Прошлой ночью мне приснилось, будто я опять во Франции. Дорога, светлая в сумерках, голова ослика над оградой. Снова в доме, где сгущаются тени. Деревья. Дуб, ясень и орех низко клонятся под штормовым ветром. Деревья монотонно раскачиваются, словно в заупокойной молитве.

Тени в лесу. Длинные вечерние тени после жаркого дня, когда солнце толстым слоем, как маслом, затапливает окрестности. Фантастические тени от качающихся ветвей танцуют на поляне, где дровосеки оставили срубленные стволы. И голоса моих детей, звенящие в вечернем воздухе, как колокольчики, выкрикивающие что-то и зовущие. Но темно. Слишком темно, чтобы я мог видеть их лица. Один, двое, трое, четверо детей пронзительно кричат, резвясь рядом со штабелем бревен. Пах, пах — ты убит. Что-то вроде игры «а ну-ка, догони»; двое детишек строят крепость, шалаш из веток. Голоса звучат с французским акцентом, но я слышу, как ребята говорят по-английски.

— Иди сюда, ты мой пленник.

Испуганный вскрик. Осознание того, что это происходит снова. Раскат далекого грома как предвестник дождя.

Вечерние тени все глубже, темнее, а игра становится все более захватывающей, более истеричной. Мальчик бежит в чащу деревьев, пытаясь скрыться, но другие дети преследуют его, испытывая маниакальное удовольствие от этой ловли, от того, как они хватают и привязывают его.

— Мы тебя поймали!

Еще один вскрик, когда они бьют его. Четвертая фигурка исчезает, но эти трое видны, будто наяву. Брат и сестра. Они говорят ему:

— Да ладно тебе, это только игра.

В лесу теперь совсем темно, солнце исчезло в грозовых облаках. Почему они не идут домой? Почему, почему, почему? — спрашиваю я себя, наблюдая за беготней детей; величественные деревья шумят кронами, низкая поросль трещит, высушенная летним зноем.

— Вернись!

Фигурки сближаются, толкая третьего ребенка перед собой к деревянному штабелю посреди молчаливого леса.

Пленник. Его руки и ноги связаны, он заперт в тюрьме, маленьком шалашике, который они построили на полянке.

— Оставьте меня в покое, пожалуйста, — слышу я, как он говорит.

— Заткнись, — отвечает мальчик постарше.

Я не вижу их лиц, только слышу голоса. Если бы я только мог остановить их, тогда все было бы нормально, но они силой заталкивают его в маленькое сооружение из веток и сушняка, с крышей из сухой травы.

— Ну хватит, — говорит девочка. — Мы уже достаточно поиграли.

Старший мальчик не обращает на нее внимания. Я слышу, как он пронзительно смеется над пленником.

— Отпусти его, — говорит она.

— Фи, фа, фу, чую запах англичанина.

Мои дети, мои деревья, мое лето. Почему они говорят такие слова? Но вот дети опять взялись за руки и теперь бегают и прыгают, возводя заграждение у входа в шалаш.

Кажется, что я там и не там. Незримый, бестелесный, потерянный. Я пытаюсь говорить и ничего не могу произнести, но отчетливо вижу, как опускают свои ветви деревья с наступлением ночи.

— Давай подожжем шалаш, — говорит мальчик.

Девочка качает головой, упрашивает его уйти. Они сидят в траве, которая почти скрывает их, и смотрят на шалаш, на эту построенную ими Бастилию на укромной полянке.

Откуда-то появляются спички.

— Нет, — умоляет она. — Нет. Нет. Нет!

Но мальчик опять выкрикивает что-то, с любопытством взирая, как легко загорается сушняк жаркого лета, как вспыхивают листья, сучья и кора.

— Горит, горит!

— Нет. Нет. Нет! Он все еще внутри!

Но он кидает сухую траву на уже полыхающую пирамиду из веток и коры, из которой вырывается пламя, затем дым, затем опять пламя, неудержимые желто-голубые языки пламени.

— Загаси его! — кричит она.

Но порыв ветра, под приближающийся раскат грома, подхватывает языки пламени до того, как он успевает ответить, и с треском выплескивает их на шалаш, как волну во время прилива.

— Мальчик убежал, — говорит он. — Я его выпустил. Давай жечь и жечь.

— Нет, нет. Ты уверен?

Он ухмыляется, как маньяк, возбужденно разводя руками.

— Сжечь дотла дворец предателя!

Она кричит на него. Затем он исчезает в стене огня, в едком дыме горящей травы.

— Вернись! Вернись!

Опять появляются танцующие фигурки. Сколько их там, сколько? Одна, две, три? То возникают, то скрываются в огне, ныряя в деревянный шалаш и поджигая траву у своих ног.

Она бросается в огонь.

Пламя вздымается все выше и выше. Потом дети исчезают, слышны лишь их крики. Предсмертные крики муки, страха и боли. Врезающиеся в память крики, которые забыть невозможно.

Я слышу их, вижу их. Они исчезают. Ослик кричит, как обреченный.

Всякий раз, вспоминая во сне то лето, я с воплем просыпаюсь. Кровать, мокрая от пота, и Эмма обнимает меня.

Раньше у меня таких сновидений не было. Жаркими ночами, какие стояли в середине того лета, лежа рядом с Эммой под высокими потолками лондонского дома, я думал о нас.

Дом. Семья. Очаг. Дети посапывают в своих спальнях. Разобьюсь, но сделаю все, чтобы так было всегда. Каждый день недели.

Эмма пошевелилась, приоткрыла один глаз.

— Где ты был?

— Работал, дорогая. Ты же знаешь.

Она подвинулась. Мне нравились плавные изгибы ее тела, светлые волосы и нежная грудь.

— Мартин разбил статуэтку Будды.

Новость огорчила меня. Я ценил этот сувенир, и у меня вырвался вздох неудовольствия.

— Джим, мальчик очень расстроен. В конце концов, это всего лишь фарфор.

— Какого черта он трогал ее? Боже мой, эти дети!

— Оставь его в покое!

Она повернулась на спину. Ее профиль выделялся на фоне городского пейзажа, попавшего сюда, казалось, прямо из «Питера Пэна»: старинное окно, дымоходы на крышах. Старый дом замер в тишине. Луна, словно коготок, царапающий светлое небо. Это был Ричмонд, район Лондона, добрый георгианский Ричмонд с его массивными зданиями, сложенными на века из кирпичей ручной работы, с коваными железными фонарями. Все это походило на декорацию, но было всамделишным. Я любил эту страну, как любят приемную мать, но человек в чужой стране подобен человеку без памяти — он не уверен в себе, не знает, кто он есть на самом деле. Я, впрочем, находился не совсем в таком положении — американский архитектор, вот уже четырнадцать лет как женатый на англичанке. Но постепенно мы отдалялись друг от друга. Я не пытался приспособиться к характеру Эммы, к ее вкусам и привычкам, и она прекрасно знала это.

И вот сейчас, в супружеской постели, я могу лишь чертыхаться по поводу разбитой фарфоровой вещицы, купленной в этой чертовой Калькутте, где мы пять лет назад перестраивали аэропорт.

— Дорогая?

— Что?

— С детьми все в порядке?

— Да.

Я дотронулся до ее бедра и почувствовал, что она меня не хочет.

— Уже поздно.

— Всего час ночи, дорогуша.

— Господи, я совершенно разбита. Неужели ты не устал?

— Есть немного. Работал как вол над этим проклятым бристольским проектом.

— Угу.

Ладно, где ей понять. Я подозревал, что ей и в голову не приходило, под каким прессом я нахожусь, каких трудностей мне стоит обеспечить семью. В семейной жизни есть одна маленькая проблема — это жены, которые считают, что их место где-то там, наверху, на пьедестале, а гоняться за деньгами — удел мужа. Но, может быть, я не совсем справедлив. Лежа рядом с ней, я явственно ощущал ее недовольство. Если бы она только понимала, как я из кожи вон лезу, чтобы порадовать ее, каким уязвимым я все еще оставался в своем стремлении быть понятым и принятым!

Еще ребенком в Штатах я выучил, что в твою пользу засчитывается только то, что у тебя хорошо получается. Мама всегда это говорила. Она считала мою женитьбу на Эмме большой удачей. Жена-англичанка была для нее олицетворением классической истории, вековых традиций, уверенности и постоянства. Почему же она не могла понять, к чему стремлюсь я? Дом, семья, работа, успех — все это у нас было, и всего этого я достиг в чужой стране.

Никакого удовольствия этой ночью не предвидится, и я хотел немного поспать. Я опять увижу во сне любимый пейзаж. Господи, смогу ли я когда-нибудь объясниться в любви к этим местам, этим людям, этим традициям, когда, казалось, время замирало в час ежевечернего чаепития. Именно ради Эммы я так глубоко пустил корни в фирме «Доркас-Фрилинг». Но с недавних пор мне стало казаться, что чем больше процветает мой бизнес, тем меньше мы понимаем друг друга, Эмма и я. Меня волновало, в чем, черт возьми, дело. У нас двое детей, она знала, что я люблю ее. Но чего-то не хватало. Я догадывался, что это что-то не было связано с сексом или даже просто с нашими личными отношениями. Наверное, мы оба очерствели, огрубели в своей повседневной борьбе за хлеб насущный, и нам нужна была какая-то эмоциональная встряска, которая могла бы вернуть нас к прежнему живому чувству.

По ночам море кажется бездонным. Думаю, что причиной этому — ожидание и волнение, которые охватывают нас. Я, помню, наблюдал, как медленно исчезают из виду огни гавани, пока паром отходил от берега. Эмма стояла рядом со мной, ее волосы были убраны назад и схвачены лентой, а дети перешептывались в предвкушении путешествия, На корме парома кто-то прощально махал рукой. Вечер выдался душным, шла вторая неделя июля, и детям пришлось пропустить последние три дня занятий. У меня возникло ощущение, что все наконец-то наладилось, начиная с того момента, как я сказал Эмме о том, что будем жить в департаменте Аверон. Кто-то, кто знал еще кого-то, связался по телефону с местным туристическим агентством, и там подтвердили заказ. Предстояла долгая дорога на юг под жарким солнцем, отчего дети пришли в восторг. Мы стояли, перегнувшись через перила, и смотрели, как бурлит вода в кильватере парома, и нам казалось, что мы плывем в более теплые и спокойные воды.

Мартин с Сюзанной убежали исследовать паром, кажущийся теперь живым существом со всеми своими запахами и звуками, а я взял Эмму под руку. Прошло всего две недели со дня моего обещания.

— Дорогая, нам все удалось на славу.

Она улыбнулась мне:

— Знаешь, не верилось, что ты осмелишься оставить работу на такой срок. Я думала, ты женат на ней.

— Ну прекрати, дорогая.

Она положила мне руки на плечи и поцеловала прямо на палубе.

Мама всегда говорила, что люди важнее, чем бумаги. Нам еще многое предстояло сделать, ничего не принимать как само собой разумеющееся, сказал я себе. Все наладить. В какой-то мере мы привыкли к своему благополучию: дом в Ричмонде, дети в частных школах, партнерство в «Доркас-Фрилинг», Эмма занимается общественной работой. Все это, я не сомневался, останется незыблемым. Удобная, привычная рутина, этакая мягкая постелька с водяным матрасом. Забудь о несчастьях, болезнях, смерти, пока в один прекрасный момент они не затмят свет, и ты очутишься в полной темноте.

Берег превратился в цепочку огней, мы спустились к детям. Ночные корабли обычно плывут медленней, бороздя воды между буйками, и нам нужно было как-то убить четыре часа. Пока мы стояли на палубе, запах горячих двигателей из открытых люков пробудил в нас чувство голода, и мы прошли вниз в полупустой ресторан.

Я сказал детям, что им нужно поспать, но они были слишком возбуждены. Мы приплывем в Шербур в половине пятого утра.

— А там есть пляж? — спросил Мартин. — Я хочу надувную лодку.

Я ответил, что, судя по карте, там есть река Луп. Может быть, там и будет пляж, этакая небольшая полоска песка у реки, а может быть, и бассейн и местечко для кемпинга с каноэ, но это будет сельская Франция, самая ближайшая деревушка Шенон, ближайший город Сен-Максим-ле-Гран, в южной части Центрального массива. Нет, это не те пляжи, на которых они играли раньше, когда были маленькими, в Испании, на Корфу и в Италии. Теперь они выросли, и мне хотелось показать им Францию, которую я помнил, Францию маленьких трактиров, бифштексов, зажаренных на огне в винном соусе, поливаемых сладким сотерном. Ту Францию, которую я познал задолго до того, как встретил Эмму, стоящую теперь рядом и улыбающуюся мне.

— О чем ты думаешь?

Какими словами можно выразить понятие «счастье»? Дети уплетали гамбургеры и чипсы. Я выпил бокал вина. Его тепловатый вкус напомнил привкус крови.

— Б-р-р…

— Что?

Я сказал, что вино ужасно. Мы были на английском пароходе, и еще не во Франции. Эмма заметила, что детям необходимо отдохнуть после еды. Снаружи, через темные иллюминаторы, виднелись белые гребни волн.

— Джим, а ты уверен, что сможешь бросить работу над бристольским проектом вот так, запросто? — она пододвинулась ко мне, успокаиваясь и начиная замечать те вещи, которые довлели надо мной. Ресторан пустел по мере того, как паром «Эрл Маршал» продвигался по пустынному морю.

— Конечно. Совершенно уверен. Теперь, когда Боб вернулся, он может все закончить сам.

Боб Доркас — старший партнер, Он сделал работу делом всей своей жизни, ввел это в практику, и теперь это его проблема. Он вернулся и справится один, я сказал ему, что либо ухожу в отпуск, либо — к чертовой матери. Если бы он раскричался, я, может быть, и отложил бы эту поездку, но он в конце концов проглотил все это и согласился: «Хорошо. Можешь ехать, Джим». Он видел выражение моего лица.

Господи, как хорошо здесь, а скоро будем на юге, и я чокнулся бокалом с Эммой.

— За прекрасное путешествие.

— За нас, — поддержала тост она.

Голос из громкоговорителя напомнил, что на пароме открыты магазинчики. Мы медленно прошли по палубе, на которой тут и там сидели люди, похожие на манекены, застывшие, словно пораженные каким-то вирусом, в тщетной попытке уснуть.

Эмма схватила меня за руку, будто испугавшись чего-то, вглядываясь в бледные лица, окаменевшие во сне.

— Они выглядят как мертвые, — прошептала она.

На второй день под вечер мы прибыли на место в Авероне. Лимонно-желтая Франция середины июля, канареечные поля подсолнухов, солнечный свет и выжженная солнцем трава, спелый виноград на холмах. Все это предстало перед нами, когда мы свернули с главной дороги, следуя местным указателям с названиями на черном фоне и ориентируясь по карте. У нас имелся даже адрес — деревня Шенон, которая, как оказалось, находится на перекрестке дорог, никуда не ведущих. Церковь, маленькое кафе, которое было закрыто, магазинчик, булочная, также уже закрывшаяся к тому времени, когда мы приехали, старьевщик, торгующий реликвиями со старинных ферм.

Следуя указаниям агентства по жилым помещениям в сельской местности, мы свернули на перекрестке налево, на узкую дорогу. Живые ограды земельных участков поддерживались колючей проволокой, серый ослик бродил по полю, несколько коз были привязаны к брошенному плугу; единственным живым существом, не считая этих животных, был старик, который окучивал картошку.

Эмме, конечно же, нужно было поговорить с ним, спросить, насколько мы близки к цели. Старик разогнул спину, отбросил картошку и медленно заковылял к нам — пенсионер в голубой рабочей одежде и прочных сандалиях. Сначала он не понял, и Эмма снова повторила свой вопрос, будто разговаривала с каким-то немым придурком:

— Скажите, где находится дом «Мимоза»?

Он покачал головой.

— Ми-мо-за, — повторила она.

Наконец-то до него дошло. Его загорелое лицо просветлело, и он пробормотал что-то на местном наречии, указывая дальше на дорогу. Через несколько километров мы прибыли на место.

Местечко — я не могу называть его иначе, — где находилось жилище, было достаточно привлекательным. Дом стоял недалеко от извилистой дороги, которая простиралась на много миль между полями. Эмма назвала его бунгало.

Это был дом в простом деревенском стиле, с каменной трубой на крыше из красной черепицы и с двумя ступеньками на крылечке. Перед дверью простирался дворик, где расставлены железные кованые стулья. Он смотрелся так, будто им никогда не пользовались, будто он хранил в себе какие-то секреты. Неприметное здание с выбеленными стенами, построенное лет сорок назад, расположившееся за давно нестриженными кустами и с чугунными воротами, за которыми начинается дорожка, посыпанная гравием. Дальше по дорожке, через неухоженную горбатую лужайку, сплошь покрытую горками, нарытыми кротами, гравий шуршит под ногами. Здесь и там непонятного вида кустарник борется за свое существование, а перед основным входом растут две акации. По стенам полз вьюн, раскинувшись на решетке, украшая стену розовато-лиловыми и пурпурно-красными цветами; окна углублены, с сетками от мошкары и со старомодными жалюзи, покрашенными в белый цвет, накрепко закрытыми от летнего зноя.

Осматривая владения, мы нашли цветочную клумбу, однако большинство цветов было выжжено солнцем: дедяник, ноготки и какие-то неопределенные розовые цветочки. С восточной стороны окна выходили на пустые поля, которые полностью отданы на растерзание траве. На полях, выходящих на дорогу, можно видеть несколько коров, за ними еще поля, а потом лес. С западной стороны располагался гараж, который соединялся с холлом коридором и отдельной дверью, а с другой стороны коридора виднелись три основные спальни, которые выходили окнами на задний дворик. Гараж использовался как складское помещение для лишних предметов мебели, шезлонгов, канистр для бензина, газонокосилки и имел вход с фасада дома. Дальше мы нашли в конце дворика небольшую кущу березок, среди которых кто-то оборудовал жаровню под шашлык. Там даже лежал уголь.

Это и было то самое местечко, куда мы прибыли на второй день нашего путешествия в тот июльский вечер. Мы выбирали второстепенные дороги, серпантином охватывающие горы, и очень устали. И оказались глубоко в самом сердце Франции.

Дом оказался заперт, как и говорилось в инструкциях, и мы раскрыли двери и ставни, чтобы впустить немного свежего воздуха. Вечерний свет проник внутрь, воздух был теплым, как паровая ванна. Густой и нависший, он предвещал дождь, а он уже надвигался из-за холмов, видневшихся вдалеке. Над холмами в долине собирались фиолетовые облака. С другой стороны дороги медленно, в унисон, тяжело шли коровы в поисках более сладкой травы; и мы наблюдали, как они передвигаются по направлению к большому лесу, а тени становятся все длиннее.

— Ну, давайте распаковывать вещи, — сказал я.

Эмма просто стояла и смотрела.

— Ну как тебе все это, дорогая?

Я обнял ее. Для меня это местечко представлялось избавлением от напряжения, запасным выходом, побегом, поиском утраченной невинности. Для меня было очень важно, чтобы и Эмме оно понравилось.

— Не знаю, — ответила она, окутанная вечерним светом, стройная фигурка в летнем платье, ее светлая кожа уже слегка покраснела. — Здесь очень тихо.

Мартин, естественно, заметил:

— Скучно.

Я ему посоветовал подождать. Я запланировал экскурсии, рыбалку на реке, даже каноэ, может быть, если мы сможем взять напрокат несколько лодок, устроить поход в горы, осмотр разрушенных замков, которые остались еще от королей Меровингской династии. И я пообещал, что поедем на берег и проведем ночь на реке, разбив палатку под звездами.

Сюзанна прыгала на кроватях, проверяя пружины, будто это были трамплины. Удобно.

Мы стали разгружаться, планируя следующие две недели, гадая, сможем ли найти действующий ресторан ближе, чем в Сен-Максиме, который был ближайшим городом. Наконец Эмма привела все в порядок. Кухня с газовой плитой и холодильником была прибрана и вычищена. Никому не хотелось двигаться, мы слишком устали от путешествия, поэтому сели поужинать холодной курицей и открыли бутылку вина.

— Может быть, такой же виноград выращу и я, — сказала она.

Крик раздался в три часа утра. Меня разбудил дождь, который пришел на смену грому и теперь барабанил по крыше. Темно — хоть глаз выколи. Деревянные жалюзи поскрипывали. Я помню, что сначала сел на кровати.

— Эмма!

Но она спала как убитая, вымотавшись за день. Зашевелилась, но не проснулась, а я не хотел будоражить ее.

И все же я слышал в ночи какой-то шум, будто рядом с домом кричало попавшее в беду животное. Могу поклясться в этом.

Окончательно проснувшись, я понял, где нахожусь. В Авероне, в доме посреди полей. Зарницы на короткое мгновение осветили спальню через щели в жалюзи. Затем опять непроглядная тьма. Я протянул руку к настольной лампе.

Пальцы нащупали выключатель. Лампа не работала.

Еще один раскат грома, а за ним зарница заставили меня задуматься, что же я все-таки слышал. Я поискал край кровати, свесил ноги, на ощупь прошел к двери, к выключателю на стене.

Света нет. Видимо, шторм повредил линию электропередачи. Я знал, где найти фонарь: в отделении для перчаток в машине, которую мы от усталости не смогли загнать в захламленный гараж. Я удивился, что от таких раскатов грома, проносившихся над долиной, дети не прибежали к нам. Наверное, их так измучили два дня, проведенные в пути, что они спят как убитые. Я растерянно стоял в темноте, вспоминая бесконечные аллеи деревьев, свист ветра в окнах машины, стоянки, где продавали арбузы и абрикосы. Вчера.

Воздух стал лишь чуть-чуть прохладнее. И ни зги не видно. С какой стороны двери ручка? Я нащупал ее и вышел в коридор. Дверь в комнату Мартина распахнута, и мне показалось, что я разглядел очертания его тела в кровати, пока продвигался к выходу. Ключ все еще торчал во входной двери, я открыл ее, направляясь к нашему «форду-сьерра». Господи, там лило как из ведра. Зигзаг молнии раскроил небо прямо над моей головой, и в ее свете я увидел «сьерру», на которую, как в мойке, лились потоки воды. Пока я стоял в нерешительности в дверях, меня окатила стена воды с карниза, подхваченная порывом ветра. Пижама промокла.

— Господи! — Я закрыл дверь и ретировался.

Я вернулся в прихожую, потерянный, с трудом ориентируясь в темноте, мокрый и дрожащий. Спотыкаясь, прокладывал я путь обратно в спальню.

— Джим? Ты где? Где ты был? — Эмма сидела в кровати, разбуженная ливнем.

— Я здесь, дорогая. Там ужасный шторм.

Она протянула руку и дотронулась до меня, затем провела рукой по моей пижаме:

— Что случилось? Ты весь промок. Твоя пижама?..

— Я ходил за фонарем. Света нет.

— Нет?

— Шторм. Наверное, где-то линию оборвало.

— А дети?

— С ними все в порядке. Они спят.

— Но они не спят в такую грозу. По крайней мере, не в такой шторм, как этот. — Новая вспышка молнии, и я увидел ее лицо, похожее в тот момент на лик Медузы Горгоны. — Зачем ты выходил на улицу?

— Дорогая, я не выходил. Я только дошел до двери. Мне нужен был фонарь.

— Фонарь?

— Он у нас в машине.

— Подожди, пока стихнет гроза.

Я вспомнил, зачем мне нужен был фонарь:

— Мне показалось, что я слышал крик.

Даже в темноте я почувствовал, как напряглась Эмма:

— Джим, иди проверь их.

Я чувствовал, что она дрожит.

— Я уже проверил. Я заглянул в комнату Мартина.

— Что он сказал?

— Ничего. Он крепко спит.

Я слышал, как в ее голосе зазвучала тревога:

— Он никогда не спит в такую грозу. Ты же знаешь.

Еще один раскат грома. Снова вспышки, на этот раз зигзагообразные, и дождь припустил с новой силой. Мы слышали, как он заливает внутренний дворик. Дом, наше праздничное жилище, оказался под водой и сотрясался от грома.

— Джим, мне страшно, — проговорила она. — И им, должно быть, тоже. Я не люблю грозу.

— Не волнуйся. С ними будет все в порядке…

— Тогда где они? Почему они не здесь?

Она и впрямь была напугана.

— С ними все в порядке. Успокойся, дорогая.

— Нет, иди и посмотри.

Я снял мокрую пижаму и обтер воду с тела.

— Мартин! Сюзанна! — крикнул я в темноту.

— Иди и посмотри.

— Конечно.

В отличие от Эммы, у меня не ощущалось дурного предчувствия. Мартину уже двенадцать, а Сюзанне десять. Достаточно взрослые, чтобы не пугаться грозы по ночам.

— Господи!

— Что?

— Споткнулся об этот чертов стул.

Мне снова пришлось искать дверь, которая закрылась, когда я пришел.

— Она там, — сказала Эмма где-то рядом со мной. Ее рука нашла мою. Она встала с кровати, и я заметил, что она дрожит.

— Ложись обратно и грейся. Тебе необязательно идти.

— Конечно же, я пойду.

Я услышал, как и она споткнулась о стул.

— Осторожно, не ударься о кровать.

Держась за руки, мы продвигались по комнате.

Вспышка молнии показала, где дверь. Теперь я мог сориентироваться, стоя в коридоре между спальнями на выложенном плиткой полу. Мы скорее почувствовали, чем увидели дверной проем комнаты Мартина.

— Мартин? Сюзи? Дети, с вами все в порядке?

Раскат грома. Тишина. Я слышал дыхание Эммы. Я прошел к постели Мартина и обнаружил, что она пуста.

— Иди посмотри Сюзанну, — настаивала она.

— Да, иду. Только найду дверь.

На ощупь пробираясь по коридору, натыкаясь на стенные шкафчики, путаясь в половичках на полу, мы продвигались вперед.

Следующая дверь — в ванную, затем комната Сюзи.

Дверь в комнату Сюзи была закрыта. Поэтому они и не могли нас слышать, они, наверное, оба там. Черт бы побрал эту темноту, почему вырубился этот проклятый свет?

Я нащупал ручку, открыл дверь.

— Сюзи, Мартин, с вами все в порядке?

Односпальная кровать у противоположной стены. Я нащупал край, потрогал простыни. Даже и не пахнет тем, что здесь спали. Я схватил одеяла.

Пусто.

— Черт возьми! Должно быть, они прячутся где-то в доме, — пробормотал я, начиная беспокоиться.

Эмма встала рядом со мной:

— Давай скорее.

— Дорогая, я и так спешу.

Я ударился головой, возвращаясь к первой двери. Опять раскаты грома пронеслись над холмами. Стена дождя.

Мы исследовали комнату мальчика. Пошарили даже под кроватью.

— Господи, где же они могут быть?

Эмма теперь шла впереди меня, осматривая кухню, гостиную, ванную.

— Мартин! Сюзанна!

Ощущение такое, будто кричишь в подвале.

— Сюзи? Мартин? Дети, где вы?

Мое сердце наполнялось страхом.

Эмма в отчаянии вскрикнула:

— Джим, Джим. О Боже мой, Джим! Их нет в доме!

Деревня представляла собой скопление домов на перекрестке шоссе Д183 и дороги на Альби. По чистой случайности нас забросило сюда, благодаря агентству, которое забронировало для нас дом. Ранним утром деревня смотрелась как литография со стертыми красками: на углу церковь из серого камня, каменные дома с захлопнутыми дверями и мокрой блестящей черепицей, уродливые сплетения электропроводов. Мы видели зажженный свет: электричество отключилось не во всей округе. Продуктовый магазин закрыт. Булочная закрыта. Гараж, автомагазин, лавка, где продаются подержанные вещи. И все.

Когда мы въезжали в деревню, Эмма крепко стиснула зубы, но я знал, что у нее все стонет и плачет внутри. За изгородью из колючей проволоки щипал траву осел, а может быть, мул. Несколько цыплят попискивали, вышагивая друг за другом. Если не считать их писка, вокруг царила мертвая тишина. Припаркованные машины казались чуть ли не брошенными, никто не подавал признаков жизни в домах, когда мы проезжали мимо по лужам. Странный туман покрывал холмы и, казалось, капал с деревьев. Мы были совершенно одни: супружеская чета, от которой никто еще не слышал заявления о двух пропавших детях, которых никто не видел.

— Они, должно быть, где-то неподалеку отсюда, — произнес я, чтобы заглушить свой страх.

— Они не сами по себе убежали. Я знаю, — выдавила из себя Эмма. Ее губы сжались в тонкую линию, лицо стало таким белым, словно его высекли из камня.

У меня сосало под ложечкой. Это проявилось то же самое отчаяние, которое я испытывал со смертью матери, как будто еще одна ниточка порвалась безвозвратно. Единственное, что я хотел знать любой ценой, это то, что они живы. Живы. Где-нибудь, где угодно, пока еще жива надежда. А пока мы видели только две пустые кроватки. Их лица преследовали меня: Сюзанна, брюнетка с пухлыми щечками, всегда с улыбкой на лице, наша домашняя разумница, и Мартин, увлеченный компьютерами и спортом, вечно попадавший в какие-то истории, который приходил домой то с разбитыми коленками, то с выбитым передним зубом. О, Господи, пожалуйста, пошли мне какой-нибудь знак, хоть слово…

— А что, если они ушли в другую сторону… вниз в долину, — прошептала Эмма.

— Кто? Дети? Никуда они не ушли.

— Откуда ты знаешь? — Я почувствовал в ее словах нотку подозрения. — Что ты хочешь этим сказать?

— Не знаю, что я хочу этим сказать. Ради Бога, помолчи.

Мы остановили машину на перекрестке и повернулись друг к другу.

— Ну? Что будем делать теперь? — спросил я.

— Искать полицию.

— Дорогая, в такой крохотной деревушке даже полицейского нет.

— Тогда едем в ближайший город. Сен-Максим-ле-Гран. Это всего десять миль по дороге.

— Хорошо, хорошо, — я стал выворачивать на главную дорогу.

Затем Эмма подумала:

— А что, если они вернутся? Кто-то должен остаться дома на всякий случай.

— Дорогая, ты хочешь вернуться назад в дом? Ждать там одна?

Ее лицо, совершенно бескровное, походило на восковую маску.

— Кто-то должен остаться, — сказала она. — На случай, если они появятся.

Я видел отчаянную надежду на ее лице и коснулся ее плечом, чтобы подбодрить.

— Завези меня туда, — попросил я. — А ты поедешь в Сен-Максим искать полицейских. Жандармов. Дорогая, ты же знаешь, как объяснять такие вещи. Ты поедешь и расскажешь обо всем.

Она покачала головой:

— Я не могу… Не могу уехать отсюда, пока остается хоть какой-то… шанс. Ты поедешь, а я останусь. Я хочу остаться.

— Эмма, мой убогий французский не справится с этим…

— Конечно же, справится. Объясни по-английски. Они обратят на тебя больше внимания. В любом случае ты и со своим французским справишься. Езжай, — настаивала она. — Но, ради Бога, возвращайся побыстрее, как только сможешь.

— Мы можем постучать к кому-нибудь здесь и попросить поехать назад с тобой, — колебался я. Было пять семнадцать утра.

Она заметила:

— Они не поймут. А мы будем только терять время. Кем бы ни был тот, кто забрал детей, нас они не преследовали. Они могли бы перерезать нам горло. Они не вернутся, пока светло. Никто из них не вернется.

Ужас того, что она сказала, прозвучал, как отзвук погребальной панихиды. Кто-то украл детей. Какие-то неизвестные, которые могли убить нас в темноте. Но им нужны дети, а не мы. И теперь мы могли возлагать свои надежды только на какого-нибудь полицейского, на сыщика.

Развернувшись на обочине, я направил машину назад к дому.

Он виднелся за изгородью, с красной крышей, приветливый, с венком над входом, с белыми стульями во внутреннем дворике, от которых с первыми лучами солнца поднимался пар. Мы подъезжали к дому и, вопреки всякому здравому смыслу, надеялись, что дети сейчас выбегут нам навстречу, радуясь, что им удалось так здорово нас разыграть. Но дом был пустым и мертвым. Это разбило мое сердце, но я все же попытался как-то подбодрить Эмму:

— Не волнуйся, дорогая. Все будет хорошо. Уверен, что это просто какой-то розыгрыш.

Я провел ее в дом. Попросил приготовить завтрак и запереть двери. Ее глаза не отрывались от меня, пока я шел назад к машине.

Именно с этого момента все происходившее во Франции полностью захватило меня. По мере того как расширялись поиски, я ездил взад и вперед между домом, где Эмма находилась в полусне, напичканная успокоительными лекарствами и полностью измученная, Сен-Максимом и Понтобаном. Местная жандармерия в Сен-Максиме казалась переполненной детективами под началом Ле Брева, а военизированная полиция, облепившая дороги, как стая мошек, проверяла каждую машину. Ле Брев объяснил, что комиссар полиции дал им все полномочия. Он лично вел расследование.

Но дети исчезли, просочились, как вода сквозь песок, оставив только следы своего пребывания — одежду, принадлежности для отдыха и игрушки. Собака Сюзи, Шоколадка, одиноко сидела на ее чемодане в пустой спальне. Увидев ее, Эмма разрыдалась. Она смотрела на меня воспаленными глазами, иногда цепляясь за последнюю надежду в слепом отчаянии… а порой так, будто ненавидела меня.

Я был явно под подозрением: ведь именно я последним видел детей, нашли мою мокрую пижаму, я мог выходить из дома. Разве не я организовал этот отдых, привез их сюда и последним пожелал им спокойной ночи? «Были ли у вас ссоры, угрозы с вашей стороны?» — сухо спрашивал Ле Брев, пытаясь нащупать слабое место в моих показаниях. Я спросил, что отвечала ему Эмма.

Он пожал плечами:

— Ваша жена? Она ничего не утверждает определенно.

— Что вы имеете в виду?

— Что можно сказать, месье? Только то, что что-то произошло и, как и я, она не знает почему.

— Вы хотите сказать?..

— Я ничего не хочу сказать, месье. Я всего лишь следователь.

Но опухшее лицо Эммы, казалось, обвиняло меня. Однажды она выпалила, когда мы ждали новостей:

— Это все твоя вина. Ты хотел этого чертова отдыха. В этой чертовой стране…

Я попытался оправдываться:

— Дорогая… отпуск мы взяли из-за тебя.

— Не называй меня дорогой, — оборвала она меня.

Ле Брев забрал меня в Понтобан, и мы совещались там в разных комнатах, в то время как беспросветная стена отчаяния затмила для меня весь мир. Желтые плитки на полу таращились на меня. Вопросы сыпались один за другим. Были ли Мартин и Сюзанна созревшими в половом плане? Что я испытывал по отношению к ним? Возникало ли у них желание сбежать из дома? Не было ли у них кровосмесительных отношений? Знаем ли мы кого-нибудь, кто мог быть заинтересован в их исчезновении?

«Нет, — отвечал я. — Нет, нет и нет».

Я просто хотел, чтобы они вернулись. Или, если это не удастся, чтобы их нашли. По мере того как проходили дни, процесс расследования становился сущим кошмаром, который всячески давил на наш с Эммой рассудок. Мы нуждались в своих детях не менее, чем, возможно, они в нас.

Засиженные мухами комнаты для допросов.

Кричащие рты.

Расчлененные тела.

Ле Брев сидел и допрашивал меня, всегда вежливо, но никогда без намека на подозрения, посматривая на меня через очки в золотой оправе.

— Почему вы выбрали именно это место? Шенон?

— Почему бы и нет? Нам хотелось тишины и покоя. Этот дом можно было арендовать в очень короткий срок. Место не так популярно, потому что не на морском побережье. Нам требовался отдых.

— Отдых?

— Мне нужно было уехать подальше от давления и стрессов на работе.

Я размышлял, нужно ли мне позвонить Бобу и рассказать, что произошло. Но что это даст? Может быть, нужно поставить в известность других людей? Британское посольство? Родителей Эммы? И тем не менее я ничего не предпринимал, чувствуя себя беспомощным и оказавшимся в ловушке. Все мои иллюзии относительно достатка, офиса, практики, надежд разрушились, пока мы сидели здесь, Ле Брев и я. Он продолжал подозревать, что я виновен. А я никак не мог развеять его предубеждение. Он настаивал, что это не был несчастный случай. Он таращился на меня своими проницательными глазками.

Это было хуже, чем несчастный случай, так как дети вообще исчезли. Пропали без вести, как на войне. И эта потеря перевернула все во мне вверх дном.

Инспектор штурмовал меня вопросами, иногда придвигая свое лицо вплотную к моему, смотря мне прямо в глаза.

— Вы действительно любили своих детей? Или все-таки когда-нибудь вы им угрожали?

Глупые вопросы, попытка спровоцировать, попытка помочь.

Среди новых лиц в полицейском управлении в Понтобане, городишке из розового кирпича, который смотрелся в реку Тарн, появился еще один инспектор: темноволосый человек с мягким голосом, который сказал, что у него тоже есть семья. Инспектор Клеррар.

— Я понимаю, что вы чувствуете, месье.

Мы сидели в комиссариате, защищенном от солнца закрытыми жалюзи. Где-то рядом, на улице, уличные торговцы пытались перекричать шум машин. Но внутри было достаточно тихо, чтобы слышать тиканье часов.

— Мы должны рассмотреть все возможности, — сказал он на приличном английском.

Начались дни сущего ада. Я знал, что Ле Брев и его люди делали все, что могли, но этого оказывалось недостаточно. Они пытались выудить у меня мотив, а я сидел и в отчаянии смотрел на них. И все это время я остро ощущал, что каким-то образом подвел свою семью под всю эту беду.

Для Эммы все складывалось еще хуже, так как она оставалась одна в доме, с жандармом за дверью, будто была под домашним арестом. Она отказывалась говорить о чем-либо и пыталась заглушить боль.

Казалось, время остановилось. Дни слились один в другой и никогда не казались такими длинными. Степень отчаяния Эммы доказывало то, что она согласилась принять валиум, прописанный полицейским врачом, — она ненавидела эти таблетки. Но даже они мало чем помогали. Она просидела и проплакала рядом со мной в постели три ночи подряд, пока в конце концов врач не дал ей настолько сильное средство, что она все-таки заснула и лежала теперь как статуя, холодная от изнеможения.

День за днем мы ждали и надеялись. День за днем нам говорили, что никаких новостей нет… пока. И либо Ле Брев, либо Клеррар начинали новый раунд, расспрашивая о моей работе, моем происхождении, моих привычках, играл ли я с детьми, оставались ли они когда-нибудь с другими людьми, сколько лет мы женаты, ладится ли у нас семейная жизнь, зачем мы приехали во Францию, пытаясь найти предлог, слабое место, причину.

В сочетании с бессонницей они привели меня почти в ярость. Хуже того, я не верил в их компетентность и чувствовал, что они это знали: между нами всегда вставало что-то типа старого противостояния между двумя разными культурами. Подозрение, презрение и страх — все это они видели в моих глазах. Я хотел, чтобы они оторвали свои задницы от стульев и двигались, двигались, двигались.

В конце концов я позвонил Бобу Доркасу и рассказал о случившемся.

— Оставайся сколько потребуется, — отреагировал он.

Я решил скрыть происшествие от Эмминых стариков. Не было смысла волновать их, пока не будет конкретных известий, тем более что Де Брев следил за каждым моим шагом.

Я взглянул на него через стол.

— Послушайте, у меня есть друг в Лондоне, адвокат. Джон Симпсон. Мне нужно рассказать ему обо всем этом.

— Конечно, месье. Почему бы нет? — Ле Брев указал на телефон, наблюдая за мной поверх очков. — Пожалуйста, разговаривайте с кем хотите.

Я не знал, что хотел сказать адвокату, и мне потребовались часы, чтобы дозвониться. Когда же наконец нас соединили, Симпсон посоветовал:

— Не подписывай никаких заявлений, пока не отошлешь их факсом мне.

Заявления? О чем он говорит? Об уголовном деле?

— Просто сотрудничай с полицией, — продолжал он. — Много я отсюда сделать не могу, но если нужно, то приеду. Как только будут новости. Ты проконсультировался с официальными представителями?

— С кем?

— С британским посольством. И американским консульством. Им нужно дать знать. У детей британские паспорта. У нас есть консульство в Дионе, но я советую тебе позвонить в Париж.

Опять я каким-то образом потерялся между странами.

Ле Брев сидел и смотрел на меня, потирая руки, и нахмурился, когда я сказал ему о совете моего адвоката.

— Вы что, не доверяете полиции?

— Не в этом дело. Мне нужно кому-нибудь сообщить. У моих детей британские паспорта. Двойное гражданство.

— Понимаю. — Он сложил губы, как бы для того, чтобы показать, как он ко всему этому относится. — Вы выглядите уставшим, месье. Я понимаю, для вас — это большое потрясение.

— Я чувствую, будто мир для меня остановился. Но я все-таки поступлю так, как советует Симпсон. Скажу кому-нибудь из сотрудников посольства.

— Очень хорошо. Конечно.

Еще один звонок. Еще раз ожидание. Еще несколько часов, пока молодой франт в Париже не перезвонил мне.

Имена. Возраст. Адреса.

Я еще раз прошел через это для какого-то третьего секретаря, чей пресыщенный голос очень ясно давал понять, что все это он уже слышал раньше и не хотел, чтобы его беспокоили. «Исключенные ученики, пожилые женщины, наркоманы, студенты пропадают все время», — подразумевал его голос. Что для него значила еще парочка пропавших детей?

— Естественно, нам очень жаль. Я понимаю ваше беспокойство, мистер Фрилинг. Уверен, посол разделит его. Но французская полиция весьма компетентна. Можете на них положиться.

Я подумал, что он собирается предложить мне сотрудничать с Сименоном.

— Вы предупредили ближайших родственников?

— Это мое дело.

— Вы советовались со своим адвокатом?

— Да.

— Что он рекомендовал?

— Связаться с вами! — прокричал я.

— Хорошо. Прекрасно. Ну, мне очень жаль, что мы мало чем можем помочь. Держите нас в курсе, конечно же. Мой совет вам — немного поспать. Если позволите мне так сказать, вы совершенно разбиты, судя по вашему голосу.

— Разбит? Да я в полном изнеможении!

В изнеможении от него, от Симпсона, от Ле Брева, Клеррара, от Эммы, все больше и больше погружающейся в себя. Я пытался успокоить ее своей близостью, но она замкнулась в собственном горе.

— Почему вы пытались выйти на улицу посреди шторма?

— Послушайте, я уже говорил вам. Нам был нужен свет.

— Но ведь в гараже был рубильник?

Я все-таки заставлю его смутиться, в комнате для допроса или за чашкой кофе в его чистеньком офисе.

— Я не знал, что он там был. Мы только что приехали.

— Почему вы не поставили туда машину?

— Потому что мы устали, а в гараже лежали вещи, которые нужно было выносить. Столы, стулья. Газонокосилка.

— Ага. Значит, вы проснулись в темноте?

— Были гром и молния. И мне показалось, что я слышал крик.

Ле Брев все еще делал записи.

— Но не человеческий крик? Не одного из ваших детей?

— Сейчас я уже не уверен. Тогда я так не подумал. Казалось, что он шел снаружи, больше похоже на лису или попавшее в западню животное.

— Угу. Но ваша жена не проснулась. А вы проснулись. Разве это не странно?

— Нет. Эмма уже крепко спала.

— Понимаю. Спасибо на этом.

«Кретин», — подумал я. Дни и дни безнадежности.

Ле Брев опять приехал в наш дом. Он встречал меня у ворот, и его глаза изучали меня, пока я выходил из машины отделения Клеррара, доставившей меня.

— Месье, — пробормотал он, вежливо пожимая руку, — я навестил по пути вашу жену. Боюсь, что никаких новостей у нас все еще нет. Она сейчас отдыхает.

«Никакого от тебя толку», — подумал я. Я все еще оставался подозреваемым номер один.

Возле дома опять торчали несколько полицейских и стоял голубой «ситроен» Ле Брева. Пока мы переминались у ворот, я посмотрел на дом свежим взглядом. Столько всего произошло с момента нашего приезда сюда! Трудно было поверить, что прошло меньше недели. Стены дома сложены из камня, с поленницей дров со стороны фронтона. Две акации посажены по обе стороны двери, ведущей на внутренний дворик, где расположился дежурный жандарм. Он весь обратился во внимание, когда мы вошли туда, и коротко отдал Ле Бреву честь.

Старший инспектор быстро провел меня в дом, где закрытые жалюзи на окнах так затемняли гостиную, что его лица практически не было видно. Я видел только белки его глаз.

— Где вы были?

Я сказал ему: в редакции местной газеты.

— Вы должны были вернуться сюда. Мы ждали вас, — резко добавил он так, будто подозревал меня в том, что я чуть было не сбежал. Я повернулся к нему:

— Хорошо. Скажите мне самое худшее. Есть хоть какие-нибудь новости?

— К сожалению, нет, месье. — Он скрестил руки на груди, золотая оправа его очков блеснула в темноте. — Вы должны дать нам время, месье.

— Господи, сколько еще времени? — воскликнул я. — Скажите на милость, ну что вы смогли выяснить? Ничего. Ничего. Как могут двое детей — не просто один, а двое — быть похищенными между полуночью и тремя часами утра, в чужом доме, в чужой стране, и никто не знает, как и почему это произошло?

Он вздохнул:

— О-ох, мне ли это не знать…

— А как насчет отпечатков пальцев? — наседал я.

Он кивнул седой головой:

— У нас есть лабораторный анализ.

— Не говорите мне, что там нет…

— Конечно же, отпечатки есть, ваших детей, жены, ваши. И других людей. Людей, которые арендовали дом до вас и которые убирали его. — Он кивнул в сторону спальни. — Не хотите ли поговорить с женой?

— Нет, если она отдыхает.

Я видел, как сверкнули в темноте его зубы. Я все понимаю.

Запах его одеколона был очень сильным, его худощавая фигура, казалось, светилась в темноте. Что-то в этом человеке тревожило меня. Я не мог точно определить что. Мне хотелось впустить в комнату свежий воздух, раскрыть жалюзи.

Но Ле Брев опередил меня. На миг я увидел его силуэт на фоне яркого неба, пока он возился с жалюзи. Комната наполнилась ярким светом, ослепившим нас обоих. Через открытое окно я разглядел очертания деревьев; перелесок, к которому он водил меня, был окутан раскаленным воздухом и смотрелся как мираж, прикованный к горизонту. Когда Ле Брев подошел ко мне, я увидел в его глазах вопрос.

— Я должен возвращаться, месье. После того как я поговорил с мадам Фрилинг…

— Надеюсь, разговор был полезным.

— Инспектор Клеррар может подробно рассказать вам о размахе наших операций, — выдавил он.

— Хотите еще раз увидеть меня?

— В этом нет необходимости, — сказал он и вышел.

У меня появилось желание догнать его, обратиться с каким-нибудь вопросом, но, прежде чем я сдвинулся с места, дверь захлопнулась. Я видел, как он прошел по гравию и забрался в свой «ситроен». Мне хотелось кричать, но слова застревали у меня в глотке.

На следующий день я решил съездить в Понтобан, чтобы выяснить все с Ле Бревом. Меня волновал не Клеррар, а старший инспектор. Он был не очень-то откровенен со мной, и я хотел выяснить причину.

Эмма не хотела или не могла сказать мне об этом, но что-то произошло между ними. Я умолял ее уехать, оставить этот дом скорби, но она отказалась. Я надумал было позвонить ее родителям, которые тут же примчались бы, чтобы утешить ее, но она категорически отказалась от этого. Ее горе стало настолько личным, что она не хотела никого видеть рядом с собой: ни меня, ни свою мать — никого. Она оставалась наедине с кошмаром.

Как мы прожили эти дни? Мы словно не существовали в реальности, хотя ходили по тем же коридорам, ели и пили, спали в той же самой кровати… рядом с двумя пустыми комнатами. Валиум, который прописал Эмме полицейский врач, похоже было, все больше и больше отдалял ее от меня. Нас охраняли полицейские, которые приезжали и уезжали на машинах, работали по восемь-двенадцать часов в день, но это не успокаивало нас: они были на нашей стороне, но помочь не могли. Я понял, что надо как-то вырваться из этого замкнутого круга, начать действовать, встречаться с людьми, Эмма же просто лежала на постели, как восковая фигура, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, не моргая, белая как полотно, и время от времени шептала:

— Они исчезли, Джим. Они исчезли навсегда.

— Дорогая. Они вернутся. Их ищут полицейские.

Но ее глаза ничего не выражали, и она часто повторяла:

— Зачем ты нас привез сюда? Это все твоя вина.

Никакие слова не помогали, они лишь сыпали соль на рану. В мыслях я снова и снова возвращался к той грозовой ночи, как и Ле Брев. Но откуда нам что-нибудь знать, если не из воспоминаний? Почему выбрали именно нас? Это был самый страшный вопрос, и я придумывал свои ответы на него, а замученные жандармы понимали не больше, чем мы. Когда я пытался понять, что они говорят, язык становился препятствием, а не помощником, но чаще всего я слышал: «нон».

Сотрудник посольства прислал совершенно идиотское письмо, жалуясь на то, что не может дозвониться до нас, но добавляя, что все детали записаны. Записаны. И они переговорили с французской полицией, которая выразила полную уверенность в профессионализме Ле Брева. Мы должны сотрудничать с властями и оказывать им всяческую помощь.

Господи милосердный!

Я прошел на лужайку перед домом, где росла пышная трава, и смотрел, как над полями восходит солнце, где тут и там паслись коровы. Виднелись и деревья, где Ле Брев показал мне могилы. Я представлял себе пустую поляну и видел Мартина и Сюзи в какой-нибудь другой глубокой яме, холодных и безмолвных. Мне хотелось убежать куда-нибудь подальше от этого гиблого места и вообще подальше от Франции. И все же… все же… я упрямо продолжал оставаться здесь. Полный решимости найти что-то, вытащить себя из этого провала.

Но Эмме становилось все хуже, и, когда она смотрела на меня, я чувствовал в ее взгляде подозрение, какую-то враждебную тень, уверенность, что я каким-то образом причастен ко всему этому.

Еще раз приходил доктор, болезненного вида мужчина из Понтобана, который работал в полиции консультантом. У него был вид владельца похоронного бюро — пожилой, одетый во все черное. Когда он наклонял голову, мне на ум приходило сравнение с немой вычищенной лошадью. Рука Эммы безжизненно лежала на постели, когда он щупал пульс.

Мы стояли у окна в спальне, уставясь на пустые окрестности. Дом казался затерянным среди полей, далеко-далеко от Шенона, который находился севернее, в нескольких минутах езды по дороге.

— Она держится, — шептал он мне, — да сопротивляемость организма очень низкая. Мне известны подобные случаи, после тяжелого шока, когда пациент живет словно во сне, день за днем. — Он сложил губы и выдохнул через зубы.

Эмма, может быть, слышала его слова, а может быть, и нет. Ее лицо ничего не выражало. Она почти ничего не ела и пила совсем мало и казалась старше, тоньше, а с исчезновения детей минуло всего лишь семь дней. Доктор-Мефистофель присел на краешек кровати и пощелкал языком, встревоженный обезвоживанием ее организма.

— Ну что ж, мадам, вас надо подлечить.

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом.

Я подержал ее руку, пока она не уснула, и поехал в Понтобан, выбирая второстепенные дороги. Кто-то из жителей этого жаркого, душного края украл или убил моих детей. Лицо или лица неизвестны, говоря сухим языком английского судопроизводства. Но здесь была не Англия: я только сейчас понял, насколько разными могут быть две страны, говоря о системе и языке, о подходе к событиям, людям и окружающим их вещам. Могут ли полицейские какой-нибудь другой страны быть так непоследовательны, как инспекторы Ле Брев и Клеррар? Один пытается запугать меня призраками из давно похороненного прошлого, другой — ну просто какой-то кюре-утешитель. И пока я ехал по этой стране, видя по сторонам каменные стены, собак, вытянувшихся на солнышке, цыплят, рывшихся в песочке на дороге, — по стране высушенной и отдаленной, как районы американского Запада, — я обнаружил, что меня трясет. Здесь таились секреты, недосягаемые, как лишайник высоко на дереве. Пустой пейзаж, закрытый от любопытных глаз. Здесь побывали римляне, франки и готы. Христианство тогда еще только зарождалось. Они, возможно, боготворили Солнце. Ле Брев намекнул на события и деяния, от которых перехватывало дыхание, но все они закончились такими же могильными холмиками от старинных курганов, виднеющимися на окрестных полях.

Я начал понимать, почему Эмма возненавидела все это, когда вся наша затея с отдыхом превратилась в кошмар. Что такое история, если не то, что уже мертво? Я был даже рад добраться до пригородов Понтобана с его грязью на заправочных станциях и обилием мебельных магазинов, которые возникали тут и там, пока я ехал к вершине холма.

Я припарковался на большой центральной площади, которая использовалась как рынок и место стоянки машин. Понтобан — из тех городков, которые проезжаете и сразу забываете, — однозвездочный, если судить по путеводителю Мишлена, с узкими улочками из розового кирпича вокруг собора, с музеем и торговыми центрами, средневековым мостом, ресторанами и банками. Какой-то полупомешанный играл на гармони посреди площади.

В это время дня было уже слишком поздно искать Ле Брева. В комиссариате я лепил ошибку за ошибкой на своем французском.

— Где сейчас месье Ле Брев?

Жандармы, сидевшие в кабинетах с табличками «Приемная» и «Преступления», лишь недоуменно пожимали плечами и ухмылялись. Они, то есть их поведение, так походили на американских полицейских, но им не хватало их прямоты, не говоря уже о британской вежливости. Пошли они все…

Мне пришла в голову мысль, не позвонить ли Бобу или Джону Симпсону, но что они могли сделать? Видимо, я бесцельно бродил вокруг, покупая газеты, которые не мог читать, в надежде, что они что-нибудь подскажут. «Сюд журналь-экспресс», «Оризон», «Сюд пресс». Ни одной фотографии, даже ни одного слова о Шеноне. В моем сознании единственная вещь, которая имела значение, — исчезновение Мартина и Сюзи, но я уже стал бояться, что теряю и Эмму. Каким-то образом я дошел до пруда в маленьком парке рядом с рекой. Воспоминания стерлись, будто смотришь на картинку через искажающее стекло.

Перекинув кожаную сумку через плечо, она вела меня по каменным улицам города, где дома подпирали друг друга, как кубики, составленные ребенком. Эстель пробиралась вперед, прокладывая дорогу сквозь толпу домохозяек, мам с детишками, стариков, которые неторопливо делились новостями, мимо микроавтобусов, припаркованных на обочине. Путь казался длинным, но полагаю, что мы отошли недалеко от кафе, которое я после этого так и не смог найти.

Я следовал за ней, рассматривая ее округлые формы, которые вырисовывались под тонким льняным костюмом.

Мы вышли на улицу Дез Эскалье, всю в ступеньках и лестницах со старинными чугунными оградами. Эстель обернулась ко мне и, миновав уличный лоток, с которого продавались персики и апельсины, исчезла в темной прохладной арке, за которой неожиданно оказался внутренний дворик, со сломанным фонтаном посередине и стиральной машиной на балконе.

— В доме четыре квартиры, — объяснила она.

Очень старая женщина в черных носках, увидев нас, отползла, как паук. Мы поднялись по ступенькам еще выше.

— Извините за беспорядок. Надеюсь, вы простите меня.

В квартире было пять комнат: большая гостиная с высоким потолком, заставленная книгами, которые уже не умещались на полках, столе и стульях и начали завоевывать паркет, небольшой отдельный кабинет с электрической пишущей машинкой на раздвижном столике, две спальни и кухня.

Мы расположились на кухне, отделанной лакированным деревом, и она принялась готовить кофе. Я опять почувствовал симпатию к ней, не сексуальный порыв, а человеческое чувство, будто мы были двумя людьми, попавшими в беду, каждый со своим горем, которое нужно с кем-то разделить.

— Аперитив? — предложила хозяйка дома.

Мы перешли в гостиную, где она убрала книги со стульев, двух кресел с закругленными спинками, которые больше подходили бы какому-нибудь клубу или на худой конец приемной врача. Никакого декора как такового в комнате не было, никакой персональной темы, будто это не имело значения. На полке большого пустого камина лежали открытки и приглашения, некоторые годичной давности, и стояли три фотографии Жанны, маленькой очаровательной девочки.

Пока Эстель снимала жакет, я потягивал «Кампари».

— Зачем вы хотели еще раз меня увидеть?

Я сам задавал себе этот вопрос. Конечно же, не потому, что она была привлекательной, что сочувствовала мне, или потому, что говорила по-английски. Мне требовалась ее помощь.

— Я хочу выяснить, что же действительно случилось с моими детьми. Найти правду. — Я почти умолял ее. — Вы, должно быть, слышали истории о странных исчезновениях в этой местности. Я не знаю языка. От проклятых полицейских никакого толка. Все, что я прошу — это помочь мне. Пожалуйста, выслушайте меня.

— У инспектора Ле Брева репутация первоклассного специалиста…

Я мягко выругался:

— Черт побери, он что-то скрывает. И мне не нравится, как он пытается расставить для меня сети.

— Что вы имеете в виду?

— Он подразумевает, что исчезновение моих детей рядом с тем лесом — не простое совпадение. Иначе зачем ему было водить меня туда?

— Я не знаю.

— Это не шутки.

— Конечно, нет.

— Эстель, поэтому мне и нужна помощь. Кое-какое расследование. Не думаете же вы, что то, как их похитили, — просто несчастный случай?

Она ничего не ответила, возможно, думая, что у меня уже «крыша поехала».

Мне требовалось выпить еще, я начинал чувствовать легкость в голове. Где-то недалеко прошел поезд, и занавески на окнах задрожали. Комната была отделана красным деревом — украшения из чьей-то прошедшей жизни, оставшиеся от прежних владельцев.

— Что случилось, как вы думаете? — спросила она.

Я с трудом вымолвил:

— Похищение или убийство.

Она покачала головой:

— Нет. Уверена, что нет. Если бы речь шла об одном ребенке — возможно. Но двое… Без следов борьбы, без какой-нибудь порванной одежды, криков о помощи… Разве так бывает?

— Нет.

— Джим… можно мне вас так называть?

— Разумеется, Эстель.

— К вам кто-нибудь обращался с предложением о выкупе, например?

— Ничего подобного, — сказал я. — Мы ничего не слышали, и в этом-то загадка.

Она вздохнула:

— Я спрашиваю себя, а не может ли быть, чтобы они сами убежали по какой-либо причине?

— Послушайте, Эстель, мы любим своих детей, и они любят нас.

Но я вспомнил Ле Брева, когда он забирался с пылающим лицом на ту лесную насыпь, и рассказал об этом.

— Там раньше были похоронены дети.

— Он объяснил когда и почему?

Я пересказал ей все, что он рассказывал мне.

— Это я слышала, — заметила она. — Это официальная версия. Но есть и другие.

Мы начинали осознавать, что столкнулись с ситуацией столь же таинственной и покрытой мраком, как та поляна в лесу. Перед лицом темного и неизвестного просыпается первобытный страх, скрытый глубоко в человеческой душе. По какой-то причине Ле Брев решил сыграть на нем, когда повел меня на то место, рассчитывая, что его намеки растревожат меня, разбудят какие-нибудь темные воспоминания, вырвут из меня признание. Или он что-то знал. Лицо Эстель светилось в темноте. Я видел, что она внимательно слушает.

— Что вам известно про историю с теми двумя детьми, о которых говорил Ле Брев?

Она пожала плечами:

— Почти ничего. Только то, что там что-то случилось.

— Но вы можете выяснить это для меня. В полиции должны сохраниться отчеты. И в вашей газете. Есть же у вас архив!

Эстель засмеялась:

— Что-то похожее на архив.

И все же я понимал, что история не вернет Мартина и Сюзанну. Какая-то часть меня, и в этом состоял весь ужас, уже смирилась с этим, в то время как вторая половина содрогалась. Смирилась с их исчезновением, будто повесила их фотографию на стену. «Река времени, извечно несущая свои воды, уносит прочь своих сынов. Они уходят, преданные забвению, как с наступлением утра забывается сон». Внушающие ужас слова этого старинного псалма, любимого псалма мамы, который я так часто и бездумно пел маленьким в небольшой епископальной церкви в Пенсильвании, — сейчас они отдавались в моей голове, подобно ударам молота. Когда я ставил стакан, рука моя дрожала.

Эстель не присаживалась, энергично расхаживая по комнате между стопками книг. На ее щеках проступил румянец, отчего она стала выглядеть еще моложе.

— Эстель, мне действительно нужна ваша помощь, — взмолился я. — Подумайте, какую историю вы сможете размотать.

Но Эстель все еще сопротивлялась.

— Думаю, здесь нечего разматывать, — ответила она.

— Ради Бога, подумайте, может, вы что-нибудь и найдете.

Я, должно быть, дошел до предела.

Она вздохнула и опустила голову.

— Это будет нелегко, но я попытаюсь. — Она поставила свой стакан рядом с моим. — Теперь вам надо идти.

Она проводила меня через внутренний дворик.

— Иногда невозможно найти разумных объяснений…

Эстель говорила, как Ле Брев, но мне это было не нужно.

— Мои дети так просто не убежали бы…

— Вы должны здраво посмотреть на их поведение в прошлом, — произнесла она, будто подразумевая, что они потеряны навсегда.

— Мне нужно знать, есть ли здесь в округе псих. Который похищает детей… Может быть, тот случай из прошлого даст ключ к отгадке.

— Нет. Уверена, что нет.

Мы постояли немного на ступеньках на улице.

— А я так любил Францию, — промолвил я с тоской.

— Мне жаль. Очень жаль.

— Сейчас я ее ненавижу.

Она быстро взглянула на меня.

— Ненавидеть — значит не понимать, — сказала она.

Во время долгих прогулок я пытался выработать какой-либо план. Для этого изучил шоссе на Шенон и прилегающие дороги, ведущие на отдаленные фермы с зелеными рыбоводными прудами и собаками, сидящими на цепи. Я поймал себя на том, что все больше думаю об Эстель: решит ли она помочь мне и что она может выяснить, однако от нее не было никаких вестей. Солнце пекло, и цветы засыхали, не успевая расцвести. Несколько крестьян чем-то занимались в полях, кричали дети, изредка сигналили машины, стремительно проносясь мимо… Проклятая провинция, казалось, поглотила тела моих детей.

Проходили дни, не принося никаких сдвигов в расследовании. И все же мы продолжали надеяться, Эмма и я.

— Отсутствие новостей — хорошая новость, — изрек однажды я.

Она лишь с презрением взглянула на меня:

— Откуда ты знаешь?

— Ну, дорогая, не может же все быть настолько плохо…

Теперь Эмма сидела часами у окна, смотря через поля на те ужасные деревья.

— Зачем ты привез нас сюда?

— Кто же знал, Эм, откуда я мог знать?

— Ты выходил на улицу… — прошептала она.

— Бог ты мой, дорогая! Ты что, сошла с ума? Неужели ты думаешь, что это сделал я?

Мы не могли позволить себе ссориться, тем более что Ле Брев, без сомнения, только этого от нас и ждал.

— Я никуда не выходил, — напомнил я ей. — Я проснулся и услышал крик. Или услышал крик и проснулся. Обнаружил, что нет электричества и попытался достать фонарь из машины. Вместо этого я промок, стоя в дверях. Ты все это прекрасно знаешь, дорогая.

Но я уже начал сомневаться в том, что Эмма мне верит.

Я поехал за едой в Шенон. Чувство, что на мне лежит тень подозрения, не покидало меня. Шенон — маленькая деревушка на пересечении дорог, с рестораном «Три апельсина» на углу. Церквушка и магазин, да еще гараж, который вечно был закрыт, весь облепленный старыми плакатами о соревнованиях по борьбе и концертах поп-групп в далекой Тулузе. Все местные жители были в курсе всего, что происходит в любом доме дальше по дороге, и они прекрасно знали, кто я такой, иностранец в тренировочных штанах и кроссовках. Когда я вошел в местную лавку, пожилые женщины уставились в свои сумки или исчезли за дверью. Похоже, они испугались. При моем появлении на главной улице двери домов закрылись. Кто-то окликнул мальчишек, игравших в футбол около деревьев, и они сорвались с места, как испуганные кролики.

Я думал, что за мной, вероятно, наблюдают через жалюзи в верхних комнатах. Возможно, один из мужчин на углу был поставлен сюда инспектором Ле Бревом. Ясно было, что местные жители постоянно судачат обо мне. Двое из них шарахнулись от меня прочь, будто от зачумленного, оставив других пялиться на меня, пока я проходил мимо. Старики с воспаленными глазами, которые хранят в своей памяти много воспоминаний и, несомненно, секретов, если бы мне только удалось поговорить с ними. Старики, которые не хотели знать меня.

Духота и истома охватила Шенон, деревушка словно с грустью размышляла о своем прошлом.

Я пересек дорогу и подошел к церкви, тоскливому зданию в строительных лесах (большая часть его уже была отреставрирована), и увидел, что двери храма закрыты. Каменный эльф над входом опрокидывал свой кувшин на грехи мира, казалось, с усмешкой садиста. На шпиле не хватало нескольких серых плиток. Никто здесь не работал и никому не поклонялся, и могилы поросли крапивой.

Все, чего я жаждал, — это каких-нибудь новостей. Даже не открытия, не находки, а просто известия о чем-то. Я присел на каменное сиденье в тени башни и наблюдал, как мимо проносились, направляясь на юг, машины, полные детей и пляжных мячей, с багажом на крышах. Я посылал им вслед проклятия: почему им так повезло, а мне нет?

Каждый из нас становился пришельцем в чужой стране, а, находясь в своем отдаленном домике, мы еще более обособились и уединились. На первый взгляд, состояние Эммы вернулось к почти нормальному, тем не менее за едой, сидя друг против друга, мы едва разговаривали, надеясь, что, какие бы молитвы ни творили в душе, все же сможем хотя бы для виду держаться вместе. Мы знали, что дети должны быть с нами, наши шумные и непослушные дети, вынуждавшие нас ежеминутно прикрикивать на них. Вместо этого мы жили в атмосфере одиночества и страха, с жандармом за воротами, с неприветливыми жителями деревни, исподлобья глазеющими на нас.

Ле Брев появлялся все реже, вместо него приезжая Клеррар, заботливый, как никогда. Оба уговаривали нас уехать домой, но Эмма с каменным лицом смотрела на них волком.

— Пока еще рано! — отрезала она безапелляционно, словно над ней довлел приговор и она была осуждена отбывать положенный срок — две недели, на которые я арендовал дом. Но я хотел, чтобы она уехала сейчас же: ее молчание действовало мне на нервы. Меня раздражало сидение с ней, и в то же время я чувствовал себя виноватым. Поэтому и настаивал, чтобы она уехала домой и ждала там. Она отказалась.

Я повторял, что жизнь должна продолжаться, что она должна вернуться к родителям или домой в Лондон. Отчаяние иссушило ее, и я не мог ничего с этим поделать. Чтобы отвлечься, я и предпринимал бесцельные прогулки по окрестным дорогам и в горы. Даже птицы, и те редко попадались на пути, людей же вообще не было видно. Это было страшное время, которое иссушало нас по мере того, как мы пытались примириться с потерей. Полиция говорила, что мы должны быть готовы, а к чему — не поясняла. Вести из Шенона просачивались в газеты, и во всех публикациях подразумевалось, что наша потеря окончательна. Эмма снова и снова читала мне заметки из «Оризона», оглушенная четкостью их формулировок. «Таинственное исчезновение английских детей». Тусклая фотография нашего дома и наши имена.

Я возвращался измученный и находил Эмму, притворявшуюся, что она читает, с книгой на коленях, перевернутой вверх ногами. Жизнь — притворство, как бы говорила она своим видом. Мы притворяемся, что счастливы, что у нас все хорошо, и просто ждем ударов, которые никогда не можем предотвратить.

— Они погибли.

— Бога ради, дорогая, это неправда. У нас все еще есть надежда, — попытался я подбодрить ее.

— Надежда на что? — с горечью спросила она и добавила слабым голосом: — На новую семью?

Я чувствовал ее присутствие в постели рядом, ее напряжение и непреклонность, и когда придвигался к ней, она отвергала меня, не желая принимать утешения. Угрюмый врач прописал ей еще более сильные таблетки. Мы пробирались по туннелю отчаяния, не видя впереди никакого просвета.

В ту ночь возвратилась гроза: еще одна долгая безлунная ночь, когда облака, налетевшие с океана, встретились с пышущим жаром воздухом и затеяли войну в горах. Шторм начался примерно в то же самое время, как и той ночью, и я лежал в постели и наблюдал через щели в жалюзи, как сверкают молнии. Я чувствовал, что Эмма не спит, но, когда я прикоснулся к ней, она застыла.

Я встал и прошел через спальню, приоткрыл наполовину окно. Сетка от мошкары билась о раму. Дежурный жандарм перебрался из машины в гостиную, где спал на раскладушке. Слышно было, как он сопит.

Я открыл дверь, прошел по коридору и обнаружил, что наш страж стоит посреди комнаты, в полном обмундировании и настороже. Вспышка молнии осветила через жалюзи его фигуру, похожую на картинку с игральной карты, и оставила нас в темноте. Когда он повернулся, я обратил внимание на бледность его лица и почувствовал запах пота. Он, наверное, был просто деревенским пареньком, который выбрал полицию как меньшее зло по сравнению с участью водителя трактора, и, стало быть, должен был хорошо знать эту ферму, одиноко стоявшую под высокими небесами, полными угрозы, когда по ним прокатывался гром. Причин паниковать не было, а он к тому же в форме, вооружен, представитель власти, комиссариата полиции. И тем не менее он дрожал. Я чувствовал это, когда подозвал его, и видел, как его пальцы сжимают оружие, заметил его безумный взгляд.

Никто не включал свет. Раскаты грома, как очереди из автомата, и затем дождь обрушился на дом, побежал по сливным трубам и застучал в окна. На какое-то мгновение я подумал, что мы заново переживаем события почти двухнедельной давности, и мне захотелось побежать в комнаты детей и найти их там, укутанных в своих постельках, разбуженных грозой, лежащих с широко открытыми глазами.

— С вами все в порядке? — Это был вопрос жертвы, напуганной темнотой, а не жандарма.

Возможно, он слишком перетрусил и не мог включить свет или же рубильник опять выбило, как в прошлый раз. Я его скорее чувствовал, чем видел, так как мы застыли на месте. И тут вдруг у меня появилось ощущение, что за окнами возле дома что-то не так. Я нащупал стену и дошел вдоль нее до выключателя, но рука никак не могла нашарить его. Черт побери. Выключатель установлен на противоположной стене, и я еще раз ощутил страх. Я вслепую прошел мимо стола, стараясь не задеть жандарма, нашел дверь, дверную раму, стул в проходе. Где же этот чертов выключатель?

Щелчок — и комната осветилась.

— Господи!

В ней никого не было.

Я развернулся, думая, что он проскочил мимо меня, играя в какую-то глупую игру. Я слышал его, видел его, говорил с ним в этой комнате всего несколько секунд назад. Сердце у меня екнуло, и я схватил бутылку вина, ожидая не знаю чего. Это мог быть удар ножом в спину, или удушающий провод вокруг шеи, или приглушенный крик.

Но комната залита светом, а за окнами свирепствовала гроза. Дежурный жандарм исчез.

Я попробовал открыть жалюзи, но их заело. В конце концов я справился с ними и распахнул окно. Град плясал на подоконнике, и тяжелые капли дождя ворвались в комнату. Я вспомнил, как вымочил меня дождь в ту первую ночь. Там, на гравии, должна быть патрульная машина, я видел ее часа три назад, когда мы с Эммой ложились спать. Вчера вечером я еще попросил полицейского приглушить радио.

Я высунулся в ночь, не обращая внимания на дождь, с нетерпением ожидая следующей вспышки молнии. При ее свете я увидел, что площадка перед домом пуста.

Машина и жандарм исчезли. Я даже не слышал, как она уехала. Следы от шин уже смыл дождь.

Если только она там вообще была. Я уже начинал сомневаться в собственном рассудке. Неужели все эти чувства и запахи были галлюцинацией? И затем подумал: Боже Всемогущий, только не это. Кто-нибудь другой, возможно, но не Джим Фрилинг, черт бы меня побрал. Нет, сэр. Выберите кого-нибудь другого, чтобы пугать его. А именно в этом состоянии они все и находились: все были напуганы. Я читал страх в глазах жителей деревни. Я же не верил в привидения. Никто не унес детей на волшебном ковре-самолете. Где-то поблизости находится убийца, и кое-кто из полицейских трясется от страха. Слишком напуганы, чтобы говорить, даже если бы я и понял их. Это уже совершенно другая игра.

Возбуждение охватило меня, пока я сжимал горлышко: «Кот-де-Русийон» — жалко терять такой приятный дорогой напиток. События ночи приостановили свой страшный бег, и в голове у меня стало кое-что проясняться. Помню, что я позвал Эмму, но она не слышала или не хотела слышать меня. Желтый свет плясал на столе, на белой кухонной мебели и просачивался сквозь открытое окно, где продолжали, уже удаляясь, вспыхивать зигзаги молнии.

Рубашка на мне опять намокла. Черт возьми. Черт. Черт.

По мере того как я успокаивался, мысли мои стали более рациональными. Я знал, что дежурный должен быть здесь. Я видел его и говорил с ним. Я чувствовал, насколько натянуты его нервы. Дежурный полицейский, жандарм, которого назначил Ле Брев, стоял в этой комнате, когда я вошел. Я видел его силуэт. Он был так напуган, находился в таком ужасе, что пока я искал выключатель, он каким-то образом проскользнул мимо меня и выскочил наружу через гараж, пройдя через боковую дверь, прыгнул в машину и сбежал. И в тот момент я точно понял, каким образом дети вышли или были вынесены из дома. Тот крик в первую ночь… Дверь в гараж была тогда открыта, и кто-то прошел к их кроватям и похитил их. Кто-то один или, скорее всего, несколько человек.

Все еще сжимая в руке «Кот-де-Русийон», я проверил дверь из коридора в гараж. Естественно, она оказалась открытой, как и внешняя дверь гаража. Я выглянул под дождь, пытаясь вспомнить, была ли она закрыта в ту ночь. Ворота перед домом были распахнуты, и машина свободно проехала через них, бесшумно и незримо. Должно быть, то же самое произошло и в ту кошмарную ночь. Я присел на кухне и открыл бутылку, но пить не мог: вино показалось мне кислым, как уксус.

Эмма была все еще одурманена таблетками, она свернулась на кровати, словно маленький зверек, только голова виднелась на подушке. Это снадобье полностью отключило ее.

Гроза прекратилась так же быстро, как и началась. То же самое было и в ночь исчезновения детей. Как лунатик, я побрел назад, чтобы проверить их комнаты, в полунадежде на чудо: вдруг они каким-то образом вернулись. Эмма заново застелила их кровати, будто тоже ожидала, что дети вернутся, но они оставались холодными и пустыми. Однако книги с комиксами и мягкая игрушечная собачка, которые лежали на тумбочке Сюзи, исчезли.

Может быть, Эмма упаковала их? Я вернулся в спальню и потряс ее за плечо.

— Эмма, ради Бога, проснись.

— Что тебе надо? — пробормотала она.

— Ты сейчас что-нибудь слышала? Внутри дома или снаружи?

Она протерла глаза, пытаясь прийти в себя после таблеток, затем зарылась лицом в подушку.

— Уходи.

— Эмма, послушай… Ты упаковывала вещи детей? Книги Мартина и собачку Сюзи?

Она застонала и перевернулась.

— Гроза…

— Она кончилась, дорогая. Все в порядке. Но некоторые вещи детей исчезли.

— Что?

— Ты упаковывала собачку Сюзи? Или убирала куда-нибудь? И комиксы? Их нет на месте.

Она медленно приходила в себя, стараясь понять:

— Что ты говоришь?

— Ты что-нибудь упаковывала?

— Я ни до чего не дотрагивалась.

— Так-так. Вещи исчезли. И молодой полицейский тоже.

Эмма попыталась сесть прямо, обхватив себя руками.

— Покажи мне.

Я принес халат и накинул ей на плечи. Казалось, ноги не держат ее, и она покачивалась, ухватившись за меня.

— Ты промок, — сказала она. — Насквозь.

Пальцы ее дрожали, когда она ощупывала пижаму.

— Дорогая, я пытаюсь объяснить тебе. Полицейский исчез. Что-то напугало его до смерти. Когда я открыл окно, чтобы посмотреть, дождь лил с крыши как из ведра. Затем я обнаружил, что вещи детей исчезли.

— Ты опять выходил из дома?

— Эмма, не будь смешной. Потрогай мои штаны — они сухие.

— И ты забрал их вещи…

— Дорогая, это бред. Ты сама не знаешь, что говоришь.

Она уже не хотела держаться за меня и сама добрела по коридору в комнату Сюзи. Я показал ей открытую дверь в гараж и другую, ведущую на улицу.

— Кто-то проник этим путем и сегодня, и в ту злосчастную ночь. Кто-то, кто испугал полицейского.

Эмма взглянула на меня, затем на пустую тумбочку. Ее глаза осмотрели мокрый верх моей пижамы, затем вернулись к кровати. Я видел в них недоверие.

— Мы поговорим утром, — сказала она.

Но когда она легла в постель, я вернулся на кухню, спать не мог. И обнаружил, что завариваю чай из чайных пакетиков, которые мы привезли из Англии. Любимый чай Эммы. Чтобы я пил чай? Господи! Он отдавал молоком, но немного взбодрил меня. Я был рад, что вещи детей исчезли, рад испугу полицейского, так как, может быть, неведение тоже исчезло. Депрессия последних нескольких дней стала отпускать меня, потому что я почувствовал логику происходящего.

Эмма и я оказались жертвами не случайно, мы стали частью заговора, суть которого я еще не понимал, но он странным образом подал мне надежду. Мартин и Сюзи были выбраны не случайно, их исчезновение каким-то образом связано с тайнами этого района, с той историей, которую мне поведал Ле Брев, стоя на насыпи в лесу. Этот дом хранит какой-то секрет.

Я попытался продумать все это, пока пил чай. Дом не был старым, его построили вскоре после войны, за несколько лет до того, как тех первых детей похоронили на поляне. Построили фасадом к перелеску, где нашли их тела. Простой, рациональный дом: три спальни, гостиная, кухня, холл, внутренний гараж, будто кто-то планировал жить здесь, но больше уже не живет. Кто-то, кто украл наших детей и вернулся за их вещами. Но кто?

Я вытащил пачку туристических документов, сложенных в ящике бюро. Обычно в них указывается хозяин дома, хотя оплата идет через агента… Но в данном случае имя домовладельца отсутствовало.

Интересно почему? Я мысленно сделал заметку исследовать этот факт. Зачем кому-то понадобилось выбрать именно это место на краю света, в стороне от деревни, и построить дом именно здесь? Кто захотел купить его, когда уже всем была известна история с захоронениями, которая стала частью местных преданий? Что за секрет хранили замкнутые лица в Шеноне? Ле Брев неспроста провел меня к могилам, намеренно испытывая; у него был какой-то замысел, и в этом имелся свой смысл. Что-то странное читалось на черном лице Ле Брева, проскальзывало в невеселых речах инспектора Клеррара, проявилось в той сцене, которая заставила сбежать сельского полицейского, даже в нежелании Эстель Деверо попытаться помочь мне. Я все более убеждался, что они не говорят мне всего: должна быть причина, по которой дети исчезли, живые или мертвые, и почему украли эти игрушки. Я твердо настроился выяснить все до конца.

Я вернулся в спальню и прилег рядом с Эммой, совершенно выбившись из сил, но, как ни странно, в какой-то мере в приподнятом настроении. Теперь меня не страшила темнота, так как скорее темнота боялась меня. Впервые после той кошмарной грозы я заснул как убитый.

На следующее утро мы все прибрали после ливня и ожидали очередного визита Ле Брева или Клеррара. Эмма сидела напротив меня за кухонным столом, и мы завтракали зачерствелыми хлебцами и кофе. Я не осмеливался отправиться в деревню за свежим хлебом.

— Так что случилось ночью? — спросила Эмма. Вид у нее был совершенно больной.

— Да я же рассказывал тебе. Я проснулся и увидел, что этот молодой полицейский напуган до смерти. Чем-то, что он заметил или услышал. Когда я спросил, в чем дело, он дал деру. Пока я в этом разобрался, уже успел промокнуть до нитки. Затем я обнаружил, что вещи детей исчезли.

— Здесь все наводит на меня ужас, — заметила она.

Ее лицо стало белым как мел. Она проглотила еще одну таблетку и уставилась на меня.

— Эм, дорогая, прекрати их глотать, от них один вред.

— Заткнись. Я знаю, что делаю.

— Дорогая, успокойся. Тебе действительно стоит отправиться домой, — настаивал я. — Никакой пользы от того, что ты торчишь здесь.

— Ладно, я подумаю об этом, — ответила она и заговорила об игрушках: — Откуда я знаю, что это не ты их взял?

Она казалась очень враждебно настроенной. Я боялся, что она присоединится к Ле Бреву и тоже решит, что я как-то замешан в исчезновении детей.

— Ради Бога, дорогая. Я в такие игры не играю.

Мы тщательно осмотрели каждую комнату и убедились, что детей по-прежнему в доме нет, а их вещи действительно исчезли.

Эмма не могла поверить в это:

— Они должны быть где-то здесь…

— Кто-то пришел за ними. Это ясно, как день. Кто-то, кто знал, что на двери в гараж нет замка. Кто-то, кто хорошо знает дом.

— Тогда должны остаться следы, — вымолвила она.

Я должен был додуматься до этого раньше. Любой, кто вошел бы в дом во время ночной бури, должен был оставить хотя бы мокрый след в коридоре и на полу в спальне. Но я включил весь свет и ничего такого не заметил. Более того, там находился жандарм, до того как что-то перепугало его.

Я попытался объяснить все это Эмме:

— Думаю, что кто-то проник в дом заранее, после того как мы ушли спать, но до грозы. По-видимому, жандарм услышал шум, а потом вдруг чего-то испугался.

— Полицейские не пугаются! — закричала она.

— Ну, а этот испугался, дорогая.

Она покачала головой, провела рукой по нечесаным волосам.

— Я не верю тебе.

— Ради Бога, Эмма, не мог же я похитить своих детей! Дорогая, ты же знаешь это.

— Может, ты знаешь, кто это сделал.

— О Господи! Это какой-то бред. Тебе нужно уехать отсюда, Эм. Поезжай домой и поживи у своих стариков, пока я буду здесь искать дальше. Пока не появится что-то новое.

— Интересно, что ты будешь искать…

— Эмма, верь мне…

Ее губы сложились в жестокую усмешку.

— Посмотрим сперва, что скажет полиция.

Но в то утро полицейские припоздали. Может, они думали, что дежурный жандарм на своем посту?

Эмма пошла в спальню одеваться. Воздух уже прогрелся, и с земли поднимался пар. Я торчал на кухне, не в состоянии сосредоточиться, все время думая о том, зачем кому-то понадобились игрушки детей. Сначала это событие вселило в меня живую надежду, что с детьми все в порядке, и все же я не был в этом уверен. Это мог быть и какой-нибудь садист, вернувшийся на место преступления, или какой-нибудь прохожий, которому понадобился сувенир вроде моей бесценной статуэтки Будды. Сумасшедший. В таком случае в основе его действий лежало безумие. Или, может, этот испуганный жандарм сам забрал их: разве это не объясняло, почему он испугался, когда обнаружил, что я наблюдаю за ним?

Чем больше я размышлял над этим, тем менее уверенным становился. Первый раз за все это время мне захотелось увидеть Ле Брева или меланхоличного Клеррара, несмотря на то, что говорила Эмма. И когда я услышал шум подъехавшего автомобиля, то с облегчением побежал к двери.

Это оказалась зеленая машина, формой напоминавшая банку из-под сардин, с убранной крышей. «Ситроен» Эстель, которая поверила мне на слово.

— Эмма! — крикнул я в спальню.

— Это старший инспектор?

— Нет.

Я подумал, как воспримет она приезд Эстель, разумно ли было с моей стороны просить помощи у другой женщины, но сейчас уже ничего нельзя менять. Я вспомнил, как Эстель говорила, что хочет посетить наш дом и увидеть это место воочию.

— Кто это? — поинтересовалась Эмма из спальни.

— Репортер из газеты. Я повстречал ее в Понтобане.

— Которой ты звонил?

— Да.

Я смотрел, как Эстель выходит из маленькой машины, одетая еще более элегантно, чем раньше: оранжевый костюм, который выгодно открывал ее ноги, чистые волосы блестели на солнце.

А Эмме она не понравилась. Я почувствовал, как напряглась моя жена, хотя она и была моложе Эстель. Не высказанный ею вопрос повис в воздухе: зачем я нужен этой женщине и ради чего попросил ее помочь мне? В известном смысле она боролась за меня и обладала мной, а Эстель, пытаясь разделить наше горе, вторгалась, в ее глазах, не в свои дела. Но что касалось меня, после событий этой ночи я хватался за каждую соломинку.

— Эмма, это Эстель Деверо. Она работает в газете «Сюд журналь-экспресс».

Эмма осторожно кивнула, и я увидел, как Эстель улыбнулась. Мы стояли во внутреннем дворике.

— Здесь громыхала сильная гроза этой ночью…

— Было и другое событие, — сказал я. — Кто-то проник в дом и унес вещи детей.

Эстель задохнулась от удивления:

— Нет, это невозможно.

— Это он так говорит, — добавила Эмма.

— Не понимаю. — Ее голубые глаза беспокойно забегали, на лбу появилась складка. — А дежурный жандарм, который находился здесь? — Она бросила взгляд на дом, будто ожидая, что тот сейчас появится. — Где он сейчас?

Я рассказал ей, что произошло, она чрезвычайно удивилась:

— Зачем кому-то понадобились их игрушки?

— Вот именно, — произнесла Эмма, уставившись на меня.

— Вы непременно должны рассказать все полиции.

— Хорошо, — согласился я. — В следующий раз, когда увижу инспектора.

Мне не особенно хотелось капать на бедного малого, который почему-то сбежал.

Эстель в нерешительности стояла рядом с домом. Между бровями у нее опять пролегла складка. Эмма, казалось, совсем не собиралась приглашать ее войти.

— Да, трудное дело, — сказала она Эмме. — Ваш муж попросил меня помочь ему, и я собиралась отвезти его в Понтобан… Но сейчас он должен все рассказать полиции…

— Почему в Понтобан? — подняла брови Эмма, впервые проявив интерес к этому городу. Ее лицо оживилось.

Эстель посмотрела на меня и пожала плечами:

— Еще одно связующее звено… взгляд в прошлое.

Эмма вздрогнула:

— О Боже.

Даже если Эстель и заметила, виду она не подала, а просто предложила:

— Давайте поедем туда все вместе, я покажу вам город.

Я почувствовал некую уловку по отношению к моей жене. Конечно, мы оба приглашены, но, возможно, она решила, что Эмма откажется ехать. Вместо этого Эмма попыталась остановить меня.

— Джим, я не хочу, чтобы ты туда ехал, — заволновалась она.

Но Эстель незаметно подала мне знак.

— Думаю, мне все же нужно побывать в городе, — ответил я.

— Тогда я одна здесь не останусь.

Эмма не отрывала глаз от журналистки, она просыпалась от своего сна и оживала.

— Пожалуйста, — попросила Эстель. — Давайте забудем об этом. Я не хочу мешать вам. Просто месье Фрилинг попросил меня помочь. Мы хотели встретиться со старым полицейским, и я могла бы переводить вашему мужу.

— Я не хочу ни о чем знать, — процедила сквозь зубы Эмма.

— Но вы должны посмотреть город.

Эстель даже предложила, чтобы мы взяли две машины и вернулись бы своим ходом назад. Эмма могла бы походить по магазинам, зайти в музей изящных искусств, пока мы будем искать этого Элореана.

— Дорогая, ты нормально чувствуешь себя? Сможешь осилить все это?

— Конечно, да, — выпалила Эмма.

В этот момент появился Клеррар со второй полицейской машиной, в которой сидел дежурный жандарм, но не тот, что сбежал, а его замена. Мы стояли на улице на солнышке, споря о том, что случилось, чего испугался дежурный.

— Он говорит, что услышал шум, — пояснил Клеррар.

— Именно. Какая-то тварь бродила в доме.

— И что он преследовал машину много километров, пока не потерял ее.

— Машину?

— Он думает, что это был большой «пежо».

— Он думает?

— Бушевала гроза, месье, разобрать было трудно.

— И?

— И когда он потерял ее, решил доложить в Понтобан.

— Оставив нас одних.

— Это его ошибка, месье, о которой я сожалею. Но ничего же ведь из-за этого не случилось.

Вспомнив перепуганное лицо жандарма, я подумал, не наврал ли он, но вслух ничего не высказал: и без того уже было неприятно говорить о ночном воре, стащившем книги и игрушку.

— Вы уверены, что в доме действительно что-то пропало? — спросил Клеррар. — И что это унес ваш ночной визитер?

— Я-то уверен. Никому больше не нужны мягкие игрушки.

Клеррар повернулся к Эмме:

— Так вы утверждаете, что вещи исчезли?

— Я их не трогала, — заявила та.

— Вы можете уточнить все с Ле Бревом. Мы говорили с ним когда-то об этой игрушечной собачке. — Это звучало как бред. — Собачке по имени Шоколадка.

Клеррар протер глаза, будто кража в ночи явилась еще одним свидетельством, которое они постараются обернуть против меня, будто эта уловка, придуманная мною, чтобы направить следствие по ложному пути.

— У нас есть опись, — заявил он и начал бормотать по-французски, отдавая обычные распоряжения об обыске и отпечатках пальцев, но я-то знал, что результата это не даст. Они только наполовину верили мне, Клеррар и Эстель, и даже моя собственная жена.

Эстель взглянула на свои наручные часы — золотые, на браслете — на загорелой коже:

— Если мы поедем… Я должна… Мне нужно кое-что сделать по работе, — неуверенно заговорила она.

Решение приняла Эмма.

— Мы все поедем, — сказала она. — Времени у нас достаточно.

Мы оставили Клеррара одного посреди двора и тронулись в путь.

Эмма сидела на скамейке в тени платанов. Сначала она нас не заметила, похоже, погрузилась в мысли, смотря прямо перед собой, не замечая ни городского шума, ни проносящихся мимо машин, ни прохожих. Когда мы подошли к ней, она окинула нас подозрительным взглядом, и я испугался за душевное состояние жены. Что-то внутри нее проснулось в ответ на почудившуюся ей угрозу. Другая женщина взбудоражила ее. Эстель возродила ее к жизни.

Эмма сидела и смотрела на нас, притихшая и какая-то отстраненная. Может быть, сказывалось действие таблеток, а может, она принимала какое-то решение. Она выглядела истинно по-английски, когда отложила газету и поправила летнее платье от «Марка и Спенсера».

— Привет.

Эстель уже пришла в себя. Она улыбнулась:

— Думаю, что мы кое-что выяснили. Давайте пойдем что-нибудь выпьем.

Эмма не смягчилась, но, по крайней мере, приняла предложение, и мы отправились в ближайшее кафе — одно из многочисленных заведений, раскинувшихся у реки. Мы сидели за белым столиком, под тентом в полоску, как будто не случилось никакого кошмара и наши дети были в безопасности. Но нет, я все время помнил о том, что они остались в прошлой жизни, дверь в которую захлопнулась. Я боролся с жарой и шумом бестолкового разговора, который сливался со звуками разбивавшейся о плотину воды, извергавшей брызги и пенившейся. Из головы не выходили эти две смерти в лесу и игрушки, украденные прошлой ночью.

Когда Эстель рассказала, что́ мы разузнали этим утром, Эмма долгое время молчала. Она с рассеянным видом вертела в руках кофейную ложечку. Я дотронулся до ее руки, и ее кожа показалась мне сухой и холодной, как у змеи. Да, безусловно, сказывалось действие снотворного.

— Насколько далеко вы заглянули? Я имею в виду — по времени? — вдруг спросила она.

Удивленная Эстель пояснила:

— На тридцать семь лет назад.

— Я это к тому, что достаточно ли далеко для того, чтобы уяснить, почему дети Сульта вели себя таким образом?

— Это были странные дети. Из странной семьи.

— А! — на губах Эммы мелькнула слабая, кривая, чуть ли не надменная улыбка. До нашей свадьбы у нее был короткий роман с психиатром, и что-то от его циничного отношения к человеческой натуре пристало к ней. — Как же они дошли до этого, дети из такой приличной семьи? Что довело их до сумасшествия?

Эстель нахмурилась, стрелки морщин залегли на ее лбу.

— Разве Сульты не участвовали в войне? — настаивала Эмма.

Я понял по реакции Эстель, насколько болезненным был этот вопрос. Война все еще оставалась свежей раной.

— Конечно.

— Заводы ведь находились на юге?

— В Тулузе и Марселе.

— И что же случилось с авиационным производством? — тихо спросила Эмма.

Эстель явно увиливала от ответа:

— Мне нужно проверить…

— Давайте выпьем еще по чашечке кофе, — предложил я.

Мы видели, что Эстель чувствует себя не в своей тарелке, но она все же пыталась ответить на наши вопросы.

Кто были Сульты? Династия, основанная отцом Марселя, пионера авиации, который летал еще с Блерио и Грэхем-Уайтом. В 1940 году он передал все дела Марселю. Завод в Тулузе выпускал истребители, но затем Франция потерпела поражение и Петэн приказал остановить производство. Что происходит с военным заводом, когда страна проигрывает войну? Правительство Виши переключило заводы Сульта на выпуск кастрюль и лампочек? Но все было не так просто. Переоборудование действительно началось, однако немцам вскоре надоело играть с Виши и они оккупировали всю страну.

— И что же они начали выпускать? — настаивала Эмма.

— Ну… это… — Эстель покраснела под загаром. — Они… мы… снова производили военную продукцию.

— Для немцев?

Она кивнула. Не самая славная глава в истории Франции.

— А-а, — вздохнула Эмма, будто доказала что-то и выиграла. — И какую же продукцию? Военные самолеты?

В конце концов Эстель, хотя и с оговорками, признала факт сотрудничества Сультов с оккупантами.

— Нет-нет, только компоненты. Комплектующие части. Не сами самолеты. Завод в Тулузе переключился на детали для ракет, для «Фау-1» и «Фау-2».

Эмма откинулась назад, допила кофе и стала собирать свою сумку.

— И вы говорите, что дети сошли с ума. Дети Марселя? Сколько им было тогда?

— Они родились во время войны…

Эмма наконец собралась.

— Я так устала. Ты должен отвезти меня назад, Джим. — И затем, как прощальный выстрел: — Что случилось с семьей Сультов в конце войны?

— Не знаю, — призналась Эстель.

Эмма попросила меня оплатить счет и протянула руку Эстель:

— До свидания.

Прошло еще одиннадцать дней. Они показались мне длиною в целую жизнь. Мне удалось забронировать для Эммы место на авиарейс из Тулузы, что означало двухчасовую поездку по горным дорогам, а затем по магистральному шоссе.

Ле Брев сидел в доме, наблюдая за нашими сборами.

— Я никуда не уезжаю, инспектор. Но моя жена решила вернуться домой…

— A-а. Думаю, что это самое лучшее для нее, — заметил он.

Когда мы остались одни в гостиной, я набросился на Ле Брева.

— Вы нам ни в чем не помогли, — отчитывал я его. — Она ждала новостей, а вы…

Он потер рукой подбородок:

— Расследования требуют времени.

— Черта с два они чего требуют. Что здесь происходит, черт побери? Как погибли дети Сульта?

Ле Брев отреагировал мгновенно:

— Кто рассказал вам, чьи это были дети?

— Скажем так, я просто выяснил.

— Это не ваше дело!

— Зачем тогда было показывать мне ту поляну?

Он уставился на деревья вдалеке, затем на меня.

— Мне казалось, что это может взволновать вас, — пояснил он. — И я увидел, что так и случилось. Где вы услышали эту историю?

— Прочитал в газетных репортажах.

Он продолжал поглаживать подбородок.

— Ага. Так, значит, вы читаете по-французски.

— Немного. Но мне помогают.

— Можете не тревожиться, — ответил он. — Для вас в этой истории ничего нет.

И это все, что он мог сказать.

Я отнес чемодан Эммы в машину. Она упаковала только одну сумку, другие вещи остались со мной. Клеррар обещал к концу двух недель заказать для меня номер в небольшом отеле, тогда я перевезу все вещи туда. Даже отъезд Эммы вновь возродил ужасы тех двух ночей: первой, когда исчезли дети, и второй, когда унесли собачку Сюзи.

Я надавил на Ле Брева, требуя объяснить причину исчезновения жандарма, но он рассказал то же самое, что и Клеррар:

— Он преследовал машину, месье. Кто-то хотел совершить кражу.

— Кражу? Но не Шоколадку же и книжки с комиксами хотел он украсть.

— Возможно, месье. Дежурный сказал, что видел чью-то фигуру. Затем вы сбили его с толку. Он выбежал и заметил машину. Он прыгнул в свою и бросился в погоню. Но в конце концов потерял ее.

— Он придумал все это, да?

— Вы можете думать все, что вам угодно, месье.

— Все это чушь собачья, — рубанул я. — Парень был парализован ужасом. Я же чувствовал его страх.

— Да прекратите вы! Вам лучше съехать из этого дома. Здесь слишком много воспоминаний. Тогда мы снимем охрану.

— Не нужна мне ваша охрана! — вскипел я. — Он пришел не за нами. Знаете же, что он пришел даже не за одеждой, а за любимой игрушкой Сюзи и книгами Мартина. О чем вам это говорит?

— Возможно, месье, ему помешали, прежде чем он продвинулся дальше.

— Угу. Значит, он взял пушистую собачку и?..

— Как сувенир, может быть. В темноте, месье.

Должно быть, у меня на лице отразилось то, о чем я думал. Я не доверял ему, а он считал, что я замешан в этом. Этот коротышка по-своему пытался вывести меня на чистую воду.

И сейчас, захлопнув дверь машины, я видел, что он наблюдает за мной из окна, поэтому у меня невольно возникла мысль, что он может приставить к нам «хвост». Но он лишь помахал рукой, когда я выезжал из ворот.

Эмма восприняла все это по-своему, даже не оглянувшись.

— Они не найдутся, — с горечью произнесла она.

— Найдутся, найдутся.

Но живые или мертвые — этого я сказать не мог. Я заставлял себя продолжать поиски, я не хотел сдаваться, но для Эммы они уже были потеряны.

В аэропорту она едва произнесла несколько слов. Я все же позвонил ее родителям и выложил известия, которые глубоко потрясли их.

— О Господи! Мы читали что-то в газетах, но и подумать не могли, что это о вас. Никогда так не думаешь. В заметках просто говорилось, что пропали двое детей, но где или чьи дети — об этом ни слова.

Я договорился, что отец Эммы встретит ее в аэропорту «Хитроу», и представил себе Джеральда с его прямой спиной, заключающего дочь в объятия и везущего ее в Хэмпшир.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Она шла рядом со мной к выходу на посадку. Люди смотрели на нас с провинциальным любопытством, будто мы только что поссорились.

— Эмма, мне будет очень не хватать тебя.

Она посмотрела на меня так, словно я прокаженный лжец, и не попыталась даже поцеловать меня:

— Мне позвонить Бобу Доркасу?

— Можешь позвонить, если хочешь. Он знает, что произошло. Скажи ему, что я остаюсь здесь, пока полиция не выяснит что-нибудь. Не важно что, — добавил я в отчаянии.

— Хорошо.

— И, дорогая…

— Что?

— Я люблю их так же сильно, как и ты…

У меня перехватило дыхание. Мартин и Сюзанна стали частью нашей жизни, отзвуками нашего собственного существования. Мы наблюдали это незаметное сходство в усмешках или вспышках гнева. Больше не будет никаких игр. Мне пришлось утереть слезы с глаз.

— Я пошла, — сказала она.

— Поцелуй меня.

Она поколебалась, затем быстро прикоснулась губами к моей щеке и пошла к самолету.

— Эмма, я позвоню. Передавай всем привет от меня.

Но она уже ушла на посадку.

Я позвонил в Рингвуд, куда уехала Эмма. Она не была расположена к беседе.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Нормально. Есть новости?

— Пока еще нет. Жду, пока увижу Ле Брева.

— Зачем?

— Эмма, пожалуйста… Я просто хочу выяснить, что произошло.

— Ты все еще видишься с этой женщиной?

— Какой женщиной?

— С этой журналисткой.

Между нами уже был вбит клин, возникла натянутость.

— Нет, Эмма. Послушай. Я полагаю, что исчезновение детей связано с историей Сультов.

— С какой историей?

— Я не уверен, но в этом что-то есть. Люди здесь не очень-то разговорчивы.

— Этот старший инспектор просто позер, вот и все.

— Мне кажется, он лжет. Я хочу убедиться в этом.

— Но это не поможет вернуть их.

Я почувствовал, как у нее перехватило горло.

— Пожалуйста, Эмма, милая моя. Я хочу найти факты, доказательства… надо выяснить, что случилось тогда… И я останусь здесь, пока не узнаю этого.

Очнулся я в комнате кремового цвета, простыни тоже кремовые, за окном — закат солнца, сильно ноют ушибленные ребра и правая щека.

Мне понадобилось полминуты, чтобы вспомнить, что произошло, как раз когда Эстель вошла в комнату. На ней было платье с цветистым узором, а волосы сияли, как серебро. Теперь я все вспомнил: вспомнил, как появился в редакции газеты и как-то исхитрился вызвать ее. Она вскрикнула, увидев, в каком я состоянии. Помнится сквозь туман, как она вела меня к машине и мы ехали к ней. Там я и сломался.

Я лежал в постели Эстель, она умыла и раздела меня.

— Который час?

— Семь.

Я проспал четыре часа.

— С тобой все в порядке, — успокоила меня она. — Ты выключился, как лампочка. Вот, выпей это.

Я хотел просто воды. Во рту все пересохло, язык был как сильно прожаренный бифштекс.

— Не думаю, что что-нибудь сломано. — Она подошла, села на край кровати, ощупывая мои лицо и ребра, затем подняла покрывало, чтобы посмотреть на синяки. — Что же случилось?

Я рассказал ей, как поехал к тому месту в лесу и обнаружил свежие кусты роз, как на меня напали парни.

— Не могу поверить в это, — вымолвила она. — Нужно сообщить полиции.

Я сел на постели и застонал. В комнате царила неуловимая атмосфера, такая странно-притягательная, подавляющая и одновременно уязвимая. Женская комната, но не совсем так: о том, что здесь обитает женщина, свидетельствовали считанные предметы обстановки и, может быть, мягкий оттенок тканей на мебели и окнах. Эстель сама по себе излучала тот огонь, который согревал все вокруг.

— Они сами могут быть замешаны в этом, — предостерег я, припомнив две стриженые головы. Молодые люди могучего телосложения.

Эстель покачала головой.

— Ле Брев не доверяет мне, — напомнил я. — Эти двое следили за мной от самой гостиницы. Дела пошли не так, как им хотелось бы, и они вполне могли призвать меня к порядку.

Она нежно погладила мои синяки.

— Я так не думаю. Ты должен доверять старшему инспектору.

— Никоим образом. Он лжет мне.

Она резко возразила:

— Ты не должен так говорить.

Я пересказал то, что услышал от продавщицы в отеле: о мадам Сульт и ее любовнике, который проживает поблизости.

— Спроси инспектора Клеррара.

— Клеррар ничего не скажет. Он на стороне Ле Брева.

И опять она настойчиво советовала обратиться в полицию, будто отказывалась верить мне.

— Розы, — вспомнил я. — Кто посадил розы?

— Может, кто-нибудь из деревни?

— С какой стати, после стольких лет?.. К тому же дети похоронены вовсе не в лесу. Там нашли только одно тело…

Она провела рукой по моим волосам.

— Тебе не нужно было ездить туда…

— Кто хочет остановить меня: тот же человек, который унес Шоколадку?

Она нахмурилась. Опять на ее лице появилась едва заметная складка.

— Что унес?

Я напомнил ей о ночном визитере, еще одно дело, поставившее в тупик полицию.

— Это какое-то сумасшествие, — выдохнула она.

— Эти ублюдки, которые накинулись на меня, не были сумасшедшими. Кто-то украл игрушку. И кто-то посадил розы.

— Не могу понять…

— А я могу. Кто-то знает, что я включился в расследование. И, несомненно, существует человек, который виновен в тех смертях.

— Джим, ты устал. Все глупости.

Слишком много уже случилось глупостей в этом уголке Франции.

— Мои дети исчезли не просто так. И я твердо намерен узнать почему.

— Забудь сейчас об этом, — попросила она. — Единственное, что имеет сейчас значение, — это то, что ты здесь.

Она поцеловала меня в лоб.

Я свесил ноги с кровати, чувствуя себя крепко побитым, но живым. Эстель хотела втереть какую-то мазь в синяки, но я отодвинул ее руку.

— Почему ты не доверяешь Ле Бреву? — спросила она.

— Как я могу доверять ему? Я испортил его розы, — отшутился я.

И в это самое время — если бы я только знал! — мне пытались дозвониться из Парижа. Человек из британского посольства, увидев газеты, названивал в пустой номер, горя желанием узнать, нет ли чего нового. Эмма позже рассказывала: когда она сообщила Ле Бреву, что никак не может найти меня, тот уверил ее, будто я в безопасности в Понтобане. Наверняка он знал, где я. Может, как раз в эти минуты и решилась моя проблема с Эстель. Я почувствовал, как ко мне возвращаются силы, и попробовал сделать несколько слабых шагов по комнате.

— Джим, пожалуйста, ляг…

— Не волнуйся. Со мной все в порядке. У меня есть незаконченное дело.

Она отпрянула от меня, уголки рта печально опущены.

— Джим, — прошептала она. — Твоя одежда вон там. Я выстирала рубашку. Она была в ужасном виде.

Я прошел в ванную. Она была выложена плитками цвета аквамарина, со светло-зеленой занавеской, что создавало ощущение, будто находишься в подводной лодке. Здесь не было никаких кремов, никакого вычурного мыла и необыкновенных шампуней, на небольшой полочке только зубная щетка, бритва и пудра.

Эстель пустила воду в ванну, а я шагнул в нее. Пока я расслаблялся, мы обменивались отрывистыми фразами о нашем прошлом. Ее замужество было неудачным, муж оставил ее с Жанной, которой сейчас семнадцать, она учится в Париже. Ее муж просто ушел от них двенадцать лет назад, и она не удерживала его. По-своему она любила его, ее влекло к нему, но ничего из их семейной жизни так и не получилось, и она признала ошибку. Он инженер-нефтяник, сейчас работает за границей. Хотя было нетрудно узнать его новый адрес, она не испытывала никогда необходимости в этом. Если бы он захотел, то связался бы с ней сам, но никакого письма или звонка не поступало, и она занялась журналистикой, начала с небольших заметок, а затем стала профессиональным репортером. Я рассказал ей об Эмме, о надеждах семьи, о страхе за детей: неужели мы больше не увидим их?

— Что ты имеешь в виду? Что заставляет тебя так говорить? — произнесла она взволнованно. А потом, немного помолчав, вдруг спросила: — Ты любишь свою жену?

— Очень.

Она стояла рядом со мной. Вода облегчала мне боль.

— Не понимаю, — пожала плечами она, — почему ты не едешь к ней? — Она протянула мне полотенце, о чем-то задумавшаяся и печальная.

Больше в течение всего вечера, пока мы ужинали при свечах у нее на кухне, Эстель не упоминала о том, что произошло между нами. Она приготовила вкусное блюдо из яиц и плавленого сыра, и мы ели его маленькими вилочками прямо со сковородки. Вытерев губы и улыбнувшись своей таинственной, как бы существующей отдельно от нее, улыбкой, она сказала:

— Джим, останься на ночь.

Я помолчал, глядя на нее.

— Не могу.

— Я буду вести себя как паинька. Ты не должен думать обо мне плохо. — Она провела пальцами по пламени свечи. — Я такая, как есть.

Я ощутил ее силу, но что-то удерживало меня. Чувство стыда, вины? В пляшущих огоньках, в этом уютном доме, прихлебывая вино, я боролся с искушением. Я не хотел, чтобы Эстель стала для меня чем-то большим, чем просто помощницей. Жажда любви, как и голод, является сильнейшим из чувств. Мне казалось, идет борьба за выживание, как это бывает с брошенными в воду котятами, которые пытаются выплыть. Старухи в Понтобане рылись в мусорных ящиках, искали что-нибудь, что может пригодиться в хозяйстве. Эстель искала любви. Я постарался найти более твердую почву.

— Расскажи мне о Жанне, — попросил я.

Она поколебалась.

— Жанна в Париже. В Сорбонне.

Я ничего не знал о ее дочери. Не считая фотографий светловолосой девочки на камине, не было никаких других признаков ее существования. Но, возможно, в доме у нее была своя комната, которую я еще не видел.

— Она приезжает сюда? На каникулы?

Эстель кивнула:

— Естественно, она видится со мной.

Я прошел в гостиную и вернулся с фотографией Жанны в серебряной рамке. Девчушка со смелыми глазами и короткой прической. Точеный носик и твердый рот, возможно, как у матери, возможно, нет, наверняка сказать трудно.

— Тебе пришлось ее воспитывать одной?

Эстель пожала плечами:

— Само собой разумеется.

— И затем она покинула дом?

— Мы все так поступаем.

— Она часто бывает здесь?

Эстель не хотела говорить о себе. Эта тема, казалось, смущает ее.

— Она приезжает. Гостит. Уезжает. Со всеми детьми так происходит.

Я вернулся к своим собственным проблемам. Она прикоснулась к моим рукам, слегка сжав их, и еще раз осмотрела синяки.

— Ну что ж, они сейчас выглядят не так уж плохо.

— Эстель, ты уже очень помогла мне однажды. Когда мы ездили к Элореану. Ты поедешь со мной еще раз?

— Куда?

— Узнать правду у Ле Брева.

— Думаю, не смогу.

Я отодвинул стакан и поднялся. Я понял, что нужно уходить. Часы показывали одиннадцать, я окреп и чувствовал себя почти нормально.

— Куда ты? — спросила она в тревоге.

— Назад в Сен-Максим.

— Джим, останься со мной, пожалуйста. Тебе не надо ехать туда сегодня, в таком состоянии.

Предложение звучало заманчиво. Мы были двумя ищущими людьми, могли дать и взять, но желание прошло. Не сегодня, не сейчас.

— Почему ты не хочешь остаться?

— Мне нужно подумать, обмозговать кое-что, — сказал я.

— Не уходи сейчас, ну, пожалуйста.

Я боролся за свою семью. Проще всего было бы забыть, кто я, зачем я здесь. Убедить себя, что могу помочь ей. Но меня избили профессионалы, которые следили за мной. Кто-то боялся меня. Кто-то предупреждал меня. Я не мог доверять Ле Бреву, так почему должен доверять ей? Сомнения терзали меня.

— Эстель, дорогая моя, мне очень жаль. Лучше не надо.

Тихо, почти шепотом она быстро спросила:

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Помоги мне узнать о детях Сульта.

Расстроенная, несчастная, в глазах страх. Она крепко прижалась ко мне.

— Нет, не могу.

— Почему нет? Ну почему?

— Сначала останься со мной на ночь.

Но если я так сделаю, Эмма об этом непременно узнает. Узнает, как только поговорит со мной. Эмма. Мартин. Сюзи. Ради них я нахожусь здесь, все еще борясь с собой.

— Эстель, дорогая, я должен идти.

Она плакала.

— А полиция? Ты сообщишь о нападении?

К этому времени я уже чувствовал себя получше.

— Пущу это дело на самотек, — ответил я. — Эстель, ты все же поможешь мне?

— Не знаю, — ответила она.

Ле Брев, похоже, прекратил расследование. Я постоянно справлялся о нем, но он так и не появился.

Клеррар заметил, что у меня на лице синяк.

— Да, — сказал я. — Кое-что случилось.

— Вам надо быть осторожнее, месье.

— Не волнуйтесь, буду.

Я чувствовал, что он провожает меня взглядом, пока я шел по коридору.

Я позвонил Эстель на следующий день, но никто не ответил. Я приехал в Понтобан на «форде», все еще загруженном вещами детей, и оставил записку с просьбой позвонить мне. Пока я ехал назад по мощеным улицам старого города, где была расположена ее квартира, я все время ощущал у себя на затылке чужие глаза.

Прочно установилась жаркая погода, в голубом обессиленном небе ни единого облачка. Я обнаружил, что мне все труднее объяснять себе, почему я не уезжаю отсюда, но какая-то одержимость не давала мне сдаваться. По крайней мере, я могу попытаться продолжать поиски и, может, натолкнусь на что-нибудь, пока мечусь как сумасшедший, между Понтобаном и Сен-Максимом на своей машине с опущенными окнами и ревущим мотором.

Дозвониться до Эммы в Хэмпшир было невозможно. Черт бы их побрал, они что, ничего не понимают там, в комиссариате? Я настаивал на встрече со старшим инспектором, который возглавлял расследование, с человеком, приставившим ко мне жандарма, намекнувшим на ужасы прошлых лет и обещавшим приложить все усилия, чтобы найти детей. С человеком, который подозревал меня в преступлении, которого я не совершал.

В полиции только качали головой. Он уехал в отпуск, видимо, на несколько дней. Или, возможно, в Париж. Почему именно так, они не знают. Но у меня уже имелись адреса и номера из телефонной книги, которую я нашел, исследуя гараж; она очень пригодилась, поскольку в полиции говорили, будто его адреса в справочнике нет, и они не могут давать частные адреса. Мне нужна была помощь Эстель. Я решил подождать, пока не найду ее; казалось, она тоже избегает меня.

Я звонил каждый час, весь вечер, уверенный, что она вернется… Восемь часов, девять, десять, одиннадцать, двенадцать… Никакого ответа, и все же телефон продолжал звонить в квартире в Понтобане, где, как сказал мне ее коллега в редакции, она сейчас находилась.

Затем в час ночи она подняла трубку. Усталым голосом бросила:

— Алло.

— Эстель, послушай. Это я. Мне нужно проверить несколько адресов. Один из них может оказаться адресом Ле Брева. Ты поедешь со мной? Пожалуйста.

Я слышал, как она задержала дыхание.

— Я устала и ужасно занята… — сказала она. — Знаешь, который час? Уже за полночь.

— Пожалуйста. Мне нужна помощь, Эстель.

Я давил и давил на нее без передышки.

— Хорошо, — неохотно согласилась она. — Сделаю все, что смогу.

Я продиктовал ей адреса двух Ле Бревов и попросил проверить. Утром она перезвонила мне в гостиницу. Первого дома уже давно нет, он пошел на слом, но другой, на бульваре Гамбетты, принадлежит мадам Ле Брев. Долгая пауза, затем Эстель спросила:

— Что еще я должна сделать?

— Просто поехать со мной! — прокричал я. Наверное, она подумала, что я спятил.

Мы нашли этот дом, с маленькой табличкой с именем на воротах, в зажиточной части Понтобана, в пригороде у самой реки. Это было большое двухэтажное строение, с чугунными балконами, спаренным гаражом, с прудом и рядом кипарисов, защищавших обитателей дома от любопытных глаз. Залаяла большая собака, когда наш зеленый «ситроен» остановился, а мы вышли и позвонили.

Мадам Ле Брев оказалась не такой, как я ожидал: симпатичной, хрупкой, темноволосой, молодой женщиной лет тридцати с небольшим. Она выпорхнула, как эльф, из-за двери. Я спросил, можно ли увидеть месье инспектора или, если его нет, то мадам Ле Брев.

— Я и есть мадам Ле Брев.

Должно быть, мы выглядели немного странно: высокий тощий мужчина с синяком на лице, и стройная женщина с серебристыми волосами. Но она не выказала никакого удивления. Она скорее походила на его дочь, а не на жену, моложе его лет на двадцать с лишним, симпатичная темноглазая женщина в джемпере и облегающих джинсах. Она красила оконные рамы и извинилась, стоя в дверях с кистью в руке. И, почувствовав мое разочарование, пригласила нас войти.

Очевидно, Ле Брев ей доверял. Она знала все о детях, моих детях, и ее задорное лицо наполнилось сочувствием. Она предложила нам что-нибудь выпить, и мы сели с «чинзано» в руках в гостиной, у которой было только одно общее с тем одиноким домом на холмах, куда привозила меня Эстель, с домом Элореана: она была хорошо обставлена. Мебель и прочие аксессуары не опозорили бы и дворец: кресла в бежевую полоску, времен Первой империи, которые выглядели подозрительно подлинными в абсолютно французском стиле, целый набор дорогой высококачественной техники и плоский телевизор, бронзовая статуэтка — в общем, атмосфера стабильного солидного дохода.

Это казалось более чем просто совпадением: двое полицейских, связанных в прошлом с Сультами, оба жили припеваючи, один выйдя в отставку, другой оставшись в полиции. Я подумал, что меня вряд ли убедит объяснение, что Ле Брев получил богатое наследство или женился на больших деньгах.

Его жену звали Нинетт, казалось, ей очень хочется поговорить, будто служебные дела Ле Брева часто вынуждали ее оставаться в одиночестве. Я удивился: что она нашла в нем, эта девушка из Нима, которая вышла замуж за такого не похожего на нее человека? Раньше была другая мадам и развод. Потом в этом доме появилась она. Не мое, конечно, дело лезть ей в душу, но я хотел, чтобы жена инспектора приняла мою сторону, раз уж Ле Брев находился в отъезде, а у меня создалось впечатление, что ей нечего скрывать. Возможно ей льстило быть замужем за человеком, облеченном властью, жить в красивом доме, и, может, разница в возрасте не имела для нее значения. Я почувствовал в ней известную сексуальность и подумал, что она любит деньги. Эстель откинула голову назад и переводила мои вопросы и ее ответы.

— Ваш муж забыл сказать мне, кто эти дети, которые были найдены тридцать семь лет назад недалеко от того места, откуда исчезли мои.

Нинетт Ле Брев подняла свои красивые брови. Она что-то не могла понять, и я рассказал о нашей прогулке в лес.

— О Боже мой, — вздохнула Нинетт. — Это правда? Это не может быть тем же самым местом, где нашли детей Сульта.

— Он говорил вам, где это было? В Шеноне?

— Да. — Она зажала рот руками. — Но не слышала от него, что там были найдены дети Сульта.

В ее глазах стояли слезы, наверное, она тоже чего-то боялась — правды или воспоминаний.

— Дети Марселя Сульта, главы авиационной компании. Мои дети могли стать жертвами того же ритуала.

— Матерь Божья. Нет.

Весь ее вид явно свидетельствовал о том, что она знает гораздо больше, на лице читался неподдельный ужас. Я снова с недоумением подумал: что за отношения сложились у нее с Ле Бревом?

— Послушайте меня, мадам. Что вы можете рассказать нам?

И затем она раскрылась. Сидя в этой богато обставленной комнате с полуоткрытыми жалюзи, Эстель понемногу вытягивала из нее секреты прошлого.

— Она говорит, что знает все о Сультах. Ее мать была истинной католичкой и верила в первородный грех. Я не совсем уверена… — Эстель помолчала. — Не надо нам расспрашивать ее…

— Она хочет выговориться. Пусть продолжает.

Эстель посмотрела на меня. Я опять повернулся к Нинетт.

— Мне нужно все знать. И никто больше вас мне не расскажет. Сколько детей Сульта погибло?

— Двое, месье.

— Как?

— Был пожар.

— Поджог? — Я боялся услышать о каком-то ужасном преступлении, о чем-то гнусном, совершившемся в лесу и заманившем в конце концов в сети и моих детей. — Эстель, пожалуйста, спроси ее.

— Она говорит, что это был просто несчастный случай. Они играли с огнем и подожгли себя. Ей приводили этот случай как пример, когда она была маленькой: никогда не играй со спичками.

— Откуда она знает?

— Этот случай расследовал Ле Брев.

Ле Брев, должно быть, делился воспоминаниями с молодой женой либо однажды проговорился, и она мало-помалу вытянула из него все. Но не это важно, главное, что у нее развязался язык. Я мог разузнать всю историю, если только она не замкнется в себе. Она чем-то напоминала мне куклу. Золотоискательница в каком-то смысле, но очаровательная женщина.

После первого откровения ее лицо стало серьезным. Она сказала, что спрашивала об этом деле, потому что ей было интересно. Именно так она узнала обо мне, и чуть ли не ожидала, что я в конце концов постучусь в дверь.

Морис рассказывал ей о исчезнувших детях, английских детях, но она как-то не связывала эту историю с делом Сультов, которое не давало ей покоя еще в детстве.

— Что это за дело Сультов? — спросил я.

— Это произошло за десять лет до моего рождения, месье.

Медленно, фраза за фразой, Эстель и Нинетт раскрывали тайну. Мы вернулись назад в август 1944-го, когда немецкие войска покинули Тулузу, оставив завод Марселя Сульта, полный комплектующих деталей для ракет «Фау-2». Много лет спустя мать Нинетт, которая работала на этом заводе, рассказала то, что она видела, своей маленькой дочке.

Особняк Сульта находился за городом, у Форе-де-Буконн, и полуголодные рабочие отправились туда, движимые местью и жаждой крови, когда ушли дивизии вермахта. Они набились в автомашины, уцелевшие в разоренной войной Тулузе: старый автобус, четыре или пять грузовиков, полицейский штабной автомобиль. Особняк Сульта охраняли несколько полицейских, один из них попытался остановить обезумевшую толпу. Деревенская девушка Мария, у которой потом родилась Нинетт, видела, как он упал в пыль и выронил пистолет, который схватил какой-то человек, тут же пристреливший полицейского как собаку. Выстрел послужил сигналом. Толпа прорвалась через ворота, бросилась к дому. Мария навсегда запомнила, как люди взбежали по ступеням и штурмовали тяжелые двери. Вся горечь пяти военных лет выплескивалась наружу. Люди ломали все, что попадалось под руку, и грабили, видя в этом возмездие за каторжный труд, за работу на ненавистных оккупантов. Их невозможно было удержать. Лестница из мрамора и резного дерева, и испуганные люди наверху.

«Сульт! Сульт!», — орала толпа. Рабочие взвинтили себя до сумасшествия, схватили Марселя в его элегантном двубортном костюме в светлую полоску и разорвали на куски, буквально (Нинетт перешла на шепот) отрывали от него куски мяса и разбрасывали во все стороны, пока от него не остался истерзанный дергающийся остов тела. Кто-то из толпы помочился на него, в труп выстрелили раз пять из пистолета полицейского.

В этом не было никакой справедливости, только море гнева и ненависти. Завод конфисковали вместе с домом и землями.

Рассказывая, Нинетт еле удерживалась от слез, лицо Эстель было напряженно и взволнованно.

— Моя мать не могла забыть этого… из-за маленьких детей, — еле слышно промолвила Нинетт.

— Детей? Каких детей?

— Она говорила, что дети Сульта видели все это из окна, которое выходило в холл.

Наконец-то я стал хоть кое-что понимать.

— Затем они побежали за матерью, — вспоминала Нинетт, теребя распятие на груди.

Не требовалось большого воображения, чтобы представить всю эту жестокость.

— Ну и что же дальше?

— Видимо, мадам Сульт пыталась защитить детей. Им было не более двух-трех лет. Она умоляла толпу остановиться, но рабочие совершенно очумели, особенно после того, как опустошили винный погреб. Весь дом пропах винными парами из разбитых бутылок. Люди занимались любовью в огромных комнатах и валялись на кроватях.

— Это правда, месье, — добавила Нинетт по-английски, утерев слезы.

Эстель вздрогнула и сжала кулаки.

— Детей вырвали из рук мадам Сульт, а ее раздели догола. Известно, как поступали с теми, кто сотрудничал с немцами, — переводила она. — Ее побрили наголо, обрили даже брови. А затем изнасиловали. Один за другим в ее собственной спальне.

— Откуда Нинетт знает об этом?

— Ее мать всю жизнь помнила об этом. Когда она переехала в Ним, она постаралась забыть об этом, но так и не смогла.

И все же Нинетт вышла замуж за Ле Брева. Какое сочетание звезд толкнуло ее на это? Она увидела на моем лице этот невысказанный вопрос.

— Вы удивлены, что я вышла замуж за Ле Брева и поселилась здесь?

— Несколько, — признался я, хотя и чувствовал, что ей хочется объяснить, оправдать это замужество, которому все удивлялись.

— Ее отец был полицейским, — перевела Эстель. — В Ниме и Арле. Инспектор приехал туда по службе, уже после развода. Они встретились на вечеринке для полицейских. Ле Брев может быть обворожительным… и ей стало жалко его.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Замужем я вот уже четыре года, — улыбнулась Нинетт. — Еще бокал, месье?

Я понял, почему она чувствует себя такой одинокой в этом большом доме. Я спросил, как долго не будет ее мужа. Она сказала, что больше, чем три дня. Он все еще продолжал расследование, но хотел кое-что уточнить в Интерполе. Да, в Париже. Поверил ли я ей? Не знаю.

— И все же вы не знаете, как дети Сульта оказались в Шеноне?

Она сжимала бокал, будто держась за поручень, даже костяшки пальцев у нее побелели.

— Не знаю, месье, — ответила она.

Я повернулся к Эстель:

— Что же случилось после разграбления?

— После этого они подожгли дом. Особняк Сульта. Облили мебель бензином и кинули зажженные тряпки. Говорят, что несколько человек оказались там в ловушке и сгорели заживо: их крики слышали все. Дом сгорел дотла, как коробок спичек.

— А мадам Сульт?

— Каким-то образом ей удалось спасти детей. Ее мать не видела этого, но знала, что они выжили, — перевела Эстель.

Эстель, похоже, слишком расстроилась, чтобы поддерживать разговор. Мы унесли с собой воспоминания об этих плачущих детях, о раздетой, съежившейся от холода и стыда матери, о толпе, жаждущей крови. Это видение преследовало нас всю дорогу, пока мы ехали назад в Понтобан. Я затормозил около редакции «Журналь-экспресс».

Мне хотелось обсудить кое-что с ней, узнать ее мнение о Нинетт, спросить, насколько она поверила этой истории о Сультах. Дети Сульта спаслись, но какое будущее ожидало их? Они превратились в маленьких поджигателей? Они оба умерли в лесу или же только один? И какая существует здесь связь с сегодняшним Шеноном, связь, которая могла бы указать на причину, по которой пропали Мартин и Сюзи? Но Эстель сказала, что слишком устала. Ей нужно зарабатывать на жизнь, добавила она сердито.

Я предложил ей поужинать вместе.

— Я занята, месье, — ответила она.

— Эстель, не будь смешной. Ты не можешь вкалывать круглые сутки. Я уже попробовал однажды.

— Я работаю по ночам… Джим.

— Но не сегодня же?

И эта женщина еще пыталась совратить меня! Я хотел взять реванш.

— Это будет неумно, — сказала она.

— Это будет признательностью за твою помощь.

— Нет, — повторила она, но уже колеблясь.

За нами на узенькой улочке скопилась вереница машин.

— Пожалуйста, Эстель.

Она казалась и расстроенной и сопротивляющейся, как будто хотела убежать. Машины нетерпеливо сигналили, а мы их задерживали.

— Сегодня, — настаивал я.

— Ну… возможно.

Она нахмурилась, потом улыбнулась. Я сказал, что позвоню ей в восемь.

Я вернулся в гостиницу «Левант» и попробовал сделать несколько звонков из своей душной маленькой комнатки. Один из них — Бобу в офис.

— Джим! — закричал он. — Что ты там делаешь? Почему не вернулся с Эммой?

Его слова звучали так, как будто он считал, что мне очень хочется торчать здесь.

— «Содействую расследованию полиции», как говорится.

— Какие-нибудь новости, Джим?

— Ничего определенного, Боб. Вступаю в схватку с прошлым.

— Что?!

— Не важно, Боб. Тебе нужно, чтобы я вернулся?

В глубине души он хороший парень, по-видимому, моя семья ему нравилась.

— Нет, мы справимся. Закончили работу над Бристолем.

Я даже забыл о ее существовании.

— Здорово! — воскликнул я. — Может, я скоро вернусь.

— Оставайся сколько тебе нужно.

— Спасибо, Боб.

Я спустился вниз поискать продавщицу сигарет, но киоск был уже закрыт. Я пытался дозвониться до родителей Эммы. Я знал, что они не могли уехать, не предупредив меня, и все же ни вчера, ни сегодня их телефон не отвечал. Я звонил каждый час, с часа до шести, пока, к своему облегчению, не услышал, как зазвонил телефон на тумбочке рядом с кроватью.

— Это Англия, месье, — сказала телефонистка так, как будто она наконец-то дозвонилась до Монголии.

— Хорошо. Замечательно. Спасибо. Алло?

Говорил отец Эммы, полковник, гулким голосом, который всегда звучал так, словно он удерживается, чтобы не чихнуть.

— Джеймс?

— Привет. Эмма там?

— Где ты?

— Сен-Максим-ле-Гран. Вверх по дороге от Шенона. Где Эмма?

Пауза. Какой-то шаркающий звук, будто он протирает трубку.

— Эмма неважно себя чувствует.

— Джеральд, что случилось? Я надеялся, что она подойдет к телефону… Можешь ее позвать?

Еще пауза.

— Она не хочет сейчас говорить с тобой.

О Господи! Сердце у меня упало.

— Что случилось, Джеральд?

Вместо ответа он задал вопрос:

— Есть какие-нибудь новости, Джеймс?

— Ну, пока никаких, но я работаю над этим. Эмма в постели?

— Нет… она отдыхает.

— Тогда я могу поговорить с ней?

— Не сейчас.

Я вышел из себя. Такой оборот не содействовал укреплению англо-американских отношений.

— Ради Бога, дружище…

— Она уехала, — сказал он. — Уехала к подруге.

— Куда? К кому? — заорал я в трубку.

Старик тоже разозлился, и мы принялись кричать друг на друга.

— Оставь ее в покое, Джеймс! Она хочет сама справиться со всем.

— Что?

— Ты слышал. Она не хочет с тобой говорить. Уехала с друзьями.

— С кем?

— С Дженни Макомбер.

Макомберы. Эти идиоты Макомберы из Санбери, старого колледжа Эммы, те люди, с которыми мы должны были ужинать накануне тех дней, когда все это началось. Эмма тогда отменила ужин, потому что я был чертовски занят. Я чувствовал, что они как бы берут реванш.

— Надолго уехала?

— Не знаю. На несколько дней.

— В Санбери? У тебя есть их телефон?

— Извини, но она просила, чтобы ты ей не звонил. Если будут какие-нибудь новости, звони сюда.

Эмма избегала меня. Возможно, она решила, что все это подстроил я. Возможно, думала, что я остался здесь, чтобы крутить роман с Эстель Деверо. Я выходил из себя от ярости.

— Не играй со мной в игры, Джеральд. Я могу ответить тем же.

Это было глупое замечание, вырвавшееся у меня от злости, и я пожалел о нем. Я чувствовал, что подтвердил его домыслы, но очень уж разозлился, чувствуя, что ядовитые подозрения, поддерживаемые Ле Бревом и другими, проникли в ее сознание.

— Позвони, когда сможешь нормально разговаривать.

— Извини, Джеральд.

Он тоже немного успокоился и проявил максимум понимания.

— Все это не так легко, — вздохнул он. — Такое несчастье.

— Я застрял здесь, потому что ищу детей, дружище. Только по этой причине. Договорились?

— Одобряю.

Он одобряет, видите ли! Довольно мило с его стороны. Эмма — мать моих детей, и я хотел многое ей сказать, хотя бы о странных смертях в прошлом. Но, черт побери, мне пришлось общаться с ее чокнутым отцом, а она укатила со своими друзьями, разобраться, как она относится ко мне и что обо мне думает. И не оставила никакого выбора.

— Ну ладно, Джеральд, передай ей, что я звонил.

Утром в отель в Сен-Максиме позвонил полицейский и попросил меня немедленно прийти в жандармерию, в комнату для допросов, куда через несколько часов заявился и Ле Брев.

Я сидел в приемной и наблюдал в окно, как подъехал голубой «ситроен», Ле Брев выпрыгнул и побежал по булыжникам, энергичный и собранный, с таким видом, будто считал, что все идет замечательно.

Я слышал, как он возбужденно разговаривал с Клерраром в коридоре, затем раскрылась дверь, и он появился, приветливый и улыбающийся.

— Месье Фрилинг?

— Что теперь?

— Мне очень жаль. Новости не очень приятные, но, по крайней мере, хоть что-то есть. Вам уже сказали?..

— Сказали, что нашли тело…

— Мы обнаружили труп мальчика. В песчаном карьере возле Каркасона. В ста километрах к югу отсюда. — Он пожал плечами. — Может, немного дальше… Я бы хотел… Нужно, чтобы вы поехали и посмотрели.

— Вы имеете в виду опознание?

— Если вам так угодно.

Я видел, что Клеррар наблюдает за нами, но Ле Брев завладел моим вниманием. В коричневом двубортном пиджаке с золотыми пуговицами, не совсем подходящим для официального костюма, и в облегающих бежевых брюках, он выглядел, как театральный менеджер или преуспевающий ученый-гуманитарий. В довершение ко всему он нацепил ярко-голубой галстук. Как я мог доверять этому человеку, если он появляется в таком виде?

Я сказал, что готов ехать.

— Мы отправляемся прямо сейчас, — заторопился Ле Брев. — Давайте покончим с этим разом.

Я протиснулся в машину вместе с Ле Бревом и его заместителем, угрюмым молчаливым человеком лет тридцати с небольшим, которого представили как Констана. Двое в форме сидели впереди, рядом с водителем. Мы пробирались по пыльной горной дороге, мимо кукурузных и пшеничных полей, виноградников, садов, направляясь прямо на юг.

— Не хотите ли перекусить? — прошептал Ле Брев мне на ухо. — Может, остановимся ненадолго?

Я отказался, заявив, что нет аппетита.

Мой желудок был холодным и пустым, но есть не хотелось. Я также чувствовал свою вину за то, что чуть было не произошло между мною и Эстель. Я вымотался до предела.

— Крепитесь, соберитесь с силами, — посоветовал Ле Брев.

Я попросил ехать прямо туда, на место, где находится труп.

Потянулись еще более жаркие места, за окном мелькали выбеленные солнцем крестьянские дома, собаки валялись в тени. Ле Брев снял пиджак и положил его у заднего окна. Он носил голубые подтяжки, подмышками у него проступили темные пятна пота.

Где-то в тридцати километрах к северу от Каркасона, старинного города с крепостью, машина свернула с шоссе на восток. Мы забирались на холмы, деревни на них казались еще более пустыми, более сонными. Земля высохла и затвердела, с террас свисали пропыленные виноградные грозди.

Ле Брев наблюдал, как я осматриваю окрестности.

— Иногда в этих краях убивают друг друга от скуки. Таких историй можно вспомнить немало.

— Кого, как вы думаете, вы нашли? — в конце концов набрался я храбрости спросить его.

— Это мальчик. Изувеченный. Без ног.

— Как?

Он пояснил: да, они нашли детское тело, почти голое. Мертв уже две недели. Мальчик одиннадцати или двенадцати лет, по заключению патологоанатома.

— Куда мы едем сейчас?

— Показать, где мы нашли его.

— А тело, оно все еще там?

— Нет. Конечно, нет.

— Тогда зачем это нужно?

Он тонко улыбнулся, его кожа блестела от пота. Должно быть, Ле Брев ходил кругами и вернулся туда, откуда начал, с пальцем, указывающим на меня.

— На случай, если это вам что-нибудь напомнит.

Мы прибыли на место. Бульдозеры рыли траншеи в земле, превращая ее в пыль. Машина подпрыгивала на кочках, следуя дороге, обозначенной только стальными прутьями, вниз к кромке карьера. Ле Брев выпрыгнул из машины и завел разговор с людьми, которые ждали нас около припаркованных машин.

Меня представили прорабу, итальянскому инженеру, нанятому горной компанией. Он пожал мне руку и повел нас вниз по сыпучему склону котлована, разрезанному на слои, как какой-то огромный пирог.

— Любой может попасть сюда, — заметил Ле Брев. — Слишком большой карьер, чтобы обносить его ограждением. Нет никакой возможности остановить их.

Кто-то проник сюда по дороге, предназначенной для аварийного выезда, через плантацию, окружающую карьер, через километры сосновых деревьев, прямо к самому краю, где и вырыл мелкую могилку. Мне показали ямку в песке, покрытую тонким слоем веток. Ее обнаружили случайно, когда двое рабочих отправились искать свою собаку. Ле Брев стоял рядом со мной. Я смотрел на пустую канавку, где нашли расчлененное тело. Бесконечное отчаяние охватило меня.

Я почувствовал, что Ле Брев теребит меня за рукав.

— О чем вы думаете?

— Ни о чем. — Я оцепенел. — Ни о чем я не думаю.

— Это вам ничего не напоминает?

— Почему это должно мне что-нибудь напоминать?

Он шагнул вперед и, захватив горсть земли, пропустил ее через пальцы.

— Другое место? Холмик в лесу? Где были убиты другие дети?

Он мрачно, с подозрением рассматривал меня. В эту минуту я ненавидел его.

Я, помню, пробормотал:

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. — Ле Брев повторил мои собственные слова. — Я хотел увидеть, что вы чувствуете.

Почувствую ли я угрызения совести или вину: вот та ловушка, о которой я должен был догадаться, когда узнал, куда меня везут. Ле Брев по-прежнему подозревал меня, хотя не мог представить никаких доказательств. Я понимал, в каком направлении работает его ум: а что, если у меня есть мотив? Откуда он мог знать о наших чувствах к детям, моих и Эммы? Я вдруг понял, что он разговаривал с Эммой, перед тем как она уехала, он навещал ее, когда она оставалась в доме одна. А Эмма была в таком смятении, что могла сказать все, что угодно. Разве я не возмущался, когда они разбили голову Будды? Разве я не кричал на них, ворвавшихся к нам, когда мы занимались любовью? Вспомнила ли она все эти случаи и рассказала ли о них Ле Бреву? Разве я не сказал, что мог бы убить их, когда они увидели нас в кровати? Разве я не встречался с Эстель? Короче говоря, вполне возможно, что они решили между собой, будто я планировал убийство детей с самого начала.

Ле Брев смотрел на меня, склонив голову набок, словно какая-то диковинная птица. Полицейские стояли вокруг, наблюдая.

— Хорошо, хорошо. Поехали.

Он кивнул на машины.

Уловка не удалась. Что бы он ни искал, какую-либо зацепку или мотив, на поверхность ничего не всплыло, и он перешел к следующему этапу. Он шел впереди меня.

— Я покажу вам тело мальчика.

Мы поехали в город Каркасон, через Вилль-Бас, по тенистым бульварам, вдоль которых выстроились муниципальные здания. Машина Ле Брева свернула в узкие ворота, за которыми грелось на солнышке старое серое здание. Табличка гласила: «Муниципальный морг».

В глубине души я надеялся, что мальчик, которого мне собирались показать, — не Мартин. Я увидел что-то бесформенное, лежащее в цинковом ящике, плоть цвета рыбьей чешуи, местами бордовая, темные волосы забиты землей.

— Посмотрите на шею, — тихо произнес Ле Брев. — Признаки асфиксии: кровоподтеки на лице и черепе.

Я заставил себя посмотреть на сине-бордовые отметины на горле, страшный уродливый синяк на груди и на то, что выглядело как синяк на лбу.

— Как давно?..

Ле Брев пожал плечами:

— Две, может, три недели. У нас еще нет полных результатов вскрытия.

— Это не мой сын, — заявил я. Слава Богу. Мальчик какой-то другой несчастной матери. Страх отпустил меня.

— Уберите! — приказал Ле Брев служащему в белом халате. Ящик задвинули.

— Полицейские порядки, — пояснил он, чуть ли не извиняясь. — Мне нужно было установить…

— Послушайте, это случилось за сотню с лишним километров от того места, где исчезли мои дети. Почему вы думаете, что тут есть какая-то связь?

— Ничего я не думаю! — отрезал он. — Я просто должен рассмотреть все случаи, которые могут походить на наш.

— По-вашему, этот походит?

Он сжал мой локоть, точно так же, как тогда, когда впервые показал мне место в лесу, и вывел меня наружу, на солнечный свет.

— Давайте выпьем чего-нибудь. Кажется, нам пора поговорить.

— Совершенно верно, — согласился я, вспомнив драку на поляне.

Нас отвезли в местное отделение полиции — здание XIX века с трехцветным флагом на фронтоне. Ле Брев, похоже, чувствовал себя здесь как дома и занялся представлением меня людям в штатской одежде, стоящим вокруг.

— Так. — Он хлопнул в ладоши и повел меня в комнату, отделанную панелями, с закрытыми жалюзи и с тремя или четырьмя беспорядочно расставленными столами. — Пожалуйста, — указал он на стул, — вы заслужили кофе и коньяк.

Я выпил коньяк с признательностью — мне показалось, что по нервам провели осколком стекла.

— Итак?

Ле Брев потер руки с видом заговорщика, наклонился вперед:

— Зачем вы возвращались в лес в Шеноне?

Я показал ему синяк на щеке:

— Ага. Так вы знаете?

— Сожалею, что вы, так сказать, разозлили моих людей.

— Разозлил? Эти подонки пытались убить меня.

Он покачал головой:

— Нет и еще раз нет. Они превысили свои полномочия, но вы сами виноваты. Помните, что мы очень озабочены тем, что произошло. Извините, — добавил он.

— Я могу привлечь вас к ответственности за нападение.

Он улыбнулся:

— Не думаю, что у вас есть свидетели… Так. Позвольте мне задать вопрос. Зачем вы встречаетесь с этой женщиной?

— Какой?

— Не пытайтесь пудрить мне мозги, месье. Мне известно, что вы посетили прошлой ночью мадам Деверо. — Он пожал плечами. — Мне все равно, с кем вы спите, когда ваша жена далеко отсюда, но в полицейском расследовании это может оказаться немаловажным фактом, так ведь?

— Между нами ничего не было… — начал я. — Вы говорите чепуху.

Он ухмыльнулся и налил еще щедрую порцию живительной влаги.

— Мой друг, вашей жене это будет интересно, не так ли?

— Что вы предлагаете?

— А, вот видите, вы не отрицаете этого.

Он провел пальцем по губам. Золотые кольца украшали пальцы обеих рук.

Я не доверял ему. Он просто-напросто выполнял свою работу, но был для меня человеком с совершенно иными моральными ценностями и где-то глубоко у меня в подсознании — с налетом таинственности.

Он, казалось, изучал свои ногти.

— Думаю, что вы не очень расстроены отъездом жены.

— Послушайте, я люблю ее. Мы потеряли детей. Ради Бога, нельзя же рассчитывать, что я полностью сохраню здравый рассудок.

— Здравый рассудок?

Я нашел неудачные слова и пожалел об этом.

— Вы говорили с ней недавно? По телефону?

— Я не мог дозвониться.

У меня возникло ощущение, что он был в курсе всех моих дел.

Ле Брев вдруг ткнул в меня пальцем:

— Почему вы решили приехать именно в эту часть Франции?

Мы опять шли по кругу.

— Вы знаете почему. Случайный заказ.

— Когда вы последний раз приезжали во Францию?

— Семь или восемь лет назад. В Нормандию.

— Ага. И вдруг вы решили приехать на юг и именно в Шенон?

— Ради Бога…

— И затем обнаружили, что исчезли дети, в первую же ночь?

— Да. Пожалуйста, оставьте свои попытки обвинить меня.

— Не создавайте мне трудностей, месье, — сказал он. — Еще коньяку?

Я покачал головой:

— Благодарю, не надо.

— Итак, вы приезжаете и дети исчезают. И вы ничего об этом не знаете. Вы просыпаетесь, как вы утверждаете, из-за грозы. Вы промокаете в пижаме, не выходя наружу. — Он помолчал. — Итак, выглядит ли это правдоподобным? Правда ли это, спрашиваю я?

— Конечно, правда, и вам это хорошо известно, черт бы вас побрал. — Настала моя очередь перейти в наступление. — И уж если вы хотите допрашивать меня, давайте и я вам задам несколько вопросов. Что вы сделали для расследования этого дела? Сколько человек вы выделили? И что же они нашли, кроме этой несчастной могилки в карьере?

— Мы прочесали каждое здание в радиусе двадцати километров.

— Их могли увезти куда угодно.

— Месье, меня больше интересуют мотивы, которыми руководствовались вы.

— Мотивы? — Я помню, что даже стукнул по столу. — Не говорите мне эту чепуху! — Я кричал на него. — Послушайте, инспектор. Я могу обвинить вас…

— В чем, месье?

— В том, что вы не смогли обеспечить охрану дома, когда к нам забрались во второй раз. В том, что вы организовали нападение на меня в лесу.

— У вас нет возможности доказать это, месье.

— Хорошо. — Я вдруг решил пустить пробный шар, переменив тему. — Почему вы не сказали мне, чьи дети были найдены в лесу?

— Какие дети?

— Вы знаете какие. Дети, которых нашли там тридцать семь лет назад, напротив этого чертова дома.

— О чем вы? — Его голос стал твердым, жестким.

— Как могло случиться, что даже ваша жена ничего не знает? Как это вы не рассказали ей?

— Рассказал ей что? — Он чуть ли не шипел от злости.

— Что это были дети Сульта. Наследники состояния.

Он, казалось, подпрыгнул, сев прямо и расправив спину.

— Это не ваше дело.

— Я расскажу вам. Дети Марселя Сульта играли с огнем, когда вы нашли их. Вы и Элореан. И разбогатели на этом.

Он гипнотизировал меня змеиным взглядом:

— Вы беседовали с моей женой Нинетт. Так ведь?

— Да.

— Вы приходили в мой дом… — пробормотал он.

— Предполагаю, что она рассказывает вам больше, чем вы ей.

На мгновение мне показалось, что в уголках его рта появилась пена и он быстро слизал ее. Он схватил бутылку и налил еще две рюмки. Попытку запутать меня он временно оставил.

— Вы не должны были этого делать, — прошептал он.

— Почему? Вас не было. Я пытался найти вас.

— Потому что… потому что это неумно. Неразумно. Не надо тревожить мою жену.

— Неразумно? — Я опять вспомнил одинокую молодую женщину в большом доме. — Почему вы не рассказали мне, чьи это были дети?

— Какие дети?

— Не увиливайте от ответа, инспектор, — спокойно сказал я. — Вы намеренно показали мне, где их нашли, показали в то утро, когда исчезли Мартин и Сюзи.

Он помолчал, постукивая пальцами по столу. Я почувствовал, что кто-то еще вошел в комнату, и, нарушая наше доверительное уединение, быстро заговорил по-французски.

— Минуточку. — Ле Брев рукой попросил офицера в форме выйти и повернулся ко мне, сверкая глазами. — Так что вы говорите?

— Я пытаюсь сказать, что исчезновение моих детей связано с каким-то ритуалом, воспроизведением участи, постигшей детей Сульта.

Он беззвучно рассмеялся:

— О нет. Еще раз нет, месье. Это не так.

Я набросился на него, завершая нашу дискуссию:

— Хорошо. Почему же тогда вы мне сразу все не рассказали?

Ле Брев поднялся:

— Потому что там нашли не двоих детей.

— Вы сказали, что двоих.

— Я сказал это, чтобы испытать вас.

— Как и сегодня, я думаю?

— Да. Как сегодня.

Продавщица сигарет в отеле была права.

— Вы хотите сказать, что все, что мне сообщила ваша жена о детях Сульта и что писалось в газетах в то время, все это просто миф?

Опять эта пена в уголке его рта. Он облизал губы.

— Нет. Раз уж вы спрашиваете, я скажу. Детей у Сульта было двое, это верно. Они родились во время войны и позже оказались, как бы это сказать, поджигателями.

— Да. Эту версию я слышал. И вы расследовали их дело, будучи молодым детективом?

— И что же вы еще слышали?

— Что они погибли во время пожара. В каком-то шалаше, который они сами соорудили. Около дома, где я жил. На том месте в лесу.

Ле Брев покачал седой головой:

— Почти так, но не совсем, мой друг. Там были обнаружены не двое детей, если уж вам так надо знать.

— Тогда вы солгали мне, инспектор.

— Да, немного. Признаюсь.

— И что же это должно означать?

Ледяным тоном он сказал:

— Было найдено только одно тело.

Полиция доставила меня в Сен-Максим и высадила у гостиницы. Ле Брев собирался в Понтобан в комиссариат. По дороге мы говорили мало, будто взвешивали и обдумывали слова, прежде чем сказать что-то друг другу. Но, прощаясь около «Леванта», он еще раз посоветовал мне ехать домой.

— Разве вас не ждет работа? — намекнул он.

— Думаю, ждет. А вас?

Он с каменным лицом уставился на меня:

— Не корчите из себя умника, месье. Мы свяжемся с вами, если появятся какие-нибудь новости. Нет смысла оставаться здесь дальше, если у вас, конечно, нет на то личной причины.

— Причины? — выпалил я. — Было совершено преступление. Против меня, против моих детей. И я хочу знать почему?

Он вздохнул:

— Я говорил вам в первый же день. Иногда мы сталкиваемся с такими тайнами, которые невозможно раскрыть.

— Но вы же умный полицейский. Вы знаете это.

Он опять вздохнул:

— Ответов на все вопросы я не знаю.

— Ну ладно. Тогда я попытаюсь найти их.

Я стоял на улице и смотрел, как он отъезжает, затем вошел в холл. Киоск опять был закрыт. Наверху, в своей спальне, я попробовал снова дозвониться Эмме, но трубку опять поднял ее отец.

— Джеральд, я ездил на опознание тела. В Каркасон. Это не наш ребенок.

— Слава тебе Господи, — вымолвил он.

— Как Эмма? Когда она возвращается в Рингвуд?

— С Эммой все в порядке, — бросил он жестко. — Мы не знаем, когда она вернется. Она настаивала, чтобы ты не звонил.

— Боже мой! Но она же моя жена.

— Я должен поступать так, как она требует. Она живет своим умом.

Я положил трубку и позвонил в редакцию. Эстель тоже разговаривала со мной холодно. Я попытался продиктовать ей вопросы, которые мне хотелось еще раз проверить: Сульты во время войны, пожары в 1953 году, имелись ли недавно случаи исчезновения детей в этом районе?

— Мне очень жаль, Джим…

— Разве ты не хочешь, чтобы я их нашел?

— Конечно, хочу, Джим. Но я действительно ничего больше не могу для тебя сделать.

Думаю, что на этом все и кончилось бы. Я тоже мог бы сдаться, не объявись снова Люка. Старый Люка с обвисшими усами и лоснящимися брюками, который пришел тогда в дом с хрупкой женщиной Огюстиной и первым рассказал мне о Сультах. О том, как они сотрудничали с немцами в годы войны, и что потом случилось с семьей, подтвердив поразительно точные подозрения Эммы, высказанные после беседы с Элореаном. Люка тогда не хотел много говорить о Сультах, но сейчас он сам позвонил и предложил встретиться за чашечкой кофе в кафе на площади.

Мы договорились о встрече на следующий день. В обычном кафе со столиками на улице и тентом от солнца. Люка, семеня, подошел к столику. Рубашка у него выбилась из брюк; большой, неуклюжий мужчина, который говорил, что работает внештатником, как вольный художник, для марсельских газет. Он сказал, что приехал из Марселя, потому что у него есть что мне сказать, и на его лице отчетливо читалось, что он возбужден. Он пожал мне руку и тяжело опустился на один из плетеных стульчиков — тот затрещал под его весом. Люди прогуливались мимо нас; я купил ему пиво «Стелла Артуа». Кто-то подошел, предлагая билеты благотворительной лотереи. Как некое напоминание о земле, откуда я родом, на площади появился «шевроле» с нью-йоркскими номерами, за рулем сидел парень в шортах. Он посмотрел в нашу сторону, будто выискивая кого-то, кто понимает его родной язык, затем прошел в ресторан. Шарль Люка залпом выпил пиво и вытер усы.

— Ну, — произнес он на своем приличном английском, — раз уж вы связали историю Сультов с местом, где исчезли ваши дети, я тоже проделал кое-какую домашнюю работу. Проверил судебные отчеты и газетные репортажи. — Он постучал по столу. Им начинал овладевать странный энтузиазм. — Затем я просмотрел материалы военных лет. Я уже говорил вам, месье, что эти годы мы стараемся забыть, но существует официальная история.

Он вынул книгу в мягкой обложке, в которой рассказывалось о заводах Сульта в Марселе и Тулузе, конфискованных после войны, с несколькими упоминаниями о репрессиях в 1944 году. В книге говорилось также, что после ухода немцев были некоторые «волнения», и семья Сульта заклеймена, как сотрудничавшая с оккупантами. Заводы национализированы в 1946 году.

К этому времени я уже выслушал три несколько отличавшиеся друг от друга версии о том, что происходило тогда: от Эстель, Нинетт и Шарля. Я заказал еще пива.

— У вас больше нет новостей, месье? — поинтересовался он.

— Нет, — буркнул я.

— Итак, послушайте вот это. Пожалуйста. Я попытаюсь перевести…

Он открыл холщовую сумку и достал фотокопии с послевоенных газет. Описание нераскрытых злодеяний, свидетельства о которых обнаруживались в придорожных рвах, где проводились массовые казни, когда отступали немецкие войска. И чудеса героизма, проявленные французами: саботаж и подрыв мостов, чтобы задержать их отступление, и среди них описание нападения на конвой, сопровождавший оборудование, вывозимое с завода в Тулузе. Комплектующие детали и стабилизаторы полета ракет, гироскопы и часовые механизмы не попали в Германию, хотя, как утверждал Марсель Сульт, все было оплачено по контракту.

— Рабочих разозлило такое заявление, — читал Люка, — и они решили выразить свое недовольство. Часть их окружила и взяла под охрану главный сборочный цех, в то время как другая часть «рабочих и родственников» направилась к загородному дому Сультов.

Это было как раз то событие, о котором рассказывала мать Нинетт, когда рабочие разгромили дом Сульта, убили его и изнасиловали его жену. В газетах были помещены нечеткие фотографии женщин, которых уводили прочь, и еще одна фотография с трупами, лежащими около дороги.

Но какое отношение имеет ко мне вся эта история?

— Подождите минутку, месье.

— Жду.

— Революционная кровь их предшественников, — переводил он далее, — разогретая предвкушением жизни в новой эре, освобождением от цепей, казалось, кипела в их жилах, когда они окружали особняк в лесу. По сигналу люди пошли вперед неудержимым потоком с криками: «Предатели, предатели!» Месье Сульт пытался задержать их, но они уже чувствовали себя хозяевами положения, и никакая сила на Земле не могла им противостоять. «Справедливости! — кричали они, — расплаты, во имя Франции!» Сам Сульт лежал у подножия лестницы мертвый.

Я посмотрел на Люка через расплывавшуюся перед глазами пелену людей, которые сновали вокруг нас. Отчеты в трех газетах от 1 сентября 1944 года очень походили друг на друга, будто их писал один автор.

Люка покрутил бокал.

— Хотите знать, что случилось потом? — Я кивнул. — Похоже, мадам Сульт с двумя детьми отправилась куда-то в ссылку. Есть сведения, что несколько лет она жила в Шеноне.

— Ага! — Все начинало вставать на свои места. Должно быть, тогда и построили этот дом, и это же объясняет наличие дорогих книг в шкафу в гостиной.

— Слушайте, слушайте дальше! Мадам Сульт еще жива! — встрепенулся Люка.

— Да, мне это известно. Мне рассказала об этом киоскерша в отеле.

Люка казался разочарованным, но продолжал дальше:

— Я также выяснил, где она обитает сейчас. Не хотите ли узнать? Закажите мне еще пива, и я скажу где.

Я подозвал официанта.

Люка ухмыльнулся:

— В местечке под названием Гурдон-сюр-Луп. Километрах в тридцати пяти к северу от Понтобана, в горах. — Он потер руки. — Плохое место.

— Почему?

— Пустынное, безлюдное, унылое.

— Тогда почему же она там живет?

— Может, вы это и выясните?

Но опять мне пришел на ум вопрос: какое это имеет значение? Для меня, по крайней мере?

— Понимаете, старуха покинула Шенон, когда похоронили ее детей.

— Детей или ребенка? — спросил я. — Ле Брев теперь говорит, что погиб только один.

Он выглядел озадаченным:

— Во всех газетах писали, что двое. Я проверил репортажи, месье, когда писал статью.

— Верю.

Он перегнулся ко мне через стол, тяжело дыша и обливаясь потом.

— Есть одна небольшая статейка, — сказал он, — написана после сообщений о пожарах и гибели детей Сульта. В ней упоминается о скандале, связанном с вдовой. У нее был роман с доктором по имени Раймон, который лечил ее детей: те были очень нервные. Поговаривали, что они даже вроде тронулись. После смерти детей мадам Сульт, хоть и была состоятельной, стала жить как отшельница.

— А что за человек этот Раймон?

Люка лишь пожал плечами:

— Не знаю. Я рассказал все, что мне удалось выяснить.

— Но, Боже мой, старина, все это произошло более сорока лет назад. Каким образом события могли повлиять на исчезновение моих детей?

— Не знаю, — медленно произнес Люка, — но ваши дети того же пола и того же возраста, что и дети Сульта. Я имею в виду их возраст в тот год, когда они погибли.

— Когда один из них погиб…

— Хорошо. Если вам так угодно… — Он обвел взглядом кафе. — Почему бы вам не нанести визит мадам Сульт? Или еще лучше посетите доктора. Он все еще живет в Понтобане.

То же сказала и продавщица из киоска в отеле. Может, в этом что-то и есть… может быть. Я хватался за любую соломинку.

— Зачем вы говорите все это? — спросил я Люка.

Он опустил голову:

— Мне стыдно за Францию, потому что мы не можем найти ваших детей. Я помогаю вам всем, чем могу.

— Думаете, мне нужно поговорить с этой старой дамой?

— Конечно, месье. Но я бы сначала поговорил с доктором. Спросите его о детях, как они жили после войны.

Он встал и протянул руку.

— Удачи, месье.

Его рукопожатие было твердым и вселяющим уверенность.

Мы вместе вышли из кафе на солнце, в нормальную жизнь города. Движение, шум и люди.

— Но ведь доктор, наверное, не будет говорить об одной из своих старых пациенток?

«Особенно о любовнице», — подумал я.

Люка почесал в паху.

— Это южная Франция, месье. Скажите ему, что вы потеряли детей в том же самом месте.

Я вернулся в гостиницу, и портье сообщил, что мне звонили. Какая-то дама. Она перезвонит.

Эстель? Может, у нее новости? Может, попросить ее поехать со мной к доктору Раймону?

— Она сказала когда? — поинтересовался я.

— Нет, месье. И не оставила имени, но не думаю, что она француженка.

Эмма? Мое сердце подпрыгнуло. Стало быть, она решила ответить на мой звонок. Затаившийся внутри ужасный страх, что если я потеряю детей, то потеряю и Эмму, стал не таким острым. Я взял, не выбирая, кое-что перекусить в ресторане и поднялся в свой номер, где и сидел в ожидании звонка.

Звонок раздался в девять часов. Сдержанное. «Алло?»

— Эмма, дорогая, где ты была?

— По поводу этого… тела, — сказала она. — Что это значит?

Ясно, что Джеральд связывался с ней.

— Это не наши дети, — сказал я. — Не волнуйся, дорогая.

— А я волнуюсь, — ответила она.

— Где ты находишься?

Она колебалась.

— У Дженни Макомбер.

— Почему ты настаивала, чтобы я не звонил?

— Мне… нужно было время… подумать.

— Эмма, я люблю тебя. Ради Бога, не отталкивай меня.

— А я и не отталкиваю, — возразила она, но прозвучало это не очень уверенно. — Почему ты не едешь домой?

— Куда? — спросил я. — К Джанни Макомбер? — Я еще не сдался.

Я рассказал ей про то, что раскопал Люка о войне и о Сультах.

— Это просто предлог, — сказала Эмма. — Предлог для того, чтобы остаться там.

— Чтобы мне что?

— Чтобы ты оставался там, подальше от меня.

— О чем ты, черт возьми? Ты не хочешь выяснить, что случилось с Сюзи и Мартином?

— Я не уверена, что ты помогаешь этому, увлекаясь какой-то сорокалетней потаскухой.

Пропасть между нами увеличилась еще больше. Но если я вернусь, узнаем ли мы вообще чего-нибудь? Ничего. Кроме того немногого, что всплыло из наспех проведенного расследования понтобанской полиции. Я не хотел сдаться так просто и так ей и сказал.

— Кто-нибудь помогает тебе?

— Старший инспектор Ле Брев.

— Я имею в виду, кроме полиции?

— Журналист по имени Шарль Люка. Работает на газетный синдикат в Марселе.

— Кто еще?

— Что значит «кто еще»?

— Женщина, которая возила нас в Понтобан, Эстель какая-то?

Так вот в чем дело. Я расстроился, что она так мало доверяет мне.

— Послушай, дорогая…

— Ты все еще встречаешься с ней? — резко спросила Эмма.

— Нет. — Я соврал, хотя и знал, что она не поверила мне. — Дорогая, я позвоню тебе завтра После того как увижусь с доктором Раймоном, который, может быть, даст мне какую-нибудь ниточку Какой телефон у Макомберов?

— Незачем тебе звонить. Я буду звонить сама.

И все же я все время думал о том, чтобы позвонить Эстель, так как убедил себя, что она нужна мне в качестве переводчика. Но ее предостережение вызывало у меня какое-то странное ощущение, будто она каким-то образом наблюдает за мной, невидимо присутствует везде, где нахожусь я.

Однажды я набрал номер «Сюд журналь-экспресс», но затем быстро положил трубку, прежде чем кто-нибудь ответил. Я решил посетить Раймона один в надежде, что он говорит по-английски. По крайней мере, найти его нетрудно. Как и другие, он был упомянут в адресной книге и жил на улице Бартольди, ведущей из центра в Кур-Верден, пригород Понтобана.

Я поехал туда на следующий день, после бессонной ночи, во время которой мучительно раздумывал, что буду говорить. Знакомый городской пейзаж с домами с внутренними двориками и закрытыми ставнями уже, казалось, стал частью кошмара моих снов, и кому-то в одном из этих домов потребовались мои дети. В раздумьях, пытаясь найти ускользающую связь, я припарковал машину под платанами и увидел на стене аккуратную медную табличку с его именем: «Доктор Антон Раймон. Философия, венерология, спелеология».

Я поднялся по ступенькам и нажал на кнопку старомодного звонка.

Пожилая женщина провела меня в комнату в глубине дома. Из окна на лестничном пролете виднелось белье, сушившееся в саду. Дверь, выкрашенная под цвет цемента, и ступеньки, ведущие в комнату на втором этаже, заваленную бумагами. Она обратилась ко мне по-французски и, попросив подождать, пошла докладывать. Хотя доктор, должно быть, давно вышел на пенсию, он продолжал принимать пациентов. В комнате стояло несколько старинных кресел и лежали свежие журналы.

Вернувшись, женщина кивком головы показала, что можно пройти в кабинет.

Он оказался темным и старым. Два стула, большой плоский письменный стол со множеством бумаг, за которым, как скала, возвышался пожилой мужчина. Морщинистое лицо его выражало недоумение, будто на своем веку он перевидал много того, что не в состоянии вылечить. Он выпрямился. Трудно было представить его любовником. Он налил из пакета молока в мисочку для пары котов и теперь тщетно пытался прогнать их прочь.

— Месье? — осторожно спросил он, протягивая руку. В своем потертом костюме и мятой рубашке он напоминал человека, уцелевшего после кораблекрушения.

Я поинтересовался, говорит ли он по-английски. Он помялся, кашлянул и задумался. Затем вдруг улыбнулся.

— Немного, — медленно произнес он. — Присаживайтесь, присаживайтесь. Чем могу служить?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы объяснить, что я пришел не для сдачи анализов, а пытаясь разобраться в судьбе своих пропавших детей. Он сочувственно вздохнул, сказав, что слышал эту историю. Это ужасно. Он представлял собой этакого отца-утешителя. Но, несмотря на это, взирая на его зеленый жакет, застегнутый на деревянные пуговицы, на его бесформенные брюки и тапочки, наблюдая, как он проводит рукой по седым волосам и приподнимает очки в черепаховой оправе, я мало надеялся, что он скажет что-нибудь стоящее.

— Месье, я лечил мадам Сульт, — начал он. — Это было очень давно.

Казалось, он роется в своей памяти. Трясущейся рукой он предложил кофе и печенье из банки. Коты царапались в дверь, и он впустил их. Один из них прыгнул к нему на колени и устроился там, громко мурлыкая.

Я рассказал ему о Шеноне, о том месте в лесу.

— Сколько детей погибло там?

— Двое, месье.

— Вы хорошо знали мадам Сульт. Не можете ли рассказать, что там случилось?

И тут же он полностью отгородился от меня:

— Я врач. Вы слышали о клятве Гиппократа? Я не могу обсуждать свои отношения с пациентами, неважно, настоящими или бывшими. Но… я вот что посоветую… — он начал гладить кота, черно-белого с золотыми глазами, словно полировал обувь, и кот заурчал, как маленький моторчик, — …дети очутились — как бы сказать — в ненормальном мире. Вы знаете, что случилось в конце войны?

— Я слышал.

— И что произошло в особняке?

— Да, я разговаривал кое с кем.

Он устремил взор в далекое прошлое.

— Стая волков…

— Простите?

Он сцепил руки.

— Видеть гибель мужа, разорение дома. Быть изнасилованной, месье. Униженной. Изгнанной. Она обратилась ко мне за утешением. Вы понимаете?

— Конечно.

Доктор Раймон беспокойно заерзал. Он опустил кота на пол и стал уговаривать его попить еще молока. У меня появилась возможность осмотреть комнату: в ней, как и во многом другом во Франции, проглядывалось что-то неуловимо знакомое и в то же время совершенно чуждое, что — я не мог сразу определить. Я пробежал глазами по книжным полкам, трем плетеным корзинам для бумаг, галерее дипломов в рамках, креслам, высокому комоду, умывальнику, пустому камину. Я перевел глаза на ближайший ряд книг — многие из них на английском. Ряд за рядом, все они посвящены сексуальным проблемам: «Элементы сексуальности», «Отклонения», «Сексуальная вина и репрессии», «Формы сексуального поведения», «Сексуальное влечение», все в таком же духе. Теперь я понял смысл таблички на входной двери.

Он заметил мой интерес и отогнал кота. Потер глаза под очками.

— А что же случилось с мадам Сульт?

— Вы желаете знать, что случилось с мадам? Она стала отшельницей.

— И затем дети погибли во время пожара?

Он рассматривал какие-то бумаги на столе.

— Да, месье.

— А у нее еще были дети?

Раймон покачал головой:

— Нет, месье.

— Но вы лечили ее?

— Меня вызывали. У меня был кое-какой… опыт в проблемах, возникающих с детьми. В известной области человеческих отношений. — Он показал рукой на библиотеку. — Месье, я занят. Вы ведь пришли не для консультации.

Занятым он не выглядел — просто старым и уставшим. Я попытался завоевать его симпатии. Рассказал о том, при каких обстоятельствах мы нашли дом, как появился Ле Брев и показал мне поляну в лесу, о фактах, которые узнал о его бывшем напарнике Элореане, о сценах, разыгравшихся после захвата особняка Сультов, свидетелями которых стала мать Нинетт.

Раймон внимательно выслушал меня, склонив голову набок, как верный пес, затем медленно произнес:

— Я не уверен, что прошлое имеет к этому отношение.

— Но такая вероятность существует?

— Кто знает, месье?

— Смерть детей Сульта была случайной?

— Не могу сказать точно, но кое-что сообщу. Эти дети были очень нервными и легко возбудимыми. Их изолировали.

— Они не ходили в школу? Никакого частного преподавателя?

Он покачал головой:

— Никакого. Только мадам. — Он заколебался, будто хотел еще сказать что-то, затем решил промолчать. — Их жизнь была, как бы точнее сказать… иллюзия. Они были… ненормальны.

— Так как же они погибли?

— Кто знает, месье? — Он натянуто улыбнулся. — Не следует забывать, что им было всего десять и двенадцать в то время.

— Так же, как и моим детям сейчас.

Раймон, казалось, не услышал реплики.

— Думаю, вам нужно идти, месье. Извините.

— Но, как сказал инспектор Ле Брев, погиб только один ребенок.

Он застыл.

— А по-моему, двое, месье.

— Считайте, как хотите, но Ле Брев изменил свою версию.

Он сжал губы.

— Это не важно. Я ничего не знаю. Я не видел мадам несколько лет после пожара. Она отдалилась от мира.

— Но это ведь случилось тридцать семь лет назад.

По его глазам было видно, что он вспоминает это давно минувшее время.

— Именно так.

— Почему? Почему она удалилась от людей, от мира?

— Пожалуйста, уходите.

Он встал, чтобы проводить меня к двери.

— Почему вы гоните меня?

Он колебался.

— Мадам Сульт стала одержимой Они были единственным, что у нее осталось. Они жили очень дружно. И были очень близки, вы понимаете. Мать и дети.

— В доме в Шеноне?

— Какое-то время да, месье.

— В каком смысле они были ненормальными? — спросил я. — Почему она держала их вдали от всех?

Сейчас он уже разозлился и откровенно пытался избавиться от меня:

— Я врач и не могу отвечать на такие вопросы.

Он вызвал звонком пожилую служанку.

— Они были ненормальными? Идиотами?

Раймон покачал головой:

— Напротив, они были очень умными.

— Хорошо, — сказал я. — Я знаю, где она живет, и могу спросить у нее сам.

Он поймал меня за руку в дверях:

— Не ходите туда, месье.

— Гурдон-сюр-Луп? Разве не там?

— Оставьте ее в покое, прошу вас.

— Оставить мадам Сульт? Почему?

— Человеческая жизнь, а особенно ее конец — это очень печально. Вы человек свободной профессии? — Он вопрошающе поднял брови.

— Архитектор.

— Ага. Архитектор. Должно быть, вы полагаете, что мир состоит из прямых линий. Нет, мой друг.

— Конечно, нет. Что вы пытаетесь мне доказать?

— Месье, должен предупредить вас. Мадам Сульт старая, больная, у нее расстроена психика. Все мы стареем, это неизбежно.

Он опять протянул руку, показав, где выход.

— Я бы хотел…

— Но считаю нужным предупредить. Она старая и больная. Жертва. И тоже не в своем уме.

Утро нашей поездки в Гурдон-сюр-Луп запомнилось мне на всю жизнь. Был один из тех летних дней, когда жара появляется с первым лучом солнца, которое заливает землю своим светом так, что все вокруг становится теплым на ощупь.

Накануне, как мне сказали в отеле, несколько раз звонила Эмма, но меня там не было. Я торчал в это время в Сен-Максиме, крики детей постоянно раздавались у меня в голове. До тех событий, которые развернулись потом, я не сказал бы, что был напуган: по крайней мере, об этом не думал, но сейчас в моей голове проносились различные картины, видения. Мое воображение, или та сила, которая направляла мое воображение, тревожило меня, потому что сейчас оно рисовало мне две черные зловещие фигуры, которые прокрались в наш дом во время той грозы, их силуэты освещала молния. Они вышли из ночи и прошли через гаражную дверь, темнели их громадные черные фигуры суперменов, пробирающихся тайком в этом ужасном доме, тихо, в кроссовках, лица неразличимы во мраке, но излучают угрозу. Опять и опять в моей голове мелькали их силуэты, я видел, как они пробираются мимо машины и проскальзывают в комнаты детей, сначала в комнату Сюзи, затем к Мартину. Что они хотят? Что делают? В моем воображении они несут спящих детей, напичканных таблетками и безжизненно повисших у них на руках. Потом они возвращаются за игрушками.

Я сидел в переполненном ресторане и, заглатывая пищу, которая не имела вкуса, не имела значения, пытался прогнать эти видения, но за ними явилось другое: на этот раз дети были раздеты и связаны друг с другом, они находились в темной комнате, полной людей в капюшонах. Запах горящей плоти. Один из суперменов нагревает железный прут… Я отодвинул блюдо, к которому даже не притронулся, и подписал счет. Невысказанные страхи.

В гостинице сказали, что опять звонила Эмма, от этого мне стало еще хуже. Несмотря на то, что она мне наговорила, я позвонил в Рингвуд.

Трубку поднял Джеральд.

— Эмма у вас?

— Нет, — сказал он. — Ее здесь нет.

— Нет? Джеральд, она пыталась дозвониться до меня из Англии.

— Правда?

Похоже, он и впрямь ничего не знает. Эффект холодного душа.

— Ну ладно. Давай напрямую. Она опять у Макомберов или где-нибудь еще?

— Не спрашивай меня, мой мальчик, — нехотя ответил он.

Я подумал, не позвонить ли Бобу Доркасу, но было уже поздно, и потом он-то откуда может знать?

— Ну хорошо, Джеральд. Если она позвонит, скажи ей, что я искал ее.

В конце концов я оставил попытки дозвониться в тот день и на следующее утро, потому что поехал к Эстель. Въезжая в Понтобан, я раздумывал, поедет ли она вообще, не передумала ли, но она вышла мне навстречу, совершенно спокойная, беззаботная с виду. Выглядела она потрясающе в своем бледно-желтом костюме, который подчеркивал ее загар.

— Привет, Джим, — улыбнулась она.

— Привет.

Ни один из нас не намекнул на то, что случилось вчера, как будто по разным причинам мы оба хотели это забыть. Или проигнорировать. В данном случае она хотела сказать всем своим видом: мы направляемся на деловое задание.

Дорога в деревню Гурдон-сюр-Луп уходила от Понтобана на север, постепенно расширяясь и открывая взору неземной пейзаж: острые, нагроможденные друг на друга скалы, будто живописный фон на средневековой гравюре. Горы, залитые светом позднего утра, казались старыми, как само время. Край дикой природы, увенчанный рассыпающимися развалинами старинных замков и часовен, брошенный, покинутый, где в полях властвуют только вороны, греющиеся в пыли.

— Здесь все какое-то другое, — заметил я.

— Эта местность всегда пользовалась дурной славой, — откликнулась она. — Люди, которые живут здесь, что-то вроде цыган. Понимаешь? Они женятся друг на друге внутри своей семьи. У них слишком много детей.

Это было необдуманное высказывание, я даже подумал, насколько она бессердечная. Затем она, казалось, поняла, что сделала мне больно:

— Джим, извини меня…

Я рассказал ей о своих видениях. Окружающая местность казалась лунным пейзажем. Мы смотрели по сторонам, не разговаривая, пока «форд», петляя, забирался вверх по крутому склону. По сторонам виднелись следы засохших виноградников, затем мы увидели далеко внизу долину, простирающуюся далеко за горизонт, лоскутки полей, фермы. Изредка попадались небольшие рощицы сосен, прижатые к горам, и заброшенные карьеры. Высоко в небе кружили и парили соколы, один раз кролик испуганно метнулся с дороги, но в основном земля, казалось, состояла из камня и кустарника. Жесткого пожухлого кустарника, который не трогали даже козы. Воды нигде не видно.

— Боже мой, зачем кому-то понадобилось селиться здесь, чтобы спрятаться от людей?

— Спроси лучше мадам Сульт, — пожала плечами она.

Пустой пейзаж смотрел на нас, скалы становились все более отвесными по мере того, как мы приближались к вершине, мелькали нагромождения камней в тех местах, где у дороги стояли знаки «Опасно». Незаселенные фермы, солнце, как раскаленная красная монета в выцветшем небе, и ни дуновения ветерка. Далеко позади блики от лобового стекла следующей за нами машины.

Эстель молчала. В слабом потоке воздуха, проникавшем через окно машины, ее волосы казались совсем белыми. Она обладала пугающей способностью превращаться совершенно в другого человека, и сейчас была от меня далека.

— Почему ты такая молчаливая?

Эстель посмотрела на меня и улыбнулась. Все старые недоговоренности еще оставались, но напряжение между нами спало. В этом палящем зное мне чудились миражи, какие-то завалы посреди дороги, и я попытался сконцентрироваться на том, что нужно сделать. Спросить о смертях в далеком прошлом. Спросить, не стали ли мои дети частью какого-нибудь зловещего ритуала.

Мы доехали до места, где дорога круто заворачивала и начинались дома. Каменные сооружения, прилепившиеся к скалам. Я искал реку, которая дала название этому поселению, но увидел только русло, такое же высохшее, как и все вокруг. Потрескавшаяся земля, размеченная крупными валунами, оранжево-красными и пурпурными, клочки растений, похожих на вереск, между двумя грядами протянулась деревня, расположенная недоступно высоко, словно бандитское пристанище. Два ряда домов выстроились вдоль мощеной улицы, которая петляла и заворачивала к маленькой церквушке на площади.

— Это и есть Гурдон-сюр-Луп, — сказала Эстель.

Она попросила остановиться у церкви. Когда я остановился, сзади на дороге появилась бело-голубая полицейская машина, ехавшая по пятам за нами, но не остановилась, а проехала дальше.

— Ты здесь бывала?

— О да, — отозвалась она. — Несколько раз.

— Где же река Луп?

— Она высохла много лет назад. Деревня была почти заброшенная. Затем несколько семей вернулись. Мусорщики, лудильщики, просто бездомные.

Мы припарковались и осмотрели площадь. Был уже почти полдень, и солнце раскочегарилось, как плита. Не было никаких деревьев, никакой тени.

— Видимо, их спилили на дрова в какую-нибудь суровую зиму.

— Тебе не нравится это место?

— Ненавижу его, — сдвинула брови она.

Тощая собака проскользнула в ворота. Дома вокруг площади наглухо закрыты, почти никаких признаков жизни. Универсальный магазин с навесом, превратившимся чуть ли не в клочья, магазин одежды и обуви, предназначенный для непонятно какого покупателя, и на другой стороне овощной магазин, который рекламировал также и хозяйственные товары, канистры для керосина, вилы, лопаты, ножницы, пластиковые бидоны.

Пока мы вылезали из машины и разминали ноги, я чувствовал любопытные взгляды из-за закрытых жалюзи. Из магазина вышли две женщины и уставились на нас. Водитель микроавтобуса «рено» обедал прямо в кабине. Дремота окутала площадь. Эстель повела меня к маленькой церкви, построенной в романском стиле.

Как и деревня, церковь, должно быть, знала лучшие времена. Судя по всему, когда-то она была довольно красивой, сейчас же разрушалась, хотя у входа висела доска с объявлением о ежедневной мессе. Башня с невысоким шпилем казалась слишком широкой и усеянной нишами, в одной или двух нишах у ее подножия виднелись выцветшие фигуры святых. Над галереей возвышалась странная, безголовая фигура всадника, полустертая и шероховатая, со следами выбоин, которые напоминали отметины от пуль.

Осматривая площадь, спасаясь от солнца в тени церкви, я понял, почему это место показалось мне таким странным. Необычным было не отсутствие деревьев или людей, а то, что эти наглухо закрытые дома построены совсем недавно и очень аккуратно. Небольшие крестьянские домики типовой застройки в отличие от тех, что мы видели по дороге. Может, их реставрировали, подумал я, затем стал рассматривать более пристально, щурясь на солнце.

— Они же все новые, — удивился я.

Эстель кивнула.

— Пойдем внутрь, — сказала она и толкнула тяжелую дверь церкви, некоторые доски которой были сломаны, расщеплены, а затем аккуратно залатаны.

Мы очутились внутри храма и моргали, чтобы привыкнуть к полумраку. Через круглое окно за алтарем проникал свет. Стекло в окне простое, красного цвета, как кровь, и солнечный свет, проходивший сквозь него, красным потоком заливал пол. Алтарь каменный, с простым медным крестом. С одной стороны располагались кресла для духовенства, с другой — висела пустая лампада над резной кафедрой. Скамейки и единственный проход окутаны прохладным флером. Помещение казалось неухоженным и отсыревшим, будто здесь оставляли высушивать одеяла все поколения. Почему оно такое затхлое, подумал я, хотя и находится на голой горе без единого признака воды?

Когда глаза привыкли к полумраку, я увидел, что интерьер церкви очень беден. Нет даже никакой стойки у входа, где продавались бы открытки или исторические брошюрки за пять франков. Казалось, события обошли стороной маленькую церковь Богородицы, оставив только несколько стульев с плетеными сиденьями и три или четыре памятные доски. И потом, когда я осматривал все это, то обнаружил, что одна из них больше, чем остальные, и выглядит поновее: медная плита, вделанная в стену.

Я подошел ближе, чтобы рассмотреть ее, Эстель следом за мной, и увидел, что это посвящение деревни Гурдон-сюр-Луп. Слова коряво выведены на отполированном металле, будто нарочно имитируя дрожащую руку, а может, их наносил какой-нибудь крестьянин. В память о погибших в Гурдон-сюр-Луп на ней было написано: «Погиб за Родину, 30 августа 1944 года».

Внизу перечислялось пятьдесят семь имен.

Эстель произнесла очень тихим голосом:

— Немцы уничтожили эту деревню. Через нее отступала на север из Тулузы немецкая колонна…

— Но это же далеко отсюда.

— Французские партизаны-маки устраивали засады, когда немцы двигались в обход. Они заминировали и взорвали машины авангарда, а затем заблокировали их и сзади. Партизаны замыслили устроить кровавую бойню. Но за первой колонной шла вторая, уже знавшая о засаде, и эта вторая колонна застала партизан врасплох, прежде чем они успели уйти в горы. Немцы захватили в плен большинство из них и расстреляли.

— И все они были местные?

— Думаю, трое или четверо, не больше. Но их всех привели сюда, чтобы казнить на площади и устрашить других. Затем они расстреляли жителей ближайших домов и взорвали их. Только церковь уцелела.

— Ну а кто выстроил заново дома? Государство? Именно поэтому деревня возродилась?

Она взяла меня под руку:

— Не совсем так, Джим. Она отстроилась на деньги Сульта.

— На деньги Сульта?

— Да.

Она прочитала имена в алфавитном порядке. Одно из них — Марсель Сульт.

— Марсель Сульт? Глава авиационной корпорации? Но ведь он погиб, когда толпа ворвалась в особняк под Тулузой. Убит в своем собственном поместье… буквально разорван на куски. Что же на самом деле произошло, объясни, Бога ради?

Она стояла перед табличкой, маленькая стройная фигурка в раздумье.

— Не знаю, что является правдой в отношении Сультов. Говорят, что там была группа СС, которая появилась до толпы. Они забрали Марселя Сульта и позже расстреляли его.

Я недоуменно смотрел на нее под сводами пустой церкви, где эхом раздавались наши голоса.

— Но Нинетт сказала, что ее мать была там. Что она сама видела, как его буквально разрывали на куски. И эти отчеты в газетах, которые нашел Люка…

— В те времена говорили много чего. Различные истории, основанные на слухах. Люди слышали всякие небылицы и воображали, что они тоже были там. Они вели себя так тихо во время войны, когда Сульты старались сохранить рабочие места, что потом, когда все это кончилось, им захотелось присвоить себе кусочек славы. Поход на дом Сультов стал чем-то вроде легенды… как взятие Бастилии. Ба! Это было как раз то, в чем нуждались все эти «герои», те, кто считал себя очень смелым.

Почти онемев от изумления, я прошептал:

— Ну а ты как думаешь, что же все-таки случилось?

Она указала на табличку:

— Лучше верить этому мемориальному списку.

На металле выбиты слова: «Марсель Сульт».

— Почему ты не рассказала об этом раньше?

Она лишь пожала плечами и ответила:

— От этого никто бы не выиграл. Твои расследования поддерживают твои силы.

Я почувствовал, что начинаю дрожать в темноте церкви. Я понял, что она предала меня, и начал задумываться, а не считает ли и она, что я убил собственных детей. И даже о том, не приставлена ли она ко мне Ле Бревом, чтобы посмотреть, как я буду реагировать. И в какую сторону не буду смотреть.

— Эстель, ты мне не доверяешь?

— Это забота старшего инспектора.

— Он все еще подозревает меня, — сказал я.

Ле Брев, Эмма. И теперь, может, еще и Эстель.

— Он просто делает свое дело.

— Давай выйдем на воздух.

Мы забыли о том, как жарко снаружи. Зной опалил нас, будто мы вышли из дома и обнаружили, что двор охвачен огнем: зной отражался от камней, поджаренных на солнце, он сжигал наши тела и припекал макушки. Было, наверное, градусов сорок, а может, и больше. Изнуряющий, одуряющий зной.

Стоя на иссушенной площади, откуда даже микроавтобус «рено» исчез на послеобеденный отдых и где ничто не шевелилось, легко представить себе сцену, которая разыгралась здесь в конце войны и которую только что описала Эстель: отступающая колонна СС забралась на гору, чтобы уничтожить сердце деревни. Несколько танков, броневиков и грузовиков, набитых французами, пленниками и заложниками, которых везли в последний путь в Гурдон-сюр-Луп.

— Почему сюда? — спросил я.

— Руководитель и несколько партизан — отряд назывался «Луп» — родом отсюда. В те дни это было очень отдаленное место, никто не думал, что немцы сюда доберутся, и поэтому оно стало пристанищем партизан. Но эсэсовцы добрались, по пути на север в Нормандию.

Теперь я понял, почему закрыты двери домов. Их обитатели до сих пор жили будто в кошмаре, как и я.

— Они не взорвали церковь?

— Нет. Они спешили. Они расстреляли пленников посреди площади, затем расстреляли из орудий дома. А церковь оставили.

Несмотря на яркое солнце, у меня по коже побежали мурашки.

— И мадам Сульт сошла с ума?

— Нет, не тогда. Девять лет спустя, когда начались поджоги. Как и ты, я кое-что пыталась выяснить. История не всегда соответствует действительности, но совершенно точно, что в этой деревне была бойня и… что Марсель Сульт погиб здесь.

— Значит, у мадам Сульт произошла двойная трагедия? Сначала смерть мужа, а позже и детей? И несмотря на это, она переехала сюда жить. Почему все же ты не рассказывала мне об этом?

Она не ответила, просто пожала плечами. И я стал обвинять ее:

— Ты мне не доверяла… Шпионила за мной. Ты… думаешь, что это сделал я?

— Нет. Нет. Я просто хотела уйти. Уйти.

— Уйти. Зачем?

Мы кричали друг на друга, стоя посреди площади.

У нее начиналась истерика:

— Оставь меня в покое. Ты еще недостаточно насмотрелся? Почему ты не веришь Ле Бреву?

— Заткнись. — У нее начиналась истерика. — Уезжай, если хочешь! — выкрикнул я вне себя.

Но это означало бы, что мне придется отвезти ее домой.

— Джим, — она немного успокоилась, — что ты собираешься делать? — В ее глазах застыл страх.

— Я еду дальше, — сказал я.

Особняк находился за деревней. Дорога от церкви шла через гору, где неожиданно кончались дома, и дальше виляла через бесплодные поля, обнесенные каменной оградой. За исключением одного клочка земли со сморщенной кукурузой, ничто, казалось, здесь не росло, кроме чертополоха, полевого вьюнка и куманики. Солнце поджаривало бока машины.

Вдалеке на вершине холма уже виднелся дом — простое белое строение, совершенно обычное, с просмоленной крышей. Он возвышался в конце дороги, по обочинам которой одиноко росли сосны. Особняк располагался посреди дикого участка с деревьями, согнутыми ветрами, и кустарника, который никто не сажал, он рос сам по себе. Даже издалека чувствовалась какая-то настороженность в этом большом старом доме с длинным фасадом с закрытыми окнами, с двумя крыльями по бокам, которые образовывали внутренний двор. Он смотрелся на горе, как детская игрушка, забытая здесь.

Мы подъехали к массивной каменной ограде, которая сплошной лентой опоясывала имение. Она, должно быть, была высотой метра три с половиной, построена из бутового камня и выровнена цементом по верхней кромке. Наверху вмазаны осколки битого стекла и протянуто по всей ее длине что-то вроде проволочной сигнализации. Местами раствор выглядел совсем новым, что указывало на то, что ограду поддерживали в порядке. Это была мощная непреодолимая стена, которая делала дом похожим на крепость или тюрьму.

Идеальное место для отшельника. Для того, кто хочет укрыться от людей.

Ехать нам пришлось долго: большое владение тянулось параллельно дороге два или три километра, затем ограда заворачивала, чтобы обогнуть дом с тыла. Одна маленькая забаррикадированная дверь, больше я ничего не мог разглядеть, пока на изгибе дороги мы неожиданно не подкатили к въезду в поместье. Когда-то он был впечатляющим: четыре массивных колонны с центральными железными воротами и двумя поменьше по бокам, тоже железными, покрытыми ржавчиной, через которые видна заросшая дорожка, ведущая к дому. За воротами виднелись два домика, покрытые штукатуркой лимонного цвета, вполне ухоженные, будто и о них тоже кто-то заботится, хотя они, наверное, были довольно староваты. Дорические колонны и архитравы, я их датировал 1840 годом, хотя не мог этого утверждать наверняка, так как подобный стиль мог процветать здесь и позднее. За прутьями красивых ворот залаяли две огромные немецкие овчарки. К моему удивлению, внутри стояла полицейская машина, и я вспомнил о той, что проехала мимо нас в деревне.

Из домика вышел парень и направился к нам, заправляя рубашку в штаны. Один из тех типов, которых можно увидеть в старых кинофильмах: крепко сбитый, приземистый, с тяжелым подбородком и сигаретой во рту — типичный итальянский мафиозо.

— Подойдите сюда, — помахал он нам.

Я вышел из машины и подошел к воротам. Сторож поднял палку и кинул ее собакам. За решеткой он смотрелся как в зоопарке.

— Мадам Сульт? — крикнул я. Эстель стояла рядом со мной, разговаривая с парнем на быстром французском.

Он покачал головой и высморкался. Эстель повернулась ко мне.

— Нет, она не будет с вами говорить.

— Что?

— Он говорит, что она никого не принимает.

— Почему?

Еще несколько вопросов и исчерпывающий ответ.

— Он говорит, потому что она очень старая.

— Скажи ему, что это очень важно.

— Джим, поехали.

— Нет.

Я попробовал открыть ворота, которые оказались закрыты на большой висячий замок. Охранник оглянулся. Его взгляд был достаточно угрожающим.

— Кто-нибудь еще есть? Управляющий.

Кто-нибудь, кто сможет меня понять, а не этот итальянский недоумок.

Мы стояли на солнце, обливаясь потом. Возможно, я бы и повернул назад, бросил это занятие и просто списал со счетов мадам Сульт, поместив ее в разряд богатых сумасшедших, если бы не присутствие там полицейской машины.

— Спроси его, что там делает полиция?

На этот раз он не ответил, а просто выругался и махнул рукой, показывая, чтобы мы убирались. Он стоял там злой, в рубашке без воротника и широких штанах.

— Ничего хорошего, — сказала она. — Поехали назад.

Я упрямо твердил свое.

— Да прекрати ты это. Нам не попасть туда. — Эстель не терпелось уехать.

И потом что-то изменилось. Из домика по ту сторону ворот вышли два жандарма в форме цвета хаки, застегивая на ходу кители и ремни, как будто их побеспокоили во время обеда. Они подошли к решетке. Один из них был капралом.

— Что он говорит?

— Он хочет, чтобы мы уехали.

— Почему мы должны уезжать? Я хочу увидеть мадам Сульт.

— Мадам Сульт увидеть невозможно. Никого внутрь не пускают, — заявил капрал, молодой человек с красным лицом, очень самоуверенный.

Жандармы выглядели далеко не дружелюбно, а этот итальянец вообще готов был ринуться в бой.

— Почему нет? Я хочу попросить об интервью.

— Бумаги?

Я протянул через ворота мой американский паспорт. Он посмотрел на него и вернул мне.

— Он говорит, что нам надо уезжать.

Остальные дружно загалдели, поддерживая капрала. Вся их манера поведения раздражала меня. Не раздумывая, я сказал:

— Спроси их, кто отдает им приказы.

В конце концов, довольно странно — приехать в этот уединенный особняк и найти здесь хорошо вооруженных жандармов, охраняющих покой старой женщины.

— Никто не может видеть мадам Сульт, — произнес один из них полуизвиняющимся тоном.

Даже до меня дошло, что это окончательный ответ. Она была женой одного из самых богатых людей Франции, коллаборациониста, расстрелянного эсэсовцами в этом отдаленном уголке, в этом месте, которое она избрала для своей вдовьей жизни, оплакивая потерю детей. Сейчас ей уже за восемьдесят, и ее охраняет специальный полицейский наряд, который не желает вступать ни в какие переговоры. Все это не укладывалось у меня в голове, и я был готов спорить с ними бесконечно.

— Эстель, спроси его, как они узнают, что она еще жива?

— Мадам жива, — ответил капрал. — Я приказываю вам уехать.

— Чей это приказ?

— Не ваше дело.

— Так. Скажи ему, я хочу знать, от чьего имени он действует, иначе подам жалобу.

Неохотно она переводила мои вопросы. Капрал нерешительно потоптался, прикидывая, как далеко он может зайти.

— Комиссариат. Понтобан.

— Инспектор Ле Брев?

Он смачно выругался.

— Кто распорядился не впускать нас — он или мадам Сульт?

— Джим, не надо…

— Ну и что они мне сделают? Выйдут и арестуют? Скажи им, что я ищу пропавших детей. — Каждый полицейский в округе слышал эту историю.

Она передала мои слова негромким спокойным голосом. Жандармы кивнули с пониманием.

— Спроси их, не замечали ли они чего-нибудь странного…

— Странного? — подняла брови она. — Почему ты думаешь, что кому-то захочется привести детей сюда?

— Спроси их.

И она задала последний вопрос.

Капрал покачал головой. Нет, никто не приходил сюда.

Спорить дальше было бессмысленно. Но у меня возникло сильное подозрение, что, какие бы тайны ни хранила мадам Сульт, они не секрет для инспектора Ле Брева.

Той ночью гроза снова вернулась, правда, не такая сильная, как предыдущие. Она вовсю громыхала над Сен-Максимом. Мои мысли возвращались к пустому дому и к коровам на вымокших полях. Я лежал в постели, покрываясь потом, прислушиваясь к барабанной дроби, которую дождь высекал на гостиничных окнах, стекая по желобам во двор. Гроза продолжалась полчаса, со злым сильным ливнем, прорезающими небо молниями, а затем прекратилась так же внезапно, как и началась. В тишине казалось, что я слышу голоса Мартина и Сюзи. И Эммы, произносившей, что они погибли: утверждение такое же окончательное, как свидетельство о смерти. Я боролся с отчаянием, как алкоголик, отказывающийся от вина.

Читая мою книгу, вы не плачете. Но я плакал тогда: я стучал кулаками по стене и кричал:

— Почему? Почему я? Почему это должен быть я?

Я повернулся на бок в душной комнате, отбросил тонкое покрывало и попытался взять себя в руки. Где, черт возьми, находится Эмма? Почему она так неуловима, где-то там между Макомберами и Рингвудом? Она уехала в Англию, когда едва могла заставить себя говорить со мной, в состоянии отчаяния, но сейчас ее жуткое настроение, наверное, прошло. Что они скрывают от меня, она и Джеральд? Такое ощущение, будто и она тоже исчезла. Завтра я все выясню, скажу ей, что еду домой, или попрошу ее приехать ко мне. Нам нужно встретиться, как только я завершу дело.

Утром я взял напрокат машину: мои британские номера слишком бросались в глаза. Сразу после завтрака я нашел прокатную фирму и заказал «рено-5», достаточно неприметную машину, подходящую для моих целей. День был солнечный, еще не начавшаяся жара окутывала здания и людей, заставляя застыть жизнь в маленьком городишке Сен-Максим. «Рено» я припарковал около рынка, где владельцы прилавков выкрикивали цены, а домохозяйки в черных чулках, скрывавших их варикозные вены, торговались, покупая фасоль и капусту, рыбу и свиные котлеты, инжир и огромные дыни. Я локтями прокладывая себе дорогу к зданию жандармерии, окруженному остроконечным забором.

Под разноголосый городской гул я вошел в комиссариат и спросил Ле Брева.

В приемной меня как будто ждали. Ле Брев отдыхал, читая газеты. С ним сидели двое сотрудников в форме, но он, как всегда, выглядел франтом, в тщательно выглаженной рубашке и голубых брюках. Он взглянул на меня, склонив голову набок, словно я был вещью, которую он оценивал. Я почти ожидал, что он задаст вопросы о моей подозрительной поездке в Гурдон, но вместо этого он подошел ко мне с протянутой рукой, этот миниатюрный Мегрэ. Комната, отделанная черным с золотом, была наполовину залита светом и наполовину скрыта в тени; полицейские сидели в темной части, и я подумал, что они включили прожектор, чтобы хорошенько меня рассмотреть.

Ле Брев пожал мне руку, и я почувствовал его сухую ладонь.

— Месье, рад вас видеть. Хорошо, что зашли. Я сообщу вам, чем мы занимались в последнее время.

Я увидел, как один из полицейских потянулся за стопкой отчетов о бесполезных поисках, ненужных интервью, ложных сообщений, и остановил его:

— Не утруждайте себя.

Ле Брев грустно развел руками. Его ладони были светлыми, почти бежевыми.

— Пожалуйста, не нагнетайте в себе…

— Я пришел не за сочувствием.

Он вернулся за стол, по краям которого восседали двое его коллег, и я не мог не подумать, что там он чувствует себя более уверенно.

— Я пришел за объяснениями.

Его брови сошлись над переносицей, две серых полоски волос.

— Месье? Объяснения?

Я тоже уставился на него, в его круглые глаза.

— Старший инспектор, почему ваши люди охраняют мадам Сульт? День и ночь, в ее имении?

— Вы, должно быть, ошибаетесь.

— Черт побери! Не пытайтесь одурачить меня. Я был там и видел все своими глазами. Я разговаривал с инспектором Клерраром вчера в Понтобане.

Он постарался уйти от ответа:

— Ну хорошо, тогда я вам не нужен.

— Я хочу услышать объяснения. Почему вы приставили полицейских охранять старую вдову? Мадам Сульт?

Он притворялся, что с трудом понимает мой английский, затем пожал плечами, подразумевая, что все это не важно. Я уловил краткий момент раздражения, но он взял себя в руки.

— Почему, месье? Потому что она попросила меня об этом.

— А зачем?

— Зачем? Это дело полиции. — Его рот превратился в тонкую ниточку. — Она богатая женщина, ей стоит просить защиты. Это все, что я могу рассказать.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать: «Жаль, что у вас личные проблемы, но не заставляйте меня заходить так далеко».

Помню, я долго разглядывал эти три пустых лица. Они вполне могли сойти за суд присяжных, подвергающих сомнению мое здравомыслие.

— Еще один вопрос, инспектор. Вы в курсе того, что мадам Сульт все еще является владелицей дома, откуда исчезли дети? Что это значит, как вы думаете?

Он прочертил круг на столе указательным пальцем, будто что-то стирал.

— Значит? Я думаю, ничего. Это просто совпадение.

— И тем не менее вы охраняете ее?

— Это отдельное дело. Дело полиции. Оно не имеет никакого отношения к этому дому. Она владеет, позвольте заметить, несколькими домами.

— Но одно из них оказывается тем местом, где ее дети были… обнаружены. В лесу. Вы сначала сказали мне — два ребенка, затем один. Вы солгали мне, инспектор, и не сказали, чьи это были дети.

Он откашлялся:

— Не следует путать факты и валить их в одну кучу.

— Факты? Какие факты вы представили мне с тех пор, как исчезли мои дети? Никаких. Даже никаких намеков. Разве что тот несчастный ребенок в карьере, за многие километры отсюда. Все ваши поиски и проверки, газетные розыски и призывы к возможным свидетелям…

— Пожалуйста…

— Что они дали, какую информацию или улики? Черт бы все побрал. И в итоге вы останавливаетесь на том, что подозреваете меня.

— Это подозрение, может быть, все еще в силе, месье. Пока мы не докажем обратное, — язвительно произнес он.

— Послушайте, вы показали мне то место в лесу, это ужасное место. Зачем вы это сделали?

— Это тоже дело полиции, — ответил он.

Из вредности, должно быть, или с целью обвинить меня. Странным образом я был благодарен ему за это, так как, не сделай он этого, я никогда бы и не задумался обо всем, что стояло за этим.

Ле Бреву, казалось, очень хотелось задобрить меня:

— Что касается мадам Сульт, то здесь нет никакой тайны. Она старая и всего боится. Она просит полицию помочь и платит за охрану. Это один факт. В прошлом у нее были дети, которые стали, как бы сказать… буйными. Один из них поджег себя. Это другой факт. Она скорбела по нему, на этой почве даже немного сдвинулась. Несчастный случай произошел около того дома, где вы жили. Не знаю почему, но она не захотела продать его. Третий факт: она не могла жить там дальше. Поэтому место стало приютом для отдыхающих. Там останавливалось много людей. Вы понимаете? — Как будто для того, чтобы подчеркнуть собственные слова, он медленно произнес: — Эти вещи не взаимосвязаны.

Но я не верил ему.

Его глаза, казалось, стали еще глубже.

— Надеюсь, что вы не будете делать глупости.

Два его молодчика улыбались, как бы говоря: «И не вздумай выкинуть какую-нибудь американскую выходку: мы тебе не доверяем».

— Что я могу сделать? — вежливо спросил я. — Я потерял детей. Мне нужно рассеять подозрения, падающие на меня.

— Никто вас не обвиняет, месье. Дело не закрыто. Мы продолжаем искать.

Глядя на него, я прочел на его коричневом лице и злорадство, и негодование, прежде чем он отвел от меня взгляд и забыл обо мне, как будто меня там и не было. Он барабанил пальцами по столу, и я почувствовал, что мои предубеждения только усилились. Он был человеком, готовым лгать и скрывать. А связующим звеном, как я понял, между теми давними смертями (или смертью) и исчезновением моих детей, между домом в Шеноне и особняком в Гурдон-сюр-Луп, между Ле Бревом и его бывшим коллегой Элореаном, связующим звеном была старая женщина, которую я пока так и не смог увидеть.

Я опять поехал в горы, в деревню Гурдон-сюр-Луп. Было уже темно и так облачно, что, казалось, машина едет в углублении, прорезанном фарами. Каменные дома и деревья, похожие на заколдованные, появлялись на мгновение в желтом свете фар и потом так же быстро исчезали, оставаясь в мире полутеней. Дорога проходила через заброшенную долину и петляла вверх; окрестный пейзаж походил на лунный. Эта земля хранила немало тайн и одна из них — трагическое исчезновение моих детей.

В полночь я добрался до деревни и, свернув за угол, направился к центральной площади. Было еще тепло, но кругом уже все опустело. Единственный подвешенный уличный фонарь отбрасывал слабый свет на дорогу и на три деревянные скамейки, около которых не было ни души. Магазин и кафе давно закрылись, а шпиль церкви казался космической ракетой, готовой к старту на вершине пускового устройства. Невдалеке стоял знакомый микроавтобус «рено» и несколько заехавших сюда случайных машин. Легко представить себе глаза и уши за закрытыми окнами, наблюдающие за тобой в этой ужасающей тишине. Не обращая внимания на возможную слежку, я поехал прямо по дороге к особняку.

Я вспомнил, что говорила Эстель о засаде, о кровавой бойне где-то в этих краях, когда французские партизаны напали на немцев и сами были окружены. Сейчас, одному в ночи, было легко себе представить крики и выстрелы, раздававшиеся в деревне. Эсэсовцы уничтожили все дома, оставив лишь церковь с мемориальной доской и память о злодеяниях, хранящуюся за этими вновь отстроенными фасадами. И мадам Сульт.

Я подъезжал к стене — длинному белому периметру ее владений, за которой где-то прячутся жандармы. Стену я воспринимал как вызов, как посылку, которую нужно открыть, не зная содержимого: такое же отвратительное возбуждение возникает при парашютном прыжке с самолета и приземлении в тумане.

Я остановил машину метров за двести до закрытых на замок темных ворот и поставил на обочине. С выключенными фарами заметить ее было трудно, но какие-то никелированные части слегка отсвечивали. Теперь у меня был наготове карманный фонарик. Ночь выдалась черной как смоль. Я вытащил складную лестницу и покинул машину.

В темноте я пересек дорогу и пошел вдоль забора. Кровь прилила мне к голове, когда я разложил лестницу и нашел провод сигнализации наверху, над двумя слоями колючей проволоки, над полоской битого стекла. Об этом я позаботился, прихватив одеяло, кусачки и перчатки. Я рисковал нарваться на обитателей сторожек, но рассуждал, что в это время ночи они не ждут посетителей. Даже если сработает сигнализация, они подумают, что это ложная тревога, что провод случайно задела какая-нибудь птица.

Тем не менее я чуть в штаны не наложил, когда вытащил кусачки и перерезал провод сигнализации, затем обернул одеяло вокруг колючей проволоки, возвышающейся над стеной. Сидя верхом на стене, я прислушивался к малейшим звукам. Голоса? Лай? Но все было тихо, и, подтащив лестницу, я поставил ее с другой стороны ограды. Мне не особенно хотелось прыгать с такой высоты. Лестница скользнула по стене, а затем я спустился по ней со свернутым одеялом в руках.

Часы показывали четверть первого, и я находился на ее территории. Внутри. Сигнализация перерезана, что может привлечь внимание и поднять тревогу, и я постарался замести следы. На секунду я позволил себе включить фонарик, он выхватил из темноты тощие деревца, которые, видимо, выросли здесь сами по себе. Неизвестно, как далеко тянется эта поросль. Надо быть осторожным.

Лестница аккуратно сложилась, но алюминиевые планки на ней поблескивали. Я обругал себя за то, что не покрасил лестницу, и решил нести ее с собой дальше, сквозь деревья.

Уже 12.19. Начинаю терять время, с трудом пробираясь от стены сквозь заросли папоротника. Где-то там впереди дом.

Замираю и прислушиваюсь. Ничего не слышно и не видно. Кажется, что никакой сигнализации не было, провод не подключен, а охранники спят глубоким сном. Неужели я обманул их?

Я понял, что уговариваю себя: шагай, Джим, пошли они все к чертям. Они никогда не додумаются, что сюда можно проникнуть. Но именно за этим я и пришел: узнать, что здесь происходит.

Я пробирался сквозь деревья, взвалив на себя лестницу и одеяло. Деревья стали выше и росли гуще, будто выше по склону земля становилась более плодородной. Маленький перелесок помогает скрыться от глаз, но замедляет продвижение вперед.

Неожиданно я вышел на дорогу — бетонированный подъезд к дому, белеющему впереди.

Подождать. Опять прислушаться. Никаких голосов или шума машины — я скрестил пальцы на счастье. Я шел по краю дороги, поближе к деревьям, чтобы слиться с ними, если возникнет такая необходимость. Дорога закруглялась и вела прямо к закрытому дому. Все мое тело напряжено. Этот дом — финишная черта. Дом, куда никому не было входа, с охранниками Де Брева на территории, которых я, правда, пока не замечал. Я пробирался через траву, растущую по обочине, медленно и осторожно обходя случайные ветки, которые, казалось, пытались преградить мне путь. Жуткая, грозная чернота, что-то шуршит среди теней.

Я шел, должно быть, минут пятнадцать, все еще неся с собой лестницу, стараясь не издавать ни звука, и наконец увидел дом, неясно вырисовывающийся во мраке, ни одно окно не освещено. Трудно поверить, что кто-то живет в нем. Я притаился среди деревьев. Теперь можно различить размеры особняка — длинное двухэтажное здание с портиком с четырьмя колоннами. Все ставни захлопнуты. 12.39 на часах в темной бархатной ночи.

Когда я увидел этот особняк, меня вдруг пробрал озноб. Что, во имя Господа, я здесь делаю? Человек, который потерял детей и отказывается ехать домой. Человек, который тайком пробрался во владения отшельницы, наследницы состояния Сультов, только потому, что она владела тем домом, который мы с Эммой однажды сняли? Разве это все? А ее собственные исчезнувшие дети, спросил я себя, и почему ее так охраняют? Я пообещал Эмме, что вернусь домой, но только после того, как выясню все до конца.

Я решил спрятать лестницу и одеяло под четырьмя деревьями, метров за сто до дома. Старое необычное дерево — серебристая березка с ампутированной веткой — послужит мне ориентиром. Я спрятал под ним лестницу, положив сверху одеяло, и все это накрыл сверху папоротником. С меня лил пот. Закончив, я выпрямился и прислушался. Ничто не двигалось в темноте, в этом душном воздухе, который обещал жаркий день и еще одну грозу в горах.

Избавившись от лестницы, я направился к дому. Белые колонны портика мерцали, как свечи, а я то выходил из-за деревьев, то заходил за них. Тишина стояла полная, будто дом покинули и в мире никого не осталось. Но я знал, что это не так.

Ну вот я и добрался до дома. Сердце мое то замирало, то стучало быстро-быстро, как неисправный мотор. Никто не вышел. Я пробежал по траве и заскользил около ступенек, тяжело дыша. Матово поблескивавшие колонны оказались всего-навсего побеленными деревянными столбами, они возвышались над ступеньками, ведущими к дверям, по бокам которых тянулись закрытые окна. Только мысль о детях остановила меня от панического бегства, я заставлял себя продвигаться дальше, пробираясь вдоль фасада. Все окна наглухо закрыты. Кто-то, должно быть, закрывает их каждый вечер и открывает утром — старомодные деревянные жалюзи, похожие на стиральную доску. Четыре высоких окна по обе стороны двери, через которые не пробивалось никакого света.

Уже 12.52.

Что я надеялся найти? Не знаю. Я дошел до угла, где по фасаду спускались водосточные трубы, как трещины в скале, и продолжал обход с фланга. Когда я приезжал сюда с Эстель, то заметил эти боковые крылья, образующие внутренний двор. За углом оказались еще четыре прямоугольных окна и дверь посередине, западное крыло стояло недостроенное.

Три окна были темными, а в четвертом виднелся свет, слабо пробивающийся через жалюзи. Сердце у меня начало биться с удвоенной силой. Я стал приближаться к свету. Низ окна был на расстоянии метра с небольшим от земли, и, будь оно открыто, я мог бы легко заглянуть внутрь. Сейчас же виднелись только лучи света, пробивающиеся из комнаты. Но можно слушать. Я различал голос старой женщины, плачущий, стонущий и причитающий. Мадам Сульт.

Мадам Сульт, мать, которая потеряла детей. Сульт, вдова. Сульт, скорбящая отшельница. Сульт, владелица снятого нами дома, которая указала в анкете возраст детей.

Я попробовал повернуть ручку боковой двери, но она, конечно же, оказалась заперта, а отпереть нечем. Тяжелое, твердое дерево — потребуется целая армия, чтобы сдвинуть ее с места. Единственное мое орудие — маленькие кусачки, купленные в Сен-Максиме.

Может, поискать другой вход, где-нибудь дальше в конце крыла? Временная стена окаймлена деревянной подпоркой. Дальше пустой двор до сторожевых домиков. И могильная тишина.

Я знал, что мне нужно во что бы то ни стало проникнуть внутрь, как будто мои дети звали меня, их тоненькие голоса звучали у меня в ушах.

Почти у угла здания между лесами я обнаружил еще одну дверь, которая, без сомнения, вела из кухни во двор. Я попробовал и эту ручку — закрыта либо на ключ, либо на защелку, но я вытащил кусачки и попробовал открыть ими. Может, дверь не была закрыта, а может, кусачки помогли, но я точно услышал щелчок. Когда я снова нажал на ручку, она мягко подалась, и дверь приоткрылась. Поток затхлого воздуха овеял мое лицо, как будто из помещения, которое давно не проветривали.

Сразу же появилось желание убежать. Я услышал какой-то первобытный запах, смешанный запах земли и плесени, немытой плоти, сырости и фекалий, и за всем этим еще что-то, чего я не мог распознать. Может, это мои обостренные чувства или все же запах дыма?

Дверь закрывалась старым ключом на врезной замок, и кусачки открыли его: я услышал, как замок вернулся в исходное положение и тяжелый ключ упал на ковер. Я постоял в дверях, сбитый с толку этим ужасным запахом, который явно исходил из той комнаты, где горел свет. А затем вошел внутрь, закрыв за собой дверь. Я очутился в черном туннеле, будто попал в склеп. Я достал карманный фонарик и трясущимися руками зажег его. Увидел на ковре упавший ключ и раскрученные болты на верху двери. Тонкий луч света бежал впереди меня по коридору, полному теней, где ничто не двигалось, но теперь хоть можно различить двери по обе стороны коридора, высокие двери, ведущие в большие комнаты. Первая слева от меня была открыта и я заглянул туда: пустая судомойня или ванная, заставленная тяжелыми раковинами и оцинкованными корытами. Странный запах исходил явно не отсюда.

Я старался успокоиться и осторожно продвигался по коридору, мимо закрытых дверей. Пол покрывал коричневый ковер, стены были того же грязного цвета, но луч фонаря светил недалеко. Я пробирался сантиметр за сантиметром, настороженный этой зловонной атмосферой, этим запахом старости и упадка. Возможно ли, что исчезновение моих детей связано каким-то образом с этим моргом? С этим больничным паленым запахом?

В конце молчаливого коридора находилась комната, где горел свет. Дверь оказалась тяжелой, дубовой, со старинной медной ручкой, в то время как вторая, прямо напротив, выкрашена в белый цвет, за ней могла быть медсестра или что-нибудь там медицинское. Я помедлил. Запах стал еще сильнее, смесь миазмов старой плоти, вони сожженной бумаги и этого особого зловония, которое, как я обнаружил, исходило из этих затхлых покоев. Из-за дубовой двери слышались звуки и пробивались лучи света. Посмотрев на часы и увидев, что уже час, я выключил фонарь и очутился в кромешной темноте, наполненной тайнами.

Из комнаты продолжало доноситься какое-то шуршание, вроде мышиной возни. И затем этот скулящий плач, который я слышал снаружи через закрытые жалюзи, хриплый голос старой женщины, которая пела или причитала:

— Ох… ах… да… так… мы… ах… я…

В звуках не слышалось никакого смысла, никакой связи, но она их произносила, как будто знала, что хотела сказать, но не могла выговорить.

Очень мягко я повернул ручку и приоткрыл дверь. Миллиметр за миллиметром она поддавалась, и я услышал, как открылся замок.

Бормотание продолжалось, а зловоние усилилось. Тот же запах, который чувствовался в коридоре, сейчас превратился в запах разложения, испражнений, немытого тела и сгоревшей бумаги.

Я толкнул дверь и заглянул внутрь.

Это была большая квадратная комната, почти без мебели. Высоко под потолком светила всего одна лампочка в плафоне, защищенном решеткой. Пол из простых досок, не покрытый ковром, почерневший и усыпанный пеплом, пропитанным мочой. Но мои глаза были прикованы к углу, где на большой железной кровати лежал человек, размахивавший руками, сложенными в молитвенном жесте. Это была женщина. Пока я стоял в дверях, она, видимо, осознала мое присутствие, и шум усилился:

— А… мы… ах… не…

Нечленораздельные звуки, приглашающие меня подойти к хрупкой фигуре, прижатой к постели ворохом одеял и толстым рельефным покрывалом. Она представляла собой жалкое зрелище, персонаж из моих страшных снов, с большими выпученными глазами, жиденькими белыми волосами, через которые просвечивала кожа черепа, изнуренное запаршивевшее лицо с бордово-коричневыми отметинами времени и сухими болячками, которые она поддевала своими длинными, нестриженными ногтями, похожими на птичьи когти. Самым сильным впечатлением было ощущение распада, в этом едком зловонии одряхления, который забивал мне ноздри и горло, и это тело, в котором уже ничего нельзя поправить.

Поднялась тощая рука, как бы приглашая меня осмотреть окружающую обстановку. Без сомнения, передо мной лежала легендарная мадам Сульт, женщина, охранявшаяся Ле Бревом, пережившая трагедию Освобождения, спасавшая своих детей от толпы, которая штурмовала другой, более фешенебельный особняк, бывший когда-то ее домом.

— Ха… ха…

Булькающие звуки подсказали мне, что она в сознании. От нервного напряжения, зловония комнаты, запаха распада я просто задыхался и ушел бы назад, если бы только мог. Это никакое не колдовство превратило меня в камень, а хрупкая старая женщина, которой уже практически невозможно ничем помочь, которая находилась на грани жизни и смерти, и все же… все же. Я осматривал комнату, застыв в дверях, мои собственные чувства, казалось, обострились — я впитывал каждую деталь: вот краска, облезающая с железных прутьев кровати; коврик на полу, единственный предмет, прикрывающий черные доски; деревянное кресло; свет, падающий с потолка; голая лампочка за решеткой; высокий потолок и старая женщина под ним, у которой загибаются ногти, как когти у птицы. Она извивалась под покрывалом, следя за мной сумасшедшими глазами, бормоча что-то на языке, понятном только ей одной. Я бы ушел и убежал навсегда подальше от этой комнаты и этого дома, если бы не одна вещь.

Сначала я заметил одежду, брошенную на грязный пол, я видел это грязное повседневное барахло и пару старых женских туфель. Но не только их. Там были еще две пары обуви, вид которой вызвал у меня волну ярости — я узнал ее, эту обувь. Кроссовки, которые носил Мартин, и пара сандалий Сюзанны. Они аккуратно стояли рядом с одеждой старой женщины. И она как будто поняла, ее бормотание стало громче и выше:

— Ха… ха… хе… хе…

Несмотря на зловоние, исходившее от кровати, я подошел, чтобы осмотреть обувь, дотронуться до нее и убедиться, что не ошибся, и, когда сделал это, дверь сзади меня вдруг открылась. Я обернулся, какая-то темная фигура — не поймешь, охранник или медсестра — быстро метнулась вперед. Какая, к черту, медсестра, здоровенный верзила! Я попытался обежать его сбоку, но он накинулся на меня с кухонным ножом, с огромным резаком, которые сделаны специально для начинающих мясников. Не помню, кричал ли он, запомнился только свист ножа у меня над головой. Я увернулся и побежал. Фигура, одетая во все черное — свитер под горло и брюки, казалась огромной, она угрожающе надвигалась на меня. Я уловил его горячее дыхание, но лишь его ужасные черты отпечатались в моем сознании. Черты, или, скорее, их отсутствие: сначала я не понял, я был слишком озабочен, спасая свою шкуру, когда человек пролетел мимо и развернулся опять с ножом в руке, гора мускулов, широкий, смертоносный. У него было орлиное желтое лицо с раскосыми китайскими глазами, нереальное, без всяких эмоций, похожее на маску. Нарисованная маска, скрывавшая его нос и рот, блестели только глаза какого-то загнанного животного.

Я вскрикнул и бросился прочь через распахнутую дверь. Он помчался вслед, монотонно бормоча что-то, как старая женщина, но я умудрился захлопнуть за собой дверь. Свет, комната, запах, угрозы — все в момент вылетело из головы, пока я бежал в попытке спастись по темному коридору. Я слышал, как это чудовище кричало в спальне, но добежал до конца коридора быстрее, чем скорый поезд.

— Уа… хе… э…

Этот сумасшедший произносил звуки нараспев, ему вторила старая женщина.

Теперь я знал, что это за люди, которые выкрали моих детей. Я бежал так, будто черт гнался за мной по пятам, вытащил ключ из выходной двери и запер ее снаружи. Казалось, стены задрожали, когда он в ярости пытался прорваться за мной, а потом начал колотить по двери кулаками. Ничто прежде не могло подготовить меня к встрече с безнадежно больной старой женщиной, к сумасшествию гиганта, вооруженного кухонным ножом.

На улице я глубоко вдыхал ночной воздух, затем все бежал и бежал через деревья, прочь от этого кошмара, от ужасной старой женщины, ее сумасшедшего смертельно опасного телохранителя и от обуви моих детей, оставшейся там.

Мне показалось, что я провел в машине, задыхаясь под одеялом, целую вечность, хотя прошло не более часа. На меня надели наручники, и обращались со мной, как с закоренелым преступником. Я потерял всякую ориентацию, слышал переговоры по радио, но не мог понять, что говорят. Машина замедлила ход и въехала куда-то, остановилась, и меня повели по неровному асфальту в какое-то помещение. Кто-то открыл дверь. Затем наручники сняли. Дверь захлопнулась, одеяло упало к моим ногам. Я увидел кровать. Две кровати.

Это была небольшая комната, через окно виднелось светлеющее небо, небо раннего утра. На деревянной тумбочке в изголовье кровати лежали мои часы и бумажник. Все это я успел заметить, прежде чем снова открылась дверь. Вошел вооруженный жандарм, которого сопровождала темноволосая медсестра.

— Где, черт возьми, я нахожусь?

Маленькая комната с двумя кроватями, с белыми стенами и голубыми занавесками.

— Понтобан. Больница, — сказала медсестра по-английски.

— Больница? Почему?

— Старший инспектор попросил нас, — сказала она. — Вас искусали собаки.

Я присел на кровать и ощупал руку. Сестра сделала укол, приложила ватку и стала суетиться. Она проверила пульс и сунула мне градусник подмышку. Боже мой, может, я заразился бешенством, то, чего боялась Эмма, когда Сюзи нашла котенка в наш первый день. Сюзи! Ее сандалии!

— Мммм… Мне надо идти… Мммм…

Сестра встряхнула градусник и попробовала еще раз.

— Не разговаривайте, месье! — прикрикнула она. — Укусы — это плохо.

Но не настолько плохо, как я думал. Может, они не понимали. Не было ничего нелогичного в моих рассуждениях, когда я сидел там на кровати, вспоминая то, что видел.

— Послушайте… Боже…

Температура явно нормальная, и сестра осталась довольной, приказав мне сидеть спокойно. Жандарм присел на стул около двери. Я закрыл глаза и прислушался к ее шагам по линолеуму.

Нет, с моей головой вроде все в порядке. Я осторожно потрогал руку. Не так уж плохо. Просто синяк и небольшой укус. Изо рта не шла пена, только если при воспоминании о той обуви. Нужно уходить отсюда. Нужно вернуться.

Затем дверь опять открылась.

— Эмма!

Светлые волосы у нее немного отрасли, обрамляя лицо. На ней было платье с длинными рукавами, прямо из английского лета, и я почувствовал огромное облегчение, чуть ли не детскую радость оттого, что увидел ее здесь.

— Эмма?

Я обрел дар речи и способность мыслить. Она присела на другую кровать и дотронулась до моей руки, как будто сомневаясь, что я настоящий. Я протянул руки, чтобы поцеловать ее, но что-то ее удерживало.

— Эмма, — пробормотал я. — Милая моя, как ты узнала? Как ты попала сюда?

— Инспектор Ле Брев, — отозвалась она. — Он приезжал ко мне. В Англию.

— В Англию?

Теперь я понял, почему отсутствовал старший инспектор и почему Эмму было невозможно найти.

Она мрачно кивнула. Моя эйфория исчезла — что-то было не так.

— Эмма, в чем дело?

Моя жена, мой дом и страна, ставшая мне второй родиной, все, ради чего я работал и жил — все это вернулось ко мне по милости инспектора Ле Брева. Я похолодел.

— Ты вел себя как дурак, — сказала она. — Я предупреждала тебя не делать глупых поступков.

— Эмма, Бога ради, что происходит?

— Эта женщина. Это она посоветовала тебе поехать туда.

— Эмма, я нашел детей…

— Не ври, — перебила она. — Они умерли.

Ле Брев, должно быть, вселил в нее свои подозрения и привез сюда шпионить за мной. Сволочь.

— Эмма, послушай. Я нашел их обувь, две пары.

— Что ты сделал с ними? — спросила она.

Я ошалел.

Сделал с ними?

— Ты знаешь, где они…

— Конечно, знаю.

— Ты убил их, — отчеканила она. — Ты ненавидел их. Ты хотел убить их. Чтобы уехать и жить с этой… женщиной, с этой… шлюхой.

— Эмма, ты сошла с ума…

— Нет. Это ты сошел.

— Дорогая, ты должна поверить мне. Я был в особняке Сультов…

— С этой женщиной. Я видела вас в машине.

— Я вернулся туда этой ночью, проник внутрь и нашел обувь детей. Вот как это случилось.

Я показал на руку.

— Не верю. Где она? Где обувь?

Я пытался объяснить, но она не слушала уже. Как может она поверить истории с этим домом в горах, который никогда не видела, с безумной старухой и человеком в маске? Все, что знала Эмма, это то, что я был там с Эстель, а затем меня привезли сюда, искусанного собаками, как какого-то преступника.

— Говорю тебе, что я видел их обувь.

— Ты лжешь. — В ее глазах стояли слезы. — Держись подальше от меня. Ненавижу тебя. Ненавижу!

— Эмма, дорогая!

— Не называй меня дорогой. Между нами все кончено.

— Нет, Эмма, дорогая, я найду их. Послушай меня!

Внезапно я осознал — я должен был это знать, — что жандарм записывает наш разговор на пленку. Но мне теперь было все равно.

— Ты специально все подстроил, чтобы детей похитили…

— Их отвезли в особняк Сультов…

— Ты это устроил. Поэтому ты и вернулся туда. Ты скрывал их. И их убили.

— Нет. Нет. Нет. — Я мотал головой, пока она не заболела. — Я был там, чтобы найти их.

Эмма, как натянутая струна, напряженная, повторяла, как автомат, урок, заученный под диктовку Ле Брева.

— Ты хотел остаться во Франции, с этой женщиной, чтобы избавиться от них. А затем отправить меня домой.

— Эмма, это чушь. Я остался здесь, чтобы искать их.

— Ты остался здесь, потому что она направляла тебя.

— Нет.

— О да! Я видела, как ты выходил из квартиры этой шлюхи. Полиция следила за тобой все эти дни.

Эта сволочь, это дерьмо Ле Брев. Я вспомнил, как заметил прошлой ночью женщину, напоминавшую Эмму, она еще пряталась около отеля, перед тем как я отправился в Гурдон.

— Эмма, сколько дней ты находишься здесь?

— Четыре дня.

— Четыре дня! И ты не дала мне знать?

Четыре дня. Она видела, как мы с Эстель пришли в ее квартиру, после того как я поговорил со старым доктором Раймоном и получил первый намек на состояние рассудка мадам Сульт. Ле Брев дал ей возможность увидеть это.

— Ты спал с этой женщиной! Не отрицай этого!

Я не мог и не стал бы отрицать, но как я мог объяснить не только минутное увлечение, но и сексуальность, которую Эстель пыталась использовать, чтобы остановить меня, предостеречь от посещения этой старой женщины в Гурдон-сюр-Луп?

Ле Брев пытался поймать меня, используя мою жену в качестве подсадной утки, чтобы получить подтверждение своих подозрений. Я расхаживал по комнате. Жандарм увидел выражение моего лица, и его рука потянулась к кобуре.

— Эмма, неужели ты думаешь?..

— Ты спал с ней!

— Эмма, дай мне еще один шанс. Пойдем со мной, и мы найдем детей.

Я просил и умолял жену. У нее на лице появилось озадаченное выражение. Голосом не громче шепота она с усилием произнесла:

— Я больше ничего не знаю. Ле Брев говорит, что ты выдаешь себя. Он спрашивал, зачем ты выходил из дома, почему у тебя была мокрая пижама в ту ночь, когда это… случилось. И еще спрашивал, зачем ты остался, когда здесь нечего делать, кроме как… с этой женщиной.

— Эмма, но ты же не можешь поверить…

Она высморкалась, чтобы перестать плакать. Казалось, что мы остались на Земле единственными людьми, брошенными, потерпевшими кораблекрушение и оказавшимися в этой белой больничной комнате.

— Зачем ты ходишь к этой женщине? Что ты нашел в ней?

Ее слова отчаяния упали в пропасть между нами. Бывают моменты, когда невозможно посмотреть в лицо правде.

— Мне нужна была помощь… — пробормотал я.

Но Эмма не знала пощады:

— Зачем было спать с ней?

Я вспомнил, как просто Эстель предложила свою любовь, когда я очнулся в ее квартире, после того как меня отделали молодчики Ле Брева. Я чувствовал себя очень одиноко тогда и был готов пойти ей навстречу.

Я посмотрел Эмме в глаза, в которых отражалось страдание от собственных сомнений.

— Не знаю, — признался я. — Прости меня, Эмма. Ради Бога, прости.

— Простить? И забыть, что ты сделал с детьми?

Эмма крепко сжала губы.

— Эмма! Мы с тобой найдем их!

— Найдем их тела.

— Не знаю. Но они в особняке той старухи.

— Этого не может быть.

— Эмма, пойдем туда.

Она посмотрела в сторону, ее глаза прикованы к какому-то далекому пейзажу. Я подумал, что она сейчас в раздумье, действительно ли она верит, что я бросил ее ради какой-то француженки.

— Эмма, — умолял я. — Дорогая, я люблю тебя.

— Докажи это, — бросила она.

— Эмма, послушай, ради Бога. Я проник в это место. Я видел их кроссовки и сандалии.

Она, казалось, репетировала свою речь:

— Инспектор Ле Брев подозревает, что ты можешь быть замешан в это дело. Мы видели, как ты вышел прошлой ночью… Его люди арестовали тебя.

— Там был сумасшедший с ножом, который пытался убить меня. С маской из желтого пластика на лице.

— Я не верю тебе. Ты все придумываешь. Стараешься сбить меня с толку.

— Эм, меня чуть не разорвали на куски собаки в имении Сультов. Посмотри на руку.

Она опять уставилась на меня, будто стараясь решить, какой истории верить, моей или Ле Брева.

— Старший инспектор сказал мне, что они подобрали тебя после того, как ты проник в дом. Это правда?

— У них были сторожевые собаки.

— Собаки?

— Немецкие овчарки.

Я чувствовал боль от укусов.

— Что ты делал там?

— Эмма, ты должна мне верить. Я пытался найти детей.

Она встала и подошла к окну.

— Пытался найти или спал с этой женщиной? С этой шлюхой?

— Бога ради, это все не так. И никогда так не было.

— Ты разбил нашу семью, — отрезала она. — Уничтожил нашу любовь.

— Эм, пожалуйста. Это неправда. Послушай. Дети были там. Их привезли в дом Сультов.

Она все еще не верила:

— Так много лжи. Надоело.

— Эмма, это какой-то бред. Я люблю тебя. Люблю детей. Я пытался найти их, а меня избили, травили собаками. Все, что ты сделала, — это вернулась к своим чертовым родителям.

— Ты полное дерьмо.

— Эмма, я не хотел тебя обидеть. Просто хотел сказать, что мне нужно было остаться. Я должен найти их. Давай вместе поедем в Гурдон.

— Лучше расскажи это полиции.

— Не доверяй Ле Бреву. Он завяз в этом деле по уши. И вся местная полиция.

И пусть они и это запишут.

Эмма нахмурилась:

— Тогда зачем он привез тебя сюда?

Этого я понять не мог. Охранники могли перерезать мне горло и выкинуть кишки в выгребную яму. Но они все же были полицейскими. Кто-то не дошел до конца во время того нападения в лесу и отступил прошлой ночью. У Ле Брева все-таки есть какое-то подобие долга, хотя и деформированного и жестокого. Почему он охраняет эту сумасшедшую женщину?

Я попытался рассказать Эмме все, что знал, о детях мадам Сульт, о мемориальной доске с именем Марселя. Всю эту кровавую историю, которая вела к особняку с закрытыми ставнями.

— А сейчас пойдем со мной, чтобы найти их.

Я нежно обнял ее, пока мы стояли там с единственным свидетелем в лице жандарма, который смотрел из окна на больничный двор. С грузовика разгружали белье.

— Эмма, ради детей давай попытаемся еще раз. Пойдем со мной в дом.

Я увидел, что она плачет.

— Если их там нет, — наконец промолвила она, — между нами все кончено.

— Ага! — Вернулась маленькая медсестра в черных колготках еще с одним полицейским в форме. — Если месье отдохнул, вас хочет видеть старший инспектор.

Эмма держалась за меня, как будто не была уверена, что устоит на ногах.

— Старший инспектор ждет, — настаивала сестра.

Я был слишком занят, целуя Эмму, несмотря на боль в руке. Наконец Эмма освободилась от меня и отступила назад.

— Он привез меня сюда к тебе и ждет в машине на улице. Он попросил меня пойти первой.

На случай, если нас смогут записать на пленку, подумал я. Как он мог и обвинять, и помогать мне одновременно? Я размышлял об этом и выкинул из головы мысль, что все еще был подозреваемым.

— Насколько я знаю… он сам мог все это сделать.

— Джим, тебе нужно сотрудничать с ним. Ты не можешь позволить себе ожесточаться.

— Ожесточаться? Неужели ты ждешь, что я прощу полицейского, который охраняет место, где исчезли мои дети? Где они? Может, уже в могиле?

— Не говори так.

У нее перехватило дыхание, но она потихонечку переходила на мою сторону. Я чувствовал тянущую боль в руке на месте укусов.

— Пусть убирается к черту.

Она покачала головой:

— Джим, ты должен поговорить с ним.

Новый полицейский все еще ждал, вертя в руках кепи. Симпатичный молодой человек.

Эмма нашла мою руку.

— Хорошо, — согласился я неохотно. — Пусть войдет.

Ничто так не страшно в жизни, как полное, безграничное отчаяние. Абсолютное и полное отчаяние. Я винил Ле Брева в том, что он не мог разыскать детей, не спас их. И боялся, что потеряю Эмму, если не найду никаких улик в этом особняке.

— Я сделаю все, что в моих силах, — холодно произнес Ле Брев. — Сделаю все, как надо, не сомневайтесь. Вы оба можете сопровождать полицию. Но сначала вам надо отдохнуть, а мне необходимо время, чтобы подготовиться.

Он изучающе смотрел на меня. Я видел, что он спрашивает себя, не я ли подложил туда эти туфли и чего же я на самом деле добиваюсь.

— Черт возьми, инспектор, неужели вы не понимаете, как важно выиграть время? Если мои дети там, я хочу найти их сейчас же. Сегодня, а не завтра. Неужели вы не понимаете — сегодня!

Его глаза холодно изучали меня. Затем он кивнул и вышел, чтобы проконсультироваться с кем-то, а я почувствовал неуверенность Эммы, смесь подозрения и страха, охватившие ее.

— Дорогая, ты должна мне верить.

Она не ответила и стояла в полном оцепенении, пока сестра принесла бокалы с апельсиновым соком. Я думал о своих обязательствах, о своем долге перед ней, перед Бобом Доркасом, перед тем, что осталось от нашей семейной жизни. Я смотрел на нее и надеялся.

Ле Брев вернулся, и жандармы вышли.

— Врач говорит, что это зависит от вас, месье. Вы сможете поехать туда после обеда, если я все организую?

— Дайте мне чаю, — ответил я.

Следующий час был полон боли, физической и моральной. Попытавшись пошевелить рукой, я чуть не потерял сознание от боли, но я все же нашел в себе силы умыться и побриться; принесли кофе и булочки, которые мы съели, сидя на кровати. Мы старались говорить об отвлеченных вещах, но снова и снова возвращались к детям.

— Мне страшно, — сказала Эмма. — От того, как Ле Брев смотрит на тебя, а ты на него.

— Мне кажется, он замешан в этом каким-то образом.

— Не говори так.

Я отодвинул пустой поднос и встал.

— Куда ты идешь?

— Позвонить в Рингвуд.

— Зачем?

— Сказать им, что ты здесь. И сказать Джеральду, куда мы едем. На всякий случай.

— На какой случай?

Я улыбнулся. На случай беды? На случай, если Ле Брев попытается заставить нас замолчать раз и навсегда?

— Отец знает, что я здесь.

— Конечно. — До этого я уже додумался. — Я скажу, что нашел в особняке Сультов.

— Нет, не делай этого…

— Почему, дорогая?

— Потому что… — она не закончила фразы. А имела она в виду, несомненно, то, что все еще не верила мне.

— Я все же позвоню.

Нас проводили в пустой кабинет, заставленный шкафами с папками. Жалюзи были опущены, и мне прежде всего захотелось поднять их. Сквозь них пробивался утренний свет.

Мы быстро дозвонились до Джеральда, и я рассказал ему об обуви.

— Правда? — с трудом поверил он. — Совершенно невероятно.

«Господи Боже мой, эти вечно сомневающиеся британцы», — подумал я.

Последовала долгая пауза.

— Это… э-э… место, особняк… Как ты на него вышел?

— Это долгая история. Но в конце концов я проник туда.

— Я думаю…

— Послушай, старик. Дети были там. Мы возвращаемся туда с полицией. Я просто хотел, чтобы ты знал об этом.

— И Эмма тоже едет?

— Она хочет поехать.

Он произнес, приглушив голос:

— Позаботься о ней.

— Конечно, Джеральд. — Я посмотрел на жену, стоящую рядом. — Я люблю ее.

Я положил трубку, и мы пошли по коридору к выходу, у которого, как сказал Ле Брев, нас уже ждала машина сопровождения. Эмма с присущей ей английской сдержанностью не показывала своих чувств на людях.

— Зачем ты ему сказал это?

— Потому что это правда.

— Я о другом. О том, что мы едем туда. Это может оказаться иллюзией, ложной надеждой.

— Возможно. Но это также и для того, чтобы подстраховаться — так, на всякий случай.

Эмма молча стояла рядом со мной, бесстрастно глядя на двор.

— Да пошли они, — вымолвила она. — Почему мы должны их бояться?

Мне захотелось обнять и поцеловать ее, если бы она позволила. Это была моя настоящая Эмма, маленькая ведьма, в которую я влюбился, а не та печальная, взвинченная женщина, которая пришла ко мне в больницу. Пока мы ждали, подъехал на своей машине Клеррар.

— А, месье, мадам. Мы искали вас, — он сиял. — У нас есть необходимые разрешения. Через несколько часов мы будем готовы.

Эмма почему-то сильно побледнела.

— Мадам Фрилинг не передумала ехать?

Я посмотрел на нее и увидел на ее лице все надежды, которые мы тайно лелеем, надежды обмануть смерть. И все наши страхи. Страхи, что, найдя детей или выяснив, что случилось с ними, мы все же можем потерять друг друга.

Мы отправились туда тем же вечером в сопровождении эскорта машин. В первой машине сидели Ле Брев, Эмма и я. В других — Клеррар, заместитель Ле Брева, Констан и несколько жандармов. В таком составе мы выехали из увешанного флагами двора комиссариата и направились на север в горы. Солнце все еще припекало. Мы ехали быстро, мигалка на машине Ле Брева расчищала нам дорогу в эту сухую местность цвета песка.

Мне пришлось признать, что Ле Брев хороший организатор. Жандармы в микроавтобусе «рено» прихватили с собой кирки, лопаты и пластиковые мешки и надели рабочие костюмы. Мы походили на маленькую армию, которая отправилась исследовать особняк в Гурдон-сюр-Луп.

Эмма нервничала, как будто никак не могла решить, кто же из нас врет, или даже кто же из нас настоящий убийца — я или Ле Брев. Мой звонок Джеральду взволновал ее, несмотря на то, что внешне она старалась казаться спокойной. Я сидел рядом с ней на заднем сиденье. Она кусала губы и не позволяла мне дотронуться до нее. Я видел, что Ле Брев наблюдает за нами в зеркало заднего вида.

Ле Брев обернулся:

— Что за мужчину вы видели — того, в маске? Большой или маленький?

— Высокий.

— И вы говорите, он не разговаривает?

— Только мычит.

— Но он бросился на вас с ножом?

— Да, с кухонным ножом.

— А затем остался с той старой женщиной?

— Да, я же говорил вам. Он разговаривал со старухой, а затем бросился за мной.

— Месье, я не могу поверить в это, — он продолжал пялиться на меня, — это невероятно.

— Это ужасно, — прошептала Эмма не столько мне, сколько себе.

— Посмотрим, — пробормотал инспектор.

Маленький караван машин начал свое восхождение среди мрачных, неприветливых гор. Эмма смотрела на виноградники, ступеньками уходившие вверх, и на еле заметную дорожную колею. Мотор натужно ревел, мы с трудом пробирались вверх по долине, которая вела непосредственно в Гурдон, в страну пыли и ящериц.

Ле Брев бросил через плечо:

— Это нехорошие места.

— Знаю. Особенно если вспомнить войну.

Эмма взглянула на меня. Я помог ей надеть жакет, так как становилось прохладно.

— Я видел табличку в церкви.

— А… — Он запустил руку в жесткие, как проволока, волосы. — Это были плохие времена.

— Особенно для Сультов.

Мы въехали на площадь в Гурдон, повелительно сигналя. Несколько одиноких прохожих, пара машин в тени домов, женщины в темных дверных проемах, с вялыми лицами наблюдающие за нами. Мы увидели шпиль церквушки, где я побывал с Эстель. Она возвышалась, как римский собор Святого Петра среди окрестных домов; шрамы, оставшиеся от войны, все еще были заметны на стенах и шпиле храма. Затем мы выехали из деревни и попали в лунный пейзаж, состоящий из каменных стен и каменных долин, дома кончились, и началась ограда владений Сультов.

Ле Брев оживился. Он кивнул на окно:

— Кому захочется жить здесь? Это же кладбище.

— Вы это мне говорите?

Он опять принялся за свои подковырки, развернувшись лицом к нам.

— Хорошо. Я скажу вам, друг мой. Представьте себе, что вы живете здесь, потому что выжили из ума. Вы стары, богаты и не в своем уме и скрываетесь в этой коробке, потому что вы изгой. Логично, не так ли?

— И платите полиции, чтобы она вас охраняла? Натягивала мешки людям на голову?

Опять эта скользкая, едкая улыбка.

— Конечно. Почему нет?

Мы подъехали к большим заржавевшим воротам с домиками-близнецами за ними. Должно быть, Ле Брев предупредил охранников, и они ждали нас. Дежурный жандарм в форме отдал честь и поспешил открыть ворота. По тому, как легко открылись железные створки, было очевидно, что машины проходили через ворота не так уж редко. Я похлопал Ле Брева по плечу:

— В прошлый раз, когда я был здесь, ваши мальчики пытались задушить меня.

— Очень сожалею об этом одеяле, месье. У них был приказ действовать скрытно.

Теперь мы ехали по дороге, которая заворачивала к дому, по ее обочине я пробирался прошлой ночью. Мысль о возвращении сюда взволновала меня, и я не чувствовал боли в руке в надежде и страхе, что наконец узнаю, что же случилось с детьми. Ле Брев, казалось понял мое настроение и помахал ордером, который получил, как он сказал, в префектуре.

— Им придется дать нам обыскать усадьбу.

Мы увидели облезшие колонны дома. Машины остановились у крыльца. Люди Ле Брева стали окружать особняк, как будто Ле Брев ожидал, что таинственный незнакомец вот-вот выбежит навстречу. Но дом оставался молчаливым и угрюмым. Я заметил, что жалюзи на нижнем этаже открыты, но занавески мешали заглянуть внутрь.

Ле Брев поднялся по ступенькам, которые, к моему удивлению, оказались деревянными. Во всех постройках чувствовалось что-то временное, портик со ступеньками и колоннами был словно прилеплен к дому, и это придавало зданию дешевый вид. Я опять подумал о том, почему эта старая женщина, когда еще была в здравом уме, выбрала именно его. Усилия, потраченные на то, чтобы он выглядел шикарным, этот особняк, который терялся в пристройках и строительных лесах, тоже, должно быть, оказались лишь иллюзией, притворством.

Инспектор позвонил, и звонок эхом отозвался в холле, в той части дома, где мне не удалось побывать.

— Мы пойдем из комнаты в комнату, — распорядился он, когда его люди выгрузили инструменты.

Женщина, которая открыла дверь, была одета во вдовью черную одежду и домашние тапочки без задников. Ее лицо походило на те лица, что мы видели на площади в деревне, — вялое, подозрительное крестьянское лицо, лишенное всякого выражения.

— Полиция, — объяснил Ле Брев. — У меня есть все ордера. Я хотел бы видеть мадам Сульт.

Она уставилась на нас: Ле Брев в щегольском светло-голубом костюме, крупный Констан с записной книжкой, медлительный болезненный Клеррар, Эмма и я.

— Это невозможно. Она спит, — резко ответила она. — Она всегда спит днем.

— И просыпается ночью, — добавил я.

— Это не важно. — Ле Брев надулся и выпятил грудь. — Я должен видеть ее. Проводите меня в ее комнату.

Женщина пожала плечами.

— Вы сиделка? — спросила Эмма.

— Я присматриваю за ней по мере необходимости.

Мы прошли через холл, который знавал времена и получше. Когда-то здесь находился вход в фермерский дом, а затем его, видимо, перестроили и расширили. Наверху, над полированной деревянной лестницей, висела пыльная люстра ручной работы. С обеих сторон нависали арки, которые вели в крылья, но интерьер казался серым и пустым. Наши шаги гулко раздавались на мозаичном полу с классическим рисунком: полурыбы-полукони и эльфы. А может, это изображены какие-нибудь богини. Мне было все равно, хотелось поскорее покончить с этим делом.

— Где она? — обратился Ле Брев к сопровождавшей нас женщине.

Та показала на коридор, в который я проник с другого конца, и мы двинулись по нему этакой процессией во главе с Ле Бревом. Когда мы завернули за угол и направились к комнате, где лежала старуха, я увидел, как задергались ноздри у инспектора. Опять ударил в нос тот запах, но не настолько сильный, как во время моего ночного визита, а более приглушенный, забитый моющими и дезинфицирующими средствами. Запах далеко не тот, который обрушился на меня.

— Здесь? — он указал на дверь, в которую я вошел ночью.

Женщина запротестовала:

— Но мадам спит.

— Это не важно, — отмахнулся он и резко повернул ручку. Мы вошли.

Кровать по-прежнему стояла в углу, старуха лежала под покрывалами, но простыни сменили и комнату вымыли. Постелены также свежие ковры, и исчез запах горелой бумаги. Испачканные пеплом доски пола заново отмыты и навощены. Комната представляла собой санитарно обработанный вариант той выгребной ямы, что я видел вчера, а старая женщина лежала очень тихо. Я слышал, как Эмма затаила дыхание.

Я прошел через комнату и уставился на кровать, на мгновение подумав, что, может, сюда подложили кого-то другого. Но нет, все то же старое лицо, с выступившими от старости голубыми венами, череп покрыт редкими волосами, огромные глазные яблоки прикрыты тонкими веками. Мадам Сульт лежала на спине, как статуя, охраняющая потолок, и только едва заметное колыхание груди говорило о том, что она жива.

Ле Брев встал, руки в боки.

— Ну?

— Вы не должны ее тревожить, — предупредила женщина.

— Заткнитесь. Где обувь?

— Какая обувь?

— Черт бы вас побрал, — взорвался я, — обувь моих детей!

Ее лицо было самым глупым лицом на свете, когда она ответила:

— Здесь нет никаких детей.

В полном отчаянии я стал исследовать комнату, выглядывая из окон, залезая в углы, осматривая единственное деревянное кресло, единственный комод, незажженный камин. Я постучал по трубам, и они гулко отозвались.

— Никаких детей? За последние три недели?

Она покачала головой:

— С тех пор как здесь живет мадам Сульт, детей здесь не было.

— Сколько здесь прислуги? — поинтересовалась Эмма.

— За мадам Сульт присматриваем только я и мой муж, да еще Лизетт из деревни, она прибирает здесь.

— На такой большой дом всего двое?

Я видел неприязнь на ее лице и хотел закричать во весь голос, что здесь что-то неладно. Наверняка. Точно.

— Да, мадам.

Она сплела руки, будто приготовилась сделать реверанс.

— И больше никого? Тогда зачем нужна охрана? — спросил я через Эмму.

— Она платит им. Хочет быть одна.

Эмма смотрела на голову на подушке, ей явно было не по себе. Она жалела старую женщину.

— Господи, помоги, — прошептала она.

Сиделка начала суетиться:

— Пожалуйста, вам нужно уходить.

— Только после того, как я обыщу этот дом сверху донизу, — настаивал Ле Брев.

Она развела безнадежно руками:

— Мадам никогда не позволит…

— У мадам нет выбора, — перебил ее Ле Брев. — Так, начинаем.

— Так, — сказал в конце концов Ле Брев. — Будем продолжать?

Он повернулся ко мне:

— Ну что, нет обуви? И психа с ножом тоже нет?

— Я видел и то, и другое.

— В таком состоянии всякое может померещиться… — он посмотрел на Эмму. — Что скажете, мадам?

Но я был не менее упрям, чем старый Шалендар.

— Послушайте, говорю вам, что я все это видел. Две пары обуви. Обувь моих детей.

Ле Брев аккуратно вытер руки о пестрый шелковый платок. Его люди выжидающе сгрудились рядом.

— Как насчет подвала? — спросила Эмма.

— Ну что ж, хорошо. Мы обыщем все пристройки и подвалы.

В полицейских машинах были припасены освежающие напитки, термосы с кофе и печенье, и мы сделали небольшой перерыв, перед тем как продолжить осмотр. Дом как-то давил на нас, душил, и даже Ле Брев, казалось, хотел глотнуть свежего воздуха. Он вышел и встал рядом со мной на деревянных ступеньках, как всегда, замкнутый и подозрительный. Эмма куда-то исчезла.

— Месье, должен вас предупредить, что я не отказался от своих подозрений.

— Говорю вам, что я видел здесь их обувь. Клянусь Богом.

Он пожал плечами и пробормотал:

— Говорить легко. Я все же найду основание, чтобы остановить поиски и отозвать людей.

Вернулась Эмма и включилась в разговор:

— Это будет глупо.

— Почему, мадам?

Я видел, что, несмотря на теплый воздух и накинутый поверх летнего платья жакет, ее пробирала дрожь.

— Не знаю. Просто предчувствие.

— Я полицейский, а не медиум.

Но я видел по его глазам, что он чувствует себя не в своей тарелке и что Эмма попала в точку. Он нахмурился, поднялся и позвал своего верного Клеррара.

— Думаю, нам лучше начать сейчас, до того как стемнеет. Пристройки и двор. Собери ребят и попроси прислугу помочь.

— Но мадам платит им…

— К черту мадам! — выругался он раздраженно.

Мы начали с подвалов, в которые вела деревянная лестница позади дома. Они были выложены кирпичом, сухие и пустые, в них валялось несколько старых досок, встроенные стеллажи для винных бутылок были поломаны. Возможно, когда дом построили, это помещение использовалось как холодная кладовая для хранения сушеного мяса и фруктов, а затем, в дни процветания, его переделали в винный погреб, сейчас же оно представляло собой каменную пещеру с огромными пауками, которые оккупировали темные углы, — подземный склеп, склад старого дерева и пустых бутылок. Я взял одну, чтобы прочитать этикетку давно исчезнувшее «Шато Лафит» 1953 года.

Никаких следов в подвале. Никакой обуви.

Мы вышли наверх и направились к пристройкам, находившимся с другой стороны двора. Некоторые из них когда-то были конюшнями, затем их перестроили в примитивные гаражи. Повсюду виднелись масляные подтеки, но на стенах все еще висели конские сбруи с именами лошадей: Ча-Ча, Руж, Бель. Ле Брев осмотрел все детально и приказал своим людям составить список вещей, которые недавно находились в употреблении или казались более или менее новыми: дезинфицирующая аэрозоль, большой флакон гербицида, серебряная блестящая вилка, на которой еще сохранилась этикетка.

— Я спрошу Шалендара, зачем он все это купил.

Но главного мы не достигли, детей не нашли. Передо мной вставала стена беспросветного отчаяния, от которого становилось не по себе.

Эмма придерживалась моей позиции.

— Ты все так же уверен?.. — прошептала она.

— Уверен.

Она сжала мою руку:

— Тогда скажи им, чтобы продолжали.

Я видел, что Ле Брев по-прежнему наблюдает за нами, стоя чуть позади своих людей, пока они открывали двери — все помещения не запирались.

— Полицейская работа на девять десятых состоит из рутины, — вздохнул он. — Проверять. Записывать. А это все требует времени.

Эмма согласно кивнула, и на его лице отразилось что-то вроде благодарности. Инспектор выкрикивал дальнейшие команды:

— Давайте ребята, надо довести все до конца! — Он обернулся и объяснил мне. — Я их подбадриваю.

Они забирались на крыши зданий, где кровля могла их выдержать, и шарили палками в колодце, который обнаружили в дальнем конце двора. Он был забит кирпичом и всяким старьем, должно быть, использовался некогда как выгребная яма.

Де Брева это не устроило.

— Спуститесь вниз и вытащите все, что там есть, — скомандовал он.

Им потребовалось несколько часов, чтобы добраться до дна колодца. Они ругались, но продолжали копать, извлекая на поверхность строительный мусор, сохранившийся со времен возведения дома и переложенный всякой всячиной: кожаными футлярами, почерневшими от воды, проржавевшими кусками железа, велосипедными колесами, пружинами от кровати, какими-то осями, дырявыми ночными горшками, разными деревяшками, рассыпающейся тканью, побелевшими и иссохшими бычьими костями. Были там еще череп кота, сломанная винтовка, одно золоченое кольцо, как оказалось, от карниза, маслобойка, заводной ключик, части сломанной газонокосилки.

Все это они разложили на сухой земле, будто археологические находки — все со своими бирками и все занесено в опись.

Ле Брев приказал принести мощные фонари, так как уже сгущались сумерки.

— Продолжайте, — попросила Эмма.

Он попросил вернуться чету Шалендаров. Супруги, женщина в черном и старик в потрепанном сером костюме, переминались с ноги на ногу и нервно сжимали руки, с опаской глядя на маленького делового инспектора.

— Когда проснется старая госпожа? — поинтересовался он.

— С минуту на минуту, месье. Когда станет совсем темно.

Казалось, что мадам Сульт предпочитает жить в сумеречном мире, где никогда не наступает день, и бодрствует только в то время, когда ей не приходится взирать на белый свет.

— Так она еще спит?

— Да, месье.

— Хорошо. Побудьте возле нее. Дайте мне знать, когда она откроет глаза.

Мадам Шалендар состроила гримасу и, хромая, удалилась, опираясь на руку супруга. Неразговорчивая, замкнутая пара.

Наконец Эмма сказала:

— Никаких результатов. Я не чувствую их присутствия, не вижу ни одного намека на него.

— И никакой обуви мы не нашли, — подхватил Ле Брев.

— Обувь легко спрятать, — ответила Эмма.

— Или закопать. Как тела, — добавил я.

— О, Джим, не говори так! — Лицо Эммы побелело. — Пойдем отсюда, — она потянула меня за рукав, — это место действует мне на нервы.

Но я воспротивился:

— Никуда не уйду, пока не обыщем все закоулки.

Ле Брев тоже склонялся к этому. Его отряд устал, и двоим надо было возвращаться на ночное дежурство у ворот, но он упрямо настаивал на продолжении поисков.

— Ле Брев не сдастся, — заявил он, — пока мы все не осмотрим.

Впервые за все время мне захотелось обнять его, но оставшиеся пристройки дали нам не больше, чем колодец. В сарае с садовым инвентарем мы нашли старый велосипед, полностью заржавевший, и разные инструменты, брошенные здесь на растерзание времени. Шалендар объяснил, что сейчас у них нет сада — с тех пор, как мадам перестала выходить на улицу, примерно двадцать лет назад.

— Вы хотите сказать, что мадам Сульт не покидала дома все это время?

— Да, все эти двадцать лет.

Сараи, оставшиеся от старой фермы, приспособили под склады, а точнее, свалку всякого барахла. Мы заглядывали в эти заброшенные сараи, люди Ле Брева залезали на стропила. Они по кирпичику разобрали несколько печей для сжигания отходов, но этими печами не пользовались уже долгое время. Даже на старых прессах для отжимки оливок и винограда не сохранилось следов прошлых урожаев. Все место казалось запущенным, покинутым и мертвым, и даже ряд навесов, которые мы обследовали последними, не дал нам ничего, кроме пуговицы, позеленевшей от плесени, которая в свое время украшала какую-нибудь шинель.

Ле Брев повертел пуговицу в руках.

— Здесь были немцы? — спросил он старого Шалендара.

Эмма перевела мне:

— Он говорит, что во время войны его не было в этих краях. Он жил в Тулузе. Но думает, что сюда они не дошли.

Ле Брев отбросил ее в сторону и посветил фонарем по крыше. Его заместитель Констан сообщил, что люди устали.

— Согласен, согласен.

Он, словно Наполеон, больше заботился о своих войсках, чем о себе, и мы видели, что его тщеславие было уязвлено. Он выставил подбородок и посмотрел на меня.

— Завтра мы начнем прочесывать лес.

Они собрали инструменты и побрели назад к машинам. Во всем доме горела единственная лампочка в коридоре, ведущем в комнату мадам Сульт, но мы решили не возвращаться туда. Что-то в этой старой женщине, в ее безрадостной комнате заставило нас отдать предпочтение свежему ночному воздуху, где цокали цикады и мотыльки слетались на свет фонарей.

На ступеньках около входа в дом Ле Брев остановился. Перед ним выстроилась кавалькада машин.

— Вы не станете ждать, пока она проснется? — спросил я.

Он повернул свое упрямое лицо ко мне. Я всмотрелся в белки его глаз. Напуган. Он мог бы подождать сам или попросить Клеррара, в надежде извлечь из бормотания старухи что-то членораздельное; но в его глазах я видел страх, уязвимость, которую замечал и раньше. Он явно чего-то боялся.

— Не думаю, что это поможет. Неужели вы думаете, что она расскажет о мужчине с ножом?

— Можно спросить, куда делась обувь.

Эмма снова начала сомневаться во мне и вернулась на сторону Ле Брева. Он плотно сжал губы.

— Я вернусь завтра. Сегодня мы уже ничего не найдем…

— Вы не верите мне, инспектор, да?

— Я знаю только то, что вы мне сказали, месье. Завтра мы закончим с этим.

Он слегка кивнул, показывая, что с этим вопросом все, и оставил меня наедине с Эммой. Я быстро принял решение.

— Дорогая, возвращайся с ним, — попросил я. — Я хочу остаться. Если здесь есть что найти, я найду это во что бы то ни стало, раз уж я нахожусь во владениях Сультов.

— Нет, Джим, — голос Эммы дрожал. — Это опасно, не делай этого, пожалуйста, — умоляла она.

— Опасно?

Я крикнул полицейским, что остаюсь.

Ле Брев и Клеррар обернулись.

— Мы готовы к отъезду, месье.

— А я нет.

В темноте сверкнули ровные зубы инспектора.

— Вы что, хотите остаться здесь на ночь?

— Именно это я и собираюсь сделать, инспектор.

Он направился ко мне, а я смотрел на усталые лица его полицейских, которые выглядывали из микроавтобуса. Там же стоял и старый Шалендар, провожавший нас.

— Не думаю, что у вас есть на это разрешение мадам Сульт, — язвительно бросил он.

— У меня и прошлой ночью его не было, только возражала не она, а ваши крепыши.

Он натянуто рассмеялся:

— Они выполняют приказы.

— Хорошо. Я останусь здесь до тех пор, пока старая леди не проснется.

— Не надо, Джим. — Эмма тянула меня за рукав. — Давай уедем отсюда. Ну, пожалуйста.

— Я остаюсь, дорогая, — настаивал я.

— Месье, здесь нет кровати. И еды, — вмешался Шалендар, но он вроде не возражал.

— Уверен, что кофе найдется, — заметил я.

Он уставился на меня, затем его лицо растянулось в некое подобие улыбки, будто я здорово пошутил. Но Ле Брев не находил в этом ничего забавного:

— Не глупите, вы, без сомнения, устали. И расстроены. Я понимаю вас, но оставить вас здесь, месье, не могу.

Он протянул приглашающим жестом руку.

— Нет. — Я прирос к месту, где стоял.

— Месье, прошу вас, пройдемте в машину.

— Я остаюсь.

Он почувствовал мою решимость и внезапно сдался, пожав плечами.

— Ладно, оставайтесь. Это ваши проблемы. Мы вернемся завтра утром.

— Хорошо.

— Где вы будете спать?

— Неважно. Я просто хочу поговорить со старой леди.

Ле Брев повернулся к Шалендару:

— Вы слышали? Скажите ему, что это запрещено.

Шалендар покачал головой. Эмма, используя все свое обаяние, стала уговаривать его.

— Он говорит, что ему все равно, — перевела она.

— Но его жена ухаживает за мадам.

Я услышал циничные нотки в голосе Шалендара.

— Он говорит, что вы можете попробовать, если вам удастся, извлечь какой-то смысл из ее мычания. Она глухая и сумасшедшая, — пояснила Эмма.

Я победно повернулся к Ле Бреву. Все, что мне нужно — это сделать еще одну попытку, использовать последний шанс. Но я видел, что Эмме потребовалось собрать все свое мужество, чтобы еще раз добровольно войти в темные комнаты этого дома. Тихо она прошептала:

— Если ты останешься, Джим… то и я тоже.

— Мадам, я вам не советую… — начал было Ле Брев, но передумал. Он раздраженно подкидывал носком ботинка гравий.

— Дорогая, в этом нет необходимости, — сказал я Эмме. — Это страшно и к тому же спать нам негде.

— В комнатах наверху полно свободных кроватей, — возразила она.

— И перепачканных матрасов.

— Разве это имеет значение? — стояла на своем она.

— Хорошо, хорошо. — Ле Брев, казалось, уступил. — Это ваше дело. Я предупрежу охрану у ворот. Если передумаете, позвоните. Вы поняли?

— Поняли.

— И если что-нибудь будет не так… — Он погрозил мне пальцем.

— Почему что-то должно быть не так?

Он снова пожал плечами и развернулся, стремительный в движениях, как боксер. Мы наблюдали, как инспектор занял свое место в машине, где к нему присоединился Клеррар. Он не взглянул на нас, когда машины спешно завелись и исчезли из виду. Стояла такая тишина, что мы слышали, как вдали закрылись чугунные ворота. Мы остались одни.

Эмма взяла меня под руку. Ее губы шевелились в беззвучной молитве.

— О, Джим. Да поможет нам теперь Бог.

Я притянул ее к себе и поцеловал в макушку.

— Все в порядке, дорогая, я люблю тебя. — Но она дрожала. — Эмма, дорогая, что с тобой?

— Я не могу объяснить.

— Скажи мне…

— Не сейчас, не здесь. Пойдем в дом, — попросила она.

— Эмма, подожди здесь! — крикнул я, опять набросил одеяло ей на плечи и усадил на кровать.

— Куда ты, Джим?

— К мадам Сульт.

Она не пыталась остановить меня. От волнения я покрылся испариной, она же стояла совершенно неподвижно.

— Я пойду тоже, — заявила она.

— Нет, дорогая, в другой раз. — Я подумал об этой странной комнате и о том, что может там произойти. — Подожди здесь. Это не займет много времени.

Прошлой ночью он пришел к мадам Сульт в этот же час, тот сумасшедший, которого они так и не нашли.

Я оставил Эмму при свете свечей и ринулся в коридор, вниз по скрипучей лестнице, к комнате мадам, и ничто теперь не могло остановить меня, ни темнота, ни пыль, ни чьи-либо колдовские уловки. Голая лампочка едва освещала ковер в коридоре, и я опять почувствовал запах: не совсем тот, что смердел прошлой ночью, но похожий — смешанный запах старой плоти и разложения, мочи и фекалий.

Свет, пробивавшийся из-под той же темной двери, бормотание и шуршание подсказали мне, что старуха проснулась. Я повернул ручку и вошел в комнату.

Она сидела в кровати в опрятном розовом халате, который на нее явно только что надели, так как испачканный валялся на полу. Мадам Шалендар как раз закончила умывать старуху, и эта процедура слегка заглушила зловоние, исходившее от ее больного тела. Ее голова с торчащими клочками волос напоминала голову растерзанной куклы с огромными голубыми глазами. На этот раз они были широко раскрыты и уставились на меня.

Сиделка в ярости обернулась, как будто не знала, что я остался здесь на ночь, и закричала на меня.

Затхлый воздух в комнате напоминал запах хлева.

Она опять закричала:

— Убирайтесь!

Но я подошел к кровати и взял старую женщину за дряблые плечи. Она сидела в прозрачном халате, который выглядел бы довольно привлекательно на молодой женщине. Мадам Сульт медленно, как черепаха, повернула ко мне свой высохший череп, ее голова казалась слишком большой для тонкой шеи, но глаза уже не излучали безумие. Она сжала руки, и я услышал, как затрещали ее суставы.

Мадам Шалендар подошла ко мне, намереваясь выпроводить, но я оттолкнул ее.

— Заткнитесь!

Запах, стойкий запах общественного туалета, испражнений. Ночной горшок мадам с откинутой крышкой стоял наготове в углу.

Когда я всмотрелся в иссушенное лицо старой женщины, в тонкие ноздри, голубые глаза, сухие губы с щетиной усов, выступающие скулы, я представил их полными жизни, какими они могли быть в ее юности. Я увидел, будто восстановив ее черты, ясные голубые глаза и светлые волосы, которые, наверное, делали ее в молодости женщиной, достойной восхищения. Тот же высокий лоб, то же широкое овальное лицо, те же самые проницательные независимые глаза.

Я смотрел на мать Эстель! Я встряхнул ее, почувствовав, как тонкая кожа задрожала над иссохшей плотью.

— Где они? Что ты с ними сделала?

Она криво улыбнулась мне, будто подыскивая ответ в глубинах своего безумия, но в этот момент я почувствовал приближение еще одного человека со стороны полуоткрытой двери, человека, шедшего из кухни, где мадам Шалендар готовила похлебку, которая поддерживала жизнь в этой старухе.

Но в этот раз я приготовился к его появлению. Он опять подходил ко мне сзади с кухонным ножом в руке, зловещая фигура в черном, сильный, тяжелый мужчина в свитере и темных брюках, с желтой маской на лице. Но он потерял преимущество внезапности, и, когда он неуклюже бросился на меня, я схватил его за руку, в которой он держал нож, и нанес удар прямо в его китайское лицо. Его голова откинулась назад, и я понял, что удар достиг цели. Затем я ударил его в пах. Боль обожгла мне руку, но я знал, что ему намного больнее.

— Ммм…

Я выкручивал ему руку с зажатым ножом, пытаясь вывернуть плечо.

Нож звякнул об пол, краем глаза я увидел, что мадам Шалендар пытается поднять его.

— Не трогать! — прикрикнул я на нее.

Затем мы очутились на полу, и это чудовище пыталось взобраться на меня, чтобы придавить своим весом. Но мой удар, казалось, выбил из него все силы, и я стал бить его головой об пол. Он отпихнул меня и попытался подняться. Сначала я подумал, что он хочет дотянуться до ножа, но потом понял, что он собирается удрать.

— Подожди!

Все это время подсознательно я видел старуху, которая сидела на кровати, и яйцевидное лицо мадам Шалендар, которая пряталась в углу на полу, все коврики на котором были сбиты нашей борьбой.

Маска повернулась ко мне. Неизвестный прекрасно меня слышал. Он помедлил, грудь его тяжело вздымалась, затем рванулся к двери. Я увидел, что маска сделана из тонкого желтого пластика, который плотно облегал его лицо, и завязывалась сзади. Он сделал попытку сбежать через дверь, в то время как старуха возбужденно хлопала в ладоши, но опоздал. Я настиг его и отпихнул назад, и на этот раз он не пытался сопротивляться, а только выворачивался, как уж, пытаясь вырваться, пока моя рука сдергивала маску.

Это была тонкая маска, немного толще человеческой кожи. Я услышал, как он вскрикнул от боли, но не отпустил его и рывком сорвал маску с лица.

И я увидел его лицо, точнее то, что от него осталось. Одна сторона была обожжена до неузнаваемости, вторая покрыта красными и желтыми рубцами, которые не поддавались никакому лечению. Он съежился и попытался вырваться, получеловек, полуживотное, с рассудком, помрачившимся от страданий, которые были выше моего понимания. Одного глаза не было вообще, на его месте был шрам, нос, казалось, провалился, обнажив бесцветную кость. Зубы выглядывали из того места, где раньше был рот, а сейчас зияла дыра.

Инстинктивно я отшатнулся — и так я увидел слишком много и не сомневался, что передо мной второй ребенок Сультов, второй из детей, о которых писали, что они погибли в лесу. Анри Сульт был живым мертвецом, с черепом вместо лица, одна сторона которого совершенно сожжена. Каким-то образом он продолжал жить, в вечных муках своего адского существования.

Теперь я понял, отчего мадам, теперь хихикавшая позади меня, сошла с ума.

Когда я отступил, он бросился прочь, как раненое животное, и его крик резал уши своим безумием — в жизни мне не доводилось слышать более отчаянного крика:

— А-а-а! р-р-р!

Его вопль эхом отозвался в коридоре, когда он выбежал в дверь, и я, очнувшись, увидел, что старуха сидит в кровати, сложив тонкие руки на груди, словно мумия, а мадам Шалендар забилась в угол, закрыв лицо рунами.

В комнате все перевернуто, ковры сдвинуты, и запах, этот едкий, гнилой запах, поднимался с пола.

Не мешкая, я бросился вслед за Анри Сультом. Для тучного мужчины, где-то за сорок, он был довольно быстр, как будто убегать, прятаться от света стало для него привычным занятием. Я успел заметить, как он завернул за угол и направился к холлу, намереваясь вырваться наружу, но в темном холле я потерял его из виду и остановился, прислушиваясь. Где-то внутри дома послышалось его дыхание, он свободно двигался в темноте, где пробивался сквозь закрытые жалюзи слабый свет луны.

Я попытался определить, где нахожусь, и попробовал зажечь лампочку в коридоре, но свет не включался.

— Анри Сульт, я здесь! — крикнул я. — Что ты сделал с моими детьми?

Никакого ответа. Только едва различимые шаги, видимо, он носил что-то вроде кроссовок. И затем он побежал к лестнице. Я слышал, как он взбегает по ступеням, и вдруг осознал, что там Эмма.

— Подожди меня, Анри! Подожди!

Но он бежал от всего, от меня, от возмездия, так же как он когда-то бежал от мира, и я бросился вслед за ним, будто от этого зависела моя жизнь, не обращая внимания на то, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

В темноте я оступился, подарив ему тем самым драгоценные секунды. Я слышал, как он открывал двери, кричал и плакал нечеловеческим голосом, словно в агонии, в поисках кого-то.

Поочередно хлопали двери, пока он пробирался по коридору, и затем я понял, что он нашел дверь в комнату, где находилась Эмма. Изнутри закрылся замок. Все внутри у меня похолодело. Я бросился на дверь, но она оказалась сделанной из добротного мореного дуба и не поддалась.

Я остановился и прислушался. Он метался по комнате. Я услышал, как вскрикнула Эмма, как он опрокидывал мебель, как заскрипели пружины, когда он прыгнул на кровать, а потом опрокинул ее с таким грохотом, что пол подо мной задрожал.

— Не делай этого, Анри! — закричал я. — Не трогай ее! — Я попытался вышибить дверь плечом, но она была крепкой как скала, и я отскочил, оглушенный. — Ради Бога, Анри, не трогай ее!

Но грохот продолжался, будто он пытался разломать все, что попадалось ему на пути, издавая при этом жуткие вопли отчаяния, крики животного, попавшего в капкан, и этот дикий вой эхом разносился по комнате и отдавался в моей голове.

Я сделал последнюю отчаянную попытку выбить дверь и беспомощно отпрянул от нее, и тут вдруг звуки прекратились.

— Эмма! — закричал я.

И затем я бросился в другую дверь, чтобы хотя бы найти какое-нибудь орудие, а заодно посмотреть, нельзя ли проникнуть в комнату через окно.

— Шалендар! — попытался я позвать на помощь.

Но старый дом хранил молчание, скрывая свои тайны. И все же где-то там, за деревьями, которые я видел из окна, у ворот стояли полицейские Ле Брева. Их присутствие становилось бессмысленным, пока я пытался в одиночку остановить Анри Сульта от еще одного убийства.

— Анри, где ты?

Сейчас он молчал, и я представил, как он там, наедине с Эммой, озадаченно прислушивается.

Что мне делать?

— Эмма! С тобой все в порядке?

Стон, может, ее, а может, Сульта. И еще один, получеловеческий, полуживотный.

— Эмма! Ответь мне! — кричал я в темноте.

В ответ лишь молчание. Тогда я разбил окно и распахнул жалюзи — до земли метров восемь-девять, ничего не видно и не слышно. Соседняя комната оставалась другим миром. Адом. Я отступил назад и наткнулся на комод и мраморный умывальник.

Я нащупал какие-то ручки и, дернув за них, вытащил ящик, подручное орудие, до которого смог дотянуться. Я взял ящик и разбил его о железные поручни кровати. Дерево треснуло, и у меня в руках оказался метровый обломок.

Я стал колотить по двери, пытаясь пробить ее. Грохот мог разбудить и покойника, но дом словно вымер. Я подумал, слышат ли что-нибудь полицейские, находящиеся всего в нескольких сотнях метров от дома. Возможно, они привыкли к таким звукам в доме. Даже собаки не лаяли.

— Эмма! Анри! На надо, ради Бога…

Что не надо? Душить ее? Бить ее до смерти, добавить еще одно убийство? Что я знал об Анри и его отношениях с Эстель, об этом заговоре брата и сестры, таком скрытном и таком отвратительном?

— Не трогай мою жену! — кричал я.

И затем я услышал одиночный выстрел, последний звук разламываемого дерева и звон разбитого стекла — видимо, что-то выпало из окна.

Я опять позвал Шалендара, но он либо не слышал, либо не хотел слышать. Мой голос сорвался, и старый дом, казалось, наполнился его эхом, но в комнате, где я оставил Эмму, стояла тишина.

— Эмма? Анри? — слова повисли в воздухе, и тогда я бросился вниз, во двор.

Он лежал там, раскинув руки, голова раскололась о каменные плиты крыльца, кровь стекала из раны на виске. Наверное, он свернул шею и теперь валялся как соломенное чучело, с изуродованным лицом, обращенным к небу, одним глазом и безгубым ртом он словно насмехался надо мной. Анри Сульт не издавал ни звука.

Я побежал назад в дом, вверх по лестнице, к Эмме. Дверь в спальню раскрыта, и она стояла на пороге, с мертвенно-бледным лицом, но живая.

Слава Богу, слава Богу!

Я заключил ее в объятия:

— С тобой все в порядке?

Она дрожала, но вреда ей он не причинил.

— Все в порядке, Джим, — прошептала она. — Он сумасшедший, но меня не тронул.

Я прижал ее так, будто собирался никогда не отпускать.

— Что же случилось?

— Он вбежал и запер дверь. Думаю, кого-то искал. Когда он увидел меня, то, казалось, пришел в ярость, но пальцем меня не тронул. Я отбежала в угол. Он просто громил все, что попалось ему под руку. У него был пистолет, из которого он и застрелился. Затем он выпал из окна, и я открыла дверь.

— Господи Боже… Он не ударил тебя?

— Он искал кого-то другого.

Меня осенило. Я даже стукнул себя по лбу от досады, что не додумался до этого раньше.

— Да, дорогая. Пошли!

Думаю, что инстинктивно она поняла, что я имел в виду. Держась за руки, мы побежали по темной лестнице и по едва освещенному коридору в ту комнату, где произошла наша схватка.

Старуха сидела на кровати и, когда я повернулся к ней, улыбнулась пустой и бессмысленной улыбкой, как человек, окончательно потерявший рассудок и в то же время освободившийся от тяжкой ноши.

Я понял, что ошибся, решив, что Эстель может быть где-то здесь, и, подумав так, потерял драгоценное время.

— Пойдем, — сказал я, и мы помчались по дороге к воротам.

Деревья проплывали мимо нас, как мачты, целая флотилия корабельных мачт, безучастно наблюдая за нашим отчаянным бегом. Нам требовалась помощь, а эти полицейские проводили сейчас беспечно время за игрой в карты. Мы все бежали и бежали, моя искусанная собаками рука обжигала болью. Наконец-то показались сторожевые домики. Ворота в ад.

Когда мы подбежали, залаяли собаки. Жандармы держали их ради компании внутри.

Я заколотил в дверь и услышал первый разумный голос:

— Что? Кто там?

Я закричал, что нам нужна помощь. Мы уставились на одного из полицейских, который принимал участие в дневном обыске. Он был в рубашке с короткими рукавами и расстегивал на ходу кобуру.

— А, это вы. Старуха достала?

— Там стреляли.

К его чести, он сразу же вскочил и позвал напарника. Их оказалось там двое — один дежурил, другой отдыхал.

— Давайте быстрее, — торопил я. — Нужны фонари, аптечка для оказания первой помощи и носилки.

Мы свалили все это в машину и понеслись обратно по дороге. Анри Сульт лежал в свете фар, как забытая кем-то игрушка. Он не шевелился.

— Боже мой, — произнес молодой жандарм, показывая на его лицо.

— Закройте его, — попросила Эмма.

Он осторожно передвинул тело, чтобы осмотреть рану на голове. Единственный глаз Анри уставился на луну. Другой жандарм исходил рвотой в стороне.

— Накройте его одеялом. Мы вызовем врача и инспектора. У Шалендаров должен быть телефон.

Один из жандармов остался у тела. Мы с Эммой и второй жандарм взбежали по ступенькам и понеслись по другому коридору в комнаты Шалендаров. Я забарабанил в дверь.

Послышался слабый голос старика, которого мы разбудили, затем он открыл дверь и уставился на одетого в форму полицейского, и я почувствовал запах алкоголя. Шалендар напился.

Я взял его за грудки и стал тряси.

— Была здесь Эстель Деверо?

Сам того не сознавая, он покачал головой. Озадаченное выражение его лица при свете фонарей, должно быть, было неподдельным. Он увидел сзади меня Эмму.

— Не понимаю, месье.

— Включите этот чертов свет!

— Мадам говорит, что мы должны экономить. Она не любит много света.

— Включите свет!

Неохотно он подчинился, повернув выключатель на щитке в кухне. Желтый свет залил наши лица, а Шалендар в свете стал еще меньше и совсем дряхлым, лоб его покрылся от напряжения морщинами.

— Телефон? — спросил я. — Где телефон?

Он молча указал на гостиную позади себя, где все еще стояли на столе остатки вечерней трапезы и бутылка вина.

Жандарм пошел к телефону, а мы с Эммой повернулись к Шалендару:

— Дочь мадам? Ее зовут Эстель?

— Кто она? Кто? — Я колотил его спиной об стену, пока он не открыл глаза.

— Елена… — пробормотал он.

— Хорошо. — Я смотрел в его испуганные глаза. — Была ли здесь Елена Сульт?

Он сглотнул. Кивнул головой:

— Два дня назад, месье.

— Два дня?

— Да, месье. — Ему не представляло труда вспомнить это. — Вечером.

— Боже мой!

Она, должно быть, поехала сюда сразу же после того, как мы расстались, после нашей совместной поездки, когда мы не смогли проникнуть дальше ворот. Расставшись со мной в Понтобане, она, как видно, помчалась назад. Шалендар сам впустил ее в ворота, она сидела в машине, взятой напрокат. Она была в большой машине, сказал он, а не в маленьком зеленом «ситроене», на котором обычно ездила. За детьми ли она приезжала и живы ли они сейчас?

Когда я отпустил его, он упал в кресло и закрыл голову руками.

— Что она хотела?

— Я не знаю, месье.

Она, наверное, поняла, что игра окончена, после того, как я посетил Гурдон. И какая игра: заговор вместе с полоумным братом — выкрасть и спрятать детей. И затем шок от встречи со мной, от необходимости взять у меня интервью, оттого, что я попросил у нее помощи.

Вопросы роились у меня в голове. Но зачем, зачем, зачем?

Я стоял, пораженный двойным открытием, узнав, кто она такая и что сделала, уверенный, что теперь что-нибудь найду: тела, улики, моих детей. Но где?

Вернулся молодой жандарм:

— Инспектор выезжает немедленно. Со «скорой».

Я помню, что рассеянно кивнул, но после этого момента не могу восстановить последовательность событий. Должно быть, мы пытались выудить еще что-нибудь у Шалендара. Жандарм тоже вспомнил женщину с серебристыми волосами, которая подъехала на «пежо-604». Шалендар попросил их пропустить машину. Она казалась очень спокойной, когда через час уехала с каким-то грузом на заднем сиденье.

— С грузом?

— Под одеялами, месье.

Меня тоже так вывозили отсюда. Никому не разрешалось интересоваться, что происходит на территории имения Сультов. Таков категоричный приказ самой мадам. Жандармы тогда отдали честь и открыли ворота.

— А под одеялами были живые люди?

Шалендар лишь пожал плечами.

Господи Боже!

— Когда приедет инспектор?

— Через час. Может, чуть позже.

Даже при таком раскладе я не мог ждать, независимо от того, что ожидало меня. Я повернулся к жандарму:

— Вы пойдете со мной?

Это был смелый молодой человек с пышной копной волос, но я видел, как на него подействовала мысль о старухе и трупе с черепом вместо лица. Его уже вырвало, но он все же оказался хорошим парнем.

— Да, месье, — ответил он.

Мы оставили Шалендара в его кресле и включили полный свет. Особняк засиял всеми окнами. Я постепенно успокаивался, видя, как тени отступают в ночь, пока мы под ярко горевшей люстрой пересекали холл, где гулко отдавались наши шаги. Даже лестница выглядела менее внушительно и не такой угрожающей.

Мы вернулись в комнату старухи, ни разу не посмотрев на тело, лежащее под одеялом. Когда подошли ближе, почувствовали знакомый запах, он ударил в нос еще в коридоре, этот стойкий запах разложение.

— Надо спешить, — настаивала Эмма.

— Господи! — произнес молодой жандарм, зажимая нос рукой, в другой был пистолет.

— Здесь нечего бояться, — подбадривал я его.

Я знал теперь, что это был за запах, или, по крайней мере, думал, что знал: запах всех концентрационных лагерей на земле, старых испражнений, засоренной канализации и человеческой деградации. Запах темной подземной тюрьмы, куда не доходит ни одного глотка свежего воздуха.

Полицейский толкнул ногой дверь, и мы вошли в комнату.

Мадам Сульт по-прежнему лежала на кровати, она заснула, как будто вся ее сила уже выдохлась. Сиделка натянула на себя одеяло и сидела рядом на единственном стуле, сгорбившись и держа высохшую руку своей подопечной. Она едва пошевелилась, когда мы вошли, и слышалось хриплое дыхание, вырывавшееся из груди спящей.

Для нас обе женщины теперь не имели значения, и мы даже не посмотрели в их сторону. Что бросалось в глаза, так это половики, которые я сдвинул во время схватки с Анри. Половики, которые были очень аккуратно разложены на отполированных досках, испачканных бумажным пеплом в тот раз, когда я впервые попал сюда. И теперь я понял почему: и горелая бумага, и половики служили лишь для того, чтобы скрыть доски. Во время моего визита бумагу жгли для того, чтобы заглушить смрад или, возможно, чтобы навести пришедших на мысль о болезненном влечении к поджогам. Они знали, что приедет Ле Брев, и вымыли голые доски. И постелили сверху свежие половики.

Но во время нашей борьбы половики сдвинулись с места. Рядом с кроватью мадам Сульт, куда никому и в голову не придет взглянуть, виднелась квадратная крышка люка, ведущего в погреб.

Как безумный я упал на колени, Эмма закричала:

— Что там внизу?

Мы пытались открыть люк, а мадам Шалендар свернулась на стуле.

— Месье, может, стоит подождать… — начал молодой жандарм, растерянно глядя на нас, — подождать инспектора?

— Там были мои дети.

Крышка люка с легкостью подалась, снизу вырвался тот же смрад, но мои чувства уже притупились. Я едва ощутил этот запах, хотя жандарм отпрянул назад. Эмма вновь обрела силу.

— Я хочу знать! — закричала она.

Мы рассматривали через небольшое отверстие крохотную каморку, в которую вели деревянные ступеньки, теряясь в темноте.

— Дайте мне фонарь, — обратилась Эмма к жандарму.

Сердца наши сковал ледяной страх при мысли о том, что можно там обнаружить, но остановиться мы уже не могли. Свет фонаря выхватил из темноты облицованный кирпичом тоннель, который уходил куда-то в сторону. Я пролез в люк и стал спускаться вниз.

Меня трясло, когда я нащупал твердый земляной пол, сухой и холодный. Эмма спускалась следом. Мы оказались под фундаментом самого первого фермерского дома: множество сообщающихся переходов. Посветив фонарем, я увидел, что по потолку и стенам протянуты провода, что кое-где есть лампочки и даже выключатель. Кто бы ни был заперт здесь, он находился, по крайней мере, не в темноте, и я поблагодарил за это Бога.

Включив свет, мы увидели, что здесь несколько комнат, все без дверей, сооруженных из деревянных перегородок и очень скромно обставленных. Мы прошли из комнаты в комнату — всего их было четыре. В первой, ближе к лестнице, стояли кровати, две походные кровати, заваленные одеждой, одеялами и нестиранными простынями. Но никаких следов детей.

Эти две кровати располагались в нишах по обе стороны коридора, который соединял все четыре комнаты. Они походили на койки в каюте корабля, только без окон — лишь свет от тусклой лампочки под потолком. Мы прошли во вторую комнату — обжитое помещение со столом в одном углу и тремя стульями в другом. На столе телевизор и несколько книг. Детские книги на французском и английском, свежие комиксы, номер «Сюд журналь-экспресс». И Шоколадка. Свидетельства того, что здесь жили: пустой пакет от кукурузных хлопьев, шариковая ручка, на газете что-то написано. Я взял ее и узнал почерк Сюзи.

Эмма вскрикнула и подняла игрушку, прижимая ее к себе.

Но дети исчезли.

Третья комната — кухня, с маленькой электрической плитой, но она была холодной, без каких-либо следов еды. Дешевые фарфоровые тарелки и несколько чашек — все чисто вымыты. В небольшом шкафу я нашел соль и перец, банки с сахаром и растворимым кофе, а также чайник, кастрюлю, бутыль с водой. Никакой мойки или раковины не видно.

И затем мы прошли в последнюю комнату, где заканчивалась кирпичная кладка, позеленевшая от сырости, просачивающейся снаружи. Здесь пахло канализацией — резкий запах испражнений в замкнутом пространстве. Никакого притока воздуха. Два деревянных отхожих места на земляном полу, прикрытые бумагой. Канализационное болото, завешанное одеялом. Дверь отсутствовала, и запах распространялся повсюду. Кто бы ни был заперт здесь, ему приходилось жить в этой вони, которая проникала на лестницу и в комнату сумасшедшей старухи, несмотря на то, что его старались заглушить запахом горелой бумаги.

Подземная тюрьма оказалась пуста. Если их и держали здесь, то уже увезли. Нам остались только исписанные газетные листки и Шоколадка.

Молодой жандарм следовал за нами по коридору.

— Боже мой, невероятно, — бормотал он.

— Это настоящая подземная тюрьма. Хуже того, это отхожее место.

— Вы что-то нашли?

Его лицо стало белым как мел, когда он посмотрел на Эмму, сжимающую в руках игрушку. Она кивнула, не в состоянии произнести ни слова.

— Нет, — сказал я. — Не то, что мы ищем. Она спрятала их.

Или убила, но этого я был не в состоянии выговорить.

— Месье, не трогайте ничего, — попросил он, в нем заговорила полицейская выучка. — Вы должны подняться наверх и подождать. Мы займемся этим местом.

Медленно мы пошли назад, от импровизированного туалета и кухни через жилое помещение, мимо коек. Что-то вроде бомбоубежища. Поднялись в комнату; сиделка уже исчезла, оставив старую женщину в забытьи на кровати. Думаю, Шалендары знали что, когда мадам Сульт засыпала, ее ужасный смех и ненормальное бормотание на время прекращалось.

Мы покинули эту больничную палату, оставив все, как было, закрыв люк и накинув на него половик. Голая лампочка горела за решеточкой прямо над спящей старухой.

Мы спешили, словно спасаясь от погони. Эмма крепко держалась за мою руку. Я прыгнул на заднее сиденье «ситроена» и попросил ехать к воротам как можно быстрее по этой дороге, на которой меня ловили в первый раз и по которой я вернулся, чтобы обыскать дом. Жандарм распахнул ворота, свет фар выхватил белую руку и камни, выложенные по обочине. Мы пронеслись по деревне Гурдон-сюр-Луп, закрытые дома которого напоминали усыпальницы на огромном кладбище. Шпиль церкви блестел в лунном свете, и я не преминул рассказать Эмме о том, что произошло здесь, о событиях, скрытых, но не забытых, по крайней мере, старой женщиной.

— Эмма, — прошептал я в стремительно несущейся машине. — Эмма, простишь ли ты меня когда-нибудь?

Она вся напряглась.

— Давай сначала найдем их.

Машина развернулась на площади, разбудив котов, чьи глаза светились в темноте, и выехала из деревни в долину, где ничего не росло. Я приоткрыл окно, и мы почувствовали запах эвкалипта. Рука Эммы нашла мою, и она глубоко, всей грудью вдохнула свежий воздух.

— Я рад вырваться из этого проклятого места, — пробормотал Клеррар, уставившись на дорогу.

— Я думаю, что дети все еще у нее, — сказала Эмма.

Если бы это было не ее предположение, а факт! Я боялся, что если их действительно вывезли из имения, то не оставят в живых, чтобы они не дали показания.

Клеррар молчал. Мы ехали сквозь ночь, а на востоке уже появились первые проблески зари. «Господи, надежда наша в годы прошедшие, надежда наша в годы грядущие…» — опять вспомнились мне слова старого псалма.

Мы вырвались из ущелья и подъезжали к плодородным землям долины. Деревня с фонарями на улице, дома с освещенными окнами за занавесками. Теперь вдоль дороги потянулись изгороди из белого камня, огораживающие виноградники и редкие фермы. Предрассветные облака розовели на небосклоне.

— Извини, — вдруг промолвила Эмма. — Извини, что сомневалась в тебе.

— Я люблю тебя, дорогая.

— Что случилось с нами, Джим?

Она прильнула ко мне, маленькое существо в легком жакете, со взъерошенными волосами. Я рассказал ей о своих поисках и о том, как в конце концов додумался обратиться к Эстель. Я был тогда слеп. В конечном итоге есть вещи, которые необходимо прощать.

— Это все?

— Да.

Эмма не отвечала. Она наклонилась вперед и попросила водителя:

— Поспешите.

Перед нами возникло скопление огней — предрассветный Понтобан. Я узнал его очертания и обнаружил, какая большая часть моей души уже осталась здесь без моего ведома за эти три с половиной мрачных недели. Мы пронеслись мимо реки вверх по холму и выехали на главную площадь, проехав мимо редакции газеты, где я впервые встретил Эстель. Парк, где потом она подошла ко мне. Все они были пустынны в этот час, дожидаясь начала дня.

— Куда? — спросил водитель.

— На улицу Дез Эскалье, — попросил я.

Машина поехала по бульвару к старой части города, где дома примостились рядом друг с другом, плечом к плечу.

Водитель кивнул: «Здесь». Мы свернули на узкую улочку, которая тянулась на вершину холма, к старой церкви Марии Магдалины.

Булыжник на мостовой блестел, словно его только что вымыли, припарковать машину можно было только на тротуаре. Я искал глазами другую машину, ту, на которой она обычно ездила. Неподалеку стояло несколько маленьких «рено» и «фиатов», но большого «пежо» не видно. Я указал на ворота во двор рядом с неработающим фонтаном. Неужели я впервые попал сюда менее трех недель назад? Это время показалось мне длиною в целые жизни, мою, Эммы и детей. Ворота оказались закрыты, но не заперты. С первыми лучами солнца где-то высоко на крышах запели птицы. Клеррар, Эмма и я взбежали по лестнице, торопясь к квартире Эстель на втором этаже. От нас разбегались прочь полудикие коты, сохнущее белье колыхалось на балконах. Подъехали другие полицейские машины, и жандармы окружили дом. Клеррар вытащил оружие. Эстель выпустила тигра из клетки, и вот теперь этот тигр пришел за ней.

Мы постучали в дверь. Никакого ответа. Мы стояли перед дверью на площадке, затем Клеррар надавил на замок, и мы ворвались внутрь. Я прекрасно помнил эту квартиру — коридор, ведущий мимо спальни в гостиную, и кухню. Клеррар включил свет, квартира показалась мне меньше и выглядела какой-то более ветхой. Ненависть отпустила меня, оставив только тупое воспоминание о том, что́ она сделала со мной среди этой мебели, не поддающейся описанию, и груды книг и картин.

— Мадам Деверо…

— Эстель…

Клеррар пробежал по комнатам. Распахнулась дверь в спальню, которую мы использовали — Эстель и я, вот кровать с разбросанными на ней брюками, лифчиком и юбкой, затем кухня и ванная. Я еще раз увидел плитки цвета аквамарина и разноцветные мыльницы и вспомнил, как она наблюдала за мной здесь, когда я пришел к ней за помощью после нападения на поляне в лесу. На той поляне, где она посадила четыре куста роз в порыве раскаяния.

— Где они? — вскричала Эмма.

Но Эстель исчезла.

Мы метались по квартире, вытаскивая ящики и открывая коробки, разбрасывая все это по полу. В кабинете стояла включенной пишущая машинка, но не было никакого письма или записки. Документы аккуратно сложены, но все они имели отношение только к домашним делам. В ящике мы обнаружили ее кошелек и чековую книжку, паспорт и две тысячи франков. Не хватало только ее сумочки. На кухне кофейник еще не остыл. Эстель была здесь с час или два назад, а затем исчезла.

— Она не могла уйти далеко, — сказала Эмма.

Клеррар пролистал паспорт и пожал плечами:

— Вся Франция…

Но Эмма его не слушала и повернулась ко мне:

— Куда она могла деться?

И мне все стало ясно.

— Пойдем, — бросил я Клеррару. — Двигайся, парень, шевелись.

Я прошел мимо Раймона в его кабинет. Она ждала меня за дверью, одетая в ярко-красное платье, словно какая-нибудь вавилонская блудница. Кабинет, заставленный шкафами с книгами, где я однажды говорил с доктором, находился в полном беспорядке. Эстель казалась меньше и старше, чем я ее помнил, похоже, силы покинули ее и серебристые волосы потускнели. Видимо, она только недавно явилась сюда и неожиданно предстала перед доктором. Глаза старого медика выдавали волнение, руки его дрожали. Теперь она ждала нас, похитительница в красном платье. Платье плотно облегало ее фигуру, но лицо выглядело совершенно измученным.

— Где они? — спросила Эмма.

Клеррар, войдя за нами, вытащил пистолет из кобуры на поясе.

— Уберите оружие, — усмехнулась Эстель. — Оно не понадобится.

Я видел, как вокруг нас собираются жандармы.

— Джим, — прошептала она.

Мы стояли друг против друга. Единственный оставшийся в живых ребенок мадам Сульт.

— Я обвиняю вас в похищении и сокрытии детей. В возможном убийстве, — начал Клеррар.

Она улыбнулась, как будто ее мысли витали далеко, в одном ей известном мирке.

Я обрел дар речи:

— Анри мертв.

Эстель вскрикнула, и на мгновение мне показалось, что она упадет. Она повернулась ко мне.

— Это ты убил его! — закричала она. — Ты пошел туда и убил его! Почему ты не оставишь нас в покое?

— Эстель, он застрелился.

— Где дети? — набросилась на нее Эмма. — Что ты сделала с нашими детьми?

— Сделала с ними?

— Ты увезла моих детей. Наших детей. Ты с самого начала это спланировала. Ты приходила ночью, — сказал я.

— Я взяла их на время.

— На время?

— Где они? — кричала Эмма.

Эстель в первый раз посмотрела на нее взглядом, полном сожаления и зависти.

— Прислушайтесь.

Я пошел через комнату к другой двери, ведущей в спальню. Она оказалась закрытой, ключ торчал в замке, но кто-то тряс ручку. Мы слышали их! Слышали!

Ничто больше не имело для нас значения. Мы оттолкнули Эстель и бросились к двери. Ключ легко повернулся в замке, и вот они здесь, похудевшие, измученные, бледные. Они возвратились к нам из мертвых!

— Сюзи! Мартин!

Мы шептали их имена сквозь слезы и не могли больше ни о чем ни говорить, ни думать. Ни о чем, только прижимать их к себе, чуть ли не до боли крепко обнимать, будто боясь, что они снова могут исчезнуть. Но они были живы, пережив эту пытку, только одеты во что-то незнакомое. Тонкое личико Мартина светилось счастьем, и он мог только повторять: «Пап, забери нас!» Сюзи похудела и выглядела старше. Хотя она была на два года моложе брата, девочка перенесла кошмар лучше него. Но все, что я мог сделать в тот момент, это благодарить Бога, что мы нашли их… живыми.

Мы обнимали и целовали друг друга на виду у всех, пока Клеррар и моя соблазнительница стояли и наблюдали за нами.

— Нужно будет проверить… все ли с ними в порядке… — сказал инспектор. — Медицинский осмотр.

— Пап, пап, они не трогали нас, — без расспросов отозвалась Сюзанна.

— Но нас заперли в таком ужасном месте… — Мартина так и передернуло при воспоминании, — и мы маршировали перед этой старой ведьмой.

Эмма обняла детей:

— Я знаю, знаю, я видела ее… Но все уже кончилось.

Я поцеловал их обоих, чтобы еще раз убедиться, что это не сон. Это были мои вновь обретенные дети, и я мог только повторять:

— Благодарю тебя, Господи.

Сюзи, казалось, подросла, ее волосы были собраны в хвостик, схваченный резинкой, бледное лицо светилось счастьем. И Мартин, старший, но более ранимый, был всего-навсего двенадцатилетним пацаненком, в новой одежде из французского магазина, которому нужно подстричься.

— Ой, папа! Они пришли в ту ночь, когда была гроза. Этот ужасный мужчина в маске. И забрали нас. Мы даже крикнуть не могли: он чем-то заткнул нам рты. Когда мы очнулись, нам было плохо, и мы уже сидели в подвале.

— Я там тоже был.

— Они держали нас под землей, чтобы нас никто не видел, а по ночам мы должны были вылезать через люк и разговаривать с сумасшедшей старухой. Она такая страшная. Как дракон.

— Не надо вспоминать об этом, — остановил я сына.

Они всего лишь дети, почему это должно было случиться именно с ними? Я опять обнял их и увидел недостатки собственного характера, которые в конечном итоге привели к этому. А в углу стояла женщина в красном, как пламя, платье, которая воспользовалась моими слабостями. Я почувствовал, что предал самого себя, предал Эмму. Я всех их ненавидел: Эстель, доктора Раймона и эту старуху в проклятом безумном доме, который охранял Ле Брев.

Наши взгляды встретились. Глаза Эстель приобрели цвет холодного голубого неба в морозное утро, и я увидел, что они пусты.

Клеррар двинулся к ней, выдвигая обвинения и объясняя порядок взятия под стражу. Это были обычные формальности, обычные предупреждения. Гул голосов. Подъехали еще полицейские и появилась легкая фигура Ле Брева, прокладывающего себе путь.

— Зачем? Зачем ты это сделала? — спросил я Эстель.

Едва слышным шепотом она ответила:

— Я хотела взять детей… только на время… ради своей матери. И потом… потом… она не разрешала мне вернуть их…

Я успокаивал Сюзи и Мартина, которые вдруг начали плакать:

— Все в порядке, все будет хорошо. Дайте мне закончить это. Подождите… немного… в соседней комнате. Вы теперь в безопасности.

Но они не уходили. Они прильнули ко мне, и по мере того как комната наполнялась людьми, мне показалось, что мы находимся в театре абсурда, где сценой завладела Эстель.

— Ты провела меня, ты, сука. Почему ты не остановила это?

— Ты все просил и просил меня о помощи. Разве не понимаешь? Я бы отпустила их, как только ты уехал, и никто бы не узнал, где они были.

— Врешь?

Ее стройная девичья фигура походила на статуэтку.

— У тебя есть семья. А я хотела помочь своей семье.

Она судорожно сжала руки. Вспышки фотоаппаратов прекратились, и полиция стала записывать каждое из ее слов, которые она произносила будто в бреду.

— Но когда мы начали искать?.. Когда я поехал в Гурдон?

Она покачала головой:

— Я надеялась, что ты сдашься, когда не сможешь попасть в дом.

— И это зная, что мои дети там, в этом невыразимо жутком подвале?

— Я хотела объяснить тебе, — прошептала она. — Я действительно хотела, Джим.

— Не произноси моего имени. Не называй меня так.

Но она не слышала:

— Мне не надо было ввязываться, но прошлое иногда берет свое. Мой брат попросил меня об этом. Затем я… влюбилась в тебя, Джим.

Я слышал, как Ле Брев стиснул зубы, и комната затихла. Где-то в городе люди спали, жили своей жизнью, но в данный момент настоящая жизнь проходила здесь, отделенная от мира полицейским окружением, словно заразная болезнь.

— Как часто ты видела Анри?

— Я была его связью с внешним миром. Он прятался в этом доме. После того, что случилось с нами, когда мы были того же возраста, что и твои дети. Подвал был его укрытием.

— Кто построил его?

— Моя мать, еще до того, как потеряла рассудок.

Тихим голосом Эмма спросила:

— Что Анри попросил тебя сделать?

Эстель посмотрела на свою соперницу, на женщину, у которой она хотела отнять меня.

— Мама очень страдала, у нее начались галлюцинации. Она не узнавала Анри, и это мучило его. Она требовала детей — она звала нас как детей. И Анри сказал, что если мы найдем подходящих детей, они вернут ей рассудок.

— Вы надеялись вылечить ее? — удивленно подняла брови Эмма.

— Нет, просто хотели дать ей немного счастья в ее последние дни. Вы были свидетелями того, как она живет, не видит даже дневного света.

Мои собственные дети внимательно слушали, и я понял, что им нужно знать правду, если она поможет им забыть эти страшные дни.

— Каким же образом возникла эта идея?

— Я отвечала за усадьбу мамы, занималась и сдачей дома внаем. Анри решил, что мы можем найти детей, указав возраст для агентства. Вы ответили и идеально нам подошли. Срочный заказ английской семьи с двумя детьми. Девочка и мальчик, и возраст тот же самый. Я думала… надеялась… что им будет легче. Они не будут понимать языка, когда мы будем выводить их к маме.

— Ты похитила их.

— Со мной был Анри. Мы пришли ночью и взяли их на время.

— Взяли на время? Это же игра со смертью! Они отсутствовали больше трех недель. А ты еще вернулась и утащила их игрушки.

— Это Анри. Чтобы они не скучали. — Она говорила, как автомат. — Когда мать увидела их, она, казалось, воспряла духом. Она хотела, чтобы они остались, чтобы она могла всегда их видеть. И Анри умолял меня оставить их, иначе грозился покончить с собой.

— И ты согласилась, — с горечью выдохнул я.

Вмешался старый Раймон:

— Она пришла ко мне. Судя по ее умственному состоянию, у нее прогрессирующий сексуальный психоз… у нее шизоидный тип…

— А на нас тебе было наплевать?

— Клянусь, я хотела все рассказать тебе!

— Ты знала, где их содержат?

— Я думала, что они могут свободно передвигаться по дому. И не знала, что они в подвале.

— Врешь ты все.

— Нет, это правда, клянусь Богом. Я видела их только ночью. Мы играли с ними в доме. Спроси их, спроси.

— Играли?

Я вспомнил, какие напряженные у нее были дни, как поздно она приходила домой. Но где в ее объяснении правда, а где выдумка, я и сам не мог понять. Я переводил взгляд с Эстель на Ле Брева, Эмму и на детей, которые смотрели на нас, широко раскрыв глаза.

— Это правда, — вдруг вмешалась Сюзанна. — Мы играли в «монополию». И смотрели телевизор, но все программы шли на французском.

— Клянусь тебе, я не ожидала, что все так кончится. Я не просила тебя приходить к нам в газету. И не хотела брать у тебя интервью, — говорила она про тот злосчастный день в Понтобане, когда она сидела в солнечном свете, а я попросил ее о помощи.

Ле Брев взял инициативу в свои руки:

— Ну ладно. Достаточно. Мы потом проведем допрос. Не здесь.

Но я продолжал обвинять ее:

— Ты содержала моих детей… как животных.

И здесь она наконец заплакала, закрыв лицо руками, ее тело сотрясалось от рыданий:

— Я не хотела причинить им боль, но не могла не считаться с Анри. Мать и брат так же дороги мне, как тебе твоя семья.

— Ты похитила детей и оставила там, а затем узнала, что мы их ищем.

— Я не знала, как остановить тебя.

— Как ты забрала их из нашего дома?

Я опять прижимал их к себе, Сюзи и Мартина, детей, вернувшихся из ада.

Раймон сказал:

— Она приходила ко мне… за снотворным.

Я повернулся к Ле Бреву:

— Вы тоже помогали ей?

Слабы голосом Эстель произнесла:

— Старший инспектор Ле Брев ничего не знал.

— Но вы что-то подозревали, — наседал я на него. — Вы отвели меня на поляну, где произошел пожар.

Ле Брев перебил меня:

— Эстель Деверо, вы арестованы. Предупреждаю вас, что вы имеете право ничего не говорить.

Один из его людей подал наручники, которые свисали с его пояса, как маленькие петли от виселицы. Я наблюдал, как он надевает их на руки Эстель.

Инспектор склонил голову, глядя, как ее уводят, но роль, которую сыграл он сам, представлялась мне не менее важной. После того как увели Эстель, я повернулся к нему:

— Вы знали о Сультах. Я разговаривал с вашим другом Элореаном, которого они купили. Вы солгали мне, что во время пожара дети погибли.

Я подошел к нему и уставился на его подобранную маленькую фигурку. Он подождал, пока стихнут шаги в коридоре и закроется входная дверь. Заработали моторы машин. И затем мы остались одни, Ле Брев, Эмма, дети и я. Старый Раймон плюхнулся в одно из своих потертых кожаных кресел.

Ле Брев обратился к Эмме:

— Мадам, не могли бы вы спуститься с детьми вниз? Мы присоединимся к вам через несколько минут.

— Хорошо, — согласилась Эмма.

— Папа, не задерживайся. Мы хотим домой.

Мы стояли друг против друга, я и Ле Брев, еще недавно задиристый и самоуверенный инспектор, который вытянул короткую спичку в розыгрыше. Сейчас он казался меньше и мрачнее, был какой-то приниженный.

— Месье, вы должны понять, что быть черным не всегда легко. Для нас всегда ставятся лишние барьеры. Предрассудки, вы понимаете?

Я понимал, но промолчал.

— Итак, я хотел продолжать службу в полиции. Мой отец был полицейским, — с гордостью сказал он. — В Тулузе, до войны.

— Я знаю. Я разговаривал с вашей женой Нинетт.

Он улыбнулся:

— Когда вы остались, чтобы самому взяться за расследование, я подумал, что вы хотите запутать следствие.

— А я обнаружил, что вы живете в роскоши.

Он занервничал, затем разозлился:

— Послушайте, месье, вы знаете, сколько мне платят? Триста тысяч франков в год. Неужели вы думаете, что на это можно прожить? Как я мог содержать Нинетт на эти деньги? — Он рассмеялся мне в лицо. — Отнюдь нет, сэр.

— Поэтому вы занимаетесь шантажом?

— Шантажом? — Он опять рассмеялся. — Не будьте так глупы. Я не сделал ничего плохого, кроме того, что закрыл глаза на одно маленькое нарушение. Ничего незаконного. Когда мы с Элореаном были молодыми полицейскими — как те парни, которых вы здесь видели, — мы расследовали гибель ребенка, который сгорел в лесу. Это было тридцать семь лет назад, в пятьдесят третьем году.

— Я знаю. Кто это был?

Он пожал плечами:

— Цыганенок. Сульты, Анри и Елена, собирали вокруг себя бедных детей для своих садистских игр. Одно лето они жили в том доме, который вы сняли. Они построили в лесу шалаш, привязали в нем этих детей и подожгли его. Один из них сгорел. Анри уже тогда был наполовину сумасшедшим. Говорили, что он даже пытался спасти того мальчишку и сам упал в огонь.

— Вы сначала утверждали, что погибли двое. В газетах тоже писалось, что двое.

— Конечно. Чтобы выручить Сультов. Мальчика Сультов, Анри, который был жутко обезображен, и его сестру. Мадам Сульт хотела защитить их обоих. И она могла заплатить. Им выправили другие бумаги. Смерть мальчика скрыли. Розы лежали на настоящей могиле. — Он указал на обессиленного Раймона. — Он может подтвердить это.

— У Анри Сульта была расстроенная психика, — отозвался доктор. — Садомазохизм.

— Вы уверены?

— Да. Это совершенно ясно. Даже в те дни Анри требовалось держать в изоляции. Он был опасен. Как и мадам, он так и не пришел в себя после войны.

— Это правда?

— Клянусь вам, месье, — произнес Раймон. — Она заплатила свою цену.

Стены комнаты, казалось, душили, надвигались на нас. За окном уже вставал рассвет. Мне хотелось вырваться отсюда, подхватить Эмму и детей и бежать, бежать подальше, чтобы никогда больше не видеть ни их, ни эти края, но я оставался на месте, где был.

Я повернулся к Ле Бреву:

— А вы?..

— Я расследовал этот случай. Молодой черный полицейский, который хотел сделать карьеру. Вы можете это понять?

— Кое-что пойму, возможно.

— Сульты были богачами. Когда-то самыми богатыми на юге Франции. Но война, затем конфискация, разграбление их имения… Мадам Сульт все еще оставалась богатой, и она боготворила детей. К несчастью, дети оставались одни в этом доме на отшибе в Шеноне, когда она уехала в Париж. И затем случилось это несчастье. Пожар и смерть ребенка, и ожоги Анри.

— И что же они попросили вас сделать?

Он расправил плечи и вздернул подбородок, явно не собираясь признавать свою вину.

— Сами можете догадаться, месье. Кого-то сожгли во время той трагедии в лесу. Богатые дети, один из них был уже полоумным, и он тоже жестоко пострадал. Мадам пришла ко мне. Она пришла ко мне, — повторил он.

— И сделала вам выгодное предложение?

Он пожал плечами:

— Можно сказать и так, если вам угодно.

Я обвел глазами кабинет Раймона: медицинские книги, кофеварка и стол, бесконечные записи для монографии, которая никогда не будет написана. У меня возникло паническое ощущение, что они могут снова исчезнуть, дети и Эмма. Раствориться в ночи. А они так мне нужны.

— И вы приняли предложение?

Ле Брев наклонил голову:

— Если вам так угодно. Ради спокойствия матери.

— И ради себя.

— Иногда, месье, жизни людей пересекаются. Как ваша и Эстель Деверо. Как вы думаете, что могла сделать мадам Сульт с сыном, настолько обезображенным, и с обоими детьми, подозреваемыми в убийстве?

— Убийстве?

— Тот маленький мальчик был привязан, месье. Его схватили и привязали. Дети Сультов были садистами.

От этого откровения мне стало еще хуже. Я вспомнил загорелое тело Эстель, игры, в которые она предлагала поиграть. И Ле Брев оказался одним из тех, кто прикрывал преступление.

— Это позволило Эстель жить нормальной жизнью, а Анри скрываться.

— А вам и вашему другу Элореану жить-поживать в роскоши?

Лицо Ле Брева оставалось бесстрастным.

— Может, и так, — сказал он, — но не в спокойствии.

Я оставил Ле Брева и старого доктора одних в хаосе квартиры. Без сомнения, он с пристрастием допросит Раймона о его роли во всей этой затее, начиная с его романа с мадам Сульт. Будут обычные полицейские процедуры, но с меня хватит. Я невиновен и вне подозрения. Мне хотелось скорее выбраться отсюда.

Занималась заря, а внизу меня ждала семья с дежурными жандармами Ле Брева и измученным Клерраром. Инспектор увидел меня, когда я появился в дверях, и предложил одну из полицейских машин, но я отмахнулся. Куда нам было деваться в такое раннее утро с детьми? В любом случае, мы были слишком счастливы, слишком взволнованны, чтобы уснуть. Вместо этого мы рука об руку пошли по мощеным улочкам, не заботясь о том, куда направлялись, самое главное, что мы снова все вместе и наверстывали упущенное время. Часы показывали всего полшестого, но воздух пьянил нас, как шампанское.

Сюзи семенила рядом со мной, Эмма держала за руку Мартина. Мы опять собрались вместе, но лицо Эммы все еще выражало озабоченность.

— Хочу домой, — прохныкал Мартин.

Домой? Какой может быть дом, если между нами нет доверия? Я схватил Эмму за руку.

— Позвони родителям. А затем поедем. Мы будем ехать весь день.

Дрожь пробежала по ее телу. Воспоминания о гнете, гнете, который привел нас сюда.

Господи! Как будто мы сможем когда-нибудь забыть эту бесконечную дорогу под солнцем, с детьми и багажом на заднем сиденье.

Теперь начнутся различные заявления, статьи в газетах и обвинения. Ничто так просто не проходит. Мне нужно связаться с Бобом Доркасом, сказать ему, что мы возвращаемся, позвонить Симпсону в Лондон и тому парню из посольства в Париже. Будущее наваливалось на нас.

Я заметил, что за нами неотступно следует полицейская машина, в которой Клеррар ждет, чтобы отвезти нас куда-нибудь позавтракать.

— Мы полетим назад, как только будут сделаны заявления, — пообещал я жене. — Машину можно отправить железной дорогой.

— Ты говорил, что мы можем поехать к морю! — закричал Мартин.

Он постепенно оживал, снова превращаясь в озорного мальчишку, каким всегда был; дверь в прошлое закрылась и, как я надеялся, без моральных последствий.

Я попробовал пошутить:

— Все. Больше никаких отпусков. Никогда.

Эмма бросила на меня взгляд, как бы говоря: «И никакого упоения работой… если бы мы так не отдалились друг от друга…» Затем она улыбнулась.

— Она была по-своему добра к нам, эта женщина в красном, — прошептала Сюзи.

— Ты должна забыть ее навсегда. Забыть все, что произошло. Как будто это был сон, — решительно произнесла Эмма.

Я сжал ее руку, не в силах говорить от переполнявших эмоций.

Эмма расслабилась и взяла меня под руку.

— Ой, больно, — не вытерпел я.

Мы шли по тротуару, обходя припаркованные машины, пересекли улицу и стали спускаться с холма. В городе стояла тишина, воздух застыл, обещая еще один жаркий день, когда рассеется туман. Впереди виднелись старинный каменный мост и церковь вдалеке, в окружении подстриженных деревьев. Ее стены сверкали на фоне нежно-розового неба. Мне хотелось произнести молитву, но нужные слова не шли на ум. Эмма прижалась ко мне с одной стороны, а Сюзи с другой.

Мы не думали о том, куда идем. Мимо нас проезжали первые машины, и я почувствовал себя как в замедленном кино, думая о том, что мог потерять: семью, которая наконец-то была в сборе, фонари на мосту, зеленые волны под ним, белый шпиль церкви на другой стороне. Семью, которая, несмотря ни на что, существовала.

Я чувствовал тепло Эммы и видел, что она чувствует то же самое.

Мимо нас проехала машина Клеррара, остановившаяся в конце моста и готовая отвезти нас куда угодно.

Посреди моста я обнял Эмму и поцеловал. Посреди Франции. Посреди наших жизней. Дети стояли рядом, смотрели на нас и хихикали.

— Дорогая.

— Да?

— В следующий раз мы будем отдыхать всей семьей.

— Только дай мне знать заранее, — сказала она.

И лишь по ночам меня все еще мучают кошмары.

Родни СТОУН (род. в 1932 г.) служил в Королевских военно-воздушных силах, учился в Кембриджском университете, после окончания которого поступил на государственную службу, занимал руководящие посты в пяти английских министерствах. Неожиданно для всех преуспевающий чиновник становится писателем. Оставив службу, он целиком отдается литературному труду. Первый же его роман «Крики в ночи» (1991) имел огромный успех и надолго утвердился в списке бестселлеров. Писатель женат, живет с женой и двумя детьми в Лондоне.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.