаешь? Breakfast is over!
Вернемся в мойку, господа. Чистую посуду надо сложить в специальный ротный шкаф. Из нержавейки. И повесить на него большой-большой амбарный замок. А ключик от этого замка положить в самый надежный карман. Воруют… Да-да, господа! У нас в КВАПУ, в политическом училище, где готовят передовой отряд Коммунистической партии в Вооруженных силах СССР, воруют посуду. Или отбирают. Как отбирают? Потом расскажу. Сейчас, в этот момент, я только открываю глаза…
– Слон! Вставай! Просыпайся! Подъем!
– Ты кто?
– Ты че, я дневальный, Шура Запорощенко!
– А я кто?
– Ты… Ты Слон! Че, прикалываешь… Курсант Сладков! Вы сервировщик!
– Ах, блин… Все, встаю, встаю…
Пять утра. Рота спит. Запорощенко, по прозвищу Маленький, уговаривает меня встать и отчалить. Он понимает, что спал я всего пару часов, что сил у меня не осталось. Что я восьмой день подряд «на дискотеке». Но если я просплю, не встану, у роты не будет завтрака. Со всеми, так сказать, для меня вытекающими.
Полусонный натягиваю на себя сальную шкуру «подменки», мотаю портянки, сую ноги в сырые, провонявшие объедками сапоги. Бреду в столовую.
Начинаем! Банзай!!! Ложки-вилки, тарелки… Пятнадцать минут, и они на столах. Теперь самое главное получить пищу. Загружаю чайники, бачки на телегу. Вперед, за орденами. Вот она, борьба за жизнь. У «раздачи» толпа. Сервера́ со всех рот КВАПУ жмутся к этой пищевой амбразуре. Таранят друг друга тачками, гремят железом. Каждый бачок подписан. Каждый чайник. На моих красной краской нарисована цифра «5». Потому что у нас пятая рота. И вот тут внимание! Необходимо вовремя суметь затолкнуть свое железо в раздаточное окно. Для этого нужно протиснуться сквозь толпу других серверо́в. А там, извините, третий курс, четвертый! Их вот так просто не оттолкнешь, обязательно свара будет. Ну поскандалишь, ну подерешься. А со жратвой-то что? Ее все равно получать надо. Поэтому… Можно «минусов» отодвинуть, можно второкурсников оттереть… Но это все тактика, пора поговорить о стратегии. Питание необходимо получить в нужное время. Можешь все взять заранее. Остынет, а это позор. Ребята сами ругаться будут.
– Эй, кто у нас там сервер?
– ???
– А, это ты, Слон. На тебя вроде не похоже. Вся каша замерзла. Ладно…
А если профукаешь время – опоздаешь. Не успеешь донести до людей. Рассиживать-то роте в столовой никто не даст. Каши и чая нет, сервер опаздывает – не волнует! «Встать, заправить стулья, выходи строиться!» И опять:
– Эй, сервер!!! Где жратва!!!
Но я профи! Одна гражданская специальность у меня уже есть – дворник. Теперь вот «половым» в кабаке могу работать, «человеком». А что, запросто!
– Эй, челове-ек!!! Шампанского!!!
Рота уходит, посуда в посудомойке. Я смахиваю щеточкой крошки со столов. Протираю столы влажной тряпочкой. Закидываю на них стулья. Мою пол.
В мойке у нас негласное соревнование. Кто быстрее справится. Беру первое место. Некоторые играют нечестно. Взять хотя бы моего земляка, Андрюху Чуприкова по кличке Чуча. Так тот в прошлые выходные свалил всю грязную посуду в бак, залил его горячей водой, насыпал стирального порошка и размешал большой длинной палкой. Спустил воду, тарелки вынул (они в руках аж хрустят!) и сразу в шкаф. А когда с животами слегло после еды человек десять с роты, его чуть на штыки не подняли. Отсидел свое на губе и пришел. Обратно в столовую. Бывает…
– Так, что тут у вас?..
В проходе нашей мойки, опершись локтями о дверную коробку, стоит курсант. Обводит нас озорным взглядом. Курс третий или четвертый.
– Так, а ну…
Старшак отпихивает Чучу локтем, присаживается на корточки перед моим шкафом. Гремит бачками. Потом берет один, подносит к глазам. Проводит экспертизу маркировки.
– Ну точно, мой! Переправлено!
Он встает и уходит. Почти уходит. Я хватаю его сзади за ремень и затягиваю обратно в мойку.
– Бачок отдай!
– Ты че, «минус»!
– Я тебе не «минус», бачок давай сюда!
– А какой это курс?
– Какая разница, бачок отдай!
После недолгой борьбы вырываю у него из рук бачок, кидаю в шкаф. За ним – опыт, дерзость… За мной старшина Пытровыч. Бачок пропадет – так «накуканит», мало не покажется! Поэтому… «Извини, Сухов, пулемет я вам не дам!»
Наряд окончен. Меня помиловали. Не запустили на девятый круг. Я сижу в расположении. Сослуживцы не садятся рядом. Морщатся. Я запаха параши уже не чувствую. Сижу и тупо смотрю в одну точку. Потом долго обливаюсь из шланга в умывальнике. Мыло не мылится, вода ледяная. Ну и черт с ним. Быстрее бы поверка. И спать.
Обмороки у Колпака стали случаться все чаще. Как правило, в самый неожиданный момент. Идет себе с футбола (майка с номером, спортивные труселя, во рту сигарета) и… брык, упал голу́ба. Идущие рядом курсанты берут его под руки, прислоняют к березе, бьют по щекам! Отошел.
А тут Калина дал… Стоим по столовой. Это в армии так говорят: не «стою в наряде по столовой» или, скажем, «по роте». А «стою по столовой». Итак, стоим по столовой. Как всегда: ночь, овощерезка и картошки море. Естественно, не чищенной. Как всегда, разговор: «Пойдем спать! Завтра дочистим!» Самовар кипятится: «Молчать!!! Взяли ножи!!! Чистим!» Я двигаю ему легонько в челюсть. Вообще-то я не Шварценеггер. Не Брюс Ли. Двинул и двинул. А Калиничев упал и не встает. Лежит себе на картофельной кожуре, руки в стороны, как на перине. Переполошились. Кинули его на плащ-палатку, приволокли в роту. Опустили на пол в бытовке. Голова сержантская – «бум!» – гулко стукнулась о дощатый пол. Так… Кого звать? Кто у нас внештатный доктор, вернее, санитар? Гриша Ревин. Так, это мимо. Его самого лечить надо. О, мысль!
– Большой! Иди буди Суховеенко! Он знает…
Сухой приходит в трусах и в майке. Нависает над Самоваром своим огромным мускулистым телом. Потом хватает нашего сержанта одной рукой за шиворот, чуть приподнимает, а второй сильно бьет кулаком по голове.
– Калина, подъем!
Калиничев обводит нас мутным взором. Сухой отпускает ворот, затылок нашего сержанта опять гулко стукает по полу. Сухой уходит, не попрощавшись. Мне стыдно перед Калиной.
– Володя, ты как?
– А? Нормально…
По-моему, сержант меня не узнает.
Наряд окончен. Построение в роте. Кто-то услужливо донес информацию об обмороках Саше Бешеному. Сейчас взводный мечется перед строем:
– Ну, псамое!!!
Слов у него не хватает. Одни эмоции.
– Если еще кто-нибудь в обморок грохнется… По здоровью из КВАПУ уйдет!!! Ясно???!
Стоим, опустив головы. Ощущаем чувство вины. Перед Калиничевым и перед Колпащиковым. Не бережем мы наших командиров. Ох не бережем!
Кстати, история с обмороками не заканчивается. И опять курсант Сладков. Ну что я за человек? Вокруг меня командиры без чувств опадают, как деревья в сухостой. Короче. Воскресенье. О чудо! Я в списках увольняемых. Облачаюсь в парадку. Ответственный по роте Мандрико, наш командир взвода.
– Так, псамое! Построение увольняемых после Ленинского чтения!
Как же это? Времени мизер, еле до города успею доехать. А там в пельменную еще надо, то да се. В общем, препираюсь:
– Товарищ лейтенант! Это нарушение распорядка выходного дня!
– Так, Сладков, а ну, вперед! Стульчик схватил и туда! К товарищам!
Ленинское чтение… Еще один идеологический гвоздь, вбиваемый в наши головы. По сути да и по форме ничего интересного. Нудная тягомотина. Рота рассаживается в казарме. Кто-нибудь из активистов берет конспект ленинских работ и зачитывает его нам. Естественно, не по-театральному. Не в лицах, не раскладывая на голоса. Я эти работы знаю наизусть. Мне бы в увольнение. И я беру взводного на абордаж:
– Нарушаете, товарищ лейтенант.
– Все! Свободен! Суховеенко, ко мне!
Сержант и взводный удаляются в канцелярию. Первый, склонившись к мандрикинскому уху, что-то горячо доказывает на ходу.
Я забегаю и шагаю перед ними спиной вперед.
– Товлет, я этих чтений уже наслушался! Вот! – Тычу большим пальцем себе в кадык. – Отпустите меня! Там в распорядке построение увольняемых по плану перед Ленинским чтением!
Сухой, видимо, тоже уговаривает взводного его отпустить.
Делает это потихоньку, шепотом. Но лейтенант Мандрико уже превращается в Сашу Бешеного:
– Так! А ну тащи сюда распорядок дня!
Психую. Бегу, отдираю со стенда листок в плексигласовом конверте. Забегаю в канцелярию. Взводный сидит за столом. Сухой, наклонившись, что-то ему диктует, тыча своим толстым пальцем в увольнительную записку. И тут я. Со своим плексигласовым конвертом. Пытаюсь лишь доставить его побыстрей. Как-то неловко кидаю плексиглас на стол. А дальше… Все как в замедленном кино. О боже. Конверт крутится в воздухе и попадает уголком взводному прямо в глаз. Тот роняет голову, как убитый. Все. Потерял сознание.
Сухой смотрит на меня, округлив глаза. Его челюсть от злости выпячена вперед.
– Ты че, Слон!!! Он же мне увольнительную почти выписал!!!
А потом – ничего особенного. Построение. Крик. Лишение очередного увольнения. На ближайший год.
С того дня обмороки у нас во взводе прекратились.
Случился у меня как-то разговор с отцом. Еще в школе, перед поступлением. Ну как разговор, перебросились парой фраз.
– А ты что вспоминаешь об училище, па? Ну, о тех временах, когда был курсантом? Вот первое, что на ум приходит? Парады там, учения?
Отец прищурился, глядя в сторону. И сказал вовсе не то, чего я ожидал:
– Ты знаешь… Очень хотелось есть. Всегда. И спать.
– Ага, понятно…
Ничего мне не было понятно. И лишь здесь, в армии, я стал смекать что к чему. Как это в рыцарских романах пишут: «Мир сквозь забрало видится несколько иначе». Действительно, тут я понял, о чем говорил папа. Вот они, эти два физиологических состояния организма, без которых казарменную жизнь представить невозможно. Голод и недосып.
Здесь я постоянно хочу спать. И сплю. Например, в строю, на вечерней поверке. Просыпаюсь, когда называют мою фамилию, гортанно кричу «Йяых» и снова закрываю глаза. Я вот тут недавно стоял посыльным по штабу. Бестолковый и муторный наряд. Двух несчастных (курсантов, естественно) переодевают в парадную форму для строя. Это фура (фуражка), китель, белый ремень со штык-ножом и параллельные брюки, заправленные в сапоги. И вот они, эти курсанты, двадцать четыре часа должны стоять у стены, в штабе училища, перед стеклом, за которым сидят дежурный по училищу и его помощник. Сутки стоять. Ночью можно по очереди уходить на четыре часа в роту, чтоб поспать. Попеременно. Бывает, что днем одному из посыльных удается уйти в гардеробную и там немного посидеть на стуле.
И вот как-то я стоял у стены. Прямо перед сидевшим за пультом дежурным по училищу, полковником Петровым. У него (у Петрова) было рыхлое розовое, побитое оспой лицо. Оно еле виднелось сквозь исцарапанный плексиглас. Стоял я, стоял, а потом взял да и упал плашмя на холодный кафель. Уснул. Фуражка укатилась в сторону. Курсант возле знамени, на первом посту, аж переступил с ноги на ногу, словно конь в стойле, хотя двигаться ему категорически запрещается. Полковник молча приподнялся со стула, глянул через окошечко, не зарезал ли я себя в падении штык-ножом, сурово так посмотрел и снова продолжил что-то писать в своем журнале.
Итак, сон. Вернее, его отсутствие. Говорят, врачи-психиатры недосыпанием лечат депрессию. А еще лишение сна применяют палачи. Они пытают жертву, не давая ей спать, и постоянно допрашивают. Стоп. Что-то с нашей училищной сессией перекликается. Я о палачах, ой, извините, о преподавателях. Допрашивают, а мы не говорим. А может, нас всех лечат? От коллективной депрессии? Возможно, возможно…
Ну хорошо, недосыпание победить можно. Возьмите и выспитесь хорошенько. Недуг пройдет. Такое возможно, скажем, в воскресенье или во время нахождения в лазарете. А голод? Сколько в койке ни валяйся, сыт не будешь. Тут нужны мероприятия посущественнее. Например, поход в чипок, то есть в курсантскую чайную. Если вы на втором курсе, это может дать результат. Нужно только немного денег, хорошие мускулы, бойцовский дух, мотивация (о! ее хоть отбавляй! жрать-то хочется!), ну и часик свободного времени.
Как раз сейчас я рассчитываю посетить наш чайник. Надеюсь, вы не думаете всерьез, что можно наесться жареной селедкой и тушеным бигусом. Именно это сегодня подают на обед в нашей курсантской столовой. Селедку даже нюхнуть невозможно, не то что класть в рот. Один ее запах вас может убить. А бигус… армейского исполнения… Вы представляете тушеные козявки и сопли какого-нибудь бомжа-старика?.. Тушеные с добавлением картона, казеинового клея, масленой отработки, слитой с трактора «Беларусь»? Примерно такие вот варианты. На обеде я, как обычно, отсиживаю двадцать минут, отведенных на прием пищи, отворачиваясь от стола, чтоб не портить себе настроение. Первым вскакиваю при команде «Встать!». Вылетаю на улицу. Уххх, свежий воздух. Нас строят и отводят к казарме.
– Разойдись!!!
Клим в наряде, действую в одиночку. Делаю вид, что отправляюсь на спортгородок, но медленно, неуловимо для сержантов, меняю траекторию полета. Держу курс на буфет. До клуба пять минут ходьбы. Но. Перемещаться по училищу тоже надо уметь. Движения должны быть четкими. Спина прямая. Взгляд (это очень важно) серьезный, сосредоточенный. Ни у кого из встретившихся офицеров не должно быть сомнений, что этот военнослужащий выполняет чье-то срочное поручение, а вовсе не торопится набить брюхо в курсантском чипке.
Чип, чайник, болды́рь – одно из любимых мест будущих офицеров-политработников. Здесь не проводят время, не сидят расслабленно в удобных креслах, как американские «золдатен» во вьетнамском баре в Сайгоне, потягивая виски со льдом. Чип дело другое. Здесь жрут. Стоя за колченогими столами. Заглатывают варенец и молоко прямо из бутылок, заталкивая в глотку треугольные, как фронтовые письма, коржики. Налицо воспитание элиты на казарменной основе. Говорят, раньше, при царе, юнкеров учили танцам, этикету, общению с мадмуазелями и дамами. А у нас тут Штундер недавно выдал:
– Что вам бабы! Вам лишь бы громоотвод свой воткнуть! Вынул и пошел!!! Это ваше первое желание!!!
Наш мудрый ротный не прав. Первое желание – набить себе бурдюк поплотней. Коржиками и молоком. И поспать. А потом можно и воткнуть.
Вернемся из грез в реальность. Чип – это небольшой зал. Тридцать на тридцать. Стены выкрашены в красный цвет. Говорят, такой колер возбуждает. Так оно и есть. Так возбуждает, что аж слюни текут. Чип – это место действия. Курсант не заглядывает сюда «просто посмотреть». Он с порога вытягивает шею, как гусак, сжимает кулаки и включается в борьбу. За «хавчик». Вы, наверное, в курсе, в армии все, что положено на каждый день, – пайка. Все, что в поле, – сухпай. А все, что вырвано у природы самостоятельно, – не иначе как «хавчик».
Прилавок тянется вдоль всей стены. На нем коржики, молоко и варенец. А дальше, в ряд, три витрины-холодильника. В них за гнутым стеклом, на дне, реденько разбросаны консервы. Ассортимент минимальный. «Красная рыба» – килька в томате. Все. Как-то в аншлаг толпа выдавила телами стекло одного из холодильников. Туда, вовнутрь, к консервам, упал «минус». Отряд не заметил потери бойца. Несчастного попыталась спасти буфетчица. Немолодая обрюзгшая женщина, супруга офицера кафедры связи. Она кинулась к телефону.
– Ало! Патруль!!!
Стоящие первыми в очереди курсанты-политработники выбили из рук трубку. Оборвали провод.
– Торгуй, сука!!!
Перспектив у буфетчицы не было никаких. В смысле безопасности. Да и вообще. Голодные и невыспавшиеся будущие комиссары были злы. После секундного замешательства выдача коржиков и молока продолжилась. «Минус», упавший в холодильник, лежал тихо. Скрючившись на битом стекле. Прикрыв глаза кистью руки. Стыдливо. Как изнасилованный. Лежал до закрытия. Получил обморожение. Наряд по чипу, тоже «минуса́», уволокли пострадавшего в санчасть.
Я, простите за отступление, родился и вырос в Монино. Наша регбийная команда ВВА лучшая в Союзе. Всех кроет. Знаете, как выглядят регбисты? Это бегающие штангисты, они огромны. Кто только в Монино не приезжает на турниры! Французы, итальянцы, румыны. Прибалты, украинцы, грузины. Гиганты по два метра ростом, мощные, как бульдозер. Какие драки на поле случаются, какие схватки за мяч! Так вот все это мышиная возня по сравнению с битвами в нашем чипке. У нас рубятся до последней крохи хлеба, до последней капли молока!
Четвертый курс, а вот они, будто волшебники, подходят к прилавку, словно вокруг никого нет. Скучающе заказывают:
– Пять коржиков, два варенца и молоко…
Им все это немедленно отгружают. Толпа затихает, благоговейно ожидая исчезновения «старшаков». Едва четверокурсники удаляются, драка возобновляется. Бодаются третий курс и второй. Отжимают друг друга от прилавка. Едва одному из военных удается удержать плацдарм, он выдыхает:
– Пять молока и пять коржиков!
– Петя, возьми и мне!
– Сколько?!
– Два молока и десять коржиков!
– «Минуса», вы охерели совсем!!
– Заткни рот свой!
– Чего??!!
И тут опять у прилавка столбняк, опять четвертый курс. Не торопясь:
– Бутылочку молочка мне…
Мастерская пауза.
– И коржик.
Обычно «минуса» стоят в очереди, ждут. Как коровы в загоне. Час, два, три, четыре… Бывает, не дождавшись, просто уходят. А иногда первокурсники идут на штурм. Афганцы, бывшие армейцы. И тогда водоворот тел вновь закручивается в плотный жгут. Кулаки мелькают, как молнии. Буфетчица плачет. Стол выдачи вместе с холодильниками двигается и двигается, пока не прижимает несчастную женщину к стене. Она просит пощады. И голос у нее как при встрече с бандитами в подворотне. Тихий и несчастный.
– Ребята, не надо…
Коммунисты, как всегда, непреклонны.
– Торгуй, сука!!!
Как-то наши командиры решили эти битвы в чипке прекратить. Вдоль прилавка, во всю стену, была приварена труба диаметром сантиметров двадцать. Железная. В первый же день ее до блеска отполировали. Телами. Началась борьба у борта, как у канадских хоккеистов. Удар. Бросок. Боби Халл, Фил Эспозито! Короче, что ни день, в чипке – три-четыре травмы, вывихи рук, переломы ребер. Но руководство КВАПУ не отступило. Параллельно трубе наварили стенку. Красивая вязь из листового железа. Розочки, цветочки… Коридор, в общем, организовали для очереди, вдоль прилавка, шириной в полметра. Вязь эту железную порвали, как фольгу. На следующий же день. В итоге оставили все как есть.
И вот сейчас я захожу в чип, засучивая рукава. К бою готов. О-па… В помещении пусто. У прилавка никого нет.
– Три коржика и бутылочку молока, пожалуйста.
– Нет товара.
– ???!!!
Буфетчица глядит на меня победно. Словно на маньяка, которого только что взяла милиция. Что, мол, съел? Да не съел, не съел. С утра ничего не съел… Настроение резко падает. Товара нет. И с этим фактором не повоюешь.
– А когда привезут?
– Часа через два.
Что ж. Не повезло. И такое бывает. Разворачиваюсь, иду в роту. Медитирую на ходу, стараясь убедить себя, что уже поел. Представляю, как у меня в животе булькает неуютный бигус. Фу, гадость. Но, как ни странно, помогает.
Опять над плацем кружат белые мухи. Опять в КВАПУ пришла зима. Тоска по родине. Окна казармы опять покрываются льдом. По ночам он подтаивает, а утром уборщики собирают набежавшую воду тряпкой в ведро.
Сегодня помывка в бане. Первая смена. Поднимают нас в пять утра. Мы вооружаемся мылом и полотенцами. Получаем исподнее у каптера Шураева. И становимся в строй. На улице темнота.
Баня наша отнюдь не Сандуны. Мы маршируем к одноэтажному зданию из белого силикатного кирпича. Крыльцо кособокое, с выщербленными ступенями. Тесный вход. Раздевалка – темно-серый бетонный пол. Потолки – низкий свод. Бугристые стены, выкрашенные темно-зелено-ядовитой краской. Вешалки.
Мы скидываем сапоги, и они гулко падают на бетон. Стягиваем с себя п/ш и почерневшую «белугу». Портянки и грязное белье сваливаем в кучу на пол. Шураев, кряхтя, увязывает свой урожай в большие тюки из простыней. Я, вместо того чтобы мыться, сажусь на холодную лавку, подсунув под худую задницу вафельное полотенце. Идти в душевую нет желания. Естественно, в нашей «бане Карбышева» нет никакой парной. Длинные низкие бетонные лежаки-столы. Пачки алюминиевых шаек с гнутыми краями. Вдоль кафельных белых стен гнутые трубки душей. Почти все без рассекателей. Жидкие струи еле теплой воды. Сейчас мне надо войти в помывочную с остальными. Но я раскачиваюсь на лавке, почти дремлю. Вспоминаю… В прошлое воскресенье я оказался в настоящей бане. Гражданской. Да… Ответственным тогда по роте стоял Мандрико. Настроение у него было просто отличное. Полвыходного прошло, и у нас пока ни одного залета. Взводный разгуливал по расположению, насвистывая какую-то строевую песню. Я устал бренчать на гитаре. Устал читать книжку. Устал валяться на койке. В голове созрела мысль, которой я тут же поделился со своим командиром:
– Товарищ лейтенант, разрешите сходить на Увал. В баню. Я быстро. За час уложусь!
Так все время делают старшие курсы. Офицеры их отпускают. Они как есть, прямо в п/ш, без всякой парадки, перепрыгивают забор у кочегарки и в баню. А она буквально через дорогу.
Мандрико не разделяет моего оптимизма. Смотрит секунд десять мне прямо в глаза. Потом реагирует:
– Сладков, псамое… Тебе разрешено увольнение?
– Я не в увольнение. Помыться. Туда-обратно!
– Увольнение разрешено?!
– Нет…
– Псамое, иди, вон, устав почитай.
Так. Хотел по-хорошему. Не получилось. Жду, когда взводный скрывается в канцелярии. Выхожу из казармы. Трусцой до границы. Легко, как Валерий Брумель, перемахиваю забор. И ах! Я уже в предбаннике. Запах березовых веничков и свежезаваренного чая с мятой и чабрецом! Сую в кассу какую-то мелочь, сдираю с себя военную шкуру и в чем мать родила запрыгиваю на поло́к. Ох ты… Сижу у печки, пока весь впитавшийся в меня уральский мороз не выходит сквозь поры. Штундер, Мандрико, наряды, крики сержантские – все где-то вдали. В другой жизни. Выскакиваю в помывочную, валюсь на топчан. Истекаю потом. Кааайф… Но вдруг…
– Сладков!!! Ты что здесь делаешь??!!
Черт, какого хрена? Лежу, тяну паузу. Веки натянуты на зрачки. Мол, вы обознались, я не курсант Сладков, я мистер Бонд. Я Фантомас, Олег Попов, Юрий Гагарин…
– Эй, курсант, подъем!!!
В замкнутом пространстве команда звучит неестественно гулко. Поднимаюсь. На меня из разных углов зала с испугом поглядывают увальские мужики. Уж не беглого ли каторжника поймали? Нет, товарищи, я всего лишь будущий офицер-политработник. А передо мной голый Плуг, он же Николай Иванович Ульянов, он же наш замполит. Собственной персоной. На плече его, как аксельбант, висит белая пластмассовая мочалка. В руке круглая наручная щетка. Мы такими щетками в детстве лошадей мыли, в Монино, на гарнизонной конюшне. Все. Попался я. Товарищ курсант, это залет.
– Ты как здесь оказался?
Мне надо как-то выкарабкиваться. Я вру без подготовки:
– Взводный, эээ… Мандрико… Он сегодня ответственный. Отпустил помыться на часик. Я уже все, убываю.
– Ааа, отпустил…
Плуг вроде как теряет ко мне интерес. Даже уходит. И вдруг снова:
– Сладков, а ну ко мне!!!
Все. Финита, блин, комедия. Подхожу и виновато смотрю в пол. Но Ульянов неожиданно протягивает мне лошадиную щетку:
– На-ко вот, потри спину.
И опирается о стену в расстрельной позе. Я сую в петлю две ладони. Вкладываясь, тру, мысленно представляя, как жесткий ворс достает до замполитовских легких, почек, до позвоночника. Плуг довольно кряхтит.
– Все, хорош! Одеваешься?
– Так точно!
– А ну, подожди меня в предбаннике. Чай попьем!
Такая доброжелательность… Как некстати. Уже время. В роте скоро построение. Там три калеки. Остальные в увольнении. Засекут. Будут искать. Даже Шерлока Холмса вызывать не надо. Вон он где, этот Сладков, в бане. Будьте любезны, возьмите зубную щеточку, полотенце, и на гауптвахту. А потом вызов к комбату, разбирательство… Самоход есть самоход. Не рано ли, месье, расхолаживаетесь? На втором-то курсе? Мысли эти носятся в черепе, как мотоциклист-циркач под куполом. Я мгновенно натягиваю обмундирование. Спасибо сержантам, научили. Надо быстрее рулить! Все… Поздно.
– Сладков… А знаешь что, пойдем ко мне. Я живу недалеко. Что тут чай, можно и покрепче кое-чего придумать.
Замполит озорно подмигивает. Я натянуто улыбаюсь. Мы вместе уходим. Конец. Теперь меня не найдут даже в бане.
Пять минут, и мы в теплой уютной квартире. Я смущенно стягиваю сапоги. Разматываю свои портянки. Легкое амбре, как с птицефабрики. Николай Иванович не обращает внимания. Он нежно заталкивает меня в комнату. А там, в кресле… Воздушное и бело-кудрявое создание. Халатик. Нога на ногу. Создание пилочкой точит ногти. Мадмуазель. Она бросает на меня взгляд. Из-под ресниц. Оценивающий. Плуг, притихший было, вдруг оживает.
– Дочь… Маша. А это Сладков. Курсант Сладков.
Мама. А не маневр ли это, имеющий далекую сводно-семейную цель? Не-не-не. Я пока не готов. Медленно даю задний ход. Выдавливаю себя в прихожую. Папа и дочь смотрят на меня разочарованно. Я мямлю:
– Товмайор, там Мандрико… Ищет меня, наверное.
– Да брось ты!
Плуг ошибочно определяет причину моей половой нерешительности. Курсант ответственный, курсант переживает. Он показывает мне пальцем на кухню. Там оформленный стол. Сам крутит ручку стоящего на холодильнике Та-57:
– Але! Второй батальон! Мандрику мне!
У меня подгибаются ноги. Скребу ногтями по обоям. Ну что ж. Вот и все. Слышу, как взводный рявкает в трубку с того конца провода:
– Я, товарищ майор!!!
– Александр Васильевич! Не волнуйся! Курсант Сладков… Нет-нет, ничего не случилось! Он у меня. Я его забрал из бани.
«А в ответ тишина… Он вчера не вернулся из боя…»
– Все, Мандрико, давай занимайся! Я его позже отправлю!
А дальше все как во сне. Какие-то бочковые огурцы хрустят на зубах… Ах, да, перед этим рюмочка водки. Голос Плуга в тумане: «Как там, Суворов… Последнюю рубашку… Продай, но выпей!» Суворов… Что мне генералиссимус, когда у меня такая встреча предстоит. С лейтенантом Мандрико. Впрочем… Как ни странно, все обошлось. Прибыл, доложил. Бешеный только скрипнул челюстью. Кинул рукой:
– Становитесь в строй.
И неделю со мной не разговаривал.
Теперь вот сижу в раздевалке бани имени Карбышева. Надо встать. Зайти в душевую. Собрав силу воли, встать под душ, намокнуть. Намылить все тело от головы до пяток хозяйственным мылом. Сжав зубы, снова встать под воду. Потом, натерев себя полотенцем, одеться и выскочить в темноту. В строй. Надо…
– Так!
Опять «так». Услышав это слово, я жду от командиров какой-нибудь гадости. Зашедший в казарму взводный настроен решительно:
– Так, товарищи куранты! Псамое!
Мандрико сует свое «это самое» тут и там! «Псамое, псамое»!!! У него есть еще одно слово-паразит: «веселее»: «Веселее бежим!» или «Веселее рассаживаемся!». «Веселее учим обязанности!» Словно мы каждую минуту, как дебилы, должны ржать и прикалываться. Однажды наше отделение во главе с Колпащиковым отправили в город. Пять человек с оружием, остальные с лопатами. Похоронная команда и почетный караул. Почил ветеран войны. На кладбище заколотили гроб и опустили в могилу. Грянул салют. Потом соответствующая тишина. Только звон штыковых лопат и глухие стуки о крышку мерзлой земли. Взводный все это время стоял, облокотившись локтями на оградку соседней могилы. Спиной к процессии. Заскучав, он вдруг обернулся, громко и четко подал команду:
– А ну, веселее, псамое, закапываем! Веселее!!!
Родственники, мягко говоря, охерели. А мы засуетились, забегали, как орудийный расчет вокруг «сорокапятки», желающий как можно быстрее произвести выстрел по набегающему фашистскому танку. Стоп. Вернемся в казарму.
– Так, псамое!!! Смирно! Вольно.
Мы стоим в строю в расположении и виновато (самая беспроигрышная гримаса) глядим на нашего взводного.
– Вы, псамое, советские люди?!
Молчим. Черт знает что… Белогвардейцы, что ли? Ка́ппелевцы? Казаки атамана Шкуро?!
– Сермагомбедов! Вы советский человек?!
Сэр медлит с ответом. Мандрико вскидывает густые брови:
– Не понял!!!
– Так точно…
– Не слышу!!!
– Советский!!!
– А вы, Охотников? Советский человек?!
Мы быстро устаем от поднятой темы. В строю начинают язвить: «Антисоветский, блин…»
– Разговоры, псамое! Так! Завтра надо встать пораньше и выполнить свой гражданский долг!
– Так мы военные вроде…
– Отставить, Охотников! Общегражданский долг! Это значит, для всех людей…
– А мы кто, люди, что ли?
– Закрыть рот!!! Сладков, вы бы на семинарах так умничали!
– Да это не я, товарищ лейтенант!!!
– Так, все! Хватит! Итак… Завтра выборы. Торжество демократии. Ясно, псамое!!??
Мы вымотаны. Сегодня суббота. Во всем цивилизованном, «общегражданском» мире выходной. Но… У военных есть такие три хитрые буквы. ПХД. Парко-хозяйственный день. Всеобщая уборка. На полдня. Как любит повторять Штундер? Не знаете? То-то. Вот его очередная мудрость: «До обеда ПХД, а потом целый день выходной». Садись, товарищ майор, два балла вам. По математике и по логике. В связи с грядущими выборами в увольнение никого не пустили. Всей ротой казарму дрючили. До блеска. Старшина так и сказал: «Чтоб как у кота яйца!!!» Замотались. Вечерняя поверка прошла. И вот теперь ответственный по роте, наш любимый взводный, нам парит мозги. «Долг…» «Демократия…» Все вокруг да около. Никак не возьмем в толк, что он от нас хочет.
– Поднимать утром вас никто не будет.
– Спим до обеда, что ли?!
– Нет!!! Отставить!
– А как?
– Самим надо встать, заправить постели и сходить в клуб проголосовать.
– Так к обеду и проголосуем!
– Охотников! Я тебе, блядь, дам «к обеду»!!! – Мандрико резко теряет терпение. – Все! Разойдись! Сержанты, ко мне!!!
– Рота, отбой!!!
Дежурный, как всегда, подает команду так, будто поднимает роту в атаку. Воплем. Нет чтобы нежно… «Ребята, спокойной ночи… Хороших снов вам…»
Прижимаюсь щекой к ватному бруску моей курсантской подушки. Подо мною не раз во сне представляемый дамой матрас. Блин, взводный своими выборами весь сон перебил, устал, называется. Перекидываю тело на спину. Вытягиваюсь, взявшись за кроватные трубки за головой. Выборы… Вспоминаю, как это бывает у нас, дома, в Монинском гарнизоне. Утром воскресный семейный завтрак. Обычно папа убегает потом на стадион. «Дыр-дыр» – побегать в футбол. Потом баня, пиво, водочка и заплаканная мама… «Валера! Ну, опять вот так…» Однажды батя вот так после воскресного футбола пропал на три дня. Вернулся, вернее, ворвался в квартиру с обиженным видом. В повседневной форме. В кителе, в «брюках об землю». Быстрым шагом промчался по длинному коридору прямо в ванную. Там мама замочила белье. Папа схватил его и со всей силы стал полоскать… Вот это ход! Отвлекающий, так сказать, маневр. Мама была в слезах.
– Я в политотдел пойду!!!
Папа, кидая прокисшие простыни в желтую воду, оглянувшись на дверь, огрызнулся:
– Да иди куда хочешь!!!
И мне, вполголоса:
– Скажи ей… А то правда пойдет…
Но в дни выборов у нас в семье таких фортелей не бывает. Папа надевает штатский костюм. Белую рубашку, пиджак и брюки. Мама – голубое нарядное платье. Взяв друг друга под руки, они убывают в Дом офицеров. Как-то я увязался с ними. На площади дуют в медь музыканты академического оркестра. Люди торжественно, парами и поодиночке, входят вовнутрь. Там – огромное помещение. Все идут к столам у стены. Лица граждан торжественны и сосредоточенны. Им выдают бумаги. Они что-то пишут и опускают их в щелочки обитых красной материей тумб. Без обсуждений и лишних слов. Чинно, без суеты… Суеты… Суеты… Воспоминания успокаивают меня. Проваливаюсь сквозь матрас, как в дрожжевое тесто… Матрас-матрас, дай хоть раз… Я сплю.
Черт… Что за черт. Гармошка… Я открываю глаза и лежа смотрю в темноту. Казарма. Ночь. Горит только выкрашенная в красный цвет лампочка – дежурное освещение. Если бы грохотали пушки, я б, наверное, спал. А тут звуки музыки. Приподнимаюсь на локте, выворачиваю шею: ефрейтор Банков, в кальсонах, в пятне кроваво-блеклого света, как перед театральной рампой, сидит и перебирает кнопочки на баяне. Скрип кроватей вокруг усиливается. Рота зашевелилась.
– Банков, ты что, идиот?!
– Миша, я тебе сейчас гармошку порву.
Из недр спального помещения в ночного артиста прилетает сапог. Бац! Ефрейтор вскакивает.
– Блядь, вы что, охуели?!!
– Так! А ну спокойно, псамое!!!
Из темноты бесшумно, как егерь-разведчик, выскальзывает Мандрико. У него доверительный тон:
– Демократия, псамое… Товарищи курсанты, выборы… Играй, Банков, играй…
Понимая, что уснуть нам уже не дадут, матерно бурча, на ощупь натягиваем на себя обмундирование. Клим одевается первым и как есть, в п/ш, в сапогах, снова ложится в койку, на чистую простыню. Я толкаю его. Рота неспешной толпой стекает по лестнице вниз. Демократия… Как говорится, что-то в этом безобразии есть. Бредем по морозному воздуху в сторону клуба. От других казарм отделяются такие же группы. Чуть-чуть светает. Пять тридцать. Холодно. Пять сорок пять. Пять пятьдесят. Пятьдесят пять. Всей кожей, всей своей покрытой пупырышками шкурой ощущаю приближение бури. Показалось? Да нет… Слышится гул. Клуб охвачен мрачной, колышущейся курсантской толпой. Пар дыхания, оформленный в огромное облако, возвышается над головами. Вот так, наверное, ощущает себя солдат перед атакой. Мне мерещится лес длинных копий, устремленных вверх и вперед. Так, наверное, боевые отряды Александра Невского ждали столкновения с псами-рыцарями на Чудском озере. Я замечаю, что на клубном входе, большом, величавом, фундаментальном, сняты с петель огромные деревянно-стеклянные двери. Три. Два. Один. Спрессованные тела образуют критическую массу. Треск репродуктора. Гремят первые аккорды Гимна СССР. Six o'klock! Штурм! Двухтысячная толпа, завывая, кидает себя вперед. О боже. Какой там Зимний дворец в питерском Октябре! Деревянные элементы клубного входа трещат, как лед под атомным ледоколом «Ленин». Жестокая давка. Я стою и смотрю на все открыв рот. Задние ряды давят, уперевшись растопыренными пальцами в шинельные спины тех, что впереди. Мне кажется, что вот-вот и огромный угол здания нашего клуба отвалится под давлением демократии. У входа закручивается большой серый водоворот. Невидимая сила начинает всасывать курсантскую биомассу вовнутрь. С каждой секундой процесс этого всасывания ускоряется. В дверной проем втягивает и меня и тут же выплевывает в фойе. По нему со скоростью курьерского поезда двигаются несколько очередей.
– Пятая рота! Сюда!!!
Мне суют в руки бумагу. Что там написано? Нет, прочесть не могу, все мелькает. Слалом! Я прочеркиваю сунутой кем-то ручкой три загогулины. Дальше, дальше. Толпа несет меня вдоль урн. Еле успеваю протиснуть свое волеизъявление в широкую щель. Меня выбрасывает в коридор, в нескончаемый черный ход. Так, наверное, при диарее ураганно мчится вишневая косточка по курсантской прямой кишке. Проскакиваю вдоль длинных прилавков. Мама! Так здесь чип на выезде. Умудряюсь на бегу поменять мятый рубль на коржик и варенец. Тьфффу!!! Накопленная в фойе кинетическая энергия выстреливает мной в кинозал. Ух… Темнота… Сотни жующе-храпящих курсантских тел. Какой фильм? А… какая разница. Быстро чифаню и засыпаю в неудобном клубном кресле, сжатый полированными подлокотниками с двух сторон.
– Так! Пятая рота!!! Строиться!!!
Темнота зала не дает понять, кто так орет. По-моему, голос Ерша. Огрызаюсь:
– Демократия, че орешь?!
В отличие от меня сержант Ершов распознает голоса моментально.
– Сладков!!! Я тебе дам демократию!!! Бегом строиться!!! Веселее, псамое, строиться!
Ну… Уж этот голос я узнаю из тысячи!
А наутро по всему училищу расклеивают стенгазеты. Срочная информация, факты, комментарии. Лучшим батальоном объявляется тот, что о́тдал свои голоса самым первым. Худшим тот, что последним. Лучшая рота. Взвод. Отделение. Первый проголосовавший курсант – герой месяца. Последний – чуть ли не предатель Родины. На фотографиях – искаженные давкой лица лидеров. В санчасти – пятнадцать раненых, простите, пострадавших при штурме. Ерунда… Троих со сложными переломами отправляют в окружной госпиталь. Ничего, до следующих выборов заживет. Демократия, вперед! Побеждает сильнейший!
Как-то я читал у Роберта Льюиса Стивенсона… Роман про колонистов. Так там одного чудика, в Индии, закопали в землю на полгода. Откопали, а он глазами луп-луп и задышал. Йог, твою мать! Вот бы у нас в КВАПУ такое практиковалось. Закопали тебя вон там, во дворе, у казармы. А потом через четыре года обратно… По щекам похлопали, разбудили… Вот, пожалуйте, вы уже лейтенант. Получите поплавок и диплом. Свобода!
Нет, к сожалению, машины времени в жизни не существует. Группа Макаревича, конечно, не в счет. Хотя… Сам я давно уже научился мысленно перемещаться в пространстве, абстрагироваться от курсантской действительности. Секрет прост. Книги. Я читаю всегда и везде. Выпадаю из мира кроссов и караулов, лекций и семинаров. Штудирую все подряд: детективы, любовные романы, эссе. Нет, есть у нас, конечно, и научная литература. Но… Для моего понимания она трудна. Я, например, никак не могу осилить «Капитал» Маркса. Ну не идет у меня. Хватает сил лишь прочесть эпиграф, начертанный ручкой предыдущего курсанта-чтеца. Что-то типа: «Дорогому курсанту от Карла». Или: «Эта книга сделала меня лысым». «Капитал» пачками приносят специально назначенные военнослужащие. У них внештатная должность, ее название звучит как-то по-бабски: книгоноша. Получают они в библиотеке стопки книг и, пыхтя, тащат в аудиторию для самоподготовки. Один плюс – возможность перемещаться вне строя. Меня к этому делу не привлекают. Вообще стараются, чтоб я был всегда на виду. Так вот о книгах. Есть у нас еще секретная литература. Доставляют ее из секретной библиотеки.
В больших фанерных опечатанных чемоданах. Два курсанта. Один берется за неудобную ручку с одного боку, другой с другого. Взяли и понесли. Для таких поручений людей отбирают старательно. Чтоб, не дай бог, не схватили чемодан и не свалили за кордон. А что, прыгнут на Увале в автобус шестого маршрута и айда! Прямиком куда-нибудь в Родезию или в ЮАР.
Кандидатуры «секретчиков» утверждает сам начальник особого отдела КВАПУ, майор военной контрразведки Фицов. Его кабинет находится на втором этаже большого учебного корпуса. Фицова мне увидеть пока не довелось. Но я знаю, он есть. В курсантской среде о нем часто калякают. Как о личности загадочной и зловещей.
И вот… Произошел тут у нас один случай… Мы с Климом свалили в чипок. Дождались, пока толпа старших курсов схлынет, и наелись досыта, до базедовой болезни, до кишечных колик, до естественного переполнения желудков и пищеводов коржиками и варенцом. Надо сказать, пришлось для этого пожертвовать даже первым часом обязательной самоподготовки. И вот, булькая животами, заявились мы на второй час САМПО. Как раз «вовремя». Нашему замкомвзвода, сержанту Колпащикову, как раз захотелось поиграть в «своего парня». У нашего замка такое случается. Он начинает апеллировать к аудитории. Мол, видите, какие у нас есть нехорошие товарищи. Все, мол, сидят в аудитории как порядочные, учат. А эти двое набили утробы и вот теперь сидят в углу, икают бессовестно. А я, мол, хороший. В доказательство Колпак предлагает бросить жребий. Спички тянуть. Кому короткие достанутся, те пойдут в чип. Но уже не только для себя, для всех. Сержант Ершов моментально зажимает в руке двадцать спичек. Я смотрю, Клим занимает очередь.
– Ты куда, дядя?
– Нечестно! Все тянут, и мы должны.
– Вот дурачок! Закон подлости! Сейчас нам выпадет!
– Да ничего не выпадет!
Естественно, выпало. Взял Колпак чемодан, вытряхнул оттуда секретку и, пустой, вручил нам. Вместе с собранными деньгами. Мы пошли и тут же набили чемодан коржиками и бутылками с молоком. Кряхтим, волочем обратно. Прямо через плац. И тут… из темноты (зима, уж на небе звезды) надвигается на нас фигура. Если б это был Вий, Фантомас или, скажем, Всадник без головы, я б, наверное, не так испугался. А это… Да-да. Наш кваповский граф Дракула. Ну, то есть АГаШа (аббревиатура), Александр Григорьевич Штундер.
– Здражела…
– Стой!!!
Ротный впал в ступор. Еще бы, курсант Сладков волочет куда-то чемодан с секретной литературой. Не иначе на продажу… Я впервые видел нашего герр-майора в таком замешательстве. Он обошел нас вокруг. Заглянул каждому в глаза. Зачем-то проверил, потрогал печать на чемодане… А ее нет, этой печати.
– Вы куда это несете?
– В аудиторию.
Майор громко сглотнул. Решился.
– А ну открывай…
Секретное содержимое звякнуло. Штундер снял шапку и рукавом шинели вытер вспотевший лоб.
– А где литература?
Я пожал плечами. Клим тоже молчал. Штундер помял шапку в руках.
– Где секретка?..
– В аудитории.
Ротный закрыл рот. Выпрямился. Натиснул шапку. Принял спортивную стойку (руки за спину, плечи развернуты) и несколько раз перенес вес тела с пятки на носок и обратно. Затем, глядя на меня, вскинул руку к головному убору.
– Курсант Сладков!
– Я!
– Объявляю вам трое суток ареста!
– Есть трое суток ареста…
– Курсант Клименок!
– Я!
– Чемодан отнести в роту! Доложить старшине! Получить оружие! Сопроводить курсанта Сладкова на гауптвахту!
– Есть!!!
И обернувшись ко мне:
– Вы арестованы!
Пока волокли чемодан, Клим бубнил: «Слон, ну а я-то в чем виноват?!!» В чем, в чем… Зачем ты тянул эту вонючую спичку? Хорошо, хоть сержантам нашим еда не досталась. Наряд по роте коржики выкинул, молоко вылил, а бутылки разбил. Во всяком случае, дневальные Штундеру так и доложили. Поглаживая животы.
Вернемся к литературе художественной. К ее роли в моей курсантской жизни. Хранится она в обычной библиотеке. Каждый перерыв между лекциями там толпа. Конечно, за духовной пищей давки такой нет, как в чипе. Но все же. Библиотекарши – дамы в возрасте. Лет по двадцать пять – тридцать. Обслуживая курсантов, они едва поспевают.
– Мне Дюма, пожалуйста! «Графиню де Монсоро»!
– Сейчас посмотрю… Нет «Де Монсоро»!
– «Учителя фехтования» дайте!
– Пожалуйста!!!
Вот бы в чипе так было:
– Икру, пожалуйста! И бутылочку коньячка!!
– Вы знаете, к сожалению, коньяка сегодня нет!
– Ну, тогда «Золотую осень», будьте добры… Пару бутылочек, по рупь десять!
– Прошу вас…
Такого у нас наверняка никогда не будет. А вот книги… Некоторые кваповские букинисты закручивают с библиотекаршами роман. Чтоб добраться до изданий подефицитнее. Или вот мой товарищ с четвертого курса, Серега Волков, повернут на разгадке кроссвордов. Раз в неделю одна из его библиопассий заводит Сержа в училищное хранилище, в подвал, где он копается в пыльных пачках старых журналов. Оплачивает он такие походы там же в подвале, сдержанной нежностью, свойственной галантному кавалеру в курсантских погонах.
Я для таких акций еще молод. И книги мне достаются лишь те, что возможно получить в порядке живой очереди в библиотеке. Зато потом… Открываешь страничку, и ты уже не в наряде по роте, а где-нибудь во Франции семнадцатого века. И вокруг тебя уже не курсанты и сержанты, а гвардейцы кардинала, королевские мушкетеры, ну, или четыре танкиста и собака, на худой конец… Вот тут дочитал «Монте-Кристо». Графа. Лег в коечку солдатскую после команды отбой. И привиделось мне, как я, молодой генерал в парадной форме, весь в орденах, вышагиваю по КВАПУ. После выпуска. Лет пять-десять спустя. Как граф Монте-Кристо после отсидки. И начинаю мстить…
– Так, вы кто такой?! Немедленно! Подойдите ко мне!!!
Это я останавливаю старенького, сгорбленного старичка. Ба, Штундер!
– Упор лежа принять!!!
– Товарищ генерал…
– А ну веселее!!! Сто раз отжаться!!!
Старичок Штундер отжимается два раза и падает, свернув шею, ткнувшись в грязь обрюзгшей щекой. Замирает. Я переворачиваю его носком ботинка на спину, как американский солдат пленного «чарли» во вьетнамской хронике (показывали нам ее тут намедни). Все. Готов Штундер. Несите его на Арлингтонское кладбище. Эх… Вот это сон.
Я читаю всегда и везде. Вот даже сейчас, когда наступила моя очередь драить сортир. Чтоб не влететь, проделываю некую манипуляцию, заворачиваю книгу в газету. Делаю такую пухлую суперобложку из «Красной звезды». И мои приготовления не напрасны. Едва я углубляюсь в чтение, в туалет заходит Колпак. Инспекция.
– Так… Как вы тут, Александр Валерьевич?
Со скучающим видом, как хлам, швыряю газетный пакет в огромный ящик для сортирного мусора. Вытряхиваю туда же мятые газетные лоскуты из приочковых урн. Колпак, глядя на меня, брезгливо морщится и уходит. А я выуживаю из мусорки книгу обратно. Выкидываю газету, достаю новую. Надо же… Только что был богатейшим графом, а нынче курсант КВАПУ, копаюсь в говне. Вот тебе и машина времени…
– Ну… Теперь у вас «лыСоветская власть»!
Серега Волков с четвертого курса хлопает меня по плечу.
– Поздравляю, чувак!
Я в шоке. В смысле, я тащусь, я балдею, кайфую, нахожусь в стоянии эйфории, испытываю экстаз. А как вы хотите? Наш взвод переводят от Штундера в другую, новую роту. Командовать этой ротой назначен капитан Лисовец. Отсюда и выражение – «лыСоветская власть». Все. Па́ли оковы. Вот бы Колпака, Ершова и Калиничева в старой роте оставить. Но… Такие чудеса только в сказках бывают. А КВАПУ – тяжкая быль.
Вроде и комбат у нас поменялся. Был полковник Митюхин, Пельмень, а теперь прислали какого-то Тимченко. Мы его и не видели еще. Комбат такая величина, что не всякий месяц его встречаешь. Вот у нас в Монино полковников и генералов как собак нерезаных. А когда я сюда приехал, так через неделю от сержантов шарахаться начал, не то что от офицеров… Но ближе к теме, как говорится.
Два переезда, как известно, равняются одному пожару. Это на гражданке. В армии это соотношение один к одному. Вон, в прошлом году в соседнем батальоне менялись местами две роты. Все происходило в одном здании. Делов-то, одним подняться на этаж, другим на этаж опуститься. Не тут-то было. Роты произвели настоящую эвакуацию. Содрали паркет, линолеум, демонтировали бытовые и Ленинские комнаты с полированными панелями и зеркалами. Сняли стенды служебной документации, выкрутили все лампочки и розетки, сковырнули дверные ручки. Все это перенесли в другую казарму и принялись приклеивать, вкручивать и вставлять по новой. Два месяца они все в пыли и побелке ходили.
Мы справились за полчаса. Просто взяли свои шмотки и явились в другое расположение. Затем отправились на САМПО. Правда, не все. Я в последний момент, вроде как случайно, промахнулся мимо выхода и вернулся обратно в спальное помещение. Очень хотелось есть, но не было денег. Попытался вытеснить ощущение голода сном. Упал поперек наших с Климом новых кроватей и провалился в сладкую дрему. Реальность вернулась ко мне, как всегда, нежданно. Я, ощутив во сне какую-то необъяснимую тревогу, открыл глаза и с трудом навел резкость. Надо мной руки в боки стоял Саша Бешеный. Я среагировал молниеносно:
– Александр Васильевич, дайте, пожалуйста, три рубля. Взаймы.
Взводный выдвинул вперед челюсть, сжал губы и выдохнул вбок. Потом нервно махнул рукой и ушел. Все, кто был в расположении, громко заржали. Оказывается, Мандрико стоял надо мной минут пять. Сначала слушал, как я храпел. Потом стал уговаривать. Нежно, как слуга барина:
– Александр Валерьевич… Подъем… Просыпайтесь… Александр Валерьевич… Вставайте…
– Хррр! Хррр!
– Александр Валерьевич (чуть громче), подъем!
– Хррр! Хррр!
– Сладков, псамое!!! А ну встать!!!
– Хррр!!!
Находившиеся в роте курсанты затихли. Сеанс воздействия факира на змею продолжался. Бешеный применил гипноз. Он сверлил меня взглядом. И, о чудо, я поднял веки. И тут же произнес свою фразу. По поводу трешки взаймы. Плюнув в сердцах, мой командир удалился. Черт. Делать нечего. Надо идти на САМПО.
– Смирнааа!!!
Я торможу, резко, как коньками на льду. В роту энергично входит небольшого роста, в капитанских погонах, толстенький человек.
– Вольна!!!
Зыркает на меня. Подхожу, тремя последними шагами грохая строевым. Осуществляю воинское приветствие (честь отдают только бляди), замираю по стойке «смирно».
– Товарищ капитан! Курсант Сладков…
– Ооо!!! Так это вы… тот самый курсант Сладков?
В уголках глаз капитана – лучинки морщин. Он добро, по-отечески мне улыбается. На его лице – радость. Я на всякий случай молчу. Скромно улыбаюсь в ответ. Лисовец (естественно, это был он) указывает мне рукой, как радушный хозяин, в сторону канцелярии:
– Прошу вас ко мне.
Он заходит первым, я следом. Встаю по стойке «смирно». Вежливость в таких случаях – мой конек. Лисовец занимает за столом рабочее место. Внимательно глядит на меня. Молчит. А мне кажется, нас связывают невидимые флюиды. Наконец-то. Неужели реализовались мои самые сокровенные мысли? Я выделен из толпы. И отныне я, а никто другой, буду таскать картошку домой командиру роты. Из погреба или из гаража. Пришел мой черед. Я нукер, ординарец! Ротный, видимо, понимая мое смятение и мои мысли, торопится их подтвердить:
– Сладков… Надо выполнить одно важное поручение. Очень важное…
Черт возьми, я ошибся. Все гораздо глубже. Ротный писарь-каптенармус, нукер, это – херня. Есть люди по-настоящему доверенные, приближенные… Элита… И я в нее, похоже, проскакиваю. Я буду выполнять самые тонкие поручения командира. «Время выбрало нас!»
– Так вот, Сладков…
Без приглашения подсаживаюсь к столу. Гляжу Лисовцу в глаза. Ротный, покопавшись в столе, поднимает к моим глазам медицинский скальпель. Я сосредоточенно молчу. Ответственный момент. Так, видимо, Берия ставил Курчатову задачу на создание атомной бомбы.
– Видишь этот скальпель?
Сакраментально выдыхаю:
– Так точно!!!
Ротный отмеряет ногтем часть лезвия.
– Надо взять и вот столько сточить. Справишься?
Я подаюсь вперед. Мой вовсе не технический мозг логично дает подсказку.
– Товарищ капитан, зачем стачивать, это долго… Разрешите, я его обрежу.
Ротный закрывает глаза и воет, раскачивая головой:
– Нееет… Точить будешь… Об камень… – И уже криком: – Чтоб заебаться!!!!!!!
Ну а дальше, собственно…
– Встать, скотина!!! Почему не на САМПО?!
Меня как взрывной волной выносит обратно к выходу.
– А ну пошел!!! Ублюдок!!!
Да… Рано радоваться. С новым ротным у меня тоже, мягко говоря, не заладилось. «Лысоветская власть», блин…
У нас сегодня праздник. Нет, вы не поняли. Спортивный праздник. Он случается каждое воскресенье. И называется этот праздник – лыжный кросс. Обычно бежим «червонец», ну, в смысле десяточку. Но сегодня командиры расщедрились. Тридцатикилометровая дистанция. Лыжи в КВАПУ – это культ. Мы встаем на них утром вместо зарядки, днем, на физподготовке, вечером (если Мандрике мысль такая в голову ударит) и обязательно по воскресеньям. Интересно, успеваю я за зиму вокруг планеты оббежать или нет? Условно, конечно, не покидая нашего леса. У нас, правда, два курсанта из Молдавии попытались проложить свой маршрут. Стартанул батальон на десять километров. Всего-то замкнутый круг прокатить. Лыжня проложена, кругом сугробы, не потеряешься. А товарищи-молдаване решили срезать. И пропали. Через день их лесник нашел. Поехал в лес за дровами, а тут, глядь, два курсанта. Сидят на пеньке, сопли замерзшие от носа отламывают.
Есть у нас еще один лыжник-фокусник, из Средней Азии. Прокряхтел он как-то полдистанции, а потом взял одну лыжу и сунул между березами. Хрясь! Все, к спортивным свершениям не способен. Вот человек! Ну подъехал бы поближе к финишу. Или от старта б далеко не отъезжал. А так брел наш узбек по сугробам пять километров. С обломками в руках. Еле дошел. Слава богу, как молдаване, не заблудился.
Вообще, забавно видеть, как товарищи из южных регионов Союза постигают науку ускоренного передвижения на снегу.
– На старт! Внимание!!! Маааарш!!!
Все укатили, а южане шлепают полозьями в арьергарде. Не скользят, а именно шлепают, бегут с досками на ногах.
У нас у каждого свои персональные лыжи. Ну как лыжи… Мы их называем «дубами». Я не знаю, где и какой забор разобрали, но из тех досок нам и соорудили спортинвентарь. Хотя… Чего я жалуюсь? Крепления, скажем, у наших лыж универсальные. Хочешь на сапоги, хочешь на валенки… Ширина полозьев сантиметров пятнадцать, толщина сантиметров пять. Мы свои лыжи любим. Пишем на них: «Вперед, на Берлин!» Правда, некоторые пишут «На Ташкент»… Но это не часто. Есть такие курсанты, что слепо верят в их боевые качества. Они натирают их воском, лыжной мазью. Даже покрывают дегтем при помощи паяльной лампы. А по мне, «дубы» они и есть «дубы». Их ничем не исправишь.
В подвалах казарм у каждой роты есть своя лыжная каптерка. И свой лыжный каптерщик. У нас, к примеру, эту должность занимает Дима Алиев. Ну по фамилии сразу видно – потомственный лыжник. Из Баку. Димка неплохой парень. Поступал из армии. Мне он еще с абитуры запомнился. В роли палача выступал, когда военные абитуриенты пытались провесить своего соратника, укравшего у них часы. Я помню, только старшекурсники сумели его спасти от суда Линча. Есть у Алиева пунктик. По поводу национальности. У нас часто бывает, увидит какой-нибудь преподаватель нацкадра, прерывает лекцию и спрашивает на весь зал: а вот вы, товарищ курсант, какой национальности? Дима парень заметный. Нос как клюв, чуб вороной. Сам рослый, широкоплечий. Джигит, короче. Ему этот вопрос часто задают. А вот отвечает он всегда по-разному. То азербайджанец, то армянин… А тут вдруг возьми и скажи на батальонной лекции, мол, грузин я. И тут загалдели наши представители солнечной Грузии. Они сами-то между собою спорят, кто из них настоящий грузин. До ножей дело доходит. А тут Дима со своим признанием. На самом деле Алиев – курд. Да, курд. И стесняться тут нечего. Их сорок миллионов на свете. Правда, они по многим странам разбросаны. Своей страны у них нет. Наверное, Димка этого и стесняется. Так вот Алиев – хранитель ротных лыж. Но за всеми не уследишь. Тут аврал какой-нибудь, заскочил кто-то раньше тебя, хвать твои лыжи и на воздух. А ты их готовил, крепления подгонял… Бардак, короче. Я признаюсь. У меня своих, персональных, лыж нет. Я и есть тот самый «кто-то», который заскакивает в каптерку подвальную раньше всех. С Димкой у нас отношения хорошие. Вот и пускает он меня до старта, часиков эдак за пять.
Итак, радостный миг настал. Весь батальон выходит через КПП № 1 с лыжами-палками на плечах. Вот и место старта. Выстраиваемся поротно.
– Марш!!!
Уходим первыми. Рубанки, а их в каждом взводе немало, рвутся вперед. Пыхтят, толкаются. Снег из-под палок летит. Зря. Бежим-то мы не на время. На выживание. А лыжня меж деревьев одна. Постепенно формируется колонна из четырехсот человек. Офицеры бегут в синих лыжных костюмах. Часть впереди, часть сзади. Лыжи у них спортивные. Мы в шинелях, с вещмешками за спиной. И тут появляется фокус-покус, изобретение нашей роты. Так называемая «группа здоровья». Во главе Пашка. Ну, то есть Эдик Пашков. Мой друг из Челябы. За ним я. Потом Клим и другие желающие. Так вот, он, Пашка, только мы отчаливаем, снимает с головы большую военную неудобную шапку, прям на ходу, кладет ее в вещмешок. А из вещмешка достает маленький вязаный чепчик. Напяливает на свой сообразительный череп. Достает магнитофон, вешает его на веревке на грудь, включает музыку, достает сигарету, прикуривает, и… Погнали! Три километра в час. В свое удовольствие. Как там сзади офицеры ни бесятся, как ни подгоняют лыжников из своего арьергарда – дохлый номер. Скорость не увеличивается. Стартануть, объехать колонну по сугробам? Как вы себе это представляете?! Трешечку на тонких лыжах по целине? Офицеры сзади, а мы здесь. Так и бредем с музыкой первые пятнадцать километров. До привала. А там… Настоящий праздник. Горячий чай из зеленых армейских термосов, сахар кусками, сало и сухари. Передвижной клуб, музыка времен войны… И наши политработники. Как без них? Тут и сам замначпо училища! Полковник Соколов по кличке Окунь. Или Рыбий глаз. Его даже наши офицеры так называют. Редкостно бесцветный человек. Амеба. Роста небольшого, головастый, вид строгий, партийный. А глаза у него действительно рыбьи. Приперся вот на место привала. Нет чтоб с нами на лыжах идти. А курсанты уже грызут сухари. Гремят кружками. Собираются кучками, болтают, хохмят.
– Во бля! И это чувырло здесь! Рыбий глаз!
– Окунь?! Вот чмо!
– Чмище, точно!
А Рыбий глаз вот он, слышит все. Стоит как оплеванный. Курсанты оборачиваются – и в рассыпную. А этот… Не рассмотрел, видать, своими бельмами, кто ему такую прелестную характеристику выдает. Повернулся и пошел. Офицеров драть. Лицо злое.
Я с Соколовым сталкивался лишь раз. Причем в прямом смысле этого слова. Как-то послали меня ребята в чипок за провиантом. Денег наших общих хватило на банку повидла и на десять коржиков. Замешкался я в фойе клуба. И вдруг кто-то меня сзади резко толкает. О! Полковник Соколов. Налетел на меня, торопился, видать, куда-то. Банка из рук, об пол, вдребезги. Накрылся наш фуршет после отбоя. Посмотрел на меня Окунь презрительно своими водянистыми глазами и дальше пошел. Я б, наверное, на его месте поступил по-другому. Вынул бы рубль из кармана, протянул курсанту и сказал: «На, сынок, купи себе другую банку. А то вечно вы, нехваты, голодными бегаете». Да я б наверняка этот рубль и не взял, но было бы не так обидно за повидло.
Втыкаю лыжи в снег. Палки. Рядом Клим, Пашка. Курят. Вот здоровье, у меня от одного запаха табака голова кружится.
Чай, сало, сухари, набитое пузо. Старт. Рубанки, «группа здоровья». Домой, в казарму, возвращаемся уже затемно. С грохотом складываем лыжи под койками. Праздник окончен. Завтра нас ждут унылые будни.
– Новый суточный наряд! Приготовиться к построению на развод!
Построение через двадцать минут!
Ох, как не хочется вставать… Всем плох наряд, кроме одного. Перед заступлением разрешено поспать. В койке, как человеку. Немного, минут сорок или час, но и это прекрасно. Мой друг Клим тоже идет в наряд, но сон игнорирует. Заложив ногу на ногу, он в позе белогвардейского офицера сидит на стуле и просматривает «Советский спорт» за прошлый год (центральные газеты доходят до нас довольно быстро). Эдик Пашков, Паша, пошел курить. Да он все время курит. Клим, Паша и я – будущие дневальные. Рота может спать спокойно. Надежнее парней не сыскать. Госграница на замке, ключ у начальника заставы, дубликат у моджахедов. А если серьезно… Я никак не могу взять в толк. Зачем этот наряд нужен? Один дневальный всегда стоит у входа. На специальном резиновом коврике (без него можно пол насквозь протоптать). Если в роту заходит чужой, дневальному положено проорать: «Дежурный по роте, на выход!» Если кто-то из командиров – закричать: «Смиррнааа!» Вообще-то у гражданских это называется стоять на шухере. Один стоит, остальные сутки напролет машут швабрами и «машкой». Швабра – это понятно, оружие войскового пролетариата. А «машка»… Железное сооружение: лом вместо ручки и тяжелая платформа полметра на полметра, сваренная из железного прутка. Ко дну этой платформы намертво прикручены в ряд несколько щеток с коротким жестким ворсом. Для чего? Чтоб драить пол, измазав перед этим щетки мастикой. Тоже вот не найду логики в применении этой вонючей субстанции. На хрена этой мастикой пол натирают? Ладно… В конце концов, эта процедура мне больше напоминает смесь бальных танцев и гиревого спорта. Курсант с «машкой» на «взлетке» символизирует мощь и грацию. Он почти что танцует, он толкает тяжелую платформу, как партнершу, сначала в одну сторону, отправляя в свободное плавание. Но в последний момент резко дергает ручку, привлекает «машку» к себе и тут же отталкивает ее в противоположном направлении. Танец наших предков рок-энд-ролл! Это надо видеть.
– Построение через пятнадцать минут!
Дневальный надрывается, выталкивая своими командами нас на промерзлый плац. Сержант Загоруй, наш будущий дежурный, не слыша команду, чистит бляху ремня. Блин, ну прям как «минус». В казарме пусто. Все на занятиях, на САМПО. Нас, заступающих в суточный наряд, человек пятнадцать. Рота, КТП, КПП, патруль. Кряхтя, поднимаюсь с кровати. Одеваюсь. И тут мой взгляд натыкается на курсанта Сидорова. И волосы мои под шапкой шевелятся. Курсант Юра Сидоров ведет себя, мягко говоря, нетривиально. Он выставляет на подоконник стакан. Граненый, классический. Из тумбочки достает медицинский пузырь. Я видел в санчасти, в таких хранятся разные препараты. Сковыривает ногтями резиновую пробку. Проводит горлышком у себя под носом. Фыркает.
– Уаа! Чистяк!
Я вижу, как Клим, подавившись воздухом, кашляет, потом замирает, не отводя от Сидора своих выпученных глаз. А тот, словно бармен «Золотого якоря», наливает себе стакан. Бортовой, до краев! Дневальный на входе как будто видит сквозь стены… Пытается предостеречь товарища от недостойного поступка. Истошным голосом он кричит:
– Заступающий наряд! Выходи строиться на развод!
Сидоров не обращает внимания. Резко выдохнув, он выливает стакан в утробу. Утыкает нос в предплечье, и… надев шапку, поправив штык-нож, как ни в чем не бывало рулит на выход. Ну ты даешь, парень… Чистый спирт. Это же форменный суицид. Ты ж на плацу упадешь сейчас, на разводе. Или блеванешь дежурному по училищу прямо на грудь.
– Ты видал?..
Клим кивает на Сидора. Я в ответ пожимаю плечами.
– Наряд, равняйсь!!! Смирна!!!
Стоим в строю битый час. Мерзнем, как псы на помойке. Новый дежурный, полковник Богданов по кличке Канарис, недавно прибыл из Свердловска. Он пехота. Минус тридцать для него ерунда. Канарис с кафедры тактики. Небольшого роста. Поджарый. Широкоплечий. Вечно утянутый портупеей. Мы его не то что уважаем, мы его любим. Он относится к нам как к детям. Без панибратства, но чувствуется исходящее от него сострадание, что ли… Сейчас Канариса как подменили. Он, что называется, в полный рост дрючит караул:
– Обязанности часового, товарищ курсант???!!!
– Услышав лай караульной собаки…
– Какой лай?! Сначала докладывайте!!!
Помдеж, майор Ушаков по кличке Фломастер (иногда мы его называем «майор Ишаков»), с кафедры философии, занимается нами, то есть всем суточным нарядом. Приставными шагами он движется вдоль рядов, останавливаясь нос в нос у каждого курсанта. Внимательно смотрит в глаза. Проникает взглядом в черепную коробку.
– Дневальный по роте курсант…
– Штык-нож поправьте, товарищ курсант!
– Дневальный по…
– Ремень подтяните!
– Дневальный…
Наша рота пятая. За нами, недалеко – наряд по контрольно-техническому пункту автопарка. Там курсант Сидоров. Сейчас состоится встреча на Эльбе. Сейчас…
– Дневальный по КТП курсант Сидоров!
Ушаков теряет дар речи… Кашляет… Скосив взгляд, я наблюдаю. Слышу, как Фломастер, сбившись с военной волны, говорит совсем не по-уставному:
– Чем… Чем от тебя воняет?
Сидоров, как бравый гусар, вскинув подбородок, громко и четко докладывает:
– Спиртом, товарищ майор.
Ну вот и все. Сейчас героя схватит охранка, в смысле, впаяют ему суток трое ареста. А дальше учебный совет, отчисление и убытие солдатом в войска. А может, он полоумный, этот Сидоров? Может, реально с ума сошел? Пресытился научным коммунизмом. Вон у нас в прошлом году курсант Ивашкин повадился курить прямо в спальном помещении, по ночам. Сигаретку в зубы, руки за спину и гуляет себе по «взлетке», пыхтит табачком. А на всякий вопрос, мол, «что ты, долбоеб, делаешь», отвечает металлическим голосом: «Хочу стать офицером-политработником!» Списали Ивашкина. Увезли в город на «чумовозе» под врачебным конвоем. И за другим курсантом подметили поведение необычное. Он, тоже по ночам, как Ивашкин (зловещее время для КВАПУ), неизменно приходил в бытовку и прижимался лбом к стеклу стоящего там аквариума. «Буль-буль-буль! Буль-буль-буль!» Выяснилось. Человек просто представлял себя в роли командира подводной лодки. Романтично, конечно. Но, увы, несовместимо с действительностью. И его тоже упекли в дурдом, бедолагу. А теперь вроде как на очереди курсант Сидоров. Вот сейчас на него как на привидение смотрит помдеж майор Ушаков.
– Что… Что?! Спиртом??!! Вы что, курсант, белены объелись?.. Нажрался?!!! Перед нарядом???!!!
– Никак нет!
Сидоров спокоен, как удав. Фломастер шокирован. Не может въехать в ситуацию.
– В смысле…
– Разрешите доложить?
– Докладывайте…
– У меня хронический фарингит. Два раза в день я посещаю санчасть. Там медсестра смазывает мне горло спиртовым тампоном. Перед нарядом я заходил в санчасть. Проходил процедуру. Доклад закончил.
Во дает. Ну и Сидоров. Правильно говорил старикашка Геббельс: «Люди быстрее всего верят в самую чудовищную ложь». Майор Ушаков, похоже, очередная жертва этой заповеди. Он смотрит на Сидорова уже не с возмущением, а с отеческой заботой.
– Вы службу-то нести сможете?
– Так точно!!!
И проходя дальше:
– Вот молодец курсант…
Развод окончен. Шурша сапогами по мерзлому асфальту, двигаем в роту. Настроение после «театра одного актера Сидорова», как ни странно, ухудшилось. Одних, понимаешь, за пьянку героями числят, а тебя, товарищ Сладков, за желтое очко в сортире с наряда снять могут. И запустить на «орбиту». Тфу-тфу-тфу, чтоб не сглазить!
Мы ходим по роте и заглядываем во все потайные уголки.
– Ну что, подмели в бытовке?
– Да что там мести, все чисто!
– Игорь, не надо, отстань ты от них…
Клим уперся и никак не хочет принимать наряд. Да, я понимаю, что они, эти старые дневальные, хоть и свои ребята, но все же чмошники. Не подготовили казарму к сдаче. Впрочем… Нам в любом случае сутки шваброй махать. Хоть чисто сейчас будет, хоть грязно. Но Клим непреклонен: «Пусть шуршат!» И они шуршат. А ведь месяц назад через эту Климову упертость мы сами мастеров спорта по мытью полов чуть не выполнили. Дело было так. Принимали мы наряд на аэродроме, по авиационному корпусу. У третьего курса. Ну как принимали… Никто нам его и не думал сдавать.
– Все, давайте, пацаны! Расписывайтесь! Вот вам печати, вот ключи, адью!
Клим прошел мимо старого наряда, как глухой. Заглянул под лестницу.
– Мойте.
– Че-го?
– Мойте. Здесь грязно.
– Вы че!
Кроме «вы че» у третьекурсников аргументов не нашлось.
Попререкались. Клим не подписывал. Начали мыть. А на Игоря Владимировича как нашло. Ходит и, как флотский офицер, пальцем по всяким закоулкам шаркает, только белой перчатки не хватает.
– Так, и вот здесь помойте. Здесь.
Я шипел на него, как гусь. Бесполезно. В итоге наши старшие коллеги были задержаны нами до ужина. Прощались они с нами сквозь зубы. Даже не с нами, а с Климом.
– Ну ладно, ребята…
– Давай, давай! Отдыхайте!
– И вам… Хорошей подготовки к сдаче наряда.
А что нам волноваться? По графику наряд у нас будут принимать «минуса». Вот там точно «ключи в зубы и адью». И вот он, следующий вечер. Открывается дверка. И… Ку-ку! На пороге вместо «минусов» наши вчерашние друзья. Довольные, как будто на родину вернулись из дальнего похода.
– Ну что, начнем?
Челюсти у нас опущены.
– А что начнем? Все чисто (вранье)!
Вместо ответа один из третьекурсников подошел в упор к Климу. Заглянул в его совиные глаза и прошипел:
– Все чисто… Если б ты знал, дружок, чего нам стоило… Весь график нарядов училищных переломать… Чтоб сегодня снова по авиатехнике заступить!
В общем, в расположении мы появились аж после отбоя. И старшина еще выдрал. «Не могли сразу сдать?! Не могли. Значит, плохо службу в наряде несли!»
Это воспоминания. Возвращаемся в реальность. Звенит сигнализация ружпарка. Дежурные, старый и новый, пересчитывают автоматы, пулеметы, пистолеты. А я беру в руки свое главное оружие. Швабру. Нас с тобой, подруга, целые сутки никто не разлучит. Дневальный должен всегда быть со шваброй. Это его охранная грамота. Не дай бог попадешься кому-то на глаза без нее, будешь жестоко выдран. Без швабры? Значит, бездельничаешь. Это неписаный закон.
Эдик Пашков, Пашка, уже топчется у тумбочки. Я захожу в Ленинскую комнату. Занимаю позицию «на Камчатке». Швабру ставлю рядом. Достаю О’Генри «Короли и капуста». Вот чувак был! Автор, я имею в виду. Объявили его в розыск, а он взял да и маханул в Гондурас, книги писать. Открываю первую страницу. Все, меня нет. Я там, в Америке. В прошлом веке…
– Рота! Приготовиться к отбою! Отбой через пятнадцать минут!!!
Ох ты, три часа как одна секунда. Казарма словно наполняется декорациями фильма про морской порт в жаркой Африке. Сто человек в белоснежных портках, голые по пояс снуют по маршруту спальное помещение – умывальник – обратно. Ну, прям мавры на погрузке фрегата.
– Жжжжжж!!! Жжжжж!!!
С зубной щеткой во рту «летит» Губы́ня. Курсант Власов.
Вова. Он длинный и нескладный. Точная копия артиста Крамарова. Увеличенная. Расставив руки в стороны, мелко семеня, Губыня зигзагами двигается по «взлетке». Изображает самолет. Ребра и кости проступают сквозь обшивку фюзеляжа (кожу), как лонжероны и элероны. За ним движется цирк. Армейское шапито.
– Давай-давай, Маленький!!! Давай!!!
Сержант Суховеенко и Запорощенко, по кличке Маленький, дергая ногами, идут на руках. Полотенца повязаны вокруг шеи. Мужские «хозяйства», болтаясь, вывалены наружу через беспуговичную ширинку армейской белуги. Зубная щетка зажата в зубах. Ну правильно. У них руки как ноги. Шкафы.
– Оба-на!!
Они синхронно спрыгивают на ноги и, гыгыкая, заходят в умывальник. А там – очередь в душ. Ну как душ… Обрезок шланга, надетый на сосок крана. Сейчас под струей ледяной воды фыркает Охотник:
– О бля! О бля!!!
Уступая место, он подмигивает:
– Кайф!!! Ну прям как бабу поимел!
Горячей воды у нас нет и никогда не было. И, судя по всему, не будет. Одна труба всего идет в казарму. Холодная. Для горячей воды коммуникаций не предусмотрено.
– Отбой, рота!!!
Муравейник успокаивается. Затихает. В казарме начинается ночная привычная жизнь. В умывальнике все тот же клуб ньютонов. Жадных до учебы. В зубах сигареты, в руках учебники. В сушилке преферансисты. В Ленинской комнате задолжники марксизма-ленинизма. Сдувают конспекты. В бытовой тусуются «нехваты». Кипятят в банках воду для вечернего чая. Потом, зажав эти банки полотенцами, торопливо семеня, уносят кипяток, скрываясь в темноте расположения.
Где-то там, во мраке, в правом углу от телевизора звякают гири, гантели, блины от штанги. Это начинает свой «кач» курсант Балонкин. Или, как называет его ротный, курсант Бидонкин. Это чудище прибыло к нам из войск. Из танковой дивизии Чебаркуля. Был отчислен из КВАПУ годом ранее. Теперь восстановлен на курс младше и попал к нам. Балонкин худ и сгорблен. Он никогда не моется (прям как революционер Че Гевара) и никогда не ходит на зарядку. Его донимает Фэн. То ведро воды на него выплеснет на подъеме. То ножницами чуб отхватит спящему. Но самая любимая шутка – заставлять Балонкина качаться. Для этого Фэн перед отбоем складывает ему в кровать весь ротный спортинвентарь. Гири, гантели, блины от штанги и сам гриф. И вот сейчас Балонкин, пыхтя и кряхтя, все это разгружает. Кто-то не выдерживает:
– Бидон! Хорош греметь!!!
Звеня ключами, из каптерки выкатывается старшина Пытровыч:
– Так! Усе! Ляхгайте! Спать! Отбой!
«Лягайте» это не нам. Мы драим туалет и умывальник.
Загоруй шуршит вместе с нами. Затем мы прометаем центральный проход, от телевизора до оружейки. Все. Клим остается с дежурным. Я и Пашка – отбой. Одно мгновение, и меня толкают в плечо.
– Да вставай ты!
– А?! О?! А! Где! Что!!! А??
Я вздергиваюсь, как бандит Промокашка на печке в фильме «Место встречи изменить нельзя». Действительно, что тут изменишь… Моя планида… Снова закрываю глаза.
– Давай, Слон, подскакивай! Службу пора нести!
Клим кряхтит, стягивая сапоги. По уставу спать положено, не раздеваясь. Разрешено снимать обувь и головной убор. А я никак не могу разлепить веки. Они как на клею. Клим треплет меня по голове:
– Давай-давай, сынок, а дядька пока поспит…
– Ты, что ли, дядька?
– Ну а кто? Ты, что ли?
Поправляю штык-нож и ухожу. Окончательно не проснувшись. Климу хорошо. Брыкнется сейчас спать, а мне службу тащить. У тумбочки уже бродит Пашка. Он, как ни странно, свеж. Даже оживлен.
– О, Слон! У меня предложение! У нас во взводе, с самого краю, койка пустая. Ты ложись и спи. А я постою. На лестнице. Если что, успею добежать.
Без слов иду, ноги подгибаются за два метра до койки. Мгновенно проваливаюсь в сладкое небытие. Через мгновение опять:
– Слон, вставай!
– Да отстаньте вы все от меня!
– Слон, так нечестно. Твоя очередь.
Где-то в подкорке еле дергается совесть. Да, надо менять Пашу. Шаркая ногами, подтягиваюсь к выходу. Отворяю дверь настежь. Ставлю стул спинкой вперед. Сажусь верхом, упираю подбородок в деревяшку и мгновенно закрываю глаза. Сон. Пашка, сделав пару шагов к койке, возвращается.
– Ты че, сдурел? Хочешь, как Эйфиль с Абажем? На кичмане проснуться?!
Да. Был тут у нас осенью в роте залет. Сразу после отпуска.
Просыпаюсь я утром, а две коечки, напротив, аккуратно заправлены. На них и не спал никто.
– А где Эйфиль с Абажем?
Отозвался Колпак:
– Как где? На гауптической вахте. Прям из наряда отвели.
Оказалось, Леша Ситников, Эйфиль, и Гена Трушкин, он же Кружкин или Абаж, дежурили ночью. Вот прям как мы сейчас с Пашей. Захотелось им кайфануть. Ну, сделать службу для себя чуть комфортнее. Они вскипятили себе водички. Заварили чайку. Включили магнитофончик. И принялись следить за штабом, окна бытовки как раз на него выходят. Они отмечают: так, вот дежурный убыл. Караул проверять. Помощник дежурного вышел и порулил куда-то в другую сторону. Дорога вся под прицелом, подходы к нашей казарме освещены. Взобрались ребята на подоконник, ноги наружу свесили, чаек попивают. А тут бац! Дверь пинком раскрывается, и помдеж на пороге. «Ваша карта бита!» Он, оказывается, по стене, со стороны курилки подкрался. Эйфиль с Абажем чуть из окна вниз не сиганули. А что, в принципе невысоко. Всего четвертый этаж. В итоге, как говорится, «поганки за спину и на кичман»!
Паша заглядывает мне в глаза.
– Не уснешь?
– Да не, Эдик, все нормально.
Паша с сомнением качает головой. Роется в кармане.
Разворачивает три конфетки «Взлетные», запихивает мне в рот, вытряхивает из пачки «Яву» явскую, раскуривает и вставляет мне в губы сигарету.
– Нормалек?
Киваю. Паша, сильно хлопнув меня по плечу, удаляется.
В совершенной прострации тупо гляжу перед собой, стараясь хоть частично оставаться в сознании. Где-то внизу, на лестничном пролете, какая-то дневальная скотина заунывно тренькает на гитаре. Напрягая мышцы шеи, я удерживаю голову вертикально. Из последних сил. Так атлет свою штангу держит над собой на Олимпийских играх. Минута, две, три… И вдруг, в один миг, я расслабляюсь. Делаюсь ватным одновременно, весь. От макушки до мизинцев ног. Я бью головой о спинку стула. Раскуренная сигарета ломается, и раскаленное табачное жало впечатывается в кончик носа. Клацаю зубами, из глаз, уже широко открытых, брызжут слезы. Леденцы камешками летят на пол. Я то ли всхлипываю, то ли взвизгиваю и бросаюсь в умывальник. Плещу воду на обожженный нос. Бесполезно. На кончике расползается ярко-алый пятачок. «Как жопа у макаки», – говорю я сам себе. Через два часа меня как доктор осматривает Паша.
– Да… Ну и рожа у тебя, Шарапов…
– Не смешно.
Утром меня рассматривает уже каждый проходящий мимо тумбочки курсант.
– Что вместо сигареты прикуривал?
– Давай-давай, шути!
– Слон, об книжку стер?
– Очень умно.
Наконец напротив меня, руки в боки, останавливается старшина.
– Что с вами, Сладков?
– Клименок с Загоруем ночью избили. Шучу. Отморозил.
– Мнда…
Пытровыч не может решить, радоваться ему или огорчаться. Уходит. А мы остаемся драить казарму. Через час, когда все офицеры расходятся, нам это надоедает. Я топчусь у ненавистной тумбочки. Загоруй листает подшивку газет в Ленинской комнате. Пашка с Климом развеселились. Вот сейчас они с воплями фехтуют швабрами, как мушкетеры. Вдруг открывается дверь. В казарму проскальзывает дежурный по училищу Канарис. Я, поперхнувшись, шиплю:
– Смирно… Дежурный по роте, на выход…
Меня никто не слышит. Сержант в Ленкомнате. Битва на швабрах продолжается. Полковник Богданов моментально оценивает ситуацию. Молниеносным движением он выхватывает из кобуры пистолет. Прижимается спиной к стене и, выставив «макаров» перед собой дулом вверх, крадется к мушкетерам. Я не успеваю откашляться, как Канарис рывком отрывается от стены. Он принимает фронтальную позу стрелка, на согнутых ногах. Удерживая «ПМ» двумя руками, дежурный по училищу берет фехтующих на мушку и кричит:
– Я принимаю бой!!!
Паша роняет швабру, а Клим, машинально, тычет рукояткой своего оружия ему под ребра. Паша всхлипывает. Я наконец справляюсь с глоткой и тоже ору:
– Смирна!!! Дежурный по роте на выход!!!
Загоруй, как ошпаренный, вылетает из Ленинской комнаты.
Канарис, не меняя стойки, наводит пистолет на него. Немая сцена. Все замирают на своих местах. Секунда, две, три… Полковник Богданов возвращает «макаров» в кобуру. Подходит к сержанту. Негромко обрывает доклад.
– Това…
– Вы что, охерели?
Мы, как дрессированные, одновременно опускаем головы. Упираем взгляды в пол. Канарис берется за пряжку Загоруя и тут же отпускает.
– Ладно… Несите службу.
Виновато-негромко, на выдохе, мы хором реагируем:
– Есть…
Был бы обычный офицер, жевали мы б сейчас сопли где-нибудь в канцелярии ротного или у комбата. А Канарис… Полковник Богданов – он Человек.
Понимая, что второй раз, при очередном залете, нас никто не пощадит, принимаемся за работу. Я и Пашка зачерпываем крышками от посылочных ящиков мастику. Ее, мастики, у нас целая бочка, в туалете. Разляпываем ее по полу, по всему расположению. Перед дневальным, по «взлетке», в самом конце казармы у бюста Ленина и особенно обильно (пусть понюхает, как она воняет!) у входа в комбатовский кабинет.
– Смирна!!!
Клим свое дело знает. Вопит как резаный.
– Вольна! Занимайтесь!
По «взлетке» энергично вышагивает невысокий майор.
Ладно сидящий китель. Брюки выглажены, стрелки – обрежешься. Фуражка, шитая по заказу. Поля огромные, как у сомбреро. Тулья высокая, массивная, как лобок Тины Тернер. Комбат… Он… Мы с Пашкой вытягиваемся в струнку. «Вольно…» – как-то зло бурчит комбат, не останавливаясь. Вот он подходит к своему кабинету и вдруг! Теряет сцепление с полом (долбаная мастика)! Мы с Пашей, открыв рот, в немом ужасе разводим руками. А комбат, как прыгун в высоту, делает в полете «ножницы» и с грохотом падает спиной на вонючую массу, размазанную нами по полу. Не знаю, как там у Пашки, но в моей голове – ничего цензурного. Мандец. А комбат, едва поднявшись, буксует туфлями, как Чарли Чаплин, и опять валится на пол. Мы подскакиваем с выставленными руками.
– Товмайор!!!
– А ну вон отсюда!!!
Багровея лицом, комбат вскакивает на ноги. Сдирает с двери печать, трясущимися руками справляется с замком, врывается вовнутрь, захлопнув изо всей силы дверь. Мы, делать нечего, беремся за «машку». Начинаем растирать мастичные сопли по полу.
– Дежурный по роте, на выход!!!
А это уже Мандрико несется по «взлетке», будто сдает норматив. Тормозит перед нами.
– Что случилось?!
– Не знаем.
– Вот, мастичим тут…
Через минуту он выскакивает из кабинета комбата и кричит:
– Старшина!!! Боженко, псамое!!!
Из каптерки, без ремня, появляется заспанный старшина.
Утомился бедолага, аж на занятия не пошел! Мандрике не до этого:
– Старшина… Мастику, псамое…
– Я, товарищ лейтенант!
– Я, я! Головка от патефона! Мастику больше не применять! Понял, псамое?
– А…
– Без «А»! Комбат приказал.
Вот так. Одной проблемой меньше. Теперь главный вопрос остается решить. Запустить «шаттл». Но! Надо его сначала «заправить». После обеда, ближе к сдаче наряда, все свои силы бросаем в сортир. «Шаттл» – это ящик, похожий на небольшую карету. Только вместо лошадей в нее запрягают дневальных. Оглоблей нет, вместо них ручки, как у строительных носилок. Они прибиты к ящику на уровне «чуть выше колена». Сейчас мы занимаемся «заправкой». То есть вытряхиваем в «шаттл» из урн клочки газет, недвусмысленно испачканных чем-то коричневым. Надеюсь, происхождение такого колера объяснять не надо. И вот «шаттл» полон. Мы с Климом хватаемся за его ручки, отрываем от бетонного сортирного пола и волочем через все училище на кочегарку. Там у нас мусорка. Просто взять и вывалить содержимое на землю нельзя. Здесь есть своя хитрость. Упаси боже подойти с подветренной стороны. Как дунет! И полетят все эти бумажки говняные прямо в лицо. Мы опытные, справляемся четко.
Да, и еще. Почему именно «шаттл», откуда у мусорного ящика такое гордое имя? Все гениальное просто. Однажды… Вернее, ровно год назад в США случилось несчастье. Разрушился их космический челнок. И надо ж такому произойти – в тот же день и в КВАПУ произошла катастрофа. Наши дневальные следовали по маршруту казарма – мусорка. Вместе с ящиком. Как раз пролетали над училищным плацем. И тут ящик возьми да и развались. Экипаж остался цел. Но измазанные бумажки беспощадный ветер развеял по всему КВАПУ. Это не осталось незамеченным для Центра управления полетами (штаб). Наша несчастная рота была поднята по тревоге. И вот тут экипаж едва не пожалел, что не разбился. До полуночи все мы вылавливали эти «письма счастья» по территории. Несчастная история с «шаттлом» продолжилась. Внештатный батальонный сварщик Коля Волк (Волков) обязался сварить нам новый. Ну вы поняли, из железа. И ему это поручили. Варил Коля самозабвенно. Прямо в туалете. Его бы, скотину, первого надо было запрячь в этот ящик. Железо тяжелее дерева, надеюсь, это объяснять никому не надо. Особенно когда ты сам это железо несешь. Но в судьбу курсантов вмешалось само провидение. Первый день жизни нового «шаттла» близился к завершению. Его, как водится, забросали мусором и бумажками. Подняли на руки и давай выносить. О-па! А он не проходит. Не пролезает в дверной проем. Коля Волк (в рот ему тапки) ошибся в расчетах. Пришлось ему на скорую руку создавать классический экземпляр из фанеры.
Новые дневальные, принимающие у нас наряд, первым делом заглядывают в туалет:
– «Шаттл» вынесли?
– Ребята! А как же, вы имеете дело с профессионалами!
Внимание! Это первая фраза, адресованная нашим сменщикам. Что сказано и каким тоном, это важно. Тут, как с патрулем, встретившим тебя в подворотне, любая мелочь имеет вес. Произносить первую фразу следует широко улыбаясь, доброжелательно, нежно, как на свидании с любимой девушкой. Главное – не переборщить, не сфальшивить, а то ведь в сушилке набросано, в Ленкомнате не подметено, как начнут проверять! И… У меня получается, действует.
– Ну все, нормально вроде, ребята… Наряд принят! Пойдем докладывать дежурным.
Пронесло… Видать, к моим профессиям дворника и посудомоя успешно прибавляются мусорщик и психолог. Я уже понимаю, с кем и как в армии надо говорить. И как мусор выкидывать.
– Строиться, товарищи курсанты!
– Строиться!!!
Нас равняют в большое каре. Батальон в полном составе. В центре, на «лобном месте» – Омеля, мой земляк из Монино. Он же курсант Омельченко Вова. Николай Иванович Ульянов, замполит, прохаживается перед строем, руки за спину. Чувствуется, что произошла трагедия. И Омеля имеет к ней самое непосредственное отношение.
– То, что произошло сегодня, выходит за все рамки! Это не просто проступок! Это предательство!
Да что ж такое произошло?! Барабанной дроби с виселицей не хватает! Последний раз нас вот так строили на первом курсе. Вывели вот так же одного курсанта из нашего батальона. Он поступил из армии, приехал из Афганистана. Планочка наградная у него на х/б висела, медали «За отвагу». На курсантских собраниях он, бывало, рассказывал о личном участии в разных боевых операциях. Правда, сильно краснел при этом. Выяснилось. Служил этот товарищ не под Кандагаром, а в Белоруссии.
А прошлое свое он придумал. Помню треск громкий, который мы все слышали, когда замполит погоны с него сдирал. А что теперь-то? Неужели Омеля на очереди? А замполит продолжает:
– И это в то время, когда все мы должны сплотиться вокруг нашей истории! Вокруг истории Коммунистической партии Советского Союза! Этот курсант!
Омеля скорбно молчит, свесив свою голову низко на грудь.
По идее, он должен стоять перед нами в белоснежных кальсонах. Так предателей в годы войны расстреливали. Да какой, к черту, предатель? Ну кого Омеля вот в таких масштабах мог предать? Замполит тем временем распалялся:
– Этот курсант предал наше героическое прошлое! Наше общее, дорогое нам прошлое!!!
Мне кажется, Омеля сейчас упадет в обморок. А бойцы расстрельной команды подхватят его под руки и поволокут к стенке. Замполит, теряя арсенал выражений, заглядывает Омеле прямо в лицо. Не переставая кричать:
– А??! А???!!
Быстрее б развязка. Я уже сам начинаю чувствовать себя виноватым. Может, я следующий. Может, все это просто прелюдия перед настоящим актом. Жестким, лошадиным, нетрадиционным.
– Сегодня этот курсант! На семинаре по истории КПСС! Забыл! Когда! Была свершена! Великая! Октябрьская! Социалистическая революция!!! И по его мнению! Она произошла! Вы только вслушайтесь! В восемнадцатом году!!!
Ооо… Вот это залет, забыть, когда произошла революция.
Перепутать семнадцатый с восемнадцатым. Так запросто и отчислить могут. Мы же партийный спецназ. Эх… На плац, ритуально грохая сапогами, вышагнул караул. Старшина из Омелинской роты, Вантуз, ну, в смысле, Самчук, и двое курсантов с «АКМ» за спиной. Неужели расстреляют?
– Пять суток ареста!!!
– Есть пять суток…
– Не слышу!!!
– Есть пять суток ареста!!!!
– Уведите!
Эх, Омеля, Омеля… Забыл, что ли, где учишься? Инкубатор партии. Многолюдные еще недавно комсомольские собрания быстро пустеют. Зато все больше и больше народу на собраниях членов КПСС. Партячейки создаются во взводах (там, где уже имеется более трех коммунистов), в ротах. На батальонных собраниях уже народу как на выступлениях товарища Ленина перед Финским вокзалом накануне взятия Зимнего. А к выпуску, говорят, вообще все станут коммунистами (даже я?!). Комсомольцами выпустят двоечников и предателей Родины. Ну и Омелю, наверное. За то, что год свершения революции позабыл. Пусть ты не знаешь основы строительной механики авиационных конструкций, пусть тебе неведомы тонкости науки под названием наземные средства связи и радиотехническое обеспечение… Даже не бежишь ты километр за четыре минуты и не подтягиваешься восемь раз, пусть. Но дату революции забыть? Какую дату – год! Такого залета в нашем военно-политическом училище еще не было.
Холода как-то весьма заметно стали крепчать. В быту прибавилось важных мелочей. Вот, допустим, пора на обед. Выгоняют нас на построение. На плац. И тянется, тянется из тепла на мороз батальон. Добросовестные уже выскочили и трясутся в «бычьей стойке» на ледяном ветру. Они стоят, втянув головы в плечи, сжимая до хруста свои кулаки. Ждут опаздывающих разгильдяев и господ сержантов. Я не тот и не другой. По команде выбегаю из роты, но на лестничной клетке, прям перед выходом, торможу и прижимаюсь к стене. Плывущие мимо в курсантской реке офицеры обязательно обращают внимание:
– Чего стоим, Сладков?!
– Жду, товкапитан!
Обычно этот термин – «жду» – срабатывает. Что ждет этот курсант – неизвестно. Но ведь ждет же, значит, нужно, пускай ждет. Вот только на Кота, капитана Мезенцева, эта уловка не действует. Кот останавливается и сразу спрашивает:
– Чего ждем, Сладков? А ну, вперед на улицу!
Остается ладонью снизу вверх, к виску (воинское приветствие), и лететь на плац. Но. Чтоб не особо мерзнуть вместе со всеми в строю, у меня есть еще один фокус-покус. Глобальный, так сказать. Просто-напросто берешь и косишь под обмороженного. Как? Элементарно. Идешь себе в санчасть и прикидываешься, мол, на полевом выходе пальцы побелели, еле оттер. Если деза прокатывает, ты счастливчик. Тебе выдают справочку, предписывающую ножки держать в тепле. Хотя бы неделю. С этой справочкой идешь к старшине. И выдает тебе Пытровыч валенки. И ты убиваешь одновременно двух зайцев. Во-первых, в этой чудо-обуви реально тепло. Ну а во‑вторых, ты существуешь вне строя. Неделю, но и это срок. Не надо весь батальон или роту на плацу ждать. Они стоят, а ты шаркаешь самостоятельно куда-нибудь в столовую или в учебный корпус, прихрамывая на всякий случай. И никто тебя не трогает. Издалека видно, что обмороженный. Как-то я в этих валенках загремел на губу. По мелочи, за попытку невыполнения приказа ротного («Я тебе говорю, поправь в расположении стулья!»). А тут зимняя сессия, первый зачет на носу. По военной педагогике и психологии. Принимал этот зачет подполковник Хвостов. У этого офицера я подметил две особенности. Во-первых, он вечно с иголочки. Весь выглажен, выбрит, стрелки на брюках – обрезаться можно. И на столе у него все разложено параллельно и перпендикулярно. А вот вторая особенность… От него постоянно пахнет спиртным. Так вот, в тот раз господин подполковник, вероятно, подзаправиться не успел. Поэтому настроение у него было ниже ватерлинии. И тут я. Захожу в первой пятерке. В валенках и без ремня, арестованным не положено, чтоб не повесился.
– Что за вид у вас, товарищ курсант?!
Ну как я ему объясню? Что я обмороженный губарь?
Развожу руками. Хвостов звереет. То ли от похмелья, то ли от моего разгильдяйского вида.
– Вон отсюда!!! Чучело!!! На зачет приперся!!! В таком виде!!!
На крики в аудиторию заглядывает мой выводной.
Курсант третьего курса. Шинель, шапка, штык-нож, подсумок с магазинами, за спиной автомат.
– А он арестованный, товарищ подполковник. Я его с гауптвахты привел.
Хвостов смотрит на меня по инерции строго. Потом печально. Видать, сам тянул эту лямку не раз.
– Где ваша зачетка? Три балла. Хватит?
– Так точно!
– Ступай, Кюхельбекер.
Кюхельбекер – это декабрист такой, его в XIX веке сюда сослали прямо из Питера, с Сенатской площади. Но я о валенках. Последнее время справок об обморожении мне не дают. Переборщил. Слишком часто стал обращаться.
Чтоб сохранять в своем тщедушном курсантском теле тепло, есть еще одна хитрость. Нельзя давать себя вымораживать. Надо периодически подзаряжаться теплом. Как? Описываю процесс. Берешь и не идешь на САМПО. Оставшись в роте, удаляешься в сушилку. Самое теплое помещение в роте. Там запрыгиваешь за огромный, идущий к потолку жестяной щит. А за щитом – раскаленные батареи одна к одной, а сверху куча матрасов. Ну точно как у дедушки в деревне, на печке. Жесть прикрывает тебя от лишних взоров. Лежи не тужи. И вот сейчас я как раз увлечен этой процедурой. Не пошел на САМПО. Нежусь на теплых матрасах. Нежусь. Нежусь… Засыпаю. Храплю.
– Бам! Бам! Бам!!!
С неимоверным грохотом кто-то бьет по жестяному щиту! Неистово. И орет:
– Эй, что там за мудак!!! А ну вылазь!!!
Высовываюсь. Там, внизу, Лисовец. Ротный. С алюминиевой лыжной палкой в руках. Капкан. Западня. Но меня, собственно, «врешь, не возьмешь». Кидаю себя, как в атаку. Резко перемахиваю через полуметровую кромку листа, лечу вниз (два с половиной метра), приземляюсь на ноги. Подаю корпусом вправо, показываю, что буду прорываться именно в том направлении. Палка моментально уходит вправо и бесполезно гремит по железной арматуре вешалок для сапог. Сам я бросаюсь влево и ускользаю. Вернее, вылетаю из сушилки, как пробка из бутылки шампанского на Новый год. Ротный сзади шипит:
– Сссуукка…
Новый день. Новый холод. Опять никакого желания идти на САМПО. Лисовца в роте нет. И это подкупает. Ухожу в сушилку, пристраиваюсь за жестяным листом. Нега, сон…
– Бум! Бум!! Бум!!!
Господи, да что ж такое. Прятаться бесполезно.
– Сладков! А ну слазь!!!
Вчера был «что за мудак», а теперь сразу «Сладков».
Видать, для Лисовца это слова-синонимы. Аккуратно выглядываю из матрасного окопа. Никаких сюрпризов. Опять он. И, надо же, опять с лыжной палкой. Он приторно-вежлив.
– Слезай… Слезай…
Решаю копыта не рвать. Иду на переговоры:
– А вы не будете меня бить, товарищ капитан?
Ротный мотает головой из стороны в сторону. Но глаза хитрые. Неа…
Гарантий требовать бесполезно. Со вздохом переваливаюсь через лист, висну на руках и аккуратно опускаюсь вниз.
– Ай! Ай!!!
Еще не достигнув пола, получаю два хлестких удара палкой по заднему месту. Попал, черт. Приседаю на корточки, вьюсь юлой, резко выпрыгиваю в сторону двери (в легкой атлетике этот фортель называют «лягушкой»), выбегаю. Сзади слышу довольное:
– Оттак!
Больно. Зато никаких нарядов. Но… По-прежнему холодно. Только в районе задницы горячо!
У нас новая рота, новый ротный. Была сорок пятая учебная группа, потом пятьдесят пятая. Теперь рота восьмая. И группа восемьдесят пятая. Гуд-бай, Лисовец! Наш очередной командир – капитан Кулаков, Алексей Борисович. Прибыл из Германии. И тут же получил среди нас кличку Триплекс. Вообще-то триплекс – это крепкое стекло, которое применяют в боевой технике. Но Кулакова мы так прозвали из-за очков с линзами-хамелеонами, которые он не снимает. Полезная для нас, курсантов, штука, между прочим. Заходит наш командир, скажем, в роту с мороза и полминуты не видит ни хрена. Очень удобно. Есть время среагировать. Появился он, допустим, после отбоя, когда ты в кальсонах шаришься у бытовки. Дневальный: «Смирррна!» А ты – оба, маневр и скрылся! Пока там его стеклышки отпотеют. Я вот в детстве читал про пиратов. Так они перед тем, как пойти на абордаж чужого судна, повязкой закрывают себе один глаз. Зачем? Чтоб ворваться в трюм, скинуть повязку и не привыкать после дневного света к темноте – один глаз-то уже привык. Может, и ротному нашему так же? Еще одни очки носить в теплом кармане?
Впрочем, между собой мы чаще называем ротного – Кулаков или Борисыч. Триплексом – редко, когда на него злимся. Ротный красив, высок, поджар, спортивен, широкоплеч. Волосы черные. Скулы в меру узкие, нос с хищными ноздрями-крыльями, подбородок чуть массивнее положенного. В отношении с курсантами Кулаков всегда сдержан. Голос повышает редко. Матерится тоже редко. Всегда безадресно. Никогда никого не оскорбляет. Блин, и где ты был, Алексей Борисович, почти два года назад, когда нас бросили Штундеру в лапы?! В роте остается еще наш взводный Мандрико. Язык общий офицеры нашли быстро, теперь они не разлей вода! Последствия этого альянса не замедлили отразиться и на нас. Дрючить роту стали красиво, элегантно и регулярно. В два хлыста.
Отбой. Не заснуть. Голод берет за глотку. Он побеждает бессонницу и усталость. Я лежу молча и смотрю в потолок. А в каждом углу нашей необъятной казармы шкрябают ложками и крякают от удовольствия, чифанят, в смысле едят. По микрогруппам. Можно, конечно, просто так взять, подойти и попросить: «Мужики, дайте пожрать!» Но я так не делаю, не принято это у нас. Еда достается с трудом, с риском. Особенно если нет денег. Ты стараешься, финтишь, создаешь запасы, а к тебе подходит халявщик и просит «Дай!». Нет, есть, конечно, у нас категория, для которой проблема голода не существует. Каптерщики, любимчики, еженедельно посещающие город, местные ребятки, которым мамы с папами привозят гостинцы и кидают через забор. Опальным курсантам труднее, они в город не ходят, и денег у них чаще всего нет. Вот и мы с Климом в плане чифана плотно сидим на мели. Нет, мы не жалуемся и как можем шевелимся. Вот месяц назад я решил создать «Сальный трест». Я выслал всем, кого знаю, специальные письма. Всем, от своей первой учительницы Лидии Ивановны Хрипуновой до малознакомой девушки Ирочки из соседнего подъезда. С предложением выслать мне килограмм соленого сала. Через три недели идея стала приносить доход. Сало пошло. Сначала им объедались после отбоя. Порой без хлеба, просто с чаем без сахара. Надоело. И когда я припер очередную посылку с «жирным золотом», Клим не выдержал:
– Давай его спрячем!
– Куда, в каптерку? Оно испортится!
– В снег зароем, и все!
– Где?
– Да вон у казармы! Склад тайный сделаем!
На дело пошли ночью. Долго препирались, где выбрать место, но потом зарыли в сугроб у курилки. Забили свой склад салом. А наутро пошел снег. Клим радовался:
– Хорошо! Совсем замаскирует!
Замаскировало так, что найти этот склад мы так и не смогли. Сколько в снегу ни копались. Профукали. Горевали день. И тут снова посылка. Теперь уже Климу пришли консервы. Шесть стеклянных трехлитровых банок отборной тушеной говядины. Вот судьба курсантская, то придушит слегка, то отпустит. Мы приволокли посылку с почты в казарму. Мой друг заботливо протер каждую банку ножным полотенцем и выстроил стекло на подоконнике в ряд. Потом нахмурился.
– Ну что, опять в снег?
– Я тебе дам в снег!!!
Я сбегал в каптерку, вытряхнул все ненужное из своего огромного фанерного чемодана. Мы заботливо уложили в него бесценный груз. Клим встал на стремянку. Я подал ему чемодан. Ручка. Это была ошибка… Клим взял его не в обнимку, как младенца, а за ручку. И она там, наверху, оторвалась. Чемодан с грохотом, как бомба ФАБ-500, ударил об пол. Распахнулся. Клим кинулся к нему как полоумный, словно мать к раненому дитя. Он разгребал стекло, выхватывал куски мяса, подносил ко рту, а я бил ему по рукам:
– Куда ты!!! Клим! Нельзя! Вон как в столовой свиней берегут!
Да, в столовой не дай бог осколок стекла в объедках окажется. Конец свиньям. И конец наряду по кухне. А курсант – он ведь тоже живое существо. Не такое ценное, как свинья, судя по нашему столовскому рациону, но живое. От стекла помереть может.
Мы, как гроб, аккуратно вынесли чемодан из каптерки. Донесли до умывальника и кинули его в «шаттл». Прощай, друг-чемодан, прощай, тушенка.
Голод… Оказывается, офицеры тоже его иногда испытывают. Тут Мандрико ко мне обратился. После отбоя. А я на тумбочке стоял. На своем привычном месте. Взводный выглянул из канцелярии, где они с Кулаковым торчали после отбоя.
– Сладков…
– Я, товлейтенант!
– Поесть есть что-нибудь?
Оба-на, вот это фортель. Пошли бы в офицерскую столовую да и поели. Ах да, ночь на дворе.
– Ей-богу, Александр Васильевич, ни-че-го!
– Ты ж посылку сегодня получил!
– Какая посылка… там конфеты одни были. Их тут же всей группой и сожрали. А что, сосет? Есть охота?
Мандрико сморщился половиной лица. Качнул головой.
– Да ротный… Алексей Борисович… Его из дома того… Временно отстранили…
– Нет, товарищ лейтенант, ей-богу, ничего нет.
Ротный пожил пару дней в канцелярии. Потом, видать, все, простили. Пустили домой и накормили. А я вот лежу в койке, и мне не спится. Лежу, вспоминаю. Вот вчера ефрейтор Банков Миша признался мне перед отбоем:
– Слон… У меня банка шпротов есть…
– Что ж ты молчишь, голуба! Роту отобьют, и сейчас же устроим джем-сейшн!
Когда я хочу есть, во мне просыпается командирский талант.
– Эй, Большой!
Саша Дегтярников (метр с кепкой) по прозвищу Большой, как всегда, перед отбоем тычет пальцем в пачку сигарет, считает, сколько табачных палочек у него осталось. Если к нему в этот момент подходит кто-то и говорит:
– Большой, дай закурить! – он внимательно смотрит истцу в глаза, с сожалением вытаскивает из пачки сигарету и со словами «заебали стрелки» отдает. И ведь самое главное! – Большой сам всегда живет на стреляных сигаретах.
Я как-то поинтересовался у него:
– Сань, а сколько ты выкуриваешь за день?
– Чего?
– Чего-чего! Бычков, сигарет! Может, ты и сигарами балуешься. Сколько?
Это было вечером. Каким-то чудом в казарме возникла аномальная тишина, и все услышали мой вопрос. Большой ответил правду:
– Сколько стрельну.
– Га-га-га!!!
Было такое, что батальон, понимаете, весь наш батальон, договаривался, чтоб не давать ему сигарет. Однажды Большой из-за этого чуть не повесился. Помиловали.
И вот теперь я втягиваю Дегтярникова в послеотбойный ужин. На определенных условиях.
– Большой! Рыбу будешь?
– Буду!
– Ладно, так уж и быть, вношу тебя в списки присутствующих на банкете. С тебя кипяток! Иди ищи чайник и кипятильник!
Больше, чем кипяченой воды, с Большого требовать бесполезно. Я продолжаю:
– Коля, Бовсуновский!
– Га?
– Шпроты будешь, свежие?
– Ну да…
– С тебя заварка! Для чая!
– Понял!
И вот казарма стихает. Мы устраиваемся в проходе между кроватями. Чайник с кипятком белеет во тьме. В него уже брошена жменька заварки.
– Миша, Банков, ну ты где?!
Дразнить его Телевизором сейчас как-то не к месту.
– Иду, иду!
Миша польщен повышением его котировок. Он чинно протягивает мне наше главное блюдо – банку со шпротами.
– Ну что, братцы, начнем?
Рядом ставит свой стул Бовсуновский. Я беру банку.
Водружаю ее на тапок. А на что еще? Разделочной доски у нас как-то не предусмотрено. И, воткнув в жесть штык-нож, начинаю вскрывать. Быстро справляюсь, но… Чувствую, как по рукам течет масло. Поднимаю банку – ее содержимое вываливается на пропахший ножным потом курсантский тапок. Мать моя. Перестарался, вскрыл насквозь. Взрезал и крышку, и дно. Шепчу:
– Ребята! Берите быстрее, рыба уходит!
В этом коллективе дважды не повторяют. Нашариваем в темноте шпроты и сразу пихаем в рот. Бовсуновский галантно, зажав большим и указательным пальцами, протягивает одну рыбешку Банкову. Тот брезгливо отворачивается.
– Чайку бы…
Я суечусь:
– Большой! Давай разливай!
Большой дергает чайник за ручку. Не может оторвать емкость от пола.
– Блин, прилип он, что ли! Не берется!
Оказывается, Бовсуновский, подсаживаясь к нам, ножкой своего стула попал аккурат в чайник (он без крышки). И сел на свой стул.
– А ну встань, Коля!
Портянка, что сушилась на стуле, окунулась в чай. Я ее вынимаю. Приподнимаю стул. На пя́точке его ножки – сгусток прилипших волос. Слышна вонь половой мастики.
– Ну блин!!!
Миша Банков, скривившись, уходит. Мы с удовольствием распиваем чай. Подумаешь. Тут будешь брезгливым – вообще с голоду сдохнешь!
Но это было вчера. А сейчас даже шпрот нет. В грезах я вижу себя ребенком. Я двигаюсь с подносом вдоль раздачи в монинской офицерской столовой. Картошечка пюре, маслице сливочное, растопленное сверху, ромштекс в панировке! Эх, грезы… И вдруг шарк-шарк по казарме. Из дальнего угла в обвисших коленями трениках идет в сторону туалета отличник Слава Столбов. Его на арбитуре чуть нашим сержантом не назначили. Обошлось. Впрочем, оказалось, неплохой парень. Я не выдерживаю. Громко шепчу:
– Слав, заварки нет? (Была бы заварка, а кипяток найдется.)
– Слон, ты, что ль?
– Я, я!
– Нету.
– Блин… Вообще-вообще?
– Есть тут… Мама прислала… Трава сушеная. От геморроя. Может, сойдет?
Пока что этот недуг обходит меня стороной. Если в качестве профилактики… И борьбы с голодом…
– Геморрой… А что, давай! Пойдет!
Через пятнадцать минут я хлебаю из литровой банки пахучее пойло. А еще через пять минут засыпаю.
Наблюдаю я за нашими офицерами. Это в первые дни все находящиеся вокруг вас военные кажутся одинаковыми. Но ты быстро понимаешь, кто есть кто. Сначала в курсантском обществе. Потом приглядываешься к офицерам. Это статья особая. Вроде они всегда вместе с нами, но поодаль. Исследовать их сложнее. Применяю метод постепенного сбора информации. И разделяю командиров на две категории. В одну входят офицеры строгие к себе, подтянутые, сжатые, как пружина. У них движения особые, даже походка. Идет такой по плацу, вытянутый, как кол. Кажется, оттолкнется сейчас носками туфель от асфальта и медленно взлетит. Переодень его в Деда Мороза – все равно будет видеться мундир под шубой. Выправку такую можно привить лишь в казарме военного училища. За несколько лет. Вторая категория – офицеры, пришедшие с гражданки, после институтов и университетов. Они, как правило, нелепы и нерасторопны. Форма на них сидит как мешок. Каждого такого офицера называют «пиджаком». И будут называть таковым до скончания веков. Так вот, первых мы копируем, над вторыми смеемся. Мандрико и Кулаков, конечно, офицеры первой, высшей категории.
Я замечаю, как сам мимикрирую. Превращаюсь в военного.
Взять хотя бы внешний вид. Одно из первых качеств, которое тебе в КВАПУ прививают, – опрятность. Не дай бог подворотничок несвежий. Сержант рванет его вокруг твоей шеи прям в строю: «Бегом подшиваться!!!» Не дай бог в карманах нагрудных что-то найдут, кроме комсомольского и военного билетов, – все в «шаттл». И плевать сержанту, что мамино письмо это или фотография любимой девушки. В «шаттл». Некоторые деятели в карманах брюк таскают, скажем, хлеб или печенье (ублюдство), таким насыпают песка в эти самые карманы, зашивают, и ходят они с позорным грузом несколько дней. Если ты грязный, мятый – вообще в строй могут не пустить. Нет, на зарядку или на уборку территории, конечно, пустят, это на ужин ты не пойдешь, будешь приводить себя в порядок.
Контроль своей внешности – это уже привычка. Вон сколько зеркал в роте. Самое большое перед выходом. Собрался куда – посмотри, как выглядишь. Так, пилотка не разъехалась, как манда на голове? Нет. Х/б – пятен нет? Нет. Все нормалек, можно идти.
Здесь все мимикрируют. Все больше народу в бытовке толкается по вечерам. У гладильных столов очереди, как в магазине за колбасой. Стрелки выглаживают не только на брюках, но и на рукавах, на спине. Стрелку, что тянется вдоль лопаток, называют «дембельской». Сначала сержанты наглаживать ее запрещают, потом уже не обращают внимания. Офицеры ворчат: «Вы скоро на яйцах стрелки придумаете!» Некоторые умники даже набивают себе «вечные стрелки». Подкладывают с изнанки брюк целлофан и под утюг! Смешно порой смотрится. Бриджи грязные, пожеванные, а стрелки – обрезаться можно. Это, по-моему, уже перебор. По необходимости протягивают «моментальные стрелки». Объявили, например, внезапное построение. Для смотра формы одежды. Часто бывает. Горе тому, кто не наглажен. И вот берет страждущий курсант две монетки, зажимает меж ними ткань крепко и протягивает вдоль штанины. Все. Стрелка готова.
Уже давно выделяются в строю штатные чмошники. Курсанты, так сказать, второй категории. Их чаще посылают на хозработы. Не ставят в патруль и в наряды по штабу или на КПП.
Моя опрятность быстро перерастает в любовь к мундиру. А потом, как это случается, любовь мутирует и превращается в манию. Есть пиромания, психически нездоровая любовь к поджогам. Есть клептомания – тяга к воровству. Мания величия (пожалуйста – сержанты наши). Есть даже мания вины (пол-КВАПУ страдает). А как назвать непреодолимое, болезненное влечение к нарушению формы одежды? Лично я все время стремлюсь ее модернизовать. И парадку, и п/ш, и х/б. Взять парадно-выходной или, как говорят в пехоте, «танцевальный» мундир. В КВАПУ на этот счет своя мода. Брюки «об землю» обязательно должны быть расширены к низу. Клеш – знаете такую вариацию? Или «клефаны», как у нас говорят. Из тех «дудочек», что нам выдают, клеш, естественно, не получается. Некоторые пытаются переделать, вшивают клинья – вставки из такого же материала, но это все не то. «Дудочки» следует надевать «в сапоги». Для парадов и нарядов. А вот «клефаны» надо шить. В специальном офицерском ателье. И хранить лучше их не в каптерке на стеллажах, как это положено, а в чемодане. Чтоб во время какой-нибудь пошлой проверки не «спалить». Найдут – пустят на тряпки.
Китель. Тот самый элемент мундира, который выпускники гражданских вузов называют пиджаком (отсюда их обидное прозвище). Китель следует ушивать в области талии. Шеврон, лычки, обозначающие курс (у нас таких пока две), принято сажать на клей ПВА. То есть не пришивать к рукаву, а приклеивать. Но сперва лычки делают твердыми, чтоб они ни при каких обстоятельствах не гнулись, то есть не мялись. Для этого создают многослойную подкладку. Как? Просто. Надо выложить на гладильный стол материю. Далее – целлофан и сверху шеврон, или лычки, как вам угодно. Сверху тряпочка, проглаживаете эту слойку раскаленным утюгом, обрезаете лишнее по контуру – и готово!
Погоны. Они тоже должны быть твердыми. Но тактика здесь другая. Их пришивают как обычно. Затем (внимание!) вы должны определиться с модой. В соседнем Челябинске, в штурманском училище ЧВАКУШ, носят «крыльями». Погоны чуть выгибают, они получаются как маленькие трамплины. Чтоб добиться такой формы, в каждый просвет суют вставки – узкие металлические полоски. Обычно для этого используют отрезки круглой пружины из-под фуражки. Все, вот «крылья». Я так ношу. Но в КВАПУ другая мода. Погоны-трубы. Это просто. Берешь плексиглас. Вырезаешь кусочек в размер погона. Нагреваешь на огне. Выгибаешь. Получается словно половинка разрезанной вдоль трубы. И суешь эту вставку под погон. Готово. И еще. Просветы желтой материи у нас покрывают ПВА. Клей этот сам по себе похож на сметану. Когда он засыхает, становится мутно-белым. Но берется тряпочка, смачивается одеколоном, натирается, и просвет блестит, будто покрыт лаком. И тут внимание! Лучше с такими погонами под дождь не соваться. Опять побелеют. Но высохнут и вновь станут лаковыми.
Фуражка. Берешь новую. Крутишь в руках. Иронично рассматриваешь. Потом вынимаешь пружину. Выдергиваешь из подкладки всю вату. Вставляешь в тулью ложку или кусок деревянной линейки. Пружину обратно. Отпарываешь козырек. И пришиваешь вновь. Так, чтоб он стал вдвое меньше. Все. Фура становится будто шитая в ателье.
Нет. Все-таки определенно это не модернизация, а психическое расстройство. Сумасшествие.
«Уважаемые пассажиры! Следующая станция «летняя сессия»!»
«Будьте внимательны! Прибываем! Сессия! Осторожно, сессия!»
Опять зубрежка, опять предэкзаменационный мандраж. На САМПО аншлаг. Даже каптерщики появляться стали. Все волнуются, а вот старшина Пытровыч спокоен как танк. И сержанты. Им пугаться нечего. Система выстроена. Перед каждой сессией командиры курсантских рот, взводов наводят с преподавателями мосты. Подбивают ожидаемые баллы, договариваются, на какую оценку тот или иной курсант может рассчитывать. По тому или иному предмету. Зачем? Социалистическое соревнование. За низкий балл во взводе, в роте с офицеров три шкуры сдерут. Вот и начинается торг. Вы нам «пятерок» побольше, а мы вам стенды на кафедре сделаем да и полы лаком покроем. Кто в таких случаях может рассчитывать на преференции? Боже мой, да тут все просто. Первое: младшие командиры. Они своей собачьей преданностью заслуживают самых высоких оценок. Каждому «четверочка» обеспечена. Минимум. Даже если сержант в слове «мир» три ошибки делает. А услышав словосочетание «наземные средства связи и радиотехническое обеспечение», смотрит на тебя, как Байрон на новые ворота. Второе: офицеры лоббируют позиции потенциальных краснодипломников и медалистов. Их наличие во взводе или в роте, опять же, показатель хорошей работы командиров. Тут напряг. Такие ребята дефицит. Представьте себе, как тяжело всегда отвечать на «пять». Даже самому крутому ньютону. Вот наших яйцеголовых и поддерживают. Идет, например, курсант на «отлично». Так ему уже «четверочки» маловато. «Пятеру» подавай. Но связь тут бывает и двусторонняя. «Пять» тебе поставили? Так ты ответь хорошим поведением. Сообразительностью, разговорчивостью, если тебя в канцелярии о том о сем спросят… Но это не всегда, не всегда. В этом планировании дело доходит до того, что офицеры выставляют в свои ведомости предварительные оценки. Этому «три», этому «четыре», а вот тому «пять». И до экзаменов согласовывают оценки с преподавателями.
Я результат такого сговора давеча испытал на себе. Представьте, экзамен по философии. Наука наук. Валерунчик, полковник Рубочкин Валерий Александрович, мой родной дядя, как раз женат на философии. Нет, супруга-то у него есть, но все свободное время он отводит философии: Кантам, Аристотелям и Демокритам. До обеда преподает философию военным летчикам в монинской Военно-воздушной академии, а после обеда запирается у себя в комнате и пишет диссертацию. Сколько лекций я от него в детстве выслушал! На рыбалке, в походе за грибами да и просто на нашей кухне. Кажется, что некоторые темы я могу и сам уже преподавать. Впрочем… Отвлеклись. Экзамен. Захожу в аудиторию. За столом начальник кафедры полковник Понамарев. Большой грузный мужчина с пористым носом.
– Товполковник…
– Берите билет.
– Билет номер один.
Разворачиваю. Эээ… Так. Основной вопрос философии. Фигня.
Валерунчик сто раз мне рассказывал. Ученые, мол, вечно спорят, что первично – материя или сознание, познаваем ли мир. Материализм, идеализм… Ясно, дальше… Закон отрицания отрицаний. Блин, ну что тут тяжелого. Заберу сейчас свою «пятерку» и айда.
– Разрешите без подготовки!
– Приступайте.
Преподаватель ко мне откровенно безразличен. Голос его скрипуч. Он смотрит в окно. Я тараторю без остановки.
– Так, стоп. Достаточно. Переходите ко второму вопросу.
Блин, вот это да… Я и трети раскрыть не успел. Ладно. Видать, впечатлил я. Тараторю снова.
– Стоп. Не буду вас мучить. «Тройки» достаточно?
Я останавливаюсь. Пять секунд, десять… Все понятно, я в пролете. Обидно. Я понимаю, что рот свой мне лучше не раскрывать. Понимаю, но выдавливаю:
– Товарищ полковник, я знаю…
Понамарев кривит губы, глядит на меня, как на комара, перед тем как прихлопнуть. Чуть повышает голос:
– Вам что, доказать ваш «троечный» уровень?!
– Никак нет. Разрешите идти…
– Свободен.
Это было вчера. Завтра экзамен по литературе. А сегодня я наношу контрудар. В подельники беру, естественно, Клима. Итак, ночь, отбой. Самое время. Посвистывая, мы идем к канцелярии. На тумбочке Хак.
– Глянь там, Марсыч, чтоб никакая сержантская сволочь сюда не дернулась!
– Вы че?
– Ротного грабить будем.
– Давайте…
Марат Марсович Хакимов, как и следует достойному мэну, без лишних вопросов входит в процесс. В качестве дозорного. А мы с Климом в две секунды отжимаем дверь кабинета острием лыжной палки. Черт, где эта ведомость?.. Шкаф… Стол… Пусто. Неужели в сейфе? Э, да он открыт… Непростительная, Алексей Борисович, халатность. Так, смотрим… Литература… Что там судьба (ротный) готовит? Курсант Клименок – «хорошо». Курсант Сладков – «отлично». Шучу, конечно, шучу. «Тройбан». Хорошо же вы мои мозги оцениваете, товарищ Триплекс. Ничего, мы сейчас оплошность вашу поправим. Курсант Сладков… Стираю «тройку» и ставлю себе пять баллов. Эх, жаль, «с плюсом» нельзя. Вот завтра и посмотрим, как подействует. Хотелось бы всем сержантам еще по «паре» нарисовать, да сгорим на этом. Жаль.
Если вы думаете, что мы одни такие, идущие к «пятеркам» в обход знаний, ошибаетесь. Вон, пятьдесят вторая группа. Да это банда! Сержанты Анисимов и Онищенко – настоящие главари. Зато все курсанты у них отличники и хорошисты. Поголовно. Процесс подготовки к сессии в пятьдесят второй группе называется «делать вещщщи». Что это, спросите вы? Ооо! Это песня. Весь батальон зубрит, а пятьдесят вторая группа балдеет. И лишь в последний день они начинают шуршать. Строчат шпаргалки. И применяют их по специальной схеме. Допустим, назавтра зачет. Заходит первый курсант. Сзади в коридоре, прильнув к замочной скважине, подслушивают.
– Товарполковн…
– Берите билет!
Курсант берет конверт. Открывает. И нарочито громко докладывает:
– Билет номер двадцать пять!
Оба! В коридоре информацию моментально обрабатывают.
Следующий курсант заходит уже с нужной шпорой «на кармане». На билет за номером «двадцать пять». Передает первому. Сам так же громко докладывает. И пошло-поехало. Все было чудесно, пока Паша Ловгач не влетел. Как? А я расскажу. Вытянул билет. Ему перекинули шпору. Паше бы посидеть, поморщить репу для виду. А еще лучше – переписать всю информацию со шпоры на обычный листок. Но он сразу рванул в бой. Вышел и стал бодро докладывать прям по писаному.
Преподаватель напрягся. Ловгач никогда не был отличником. И среди хорошистов тоже не значился. И вдруг на тебе, такие прекрасные знания!
– Товарищ курсант, а что это у вас в руках за листок?
Пашу голыми руками не возьмешь. Он небрежно кидает:
– Да так… Набросал себе план ответа…
– Покажите. Эээ… Что это? Эээ… Почему так мелко? Да еще написано зеленой пастой… Дайте вашу ручку! Ручку дайте зеленую!
Искал Паша у себя зеленую ручку, искал и, естественно, не нашел. Откуда ей взяться? Незачет.
– Свободны!
В коридоре Ловгач зашипел, как подходящий к перрону паровоз:
– Кто?!!! Кто писал эту шпору???!!!
– Я…
Ну конечно. Сереня Иванов. Москвич. Из приличной семьи.
Губы толстые, купеческие, галифе мятые, засаленные, ремень по-духовски затянут, чмище чмищем! Но! Сереня человек хоть, мягко говоря, нерасторопный, но добрый. И потом, он – член банды, пускай и не стоящий на лидерских позициях. Дали пару пинков и простили. А «вещщи делать» продолжили. Ушли от шпор. Теперь писали «бомбы». То есть полный, подробный, по виду легальный ответ на билет, как если бы на экзамене писал его отличник. Но как же внедрять эти «бомбы»? Просто. Перед зачетом в аудиторию, якобы для наведения порядка, заходит один из сержантов и группа товарищей курсантов. Кто шторы поправляет, кто воду в графин наливает, а у других иная, но очень важная миссия. Конверты с билетами уже разложены. И надо спереть пару из них. А лучше три или даже пять. Вынести в коридор. Есть, взяли. Все, афера пошла. «Вещи» начинаются. Заходит первый. «Бомба» на украденный билет у него в кармане. Он вытягивает конверт и вместо настоящего номера называет номер билета, который у него в кармане. Садится. Делает вид, что готовится, потом отвечает и выходит. Передает легально вытянутый конверт следующему. Тот прихватывает с собой нужную «бомбу», заходит и горланит номер, ответ на который готов уже в кармане. Конвейер. Шло хорошо, пока «анисимовцы» от жадности не стырили перед экзаменом весь верхний ряд со стола, штук восемь конвертов. Экзамен подходит к концу, а там surprise! Курсантов еще пятеро, а билетики уже закончились. У препода глаза на лоб полезли. А чему вы удивляетесь, дорогой? Это же пятьдесят вторая группа. В общем, скандал, тут же ротный, тут же взводный… Коллективное изнасилование… Жуть.
«Делать вещщи» попытались и в других группах. Своровали как-то билет перед зачетом. А преподаватель, тертый, видать, калач, взял да и пересчитал их наличие перед стартом. Ой, одного билетика не хватает. Какого? Вычислил. И тут же поймал курсанта, который его якобы вытянул.
– А ну! Покажите-ка ваш конверт!!!!
– Эээ… Эээ…
Попавшимся оказался мой земляк из Монина, Чуприков. Он, впрочем, тут же имитировал обморок («Верю!») и был унесен на одеяле в санчасть. Из жалости «тройбан» ему все же поставили. Но про «бомбы» в КВАПУ пришлось забыть.
Сержантов Анисимова и Онищенко надо было взять да и отправить в Москву, учиться на шпионов. То есть на разведчиков. А всю остальную группу – на диверсантов. Они бы весь Запад на-попа поставили. В ЦРУ и Моссаде паника бы началась. Но чекист наш кваповский, майор Фицов, мышей не ловит. А пятьдесят вторая продолжала «делать вещщи». На вооружение был взят следующий метод. Перед экзаменом каждый курсант группы выбирал себе определенный билет. И учил сугубо его. Но. Как сделать так, чтоб на зачете попался именно он? Просто. Конверты, в которых лежали билеты, определенным способом помечались. Скажем, билет номер пять – точечка чернильная в правом верхнем углу (записать!). Билет номер семь – прокол иголкой аккурат посередине конверта (тоже записать!). И так далее. Перед заходом на экзамен каждый уже знал, как его билет выглядит. Впрочем, сказать легко, а как пометить? Опять же просто. Накануне экзамена нин-дзя из пятьдесят второй (обычно в их роли оказывались члены коллектива, проигравшие в карты) незаметно проникали на интересующую кафедру. Если она располагается на первом этаже, то путь лежал через окно. Делов-то. Нужно дождаться ночи. Вдоль оконной рамы разогнуть гвоздики. Вынуть стекло. Забраться внутрь и «сделать вещщи». То есть найти билеты и должным образом обозначить конверты. Если нужная кафедра дислоцируется на втором этаже и выше, тоже ничего страшного. Проникнуть можно из коридора. Вскрыть дверь, и все. Далее по плану. Секретная кафедра? Дверь опечатана? Простите, товарищи офицеры, ну вы как дети малые… В таком случае агенты, тфу ты, курсанты пятьдесят второй заранее, днем, подкладывали в ячейку печати, под пластилин, пятачок, пять копеек. Он того же калибра, что и сама печать. В нужный момент (ночью) пятак с прилипшим к нему оттиском вместе с зажатой в пластилин тесемкой аккуратно поддевается иголочкой и вынимается целым-невредимым. После акции вставляется обратно. Но и это засекли. На кафедрах стали элементарно прятать билеты в сейф. Все. Теперь «делать вещщи» невозможно. Так думаете? Напрасно. Нет такой крепости, что не могли бы взять большевики! Большевики из пятьдесят второй группы. Для получения достойных отметок они задействовали иной механизм. Все дело в том, что у нас в училище заведена такая практика: если курсант имеет по предмету несколько «пятерок», то он без сдачи экзамена или зачета получает «отлично». Это называется получить оценку «автоматом». Или сдать зачет «автоматом». Журнал группы, скажем, по автомобильной технике не секретный. Его накануне последнего занятия воруют и сжигают. Еще спроси́те, кто ворует. Естественно, пятьдесят вторая группа. Шум, гам. Ну нет журнала, и все. Но подождите. В учебном отделе хранится еще один журнал, дублирующий. Берут его. А в нем заботливой чьей-то рукой уже выставлены совсем другие отметки. Естественно, «пятерки». Какой там, в одно место, Штирлиц? Да против пятьдесят второй группы сам Фантомас мальчишка. Вместе с комиссаром Жуфом и журналистом-трюкачом Жаном Маре. Итак. В канун зачета по автотехнике преподаватель майор Хаустов, сиплое чудище в огромных очках в роговой оправе, заводит свою обычную шарманку:
– Ааа! Пятьдесят вторая группа!!! Бездельники!!! Завтра зачет!!! Ни одного «автомата»! Олухи!!! Вот я вам понаставлю! А ну… Курсант Бахтин… Что у вас… «Пять», «пять», «пять»… Курсант Иванов… «Пять»… «Пять»… Что за черт…
В итоге у всей группы «автоматом» «отлично», у майора Хаустова – временное помешательство. Но… Каждый раз журналы сжигать не будешь. Была организована слежка за преподавателями. Как только он, наивный, оставит основной журнал без надзора, в нем моментально появляются дополнительные «пятерки». В первый же подходящий момент их дублируют и в запасной журнал. Вот что такое «делать вещщи».
Конкретно мне с подобными аферами всегда не везет.
В школе, помню, в девятом классе раздали нам дневники, а в них оценки за полугодие. Ожидал я, что будет «не очень». Но чтоб вот так… Девять «двоек». Я представил реакцию мамы, вздохнул:
– Пин! У тебя набор с собой?
– Конечно! Пошли.
Пин – мой друг детства и одноклассник. Вадим Заце
– Пин…
– Пойдем!
Приношу две «пятерки». А мама в слезы. Ей зачем-то вздумалось посмотреть на солнце сквозь эту страничку с «пятерками». И она увидела два больших протертых пятна. Действительно, под «пятерками» бумага была в два раза тоньше. Сколько ни доказывал, что там были «тройки», мне не верили. Ну а потом и остальной обман открылся. Папа сек с оттягом. Порол. Как пороли белогвардейцы революционера, главного героя фильма «Сердце Бонивура». Подпольщик там, в кино, умер. Я остался. Только вот… больно потом было. Садиться.
Как ни жалко, но все-таки вернемся из детства обратно в КВАПУ. Итак. Мы с Климом совершили ночной налет на командирский кабинет и переправили оценки в ведомости ротного. Ночь. Завтра превращается в сегодня. Экзамен по истории русской, советской и зарубежной литературы.
– Курсант Сладков ответ закончил!
Секундное ожидание и…
– Три балла, товарищ курсант!
Как так? Я ж «пятерку» себе вчера поставил. Эээ… Преподавательница, поймав мой ошалелый взгляд, заглядывает в какой-то листочек, удовлетворенно выдыхает и подтверждает:
– Ну да. Все правильно. «Три». (Маленькая пауза.) Свободны.
Тфу ты, вот мы дураки. Надо было нам не у ротного в ведомости исправлять, а у нее, на кафедре. У нее ж своя ведомость. Будем знать.
Отпуск, парадка, самолет, папа с мамой, друзья, пирожки домашние, обратно самолет и снова КВАПУ. Казарма – дом родной. Уже до подъема сам просыпаешься, лежишь в койке, потягиваешься. Ну разве это насилие – команда «подъем»?.. Да я и сам уже спать не хочу. Кросс на Черную речку. Бежишь не умирая, а с шутками-прибаутками. А по вечерам или в выходные переодеваешься в спортивный костюм, бежишь на речку самостоятельно. В кайф. Правда, из КВАПУ меня по-прежнему не выпускают. Встал я как-то в строй увольняемых. А тут Николай Иванович, замполит, заходит. Увидел меня, руками замахал, как поп на дьявола. Выгнал из строя и говорит: «Никогда не становись сюда больше!» Привык я. Утром зарядочка, душик из-под шланга с ледяной водой. Сапожочки начищенные, хэбэшечка ушитая, выцветшая, как у Сухова в «Белом солнце пустыни». И в хлорке ее полоскать не надо. Одним словом, третий курс.
– Строиться!!!
Неторопливо, как и все остальные, спускаюсь на плац. Тенек от казармы. Ветерок нежный, прохладный. Небо… Неповторимое синее уральское небо. Облака четкие, рельефные.
Что у нас там сегодня? Сплошные лекции. Хорошо, посижу, книжечку почитаю. Ну разве не курорт? Незаметно день проходит. Вот и ужин прошел.
– Желающие посмотреть футбол – строиться!
К нам «Барселона» приехала. Шучу. Наша восьмая рота с седьмой режется. Чемпионат училища. Вернее, ежегодный кубок.
Я, если честно, только нынче утром вышел из гауптвахты. Сутки оттарабанил. И все спорт виноват. Тяга к высшим достижениям. Все дело в том, что я путем обмана (долго рассказывать) добился, чтоб меня внесли в списки сборной роты по военному троеборью. Стрельба, полоса препятствий и метание гранаты. А что, думаю, на сборы похожу, а перед соревнованиями сдерну. Сказано – сделано. И вот вся рота на САМПО, а мы, спортсмены, на стадион. Кроссик пробежали в свое удовольствие. Лежим на травке, балдеем. И тут шухер, Кулаков на горизонте.
– Как успехи?
– Нормально, товарищ капитан!
– О! Сладков! А ты что здесь?
– В команде, тренируюсь.
– Я тебе сейчас дам «тренируюсь»!
Хищные ноздри Кулакова раздуваются, закачивают кислород. И выдувают соответственно углекислый газ… О чем это я…
– А ну-ка! На рубеж метания гранаты шагом марш!
Что тут рассказывать… Метнул я гранату на двадцать метров вместо заявленных пятидесяти. И сразу же отправился на губу. Триплекс благословил. Невезуха какая-то.
Теперь вот бреду на стадион. Трибуны. Рассаживаемся. Так, кто там у нас в основном составе? Кулаков, Мандрико… Это офицеры. Кто там еще… Рыжий, в смысле, Шураев Игорь, каптерщик… Оба, Колпак. Тоже, гляди-ты, в труселях спортивных, в майке с номером. Товсержант, ты ж на зарядку не ходишь. А тут, погляди на него, вылитый Гарринча. Бразилец прям… Ты там не капитан команды, часом? Нет, слава богу.
Соревнования у нас в училище спортивные идут круглый год.
Хоть какие-то, но развлечения. Футбол, лыжи, борьба, легкая атлетика. А кто участвует? Вы, наверное, не знаете, в армии ведь как заведено: если ты подтягиваешься, скажем, на перекладине двадцать раз, то автоматически попадаешь в сборную роты «по всему». Бег на три тысячи метров? Давай! Шахматы? Вперед! И так далее. С одной стороны, хорошо, жизнь идет вне строя, не по графику. Вернее, по отдельному графику. Но когда надо упереться, слова «не могу», «не хочу» уже не действуют. Тренировался? Занятия пропускал? Вперед, шалава!
И так всегда было. Взять хотя бы моего папу. В училище военное он поступил мастером спорта по футболу. Записался сразу во все секции. Тут тренировка, там соревнования. Ни нарядов тебе, ни караулов. Даже фотография такая у нас дома есть, папа мой худющий, в майке какой-то полосатой, руки тонкие, вверх вскинуты, а в руках штанга огромная! И надпись на обратной стороне: мол, иду на рекорд. Но вот однажды пригласил ротный папу на разговор:
– У нас соревнования на носу. По боксу.
– Так я не по этим делам.
– Надо, Валера, надо! У нас в весе до восьмидесяти одного провал!
И вот настал час. До нужной весовой категории папе не хватало килограммов десять. Но армия – это быстрое дело. И натиск. Ротный повел курсанта-папу в буфет, купил три литра молока, пирожных бисквитных полдюжины.
– Может, не надо?
– Надо, Валера. Честь роты.
Съел папа угощения и на ринг. Два удара и нокаут. Вот вам судьба армейского спортсмена. Мало того, что избили, так еще и вырвало на ринг. Молоко, бисквит – все выскочило. Но это было давно. А нынче я вам рассказываю про КВАПУ. Объявили тут первенство училища по дзюдо. И мы давай старшину уговаривать:
– Пытровыч, выступи, выступи! Порви их там всех на хрен!
А старшина наш, к слову, свои ночные забавы не бросил. Я имею в виду резиновый жгут, привязанный к койке, правда, уже не к моей, а к Нефедкина, и упражнения с ним. Тяга, стон… Хрясть! Воображаемый бросок совершен. Тяга, стон… Хрясть! Еще бросок. И вот что вы думаете? Уломали мы таки старшину. Достал он из своих загашников кимоно, пришел в спортзал. А там народу битком. Любят у нас такие соревнования. Пытровыч переоделся, а дальше… Вот это «дальше» прокручивается в моей голове как в замедленном кино. Погружаю вас в атмосферу… Расслабьтесь… Представьте… Гул в зале вдруг стихает. На нет. В дверном проеме появляется соперник нашего старшины. «Минус», ну, в смысле, первокурсник. Топ-топ-топ. Медленно так идет. Снимает очки в толстой роговой оправе (как он врачебную комиссию с этим зрением прошел?), кладет на лавку. С таким звуком: «тук»… А «минус» размером с дикого секача. Кабан такой есть, если кто не знает. До трехсот килограммов его вес доходит. Ножки у соперника коротенькие. Как у пингвина. И ручки такие же. Шеи нет. Спина сразу в загривок переходит. А сам он круглый, как бочонок. Чубчик вверх топорщится, как будто от ярости. Выходит, значит, он на татами (на наши затертые маты), чуть кланяется, встает напротив нашего старшины. А сам глядит не на него, куда-то угрюмо в сторону. Чувствует, что за него здесь никто не болеет. И этот факт «минуса», по-моему, чуть-чуть нервирует. Пытровыча в его деревне кланяться, видимо, не научили. Он сгорблен, лоб морщинится, к схватке готов.
– Вперед!!!
И вот медленно, не торопясь, первокурсник берет нашего старшину одной рукой за шиворот, а второй за пояс. Приподнимает, как мешок с картошкой. Переворачивает вниз головой и два раза бьет макушкой об маты. «Клац, клац!» Мы отчетливо слышим, как щелкает старшинская челюсть. Потом секач нежно опускает обмякшее тело вниз. Кланяется. Осталось только мелом на матах контур Пытровыча обрисовать. И вызвать эксперта-криминалиста. Вскидывается рефери. Машет руками над головой:
– Иппон! Иппон!!!
Знаете, что такое «иппон» на ихнем, дзюдоистском? Самая высокая оценка. С японского переводится как «одно полное очко». Что-то в этом переводе есть. Можно даже сказать не очко, а «полная жопа». Если иметь в виду борцовский дебют старшины.
Вот так. Спорт… Две недели уже Пытровычу кашу в каптерку носят. В котелке. Сам он сидит и не высовывается. И занятия его ночные, со жгутом, слава тебе господи, прекратились.
Бывают у нас еще соревнования по самбо. Тут мы сценарий примерно знаем. Все борются, только вот в категориях «до пятидесяти двух» и «свыше ста» интриги нет. Почему? Отвечу. В наилегчайшей категории первое место всегда берет курсант Чижов, Чиж. Ему единственному в КВАПУ удается сбросить нужный вес. Да, бывает, достигает он результата с большим трудом. А больше таких дистрофиков у нас в КВАПУ нет. Все же по росту у нас тоже ограничения есть при поступлении. Карликов не берут. Однажды я зашел в гражданскую увальскую баню. В парную. Температура сто пятьдесят, аж волосы плавятся. Гляжу, на полке́ простынь валяется и двое наших лупят по ней вениками изо всех сил.
– Вы что делаете? Зачем простынь бьете?
Один молча приподнимает материю. А под ней курсант Чижов.
– Вес сгоняет, скоро соревнования…
Говорят, сержанты за пару дней перед стартом прекращают давать Чижову воду. Даже зубы заставляют чистить «на сухую», чтоб влагу со щетки не слизывал. В итоге на ковер при объявлении наилегчайшей категории выходит один Чиж, кланяется и берет первое место. В роту уносят кубок, Чижа в чайн
Вернемся к самбо. В абсолютке, ну, то есть свыше ста, до недавнего спорили Паша Ловгач и Андрей Сокол. Ну как спорили… Их ведь всего двое в КВАПУ в таком весе. За соточку. Кинут монетку, определят, кто первый, кто второй, покочевряжатся на ковре для виду, и все. Кому выпало – бросит, кому выпало – ляжет. Смирно! Вольно! Разойдись! Но тут в их спор вмешался Фэн, Саня Загородний из нашей роты. Он тут перед взвешиванием привязал себе к яйцам два блина от штанги. И появился у наших силачей конкурент. Дело в том, что ни Сокол, ни Ловгач бороться не умеют, раскидал их Фэн. Вот и делят они с этого года уже третье место и второе.
Есть у нас в роте и штатные спортсмены. Ну это профессионалы. Они аж в Кургане тренируются. Собирают их вместе по средам-субботам и отпускают в город, в легкоатлетический манеж. Кто уж там из них как старается, я не знаю. Могу сказать только за Большого, Сашу Дегтярникова. Сам от него все слышал. Саша у нас лыжник. КМС. Когда все идут в манеж, он – в «Русские пельмени». Селедочка, водочка. А потом домой, спать. Сам-то он курганский. Вот такие у него тренировочки. А на каждом лыжном забеге, на финише, у него обморок и пена изо рта. Первым-то он приходит, но потом сразу в санчасть.
Однажды Большого замучила совесть. Я об этом вчера узнал, когда стоял дневальным по роте. Является, значит, к моей тумбочке ночью Большой. И не стоит, а ходит, ходит вдоль стеллажей с шинелями, как привидение, в своей карликовой белуге.
– Ты чего не спишь?
– Да вот… Сон дурной приснился.
– Ну-ка!
– Снится мне, что настала среда. Пора строиться для убытия в манеж, на тренировку. А старший у нас сержант, Кузя. Так он выходит из канцелярии и говорит: «Большой! Ротный сказал, что ты в город не пойдешь». Я говорю: «Как же это? Пойди еще попроси!» Он еще раз сходил и говорит: «Ротный приказал тебя повесить. В умывальнике».
– Во как! А ты?
– Побежал к тебе да к Климу. «Вы, говорю, повесьте меня, а потом, как Кулаков уйдет, быстро снимайте и несите в санчасть!»
– Ну и чего?
Большой мнется. Мне даже кажется, что он на меня сильно обижен.
– Чего, чего – ничего!! Повесить-то вы меня повесили, а в санчасть не отнесли! Уснешь тут! С такими друзьями!
Бред какой-то. Хотя… Хочется мне иногда Большого повесить.
И не снимать… Вечно подхамливает!
А вот сейчас посмотрели футбол. Мы проиграли. Седьмая рота взяла верх. Футболисты наши идут гурьбой. Грязные, потные. Матерятся. А что ругаться? Ничего, мы свое в борьбе возьмем. С гирьками-то на яйцах.
Уже походы в чипок проходят без всяких интриг, нет вопроса: удастся поесть или нет? Конечно, удастся. Это первый курс не поест. А ты – обязательно.
Уже комбат – подполковник, а Мандрико – старлей. Уже не так страшны спортивные праздники по воскресеньям, когда умираешь на кроссе, когда тебе вдогон училищный оркестр выдувает из труб «польку-бабочку». Правда, тут у нас на одном из забегов случился конфуз. Мы побили олимпийский рекорд. Случайно.
Все было как обычно. Запустили наш батальон на тысячу метров. Схема такая: все мы, по четыре человека, с номерами, повязанными на спину и на грудь, выстраиваемся в одну шеренгу.
– Марш!
Полминуты – и следующая четверка, следующая.
Дистанция устроена так: старт оборудован у дверей штаба. Там же комбат с биноклем. Наблюдает за соблюдением маршрута. Курсанты по прямой бегут пятьсот метров, выбегают за КПП № 1 метров на тридцать. Огибают такую фанерную фигурку, что-то типа солдатского кладбищенского обелиска с надписью по бокам «Финиш» и «Старт», и по той же прямой бегут обратно к штабу. И вот настал черед пятьдесят второй учебной группы. Побежали. Финиширует первый. Второй. Третий. И, о ужас, вернее, о счастье! Вот только что, здесь и сейчас, побит мировой рекорд! Начальник кафедры физподготовки полковник Титовский в замешательстве. Офицеры разводят руками. Результат английского бегуна, двукратного олимпийского чемпиона Себастьяна Коу, две минуты двенадцать секунд, показанный им в трусах и в майке, в шиповках, в восемьдесят первом году в Осло, – низложен. И кем? Пашей Ловгачем, который из четырех минут-то никогда не выбегал. А тут в обычном х/б, в тяжеленных юфтевых сапогах пятьдесят шестого размера Паша пролетел тысячу метров за две десять. Вся пятьдесят вторая улучшила результат британца. Хорошо, что забег остановили, а то пришлось бы писать в Книгу рекордов Гиннесса. Эх… Наши преподаватели как в другом мире рожденные. Рекорд, рекорд. А как? Да все очень просто. Во-первых, когда ты стартуешь на километр, ты уже знаешь: там, на трассе, в кустах напротив клуба сидит твой друг с таким же, как у тебя, номером на груди и на спине. Одолженном на другом курсе. Подбегая, ты падаешь в кусты, он, как черт из табакерки, выскакивает вместо тебя на трассу. Пока он бежит часть дистанции, ты в кустах отдыхаешь. Вот друг бежит обратно, и вы меняетесь. Мало того, еще через пятьдесят метров к тебе выскакивает группа поддержки. Двое хватают впереди за ремень и буксируют, третий толкает в спину. Комбат видит это все в бинокль, накчкафедры физо полковник Титовский орет в мегафон, но поддержка сваливает только метров за триста до финиша. Частенько перед установкой дистанции фанерно-спортивный обелиск курсанты пытаются незаметно подвинуть чуть ближе к штабу, сокращая дистанцию. И вы знаете, удается. Когда этот маневр раскрывают, на старте начинается переполох.
– Не сметь трогать тумбу!!!
Теперь вот следят за ней в бинокль. Но сержанты Анисимов и Онищенко из пятьдесят второй группы… Разве это для них проблема? Они додумались посадить в обелиск Чижа. Самого маленького курсанта нашего батальона. Чиж, когда настал черед стартовать пятьдесят второй группе, незаметно эту тумбу поднял и засеменил вперед. Обзора у него не было, и он увлекся. Вот и сократил дистанцию метров на двести, не меньше. Отсюда и рекорд. Сколько ни запускали потом пятьдесят вторую группу отдельно, по гаревой дорожке на стадионе – результат повторить не удалось. На общую «тройку» еле натянули.
Опыт приходит не только к курсантам, но и к преподавателям. В дальнейшем вместо фанерной конструкции у КПП № 1 высаживали на стуле прапора с аппаратом Та-57. И он докладывал на «Старт» обо всех передвижениях. Когда и какой номер его обогнул. Красота.
Легкоатлетические кроссы постепенно сходят на нет. Их свято место занимают лыжи. Опять зима. Опять мороз. Опять «пятьсот сибирских километров».
Заболел я. Реально заболел. Горло саднит, будто по нему банником артиллеристским прошлись, окунув перед этим в песок. Больно… Слюну глотаю, как раскаленный свинец. Кашляю. Да что там… Захожусь так, что скоро кадык оторвется. Морозит. Трясет, словно у меня отбойный молоток в легких торчит. Пару раз ночевал на матрасах в сушилке. Потел, как во время кросса на Черную речку. Хорошо, что на улице минус сорок. Холодно, зарядка запрещена. Разрешена прогулка. Бродим колоннами по КВАПУ в рассветном тумане. Как тени гитлеровцев, взятых в плен в Сталинграде. Только бойцов НКВД в ватниках, с «ППШ» вдоль колонн не хватает. И псов конвойных, хватающих нас, курсантов, за полы шинели… «Гав, гав, гав!!!» Может, у меня жар? Да, жар. Скорее всего, я брежу. Надо идти сдаваться в санчасть. Глядишь, поместят в лазарет. Отлежусь, оклемаюсь.
– Товарищ сержант…
Вроде третий курс, а с младшими командирами у меня все никак отношения не наладятся. Ведут себя как феодалы, а мы их вассалы. Ладно, подождем. Еще парадными кителями своими офицерскими у меня сортир в казарме будете драить. В ночь перед выпуском. Еще загоню я вас на трубу кочегарную. Будете у меня оттуда «Помогите» кричать. Придет время. А пока в наших отношениях сплошной церемониал. Вот сейчас обращаюсь к графу, тьфу ты, к сержанту Ершову:
– Товарищ сержант.
– Слушаю вас, товарищ курсант.
Он сама вежливость, сволочь.
– Заболел. Разрешите в санчасть.
– После занятий запишетесь в книгу больных у дежурного по роте. Дневальный проводит вас и остальных больных роты в санчасть.
– Да я лапти склею до обеда.
– На занятия. После обеда в санчасть.
Ну, Ершов… Умру – каждую ночь к тебе, скотина, приходить буду.
– Сладков!
Я сажусь на стул, вытираю полотенцем пот. На меня обращает внимание старшина. Зовет. Этого еще не хватало. Он может и на работы с температурой послать.
– Что такое?
– Болею.
– Давай в санчасть.
Разворачиваюсь, иду. А сам лопатками чую. Как в кино. Будто целятся они в меня с Ершовым из пистолетов. Пристрелят. При попытке к бегству… Бред. Бред. Бред какой-то! Шкандыбаю к почте. Поворачиваю в санчасть.
– Так… Так-так-так-так-так…
Начальник лазарета лейтенант Орлов «такает» и глядит на меня, будто я спросил его о чем-то из области высшей математики. О системе Гаусса, скажем, или про бином Ньютона.
– Так… Заболел, говоришь?
Лейтенант сидит за столом в глуби своего кабинета. Я трясусь у порога.
– Так точно.
Обычно эту фразу, «так точно», принято произносить молодцевато, чуть с придурью. Но только не здесь. В санчасти вся суть твоя должна вызывать жалость. Иначе дело не пойдет. В моих словах сейчас фальши нет.
– Так…
Да что он, в самом деле: «Так-так». Мудак какой-то. Взять, что ли, и упасть у него на пороге? На пол. Глаза закрыть. Умер, мол. Пусть побегают. Хотя… Кто тут бегать будет? Возьмут за одну ногу, выволокут на мороз и накроют рогожкой…
– Товарищ курсант!!!
– А??!!!
– Чего «а»?! Заснули, что ли?! Вторая палата, говорю! Койка «четыре»! Ступайте!
– Есть…
«Ступайте!» Ты в деревне, что ли? Врачи эти полувоенные…
Клистирные трубки, как называет их Штундер. Надо же, хоть в чем-то мой бывший ротный прав. Шаркаю сапогами до койки. Падаю лицом вниз. Alles!
– Слон!!! Слышь, подъем!!!
Надо мной Клим.
– Скидывай п/ш! Вот тебе костюмчик!
– Агггааа…
Отдаю Климу форму, натягиваю плюшевый коричневый лапсердак и такие же портки. Халатом лазаретным, тоже коричневым и таким же затасканным, накрываюсь. Болею.
Сколько мы знаем карликовых государств, имеющих территорию размером с футбольное поле? Псевдонезависимых (да их одной винтовкой завоевать можно), но, тем не менее, существующих? Ватикан, Монако, Сан-Марино. Суверенный Мальтийский орден, наконец. Эх, господа географы… Невозможно изучить жизнь по учебникам. Слушайте и запоминайте. На юго-востоке КВАПУ, чуть западнее кочегарки, существует еще одно государство. Называется Демократическая Республика Санчасть. Нет, днем это простое лечебное (ха-ха!) заведение. В кабинетах сидят люди в военной форме и с накинутыми белыми халатами на плечах. Здесь просят:
– Скажите «а»… Ааа… Да что ты рычишь!!! Не так громко, б…!!!
Или даже требуют:
– Наклонитесь, товарищ курсант! Раздвиньте ягодицы… Так… Какой геморрой???!!! Да у вас очко чистое, как у младенца!!! А ну марш в подразделение!!! Никакой госпитализации! Марш, я сказал!!! Шланг…
Это здесь в палату может вдруг забежать всполошенный курсант с банкой из-под майонеза, в которую тут же ссут пятеро незнакомых молодых, но больных мужчин, чтоб того, первого, не заподозрили в симуляции. Это здесь натирают подмышки солью, чтоб градусник дал нужную для освобождения от занятий температуру, здесь корчатся и стонут под допотопной бормашиной, жертвуя абсолютно здоровым зубом, чтоб увидеть вблизи пускай закрытое марлевой повязкой, но, тем не менее, девичье лицо стоматолога-практикантки. Все это днем. Ночью же здесь пьют водку, нюхают хлороформ, курят папиросы прямо в койках и жрут передачки от товарищей с воли. Запомните, это неписаный закон: ночью обычная армейская санчасть превращается в независимое государство. Параметры? Климатические условия – комнатные. Форма правления – республика. Можно даже сказать, парламентская. Политический режим – демократия. Если днем здесь правит начмед и его клика (начальник лазарета, фельдшер и т. д.)… то после ужина власть переходит к курсантам. А сами курсанты делегируют ее инициативной группе (парламенту), состоящей из наиболее активных (буйных) представителей среды. Вакханалия, короче.
Как только весь персонал уходит домой… Дверь санчасти запирается изнутри. На швабру. Дневальным. По сословию он, как правило, из «минусов». Впрочем, никто возле этой двери никогда не дежурит. Я ж говорю, демократия. И дверь эта не открывается до утра. Ни дежурному по училищу, ни комбатам, ни ротным… Ни-ко-му! Формально старшей в санчасти на ночь остается дежурная медсестра. Она запирается в процедурном кабинете изнутри. На две двери. Одна простая, деревянная. А вторая – из железных прутьев. С ячейками шириной в спичечный коробок. Чтоб ночью, если кто умирать станет, лекарства сквозь эту дверь передать. Она же врач все-таки.
Первый раз я попал в санчасть еще до присяги, в конце КМБ. И от заведенных порядков лазаретских был в ужасе. Лежали там новоиспеченные курсанты, причем поголовно вчерашние солдаты. Их психология еще была полна армейских предрассудков. Посуду и пол мыли мои собратья, недавние школьники. Я отказался. И у меня был повод. Лежал я в отдельном блоке (обычная палата, только маленькая) с подозрением на дизентерию. И меня решено было не трогать. Остальная молодежь шуршала. А ветераны Вооруженных сил – те до полуночи выпивали, а потом при помощи свечи и тарелки вызывали злых духов. И громко хохотали при этом. Членов парламента (ветеранов) было не так много. Во-первых, Колпак. Но он для меня тогда еще был «просто Саня». Во-вторых, курсант Левкин. Худой русоволосый чувак. Он давно уже отслужил. В КВАПУ поступил после дембеля. Левкин, помню, очень гордился тем, что мог вот так запросто взять и пукнуть. Не залив при этом желто-коричневой жидкостью ни халат, ни простыню. Предварительный диагноз у Левкина был, как у меня, обсеруха. Но он, старый солдат, презрел одиночество и лежал в общей палате. Был еще сержант Лукомский, в быту Луко́ма. Серега. До поступления он служил в Звездном городке. Почти земляк. Абсолютно человечный и добродушный парень. Только в одном случае его круглое лицо превращалось в зверскую физиономию. Когда он видел молодого курсанта Лейбу, Лукома поднимал подбородок и, чуть наклоняя ухо, как будто желал услышать, кто перед ним, гаркал:
– Кто ты???!!!
А Лейба принимал, как был, с ведром и шваброй, строевую стойку и громко орал, представляясь:
– Курсант «Лейбл»!!!
– Вольно… Продолжайте нести службу, курсант!
Старшаки, бывало, развлекались тем, что «делали гномика». Увлекательная, скажу я вам, вещь. Для того, кто знает. Для несведущего жуткая. Однажды такой показ едва не окончился катастрофой. Дело в том, что у нас лежал солдатик Женя. Маленький-маленький. Ростом с домашний веник. Он страдал стригущим лишаем. Ну, то есть его поедали грибки. Лежал он в отдельной палате. В самом конце коридора. И лечился по ночам. Потому что днем Женя служил водителем «санитарки». Общался с людьми. Здоровыми и больными. Возил их в город и обратно. Ближе к вечеру начмед вспоминал о его недуге и отправлял в санчасть. И вот как-то в одну из безлунных уральских ночей наши старшие товарищи решили «сделать гномика» для Евгения. Стемнело. К двери прокрался сам Левкин. Встал спиной. Нагнулся в пояс. Ему на задницу, как на плечи, накинули телогрейку. Сверху, как на голову, положили шапку. Постучали тихонько, толкнули дверь, и она, скрипя, открылась. Коридор был во тьме. Через грязное окно гномика осенял луч уличного фонаря. Солдатик Женя приподнялся на локте, его глаза были вытаращены. От его палаты, вдаль по коридору, переваливаясь с ножки на ножку (Левкин удачно вжился в образ), удалялся крохотный человечек-гномик. Мистика! Пришельцы! Водитель «санитарки» отреагировал неординарно. Он истерически завопил. Приподнял над головой прикроватную тумбочку и рекордно метнул ее вдаль. Тумбочка острым углом ударила Левкина в спину, разлетелась на доски. Гномик со стоном врезался в пол.
Это потом Левкина отправили в город, в травматологию. Потом старшаки, не боясь лишая, жутко сопя, били и топтали Женю в его собственной келье. Потом… А в тот момент… Дверь в палату захлопнулась. И сотворилась… немая сцена.
Еще в ту пору в санчасти лежали братья Высоцкие. Именно так их все и называли. Но если быть точнее, это были Вова Высоцких и Сережа Высоцких. У каждого было по шилу в заднице. Они принимали деятельное участие во всех безобразиях. За неделю я не видел их лежащими, сидящими, молчащими. Всегда в движении. То бегают друг за другом, то борются, то танцуют. И еще. Я так и не научился их различать. Две абсолютно одинаковые фигуры. Рост под два метра. Копна волос рыжая, бакенбарды черные. Носы картошкой, лица круглые, глаза хитрющие. И голоса идентичные. Тонко-визгливые и захлебывающиеся. Клоуны. Через месяц командование догадалось, что справиться одновременно с двумя Высоцкими КВАПУ не сможет. Навряд ли их сумели бы удержать вдвоем даже в одном дурдоме. Уволили Вову. Я помню, как братья прощались друг с другом на плацу, возле казармы. Как два коня, одного из которых сейчас уведут на убой. Впрочем… Вместо Вовы уехал Серега, потом это дело открылось, пошумели, замяли. Вова Высоцких остался учиться. Выяснилось, что он талант. Художник. И скульптор. И оформитель. Ему была присвоена высшая квалификация в этом деле. Было официально разрешено рисовать Владимира Ильича Ленина. И лепить его бюсты. Не с натуры, конечно. По памяти. Такие полномочия у нас отдают приказом. По КВАПУ. Реально, все серьезно. Каждому встречному и поперечному выводить образ вождя запрещено. Постепенно Вова превратился в батальонного мифического героя под кличкой Груша. В деревенских хатах есть домовые. Вова Высоцких – ленкомнатный. Он ходит по казарме в кальсонах, в тапочках (зимой в войлочных опорках), в накинутой на плечи, как бурка, шинели и живет вне графика. Грушу не ставят в наряды и караулы, не отправляют на кочегарку. Он ведь творец. Периодически его ловят с водкой, но сильно не наказывают. Он ведь рисует Ленина. Редко, но бывает, Вова бунтует. Визгливо скандалит с ротным, требуя отпустить его в увольнение. Вместо этого его отправляют в наряд, утром освобождают, суют вместо него к тумбочке какого-нибудь бедолагу, а Груша снова малюет плакаты. Иногда после отбоя Вова Высоцких выходит в расположение и вслушивается в казарменный гул. Он похож в этот момент на лешего в буреломе, выслеживающего Иванушку-дурачка. Если его пригласить к себе, на послеотбойный чифан, то Вова, громко чавкая, съедает все быстрее всех, по-звериному хватая руками пищу и отправляя ее себе в рот. Потом громко рыгает и молча уходит в туалет курить.
Вот и сейчас, на третьем курсе, я попал в санчасти в одну палату с Вовой Высоцких. Груша, как и я, действительно заболел. Две недели назад. Потом, как и я, выздоровел. И вот теперь, уже несколько дней, мы успешно симулируем остаточные явления ОРЗ. Днем томно лежим на койке, заслонив дланью очи. По вечерам уничтожаем передаваемый «минусам» хавчик. Случается, перепадает с воли и алкоголь. После возлияний фиктивный наш правитель, сержант Коля Зимин, числящийся старшиной лазарета, вскрывает столовую, сдвигает стулья, ложится на них, скрестив руки под головой, и громко распевает советские песни. Мы дослушиваем концерт, а потом устраиваем и себе какие-нибудь развлечения. Вот сейчас все собрались у нас в общей палате, в темноте у моей койки. Груша сидит у меня в ногах, с зажженной свечкой в руках. Я лежу, натянув пыльное армейское одеяло до самых глаз. Мне страшно. Как, впрочем, и остальным. Надыру Пайзиеву, Паше Ловгачу, Диме Шелухину. Высоцких рассказывает нам жуткую сказку собственного сочинения. Под названием «Черный монах». В самых острых местах он тихонечко берется своей холодной рукой за большой палец моей ноги. Я каждый раз не готов к этому, взвизгиваю и отдергиваю ногу. Увлекательное повествование продолжается уже целый час. И вдруг щелк! Яркий свет. Вторжение. Мы не заметили, как дежурная медсестра вскрыла свое малое фортификационное сооружение и рискнула выйти наружу.
– Ребята! Помогите! Коле плохо!!!
Хрупкое существо в очках и ослепительно белом халате уже затаскивает к нам в палату кваповскую знаменитость. Создатель «шаттла», Коля Волк, сползает с сестринского плеча на соседнюю со мной койку. Сидящий на ней Паша Ловгач брезгливо отодвигается. Сестра спешит в свой опорный пункт, свет выключили, сказка продолжилась.
– И вот однажды ночью Черный монах…
Его прерывает непонятный звук. Это лязгает Колина челюсть. Его бьет дрожь. Он шепчет:
– Ребята, накройте меня, пожалуйста… Одеялом…
Ловгач явно раздосадован прерванным повествованием:
– Сейчас накрою… Крышкой гроба! Волк, заткнись! Давай, Груша, что там монах-то?
И снова яркий ослепительный свет. Снова бегущая к нам медсестра с брызгающим шприцом в умелых руках.
– Коля, приподнимись, приподнимись!
Ловгач, совсем уже теряющий самообладание, бьет кулаком Волчару под дых:
– Волк, блин, подъем!!! Уколы пришли!!!
Суета… Представление само как-то разрушилось. Закурили.
Стали обсуждать какие-то близкие сердцу сексуальные темы, вспомнили про медсестру, которая, впрочем, опять успела замуроваться… А утром нас с Грушей выписали. Это называется изгнанием из рая.
Суббота. В казарме предвыходная суета. Увольняемые переодеваются в парадку.
– Ну вот, надо идти домой. Так не хочу! Ой… Ведь и жену еще придется того…
– Чего?
– Того! Супружеский долг выполнить.
Парко-хозяйственный день окончен. Я, Клим и Пашка валяемся на кроватях. Наш дружок, Игорь Синицын, смотрится в зеркало, поправляя галстук-удавку. Он женатик. Уходит домой с ночевой. И вот тебе на, сетует, что жену надо туда-сюда… Для наших воспаленных отсутствием секса мозгов такая постановка вопроса не совсем понятна. Пашка аккуратно интересуется:
– И че, лень, что ли?
– Да задолбала уже…
Клим не выдерживает:
– Ну ты, Игорек, даешь! «Задолбала…» Тут в хлеборезку к Маньке очереди не дождешься. А ты – «задолбала»…
Синицын останавливает на нас взгляд своих серьезных ярко-голубых глаз и тяжело вздыхает:
– Эх… Поймете меня потом. Когда окажетесь в подобной вот ситуации…
Поскорее бы оказаться. Ни у меня, ни у Клима, ни у Пашки девушки нет. Ни дома, ни здесь, в Кургане. Другие курсанты гораздо решительнее. Приезжают из отпусков, выставляя вперед безымянный палец правой руки: «Окольцевали вот…» Некоторые играют свадьбы здесь же, в Кургане. Ее величество любовь. Любовь… Так любовь или недержание? Есть такие, что женятся на собственных преподавателях. Взять хотя бы Алюминиевые трусы. Литераторшу нашу. И ее увезли. На Дальний Восток. Правда, не курсант, а коллега ее, преподаватель. А курсанты… Вот есть у нас Светлана Федоровна по прозвищу Сальтисон. Англичанка. Сальтисон почему? А она полненькая такая, волосы на затылке в хвостик собирать любит. На колбаску похожа, на сальтисон. Тоже вот… Замуж за нашего курсанта вышла. С Сальтисоном интересная история произошла. У нас же индеец учится. Чингачгук. Шучу, шучу. Негольчук. Саша. По прозвищу Неголь. Он из Западной Украины. По-русски не очень фурыкает. По-английски может лишь: «
– Товарищ курсант, а как вы этот абзац понимаете?
Неголь мычит, но вроде в тему.
– А вот этот?
Опять мычит, но опять в тему.
– А здесь?
Начал было отвечать, а Сальтисон вскинулась:
– Стоп! Неправильно!
– Да вроде правильно…
– Нет!
– Вроде так…
– Нет, Негольчук! Давайте идите со своей газетой ко мне.
Алехандро сбрасывает под парту листок-подсказку, садится рядом. У Сальтисон лезут глаза на лоб:
– Негольчук… Так у вас же газета на немецком языке! Deutsche!!! Как же вы переводите?
Неголь стеснительно ковыряет пальцем в ладошке.
– Да так как-то… Не заметил.
А дальше: «Два! Пошел вон отсюда!» Это сказано было на английском, но Негольчук понял без перевода.
Еще на одной англичанке женился бывший уссурийский кадет Вадик Дуков. Из пятой роты. Его жена вскоре из КВАПУ уволилась и стала переводчицей всемирно известного доктора Илизарова. Про аппарат Илизарова слыхали? Его рук дело. Гавриила Абрамовича. Он людям руки-ноги удлиняет. Женился Вадик и потерял покой. На почве, как говорится, личных переживаний. А происходило все так. Почти каждый вечер, после отбоя, его командир младший, сержант Сеня Баушев, заводил театр одного актера. Он в лицах и чувствах рассказывал, как жены изменяют курсантам, пока те тухнут в казармах. Наслушавшись этой ереси, Дуков порой не выдерживал и валил в самоход. Проверить, на месте ли переводчица. Сознание его воспалялось все сильней и сильней. И вот наконец в зимнем отпуске произошла с Вадиком такая штука. В один из дней надел он белый халат поверх жениной шубы. На голову напялил берет мохеровый, тоже женский, и заявился в ближайший детсад.
– Здравствуйте, я из санэпидемстанции.
– Да.
– Мне необходимо взять мазки из влагалищ ваших молодых сотрудниц.
В детском садике чуть-чуть подумали. Потом сказали, что они сейчас позовут дядю Сережу дворника. Так он у него такой мазок возьмет метлой, что гостю не понравится. Вадик ретировался, но от маниакальной идеи своей не отказался. Прибыл в общагу пединститута. Повторил просьбу. Вахтерша то ли действительно повелась, то ли отомстить решила неуемным студенткам, но! Пригласила Дукова-санэпидемиолога в отдельную комнату. Организовала очередь. И он вроде как даже успел пару-тройку мазков взять. Девки, правда, быстро опомнились и вызвали аж уголовный розыск. Схватили Вадика, приволокли в участок. А тут выясняется – курсант! Третьего курса. Фу… Стыдоба-то какая! Теперь наши в городе, мои собратья с тремя лычками на рукаве, стараются не светиться. Им или песню вслед поют, Саруханова: «Маски-маски-маски, маски-маски-маски. Маскарад!!!» Или впрямую «трубочистами» дразнят. А Вадику Дукову, видать, хоть бы хны. Его с тех пор реально никто и не видел. Увезли куда-то.
Тут меня еще один женатик удивил. Вадик Кравцов, из соседнего взвода. Свободный сержант. Я стоял на тумбочке, дневальным (а кем еще?), а он явился из увольнения. Молча прошел мимо меня в умывальник. Включил воду. Сунул голову под ледяную струю. Потом позвал:
– Сань, Саань!
– Чего?
– Двойня у меня родилась.
– Поздравляю.
Вадик улыбнулся блаженно:
– Вообще-то я хотел девочку.
Потом лицо его стало серьезным.
– Но не двух.
Он снова сунул голову под струю. Вынырнул. Снова серьезно посмотрел на меня. И огорошил:
– Разведусь.
– Да ты что…
– Да-да.
И порывисто вышел. Днем его вызывали к комбату, потом в штаб, в политотдел. Потом в сопровождении ротного по казарме стремительно прошагал Плуг. Я услышал обрывки фраз:
– Ну а что делать-то…
– Я ему разведусь! Выпустится он у меня, б… сержантом!
И вот теперь Игорь Синицын со своим «задолбала»… С ума они все посходили.
– И вот они могут уволить кого хочешь!
– Точно! Я сам слышал, залетчиков и распиздяев будут выгонять.
– И я слышал… Вроде как в штабе уже списки составили…
Курсанты затягиваются, пускают дымы, плюют на пол курилки и обсуждают дела. Кто-то кого-то дергает за рукав:
– Оставь.
– Самому оставили!
– Дай хоть пару тягов сделаю…
– Да на, на!
– Что там по поводу комиссии все-таки?
– Хер его знает. Никто ничего не говорит.
А на следующий день в КВАПУ высадилась ГИМО. Главная инспекция Министерства обороны. Нам сказали – такая раз в десять лет приезжает. Кранты. Везде лезут, все перетряхивают. Кафедры, штаб, батальоны наши курсантские. Что ищут? Неизвестно. Все началось с утра на плацу. Застроили училище. В полном составе. Ну а потом:
– Старшие офицеры, сорок шагов!!! Младшие офицеры, тридцать шагов!!! Прапорщики, двадцать шагов!!! Старшины и сержанты!!! Десять шагов вперед!!! Ша-го-м!!! Марщщщь!!!
Генерал из Москвы и полковники, человек сорок. Петлички черные, красные, голубые… Холеные все такие… Разбрелись по строю с блокнотиками. Сразу видно, дело им это привычное, инспектировать. А ты не с блокнотиком, ты возьми курсантское подразделение да на лыжах с ним километров семьдесят отмахай. А потом на полигон, на полевой выход… Да просто поешь бигус вонючий в нашей столовой день-два. Ага, куда там.
Вижу, как вдоль строя старших офицеров приставными шажками движется полковник-авиатор. Матерый инспектор! Да ему лет тридцать от силы. Шинелечка сидит как влитая. Весна только началась, а он уже в фуражке, на заказ шитой, огромной, неуставной. Плевать, что официально на летнюю форму одежды еще не перешли. Туфельки кукольные, тоже, видать, не со склада, а в ателье на заказ пошиты. Он останавливается у очередного преподавателя, вглядывается в лицо, сверлит взглядом, пытается вскрыть черепную коробку незримо, как консервную банку. Трескучим голосом, аж за полкилометра слышно, пытает:
– Жалобы и заявления имеются?
– Никак нет!
– …имеются?
– …нет!
Двигался он так, пока не уткнулся в одного полковника с кафедры НСС РТО. У того вроде все чин чинарем. Аккуратный, наглаженный, подтянутый. Только вот… Из-под папахи его полковничьей, сзади, свисают клочки седых волос. Ну не такие уж прямо космы, как у «Битлз», но… Есть, надо признаться, есть.
– Кру-хом!
Полковник крутнулся и замер спиной во фронт. Проверяющий скривил губы. Волосики нашего преподавателя от ветерка предательски зашевелились.
– Крууу-хом!
Делая страшные глаза, проверяющий прошипел. С каким-то, кажется, немецким акцентом:
– Щщщто этто ттакккоее?
Преподаватель смущенно пожал плечами.
– Головной убор снять!!!
Папаха, прихваченная горстью озябших пальцев, летит вниз и становится на левое предплечье полковника. Проверяющий вдруг тупит взгляд. И гораздо тише выдавливает из себя:
– Извините…
Череп у нашего полковника абсолютно лысый. Гладкий, блестящий и местами то синий, то лиловый. Он очень похож на глобус, его череп, с венами-реками и лопнувшими капиллярами – горными грядами. Сзади от уха до уха тянется успокоительная полоска седых волос. Она-то и создает иллюзию зрелой копны под папахой. Мы его так и дразним. «Кожаный затылок». Проверяющий, перед тем как отчалить, бормочет еще раз:
– Извините… Головной убор надеть…
А нас прямо с плаца заводят в казарму. Нашу группу – в Ленинскую комнату. Сейчас будут проверять, как же это мы прекрасно знаем и как чудесно выполняем Общевоинские уставы. Накануне я успел заскочить на первый курс, одолжить куртку п/ш попросторнее, моя-то ушита донельзя. И бриджи на два размера больше, чтоб выглядеть как чмо… Тфу ты, пардон, как хороший курсант. Мы сидим за партами. У бюста Ленина, за столом примостились: комбат, подполковник Тимченко, парторг батальона майор Маженов, взводный Мандрико и незнакомый полковник красноармеец, в смысле, «красноперый» – пехота. Перед ним пачка наших служебных карточек. С одной стороны каждой записаны поощрения, с другой – взыскания. Белое и черное… Проверяющий вызывает по одному, просит процитировать то Гарнизонный устав, то Внутренний, и так далее. Оценок не дает. Что-то пишет. И вот наконец все опрошены. Кроме меня. Пехотный полковник надолго замолкает, уткнувшись в бумаги. Потом произносит:
– Курсант Сладков!
Подскакиваю, как на пружине.
– Я!
– Ко мне.
– Товарищ полковник!!! Курсант Сладков!!! По вашему приказанию!!! Прибыл!!!
Мандрико и Маженов пялятся на мое «минусовское» просторное п/ш. Парторг не выдерживает и, зажав ладонью рот, громко прыскает. Комбату, вижу, не до смеха. Он смотрит в сторону, играет желваками. Полковник, слегка раскрыв рот, смотрит на меня с удивлением.
– Ааа… Скажите мне, товарищ курсант… А что такое воинская вежливость?
Ну, слава богу, не обязанности часового или дежурного по КПП! Там веками учи – не выучишь.
– Вежливость – это просто. Старший заходит – приподнимись, выходит – тоже…
Но полковник вдруг прерывает меня, кидая карандаш на бумаги.
– А впрочем… Постойте! Вот у вас в карточке столько взысканий… А поощрений почти нет. Почему?
– Эээ…
Что я ему скажу? Потому что я постоянно нарушаю, а добрых дел почти не делаю? Сам догадаться не может? Ну пехота… А полковник не унимается:
– Я тут ознакомился… Эээ… Вас характеризуют как ярого нарушителя.
Ну вот. Сейчас будут увольнять.
– А я считаю, такие, как вы, Сладков, неформальные лидеры, могли бы отлично выполнять обязанности младших командиров. Это и самодисциплина, и вообще… Вот скажите, Сладков, пробовали вас назначать старшим на какие-то ответственные участки?
Мысли вьются в голове. Вот так оборот. Старшим… Так, глядишь, в сержанты пожалуют. Задрочу Колпака с Ершовым. Про Калиничева и говорить нечего. Да, старшим, старшим…
– Товарищ курсант!
– Прошу извинить, товарищ полковник, задумался! Я… Эээ… Я два раза в неделю назначаюсь старшим, с еще одним курсантом, на очень важный участок работы, в сектор «Б».
Проверяющий с улыбкой поощрительно кивает головой. Остальные офицеры моментально меняются в лице, только Маженов опять прыскает, он афганец, боевой офицер, ему можно. А пехота вдруг понимает, здесь что-то не так. Он аккуратно уточняет:
– А что такое… сектор «Б»?
Комбат угрюмо поясняет:
– Сектор «Б» – это за столовой, хоздвор. Парашу они там в корыто грузят. Потом везут на свинарник…
Пехотный полковник оглядывает меня с живым удивлением. Потом сдавленным голосом произносит:
– Видать, ты знатная гнида, Сладков. Жаль, выгнать из училища я тебя не могу. А то поехал бы сейчас куда-нибудь в Чебаркуль!
Ну и на том спасибо.
Распустили нас из Ленинской комнаты. Офицеры ушли. И тут старшина выглянул из своей каптерки:
– Сладков!!! Клименок!!!
– Я!
– Мы!!!
– Лопаты совковые идите получать, «мы»! На «Севастополь» бегом!!!
«Севастополь» – это и есть сектор «Б». Там ведь костей много. Целая куча. Как черепов на картине Василь Василича Верещагина «Апофеоз войны». И чаек, кстати, полно. Откуда они взялись на Урале? Да кто ж знает. Зима, холодно, чайки слетаются на корыто с парашей. Там тепло и жратва есть. Одним словом – Севастополь!
– Наши когда играют?
– Завтра.
– Будем смотреть или нет?
– Да будем, наверное…
Чемпионат мира по футболу в самом разгаре. Просмотров первых двух матчей добивались у старшины со скандалом. Пытровыч уперся, и все. Интересно, а чтоб он смотрел с удовольствием? Какую трансляцию? С посевной? Как брюкву сажают? Ему сельская тема родней всего. А тут, конечно, футбол. Терра инкогнито. Марадона? Это с какого ж он батальона? Платини… Кто? Как?! Мишель? Наш выпускник, нет?.. Так, наверное, Пытровыч размышляет, когда мы обсуждаем ход чемпионата.
Завтра двадцать второе июня. Сборная СССР уже успела вздуть наших венгерских братьев 6:0, с французами сыграть раз на раз и обуть Канаду два-ноль. Теперь – одна восьмая финала. Фигня – Бельгия. Расправимся, и уже в четвертьфинале.
К сожалению, кроме как по телевизору, чемпионат смотреть невозможно. А телевизор у нас в роте – кусочек мебели, не более того. Да, по воскресеньям включают. «Служу Советскому Союзу», «Утренняя почта». Фильмы всякие. И программу «Время» смотрим каждый вечер.
– Рота!!! Рассаживаться на просмотр программы «Время»!!!
И вот гремит рота стульями. Рассаживается. Кто подшивается, кто газеты читает. А что их читать? Они такие же пустые, как само «Время». Сначала я заставлял себя вглядываться в репортажи. Пшеница под комбайном. Ледокол во льдах. Коровки в коровниках. Сталевар длинной палкой в раскаленную лаву тычет. А потом стал замечать. День-два прошло, и снова пшеница, комбайн. Потом ледокол во льдах. Коровники, сталевар, комбайн, потом опять ледокол. Все по кругу шуруют.
– Рота, рассаживаться на просмотр…
И опять все уныло со стульями к экрану стекаются. Помню, купили папа с мамой в рассрочку «Маяк». Радиоприемник такой. Во! Это часть моей жизни! Столько нового я из него узнал. А уж папа его как любит! Придет со службы, переоденется и на стадион – футбольчик, бассейн. Потом домой, ужин, и… Потирая руки азартно, папа вертит «Маяк»: «Что там у нас вражеские голоса сегодня сообщат?!!» Мама, бывало, на дежурстве, а мы с батей ложимся на наш огромный диван и давай «Радио Свобода» настраивать. Папа говорит, там новостей о Советском Союзе побольше, чем в телевизоре. Там Высоцкого крутят, там Пепл, там Севы Новгородцевы всякие и вообще.
А тут, в КВАПУ, или политинформация по утрам, свой же курсант читает, который, как и мы, сам ни хрена не знает. Или вот программа «Время» по вечерам. «Коровник-сталевар-ледокол». А я за годы уже наловчился, время не трачу зря. Как это? Очень просто. Ставишь стульчик куда-нибудь к кроватке или к столбу. Устраиваешь тело поудобнее. И – «масса»! Кемарнул полчасика и дальше своими делами занимаешься.
Обычно штатных телевизоров в ротах нет. Их покупают сами курсанты, в складчину. Пришла получка – сдали по трешке и айда в город, в ЦУМ. Да и то сразу не купишь. Договариваться надо, ждать. А вот ближе к выпуску курсанты начинают обсуждать, куда потом девать эту электронику. Вариантов масса. Правда, ни разу никто не говорит: «Давайте нашим братьям оставим, тем, что придут после нас!» Нет. Кукиш им. В основном обсуждаются варианты вандальные. Лично я смотрю на телек и представляю, как налью в него воды из чайника и включу в сеть. Хлоп, и нет его. Во многих выпускных курсах на этот счет имеется ритуал. Собирают в кучу все удлинители. Соединяют, вилку в розетку, телевизор включают, звук на полную и за борт его, то есть из окна. Орет он, орет, а потом бац, и куча лампочек, диодов… Хер «минусам», а не телек. Таковы традиции.
Наш «волшебный ящик» разбивать пока рановато. День прожили. Поверка прошла, и вот он, волшебный час. Футбол. И заголубел экран в казарменной мгле.
– А ну выключайте телевизор!
Вот сейчас Россия – Бельгия, и мы не заметили, как из каптерки, скрипнув дверью, появился Пытровыч. Вот же… И слов-то не подберешь к человеку, который смеет запрещать нам смотреть футбол. Он же ничего не понимает.
– Петрович! Одна восьмая финала!
– Не положено!
– Наши играют!!!
– Да хоть ваши, хоть наши!!! Нельзя.
Вот гад, он просто на нервах играет, издевается. Власть свою проверяет на прочность. Вызвать, что ли, того «минуса» – секача, который боролся с ним на соревнованиях аж целых две секунды? Несколько человек демонстративно встают и уходят. Петрович реагирует:
– Так! Стоп! Куда?!
– В седьмую роту, там старшина норм
– А ну в койки!!!
Чувствую, что сейчас и футбол не посмотрим, и на завтра весь скандал перетянем. Пытровыч точно офицерам пожалуется. Да они сами небось с пивком и у телевизора. В голове созревает мысль:
– Слышь, Петрович, а если ротный разрешит, будем смотреть?
– А как ты у него спросишь?
Заглатывай, заглатывай крючок. «Как ты у него спросишь…»
– Посыльного пошлем!
– А кто посыльный… Власов!!!
– Он в наряде!
– Нет посыльного, все, отбой.
– Давай я сбегаю! Где живет, знаю, десять минут туда-сюда обернусь!
Пытровыч оглядывает собравшихся и вдруг соглашается:
– Давай!
Перелетаю забор и через пять минут звоню в квартиру Кулакова.
Приходит запоздалая совесть. Двенадцатый час, поздновато. Спит, наверное, а то и пиво разливает. Футбол все-таки. Дверь открывает сам ротный.
– Това…
Кулаков смотрит на меня как на привидение. Он вдруг белеет, осаживается на табуреточку. Хватает ртом воздух. Ему явно нехорошо. Левую руку прикладывает к груди. Испуганно глядит на меня. Осознаю абсурдность картины. Прибежал ночью Сладков. Значит, в роте уже никого нет в живых, ни посыльных, ни сержантов, никого нет. Раз этого решили послать. Как могу, успокаиваю, объясняю, словно маленькому ребенку:
– Нет-нет, ничего плохого… Футбол. Футбол хотим посмотреть. Старшина без вас не дает. Разрешите?
Ротный часто-часто кивает. Потом без слов мажет рукой: «Иди, иди!»
Напрасно бегал. Напрасно всех поднял на уши. Лучше б этот футбол не смотреть. Наши слили бельгийцам 3:4. Вылетели. Все напрасно. Вот скоты.
В своем взводе друзей у меня так и не появилось. Клим, конечно, не в счет. Михей – Андрюха Михеенков. Он круглый отличник и каратист. Сережа Скарюкин. Большой. Со всеми ровные отношения. А вообще-то… В армии, в казарме, обычный приятель, как на гражданке, – ближайший друг. Стоишь вместе в наряде, всегда поговоришь, пооткровенничаешь, если рядом не гнида законченная. Нам с Климом ближе микрогруппа из первого взвода. Шныра, он же Вова Спирин. Поджарый, молниеносный, как гюрза. Резкий в движениях и поступках. Жать на тормоз не станет, если что. Дима Шелухин, Димыч… Поступал после армии. Вернее, он на флоте служил. В морской авиации. В Быхове, в Белоруссии. Моря там нет, авиация есть. Дима рассказывал: «Пришел мой дембель. Напился я в стельку. Иду по дороге. Ночь. Фонари. На мне куртка красная – ветровка, «клефаны» моряцкие, а на голове бескозырка. Еле выписываю, мотает из стороны в сторону. А тут вдали показывается фигура. Примерно моей алкогольной кондиции. Офицер морской. Встречаемся. Я ему честь пытаюсь отдать, а он… Еле стоит и только руками разводит, мол, ну, матрос, ты даешь…» Если Димка рассказывает – заслушаешься. Басок мягкий, как у диктора. Улыбка обаятельная. Что попросит, как гипнотизер, – никогда не откажешь. Помню, стою на тумбочке, а в расположении дурачатся наши: Димка, Вован, Пашка, Тара и Никола. В наряд заступают. Шутят, смеются. Потом Димка хватает гитару и запевает: «На зеленом сукне ка-зи-но! Что Российской империей называлась вчера еще…» А тут Кулаков из канцелярии выполз – и палец к губам, мол, молчать, Сладков. Из расположения его не видать, а я же не стану орать, мол: «Ребята, шухер, Триплекс!!!»
А ротный услышал, как Димка поет, остановился, глаза закрыл, головой покачивает, балдеет, слушает, улыбается. Но тут Дима меняет репертуар:
Ротный аж подпрыгнул на месте. Очки запотели.
– Эй, Шелухин!!!
В расположении мгновенно затихли. Димыч осторожно откликнулся:
– Я, товарищ капитан…
– Ты что там несешь?! Какая целка?!
Пять секунд молчания. Потом дикий хохот. Кулаков досадно машет рукой и уходит.
В нашей компании еще Тара, Тариэл Шалвович Кварцхава, настоящий грузин. Со всеми вытекающими, исключительно положительными последствиями. Никола, Игорь Николаев и Виталя Одинцов. Двое последних сначала поступали с гражданки, не удалось. Домой не поехали, остались в КВАПУ. Пахали год разнорабочими. Кажется, они взрослее нас. Так и есть, на год, может, на два. И мудрее, что ли.
Бывает, мы выпиваем после отбоя. В канцелярии, в кабинете Мандрико. У Яшки, Валеры Яковлева, есть ключ. Яша – член партийного бюро роты. И поэтому вино мы храним в сейфе для партийной документации. Разве о таком цинизме догадаются наши отцы-командиры?..
Вообще-то к алкоголю я не склонен. Хотя бать-ка-то у меня любитель, вернее, даже профессионал. На первом курсе в КВАПУ водку я пробовал всего один раз. На Новый год. Чуприков, земляк, откуда-то приволок в казарму:
– Пойдем!
– Че?
– Че, че! Пойдем, говорю!
Мы поднялись на четвертый, пустой этаж, старший курс дома был, в отпуске. Чуприков вынул из-за пазухи целлофановый пакет с какой-то жижей.
– Это че?
– Водка. Пей. Только не все. Мне половину оставь.
Заглотнул. Никакого кайфа. Только запах. Теперь ни к сержантам, ни к офицерам близко не подойдешь. На втором курсе – ни капли.
А вот на третьем… В нашем взводе, в братской восемьдесят четвертой группе, на увальской хате Коли Охотникова, там супруга его проживала, стали гнать самогон. Ну как «гнать». Эта братва разве дождется? Только брага чуть-чуть вызревает, Суховеенко посылает Охотника в самоход. Приносит он трехлитровку, вот они и балдеют всей стаей после отбоя. Вова Верещак, из Киева, сын библиотекарши и писателя, матерных слов до армии даже не слышал. А тут берет в руки баллон трехлитровый и со словами «бля, испортите вы меня, ребята» глыкает эту брагу. Суховеенко воспитает! Еще тот Макаренко, блин, Антон Семеныч!
Курсанты пьют в увольнении. Жрут после этого лавровый лист, заглатывают подсолнечное масло литрами, лишь бы по прибытии, на докладе, не пахло. Даже приходят пьяными. Чаще всего сходит с рук. Я не знаю, как все это происходит. Идут, еле ноги их держат, а перед канцелярией, хоп, концентрируются, а после доклада брык с копыт и спят. Бывают, конечно, и срывы. Собрался курсант с духом. Готов на доклад! Распахивает дверь в канцелярию, вторую, третью. Четко докладывает: «Курсант такой-то из увольнения прибыл без замечаний!» Офицеры ржут, как кони.
– Товарищ курсант, вы куда, это же шкаф! Закройте створку!
Однажды Тара приволок со свадьбы Валеры Шевлюги пузырь водяры. Отбой. Дождались мы с Пашкой, пока все улягутся. Расселись на моей койке. А на соседней Клим дрыхнет. Не выдержал, уснул. Пашка вскрывает бутылку.
– Слон, давай Тару позовем.
– Тара!!! Сюда иди!
– Я не хочу.
– Климу будем наливать?
– Нет, Паш, не надо. Он спит.
– Слон, нечестно!
– Да спит он!
Паша меня не слушает, будит Клима и протягивает ему стакан. Тот приподнимается на локте.
– На.
– Что это?
– Водка, что!
Клим глотком выпивает дозу и бьет затылком в подушку.
– Эй! Хорош спать, пойдем хоть покурим.
– Нет.
Клим переворачивается на другой бок.
– Ну что, Паш, поделился?
Утром я встаю, Клим со мной не разговаривает.
– Игорек, ты что?
– Ничего. Выжрали вчера водяру в две глотки. Даже не разбудили.
Ну блин… Слов нет!
– Будили! И ты свои сто семьдесят хлопнул!
– Ага…
Хватаю его за рукав, волоку к дневальному. У тумбочки маячит гигантская фигура Маленького.
– Давай, дыхни ему! Чем воняет?! А потом Мандрике пойди дыхни или ротному. А еще лучше комбату!
Маленький, отворотив голову, размахивает у подбородка огромной ладонью.
– Фу, Клим… Перегарище!
А вот наши посиделки в кабинете взводного скоро закончились. Я как-то на рабочем столе Мандрико подсунул под стекло и уложил рядом с фото жены и дочери скелет скумбрии холодного копчения. Он остался от нашей трапезы. Шутить хотел. Яшку выдрали, ключи забрали. Все. Шалман закрыт.
Нас отправляют на стажировку. Поднабраться командирского опыта в войсках. Целый месяц каждый из нас будет командовать взводом. Перед выездом офицеры долго решают, кого в какой уголок Советского Союза послать. Наконец батальон собирают в клубе и зачитывают решение.
– Курсант Сладков!
– Я!
– Батальон обеспечения семьсот двадцать второго бомбардировочного авиационного полка, Ленинградский военный округ.
– Есть!
Мой временный гарнизон, Смуравьево, в восьми часах езды на «подкидыше» (паровоз на угле) от Ленинграда. Ближайший населенный пункт – Любимец, Псковская область. А в четырнадцати километрах – город Гдов. Услали меня в лес, чтоб нормальным людям в городах не показывать.
Со мной оказались Серега Скарюкин по прозвищу Скорый, Слава Лапшин, без прозвища, и Серега Перушев – Перуш, и еще Надыр Салиевич Пайзиев. Компания неплохая.
И вот я, оттолкнувшись от кваповского дна, всплыл на свободу. Да так быстро всплыл, что ударила по мне кессонная болезнь. Короче, в первый же день я имел неосторожность полакомиться алкоголем. И уснул в своей новой роте, в каптерке. Да не просто так, а в экзотическом ложе – на горе пустых солдатских алюминиевых фляг, сваленных на полу в солдатской кладовой. А всего-то попросил у каптера попить. В наличие оказалась авиационная «массандра», ну, то есть пятидесятипроцентная спирто-водяная смесь. Выпил, уснул. А тут комбат зашел. Мое поведение ему не понравилось. Как следствие, очнулся я на гауптвахте. Правда, меня выпустили через день. Комбат молчит, но, как сказал замполит батальона, галочка напротив моей фамилии уже поставлена.
И вот только теперь вместе с остальными курсантами я постигаю азы службы в войсках. Окунаюсь в действительность и ощущаю, пардон, когнитивный диссонанс – так говорит наш преподаватель педагогики полковник Хвостов, когда он ни хрена не понимает, что происходит. Действительно, в КВАПУ нам говорят одно, здесь я вижу совсем другое. Нас учат: ваше главное оружие – слово, главный маневр – убеждение. А тут… Есть некое несоответствие. Например, солдаты категорически не желают вставать после команды «подъем». Нет, я тоже не хочу, но встаю же. Они – нет. И вот каждое утро старшина нашей технической роты, прапорщик Григорук, докуривает свою первую утреннюю папиросу, громко дохает, рыком собирает по всему горлу слюну, тягуче сплевывает ее на пыльный грунт и берет в руки отполированный ладонями черенок от лопаты. Он его называет ласково – дрын. Вооружившись, старшина командует: «Рота, подъем!!!» И тут же начинает лупить всех подряд. Мол, господа, приглашаю вас всех на утреннюю зарядку – убеждает. Бойцы бегают от него по казарме и наконец высыпают на плац. А три дня назад в этот процесс вмешался комбат. Как я понял, он вообще человек эксцентричный. Его действия всегда нестандартны. Так вот, чтоб разбудить солдат, комбат приказал подогнать к окнам казармы АРС. Это обычная пожарная машина, только зеленая. И без объявления войны скачал прямо в спальное помещение тонну холодной воды. Из брандспойта. Бойцы от этого душа выскочили на плац быстрей, чем от старшинского дрына.
Зарядка проходит вяло, без привычного мне задора. Уже через день я понимаю причину такой «лености» – у личного состава нет сил. Бойцы нашей технической роты, вечно чумазые, задерганные и невыспавшиеся и, как правило, всегда смертельно уставшие. Они мечутся по маршруту: казарма – столовая – парк – аэродром. И обратно. Офицеры вечно на взводе. Главная задача – полеты. Днем, ночью, снова днем. Сегодня у штаба полка какой-то майор кричал на нашего ротного:
– Ты видел х/б у своего водителя, из автобуса, который смену на полеты возил?! Он у тебя что, в говне купался?! Грязный как черт! Летчик увидит такого – испугается! Считай, предпосылка к летному происшествию!
Еще в нашем батальоне есть рота охраны, «курки». Эти задрючены не менее остальных, ходят «через день на ремень», из караула в караул. Бывает, что солдат не меняют в нарядах неделями. А некому менять, людей не хватает. В общем, служба здесь, в Смуравьево, не сахар.
Партийно-политическая работа (ППР) в батальоне ведется не особенно бодро. Все начинается и заканчивается проведением политзанятий с солдатами и политучебы с прапорщиками. Это святое. Людей рассаживают в классах техподготовки или в Ленинских комнатах и читают им лекции, напечатанные в журнале «Коммунист Вооруженных сил». А на практике… Вот тут главный комсомолец батальона, старший лейтенант Клинков, показал нам «мастер-класс». Мы как раз пили чай у него в кабинете, когда в дверь постучали.
– Разрешите…
В проем боком, как каракатица, приставными шагами вполз боец.
Необъемный и мешковатый новенький «хэбчик», скрывавший его фигуру, был перерезан пополам затянутым намертво поясным ремнем. Пилотку солдат сжимал в ладонях, как тряпочку. Голова его, торчащая из просторного, но застегнутого на крючок ворота, бархотилась едва взошедшими из черепа русыми волосами. Все ясно, «дух», только призвали.
– Валяй, заходи!
Комсомолец Клинков, маленький и худой, с беломориной в узких губах и в накинутой на узкие плечи засаленной телогрейке сидел во главе стола. Он был похож на партизанского командира.
– Что ты хочешь, солдат? Только давай быстро, на скорости!
– Писем нет.
Клинков разинул рот, папироса прилипла к нижней губе. Он, видимо, ожидал, что ему сейчас доложат о нанесении врагом ядерного удара по Питеру, ну, или о наземном наступлении НАТО, а тут всего лишь – «писем нет».
– Каких еще писем?
– Из дома.
– И че?
Главный комсомолец глядел на бойца, прищурив глаза от папиросного дыма. Боец мялся, поглядывая на нас, и не находил что ответить. Но Клинков вдруг, словно в кукольном театре, перешел на приторный тон, подражая детскому тембру:
– Мамка с папкой не пишут? А-я-яй!
Боец глянул на него, потом в пол и, как ребенок, мелко закивал головой. Он, наверное, и заплакал бы, да не успел. Бац! Комсомолец хлопнул пятерней по столу. Графин подпрыгнул, стакан звякнул.
– Что ты расчувствовался, солдат! А ну иди отсюда! Пошел, плакса!!!
Боец суетливо, переваливаясь с ноги на ногу, как плюшевый медведь, развернулся и, не закрыв за собой дверь, убежал. Я подумал: вот и все. Сейчас солдатик стянет у отдыхающего дневального штык-нож, пырнет в живот дежурного по роте, сорвет с его ремня ключи от «ружпарк», вскроет шкаф с «калашниковыми», возьмет автомат и вернется. Сперва, конечно, он убьет комсомольца, ну и нас заодно, а потом в сушилке повесится. Вот тебе и партийно-политическая работа во всей красе.
Как ни странно, мы быстро втягиваемся в казарменную рутину.
С солдатами своими мы не становимся. Кто мы для них такие? Командиры? Временно-беременные. Ни наказать, ни поощрить, ни в увольнение отпустить. И с офицерами у нас пока ничего общего. Даром что на совещаниях присутствуем, а там тоже ни поручений, ни наград. Так и существуем своим маленьким коллективчиком. Ни вашим, ни нашим.
Вот сегодня суббота. У нас припасен баллончик «массандры». Точнее, баночка, три литра. Сегодня юбилей – ровно неделя стажа прошла. Попарились в гарнизонной баньке, теперь вот накрываем стол у нас в профилактории. Собственно, это обыкновенная офицерская общага. Садимся. Хлеб, сало, все та же спирто-водяная смесь. Играет магнитофон. Группа «Альфа» – «Я московский озорной гуляка». Наливаем по первой. Лениво общаемся. Оказывается, у Сереги Перушева нынче годовщина смерти отца. Он был военным летчиком, командиром корабля «Ту-22». Ракетоносца сверхзвукового. В Белоруссии, в Зябровке. Был, да погиб. Мы еще разлили, Серега начал рассказывать: «Снижались над лесом. Экипаж начал покидать самолет. Батя штурвал удерживал. Чтоб остальные вышли». От рассказа Перуша у меня мурашки пошли по телу. Магнитофон этот! Песня дурацкая… Не к месту. Я дернул шнур. От волнения даже начал грызть штекер, как ручку в школе. Серега продолжил: «Мужики выскочили. Батя последний. Но парашют раскрыться не успел. Низко было… Прямо след от батиного тела в хвое старой остался…» История-то какая… Печальная. Я вгрызаюсь в штекер со всей силы. Ба-бах!!! Искры из глаз, хлопок громкий, я на полу. Нокаут! Прихожу в себя.
– Слон, ты че, Слон!!!
– Черт-те… Черт-те че. Током, током меня ебакнуло! Шнур этот долбаный!!!
Я срываюсь на Перуша:
– Хорош, Серега! Рассказы эти печальные! Давай лучше начисляй «массандру»!
А потом вся стажировка – словно калейдоскоп с одинаковыми узорами.
Казарма – парк – аэродром. Всплеск! Драка с кавказцами. У них нож, у меня камень. Мы победили. Опять казарма. Опять парк, опять аэродром. Снова всплеск: пьянка дома у телеграфистки. Мы наливаемся «массандрой» до одеревенения. Телеграфистка хохочет: «А ну раздевайся!!! Хочу видеть голого русского солдата!!!» Раздевается только Надыр Салиевич Пайзиев. Стоит, глупо улыбаясь, пьяный-пьяный, прикрывая горстями свое «хозяйство»… Потом Питер. Кабинет члена Военного совета Военно-воздушных войск Ленинградского военного округа. Генерал Шкаруба в ярости:
– Сладков! Тебя пьянствовать на стажировку прислали или учиться???!!!
– Учиться…
– Все, посылаю письмо в училище. Учиться ты больше не будешь!!!
КВАПУ, стажировка закончена, письмо перехвачено девчатами с училищной почты. Впереди отпуск, если он состоится, конечно.
– Так! Кто у нас траву косить может?! Косой?
Лето. Стою в строю последних отпускников. «Дембельский аккорд».
Мандрико вышагивает вдоль строя. Зовет добровольцев. Нужно покосить траву перед штабом. Тщетно. Взводный начинает сам определять нужных специалистов, по косвенным признакам.
– Задам вопрос по-другому. Кто у нас из деревни? Да, действительно… Кто у нас тут из деревни… Не сыщешь. О! Ефрейтор Банков!
– Я!!!
– Чего молчишь, псамое? Из деревни же ты?
– Так точно!
– Умеешь, псамое, с косой управляться?
– Так точно!
– Выходи давай из строя! Надо траву перед штабом покосить. Справишься один? Нет? Сейчас, псамое, помощников тебе подберем. Кто еще из деревни?
– Да нет у нас таких, товарищ старший лейтенант!
– Трушкин, псамое, не умничай! Сейчас подберем…
Мандрико вдруг останавливается, затихает, и… Новый критерий найден!
– У кого морда деревенская? А? Ну-ка… Загородний? Похож… Вперед! Вторым номером у Банкова будешь! Чтоб всю траву перед штабом выкосили! До обеда! Загородний старший!
– Почему Загородний?!!
– Банков! У него мышцы больше… Давай вперед, без обсуждений! Так… Остальные – получить у старшины мешки холщевые и в штаб, на чердак. Голубей бить! Всю крышу изгадили! Приказ. Чтоб ни одного голубя в штабе не осталось!
– Чтоб вообще никого не осталось…
– Охотников, ты что, с ума сошел? У тебя что, понос словесный? Думай, что говоришь! Разойдись!!!
Я дневальный. Меня сия чаша миновала. Коса и мешок. Вернее, голуби и трава. Дело к обеду. Рота возвращается, как с передовой. Пыльные, усталые. Все в птичьем помете. Сержант Кузя грузно падает на кровать. Стонет:
– Наверное, человека тяжелее убить, чем голубя.
Сухой кивает:
– Точно…
Он-то в этом деле кое-что понимает. В человеках, в смысле. Только нам не рассказывает ни хрена про свой Афган.
Ночь, утро, обед, опять построение. Народу в два раза меньше. Отличники укатили в отпуск. Теперь уже Кулаков перед строем. Прохаживается взад-вперед.
– Надо пол в казарме покрасить. Добровольцы?
Долгое молчание. Дураков нет. Казарму красить – на неделю работы.
Молчание… Вдруг истеричный выкрик Петровского:
– А что вы на меня так смотрите, товарищ капитан?!!
– Петровский…
– У меня нарядов нет, «двоек» нет! Я билет на завтра на поезд взял! За что меня-то?!
– Успокойтесь, товарищ курсант! Что за истерика!
Еще два прохода вдоль строя туда-сюда.
– Трушкин! Редькин! Новоселов! Выйти из строя! За три дня справитесь, еще три дня на отдых подкину. Вперед!
Сутки проходят, двое. Казарма покрашена. Я не маляр и не отъезжающий. Я – Сладков. Вечный залетчик Сладков. Со мной Надыр Салиевич Пайзиев. Обычно он в команде отличников. И где так проштрафился?.. Неудобно спрашивать. Стоим в наряде. Он – дежурный по роте, я – дневальный. Правда, на тумбочке стоим поровну. Вернее, вообще не стоим. Только днем, когда офицеры в роте.
– Сладков, Пайзиев! А ну зайдите ко мне!
Кулаков, наш ротный, откинувшись на спинку стула, смотрит на нас, прищурившись. Чапаев… Анки только не хватает. С пулеметом.
– Значит, так. Вы одни остаетесь. Маляры убывают домой. Сладков, назначаю тебя стар-шиной!
Вот он, мой звездный час! Я – старшина! Видимо, Надыра Салиевича сейчас тоже домой отпустят. И буду я здесь один. Старшина Сладков. Сам себя строем водить по плацу.
– Сейчас отправляйтесь в столовую. Соберите всю ротную посуду. На тачку – и в расположение. Перегрузите в каптерку и свободны.
– В смысле – свободны? Спать?
– Домой можете ехать! Только, Сладков, вот что! Посуду тщательно пересчитать! Каждую тарелку Боженко лично будешь сдавать! Первого сентября, понял?
– Так точно, товарищ капитан!!!
За нами не заржавеет. Мы бодро шагаем в столовую. Вскрываем кухонный сейф, перегружаем фарфор и чугунные чайники, бачки на трехколесную телегу с широкой платформой. Тарелки высятся белыми башнями!
– Ля-ля, ля-ля!!!
Настроение просто ништяк! Домой!!! Отталкиваясь от асфальта, разгоняем телегу до хорошей велосипедной скорости. Держась за ручку, сами вскакиваем на нее! Мчимся! Домой!!! Вдруг зигзаг!!! Высокий бордюр!!! Как там у Визбора: «Не дотянули до посадочных огней…» Бачки в разные стороны. Посуда вдребезги. Где ж справедливость? Только назначили старшиной, тут же все имущество, как пишут в актах, утратил. Утратил… Пришлось еще пару деньков покуковать. В одиночестве. Над Пайзиевым сжалились. Отпустили в Ташкент.
Четвертая курганская осень рванула с места в карьер. По привычному кругу. Уже совсем не страшны семинары, да и экзамены тоже. Наряды несутся легко, можно сказать, «автоматом». Мы уже отстояли последний свой караул, проволочив по традиции за строем сломанную елку, как бы заметая след. Нас уже не ставят посыльными в штаб – «старики», не солидно. Тяжелые юфтевые сапоги сидят на наших ногах как балетные тапочки, пятки давно покрылись грубой кожей, и портянки ложатся на них с кайфом, как батистовые платочки. А казарма… Я как будто всю жизнь прожил в ней. Тишина и пустота ее огромного помещения настораживает, если роты нет. И напротив, гул сотен сапог возвращающихся в расположение взводов гипнотически успокаивает. Шарканье сотен тапочек, несущих перед отбоем своих хозяев в умывальник, делает обстановку комфортнее, а негромкий гомон соседей после команды «отбой» усыпляет.
Я – бывалый солдат. Знаю свой автомат и чищу его за час, без всяких кислот. Умею бегать долгие кроссы в строю, «в ногу», поддерживая удобное для меня дыхание. Могу спать стоя, умею пришивать подворотничок с «кембриком» в темноте. Я знаю, как обмануть любого командира – от сержанта до генерала. Знаю, как можно быстро сгонять за молоком и коржиками или за водкой в поселок Увал и не быть пойманным. Знаю, как не умереть от холода в месяцами неотапливаемой казарме. Но я не знаю, как из дерева сделать железо, из пластмассы – воду. Как на основе солдатского бытия выпестовать офицера. Даже форма, которую мы шьем в спецателье, ощущений таких не дает. Я уже прочитал (не могу сказать изучил) «Капитал» Маркса, законспектировал сотни работ Ленина, Энгельса. Но с лопатой наперевес я не стал элитой. Вот если бы… Если бы офицерские звания присваивались уже на третьем курсе. А? Если бы в первый год из нас делали суперсолдат, во второй – суперсержантов, отправляя на годовую стажировку в войска со всеми юридическими обязанностями и правами. Даже в Афганистан. Может, так? Или бальные танцы? Я читал у Куприна, какие балы проводились для юнкеров, верно, чтоб они почувствовали себя как минимум воспитанными людьми. Или отношение наших командиров к нам. Может быть, мысленно я приближал себя к офицерству, если бы комбат приходил к нам на обед, чинно снимал фуражку и произносил в торжественной тишине что-то типа: «Приятного аппетита, соратники!» И садился бы за любой наш столик обедать. Ага, как же! Будет он с нами эту парашу жрать. Отравится еще и сгинет в санчасти. Там его точно не спасут эскулапы наши. Возьмут мазок-анализ ваткой, накрученной на сломанный кусочек проволоки, ковырнут в одном месте и через месяц огласят результат. Или на сороковой день, что точнее. Короче… Суть да дело, а приблизилась к нам еще одна стажировка. Февраль. Выпало мне ехать в Туркмению, в гарнизон Мары.
Все было бы хорошо, но летом, накануне выпуска, я начал раздаривать уже полученную офицерскую форму. Друзьям, в казарме, бэз-воз-мэздно, то есть даром. Моя кривая и горбатая дорога к лейтенантским погонам наконец-то оборвалась. В принципе этот финт судьбы выглядел весьма логичным, исходя из моего общего поведения. Единственное, что наполняло ситуацию драматизмом, – явная близость к победе. Уже был сдан первый госэкзамен и нас переодели в парадку, а выцветшее х/б и тяжелые сапоги канули в Лету. Мне объявили, что прославленное КВАПУ я закончу, но сержантом. Надо же, еще пару лет назад я мечтал об этих лычках, но теперь они оборачивались трагедией. Впрочем, давайте все по порядку.
На стажировку в Мары я прибыл на медленном-премедленном поезде.
Сошел на перрон. Февраль. Средняя Азия. Ветер вместо привычной для меня пороши, ветер гонял по утоптанному грунту песок. Беззубая старуха, склонившаяся над грязным бидоном, продавала манты.
– Без лука они, бабушка?
Она улыбнулась мне всеми своими темно-багровыми деснами.
– Лук не люблю вареный!
Бабушка замотала головой и закачала руками, как будто хотела остановить ветер. Я протянул мелочь и принял из ее прокопченных рук один мант, завернутый в грязную, истертую газету. Откусил. Зацепил зубами и потянул из теста мочалку вялого лука. Тут же со звуком выплюнул все это вонючее варево на обочину. Туда же кинул газету. Ну вот, с прибытием вас, товарищ курсант!
Автобус, подпрыгивая на неровно уложенных бетонных плитах, привез меня в часть. В отдельный батальон связи и радиотехнического обеспечения. В штабе никого не было, кроме помдежа – прапорщика. Представился ему о прибытии.
– Комсомольцем нашим, значит, прибыл?
– Ну да, на стажировку, на месяц.
– Ну-ну…
– В смысле?
– Часть-то у нас непростая.
– Ну расскажите.
– Во-первых, Афган рядом, на него и работаем. А во‑вторых…
Глаза прапорщика сверкнули.
– Чемен.
– Это что такое?
– «Кто не пьет Чемен – тот не джентльмен». «Бодрость духа, стойкость члена придает стакан Чемена». Вино это. Аккуратнее с ним надо быть, товарищ курсант.
– Ясно…
Ничего не ясно оказалось товарищу курсанту, то есть мне. Все как-то свелось одно к одному. Ребята, дружки мои, попали в соседний гарнизон (два лаптя по карте – недалеко). А рядом оказался курсант из одного со мной отделения, товарищ Нефедкин. Мы с ним особо никогда не дружили. Описать его? Полноватые икры, полноватые щеки, полноватые губы, широкая кость. Рост средний, волосы черные, вихры непослушные, глаза круглые, со слегка обвисшими нижними веками. Характер? Неконфликтный, мужицкий, покладистый. Нефедкин действительно был человеком скромным, даже стеснительным. Но пропить прибывший из Москвы на мое имя денежный перевод он согласился сразу и без сомнений.
Военные – люди решительные. Через час, переодевшись в гражданку, мы уже сидели в ресторане «Мургаб», что в центре Маров, если мне память не изменяет, на улице Полторацкого.
Стол, на нем когда-то белая скатерть, вся в желтых и багровых разводах. В углу оркестр, поющий на русском языке: «Здесь под небом чужим я как гость нежелаааааннный!» Пожилая официантка, никак не желающая подходить.
– Эй, берегель! Иди сюда!
Недовольный взгляд, карандаш, мятый блокнот. Нефедкин переходит в атаку:
– Нам бы коньячку…
– Запрещено. Есть только чай.
Я отстраняю его.
– Да подожди ты! Нам чай!
Официантка понимающе кивает:
– Черный или белый?
– Давайте черный. И салат из капусты.
В большом заварном чайнике нам приносят коньяк. Салат и пиалы. Пиршество начинается. Появляются совсем взрослые дамы, шампанское, мы со смехом спускаемся вниз. Едем в гости.
– Ниф, хватай такси.
– Шеф! Шеф!!!
Внизу только одна машина, все как положено – желтая «Волга».
Нефедкин усаживает наших новых подруг на заднее сиденье и сам протискивается туда же. Я понимаю почему: рядом с водителем сидит человек. Я злюсь. Он не понимает, что срывает нам всю операцию. Но у меня план. Я учтиво стучусь в переднее боковое стекло.
– Извините, пожалуйста… Разрешите вас на минуточку.
Товарищ ставит ногу на землю, в это время я уже бью его в челюсть, одновременно вытягивая на воздух. Чтоб занять переднее место. В это время верещат приближающиеся свистки. Милиция. «Волга» вдруг предательски срывается с места и уезжает. Нефедкин пошел в отрыв. Я один. Но я богатырь. Бью одного сержантика в форме, второго… Летят на землю фуражки, мелькают дубинки. Но тут в зале кто-то выключил свет.
– Что он там, не сдох?
– Да нет, орал вроде пару часов назад, с узбеками ругался, из общей камеры…
– Надо же, курсант…
– Курсант… Придурок какой-то. Автомат у выводного вырвал, за малым не пристрелили.
Я лежал в темноте. Вместо подушки под головой был кирпич. Запах стоял в лучших традициях армейских сортиров. Понятно, гауптвахта. Я, шатаясь, подбрел к двери. Удары кулаком больше отгремели у меня в голове, чем по двери.
– Часовой! В сортир!!!
– Там у вас цинк пустой, вот в него и ходи!
Через вечность дверь отворилась. В меня кинули моими же бриджами, курткой, шапкой и сапогами.
– Переодевайся!
Скинув штатское платье и оказавшись в привычном п/ш, я был извлечен на плац, на свет божий. Прямо на встречу с руководителем моей стажировки, преподавателем кафедры истории СССР майором Ушаковым (курсантское прозвище Ишаков). Он стоял молча, заложив руки за спину, переваливаясь с носок на пятки и обратно, поджав губы. А потом закипел, как гусь.
– Говорили мне, что еду за партвзысканием, раз в партии ты, Сладков, числишься!
Я молчал. А чего было комментировать. Ушаков распалялся:
– Подтяни ремень!
Я не реагировал.
– Курсант!!! Подтяни ремень.
– Да не надо…
Широкими шагами к нам двигался сухопарый полковник.
– Не надо, курсант, снимай ремень. Я комендант марыйского гарнизона, полковник Бурлака. Комдив объявил ему десять суток. Пока…
Ушаков заволновался:
– А почему пока? Мне его еще в Курган, в училище везти.
– Да неизвестно, поедет ли он.
Комендант повернул свою крючконосую голову в мою сторону.
– Ты хоть все помнишь, орел? Как ты лобовое стекло в милицейской машине разбил, как рулевую колонку у нее же выдернул?! Как здесь бузил, за автомат выводного хватался!!! Марш в одиночку!!
И началась у меня жизнь спокойная и размеренная. Утром приносили покушать. Под дверь просовывали миску с чем-то теплым и плохо пахнущим. В первый раз я зарядил по этой миске пыром и принял только чай и хлеб с порционной масляной шайбой. А потом уже, напротив, ждал эту бурду, сидя на корточках перед дверью, как манну небесную. Кормили-то на этом ранчо раз в день, а голод не тетка. Размеры моих хором были полтора метра на полтора. Вечером всех губарей открывали и они, срываясь из своих камер, бежали в чулан, чтоб схватить «самолет» поудобнее. Речь о таком настиле, который арестованные кладут на железные козлы, что в общих камерах, что в одиночках. И ложатся на него для сна. Меня как буйного открывали последним. И вместо кровати мне доставалась обычно прогоревшая на четверть дверь с торчащей на обе стороны ручкой. Спал я, накрывшись шинелью, так теплее, нежели надевать ее на себя.
Случались тут свои развлечения. В дальней камере сидел педераст из стройбата, кто-то из Средней Азии. Изнасиловал сослуживца. Едва над нашей тюрягой опускалась ночь, вся общая камера, тоже его земляки, кричали ему:
– Джиммы пэсну пой!!!
Тот неизменно кричал в ответ:
– Нэт!!
– Джиммы, ты трус!
– Хусним!!!
И вся общая камера затягивала хором часа на два песню из индийского фильма:
– Хатуба! Хатуба! Уууууу Хатуба!!
А потом на нашу же губу привезли того самого, изнасилованного. Он попался по какому-то делу и влетел под следствие. Жертва и надругавшийся теперь лаялись между собой. Им было не до песен.
Перед сном всей губе приходилось проходить небольшой ритуал. Старый начальник караула представлял новому военнослужащих, содержащихся на гауптвахте. Дверь со скрежетом открывалась, и, например, я скороговоркой отправлял в темноту информацию:
– Курсант Сладков Александр Валерьевич, десять суток, УСН (употребление спиртных напитков)!
И в ответ всегда слышалось:
– Бл… Н х… себе! Курсант!!!
Да, я был редким персонажем в этом театре абсурда. Но однажды после представления новый начкар шагнул ко мне в камеру. Синий просвет на погонах… Я чуть не прослезился. В основном здесь нас стерегла безжалостная пехота.
– Так! Выводной! В двадцать часов приведете курсанта ко мне, в комнату начальника караула!
– Есть.
Через пару часов меня провели по коридорам губы и караулки. В стеклянном боксе, развалившись на топчане, отдыхал мой новый друг – авиационный капитан. Правда, по возрасту он мне вполне годился в прадедушки.
– Курсант Сладков…
– Да ты садись. Как зовут?
– Александр.
– Спирту маханешь?
Еще через час меня, наевшегося гречневой каши с тушняком и залитого спиртом, вели обратно в камеру. Капитан кричал мне вослед:
– Ты не ссы! Бурлака мой кореш! Тебя еще до обеда освободят!
Я ждал до обеда. Потом до вечера. Голова с похмелья жесточайше болела. В восемнадцать тридцать лязгнул засов.
– Курсант Сладков Александр Валерьевич, десять суток, УСН.
– Жалобы, заявления?
Передо мной стояли два пехотных старлея.
– Скажите, а вот тут… Прежний начкар…
– А, летчик?!
– Так точно. Он сказал…
– Так он еще с ночи вон в офицерской камере парится, взяли по пьянке.
Выпустили меня перед поездом. Прям перед отправкой домой.
Провожал полковник Шевченко, секретарь партийной комиссии Туркестанского военного округа. Ребята уже успели позвонить на нашу почту, в КВАПУ, и Галка Маракасова, наш добрый помощник, уже готова была изъять письмо с губительным для меня содержанием. Провидение снова спасло меня.
Государственные экзамены для КВАПУ – период особый. По училищу группами вышагивают члены госкомиссии. Полковники, генералы, приехавшие принимать экзамены со всего Советского Союза. По правилам на каждом экзамене должны присутствовать представители из действующих частей. Курсанты-выпускники в предчувствии скорого вручения поплавков (ромбиков об окончании высшего военного училища) ведут себя чинно – они без пяти минут офицеры. Аудитории, где идут испытания, вымыты и приукрашены. Уровень!
– Разрешите?
– Давай заходи!
– Товарищи члены государственной комиссии…
Я увидел открытые рты сидящих за застеленным кумачом столом.
Генерал-майор Шкаруба переглядывался с полковником Шевченко. Наихудшего варианта для приема экзамена я не ждал. Оба меня знали. В их округах на обоих стажировках я отметился.
– А вы учитесь еще…
– Служите?
Я неуверенно кивнул.
– А вы его откуда знаете?
– Откуда знаете?
Экзаменуемые переглянулись, и я прочитал в их глазах обоюдное желание. Знать, кто я такой.
– Как же так…
Да-да. Я сидел и в Туркестанском, и в Ленинградском округах. За что имел «строгача» с занесением в учетную карточку коммуниста. Имеющие партвзыскание получали в КВАПУ на госэкзаменах на балл ниже.
– Так… О ваших практических шагах мы наслышаны, давайте посмотрим, как вы знакомы с теорией.
Мне достался первый вопрос. Принцип демократического централизма. Оценили на «три». Вычли балл за «строгача» с занесением. Получилось «два». Коля Бовсуновский, с моей учебной группы, тоже ходил со «строгачем». Правда, без занесения. Получил «четыре», минус балл за партвзыскание, в итоге – «тройбан». Дома, в Житомире, у Коли жена и дочка по паспорту и в Кургане жена и дочка, но уже по военному билету. Ерунда, двоеженец. Я милиционера избил. В смысле двух. А это уже не просто так.
А дальше я начал раздаривать в казарме офицерскую форму.
– Зачем, Саша?
– А на что мне офицерская? Меня все равно сержантом выпустят.
В КВАПУ скандал. Впервые в истории ВВС СССР курсант получил «двойку» по государственному экзамену. Я валялся на койке, когда ко мне подошел старшина:
– Эй, Сладков, собирайся!
– Куда это?
– На заседание госкомиссии тебя вызывают. Туфли почисть!!!
На заседании комиссии я приседал с вытянутыми руками, дотрагивался с закрытыми глазами кончиком пальца до носа, называл год и век, в котором я живу. И все без ошибок. Председатель комиссии, начальник Политуправления Уральского военного округа генерал Неделькин, горячился:
– Товарищи офицеры, он не дебил!
– Он не дебил, – вторил ему замполит батальона Ульянов, – его любимая девушка бросила.
Это было две неправды. Во-первых, я был дебил (что не пошел в пехоту), а во‑вторых, никакой любимой девушки у меня не было. Дали разрешение сдавать дальше. По тактике у меня был лучший ответ. Я все-таки стал офицером и служил в славных Военно-воздушных силах Советского Союза. Но все, что случилось со мной дальше, это уже другая история.
КВАПУ. Спустя годы я стал понимать – это была школа высшей категории. Когда уже репортером я разъезжал по всему миру и рассказывал о «цветных» революциях, о талибане, об ИГИЛ, ДАИШ… Когда стал работать на современных войнах: Кавказ, Балканы, Украина… Да ведь мы все это уже изучали в восьмидесятых. Все это было написано в наших учебниках по научному коммунизму, международному коммунистическому и рабочему движению, национально-освободительному движению. Оказывается, эти науки не были дутыми и нас учили вполне реальным вещам. И воспитывали правильно, совершенно точно и жестко объясняя, что такое хорошо и что такое плохо.
История повторяется. Мир крутится по спирали, вновь и вновь возвращаясь к пройденному. Только я уже не вернусь в КВАПУ, в свою казарму, в молодость. Но это хорошо. Надо и детям, и внукам уступить место, дать пожить.
P.S.
Москва. Улица Тверская. Моя машина слушает руль беспрекословно. Тренькает мобильный.
– Але! Саня! Это Илья Лазарев! Говорить можешь?
Илья – начальник. Главный режиссер телеканала «Россия».
– Всегда! Что случилось?
– Говорят, ты – наш главный специалист по Русско-японской войне!
Пауза. Жернова моего нехитрого мозга со скрежетом проворачиваются. Под ребра бьет апперкотом память. КВАПУ.
– Так что насчет Русско-японской войны?
Голос Ильи Лазарева отрывает меня от воспоминаний.
– А что нужно?
– Фильм снять. Это ж военная тема! Поручили тебе. Ты ж все-таки специалист!
– Да-да… Специалист…
Спустя четверть века мне удалось несколько раз побывать в Порт-Артуре, ныне китайском Люйшуне, и наконец изучить историю Русско-японской войны.