Прошло двадцать пять лет, как последний батальон советских войск покинул территорию Афганистана и пересек границу Советского Союза, возвращаясь на Родину. Защищая свои национальные интересы, на основе договора с Афганистаном «О дружбе, добрососедстве и сотрудничестве» от 5 декабря 1978 года контингент Вооруженных Сил СССР находился на территории Афганистана на протяжении десяти лет.

Автор книги «Афганистан глазами очевидца. Записки военного контрразведчика КГБ СССР. 1979 – 1989» генерал-майор в отставке М.Я. Овсеенко осуществлял с коллегами в труднейших условиях гражданской войны на фоне незнакомой и не всегда дружественной природы главную задачу особых отделов по повышению боеготовности 40-й Армии – пресечению деятельности агентуры спецслужб противника, провокаций на южных рубежах нашей страны.

Сам автор находился в Афганистане с 1982 по 1987 год, из которых два года являлся начальником особого отдела 40-й Армии Вооруженных Сил СССР.

Книга наполнена богатейшим историческим материалом, иллюстрирующим драматический и противоречивый период в истории СССР и Афганистана. Автор подробно описывает детали сложнейших операций, проводимых военными контрразведчиками по выводу взятых в плен советских солдат, освобождению заложников, пресечению деятельности агентуры противника, в первую очередь спецслужб США и Пакистана. Он также дает анализ самого крупного в современной истории после окончания Второй мировой войны военно-политического конфликта.

Рассказывая о боестолкновениях подразделений Советской армии с мятежниками, автор подчеркивает героизм, взаимовыручку, самопожертвование военнослужащих, в том числе офицеров особых отделов.

В реалистической манере, свойственной лучшим образцам документального жанра, М.Я. Овсеенко делает зарисовки быта солдат и офицеров Советской армии, описывает жизнь простых людей Афганистана, их взаимоотношения.

Книга многогранна и является своеобразной энциклопедией деятельности особых отделов КГБ СССР в условиях военного времени на территории сопредельного государства. В этом смысле работа М.Я. Овсеенко уникальна и не имеет аналогов.

Автор открывает новые грани драматических событий в истории двух народов, живущих бок о бок. Книга представляет интерес не только для историков, политологов, политиков, но и для тех граждан, кому не безразлична наша отечественная история.

Из всех локальных войн, пограничных и военных конфликтов второй половины ХХ века, в которых принимали участие Советский Союз, а затем и Россия, а их было более сорока, самой значительной, с точки зрения решаемых задач, продолжительности и количества задействованных войск, явилось наше военное присутствие в Афганистане. Прошло уже двадцать пять лет после окончания боевых действий с нашим участием, однако в российском обществе до сих пор нет однозначного понимания как мотивов ввода войск в эту страну, так и нахождения их там. И чем дальше время отделяет нас от даты возвращения домой военнослужащих ограниченного контингента советских войск (ОКСВ), тем настойчивее копаются некоторые наши либералы в минувшем прошлом – не с целью изучения и обогащения нашей военной истории, а для навязывания гражданам России извращенного понимания той войны в целом. При этом выдвигаются надуманные теории, делаются выводы, далекие от действительности тех лет. Как правило, этим занимаются те, кто не имел прямого отношения к той войне или вообще не бывал в Афганистане.

Можно было бы спокойно переносить эту демагогию, но беда в том, что ей всегда отводится место на страницах газетных изданий. Не случайно, на мой взгляд, в дни двадцатилетия вывода ОКСВ из Республики Афганистан все СМИ впервые осветили это значительное событие, но представили его просто как факт, вроде «баба с возу – кобыле легче», оставив за кадром тех, кто воевал, не сказав о них ни единого слова, хотя они честно и добросовестно выполняли свой воинский долг перед родиной и народом. Согласитесь, уважаемый читатель, что это не могло не оставить горького осадка в душах участников военных действий.

Складывается порой впечатление, что отдельные наши граждане продолжают негативно высказываться по этому поводу не потому, что они твердо уверены в своем мнении, а потому, что на этот счет у них нет достаточных и убедительных данных.

Автор этих строк находился в Афганистане с небольшими перерывами с сентября 1982 года и до октября 1987 года. Сначала был куратором особого отдела КГБ СССР по 40-й армии и его подчиненных органов, принимал участие в боевых действиях против мятежников. Одновременно с 1983 года являлся членом оперативной группы Туркестанского военного округа, а с 1984 года был членом оперативной группы министерства обороны СССР, которой руководил маршал Советского Союза Сергей Леонидович Соколов. С декабря 1985 года и до убытия из ДРА являлся начальником особого отдела КГБ СССР ограниченного контингента советских войск в Афганистане.

Упоминая об этом, я надеюсь, что читатель правильно поймет, что у меня есть не только моральное право и достаточность данных для описания изложенных событий, но и основание считать их достоверными. Кроме этого, занимаемые мною должности обязали меня уделить определенное внимание военной контрразведке.

Тем не менее хочу заметить, что хотя я и находился на одной из высших служебных ступеней в период своей службы в Афганистане, я не претендую на всеобъемлющий охват действительности тех лет, особенно всех аспектов нашего военного присутствия в этой стране.

Мое мнение, хотя и основанное на исторических фактах, – это мнение не известного обществу человека, однако то же самое, но озвученное затем известными для всех людьми: историками, политологами, писателями, журналистам и теми, кому не безразлична наша военная история, с бóльшей вероятностью укрепит в их сознании понимание действительных мотивов ввода советских войск в Афганистан и нашего там военного присутствия. Это одна из побудительных причин, толкнувших меня к написанию этой книги.

Как известно, в апреле 1978 г. в Афганистане произошла национально-демократическая революция, положившая начало глубоким качественным изменениям в обществе, переходу от изжившей себя общественно-экономической формации, близкой к феодальной, к более прогрессивной и демократической.

К власти пришла Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА), приступившая к реализации своей программы в политической и социально-экономической областях. Страна стала именоваться Демократическая Республика Афганистан1.

Незадолго до этого, в 1973 г., обычный, хрестоматийный переворот осуществил Мухаммед Дауд (премьер-министр) – родственник короля Захир Шаха, который в это время находился в Италии. Однако в стране ничего не изменилось. Земля по-прежнему оставалась в руках феодалов, промышленность не развивалась, ликвидацией неграмотности никто не занимался. Более того, в политике Дауда наметился сдвиг вправо.

Между тем внутри страны с 1965 г. действовала оппозиционная Народно-демократическая партия Афганистана. В том же году она провела свой первый съезд. НДПА сумела провести в парламент четырех своих депутатов, издавала свою газету. Партия неоднократно закрывалась властями, а ее лидеры преследовались. Она не занималась террористической деятельностью и находилась непосредственно в Афганистане. Снова арестовав ряд руководителей НДПА, применив репрессивные меры в отношении членов других оппозиционных групп, Дауд так накалил обстановку в обществе, что это привело в апреле 1978 г. к восстанию и изменению государственного устройства страны.

И пусть, по объективным причинам, у НДПА не все получилось так, как было запланировано, а начатое не было доведено до конца (вывод советских войск), на фоне частых военных и дворцовых переворотов, а также межплеменных столкновений это была первая и настоящая революция в истории многострадального Афганистана, как бы ни старались некоторые адепты либеральных демократов свести события апреля 1978 г. к обычному перевороту.

Тем не менее и в этой партии не все было ладно. Борьба между сторонниками двух ее фракций: «Хальк» (перс. «народ») и «Парчам» (перс. «знамя») – порой была довольно острой. Это хотя и затрудняло работу нового правительства, но в целом не останавливало исполнение намеченных стратегических планов. Конечно, сказывалось отсутствие опыта, примеров подобного развития такой же восточной страны, медлительность в формировании органов власти на местах, в частности отдаленных от центра, нехватка подготовленных, грамотных кадров.

Крестьяне кишлачной зоны, особенно ее горных районов, находились под жестким контролем бандитов. Они вынуждены были во всем подчиняться местным исламским комитетам (органы власти на местах, организованные мятежниками на контролируемых ими территориях). Не имея истинной информации о положении в государстве, они не всегда правильно воспринимали социально-экономические реформы правительства. Например, боясь последующих репрессий со стороны душманов, некоторые из них отказывались брать конфискованные у феодалов земли, не отдавали своих детей на службу в национальную армию.

Эти забитые нуждой крестьяне, даже находясь в нищете, не принимали гуманитарную помощь, потому что ее оказывало правительство. За контакты с представителями центральной власти, за предоставление временного приюта членам банды другой партийной принадлежности и многое другое их жестоко наказывали вплоть до убийства.

О степени нищеты крестьян отдаленных кишлаков говорит, в частности, тот факт, что летом и зимой они вынуждены были носить одну и ту же одежду. Я видел пленных афганцев, обутых в зимнее время в простые галоши. Многие из них были больны гепатитом и другими болезнями.

Проезжая как-то по окраине Кабула из дворца Чихиль-Сутун, я обратил внимание на группу девочек, играющих возле своего глинобитного домика. Был февраль, на улице еще достаточно свежо, в тенистых местах лежал оледеневший грязный снег. А девочки были легко одеты, ножки – голые и без какой-либо обуви – казались какими-то синими. У меня как отца сжалось сердце, однако ничем помочь им я не мог. Когда я вспоминаю Афганистан, этот эпизод до сих пор вспыхивает перед моими глазами.

Форсирование лидерами страны некоторых социальных реформ, иногда вопреки традициям и исламским канонам, вызывало отрицательную реакцию отсталых и безграмотных дехкан.

Правомерность и целесообразность ввода наших войск в ДРА до сих пор является предметом споров. Однако скажу сразу: это важное и ответственное решение было продиктовано прежде всего интересами национальной безопасности Советского Союза.

Известно, что лидеры Афганистана неоднократно, начиная с марта и по декабрь 1979 г., обращались с просьбой к руководству СССР об оказании им военной помощи, ссылаясь при этом на двусторонний договор от 5 декабря 1978 г. «О дружбе, добрососедстве и сотрудничестве». И каждый раз с нашей стороны следовал категорический отказ. И все-таки это решение было принято, но не спонтанно, а после долгого и всестороннего анализа политической обстановки у нашего южного соседа и вокруг него, когда угроза Афганистану и Советскому Союзу извне стала реальной. После прихода к власти Хафизуллы Амина, представлявшего в ЦК НДПА халькистов, в стране развернулись массовые репрессии, породившие большую напряженность в обществе и армии. Об их масштабах свидетельствуют факты: за период с сентября по декабрь 1979 г. без суда и следствия было уничтожено более 600 членов НДПА, военнослужащих и других лиц, подозреваемых в антиаминовских настроениях. Фактически все шло к ликвидации партии. Кроме этого, подверглось преследованию духовенство, игнорировались исторические традиции племен.

По согласованию с Амином стали распространяться слухи, порочащие Советский Союз и наших военных советников. Даже устранение из партии и правительства Тараки якобы произошло с одобрения СССР. Сам же Амин начал укреплять связи с лидерами правомусульманской оппозиции. В стране и вооруженных силах ширилось недовольство. Стали появляться многочисленные листовки, в которых разоблачался антинародный характер режима и содержались призывы к борьбе с кликой Амина. В стране сложился антиаминовский фронт.

Так, афганским спецслужбам было запрещено работать против посольства США в Кабуле. 27 сентября 1979 г. Амин обратился к поверенному США в ДРА с предложением улучшения взаимоотношений, а спустя два дня в Нью-Йорке афганский министр иностранных дел Ш. Вали выразил то же самое официальным лицам США. Это дало повод снова подозревать Амина в связях с ЦРУ США. (Ранее в ЦК НДПА были озвучены его расписки в получении денег от этого ведомства. Тогда Амин объяснил этот факт тем, что он вынужден был обманывать американцев, поскольку ему были нужны деньги для оплаты своей учебы.)

В этих условиях с целью недопущения победы контрреволюции в Афганистане или политической переориентации Амина на Запад руководством Советского Союза было решено «продолжить активно работать с руководством НДПА и ДРА, делать все возможное, чтобы не допустить контрреволюции, не давая Амину считать, что мы не доверяем ему и не желаем иметь с ним дело. Контакты с Амином использовать для оказания на него соответствующего влияния и одновременно для дальнейшего раскрытия его планов. При наличии фактов, свидетельствующих о начале поворота Амина в антисоветском направлении, внести предложения о мерах с нашей стороны» (из записки ЦК КПСС).

Между прочим, в то время СССР уже было известно, что американцы на основе своих контактов с Амином пришли к выводу о возможности изменения с его стороны политической линии в благоприятном для Вашингтона направлении. Они не ошибались: вектор внешней политики Амина действительно развернулся в сторону укрепления отношений прежде всего с США.

Чтобы вникнуть в сложившуюся ситуацию в ДРА и вокруг него, обратимся к теме совещания Политбюро ЦК КПСС, описанной А.А. Ляховским2в его книге «Трагедия и доблесть Афгана» (согласно архивным данным): «8 декабря 1979 года в кабинете Л.И. Брежнева состоялось совещание… На нем долго обсуждалось сложившееся положение в Афганистане и вокруг него, взвешивались «за» и «против» ввода войск. Озвучивались предпринимаемые ЦРУ США усилия по созданию «Новой великой османской империи» с включением в нее южных республик из состава СССР; отсутствие на юге надежной системы ПВО, что в случае размещения в Афганистане американских ракет типа «Першинг» возникает угроза многим жизненно важным объектам нашей страны, в том числе космодрому Байконур; возможность использования афганских урановых месторождений Пакистаном и Ираном для создания ядерного оружия; установление в северных районах ДРА власти оппозиции».

Окончательное решение и на этом совещании не было принято.

В то же время представители посольства США в Кабуле предупредили афганских лидеров, что они сделают все для укрепления своих позиций в регионе и активизации блока СЕНТО3. Соответствующие переговоры провели премьер-министры Англии (Д. Каллаган) и Индии (М.Р. Десаи). После встречи президента США Д. Картера и китайского руководителя Дэн Сяопина начались поставки мятежникам вооружения из Поднебесной.

Пакистан разработал план прямого вооруженного вмешательства в Афганистан, захватив вначале Кандагар и перекрыв дорогу на Кабул и Герат. В целом Пакистан не претендовал на афганские территории. Ему нужно было официальное признание Афганистаном «линии Дюранда» как государственной границы4.

Началось усиление военного присутствия США в Персидском заливе и Индийском океане, а также создание сил быстрого развертывания в юго-западной Азии. Было принято во внимание и заявление радикальных исламистов из числа оппозиции о том, что после их прихода к власти – а для этого у них в то время были благоприятные условия – они развернут борьбу «под зеленым знаменем ислама» на территории советских среднеазиатских республик.

Нельзя было проигнорировать и свершившуюся революцию в Иране и приход к власти в феврале 1979 г. исламского фундаменталиста шиитского толка аятоллы Хомейни, серьезно осложнившего обстановку в регионе. Политический курс нового руководства Ирана предусматривал разрыв всех отношений с США и ликвидацию на своей территории иностранных военных баз, не теряя при этом своего влияния в нефтеносных районах Востока. В этой ситуации американцам ничего не оставалось, как восполнить утрату Ирана Афганистаном, переместив туда свои военные объекты и сохранив выгодные в геополитическом плане позиции. При этом военно-политическая ситуация, сложившаяся в Афганистане и вокруг него, благоприятствовала американцам и позволяла совершить эту передислокацию довольно спокойно (нестабильная обстановка в ДРА; армия представляла собой военную организацию еще старого образца; сложившееся к тому времени отношение к новой власти со стороны Китая, Индии и арабских стран; а оппозиция уже находилась на тот период в финансовой и военной зависимости от США). Увеличение американских авиационных сил в Персидском заливе и на острове Диего-Гарсия также создавало угрозу центрам добычи нефти, газа и угля в Сибири, поскольку имевшаяся в то время система ПВО и на этом направлении не была еще достаточно надежной.

Однако что же послужило решающим фактором для принятия столь ответственного политического решения? Положили конец колебаниям руководства Советского Союза, вводить войска или нет, важные разведывательные данные, своевременно врученные лично Л.И. Брежневу лидером одной из дружественных нам стран. Согласно этой информации, США намерены были осуществить скоротечную операцию по высадке десанта и последующему вводу в Афганистан своего контингента войск с размещением в его северных районах радаров и ракет среднего радиуса действия, что представляло собой уже реальную угрозу СССР. Все это послужило основанием не только для принятия 12 декабря 1979 г. однозначного решения по поводу просьб афганских лидеров и выполнения условий договора от 5 декабря 1978 г., но и стало катализатором при его реализации. Официально решение было оформлено в Центральном комитете партии 30 декабря 1979 г. за номером 2519-А. В нем четко указано, что интересы национальной безопасности нашей страны явились определяющим мотивом ввода советских войск в Афганистан. Не секрет, что внешняя разведка в Советском Союзе была на высоком уровне, поэтому поступившие сведения, на мой взгляд, не были для нашей страны «горячей» новостью, они могли отличаться лишь своей интерпретацией. Это подтверждается и темой совещания у Брежнева, состоявшегося 8 декабря 1979 г.

За неполные две недели в обстановке строгой секретности были отмобилизованы до штатов военного времени более ста соединений, частей и учреждений. В целом численность войск в последующем увеличилась до 120 000 и более человек (за счет прибытия в Афганистан частей и соединений тактического звена центрального подчинения). Появилась новая аббревиатура: ОКСВ в ДРА, то есть Ограниченный контингент советских войск в ДРА.

Общее руководство осуществляла оперативная группа министерства обороны СССР. Непосредственно ограниченным контингентом советских войск управлял командующий 40-й Армией, он же уполномоченный Правительства СССР по делам советских войск в Афганистане.

В труде по военной истории Российской Федерации «Россия (СССР) в локальных войнах и вооруженных конфликтах второй половины ХХ века»5отмечено, что «важную роль сыграло контрразведывательное обеспечение всех мероприятий по развертыванию столь мощной группировки войск». Это был первый вклад военной контрразведки в длительную афганскую эпопею. Ввод войск в Афганистан был осуществлен оперативно, организованно и мирно. При размещении войск в согласованных с принимающей стороной гарнизонах предусматривалось использовать их для оказания гуманитарной помощи населению, содействию в строительстве ряда экономических объектов, в создании и укреплении органов государственной власти и силовых структур, а также для охраны своих коммуникаций и важных объектов жизнеобеспечения. При этом в соответствующем соглашении, по инициативе СССР, был тезис о невмешательстве наших войск во внутренние дела Афганистана. Отмечалось, что само присутствие наших войск отрезвляюще подействует на мятежников. Некоторые скептики, подвергая сомнению приведенные основания ввода наших войск в ДРА, иронически относились к планам размещения американских ракет у южных границ СССР. Полагаю, что сегодняшняя действительность, а именно насаждение вокруг нас систем противоракетной обороны (ПРО) и военных баз США, последовавших за описанными выше военными приготовлениями для вторжения в Афганистан, эскалация антироссийской политики и ужесточение экономического прессинга, консолидация стран Европы в усилении давления на Россию избавит их от прежних инфантильных иллюзий в отношении имевшихся уже в то время недружественных намерений нашего «партнера».

2014 год более рельефно высветил суть наших отношений с Западом. Для всех стало более очевидно, что наши «партнеры и друзья» на поверку оказались не партнерами, а жестокими и решительными противниками.

Вполне естественно, что судьба Апрельской революции в Афганистане также была не безразлична Советскому Союзу в политическом плане, но не настолько, чтобы посылать туда свои войска. Этот тезис подтверждается фактом драматических событий в Герате в марте 1979 г., инициированных Ираном. Именно в то время относительно молодая власть в Кабуле висела на волоске. Более 4000 переодетых в штатскую одежду иранских стражей исламской революции шиитского направления проникли в Герат, возбудили проживающих там единоверцев6 и подняли восстание. К ним присоединились некоторые части гератского гарнизона. Пакистан сразу же привел в боевую готовность свои войска в районе Кандагара и готов был перекрыть дорогу на Кабул. В случае падения Герата возникала прямая угроза столице. Положение нового правительства было настолько критичным, что дало повод лидеру ДРА Тараки по телефону связаться с председателем Совета министров СССР А. Н. Косыгиным7. Находясь в отчаянии, Тараки буквально упрашивал его срочно оказать республике помощь техникой и людьми, особенно летчиками и танкистами. Надежды на своих у него не было. Косыгин готов был прислать технику, но не специалистов, заявив, что такие действия не скроешь из-за радиопереговоров, а мировое сообщество расценит это как вмешательство во внутренние дела Афганистана. В ответ Тараки предложил послать летчиков и танкистов из числа туркмен, узбеков и таджиков, обмундированных в форму афганской армии. С этой просьбой Косыгин также не согласился. И это несмотря на то, что действовал договор от 5 декабря 1978 г.

О результатах разговора А.Н. Косыгин доложил членам Политбюро, которые согласились с его точкой зрения, отметив, что «сложившаяся ситуация является внутренним делом Афганистана и не служит основанием для ввода наших войск».

И все-таки верные правительству части гератского гарнизона подавили это восстание. При этом погибло около 1000 человек, из них два советских военных советника. А в целом это вмешательство Ирана можно расценить как агрессию.

Забегая вперед, хочу заметить, что события в Герате в 1979 г. были не последней попыткой вооруженного вмешательства Ирана во внутренние дела своего соседа. Так, в сентябре 1985 г. на своей территории по указанию Хомейни был сформирован и подготовлен батальон из числа хазарейцев, после чего направлен в Афганистан в провинцию Гур для создания Хазарейской автономной республики. Данные об этом были получены через наши источники, в результате чего батальон был обнаружен и разгромлен.

Тот факт, что лидеры Советского Союза не торопились исполнять неоднократные просьбы афганского руководства об оказании им вооруженной помощи, даже несмотря на критическую обстановку в ходе гератского мятежа, свидетельствует об их зрелости и осмотрительности, взвешенном подходе при принятии столь ответственного политического решения.

Прошу обратить внимание на упомянутый выше документ ЦК КПСС 2519-А. В нем отсутствуют слова «интернациональная помощь», но делается акцент на то, что сложившаяся обстановка «представляет угрозу безопасности нашей страны». Считаю, что именно с изложенных ранее позиций, кроме ссылки на полученные секретные данные, надо было объяснить своему народу и миру причины ввода советских войск в Афганистан и первыми начать масштабное информационное обеспечение данного акта. К сожалению, этого не было сделано, и нам пришлось пожинать плоды последующей необъявленной войны Запада.

Безусловно, если бы мы и проявили инициативу в этой информационной перепалке, еще не значит, что все единодушно согласились бы с нашими военными мерами, поскольку Советский Союз помешал, в первую очередь, США исполнить их стратегические устремления, к чему они так тщательно подготовились. Однако масштабность и характер осуждений были бы, на мой взгляд, несколько иными, им бы пришлось наносить удары уже не по «лежачему».

Подобное произошло и в ходе скоротечной войны в Южной Осетии. Запад обрушил на Россию шквал обвинений, и нам пришлось доказывать свою правоту тем, у кого уже сложилось определенное мнение о наших действиях. Согласитесь, что в этом случае нам пришлось труднее.

Кроме этого, СССР допустил ошибку при исполнении своего решения, прикрывшись затасканной фразой «оказание интернациональной помощи». Она была справедливой лишь в 1936 г., когда шла гражданская война в Испании. Этот термин был реанимирован Н. С. Хрущевым в 1956 г. во время событий в Венгрии. В то время он, возможно, еще был уместным, поскольку отвечал духу политических партий Венгрии и Советского Союза и общественному устройству обеих сторон. Потом он применялся не раз и, конечно, был скомпрометирован своей дежурностью, а главное, тем, что в глазах общественного мнения он превратился в какоето прикрытие действий СССР по подавлению так называемых демократических сил, выступающих против своих правительств. Место этого трюизма – архив.

Не случайно термин «интернациональная помощь» без какого-либо давления извне употреблялся личным составом в ДРА все реже и реже и был заменен на другой: «защита южных рубежей нашей страны». Полагаю, что он больше отвечал содержанию нашего военного присутствия в Афганистане, характеру революции, социальному происхождению и положению руководящего состава ДРА.

Однако официальные лица продолжают использовать эту терминологию, поскольку она была объявлена правительством страны и вошла в текст ряда документов, в том числе и государственных. Считал бы целесообразным постепенно убрать это словосочетание из нашего лексикона.

Если проявлять педантизм, то мы увидим, что когда-то близкое нам по духу словосочетание «интернациональная помощь» не только сильно обветшало, но и оказалось неприемлемым для Афганистана – там не было ничего, что входит в понятие интернационализма.

Наши руководители, прикрыв вполне легитимный ввод войск в ДРА оказанием интернациональной помощи, не позаботились о практическом подкреплении качества самих воинов-интернационалистов. Так, не было никакой, даже поверхностной, фильтрации призывников, да и офицеров, направляемых в соседнюю страну с благородной целью. Туда стали посылать всех подряд, без всякого разбора, что засоряло части и подразделения наркоманами, лицами, стоявшими на учете в отделах милиции и им подобными, то есть людьми, которые по своим качествам не вписывались в рамки воина-интернационалиста. Пусть их было немного, но было бы лучше, если бы их не было.

Не случайно именно в первые годы нашего нахождения в Афганистане в бóльшей степени, чем в последующее время, стали фиксироваться факты дезертирства отдельных военнослужащих и попадания в плен к мятежникам, участившиеся случаи наркомании и неуставных взаимоотношений среди личного состава. По этому поводу в 1983 г. у меня состоялся разговор с маршалом Советского Союза С. Ф. Ахромеевым, возглавлявшим ранее оперативную группу министерства обороны. В ходе беседы о состоянии дисциплины в частях я предложил усилить роль министерства в предварительной подготовке и чистоте рядов призывников, направляемых в Афганистан. Маршал: «Начальная подготовка военнослужащих будет проводиться на базе Туркестанского военного округа, а вопросы их проверки нами ставились перед Главным управлением особых отделов, но они отказались». Я пояснил: «Проверять по учетам юношей 18-20 лет без всяких оснований выходит за рамки функций органов КГБ, да и физически это просто невозможно сделать. Проще обязать военкоматы, чтобы они выясняли хотя бы характеризующие данные призывников для Афганистана, в том числе через школы, где они учились, рабочие коллективы, в которых трудились, и, наконец, с привлечением участковых уполномоченных». Ахромеев выслушал и сказал, что займется этим после возвращения в Москву.

Конечно, проще было отправлять таких лиц обратно в Союз, но это не выход, ибо будут возмущаться внутренние военные округа. Кроме этого, данная мера может побудить других лиц к совершению военных проступков, чтобы избежать дальнейшей службы в ДРА.

И тем не менее воинские коллективы ОКСВ сохраняли здоровый моральный дух и высокую ответственность при несении обычной службы и в ходе боевых действий. Боеготовность войск всегда находилась на должном уровне. Это святое дело!

Учитывая постоянную ротацию личного состава, каждое новое пополнение военнослужащих уже считало, что они являются защитниками Родины. Воинская служба вошла в более строгое армейское русло. Это заставило всех быть более ответственными при исполнении своих служебных обязанностей.

Вернемся к вводу советских войск в ДРА. Стоило нам возвратить свои части домой, как наши «партнеры» изменили свое отношение к тому, что ранее резко порицали. Так, премьер-министр Великобритании Тони Блэр, будучи в Баграме (Афганистан), заявил 7 января 2004 г.: «Мы не повторим ошибки русских, которые ушли из Афганистана. Наше присутствие здесь будет надолго».

У американцев ни разу не было таких веских и убедительных оснований, когда они вторгались во Вьетнам, бомбили Ирак, Ливию и вошли в тот же Афганистан, вмешивались во внутренние дела других стран. Сегодня стоит лидеру какой-либо страны перестать «бриться», как американцы заявляют, что это представляет угрозу национальной безопасности США и тут же следует политическое и военное решение. И заметьте, никто и никогда не объявлял им экономических санкций, а попустительство и безнаказанность превратили их в планетарного жандарма.

Если бы не возникшая угроза национальной безопасности нашей страны, у Советского Союза, несмотря на имевшийся двусторонний договор от 5 декабря 1978 г., оснований для ввода войск на территорию своего южного соседа могло и не быть. Убедительным аргументом в пользу этого тезиса является позиция СССР во время гератского мятежа в ДРА, когда молодая республика испытала серьезное потрясение, а советское правительство отказалось направлять туда своих военнослужащих, мотивируя свою позицию невозможностью вмешательства во внутренние дела Афганистана.

Обоснованный, превентивный ввод войск дал СССР определенные военно-политические преимущества, что вызвало шок, в первую очередь, у американцев. Потерпев фиаско, США в союзе с Китаем, Пакистаном, арабскими странами развернули мощный идеологический прессинг Советского Союза (кстати, Китай встал на эти позиции после жестокого обращения Амина с хазарейцами8, которых китайцы считают своим народом).

Возникает вопрос, почему СССР при осуществлении, казалось бы, обоснованной военной акции подвергся массированной информационной агрессии? Да потому, что Запад всегда использовал любую возможность, чтобы манипулировать сознанием народов Европы и других стран, возбуждая их против России. Это было всегда, есть сегодня и, уверен, будет и впредь. Свежий пример. Украина не подписала протокол о вступлении в Евросоюз, и Запад тут же беспричинно обвинил Россию.

Всегда, когда на пути гегемонистских устремлений США встает Россия, на нее сразу же обрушивается шквал надуманных обвинений. Если ретроспективно взглянуть на отношения США к нам, то мы увидим, что искренности в них не было никогда. В стране изменился общественный строй, а позиция американцев в отношении России осталось прежней.

Поскольку вооруженные силы ДРА после Апрельской революции представляли собой еще старую, по сути королевскую, армию, естественно, не все ее военнослужащие признали новое правительство. А те, кто занимал амбивалентную позицию, были более восприимчивы к контрреволюционной агитации бандитов. Это приводило к тому, что в ряде провинций возникали заговоры, мятежи отдельных армейских подразделений, что усиливало нестабильность обстановки. Правда, выступлений, подобных гератскому восстанию, не было. Все это давало повод новому лидеру Афганистана Б. Кармалю каждый раз просить помощи у Москвы. Руководство СССР и командование ОКСВ всячески избегали выполнять эти просьбы, в том числе и по борьбе с вооруженной оппозицией, объясняя свой отказ тем, что ввод советских войск в ДРА не предусматривал их участие в боевых действиях. Они могут адекватно реагировать только в случаях огневого воздействия противника против наших военных объектов, рассматривая это как вынужденную меру.

В начале весны 1980 г. начались антиправительственные выступления в Кабуле. Вооруженная оппозиция с помощью мулл собрала жителей из ближайших кишлаков, к ним присоединилась часть радикальных исламистов столицы, и вся эта масса двинулась к дворцу, где находилась резиденция главы государства. Хотя это выступление мятежников было безрезультатным, тем не менее Б. Кармаль снова обратился к руководству нашей страны за помощью. На этот раз из Москвы последовало указание командованию ОКСВ начать совместно с частями ДРА активные боевые действия по разгрому вооруженной оппозиции. О повстанцах речь не шла.

С учетом такой ситуации в республике, в том числе ввиду непрекращающихся огневых налетов мятежников на гарнизоны советских частей и подразделений, наши войска вынуждены были постепенно втянуться в боевые действия. Уж слишком соблазнительными и доступными, на взгляд противника, были наши растянутые коммуникации, рассредоточенные по стране различного рода блокпосты, трубопроводы, транспортные артерии и другое. Эта ситуация вынудила советское командование принять ответные меры.

Учитывая тот факт, что афганская действительность оказалась иной, чем предусматривалось планом ввода войск и их размещения, а участие в войне против бандформирований предсказывало их затяжной характер с неясной перспективой, советское руководство по инициативе Ю.В. Андропова обсуждало вопрос о возвращении наших частей. Они выполнили свою задачу: Амина у власти уже нет, положение Б. Кармаля как лидера закреплено. Однако ряд членов Политбюро не согласился с этим предложением, мотивируя свое мнение обоснованными выводами: «Уход наших войск из ДРА послужит для США поводом к принятию практических мер по реализации своих агрессивных планов и укрепит позиции лиц, придерживающихся жесткого курса в отношении СССР; будет нанесен политический ущерб Советскому Союзу в вопросах соблюдения верности своим договорам; слабость государственной власти и вооруженных сил приведет к потере Афганистана и резкому росту экстремизма вблизи наших границ и может спровоцировать беспорядки в южных республиках».

Участие советских частей в боевых операциях выявило некоторые шероховатости в их боеспособности в условиях Афганистана. Командование в 1983 г. несколько изменило национальную структуру войск. Часть военнослужащих из республик Средней Азии, исповедующих ислам, была откомандирована во внутренние округа страны, что вызвало вначале глухое недовольство военнослужащих других национальностей. Со временем данное мероприятие было забыто, однако процент призванных на службу из наших южных республик с тех пор не превышал определенной нормы.

Однако все равно много выходцев из этих республик несли службу в тыловых подразделениях. Имели место случаи, когда некоторые солдаты старались избегать стрельбы в своих братьев по вере. В то же время принимавшие участие в боевых операциях военнослужащие мусульманского вероисповедания воевали так же, как и лица других национальностей.

Начиная с 1982 г., после реструктуризации национального состава ОКСВ, примерно 80 % срочнослужащих направлялись в Афганистан из европейской части Советского Союза, Сибири, Дальнего Востока. Уровень подготовки солдат из Средней Азии был в целом значительно ниже. В основном служили и воевали в Афганистане дети рабочих и крестьян. Выходцев из семей интеллигенции было очень мало, и совсем редкими были дети чиновников, занимавших высокое служебное положение.

О том, что Советский Союз не собирался участвовать в боевых операциях в Афганистане, свидетельствует также факт отмобилизования войск, в процессе которого части пополнялись и офицерами, призванными из запаса, и некоторой техникой из народного хозяйства. С ними войска вошли в ДРА. Если бы воинские подразделения исполняли запланированные функциональные обязанности, то запасники как гражданские специалисты пришлись бы кстати. Когда войска стали втягиваться в боевые действия, командование ОКСВ отправило всех офицеров запаса домой, а гражданскую технику вернуло в народное хозяйство. Взамен прибыли кадровые офицеры и машины, стоящие на вооружении войск.

После того как мятежи военных в ряде провинций были подавлены верными правительству частями, а вооруженные формирования мятежников в них разгромлены, бандиты несколько снизили активность и перешли на партизанский метод войны в отношении наших войск. Думаю, читателю полезно знать, что за весь период нашего присутствия в Афганистане мятежники, хотя их общее количество и превышало число личного состава 40-й Армии, ни разу даже не пытались подготовить и осуществить какую-либо масштабную военную акцию против советских войск. Это было им просто не по зубам. А вот напакостить в ходе засадных действий, поиздеваться и пострелять даже невооруженных пленных, совершить диверсии, террористические акты – в этом они преуспели. Наряду с этим, с целью вызвать недовольство населения, эти «борцы за веру» стали его грабить, предварительно переодевшись в форму советских солдат. Для Афганистана острой необходимостью стало создание своей народно-национальной армии, других силовых структур, укрепление органов государственной власти и образование таковых на местах.

Афганистан – горная страна. Земли для ведения сельского хозяйства недостаточно. Это является одной из причин воинственности афганцев. История этой многострадальной страны дает основание считать, что война для них – одна из составляющих уклада их жизни. Любой военный конфликт, в том числе внутренние межплеменные вооруженные столкновения, для жителей этой нищей страны давал легальную возможность заработать какие-то деньги.

Анализ военных действий мятежников в годы нашего присутствия в Афганистане показал довольно высокую их одиночную подготовку. В условиях боестолкновений с регулярными войсками они ее постоянно совершенствовали. К тому же у них не было систематической ротации боевиков, как, например, военнослужащих ОКСВ. Личный состав бандформирований был постоянен. Военные потери компенсировались в основном людьми, подготовленными в специальных лагерях в Пакистане и Иране, но не так, как готовят солдат и офицеров регулярных армий. Поэтому мятежники успешно действовали мелкими группами при проведении засадных действий, совершении диверсионных и террористических актов. А если возникала необходимость захвата какого-либо населенного пункта, даже если там находились не шурави, а подразделения афганской армии, душманы проявляли беспомощность. В этих условиях они не придерживались какой-либо тактики, в их поступках не было взаимодействия, настойчивости, и зачастую они проявляли недостаточную активность.

Для боевиков бандитских отрядов захватить советский блокпост, сторожевую заставу было неразрешимой задачей. За всю войну не было примеров захвата подобных объектов. Правда, отдельные попытки имели место, но они были безуспешными. Один такой случай описан в этой книге.

В последнее время появилась новая версия относительно ввода войск в Афганистан, причем озвученная одним из командующих 40-й Армии по телевидению: «Войска вводить не следовало, надо было ограничиться только оказанием помощи». Но стоит лишь внимательно проанализировать сложившуюся в то время ситуацию у нашего соседа и вокруг него, как убеждаешься, что это утверждение командующего вырвано из контекста той драматической действительности, которая тогда имела место в Афганистане. Если бы советские войска своевременно не вошли в эту страну, тогда и помогать было бы некому, разве что мятежникам в реализации их дальнейших планов.

Нет также никаких оснований отрицать, что США воспользовались бы столь благоприятной обстановкой для размещения в Афганистане контингента своих войск в качестве исполнения части своих геополитических замыслов на юге Советского Союза, а затем и России. А в те времена ДРА для них была более привлекательной, чем в настоящий период.

Некоторые наши либералы до сих пор ставят в вину руководству Советского Союза ввод войск в Афганистан. Однако не будь этого, сегодня его бы упрекали в политической недальновидности, отсутствии заботы о национальной безопасности государства.

В сознание российской общественности еще с конца 1990-х годов внедрялось мнение, что ввод советских войск в Афганистан вызвал подъем патриотических чувств афганцев и привел население в своей массе к борьбе с «оккупантами», что именно в связи с этим оппозиция организовала отряды так называемых моджахедов – борцов за веру. На самом деле все было не так. Во-первых, войска вошли мирно, а население отнеслось к этому индифферентно. (Правда, в Герате были факты, когда их встречали цветами.) Не проявили какой-либо активности и армейские части. Во-вторых, бандитские отряды и группы комплектовались не за счет местного населения городов и уездных центров или добровольцев из числа патриотов, а в основном крестьянами кишлачной зоны, составляющей 82,5 процента территории Афганистана. 70 процентов этой зоны контролировали мятежники.

Жителей кишлаков этих районов душманы насильно мобилизовали в свои банды. Впоследствии большим мобилизационным ресурсом стали афганские эмигранты в Пакистане. Двигал этот механизм не патриотический порыв жителей ДРА, а все увеличивающийся долларовый поток из США, Саудовской Аравии, Японии, Китая и других стран, что позволило всем членам бандформирований, даже насильно мобилизованным, получать денежное вознаграждение, которое по тем временам было неплохим заработком.

Военные действия постепенно привели к упадку аграрного сектора страны, что усилило обнищание крестьян на территориях, подконтрольных мятежникам.

В-третьих, банддвижение как таковое возникло еще при короле Захир Шахе, продолжилось и даже усилилось при М. Дауде, то есть задолго до появления в их стране шурави, как называли советских военнослужащих в Афганистане, о приходе которых в то время никто не мог и предположить. Казалось бы, достигнуто главное: монархию свергли, государство осталось мусульманским, религия сохранила свою суннитскую направленность, власть сохранена за феодалами и крупными землевладельцами. Что еще надо? Оказывается, неудовлетворенными остались властные амбиции лидеров основных оппозиционных партий. Кроме них, в Афганистане действовали и другие леводемократические группировки различного направления. Таких организаций и групп было более семидесяти. Маскируя истинные цели организованной ими войны, вооруженная оппозиция стала заявлять о необходимости построения в Афганистане исламского государства, но различного толка, а Дауд, согласно их пропагандистским материалам, был объявлен чуть ли не прокоммунистически настроенным.

Наиболее ярым и безумным в поступках, властолюбивым и жестоким был руководитель Исламской партии (ИПА) Афганистана Хекматияр Гульбеддин. Сначала он возглавлял исламскую организацию «Братья-мусульмане», был арестован королем Захир Шахом, освобожден Даудом после совершения им переворота и снова стал руководить организацией «Братья-мусульмане». Опасаясь нового ареста, бежал в Пакистан, где в 1976 г. организовал Исламскую партию Афганистана, присваивал солидные суммы денег, предназначенные для организации банддвижения, часто забирал гуманитарную помощь, направленную для беженцев, и продавал ее, не брезговал и торговлей наркотиками.

ИПА представляла собой в числе других самую крупную вооруженную оппозицию, насчитывавшую 1193 отряда и группы общей численностью более 40 тысяч человек. Основных оппозиционных партий до ввода наших войск в ДРА было шесть, а с 1985 г. их стало семь. Причем образование седьмой партии явилось не следствием целесообразности усиления борьбы с центральной властью и с «неверными», а обыкновенным отпочкованием от ИПА группы мятежников, имевших другой взгляд на будущее исламского государства. С 1973 г. местной организацией «Братьев-мусульман» руководил и Бархануддин Раббани.

Документы показывают, что все лидеры оппозиционных партий занимались в первую очередь личным обогащением. Никто из них ни разу не посещал Афганистан с целью проверки, как воюют их подчиненные. Их раздирали противоречия, борьба за влияние, каждый из них хотел быть главным, поэтому они не признавали друг друга.

Главная цель оппозиции все-таки заключалась в борьбе за денежные транши. Американцы больше давали тому, кто сильнее и активнее проявлял себя в ходе боевых действий с центральным правительством. Все это вызывало негативную реакцию со стороны мигрантов-соотечественников. Открыто воевали между собой только подчиненные им бандформирования. При этом потери их при взаимных боестолкновениях были сопоставимы с числом павших в боях с правительственными и советскими войсками. В одном из приказов Исламской партии Афганистана за 1981 г. отмечалось: «Братья моджахеды ИПА должны прилагать все усилия к обнаружению складов оружия, обмундирования и снаряжения других политических групп, при благоприятных обстоятельствах захватывать их и использовать в интересах мусульманского джихада. Помимо складов они могут осуществлять операции по захвату оружия и продовольствия на дорогах».

Для подтверждения указанного приказа Гульбеддина приведу соответствующий пример из имеющейся в моем архиве суточной разведывательной сводки на 25 мая 1988 г. (цитирую дословно):

«Провинция Вардок (время перехвата 08.20 23.05.88 г.). Руководство ВК ИПА сообщило в адрес штаба района МБВ ИПА «Вахдат» (Майданшахр) информацию упреждающего характера о караване мятежников ИСОА9с целью его захвата. Данный караван с тяжелым вооружением и боеприпасами должен проследовать из Пакистана в район Джалез (14 км от Майданшахра) через ущелье Нерх (14 км южнее Майданшахра). Для его сопровождения из Пешавара убыла бандгруппа ИСОА главаря инженера Абдул Вали».

Ну чем не бандитизм?

Так же разобщенно, разрозненно действовали и бандформирования разной политической принадлежности. Они не вели боевых действий в провинциях, подконтрольных лидерам других оппозиционных партий. Тем не менее все отряды и группы мятежников противились объединению, укреплению дисциплины. Мешали религиозные и национальные раздоры. И чем дольше они воевали, тем больше впадали в материальную зависимость от стран НАТО и мусульманских ортодоксальных режимов. Только ЦРУ США ежегодно выделяло им по 600 миллионов долларов, не говоря о других странах.

Дукан – обычная торговая точка. Справа – хозяин дукана. Джелалабад, 1982 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Первая попытка объединения, по настоянию США, была предпринята в 1979 году, еще до ввода советских войск в ДРА. Она была безрезультатной. После этого были и другие потуги по созданию различных союзов, но они прекращались быстрее, чем разговоры об их заключении. Так, только в провинции Герат насчитывалось около десяти тысяч мятежников, постоянно конфликтовавших между собой. Правда, они периодически объединялись в союзы, которые также быстро распадались.

Например, главарь банды Арбиб Карим, действовавший в провинции Герат, установил контакт с командующим другого отряда для подготовки совместных действий. Его приближенные, узнав об этом, вынесли ему смертный приговор. Однако Карим сумел первым применить оружие и расстрелял своих «судей».

Насколько частыми бывали боестолкновения между отрядами различной партийной принадлежности, свидетельствуют следующие имеющиеся у меня цифры. Так, в июне они были зафиксированы 1-го, 5-го и 9-го числа и так далее. Вооруженные столкновения между бандами ИПА и ИОА, начавшиеся 9 июня, продолжались более недели. При этом убиты и ранены более восьмидесяти мятежников. 7 июля за раздел сфер влияния в провинции Кундуз вступили в схватку два отряда. В результате оба главаря погибли. Потери с двух сторон составили девяносто человек. В августе штабом 40-й Армии отмечены четыре боестолкновения между бандами, причем взаимные перестрелки продолжались по несколько дней.

Указанная активность мятежников фиксировалась довольно часто, включая малые и большие схватки.

Отсутствие единства, согласованной стратегической линии в борьбе с правительством в Кабуле и советскими «оккупантами», общих национально-государственных интересов, разноречивость во взглядах на будущий характер исламского государства постоянно вызывали у американцев неудовольствие. Распылялись денежные средства, часть их уходила «неизвестно куда», и отодвигалась победа. Утекало время, а с ним и деньги. Навести порядок среди оппозиционеров, тем более объединить их, они так и не смогли. Если и можно назвать их оппозицией, то весьма условно.

Для большинства крестьян кишлачной зоны, контролируемой мятежниками, особенно находившихся в лагерях для перемещенных лиц в Пакистане, Иране, оплачиваемое участие в банддвижении являлось вынужденной необходимостью, которая позволяла им выживать. И не за веру свою они воевали – на их веру никто не покушался.

Характерен в этом плане ответ уволенного в запас военнослужащего афганской армии, ожидавшего в числе других сослуживцев рейса из Кабула в Кундуз. На вопрос члена Военного совета 40-й Армии, чем они будут заниматься дома, один из них ответил: «Жениться надо, а денег нет. Пойду в банду, чтобы заработать». Он не сказал – к моджахедам, а употребил обычное слово – банда. Только что в них стрелял, а теперь готов стрелять в тех, с кем служил. И ничего странного в этом он не видел, иначе не озвучил бы свое намерение. Простая аморфность.

Покупатели в дукане. Джелалабад, 1982 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Рынок в Джелалабаде. 1982 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Надо отметить, что население относилось к советским военнослужащим вполне дружелюбно. В городах и уездных центрах, контролируемых правительством, работали предприятия, процветала торговля, наши военные и штатские лица свободно посещали магазины, рынки и другие торговые точки (дуканы), чего сегодня не могут себе позволить военнослужащие НАТО. Автор этих строк, размещаясь в свое время во дворце Чихиль-Сутун, ежедневно без охраны пересекал весь город и его окраины, следуя в штаб армии и в особый отдел КГБ ОКСВ.

Теперь пора поставить вопрос: вызвал ли наш приход в ДРА какой-либо подъем у населения в плане борьбы с шурави? Ни органы КГБ, ни командование ОКСВ, ни посольство СССР в Кабуле этого не заметили.

И наконец, если ввод советских войск в Афганистан вызвал массовое протестное движение, тогда почему военные действия между бандформированиями лидеров оппозиции продолжались в республике еще длительное время после нашего ухода? Выходит, так называемая борьба с советским присутствием использовалась каждым из оппозиционеров как прикрытие своих амбициозных планов. А это уже спекуляция на чувствах верующих афганцев и мирового сообщества в целом.

На контролируемых бандитами территориях административную и судебную власть осуществляли исламские комитеты, в составе которых были свои спецорганы. Они контролировали положение в своей зоне ответственности, регулировали спорные вопросы между главарями, руководили боевыми действиями банд и отрядов, производили их пополнение за счет местных жителей и бойцов, прошедших подготовку в Пакистане и Иране, вели идеологическую обработку населения и личного состава подчиненных им мятежников. Об использовании полученных средств руководители банд давали письменные отчеты с результатами засадных и других боевых действий. За каждого убитого советского солдата, офицера, подбитую военную технику мятежники получали вознаграждение.

В целом оппозиция восприняла ввод советских войск в Афганистан не иначе как дополнительную помеху в практической реализации личных планов каждого на власть. Невольно напрашивается вопрос: можно ли их всех называть моджахедами? Полагаю, что корректнее их называть мятежниками.

Придя к власти, Дауд стал активно принимать репрессивные меры как в отношении боевиков, так и наиболее видных деятелей других оппозиционных партий и групп. Например, после ареста группы террористов, осуществлявших нападения на государственные объекты в Кабуле, он их всех предал казни. Сбежал только их главарь А. Шах. Сначала он укрылся в Пакистане, затем перебрался в арабские страны, где прошел подготовку в палестинских лагерях. Вернувшись в свой родной Панджшер, он снова возглавил банду, за что Даудом был объявлен государственным преступником. Кроме банд, подчиненных своим партийным лидерам в Пакистане как источникам финансирования, в стране сохранились вооруженные формирования руководителей племен, некоторых феодалов и даже крупных наркоторговцев. В целом обстановка в государстве после переворота, осуществленного Даудом, не была спокойной.

Поскольку война приобрела затяжной характер, мятежники в труднодоступных районах активизировали создание с помощью иностранных специалистов военных баз, укрепленных районов, оборудованных в фортификационном отношении. На этих базах, как и на тех, которые были построены и обустроены еще при Дауде, сосредоточивались запасы продовольствия, медикаментов, оружия. На некоторых базах бандиты разворачивали полевые госпитали с иностранным, преимущественно французским, персоналом.

Значительная активизация банддвижения произошла в 1982 г., после того как в Москве Ю.В. Андропов переговорил с президентом Пакистана Зия-уль-Хаком. В ходе беседы советский деятель заявил о готовности СССР оперативно вывести свои войска из Афганистана, если Пакистан прекратит вмешательство во внутренние дела своего соседа. Зия-уль-Хак, сославшись на начало переговоров в Женеве о мирном урегулировании братоубийственной войны в ДРА, пообещал обсудить предложение Ю.В. Андропова. Однако президент США Р. Рейган не согласился с этим, и, по сути, именно он сорвал начало этого важного мероприятия. Надо отметить, что на протяжении всей нашей афганской кампании он делал все, чтобы военные действия не только не прекращались, а обострялись. Да и риторика его в отношении Советского Союза был далеко не дружественной.

В1982 г. на основании информации Зия-уль-Хака США сразу же вместе с Саудовской Аравией выделили оппозиции 785 миллионов долларов и большую партию современного вооружения. А в апреле 1980 г., после того как советские войска были втянуты в боевые действия, наряду с деньгами и вооружением направили оппозиции 4000 химических гранат. Одна такая граната, изъятая у боевиков, хранилась в музее особого отдела ОКСВ в Кабуле.

Позволю себе описать, как это выглядело на практике. Все-таки этот факт важен для истории.

101-й мотострелковый полк, расположенный в Герате, оперативно обслуживал майор Иван Федорович Артемьев из Ленинграда. Являясь активным участником боевых действий – а у него их к тому времени уже было около тридцати, – он наладил деловые отношения с администрацией губернатора, военной контрразведкой находившейся там 17-й пехотной дивизии, группой «Каскад» КГБ и агентурно-оперативной группой (АОГ) Разведцентра ГРУ (Главное разведывательное управление минобороны СССР). Учитывая его динамичность, командование выделило Артемьеву в качестве персонального средства передвижения БРДМ (боевая разведывательно-дозорная машина), что было немаловажно для того бандитского региона.

Осенью 1981 г. от старшего группы АОГ Николая Горбачева поступила информация, полученная от афганского источника, о прибытии из Пакистана группы боевиков для совершения в городе диверсионных актов. По тревоге была поднята разведрота 101-го МСП, а из Шинданда на вертолете прибыла группа офицеров дивизии. Руководил операцией командир батальона капитан Кравченко.

Рано утром, еще до намаза, дом на окраине города, где находились диверсанты, был окружен. Во избежание утечки информации афганские силовые структуры в известность не ставились. На предложение сдаться душманы ответили интенсивным огнем. Стрельба разведроты из стрелкового оружия и даже гранатомета была неэффективной. Пули вязли в стенах дома, сооруженного из глины, соломы и экскрементов домашнего скота. Кравченко дал команду сделать два выстрела из танка. После этого стрельба со стороны боевиков прекратилась. Через пролом в стене в дом вошли комбат, Артемьев и несколько солдат.

В помещении были обнаружены четыре трупа душманов, американские винтовки G-3, ручные пулеметы, кипы листовок и пачки пропагандистской литературы. Из карманов мятежников оперативный работник изъял миниатюрные пистолеты и закатанные в пластик удостоверения личности боевиков. В матерчатой торбе одного из них находились предметы, на ощупь похожие на консервные банки. При их осмотре выяснилось, что это химические гранаты нервнопаралитического действия, также американского производства. Эти трофеи, кроме оружия, Артемьев забрал и доставил в особый отдел армии.

Описанный случай изъятия у диверсантов химических гранат является единственным известным мне фактом. О поставках мятежникам химического оружия и попытках его применения против населения Афганистана и ОКСВ в центральной печати была опубликована соответствующая статья.

После долларового поощрения оппозиция сразу же создала ряд новых центров подготовки мятежников, увеличила и число бандитских отрядов. Считаю нужным отметить, что Ю.В. Андропов, критически оценив создавшуюся ситуацию по незапланированному втягиванию наших войск в войну и предвидя ее затяжной характер, снова начал предпринимать практические шаги по мирному урегулированию военного конфликта.

Боеприпасы, захваченные в укрепленном районе мятежников в результате боевой операции. Газни, 1985 г. (Из архива В.И. Жирова)

После неудачных переговоров с президентом Пакистана, о которых я упомянул выше, Андропов, не надеясь на США, привлек в качестве союзника заместителя генерального секретаря ООН Диего Кордовеса, в контакте с которым были расширены масштабы работ по прекращению этой войны. К сожалению, в связи с преждевременной кончиной Ю.В. Андропова эти мирные инициативы были заморожены. Однако Диего Кордовес в качестве личного представителя Генерального секретаря ООН продолжал заниматься проблемой мирного урегулирования отношений между Афганистаном и Пакистаном в рамках Женевских переговоров.

В 1985 г. в ходе встреч с афганским руководством в Москве, согласно решению апрельского пленума ЦК КПСС, последние были предупреждены о том, что основную тяжесть борьбы с мятежниками они должны взять на себя. Командующему ОКСВ в императивной форме порекомендовали не ввязываться в боевые операции, не затрагивающие интересы 40-й Армии, «перенести акцент на службу прикрытия, охрану коммуникаций и оборону важных стратегических пунктов».

Газни. Оружие, изъятое у мятежников в ходе боевой операции в Алихейле. 1986 г. (Из архива В.И. Жирова)

Руководитель оперативной группы министерства обороны генерал армии В.И. Варенников (в центре) демонстрирует образцы оружия, изъятого у мятежников, представителям Москвы. Третий слева – председатель Комитета по внешнеэкономическим связям К.Ф. Катушев. Первый справа – член Военного совета генерал-майор В.Г. Щербаков, второй справа – командующий 40-й Армией генерал-лейтенант В.П. Дубынин, второй слева – М.Я. Овсеенко. Кабул, 1987 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Наряду с этим афганцам разъяснили, что революция у них была не социалистическая, а национально-демократическая, что они не учли специфику своего общества, роль мусульманской религии и духовенства, характер революции, многочисленность племен и их слабую связь с центральной властью. Афганским руководителям указали и на ряд других недостатков. Особо была подчеркнута ошибочность использования в афганских условиях социально-экономического опыта Советского Союза. В ходе деловых и внеслужебных контактов с афганскими военнослужащими наши военные советники всегда деликатно поправляли тех, кто называл себя коммунистами.

Тогдашний руководитель ДРА Бабрак Кармаль и его коллеги заверили советскую сторону, что они примут все меры по устранению высказанных замечаний. Однако практически, кроме решения несущественных вопросов, ничего не было сделано.

Б. Кармаль, сын генерал-губернатора, оказался демагогом, активным фракционером, в связи с чем потерял доверие своих соратников и советских специалистов, а позже фактически скатился на враждебный путь. Сотрудники личной охраны Кармаля (а это были советские сотрудники службы безопасности) при общении высказывали автору этих строк свое недовольство пристрастием афганского руководителя к спиртному, притом в немалых количествах. Почти каждый вечер он приглашал их в баню, пил сам и заставлял пить охрану. Им это настолько надоело, что они считали дни, когда смогут уехать домой по замене. В 1986 г. после ухода со всех постов Кармаль был вынужден эмигрировать в Советский Союз. Первые годы эмиграции он жил с семьей на даче в Серебряном Бору.

Председатель Революционного совета (глава государства) Демократической Республики Афганистан (1979 – 1986) Бабрак Кармаль (в центре). Первый слева – командующий 40-й Армией И.С. Родионов, за ним – М.Я. Овсеенко. Кабул, 181-й МСП, 1986 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

М. Я. Овсеенко (справа) с начальником особого отдела гвардейской бригады по охране резиденции главы государства, бывшего дворца короля Захир Шаха. Кабул, 1983 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

В 1982 г. я был в его апартаментах в Кабуле, в том числе и в рабочем кабинете (исключая женскую половину, ибо это является грубым нарушением исламских канонов), размещавшихся во дворце короля. Меня сопровождал начальник контрразведки бригады по охране резиденции главы государства. Ничего плохого я о Кармале не услышал, поскольку моим гидом был тоже парчамист. Сведения о нем, кроме того, что он алкоголик, о его деловых и политических качествах я получал в ходе моей работы в Оперативной группе министерства обороны СССР. Руководил этой группой маршал Советского Союза Сергей Леонидович Соколов, он же являлся главным военным советником у Б. Кармаля.

На ежевечерних совещаниях, начинавшихся всегда в 19 часов 30 минут, первым, как правило, выступал маршал Соколов и делал сообщение об изменениях в ЦК НДПА, Вооруженных силах ДРА, о своих беседах с Б. Кармалем. И каждый раз он возмущался отсутствием у Верховного Главнокомандующего государственного мышления, говорил о перегибах, допускавшихся им лично в ходе проведения политики НДПА, о безответственности при исполнении принятых центральным комитетом партии решений, бюрократизме, нарушении кадровой политики. А встречи с Б. Кармалем происходили у него почти ежедневно, если только маршал не выезжал на военные советские объекты или не принимал участия в боевых операциях. Естественно, рядом с ним был и автор этих строк.

С 1986 г. Генеральным секретарем ЦК НДПА, а затем и президентом страны стал Наджибулла. Наджибулла происходил из зажиточной семьи – его отец был вождем племени. Он окончил медицинский факультет Кабульского университета. В партию вступил с момента ее основания, примыкая к парчамистам. После революции был направлен послом в Иран. Приход к власти Амина заставил Наджибуллу эмигрировать в Югославию. На родину он вернулся после устранения Амина и сразу же возглавил службу безопасности страны. В отличие от своих коллег обладал здравым и креативным мышлением.

С приходом Наджибуллы к власти начался период политики национального примирения, призванной положить конец братоубийственной войне. Развернулась активная работа по устранению отмеченных в Москве недостатков. Однако наследие прошлого несколько тормозило ее выполнение в полном объеме. Тем не менее Наджибулла проявлял мужество, решительность и последовательность, добиваясь создания коалиционного правительства, в которое входили бы все политические группировки внутри страны и за рубежом. Наджибулла оставлял за собой пост президента и Верховного Главнокомандующего. Посты премьер-министра, председателей верховного суда и народного совета, половина должностей министров, а также посты губернаторов ряда провинций предоставлялись оппозиции. В ходе неофициальных контактов с А. Шахом последнему была предложена должность заместителя министра обороны, однако он это предложение отклонил.

Президент Афганистана Наджибулла в авиационном полку в Баграме (в центре). Четвертый слева М.Я. Овсеенко. 1986 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Эта довольно перспективная для тех условий программа не устраивала радикальных руководителей оппозиции в Пакистане. Наиболее непримиримым из них был исламский фундаменталист Х. Гульбеддин, сын крупного землевладельца. Сидя в Пешаваре, его сторонники в ходе этой войны ничем не рисковали, но ясно осознавали, что после ее окончания они все будут лишены значительных средств, поступающих из США и других стран. Кроме того, новая политика Кабула не отвечала их амбициозным планам быть первыми в государстве. За годы войны Гульбеддин несколько утратил уверенность в возможности быть лидером всего исламского Афганистана, поэтому, на худой конец, планировал создать государство из трех провинций юго-западной части страны (Нангархар, Кунар, Лагман), заявив при этом: «Хоть маленькое, но свое государство».

«Созрел» к этому времени в качестве государственного лидера и А. Шах, таджик по национальности, сын полковника королевской полиции. Кабул его не прельщал, поскольку, по его словам, это столица пуштунов, и ему там не выжить. В связи с этим он наметил для себя создание автономной республики на севере Афганистана, объединив исконно проживающих там туркменов, узбеков и таджиков. Более того, он уже в то время начал вытеснять из тех районов пуштунов.

Не отвергли многие положения политики национального примирения и эмигрантские круги, в том числе бывший король Захир Шах. Советское правительство отреагировало на новое направление в политике ДРА тем, что сразу же, с 15 по 31 октября 1986 г., вернуло домой шесть своих полков.

В памяти остался вывод первого полка из Кабула. По этому случаю в городе был устроен большой митинг. Улицы столицы были заполнены празднично одетыми людьми всех возрастов. Море цветов украшало город и всех жителей. Никто из них не кричал «Аллах Акбар», а слали добрые пожелания отъезжающему полку. Находясь на трибуне, я был свидетелем этого события. Сверху хорошо было видно, что собравшиеся выражали искренние чувства благодарности нашим военнослужащим за все, что они сделали – в частности, помогли в строительстве ряда хозяйственных объектов, обеспечили мирную жизнь в городах, особенно в Кабуле, за экономическую и гуманитарную помощь.

(Кстати, до города Термеза (Узбекистан) полк сопровождали советские корреспонденты Михаил Лещинский и Фарид Суйфуль-Мулюков. По просьбе Ф. Суйфуль-Мулюкова мною через начальника особого отдела Термезской мотострелковой дивизии была организована их встреча и размещение в гостинице.)

Большой вклад в разработку политики национального примирения внесла оперативная группа министерства обороны СССР во главе с генералом армии Валентином Ивановичем Варенниковым. Хотя новая политика ДРА была принята в 1986 г., декларация о ее применении была опубликована 3 января 1987 г.

Вывод первого полка из Афганистана. Справа: первый – командующий 40-й Армией В.П. Дубынин, второй – министр обороны ДРА генерал-полковник Мухаммед. Второй слева – М.Я. Овсеенко. Кабул, октябрь 1986 г. (Из архива М.Я. Овсеенко).

По-разному встретили ее руководители бандформирований. Так, согласно «краткой оценке военно-политической обстановки в ДРА» (по состоянию на 14.09.1987 г.) на сторону государственной власти перешло 120 отрядов и групп мятежников общей численностью 6505 человек; протоколы о прекращении боевых действий подписали 140 главарей бандформирований (7070 мятежников) и продолжали вести переговоры с органами государственной власти 315 руководителей отрядов и групп численностью 12 430 человек. Из Пакистана и Ирана за восемь месяцев вернулись более 8150 семей афганских беженцев (около 48,2 тысячи человек). Лидеры других контрреволюционных партий во главе с Б. Раббани (сын муллы, таджик по национальности) заняли выжидательную позицию и несколько замедлили боевую активность.

В оценках инициативы советского руководства о возвращении на родину шести полков и проходящих в Женеве афгано-пакистанских переговоров оппозиция разделилась на две группировки. Гульбеддин (ИПА) и Саяф (ИСОА)10 расценивали принятые советским правительством меры как пропагандистские и приняли решение об активизации боевых действий. Суть этой активизации заключалась в их намерении «не дать уйти из Афганистана живым ни одному советскому солдату». Этим они хотели добиться того, чтобы у мировой общественности сложилось мнение, что вывод наших войск обусловлен не укреплением народной власти, а усилением боевой деятельности мятежников. Согласно захваченным в ходе боевых операций документам исламских комитетов, они объявили задачу по активизации захвата в плен советских военнослужащих для использования их в СМИ с целью дискредитации указанного выше решения СССР.

Как показала практика, все эти намерения оппозиции оказались очередным нон-инвестом, ибо по содержанию своему они были невыполнимы. Непонятно: вначале эти радикалы выступали против ввода в их страну советских войск, затем они рассматривали их как «оккупантов» и делали все, чтобы те вернулись домой, а когда это стало реальностью, поклялись затруднить их вывод. Похоже, что этот эмоциональный всплеск был продиктован желанием получить более солидный транш от своих хозяев.

Несмотря на некоторые начальные примеры положительных результатов объявленной политики национального примирения, расширения зоны государственной власти не произошло, да и не могло произойти. Причинами этого были нестабильная обстановка в некоторых местностях, довольно еще слабое влияние в них представителей центральной власти, а также горный рельеф и труднодоступность многих населенных пунктов.

В Афганистане, где наряду с нищетой царила и безграмотность, было около 40 тысяч мечетей и 300 тысяч мулл. В отдельных горных районах был настоящий информационный вакуум, который успешно заполняли муллы. Они фактически формировали мировоззрение народных масс, управляли их идеологическим и религиозным настроением, проповедуя ислам в его консервативных формах. Дехкане подчас не знали, кто находится у власти в Кабуле. Некоторые считали, что там еще правит Дауд. В такой обстановке крестьяне, особенно указанных районов, становились легкоуправляемыми. Например, при чтении Корана муллы сознательно опускали суры, в которых осуждается чрезмерное богатство и крупная земельная собственность. Не случайно в исламских комитетах были сотрудники, отвечавшие за идеологическую работу среди мирных граждан и личного состава банд.

Несколько иная обстановка была в более доступных кишлаках, хотя и находившихся на территории, контролируемой мятежниками. Муллы и там были главными идеологами. Но местные крестьяне знали о войне, о русских, о своих афганцах, воевавших с ними. Однако неграмотность, как показала практика нашей работы, подчас не позволяла им глубоко разбираться в той властной «чехарде», которая происходила в Кабуле. За неполный двадцатилетний период у власти находились более десяти человек. Каждый из них, кроме своих личных и деловых качеств, имел и свои взгляды на управление страной.

В районах боевых операций стабилизация ситуации происходила на короткий срок. После ухода войск мятежники, как правило, восстанавливали утраченные позиции по контролю в своих зонах влияния. Из 290 уездов и волостей под полным, а в ряде мест частичным контролем государства находилось 70 процентов территории страны. Из 30 203 кишлаков центральная власть контролировала только 7768.

В ходе практической реализации положений политики национального примирения выяснилось, что и в руководстве ДРА не все встретили ее с удовлетворением. Некоторые руководители не видели себя в коалиционном правительстве, что грозило им потерей материального благополучия. Это, в свою очередь, вызывало с их стороны инертность в работе, искусственное затягивание в выполнении ряда неотложных решений, а порой и инициировало прямое предательство. Стала снижаться настойчивость и последовательность использования разработанных мер политики национального примирения в практике работы партийных и государственных органов.

Если бы США действительно были заинтересованы в прекращении братоубийственной войны в Афганистане мирным путем, что естественно для цивилизованных стран, они бы также выступили в поддержку новой политики, чем способствовали бы спасению тысяч мирных жителей. Однако оказалось, что американцам этого не надо. Первые положительные результаты новой политики заставили их принять срочные меры по ее нейтрализации. В целях эскалации военных действий они, наоборот, активизировали контрреволюционную пропаганду, в том числе по дискредитации политики национального примирения, разложению государственных и военных органов ДРА, ужесточили ее характер.

Вместе с Саудовской Аравией, другими арабскими странами, Японией и Китаем США влили в банддвижение 2 миллиарда 85 миллионов долларов. В срочном порядке они дополнительно направили сюда большую партию современного вооружения, в том числе ракеты «Блоупайп» и «Стингер» (соответственно английского и американского производства).

Указанная материальная помощь позволила оппозиции увеличить количество учебных центров и пунктов подготовки мятежников до 212, из них 178 находилось в Пакистане и 34 в Иране, с общей пропускной способностью до 75 тысяч боевиков в год. Подобные пункты имелись в арабских станах и даже в Западной Германии.

По данным справки к докладу на комиссии ЦК КПСС 1987 г., на территории ДРА действовало в то время 4129 отрядов и групп, насчитывавших 149 960 мятежников, из них активных банд – 1586, численностью 58 100 человек. Все это снова привело к усилению банддвижения. Возросла и частота обстрелов советских частей и подразделений. Так, за восемь с половиной месяцев 1987 г. зафиксировано 1250 огневых налетов на гарнизоны и посты, что в три с половиной раза превысило уровень 1986 г. Количество обстрелов афганских войск и административных центров составило 6790, что в 2,3 раза больше, чем годом раньше. Продолжались диверсии на коммуникациях и теракты против представителей госвласти, советских и афганских военнослужащих.

Следует отметить, что в последние годы нашего присутствия в Афганистане значительно вырос и военный профессионализм мятежников. Они стали уделять больше внимания разведке, в том числе и агентурной, более выверенной стала и вербовочная деятельность. Так, например, в 1985 г. на авиабазе Шинданд с помощью внедренной туда агентуры бандиты за одну ночь вывели из строя 23 боевых самолета афганских ВВС. Из них 18 было уничтожено полностью.

Мятежники. Кандагар, 1985 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Приведенные мною цифры, свидетельствующие об усилении интенсивности боевых действий мятежников, впечатляют именно сейчас. А в то время, когда я находился непосредственно в обстановке постоянной напряженности, мы не обращали внимания на изменение военной ситуации. Никакого чрезвычайного положения не было, темп обычной жизни не менялся. Боевые операции афганских войск с участием советских подразделений были такими же эффективными, как и прежде. Мятежники несли большие потери, но они быстро «латали свои дыры» за счет поступления боевиков из Пакистана и Ирана и мобилизации крестьян кишлачной зоны. В городах и уездных центрах, контролируемых государственной властью, сохранялся тот же порядок жизни и работы. Правда, из-за появления в бандах новой партии ПЗРК (переносной зенитный ракетный комплекс) потолок летательных аппаратов поднялся до высоты 1500 метров.

Отмеченные выше факты перехода мятежников на сторону государственной власти имели место и в первые месяцы 1988 г. Несмотря на несогласие с политикой национального примирения со стороны наиболее непримиримых руководителей оппозиционных партий в Пешаваре, у части главарей мятежных отрядов стали появляться сомнения в отношении целесообразности продолжения войны. Обнажились политические и религиозные расхождения и в самой оппозиции. Надоела эта война и Пакистану, на территории которого находились основные базы мятежников и большое количество беженцев.

Как показала практика и анализ основных аспектов войны в Афганистане за десять лет, личный состав бандформирований представлял собой сборище лиц разных убеждений:

– сознательно вставшие на путь вооруженной борьбы против центральной власти и наших войск. Это были, как правило, зажиточные крестьяне и духовенство. Их прослойка была весьма незначительной;

– насильно мобилизованные в банды крестьяне кишлачной зоны. Они вынуждены были воевать, боясь расправы с их родственниками со стороны исламских комитетов и радикальных исламистов;

– значительная часть афганцев, пополнявшая ряды бандитских отрядов в целях заработка;

– афганцы из числа беженцев в Пакистане и Иране. Из-за безысходности своего положения они были основным источником мобилизационных ресурсов для мятежников. Другого пути кормить свои семьи у них не было.

Руководителями банд были местные помещики, муллы, ростовщики, а то и просто авантюристы, далекие от простого народа, для которых война, неважно против кого, была обычным и доходным делом.

В последние годы противник стал создавать вербовочные ситуации в отношении отдельных наших офицеров. Некоторые из них пресекались, другие развивались под нашим контролем.

Особую озабоченность у военных контрразведчиков вызывало стремление мятежников, спецслужб Пакистана и Ирана проникнуть в агентурную сеть разведцентра центрального подчинения, но оперативно нами обсуживавшегося.

Немало агентов спецслужб Пакистана из числа негласных источников оперативно-агентурных групп этого подразделения на периферии, особенно в Джелалабаде, были арестованы. Выявлялась агентура и А. Шаха из числа источников непосредственно разведцентра.

После объявления Афганистаном политики национального примирения с ним периодически встречались офицеры разведывательного центра. Поскольку эти контакты были не санкционированы, военная контрразведка обратила на это внимание, после чего последовало соответствующее разбирательство и приняты определенные санкции в отношении двух офицеров разведцентра.

Иногда приходилось слышать упреки в адрес военнослужащих, что они воевали против народа и не могли его победить. Это конъюнктурное в политическом отношении утверждение. Выше уже говорилось о кишлачной зоне, о том, что она собой представляет и какую часть этой территории контролировали бандформирования. В силу труднодоступности большинства районов, их отдаленности и отсутствия в них какой-либо инфраструктуры размещать там воинские гарнизончики было нецелесообразно, да и проблему их снабжения путем использования ишаков не решить. А главное, где же взять такое количество войск? Мобилизационные ресурсы республики коекак справлялись с задачей укомплектования тех вооруженных сил, которые у них имелись. Да и возможная дислокация в тех районах небольших блокпостов центральной власти приводила бы к их трагическому исходу.

Типичный кишлак в горном районе Афганистана (Из архива М.Я. Овсеенко)

Проживающие там безграмотные крестьяне фанатично преданы своей вере и добросовестно соблюдают законы шариата. Воевать с ними означало наносить бомбоштурмовые удары по кишлакам, что приводило бы к уничтожению, в первую очередь, мирного населения на большой территории, как это делали американцы во Вьетнаме. Другое дело, когда, прошедшие курс обучения в специальных лагерях подготовки боевиков, они уже представляли собой воинское формирование и в ходе боевых действий получали адекватную реакцию правительственных войск.

Расстановка и использование подразделений ОКСВ в ДРА свидетельствуют о том, что 40-я Армия с самого начала не предусматривала кого-то победить. Этот факт отметил в своих мемуарах и бывший командующий армией Б.В. Громов. Советские войска были рассредоточены по десяткам гарнизонов, более шестистам сторожевым заставам и постам вдоль основных транспортных магистралей. Это привлекало мятежников для проведения диверсионно-террористической деятельности. В связи с этим из 133 батальонов и дивизионов, входящих в состав ограниченного контингента советских войск, 82 выполняли охранные функции.

Об охране ряда важных объектов непосредственно Афганистана заботилось само правительство страны. Например, линия электропередачи, питающая электричеством столицу, охранялась одним из племен. Их службу оплачивало государство.

Необъявленная и жестокая информационная война, которую развязали США и другие страны, была направлена прежде всего против советских войск с целью подрыва морально-боевых устоев личного состава ОКСВ в ДРА. Активно проявляли себя НТС (Народно-трудовой союз), ОУН (Организация украинских националистов), Антибольшевистский блок народов, Интернационал сопротивления, Комитет по спасению пленных в Афганистане, Толстовский фонд, Дом свободы. Многим контрразведчикам хорошо известны некоторые активисты этих организаций: Ольга Свинцова, Людмила Торн, Фатима Салказанова, лорд Бетелл, Рыбаков, Щетинский и ряд других. Последний известен автору этих строк еще с Дальнего Востока, когда тот проходил срочную службу в одной из частей Приморского края и попал в поле зрения особого отдела КГБ. Его отец был художником, эмигрировал во Францию, туда же уехал и сын.

В руководство Интернационала сопротивления с 1983 г. входили Солженицын, Кузнецов, Максимов, Буковский и другие. Под эгидой перечисленных выше враждебных организаций Западом были созданы новые: Фонд имени Александра Герцена, Фламандский комитет, Комитет за свободный Афганистан, Федерация американо-афганских действий, «Врачи без границ».

Листовка НТС (Из архива М.Я. Овсеенко)

Листовка мятежников (Из архива М.Я. Овсеенко)

Военный отдел НТС готов был платить главарям банд по 15 тысяч марок за каждого советского солдата, если его удавалось вывезти на Запад. При этом интерес для НТС представляли здоровые пленные при условии последующего их использования во враждебных целях.

Только одних листовок антисоветского характера, особенно Народно-трудового союза, других подобных организаций, бандформирований, исполненных от руки, в окружении наших войск разбрасывалось тысячи штук. Изменилась и тактика их распространения. Если в 1980-1981 гг. листовки разбрасывались преимущественно в окружении советских военных объектов, то в последующие годы нашего нахождения в Афганистане противник стремился повысить надежность их доведения до советских военнослужащих путем личного вручения в процессе контактов, подбрасывания непосредственно в наши транспортные средства и на территорию военных объектов. При разгроме одной из баз мятежников было обнаружено более пяти тысяч спичечных этикеток с карикатурными лозунгами антисоветского содержания. Вместе с ними были и разного рода брошюры, красочно оформленные буклеты, спички с соответствующими этикетками.

Во Франции был изготовлен миллионным тиражом фальсификат газеты «Красная звезда», также распространенный в Афганистане. В телевизионной передаче по НТВ 13 января 2013 г. о гибели в Голландии российского гражданина Далматова прошел сотрудник организации «Врачи без границ» С. Шустер, который, согласно этому ролику, имел прямое отношение к изданию в Париже указанного фальсификата. В массовом количестве, бесплатно и по бросовым ценам, распространялись наркотики. Имел место факт засылки в большом объеме магнитофонных кассет «Общероссийского монархического фронта». И где его откопали?

Объем вещаний радиостанций «Голос друзей из Исламабада», «Свободный Кабул», «Свободный Афганистан», «Свободная Украина» достигал 60 часов в сутки.

Надеюсь, читатель убедился, какие мощные силы и средства были задействованы для разложения личного состава наших войск. Должен отметить, что эффективность всех этих мер была эфемерной. Тем не менее, отдельные их мероприятия следует взять на вооружение. Закономерен вопрос, а что мы предпринимали в ответ? К сожалению, почти ничего. Фокус внимания отделов наших соединений по спецпропаганде был направлен в другую сторону.

Второй справа тележурналист Михаил Лещинский. В центре советник афганской военной контрразведки генерал-майор А.В. Новожилов и М.Я. Овсеенко (справа)

В Кабуле я был знаком и часто видел только одного постоянного журналиста – Михаила Лещинского, который был ограничен в своих действиях и правах. Ничего о так называемой афганской оппозиции, находившейся в Пакистане, о том, что она собой представляет, о вмешательствах внешних сил во внутренние дела ДРА, о подчиненных им бандформированиям на территории Афганистана, об их тактике, обращении с пленными советскими и афганскими военнослужащими и о многом другом не сообщалось. Не появлялись статьи и о наших солдатах и офицерах, не рассказывалось о выполнении ими своего военного и гражданского долга, о гуманитарной и экономической помощи мирному населению, оказываемой шурави. Наш народ не знал ничего этого. У нас «все секретно и ничто не тайна».

Все было отдано на откуп иностранным корреспондентам, находившимся в бандах мятежников. Именно они формировали мнение народов западных стран о «хороших моджахедах» и «плохих русских». Беда заключалась в том, что, вернувшись на родину, наши воины убедились в принятии на вооружение либеральными демократами и чиновниками всей этой черной западной пропаганды, ибо ничего другого о войне в Афганистане они не знали.

Правда, отдельные помпезные сценки передавались в Союз. Мне известна одна их них, потому что касалась меня лично. Как-то во дворце Тадж-Бек командование принимало делегацию руководящего состава ЦК НДПА и Правительства Афганистана. После их встречи, с соблюдением всех процедурных правил, все вошли в здание, а я что-то замешкался. Неожиданно поступило сообщение о том, что к штабу подъехал премьер-министр Султан Али Кешманд. Никого из должностных лиц рядом не оказалось. Мне пришлось снова построить почетный караул и принять другие необходимые меры по организации его встречи. Я не придал этому значения, но оказалось, что этот эпизод передавался по центральному телевидению, о чем я узнал по телефону.

А вот всем известный писатель Александр Проханов был в Афганистане, и не просто в качестве обыкновенного визитера, который, побеседовав с личным составом какой-либо части, тут же отправлялся обратно в Союз. Проханов занимался своей работой, находясь в составе рейдового батальона, непосредственно участвовавшего в ходе боевых действий.

О прибытии писателя в Шинданд особый отдел армии поставил в известность контрразведывательный орган дивизии, при этом были даны и соответствующие рекомендации.

Перед выходом части на боевую операцию, в которой, как обычно, принимал участие и оперативный работник капитан Владислав Михайлович Иванычев из Ленинграда, его начальник рассказал ему, что в составе рейдового батальона будет находиться писатель из Москвы – Александр Проханов. «Обеспечение его безопасности поручается вам». Иванычев возразил: «У меня есть свои обязанности. Не лучше ли будет, если его будет опекать любой другой офицер батальона?» – «Вот вы им и будете. Это довольно деликатное дело. А о том, что вы чекист, пока забудьте и предупредите об этом окружающих вас лиц. Зная, что рядом с ним обычный офицер полка, писателю будет спокойнее, ничто его не будет сковывать. Кроме того, создайте все условия свободного, но безопасного общения писателя с личным составом, постоянно находитесь рядом, особенно в боевой обстановке. И сделайте так, чтобы солдаты и офицеры вели себя поприличнее. Это имидж не только полка, но и 40-й Армии в целом». Иванычев ответил, что постарается выполнить задание.

Личный состав отделения вместе с Прохановым и Иванычевым погрузился в БТР и в составе колонны двинулся в назначенное место. В ходе боестолкновения с мятежниками Проханов общался с солдатами и офицерами, не боясь неутихающей стрельбы со стороны противника. В процессе боя находился в яме (вместо окопа), по ходу сообщения перемещался от одного взвода к другому, стараясь соблюдать обычные в таких случаях меры безопасности, беседовал с солдатами во время пауз, когда стрельба ослабевала. В напряженные минуты боя внимательно наблюдал за их действиями и постоянно делал пометки в своем блокноте.

При смене огневой позиции БТР, в котором находились Проханов и Иванычев, попал в засаду, как это порой случалось в условиях войны. Находившиеся внутри машины открыли плотный огонь по бандитам. В какой-то момент капитан Иванычев забеспокоился: а как же его подопечный? Наверное, лежит на полу, прикрыв голову руками? Оглянулся. Писатель сидел прямо, лицо сосредоточено, страха не испытывал и что-то опять писал в блокноте.

После благополучного выхода из боя Иванычев поинтересовался у Проханова, что тот писал. Писатель пояснил, что ему нужно было прочувствовать состояние солдат в такой сложной ситуации, увидеть воочию и запомнить их поведение, умение держать себя, выражение их лиц, чтобы затем правдиво описать. Вот тогда-то Иванычев, по его собственным словам, проникся к нему глубоким уважением, назвал про себя человеком с большой буквы, с которым можно смело идти в разведку. Этот эпизод, как и последующие контакты с Прохановым, пока тот находился в полку, глубоко запал, как отмечал Ивынычев, в его душу. Он до сих пор сохранил о писателе добрые воспоминания.

Одной из функций военной контрразведки в Афганистане являлась розыскная работа. Объединяющим звеном, организатором и участником основных чекистских мероприятий было специальное подразделение особого отдела армии. Его успешная работа была возможной при едином централизованном руководстве войсками, что имело место в ДРА. Деятельность этого небольшого коллектива охватывала политические, социальные и гуманитарные аспекты.

Из числа нескольких задач данного подразделения наиболее важной являлся розыск и освобождение советских военнослужащих из плена независимо от причин, в силу которых они оказывались в плену у мятежников. Большое внимание уделялось поиску местонахождений пропавших без вести (в списке таких значилось 311 человек). В случае гибели некоторых из них принимались меры для установления достоверных данных об их смерти и местах захоронений. Люди в погонах знают, что значит быть без вести пропавшим. Особенно остро это ощущают их родные и близкие. Были получены сведения о нахождении пленных в Пакистане и Иране с указанием их фамилий. После возвращения наших войск из Афганистана 21 человек из числа без вести пропавших осел на постоянное жительство в США, Канаде, Франции, Германии и Швейцарии. Несколько солдат обзавелись семьями и остались жить в Афганистане.

До 1989 г. из бандформирований сотрудниками спецподразделения было выведено 88 советских военнослужащих. Восемь из них, как показала проверка, были завербованы иностранными спецслужбами и выведены по каналу обмена, чтобы затем убыть на территорию СССР для выполнения разведывательных заданий.

В отдельных случаях при помощи проверенных источников из числа местных жителей удавалось устанавливать контакты с некоторыми нашими пленными для решения оперативных задач, в том числе по их освобождению. Наряду с этим до них доводилось, что после вывода их из банд им не грозит уголовное преследование.

Уместно заметить, что за весь период нашего военного присутствия в Афганистане не было ни одного факта, о чем я ответственно заявлю, когда бы наш военнослужащий оказался у мятежников по политическим мотивам.

Некоторые из пленных, будучи вынужденными принимать участие в боевых действиях на стороне бандитов, делали это в случае боестолкновения с частями национальной народной армии ДРА, а также бандформированиями иной партийной принадлежности.

Однако были и исключения, когда наш военнослужащий вопреки своим планам становился главарем банды. Так, попавший в плен лейтенант Казбек Удалов в 1985 г. в интервью французскому телевидению в Пакистане заявил, что против своих воевать никогда не будет. Тем не менее под давлением обстоятельств личного порядка изменил свое решение и возглавил отряд мятежников.

Обстановка иногда диктовала необходимость личных встреч сотрудников спецподразделения непосредственно с главарями банд, исключая непримиримых. Такие встречи, во избежание предательства, засады и захвата в плен, тщательно готовились. На этих встречах речь шла, как правило, либо о выкупе нашего военнослужащего, либо об обмене его на лиц, интересующих мятежников: бандитского авторитета, захваченного иностранного советника, чаще всего арабского происхождения, и др. При этом помощь деньгами, личным составом оказывало командование. По моральным соображениям оружие не предлагалось.

Каждая операция по освобождению из плена конкретного военнослужащего растягивалась по времени и занимала иногда несколько месяцев. Сначала нужно было установить банду, где содержался наш воин, получить на главаря характеризующие его данные, выяснить, есть ли у него родственники и где они проживают, и другие сведения о его личности, если они имелись у афганских коллег.

Арабский советник (в центре), предназначенный для предстоящего обмена на пленного советского офицера. Справа начальник спецподразделения майор Веселов. Кандагар, 1988 г.

В основном эти вопросы решались через местные органы МГБ, знающие оперативную обстановку в своих провинциях. Почти всегда находился кто-то из местных жителей, знающий главаря, – лучше, если он являлся источником спецслужб. Довольно часто привлекались старейшины ближайшего к банде кишлака. После анализа полученной информации принималось решение о встрече нашего «доброхота» с главарем. Решающим фактором являлся подготовленный для обмена субъект, который должен был заинтересовать руководителя банды. Обычно таковыми были близкие родственники, авторитеты исламских комитетов или оппозиционной партии, которым был подчинен главарь или члены его отряда.

Первые встречи людей местных спецорганов, если они знали главаря лично, часто происходили непосредственно в банде, а последующие, особенно на заключительном этапе, тем более в присутствии нашего сотрудника, осуществлялись на нейтральной территории или в кишлаке под гарантию старейшины. Не было факта, когда договаривающиеся стороны приходили к согласию с первой встречи.

В этой обстановке сотрудники спецподразделения проявляли терпение, выдержку и настойчиво искали другие пути решения поставленной задачи. Важным элементом было согласование всех деталей обмена, определения его места, количества задействованных лиц с каждой стороны. Мы при этом должны были продумать вопросы собственной безопасности.

Захваченный в плен рядовой 40-й Армии Янин (слева), подлежащий обмену на брата главаря банды Хаятулло (справа), приговоренного к смертной казни. Провинция Кундуз, 27 февраля 1988 г. (Из архива В.В. Кеза)

Каждый факт освобождения из плена наших военнослужащих заслуживает внимания из-за своей уникальности. В качестве примера приведу вывод из банды рядового бригады Спецназ Янина11, белоруса по национальности. Рота Спецназ возвращалась с боевой операции. Янин отошел в сторону от своей группы солдат, чтобы утолить жажду из ручья, поросшего кустарником. Нагнувшись, он получил удар по голове и потерял сознание. Его отсутствие заметили не сразу, и, к сожалению, бандиты успели его утащить. Через местные органы безопасности была установлена банда, похитившая нашего рядового. Афганские коллеги нашли двух источников, знавших ее главаря. Для ведения предварительных переговоров они были направлены в эту банду. Данные агенты МГБ ДРА проделали большую работу, хорошо себя зарекомендовали, в связи с чем были использованы в качестве участников самого обмена.

Вначале командир отряда мятежников Хаятулло запросил десять заинтересовавших его боевиков. Конечно, если бы они находились под нашей юрисдикцией, не было бы и вопросов. Но они являлись гражданами другого, хотя и дружественного нам, государства и содержались в его тюрьмах. Через МГБ ДРА нашли у Хаятулло брата, деятеля оппозиционной партии, приговоренного за совершенные преступления к смертной казни.

Негласные сотрудники МГБ РА, активные участники вывода из банды рядового Янина (Из архива В.В. Кеза)

После обмена. Сопровождение рядового Янина (4-й слева) в свою часть. 3-й слева Г.И. Ветошкин. 27 февраля 1988 г. (Из архива В.В. Кеза)

Выяснилось, что приговор еще не приведен в исполнение. При помощи посла Советского Союза в Афганистане Павла Петровича Можаева он был помилован президентом Афганистана, одновременно было получено согласие обменять его на нашего военнослужащего. Главарь банды сразу же изменил свою позицию и согласился с условиями обмена. Начался новый этап переговоров – выбор места обмена, устраивающий обе стороны. Для нас важна была хорошо просматриваемая местность, в то же время позволяющая скрытно разместить наблюдательный пункт, он же и пункт связи, и два бронетранспортера с военнослужащими. На ближайшем аэродроме Баграм в боевой готовности находились два самолета. 27 февраля 1988 г. обмен был благополучно завершен, что подтверждают фотоснимки. Было потрачено много времени, сил и средств, чтобы освободить одного военнослужащего, попавшего в плен из-за своей безответственности.

Когда банду, в которой находился наш военнослужащий, можно было блокировать, предъявляли главарю ультиматум: выдача советского солдата или нанесение по его отряду бомбоштурмового и артиллерийского ударов.

Участники операции по обмену: рядовой Янин (5-й слева), главарь банды (3-й слева), сотрудник спецподразделения особого отдела 40-й Армии ленинградец майор Г.И. Ветошкин (4-й справа). 27 февраля 1988 г. (Из архива В.В. Кеза)

Иногда для вывода советских военнослужащих из лагерей мятежников использовались нетрадиционные методы. Речь пойдет о бывшем рядовом ОКСВ Дедове. По службе он ничем положительным не выделялся, более того, относился к ней недобросовестно, проявлял элементы недисциплинированности, замечен в употреблении наркотиков. После одного из нарушений дисциплины он вместе с оружием исчез из части. Буквально через несколько суток было установлено его местонахождение в одной из банд провинции Кундуз. После проверки Дедова бандитами, которая сопровождалась постоянным физическим насилием, форсированным изучением Корана, систематическими инъекциями наркотиков, ему доверили ремонт стрелкового оружия. Здесь он проявил больше добросовестности, поскольку боялся наказаний, а бежать уже было некуда. Эта обстановка его ожесточила, что стало проявляться при истязании им пленных военнослужащих афганской армии. Заслужив таким путем доверие бандитов, он стал привлекаться к участию в боевых действиях против подразделений ДРА и бандформирований другой партийной принадлежности, а затем был назначен телохранителем главаря банды. Замечу, что из всех наших солдат, находившихся в плену у мятежников и даже воевавших на их стороне, никто до такого уровня не поднимался и при этом так низко морально не опускался.

В новой должности Дедов (Тадж Мамад – так его именовали в банде) стал проявлять повышенную требовательность к своим новым сослуживцам и даже наказывать их. Его стали бояться сами душманы. Однажды главарь банды взял с собой своего охранника на переговоры с таким же отрядом, но принадлежавшим к другой партии. Заметив подозрительное движение с противной стороны, Дедов первым открыл огонь из автомата. Его поддержали бандиты из числа своих. «Противник» был уничтожен, а Дедов в ходе перестрелки ранен. Естественно, авторитет его еще более вырос. Вскоре главарь банды женил своего телохранителя. Теперь его стали бояться и местные жители, особенно после того, как он убил своего тестя, заподозрив его в симпатии к центральной власти.

Обычный перехват передач зарубежных радиостанций, осуществлявшийся Центром, фиксировал и различного рода сообщения антисоветского характера. Из них выделялись сводки, по которым проходили пленные советские военнослужащие, находившиеся в бандформированиях или в Пакистане и, особенно, причастные к даче интервью западным корреспондентам. С этими материалами знакомились и первые лица государства, в том числе и Л.И. Брежнев.

Естественно, что отдельные из этих лиц оставляли определенный след на этих документах, после чего они передавались в КГБ СССР. Затем через третье Главное управление военной контрразведки все замечания с этих сводок, а порой и указания направлялись в особый отдел 40-й Армии.

Несмотря на то что все пленные имели мусульманские имена, наше спецподразделение всегда находило в своих оперативных подборках, кто из них скрывался под новым именем и давал интервью иностранным журналистам. В своих ответах в Москву они сообщали все данные об этих неофитах: год и место рождения, время призыва в армию, в какой части служил, когда исчез или был захвачен мятежниками, где проживают его родители, в какой банде находится и что делается по его возвращению в часть. И только в отношении Тадж Мамада случилась заминка, которая все-таки была прояснена. Под этой «кличкой» оказался рядовой Дедов. Именно на этой сводке Л.И. Брежнев подчеркнул три фамилии, носителей которых надо было познакомить с данным радиоперехватом.

Поскольку в отношении Дедова еще раньше было возбуждено уголовное дело, его личность дополнительно была идентифицирована через родителей, проживавших в то время в Казахстане.

Учитывая то, что Дедов стал одиозной фигурой, перед спецподразделением была поставлена задача о скорейшем решении вопроса по выводу его на контролируемую нами территорию. Выкуп и обмен даже на самых серьезных бандитских авторитетов мятежниками были отвергнуты. Специально проводимые боевые операции, в том числе и засады, не давали желаемых результатов. Тогда по разработанному плану, согласованному с министерством госбезопасности Афганистана, из числа сотрудников их спецслужб была организована лжебанда. Обозначив себя в районе своего базирования, командир этого подразделения направил к Дедову представителей с просьбой оказать ему помощь в разборке советских НУРСов (неуправляемый ракетный снаряд) с целью выплавки из них тола для изготовления фугасов и последующего подрыва ими боевой техники. Дедов согласился. Прибыв в сопровождении своих новых знакомых на место, он был сразу же обезоружен.

В начале Дедов полагал, что это акция конкурирующей банды и разразился ругательствами и угрозами в их адрес. Лжебанда, не теряя времени, быстро покинула свой лагерь и скрытно добралась со своим «трофеем» до Кабула, откуда он был доставлен в военную контрразведку. И только здесь он осознал, что находится в руках чекистов. Русский язык он почти забыл, с трудом вспоминал отдельные слова и только через две недели стал свободно говорить на русском языке. Поскольку он предпринимал неоднократно попытки сбежать с гауптвахты, где содержался во время следствия, его пришлось этапировать в Ташкент для помещения в следственный изолятор КГБ Узбекистана. Материалов о преступной деятельности Дедова было достаточно. Военным трибуналом он был приговорен к высшей мере наказания.

Эта ответственная операция была организована и осуществлена начальником спецподразделения капитаном Михаилом Васильевичем Золотцевым.

За весь период нашего нахождения в ДРА это был единственный случай столь сурового наказания. Кроме рядового М., также выведенного из банды и приговоренного военным трибуналом к 12 годам исправительных работ, все другие военнослужащие, возвращенные из плена в свои части, независимо от их поведения у мятежников направлялись из Афганистана в места своего призыва, где они просто увольнялись из Вооруженных Сил. В начале 90-х годов прибыл на родину и бывший рядовой 40-й Армии Вокранян, руки которого были обильно обагрены кровью, в том числе и наших солдат. Однако то было время огульной критики прошлого, в том числе и нашего военного присутствия в ДРА, что и позволило ему избежать наказания и быть реабилитированным.

Случай с Дедовым, когда по его выводу из банды работала лжебанда, был не единственным в практике спецподразделения особого отдела армии. Однако эта возможность использовалась тогда, когда все другие методы признавались неэффективными. Да и частое повторение этого приема, даже если лжебанда создавалась под индивидуальной легендой и укомплектовывалась каждый раз разными лицами, могло привести к компрометации этого довольно рискованного способа. К тому же у афганских спецслужб были свои проблемы, для решения которых подразделением отдела по борьбе с бандитизмом и организовывались эти «банды». Это дает мне основание привести еще один пример вывода из отряда мятежников советского военнослужащего.

Так, рядовой 59-й бригады материально-технического обеспечения (Пули-Хумри) Клосов, белорус, оказался в плену также из-за своей беспечности и нарушения воинской дисциплины. Самовольно оставив место службы, он посетил ближайший дукан, чтобы купить папиросы и сразу же вернуться в свою часть. Однако в дукане он был оглушен, потерял сознание и двумя афганцами доставлен в банду. На его счастье, это формирование мятежников не входило в число непримиримых, и он остался жив. В лагере Клосов довольно быстро освоился с обстановкой, принял исламскую веру, изучил местный язык и даже мог кое-что писать на фарси. Пленный вошел в доверие к главарю банды Суфи Айяфу, что дало последнему повод предложить ему жениться и остаться в Афганистане.

По полученным в службе безопасности провинции Баглан данным, капитан Золотцев уже знал, что Клосов не желает возвращаться в свою часть, поскольку успел запачкать себя, приняв участие в боестолкновениях с такой же бандой, но другой партийной принадлежности. Золотцев вместе с начальником подразделения по борьбе с бандитизмом в Кабуле Саид Акбаром решили использовать лжебанду, придумали и легенду: Саид Акбар – эмиссар одной из оппозиционных партий в Пешаваре, имеет задачу подобрать в отрядах мятежников несколько хороших, перспективных боевиков, увести их в Пакистан для специального обучения. Для этого, в целях прикрытия, у него есть своя группа (лжебанда).

Обговорив все детали дальнейших действий с капитаном Золотцевым, Саид Акбар отправился в лагерь, где содержался новоиспеченный прозелит. Капитан Золотцев с переводчиком и начальником особого отдела бригады, где служил Клосов, остались на ближайшем советском блокпосту.

В ходе беседы главарь банды предложил эмиссару две кандидатуры. Познакомившись с ними, Саид Акбар остановился на русском как более перспективном. Суфи Айяр, убедившись, что его протеже не возражает, а даже доволен, что будет учиться в Пакистане, согласился и передал пленника в распоряжение представителя из Пешавара. С наступлением ночи в сопровождении лжебанды они убыли из лагеря. Через некоторое время вся группа была уже на блокпосту, где их ждал Золотцев.

Услышав русскую речь, Клосов растерялся, от испуга его стала бить дрожь, он побледнел и ждал расправы. Всю оставшуюся ночь его опрашивали. Утром Клосова и всех участников операции взял на свой борт вертолет, заказанный накануне, и доставил в Кундуз. Оттуда спецрейсом они прилетели в Кабул. Там Клосова привели в порядок и переодели в нашу форму. После проведенной, как обычно, фильтрации, отправили в Союз, где он был уволен из Вооруженных Сил. К уголовной ответственности не привлекался.

Все попавшие в плен в основном вели себя достойно, но были и исключения. Многие из них, оказавшись у мятежников и зная их отношение к пленным, сразу же заявляли главарям, что по своей воле перешли на их сторону, и принимали ислам. При возвращении в свои части их также увольняли из армии.

В настоящее время известно, что некоторые пленные, находясь в душманских застенках (ямах, пещерах, глинобитных хижинах), подвергаясь жестоким пыткам, насильственным инъекциям наркотиков, принудительному изучению Корана и местного языка, постоянному унижению, не выдерживали издевательств, ломались и становились невольными пособниками бандитов. Все пленные имели мусульманские имена, носили национальную одежду. С ними часто общались члены Народно-трудового союза, корреспонденты западных агентств и представители иностранных разведок.

Надо сказать, что такая «методика» бандитов иногда способствовала формированию у отдельных пленных враждебных взглядов. Так, военнослужащие Д. и А., таджики по национальности, после вывода их из Пакистана, до отправки в Советский Союз, пытались обрабатывать сослуживцев в происламском духе, повторяли выдержки из листовок НТС о негативной роли советских войск в ДРА.

Приведу несколько примеров об обстоятельствах гибели в плену у бандитов военнослужащих 40-й Армии, которые входили в число пропавших без вести (выписки из Списка без вести пропавших).

– Младший сержант Баканов Сергей Вячеславович, 1961 г. рождения, уроженец Горьковской области, 15 апреля 1981 г., следуя в машине со стройматериалами, подвергся нападению банды мятежников главаря Хозым Шайдака и был захвачен в плен. Мятежники пытались выведать у Баканова расположение и назначение ряда объектов аэродрома Баграм, подходы к ним. Однако Баканов отказался давать эти сведения. Тогда по указанию главаря банды его подчиненный, Шакир Мамат, увел пленного на берег реки Панджшер и, нанеся удар по голове, убил его. Труп сбросил в реку.

– Младший сержант Ворсян Павел Георгиевич, 1964 г. рождения, уроженец Читинской области, вместе с рядовым Чеховым Виктором Ивановичем, 1964 г. рождения, уроженец г. Орджоникидзе, 5 сентября 1984 г. в составе подразделения выполняли боевую задачу в провинции Каписа. В ходе боестолкновения с противником были взяты в плен бандой главаря Гадо (ИПА). Затем оба пленных были переданы в более крупное формирование мятежников под командованием Абдуль Ахада. Находясь под охраной в пещере, пленные убили двух часовых, завладели их оружием и пытались прорваться к своим, но были окружены противником. Расстреляв весь боекомплект и не желая сдаваться, они бросились в пропасть. Их трупы сверху закидали камнями.

– Младший сержант Козурак Роман Васильевич, 1962 г. рождения, уроженец Закарпатской области, 8 августа 1982 г. находился в машине, которая в ходе боевой операции была обстреляна мятежниками и загорелась. Личный состав принял бой с бандой, в ходе которого Козурак был ранен и захвачен противником. Мятежники пытались принудить его рассказать о наиболее удобных подходах к кабульскому аэродрому и об уязвимых местах авиационной техники. Никаких сведений военного характера Козурак не выдал, за что был подвергнут издевательствам и казнен.

– Прапорщик Халацкий Николай Данилович, 1963 г. рождения, уроженец Ивано-Франковской области, не желая отбывать дисциплинарное наказание на гауптвахте, 8 января 1983 г. самовольно покинул расположение части, в результате чего был захвачен бандой в районе г. Шинданда провинции Фарах. В плену дал согласие принять ислам. Однако на следующее утро он напал на часового, ранил его, забрал автомат и бежал из банды. Мятежники его настигли. В ходе перестрелки Халацкий был ранен и, не желая сдаваться, взял в руки увесистый камень и бросился в пропасть.

Наиболее масштабным примером несломленной воли во время нахождения в плену служат данные о событиях в лагере Бадабер в Пакистане, подконтрольном партии «Исламское общество Афганистана». 26 апреля 1985 г. находившиеся в заточении двенадцать советских военнослужащих нейтрализовали шесть часовых и освободили пленных Вооруженных сил ДРА. План разработал русский по имени Виктор. Однако реализовать его не удалось из-за предательства одного солдата из окружения Виктора, по непроверенным данным – узбека. Б. Раббани по тревоге поднял полк мятежников, и лагерь был окружен. Получив отказ узников от сдачи и не удовлетворив их просьбу о встрече с представителями посольства СССР или ДРА, утром 27 апреля глава ИОА приказал открыть артиллерийский огонь по лагерю, что привело к взрыву хранившихся там снарядов. Помогали громить объект и пакистанские боевые вертолеты. По данным источника из числа афганцев, погибли все восставшие, в том числе 40 военнослужащих Афганистана, более 120 мятежников и беженцев, 6 иностранных советников и 13 представителей пакистанских властей.

Поскольку все пленные, как обычно, имели мусульманские имена, а документы в отношении их были изъяты и засекречены пакистанскими властями, установить подлинные имена наших соотечественников не представлялось возможным до сих пор. В особом отделе 40-й Армии имелись все данные о пропавших без вести, но кто из них находился в лагере Бадабер, точно не было известно. Тем не менее были все-таки весомые предположения о том, кто являлся организатором этого восстания.

Анализ имевшихся данных об этом человеке, как то: места работы до приезда в Афганистан, время исчезновения из части, некоторые сведения о личных качествах, в том числе о характере, о каких-то внешних особенностях, описанных афганским источником, – давали основание предполагать, что им мог быть не офицер, а служащий Советской армии, 1954 г. рождения, украинец, пропавший без вести 1 января 1985 г. в провинции Парван и установленный затем в Пакистане. Однако утверждать, что это именно он, не могу из-за отсутствия более точных и достоверных сведений. К тому же указанный источник не опознал его на старой фотокарточке размером 3 × 4 см, взятой из личного дела, где он был заснят в штатской одежде, пострижен и без бороды. Допускаю, что к апрелю 1985 г. он мог, тем более будучи в плену, существенно измениться (национальная одежда, обросший, с бородой и, конечно, похудевший). Да и сам свидетель восстания мог не быть в окружении его организатора, не общаться с ним и, что еще хуже, получить озвученные им данные из уст такого же очевидца. Сообщенные им данные о гибели 120 мятежников (в надежде на приличное вознаграждение) в целом могли быть завышены (правда, он добавил: «и беженцев»). По данным радиоперехвата 40-й Армии Гульбеддин в разговоре по радиотелефону заявил о гибели 97 своих братьев. Разница пусть небольшая, но все-таки это штрих, дающий основание сомнению.

В ответ на заявленный протест советского посла в Исламабаде президент Пакистана Зия-уль-Хак объяснил этот случай как конфликт двух враждующих между собой группировок мятежников, а все остальное – вымысел журналистов. Никаких других мер по этому преступному факту, за который ответственность должен нести Пакистан, ибо Бадабер находился под его юрисдикцией, советское правительство, к сожалению, больше не предпринимало.

Обидно, что некоторые военнослужащие погибли или были взяты в плен противником из-за собственной безответственности, удивительной, в ряде случаев, халатности, когда их поступки были совсем неадекватны военной обстановке.

К сожалению, подобных случаев было немало. Вот только некоторые из них. Один рядовой захотел освежиться в речке, протекающей за пределами его гарнизона. Двое других решили постирать белье в водоеме – опять же за чертой блокпоста. Группа из четырех солдат решила полакомиться яблоками из сада соседнего кишлака. Во всех трех случаях конец был один – трагический. Подчас и сами офицеры допускали инфантильную недальновидность. Так, капитан 103-й ВДД Грузинов по утрам совершал пробежки за пределами своей части и однажды пропал. Его обезображенный труп нашли только через неделю в одном из водоемов.

Однажды небольшая колонна грузовиков выехала из Кабула в район песчаного карьера за строительным материалом для ремонта сельской дороги в порядке помощи местным жителям. Колонну возглавил прапорщик, который был вооружен. Остальные 32 человека были без оружия, что вызывает, по меньшей мере, удивление. На обратном пути водители сбились с дороги. Встречный афганец разъяснил им, по какой дороге ехать. Машины тронулись, а «доброжелатель» тут же по рации связался с бандой. Только на пятый день подразделения воздушно-десантной дивизии нашли останки своих сослуживцев. Изуродованные и расчлененные человеческие тела, припорошенные пылью, были разбросаны по сухой каменистой земле. Жара и время начали делать свое дело, но то, что сотворили люди, трудно себе представить… Это не поддается никакому описанию!.. Пустые глазницы выколотых глаз как будто еще смотрят на тебя с укором. Вспоротые и выпотрошенные животы, некоторые из которых набиты песком, отрезанные уши и гениталии, а у некоторых и головы… Даже у видавших виды на этой войне и считавших себя психологически устойчивыми сдавали нервы. Все это вызвало у солдат такой гнев, что они перестали контролировать себя. Буквально озверев, они стали требовать от командования нанесения бомбо-штурмового удара по предполагаемому району нахождения банды, после чего десантировать их для совершения акта возмездия. Еще раз убеждаешься, что насилие и жестокость порождают аналогичную реакцию. Командование все-таки сочло нецелесообразным нанесение БШУ и высадку десанта.

Остались бы живы и капитан Очкин вместе со своим сменщиком и водителем машины, прояви они больше выдержки. Я еще находился в особом отделе мотострелковой бригады в тот день, когда прибыл Очкин, чтобы познакомить своего преемника с начальником особых отделов бригады и афганской пехотной дивизии (см. фото). Уезжая на аэродром, я посоветовал им заночевать в бригаде, а утром убыть в свой гарнизон. Дорога на протяжении примерно двух километров проходила через редкие заросли цитрусовых. Мы с водителем проехали спокойно. Очкин, желая поскорее оказаться в Союзе, выехал через один час после меня по этой же дороге. Примерно на середине пути бандиты из засады подбили из гранатомета их «уазик». В результате три трупа.

Едва приземлившись в Кабуле, я узнал об этом и посчитал нужным утром следующего дня вылететь снова в Джелалабад для разбирательства данного происшествия. Почему оно произошло на дороге в авиагарнизон, в то время как я настоятельно рекомендовал им заночевать в мотострелковой бригаде и только после этого вернуться в свой гарнизон?

Утром на аэродроме из запланированных на этот день транспортных средств оказался только вертолет МИ-6 с грузом. Сопровождавшие меня отговаривали, но я согласился воспользоваться тем, что есть. Этот вертолет в тех условиях называли летающим гробом за его громоздкость, тихоходность и относительно невысокий потолок. К тому же если вертолеты МИ-8, перевозившие личный состав, летали всегда парами, то эта машина летела в гордом одиночестве.

В полете в горной местности, да еще на МИ-6, кажется, что земля под тобой не так уж далека и хорошо просматривается. Я внимательно наблюдал, надеясь своевременно засечь появление мятежников и их огневых средств, но ничего подобного не было и мы долетели до Джелалабада без приключений. В полете вспомнились слова командующего армией генерал-майора Ткача, сказанные мне с укоризной перед завтраком: «Почему ваши сотрудники нарушают правила безопасности и ездят, как хотят?» Я знал Ткача совсем мало, к тому же находился под воздействием случившегося, и потому ответил ему в таком же тоне: «Потребовалось около часа, чтобы машина из гарнизона прибыла на место происшествия. Так где же ваша боеготовность?» Ткач промолчал, и разговор был закончен.

Следуя в гарнизон бригады, я остановился на месте вчерашней трагедии, осмотрел его, затем проследовал дальше. Заслушав начальника особого отдела, я поинтересовался, где трупы. Мне показали грузовую машину, накрытую брезентом. Надо сказать, что ранее я с трудом переносил подобные испытания. Еще в 1963 г. в радиолокационной роте, расположенной в тайге Приморского края, мне с группой офицеров надо было, наряду с решением других вопросов, задокументировать гибель четырех солдат, ушедших за грибами и не вернувшихся в часть. Поиски результатов не дали. Прошел год, и один охотник случайно обнаружил их тела. Осмотр и документ о гибели нужен был для того, чтобы исключить погибших из разряда без вести пропавших. Разложившиеся останки представляли собой тягостное зрелище, мне стало нехорошо, и я вынужден был отойти в сторону, чтобы не оскандалиться…

…Откинув брезент, я сказал себе: «Это только начало моей службы в Афганистане. Здесь идет война, подобные трагедии будут еще, и тебе нужно побороть себя». Не буду описывать результаты попадания в «уазик» выстрела из гранатомета – то, во что превратились тела трех человек. К горлу подступила тошнота, но я упорно продолжал детально рассматривать тех, с кем вчера обедал, шутил. В конце осмотра попрощался с ними. Через некоторое время я успокоился и закончил этот искус, сказав себе: «Пробатум эст» (лат. «испытано»).

Несмотря на настоятельные рекомендации особого отдела армии о согласовании всех вопросов по обмену попавших в плен военнослужащих, имел место случай самовольных, непрофессиональных действий. Это было в Джелалабаде. Особый отдел бригады вместе с командованием решили сами освободить своего солдата, накануне захваченного бандитами, не поставив в известность особый отдел армии. Через местного жителя, оказавшегося агентом мятежников, они согласились с предложением бандитов направить к месту встречи солдата якобы для уточнения порядка обмена. Место встречи контролировалось нашим снайпером. В ходе разговора мятежник отвлек нашего воина в сторону на несколько метров, и оба они исчезли из поля зрения снайпера. Потребовались усилия местных органов МГБ, старейшины кишлака, где скрылись бандиты, и его блокада подразделениями бригады. Это произошло довольно быстро, душманам не дали уйти, поскольку гарнизон был рядом. Солдаты были возвращены.

Слева направо: сотрудник особого отдела Ю.М. Очкин, начальник военной контрразведки афганской пехотной дивизии, М.Я. Овсеенко, начальник особого отдела мотострелковой бригады. Снимок сделан за пять часов до гибели Очкина. Джелалабад, 12 сентября 1982 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

У военнослужащих, совершивших дезертирство из своих частей, дальнейшая жизнь складывалась, как правило, не совсем так или совсем не так, как они мечтали. Примеров достаточно, однако я хочу привести один из них, касающийся рядовых Ковальчука и Головина, самовольно оставивших свою часть 29 июня 1982 г. Привожу текст интервью, взятого у Ковальчука в конце 1984 г. корреспондентом журнала «Посев» (НТС) В. Рыбаковым:

«…решили мы вместе с Головиным бежать, не верили, что афганцы убивают добровольно ушедших из армии. Думали, что с помощью афганцев доберемся до Пакистана, а оттуда – до демократии, на Запад. Стали деньги собирать. Бежали, нашли афганцев, притворились казахами, в общем, мусульманами – на всякий случай. А они: «Дадим вам жен и воевать против русских будете!» А я им: «Не хочу воевать больше. Ни за советских, ни против. Я против войны, не хочу, чтобы война была».

Не поняли они. Полтора года мы у афганцев были. Пытались бежать. Ловили нас, сажали, после снова давали очень относительную свободу передвижения».

Вопрос: трудно было?

«Трудно. Раз у афганцев пропал пистолет. Сразу подумали, что мы украли. И долго били. Поднимешь крышку кастрюли: «А, ты хочешь нас отравить!» Снова бьют. Били за сорванное яблоко. Погладишь собаку – не подходи, потому что погладить собаку – все равно что погладить свинью – осквернение. Мы и отчаялись. Хотели убежать. Часового молотком оглушили. Поймали, били пощечинами по двести раз. А после посадили на цепь. Второй раз пытались бежать. На этот раз ударили часового ложкой в ухо. Когда поймали, били уже железными, от кровати, прутьями. Нас не убили только потому, что был приказ – не убивать.

Мы поняли, что убежать невозможно. Да и куда без документов, без ничего? Осталось только одно – ждать и надеяться! Но если в этом году вы не сможете нас спасти, то не вижу впереди ничего для нас, кроме смерти. Возможно, самоубийства».

Любопытна в конце интервью заметка под рубрикой «От редакции»:

«…В прошлом году корреспонденты «Посева» Ю. Миллер и В. Рыбаков передали компетентным властям ФРГ письменную просьбу Ковальчука и Головина о предоставлении им политического убежища. Мы надеемся, что Ковальчук и Головин будут на свободе. Во всяком случае, мы сделали для этого все, что было в наших силах. К сожалению, в работе по спасению бывших советских военнослужащих в Афганистане наши сотрудники натолкнулись на враждебные действия – даже со стороны представителей некоторых эмигрантских организаций».

Рядовой Головин в афганском плену

Прошло более двух лет со времени дезертирства Ковальчука и Головина. Не помогли им те, на кого они надеялись. Все их эфемерные мечты обернулись безысходным состоянием. К тому же Головин стал безнадежно больным – у него был гепатит – и превратился в неизлечимого наркомана. На фотографии из этого же журнала видны выпирающие ребра, а в глазах тоска и близость смерти (эта запись сделана в Кабуле в начале 1987 г.).

В 90-х годах в некоторых СМИ стали появляться публикации о причастности к выводу из банд наших военнослужащих отдельных журналистов и общественных организаций. Это не соответствует действительности. Единственной организацией, к услугам которой прибегал особый отдел Армии, был Международный Красный Крест перед очередной командировкой их сотрудников в Пакистан. Специальное подразделение всегда тщательно готовило для них соответствующие документы, однако, к сожалению, все их добрые намерения оказывались безрезультатными.

В настоящее время широким спектром вопросов в отношении воинов-афганцев, в том числе проходящих по списку без вести пропавших, занимается Комитет по делам воинов-интернационалистов при Совете глав правительств СНГ под руководством ветерана боевых действий Героя Советского Союза Руслана Султановича Аушева.

Как ни тяжело было видеть и психологически переносить результаты бесчеловечных поступков радикальных исламистов: истерзанные до неузнаваемости трупы павших в боях советских военнослужащих, наши офицеры всегда старались сдерживать себя: не поддаваться чувству мести, а владеть собой, чтобы в подобных ситуациях принимать взвешенные решения.

Рядовой мятежник – это вчерашний простой дехканин, прошедший специальное обучение и религиозно обработанный в направлении исламского фундаментализма. В ходе боестолкновения он выступает уже в роли противника и получает адекватную реакцию правительственных и советских войск. Появились у нас пленные душманы – мы их передаем афганской стороне, пусть они сами решают судьбу своих соотечественников. Если мятежники укрылись в кишлаке, советские подразделения его блокируют, а зачистку населенного пункта делают афганские военнослужащие.

Трудно себе представить картину, когда наши десантники, находясь в крайне возбужденном состоянии, обуреваемые жаждой мщения, ворвутся в такой кишлак, если им дадут «зеленый свет». В указанном случае о гибели 32-х военнослужащих воздушно-десантных войск и просьбах личного состава о возмездии командование поступило правильно и дальновидно.

Приведенный ниже пример в отношении офицера из Файзабада по поводу издевательств над пленными мятежниками, совершенных им в состоянии аффекта, также является следствием его психологической неподготовленности, что привело к возбуждению уголовного дела.

Апрель 1984 года. Готовилась операция в Панджшере с участием афганских войск. Поскольку в ней должны были быть задействованы отдельные части нескольких наших соединений вместе с оперсоставом, была организована и оперативная группа особого отдела армии. На последнем этапе подготовки выяснилось, что назначенный руководителем заместитель начальника особого отдела армии полковник П. К. Широкоступ оказался в госпитале с тяжелой формой дизентерии, сам же начальник убыл в отпуск. Прибыв по этому поводу в отдел, я застал другого заместителя – подполковника Савченко (из Москвы). Однако он отказался участвовать в данной операции, сославшись на расстройство живота (это обычная, по тем временам, мелочь «посещала», и довольно часто, почти каждого из нас, но работать не мешала). Ясно, что Савченко в этом случае проявил, мягко говоря, психологическую слабость. Учитывая то, что как член оперативной группы министерства обороны я все равно должен был быть на этой операции, но только в группе маршала, я вынужден был взять под опеку и опергруппу особого отдела армии.

Боевая операция началась нанесением бомбо-штурмовых ударов по разведанным позициям мятежников. После зачистки основного ущелья от мин и небольших групп бандитов один наш мотострелковый батальон сокращенного состава в боковом ущелье попал в засаду, в результате чего мы понесли некоторые потери. Среди них был сотрудник особого отдела капитан Шандрыгин. Я немедленно убыл на место происшествия для расследования обстоятельств гибели наших военнослужащих (по просьбе маршала С.Л. Соколова).

Разбирательством было установлено, что с нашей стороны были допущены ошибки, связанные с недостаточной настороженностью командира батальона, отсутствием у него должного опыта ведения боевых действий, особенно в горной местности.

Вначале все шло по плану. Батальон втянулся в боковое ущелье, а окружающие высоты прикрывались боевыми вертолетами. Во второй половине дня ущелье сузилось, и впереди уже просматривался тупик в виде высоких гор. Чтобы не попасть в каменный мешок, вертолеты улетели. Подступающие к ущелью высоты оказались неприкрытыми и, по словам опрошенных солдат, стали вдруг какими-то чужими. Комбату нужно было остановить движение и доложить на командный пункт об изменении обстановки, а потом принять решение. Он этого не сделал, а продолжил движение, словно по городскому парку, правда, опасаясь мин. Батальон вытянулся в узкую колонну. Впереди шли комбат и Шандрыгин. Ущелье еще больше сузилось. И вдруг с обеих сторон раздалась стрельба из стрелкового оружия. Прицельным огнем снайперы сначала вывели из строя радистов, офицеров, а затем вместе с другими принялись обрабатывать остальной личный состав.

Наиболее опытные успели быстро занять огневые позиции за крупными валунами, небольшими скалистыми выступами и открыли ответный огонь. Шандрыгин оказался раненым в шею, а комбат – в плечо. Пытаясь достать носовой платок, чтобы прикрыть обильно кровоточащую рану, Шандрыгин услышал голос комбата: «Потерпи, не шевелись!» Но Шандрыгин все же потянулся за этим платком и тут же был убит разрывной пулей. Она попала ему в спину, пробив рюкзак и пачку папирос. После него был убит комбат. Это данные сержанта, лежавшего рядом. Рюкзак Шандрыгина и пробитая пачка папирос хранились в музее особого отдела.

Виноват в произошедшем и вышестоящий командир с командного пункта. Потеря связи с батальоном должна была насторожить его, и он должен был принять соответствующие меры. Вертолеты посланы не были, и только утром, когда подошли первые солдаты с места засады, туда были направлены БТР с личным составом.

Мятежники поступили правильно, полагая, что мыслящий русский командир немедленно направит сюда боевые вертолеты, поэтому дали команду голосом – отходить. Это слышали и наши солдаты.

Непосредственно в основном ущелье, где находился и кишлак Руха, мы с заместителем командующего 40-й Армией убедились, что бомбовые удары дальней авиации, предусмотренные планом этой операции, были осуществлены по пустому месту. Основные силы А. Шаха были заранее отведены из ущелья, а население кишлака заблаговременно эвакуировано.

В беседе с маршалом мною был сделан акцент на то, что утечка сведений о данной боевой операции произошла еще на стадии ее планирования. У А. Шаха было достаточно времени, чтобы вывести все население большого кишлака вместе с их имуществом и скотом, а затем и свои формирования. Учитывая тот факт, что в плане проведения боевой операции расписано все, в том числе и по времени, организованная бандитами засада в боковом ущелье была далеко не случайной.

По результатам разбирательства маршалом были осуществлены соответствующие оргвыводы в отношении ряда офицеров, в том числе и генералов.

Вернувшись в свою группу, я поручил заместителю начальника особого отдела дивизии, а это была его первая боевая операция, посетить госпиталь, найти тело нашего контрразведчика, проконтролировать его обработку, чтобы первым спецрейсом отправить в Союз. Когда он вернулся, я обратил внимание на его не совсем адекватное поведение, заметно было, что он не владеет собой. После доклада он попросил два-три дня отдохнуть, чтобы прийти в себя, поскольку в госпитале он насмотрелся на «много ужасного». Боевые действия еще не закончились, и, естественно, устали все. Пришлось его встряхнуть, заставить пойти облиться холодной водой и доложить через двадцать минут. Это на него подействовало, он справился с собой, но подпорченный авторитет остался до конца его службы в ДРА.

В июне того же года мне снова пришлось побывать в Панджшере, но уже в составе большой группы: маршал, Наджибулла, Крючков и другие лица. Совещание проходило в пустом глинобитном доме без какого-либо искусственного освещения. Речь шла о необходимости дислокации там батальона афганской армии, о возвращении населения в свои дома и обустройстве самого кишлака. В тот же день мы улетели в Кабул. Ни одного местного жителя я так и не видел.

Оказывая гуманитарную помощь местному населению, что было предусмотрено при вводе наших войск в ДРА, каждый командир делал это по-своему, поскольку порядок ее не был определен каким-либо документом. С учетом этого с 1983 г. начали создаваться боевые агитационно-пропагандистские отряды (БАПО12), оформленные документально. Руководство ими было возложено на заместителей начальников политических отделов по спецпропаганде. Эти отряды включали в себя представителей местных властей, машину с медицинским оборудованием и медикаментами, топливозаправщик с керосином, машины с промышленными товарами и продуктами, а также охрану. Иногда в состав отряда входили и группы солдатской самодеятельности. Приведу выписку из суточной сводки военно-политической обстановки в Афганистане за 14 ноября 1987 г., касающейся работы отрядов пропаганды и агитации. Так, в указанный день было засвидетельствовано пять отрядов в разных провинциях. Согласно сводке, их влиянием было охвачено 740 мирных жителей кишлаков. Проведено 3 митинга, 102 беседы, из них 16 групповых и 86 индивидуальных; показаны 2 концерта художественной самодеятельности и 2 кинофильма; осуществлено 6 сеансов звуковещания. Была оказана медицинская помощь 104 местным жителям. Только отряд пропаганды и агитации в Ташкургане раздал 5 тонн топлива и оказал материальную помощь 30 крестьянам (рис, соль, мыло, мука и т. д.).

Наряду с этим создавались новые предприятия, строились дороги, школы, фельдшерские пункты и даже водохранилища.

Приведу выдержки из письма ЦК КПСС по Афганистану от 10 мая 1988 г.: «Всего Советский Союз оказывал содействие в создании 270 народнохозяйственных объектов, из которых 130 были уже введены в эксплуатацию. В их число входили автотранспортные предприятия, элеваторы, высоковольтные линии электропередач, станции спутниковой связи, учебные заведения и ряд других». В этом же письме М.С. Горбачевым было обещано продолжение экономического сотрудничества с Афганистаном и после вывода наших войск. «Конечно, мирное экономическое сотрудничество с Афганистаном будет требовать от нас больших затрат. Мы на это должны пойти, тем более что расходы в течение одного месяца мирного сотрудничества намного меньше, чем затраты на одну неделю военных действий».

Руководство страны заявило, что «считает своим первоочередным долгом проявить максимум заботы о людях, прошедших через тяжелейшие испытания в Афганистане, должным образом оценить боевые подвиги и ратный труд советских солдат и офицеров, сражавшихся и служивших там, повседневно проявлять внимание к их нуждам, активнее вовлекать в общественную деятельность».

В конце письма была выражена «глубокая благодарность сотням тысяч советских людей за честное и беззаветное выполнение своих обязанностей на афганской земле, за верность воинскому и гражданскому долгу».

Россия как правопреемник СССР приобрела права на недра, фабрики и заводы, недвижимость и все остальное, проигнорировав данные Советским Союзом обязательства перед Афганистаном, что привело к краху правительства Республики Афганистан.

Непосредственно в ходе боевой операции особо важной была проблема грамотного проведения фильтрационной работы. Она осуществлялась в населенных пунктах, блокированных нашими подразделениями. Непосредственно зачистками в них занимались афганские части. Именно афганские контрразведчики выявляли через старейшин лиц, не проживающих в данном кишлаке, и тех из них, кто спрятался, боясь зачистки, других подозрительных в плане их принадлежности к бандам, определяли место для организации фильтрации и содержания задержанных. Нашему оперсоставу важно было своевременно прибыть на место, установить взаимодействие с афганскими коллегами и познакомиться с обстановкой, а также со старейшинами.

Все последующие мероприятия по фильтрации наши особисты осуществляли в тесном контакте с афганскими оперативными работниками. Некоторых подозрительных мужчин призывного возраста раздевали и осматривали на предмет возможного обнаружения следов от постоянного ношения и применения автомата. Использовался прием, получивший практику в Афганистане. Так, всех подозреваемых в принадлежности к бандформированиям сосредоточивали в определенном месте. Для их охраны привлекались солдаты, среди которых были источники контрразведки ДРА. Как правило, кто-либо из числа задержанных начинал обрабатывать охрану. Иногда это делалось осторожно, а иногда открыто предлагалось переходить на сторону единоверцев, обещая за это все земные блага. Такие люди выделялись из общей массы, и афганские коллеги занимались ими с пристрастием.

Перед советскими товарищами они своих методов не афишировали, однако полученной информацией делились добросовестно. Среди указанных выше задержанных лиц была агентура противника, другие лица, представляющие для нас интерес, и просто рядовые боевики.

В ходе фильтрации задействовались и опознаватели из числа местных жителей, настроенные против бандитов. Их использование было, как правило, скрытным. Пострадавшие от мятежников (убиты родственники, разрушены и разграблены дома и т. д.) проявляли себя более открыто, но соблюдали меру, боясь возмездия. Были и такие, кто назойливо изъявлял желание оказать помощь шурави, но к ним оперсостав относился настороженно, хотя совсем и не отвергал. Были случаи, когда местные жители, не доверяя своим, обращались скрытно непосредственно к русским, даже если это был простой солдат. Доброжелатели из местных жителей использовались конспиративно. Их обычно помещали в танк или БТР, откуда они могли наблюдать за задержанными, специально проводимыми мимо.

Сама фильтрация проходила по возможности оперативно, хотя это и приводило к некоторым издержкам. Тем не менее данная работа давала положительные результаты. Так, из 875 агентов бандформирований и контрреволюционного подполья, разоблаченных за время нашего присутствия в Афганистане, около 30 процентов были выявлены в ходе фильтрационных мероприятий, в том числе таких, когда работу с пленными осуществляли только наши оперработники.

Отдельно учитывались бандитские авторитеты, их родственники, члены исламских комитетов. Эти данные в дальнейшем использовались спецподразделением особого отдела армии для обмена на советских военнослужащих, находившихся в заточении у бандитов. Фильтрация советских военнослужащих, выведенных из банд, проводилась на базе особого отдела армии в г. Кабуле.

На войне все задачи, решаемые военной контрразведкой, являются важными. Вся ее деятельность в Афганистане в основном фокусировалась на поддержании высокой боеготовности войск. Даже факты, на первый взгляд кажущиеся незначительными, но негативно влияющие на степень боевой готовности войск, становились объектом внимания оперативного состава. Конечно, в первую очередь работа всех особых отделов была сосредоточена на борьбе с агентурной деятельностью иностранных спецслужб и бандформирований, ограждении наших военнослужащих от вербовочных и других враждебных устремлений противника, предотвращении измены родине в форме перехода на сторону врага. Одним из основных направлений в работе являлось контрразведывательное обеспечение боевых операций, особенно если в них предусматривалось участие афганских частей. На стадии планирования акцент делался на районах и сроках боевых действий, привлекаемых силах и средствах.

В поле зрения военной контрразведки были и небольшие наши подразделения, такие как сторожевые заставы, блокпосты и другие объекты трубопроводной и дорожно-комендантской бригад. На первый взгляд, эта работа кажется обычной и не заслуживает внимания. Это не совсем так. Группа военнослужащих, находясь изолированно от своей части, в районах частого появления противника, иногда по-своему заботилась о своей внешней безопасности. Были отдельные случаи, когда они вступали в контакт с бандитами и давали им из трубопровода горючее в обмен на нейтралитет. Подобное иногда происходило и с местным населением, когда старейшины давали обязательства не трогать трубопровод в случае регулярных поставок им определенного количества солярки. Учитывая, что это все-таки мирное население, впоследствии командование разрешило соответствующим подразделениям трубопроводной бригады официально, в порядке гуманитарной помощи, выдавать им разумное количество горючего, зато жители этого кишлака обязывались оказывать помощь в охране данного объекта от мятежников.

Изложенные выше обстоятельства, кроме оказания гуманитарной помощи мирному населению, порождали нездоровую обстановку в коллективе и накладывали свои особенности на взаимоотношения его членов. Несвоевременное выявление подобных случаев вело к вызреванию процессов, опасных для захвата данного поста противником, созданию возможных ситуаций, которые могли послужить основанием для перехода отдельных солдат на сторону врага. А диверсии на трубопроводе – на восточном и западном его участках – совершались по нескольку раз в неделю.

Колонна военной техники на марше. Афганистан, 1983 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Подрыв грузовика мятежниками. Кандагар. 1984 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Не менее сложной была обстановка на дороге, по которой проходили колонны, особенно в районе перевала Саланг в зимнее время. Гололед, разреженный воздух, с одной стороны горы, а с другой – пропасть. Засады бандитов, минирование трассы могло случиться на любом ее участке. За год в Афганистане в целом только обезвреживалось до 20 000 мин (в основном итальянского производства), а нападений на автоколонны, несмотря на их войсковое сопровождение, фиксировалось до 150 в год на обоих направлениях. У каждого шофера имелся бронежилет, однако водители чаще подкладывали его под себя, справедливо полагая, что это дает больше шансов выжить при наезде на фугас.

Солдаты, которые проявляли нервозность, теряли самообладание, проявляли элементы трусости, со слабой психикой отводились от участия в автопоездках, особенно в зимнее время.

В случае возникновения психологических срывов у отдельных военнослужащих в других ситуациях с ними проводилась разъяснительная работа. Если этого было недостаточно, их отстраняли от участия в боевых действиях, в планировании и разработке боевых операций.

Уделялось постоянное внимание по недопущению какого-либо мародерства, бесчинств и недостойного поведения со стороны наших военнослужащих по отношению к местным жителям, унижения их национального достоинства и религиозных чувств.

Блокпосты и другие относительно небольшие подразделения в силу оторванности от своих частей, малочисленности личного состава часто были объектом внимания бандитских отрядов. Приведу лишь один пример. Сторожевую заставу, охранявшую дорогу в ущелье Панджшер, 4 августа 1986 г. окружили мятежники. Лейтенант Тюбекинин и 13 солдат организовали достойный отпор, но силы были неравными. Офицер вызвал огонь на себя. Воздушные взрывы над заставой остановили бандитов. 23 из них были убиты, 30 – ранены. На заставе погиб командир, шесть рядовых были ранены.

Поскольку мы находились в дружественной нам стране, то и взаимодействие со спецслужбами Афганистана было не только по военной линии, но и по вопросам разведки и контрразведки. Особенно тесные и наиболее продуктивные контакты особых отделов КГБ на местах были с военной контрразведкой вооруженных сил ДРА. Там у них было меньше дипломатии, различных согласований своих действий и необходимости их одобрения в верхах, а больше практической работы, в ходе которой решения принимались более оперативно и так же быстро исполнялись.

Вспоминается по этому поводу такой убедительный штрих. Получив как-то в апреле 1984 г. очередную, на этот раз разведывательную, информацию от своего афганского коллеги о месте нахождения в провинции Герат базы мятежников, начальник особого отдела КГБ дивизии в Шинданде срочно организовал через командование выход в тот район разведывательной роты мотострелкового полка. В составе этого подразделения находился и сотрудник особого отдела капитан В.М. Иванычев из Ленинграда. Сработали факторы оперативности с нашей стороны и внезапности для бандитов. В ходе скоротечного боя укрепленная база мятежников была захвачена, при этом уничтожено более 20 боевиков, без потерь у нападавших. В руках капитана Иванычева оказалась вся документация по организации агентурной работы против советских войск на иранском направлении. Среди захваченных бумаг находились списки агентуры и сочувствующих бандитам лиц из числа жителей провинции Герат. Кроме этого, были изъяты значительные суммы различной инвалюты (в пересчете на доллары США около 500 тысяч), чековые книжки на предъявителя на сумму 20 миллионов риалов в банках Ирана, большое количество оружия.

Изъятые деньги вызвали у офицеров роты нездоровую реакцию. Они стали давить на Иванычева, чтобы тот согласился на раздел определенной суммы между офицерами и солдатами роты, а часть отдать командованию. Не получив согласия, они стали предлагать создать «черную кассу» для оказания помощи родителям погибших воинов. Последнее предложение оперработник расценил как плохо прикрытую аферу. Приняв решение, он сдал все деньги командованию. Мною были одобрены действия Иванычева, а начальнику особого отдела дивизии было отдано распоряжение проконтролировать сдачу этих денег в полевое учреждение госбанка.

Местность в западной части Афганистана была равнинной, что позволяло в боевых операциях чаще использовать колесную технику. Эти подразделения стали называться рейдовыми. Однако использование такой техники усиливало риск для военнослужащих. Это давало им повод для сохранения психологической устойчивости, как они считали, в сложных ситуациях принимать слабые наркотики. Однако все равно поведение военнослужащих в такой обстановке бывает непредсказуемым. Поэтому, слушая экзальтированные выступления личного состава роты, Иванычев допускал несколько худшее развитие событий в связи с решением вопроса об изъятых деньгах.

Для борьбы с этим злом командир полка отдал распоряжение: «Лиц, употребляющих наркотики, не допускать к участию в боевых операциях в составе рейдового батальона». На удивление, реакция оказалась обратной той, что бывала на перевале Саланг, когда военнослужащих с психологической неустойчивостью отводили от поездок на автотранспорте, особенно в зимнее время, через этот сложный перевал. Эти меры командования солдаты исполняли неохотно, ибо окружающие считали это слабостью. В данном же случае в полку пошли признательные заявления солдат об употреблении ими наркотиков. По совету капитана Иванычева через некоторое время появилось другое распоряжение командира части: военнослужащие, употребляющие наркотики, проявляют смелость и ответственность в ходе боевых операций, поэтому им доверяется участие в рейдовых походах. Тем, кто чаще других принимает это зелье, определять место в первом БТРе (он первым наезжает на фугас). После этого в рейдовом батальоне не стало наркоманов.

Это, конечно, не было предусмотрено воинским уставом и расценивалось просто как воспитательная мера локального характера. Несерьезная по содержанию, она имела место и успех и никак письменно не документировалась.

С помощью этих же афганских коллег особым отделом в Шинданде были выявлены и разоблачены три агента бандформирования, имевшие, наряду с другими задачами, задание совершить диверсию на советской авиабазе.

Показателен пример тесного взаимодействия с афганскими военными контрразведчиками непосредственно в ходе боевой операции. Так, в июне 1982 года батальон парашютно-десантного полка выполнял вместе с афганскими подразделениями боевую задачу в Панджшере по освобождению от мятежников мест разработки лазурита и прочих драгоценных камней. В этой операции участвовал сотрудник военной контрразведки капитан Николай Иванович Даниленко, также из Ленинграда. В ходе ожесточенного боя рудник был освобожден, а затем передан афганской стороне для зачистки и дальнейшей охраны.

В процессе фильтрации пленных мятежников и работы с ними капитан Даниленко и его афганские коллеги получили информацию о том, что накануне горные разработки покинул караван бандитов с грузом опия, который должен двигаться в сторону Пакистана. Быстро организованная через командира батальона воздушная разведка вскоре установила район местонахождения каравана. По тревоге в обозначенное место на вертолетах была направлена рота десантников.

Деликатный характер груза требовал обязательного присутствия в этой операции капитана Даниленко. В результате засадных действий караван был перехвачен, разбит, захвачены пленные, оружие и три тонны опия. Впоследствии этот груз был доставлен в Кабул, а затем в Москву.

Известно, что где наркотики, там и криминал. Что не удалось сделать из-за нахождения сотрудника особого отдела на месте разгрома каравана, удалось сделать в Кабуле, где хранился опий до его отправки в Москву. Несколько офицеров дивизии поддались искушению и присвоили себе некоторую часть этого зелья. Эти данные стали известны особому отделу КГБ, однако сроки плановой замены участников хищения позволили им в то время безнаказанно убыть на Родину. Тем не менее проверка продолжалась уже в контакте с особым отделом КГБ Туркестанского военного округа в Ташкенте.

Вскоре ими были получены сведения о контрабандном провозе через афгано-советскую границу 41 килограмма опия, которую совершил «начальник отдела боевой подготовки газеты Туркестанского военного округа», подконтрольной начальнику политуправления этого округа. Полученные данные послужили основанием для возбуждения следственным сектором особого отдела военного округа уголовного дела13.

Я думаю, читатель правильно поймет, что и в прошлые времена, с учетом общественного положения подозреваемого, при его допросах были свои ведомственные сложности. Объект прекрасно осознавал, что начальник политического управления военного округа, вернувшись из отпуска, будет делать все, чтобы избежать огласки, поэтому он кочевряжился и тянул время. К тому же прокурор округа генерал-майор Л., ознакомившись с материалами уголовного дела, хотя и признал их убедительными и согласился с доказательной частью изложенных обвинений, однако ордер на арест фигуранта дела не подписал, открыто дав понять, что опасается соответствующего возмездия.

Тарас Владимирович Дерень срочно направил в Москву к Главному военному прокурору молодого следователя, ибо иного выхода не было. Раньше большие начальники были гораздо доступнее, что позволило рядовому следователю, старшему лейтенанту, без всякой поддержки «сверху» и томительного ожидания попасть на прием к генерал-полковнику и от него получить санкцию на арест контрабандиста. Но была уже пятница, а начальник политуправления в понедельник должен уже быть на службе. К тому же появилась новая загвоздка: подозреваемый скрылся. Тем не менее к вечеру того же дня чекисты установили его местонахождение, где он и был арестован.

Выйдя на работу и узнав о ЧП, шеф объекта сразу же вызвал военного прокурора, но тот, сославшись на особый отдел, «умыл руки». После этого пригласили автора этих строк, осуществлявшего общее руководство мероприятиями по данному делу. Получив краткое пояснение, он попросил о встрече со своим подшефным, в чем мною ему было отказано, ибо это не устраивало следствие.

В процессе обысков у подозреваемого были изъяты драгоценности и большие суммы денег. Часть из них запечатлена на прилагаемом фото.

В процессе следствия были установлены и другие офицеры, причастные к хищению опиума. Все проходящие по уголовному делу понесли соответствующие наказания.

Результаты реализации уголовного дела по контрабанде 41 кг наркотиков. Слева направо сидят: заместитель следственного подразделения особого отдела Туркестанского военного округа (Ташкент) майор А.М. Левашов, полковник М.Я. Овсеенко, начальник следственного подразделения этого же округа полковник Т.В. Дерень. Ташкент, 1985 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Практика военных действий в Афганистане учитывала и условия горно-пустынной местности, и характер той войны, и тактику, применяемую мятежниками. Войдя в страну, в большинстве районов которой были еще феодальные отношения, мы впервые столкнулись с исламским фанатизмом и экстремизмом, к чему не были готовы. Это коснулось и автора этих строк. Еще в 1983 г. я познакомился с начальником особого отдела одной из пехотных дивизий ДРА. В начале разговор касался обычных служебных вопросов – все было хорошо. Стоило мне только перейти на бытовые темы – о детях, жене, – как атмосфера беседы заметно ухудшилась. Лицо афганца посуровело, он утратил дружелюбие и замкнулся. Переводчик умело перевел разговор на другую тему, а мне разъяснил потом, что вопросы, в частности о женах, являются для афганцев некорректными. После этой встречи мне пришлось проштудировать книгу А. Массе «Ислам». Знание особенностей этой религии, основных ее канонов позволило бы с самого начала учитывать менталитет должностных лиц при решении деловых проблем и облегчило бы процесс общения с местным населением при работе в окружении, на фильтрационных пунктах, особенно в кишлачной зоне. Именно там, как уже отмечалось выше, проживают наиболее ревностные сторонники своей веры и ее догматов.

Выше я уже упоминал о месторождении лазурита в Панджшере. Афганцы понимали, что приступить к разработке некоторых из разведанных полезных ископаемых в своей стране им не под силу и рассчитывали на помощь советских войск. Однажды премьер-министр ДРА Кешманд завел об этом разговор с Главным военным советником. Наши специалисты произвели расчет сил и средств (только для афганской армии) по освобождению места разработки лазурита и военного обеспечения его дальнейшей работы. Ознакомившись с этими данными, Кешманд больше не возвращался к этой теме.

Хочу сказать и о еще одном важном аспекте. Тот, кому приходилось действовать высоко в горах, знает, что для этих условий нужна специальная подготовка, в том числе и физическая. Действуя самостоятельно, без какой-либо поддержки извне, военные чекисты, как и другие военнослужащие, особенно в условиях резко пересеченной местности, вынуждены нести на себе все, что необходимо для автономных действий в течение не менее пяти суток. В ходе боевого соприкосновения с противником они, естественно, принимали в нем активное участие.

Приведу пример нагрузки рядового в горах: автомат, минимум два боекомплекта к нему, не менее двух гранат, две-четыре мины, части разобранных пулеметов и миномета, фляжка воды, недельный запас продуктов, одеяло, у радиста еще рация. Конечно, когда приходилось действовать не в горах и в составе больших подразделений с приданной техникой, так нагружаться не было необходимости и экипировка бойцов не выходила за установленные рамки.

Война с ее экстремальными ситуациями показала, что каждый участник должен быть физически подготовлен, он должен уметь стрелять из разного вида оружия, разбираться в топографии и умело использовать особенности рельефа местности.

Наряду с описанными выше требованиями к военнослужащим, направляемым в «горячие точки» за пределы своей страны, необходимо отметить обязательное наличие у них достаточных волевых качеств, психологической подготовки и, как следствие, высокого самообладания. Известно, что показная лихость, удаль, зависящие порой от настроения, неоправданный риск часто ведут к излишним потерям и не прибавляют уважения к таким людям. Что касается военного контрразведчика, он, в случае необходимости, должен быть еще и готовым заменить в ходе боестолкновения вышедшего из строя командира. Постоянное участие в боевых действиях определяло и потери оперсостава в той войне.

Участие аппаратного работника в боевых операциях вместе со своим подразделением продиктовано не какой-то директивой сверху. Совсем нет. Оно зародилось непосредственно на месте и превратилось в необходимость, оправданную служебной деятельностью в Афганистане. По этому поводу приведу выдержку из инструктажа вновь прибывших из Союза особистов начальником особого отдела 103-й ВДД подполковника Шейко-Кушута: «Существует одно правило, которое обсуждению не подлежит. Если подразделение идет на боевые, то с ним обязательно выходит наш работник. На месте никто оставаться не будет. Планы проведения мероприятий перед каждым выходом предоставлять мне лично».

Хочу предупредить возможный вопрос: насколько обязательным являлось участие контрразведчика в боевых операциях совместно с оперативно обслуживаемым им подразделением, частью? Практика работы особистов в Афганистане нарабатывалась годами, она была оправдана самой обстановкой и подтверждена результатами ее применения. Считаю, что она имеет право на существование и использование впредь.

На эту практику, в первую очередь, накладывала свой отпечаток политическая ситуация в мировом сообществе и в самой ДРА, которая формировалась вокруг нашего контингента войск. Поэтому участие в военных действиях подразделений 40-й Армии совместно с частями ННА Афганистана командованием тщательно готовилось. Они осуществлялись так, чтобы исключить какие-либо основания для обвинения советских военнослужащих в бесчинствах не только по отношению к местному населению, но и к противнику. Кроме этого, Москва через своих уполномоченных лиц в Кабуле, по донесениям непосредственно командования армии, Главного военного советника, шифротелеграммам военной контрразведки постоянно контролировала все военные мероприятия ОКСВ в ДРА.

Присутствие особиста в этой непростой обстановке для многих «горячих голов» было сдерживающим фактором, хотя оперработник находился там не в качестве наблюдателя, а как активный участник боевых действий.

Важным было не допустить фактов самоуправства со стороны наших срочнослужащих над захваченными мятежниками в порядке мщения за издевательства над советскими пленными и глумления над телами павших в бою. Такие случаи хоть и были единичными, но, к сожалению, имели место, если наших солдат никто из офицеров не контролировал.

Кроме этого, нахождение оперработника на переднем плане обусловливалось необходимостью оперативного решения других чекистских проблем, продиктованных самой обстановкой и его функциональными обязанностями.

Указанная выше необходимость объясняется также обязательным его присутствием в ходе фильтрации мятежников, задержанных при зачистках афганскими коллегами кишлаков, или самостоятельной работой с пленными при проведении боевой операции без участия подразделений ДРА. В этих случаях оперработнику надо было лично оперативно разбираться, поскольку все захваченные мятежники являлись в основном гражданами своей страны, с которой СССР не находился в состоянии войны или военного конфликта.

Требовалось его присутствие и при захвате исламских комитетов. Здесь он имел возможность отбирать наиболее значимые бумаги, раскрывающие политические и военные установки руководства оппозиционных партий, находившихся в Пакистане. Изымались и уничтожались все пропагандистские материалы. Наконец, в ходе боевой операции он имел возможность отбирать все новое из поставляемого американцами вооружения, а также широко применяемые бандитами подрывные средства, особенно закамуфлированные под бытовые предметы и даже под красочно оформленные детские игрушки.

В музее особого отдела армии. Кабул, 1984 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Многое из этих трофеев экспонировалось в музее особого отдела армии. С ними знакомились другие оперработники, а также армейские офицеры и генералы. Кстати, один из первых «Стингеров», добытый у мятежников, хранился в этом музее. Впоследствии, по письменной просьбе министерства обороны, он был передан ему для исследования.

Военные действия по борьбе с бандформированиями в Афганистане, характерной чертой членов которых был религиозный экстремизм и склонность к терроризму, на фоне чуждой нам природы, в тяжелых условиях горной местности показали, что военнослужащим еще до начала боевой операции и, особенно, после нее нужен не политработник, а психолог, но их в то время в войсках не было. Постоянное физическое и психологическое напряжение, получаемое как в ходе боевых операций, так и на службе вне их, вызывало стрессовые нагрузки, которые неумолимо накапливались. В гарнизонах завтрак везде был определен в семь часов утра (в штабе армии – в 6 часов 50 минут), ужин в 19 часов, после чего рабочий день продолжался допоздна. И так без выходных и без праздничных дней любой значимости. И только по субботам, после 15 часов, все, от солдата до генерала, имели возможность помыться в бане и постирать свое белье.

Находившийся в Афганистане представитель военно-медицинской академии доктор медицинских наук профессор Альберт Александрович Новицкий на основе исследований в течение ряда лет разработал со своей группой научную теорию «синдрома хронического адаптивного напряжения военнослужащих». Данный синдром проявлялся в «истощении антиоксидантной системы организма и связанного с этим накоплением активных радикалов как одного из самых вредных шлаков. В результате развивался вторичный иммунодефицит и повреждался кишечный эпителий. При этом резко нарушалась защита кишечника, что вело к массовым заболеваниям, среди них основные: гепатит А, брюшной тиф, паратифы А и Б и амебная дизентерия». Так, из 622 тысяч человек личного состава 40-й Армии, прошедших Афганистан, почти 450 тысяч перенесли некоторые из указанных болезней. Наиболее распространенными и частыми были заболевания дизентерией и просто обыкновенное расстройство желудка. Эта напасть больше всего досаждала в первые годы нашего пребывания в Афганистане, когда обустроенность личного состава была еще не на высоком уровне. Особенно некомфортной была первая зима. Жить в палатках – далеко не лучший вариант. При этом все осознавали, что главной задачей в то время и в тех условиях являлось сооружение бани, пусть вначале примитивной, а затем – близкой к настоящей. Все это армейские будни, и какими бы они не были, боеготовность войск оставалась высокой.

Под руководством профессора А. А. Новицкого группой врачей была разработана специальная «методика по нормализации антиоксидантной системы организма и повышения его иммунной защиты». Надо отметить, что принятые профилактические меры оказались настолько эффективными, что в течение последних лет нашего военного присутствия в Афганистане число перечисленных выше заболеваний значительно сократилось.

Не могу не рассказать о случае массового заболевания холерой в 1984 г. К счастью, в таком масштабе это был единственный эпизод. Рота военнослужащих из Джелалабада, возвращаясь с боевого задания, при спуске в долину утолила жажду из ручья, стекавшего с гор. В итоге 125 человек заболели холерой, двоих из них спасти не удалось. Проверка показала, что выше по ручью на склоне горы находились захоронения местных жителей, никак не обозначенные.

В состав ОКСВ входили автомобильная бригада и управление инженерных работ (УИР). Благодаря им было налажено хорошее обеспечение всего контингента войск отечественными продуктами, военным снаряжением, строительными материалами и всем, что нужно не только для ведения военных действий, но и жизни вне их. В короткий срок УИР возвел модули для работы и отдельно для размещения личного состава. Находясь на участке, примыкающем к окраине Кабула, УИР соорудил все коммуникации, пробурил скважины для своей воды, обеспечил военгородок электричеством, даже заасфальтировал внутренние дороги. В таком же состоянии находились и другие наши гарнизоны. Для поддержания нормальных условий быта, обеспечения войск всем необходимым, кроме автомобильной бригады, использовались самолеты ИЛ-76. Были сооружены на двух направлениях трубопроводы (обеспечивались трубопроводной бригадой). Завозили все, кроме хлеба. Его в каждом гарнизоне выпекали в своих пекарнях. Правда, был он хоть и качественным и вкусным, но белым. И потому мы с большим удовольствием ели черный хлеб, если кто-нибудь привозил такую буханку из Союза.

Проживающие в Кабуле военные и гражданские советники со своими женами приобретали продукты питания на местных рынках. Однажды я был в гостях у своего коллеги. Его жена досадовала, что приобретенное мясо ей приходилось вымачивать по трое суток в слабом растворе марганцовки, и только после этого его можно было варить. Конечно, оно к этому времени утрачивало свои вкусовые качества, но иного выхода в тех условиях не было.

Когда кто-то из советников приезжал в наш военный городок, лучшим подарком для них были наш хлеб, тушенка, сгущенка и другое тому подобное. Согласитесь, неплохой у них вкус.

Со временем во всех военных гарнизонах установились рекомендованные врачами санитарные нормы, которые соблюдались всеми. Например, одной из них являлось обязательное мытье рук перед приемом пищи. Не улыбайтесь! Там все-таки была экологически чуждая нам среда, и заболеть одной из перечисленных выше болезней желающих не было. Однако и здесь срабатывал так называемый «эксцесс исполнителя». Один из старших офицеров штаба армии после любого рукопожатия доставал платочек, смачивал его спиртом и тщательно протирал руки. Это вызывало у окружающих ироническое к нему отношение. Оно усилилось, когда этот офицер первым заболел гепатитом.

В то время среди офицерского состава бытовала расхожая версия, что употребление спиртного значительно снижает риск инфекционного заболевания, в частности гепатита. Всерьез никто этому не верил, но для некоторых это была удобная форма прикрытия своей слабости. Такой формулы придерживался, например, один из штабных генералов. Окружающие знали о его пристрастии к выпивке, поэтому он каждый раз, как бы оправдываясь, повторял: «Пусть глаза лучше будут красными, чем желтыми». Эта так называемая профилактика усугубила состояние его здоровья, и по возвращении в Союз он вскоре умер.

Афганцы при удобном случае любят вспоминать 1919 г., когда они разбили англичан и те вынуждены были убраться с их территории в свою метрополию. При этом никто из них не пояснил, что основной причиной ухода из Афганистана английского экспедиционного корпуса послужили чуждая им экология и, как следствие, массовые заболевания личного состава, в связи с чем части утратили боеспособность. Если бы они действительно были разгромлены, они были бы лишены основания оставлять за собой право контроля за внешней политикой «победителя». А Англия «тогда была дальше, чем сейчас».

Этот пример подчеркивает еще большую значимость описанных выше мер по обустройству быта личного состава ОКСВ, организации и совершенствованию медицинского обслуживания солдат и офицеров.

Специалисты из группы профессора А.А. Новицкого в ДРА были не единственными врачами такого ранга. В кабульском госпитале и иных медицинских учреждениях 40-й Армии работали опытные доктора разного профиля из Ленинградской военно-медицинской академии и других городов Советского Союза. Это давало и афганцам возможность обращаться к ним за медицинской помощью.

Многоплановой работе по поддержанию во всех гарнизонах ОКСВ установленного порядка в определенной степени способствовало и относительно недалекое расположение самих источников снабжения.

Имели место и другие факторы, каждый из которых сам по себе, может, по своей сути был незначительным, но в комплексе они усиливали психологическое давление на сознание личного состава. Это и похороны на родине павших в боях без обозначения места гибели и привлечения внимания окружающих, в том числе и местной общественности. Это и значительная, примерно в 8–9 раз, разница в окладах с офицерами советнического аппарата, не участвовавшими в боевых действиях и жившими со своими семьями, особенно в Кабуле и Джелалабаде. Это и скудное снабжение дефицитными товарами, которых в местных магазинах было достаточно.

Наиболее важным элементом была культурная пустота. Последнее привело к тому, что накопившееся напряжение дало о себе знать где-то в середине нашего присутствия в Афганистане. Это стало проявляться в понижении психологической устойчивости, эмоциональной подавленности, в первую очередь среди срочнослужащих. На этой почве неожиданно появился и расцвел «самиздат» в виде низкопробных стихов, в целом упаднического характера, иногда даже злых, исполнявшихся вечерами под гитару в кругу сослуживцев. Они вызывали ностальгию по дому, близким, создавали в коллективах гнетущую атмосферу, что усиливало давление на психику. Так, в ходу были песня «Дрозды», сказка «Про Ивана в Афганистане», ода «Человек в ОКСВ», сонет про Горбачева и его жену и прочие еще более неприемлемые стихотворения.

Все это, естественно, не способствовало высокому моральному духу войск.

Эта тенденция была своевременно замечена, как ни странно, не политорганами, а контрразведкой, обобщена и доложена в Москву. Реакция последовала незамедлительно. В Кабул, а затем и в другие гарнизоны поехали столичные артисты разного уровня, были созданы свои ВИА типа «Голубых беретов». Самым уважаемым и почетным гостем был И. Кобзон, подаривший в один из своих приездов набор музыкальных инструментов для местных ансамблей. Сделали выводы и политработники. Все это позволило изменить обстановку в лучшую сторону, которая сохранялась до вывода войск.

В центральном гарнизоне, где размещался штаб ОКСВ, на открытой площадке почти ежедневно стали показывать кинофильмы. Правда, начинались они рано – в восемь вечера, поэтому посещали их в основном служащие Советской армии и за редким исключением – офицеры. С учетом этого площадка была оборудована громкой связью, по которой, в случае необходимости, объявлялось, что такому-то офицеру необходимо срочно прибыть на свое рабочее место.

Весьма показательным в этом плане является факт инициативного письменного обращения к командованию около 20 тысяч срочнослужащих о задержке их увольнения из Вооруженных Сил до вывода войск. Это был конец 1988 г. Они справедливо полагали, что в боях гибли в первую очередь молодые воины как менее опытные. Эту особенность старослужащих солдат подтверждали и обычные боевые действия. Молодого необстрелянного солдата довольно часто, а в некоторых частях, как правило, в силу сложившейся традиции, старались прикрыть наиболее опытные. В некоторых частях эта преемственность соблюдалась постоянно. Не уважалась повсюду – трусость.

Между тем, вне боевых операций, в отдельных подразделениях отмечались иногда факты, когда солдаты, прослужившие год и более, демонстрировали свое превосходство над «молодыми», что выражалось в нарушении установленного порядка поведения в коллективе и других неуставных взаимоотношениях. Надо отдать должное непосредственным командирам, политработникам, которые контролировали подобные ситуации и жестко их пресекали, а также старались своевременно применять меры профилактического воздействия. И надо сказать, что такие случаи не определяли уровень дисциплины в войсках и степень боеготовности частей и подразделений.

В Афганистане не употреблялось слово «толерантность», поскольку для этого не было оснований. Приведу только один пример. При посадке вертолета в районе, контролируемом мятежниками, выпрыгнувший из него солдат, русский, подорвался на мине. На помощь ему, не ожидая других, первым бросился из вертолета офицер – военный контрразведчик, туркмен по национальности. К сожалению, стремясь оказать помощь солдату, он подорвался на другой мине и потерял ногу.

Да и в правительстве ДРА в качестве министров были представители разных национальностей, в том числе и таджики. Руководитель совета министров республики Кешманд представлял хазарейское национальное меньшинство. Некоторыми бандами, особенно в северных районах Афганистана, командовали выходцы из наших среднеазиатских республик.

Выше уже было отмечено, что военный чекист в боевой операции был не «смотрящим», а активным участником боевого процесса. Еще в сентябре 1982 г., когда я находился в особом отделе КГБ отдельной мотострелковой бригады под Джелалабадом, мое внимание привлек стройный и симпатичный оперативный работник с открытым и ясным взглядом. Это был капитан Васин. Его непосредственный начальник поведал один из боевых случаев и последовавшую за ним историю бюрократического характера.

До ее начала капитан Васин уже более тридцати раз участвовал в боевых операциях. В июне 1982 г. в ходе боев в Панджшере он заменил вышедшего из строя командира и взял на себя руководство батальоном. Поставленная задача была выполнена успешно и без потерь, за что не его начальником, а командиром бригады Васин был представлен к награждению орденом Красной Звезды, который он получил заслуженно и без проволочек.

А бюрократическая история выглядела так.

Однажды мотострелковый батальон сокращенного состава после нескольких дней участия в боестолкновениях с мятежниками в горной местности попал в тяжелые условия. Бойцы оказались у подножия горы, а противник – на господствующей высоте. Началось сильное огневое давление, появились раненые, личный состав залег.

Высоту надо было взять штурмом. Однако солдаты настолько устали, что даже реальная угроза смерти, нависшая над ними, если они останутся внизу, не могла вывести их из состояния апатии. Положение можно было исправить, если бы небольшая группа военнослужащих пробралась на высоту с другой, труднодоступной стороны и завязала там бой, что позволило бы остальным с наименьшими потерями занять позиции мятежников.

День близился к концу, оставаться на ночь внизу было нельзя, и командир это осознавал. Тогда, как часто бывает, он обратился к солдатам и офицерам, вызывая добровольцев для выполнения ответственного задания. Вызвался контрразведчик капитан Васин и два сержанта. Все пожелали им удачи. Прошло не менее полутора часов, и вот на высоте раздались автоматные очереди, а минут через двадцать все стихло. Личный состав батальона был в недоумении. Все стали вглядываться в сторону противника и вдруг увидели человека, который размахивал тельняшкой. В бинокль определили, что это капитан Васин. Солдаты воодушевились и спокойно, собравшись с силами, заняли злополучную высоту.

Все оказалось просто. Противник не ожидал появления русских с тыла. Не зная, сколько их, и опасаясь налета вертолетов, – в то время они были грозным для бандитов оружием, а ДШК были еще не везде, как не было и ПЗРК, – мятежники сочли целесообразным оставить свои позиции. Но и группа Васина израсходовала все боеприпасы, что могло закончиться для них трагически. Ракетниц у них не было, и, чтобы привлечь внимание своих, он вынужден был подать сигнал тельняшкой.

После этого случая командование бригады дважды представляло Васина к ордену Красной Звезды, и каждый раз вышестоящие чиновники из КГБ не давали ходу этим документам. Им было непонятно, как это рядовой оперработник заслужил два ордена. Командование бригады в конце концов махнуло рукой, заявив, что и в военной контрразведке нет порядка. Васин своим мужеством, волей и физической подготовкой практически спас личный состав батальона от методического обстрела мятежников. Он, конечно, переживал, однако новые боевые будни отвлекли его, и в 1983 г. он убыл в Союз по замене.

Я далек от того, чтобы поступок Васина соизмерять с подвигами других военнослужащих армии в Афганистане. Их было немало. Однако я с удовлетворением акцентирую на нем свое внимание, поскольку совершил его сотрудник особого отдела, и сделал он то, что не входило в его обычные функциональные обязанности.

Примеров самоотверженного поведения советских военнослужащих в той войне было много. Уверенные в том, что они защищают южные рубежи своей Родины, воины совершали достойные примера поступки. Проявления героизма, самопожертвования русских признавали и мятежники.

В 1985 г. в провинции Нангархар разведывательный батальон сокращенного состава вместе с оперработником старшим лейтенантом попал в засаду. Завязался бой. Силы были неравными. Бандиты наседали активно. Ответный огонь ненадолго останавливал их порывы. Старший лейтенант лично израсходовал около двух цинков патронов. В числе других был ранен. Боеприпасы были на исходе. Командир батальона вызвал огонь артиллерии на себя. Воздушные взрывы заставили душманов отступить от позиции наших воинов. Подоспевшие вертолеты обратили их в поспешное бегство. После выписки из госпиталя старший лейтенант докладывал о ходе данного боя лично автору этих строк. Лейтенант Кузнецов во время обходного маневра по блокированию кишлака с группой солдат попал в засаду превосходящих сил противника. Обеспечив огнем обход своему подразделению, отстреливаясь до конца, Кузнецов взорвал себя гранатой.

Лейтенант Демидов с небольшой группой солдат попал в засаду, устроенную крупной бандой. Офицер дал команду подчиненным отходить. «Отойдем вместе», – заявили они. «Вместе, значит, никто живым не уйдет. Отходите, это приказ, я их задержу». Взяв четыре гранаты, он огнем обеспечил отход своим солдатам. Четыре раза был ранен. Последней гранатой подорвал себя.

В 1984 г. в ходе Кунарской операции спас подчиненных и погиб сам капитан Перятиница.

11 июля 1985 г. в районе Герата подорвался на мине БТР. В ходе последующего жестокого боя в живых остались четверо. Кольцо окружения сжималось. Подрыв БТРа, гибель товарищей вызвали у них злость, которая была сильнее, чем чувство физической опасности. Не было и страха. Даже сознание трагического исхода не давало повода думать о своей обреченности, поэтому они яростно вели ответный огонь. Но их было четверо, а бандитов много. Напряженная стрельба с обеих сторон, сосредоточенность внимания на противнике не давали возможности даже переброситься словами о жизни, а вот нецензурная брань в отношении бандитов раздавалась постоянно. Она даже как-то разряжала драматическую ситуацию, но конец сопротивлению приближался.

– Командир, духи уже совсем близко, а у нас кончаются патроны.

– Экономить! Огонь вести строго прицельно. Положим как можно больше этих гадов. Сколько у нас гранат?

– Их уже нет, а духи лезут как тараканы (брань)!

Шеманский:

– Ребята, всем ясно, что отходить некуда. Сдаться живым – значит обречь себя на жестокие издевательства и мучительную смерть. Духи совсем озверели. Оставить по одному патрону. Всем застрелиться. Я стреляюсь последним. Прости меня, мама. Простимся и мы.

Все обнялись. Из-за шума стрельбы разговор был не тихий. Каждый выстрелил в себя, последним покончил с собой командир.

Эта трагическая ситуация произошла на глазах мятежников. Меньше чем через минуту они ворвались на позицию русских, где их встретила гробовая тишина. Противник, привыкший глумиться и над телами погибших, на этот раз был настолько поражен увиденным, что оставил мертвых в покое. Через некоторое время мятежники были сами окружены разведротой шурави. После непродолжительного сопротивления они сдались.

Допрос пленных велся работником особого отдела с участием командира роты. Они доложили по инстанции. Пленных сдали в местный орган безопасности.

19 декабря 1985 г. в ходе операции по блокированию в провинции Герат мятежники подбили три единицы бронетехники, из них один танк. На другой день эту технику эвакуировали, в танке оказался рядовой Поляк, считавшийся пропавшим без вести. Его пытались захватить мятежники, но не смогли из-за сильного огневого сопротивления. Тогда бандиты заминировали подходы к танку и вынуждены были уйти в связи с приближением группы наших солдат.

По-своему заслуживает внимания пример высокой ответственности со стороны срочнослужащих, о котором рассказал автору сам командующий армией. Во время операции в Алихейле противником был подбит танк, весь экипаж погиб, кроме командира машины старшего сержанта. Почти сразу же приземлился вертолет командующего. Старший сержант, находясь в возбужденном состоянии, после доклада попросил командующего разрешить ему довести танк до командного пункта. Тот не возражал и улетел на свой КП. Там через некоторое время командующий изъявил намерение побеседовать с командиром танка. Ему доложили, что водитель довел машину до командного пункта, заглушил ее, вылез и тут же, возле танка, умер. Оказалось, по данным врачей, что у старшего сержанта от взрыва мины были повреждены все внутренние органы.

Всех примеров не описать, нужна отдельная книга. Журналисты обычно избегают освещать эту сторону боевой жизни наших военнослужащих в Афганистане. А вот выявить какой-нибудь негативный фактик, притом рассматривать его отдельно, вне связи с обстоятельствами его совершения, – это они готовы. Они возводят такой случай в степень и преподают читателю как определяющий боевую жизнь и быт всех военнослужащих ОКСВ.

Либеральные демократы первых лет новой России, журналисты, не бывавшие в Афганистане и по сей день любят повторять чужие слова о кровопролитной войне, о жестокой мясорубке, якобы имевшей место. Судите сами, за десять лет боевых действий, по данным Генерального штаба министерства обороны СССР, погибло: рядовых – 11 381; офицеров – 1755, из них 2 генерала и один тяжело ранен. Всего 13 136 человек. Вместе с небоевыми потерями их количество составило 13 745 человек. Эта статистика показывает, что в процентном отношении число погибших офицеров превышает количество утрат из числа срочнослужащих. За это время погибло 16 военных контрразведчиков и 89 были ранены. В процентном отношении эти цифры сопоставимы с потерями из числа офицеров министерства обороны.

Кроме этого, в ходе боевых действий погибли 572 военнослужащих органов КГБ (пограничники) и 28 сотрудников министерства внутренних дел. Да, это невосполнимые утраты. За каждым из них стоят родные и близкие. Не для утешения, а для сравнения отмечу, что за две недели войны в Чечне погибало столько, сколько за один год в Афганистане.

Тяготы и лишения военной службы в Афганистане испытали на себе все военнослужащие – от солдата до генерала. Все они были воинами-«афганцами».

Так, погиб в сбитом и горящем вертолете генерал-майор П. Шкидченко. В горах Луркоха душманы изрубили на куски тело генерал-майора авиации В. Хохлова. Чудом остался жив после полученных серьезных ранений при падении сбитого бандитами вертолета командир 108-й МСД генерал-майор В. Скоблов. Я не упоминаю о ряде критических ситуаций, в которых оказывались командиры разных рангов и которые могли закончиться для них трагически. А сколько их преждевременно и не по возрасту умерло от полученных болезней, характерных для того региона, после возвращения домой! К сожалению, много.

За годы нашего военного присутствия в Афганистане 73 человека получили высшие награды – звания Героев Советского Союза, в том числе представитель военной контрразведки капитан Борис Иннокентьевич Соколов, оперативно обслуживавший разведбатальон. Около двухсот тысяч военнослужащих были награждены орденами и медалями СССР и Афганской республики.

Высокое звание Героя Советского Союза так просто не дают. Капитан Соколов вместе с командиром майором А.С. Аушевым превратили батальон в сплоченную боевую единицу, которая действовала всегда слаженно и эффективно. За успешное выполнение боевых задач, особенно в получении серьезных разведывательных данных, командир батальона был удостоен звания Героя Советского Союза. Уезжая на учебу в военную академию, он подарил капитану Соколову свою униформу, в то время еще не очень распространенную в войсках, на которой остался след от полученной высокой награды. Прощаясь с оперативным работником, он отметил, что эта униформа была для него счастливой, и пожелал Соколову, чтобы она оставалась такой же и на его плечах, а лучшим тому подтверждением будет то, когда рядом с первым отверстием на куртке появится второе – для Звезды Героя Советского Союза.

Естественно, все окружающие восприняли это как обычное доброе пожелание. Однако оно оказалось пророческим, и капитан Б.И. Соколов действительно получил это высокое звание. Он не стал использовать старую дырку на подаренной ему форме, а проделал новую.

Поскольку под солнцем Афганистана эта униформа порядком выцвела и поизносилась, а главное, что сам по себе данный случай является уникальным, работник кадрового аппарата майор Николай Алексеевич Трубников настоял на том, чтобы капитан Соколов отдал ее для хранения в музей особого отдела армии в качестве экспоната.

В 1986 г. музей посетил Руслан Султанович Аушев. Я в то время не знал, что это брат того командира батальона. Выслушав историю уникального экспоната до конца, Р.С. Аушев тактично заметил, что первым владельцем этой куртки был не он, а его брат. Вот такой редкий в военной жизни случай имел место в Афганистане во время нашего там пребывания. А тот факт, что капитан Соколов является единственным из чекистов, удостоенным этой высокой награды за боевые действия в Афганистане, еще более подчеркивает уникальность описанного.

В рядах мятежников действовали иностранные советники, эмиссары антисоветских организаций, корреспонденты зарубежных агентств. Некоторые из них были убиты в ходе боестолкновений, часть арестована за шпионаж. Правительство республики после разбирательства, в порядке доброй воли, отправило их всех домой.

Назову только некоторых агентов иностранных спецслужб, занимавшихся также сбором сведений о войсках 40-й Армии. Это данные, которые сохранились в моих архивах. На самом деле их, конечно, было значительно больше.

Так, в июле 1981 г. на аэродроме Джелалабада был задержан гражданин Англии Томас Родней. В марте 1982 г. в Кабуле разоблачен агент американской разведки Ахмад Зай. В июле того же года задержан на аэродроме Кандагар агент военной разведки Пакистана Гулям Хазрат. В октябре 1982 г. на объединенном командном пункте ВВС-ПВО была вскрыта целая группа агентов бандформирований. В феврале 1983 г. в провинции Логар в ходе боевой операции задержан гражданин Франции Филипп Огайяр, действующий под прикрытием «Международной ассоциации медицинской помощи».

В сентябре 1984 г. в ходе боевой операции в районе Кандагара задержан француз Абушар Жак Мишель, корреспондент телепрограммы «Антенна-2». Он занимался сбором сведений о частях армии с начала 1984 г.

В сентябре 1987 г. в районе Шинданда задержан французский журналист Аллен Гийо, в походном рюкзаке которого находилась карта Афганистана со следами дырочек от иголки. При наложении этой карты на рабочую карту штабного офицера выяснилось, что наколотые точки полностью совпадали с местами расположения сторожевых застав в северной части Афганистана.

Не раз находились на территории ДРА в составе бандгрупп американец Фавсет и англичанин Стюарт Боудмен. Последний был убит при разгроме очередного каравана, пытавшегося вывезти в Пакистан около 2,5 тонны лазурита.

В 1985 г. в ходе боестолкновения с мятежниками погиб американский корреспондент Торнтон, а в 1986 г. убит представитель итальянского телевидения Полесел.

Надо отметить, что бандиты берегли своих иностранных советников. Главари лично отвечали за их безопасность, да и стоили они для мятежников дорого. При малейшей угрозе захвата их тут же выводили из опасной зоны, уносили и трупы убитых. Последних – по возможности.

В апреле 1987 г. были получены данные о нахождении иностранных советников на военной базе боевиков в одном из горных ущелий. Используя фактор внезапности, рота нашего спецназа захватила этот лагерь мятежников без потерь, однако бандиты успели вывести своих советников. Они настолько торопились, что советники оставили среди брошенных французских журналов и свои удостоверения личности с указанием своего гражданства. При обследовании базы в одном из помещений был обнаружен госпиталь, а рядом с ним – бордель. Позже выяснилось, что почти все женщины имели специальные наколки на лбу и являлись бывшими женами военнослужащих афганской армии, насильно уведенными в горы.

Среди командиров отрядов мятежников были этнические туркмены, таджики и узбеки. Общность языка и веры позволяла им быстро устанавливать контакты с нашими солдатами из среднеазиатских республик. Военные чекисты учитывали и этот аспект, несколько сместив акценты в контрразведывательной работе в вопросах ограждения наших военнослужащих от вербовочных и других враждебных устремлений противника. Так, эмиссар контрреволюционной организации Ахмат при встречах обрабатывал рядового Т., туркмена по национальности, с позиции исламского фундаментализма, после чего за 50 тысяч афганей (местная валюта) предложил ему сотрудничать с мятежниками.

Отдельные негативные факты были зафиксированы и со стороны молодых офицеров-таджиков, призванных из запаса и используемых в качестве переводчиков. Например, лейтенант М. из разведотдела армии, по данным особого отдела КГБ, ратовал за создание «Великой исламской империи», сочувственно относился к банддвижению. С учетом этого при проведении чарикарской боевой операции в оперативную группу разведотдела был включен переводчик из военной контрразведки. Знание им афганского языка не афишировалось. При допросе двух захваченных в плен боевиков выступавший переводчиком М. скрыл от руководства группы принадлежность их к банде. Этот прием использовался русской военной разведкой еще в начале ХХ в. на Дальнем Востоке, когда в качестве переводчиков использовались китайцы, знавшие японский язык.

Чтобы у читателя не сложилось превратного представления о военнослужащих из среднеазиатских республик, приведу еще один пример из многих имевших место в Афганистане, свидетельствующий о находчивости, смелости и терпении таджика.

Как-то летней ночью боевое охранение 101-го МСП обнаружило и задержало вблизи боевой техники неизвестного афганца. Для его допроса был приглашен и оперработник И.Ф. Артемьев. На вопросы задержанный не отвечал, он только шептал молитву – и так целый день. До этого при осмотре врач обнаружил на его правом плече следы от стрельбы из автомата. До принятия решения афганец был посажен в яму (обычное полевое сооружение глубиной до 3 метров, шириной – до 2 метров для содержания арестованных, пленных и т.д.).

В тот же день капитан Артемьев встретился со своим источником Джамалом, таджиком по национальности, и рассказал ему о задержанном. Джамал сразу же предложил посадить его в эту же яму на всю ночь как наказанного за нарушение воинской дисциплины, что и было сделано.

Арестованный, восприняв нашего солдата как обиженного, да еще единоверца, постепенно проникся к нему доверием и договорился до того, что предложил вместе с ним убить часового и совершить побег, обещая «товарищу по несчастью» хорошую жизнь в Пакистане. Оказалось, что он является выходцем из этой страны, а в настоящее время – член отряда Туран Исмаила. В Герат прибыл с целью сбора сведений о расположении складов с оружием и боеприпасами, ГСМ, режиме их охраны.

Полученные данные душманы планировали использовать для нападения на пост, когда основные силы будут задействованы на боевых операциях. И на самом деле, при выходе полка на боевые операции на месте оставались только подразделения обеспечения, что делало весьма уязвимыми все охраняемые объекты части. На следующий день бандит был передан службе безопасности провинции Герат. Джамал же был награжден медалью «За боевые заслуги».

Кабул как центр Афганистана находился в фокусе внимания иностранных разведок и бандформирований. Особенно активно проявляли себя спецслужбы США и Пакистана. Последние вообще вели себя в соседней стране как дома. Эмиссары А. Шаха и Х. Гульбеддина больше других оппозиционных партий уделяли внимание своей столице, особенно партийному и государственному аппарату, министерству обороны и другим силовым структурам, не пренебрегали при этом и более мелкими по значению организациями. Так, одним из наиболее привлекательных объектов вербовок в качестве агентов были владельцы торговых точек (дуканов). Пользуясь весьма удобным прикрытием, они вели себя свободно при общении с русскими: военнослужащими, служащими Советской армии, женами наших военных и гражданских советников, проживающих в Кабуле. В дуканах были товары, которые являлись дефицитными в магазинах Военторга или вообще их там не было (Военторг обслуживал только военнослужащих и служащих ОКСВ).

При внимательном отношении к своим покупателям, вежливости в обращении, услужливости, определенных скидках на интересующие русских товары с ними устанавливались и особые отношения. При умелом ведении разговоров, даже на общие темы, они получали и какую-то информацию, нужную для изучения конкретного лица на предмет установления с ним более доверительных отношений, а затем и возможных вербовок.

Как-то особым отделом ВДВ был взят в разработку дуканщик, проявлявший повышенный интерес к одному офицеру соединения. Он спрашивал, часто ли тому приходится участвовать в боевых действиях, велики ли при этом потери и о прочих деталях армейской службы. Не получая никакого противодействия со стороны нашего офицера, дуканщик стал более откровенно его обрабатывать. Сначала «прикармливал», потом более открыто стал говорить о трудностях военной службы, об отсутствии ходовых товаров в советских магазинах и их достаточности в Пакистане, где жить можно намного лучше.

Одну такую беседу записали на магнитофон и направили запрос афганским коллегам. Последние ответили оперативно: «Интересующее вас лицо является агентом Ахмед Шаха Масуда… Направлен в Кабул для проведения вербовочных операций в отношении советских граждан».

В целом афганцы охотно шли на контакты с советскими военнослужащими. При этом нашей контрразведке проще было общаться с теми военными, которые обучались в Советском Союзе и знали русский язык. Среди них и других местных граждан были люди – и их было большинство, – которые искренне верили нам и считали, что Советский Союз является для них единственной страной, способной оказать помощь афганскому народу в построении демократического государства и создании лучшей жизни.

В целом, к этому дело и шло…

Я хочу остановиться на одном из имевшихся у нас таких людей – молодом офицере Генерального штаба Национальной народной армии ДРА под псевдонимом «Патриот». Он учился в СССР и проникся близкими к нам убеждениями. Связь с нашей контрразведкой воспринимал как необходимое для него и его страны дело. Естественно, он располагал важной информацией. Кроме этого, он выявлял каналы утечки данных из своего штаба о спланированных совместно с частями 40-й Армии боевых операциях и устанавливал причастных к этому лиц. (Надо сказать, что этот вопрос был для нас и армии ДРА больным. Так, с серьезными последствиями такого предательства части 40-й Армии столкнулись в 1984 г. в Панджшере.)

«Патриот» под контролем военной контрразведки установил контакт с представителями пакистанских спецслужб, что позволило нам дополнительно получать данные о конкретных устремлениях этого спецоргана и иногда снабжать его дезинформацией. Встречи с ними проводились только в ночное время. Это был пример сотрудничества на идейной основе. Начавшийся вывод наших войск свернул нашу работу с «Патриотом», а также со всеми другими источниками Афганистана.

Благодаря усилиям всех подразделений особого отдела КГБ ОКСВ за почти десятилетний период было выявлено 44 агента иностранных спецслужб (США, Пакистана, Франции и других стран).

Заслуживают внимания оперативные мероприятия по двум агентам спецслужб США, которые поддерживали связь со своим центром при помощи быстродействующих радиопередатчиков через ИСЗ «Флитсатком». Разоблачение этих агентов стало возможным после того, как в конце 1986 г. особому отделу было придано подразделение радиоконтрразведки вместе с техникой.

Буквально через две недели круглосуточного дежурства был взят первый пеленг, показывающий, что где-то на направлении, проходящем через Кабул, действует агент, оснащенный быстродействующим радиопередатчиком. Последующие пеленги показали: агент действует в Кабуле. Затем был определен квартал, дом и, наконец, квартира, где скрывался агент. В ходе очередного радиосеанса он был схвачен с поличным с помощью спецслужб наших друзей.

Через некоторое время радиоконтрразведка зафиксировала работу уже другого радиопередатчика. Поскольку наши стационарные и передвижные посты еще не были свернуты, через 25 дней был выявлен и арестован второй агент. Оба были гражданами Афганистана, военнослужащими, подполковник и капитан соответственно.

Надо отдать должное сотрудникам подразделения радиоконтрразведки. На определенном этапе своей работы им приходилось скрытно организовывать дежурство вместе с переносной техникой в различных районах города, где жили только афганцы, порой находясь на чердаках их домов по несколько дней подряд с постоянной угрозой захвата. Риск был большой, в том числе для начальника особого отдела армии, отвечавшего за всю операцию и, главное, за жизни сотрудников. При этом радист выходил в эфир не каждый день, а выброс зашифрованной информации на искусственный спутник земли «Флитсатком» продолжался 5–6 секунд. Вся работа подразделения радиоконтрразведки в Кабуле осуществлялась в тесном контакте с соответствующей службой КГБ СССР.

В 1988 г. я находился на зональном совещании руководящего состава в г. Минске. Одним из выступающих был ответственный сотрудник радиоконтрразведывательной спецслужбы КГБ СССР, который поделился опытом работы своего управления. В качестве положительного примера привел факт разоблачения двух агентов американской разведки, передававших свои сообщения с использованием быстродействующей радиоаппаратуры. При этом он ни слова не сказал о тех, кто в сложных условиях афганской действительности провел свою работу по выявлению этих агентов. Из его выступления следовало, что вся оперативная деятельность проведена их управлением, в результате чего они получили соответствующие награды. Он, конечно, не знал, что в зале находится непосредственный участник этой операции.

После окончания его «победной» речи мне пришлось пояснить присутствующим, как все было на самом деле. С укоризной отметил, что все принимавшие участие в этой работе остались в тени. Даже старший, переданный особому отделу Армии группы радиоконтрразведки, сотрудник их управления майор Андрей Зотов, оказался обойденным вниманием своего руководства, не говоря уже о сотрудниках военной контрразведки.

Для выступавшего это было шоком. В отношении А. Зотова он пообещал разобраться. Действительно, через некоторое время Зотов был справедливо награжден орденом Красной Звезды.

После ареста указанных двух агентов в одном из помещений Представительства КГБ СССР в Кабуле был проведен показ изъятых у арестованных предметов их деятельности. Объясняющий присутствующим процесс выявления этих агентов так построил свое выступление, что у всех сложилось впечатление, что эту работу провел только Центр. Это дало повод находившемуся там генералу армии В.И. Варенникову сказать сменившему меня на этом посту начальнику особого отдела армии: «Вот как надо работать». Последнему пришлось объяснять Варенникову и всем присутствующим, как все это происходило, чем он привел в смятение гостей из Москвы и вызвал удивление у генерала армии. Получается, что представители этого управления КГБ не сделали никаких выводов и повторили свою, для корректности скажу – ошибку в Минске.

Приведенный пример еще раз служит подтверждением «чистоты взаимоотношений» разведки и военной контрразведки, входящих в единую систему органов государственной безопасности.

Советское военное присутствие в Афганистане предусматривало также предотвращение проникновения в нашу страну, особенно в южные республики, радикального исламизма, в том числе в форме терроризма. Его проявления там были постоянными. Террор – от латинского слова «страх, ужас» – имел место еще до появления на местной сцене талибов. Угрозы расправой, убийством с целью все время держать людей в состоянии страха – одна из важных составляющих бандитского движения. Не случайно дехкане горных и других труднодоступных районов, боясь жестких наказаний исламских комитетов, не брали конфискованные у помещиков земли. Это еще можно понять. Только террористы могли лишить их гуманитарной помощи, перекрыв самый распространенный в мире нейтральный источник получения пусть скудных, но необходимых материальных благ.

Приведу лишь несколько примеров из многих имевших место в этом многострадальном государстве.

Так, 15 мая 1982 г. в провинции Лагман в 8 часов утра пять бандитов с расстояния 15–20 метров обстреляли из автоматов автобус со школьниками из трех кишлаков. В результате шесть детей погибли, тринадцать были тяжело ранены. Из Митерлама, центра этой провинции, быстро прибыл танковый взвод, но бандиты успели скрыться. В тот же день раненых детей с их родителями советские военнослужащие перевезли в Джелалабад, где нашими медиками им была оказана помощь.

В начале января 1983 г. недалеко от кабульского госпиталя бандитами в упор была застрелена медицинская сестра этого госпиталя, хотя она и являлась мусульманкой.

8 августа в Кабуле был убит начальник отдела кадров Главного политического управления Акбара, халькист. По этому поводу министр обороны Рафи, выступая перед советскими советниками, заявил, что службой безопасности ДРА арестовано около 70 террористов, в том числе и ряд их руководителей. После окончания рамазана они планировали совершить теракты против советских представителей, начиная с посла.

Имели место факты подрыва школ прямо в кишлаках. Довольно часто мятежники останавливали автобусы с пассажирами и грабили их.

Часто все это выдавалось как бесчеловечные акты «оккупантов». Эти факты, безусловно, имели соответствующий резонанс в обществе, и только убедительные доказательства, предоставляемые советской стороной, гасили очаги роптания среди населения. Со временем сложился определенный положительный облик наших войск, сводивший на нет подобные трюки бандитов. Подобные действия мятежников выходили за рамки обычной, в том числе партизанской войны.

Диверсии устраивались в кинотеатрах Кабула, в 1985 г. – в столичном аэропорту, а в 1986 г. был устроен взрыв около советского посольства. В практике душманов часто применялось правило посылать впереди караванов с оружием своих единоверцев с грузом, а потом расстреливать их за неверность Аллаху. В 1984–1985 гг. из кишлака, расположенного в окрестностях центрального военного городка, мятежники устраивали периодические его обстрелы, в основном из стрелкового оружия. В этом гарнизоне был дислоцирован штаб армии, некоторые воинские части и другие, в том числе хозяйственные, подразделения. Обстрелу подвергались жилые и служебные помещения и просто дороги городка.

В 1984 г. только благодаря счастливой случайности, осталась в живых секретарь особого отдела ВВС – женщина. Она отлучилась на несколько минут, и в это время ее рабочее место было пробито пулеметной очередью.

А вот начальнику тыла армии повезло меньше – он был тяжело ранен шальной пулей непосредственно в своем рабочем кабинете.

В 1985 г. мина мятежников залетела через окно прямо в штаб армии, разрушив туалет командующего. Более серьезно пострадало от мин бандитов помещение особого отдела КГБ. Принятыми афганской стороной более эффективными мерами по зачистке этого кишлака обстрелы столичного гарнизона прекратились.

Согласно циркулярному распоряжению лидера ИПА Гульбеддина, его партия создавала специальные группы и расселяла их членов по конспиративным квартирам в Кабуле для совершения террористических актов против функционеров правительства ДРА и советских военнослужащих с целью создания напряженной ситуации в городе. Один экземпляр этого распоряжения имелся в особом отделе армии. Среди пострадавших был и сотрудник органов КГБ, убитый в центре города.

Совершив ракетно-артиллерийский обстрел Кабула после нашего ухода из Афганистана, Гульбеддин частично достиг своей цели: именно ужас заставил жителей города покинуть родину в количестве, которого ранее никогда не было.

А. Шах создал в Панджшерском ущелье такую тюрьму, которая приводила в оцепенение даже военных, имевших возможность ознакомиться с нею. Поспешное бегство после очередного разгрома не позволило ему ликвидировать следы своих преступлений: растерзанные трупы афганских военнослужащих и более шестидесяти мирных жителей. Разнообразные пыточные устройства, инструменты – от средневековых до современных – сами по себе вызывали неприятные чувства у тех, кто их видел. А как расценить то, что террористы распространяли взрывные устройства, закамуфлированные в красочно оформленные бытовые предметы, поленья дров (в городах дрова продавались на вес) и даже детские игрушки? Эти предметы, изготовленные, конечно, не в полевых лагерях бандитов, были также представлены в музее особого отдела.

В заключение приведу пример теракта в отношении сугубо гражданских лиц – советских специалистов мирных профессий, приглашенных для восстановления завода минеральных удобрений и хлебокомбината в городе Мазари-Шарифе.

Лето 1983 года. Город со своей наиболее яркой достопримечательностью – красивой голубой мечетью XV века Розии-Шариф, или Хазрат-Али, утопает в зелени садов. Каждое утро автобус с афганским водителем развозил 16 советских специалистов по их рабочим местам. Однажды автобус был остановлен двумя афганцами. Шофер притормозил, и неизвестные быстро вскочили в салон машины, приказав шоферу ехать дальше, но уже по другому маршруту. Они мгновенно извлекли оружие из просторной национальной одежды и направили его в сторону сидящих в автобусе. Все произошло настолько неожиданно, что никто из наших сразу не оценил весь драматизм ситуации. Да и никто не ожидал в этом городе, в стороне от военных действий, чего-либо плохого. Поэтому личное оружие, кстати, его имели отдельные специалисты, находилось в кобурах, притом застегнутых. Как только один из пассажиров попытался достать свой пистолет, он тут же был ранен бандитом.

Рынок. Продажа дров на вес. Джелалабад. 1983 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Автобус между тем свернул с главной улицы и выехал за пределы города, где и остановился. К двум террористам присоединились другие. По их приказу раненого советского специалиста вытащили из автобуса, он был еще жив. На глазах у всех, рядом с автобусом, один из бандитов не спеша отрезал ему голову. Раненый сначала дико кричал, затем затих. Эта ужасная казнь деморализовала наших, по сути гражданских, лиц, к этому времени уже обезоруженных. Душманы пригрозили, что так будет с каждым, кто сделает какую-либо попытку к побегу.

С этого времени следы похищенных специалистов затерялись. Естественно, что на их поиски были мобилизованы военные и оперативные возможности, в том числе по прочесыванию местности, блокированию и проверке с помощью афганских военнослужащих кишлаков, захвату мятежников, местных авторитетов с намерением обменять их на наших граждан, но все было напрасно.

В поиске советских людей были также задействованы подразделения ГРУ, военной контрразведки, дружески настроенные активисты из числа афганцев, местные органы власти и оперативные силы службы государственной информации, впоследствии преобразованной в министерство государственной безопасности Демократической Республики Афганистан. Возглавлял СГИ, а затем некоторое время МГБ доктор Наджиб, который, в свою очередь, имел свои источники. Информации поступало много, и вся она тщательно проверялась. Причем афганцы каждый раз настаивали на объективности своих данных, клялись при этом своими детьми, Аллахом. Но все их сведения, к сожалению, не подтверждались.

Прошло больше трех месяцев. Эффективность розыскных мероприятий снижалась. И вот однажды ранним прохладным утром (была уже осень) в одном из дуканов на окраине города появился продрогший афганский подросток. Его обогрели, напоили чаем. Разговорившись, он упомянул о захваченных мушаферах. Уложив подростка спать, дуканщик быстро сообщил русским полученные сведения. Несколько пограничников, а это была их зона ответственности, во главе с подполковником, брат которого находился в числе похищенных специалистов, поспешили в дукан.

Квалифицированный опрос подростка позволил определить место – это было одно из ущелий горного района, где в глиняной хижине под охраной бандитов содержалось 15 пленных. Из рассказа мальчика следовало, что это место хорошо охраняется. На окружающих высотах располагались огневые точки бандитов. Медлить было нельзя. Естественно, никакой разведки, предварительной огневой обработки позиций мятежников не было. Пограничники сильно рисковали. Будь у бандитов хорошо налаженная охрана позиций и высокая боеготовность подразделений – эта дерзкая операция могла закончиться трагически. Однако ничего подобного у мятежников не оказалось. Место их дислокации находилось в 95 километрах к югу от Мазари-Шарифа, и, надо полагать, их никто не беспокоил, и они привыкли к этому. Десант пограничников явился для них полной неожиданностью. Как только один из двух вертолетов начал приземляться вблизи хижины, солдаты, не ожидая касания машины с землей, начали выпрыгивать из нее и, стреляя на ходу, побежали в сторону домика. Их заметили наши специалисты и охрана хижины. Двое из бандитов ворвались внутрь домика, но были остановлены одним русским, который схватил стволы автоматов и потянул их к себе. Грянули выстрелы, и наш специалист был убит. Воспользовавшись замешательством охраны, другие дружно навалились на стену с маленьким оконцем, вывалили ее наружу и побежали, как могли, навстречу своим. Вдогонку раздались автоматные очереди, и погибли еще два человека. И хотя огонь был не прицельным, бандиты тяжело ранили переводчика. Именно он оказался братом подполковника, находившегося в числе десанта.

С охраной мятежников вскоре было покончено, и солдаты с крайне истощенными советскими людьми быстро заняли места в вертолетах. Наши уже поднимались, и только тут опомнились бандиты. Началась беспорядочная стрельба из стрелкового оружия, в которой выделялись звуки крупнокалиберных пулеметов. Вертолеты ответили огнем. Но было уже поздно, смеркалось, в горах темнело быстро, и наши вертолеты, набрав высоту, улетели. К удивлению всех, никто из десанта, ни сами вертолеты не пострадали и благополучно возвратились в Мазари-Шариф. А тяжело раненный переводчик скончался во время полета на руках своего брата. Понесенные потери, конечно, омрачали результаты этой стремительно проведенной операции.

После оказания первой медицинской помощи 11 исхудавших, едва прикрытых лохмотьями советских людей, со следами побоев, покрытые струпьями от нанесенных ран, и 4 трупа были доставлены в термезский военный госпиталь.

В ходе последующих бесед со спасенными была восстановлена вся картина их похищения, содержания в плену, пыток и издевательств бандитов. Им предлагали принять ислам, выступить по радио от имени НТС с антисоветских позиций, что нашими специалистами было отвергнуто. Это еще больше озлобляло душманов. Для разжигания антирусских настроений среди местного населения наших специалистов, связанных между собой, водили по местным кишлакам, представляли их как преступников, врагов ислама. Находившиеся под давлением бандитов жители глумились над нашими людьми, били их палками, забрасывали камнями, наносили раны острыми предметами, плевали в лицо и всячески оскорбляли устно.

После ухода из власти Б. Кармаля в стране наступил период относительной политической стабильности, хотя в целом НДПА испытывала определенную напряженность в работе из-за позиции обиженных «халькистов». Представителей этого крыла в партии «парчамисты» старались как-то сдерживать в служебном росте, тормозить их выдвижение на первые роли, особенно при расстановке кадров в вооруженных силах и других силовых структурах, что вызывало у них нарастающее недовольство. Зато средний и младший командный состав, а это 85 процентов, состоял преимущественно из «халькистов».

Как показала афганская действительность, такая обстановка не могла существовать долго. «Взрыв» уже зрел, и только своевременно полученные данные помогли избежать очередного путча.

Как-то начальник подразделения особого отдела, оперативно обслуживающего штаб армии, доложил мне о непонятных посещениях нашего командующего в позднее вечернее время командующим царандоя (милиция) Гулябзоем («халькист»). На следующий день – иного варианта не было – я спросил у В.П. Дубынина, с какой целью Гулябзой приезжает к нему в позднее время в закрытый гарнизон. Виктор Петрович подтвердил факт посещений, однако причина этих визитов ему также была не ясна. Гулябзой посидит, поговорит о пустяках, хочет сказать что-то еще, но затем замолкает и уезжает. Я заметил, что так продолжаться не может, гарнизон закрытый, и окружающие его генералы и офицеры не поймут своего командующего. Надо прямо спросить у Гулябзоя, чего он хочет. Во время очередного приезда главы царандоя Дубынин так и поступил. Тогда Гулябзой заявил, что он может навести порядок в Кабуле за один-два дня, но ему не понятно, какую позицию в этом случае займет 40-я Армия. Виктор Петрович, по его словам, ничего на это не сказал, решив посоветоваться.

Надо отметить, что царандой в то время представлял собой серьезную силовую структуру: хорошо вооружен, в том числе и тяжелым оружием, боеспособен, положительно проявил себя в боевых операциях; в нем было много «халькистов» (это особенно настораживало), которые, как и в армии, были недовольны кадровой политикой, проводимой «парчамистами» (Амин тоже был «халькистом», что привело к преследованию «парчамистов»). Признаться, такого поворота событий я не ожидал, думаю, командующий тоже.

Я невольно поднялся и стал ходить по кабинету, рассуждая вслух:

– Если дать шифротелеграмму на имя председателя КГБ СССР за двумя подписями… – Не останавливаясь, продолжал:

– Нет, так не пойдет. В Москве она будет размножена, о ее содержании будут знать не менее одиннадцати человек. От них узнает руководитель представительства КГБ СССР в ДРА, а от последнего – Наджиб. Начнутся массовые аресты «халькистов», возможно вооруженное сопротивление, прольется много крови, существенным резонансом отзовется и мировое сообщество. В довершении всего мы потеряем верного нам человека. Озвученный Гулябзоем замысел явно обсуждался среди руководства «халькистов», а это уже заговор… Сообщить генералу Варенникову мы также не можем. Как руководитель оперативной группы министерства обороны СССР он просто обязан реализовать эту информацию с тем же результатом – кровь и, как следствие, позор для 40-й Армии.

– Что же делать? – спросил Дубынин.

– У нас нет выхода, любой наш доклад приведет к трагическим последствиям. Поэтому в следующий приезд Гулябзоя ему надо твердо сказать, что если он вздумает исполнять свой план, то 40-я Армия сотрет его в порошок.

Я отдавал себе отчет в том, что не имею права выступать от имени 40-й Армии, а как должностное лицо обязан доложить о происшедшем в КГБ СССР. Да и характер и масштабы вероятных событий могли иметь государственное для нашей страны значение. Виктор Петрович ни разу меня не перебил и в ходе последующей встречи сделал так, как я посоветовал. Гулябзой сказал, что все понял, попрощался и уехал. Однако мы оба не поняли до конца, а что он понял? Тем не менее визиты этого заговорщика прекратились, но добрые отношения остались, и до конца нашего пребывания в Афганистане он в ситуациях, подобных этой, никак себя не проявлял. Я же был удовлетворен тем, что профилактическая беседа командующего достигла цели, хотя мысль, что я совершил рискованный поступок, долго не оставляла меня.

Этот довольно специфический эпизод моей службы в ДРА глубоко запал в мое сознание, и только по прошествии многих лет я решил рассказать о нем читателям.

Я знал всех командующих 40-й Армией. Кого-то из них уважал больше, кого-то меньше. Были и такие, к которым мое отношение было просто индифферентным.

Самые хорошие воспоминания я сохранил о генерал-лейтенанте Викторе Петровиче Дубынине (1943–1992). Высокий, подтянутый, коммуникабельный, отличный профессионал, по своим деловым и личным качествам он выгодно отличался от своих коллег. Дубынин активно участвовал в боевых действиях, несмотря на то что для этих целей у него был штатный заместитель. Виктора Петровича уважали не только офицеры, но и срочнослужащие. Это был настоящий боевой генерал, ставший впоследствии начальником Генерального штаба министерства обороны РФ, Герой России. В трудных ситуациях он не подставлял подчиненных.

Запомнился случай, произошедший на моих глазах во время Кундузской операции в 1987 г. В начале операции наша авиация, несмотря на проведенную накануне рекогносцировку, совершила ошибку, начав высаживать десант в точке, занятой мятежниками. К счастью, все обошлось благополучно, без потерь, но время начала боевой операции было сдвинуто. Эта задержка вызвала соответствующую реакцию вышестоящих начальников. Телефоны на командном пункте накалились. Дубынин с озабоченным лицом довольно сдержанно отвечал всем: «Поправим…» Конечно, ответственность за происшедшее лежала на командующем авиацией, находившимся в это время на командном пункте. Но Дубынин ни разу не обмолвился об этом, не сказал, что разберется с ним и т. д. Все недовольство звонивших он принял на себя.

Постоянные стрессовые нагрузки, вызванные военной обстановкой, иногда неоправданной гибелью военнослужащих в ходе боевых операций, которой, если действовать более разумно, можно было избежать, – а за жизни своих солдат он нес, в первую очередь, моральную ответственность, – а также отсутствие в письменной форме ряда указаний сверху, имеющих порой политическое значение, пошатнули здоровье Виктора Петровича Дубынина. Все это привело к серьезной болезни, за которой последовал его преждевременный уход из жизни. Вечная ему память!

После нашего возвращения домой отношения между «халькистами» и «парчамистами» обострились настолько, что Наджибулла арестовал ряд высших офицеров армии из числа «халькистов».

В этой ситуации министр обороны ДРА Шах Назар Танай предпринял попытку переворота с целью свержения Наджибуллы, однако она закончилась неудачей. И кто же, вы думаете, оказался ближайшим помощником Таная? Наш знакомый Гулябзой. Выходит, что ранее озвученные им намерения совершить переворот были далеко не случайными. Тем не менее скажем ему спасибо, что своими замыслами в то время он поделился с В.П. Дубыниным, а не с кем-то другим.

Я уже находился в Санкт-Петербурге, когда, узнав мой телефон в редакции, где были напечатаны мои статьи по Афганистану, на меня вышел бывший начальник управления кадров царандоя гражданин ДРА В. В ходе неоднократных встреч он показал себя ярым кармалистом. Характеризуя своего командира – Гулябзоя, он отметил его авантюризм, склонность к фракционной борьбе и оппозиционность к Наджибу. Как «парчамист» В. про заговор мог и не знать, по крайней мере, он ничего по этому поводу не говорил. Зато рассказывал про участие своего шефа в коалиции с Ш.Н. Танаем. Получив гражданство России, но не найдя работы, В. эмигрировал в одну из стран Европы.

По долгу службы мне довольно часто приходилось летать вместе с маршалом Советского Союза С.Л. Соколовым, а затем генералом армии В.И. Варенниковым в гарнизоны ОКСВ в ДРА на самолете АН-26 и вертолетах. Неоднократно в таких полетах участвовали доктор Наджиб и начальник Первого Главного управления КГБ СССР (внешняя разведка) В.А. Крючков. С Наджибуллой, в том числе и в новой для него роли генсека ЦК НДПА, я постоянно встречался на мероприятиях, посвященных годовщинам военной контрразведки, а также МГБ Афганистана и в штабе армии (дворец Тадж-Бек). Рослый крепыш, волевой, креативный, раскованный, с мужественной внешностью, он производил очень хорошее впечатление и выгодно отличался от Б. Кармаля. Не могу ничего подобного сказать о В.А. Крючкове. Его внешний облик не привлекал внимания, он производил впечатление человека замкнутого, неконтактного. Я почти всегда находился на аэродроме в Кабуле в группе встречающих Крючкова, приглашал его посетить особый отдел, особенно наш музей, однако он всегда отказывался по причине своей занятости. Сочтем это убедительным. Однако, даже находясь рядом со мной в вертолете, он ни разу не проявил интереса к делам особого отдела. Меня это крайне удивляло. Находясь по служебным делам в Афганистане, он был не просто начальником ПГУ, а являлся ответственным представителем КГБ СССР – и вдруг такое безразличие в отношении единственного военного контрразведывательного органа, находящегося в ДРА. В то же время более значимые лица, посещавшие Афганистан, – такие как заместитель председателя Совмина СССР В.С. Мараховский, председатель Комитета по внешнеэкономическим связям К.Ф. Катушев и другие, – находили время побеседовать наедине с начальником военной контрразведки, выслушать его точку зрения на обстановку в ДРА и узнать о стоящих перед особым отделом КГБ проблемах. Я считал это правильным и постоянно убеждался, что у всех у них было государственное мышление. И каждый из них, особенно заместитель министра иностранных дел Ю.М. Воронцов, оставили в моей памяти добрые воспоминания.

Надо признать, что, несмотря на свою внешнюю замкнутость, В.А. Крючков проделал большую и важную работу в отношении Б. Кармаля, в силу политических, личных и деловых качеств вставшего на ренегатский путь. Крючков сумел убедить генсека оставить свой пост, с чем тот длительное время не соглашался, и уехать в СССР на лечение. Б. Кармаль в свое время был креатурой КГБ СССР. Эта организация «родила» его, она же помогла ему уйти на пенсию.

30 сентября 2013 года в «Российской газете» было опубликовано интервью начальника Второго Главного управления КГБ СССР (контрразведка), которое пояснило причину такого поведения В.А. Крючкова в Кабуле. Дело в том, что в отношениях двух названных ведущих ведомств была какая-то предвзятость, они как будто состязались в получении результатов в работе. Когда отозванный из-за границы по подозрению в измене Родине сотрудник Первого Главного управления Гордиевский прибыл в Москву, он сразу же должен был быть передан под «опеку» контрразведки, чего разведка не сделала. Это позволило Гордиевскому сбежать за границу. Председатель КГБ Чебриков строго спросил руководителей управлений, как они могли допустить такое. В. Бояров тогда сказал, что «причиной является бардак в отношениях первого и второго Главных управлений».

Однажды, еще на ранней стадии моего нахождения в оперативной группе министерства обороны, я вместе с частью ее сотрудников полетел в Герат на разбор военной операции, в которой до этого принимал участие. До Шинданда мы летели на АН-26, а далее до Герата на четырех вертолетах. В самолете ко мне подошел генерал-полковник И.Ф. Модяев и сообщил, что, согласно составленному им списку, мне определено место в четвертом вертолете. В то время я еще был в звании полковника, и меня это очень задело. Раздумывать и убедительно отвечать не было времени, и я заявил ему, что советский контрразведчик будет находиться там, где будет маршал Советского Союза. Он промолчал и отошел. В Шинданде, не раздумывая, я направился к первому вертолету. Пропустив маршала, начальника Первого Главного управления КГБ СССР, он же заместитель Председателя КГБ СССР, В.А. Крючкова, Генерального секретаря ЦК НДПА Наджиба, влез сам. За мной сели переводчик и два автоматчика.

Из Герата мы возвращались в таком же порядке, а вот в Кабуле меня ожидал сюрприз. Руководитель представительства КГБ СССР в ДРА генерал-майор Г.И. Калягин обрушился на меня с упреками, почему сам я сел в первый вертолет, а его советника КГБ по зоне не взял (причину он не пояснил, но было ясно – в этом вертолете летел В.А. Крючков, их непосредственный начальник). Я ему объяснил, что являюсь членом оперативной группы и мне по должности и функциональным обязанностям положено быть вместе с маршалом, да и вертолет не резиновый, но он не захотел меня понять. Да и маршалу не понятно, что представляет собой советник КГБ по зоне, когда в других вертолетах находились министр обороны Афганистана, генерал-полковник – главный военный советник, главный партийный советник и другие серьезные должностные лица.

Признаться, я был очень удивлен, что, несмотря на мои, казалось бы, убедительные доводы, Калягин никак не мог уразуметь, как это я не взял с собой его советника по зоне (я его, кстати, не видел). Он не понимал, что этот вертолет и перегружать-то нельзя, иначе там был бы другой, более значительный человек, чем советник по зоне, и, наконец, его надо было бы включать в список, а список был у И.Ф. Модяева. В то время я посчитал все это несерьезным эпизодом. Дальнейшие события показали, что я ошибался. Именно этот случай явился стартом для ухудшения наших отношений в дальнейшем. На него стали наслаиваться и другие малозначительные факты, вызванные служебной необходимостью. Так, однажды на приеме в честь очередной годовщины МГБ ДРА, на котором присутствовал и Наджбулла, я в своей краткой речи изложил свое понятие обстановки, не совпадающее с духом нотационного выступления Калягина в этот торжественный вечер. Ему также не понравился наш совместный с командующим доклад в Центр о сбитом мятежниками ракетой вертолете почти над взлетно-посадочной полосой (это свидетельствовало о плохой охране зоны аэродрома афганскими военнослужащими и неважном контроле со стороны советников).

Из телефонного звонка начальника Главного управления военной контрразведки страны я узнал, что обиженный пожаловался на меня в Москву. Однако меня это совершенно не беспокоило, поскольку более важные служебные дела отвлекли меня от указанной мелочи.

Тень, легшая на взаимоотношения между начальником военной контрразведки ОКСВ в ДРА и руководителем представительства КГБ в Кабуле, подконтрольного разведке, являлась, на мой взгляд, следствием не очень дружественных отношений между контрразведкой и разведкой в Москве, метастазы которых перекинулись и в Кабул. Это не было тайной ни для моих коллег по особому отделу армии, ни для окружения Калягина в его ведомстве. Поэтому этот факт я предал гласности.

В моей довольно длительной службе в Афганистане памятное место занимает моя работа в оперативной группе, руководимой, как было отмечено ранее, заместителем министра обороны СССР Маршалом Советского Союза С.Л. Соколовым. Читатель может спросить, а что здесь особенного? Особенного ничего нет. Все зависит от индивидуального восприятия действительности, с которой я прежде не сталкивался. В самом начале своей деятельности я встретился с нюансами, которые должен был знать заранее. Полагаю, что эта часть моей практики для некоторых людей в форме послужит уроком.

Моим предшественником в этой группе был заместитель начальника Главного управления особых отделов КГБ СССР генерал-лейтенант Борис Андреевич Еронин, который к тому времени убыл в Союз. Годом раньше он представил меня маршалу С.Ф. Ахромееву, а затем и С.Л. Соколову. С того времени я знал и многих членов оперативной группы, в которой основная часть была в звании генерал-майор – генерал-полковник.

В этот военный коллектив я был включен в 1984 г. в качестве представителя Главного управления военной контрразведки страны. Это накладывало на меня определенные дополнительные обязанности, которые при этом не освобождали меня от роли куратора особых отделов ОКСВ. Каких-либо указаний или просто рекомендаций относительно моих функциональных обязанностей высказано не было, да я и не выезжал по этому поводу в Москву. Распоряжение получил по аппарату ВЧ-связи, находясь в Кабуле. Предстоящие задачи моей деятельности меня не смущали, а вот вопросы протокольного порядка, соответствующие деятельности этой группы с ее солидными специалистами военного дела, были мне не всегда ясны. Они-то и заставляли меня иногда сомневаться, правильно ли я поступил в том или ином случае, подвергать рефлексии свои действия и самому же давать ответы на эти вопросы. К тому же маршал, добросовестно расписывавшийся под моими информационными справками, ни разу меня не поправил, но именно это меня и смущало.

Забегая вперед, отмечу, что «задание» своего главка я выполнил благодаря прежде всего руководителю оперативной группы. Его личный пример, поведение в сложных ситуациях, высокая работоспособность, жизненный и военный опыт сыграли при этом решающую роль. Например, о его корректности можно судить и по такой форме обращения. Когда возникала необходимость вылетать в какой-либо гарнизон, он говорил об этом не в императивной форме, а буквально так: «Завтра в шесть утра я вылетаю в Кундуз. А каковы ваши планы?» Ну что тут скажешь?

Оперативная группа размещалась на правах гостей правительства Афганистана во дворце Чихиль-Сутун, расположенного на окраине Кабула. Я занимал отдельную комнату с аппаратом ВЧ-связи. Кроме нас и обслуживающего персонала из числа афганских граждан, охраны из 103-й воздушно-десантной дивизии, в этом дворце никого не было. А предназначен он был для приема и проживания высоких иностранных гостей. Вокруг дворца были минные заграждения. Свою работу я планировал сам.

Перед тем как официально представиться маршалу, я посетил апартаменты его адъютанта, переводчика и военного советника (они жили в одном помещении), с которыми у меня установились добрые отношения. Само представление произошло в благоприятной обстановке, однако моя деятельность в группе не затрагивалась.

Накануне обеда начальник штаба оперативной группы генерал-полковник В.И. Шкутов сказал мне, что мое место за общим столом третье справа от маршала. На мой вопрос, а как я это узнаю, если его не будет, он ответил: «У маршала самое высокое кресло». Маленькую часть протокола, касающуюся обеда, мне сообщили, но, как оказалось, это было далеко не все.

В назначенное время я вошел, как предполагал, в столовую, но оказалось, что это был только аванзал, в котором, выстроившись в шеренгу, стояла вся оперативная группа. К этому я не был готов, тут же подумал: «А где мне встать? Крайним на левом фланге? Но я же представитель Главка», – а сам продолжаю идти. И тут вижу щель в строю, третью слева от правофлангового, – и встал туда. Окружающие спокойно потеснились. Это место стало моим и впредь. Последним вошел маршал, всех поприветствовал и пригласил на обед.

Питание было хорошим, пища готовилась под контролем наших офицеров медицинской службы. Длинный стол обслуживали вышколенные официанты. Моим визави за столом был представитель Главного политического управления генерал-лейтенант А.П. Артемьев, с которым я также был знаком с 1983 г. Это дало мне повод вступить с ним в разговор. Он отвечал, не переставая есть. Я вначале не понял, и только когда официант заменил мне блюдо (на второе), я в это же время услышал голос представителя тыла минобороны генерал-полковника Тарасова: «Товарищ маршал Советского Союза, – так к нему все обращались, – все покушали», – мне стало ясно: трепать языком за едой здесь не принято. Маршал встал, со всеми поднялся и я. Оказывается, Тарасов постоянно следил за маршалом, и стоило тому закончить трапезу и положить свой столовый прибор, – а он специально не торопился, давая подчиненным возможность нормально поесть, – как Тарасов давал ему знать, что все также покушали.

Все это мелочи, но это часть установленного протокола, и было бы лучше для меня, если бы я их знал. Скажете, мелочь, – согласен, но я воспринимал эти мелочи особенно, ибо они затрагивали мой самолюбие.

Ближе к вечеру В.И. Шкутов предупредил меня, что в 19.30 в кабинете маршала будет совещание. Я поинтересовался, а всегда ли присутствовал на этих совещаниях генерал-лейтенант Б.А. Еронин. «Нет, не всегда», – ответил Шкутов. «Утешил», – подумал я. Еронин давно и хорошо знаком с маршалом, занимает высокое положение в Главке. Он может себе позволить быть или не быть. А как поступить новичку? Если присутствовать, то постоянно. Если не бывать, то я буду многого не знать, да и Главк может спросить, а что я вообще тут делаю. Принял решение – присутствовать постоянно.

Войдя в кабинет, я сразу увидел, что обстановка в нем не такая, как я предполагал. Диван, журнальный столик, три стула. На диване – маршал и генерал-лейтенант Меримский. А где же сесть мне? Я занял место на стуле, стоящем у торца столика. Кто его занимал раньше, не знаю.

Первым всегда делал сообщение маршал, знакомя нас с изменениями в военно-политической обстановке в Афганистане и вне его, в ЦК НДПА и по другим вопросам, отмеченным выше. Потом заслушивались по военным вопросам приглашаемые лица, в том числе из опергруппы, в конце ставились задачи на следующий день. Все это вместе взятое приносило мне большую пользу.

Ближе к концу пребывания оперативной группы в Афганистане меры безопасности мною были усилены. Основанием для этого послужили данные МГБ ДРА о вербовках бандитами афганцев, работающих в официальных и других учреждениях, посредством давления на членов их семей и угроз расправой. Вербовка делалась в целях последующего использования завербованных для совершения террористических и диверсионных актов. Отдельные случаи террористических нападений на советских военнослужащих были отмечены в том же году на одной из главных улиц Кабула.

Сам маршал никогда не проявлял внимания к мерам своей безопасности, в том числе во время командировок в наши гарнизоны, даже на блокпосты, в районы боевых действий, особенно при поездках на автомашинах. Приведу пример одного полета в 201-ю МСД.

Эта командировка оставила свой след в моих воспоминаниях. Из Кабула мы вылетели в шесть часов утра. По прибытии в штаб дивизии сразу же началось заседание без какого-либо предполагаемого перерыва. Шло заслушивание руководства соединения, советских военных советников, советников по линии КГБ и МВД СССР, старших группы «Каскад» и других ответственных должностных лиц. Кроме вопросов военного характера, маршала интересовала обстановка в провинции, количество банд и отрядов, сведения об их главарях и боевой активности, а также многие другие вопросы, ответы на которые могли наиболее полно охарактеризовать военно-политическую обстановку в регионе.

Все докладчики, выполнив свою задачу, покидали помещение. Я же, следуя примеру маршала и соблюдая субординацию, вынужден был сидеть рядом без перерыва. В 14 часов нас пригласили на обед, не предложив решить какие-то свои житейские проблемы.

После обеда, не заходя в штаб дивизии, маршал и, соответственно, я поехали на «уазике» в сопровождении такой же машины в Кундуз к губернатору провинции. Дорога протяженностью семь-восемь километров была совершенно пустынной и разбитой, по бокам ее на удалении 50-100 метров рос кустарник. Маршал, конечно, был без оружия, а у меня пистолет «Вальтер» с шестью патронами, поскольку визит к губернатору планом не предусматривался. А район был бандитский, именно в этих местах действовал в свое время описанный мною рядовой Дедов.

Перед отъездом, отойдя на три-четыре метра от маршала, я сказал командиру дивизии, чтобы он выставил по маршруту нашего следования БМП (боевая машина пехоты), но так, чтобы они не бросались в глаза. Маршал это услышал и заявил, что ничего подобного делать не надо. Тем не менее, когда он отвернулся, я снова, но уже настоятельно повторил ранее сказанное. Как-никак, а это маршал Советского Союза, и любое происшествие, да еще с трагическим исходом, связанным с действиями бандитов, которые можно было предотвратить, обернется позором.

На войне могут сбить ракетой самолет, автомашина может налететь на фугас, она может быть обстреляна – обычное дело, но только не плен. А район Кундуза я хорошо знал. Еще накануне, будучи в Кундузе один, я обратил внимание на группу сотрудников царандоя, прилетевших из Кабула. В связи с приближением вечерних сумерек они отказались ехать в свой город и заночевали в гостинице дивизии. И только на другой день в сопровождении БТР поехали домой.

Итак, мы благополучно добрались до Кундуза. В кабинете губернатора сразу же начались слушания сообщений глав провинции и города, которые сопровождались обязательным употреблением чая. Попрощавшись с гостеприимными хозяевами, мы, не теряя времени, поехали в дивизию, где маршала ждали другие приглашенные лица. Наконец, где-то около 19 часов, я не выдержал и вышел. Вернувшись уже в другом настроении, я подошел к маршалу и взглянул на стол через его плечо. Он вопросительно посмотрел на меня. Я сказал: «Задание КГБ. Осталось выяснить только мелочь – какие сигареты курит маршал Советского Союза». Он рассмеялся, а я сел на свое место.

В девять часов вечера кабинет опустел. Тогда маршал предложил мне заслушать еще и начальника особого отдела дивизии. Я пытался его отговорить и перенести это мероприятие на завтра, полагая, что он устал, – ведь прошло уже более пятнадцати часов, как мы вылетели из Кабула, а он был уже немолодым человеком. Маршал сначала согласился, а потом все-таки настоял на своем. Я недооценил закалку старой гвардии.

В ходе доклада заместитель начальника особого отдела дивизии подполковник Колесников упомянул о деле подполковника З., бывшего начальника разведки 108-й МСД (подробнее о З. рассказано ниже). По мнению Колесникова, нужно было принять конкретное решение: завершить срочно уголовное дело или откомандировать З. в Советский Союз. Маршал согласился, и мы наконец перешли в комнату, отведенную маршалу для отдыха. Там уже находился И.Ф. Модяев. Выпив чаю, мы разошлись.

Когда я был уже начальником особого отдела ОКСВ, мне позвонил адъютант маршала и сообщил, что прилетел Сергей Леонидович (его визит не афишировался), находится в гостинице Военного совета. Он спросил, буду ли я встречаться с маршалом. Я ответил «да» и попросил 3-5 минут на сборы. Пришел вовремя. В фойе вдоль стен сидело много ожидающих встречи с маршалом. Среди них был и военный атташе полковник Сень. Минуя всех, я сразу же прошел к маршалу. Встретил он меня хорошо. Посадил на диван, сам присел рядом. Дело было после праздника 7 Ноября, во время которого маршал командовал парадом. Я сделал комплимент его выправке и заметил, что с таким хорошо поставленным и зычным голосом в царской армии карьеру делали. Он засмеялся, а я после очередной шутки сказал себе: «Хватит, у него мало времени», – и начал свой доклад. Маршал при этом перешел к столу, сделал пометки и пообещал поднять мои вопросы на совещании вечером в штабе армии. Попрощались тепло. На вопрос маршала я его заверил, что готов быть вместе с ним в любой «горячей точке».

Шутка в отношении карьеры оказалась пророческой. По прибытии в Москву через некоторое время маршал С.Л. Соколов был назначен министром обороны СССР. Я его поздравил телеграммой.

К сожалению, жизнь внесла свои коррективы в его судьбу. Прилетел злополучный Руст, и его посадка на Красной площади повлекла за собой известные всем оргвыводы. С тех пор я не имел возможности общаться с маршалом. Но моя работа в опергруппе оставила глубокий след в моей памяти, поэтому я и решил поделиться этой историей с читателем.

Ограниченный контингент советских войск в Афганистане имел достаточно сил и средств получать данные о противнике в целях ограждения себя от враждебных устремлений мятежников. После их анализа по отдельным объектам принималось решение о нанесении по ним БШУ (бомбо-штурмовой удар). Хочу сразу отметить, что они носили строго селективный характер.

Это практиковалось в первые годы нашего пребывания в ДРА. По утрам, в 6 часов 30 минут, в течение получаса во дворце Чихиль-Сутун, где размещалась оперативная группа министерства обороны, проводились короткие совещания, на которые приглашались все заинтересованные командиры и представители авиации. Как член опергруппы, я также присутствовал на них. При этом не всегда была возможность перепроверить озвученные разведданные, например такого плана: «В таком-то месте, с указанием координат, в отдельно стоящей крепости около трехсот метров от кишлака, собралась бандгруппа в количестве 30–40 человек».

Учитывая мобильность этих отрядов, иногда сразу принималось решение о нанесении БШУ. Оно принималось руководителем совещания. Предложение о нанесении БШУ по конкретному объекту либо утверждалось, либо отвергалось или предлагалось доразведать. При этом всегда имелось в виду, что цель для воздушного удара должна находиться не ближе 300–400 метров от населенного пункта, чтобы не пострадали мирные жители. Однако вскоре выяснилось, что в некоторых случаях заявленные цели представляли собой обыкновенную дезинформацию.

Зачастую предоставляемые афганскими источниками сведения были устаревшими, а выдавались как свежие. Некоторые из них, двурушники, выдавали дезинформацию, чтобы руками советских воинов разбомбить школу, мечеть, кишлак с мирными жителями и тем самым возбудить у населения ненависть к неверным.

По материалам контрразведки дезинформаторы и двурушники были установлены среди афганских источников периферийных подразделений разведцентра. Порой непроверенная информация поступала и из групп КГБ «Каскад» и других подобных им подразделений.

Имел место в связи с этим и трагический случай. Все это дало повод командованию отменить проведение подобных совещаний и прекратить подобное использование авиации, которое к тому же не являлось основным звеном боевой деятельности наших летчиков. Однажды, находясь в штабе армии, один из высших руководителей ДРА рассказал командующему о скоплении бандитов в кишлаке на контролируемой мятежниками территории и предложил нанести по нему удар авиацией. Командующий посчитал эти данные сомнительными и попросил их проверить. Оказалось, что этот руководитель хотел таким образом наказать крестьян этого кишлака, не заплативших ему ренту за арендованный участок его земли.

Одной из особенностей нашего нахождения в Афганистане являлось отсутствие государственно-правовых документов, регламентирующих наше военное пребывание в этой стране. Да и в последующем все вопросы по ДРА доводились до министра обороны СССР в устной форме. Последний в таком же порядке передавал их командующему 40-й Армией или аппарату Главного военного советника, невзирая на политическую и военную остроту отдельных из них.

Так, министр обороны СССР Д.Ф. Устинов в беседе с советником начальника Генерального штаба Вооруженных сил ДРА настаивал, чтобы с весны 1982 г. афганские войска перешли к самостоятельным боевым действиям. Однако письменного подтверждения по этому поводу не поступало, и указания нашего министра повисли в воздухе.

Полагаю, что не составляют секрета факты эпизодических бомбардировок советскими летчиками выявленных лагерей подготовки боевиков, складов с оружием и боеприпасами, расположенных в приграничных районах Пакистана. Как-то в 6 часов 40 минут, перед завтраком (наша столовая находилась непосредственно в штабе армии), я, как поступал довольно часто, зашел в кабинет командующего генерал-майора В.П. Дубынина. Тот был явно чем-то озабочен. На мой вопрос Дубынин ответил, что снова поступило устное распоряжение лететь в Пакистан. На его просьбу подтвердить эту команду письменно Москва ответила отказом. На карте, хранившейся в его сейфе в кабинете, была соответствующая информация за подписями командующих армией и ВВС. Я его успокоил и посоветовал:

– Приказы надо выполнять, а карту эту лучше всего сжечь… Она является единственным официальным документом о нарушениях воздушных границ Пакистана. Вышестоящее руководство в силу отсутствия каких-либо бумаг по этому поводу останется в стороне.

На этом разговор закончился, и мы пошли завтракать.

Поскольку автор не придавал этим полетам большого значения, ему неизвестно, были ли дипломатические ноты со стороны Пакистана или нет, но однажды пакистанцы решили по-своему наказать нарушителей. Во время очередной такой акции наших ВВС они подняли пару своих самолетов. Наш ведущий, отбомбившись, выполнил соответствующий маневр, чтобы лететь домой, как вдруг его прибор показал, что он засечен «Фантомом». Через пару секунд он увидел падающую «огненную свечу». Забеспокоившись, летчик тут же убедился, что его ведомый идет за ним. Оказалось, что не намеренно, но своевременно он сделал противоракетный маневр, в связи с чем ракета «воздух-воздух» пакистанского летчика поразила свой самолет. После этого случая пакистанцы перестали поднимать по тревоге свою авиацию, а наши, на всякий случай, стали брать по две ракеты «воздух-воздух».

Подобное задание получил однажды всем известный, в то время еще подполковник, Р. Данный ему инструктаж предусматривал немедленное возвращение после пуска ракеты «воздух-земля» по выявленной цели. Однако Р., проигнорировав данное ему распоряжение, вернулся, чтобы сфотографировать результаты своей работы, и тут же был сбит пакистанской ракетой «земля-воздух». Вскоре армейские специалисты перехватили радиограмму, исходящую из управления погранохраны Пакистана. В переводе она выглядела так: «Шурави пилот у нас. Что делать?» Надо сказать, что летчику повезло – он попал в руки не афганских боевиков, а пакистанских пограничников. В плену пробыл около десяти дней. Допрашивали его пакистанцы и американцы, после чего выдали нашей стране. Москва сама разбиралась с этим репатриантом.

Из-за пустынного и однообразного ландшафта западной части Афганистана пилоты вертолетов иногда теряли ориентировку и неумышленно нарушали границы Ирана, а один раз даже с посадкой боевых машин непосредственно на иранский аэродром. Какой-либо реакции со стороны Ирана не последовало.

Часто приходится слышать, порой читать в воспоминаниях некоторых участников боевых действий о систематическом применении мятежниками ПЗРК «Стингер». При этом косвенно подчеркивается их эффективность, не имеющая аналогов в мире, и то, что мы якобы ничего не могли им противопоставить. Позволю себе заметить, что это не совсем так. Например, наша зенитная ракета «Игла» нисколько не уступала хваленым «Стингерам». Безусловно, отрицать серьезность этого оружия нельзя, но и идеализировать тоже.

Первые поставки бандформированиям зенитных ракет «Эрликон» швейцарского производства начались в январе 1985 г. В том же году США поставили мятежникам зенитные ракеты «Блоупайп», а в 1986 г. было решено направить им ПЗРК «Стингер». Кстати, эти ракеты поставлялись душманам не в массовом порядке.

Начало применения противником ПЗРК было зафиксировано в ноябре 1985 г., когда ракетой был сбит транспортный самолет АН-12 с двадцатью восемью пассажирами на борту, в основном работниками Военторга.

В это же время нашими военнослужащими было захвачено шесть зенитных ракет иностранного производства. Обстановка требовала форсированного определения слабых мест данных ракет и выработки эффективных мер противодействия. В результате в довольно короткий срок армейскими специалистами был разработан генератор помех, который получил широкое применение в авиации и хорошо себя зарекомендовал.

Доставка «Стингеров» из Пакистана была окутана завесой секретности и сопровождалась повышенными мерами их охраны. В конце 1986 г. нашими военными в районе Кандагара было захвачено три ПЗРК «Стингер». В ходе разбирательства было установлено, что эти ракеты были доставлены из Пакистана на пяти мотоциклах в сопровождении 13 опытных мятежников. Переправлять их в горные районы было затруднительно, да и практическое применение этих ракет требовало определенной подготовки.

Не могу сказать, что «Стингеры» были для нашей авиации какой-то проблемой. Гораздо большую опасность, особенно для вертолетов, действующих в резко пересеченной местности, представляли пулеметы ДШК (Дегтярева – Шлагина) калибра 12,7.

Тем не менее, несмотря на применявшиеся нашей авиацией защитные меры, все находившиеся на борту самолета в обязательном порядке стали надевать парашюты. Я тоже подчинялся этим правилам, хотя у меня ни разу не было случая использовать это снаряжение, хотя летать приходилось часто и днем, и ночью. Ночные полеты не менее безопасны, чем дневные, особенно при наборе высоты и снижении перед посадкой. В качестве примера отмечу один из ночных перелетов из Шинданда.

На аэродром мы приехали около 23 часов. Была кромешная тьма, и командующий авиацией Виктор Севастьянович Кот, с которым я должен был лететь, предложил отложить полет до утра. Я не соглашался, мотивируя тем, что с утра в Кабуле будут другие проблемы, поэтому лучше не терять времени и лететь. В.С. Кот, как деликатный человек, не стал настаивать. Заняв места, мы взлетели с погашенными огнями. Через несколько минут раздалась беспорядочная стрельба мятежников, все вокруг было расцвечено трассерами от стрелкового оружия и пулеметов ДШК. Я приготовился дремать, но Виктор Севастьянович растолкал меня, чтобы я обратил внимание на то, что творится за бортом самолета. Я пояснил, что если снаряд попадет в самолет, я, конечно, проснусь, но если еще придется и прыгать, то у меня нет уверенности в правильном приземлении. К тому же нет гарантии, что мы не попадем к бандитам, поэтому не будем расстраиваться заранее и полетим спокойно.

Действительно, после набора высоты и удаления от горячего места стрельба прекратилась, и мы благополучно приземлились в Кабуле, где нас уже ждали наши машины и БТР с охраной. Этот факт в какой-то степени свидетельствует о том, что в этом оживленном бандитском районе у мятежников не было зенитных ракет с тепловой головкой самонаведения.

У особого отдела КГБ всегда вызывало досаду отсутствие письменных разъяснений по поводу возбуждения уголовных дел с формулировкой «измена Родине в форме перехода на сторону врага». Дело заключалось в том, что соответствующая статья Уголовного кодекса РСФСР предусматривала ее применение в случае нахождения нашей страны в состоянии войны или военного конфликта с государством, в котором мы расположены. Однако ничего подобного в Афганистане не было, война была с бандформированиями. Но были дезертиры, оказавшиеся потом в бандах и совершавшие там преступления.

В ответ на неоднократные обращения особого отдела армии в КГБ СССР только в 1984 г. появился документ, разрешающий применять данную статью в условиях ДРА. Данное разрешение, довольно нужное в то время, было подписано заместителями Председателя КГБ СССР и Главного военного прокурора. Пропечатанная подпись заместителя Председателя военного трибунала вообще осталась без внимания. Последнее нас несколько смущало, ибо было не ясно, как поведет себя военный трибунал в случае рассмотрения дела с окраской «измена Родине в форме перехода на сторону врага» в отношении военнослужащего из Афганистана. Принятое впоследствии решение по рядовому Дедову рассеяло наши сомнения.

Основная цель признания этой статьи в условиях Афганистана заключалась не в обязательном возбуждении уголовных дел для последующей передачи их в военный трибунал, на что наши следователи имели право, а в том, что она служила юридическим основанием для заведения особым отделом армии соответствующих оперативных дел, в рамках которых осуществлялось более глубокое и качественное изучение объекта. По его результатам принималось более объективное решение. Еще раз отмечу, что за весь период нашего нахождения в ДРА особым отделом армии в военный трибунал были переданы материалы только в отношении двух военнослужащих.

Был факт, свидетельствующий о несовершенстве приказа министерства обороны СССР, определяющий степень секретности данных за полк, дивизию и т. д. Требования приказа были разработаны для мирного времени, поэтому в Афганистане он был не только неприемлем, но и в ряде случаев являлся даже помехой.

Например, двое военнослужащих мотострелкового полка в Газни несколько раз разгласили перед афганцами, являвшимися агентами бандитов, данные о выходе подразделений полка на боевые операции с указанием времени и места их проведения, численности личного состава, задействованной военной техники. В результате мятежники либо покидали районы своего базирования, либо устраивали засады в удобных для них местах. Наша авиация, артиллерия наносили удары в ходе огневой подготовки по пустым позициям, а подразделения тем не менее попадали в засады. Это было прямое пособничество врагу. Сведения, выданные противнику в тех условиях, являются серьезной тайной. Однако в соответствующем приказе МО СССР данные за полк не являются государственной тайной и не являются основанием для возбуждения уголовного дела. Конечно, если в мирное время какой-нибудь военный, даже на базаре, расскажет многое про полк, это не принесет никакого ущерба ни полку, ни дивизии, ни армии в целом. А в ходе войны эти же данные, выданные врагу, ведут к людским потерям, неоправданному расходу боеприпасов, топлива, моторесурсов. Какой-то абсурд.

Интересно в этой ситуации другое. Один из указанной группы военнослужащих похитил семь армейских бушлатов и передал их этим же лицам. По сравнению с первым случаем – это мелочь, хотя в горных условиях зимой одеть противника в теплую одежду значит оказать ему помощь, поскольку повышает его боеготовность, сохраняет ему жизнь, что тоже является преступлением. По факту хищения бушлатов военная прокуратура сразу же возбудила уголовное дело и вскоре прекратила за малозначительностью. Пока шла переписка, подошло время увольнения этих солдат. Виновные после профилактики в особом отделе КГБ за пособничество противнику были уволены из Вооруженных Сил и убыли домой.

Действия военной прокуратуры в Афганистане иногда удивляли. Они как-то неохотно возбуждали уголовные дела, даже в случае веских оснований, а возбудив – всячески затягивали расследование.

Если провести параллель между действиями военной прокуратуры в то время и настоящей действительностью, то напрашивается обоснованный вывод о некоторой зависимости следственных военных органов от вышестоящих руководителей.

В описанном выше случае с контрабандой 41 килограмма опия эту ситуацию подтверждают действия военного прокурора округа генерал-майора Л., согласившегося с материалами уголовного дела, но из-за боязни вышестоящего военного начальства не давшего санкции на арест фигуранта дела. Справедливость была соблюдена лишь потому, что уголовное дело было возбуждено и расследовано органами КГБ.

Приведу и другие примеры.

Начальник разведотдела 108-й мотострелковой дивизии подполковник З. при выполнении служебного задания на территории возможного появления мятежников проявил трусость и расстрелял двух сопровождавших его афганских граждан. В ходе разбирательства он мотивировал свой поступок тем, что афганцы якобы хотели выдать его бандитам. Командование дивизии поставило на этом точку. Однако афганская сторона подвергла сомнению объяснение нашего подполковника. Опрос особым отделом находившихся при нем солдат 40-й Армии показал, что З. совершил умышленное убийство невиновных афганцев, чтобы сорвать выполнение оперативного задания и вернуться в часть. Только после этого военной прокуратурой было возбуждено уголовное дело.

На время следствия подполковника З. перевели с понижением в 201-ю МСД. Не выдержав создавшейся вокруг него атмосферы, неоправданно затянувшегося следствия, а реально – волокиты, и неопределенности своего положения, он однажды при выходе дивизии на боевую операцию захватил БРДМ (бронированная разведывательно-дозорная машина) и убыл в неизвестном направлении. Розыски результатов не дали. Правда, БРДМ был найден с неизрасходованными боеприпасами.

Точно так же командование и военная прокуратура хотели «заволокитить» и не придавать гласности дело в отношении молодого командира полка из Файзабада подполковника Ш. В первой же операции, для него не совсем удачной, он получил психологический срыв и потерял рассудок. Употребив спиртное и прибыв ночью на гауптвахту, где содержались пленные мятежники для выдачи их органам власти, Ш. в состоянии аффекта стал издеваться над пленными с нанесением им серьезных ран. При этом его жестокость и изощренность настолько поразили солдат из состава караула, что один из них потерял сознание. И только вмешательство военной контрразведки заставило военную прокуратуру возбудить уголовное дело по данному факту. Ш. был снят со своей должности и на период следствия отправлен в Союз.

Наряду с высокопоставленными гражданскими лицами любили посещать Кабул и военные в высоком звании для отметки в своем деле: «Побывал в действующей армии». Беда заключалась в другом – каждый из таких «гостей» стремился оставить в ходе своего визита какой-то след в виде совета, зачастую не вписывающегося в реальную военную обстановку. Например, один велел в машину УАЗ вмонтировать миномет, превратив его в подвижную огневую точку. Другой настоял передать афганским военнослужащим на перевале Саланг тысячу советских армейских бушлатов. Проверка подтвердила опасение командования армии по поводу судьбы этих бушлатов: через неделю все они оказались у бандитов. Были и другие казусы, вызывавшие недоумение у наших офицеров и генералов.

Не собираюсь идеализировать наше военное присутствие в Афганистане. Там все-таки была война, и к сожалению, во время нее мы не избежали отдельных негативных проявлений со стороны наших военнослужащих. Тем не менее с удовлетворением отмечаю, что не они определяли облик ограниченного контингента советских войск. Корректное в целом поведение личного состава ОКСВ, оказание постоянной и разносторонней помощи государству и населению, создание относительно спокойной обстановки в городах и уездных центрах, контролируемых государственной властью, позволило нам оставить после себя добрые воспоминания у афганцев.

Приведу только один пример, когда доброе отношение к простым афганцам вызывало взаимное удовлетворение.

Однажды майор Артемьев, возвращаясь из Герата в расположение своего полка, увидел в поле перевернутую машину, доверху нагруженную дровами. Рядом суетились афганцы, разводили руками и о чем-то взволнованно говорили. Артемьев, невзирая на инструкции, решил им помочь. Подъехав ближе, они с водителем размотали трос лебедки и показали афганцам, как закрепить его вокруг машины с дровами. Афганцы, обрадованные вниманием, быстро выполнили все рекомендации. Затем включили лебедку и медленно, но поставили машину на колеса, а водитель помог ее завести. Радости афганцев не было предела: они низко кланялись, что-то лопотали по-своему, пытались целовать руки, а после долго махали отъезжающему БРДМ. Артемьев с водителем, в свою очередь, также были довольны сделанным добрым делом и в приподнятом настроении прибыли в свой полк.

Примеров оказания персональной помощи афганцам, исключая организованную гуманитарную, со стороны советских военнослужащих было немало. Это и срочная доставка роженицы в больницу, в связи с чем родившийся мальчик в знак благодарности носит имя русского, и оказание медицинской помощи в наших госпиталях (мне известен факт проведения нашим хирургом сложной операции по пересадке поврежденных сосудов на шее раненого мятежника из ближайшего окружения А. Шаха), и многое другое. Вышеуказанный эпизод я привел, чтобы довести до читателя, как в таких случаях простые афганцы выражают свою благодарность шурави.

Полагаю, что уместно дать слово журналисту Г. Зотову, статья которого была опубликована в «Аргументах и фактах» № 11 за 2006 г. С его слов, почти все опрошенные им люди из разных социальных слоев Афганистана испытывают сегодня своего рода ностальгию по шурави. Многие из числа респондентов заявили, что они не возражают, чтобы русские вернулись. В городах была спокойная жизнь, функционировали все предприятия, народ не голодал. На вопрос, заданный одному афганцу, кстати, получившему увечье на той войне: «А зачем же ты тогда воевал против русских?» – тот ответил: «А дурак был!» При этом все опрошенные клянут американцев и натовцев.

Беседовал Г. Зотов и с натовцами. Подполковник, немец по национальности, с какой-то обидой заявил ему, что почему-то афганцы любят русских, с которыми воевали, а их нет. И добавил: «За полтора года службы, патрулируя Кабул, я ни разу не мог сойти с БТР. Даже дети, увидев нашу машину, бросают камни и кричат „Аллах Акбар“». Натовцы в настоящее время передвигаются по Кабулу только на бронированных машинах, а их военные городки представляют собой укрепленные крепости, окруженные бетонными заборами с колючей проволокой поверх.

Для сравнения отмечу: наши военнослужащие, в том числе и советники, в городах пользовались обычным транспортом – это были «уазики» и «Волги». На «Волгах» командующего и начальника особого отдела были дипломатические номера. За руководителем оперативной группы министерства обороны афганские власти закрепили «Ауди».

Мне могут возразить: прошли годы, пришли американцы, в сравнении с которыми русские выглядели намного лучше, да и голода не было. Однако приведенные примеры уважительного, более того, доверительного отношения к нашим военнослужащим в ходе фильтрационной работы со стороны жителей кишлаков, где и война ощущалась острее, и сами они были добросовестными верующими, говорят сами за себя.

В порядке дополнительного опровержения негативных оценок воинов, прошедших Афганистан, даваемых в смутное время 90-х годов нашими чиновниками, приведу еще один пример.

В 2003 г. в Лондоне на конференции по противодействию терроризму встретились российский командир воздушно-десантной дивизии генерал А.П. Солуянов, командовавший в свое время батальоном ВДВ в Афганистане, и прибывший из этой страны для участия в работе конференции английский командир воздушно-десантной бригады генерал Шпунер.

После знакомства у них вскоре завязался довольно откровенный разговор на близкую обоим десантникам тему. В ходе беседы Шпунер заявил: «Я могу констатировать – 80 процентов жителей Афганистана считают десятилетие пребывания там советских войск золотым временем. К русским у них претензий нет. Ну а то, как воевали русские десантники в горах, – это фантастика. Мы так воевать не умеем»14.

Вписывается в этот контекст и позиция бывших руководителей оппозиционных партий Б. Раббани и С. Моджаддеди («Национальный фронт спасения Афганистана»), относившихся к присутствию советских войск в их стране враждебно. Придя к власти после отставки правительства Наджибуллы, они решительно отвергли предложения других оппозиционеров о предъявлении нам репараций. При этом они резонно мотивировали свое решение тем, что не Советский Союз виновен в причиненных Афганистану разрушениях. Ими были учтены также усилия СССР по созданию промышленной базы и аграрного сектора, в развитии инфраструктуры. Кроме того, они рассчитывали на восстановление прежних добрососедских отношений. Считаю, что это является убедительным штрихом к показателю степени уважения афганского народа к своему северному соседу.

А вот жители Вьетнама до сих пор проклинают американцев, особенно за их преступную операцию «Агент Оранж», последствия которой проявляются до сих пор. Суть ее заключалась в распылении над лесными массивами диоксина. Леса теряли листву, а люди – здоровье и жизнь. Этот яд не только не выводится из организма человека, но еще и оказывает воздействие на его генофонд. Дети от таких родителей рождаются инвалидами, становясь подчас нерепродуктивными. И никто из наших либералов не называет их убийцами, а в Америке они герои. И хоронили погибших на престижных кладбищах.

В ходе контактов членов американской делегации участников войны во Вьетнаме с воинами-интернационалистами проводилась параллель в оценках каждой из сторон. Западу невыгодно показывать позитивную роль «афганцев» в нашем обществе, они хотели затруднить их участие в военно-патриотической и другой общественной работе. Не случайно Институтом Восточной Европы при свободном университете Западного Берлина была поставлена задача по поиску из числа участников войны в Афганистане негативно настроенных лиц, чтобы на отдельных фактах доказать, что все воины-интернационалисты являются уголовниками, привыкшими к убийству мирных жителей, зверствам и мародерству. К сожалению, этим вирусом заразились, и надолго, наши либеральные демократы. А сравнение с американцами «афганцев» просто оскорбляет.

Приходится удивляться той глубине болезни, которой страдают многие наши «идеологи», всегда шельмуя наше прошлое. При этом они стараются быть «объективными», оригинальными, угождая вышестоящим и, особенно, Западу в формировании стойкого отрицательного отношения к русским и к России в целом. Порой напрашивается мысль, а не является ли такое отношение к своей Родине, своему народу следствием их ментальности.

Важную для ДРА работу осуществляли военные и гражданские советники СССР. Именно они помогли молодой республике создать Национальную народную армию, Царандой, органы безопасности и другие силовые структуры. С помощью наших советников был укреплен государственный аппарат и созданы условия для функционирования народной власти во всех крупных городах и значительном числе уездных центров. Хотя наши военные советники в основном не участвовали в боевых операциях, у них, особенно в периферийных гарнизонах, возникали критические ситуации, угрожающие их жизни.

Как известно, ввод советских войск в Афганистан был осуществлен организованно и спокойно, хотя маршал Советского Союза Н.В. Огарков допускал, что со стороны отдельных афганских частей могли быть вооруженные выступления. Но их не было. Тем не менее перед самым штурмом дворца Тадж-Бек 27 декабря 1979 г. были приняты превентивные меры по нейтрализации возможных военных действий со стороны верных Амину частей. В одну из них, 7-ю пехотную дивизию, считавшуюся придворной и дислоцированную в районе базирования штаба Амина, были направлены наши советники по линии военной контрразведки: майор Юрий Иванович Чижов из Ленинградского военного округа, оперуполномоченный и переводчик из других округов (их фамилии неизвестны). Все были одеты в форму рядовых афганской армии.

Прибыв в дивизию, майор Чижов собрал находившихся там армейских военных советников и объявил им, что он наделен соответствующими полномочиями, и все военные советники соединения поступают в его распоряжение. Затем они были расставлены по местам, в которых появление афганских военнослужащих было наиболее вероятным. Вход на этаж, где находился кабинет командира пехотной дивизии генерала Фарука, осуществлялся только с ведома майора Чижова. При попытке со стороны афганцев оказать сопротивление разрешалось применять оружие. После этого он посетил кабинет Фарука.

Фарук удивился экипировке советских представителей, но его убедили «легендированные» объяснения нашего контрразведчика. В это время в кабинет ворвался начальник военной контрразведки соединения, а затем замполит с известием, что произошел переворот (имелись в виду события во дворце Тадж-Бек) и им надо немедленно выступать. Наши сотрудники под угрозой применения оружия нейтрализовали их. Фарук потянулся к телефону (под столом у него находился автомат и гранаты), но его остановил Чижов словами: «Если Фарук умный (командир владел русским, поскольку обучался в Советском Союзе), то он не допустит ни одного выстрела во вверенной ему дивизии, и тогда никто не пострадает, в том числе и их семьи, проживающие с ними в одном военном городке».

Последние слова Чижова привели Фарука в замешательство. Несколько минут он находился в смятении, но затем согласился. Эта фраза советского офицера, сказанная им от себя, может вызвать превратное восприятие у читателя. Поэтому считаю необходимым пояснить, что никакой угрозы семьям афганских военнослужащих со стороны нашего командования не только не предусматривалось, а этого вообще не могло быть, даже при негативном для нас повороте событий тех дней. Притом ни командир дивизии, ни его офицеры не знали в то время, кто штурмует дворец ТаджБек. Даже его защитники, да и сам Амин, сначала полагали, что происходит очередной путч. И только в ходе штурма, услышав знакомую им ненормативную лексику напавших, узнали шурави и резко снизили свое сопротивление.

Такая напряженная обстановка без какой-либо связи с внешним миром продолжалась два дня. Два дня неизвестного и тревожного ожидания. И только 29 декабря, когда ситуация стабилизировалась, появились советские подразделения и вывезли наших чекистов в советское посольство, где их уже считали погибшими.

В ряде частей, особенно занимавшихся материально-техническим обеспечением войск, имели место факты контрабанды наркотиков, оружия, чеков «Внешпосылторга». За все годы нашего пребывания в ДРА следственным подразделением особого отдела КГБ по Туркестанскому военному округу было возбуждено около трехсот уголовных дел с различными окрасками, по которым проходило до четырех тысяч военнослужащих и служащих Советской армии. При этом было изъято около тысячи единиц оружия, более ста килограммов наркотиков, сдано в доход государству более десяти миллионов рублей.

Подавляющая часть уголовных дел возбуждалась следственным подразделением ТуркВО, поскольку таможенный пост, который досматривал транспортные самолеты, следующие в Кабул и обратно, и находившихся в них пассажиров, располагался на военном аэродроме города Ташкента (Тузель). Надо отметить, что объем работы был настолько большим, что численность следователей, за счет прикомандированных сотрудников, порой увеличивалась до 22 человек.

Имела место и так называемая административно наказуемая контрабанда. Так, только за 1985 г. по этим причинам таможней в Ташкенте было задержано без возбуждения уголовных дел органами КГБ 534 военнослужащих и служащих Советской армии. Причем меры административного воздействия применялись в равной степени ко всем нарушителям закона независимо от их должностей и званий.

Например, в марте 1985 г. были задержаны два высокопоставленных генерала, один из них генерал-полковник, другой в звании на ступень ниже, из ВВС страны. Они перевозили из Кабула подаренное им оружие. Оба представили письменные объяснения и получили административное и партийное наказание. Представляет интерес объяснение генерал-лейтенанта Б. С ним я хочу познакомить читателя. Так, к тому времени уже известное всему миру название страны нашего пребывания – «Афганистан» он несколько раз написал: «Авгонистан», а слово «душманы», по-видимому, в знак глубокого к ним уважения, написал с большой буквы. Причем это не описка, потому что, начав писать его с маленькой буквы, он аккуратно ее зачеркнул, исправил на заглавную и дальше уже писал только с большой. Банды у него были «тераристические». Были и другие орфографические ошибки. И это не рядовой солдат, а должностное лицо высокого ранга в соответствующем звании. Однако будем к нему снисходительны и посчитаем, что это досадное недоразумение, вызванное стрессовой ситуацией.

К мелкой контрабанде, хотя и попадающей под запрет таможни, особый отдел 40-й Армии относился снисходительно.

Мотивом ее совершения служило зачастую контрастное материальное положение военнослужащих по сравнению с военными и гражданскими советниками. Так, служащие Советской армии, начиная с машинисток и выше, военнослужащие от лейтенанта до полковника получали в месяц по 230 чеков «Внешпосылторга», полковник – 330 чеков, генеральский состав – по 450 чеков, что в несколько раз ниже денежного содержания военных и гражданских советников. Это толкало прапорщиков, молодых офицеров, служащих Советской армии на совершение мелкой контрабанды с использованием разницы в ценах в СССР и ДРА на отдельные дефицитные товары. Например, модные в то время джинсы, стоимостью 100-120 рублей, в Кабуле можно было приобрести, продав в дукане две бутылки водки, цена которой на Родине составляла около пяти рублей.

Предметы уголовно наказуемой контрабанды перемещались в специально приспособленных хранилищах автотранспортных средств, самолетов и вертолетов. Отмечен факт использования упаковок, предназначенных для транспортировки банковского груза. Так, арестованные по уголовному делу пять сотрудников полевого учреждения госбанка в указанных упаковках под видом банковского груза вывозили из Кабула дефицитные товары для реализации их в г. Ташкенте и чеки «Внешпосылторга». Из СССР в ДРА перевозили в больших количествах спиртные напитки и советские деньги. Наши рубли, один к одному, в Кабуле меняли на чеки «Внешпосылторга», которые в Ташкенте продавали на черном рынке один к двум и дороже.

Известно, что такая категория людей зачастую попадает в поле зрения спецслужб противника. Например, по уголовному делу на группу работников торгово-закупочной базы ТуркВО и ограниченного контингента советских войск, перевозивших в Кабул советскую валюту, а обратно чеки «Внешпосылторга», проходил ряд афганских граждан, которыми обстоятельно занималась контрразведка армии. В начале 1986 г. некоторые из этих граждан были разоблачены как агенты иностранных спецслужб. Только по одному такому уголовному делу на советских граждан изъято в доход государства более одного миллиона рублей, что по тем временам было много.

Основанием для возбуждения данного уголовного дела послужил первый в Афганистане случай поражения нашего самолета ракетой «земля-воздух». При этом, как отмечено выше, погибли 28 человек, в основном работники Военторга.

При осмотре места происшествия были обнаружены пачки из-под стирального порошка, набитые советскими деньгами и чеками «Внешпосылторга» на большую сумму. По уголовному делу проходил и начальник торгово-закупочной базы военного округа Зурин. В отношении последнего и его непосредственного окружения дело расследовалось в Ташкенте.

Накануне обыска начальник следственного сектора полковник Т.В. Дерень получил данные о том, что заместитель военного прокурора ТуркВО полковник Горелов, неоднократно посещавший базу для приобретения дефицитных товаров и не всегда аккуратно плативший, предупредил Зурина о предстоящем посещении базы и его квартиры следователями особого отдела.

По факту злоупотребления должностными полномочиями Горелова, а по сути – предательства особым отделом был проинформирован главный военный прокурор Артем Горный. Не давая ходу этому документу, он положил его в сейф. После неожиданной смерти Горного содержимое сейфа было изъято и исследовано. Полковник Горелов был уволен со службы, а Зурин приговорен к восьми годам ИТК.

В газете «Труд» от 22 января 1992 г. была опубликована статья журналиста В. Снегирева в форме интервью, взятого у А. Шаха. Даже поверхностный анализ высказываний видного лидера крупного бандформирования свидетельствует о широте его фантазии относительно своих заслуг и некомпетентности советского командования. Себя он представлял крупным стратегом, а всех окружающих – недоумками.

Не буду отрицать, что А. Шах, по сравнению с другими руководителями бандформирований, был незаурядной личностью и самой известной фигурой. Прибавили плюсов его имиджу молва и средства массовой информации. Некоторые стали его называть «Лев Панджшера». Это, в свою очередь, вызывало у отдельных лиц вопрос: а почему его терпела 40-я Армия? Не всем известно, что А. Шах на контролируемой территории, почти примыкающей к центральному региону ДРА, был нужен в качестве противовеса бандформированиям ортодоксальной «Исламской партии Афганистана», с которыми он периодически воевал. Он не мог потерять политического и военного влияния в Панджшере, где находились месторождения драгоценных камней, позволяющие ему сохранять относительную финансовую независимость от своей партии ИОА и ее руководителя Раббани15.

Ахмат Шах Масуд знал английский, французский и арабский языки, два года проучился в Кабульском университете, воевал против Дауда. Выдавая себя за исключительную личность, он не озвучил своих поражений от «некомпетентных» советских генералов, в результате которых он просил у нашего командования мира в 1980, в 1982 и в 1984 годах. Затем, приведя в порядок свои потрепанные банды, сам же и нарушал его. Безусловно, как полевой командир он был более подготовлен и образован, чем другие руководители бандформирований тем не менее эти его качества никак не сравнимы с военной подготовкой и знаниями советского командного состава.

Выражая удовлетворение искусственным развалом СССР, в беседе с журналистами А. Шах заявил: «Хотя, с другой стороны, теперь, боюсь, некому будет противостоять Соединенным Штатам», – и далее: «Будет наблюдаться активизация американской внешней политики, а это может принять опасные формы». Отдадим должное этой части его интеллекта и прозорливости.

Между тем, эта «выдающаяся личность» не смогла победить правительство Наджибуллы после ухода советских войск, а затем нейтрализовать банды Гульбеддина, подвергшего Кабул ракетно-артиллерийскому обстрелу. Тем не менее независимый характер и устойчивое материальное положение накладывали отпечаток на его взаимоотношения с другими лидерами оппозиции, в том числе и со своим партийным шефом. В одном из перехваченных писем (хранилось в музее особого отдела армии) А. Шах критически высказывался о своем руководителе по партии, отмечая, что он сидит в Пешаваре в тепле и совершенно не знает трудностей полевых условий и т.д. Особенно неприятен ему был Гульбеддин.

В октябре 1987 г. А. Шах снова запросил перемирия у командования 40-й Армии. И ему опять пошли навстречу. На этот раз он был заинтересован в предстоящем выводе советских войск, поскольку устранялась основная помеха в создании им исламского государства на границе с Советским Союзом. Более того, в начале 1988 г. он запретил своим отрядам воевать против наших войск. А. Шах обустраивал Панджшер, создавал условия для возвращения домой беженцев, ибо это создавало дополнительные мобилизационные ресурсы. В этих же целях он принимал меры к переходу на свою сторону банд Гульбеддина. В ответ на это другие формирования ИПА развернули активную войну не только против отрядов А. Шаха, но и всех мирных жителей Панджшера.

После нашего ухода А. Шах, не отказавшись от своих планов, вместе с Р. Дустомом создали «Высший Совет Севера», куда входили этнические туркмены, узбеки и таджики, проживающие у южных границ СССР. Еще в ходе войны он высказал мнение, что ни один режим в Кабуле не может существовать без поддержки Советского Союза. Только смерть этого противоречивого человека прервала реализацию его замыслов.

Другим подобным А. Шаху бессменным руководителем крупного бандформирования, действующего в провинции Герат и смежных районах, был Туран Исмаил, который полностью зависел от Ирана.

14 апреля 1988 г. состоялось торжественное подписание Женевских соглашений.

Как известно, войска Советского Союза покинули Афганистан не под давлением каких-либо внешних или внутренних военно-политических обстоятельств, как это было у американцев во Вьетнаме. Нет, хотя к этому событию страна готовилась начиная с 1982 г., а более конкретно и продуктивно – с 1985 г., выполняя соответствующее решение апрельского пленума ЦК КПСС. Практическая реализация этих планов началась в октябре 1986 г. Женевские же соглашения создали международно-правовую базу для вывода наших войск из Республики Афганистан и прекращения вмешательства в ее внутренние дела с территории Пакистана. В качестве гарантов выполнения соглашений выступали СССР и США, а подписали их министры иностранных дел Афганистана и Пакистана. Оппозиция в Женеву не приглашалась. Не признал эти соглашения и Иран. Самый отъявленный радикал Гульбеддин заявил: «Даже если Советы начнут вывод войск, мы все равно будем атаковать». Спрашивается, а какой же был резон воевать за «веру» и против советских «оккупантов»? Выражай удовлетворение уходом советских войск, и у тебя одной серьезной помехой будет меньше при создании исламского «государства» в юго-восточной части Афганистана. Не случайно лидер оппозиционной партии Гилани назвал Гульбеддина выскочкой и неучем16, а отношение к нему А. Шаха нам известно. Последний отрицательно относился ко всем оппозиционерам, а своему шефу Б. Раббани подчинялся формально.

В тексте Женевских соглашений было заложено право СССР и после вывода войск оказывать помощь правительству РА, в том числе и оружием, поскольку к этому обязывал договор от 5 декабря 1978 г. Продолжение экономического сотрудничества с Республикой Афганистан после возвращения домой советских войск было официально обещано М. Горбачевым в упомянутом выше обзорном письме ЦК КПСС от 10 мая 1988 г.: «Конечно, мирное экономическое сотрудничество с Афганистаном потребует от нас значительных затрат. Мы на это должны пойти, тем более что расходы в течение одного месяца на мирное сотрудничество намного меньше, чем затраты на одну неделю военных действий».

Это хорошее по содержанию письмо впоследствии оказалось пустой бумажкой, да и реальная ситуация радикально изменилась.

Первыми нарушителями Женевских соглашений стали американцы. В последующем СССР и США достигли договоренности об одновременном прекращении с 1 января 1992 г. военной помощи правительству РА и мятежникам соответственно. О советских военнослужащих, томящихся в плену у бандитов, в этом документе, как и в Женевских соглашениях, не сказано ни слова.

Заключившие последнее соглашение с США Горбачев и Шеварднадзе сами нарушили женевские договоренности, повернулись спиной к Афганистану, чтобы показать, что они здесь не при чем. А соотечественники – солдаты и офицеры – их не интересовали. А ведь солдаты сами войн не начинают, они гибнут на этих войнах. Горбачев, а затем и Ельцин предали народ и руководство Афганистана, которые поверили нам, рассчитывая на соблюдение Советским Союзом и Россией как правопреемницей СССР договора от 5 декабря 1978 г., Женевских соглашений и озвученного Горбачевым обещания и впредь оказывать помощь своему соседу.

Безумие памяти – самое страшное, что есть на свете. И это не первое предательство Горбачева. Достаточно вспомнить поспешный вывод, напоминающий бегство, советских войск из восточной Германии и предательство в отношении своих партнеров по Варшавскому договору. И этому человеку дали возможность руководить Советским Союзом, который он и загубил.

Упомянутые выше договоренности между СССР и США не привели к ослаблению вооруженного противостояния. Бандформирования накопили к этому времени на своих базах, расположенных в труднодоступных горных районах, достаточно оружия, медикаментов, продовольствия и всего того, что необходимо для ведения боевых действий. Кроме того, им оказывали помощь Иран и арабские страны. Мы же накануне ухода из страны передали афганской стороне трехмесячный запас оружия, боеприпасов, ГСМ и другое военное имущество. По военным меркам, это крохи. После этого республике никто не помогал, хотя Наджибулла за поставляемое оружие готов был платить, в частности экспортом газа из Шебаргана, которым СССР до этого пользовался.

Сегодня в народе еще бытует мнение, что основным организатором возвращения домой советских войск является генерал-лейтенант Б.В. Громов. Не умаляя его значения и достоинств как командующего 40-й Армией, отмечу, что всю работу по планированию этой важной и ответственной военной операции, а также непосредственный вывод войск весьма профессионально и практически без потерь осуществила оперативная группа министерства обороны СССР в Кабуле под руководством генерала армии В.И. Варенникова.

Многие критики предрекали крах кабульского правительства через месяц после ухода из страны русских, однако, как видит читатель, брошенное на произвол судьбы, испытывающее сильную нужду в оружии и гуманитарной помощи, оно не только продержалось больше двух лет, но сумело еще подавить попытку мятежа со стороны министра обороны Ш. Таная. Находясь в крайне затрудненном положении, Наджибулла на основе принципов политики национального примирения пошел на контакты с оппозицией, но время ушло, он остался без поддержки русских, противник это понимал и только усилил военный натиск. В апреле 1992 г. Наджибулла подал в отставку и вместе с семьей укрылся в миссии ООН в Кабуле.

В конце апреля отряды А.Ш. Масуда и А.Р. Дустома вошли в столицу, и началась новая фаза вооруженного противостояния уже между мятежниками: с одной стороны – формирования А. Шаха, с другой – отряды Гульбеддина. Противоречия между лидерами оппозиции нарастали и оказались более глубокими, чем в Пешаваре. А причина все та же: Гульбеддин не признал полномочия Моджаддеди и Раббани, представлявших наиболее умеренное крыло оппозиции. Священная война джихад потеряла всякий смысл, хотя она и раньше его не имела. В новой ситуации, сбросив маску прикрытия, наиболее радикальная часть оппозиции обнажила свою суть – суть обыкновенных бандитов и террористов.

В августе 1992 г. начались новые массированные ракетно-артиллерийские обстрелы Кабула, принесшие столице разрушения, которых не было за все предыдущие годы войны. Число убитых мирных жителей составило более 2000 человек и десятки тысяч раненых. Больше двухсот тысяч граждан покинули Кабул. А теперь позволительно спросить: какая же это оппозиция и кому она в течение не менее девятнадцати лет оппозиционировала? И стоило ли против нее вести боевые действия? Полагаю, что да.

И все-таки Гульбеддин был назначен премьер-министром. Но война все равно не окончилась, а еще сильнее разгорелась.

А теперь, дорогой читатель, давайте вернемся к джихаду. Священная война организуется популярным религиозным деятелем (на Кавказе в XIX в. им был Шамиль, а война носила название газават) и направляется против неверных – это борьба за ислам и шариат. В ней нет просто убитых, нет воинов и каких-либо различий по национальности, это полная толерантность. Погибшие – это мученики за веру (шахиды), сражавшиеся с кафирами (неверными). Все участники джихада назывались моджахедами.

Не подвергая сомнению чувства преданных своей вере афганцев, а таковые и в той войне были, напрашивается вопрос: а вписываются ли приведенные выше составляющие джихада в те военные действия, которые вела оппозиция в лице подчиненных им бандформирований в течение почти двадцати лет? Думаю, что нет. Однако авторы многих статей по Афганистану часто любят употреблять слово «моджахед». Считаю это даже неуместным.

Читатель обратил внимание, что война началась задолго до прихода в Афганистан «неверных». Более того, ни афганцы, ни русские (так они называли всех наших военнослужащих) не могли даже предположить в то время возможность ввода советских войск в их страну.

Что представляла собой оппозиция и какие цели были определяющими в ее действиях, вы знаете. Причинами боестолкновений банд служили в основном разные религиозные убеждения, национальные противоречия, борьба за зоны влияния, терроризм, в том числе в отношении своих единоверцев, – факты уничтожения своих мечетей никак не вписываются в понятие «джихад».

Наконец «неверные ушли», а «мученики» даже ужесточили свои боевые действия, особенно после смены власти, против таких же бандитов, как они сами, с которыми вместе жили в Пешаваре, пользовались одной кормушкой. И после всего этого можно ли называть их моджахедами?

Захватив властные рычаги в государстве, лидеры оппозиции выпукло показали, что ислам не стал для них основой национального примирения и сами они не имеют ничего общего с моджахедами.

Согласитесь, уважаемый читатель, что это нонсенс, когда моджахеды одной исламской партии убивали и продолжали убивать после нашего ухода из Афганистана таких же моджахедов другой исламской партии, одинаковой с ними и имевшей такую же цель.

Сохранив свою политкорректность, оставим предложенное выше наименование этих бандитов как «мятежники».

По данным Института военной истории, одной из отличительных черт последних вооруженных военных конфликтов являлось то, что в большей степени страдает мирное население. «Так, если в Первой мировой войне погибло 5 процентов мирного населения от всех погибших, во Второй мировой войне – 50 процентов мирных граждан, в локальной войне в Корее – 80 процентов, во Вьетнаме – около 90 процентов, то в Чечне – 95 процентов. Это характерно и для локальной войны в Югославии».

Опыт двух компаний на Северном Кавказе показал, что единой военной организации в РФ не существовало, и она в настоящее время создается снова.

Прошли годы со времени нашего военного присутствия в Афганистане. Напрашивается вопрос, а не зря ли Советский Союз оказывал экономическую, а затем и военную помощь своему южному соседу? Ответ: не зря. Мы прежде всего защищали свое отечество, и эту свою задачу выполнили. В нашем, как говорили раньше, «мягком подбрюшье», на месте государства с феодальным строем с помощью советских специалистов было построено новое, более цивилизованное, по сравнению с прежним, общество, более дружественное и надежное, с боеспособной армией, представлявшей собой прочный барьер на пути проникновения в наши южные республики международного терроризма и радикального исламизма.

Так, если бы мы не оставили на произвол судьбы правительство Наджибуллы, то обстановка не позволила бы созданному под давлением Пакистана «Исламскому союзу северных народов Афганистана» (руководитель Азад Бек), поставившему задачу «освободить советских мусульман» и «создать свободный Туркестан (из государств Средней Азии)», развязать в 1992 г. кровавую гражданскую войну в Таджикистане, в ходе которой мы опять понесли потери17. К этому союзу подключился и А. Шах. Развитие событий в Таджикистане происходило по сценарию, апробированному в Афганистане.

Именно такой наш уход из поверившей нам страны, а затем искусственный развал СССР повысили степень угрозы южным границам России. Сегодня республики Средней Азии находятся в фокусе внимания США, стран НАТО и исламских фундаменталистов.

В феврале 1990 г. английская газета «Индепендент» сообщила, что МИД Великобритании решил закрыть доступ общественности к документу пятидесятилетней давности, содержащему планы проведения спецслужбами кампании по дестабилизации положения в южных советских республиках. Сроки давности истекли. Но секретность документа продлена еще на двадцать пять лет. Газета выдвинула предположение, что «агенты, провокаторы Англии, ЦРУ имеются там и сегодня».

В конце того же года в г. Намангане состоялся конспиративный съезд мусульман-ваххабистов. Согласно принятому решению, они должны начать борьбу за захват власти в Средней Азии. При этом акцент сделан на Россию как главного врага ислама. Наконец, в настоящее время находится в поисках источников финансирования «исламское движение Узбекистана», некоторые боевики которого одновременно сотрудничают и с «Талибаном». Как отмечает сотрудник национальной службы безопасности Узбекистана Н. Атакулов, им все равно, на кого работать, лишь бы платили деньги. Эта особенность была характерной для оппозиции в Афганистане, а сегодня – для боевиков в Сирии.

Мы также сорвали планы США, Пакистана и Ирана по расслоению Афганистана и созданию на его территории в северных и юго-восточных провинциях отдельных исламских государств во главе с наиболее амбициозными руководителями бандформирований (Х. Гульбеддин и А. Шах), что усилило бы напряженность на южной границе России. Военное присутствие в Афганистане показало, что агрессивные планы США и Пакистана, значительные и постоянные вливания вооружения и денежных средств, помощь и прямое участие иностранных советников и агентов спецслужб (США, Англии, Франции и других стран) в подрывной деятельности против Республики и частей 40-й Армии, запущенный на территории Пакистана конвейер по подготовке боевиков – все это оказалось тщетным.

Нынешнее присутствие войск НАТО в стране, да еще в окружении талибов, это несколько другая ситуация, чем та, которая могла быть после 1979 г., когда политические условия общества определяли хорошо прикормленные друзья Америки – бандформирования под эгидой Пакистана.

Наше участие в Афганской войне было затратным делом, но экономику Советского Союза оно не подорвало. Великая и промышленно развитая страна, с большим объемом валового продукта, имела достаточно мощный экономический и военный потенциал, чтобы обеспечить свою безопасность.

После возвращения советских войск домой центральная власть в Кабуле, все силовые структуры продолжали функционировать и успешно противостоять внутренней и внешней угрозе. И не вина наших солдат и офицеров, что правительство Наджибуллы оказалось предательски брошенным, а правопреемник СССР Россия серьезно и надолго подорвала свой авторитет в глазах мусульманского мира.

Заявляя об этом, я не претендую на оригинальность. Подобная оценка неоднократно подчеркивалась на разного рода конференциях по Афганистану в выступлениях ответственных военных людей. Еще раньше начальник разведывательного управления КГБ СССР Леонид Шебаршин в газете «Коммерсант» от 13 февраля 1999 г. корректно сказал, что «признание Россией афганской оппозиции нанесло кабульскому правительству смертельный удар», а «политический уход из Афганистана был трагической ошибкой», предвосхитив заявление на эту тему премьер-министра Англии в 2004 г. Участникам же боевых действий в Афганистане некого стыдиться и не за что оправдываться. Участие в той войне, в том числе против сил, направляемых извне, нельзя расценивать иначе, как честно и добросовестно выполненный долг перед Родиной и народом.

Любопытен в этом отношении взгляд западных экспертов в отношении военнослужащих, прошедших Афганистан. «Даже с учетом данных «сопротивления» (мятежников) уровень дезертирства в Афганистане составлял всего 1-1,5 процента от уровня дезертирства в советских войсках во время Великой Отечественной войны». Они отметили самоотверженность, мужество и боевое мастерство, присущее советским военнослужащим в Афганистане. По их выводам, наш солдат был надлежащим образом обучен для участия в самых сложных боевых операциях. В то же время они обратили внимание на тот факт, что «афганцев» не могло удовлетворить абстрактное оправдание нахождения советских войск в Афганистане выполнением интернационального долга. Полагаю, что читатель, ознакомившись с содержанием представленного на его суд материала, согласится с тем, что воины-«афганцы» не только заслуживают, но и готовы подхватить эстафету у участников Великой Отечественной войны в деле гражданско-патриотического воспитания молодежи.

Перелистывая страницы истории последнего десятилетия, следует заметить, что ни власть Талибана, а затем присутствие войск НАТО не способствовали укреплению политической стабильности в Афганистане. Более того, увеличение численного состава коалиции во главе с США не привело к успехам в борьбе с талибами, а постоянно совершаемые военные ошибки, снижение жизненного уровня населения, отсутствие эффективной центральной власти сделало их положение далеко не завидным. Как сказал в свое время «великий кормчий» Китая: «Со штыками можно сделать все. На них только неудобно сидеть».

Оглядываясь сегодня назад и вспоминая свою службу, анализируя отдельные ее этапы, я вновь и вновь возвращаюсь мысленно в Афганистан, в ту непростую действительность. Те годы, что я находился там, кажутся мне наиболее яркой частью моей военной биографии. Уж слишком она была насыщена напряженными моментами, нелегким трудом, соответствующим той обстановке, и порой драматическими событиями. Вместо предусмотренных первоначально двух лет я провел в Афганистане пять лет! Однако я думаю, что годы эти не прошли зря, и приобретенный опыт работы в восточной стране будет востребован молодыми чекистами. Полагаю, что не один я так думаю.

С большим удовлетворением ясно представляю себе своих ближайших коллег, всецело отдававших себя работе. Хочу отметить их всегда объективное и разумное мышление, опыт при рассмотрении сложных в оперативном отношении дел, энергию и постоянную боевую и трудовую готовность. Я очень им благодарен. Среди них полковник Валерий Викторович Кез, активный участник боевых действий, отвечавший за них в масштабе всех особых отделов армии; подполковник Виктор Петрович Васильев, ответственный за контрразведывательную работу и ее качество во всех подчиненных органах; капитан Михаил Васильевич Золотцев, начальник розыскного спецподразделения, какого мы не знали после окончания Великой Отечественной войны; майор Женис Каиржанович Рыспаев, организовавший в свое время закордонную разведывательную работу; подполковник Сергей Павлович Плешаков, чутко относившийся к людям и очень профессионально работавший с кадрами.

На фоне особого отдела армии слева направо: заместитель начальника полковник В.В. Кез, М.Я. Овсеенко, заместитель начальника полковник Г.Н. Красоченков, помощник по кадрам подполковник С.П. Плешаков. Кабул, 1986 г. (Из архива М.Я. Овсеенко)

Эти товарищи и не упомянутые мною многие другие достойные сотрудники, начальники особых отделов дивизий, бригад, отделений делали все, чтобы военная контрразведка, особенно в ходе боевых операций, выглядела не карательным, а необходимым и уважаемым органом.

Прошло уже двадцать пять лет со времени окончания боевых действий в Афганистане с нашим участием. В стране изменился общественно-политический уклад. Тем не менее подавляющее большинство сотрудников особых отделов, сохранив свои морально-нравственные и профессиональные качества, успешно продвигались по службе, а после увольнения в запас, уйдя в отставку, не растерялись и, как правило, находили достойное применение своим знаниям, способностям и энергии.

В новом для них положении они продолжают способствовать повышению авторитета органов ФСБ России. Так, Герой Советского Союза Б.И. Соколов после службы в ДРА был направлен на заграничную работу, ныне является заместителем начальника Академии ФСБ России; М.В. Золотцев дослужился до начальника особого отдела по Северо-Кавказскому военному округу;

В.П. Васильев до увольнения со службы по возрасту был заместителем начальника ГУВД по г. Москве и Московской области, в настоящее время является руководителем Главного управления госрезерва по Центральному федеральному округу Российской Федерации; В.В. Кез, генерал-лейтенант, ныне является ответственным сотрудником Газпромбанка; майор Ж. Рыспаев стал заместителем председателя службы национальной безопасности Казахстана и директором внешней разведки своей республики, а уйдя на пенсию, продолжает трудиться в народном хозяйстве. Заслуживают глубокого уважения бывшие участники боевых действий в Афганистане, работающие ныне в коммерческих структурах: подполковник Владислав Михайлович Иванычев, одновременно принимающий активное участие в работе общественной организации военных контрразведчиков; подполковник Владимир Иванович Матросов; подполковник Иван Федорович Артемьев; подполковник Николай Иванович Даниленко; полковник Олег Игоревич Карама и многие, многие другие.

В заключение отмечу, что автор этих строк, хотя и пробывший в Афганистане на ответственных должностях с небольшими перерывами пять лет, не претендует на безусловность своих выводов и всеобъемлющий охват проблем, связанных с советским военным присутствием в этой стране, но в то же время имеет моральное право надеяться быть услышанным. В завершение своего труда хочу склонить голову перед всеми павшими в ходе боевых действий в Афганистане, умершими в результате полученных ранений, болезней, характерных для того региона, и выразить сердечную признательность живым за их честное и добросовестное исполнение воинского долга по защите южных рубежей нашей Родины.

Главная мечеть Кабула

Полевое размещение особого отдела КГБ СССР по 40-й Армии. 1980 г.

Перевал Саланг

Задержанные в ходе боевой операции члены бандформирования. Провинция Герат, 1981 г.

Начальник политотдела армии полковник Захаров (слева) и М.Я. Овсеенко на высоте 1990 метров над уровнем моря у плавательного бассейна с прозрачной проточной водой, поступающей самотеком с гор, находящихся более чем в двух километрах от ресторана, в то время бездействующего. Кабул, 1987 г.

После боевой опреации. В первом ряду слева направо: командующий армией генерал В.Ф. Ермаков, Маршал Советского Союза С.Л. Соколов, начальник ПГУ КГБ СССР генерал В.А. Крючков, руководитель представительств КГБ в ДРА генерал Г.И. Калягин, полковник М.Я. Овсеенко. Кишлак Руха, Панджшер, июнь 1984 г.

Прием в посольстве СССР в Афганистане. Слева направо: военный атташе полковник В.Т. Сень, командующий 40-й Армией генерал-лейтенант В.П. Дубынин, член Военного совета генерал-майор В.Г. Щербаков, М.Я. Овсеенко, заместитель командующего генерал-майор Г.Г. Кондратьев. Кабул, 1987 г.

М.Я. Овсеенко (слева) у гаубицы

Слева направо: М.Я. Овсеенко, командующий В.П. Дубынин, заместитель министра иностранных дел СССР Ю.М. Воронцов, посол СССР в ДРА П.П. Можаев, член Военного совета В. Г. Щербаков, сотрудник советского посольства, Главный военный советник генерал-полковник В.А. Востров, руководитель представительства МВД СССР в ДРА генерал-майор А.М. Логвинов. Кабул, 1986 г.

Перед встречей с источниками из числа мятежников. Панджшер, май 1987 г.

На фоне дворца Тадж-Бек. Справа налево: М.Я. Овсеенко, командующий 40-й Армией генерал-лейтенант В.П. Дубынин, заместитель министра иностранных дел СССР Ю.М. Воронцов, начальник политотдела Армии В.Г. Щербаков, посол СССР в ДРА П.П. Можаев, сотрудник посольства. Кабул, 1986 г.

Слева направо: начальник Генерального штаба ННА Афганистана, начальник особого отдела 40-й Армии М.Я. Овсеенко, министр МГБ ДРА Якуби, главком войск южного направления М.М. Зайцев, член Военного совета В.Г. Щербаков, посол СССР в ДРА П.П. Можаев, министр обороны Вооруженных сил ДРА Н. Мухаммед. Кабул, 1986 г.

Очередная годовщина военной контрразведки Вооруженных сил ДРА. Слева направо: советский советник А.Ф. Некрасов, М.Я. Овсеенко, начальник военной контрразведки Хиссамуддин с сыном, советский советник А.В. Новожилов и другие ответственные должностные лица. Кабул, 1984 г.

Сотрудник особого отдела 40-й Армии П.А. Быков с помощниками-афганцами. Октябрь 1982 г.

Кабинет в летней резиденции короля Афганистана Захир Шаха. Справа смотритель дворца. Джелалабад, 1982 г.

Пригласительный билет М.Я. Овсеенко. Из архива

Из архива М.Я. Овсеенко

Из архива М.Я. Овсеенко

Из архива М.Я. Овсеенко

Пропуск М.Я. Овсеенко в советское посольство. Кабул, 1982 г.

Городок особого отдела армии. Справа налево: начальник 2-го отдела 3-го Главного управления военной контрразведки генерал-майор Г.С. Аксенов, начальник отдела по ВВС этого же управления генерал-майор С.А. Степанов, заместитель начальника 3-го Главного управления генерал-лейтенант Б.А. Еронин, М.Я. Овсеенко, советник при военной контрразведке ВС ДРА генерал-майор А.В. Новожилов, заместитель начальника Особого отдела армии полковник Г.Н. Красоченков, начальник особого отдела по ВВС ОКСВ в ДРА полковник В.Г. Ткаченко. Кабул, 1986 г.

Слева направо: А.И. Шершнев, М.Я. Овсеенко, А.Н. Петров, В.Г. Щербаков, К.Ф. Катушев, В.П. Дубынин, П.П. Можаев. Кабул, 1987 г.

Партийный билет члена антиправительственного «Исламского общества Афганистана»

В ноябре 1987 г. Лойя Джирга (высший совет) избрала Мохаммада Наджибуллу президентом на 7 лет и убрала из названия страны слово «демократическая». Таким образом, государство стало именоваться Республика Афганистан.

Генерал-майор А.А. Ляховский в период своей службы в Афганистане с 1987 г. был членом оперативной группы министерства обороны СССР, руководимой генералом армии В.И. Варенниковым.

СЕНТО – организация Центрального договора. Военно-политическая группировка на Ближнем и Среднем Востоке. Создана по инициативе США и Великобритании в 1955 г. в составе Великобритании, Турции и Ирака (вышел из организации в 1958 г.), Ирана и Пакистана. В 1979 г., после выхода из организации Пакистана и Ирана, правительство Турции выступило с инициативой о прекращении действия СЕНТО, так как он фактически утратил свои функции.

В 1893 г. по предложению главы Британской пограничной миссии – секретаря по иностранным делам Британской Индии М. Дюранда была обозначена граница с Афганистаном, получившая название «линия Дюранда». Она разделила пуштунские племена на две части. В последующем ни одно правительство Афганистана не признавало ее в качестве государственной границы, считая, что это будет национальным предательством.

Россия (СССР) в локальных войнах и вооруженных конфликтах второй половины XX века / Авторский коллектив: В. А. Яременко (руководитель), А. Н. Почтарев, А. В. Усиков. Под ред. В. А. Золотарева. – М.: Кучково поле; Полиграфресурсы, 2000. 576 с. (Институт военной истории Министерства обороны Российской Федерации; Международная Академия наук о природе и обществе; Российская Академия естественных наук).

В приграничных районах Афганистана провинции Герат местные жители, как и иранцы, исповедуют ислам шиитского толка.

Разговор велся через переводчика в Кабуле – референта главного военного советника генерал-лейтенанта Л. Горелова. Записал Б. Бацанов.

Хазарейцы – народ, проживающий в западной части Афганистана и в Иране. Вероисповедание – ислам.

Исламский Союз освобождения Афганистана отделился от ИПА – Исламской партии Афганистана.

Лидер исламского Союза за освобождение Афганистана (ИСОА) А.Р. Саяф, теолог по образованию, характеризовался как коварный и жестокий человек, авторитетом среди других лидеров оппозиции не пользовался. В 1974 г. арестовывался Даудом за антиправительственные выступления. В Пакистане имел свой бизнес. 204

Фамилии некоторых военнослужащих изменены.

Позже эта аббревиатура была заменена на ОПА – Отряды пропаганды и агитации.

Следственным сектором руководил полковник Тарас Владимирович Дерень. После выхода на пенсию был прокурором в Псковской области. В настоящее время проживает там же.

Из интервью Героя Советского Союза А.П. Солуянова. – «Аргументы и факты», № 1 от 7 января 2015 г.

Вывоз изумрудов, лазурита и прочих драгоценных камней, опиума давали А. Шаху возможность избегать крупных денежных займов. Военную и финансовую помощь он получал, в основном, от арабских стран и Китая.

Гульбеддин в 1972 г. был отчислен с первого курса Кабульского университета.

Только в 1992 г. в результате межнациональных конфликтов на территории бывших советских республик погибло белее 150 000 человек.