В наше время стало трудно рассказать историю с начала до конца, потому что мы толком не знаем, где начало, а где конец. У рассказчика Адама Ведеманна в этом отношении есть очень хороший прием. Начинает в каком-нибудь поезде или автобусе, иногда на велосипеде, а заканчивает после того, как приедет куда-нибудь, причем не обязательно, что на том же самом транспорте, на котором начал путь.

Впрочем, и в так называемой середине мы сталкиваемся со многими неудобствами. Нас волнует, как говорит Ведеманн в «пяти коротких вещицах» сборника «Где собака зарыта» (Сэнк Пес Брэв. Варшава, 1998)[1], огромная потребность «рассказать наконец все себе самому по порядку». Каждое слово здесь на своем месте: «наконец», «все», «себе», «по порядку». И оказывается, что эта простая задача невыполнима. О себе самой могу сказать, что, когда я собираюсь внутри себя выстроить некое повествование, наверняка быстро засну, измотанная постоянными уходами в какие-то боковые ответвления и невозможностью удержаться «в главном русле». Я вынуждена также признать, что много раз мне случалось читать разнообразные не удовлетворяющие меня пересказы «Контракта художника» Питера Гринуэя и также многократно обращаться к моей — известной знанием тысячи и одной фабулы — приятельнице, пани профессор Марии Жмигродской, с просьбой рассказать мне, о чем этот фильм, но все как-то не получалось. Мне тогда казалось, что помехой были некие внешние причины: то вдруг звонил телефон, или кто-то стучал в дверь, или надо было прервать рассказ ради чего-то срочного. После чтения Ведеманна я вижу, что дело тут более глубокое, внутреннее, ибо, когда мы пытаемся пересказать собственную или чужую жизнь, «события начинают коварно выказывать какие-то фальшивые личины или прятаться по незадействованным частям мозга, и разве что гипнозом каким можно их оттуда выманить». Далее автор строит невыполнимые планы привлечения гипнотизеров для добычи событий из этих закрытых шахт.

У Ведеманна появляется не только «потрясающее богатство абсолютно самых важных вещей», но и «бардак», «помойка» и тому подобное. Предотвратить окружающий хаос должно соединение событий в цепочки, принудительное сцепление, комбинирование смыслов последующих событий, хотя, как пишет автор, «порой даже невооруженным глазом видно, что какие-то звенья, насильно притянутые друг к другу и связанные проволокой или просто ниткой, неизбежно разорвутся при очередном рывке нашего поглупевшего существования». Гомбрович подошел к аналогичной дилемме в «Космосе» очень драматично: «Не получится у меня рассказать это… эту историю… потому что я рассказываю ex post. […] А как рассказывать не ex post! Что же, значит, ничто никогда нельзя адекватно выразить, передать в его анонимном становлении, никто никогда не сумеет передать клокотание рождающегося момента, как оно есть на самом деле, и мы, рожденные из хаоса, никогда не сможем с ним соприкоснуться, только взглянем, как уж под взглядом рождается порядок… и форма». В «Космосе» из этой навязчивой идеи возникает «усиленное ощущение знаковости мира, видение во всем преднамеренного двуличия людей и вещей» (З. Лапиньский).

Иначе справляется с этой задачей Ведеманн. Если у него не получается — по выявленным выше причинам — рассказать какую-либо историю, ведь «всегда к ней что-нибудь нового да и припомнится, так, как будто ее вообще пока не рассказывали», тогда из нее надо сделать «некую Очень Важную Историю», и тогда она внутри рассказчика скукожится, захиреет и испустит дух. С помощью придания смысла достигается лишение значения: назойливые «высшие смыслы» перестанут приставать.

Возвращение приватности, достигаемое с помощью раскрытия субъективного генезиса событий, происходящих только в поле опыта повествующего «я», имеет свою цену. Ею является сопряжение со случайностью. Программная «случайность» Рорти подразумевает необходимость смириться с фактом собственной конечности. Нет никакого «постижения мира» в платоновском смысле (постижения вне времени, в рамках некоей постоянной неизменности Идеи). Для Делёза ницшеанские сумерки богов — это осознание того, что не существует ни оригинала, ни копии, ни привилегированной точки зрения, придающей Смысл, нет возможной иерархии. Остается беспрестанно обновляемое описание действительности собственными, исключительно собственными словами. Ни одно из описаний не может претендовать на абсолютную истинность, отсюда скрытая в нем внутренняя ирония. В тексте «Сэнк Пес Брэв — автореферат» («Ех Libris», специальное издание от декабря 1999) Ведеманн подчеркивает, что у него все время речь идет о непонимании, которое является «неизбежным следствием всех попыток общения».

Сам Гомбрович хотел назвать «Космос» «романом о становлении действительности». В «Дневнике» он написал в связи с этим: «Какие же [бывают] приключения, авантюры с действительностью, когда она пробивается из тумана». Он называл «интеллектуальными обочинами» проступающие в это время «аналогии, противопоставления, симметрии». Его больше тянуло к другому: «Возникновение боковых ответвлений… темных ям… заторов… преграды… омуты… повороты». В первом варианте начала «Космоса», появившегося на страницах парижской «Культуры» в 1962 году, Гомбрович писал: «за первой волной шли другие, бесконечность вещей и фактов, обступающих со всех сторон и отвлекающих, с которыми я не мог справиться». Несколько раз он возвращался к знаменательному определению: «жужжащий рой явлений», «своеобразное созвучие, жужжание роя». Может быть, догадывается Гомбрович, «в праначале времени было двукратное восприятие. Оно определяло направление в хаосе и являлось началом гармонии». Двукратное восприятие, поскольку происходило возвращение к некоему замеченному явлению, которое благодаря этому начинает выделяться и становится навязчивой идеей. Может быть, сама действительность «по сути своей навязчива, маниакальна»? В лоне хаоса события каким-то образом разрастаются, впадают в резонанс друг с другом и вступают в связь. «Жужжание роя» является здесь удобной метафорой. Бялошевский заботился о том, чтобы переписать «с фактичности на выразительность».

В книге «Где собака зарыта» Ведеманн отмечает несколько странных закономерностей в стремлении неуклюже упорядочивать события. Например, упорное внушение себе предчувствия, что сейчас должен кто-то встретиться, и действительно, этот некто встречается, впрочем… «может, это предчувствие и существует, но как-то трудно было бы его отделить от обычных мыслей». Или молитвы, так называемые моления о ниспослании, исполняются как собственная противоположность, но этого не замечают, коль скоро ум «имеет тенденцию выискивать как можно большее количество исполнений». И так далее и тому подобное. В помещенном в книге Ведеманна «Вездесущность порядка» (Краков, 1997) рассказе под названием «Святой Витольд, молись за нас» герой из чистой злости (потому что перед этим он был захвачен абсолютом музыки Лютославского) говорит о творчестве своего идола следующее: «В результате мы окажемся подвешенными в этой всеобщей красоте как в безвоздушном пространстве». Мариан Сталя удачно подметил здесь отступление от способа мышления, «явно апеллирующего к классической метафизике платоновского типа», или, может быть, бегство «от устойчивых форм, от самой идеи устойчивости и неизменности» (Неустойчивые формы существования // Тыгодник повшехны. 1998. № 12).

Истинной темой прозы Ведеманна являются случаи из жизни случайной субъективности. Они часто происходят в пространстве, особым образом выстроенном с помощью литературных «кубиков», которые Ведеманн использует в собственных целях.

С первого же рассказа в книге в глаза бросается «мистический опыт». Героиня «Элиады, бергмановского рассказа» (что это, ассоциация уменьшительного имени героини — Эля — с Элиаде и «Илиадой»?), «сокрытая и недосягаемая в кабинке» туалета в кафе, переживает кризис ценностей, за которым следует мистический опыт. «Созерцательное вглядывание» в тусклый свет, отражающийся в металлической ручке уборной, приводит к радостному растворению в вечности. Здесь-то, чем-то напоминая античных богов, пани Эльжбете является Господь Бог собственной персоной — «она видела Его насквозь, во всей Его голой, с позволения сказать, божественности». Вот оно что: это Бог оголен, а не мистик. Мистический опыт сопряжен также и со сном, описанным в «традиционном рассказе», названном «Резкое ухудшение слуха». Рассказчик, хоть он все время находится на борту попавшего в шторм корвета, одновременно своим взором поднимается все выше и все большее водное пространство охватывает своим взглядом сверху. Он находится на «жуткой границе» между пребыванием на борту парусника и рассматриванием его с большой высоты. Это все опыт чуждости/отчуждения, окрашенный, разумеется, соответствующей иронией, которая часто прибегает к внедренным в нашу литературу Бялошевским средствам столкновения высокого с обыденным. Особенно это заметно в многочисленных описаниях прослушивания музыки, пересыпанных юмористическими эпизодами, представляющими, например, стук не со стороны соседки слева, «ведущей с нами беспрестанные музыкальные войны», а со стороны двери, за которой на самом деле стоит «Ярекова баба — Малгоська. Ну я начал вроде как оправдываться, что, дескать, кто-то раньше гвоздь забивал и поэтому я не был до конца уверен».

Однако значительно сильней воздействуют переживания страха и отчуждения, являющиеся продолжением линии прозы Гомбровича. Это отнюдь не фрейдовская Unheimlichkeit, как того хочет Марек Залеский в рецензии на «Вездесущность порядка» (Res Publica Nowa. 1998. Июль — август), а скорее дурнота, охватившая Рокантэна Сартра при виде каштанового дерева. Юзя в «Фердыдурке» во время бегства из города переживает страшное отчуждение в отношении природы: «Налетел ветер, закачались деревья, зашелестели листья, и один из них, на самой верхушке, беспощадно выставленный в пространство, привел меня в ужас». «Наше положение в космосе», как говорил Гомбрович, просто ужасно.

В «Польских воспоминаниях» Гомбрович описывает странный случай с собакой, которая гуляла где-то ночью, а потом забралась к нему на постель и улеглась в ногах. Собака была прекрасно известной ему «благородной дворнягой», но Гомбрович наделил ее «дьявольской сутью» из старинных романов о явлении дьявольского духа под видом собаки. Правда, рассказчик «Капитана» довольно быстро, после приступа страха из-за того, что «дверь сама открывается и кто-то (невидимый) сквозь нее проходит», узнает старого спаниеля Фитцджеральда. Однако происходит нечто ужасное: «Фитцджеральд принялся издавать звуки, подходившие никак не собаке, а скорее ребенку, который только учится говорить». Ситуация не позавидуешь: «Я тут спать хочу, а это грязное животное сидит возле постели моей и лопочет, видать, все одно и то же». Может, то, что в «интертекстуальном» «Пуделе», возникшем, как утверждает автор, из «духа дадаистской игры», из абсурдистской игры словами? Что ни говори, а пудель, как известно из «Фауста», существо демоническое.

В финале «Резкого ослабления слуха» мы узнаем, что мы скованы одной цепью, вынужденно солидарны с рассказчиком, напуганным сном? реальной опасностью? опасностью, увиденной во сне? «Сюда я привел вас, здесь вас и оставляю. Дальше хода нет. У вас нет другого выбора — вы должны остаться со мной, здесь. Или как-то мне поможете или же готовьтесь к тому, что грядет и что рождается там, в той тишине, к ужасному, таинственному. Будем переживать это вместе». Самое страшное приключение рассказчика — это когда он думал, что в душевой кабинке находятся два человека, но был один, который вышел, а кабинка оказалась пустой. Самое главное переживание Бааты-Беаты — это то, что мать ночью засунула ей палец в рот. Страхи Гомбровича и Бялошевского оказываются страхами Ведеманна.

Наверное, самый главный рассказ в сборнике — «Капитан» — повествует об удачной-неудачной встрече. Сначала письма после каникул, «никогда не попадающие в десятку, но так замечательно все пускающие побоку». При условии откровенности снимающие проблемы — «болезненные или даже просто беспокоящие, смущающие и воняющие». Пускание всего побоку становится также результатом реальной встречи реальных людей. После совместного исчерпывающего вызывания духов, в том числе и духов живых знакомых, происходит вялое прощание:

«Мы вышли на какую-то маленькую площадь, поросшую травой, с парой скамеек по периметру […]

— Здесь я прогуливала уроки, — неожиданно сказала Баата. […]

— И чем ты занималась, когда прогуливала уроки?

— Просто сидела здесь.

И это было все, что мы сказали друг другу. Час худо-бедно пролетел».

М. Янион

Волей-неволей пришлось открыть глаз, а открыв, взглянуть вверх. И была там ночь. В таком случае, подумалось Ему, день должен находиться где-то внизу. Ибо был Он Господом Богом, что в который уж раз с трудом осознавал. Из двух зол все-таки лучше день, снова подумал Он. Люди тогда на меня молятся, приятно посидеть утречком в каком-нибудь костеле. Или хотя бы в часовне. Места все такие славные, такие приятные. И чистые. «И как это Тебе не наскучит», — подал голос Сатана. Господь Бог давно уже научился не обращать внимания на Сатану, но на этот раз Он подумал: если и дальше так пойдет, то я перестану отличать голос Сатаны от своих собственных мыслей, — и быстро направил взор вниз.

День выдался ненастный, к тому же праздничный. Каждый раз пани Эльжбета отмечала, что не любит, ну просто не любит — и в этом нет никакой ложной аксиологии — чувствует какую-то врожденную антипатию к таким дням, когда автобусы отстаиваются в парке, магазины не работают, а Господь Бог отдыхает. Ничего себе отдыхает, вздохнул всуе мысленно упомянутый Господь Бог, ибо в этот самый момент заметил, что на улицах становится все больше людей с маленькими (какое счастье, вздохнул Господь Бог) корзиночками в руках, и каждая корзиночка покрыта белой кружевной салфеткой. Белизна салфеток постепенно темнела под каплями дождя. «Вот взять бы да объявить, что в дожде меня столько же, сколько и в святой воде, — размечтался Господь Бог. — Да послать бы Матерь Божью к каким-нибудь детишкам, чтобы она открыла им эту истину. Она ведь так любит детей». «И опять станет уговаривать: почему бы нам еще детишек не завести?» — встрял Сатана, чем сильно смутил Господа Бога. «Что ж, дети они и есть дети, — подумал Господь Бог, — думают, что мир можно изменить. Что его можно разобрать на части, а потом обратно сложить и что станет лучше. А в результате — ненужные разочарования. И прекрасные ненужные книги. Слишком много слов в этих книгах, — подумал Господь Бог, — всего слишком много». — И тут же принялся обдумывать очередную книгу, в которой Он наказал бы все свои ранее написанные книги сжечь. Но тут же этой мысли испугался.

Тем временем пани Эльжбета, от которой Господь Бог на секунду отвлекся, поддалась искушению и подошла к случайно попавшемуся на пути телефону-автомату. У нее как раз оказалась не использованная до конца карта. «Что мне делать одной в чужом городе, причем в праздник», — подумал за нее Сатана, и она принялась бойко набирать семизначный номер пани Дарьи. «Тебе повезло, — сказала пани Дарья, когда подруги поздоровались, — если бы ты позвонила двумя минутами позже, то не застала бы меня». — «И что бы мне позвонить двумя минутами позже», — с сожалением подумала пани Эльжбета. Договорились встретиться в привокзальном кафе, чтобы пани Эльжбете было недалеко. «У тебя что, пересадка?» — спросила пани Дарья перед тем, как повесить трубку, и пани Эльжбета ясно поняла, что не стоило звонить. Но не выставлять же себя дурочкой. «Договорились, значит, пойду», — подумала она, а Господь Бог пришел к болезненному выводу, что в данной ситуации Он бессилен. Вспомнил об ожидающей Его вечером трехчасовой литургии Страстной Субботы и сразу почувствовал усталость. «Опять будут петь о погребенных под водой египтянах, — подумал Он. — Какое им до этого дело, ведь столько веков минуло». — «Как тебе не стыдно», — захихикал Сатана. «Ничего, я всемогущий, а значит — могу позволить себе и устыдиться, — отрезал Господь Бог. — Не в пример тебе». — «Какой там всемогущий (в голосе Сатаны послышалась издевка), небось уж и дождь не сумеешь как следует остановить». На что Господь Бог, не говоря ни слова, остановил дождь.

Впрочем, это последнее мало чем помогло пани Эльжбете, только что вошедшей в кафе и смотревшейся в зеркало, что висело между гардеробом и туалетом. «Выгляжу как мокрая курица», — подумала пани Эльжбета и, очень этим обстоятельством расстроенная, села за первый попавшийся столик у окна. Официантка, казалось, не замечала ее появления, что даже было бы пани Эльжбете на руку, если бы не три вазочки с недоеденным мороженым, наличие которых на столике слегка раздражало ее. Наконец, преодолев себя, она с вежливой робостью обратилась к вертящейся как юла особе в черном:

— Вас можно просить?

— Вы хотели что-то заказать? — любезно осведомилась официантка.

— Пока нет, спасибо, я жду подругу, — вежливо ответила пани Эльжбета.

— Просто так сидеть в кафе и ничего не заказывать нельзя, вы должны что-нибудь заказать, — заявила официантка, — а плащ, пожалуйста, сдайте в гардероб, в пальто не обслуживаем.

— Но когда я вошла, там в гардеробе никого не было, — пыталась оправдаться пани Эльжбета. Она оделась легко, и ей казалось, что без плаща будет холодно.

— Как это — никого? Одежда не висела? Гардеробщица, видимо, отлучилась в туалет, — затараторила официантка, расплываясь во все более доброжелательной улыбке, а тем временем, не замеченная пани Эльжбетой, появилась пани Дарья, чтобы захватить подругу врасплох нежным поцелуем в щечку.

— Привет, Эля, — сказала пани Дарья, — что сидишь в мокром плаще? Давай, помогу снять его (и вот снятый пани Дарьей с пани Эльжбеты плащ висит, переброшенный через спинку третьего стула из стоявших у их столика).

— Понимаешь, я только что пришла, — снова стала оправдываться пани Эльжбета и сразу же обозлилась на себя за то, что оправдывается. Пани Дарья выглядела потрясающе. На голове свеженький перманент, на самой — весенний, прямо с иголочки костюм. Как же так получается, подумала пани Эльжбета, что люди всегда знают, что надеть и что с собой захватить. Как у нее так получилось, что совсем не промокла?

— Слава богу, дождь перестал, а то я напрочь забыла о зонтике, — сказала пани Дарья, когда обе уже сделали заказы. — Ты, я смотрю, тоже (она бросила небрежный взгляд на плащ пани Эльжбеты).

— Стоит мне взять зонт, дождь ни за что не пойдет, — грустно улыбаясь, сказала пани Эльжбета.

— Значит, ты должна постоянно иметь его при себе, — сказала пани Дарья, улыбнувшись своим словам будто чему-то забавному.

Пани Эльжбета не послала ей ответной улыбки. Ах, если б только зонт, подумала она. Вот надеваю я солнечные очки, и день сразу же становится пасмурным, а у меня, как назло, нет кармана, чтобы спрятать их. Или, например, случится вынуть из сумки чтиво, так потом в автобусе все читают какую-нибудь макулатуру, а я вынуждена им завидовать. Не говоря уже о том, во что выливается мой поход на почту. И так каждый раз. Всегда чего-нибудь да не хватает.

— Что новенького? — удивила пани Эльжбету своим вопросом пани Дарья. — Так влетаешь сюда и вылетаешь, что просто улет. — Пани Дарья непроизвольно улыбнулась спонтанно родившемуся каламбуру.

— Так ты говоришь, дождь перестал? — спросила пани Эльжбета с какой-то игривой усмешкой.

Мгновение пани Дарья сохраняла на лице растерянную улыбку, чтобы сменившая ее печаль показалась еще горше.

— Нет, Эля, теперь я говорю серьезно. Не могла бы ты как-нибудь приехать сюда на несколько дней? Что тебя так держит в этой твоей дыре?

— Что держит? Скорее я держусь за нее. Меня притягивает ее дырявость, — ответила пани Эльжбета (не сумев на этот раз сдержать легкой иронической улыбки). А если не приезжаю, значит, не могу. Не следует подозревать людей в наличии злого умысла.

— Тогда зачем ты вообще звонишь мне, договариваешься? (в глазах пани Дарьи появилось какое-то отчаяние).

— Может быть, хочу встретиться с тобой, — заметила пани Эльжбета, уже не веря в свои слова.

— И что дает нам такая встреча?

— А что она должна дать?

— Что мы вообще в состоянии рассказать друг другу за эти двадцать минут?

— Наверняка больше, чем кто другой за двадцать часов.

— Мы — не кто другой.

— Вот именно.

Пани Эльжбета уже давно успела жутко устать от разговора. К тому же неприятно застывшего в мертвой точке. Пани Дарья закурила. Пани Эльжбета не стала ни о чем спрашивать пани Дарью, опасаясь нарваться на новые расспросы. Ей очень хотелось взглянуть на часы, но она боялась обидеть пани Дарью. В результате в голову ей пришло нечто нейтральное.

— Вот смотрю я в окно, — сказала она, — а там все время идут какие-то люди с узелками, святить… И все взрослые. Никогда бы не подумала, что в таком большом городе… Помню, маленькой еще была, так должна была ходить с таким узелком к магазину… у нас это устраивали перед магазином… ксендз приезжал на черной «Волге»… иногда приходилось ждать его часа два… а то и дольше… потому что он обслуживал сразу несколько деревень… а я должна была надевать темно-синее платье и белые рейтузы… до сих пор ненавижу эти цвета… дети показывал и друг другу, что у кого в узелках… у всех были колбасы, яйца… зельц… даже бульон в баночке… что выглядело точь-в-точь как… ну, знаешь… (пани Эльжбета улыбнулась в свою чашку кофе) а у меня… кусочек ветчины… барашек, но не из масла, а из сахара… и расписное яйцо, пустое внутри… никому не хотела показывать… стыдно было… до сих пор… как-то не по себе. А ты носишь святить? Одна ведь живешь… — Пани Эльжбета подняла взгляд на пани Дарью. Пани Дарья явно не услышала ни одного из ее вопросов. Казалось, она целиком погружена в созерцание того, что происходит за окном (и чего пани Эльжбета не могла видеть, потому что была слишком хорошо воспитана, чтобы озираться по сторонам).

— Прости, Эля, — сказала пани Дарья каким-то изменившимся голосом, — мне надо выйти. Подождешь? Очень тебя прошу, подожди.

— Конечно, подожду, — ответила пани Эльжбета, потому что все поведение пани Дарьи показалось ей в высшей степени подозрительным (пани Дарья сорвалась с места и выбежала из кафе, оставив на столике сигареты). «А может, и не подожду», — подумала она и взглянула на часы. До поезда оставалось полчаса. К счастью, билет уже был.

Моментальное облегчение, последовавшее за уходом пани Дарьи, быстро уступило место чувству отчуждения. Пани Эльжбета успела допить кофе, даже выкурила одну сигарету из пачки пани Дарьи. Курение длилось двенадцать минут. Время шло медленно, но при всем при том слишком быстро. «Еще немного, и мне пора уходить», — подумала пани Эльжбета. У нее возникло предположение, что неожиданный уход пани Дарьи был на самом деле коварной попыткой задержать ее еще на несколько часов, а потому в глубине души она радовалась, что на этот раз не сдержит слова. К тому же ей вдруг вспомнилось, что денег у нее осталось в обрез, только на автобус. Ни грошем больше. Да и в поезде всякое может случиться. А тут, видишь ли, за два кофе надо платить. Душу пани Эльжбеты охватили страх и ярость. Ее внезапно прошил озноб. Посмотрела на плащ. «Я просто вне себя от бешенства», — вдруг подумала она и подозвала проходившую мимо официантку.

— Счет? — обрадовалась официантка.

— Нет, нет, я хотела бы еще один кофе заказать.

— Только я очень попрошу плащик в гардероб занести, — старалась быть любезной официантка.

— Да, конечно, совершенно о нем забыла, уже несу, — сказала пани Эльжбета с удвоенной любезностью и, перекинув плащ через руку, пошла в указанном официанткой направлении. Но, оказавшись напротив гардероба, лишь прибавила шагу, поскольку всего пара метров отделяла ее от выхода, метра два, как вдруг…

— Вы хотели сдать пальто? — послышался за ее спиной чей-то заспанный голос.

— Я… я… в туалет, — пробормотала пани Эльжбета и спустя несколько секунд уже сидела, недосягаемая, запершись в кабинке, а маленький никелированный замочек защищал ее от остального мира, которому лучше всего было бы сгинуть в эту самую секунду во вспышке какого-нибудь космического катаклизма.

«О боже, какой стыд, — сказала себе пани Эльжбета; одновременно до нее доходило осознание кошмарной несовместимости этих слов с размерами самоунижения, в которое она скатилась. — Как я могла совершить нечто столь низкое», — задумалась она и постепенно пришла к выводу, что вовсе не погода была тому виной и не усталость от долгой дороги, не общая раздраженность и даже не пани Дарья, а что причины этого поступка следует искать среди ее собственных, долго и тщательно шлифовавшихся принципов общения с людьми, которые на поверку оказались несовершенными, т. е. негодными; мысли проносились в ее голове, точно тяжелые артснаряды, и вскоре мировоззрение пани Эльжбеты зияло тысячью дыр, как старое проржавевшее решето, выброшенное из дома на свалку. «Человеку кажется, — думала она, — что у жизни есть некая цель, что некая нереальная, но все-таки дающая свет лампа одни дороги человеку освещает, другие прячет в тень, что все обстоит именно так, как и должно быть, и что потом наступает момент, когда человек приходит туда, куда ему и предстояло дойти, и тогда он собственными глазами видит ту самую цель, и…» (пани Эльжбета непроизвольно начала разглядывать нутро кабинки. Кабинка была чистая, блестящая, розово-серебристая, а журчанье воды в бачке лишь подчеркивало царившую в ней мертвую тишину. Лихорадочные мысли пани Эльжбеты рассеялись, и вскоре до нее дошло, что взор ее — созерцателен. Ею овладело неведомое доселе спокойствие, и она радостно растворилась в нем, познав, что такое вечность, во всяком случае — что никакая другая вечность ей больше не нужна и что весь мир, в сущности, исчез, вернее так: сосредоточился в скупом отблеске холодного света на металлической ручке).

Господь Бог чуток помялся перед входом в дамский туалет, ведь все-таки кто-то оттуда взывал к Нему, причем голосом, полным отчаяния. «А может, мне войти туда», — предложил Сатана, после чего Господь Бог смерил его строгим взглядом и вошел Сам. Вид пани Эльжбеты, чудесным образом свободный от суеты мира сего, вид просто счастливой женщины, привел Его в восхищение. Давно уже не было у Господа Бога случая видеть такой одухотворенной особы. Сейчас или никогда, подумал Он и решил предстать лично.

Мгновение спустя очам пани Эльжбеты явился мужчина средних лет, интересный, однако напрочь лишенный сексуальной привлекательности.

— Эльжбета, через тебя я хочу сделать заявление, — сказал Он торжественно и замолк. Внезапно Он почувствовал на себе ясный, внимательный и абсолютно трезвый взгляд пани Эльжбеты. Не помогли ни очки, ни старательно подстриженные усики, ни прекрасно скроенный костюм, все зря. Пани Эльжбета видела Его насквозь, во всей Его голой, с позволения сказать, божественности, она смотрела на Него без тени страха, скорее с неким благожелательным интересом.

— Вы хотели сделать какое-то заявление, — деловито напомнила она.

— Собственно, не столько заявление, сколько спросить, — сказал Господь Бог. — Как же так получается, что люди предпочитают в наше время слушать Святую мессу, совсем не заходя в костел? Костел почти пустой, а они толпятся снаружи, на улице, целыми семьями и вместо того, чтобы стоять на коленях, либо сидят на корточках, либо отвешивают поклоны. Я было испугался, что они таким образом хотят выказать пренебрежение, но, заглянув в их сердца, ничего подобного там не нашел.

— Думаю, — сказала пани Эльжбета, — что эта проблема не подвластна простой категоризации. Порой, быть может, на самом деле имеет место пренебрежение, но я бы назвала это своеобразной демонстрацией непричастности ко всему тому, что происходит там внутри. И это при принципиально положительном отношении к богослужению как культурному явлению. Люди идут на богослужение из соображений приличия, часто также из уважения к идеям Господа, но сам обряд, контакт со сверхъестественным миром, мне представляется чем-то непристойным. В костеле им не по себе, у них нет потребности совершенствоваться, стать другими, преодолеть границы того времени и того пространства, в которых они помещают свои устремления и воспитывают детей. Поэтому они участвуют в богослужении, но пассивно, оправдываясь, что, мол, предпочитают пение птиц воплям органиста или что должны время от времени посматривать, не угнали ли их машину, и это — их персональный вспомогательный ритуал, сделавший их участие в мессе скорее символическим, чем реальным, освободивший их от обязанности чувствовать себя ответственными за Бога, за ксендза, за все метафизические конфигурации мира. Это позволяет им сохранить уверенность в себе. Сюда еще добавляется опасение оказаться в смешном положении, если случайно окажется, что Бога нет…

— Но ведь Я есмь, — робко заметил Господь Бог.

— А где гарантия, — пошутила пани Эльжбета, — что и через двадцать минут Вы все еще будете существовать? Таков уж этот наш образ жизни, что относительно Вас можно иметь лишь философскую уверенность, что, впрочем, не исключает факта Вашей абсолютной непредсказуемости на практике.

— Действительно, — улыбнулся Господь Бог, — я и забыл, что ты у нас интеллектуалка.

— И притом индивидуалистка, — улыбнулась пани Эльжбета.

— Только никогда больше не пытайся стать интриганкой, — сурово сказал Господь Бог и исчез.

Пани Эльжбета почувствовала себя обманутой. От разговора с Господом Богом она ожидала гораздо большего. В сущности, происшедшее вообще трудно назвать разговором, максимум — увертюрой к настоящему обмену мнений, подумала она, потому что ее переполнял оптимизм и уверенность в свои силы, и сейчас она весьма охотно провела бы вечер в дискуссиях с Господом Богом по всем проблемам современного мира. Ну что ж (вспомнила она о своем достойном сочувствия положении), прежде всего надо освободить кабинку, а то придет сейчас кто-нибудь и начнет ломиться.

Официантка стояла у входа в зал и разговаривала с гардеробщицей. Заметив выходившую из туалета пани Эльжбету, женщины прервали разговор и принялись бесстыдно ее разглядывать. Пани Эльжбета подошла к ним. — Прошу прощения, — сказала она, — я плохо себя почувствовала, сколько я должна за туалет? — И, не дожидаясь ответа гардеробщицы, обратилась к официантке: — Давайте я и вам сразу заплачу, сколько причитается за все кофе?

— Вы ничего не должны, за все уже заплачено, — ответила официантка, — пожалуйте к столику, кофе ждет.

Пораженная и озадаченная, пани Эльжбета вошла в зал. Внезапно сообразив, что держит плащ на руке, она хотела было вернуться и сдать его в гардероб, как вдруг увидела, что за ее столиком сидит пани Дарья и, не обращая внимания на то, что все на нее смотрят, плачет, размазывая по лицу грязь черных слез.

31 июля 1994 (в поезде)

3 августа 1994 (на диване)

1. Как раз читая Вирпшу (а значит, не случайно, поскольку держал в руках Ars peccandi), я вспомнил сон, о котором рассказал Монике Шевц, когда та пришла ко мне, а я спал после электрокоагуляции. То есть все-таки внутренняя работа над этой историей продолжается, изводит меня, а что поделаешь, думаю, в конце концов расскажу ее и вам, рассказал же я ее уже Франтишке (в письме), Рафалу рассказал и Радеку, а все что-нибудь новое да и припомнится, как будто ее вообще пока не рассказывал, а посему, рассказывая ее теперь для всех для вас, я не упущу ничего и сотворю из нее некую Очень Важную Историю, и тогда, может быть, она от этого во мне съежится, захиреет и испустит дух, что было бы лучшим исходом.

Я засветился с долгами на служебной ликвидации. Непомраченное сознание постоянно догоняло пуделя; затуманенный в своей растопленности день распластался между партером и колосниками сцены. В них-то и заблудился самонадеянный чудак-журналист. Он мучился и бестолково рыскал, но даже наиподлейшим вывертом сапога он не сумел приструнить собаку.

Из окна артистического ресторана спускался к нему по одной из найденных наволочек (которые просто сбрасывали в стирку) профессор, в несколько раз меньший, чем журналист. Он чудил (теперь можно мерзавцу!) с размахом. Растревоженный выпадами лупоглазого, он старался хапнуть своими щупальцами один из выдающихся очерков журналиста, легкомысленно крутя все новые и новые узлы черри и пива, заливавшие лапшу, полную человеческих пороков.

Вряд ли существует противоборство злодеев, более опоенных вседозволенностью, чем эти два отщепенца под кайфом у шлюза, перед которым безостановочно чеканили шаг артисты, выходившие с ужина. И все-таки профессор уязвил наконец заусенцы подлеца так мастерски, что тот даже самым громким словом не сумел бы их выгородить. Он принялся молотить по гриве профессора вавилонским остраконом, который не уничтожили катаклизмы столетий.

Профессор целенаправленно рвался за предел золотой клетки метафизики зла, как будто хотел обораться до хрипоты, пока оппонент околевает от самокритики. Периодически он перебирал свой походный маузер, втирая в патроны злость и трусость.

Залезал я на этот злополучный пьедестал в желанной ликвидации звена поначалу безвольно, однако позже катастрофическая пауза в движениях профессора подхлестнула мой задор: какую радость в этом состязании трех исполинов мне предстоит ощутить! Ведь это ж мое злословие столкнуло нас (то есть журналиста, профессора и меня) в пересадочном узле со своим загадочным расписанием.

Окончательная разборка винтиков в пуделе безусловно должна продемонстрировать сознательность, влияние и заинтересованность каждого из претендентов. А поскольку я постоянно за профессором цитировал Честерфилда и с усердием подпитывал его заинтересованность, то можно понять, что в передвижениях вурдалаков я ставил скорее на мудрого тактика, а не на остервенелого хлюпика журналиста. Зато мой плановый уход в зону пока не получалось поддержать, а тем более однозначно устранить. Ведь с полковника начинались две системы проверки.

Я мог оказаться умным, но бедным оператором норы. Мог не вникать в ее перетасовки, которые широко практиковались отставниками во время гонки за бабками. Правда, чувствовал я себя непозволительно сердобольным по отношению к журналисту, который впал в транс, ведь мог же я заплатить артистам на 100 марок больше, или наоборот — той же самой монетой, но подгрести к другой сцене. И тогда воронье и так разлетелось бы без меня.

Инстинкты, воскрешенные водкой и пивом, активно советовали, как, выражая комплименты, на самом деле сунуться с претензиями к каждому, кто вырвался в загранку, растоптав отроческую непосредственность, но с десятого стакана опохмелка (безразлично: водярой, вином или нашатырем), поскольку она, устраняя завалы, без колебаний, вроде неясной перспективы развенчания королей с позиций частной собственности, подтолкнула меня решительно разоблачить профессора. Насмехаясь жестоко над статьей, он был не критиком, а мародером, притом немыслимо озверевшим, поскольку сам вылетал в Швецию и пересаживал органы у значительно более выдающихся в сравнении с ним патриотов. Ко всему прочему он был замечательным гурманом; а тщедушный, мутноглазый, подрыгивающий ногами журналист строчил заметку на двенадцатое число.

Я мог прикинуться бедным, хоть и удачливым оператором норы, я мог ограничиться организованным разрушением обеих систем, без применения к ним слов и взглядов, предположив, что армии чекистов из наркомата внутренних дел не имеют здесь значения.

Впрочем, я мог встать разводящим в ряду охранников, лояльных к журналисту, т. е. мог вычислить его из массы молчавших подследственных, чем сохранил бы в этой паутине запредельную мистику норы. Разве не на этом зиждется реальная Охрана в окружении? Разве ее расчесывание до лучезарных дыр не возникает так же, как и этот единственный, только мне ведомый заговор между журналистом и мною?

Я решился на это дело. Все более и более чистый, практически холостой проблеск сознания оборачивался наваждением, впрочем, пудель оставался пока в цирке. В конце концов замаячила роковая страсть разрушать из принципа, сатанинская антитеза. Шпоры инквизитора были угрозой Дон Кихоту, а Санчо Пансе разгул террора подсказывал в традициях непротивления пройти мимо. Я прицелился и трахнул партитурой собаку так сильно, что порвалась ее связь времен, а партитура, отскочив от партера, слетела к креслу подлеца журналиста, которого режиссер настойчиво призывал-таки к партитуре. Я прицелился грамотней и сиреноподобным звуком выманил его из лиги нелегалов. Он умотал в Париж.

Когда на служебном шлюзе я чертыхался, чтобы ткнуться в просвет между выступавшими в Варшаве артистами, мне польстило на миг, что сегодня, прикинувшись пуделем, я не разболтал секреты врагу. Исчез третий взвод, оторвавшийся в свободную игру от тех, кого я перевербовал. Я ведь мог трахнуть журналиста лопатой или прижать его так, чтобы он охрип-ослеп-оглох и не смог профессора сделать слишком важным объектом. Возможно, заподозрив подвох, я отмел такой розыгрыш как недоработанный и расплывчатый. А впрочем — линейный, как эволюционность, как пьянящее созерцание дикарского захвата излюбленной ниши, и все-таки как непозволительную шалость, даже если кто-нибудь и смог бы создать такой несусветный прецедент ухода от выявления разительных совпадений. Всегда что-нибудь да остается для растаможки в последней каюте парохода у шлюза: неужели и в этом третьем выходе я все еще прикрывался охраной? Журналиста? Профессора?

1. Сижу в поезде. Он как раз остановился, а за окном, на расстоянии практически вытянутой руки движется, чудовищно медленно, другой поезд, товарный; можно разглядеть прекрасную фактуру плоскостей из листового железа, выкрашенных коричневой краской и долгие годы подвергавшихся беспрестанному терзанию изнутри, следы чего проявляются теперь с какой-то агрессивной четкостью, заставляющей рассматривать их скорее как шрамы, наросты и лишаи, а не как, например, увиденные из межпланетного пространства географические формы — вулканы, реки и озера (или, может, лучше: пустыни), хотя чаще всего их именно так воспринимают.

Пани Эльжбету я придумал осенью 1989 года, когда мы с Виолеткой Пежановской пытались вместе написать роман о моей любви; «Капитан» не появился бы, если бы не анекдот, рассказанный профессором Яцеком Пшепюрой; с «Пуделем» я не справился бы без самоотверженной помощи Рафала Казьмерчака. Остальное доделал случай и нехватка у меня фантазии. Ярек Клейнберг сегодня самый выдающийся польский писатель в Израиле; у Магды Матульской есть жених — Черепаха. Всем горячий привет.

Адам Ведеманн

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Буквальный перевод: «сук собака бровь» («сук» используется также в устойчивых оборотах, эквивалентных русским «вот в чем загвоздка», «в том-то и дело»). Фонетически соответствует французскому “cinq pièces brèves” («Пять коротких пьес»).

— Только на такой меня хватило.

— Нас тоже, — ответили мы, и это был наш большой лингвистический успех, потому что Мауро наконец рассмеялся.

На втором автостопе Магду спросили:

— What do you do?

— I do nothing, — ответила она.

Что поделаешь, если я его себе именно так и представляю: как бедного студента с бородой, в рейтузах, обтягивающих дрожащие от страха коленки.

«Комнаты» (ит.).

По возвращении домой я прилепил свой к встроенной тахте, и он верно служил мне вплоть до переселения, когда эта тахта была продана соседке Стодольной, а поскольку меня при этом не было, то и мой смысл жизни достался ее сыну по имени Мартин.

Выйдя из камеры, Магда демонстративно призналась, что одну звезду она вынесла в сумке (это было что-то вроде мести художнику, который так ничего из этого не понял).

Потом, укрываясь от дождя в аркадах напротив Базилики, периодически расцветающей светом молний, мы наткнулись на витрину с фотографиями льва, покрытого какими-то отвратительными лишаями, которого в таком состоянии везли на моторной гондоле. Мне сразу на ум пришел Игорь Стравинский, тем же самым транспортным средством, разве что в гробу, перевозимый на остров Сан-Мишель, а Бес тем временем вычитал, что лев только месяц назад вернулся после долгой реставрации, так что еще б немного, и мы могли бы до самой смерти искать друг друга по этому Ленинграду Юга. Консолидация в группе на какое-то время усилилась.

На следующий день вечером, когда мы с Бесом были на пицце, девушки купили себе два таких смысла и стали ими нас приветствовать, держа их над своими головами наподобие ореолов.

— О, санта Моника!

— О, санта Мадалена! — воскликнули мы, полные восхищения, после чего немедленно разработали план чудесного явления обеих святых в какой-нибудь затерянной польской деревушке. К сожалению, через два дня эти смыслы перестали светиться.

После этого предложения любое другое было бы на самом деле чем-то неуместным.