Шпион испарился.

Это был самый успешный и ценный агент Соединенных Штатов в Советском Союзе за два десятилетия. Переданные им документы и рисунки раскрывали секреты советских радиолокационных станций и важнейшие планы по разработке комплексов вооружений на десяток лет вперед. Он страшно рисковал, чтобы вынести печатные платы и чертежи из своей военной лаборатории и передать их ЦРУ. Его шпионская деятельность помогла Соединенным Штатам занять доминирующие позиции в небе, в воздушных боях, и подтвердила уязвимость советской системы ПВО — американские крылатые ракеты и бомбардировщики могли летать вне поля зрения советских радаров.

В конце осени — начале зимы 1982 года ЦРУ потеряло контакт со своим агентом. Он пропустил пять назначенных встреч. Прошло несколько месяцев. В октябре плановая встреча с ним не состоялась из-за плотного наружного наблюдения КГБ. Даже глубоко законспирированные сотрудники московской резидентуры ЦРУ, о которых КГБ не знал, не смогли оторваться от слежки. 24 ноября один из них, в легком гриме, сумел позвонить домой шпиону из телефона-автомата, но на звонок ответил кто-то другой. Офицер повесил трубку.

Вечером 7 декабря, когда была запланирована еще одна встреча, будущее операции находилось в руках Билла Планкерта. Прежде он служил летчиком на флоте, а затем прошел подготовку по ведению тайных операций в тылу противника. Ему было за тридцать, рост метр девяносто, и он прибыл в московскую резидентуру ЦРУ летом, чтобы ознакомиться с обязанностями куратора. Он погрузился в изучение документов, рассматривал карты и фотографии, читал шифрограммы и разговаривал с оперативниками. Ему казалось, что он уже хорошо знает шпиона, хотя никогда не встречался с ним лично. Задачей Планкерта было уйти от слежки КГБ и установить контакт с источником.

За несколько дней до того американские дипломаты по местной телефонной линии, которую, как было известно, прослушивал КГБ, сговорились отпраздновать день рождения на одной квартире во вторник после работы. Вечером в назначенный час четыре человека направились к автомобилю, стоявшему на парковке посольства США. За этим местом постоянно наблюдали милиционеры в форме, дежурившие снаружи и докладывавшие обо всем в КГБ. Один из американцев нес большой торт. Когда машина выехала из посольства, женщина, сидевшая позади водителя, поставила торт себе на колени.

Машиной управлял шеф резидентуры ЦРУ, Планкерт сидел рядом с ним на переднем сиденье. Сзади разместились их жены. Все четверо заранее отрепетировали операцию на креслах в резидентуре. Теперь начиналось собственно представление{1}.

Впервые годы холодной войны между Соединенными Штатами и Советским Союзом у Центрального разведывательного управления имелся неприятный секрет: ЦРУ не удалось создать шпионскую сеть в Москве. Управление не вербовало людей в Москве, так как это было слишком рискованно — “чрезвычайно опасно”, вспоминал один офицер, — для любого советского гражданина или чиновника, которого можно было привлечь в качестве агента. Сам процесс вербовки, с момента определения потенциального шпиона и организации подхода к нему, мог быть раскрыт КГБ, а пойманного за шпионской работой агента ждала верная смерть. Некоторые агенты, вызвавшиеся работать добровольно или завербованные ЦРУ за пределами СССР, продолжали отправлять донесения по возвращении на родину. Но, как правило, ЦРУ не подстрекало агентов шпионить в самом “сердце тьмы”.

Перед вами история шпионской операции, которая изменила все. В центре этой истории — инженер из сверхсекретной лаборатории, специалист по бортовым РЛС, работавший в недрах советского оборонного комплекса. Движимый гневом и жаждой мести, этот человек передал Соединенным Штатам тысячи страниц секретной документации, ни разу при этом не побывав в Америке и почти ничего не зная о ней. За шесть лет он двадцать один раз встречался с сотрудниками ЦРУ на улицах Москвы — города, кишевшего группами наблюдения КГБ, — и ни разу не был замечен последними. Этот инженер стал одним из самых продуктивных агентов ЦРУ в годы холодной войны. Он обеспечил Соединенные Штаты такими разведданными, каких не поставлял ни один другой шпион.

Эта операция стала для ЦРУ признаком зрелости. Управление добилось того, что прежде считалось недостижимым: личных встреч со шпионом прямо под носом у КГБ.

А затем наступил полный крах — и не благодаря усилиям КГБ, а в результате предательства изнутри.

Марти Питерсон вела в Москве напряженную двойную жизнь. У нее было много дел на служебном месте в посольстве США — пять дней в неделю, восемь часов в день. В посольстве работали десятки советских людей, и восемь из них сидели рядом с Питерсон. Все они были женщины, все — потенциальные информаторы КГБ. Питерсон хорошо справлялась с работой, приходила вовремя и по окончании рабочего дня выходила повеселиться в компании с другими одинокими мужчинами и женщинами, работавшими в посольстве. Всё в ее квартире: одежда, сумочки, туфли, хозяйственные сумки, письма из дома, музыка, книги — говорило о том, что она типичная молодая американка, сотрудница посольства. Но днем она часто уходила, говоря, что идет обедать, и проводила час в московской резидентуре ЦРУ, печатая отчеты или готовясь к операции. Вечерами и в выходные она проверяла и фотографировала места встреч, доставляла и забирала посылки агентов, управлялась с электроникой, предназначенной для коммуникаций со шпионами, и постоянно была настороже: нет ли признаков, что КГБ в курсе ее занятий? Это была утомительная двойная жизнь. Днем Питерсон поддерживала обычный график обычной сотрудницы посольства, а во все оставшееся время несла полноценную нагрузку в ЦРУ. Эти две роли не следовало путать: первая должна была быть убедительной, вторая — незримой.

Питерсон — первая женщина, которая стала оперативным сотрудником ЦРУ в московской резидентуре. Ее лично выбрал шеф резидентуры Роберт Фултон, который просчитал, что КГБ не обратит внимания на женщину: в советской спецслужбе на таких ролях были задействованы лишь мужчины. Фултон, которому тогда было 49, посвятил свою служебную жизнь незримой войне с коммунизмом. Он служил в Корее в качестве офицера военной разведки, а в 1955 году начал работать в ЦРУ. Среди его заданий были разведывательные операции в Финляндии, Дании, Вьетнаме, Таиланде и Советском Союзе. Шпионаж стал его жизнью. Он был главной опорой для Питерсон: он терпеливо ждал, когда она придет в резидентуру в обеденный час, всегда был внимателен и наставлял ее в технических вопросах. У него была искорка в глазах, и он никогда не принимал себя слишком всерьез.

В 1975 году, когда Питерсон приехала в Москву, ей было тридцать лет. Она только-только начинала выкарабкиваться из своей трагедии, справляться с горем и неуверенностью в том, как жить дальше. За несколько лет до этого она поехала с мужем, Джоном Питерсоном, в Лаос, где тот руководил военными операциями ЦРУ во время вьетнамской войны. 19 октября 1972 года вертолет Джона сбили, он погиб. Потеря раздавила Марти, на какое-то время она лишилась способности что-либо делать, только испытывала боль при виде антивоенных протестов в США. В конце концов она решила пойти по стопам Джона и в 1973 году устроилась в ЦРУ. Она родилась в семье бизнесмена из Коннектикута, получила гуманитарное образование, выросла в годы холодной войны и хорошо помнила учебные воздушные тревоги в школе. Но ею руководила не столько идеология, сколько ее собственная деятельная натура. Когда приятель предложил ей попробовать себя в тайных операциях, она ухватилась за этот шанс. Питерсон была привлекательной и одинокой женщиной, и расчет Фултона оказался верным: по ее прибытии в Москву КГБ не заподозрил, что она работает в разведке{45}.

Московская резидентура представляла собой тесную комнатушку на седьмом этаже посольства. Только там Питерсон могла быть собой. За стенами этой комнаты она должна была соответствовать своей легенде. Правила были жесткие: она не могла даже выпить кофе в кафетерии с другими сотрудниками ЦРУ, не говоря уже о неформальном общении с ними, потому что вокруг повсюду были советские граждане, которые могли донести в КГБ. Но оказавшись в резидентуре, она могла расслабиться, снять напряжение и разговаривать свободно. Еще в Соединенных Штатах Питерсон прошла обучение в ЦРУ, например, она тренировалась оставлять сообщение для агента, выбрасывая погремушку из движущегося автомобиля на парковке универмага Hecht’s на севере Виргинии. Ее броски попадали в цель, но реальные задания оказались куда труднее и требовали большего напряжения. Первые несколько недель в Москве она изучала улицы, колеся по городу (часто вместе с подругой) за рулем своих квадратных “жигулей”.

Маленький радиоприемник, разработанный в ЦРУ, позволял оперативникам на улице слушать разговоры группы наблюдения. Питерсон не слышала ничего. Коллеги в резидентуре завидовали ее возможности передвигаться без хвоста. Питерсон понимала: некоторые подозревают, что она просто не видит слежки. Она была твердо намерена доказать свою состоятельность, хотя сама то и дело испытывала сомнения. Может, она и правда не видит, как сотрудник КГБ наблюдает за ней из окна квартиры или милиционер следит за ней из своего “стакана” на перекрестке? Иногда казалось легче сдаться и сказать: да, она под наблюдением, — чем пытаться доказать, что слежки нет. Но она ее не видела и так и говорила. Питерсон часто брала с собой зеркальную камеру Nikon с широкоугольным объективом, принадлежавшую ее мужу Джону, и снимала на нее места возможных тайников или секретных встреч. Никто из прохожих ни разу не поинтересовался, чем она занимается{46}.

Когда Питерсон прибыла в московскую резидентуру, операция с Огородником была в разгаре. Шпион получил кодовое имя CKTRIGON (“Треугольник”). Первые буквы CK обозначали “советский” отдел. По возвращении в Москву из Боготы Огородник получил работу в МИДе. Это не была руководящая должность, но на ней он имел доступ к секретным телеграммам, которыми обменивался головной офис с советскими посольствами по всему миру. Для ЦРУ это было просто идеально. После некоторой паузы Огородник обеспечил стабильный поток секретных документов из МИДа. Он хорошо овладел навыками съемки камерой T-50, его снимки всегда были четкими и правильно кадрированными. Он следовал процедурам, о которых с ним договорились в Боготе, и подавал сигнал ЦРУ, паркуя свою машину с 19.00 до 19.15 перед домом, где жила его мать.

Однажды, когда Огородник подал сигнал, что готов передать посылку, Фултон отправился на встречу сам. Он спокойно посадил своего пса Голиафа в машину и двинулся к лесистому холму с видом на город неподалеку от МГУ. Подъезжая к месту закладки, Фултон заметил, как за ним лениво следует группа наблюдения КГБ. Но он часто выгуливал собаку в лесу, и они не подозревали ничего необычного. Когда Фултон открыл дверь, пес внезапно выпрыгнул и умчался в березово-сосновый лес. Фултон погнался за ним. Собака помочилась на дерево именно в том месте, где был оставлен пакет. Фултон быстро схватил его и сунул в карман куртки, пока сотрудники КГБ не успели разглядеть, что происходит. Он отнес пакет домой, но не открывал его, подозревая, что КГБ установил в его квартире видеокамеру. На следующее утро пакет был вскрыт в резидентуре. В нем было десять катушек пленки и записка{47}.

В 1976 году появились первые признаки того, что назревает проблема. Огородник по непонятной причине не выходил на связь в феврале и марте. Затем, в апреле, оставить передачу в условленном месте поручили Питерсон — это было ее первое оперативное задание в Москве. Был холодный и снежный вечер. Посылку следовало оставить у фонарного столба. Над ней тщательно поработали технические специалисты ЦРУ: она выглядела как раздавленная сигаретная пачка, но внутри скрывались миниатюрная камера, катушки с пленкой и сообщение. Питерсон ловко положила на землю пакет, делая вид, что сморкается и поправляет сапог. Следуя плану, разработанному в резидентуре, она около часа ходила по улицам, замерзшая и взволнованная, а затем вернулась к столбу проверить, забрали ли посылку.

Пакет был на месте. Огородник не пришел. Питерсон подобрала посылку и отправилась домой, в тревоге и сомнениях.

21 июня, когда Питерсон отправилась на следующее задание, в посылке была самая важная передача, которую ЦРУ когда-либо готовило для Огородника: та самая пилюля для суицида, которую он запрашивал. В муляже толстой полой ветки, изготовленном в ЦРУ, находились красивая черная перьевая ручка с капсулой жидкого цианида и другая, внешне такая же, ручка с вложенной миниатюрной камерой T-50. Капсула с цианидом была хрупкой, ее легко можно было раздавить зубами. Питерсон, бережно прижимая к себе ветку, отнесла ее к фонарю в парке, положила под ним и ушла. Затем появился Огородник. Он подобрал ветку и оставил вместо нее нечто вроде смятого пакета из-под молока, который он измазал горчичниками — чтобы было похоже на рвоту и чтобы никто не стал его подбирать. Полтора часа спустя Питерсон вернулась к фонарю, увидела пакет, быстро сунула его в полиэтиленовый пакет в своей сумочке и пошла к соседней автобусной остановке. Она ликовала. Следующим шагом было начертить губной помадой тонкую красную линию на столбе у остановки. Это был сигнал Огороднику, что передача получена. Но от волнения Питерсон нажала слишком сильно, помада сломалась и оставила красное пятно. После успешного обмена посылками она чувствовала прилив адреналина, но одновременно и опустошенность. Пока Питерсон ходила по улицам, она много думала об Огороднике. Она никогда не встречалась с ним лично. Должно быть, он чувствовал себя ужасно одиноким. Она спрашивала себя: боится ли он ареста? Отважится ли он воспользоваться пилюлей? Не подумает ли по ошибке, что конец близок, и не совершит ли самоубийство преждевременно?{48}

Позже, в том же 1976 году, Огородник вдруг запаниковал: ему показалось, что его подозревают. Тогда он выбросил ручку с капсулой цианида, а позже попросил новую. Питерсон приготовилась доставить ее еще раз на то же место, снова в полой ветке. Но в этот раз за час до того, как Огородник должен был подобрать передачу, Питерсон, подходя к парку, увидела, как он проезжает мимо в своей машине. Она узнала его автомобиль по номеру, но ее обескуражило то, что на пассажирском месте сидела женщина с “конским хвостом”. Кто это такая? Питерсон отошла за деревья и стала напряженно, не двигаясь, ждать. В нужное время Огородник пришел один, с чемоданчиком, и подобрал ветку. “Конского хвоста” с ним не было.

В долгие, темные зимние месяцы, когда на работе было совсем напряженно, Питерсон старалась расслабиться, катаясь на лыжах в окрестностях Москвы. Резидентура выбрала в одном из окрестных лесов место для тайника. Огородник просигналил, что готов оставить передачу в субботу 29 января 1977 года, в 9 утра. Место закладки было рядом с крупным валуном. Питерсон показали рисунок местности.

В то утро Москву накрыла снежная буря. Питерсон выехала за город, по дороге не встретив почти ни души, припарковала машину и заскользила по лесу на лыжах. Валун размером с “фольксваген” утопал в снегу. Она надеялась увидеть следы Огородника, но снег был нетронутым, как корка белой сахарной глазури. Никаких следов. Питерсон искала передачу, но не могла ее найти. Она была уверена, что посылка где-то там; может, Огородник оставил ее с другой стороны камня. Она начала копать — и не нашла ничего. В исступлении она перерыла и просеяла весь снег вокруг валуна.

Но передачи не было. Питерсон отправилась домой, обессиленная и встревоженная.

Незадолго до этого, в начале января, начальник резидентуры Фултон заехал на заправку, которой пользовались дипломаты и другие иностранцы, жившие в Москве. Это был маленький павильон, с торчащими спереди насосами и надписью “Не курить”. Было 6 часов. Фултон пошел назад к автомобилю. Позади него ожидали очереди как минимум пять машин. Люди стояли рядом, разговаривали.

Когда Фултон открыл дверь машины, к нему подошел мужчина. Он заговорил по-английски: “Вы американец? Я бы хотел с вами поговорить”. Фултон не замечал его, пока тот не произнес эти слова.

Фултон ответил, что прямо здесь говорить трудно, и спросил мужчину, чего он хочет.

“А, трудно будет?” — с нажимом переспросил мужчина, как будто ожидал, что Фултон скажет именно это.

Перейдя на русский, он сказал: “Извините”, слегка наклонился к машине и оставил на сиденье сложенный листок бумаги. Фултон понял, что тот держал записку в ладони и явно успел обдумать свои действия.

Разговор продолжался не более 15 секунд. Мужчина отошел от заправочной станции и повернул в переулок. Фултон поехал назад в резидентуру, слежки за собой он не видел{49}.

Добравшись до резидентуры, Фултон изучил записку. Она была написана по-русски на двух сторонах одного листа белой бумаги и обернута другим листом, на котором ничего не было. Фултон отправил в штаб-квартиру ЦРУ шифрограмму, в которой описал мужчину: ему под шестьдесят или чуть больше, рост примерно метр шестьдесят семь, вес около восьмидесяти килограммов, одет “как обычный советский человек, в темном пальто и меховой шапке”. Фултон отметил, что в тот момент на заправке его машина была единственная с американскими номерами. Такие шифрограммы было принято писать кратко, и Фултон только добавил, что мужчина “явно ждал, пока не появится американец”. Он “совсем не выглядел нервничающим и явно хорошо продумал свое обращение”.

В записке мужчина указал, что хочет “обсудить некоторые вопросы” на “строго конфиденциальной” основе с “компетентным американским официальным лицом”. Там ничего не говорилось о том, кто он и о чем хочет говорить, однако был предложен подробный план следующего шага — встречи либо на станции метро, либо в автомобиле{50}.

У Фултона были дурные предчувствия. В том, что советский гражданин передал американцу записку, не было ничего необычного. Многие дипломаты из США, чуть-чуть приоткрывавшие окна в машинах летом, потом обнаруживали просунутые в щель послания. Но Фултон привык быть осторожным. КГБ часто пытался заманить сотрудников ЦРУ в ловушку. Иногда ловушка была настолько примитивной, что ее было легко избежать, но попадались случаи и более трудные. У КГБ был давний опыт искусных обманов. Агента ЦРУ заманивали на встречу, затем из засады выскакивали оперативники, сотрудника объявляли персоной нон грата и высылали из страны.

Московская резидентура каждый свой шаг согласовывала со штаб-квартирой. Фултон сообщил туда, что в записке, полученной на заправочной станции, содержался “тщательно продуманный” план встречи, но не стал излагать все детали. Послание выглядит “конспираторским, что может свидетельствовать об опыте работы в спецслужбах”, писал он. Фултон утверждал, что “очень хорошо понимает”, что обращение может быть приманкой КГБ, и что он предпочел бы выяснить точнее, чего этот человек хочет. Фултон написал, что даст знать мужчине, что заинтересован в варианте с автомобилем, но не будет сразу устраивать личную встречу. Если это и вправду ловушка, Фултон не собирался лезть в капкан.

Но при этом он был заинтригован. Записка производила впечатление достоверной. Фултон подумал, что, если пойти на контакт, возможно, мужчина в ответ выдаст больше информации. Он подъехал на машине к месту, которое упоминалось в записке, но не увидел ее автора. Затем из главного управления ЦРУ сообщили, что не хотят разрабатывать этот контакт, опасаясь, что это ловушка, и дали Фултону указание больше ничего не предпринимать{51}.

3 февраля мужчина появился снова. На этот раз он подошел к машине Фултона на соседней с посольством улице в 7 часов вечера, уже в темноте. Фултон еще сидел в автомобиле с работающим двигателем. Неподалеку находился пост милиции, но машину заслонял высокий сугроб. Мужчина заглянул в окно со стороны водителя и постучал по стеклу. Когда Фултон опустил стекло, мужчина бросил внутрь записку, повернулся и ушел. За ним никто не следовал.

В записке снова предлагались условный сигнал и встреча. Сигнал следовало подать на следующий вечер, припарковав машину на близлежащей улице. Фултон отправил в штаб-квартиру телеграмму, где отмечал, что мотивы мужчины “по-прежнему неясны”, так что он не стал реагировать.

Две недели спустя, 17 февраля, Фултон вышел из посольства около 18.45 и, подходя к машине, увидел, как из телефонной будки в тени многоквартирного дома, примерно в десяти метрах от него, выходит тот же мужчина. Фултон уже забирался в машину, когда мужчина подошел к нему.

“Чего вы хотите?” — спросил Фултон.

Тот ответил, что хочет передать еще одну записку. Он бросил в машину сложенное письмо, резко повернулся и быстро ушел. Фултон не увидел вокруг больше никого, сел в машину и спокойно поехал домой. Слежки он не заметил.

Открыв письмо, Фултон обнаружил четыре страницы, написанные от руки. Следующим утром он отправил в штаб-квартиру примерный перевод. Мужчина писал, что понял, почему его неоднократные просьбы проигнорировали. “Мои действия, возможно, вызвали подозрения”, — отмечал он, подчеркивая, что очень хорошо понимает: ЦРУ страшится попасть в западню КГБ. Но, добавлял мужчина, если бы он хотел этого добиться, он бы это уже сделал. Но не таковы его намерения и не таков его метод. “Я инженер и не специалист в секретных делах”, — писал он, обещая предоставить больше информации о себе, чтобы развеять подозрения, но призвал ЦРУ обращаться с его следующим посланием очень осторожно. “Я работаю на закрытом предприятии”, — говорил он, что означало секретное советское учреждение, вероятно, имеющее отношение к оборонным или военным разработкам. Чтобы передать записки, писал мужчина, он был вынужден многие часы ждать в разных местах, чтобы уловить нужный момент; это было напряженное и отнимающее много времени бдение. Он призвал ЦРУ упростить дело и встретиться с ним для получения новой записки в следующую пятницу.

Фултон запросил в штаб-квартире ЦРУ разрешение продолжать контакт. Его впечатлила настойчивость мужчины. Он написал в Лэнгли: нет большого риска в том, чтобы припарковать машину на улице и дождаться, когда мужчина подкинет конверт в окно. Этот человек “уже, по сути, сделал это дважды”, указал он, и КГБ при желании мог уже задержать их.

Фултон понимал, что в штаб-квартире возникнут сомнения. Они могут спросить: а не слишком ли невероятно, что россиянин в Москве безо всякой помощи распознает шефа резидентуры США, чтобы передать тому записку? В январе, к моменту передачи первой записки, Соединенные Штаты уже выслали сотрудника КГБ, работавшего в ООН, — так, может, это ответная западня? Но все же что-то в поведении мужчины внушало Фултону, что он действует искренне. Фултон написал в штаб-квартиру, что, по его мнению, мужчина выбрал его на заправочной станции для дипломатов случайно и, вероятно, запомнил номер его машины; поэтому не было “ничего необычного” в том, что он продолжал искать с ним контакта. Фултон пообещал, что “ни при каких обстоятельствах” не будет выдвигаться в другое место, где может быть организована ловушка{52}.

В штаб-квартире, однако, отнеслись к этому с большим подозрением и велели Фултону не подавать никаких сигналов.

Несколько месяцев спустя, в мае 1977 года, мужчина в четвертый раз обратился к Фултону. Он прятался в телефонной будке рядом с машиной Фултона, и в руках у него был пакет. Фултон увидел неподалеку оперативников из КГБ и пакет брать не стал.

Мужчина постучал по машине Фултона, чтобы привлечь его внимание. Фултон, как его и проинструктировали, не реагировал{53}.

Летом работа Фултона в Москве подошла к концу. Новым шефом московской резидентуры стал Гарднер “Гас” Хэтэуэй, который подходил к делу иначе. Он вырос на юге Виргинии, о чем свидетельствовали легкий акцент (мягкое, раскатистое “р”) и манеры джентльмена, сочетавшиеся с твердым сознанием своей миссии. Хэтэуэю было 53 года, в конце 1950-х он служил в ЦРУ в Берлине, а потом в Латинской Америке и был склонен работать агрессивно, предпочитая настоящие операции.

Весной и в начале лета 1977 года у московской резидентуры начались проблемы с Огородником. В феврале для него оставили полую ветку, которую он не забрал. Он заложил посылку в тайник по графику в апреле, но, открыв ее, технические специалисты резидентуры заключили, что передача подготовлена кем-то еще. Фотографии Огородника обычно были безупречны, а тут они казались сделанными небрежно.

Хэтэуэй хотел возобновить контакт с Огородником и запустить операцию по новой. ЦРУ отправило шпиону закодированное радиосообщение на коротких волнах, где предписывалось подать сигнал в виде маленькой красной отметки на дорожном знаке “Дети”, если он готов к очередной передаче.

Рано утром 15 июля 1977 года Питерсон подъехала к знаку, отметка на нем была, но какая-то не такая. Это была жирная вишневая отметка, как будто нанесенная по трафарету. У настоящего агента нет времени на трафарет. Она вернулась в резидентуру и рассказала остальным, что увидела: да, сигнал на месте, но выглядит странно. Питерсон предложила, чтобы следующую закладку провел кто-то другой. У нее в животе словно узлом все стягивалось. Трафаретная отметка должна была сделать Хэтэуэя осмотрительнее, но нет: он хотел продолжать.

В тот день Питерсон работала по обычному графику на своей официальной работе. В 6 вечера она пошла в резидентуру и заново просмотрела план операции на столике в офисе Хэтэуэя. Потом отправилась домой и надела более удобную одежду: летнюю блузку и сандалии на платформе. Волосы убрала назад, чтобы скрыть мелированные светлые пряди. Она так и так не могла сойти за русскую, но хотела по возможности не выделяться. К бюстгальтеру она прикрепила липучкой крохотный радиоприемник ЦРУ, который улавливал переговоры КГБ. Затем накинула на шею петлевую антенну и вставила в ухо крохотный беспроводной наушник, полностью скрытый волосами.

Питерсон села в машину и начала петлять по городу, двигаясь по маршруту, специально спланированному, чтобы избавиться от хвоста — от наблюдателей из КГБ. Затем она припарковала машину, спустилась в метро, сделала три пересадки и вышла у спортивного стадиона, как раз когда зрители покидали его после матча. Она влилась в толпу и наконец оказалась на месте закладки — это была каменная башенка на железнодорожном мосту через Москву-реку.

Она поднялась на сорок ступенек — к месту, где прежде оставляла передачи для Огородника. В ее сумке был рыхлый кусок черного асфальта с потайным отделением, где находились сообщения и миниатюрная камера для Огородника. В 22.15, когда в Москве едва сгущались сумерки, Питерсон оставила кусок асфальта в узком квадратном окошке башенки, ровно на расстоянии локтя от края. Спускаясь по ступенькам, она увидела, как к ней бегут трое мужчин в белых рубашках. Ей некуда было бежать, в реку прыгать она не собиралась. Мужчины схватили ее, и она почувствовала, что закипает, — это были люди из КГБ. Подъехал фургон, из которого выскочили еще несколько человек. Питерсон изо всей силы пнула одного из них, но ее крепко держали. Сотрудник КГБ начал делать снимки со вспышкой. Потом они стали обыскивать ее и нашли радиоприемник, но не знали, как отклеить липучку. Затем они принесли кусок черного асфальта, найденный в башенке. Питерсон громко объявила, что она американская гражданка, что они должны позвонить в посольство и не могут ее задерживать. “Отпустите меня!” — закричала она. “Пожалуйста, говорите тише”, — сказал один из оперативников. Питерсон продолжала повторять телефонный номер посольства. Наконец они сняли с бюстгальтера приемник и нашли антенну. Однако так и не нашли наушник.

Питерсон отвезли в здание КГБ на Лубянке и допросили. У нее все сжалось внутри, когда они достали кусок асфальта, выкрутили четыре винта с обратной резьбой, сняли крышку с тайника и опустошили его у нее на глазах. Сотрудник доставал предмет за предметом, а следователь наблюдал. Там было послание для Огородника, напечатанное крохотными буквами на 35-миллиметровой пленке, контактные линзы и жидкость для них, несколько рулонов туго скрученных рублей и изумрудные украшения. Когда достали большую черную перьевую ручку, главный следователь резко приказал положить ее и не трогать. По его тону было ясно, что он знает о капсуле с цианидом, которую ЦРУ выдало Огороднику. На самом деле в этой ручке была камера, а не цианид, но по поведению следователя Питерсон почти сразу поняла, что Огородника поймали.

Тем же вечером ее отпустили — это была обычная процедура при арестах шпионов. За ней приехал офицер из консульства, разглядывавший ее с изумлением: он думал, что она просто клерк, а не оперативник, работающий на улицах. Офицер довез ее до посольства, и Питерсон сразу пошла в резидентуру. Она знала, что вскоре ее объявят персоной нон грата в СССР. Было уже за полночь, но еще несколько часов, сидя в резидентуре, она пересказывала коллегам события дня и иногда выругивалась. Один из них делал заметки, чтобы составить шифрограмму для штаб-квартиры. Телеграмму отправили в 3.30 утра по московскому времени.

Подавленная, вымотанная, не понимающая, как все-таки раскрыли Огородника, Питерсон успела только чуть-чуть поспать перед тем, как улететь из Москвы на следующий день, в субботу 16 июля.

Для штаб-квартиры это был сокрушительный удар. Огородник был ценнейшим агентом, впервые продемонстрировавшим, что энглтоновские годы наконец остались позади. Теперь агент был потерян, и никто не знал почему. Оперативный сотрудник Джеймс Олсон вспоминал, что происходило в штаб-квартире вскоре после того, как “советский” отдел получил новости. “Весь отдел, занимавшийся СССР, все они, от самого мелкого клерка до сварливого старого начальника, плакали, — рассказывал Олсон. — Потому что мы потеряли “Треугольника”. Мы поняли, что его больше нет”{54}.

Потом Питерсон узнала, что Огородника арестовали у него на квартире. Его раздели до нижнего белья. Зная, что КГБ не терпится узнать обо всех подробностях его работы на ЦРУ, он предложил написать признание. Ему подали его ручку, и Огородник раскусил ту часть корпуса, в которой находилась капсула с цианидом. Он умер в считанные минуты. КГБ не успел ничего узнать{55}.

Во время долгого перелета на родину Марти Питерсон мучилась оставшимися без ответа вопросами. Она не понимала, почему случился провал. Ее маршруты к местам закладок были длинными, тщательно спланированными, слежки за собой она никогда не видела, и все-таки они оказались в засаде на мосту. Но, даже схватив ее, они еще не знали, что она из ЦРУ; она два года ускользала от них. Как же они выяснили точное время и место закладки? Это ее промах? Была слежка, которой она не заметила? Или утечка при передаче информации? Ошибка Огородника? Или что-то хуже?{56}

Питерсон вылетала из Москвы поспешно, в той одежде, которая была на ней вечером, во время задержания. В Вашингтоне она купила новое платье. В понедельник, 18 июля, менее чем через 72 часа после московского провала, она поднялась по ступенькам к главному входу штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. На новой фотографии для пропуска, снятой тем утром, она немного неуверенно улыбается, но взгляд у нее ясный и живой. Во время расследования звучали те же вопросы, что она сама задавала себе: о встречах, которые пропустил Огородник, о появлении менее качественных фотографий, о необъяснимых событиях в парке и о женщине с “конским хвостом”. В коридоре она встретила Фултона, своего наставника, — впервые с тех пор, как он уехал из московской резидентуры. Они обнялись, пытаясь справиться со слезами; у них не хватало слов, чтобы выразить печаль, которую оба чувствовали.

Затем Питерсон поднялась на седьмой этаж, где находился большой кабинет адмирала Стэнсфилда Тернера, нового директора ЦРУ. Он был назначен четыре месяца назад и пока осваивался на новой работе. На публике Тернер демонстрировал напор, но в личном общении был приветлив и сдержан. Он сел в конце длинного стола для переговоров, отпустил сотрудника, который привел Питерсон, и жестом пригласил ее сесть в кресло справа от него. После того как она рассказала обо всем случившемся, Тернер пригласил ее пойти с ним завтра на утренний доклад к президенту Джимми Картеру. У нее будет девять-десять минут для ее сообщения.

Во вторник они вошли в Овальный кабинет[6]. Питерсон положила на журнальный столик перед Картером копию куска асфальта, в котором находились секретные материалы для Огородника, и рисунки места закладки, сделанные ЦРУ, чтобы проиллюстрировать свой рассказ. Президент слушал с огромным вниманием. В какой-то момент в беседу вступил советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский; он добавил несколько деталей, вроде имени агента (Огородник) и названия железнодорожного моста, где задержали Питерсон. Бжезинский, чей отец был польским аристократом и дипломатом в антикоммунистическом правительстве Польши перед Второй мировой войной, посвятил свою академическую карьеру изучению упадка советского коммунизма. Он, вероятно, больше других в этой комнате понимал, как ценен и необычен был этот шпион. “Я восхищаюсь вашим мужеством”, — сказал Бжезинский Питерсон на прощание. Десять минут растянулись больше чем на двадцать. Питерсон вышла из Овального кабинета одна, и ей пришлось попросить секретаря Белого дома помочь найти выход на улицу. В тот же день Тернер прислал ей неформальную, написанную от руки записку с благодарностью: “Вы единственный человек, кто встретился лицом к лицу с КГБ и с президентом США, и все это — за три дня, — писал он. — Я восхищаюсь и поздравляю вас”.

Но на самом деле ее высылка стала для Тернера предметом серьезных раздумий. Происшедшее в Москве означало: что-то пошло не так.

Инженер, однако, не сдавался. 16 февраля 1978 года — больше чем через год после первого обращения на заправке — Хэтэуэй выехал из посольского комплекса на боковую улочку. На темном перекрестке он притормозил. И в это время в боковое стекло постучали. Жена Хэтэуэя Карин, сидевшая рядом, вгляделась в темноту и опустила стекло. Снаружи стоял инженер, который наклонился к машине и просунул в окно конверт. “Передайте послу”, — торопливо сказал он по-русски. Конверт упал Карин на колени. Инженер быстро повернулся и исчез. Хэтэуэй совершил разворот на сто восемьдесят градусов, вернулся в посольство и отнес конверт в резидентуру.

В конверте было новое письмо от инженера. Он писал, что чувствует, будто попал в порочный круг: “По соображениям безопасности я боюсь рассказывать много о себе, а без этой информации вы, по соображениям безопасности, боитесь вступать в контакт со мной из-за возможных провокаций”. Дальше он нацарапал свой домашний номер телефона, кроме последних двух цифр. В определенный час в течение следующих недель он обещал стоять на автобусной остановке с фанерной дощечкой в руках. На ней будут написаны две оставшиеся цифры.

Чтобы не рисковать, посмотреть на цифры отправили одного оперативника пешком, а также жену Хэтэуэя Карин на машине. Она проехала мимо автобусной остановки, заметила мужчину и записала две цифры{78}.

Хэтэуэй снова потребовал от штаб-квартиры разрешения отреагировать. Отбой был по-прежнему в силе, но Хэтэуэй просил одобрения для простейшего действия — вступления в контакт. Так вышло, что как раз когда инженер решился на новый подход, из Пентагона в ЦРУ пришел меморандум, выражающий большую заинтересованность в любых разведданных о радиоэлектронике и системах вооружений советских самолетов.

Это решило дело. Главное управление уступило и дало резиденту “зеленый свет” на контакт с инженером.

Хэтэуэй решил, что надо звонить из телефона-автомата на улице, хотя понимал, что это рискованно: если КГБ заметит, как сотрудник ЦРУ пользуется уличным телефоном, звонок могут отследить. У каждой телефонной будки был свой номер, и группа наблюдения КГБ без труда могла запросить немедленное отслеживание разговора. 26 февраля оперативник московской резидентуры долго ездил по городу, избавляясь от слежки КГБ, и затем позвонил инженеру домой из автомата. На звонок ответила женщина, и оперативник положил трубку. Через два дня он предпринял еще одну попытку — с тем же результатом{79}.

Вечером 1 марта, в густых сумерках, инженер подошел к Хэтэуэю и его жене, когда они садились в автомобиль в Большом Девятинском переулке — усаженной деревьями улочке по соседству с комплексом посольских зданий. Отпирая дверь со стороны водителя, Хэтэуэй увидел, как подходит инженер, узнал его и протянул левую руку. Инженер быстро вложил ему в руку обмотанный лентой пакет и сказал по-русски: “Пожалуйста”. “Спасибо”, — ответил также по-русски Хэтэуэй. Он заметил примерно в двадцати метрах от инженера какого-то пешехода, но вряд ли передачу можно было разглядеть в темноте. Инженер прошагал мимо без остановки и затем нырнул в другой переулок. Хэтэуэй вернулся в резидентуру — сказав охраннику у ворот, что “кое-что забыл”, — и там открыл пакет.

В нем он нашел шесть листов, исписанных с обеих сторон от руки, по-русски, всего — 11 страниц текста. Как и прежде, они были обернуты еще двумя листами бумаги, так что получился конверт примерно восемь на десять сантиметров, запечатанный белой бумажной лентой и светло-коричневым клеем. На внешней стороне конверта было несколько слов на английском — просьба передать его ответственному лицу в американском посольстве.

Это был прорыв, которого ждали.

Инженер раскрыл свою личность. Он писал:

В первый день нового, 1979 года Москву сковал пронизывающий холод. Окна заиндевели, автомобили не заводились, улицы практически опустели. Джон Гилшер заметил, что наблюдение КГБ практически исчезло — возможно, из-за праздника и цепенящих морозов. Он решил, что настал подходящий момент. Джон и Кисса отвезли дочь Аню на день рождения в посольский комплекс. По окончании праздника, примерно в 5.30 вечера, когда на город уже спустились вечерние сумерки, они направились домой. Недалеко от дома они притормозили. Джон молча выбрался из-за руля и исчез в переулке. На нем были простое пальто и меховая шапка, в которых он выглядел как обычный российский пенсионер. Кисса поехала домой.

Гилшер сел на автобус и вышел у станции метро неподалеку от квартиры Толкачева — около того места, где в августе прятал строительную рукавицу. Он осмотрел широкую, открытую площадь и увидел, что за ним никто не следит. Его наушник, который позволял отслеживать переговоры КГБ, молчал. Гилшер подошел к телефонной будке и набрал номер Толкачева. Он представился Николаем и попросил Толкачева выйти “прямо сейчас” и принести с собой “материалы”. Через 15 минут Толкачев появился на месте встречи.

Он был аккуратно одет, ростом немного ниже Гилшера, с длинным, продолговатым лицом, слегка выступающей челюстью — несколько сурового вида — и парой золотых или серебряных зубов. Спокойный и выдержанный, Толкачев не озирался нервно по сторонам, придерживался темы беседы и четко отвечал на вопросы.

Когда Гилшер спросил, взял ли тот блокнот, Толкачев извлек его из пальто. Обычно Гилшер носил с собой портфель, но в этот раз оставил его дома, полагая, что на празднике он будет выглядеть неуместно. Он заткнул блокнот за ремень и почувствовал, как ледяной воздух закрался под одежду.

Затем он задал Толкачеву вопрос, который мучил их всех: по каким соображениям тот идет на такой огромный риск? Толкачев неохотно ответил, что это вопрос сложный и его обсуждение потребует много времени.

Гилшер продолжил попытки: почему?

Толкачев ответил только, что он “диссидент в душе”.

У него тоже был вопрос к Гилшеру. Он хотел знать, сколько Соединенные Штаты заплатили Беленко, пилоту МиГ-25, который перелетел в Японию в 1976 году. Гилшер предвидел этот вопрос. Он сказал, что не знает, сколько получил Беленко, но предложил Толкачеву за сотрудничество тысячу рублей в месяц. Толкачев попросил у Гилшера 10 тысяч рублей за уже выполненную работу. Гилшер сказал, что проблемой это не будет, и пока выдал Толкачеву одну тысячу рублей. Это была до смешного маленькая сумма, где-то три месячных зарплаты советского академического ученого средних лет, тогда как ценность даже тех разведданных, которые Толкачев уже прислал, составляла для США десятки миллионов долларов{102}. Гилшер передал Толкачеву список из нескольких дополнительных вопросов, чтобы тот ответил на них при следующей встрече.

Гилшер предупредил Толкачева, что деньги часто становились причиной раскрытия агентов. Он напомнил, что в 1977 году в Москве арестовали двух агентов (об этом писали в газетах), и сказал, что это произошло из-за денег. Он погрешил против истины — арестованы те были по другим причинам, — но Гилшер считал, что это побудит Толкачева серьезно все обдумать. Кроме того, сказал Гилшер, в Москве, страдающей от дефицита, и так мало что можно купить. Толкачев признал этот риск и сказал, что будет вести себя осторожно и разумно. Он заметил, что на самом деле его семья не нуждается в дополнительных деньгах. А наличие денег он может объяснить тем, что получил их в наследство от матери, которая недавно скончалась. У Гилшера сложилось четкое впечатление, что для Толкачева деньги — знак уважения, признания того, что его труд ценят.

Во время их прогулки улицы были пусты. Двое мужчин в пальто тихо беседовали, одни среди русской зимы и темноты. Они были немногословны и говорили только по делу. Гилшер, который прежде не выступал в роли куратора настоящего агента, хотел сделать все правильно. Он спросил Толкачева, нет ли у того своего кабинета на работе, в котором он мог бы фотографировать документы. Нет, ответил Толкачев, но если у него будет достаточно тихая камера, он, наверное, мог бы задерживаться в офисе по окончании рабочего дня, минут на 20–30, пока двери не будут заперты, и делать снимки. Гилшера впечатлил этот ответ: он показывал, что Толкачев понимает границы допустимого и как надо себя вести, чтобы не вызвать подозрений. Толкачев сказал, что камера избавит его от необходимости писать столько от руки. Гилшер пообещал скоро передать камеру.

Толкачев рассказал, что дома ему абсолютно негде уединиться. Телефон стоит на кухне, и на звонки часто отвечает жена или сын. Комнат всего две. Он признался, что часами ждал у телефона звонка “Николая”. Когда ему нужно было уединиться, чтобы поработать со своим 91-страничным блокнотом, он шел в Ленинку, крупнейшую публичную библиотеку Москвы, где часами сидел один, корпя над записями.

Они гуляли и разговаривали на пронизывающем морозе 40 минут. Гилшер чувствовал, что пора расставаться. Они пожали друг другу руки, и Толкачев исчез в ночи.

Гилшер поехал домой на автобусе. Блокнот был заткнут у него за поясом. Он ни слова не сказал Киссе о встрече и отправился спать, положив блокнот под матрас. На следующий день он отнес его в резидентуру. Первым же делом Гилшер отправил в штаб-квартиру телеграмму о том, что встреча состоялась без наблюдения, что он передал Толкачеву тысячу рублей и дополнительные вопросы. Гилшер писал: “Никаких нежелательных инцидентов не было. “Сфера” передал более 91 страницы, на мой взгляд, бесценных разведданных”{103}.

В следующей, более длинной телеграмме Гилшер описал встречу. Он сказал, что “весьма впечатлен хладнокровием и профессиональным поведением” Толкачева. “В день, когда обычный советский гражданин находится в той или иной степени подпития, он казался абсолютно трезвым”, — писал Гилшер. Толкачев позволил Гилшеру направлять беседу и, видимо, воспринимал его “как специалиста, кому он доверяет свою будущую безопасность”.

Вся задача Гилшера как куратора сводилась к оперативным деталям: коммуникации, встречам, планированию. “Позитивные разведданные”, информацию о советских военных РЛС и по другим вопросам, содержавшуюся в блокноте Толкачева, спешно направляли напрямую в штаб-квартиру, где текст переводили и тщательно анализировали.

У штаб-квартиры немедленно возникли сомнения по поводу денег. Там были обеспокоены ситуацией, что Гилшер будет передавать агенту пачки купюр. Сказанное им Толкачеву, безусловно, было правдой: денежный поток часто побуждал шпионов вести себя беспечно, что и приводило к их провалу. 22 января Гилшер заверил штаб-квартиру, что Толкачев “прекрасно понимает” опасность, и обещал предупредить его еще раз на следующей встрече. Во время прогулки, по словам Гилшера, он поднял вопрос о возможности открыть для Толкачева депозитный счет в твердой валюте на Западе. Так было бы безопаснее, но Толкачев отверг эту возможность, пояснив, что никогда не сможет ею воспользоваться. Гилшер призывал главное управление не отказываться от передачи обещанных им 10 тысяч рублей. Им все еще предстояло завоевать доверие Толкачева. “В данный момент, как мы считаем, крайне важно соблюдать условия нашей договоренности и передать ему запрошенную сумму”, — написал он в головной офис. Быстро выдав деньги, добавлял он, “мы надеемся внушить ему полное доверие к нам, и, как только он будет уверен, что мы выполняем свои обязательства, мы можем деликатно попробовать разрешить эту щекотливую проблему”. Гилшер предложил подождать и поднять тему снова через полгода.

Первая встреча дала всплеск бурной деятельности. Наконец-то московская резидентура вернулась к разведывательной работе. Любое действие по работе с агентурой: закладка передачи, как, например, строительной рукавицы с тайнописью внутри, телефонный звонок, оперативная записка агенту или подготовка мест встреч и подачи сигналов — требовало интенсивной подготовки со стороны резидентуры и частого обмена телеграммами со штаб-квартирой. Разработка агента предполагала уровень сосредоточенности и внимания к деталям, сопоставимый с запуском ракеты на Луну: ни резидентура, ни штаб-квартира не собирались оставлять на волю случая ничего, ни один шурупчик не должен был выпасть из гнезда. Готовились фотографии и карты каждого места, планировались маршруты для ухода от слежки, составлялись сценарии и проводились репетиции, снова и снова задавался вопрос: что может пойти не так?

Гилшер должен был выступать от имени агента в переписке со штаб-квартирой, стать его другом и доверенным лицом, его советником и защитником, обеспечить его подготовку, снабжать его техникой, деньгами и обратной связью; а также стать полномочным представителем ЦРУ и Соединенных Штатов в глазах человека, который никогда не бывал в Америке, — притом человека, которого он практически не знал. Каждый оперативник, работая, держит в уме, что стопроцентно понятных агентов не бывает. Что они могут вести себя непредсказуемо и часто выходят из-под контроля кураторов.

Следующим делом Гилшера стала подготовка личного письма для февральской передачи Толкачеву. Он составил письмо так, чтобы в нем не было никаких двусмысленностей. Гилшер превозносил “надежность и спокойствие” Толкачева, выражал уверенность, что тот “всегда будет действовать разумно”, что можно будет полагаться на его “следование инструкции” при коммуникациях и что он “спокойно исполнит выбранную им роль”.

Затем Гилшер переключился на роль тренера, отметив, что Толкачев должен стремиться “не привлекать внимания никаким образом”. Он объяснял: “На улице следует выглядеть и вести себя как обычный обыватель; на работе не проявлять слишком большого интереса к делам других, не запрашивать из первого отдела документы, которые не имеют отношения к вашей работе, и не работать слишком часто допоздна, то есть не оставаться в лаборатории в одиночестве”. Первый отдел в советских исследовательских институтах был местом хранения совершенно секретной документации, а также играл роль службы безопасности, наблюдавшей за работниками и контролировавшей допуск к секретным материалам. Гилшер также указывал: “В вашей личной жизни важно выстроить такой режим, который сможет быть прикрытием для наших контактов и не вызовет подозрений дома. Главное, необходимо действовать спокойно и без спешки”.

Гилшер призвал Толкачева делиться с ним “в любое время любыми мыслями, которые он не может обсуждать с женой и друзьями”. Он настоятельно советовал шпиону высказывать прямо то, что его беспокоит. Письмо он закончил словами: “Жму руку, Николай”{104}.

17 февраля 1979 года Гилшер избавился от хвоста КГБ и заложил передачу для Толкачева в тайник. Посылку снова спрятали в грязной строительной рукавице. В этот раз в ней была одна миниатюрная камера “Молли”, экспонометр, пленка, инструкция к камере, оперативная записка, личное письмо от Гилшера, аналитическая оценка из штаб-квартиры ЦРУ, дальнейшие “запросы” от ЦРУ, план коммуникаций и 5 тысяч рублей — половина того, что Толкачев запросил за уже проделанную работу.

Формулировки ЦРУ были ободряющими, но слишком общими. В анализе говорилось, что сообщения тайнописью были подготовлены “технически прекрасно”, а информация “получила одобрение”. Январский блокнот с 91 страницей текста демонстрировал “кропотливые усилия и самоотдачу”, и ЦРУ было “весьма впечатлено”. Но конкретных деталей в этой оценке не было, кроме одной.

Перед Толкачевым поставили очень конкретную задачу: получить любую доступную ему информацию о радаре под названием РП-23. Она будет представлять “огромнейшую ценность”.

В длинном апрельском письме в ЦРУ Толкачев презрительно отзывался о советской идеологии и общественной жизни. Он писал, что политика, литература и философия “в течение долгого времени были опутаны такой непролазной, лицемерной демагогией” и “идеологическим пустословием”, что он старался игнорировать их. Толкачев говорил, что уже давно не был в театре. Хотя он любил классику, современные советские постановки были “полной идеологической белибердой”. Такое отношение было распространенным в те годы. В городе высокопарные партийные декларации были выгравированы на бетонных фасадах станций метро, гигантские плакаты с кичливыми лозунгами висели над воротами фабрик. Но большинство советских граждан в конце 1970-х уже давно забыло о надеждах на светлое коммунистическое будущее. Наступили годы стагнации. Советский Союз направлял на гонку вооружений столь колоссальные ресурсы, что остальные секторы экономики могли производить лишь самые низкопробные потребительские товары. Дефицит был повседневным явлением и сильно раздражал. Люди часами стояли в очередях, чтобы купить туфли или зимнее пальто. Здание № 1 на площади Восстания[9], где жил Толкачев, было одной из семи оригинальных московских высоток, с башнями и шпилями. Дом был построен в 1955 году, на первом этаже в нем находились четыре продуктовых магазина с высоченными потолками, по одному на каждом углу: мясной, рыбный, молочные продукты и булочная. Магазины, устроенные по образцу элегантного московского гастронома начала века, выглядели великолепно со своей красно— белой мраморной мозаикой, окнами во всю стену, канделябрами и мощными центральными колоннами. Изобилия товаров не наблюдалось, однако в первые годы после постройки можно было, заглянув в магазин, найти там копченую рыбу и колбасу. К 1979 году магазины пришли в упадок, полки были практически пусты. Теоретически советское государство предоставляло гражданам почти все: медицинское обслуживание, школы, транспорт, работу. Но система прогнила изнутри. Дефицит вынуждал многих людей пользоваться услугами черного рынка. Они пытались выжить с помощью друзей и знакомых и вечно были в поисках то мясных консервов, то хорошего чая, а то поджидали, когда “выбросят” обувь{112}.

Благодаря своему месту службы Толкачев имел некоторые привилегии, смягчавшие все эти лишения и тяготы. Раз в неделю он имел право на “заказ” — скромный продуктовый набор, который выдавали в институте. В нем могла быть банка растворимого кофе, дефицитный чай или, скажем, копченая колбаса. Но Толкачев не относился к привилегированной прослойке. Он не был членом партии, держался особняком и был скорее аскетом. Когда он предложил свои услуги ЦРУ, у него не было ни машины, ни дачи. Чтобы лечиться и одеваться, он прибегал к услугам теневого сектора. По выходным или после работы они с женой искали нужные товары в магазинах и на рынках. На антресолях в своей квартире Толкачев запасал стройматериалы — доски, фанеру и трубы для мелкого ремонта. Ему нравилось работать руками, он сам чинил свой радиоприемник и телевизор. Отдыхать он предпочитал в турпоходах вместе с женой и сыном, в безлюдной глуши, среди лесов и озер, а не в забитых пансионатах на море, в Сочи, пользуясь бесплатными путевками, которые им выдавали на работе.

Чего же он, вообще, хотел? Больше всего Толкачев думал о сыне Олеге, которому в 1979 году было четырнадцать лет. Толкачев делал для него все, что мог. Молодые люди Советского Союза, где полки магазинов всегда пустовали, тосковали по потребительским товарам. На них влияло все услышанное и узнанное о Западе. Они высоко ценили рок-музыку и отчаянно хотели заполучить пару джинсов. Советская система центрального планирования джинсы игнорировала и только позднее стала выпускать их дешевые имитации. Однако джинсы можно было купить подпольно, у фарцовщиков, или у приезжих из-за границы. А у Олега были творческие и артистические наклонности, он коллекционировал западную рок-музыку.

Толкачев не нуждался в деньгах. Он получал 250 рублей в месяц, плюс 40-процентную премию за секретность, всего примерно 350 рублей. Вместе с зарплатой жены получалось вдвое больше. В то время средняя зарплата в СССР была порядка 120 рублей в месяц{113}. Однако деньги не позволяли купить товары, которых в принципе не существовало. В русском языке глагол “доставать” в то время использовался чаще, чем “покупать”. Возможность что-то достать часто зависела не от денег, а от связей или от случая — когда некий дефицитный товар внезапно оказывался доступен. Какое-то время могло не быть чая, а потом он вдруг появлялся. Таков был известный Толкачеву мир — мир партийного государства, славящего собственное величие и постепенно превратившегося в антиутопию.

Толкачев имел доступ к чрезвычайно конфиденциальным и секретным документам, но для ЦРУ от этого было бы мало пользы, если бы не было возможности их копировать. Поначалу Толкачев запоминал материал и записывал его потом от руки в блокнот, но это был неэффективный способ, когда речь шла о таких объемах информации, какие он предполагал добыть за 12 лет шпионажа. Возможность скрытно копировать документы была ключом ко всему, чего он и ЦРУ хотели добиться.

Первым делом ЦРУ выдало ему для копирования миниатюрную камеру “Молли” — не самый совершенный разведывательный инструмент. 4 июля 1979 года из штаб-квартиры сообщили, что 10 кассет, переданных Толкачевым Гилшеру, “практически не читаемы”, за исключением нескольких страниц, которые удалось разобрать. Проблема состояла в плохой фокусировке и в дрожании руки Толкачева, держащей крохотную камеру. Это была обидная неудача, не только из-за потери 800 кадров с документами, но и ввиду немедленно возникших сомнений по поводу операции в целом.

Толкачев не мог просто пойти к ксероксу и сделать фотокопии. Советские власти всегда боялись копировальных аппаратов. Эти машины помогали распространять информацию, а строгий контроль над информацией был главным принципом власти КПСС. В большинстве учреждений ксероксы держали под замком.

“Копировальный аппарат находится в специальной комнате, с ним работают четыре или пять сотрудников, — описывал Толкачев для ЦРУ свою рабочую обстановку. — Входить в копировальную комнату тем, кто в ней не работает, не разрешается”. Секретные документы должны были приходить на копирование из первого отдела, а несекретные мог прислать любой работник. Но Толкачев пояснял: “Прежде чем направить в копировальный отдел несекретный документ, нужно заполнить бланк заказа. Эта форма должна быть заверена в первом отделе на предмет секретности документа, то есть нужно подтверждение, что документ не засекречен. В этих документах не должно быть слов или выражений, раскрывающих характер предприятия или института. К примеру, первый отдел не пропустит следующее предложение: “Станция РЛС имеет несколько рабочих режимов”. Предложение необходимо перефразировать: “Наименование 4003 имеет несколько рабочих режимов”{132}.

Из письма Толкачева было понятно, что копировальные машины — не вариант. Нужно было полагаться на камеры и пленку.

Когда Пеньковский шпионил для ЦРУ и британцев в начале 1960-х, он пользовался доступной в открытой продаже камерой Minox III, которой также широко пользовались в КГБ и других разведслужбах. Фотоаппарат был 8 сантиметров в длину, 2,8 в ширину и всего 1,5 сантиметра толщиной и легко умещался в ладони. Он имел четырехлинзовый объектив, позволявший фокусировать с близкого расстояния. Камера Minox отлично подходила для фотографирования документов, писем, книжных страниц и конвертов, но ее трудно было использовать незаметно от окружающих. Затвор громко щелкал, камеру нужно было держать двумя руками, и ей требовалось хорошее освещение — не лучшие условия для шпионской фотографии{133}.

Пеньковского арестовали отчасти как раз из-за отсутствия более совершенной технологии шпионажа. В аналитическом разборе операции подчеркивалось отсутствие эффективной техники, особенно для коммуникации с агентом. “У управления попросту не было в наличии подходящих для этого типа операции устройств, — вспоминали Роберт Уоллес и Кит Мелтон в своей авторитетной истории шпионажа ЦРУ. — К примеру, даже в 1962 году ЦРУ еще не успело разработать маленькую надежную камеру для копирования документов”{134}. Но в следующие несколько лет произошел технологический прорыв. К 1970 году специалисты ЦРУ уже работали над созданием чрезвычайно маленькой и тихой камеры. Требования были просто фантастическими: камера должна была эффективно работать в здании самого КГБ, не привлекая к себе внимания. Потребность в такой технике стала насущной, когда ЦРУ завербовало Огородника в Колумбии в 1973 году. В условиях строгой секретности управление заключило контракт с производителем прецизионной оптики на разработку крохотной камеры под кодовым названием T-100, в шесть раз меньше Minox, имевшей вид маленького цилиндра, который можно упрятать в бытовых предметах вроде ручки, зажигалки или футляра для ключей. Фотоаппарат, писали Уоллес и Мелтон, был “перлом механической точности и оптического минимализма”. Объектив состоял из восьми микроскопических элементов из притертого стекла, с предельной точностью прилаженных друг к другу, чтобы обеспечить четкие фотографии документов стандартного размера. Пленка, объектив и затвор размещались в едином алюминиевом корпусе. После каждого снимка пленка автоматически перематывалась на следующий кадр, всего кадров было до сотни. Изготовление таких фотоаппаратов напоминало скорее производство дорогих часов, чем обычный заводской процесс; каждый экземпляр собирали вручную под большим увеличительным стеклом. Поставки были строго ограничены. Когда британская разведка попросила поделиться чертежами, чтобы открыть вторую сборочную линию, ЦРУ согласилось — но камера оказалась столь сложной, что британцам не удалось ее воспроизвести.

Крохотные размеры камеры вынудили разработчиков искать чрезвычайно тонкую пленку. Решение обнаружилось среди забытых запасов пленки Eastman Kodak, которую когда-то производили для спутников-шпионов; ее разрезали на ленты и сворачивали внутри миниатюрного кожуха. После некоторых технических проблем с загрузкой пленки ЦРУ разработало фотоаппарат второго поколения, T-50, в который помещалось 50 снимков. Теперь агенту не нужно было возиться с заменой пленки — он просто использовал устройство и возвращал его. В случае с Огородником роль тайника играла роскошная перьевая ручка, внутри которой скрывалась камера. Огородника обучали фотографировать документы, поставив локти на стол, соединив ладони и нацелив ручку вниз на документ. Оптимальным расстоянием до бумаги было 30 сантиметров. Фотоаппарату дали имя Tropel (так называлась компания из города Рочестер, штат Нью-Йорк, которая выпускала его для ЦРУ), и в середине 1970-х он великолепно служил Огороднику{135}.

Когда Толкачев только начал шпионскую деятельность в начале 1979 года, ЦРУ не очень-то хотело снабжать его этой элегантной маленькой камерой. Толкачев был новым агентом, необученным и не проверенным в деле. Вместо этого ему выдали “Молли” — камеру размером со спичечный коробок, собранную на основе Minox внешним подрядчиком по чертежам ЦРУ и названную в честь дочери этого подрядчика. Фотоаппарат Толкачева имел серийный номер 018, к нему прилагался отдельный экспонометр. Пленка длиной в 80 кадров наматывалась на катушку внутри специальной кассеты, а кассеты были упакованы в коробки{136}.

В апреле Толкачев доложил, что с “Молли” у него проблемы. Он понял, что это уже устаревшая техника. “Ознакомившись с фотоаппаратом, я был несколько разочарован, возможно, потому, что у меня были более радужные представления о развитии технологий в этой области”, — написал он в ЦРУ.

В ответ штаб-квартира решила выдать Толкачеву 35-миллиметровую камеру Pentax и штатив; их Гилшер передал Толкачеву 6 июня. Pentax нельзя было назвать шпионским оборудованием: этим фотоаппаратом пользовались по всему миру, и, вероятно, он не выглядел бы слишком неуместно, если бы его нашли в квартире советского инженера. Наличие Pentax и штатива позволяло надеяться, что снимки Толкачева больше не будут размытыми или расфокусированными. В агентурной работе такие камеры использовались как минимум со времен Второй мировой войны, когда немецкий шпион фотографировал документы с помощью 35-миллиметровой “Лейки” и самодельной подставки{137}.

В ЦРУ колебались, стоит ли выдавать Толкачеву более современные камеры Tropel. В конце концов головной офис решил выделить ему два таких фотоаппарата, но с оговоркой, что это только для домашних опытов; не следовало брать их с собой на работу. Гилшер старался выжать максимум из этих требований и сомнений. Он согласился с планом передать Толкачеву камеры Tropel, но настоял на том, чтобы из штаб-квартиры прислали в Москву инструкции по использованию этих камер, причем на русском. Фотоаппарат можно было запрятать в разные предметы: ручки, брелоки для ключей, губную помаду. Важно было, чтобы Толкачев заранее одобрил тот или иной вид маскировки и чтобы предмет не выглядел странно рядом с другими в кармане его пальто. Толкачев сказал, что обычно носит в кармане ручку и ключи.

Все требовало тщательной подготовки. Фотоаппарат Tropel стал бы смертным приговором, будь он обнаружен КГБ. Его единственным предназначением был шпионаж.

Гилшер встретился с Толкачевым в пятый раз 27 декабря 1979 года. Они провели 20 минут, бродя на морозе между какими-то старыми гаражами. Толкачев был в хорошем настроении и, похоже, рад был снова увидеться с Гилшером. В октябрьском письме он пригрозил прекратить шпионскую работу на ЦРУ, но Гилшер сразу понял, что действовал он прямо противоположным образом. Толкачев работал еще энергичнее и целеустремленнее, чем когда-либо. Во время прогулки Толкачев вручил Гилшеру пакет с пятью электронными компонентами советской РЛС и схемами к каждой из них. Толкачев рассказал Гилшеру, что они остались “со времени, когда я работал над последними испытаниями комплекса РП-23”. Это был тот самый радар, об “огромнейшей ценности” которого ЦРУ говорило в начале года. Электронные детали были настоящим сокровищем для разведки, они позволяли Соединенным Штатам выяснить, как работают советские радары и авионика, — и разработать средства, позволяющие обмануть их.

Толкачев также отдал Гилшеру 81 кассету с экспонированной 35-миллиметровой пленкой. Там были сотни страниц секретных документов. Камеру Pentax заклинило, и она перестала перематывать пленку, так что Толкачев вернул ее Гилшеру и попросил взамен две новых. По пути Гилшер вручил Толкачеву пакет с четырьмя миниатюрными шпионскими фотоаппаратами Tropel на грядущие месяцы. Они все были разного цвета: голубого, золотистого, серебристого и зеленого. Толкачев же отдал обратно Гилшеру красную и черную камеры, которые получил в октябре для “тестирования”; внутри была экспонированная пленка.

Гилшер достал из взятого с собой портфеля большую пачку денег — 150 тысяч рублей. ЦРУ получило купюры из банка в Швейцарии, так что отследить их путь до Соединенных Штатов было невозможно. Это была лишь половина той суммы, которую предложил Каларис, но она произвела немедленный эффект. Толкачев был доволен деньгами и сказал, что они соответствуют ценности его работы — в отличие от жалких 5 тысяч рублей, которые ему передали на предыдущих встречах в том же году. Толкачев сказал, что деньги ему на самом деле не нужны и он просто упрячет их куда-нибудь.

Затем он признался Гилшеру, что его требование получить миллионы долларов было “нереалистичным” и он не хочет, чтобы его поняли буквально.

Гилшер снова поднял вопрос о депозитном счете на Западе. В этот раз Толкачев не стал сразу отвергать такую возможность.

Затем Гилшер очень осторожно заговорил о возможной эвакуации. Но Толкачев с ходу отмел идею. Он сказал, что даже рассматривать ее не будет.

Толкачев также сообщил тревожные новости. Порядок работы с секретными документами в его институте ужесточился. Раньше он мог получить засекреченные документы из первого отдела, расписавшись за них на разрешении, которое оставалось в папке отдела. Во время обеда он мог спрятать документы в пальто, выйти из здания, сфотографировать их дома, пока там никого не было, вернуться в институт после обеда и положить документы назад. На главной проходной, где он показывал свой пропуск, редко проверяли, есть ли у него что-то с собой.

Теперь, рассказал Толкачев, чтобы получить документы из первого отдела, он должен был оставить свой пропуск у сотрудника этого отдела. А без пропуска он не мог выйти из здания во время обеденного перерыва и не мог фотографировать секретные документы дома. Теперь он мог уносить домой только менее секретные технические журналы. Толкачев похвастался, что 24 декабря обвел систему вокруг пальца — применил “уловку” — и вынес из здания несколько совершенно секретных документов. Он сфотографировал их у себя дома. Но проблема была серьезной. Выносить, как прежде, документы в кармане пальто стало невозможно.

И Толкачев настоятельно напомнил Гилшеру о еще не выполненном запросе на таблетку для суицида. Он считал, что теперь находится в большей опасности: он брал документы, которые явно не относились к его текущей работе. Если возникнет вопрос об утечке, на бланках запросов увидят его подписи. Он заклинал Гилшера получить таблетку без промедления.

Перед тем как попрощаться, Гилшер преподнес Толкачеву сюрприз. В качестве подарка на Новый год он принес ему две книги диссидентов, недоступные в Москве, в том числе книгу Александра Солженицына, высланного из Советского Союза в 1974 году. Несмотря на все трения, случившиеся в этом году, рассказывал Гилшер, Толкачев “был очень обрадован”{144}.

Когда они расстались и Гилшер шел через пустую парковку, Толкачев вдруг побежал к нему. Гилшер испугался, решив, что попал в засаду. Но Толкачев, подбежав, объяснил, что написал оперативную записку и забыл ее отдать. Он передал Гилшеру записку и исчез в темноте{145}.

17 июня 1980 года Гилшер снова загримировался и вышел на улицу. Наблюдатели из КГБ не опознали его, маскировка сработала. Тем не менее он попетлял, как было положено, и встретился с Толкачевым в 10.55 вечера. Это была их седьмая встреча. Небо было освещено. Толкачев, в хорошем настроении, рассказал Гилшеру, что никаких трудностей у него не было. Для него стало большим облегчением, что им удалось встретиться перед его летним отпуском, до этого он был очень занят. Толкачев принес хорошие новости: в феврале от усиленных мер безопасности внезапно отказались. Необходимость оставлять пропуск, расписываясь за документы, снова отпала. Возник бюрократический коллапс: служащие отдела, в основном женщины, из-за горы оставленных пропусков не могли отлучиться в обеденный перерыв — а в это время они обычно ходили по магазинам. Поэтому директор института решил вернуться к старому порядку: документы можно было взять утром и принести назад во второй половине дня, не оставляя пропуск{183}.

С обычным для него усердием Толкачев воспользовался прорехой в системе контроля. С февраля по июнь он унес домой несколько тысяч страниц секретной документации и сфотографировал их на Pentax. Он сказал Гилшеру, что в портфеле у него 179 кассет с пленкой. Но Гилшеру не во что было их положить.

Правда, у него был пластиковый пакет, и он вытащил его из кармана.

Толкачев покачал головой. Кассеты туда не поместятся. Он протянул Гилшеру свой портфель, набитый катушками 35-миллиметровой пленки. “Возьмите его”, — настойчиво сказал он.

Гилшер вручил Толкачеву новые, улучшенные фотоаппараты Tropel и сказал, что в управлении надеются: с их помощью получится фотографировать документы при слабом освещении — возможно, на рабочем месте. Но Толкачев это сразу отверг: на работе использовать эти миниатюрные камеры нет никакой возможности. У него нет столько времени ни в начале рабочего дня, ни в конце, а только в эти промежутки рядом нет других людей. Он отдал Гилшеру старые фотоаппараты Tropel и сказал, что новые ему не нужны{184}. 35-миллиметровая камера Pentax оказалась, по-видимому, для него максимально удобным инструментом. Гилшер сообщил в штаб-квартиру, что Pentax пригоден для “массированной фотосъемки” в гораздо большей степени, чем Tropel{185}. Именно Pentax стал самым грозным оружием Толкачева в его борьбе с Советским Союзом.

Гилшер кратко рассказал о последнем предложении ЦРУ насчет вознаграждения Толкачева. Он подчеркнул, что предлагаемое жалованье выше, чем у президента Соединенных Штатов, и напомнил, что ЦРУ понесет значительные расходы при его переселении в Америку, если дело дойдет до эвакуации. Толкачев слушал с каменным лицом и не выказал никаких эмоций. Такое лицо Гилшер уже видел.

Для Гилшера, в чьих семейных легендах хранились рассказы о дивных русских летних вечерах, эти минуты были полны горькой радости. Вся его служебная деятельность была направлена на борьбу с советской властью — с тех пор как он начал слушать записи из берлинского туннеля и допрашивать перебежчиков и агентов. У него было преимущество — знание языка. А теперь, став куратором Толкачева, он отвечал за операцию, позволившую внедриться так глубоко в Советский Союз, как никогда прежде.

Пришло время прощаться, и Гилшер понимал, что может больше никогда не увидеть Толкачева. Они встретились впервые полтора года назад, холодным вечером на углу московской улицы. И теперь, когда у них оставались считанные минуты, оба они, сдержанные и мужественные люди, не могли найти нужных слов{186}.

Толкачев спросил, вернется ли Гилшер в Москву. Тот ответил, что все хорошее когда-нибудь кончается. Маловероятно, что он когда-либо вернется сюда. Толкачев сказал, что читает книги диссидентов, которые принес ему в подарок Гилшер, — читает медленно, когда есть возможность. Они пожали друг другу руки и в последний раз попрощались. Толкачев, казалось, нервничал и хотел поскорее закончить встречу. На следующий день Гилшер сообщил в штаб-квартиру, что “главная причина, похоже, заключалась в его желании вернуться домой в разумное время”.

Была уже почти полночь.

Разведывательный “улов” со встречи с Толкачевым был колоссален. На пленке оказалось около 6400 страниц секретных документов. Хэтэуэй отправил директору ЦРУ Тернеру обобщение последних данных с пометкой “СЕКРЕТНО/КОНФИДЕНЦИАЛЬНО”. Там говорилось:

Новый куратор Дэвид Ролф прибыл в Москву в июле 1979 года. В тот же день он поднялся на лифте на девятый этаж посольства США, прошел мимо охранников — морских пехотинцев — через канцелярию, а затем спустился по лестнице на седьмой этаж. Справа на лестничной площадке была дверь в политический отдел. Слева — дверь без опознавательных знаков, с кодовым замком. Ролф набрал код. За первой дверью он увидел вторую, похожую на вход в банковское хранилище. На ней был кодовый замок с комбинацией, но днем, когда внутри находились люди, эта дверь была открыта. Ролф пересек небольшой холл, миновав слева нишу, где стоял измельчитель для бумаг. Повернул направо и взялся за ручку еще одной двери. Ролф открыл ее и услышал, как с легким шипением, как из шлюзовой камеры, выходит воздух. Он вошел в квадратную комнату без окон, с низким потолком, похожую на коробку. Комната была экранирована с помощью слоя гофрированного металла и изолирована от стен посольства, чтобы не допустить прослушивания и любого проникновения. Это и была московская резидентура ЦРУ.

Дэвиду Ролфу был 31 год, и он был полон нетерпения. Это была его первая в ЦРУ зарубежная командировка, и он жаждал приступить к собственной операции — работать на улице, со своим агентом.

В одном конце резидентуры, за загородкой, находился тесный кабинет с письменным столом, сейфом и коротким столом для переговоров, за которым едва умещались оперативники. Там сидел начальник резидентуры. Оставшаяся часть помещения была забита столами оперативников, выстроившимися вдоль всех стен, печатными машинками и шкафами с кодовыми замками. На стенах висели карты Москвы. Одна большая карта была усеяна цветными пронумерованными точками, обозначавшими места встреч, подачи сигналов, тайников, и именами тех, кто за это отвечал. Из кассетного магнитофона лилась музыка. На досках были пришпилены последние телеграммы. Ролфа посадили за ближайший к кабинету резидента стол. У противоположной стены сидел Гилшер, работавший с Толкачевым. Гилшер всегда имел солидный вид, на работу он часто надевал блейзер с галстуком. “Гилшер вечно выглядел как президент”, — вспоминал один из его коллег. Ролф и молодые оперативники, напротив, часто появлялись на работе в джинсах, если не должны были заниматься посольской работой, которая была их прикрытием. Поначалу Гилшер показался Ролфу несколько чопорным и официальным, но это впечатление исчезло, как только он увидел Гилшера в деле. Он был целиком поглощен своей работой с Толкачевым и часто после встреч, несмотря на неудобства, усталость и напряжение, возвращался в резидентуру, чтобы подробно изложить все, что сказал агент. Когда Гилшер рассказывал, Ролф сосредоточенно слушал. Тут было чему поучиться.

Путь Ролфа в московскую резидентуру начался в очень юном возрасте и на самом опасном участке холодной войны в Европе. Ему было десять лет, когда его взял с собой отец, подполковник Артур Ролф, командовавший батальоном 6-го бронетанкового полка США, который отвечал за безопасность границы Западной Германии с Чехословакией. Артур привез сына посмотреть на границу, которая наглядно демонстрировала враждебность двух лагерей: сторожевые вышки, патрули с собаками, простреливаемые зоны, гнезда пулеметчиков. Если бы в Европе развязалась настоящая война, этот участок границы стали бы прорывать танки и пехота стран Варшавского договора. На Ролфа граница произвела сильнейшее впечатление: земля за ограждениями казалась таинственной, она притягивала и страшила. Потом, когда семья вернулась в Соединенные Штаты, Ролф стал изучать русский язык в Кентуккийском университете и планировал поступить в аспирантуру, чтобы заниматься историей России. Но началась война во Вьетнаме. В лотерейном розыгрыше выпала его дата рождения, ему грозил призыв[12], и он решил сам записаться в армию. В качестве начальной подготовки он выбрал изучение русского языка. Позднее он был произведен в офицеры и не раз оказывался рядом с солдатами, направляемыми во Вьетнам, но сам туда не попал. Командование отправило его в Западный Берлин в качестве оперативного сотрудника разведки.

Ролф носил гражданскую одежду и сидел в небольшом кабинете Берлинской бригады — гарнизона оккупационных сил США. Его задачей было составлять списки беженцев, недавно прибывших из Восточной Германии, Чехословакии и Венгрии, а затем обходить их всех, собирая крохи информации об армиях Советского Союза и стран Варшавского договора. Это была тяжелая и часто бесполезная работа. “По сути, я собирал всякий мусор, — вспоминал он потом. — Мы пытались как-то склеить незначительные фрагменты тактической информации. И когда мы находили кого-то — а они охотно шли на контакт, — тогда, конечно, вставал большой вопрос: а готов он отправиться назад ради нас? Может быть, он хочет навестить тетю и дядю в Праге? Может, согласится проехать мимо базы и сделать кое-какие снимки?” Иногда попадался хороший источник, но всегда ненадолго. Перспективных кандидатов быстро передавали ЦРУ. База ЦРУ находилась в здании рядом с Берлинской бригадой. “Про все рутинные случаи они говорили: “Хорошая работа, разрабатывай!” А как только всплывал кто-то стоящий, они его забирали”.

Но Ролф все равно наслаждался разведывательной работой. Азарт игрока побуждал его разгадывать секреты в “запретных районах”, в тех сумрачных восточных землях, которые мальчиком он видел по ту сторону стены. Однако он пришел к выводу, что в армии те, кто работает с агентурной сетью, всегда будут на вторых ролях и карьеру сделать не получится. Прослужив несколько лет, он уволился из армии и вернулся в Соединенные Штаты, где поступил в аспирантуру Индианского университета, чтобы написать диссертацию по русской истории и потом стать профессором. Однако при ближайшем рассмотрении и это оказалось тупиком: с работой было плохо. Из прагматических соображений — у него должен был скоро родиться второй ребенок — Ролф пошел на юридический факультет, полагая, что это хотя бы окажется прибыльным делом. Он получил диплом юриста в Индианском университете и начал заниматься юридической практикой, но через год работы адвокатом понял, что сердце у него к этому не лежит. Его не оставляли воспоминания о том мальчишеском переживании. Когда он узнал, что в соседний город приедет вербовщик из ЦРУ, он поехал на собеседование и заполнил заявку. Целый год ничего не происходило, а потом вдруг ему предложили работу. В 1977 году он явился в ЦРУ для обучения.

Это было время, когда многие стали испытывать сомнения по поводу роли Америки в мировом сообществе, но Ролф этих сомнений не разделял. Он глубоко верил в справедливость борьбы с коммунизмом и в необходимость защиты свобод. Эта вера родилась у него не из идеологических соображений, а скорее из личного опыта. Он знал, что Советский Союз в первые десятилетия своего существования выстроил обширную систему лагерей, куда были отправлены десятки тысяч людей исключительно за свои взгляды. Он слишком хорошо знал, как отвратительно такая реальность выглядит — это Берлинская стена, с грязной полосой вспаханной земли перед ней, сторожевыми вышками, минами, колючей проволокой, самострельными устройствами, сигнальным ограждением под высоким напряжением, злобными псами и шарящими прожекторами. В холодной войне предстояло воевать, и Ролф хотел в этом участвовать.

Во время начальной подготовки в ЦРУ у Ролфа спросили, есть ли у него предпочтения — где он хочет служить. ЦРУ было устроено по географическому принципу. Многие молодые курсанты не хотели ехать в московскую резидентуру, потому что знали — там трудно работать с агентами. Некоторые презрительно называли эту работу “сунул-вынул”, имея в виду устройство и закладку тайников без всякого личного контакта с агентами. Но Ролф повторял всем, кто его слушал: он хочет попасть в советский отдел.

Иногда ЦРУ отправляло в московскую резидентуру молодых сотрудников, которые никогда не служили в заграничных миссиях. Так было меньше шансов, что КГБ идентифицирует их. Но в то время в Москве была всего лишь одна вакансия — в офисе военного атташе, где надо было работать под прикрытием. В ЦРУ колебались. Два года назад эта должность была за оперативником ЦРУ, которого потом раскрыли и выслали. Если на нее придет новый человек, КГБ немедленно решит, что он сотрудник разведки. Но, несмотря на эти опасения, Ролф получил работу. Он прошел базовый курс обучения в ЦРУ, а затем дополнительную подготовку по ведению шпионских операций в “запретных районах”, оттачивая умение уходить от слежки КГБ.

Тогда он узнал, что московская резидентура проводит одну из самых необычных технических операций против Советского Союза. Снимки высокого разрешения со спутника-шпиона показали, что рабочие копают канаву и прокладывают линию кабельной связи вдоль загородного шоссе между Институтом ядерных исследований в Троицке, в 35 километрах к юго-западу от Москвы, и министерством обороны. ЦРУ планировало поместить на линию прослушивающее устройство — электронный обруч, который будет отслеживать и перехватывать секретную информацию. Устройство предполагалось установить через канализационный люк. Ролфа назначили на это задание, когда он еще проходил обучение. В пригороде Вашингтона подрядчик ЦРУ соорудил для тренировок точную копию советского люка. Сначала нужно было научиться поддевать тяжелую крышку люка. Ролфу объяснили, как снять ее с помощью лома и крюка. После того как оперативник спустится в люк, его выдержка и навыки должны будут подвергнуться серьезному испытанию. Курсанты упражнялись с завязанными глазами, чтобы убедиться, что смогут залезть в люк и провести операцию исключительно на ощупь.

Ролф был взбудоражен, оттого что его выбрали для этого задания. Однажды на тренировке он ломом и крюком поднял тяжелую крышку люка — и вдруг уронил ее. Крышка упала ему на руку, на большой палец. Ролфа окатила волна боли. Он повернулся к инструктору, стараясь не подать вида.

Инструктор бросил взгляд на его раздавленный палец и отправил в больницу. Палец был сломан.

Несколько дней спустя Ролф с загипсованным пальцем вернулся в штаб-квартиру. Он вызвался продолжить обучение в люке, как только снимут гипс — через несколько недель. Но начальство отмахнулось: на это уже не было времени; им не хотелось откладывать его отправку в Москву. Ролф, хоть и злился на себя, и стеснялся своего промаха, задерживаться на этих переживаниях не стал. Его выбрали для службы в Москве, и он гордился тем, что едет туда. Он чувствовал себя астронавтом, выбранным для полета на “Аполлоне”. Вскоре гипс был снят, обучение закончено — и он вошел в двери московской резидентуры.

Когда Ролф прибыл в Москву, времена робости — когда у резидентуры не было агентов, достойных такого названия, — были уже позади. В резидентуре, когда-то притихшей после приказа Тернера о прекращении операций, теперь кипела бурная жизнь. Толкачев поставлял кипы секретных документов, к тому же вот-вот предстояло поместить прослушивающее устройство на кабельную линию и подключить его. И как раз когда Ролфу показали его рабочее место, началась еще одна дерзкая операция, и он стал одним из ее участников{193}.

Тем летом Виктор Шеймов с женой Ольгой часто выходили теплыми вечерами погулять по городу. Тридцатитрехлетний Шеймов был одним из самых молодых майоров КГБ. У него была чрезвычайно деликатная работа в управлении, ответственном за шифровальную связь комитета с резидентурами по всему миру. Шеймов работал в “Башне” на Лубянской площади, где располагалось 8-е Главное управление КГБ. Это было мрачное дореволюционное каменное здание, ставшее символом власти КГБ и его советских предшественников. До прихода в КГБ Шеймов работал над системами наведения ракет. Его отец был военным инженером, а мать — врачом. У него была репутация молодого гения, спеца по электронике. Незадолго до того его отправили в Китай разобраться со случаем прослушки, который всем остальным оказался не по зубам. Шеймов “расколол” его. Но внутри у него все клокотало от негодования{194}.

Трудно сказать, когда именно Шеймов начал разочаровываться в своей работе. Его продвигали по службе так стремительно, что он не успел заразиться равнодушной покорностью, которую демонстрировало старшее поколение. Он был достаточно молод, чтобы чувствовать себя оскорбленным, когда становился свидетелем чего-то неправильного. Еще в начале службы в КГБ его назначили в секретное подразделение, готовившее справки и аналитические записки для Политбюро. Справки затем корректировались в соответствии с указаниями сверху и содержали много вранья и фальсификаций.

Шеймов был шокирован. Он видел пропасть между докладами начальству и реальностью вокруг себя. Однажды он пошел в библиотеку КГБ и спросил сотрудницу, может ли он прочесть историю КПСС. Он видел себя исследователем, инженером, человеком, который уважает факты. Возможно, в такой книге нашлись бы ответы на его вопросы. Каждый, кто учился в университете, должен был изучать курс по истории партии. Что может быть лояльнее, чем интерес к этой истории? Библиотекарша попросила показать ей его удостоверение, возможно, чтобы потом доложить начальству. На ее лице был написан вопрос: зачем кому-то это читать? Шеймов, не моргнув глазом, сделал вид, что заинтересовался другой книгой, и как можно скорее ушел.

Потом один его друг из КГБ, по имени Валентин, внезапно и загадочным образом умер. Это был молодой и здоровый парень, лыжник-гонщик. Его отец был членом ЦК. Но Валентин был нонконформистом, он говорил Шеймову, что презирает отца и партийных руководителей. Он называл их “мерзкой шайкой” даже в присутствии отца. Потом Шеймов узнал, что его друга, вероятно, убили головорезы из КГБ. На похоронах Валентина он стоял у гроба и про себя поклялся отомстить.

Следующие несколько месяцев Шеймов обдумывал, что можно предпринять. Он испытывал все более горькое разочарование. Среди молодых людей в то время были модны циничное отношение к системе, увлечение западной одеждой и культурой, язвительные шутки в адрес Брежнева и дряхлеющего, неработоспособного партийного руководства. Но большинство лишь говорило об этом между собой, ничего не предпринимая. А Шеймов в 1979 году решил действовать и начал планировать побег. Он был намерен нанести системе удар, болезненный удар. Ольге было страшно — их дочери Елене только исполнилось четыре года, — но она обещала поддержать его.

Сначала Шеймов составил план — вступить в контакт с сотрудником американской разведки. Он никогда не был в Соединенных Штатах и не питал иллюзий. Из шифрограмм он знал, что Соединенные Штаты — враг, и его логика была простой: враг моего врага — мой друг. Он хотел отомстить, отправившись в Америку.

Он знал, что это рискованный путь. У него был допуск к совершенно секретным документам. Если бы его раскрыли, то немедленно арестовали бы и, наверное, казнили. Но Шеймов хорошо ориентировался в Москве — он был сотрудником разведки, которого учили передвигаться незаметно. Он часами искал машину с американскими дипломатическими номерами. Но автомобиль с номерами на D-04 никак найти не удавалось. Тогда он решил написать записку на случай, если столкнется с сотрудником американской разведки. “Здравствуйте, — начиналась она, — я сотрудник КГБ с доступом к чрезвычайно конфиденциальной информации”. Он отмечал, что его недовольство системой требовало “действий”, и предлагал встретиться у табачного киоска рядом со станцией метро. Но Шеймов никак не мог найти человека, которому можно было бы передать записку. Как-то вечером он признался Ольге, что ни одна из его четырех идей, как вступить в контакт с американцами, не сработала. Он даже придумал повод, чтобы сходить на совещание в МИД, надеясь, что у министерства окажется машина американского дипломата. Он планировал устроить небольшую бамперную аварию: стукнуть американский автомобиль, выбраться под шумок из машины и отдать водителю записку. Однажды Шеймов таки заметил американскую машину, но когда попытался столкнуться с ней, водитель вовремя отвернул в сторону. В тот день у Шеймова в руке была записка, но отдать ее он не смог.

Наконец он составил гораздо более масштабный план.

В октябре 1979 года Шеймов поехал в командировку, чтобы решить проблемы со связью в советском посольстве в Варшаве. Он привез с собой очки отца с толстыми стеклами, зашел в оптику и поинтересовался, можно ли их починить. Это была неплохая маленькая легенда — очки должны были сыграть другую роль. Однажды ближе к вечеру Шеймов пошел в кино с коллегами из КГБ. Как только фильм начался, он извинился, вышел и поймал такси до американского посольства. План был подойти к дверям посольства, используя очки как маскировку. Но кое-что он плохо рассчитал. Линзы в отцовских очках были настолько сильными, что он практически ничего не видел. Почти вслепую, но без смущения Шеймов доковылял до охранника и сказал: “Мне нужно поговорить с представителем американской разведки”. Охранник посмотрел на него и ответил: “Я и есть представитель американской разведки”. Шеймов ответил запасным предложением, которое заучил: “Тогда мне нужно поговорить с дежурным дипломатом”.

Вскоре Шеймов сидел напротив американцев, уже без очков, и рассказывал им, что хочет получить политическое убежище в Соединенных Штатах. На листке бумаги он написал: “КГБ”. Его отвели в комнату без окон. Разговор шел трудно: американцы говорили по-польски, а не по-русски, познания же Шеймова в английском были обрывочными. Американцы сняли копию с его паспорта и задали ему несколько вопросов, например, кто глава резидентуры КГБ в Варшаве. Ответы Шеймова убедили их, что он действительно служит в КГБ.

“Чем вы занимаетесь?” — спросил один из американцев.

“Шифрованная связь”, — сказал Шеймов. Американцы посмотрели друг на друга в изумлении.

“Вы шифровальщик?” — спросил один из них.

“Нет, я отвечаю за безопасность шифрованной связи КГБ за границей”, — отвечал он.

Американцы были ошарашены. Перед ними сидел человек с “ключами от королевства” — суперсекретными кодами советской связи, — и он хочет стать перебежчиком! Они спросили, хочет ли он, чтобы его вывезли из Варшавы немедленно. Нет, ответил Шеймов, он хочет привезти в Соединенные Штаты жену и дочь. Он сказал американцам, что скоро вернется в Москву. Они ответили, что он сошел с ума, но Шеймов стоял на своем. Он написал на листке свое предложение о встрече в начале 1980 года и отдал листок одному из американцев.

Тогда ЦРУ составило план связи с Шеймовым в Москве. Он дал им адрес, по которому сам не жил. Ему велели ждать письма обычной почтой. Если его откроет кто-то еще, там окажется письмо как будто от старого друга, человека с безобидной фамилией, допустим Смирнов, который вспоминает их совместные учения много лет назад. Получив письмо, Шеймов должен был смочить его. Тогда на оборотной стороне проявится текст, написанный невидимыми чернилами, с указаниями, как подать сигнал о готовности к встрече с ЦРУ.

На выходе один из американцев спросил Шеймова, слышал ли тот о Хэллоуине. Нет, ответил он, а что это? Американец объяснил, что это праздник и что его будут отмечать как раз этим вечером.

“Чертовски ловко вы тут свою “сладость или гадость”[13] провернули”, — заметил он.

“Что-что?” — переспросил Шеймов.

“А, не важно. Потом узнаете”. В машине его довезли до кинотеатра и высадили за десять минут до окончания фильма.

Ранним вечером 14 октября 1980 года Дэвид Ролф вышел из московской резидентуры ЦРУ и отправился домой. Час спустя он вернулся в посольство вместе с женой; они были одеты по-вечернему. Советский милиционер, дежуривший в будке у посольства, видел, как они вошли в ворота. Ролф и его супруга зашли в здание и двинулись по узким коридорам в одну из квартир.

Дверь была приоткрыта. Ролф распахнул ее.

Они не проронили ни слова. Квартира принадлежала заместителю начальника технической службы московской резидентуры, мастеру на все руки, помогавшему оперативникам с оборудованием и реквизитом — от изощренных радиосканеров до муляжей веток. В резидентуре было два таких специалиста — начальник и его заместитель. Они прошли в ЦРУ интенсивную подготовку, схожую с той, что получали оперативники, но набор навыков был иной: обычно они не работали с агентами в городе.

Наблюдение за техническим директором велось лишь каждый четвертый день, и в эти дни он старался следовать одной и той же схеме поведения, приучая к ней, как считали оперативники, КГБ. Распорядок был рутинный и неинтересный: он ходил по магазинам и авторемонтным мастерским, пополняя запасы и повторяя один и тот же маршрут изо дня в день. Как и предполагалось, интерес КГБ к нему увял. Но при этом технари играли ключевую роль в разведывательных операциях резидентуры.

Заместитель молча помахал рукой Ролфу, когда тот вошел. Они были приблизительно одного роста и телосложения. В полном молчании Ролф начал гримироваться под хозяина квартиры. У того была длинная лохматая шевелюра. Ролф надел парик с такой шевелюрой. У технаря была длинная борода — Ролф приклеил такую же. Хозяин квартиры помог Ролфу приладить и закрепить маскировку, а затем снабдил его сканером радиочастот, антенной и наушником, чтобы отслеживать переговоры КГБ на улице. Наушник изготовила швейцарская компания Phonak, производившая слуховые аппараты. И это была самая деликатная деталь оборудования, скрыть которую помогал разработанный в ЦРУ силикон телесного цвета, повторявший все ушные изгибы и впадины{195}.

Ролф услышал, как у двери прогудел голос. Это был технический директор, который только что появился и специально говорил громко, рассчитывая на прослушку КГБ. “Ну что, сходим поглядим на эту новую мастерскую?” — спросил начальник. Его зам громко ответил: “Отлично! Пошли”.

Но настоящий заместитель из квартиры не вышел. Вышел человек, похожий на него, — Дэвид Ролф. Настоящий хозяин квартиры придвинул кресло и приготовился к долгому ожиданию. Жена Ролфа, в вечернем платье, тоже села, ей предстояло пробыть здесь следующие шесть часов. Они не должны были издавать ни звука, потому что их мог прослушивать КГБ, а сейчас разыгрывалась сложная мистификация — началась операция по перевоплощению. Ролфу предстояло в первый раз встретиться с Толкачевым — если ему удастся избавиться от уличной слежки{196}.

Смысл перевоплощения был в том, что оперативник получал возможность выйти за пределы посольского комплекса и вернуться обратно, оставаясь неузнанным. Ролф знал, что КГБ мало интересуется их техническими специалистами и обычно не обращает на них внимания, когда те выезжают на своем стареньком болотном “фольксвагене” за продуктами, цветами или запчастями. Тем вечером фургон выехал в сгущающихся сумерках. За рулем сидел технический директор, Ролф — на пассажирском сиденье. Окна фургона были грязными. Милиционеры только пожали плечами: похоже, два завхоза опять куда-то поехали затовариться.

На улице фургон поехал медленно и без определенного маршрута. Главный технарь хорошо ориентировался — за ним редко наблюдали и он часто колесил по городу на машине. Ролф следил за всем, что было вокруг, в поисках хвоста. Технический директор тоже наметанным глазом посматривал в зеркало заднего вида. Они искали автомобили с характерным треугольником грязи на решетке, который оставляла автомойка КГБ. А также обращали внимание на грузовики, стоящие у тротуаров. Но у КГБ была масса обманных трюков, например откидное сиденье, скрывавшее одного из сотрудников, или специальное устройство в машине без опознавательных знаков, позволявшее выключить одну фару, так что автомобиль выглядел иначе при повторной встрече.

Ролф подумал, что у него есть преимущество: он здесь режиссер, он единственный знает, куда едет. Они могли лишь реагировать на его действия. Обычные водители не стали бы обращать внимания на “фольксваген”. На светофоре они могли пристроиться рядом или сзади. Ролф же следил за тем, чего обычный водитель не станет делать. Если включился красный свет, зачем было третьей машине за ними перестраиваться и прятаться за автобусом? Это могло быть признаком слежки, и Ролф такие приметы отмечал и анализировал.

Выходя из посольства в гриме, он преследовал только одну цель — обман: ему надо было ни в коем случае не привлечь к себе внимания. Но в следующие несколько часов он переходил к другой тактике. Он вел себя более открыто, почти дразня своих противников. Он пытался выманить КГБ из засады. Главной же его задачей было раствориться, стать “невидимым” для наблюдения. Это достигалось часами изматывающего нервного напряжения — еще до того, как он сможет впервые заглянуть Толкачеву в глаза.

Толкачеву наконец прислали ампулу с ядом. Она прибыла в московскую резидентуру через несколько недель после октябрьской встречи, с регулярной секретной почтой, в посылке размером с коробку для сигар. Ролф открыл ее. Внутри в гнезде из пенопласта, вырезанном в форме пистолета, лежала перьевая ручка с L-капсулой{201}.

Он опасливо изучил ручку, потом положил ее назад и запер коробку в ящике стола. Вскоре из штаб-квартиры пришла телеграмма с инструкциями на русском языке — как извлечь из ручки хрупкую капсулу и раздавить ее зубами{202}.

В сплоченной московской резидентуре секретов не было. В маленьком кабинете Гербера оперативники вместе обсуждали планы ухода от слежки и новые места для встреч, которые нашли в прошедшие выходные. Иногда мелом чертили на доске схемы или репетировали телефонные разговоры с агентом на русском языке. В преддверии крупной операции в тесную комнату резидентуры приходили и жены оперативников. Они сидели на столах и на полу, вместе с мужьями еще раз проверяли грим и передачи, изучали карты и маршруты.

Когда Ролф рассказал коллегам о просьбе Толкачева насчет музыкальных записей, те понимающе закивали. Они сами видели, как молодые люди в Москве охотятся за западными товарами: кассетами для магнитофонов, журналами, лаком для ногтей и жидкостью для его снятия, фотоаппаратами “Полароид”, скотчем, футболками с английскими надписями, водолазками, кроссовками и бесчисленным множеством других вещей, которые в СССР найти было невозможно{203}.

Толкачев также запросил каталог западной аудиоаппаратуры. Почему бы и нет? Это казалось совершенно незначительной услугой для агента, выдававшего колоссальный объем разведданных. Но Гербер смотрел на вещи трезво и не спешил соглашаться. Что, если сосед заметит Толкачева, ведущего разработчика сверхсекретного советского военного института, с альбомами Uriah Heep? Или если кто-то увидит эти записи в его квартире? Не будет ли это выглядеть подозрительно?

Ролф написал в штаб-квартиру, что “внезапное приобретение” записей может вызвать у окружающих удивление и потребовать “неудобных объяснений”. Он писал: “Мы знаем, что подобные записи иногда доступны в Москве (на черном рынке), но цена их обычно высока. Если бы мы знали, что у его сына уже имеется какая-то коллекция, то появление в ней еще нескольких альбомов (выпущенных европейскими компаниями), вероятно, не навредит. Однако нам не следует быть единственными поставщиками его сына”. Каталог стереоаппаратуры, возможно, будет легче скрыть, отмечал он, но “как его сын справится с таким “негаданным счастьем” — большой вопрос”. Не попросит ли Толкачев вслед за этим еще проигрыватель и динамики? В ЦРУ хорошо помнили борьбу вокруг L-таблетки. Резидентура не хотела отказывать Толкачеву в такой простой просьбе, но они тревожились насчет его безопасности. Они решили повременить, рассказать Толкачеву о своих опасениях в декабре и узнать у него, как он будет управляться с записями и где их хранить. Если ему удастся купить пленочный магнитофон, ЦРУ сможет предоставлять ему пленки с записями. Их будет труднее отследить{204}.

День за днем Толкачев копировал документы, прикрепляя фотоаппарат Pentax к спинке стула. На катушках пленки, которые он передал Ролфу в октябре, содержалось 920 кадров с 817 страницами. Но вскоре штаб-квартира начала требовать от Москвы еще больше, по просьбе своих “клиентов” из разведки, прежде всего из ВВС, ВМФ, Агентства национальной безопасности и разведывательного управления министерства обороны. При встрече с Гилшером в 1979 году Толкачев передал пять печатных плат, относящихся к проекту РЛС РП-23, и чертежи к ним. Чертежи спешно отправили в штаб-квартиру для перевода, а электронику еще куда-то — для изучения и анализа.

Теперь, осенью 1980 года, в штаб-квартире хотели, чтобы Ролф попросил у Толкачева и другие печатные платы или электронные детали. Аппетиты военных растут, думал Ролф. Он беспокоился, что их запросы поставят под угрозу безопасность Толкачева. Ролф был высокого мнения об избранном Толкачевым методе: брать бумаги и в тот же день возвращать их. Комар носа не подточит, раз документы на месте. Но с оборудованием была совсем другая история: если какой-то детали не будет — а ее ведь ничем не подменишь, — почти наверняка начнется внутреннее расследование. Требования электроники и электронных деталей могли провалить всю операцию.

Гербер решительно возражал против передачи Толкачеву запроса на электронные детали. Хотя Толкачев и “передал нам когда-то один фрагмент оборудования, это не свидетельствует ни о постоянном доступе к такому оборудованию, ни о возможности его безопасно изымать, ни о степени риска”, — писал он. Если они запросят у Толкачева новые запчасти, рассуждал Гербер, “он может посчитать, что мы слишком давим на него, и, как следствие, сам станет более требовательным и более трудным в работе”. Или же, предполагал Гербер, Толкачев, забыв про осторожность, погонится за новыми печатными платами и поставит под угрозу свою безопасность. “Такой список весьма специальных требований может спровоцировать “Сферу”, и так склонного изобретать прозрачные и слишком небезопасные способы получения материалов”. Гербер предлагал просто спросить у Толкачева на следующей встрече, может ли он завладеть какой-то еще электроникой. Он отмечал: “Мы считаем, что крайне важно убедиться, что [Толкачев] не предпримет ничего угрожающего его безопасности”{205}.

Родные и друзья называли его Адик. У него были серые глаза, широкий лоб и густые каштановые волосы, а переносица искривлена из-за несчастного случая во время игры в хоккей в детстве. Ростом он был примерно метр шестьдесят семь. Тем, кто его знал, Толкачев казался тихим парнем. Он любил ковыряться в электронике, с удовольствием что-то мастерил, работал паяльником и рубанком, мог починить радио или сколотить раму для парника. При этом он был очень замкнутым человеком — настолько, что никогда не рассказывал сыну о своей работе и не приводил его в институт.

Но изнутри его грызло беспокойство. Его преследовали мысли о страданиях его семьи в мрачный период советской истории, и он хотел мести{223}.

В 1981 году Толкачеву было пятьдесят четыре года. Он страдал гипертонией и старался заниматься своим здоровьем: весной, летом и осенью бегал, а зимой ходил на лыжах. Выпивал он редко. Согласно его письмам, составленным для ЦРУ, вставал он обычно до рассвета, особенно во время долгой зимы. Каждый второй рабочий день он выбирался из кровати в пять утра и выходил на уличную пробежку, если на улице не было дождя или сильного мороза. Обычно он спускался на главном лифте на первый этаж и распахивал тяжелую дверь, выходящую на сквер на площади Восстания, в чьем названии были увековечены бунты против русского царя и Октябрьская революция. День за днем он бегал по одному и тому же маршруту: сперва через сквер к Садовому кольцу, потом направо, в сторону посольства США, мимо милицейских будок у посольства, затем еще раз направо, по переулку и мимо того места, где три года назад у стен маленького православного храма он вручил письмо Хэтэуэю{224}. Толкачев хорошо знал эти улицы — он без устали ходил и пробегал по ним несколько лет в поисках автомобилей с номерами, принадлежавшими американскому посольству, надеясь просунуть записку в приоткрытое окно.

В письме ЦРУ Толкачев описал себя как “жаворонка”. “Вы, вероятно, знаете, — писал он, — что людей иногда делят на два типа личности: “жаворонки” и “совы”. У первых нет проблем с тем, чтобы встать утром, но с наступлением вечера их клонит в сон. У вторых все наоборот. Я принадлежу к “жаворонкам”, моя жена и сын — к “совам”.

После пробежки, писал Толкачев, он обычно будил жену и сына и готовил им завтрак. Наташа, полная женщина, работавшая в отделе антенн того же института, часто уходила на работу раньше Толкачева, чтобы успеть на автобус. Толкачев же любил идти до работы пешком, через проходные дворы.

Их сын быстро рос и был уже на двенадцать сантиметров выше отца. Олег не был бунтующим подростком, его интересы лежали скорее в той же области, что и у матери: искусство, культура, музыка и дизайн, — в отличие от отца, который увлекался электроникой и инженерным делом. Олег ходил в спецшколу с углубленным изучением английского. Он уже читал Киплинга и Азимова и запоем слушал западную рок-музыку. Адику нравилась музыка сына, хотя английские тексты он понимал совсем плохо. Сам он любил джаз, который в советские времена считался подозрительной музыкой.

Адик пытался преодолевать поколенческий барьер между собой и сыном. Зимой они вместе бегали на лыжах, а летом семья часто ходила в турпоходы по стране. Как-то раз они отправились на Балтийское море, на следующий год — на озеро Валдай. Толкачев не мог получить разрешения на поездки за границу, потому что у него был допуск к секретным сведениям. “Я всегда езжу с женой и сыном, — рассказывал Толкачев ЦРУ о том, как проводит отпуск. — Мы обычно останавливаемся где-нибудь в лесу у реки или озера “дикарями”, то есть живем в палатке, готовим на костре и т. д. В этом году мы тоже планируем турпоход с палаткой и рюкзаками”. Он писал: “Я считаю, что привязан к семье так же, как это вообще свойственно людям”.

Высотка, где жил Толкачев, была внушительным зданием: 24-этажная главная башня со шпилем и два 18-этажных крыла по бокам от нее. В свое время в доме жили Михаил Громов, поставивший мировой рекорд при перелете через Северный полюс, Георгий Лобов, заслуженный летчик-истребитель, воевавший во Второй мировой и корейской войнах, а также ас Сергей Анохин, заслуживший известность новаторскими авиа испытаниями — так, при пикировании на МиГ-15 он достиг сверхзвуковой скорости. Там же жили генеральный конструктор советских ракетных двигателей Валентин Глушко и Василий Мишин, руководивший советской программой (в конечном итоге провальной) создания ракет для полетов к Луне. Это была элита советской авиации и ракетной отрасли{225}. Но Толкачев был одиночкой. Когда-то он общался с сотрудниками в своей лаборатории, но теперь, как он рассказывал ЦРУ, “вероятно, из-за возраста все эти дружеские разговоры начали меня утомлять, и я практически прекратил общение”. Он писал: “За последние десять-пятнадцать лет число моих личных друзей резко сократилось. Они никуда не делись… но мои контакты с ними стали совсем редкими и случайными”.

Толкачев жил в довольно комфортабельной двухкомнатной квартире с маленькой кухней, ванной и туалетом. Над входом в кухню находилась дверца антресолей. На этих антресолях длиной четыре метра и шириной немногим менее метра Толкачев хранил палатку, спальные мешки и свои стройматериалы, а также шпионское оборудование, полученное от ЦРУ. Его жена была ниже ростом и менее подвижна и наверх не залезала, у сына не было в этом нужды. Там же на антресолях Толкачев хранил свои инструменты: амперметр для измерения силы тока, паяльник и провода, а также дрель, рубанок и пилу для работ по дереву. В квартире было еще три кладовки, их он построил сам.

Адик женился в тридцать лет, довольно поздно для молодого мужчины его поколения в Советском Союзе. Жене его было тогда двадцать два. Толкачев писал в ЦРУ: “Я, очевидно, принадлежу к однолюбам”{226}.

Адик и Наташа жили и работали в закрытом мире советского военно-промышленного комплекса — разветвленной сети министерств, институтов, заводов и испытательных полигонов. У Толкачева был доступ к государственным тайнам наивысшего уровня. Поведение их обоих на людях было обусловлено желанием выжить в советской партийно-государственной системе, что требовало конформизма. Днем они играли по этим правилам. Вечером, оставаясь одни, они испытывали совсем другие чувства. Их мировоззрение сформировалось под влиянием трагических событий — утрат в Наташином детстве, во времена сталинских репрессий 1937 года. Эти утраты стали толчком, побудившим Адика стать шпионом.

Отец Наташи, Иван Кузьмин, работал главным редактором газеты “Легкая индустрия”. В номере, вышедшем 1 января 1937 года, он поместил на первой странице крупную фотографию, демонстрирующую безмятежную радость, — в принципе, подобная фотография могла быть снята в любой семье, включая его собственную: сияющая мать высоко поднимала младенца, который широко улыбался и держал куклу. На заднем плане была видна новогодняя елка.

Фотография излучала уверенность в завтрашнем дне, но она была постановочной, и веселье на ней выглядело ненатурально. А вытянутая рука ребенка указывала путь в будущее подобно руке Ленина. Снимок сопровождался витиеватым комментарием, в котором утверждалось, что Советский Союз “направляют жизнеутверждающая сила социализма, большевистская партия и сталинский гений”{227}. Газета являлась ежедневным отраслевым изданием, публиковавшим в большом количестве статьи рабочих и директоров заводов, иногда партийных чиновников. В основном это были просто письма рабочих корреспондентов, рабкоров, — короткие заметки об их текстильных фабриках и заводах, рационализаторские предложения о повышении производительности труда и использовании технологий и оборудования. На первую полосу часто помещали большую фотографию молодой ткачихи и историю ее успеха: как она начала свою карьеру на фабрике, приобрела опыт и навыки и в один прекрасный день предложила и внедрила метод, который колоссальным образом повысил производительность труда. Бесхитростные соображения рабочих перемешивались в газете с партийными наставлениями. Советская централизованная экономика тогда вошла в фазу форсированной индустриализации. Один из заголовков гласил: “Добьемся решительного прорыва в выполнении плана!” Когда высокопоставленный партийный функционер или министр выступал с речью, газета часто печатала на первой полосе ее стенограмму. На второй странице ежедневно публиковались таблицы с производственной статистикой: сколько и где было произведено хлопка, льна, пеньки, джута, шерсти, шелка, кожи и других материалов. Третья страница почти целиком отводилась под идеи и предложения рабочих о том, как увеличить производительность труда, и газета старалась охватить все возможные аспекты, связанные с легкой промышленностью.

Кузьмин — ему было тогда тридцать шесть — никогда не публиковал статей за своей подписью. Он, скорее, выступал модератором альтернативных точек зрения, отбирал заметки рабкоров и, возможно, сочинял неподписанные передовицы. Он был членом партии и занимал пост главного редактора четыре года. Газета была основана в 1932 году как орган текстильщиков, в котором публиковались статьи и письма самых разных людей: ткачей, инженеров и директоров заводов. Но прежде всего она была партийным рупором.

В январе 1937 года читатели не могли не заметить, что тучи сгущаются. На первой полосе газеты в подробностях освещался второй из трех московских показательных процессов. Сталин жестоко расправлялся со своими соперниками поодиночке. Это были предвестники грядущего “Большого террора”. На первом процессе в августе 1936 года шестнадцать подсудимых, в том числе большевики Лев Каменев и Григорий Зиновьев, были обвинены в измене родине и сговоре со Львом Троцким, еще одним изгнанным из страны соперником Сталина. Всех подсудимых приговорили к смерти и расстреляли. По второму процессу шли семнадцать партийцев, которые были объявлены заговорщиками более мелкого разряда, тринадцать из них казнили, остальных отправили в лагерь. Газета Кузьмина публиковала все материалы второго процесса, в том числе полные стенограммы допросов и отклики читателей. “Уничтожить злодеев!” — призывал один из них. “Расстрелять фашистских наймитов, позорных предателей! Это единодушное требование рабочих людей СССР!” — заявлял другой. 30 января, в день объявления приговора, газета опубликовала его текст. 1 февраля в газете сообщалось, что советские рабочие “с глубоким удовлетворением приветствовали приговор банде Троцкого”{228}.

В действительности все было совсем иначе. “Ночью — страх, а днем — бесконечное притворство, лихорадочные усилия доказать свою преданность Системе Лжи. Таково было “нормальное” состояние советского гражданина”, — писал историк Роберт Конквест{229}. “Террор 1936–1938 годов был почти исключительно ударом властей по собственному населению, и практически все обвинения против миллионов жертв были фальсифицированы. Сталин лично отдавал приказы, вдохновлял и организовывал эту операцию”{230}.

С лета 1937 года началась чистка московской административной и партийной элиты. “Партийные и правительственные учреждения окутала атмосфера ужаса, — писал Конквест. — Народных комиссаров арестовывали по дороге на работу по утрам. Каждый день исчезал кто-нибудь еще из членов ЦК, или заместителей наркомов, или других крупных сотрудников”{231}.

После того как чистки прошли в партийной элите, летом и осенью 1937 года круги начали расширяться: прокатывались все новые волны подозрительности, доносов, арестов и казней. Одной из крупнейших стала кампания против кулаков — состоятельных крестьян, которых согнали с их земли во время катастрофической насильственной сталинской коллективизации. Более 1,8 миллиона кулаков отправили в лагеря. Теперь, когда заканчивался стандартный восьмилетний срок их заключения, Сталин боялся массового возвращения домой этих рассерженных и ожесточенных людей. Роковым стал секретный приказ НКВД № 00447 в июле 1937 года, определивший характер проведения массовых репрессий в следующие два года. Документ устанавливал квоты на аресты — тысяч за раз — людей определенных категорий, а именно “кулаков, преступников и других антисоветских элементов”. Категории эти были настолько широки, что к ним можно было причислить кого угодно. Арестовывали и казнили за малейшую оплошность, так что люди стали чрезвычайно осмотрительны в публичных высказываниях. Одно неосторожное слово могло стать поводом для доноса и ареста по совершенно надуманному обвинению. Десятки тысяч людей самых разных профессий без всяких причин были внезапно вырваны из жизни{232}. НКВД, предшественник КГБ, делил всех считавшихся “врагами народа” на две категории: одних расстреливали, других отправляли в лагеря на десять лет. Это была крупнейшая массовая операция того периода, на которую пришлась половина всех арестов и более половины казненных — 376 202 человека — в течение двух лет{233}. Увольнениям, арестам и расстрелам подвергся и правящий класс. В 1937 году были сняты с постов и арестованы министры (тогда они назывались наркомами — народными комиссарами) внешней торговли, внутренней торговли, тяжелой промышленности, просвещения, юстиции, водного транспорта и легкой промышленности{234}. В разгар этого безумия любого, кто бывал за границей или знал кого-то, кто живет за границей, могли счесть врагом народа. Доносы часто писались в запале или со злым умыслом и могли привести к скорой гибели человека. “Нынче и с женой-то свободно поговоришь разве что ночью, под одеялом”, — говорил писатель Исаак Бабель, который сам был арестован весной 1939 года. Его обвинили в антисоветской деятельности и шпионаже и в 1940 году расстреляли{235}.

В 1937 году Иван Кузьмин, редактор газеты, и его жена Софья Ефимовна Бамдас жили в доме 14 по Старопименовскому переулку, в самом центре Москвы. Их квартира была в получасе ходьбы от Кремля. Софья была членом партии и работала начальником сектора сводного планирования в Наркомате лесной промышленности СССР. Она родилась в 1903 году в состоятельной еврейской семье в Кременчуге — городе на Днепре, когда-то находившемся в черте оседлости{236}. Город поставлял на экспорт древесину и зерно. Отец Софьи Ефим перебрался в Европу и стал преуспевающим бизнесменом в Дании. Две его дочери, Софья и Эсфирь, жили в Москве.

В 1937 году Софья поехала к отцу в гости, и это стало началом конца. Он был капиталистом и иностранцем — более чем достаточно, чтобы вызвать подозрения. 17 сентября сотрудники НКВД пришли в квартиру № 35 и арестовали 34-летнюю Софью. Ее обвинили в принадлежности к диверсионно-террористической троцкистской организации, созданной в Наркомате лесной промышленности{237}.

Когда ее забрали и дверь за ней закрылась, в квартире оставалась дочь Софьи, ее единственный ребенок. Ей было два года.

Шесть дней спустя сотрудники НКВД пришли за Иваном, который отказался оговорить Софью. Дома его не застали, нашли на квартире у друга. Его отвезли в печально известную Бутырскую тюрьму и обвинили в участии в антисоветской террористической организации{238}.

Софья и Иван больше никогда не увиделись. Ее поездка к отцу в Данию стала поводом для доноса. Кто его написал и что там говорилось — неизвестно. Но вероятно, того, что ее отец был “капиталистом” и жил за границей, было достаточно. Суд над Софьей состоялся 10 декабря 1937 года, ее обвинили в диверсионной деятельности и в тот же день расстреляли. Приговоры приводили в исполнение обычно по ночам.

В вакханалии террора ежедневно приговаривали и расстреливали огромное число людей, до нескольких сотен в день. По данным Конквеста, 12 декабря 1937 года, через два дня после казни Софьи, Сталин и председатель Совета народных комиссаров Вячеслав Молотов одобрили 3167 смертных приговоров — и отправились смотреть кино. Но не все расстрелы требовали одобрения на столь высоком уровне. Так, за один октябрьский день нарком Николай Ежов и член комиссии НКВД вынесли решения по 551 делу и приговорили всех к расстрелу{239}.

Ивана арестовали за “участие в антисоветской террористической организации” и осудили за “саботаж” и отказ донести на других. Он упрямо отказывался дать показания на кого-либо еще и признать свою вину. В марте 1939 года его приговорили к десяти годам лагерей, с зачетом почти двух лет, проведенных в тюрьме. Его, крестьянского сына, отправили в лагерь — на угольные шахты в Воркуту, в 1900 километрах от Москвы и в 150 километрах от Северного полярного круга. И без права переписки.

Их маленькую дочь забрали в детприемник. В те годы врагами народа объявили такое множество людей, что детские дома были переполнены{240}. Девочке повезло в одном отношении: ее родители держали няню, по имени Дуня. Из сострадания, а может быть, от ужаса Дуня ездила за маленькой девочкой из учреждения в учреждение в течение многих лет после ареста и казни ее матери{241}.

В 1947 году Ивана выпустили из лагеря, но в Москву он не стал возвращаться. Опасаясь нового ареста, он переезжал из города в город. Лишь после смерти Сталина в 1953 году он счел безопасным вернуться домой и смог воссоединиться с дочерью, которой было уже восемнадцать лет. Они прожили вместе меньше трех лет. 23 марта 1955 года Ивана Кузьмина реабилитировали за “недоказанностью обвинений”. Но прожил он после этого недолго — умер от заболевания головного мозга в Москве 10 декабря 1956 года{242}.

Дочь Софьи и Ивана, оставшаяся без родителей из-за сталинского террора, вышла замуж за Адольфа Толкачева через год после смерти отца. Наталья Ивановна Кузьмина не переставала терзаться из-за участи своих родителей. И хотя ей удавалось избегать опасных ситуаций, те, кто работал с ней, знали о ее чувствах. Она читала запрещенных Бориса Пастернака и Осипа Мандельштама. Когда в 1962 году в литературном журнале “Новый мир” была опубликована повесть Александра Солженицына “Один день Ивана Денисовича”, она первой в семье жадно проглотила ее. Позже, когда хранить неопубликованные сочинения Солженицына стало опасно, она не боялась давать знакомым читать самиздатовские экземпляры. В 1968 году, после вторжения СССР в Чехословакию, в советских учреждениях спешно составлялись обращения в поддержку этого решения. Она единственная в своем отделе проголосовала “против”. Она, по словам начальника, “была не способна к лицемерию”{243}.

Лишения и мытарства Натальи, ее враждебное отношение к советскому государству стали для Толкачева своими.

Дэвид Ролф не встречался с Адольфом Толкачевым восемь месяцев. Толкачев не включал свет на кухне — сигнал, который он должен был подать, чтобы показать, что в запланированные даты готов встречаться. Окно на кухне оставалось темным. 10 ноября 1981 года — это была дата следующей встречи — Ролф отправился в назначенное место, в парк неподалеку от дома Толкачева, и с облегчением увидел его ждущим у фонтана. Было довольно холодно. Ролф быстро сбежал по каменным ступеням и тепло поприветствовал Толкачева. Лицо Толкачева просветлело, он сказал, что купил машину и жестом предложил Ролфу пойти и посмотреть на нее.

Движущийся автомобиль — рискованное место для встречи с агентом: Ролф не смог бы контролировать их маршрут. Припаркованная машина — тоже не лучший вариант: она может привлечь внимание любопытного прохожего или милиционера. Не стоило забывать и о дружинниках — организованных властями отрядах, патрулировавших улицы. Они не всегда готовы были проявить бдительность, но дружинник с красной повязкой на рукаве мог постучать в окно машины и потребовать документы. И все же не стоило огорчать Толкачева, который говорил о машине почти с детским возбуждением. И они пошли к автомобилю, разговаривая на ходу, наверстывая пропущенное время{258}.

Когда Ролф заговорил о молчании Толкачева в последние месяцы и сказал, что резидентура следила за светом на кухне, Толкачев перебил его. Он сказал, что не готов был встречаться в сентябре, а в октябре был готов и подал сигнал, припарковав свою машину рядом с рынком, как предлагал Ролф. ЦРУ выдало ему карту и инструкции насчет этого места, обозначенного как “Машина”: встать напротив рынка между 12.45 и 13.00, припарковавшись задом к обочине, и пятнадцать минут походить по рынку{259}. Толкачев точно выполнил инструкции, но Ролф не появился. Толкачев счел, что дело в инциденте, о котором он прочел в газетах. В сентябре КГБ застал советского гражданина во время встречи с американцем и обвинил американца в шпионаже. Ролф знал об аресте: резидентура и вправду потеряла агента, а оперативника выслали, но он заверил Толкачева, что это не было причиной. Просто Ролф не думал, что площадка “Машина” будет задействована раньше ноября, и не проверил ее. Он извинился за путаницу{260}.

Они дошли до компактных “жигулей” Толкачева, втиснутых между плотно припаркованными машинами, и залезли внутрь. Толкачев сел за руль. Ролф подумал, что это не самый удачный шаг, но у них было много дел. Толкачев был расслаблен, в хорошем настроении и, похоже, был настроен говорить. Вскоре Ролф с облегчением заметил, что окна запотевают. Их встречи обычно так и начинались: Толкачеву, жившему в постоянном напряжении, не с кем было поговорить, кроме своего куратора. Ему нужна была разрядка{261}.

Толкачев передал Ролфу 23 кассеты с пленкой — меньше, чем в прошлый раз, но на них могли быть сотни страниц секретных документов. Одна из камер Pentax барахлила, и он вернул ее. Ролф в обмен выдал ему запасной фотоаппарат, который прихватил, вспомнив о шести пустых катушках пленки в марте. Также он вручил Толкачеву новые стереонаушники, музыку для сына и пакет с 32 400 рублями.

Ролф рассказал, что принес Толкачеву новое надежное устройство связи, которое называли IOWL — временная односторонняя линия. В систему входили обычный коротковолновый радиоприемник, маленький электронный прибор под названием “демодулятор” и одноразовые шифроблокноты. Настроившись на определенную короткую волну в определенное время и подключив демодулятор, Толкачев мог получать и читать шифрованные сообщения. Устройство его, похоже, заинтересовало. Еще в одном из первых писем в ЦРУ он предлагал использовать для передачи секретных сообщений модифицированное радио{262}.

Поначалу казалось, что все в порядке, но по ходу разговора Ролф понял, что это не так.

Институт снова ужесточил порядок получения секретных документов. Как и прежде, по новым правилам требовалось сдавать пропуск. Толкачев хмуро сообщил Ролфу, что, значит, не может теперь забирать документы домой для фотографирования, чем так успешно занимался два года подряд. Пропуск, изготовленный ЦРУ, пока Толкачева не удовлетворил. Цвета и бумага отличались.

Толкачев сказал, что летом он пытался поработать с “Дискусом”, но ничего не вышло. Он передал Ролфу устройство и инструкции к нему. Не похоже, что он был этим огорчен: у Толкачева имелся опыт по части электроники и он понимал, что техника может давать сбой. Ролф смотрел на это жестче. Он подумал, что от “Дискуса” пока не было ни капли пользы.

После этого случая с пропущенными сигналами Толкачев предложил новый способ уведомлять о своей готовности к встрече — не зажигая свет на кухне, а открывая кухонную форточку. В день встречи, в полдень, она будет некоторое время открыта, если Толкачев готов встречаться. Ролф дважды уточнил: уверен ли он, что открытая форточка на его высоком этаже будет видна с улицы? Толкачев заверил, что будет — она будет выглядеть черным квадратом по сравнению с отражающей поверхностью оконного стекла.

У Толкачева было несколько личных просьб. Он просил ЦРУ передать ему карманный диктофон, информацию о последних событиях в Польше и книгу “Моя жизнь” Льва Троцкого, запрещенную в Советском Союзе. Когда прошли 20 минут, Ролф выбрался из машины и попрощался.

Толкачев уехал. Это была его одиннадцатая встреча с ЦРУ. Он умолчал о том, что жена узнала о его шпионской работе и что он обещал ее прекратить.

На следующее утро в резидентуре Ролф открыл оперативную записку, которую передал ему Толкачев. В ней тот ответил лишь на 11 из 45 вопросов, которые ЦРУ задало в марте, и извинялся за это. Он писал, что его доступ к информации не безграничен, что он “расстроен”, поскольку не имеет возможности что-то сообщить по “широким темам”, о которых его спрашивало ЦРУ. Толкачев пояснил, что он вряд ли сможет отвечать на технические вопросы о комплексах вооружений, “с которыми напрямую не связан”.

Ролф предложил штаб-квартире быть осторожнее в своих пожеланиях. Он выразил беспокойство тем, что они “перегружают” Толкачева вопросами из таких “областей, в которых он недостаточно хорошо ориентируется”. После двух лет “плодотворного сотрудничества”, писал Ролф, они могли точнее кроить по мерке, а не получать 11 результатов из 45, задавая вопросы, о которых Толкачев не может иметь представления. Но поток запросов не иссякал.

Утром 26 апреля 1983 года главный конструктор института Юрий Кирпичев вызвал Толкачева к себе в кабинет, чтобы обсудить какие-то рабочие вопросы. Кирпичев был начальником Толкачева. Во время разговора зазвонил телефон. Кирпичев поднял трубку и после нескольких минут молчания спросил: “Для какой цели вам это нужно?”

А потом сказал: “Хорошо, я это сделаю”.

На другом конце провода был Николай Балан, глава режимного отдела — службы безопасности всего института. Служба, подчинявшаяся КГБ, отвечала и за первый отдел, и за закрытую библиотеку, и за допуски всех работников. Раз в десять лет каждый сотрудник должен был заполнить длинную анкету. Эти анкеты затем отправляли в КГБ для проверки и принятия решения о том, кто получит допуск к совсекретным данным. У Толкачева был высший уровень допуска.

В ведении режимного отдела находились также охрана и пропускная система. Такие службы действовали в каждом секретном советском институте.

После звонка Кирпичев вызвал к себе ведущего инженера института, работавшего над системой обнаружения цели для РЛС № 19, которую планировалось устанавливать на истребители МиГ-29.

Толкачев в ужасе слушал, как Кирпичев пересказывает свой телефонный разговор. К концу дня, сказал он, Балан хочет получить “список лиц, знакомых с системой опознавания или имеющих доступ к информации о системе опознавания РЛС № 19”.

Именно эту информацию Толкачев передал ЦРУ в марте.

“Зачем это понадобилось?” — спросил ведущий инженер. Он недовольно заметил, что их никогда прежде не просили составлять такие списки.

Кирпичев ответил, что задал Балану такой же вопрос, а тот “не ответил ничего внятного”.

Толкачев вернулся в свою комнату, голова его кружилась. Он чувствовал, что цепенеет от ужаса. Он снова и снова прокручивал разговор в голове, пытаясь понять, раскрыли ли его. Прежде всего его тревожили рукописные заметки о системе опознавания цели, которые он передал ЦРУ. Заметки ему вернули, но не совершили ли в ЦРУ какого-то промаха? Видел ли их кто-то еще?{294}

Толкачев пытался проанализировать услышанное. Если Балан требует список сотрудников, это говорит об очень серьезной утечке информации по системе опознавания цели. Но что они знают о ее источнике? Есть ли у КГБ подозреваемые или они просто забросили удочку наудачу?{295}

Он заключил, что вполне возможно, что КГБ не представляет, откуда появилась информация. Потенциальных источников были десятки: несколько московских институтов, включая “Фазотрон”, а также авиа— и электронные заводы в Казани, Рязани и Хмельницком, где производили РЛС и детали для них. В таком случае расследование займет немало времени.

Другой вариант, более зловещий и пугающий, — что они выходят на него. В таком случае, прикинул Толкачев, им понадобится день или два. К вечеру у службы безопасности будет список сотрудников, имеющих доступ к материалам. На следующий день список отправят в КГБ.

Если им удалось перехватить документы, которые Толкачев передавал ЦРУ, — а он переписывал информацию от руки, — тогда не составит труда сравнить почерк с его ответами в анкете, которую он тоже заполнял от руки. Это можно сделать за несколько часов. В последний раз он сдавал анкету на допуск к гостайне в 1980 году.

Толкачев поспешно принял несколько решений. Он уничтожит все, что получил от ЦРУ и что может изобличить его. И он ни при каких обстоятельствах не дастся в руки КГБ — по крайней мере, живым.

Он сказал начальнику, что на следующий день не придет на работу. Почему, объяснять не стал.

На следующее утро, 27 апреля, когда жена и сын ушли, Толкачев собрал все свое шпионское оборудование и все материалы, спрятанные на антресолях: фотоаппараты Pentax и зажим для них, инструкции о тайниках и сигналах, книги диссидентов, пачки рублей, “Дискус”, демодулятор для коротковолнового радио — все, включая таблетку для суицида и график следующих встреч. Он загрузил все в “жигули” и выехал из Москвы. Времени подавать сигналы ЦРУ или запрашивать встречу не было.

Проехав МКАД, он двинулся на север по Рогачевскому шоссе. Вскоре бетон и асфальт сменились густыми лесами и открытыми полями. Толкачев свернул с шоссе на проселочную дорогу на восток, потом поехал на северо-восток по другой проселочной дороге, которая через восемь километров выводила к небольшой деревушке Доронино. Вдоль дороги стояло всего шесть домов. Одним из них была дача, которую Толкачев и его жена сняли в 1981 году.

Когда Толкачевы были моложе, они много путешествовали по Советскому Союзу с палатками и рюкзаками. Теперь, когда у них появилась машина, дача оказалась полезнее. Городские жители часто приобретали дома в полузаброшенных деревеньках и ремонтировали их. Права собственности были под большим вопросом — покупать или продавать недвижимость строго запрещалось, — но обходные пути находились. Толкачев заключил сделку, которая представляла собой что-то вроде договора аренды{296}. Сами дома стоили недорого, но ремонт требовал немало времени и усилий. Толкачев искал дефицитные стройматериалы и собственноручно занимался ремонтом — от этого он получал удовольствие. Дача находилась примерно в 80 километрах от города{297}.

В центре дома стояла старая железная печь. Толкачев вытащил из “жигулей” шпионскую технику, развел огонь в печке и сжег все: рубли, которые ему выдало ЦРУ, инструкции, книги, фотоаппараты. Все, кроме графика встреч и ампулы с ядом, спрятанной в перьевой ручке.

Когда печка остыла, Толкачев увидел, что некоторые металлические детали “Дискуса” не прогорели. Он собрал их и по пути назад в Москву выбросил из окна в придорожную канаву. Обломки самого изощренного устройства ЦРУ для связи с агентами смешались с сорняками.

Вернувшись домой, Толкачев взял график встреч с ЦРУ и с помощью шифра перенес его в журнал “Наука и жизнь”, а потом уничтожил сам график.

28 апреля, прежде чем отправиться на работу, Толкачев достал ручку с L-таблеткой и положил ее в карман, чтобы при необходимости быстро вытащить. Он подумал, что наиболее вероятным местом его ареста будет кабинет Кирпичева. Его вызовут туда, и когда он откроет дверь, сотрудники КГБ заломят ему руки за спину, так что достать ручку он уже не сможет.

Поэтому в следующие несколько дней Толкачев на всякий случай вытаскивал из ручки хрупкую капсулу и клал ее под язык перед каждым походом в кабинет Кирпичева.

Но его так и не арестовали.

Толкачев не стал подавать ЦРУ сигнал о встрече, но написал длинный и подробный отчет обо всем, что случилось, чтобы передать его на следующей встрече осенью. Он писал, что если у КГБ уже есть его рукописные заметки по системе опознавания МиГ-29, то “никакие меры мне уже не помогут”. Но он добавлял: “Поскольку я успешно и вовремя избавился от моих материалов, КГБ не сможет найти документальных подтверждений моей связи с вами”. Если КГБ начнет масштабное расследование источника утечки, то ни дома, ни на даче у него не будет найдено ничего компрометирующего.

Когда прошло сколько-то времени и ареста так и не последовало, Толкачев заключил, что расследование КГБ не было направлено конкретно против него. Его паника улеглась. Но на всякий случай он решил впредь всегда носить в кармане ампулу с ядом, если будет отправляться на встречу с оперативником ЦРУ или выносить с работы секретные документы.

Томас Милз был знатоком в проведении тайных операций. Лысеющий, худощавый Милз, многим запомнившийся своей мягкой манерой общения, руководил в штаб-квартире ЦРУ отделом, отвечавшим за разведывательные операции в Советском Союзе. Помимо прочих обязанностей, в его работу входило знакомство с молодыми оперативниками во время их учебы, до отправки в Москву. Обычно они приходили в “советский” отдел примерно раз в неделю, чтобы почитать накопившиеся телеграммы. Милз также был занят на учебных курсах для новобранцев по ведению наблюдения и методике агентурной работы.

Как-то вечером в конце мая 1984 года Милз и его жена Джоби принимали у себя дома в Вене, штат Виргиния, дипломатов из Восточной Европы. Вдруг в дверь постучали, и Милз, извинившись перед гостями, пошел открывать.

У двери стоял Эдвард Ли Ховард, с горящим от ярости лицом. Ховард был стажером в “советском” отделе в 1982 и 1983 годах, Милз курировал его. Ховард готовился поехать в Москву, где должен был стать новым куратором Толкачева. Но ЦРУ утратило к нему доверие, и его выставили из управления.

Милз спустился на дорожку и увидел, что с Ховардом приехала его жена Мэри. Она держала на руках их малыша. Рядом стоял сосед Милзов, сокурсник Ховарда.

Ховард был ростом метр восемьдесят, у него были карие глаза и волнистые черные волосы. Настроен он был мрачно и был взвинчен.

Милз не мог пригласить Ховарда войти — тот испортил бы гостям ужин. Поэтому он сказал, что сейчас неподходящее время для разговора.

Но Ховард был слишком взбудоражен и умолял Милза помочь ему, выслушать его, может быть, отменить решение ЦРУ. Милз повторил, что сейчас разговаривать не может.

Ховард в ответ выругался: ЦРУ просто поимело его!

Мэри с трудом сдерживала слезы.

Милз вернулся в дом, расстроенный инцидентом. Ховард был никудышным стажером. Милз был рад, что его не отправили в московскую резидентуру. ЦРУ не хотело больше иметь с Ховардом ничего общего, и психиатры сказали, что разрыв должен быть полным, никакого сюсюканья, никаких надежд на возвращение. Но появление Ховарда у Милза было дурным знаком.

Ховард был в курсе некоторых данных, которые в ЦРУ хранились в строжайшем секрете. Его вышвырнули из агентства, что само по себе создавало проблему. Теперь он становился неуправляемым{305}.

Толкачева расследование в его институте сильно подкосило. Даже год спустя он все еще прокручивал в уме все случившееся. Вечером 19 апреля 1984 года на встрече с оперативником ЦРУ Толкачев передал оперативную записку на 13 страницах, где извинялся за свою панику. “Сегодня, перебирая в уме все события, случившиеся в конце апреля 1983 года, я должен признать, что мои действия были слишком поспешными”, — писал он. Он опять просил прощения “за то, что уничтожил так много всего в тот момент” и “за то, что не передавал никакой новой информации в течение целого года”{337}. Толкачев вручил оперативнику заметки и чертежи советских радаров на 26 страницах — их он составил по памяти — и вернул два полностью использованных фотоаппарата Tropel. Оперативнику он рассказал, что меры безопасности в институте не поменялись, они по-прежнему очень строгие, хотя с осени внезапные проверки прекратились. Он не был уверен, дурной это знак или свидетельство того, что опасность миновала. Он писал, что, возможно, КГБ узнал об утечке, но выяснил недостаточно, чтобы отследить ее. А может быть, там просто заранее готовили списки людей с указанием, кто о чем осведомлен, — на случай, если они понадобятся{338}.

Эта встреча была первым контактом Толкачева с московской резидентурой после осенней встречи, когда он рассказал им о своей панике. ЦРУ не имело связи с ним много месяцев и тревожилось о его настроении. В оперативной записке его заверяли, что он поступил правильно. “В опасной ситуации вы проявили большую смелость, разумную осторожность и самообладание, достойное восхищения, — писали они. — Мы понимаем ваше желание не оставлять КГБ никаких улик и полностью поддерживаем решение уничтожить все свидетельства вашей связи с нами”.

Кроме того, чтобы успокоить Толкачева по поводу его безопасности, ЦРУ приложило отдельную записку из штаб-квартиры, в которой рассказывалось, как ведется работа с его материалами в Соединенных Штатах. В ней говорилось, что с самого начала операции ЦРУ ввело особые правила, в том числе правила хранения документов в тех немногих ведомствах, которые их получали. “Никакие материалы, кроме ваших, не могли содержаться в этих хранилищах. Ни материал целиком, ни отдельные его части не могли быть вынесены из мест хранения”. Каждый, кто читал эти материалы, должен был ставить личную подпись. “Таким образом, мы всегда знаем, кто читал какой документ и когда именно”. Кроме того, писали из ЦРУ, распространялись только переводы, а не оригиналы, и были введены жесткие ограничения даже насчет того, кто мог обсуждать разведданные Толкачева. В ЦРУ подчеркивали, что информацию о “системе опознавания цели”, которую Толкачев передал в марте 1983 года, показывали специалистам в правительстве США много позже институтской проверки, так что утечки в Соединенных Штатах быть не могло.

Эти успокоительные слова были верны — поскольку они перечисляли ограничения на передачу информации Толкачева вовне. Но там не было и намека на возможность предательства изнутри.

В оперативной записке ЦРУ рекомендовало Толкачеву при появлении малейшей угрозы или новых проверок прекратить работу и затаиться. “Несмотря на ценность вашей информации и сугубо важное значение, которое придают ей высокопоставленные лица в нашем правительстве, ваше благополучие для нас стоит на первом месте”. В случае опасности, писали из ЦРУ, “без колебаний уничтожайте все материалы и прекращайте любую деятельность в наших интересах на любое, сколь угодно долгое время”.

При этом ЦРУ и его армейские “клиенты” по-прежнему хотели по возможности получать от Толкачева новые материалы. Оперативник передал Толкачеву еще два фотоаппарата Tropel, спрятанных в футлярах для ключей, а также 120 тысяч рублей как частичное возмещение сожженных на даче денег. В резидентуре также положили в посылку немного женьшеня и дали Толкачеву медицинские советы: призвали его научиться расслабляться и уменьшить потребление соли. “Мы считаем вас не просто коллегой, но и другом. И мы дружески просим вас позаботиться о своем здоровье”{339}.

Во время апрельской паники Толкачев уничтожил 35-миллиметровый фотоаппарат Pentax, так что он располагал только теми двумя миниатюрными камерами Tropel, которые Моррис дал ему прошлой осенью. В оперативной записке он пояснил, что рискнул взять их с собой на работу, чтобы скопировать документы, которые теперь не мог выносить из здания из-за жестких ограничений. Однако выражался он довольно туманно. Он написал, что “с точки зрения безопасности мне удобнее выполнять всю процедуру стоя, а не сидя”. Непонятно было, где именно он стоял и почему. При этом оказалось, продолжал Толкачев, что стоя ему трудно держать крохотную камеру точно в 28 сантиметрах от страницы. Поэтому он расплющил на нужном расстоянии вязальную спицу и привязал к ней камеру резинкой. Получился фактически штатив. Толкачев боялся, что спица отбрасывает на страницу тень, поэтому некоторые страницы он решил переснять. “К сожалению, — писал он, — когда я фотографировал повторно, я так спешил, что мог забыть снять крышку с объектива”. В будущем, сказал он, я не буду снимать каждую страницу дважды из-за времени — “его совершенно не хватает”{340}.

Больше ничего про фотографии он не сказал, а у ЦРУ не было возможности уточнять. Он повторил свою просьбу передать ему еще одну 35-миллиметровую камеру Pentax.

27 апреля штаб-квартира сообщила, что съемка с двух фотоаппаратов Tropel, которые Толкачев передал оперативнику, “в целом превосходна”, а один из этих документов — настоящая “победа”. Его заметки от руки, сделанные по памяти, оказались “очень ценны и содержат чрезвычайно много мелких деталей”.

“Наше первоначальное впечатление после предварительного прочтения материалов заключается в том, что “Сфера” вполне восстановился после прошлогоднего стресса, — заключали в штаб-квартире, — и снова идет на риск (например, фотографирует в лаборатории) в своем стремлении нанести как можно больше ущерба системе”.

В своей оперативной записке Толкачев в этот раз уделял больше внимания своим личным проблемам. Он все еще думал об операции по исправлению переносицы. “Не удивляйтесь, если я приду на одну из встреч с прямым носом”, — написал он ЦРУ.

Он также рассказал, что у него возникла еще одна проблема со здоровьем. “Хорошо известно, что с возрастом здоровье не улучшается”, — заметил он, описывая приступ острого “хронического анацидного гастрита”, случившийся с ним в марте. “У меня была высокая температура, я болел две недели и не ходил на работу, — писал он. — После этого приступа боли в желудке продолжались больше месяца. Я был вынужден сесть на строгую диету”. Советский врач прописал ему плоды шиповника и облепиховое масло, но аптечные полки в Москве почти опустели: “Практически невозможно раздобыть эти масла даже по рецепту”. Лекарства можно было найти на черном рынке, но им Толкачев пользоваться не хотел. “Было бы прекрасно, если бы вы смогли найти для меня немного шиповника и облепихового масла”, — писал он. Толкачев также страдал периодонтитом — его зубы болели от холодной пищи. Он хотел получить французское лекарство, которое в Москве тоже было не найти, с инструкцией на русском языке. Также ему и его жене нужны были новые очки; он приложил рецепты. А сыну требовались еще шесть-восемь пузырьков чертежной туши и бутыль очистителя для той техники, что ЦРУ переслало ему раньше{341}.

ЦРУ все эти запросы успокоили. В телеграмме из штаб-квартиры отмечалось, что к Толкачеву “вернулась его энергия и он снова намерен собирать для нас информацию согласно составленному им самим графику”. Толкачев, “судя по всему, с прежним упорством стремится к безотлагательному выполнению принятой на себя задачи”. В Лэнгли начали собирать посылку по списку Толкачева, положив туда немецкие аналоги Di-Gel и Maalox[18] {342}.

Летом 1984 года ЦРУ сменило Толкачеву кодовое имя. Это, по словам штаб-квартиры, была стандартная процедура безопасности, потому что слово “Сфера” использовалось уже шесть лет.

Его новое кодовое имя было CKVANQUISH — “Осилить”.

В январе 1985 года Эдвард Ли Ховард полетел в Вену на встречу со своими советскими связными{357}. Жене Мэри Ховард сказал, что КГБ хочет оценить добросовестность его намерений и проверить информацию, которую он предлагает. КГБ компенсировал Ховарду расходы на поездку, но ему сказали, что прежде чем заплатить что-то еще, нужно найти подтверждение его материалам. Что именно произошло в Вене, неизвестно. Сам Ховард рассказывал потом жене, что его подобрали у входа в кинотеатр и возили по городу около получаса, чтобы проверить, нет ли слежки. На него произвели впечатление методы их работы. Затем его провели через заднюю дверь в советское посольство, где два сотрудника — он называл их Борис и Виктор — опрашивали его в течение трех или четырех часов. Он чувствовал себя значимой персоной, с ним обращались уважительно, наливали выпить и поставили перед ним икру. Один из тех двоих прилетел в Вену из Москвы. Ховард говорил, что сотрудники КГБ “все еще не полностью были убеждены в его добросовестных намерениях, потому что не смогли подтвердить часть переданной им информации”. Он рассказывал, что “ему обещали выплатить значительную сумму денег” на следующей встрече{358}.

Из-за границы Ховард отправил другу открытку со словами “Я говорил со своим куратором”{359}.

В апреле он вернулся в Вену, на этот раз вместе с Мэри. Она вспоминала, что Ховард расплачивался дорожными чеками, а не своей кредиткой American Express. Они остановились в четырехзвездочном отеле “Бетховен” на два дня. Ховард заполнил заявку на трудоустройство в одном из агентств ООН в Вене и написал, что сможет прибыть на собеседование 25 апреля 1985 года. Жена подвезла его к офису ООН{360}. Но это было лишь прикрытие: Ховард уже позвонил в ООН и отменил собеседование{361}. Очевидно, в этот раз он снова встречался с советскими разведчиками. Потом Ховард писал, что он также ездил в Цюрих и “исполнил свою давнюю мечту, купив за 600 долларов часы Rolex”{362}.

Ховарду было что предложить КГБ. Он знал, что у Соединенных Штатов есть шпион в недрах советского военно-промышленного комплекса, а также подслушивающее устройство на одной из самых секретных советских линий связи. В ЦРУ Ховарда готовили к обеим этим операциям. Он многое знал о методах работы и технологиях ЦРУ, таких как миниатюрные радио, маскировка, приемы избавления от хвоста и “Джек из коробочки”.

В 1984 и 1985 годах Ховард откровенничал со своим другом Уильямом Бошем, бывшим оперативником ЦРУ в Латинской Америке, покинувшим управление из-за подозрений, что он продавал информацию Советскому Союзу. В этот период Ховард несколько раз встречался с Бошем и хвастался своими контактами в КГБ. Он рассказал Бошу, что его отпуск в Милане был “прикрытием”, что он заложил передачу в тайник для советских оперативников, а также вынес секретные документы ЦРУ и спрятал их для последующей передачи КГБ. Ховард как минимум однажды пытался уговорить Боша присоединиться к нему и “повидаться с Борисом, моим куратором”. Позднее Бош выражал тревогу насчет психического состояния Ховарда и утверждал, что не был уверен, шутит тот или говорит серьезно. Но у Боша были свои проблемы с ЦРУ, и он ни о чем не рассказал властям{363}.

Владея информацией, полученной от Ховарда, КГБ начал искать шпиона в обширной сети военных исследовательских институтов, конструкторских бюро и заводов, разбросанных по одиннадцати часовым поясам. Хотя КГБ служил жестоким исполнителем репрессивной политики, с годами эта организация стала в большей степени соблюдать законы и юридические процедуры. Они не могли действовать, опираясь лишь на подсказки Ховарда. Они искали доказательства и хотели застукать шпиона за работой. Очевидно, Ховард передал КГБ какие-то подробности, но не назвал — или не мог назвать — его имени. Ховард потом утверждал, что имени агента не знал{364}. Все, что было у КГБ, — это туманное описание шпиона. Несколько участников операции потом вспоминали, что начиналась она с более общего расследования, в ходе которого искали подозреваемых в авиационной и радиопромышленности. Но затем расследование сузилось до одного института — “Фазотрона”{365}.

После того как КГБ начал работать с Ховардом, еще один сотрудник американской разведки предложил советской спецслужбе свои услуги и сообщил новую информацию. 16 апреля 1985 года Олдрич Эймс, высокий человек с усами и в толстых очках, вошел в бар отеля “Мейфлауэр” в центре Вашингтона. Он возглавлял контрразведку в “советском” отделе в Лэнгли. Коллеги считали Эймса довольно слабым и посредственным сотрудником. В баре он ждал появления советского дипломата. Когда стало ясно, что тот не придет, Эймс прошагал два квартала до советского посольства на 16-й улице. Он вручил дежурному конверт и жестами показал, что хочет передать его резиденту КГБ наверху. В конверте было предложение Эймса стать агентом СССР. Там он описал два-три случая, когда советские люди обращались в ЦРУ и предлагали свои услуги — но Толкачева среди них не было. Эймс также приложил страницу из внутреннего телефонного справочника ЦРУ, где значились его имя и должность. Он попросил за свою информацию 50 тысяч долларов. 15 мая Эймс вернулся в посольство. Во время встречи в звуконепроницаемой комнате ему сказали, что деньги выплатят. Два дня спустя сотрудник КГБ передал ему эту сумму стодолларовыми купюрами в ресторане. До этого момента Эймс лишь намекал советской разведке на свой потенциал и еще не выдал большого объема секретных материалов. Он не раскрыл операции вроде “Осилить” и “Коленчатой трубы”. Но, несомненно, пообещал рассказать больше{366}.

Весной и летом 1985 года штаб-квартира ЦРУ столкнулась с рядом аномалий, связанных с разведывательными операциями против СССР. У них не было единого и убедительного объяснения, и не все из них могли быть связаны с предательством Ховарда и Эймса. В тот момент ЦРУ еще и не знало об этом предательстве. Но события 1985 года разворачивались быстро и произвели в штаб-квартире потрясение. И больше всего тревожили те отклонения от нормы, которые невозможно было объяснить.

В мае Сергея Бохана, давнишнего агента ЦРУ в Афинах, служившего в ГРУ — советской военной разведке, внезапно вызвали в Москву. Бохану сказали, что у его сына неприятности в военной академии, но он знал, что это неправда. Вдруг его разоблачили и в Москве арестуют? Бохан проконсультировался с ЦРУ, и по решению, одобренному главой “советского” отдела Гербером, его буквально через пару дней вывезли в Соединенные Штаты{367}.

В апреле того же года оперативник московской резидентуры Майкл Селлерс познакомился с источником в КГБ, представившимся как “Стас”. Его настоящее имя ЦРУ было неизвестно. Это был грубоватого вида человек, чей рыкающий говор не всегда можно было понять, но Селлерс справился. Они гуляли по улицам, без хвоста, и около полутора часов разговаривали. “Стас” выдал массу ценных данных, в том числе рассказал, что московская резидентура допустила крупную ошибку в одной из своих операций{368}. Когда они уже прощались, “Стас” достал какой-то флакончик с аэрозолем и впрыснул что-то в полиэтиленовый пакет. Он объяснил Селлерсу, что это образец загадочного порошка, с помощью которого КГБ отслеживал сотрудников московской резидентуры. Оперативники КГБ опрыскивали этим химическим веществом дверные ручки автомобилей и другие места. При специальном освещении налет от этого шпионского порошка был виден на дверных ручках, телефонных трубках или стеклах в автобусе. Селлерс замечал что-то подобное в собственной машине, даже на детском кресле, — налет был похож на желтую пчелиную пыльцу. Теперь у США появилось подтверждение. Но почему “Стас” пришел к ним? Кто он такой? Это было не ясно{369}.

Весной оперативник московской резидентуры отправился на плановую проверку к месту прослушки подземного кабеля. С помощью электронного прибора оперативник “допросил” записывающее устройство на предмет вмешательства, и оно в ответ выдало сигнал тревоги. Датчик работал не идеально, и тревога могла оказаться ложной. Но оперативник решил проверку прервать. После некоторых споров в резидентуре решили попробовать еще раз, прикинув, что ради шпионского устройства, обошедшегося в десятки миллионов долларов, стоит рискнуть. Оперативник вернулся на место, без проблем извлек записывающее устройство, и его отослали в США. Но поток ценных данных, годами поступавших с советского кабеля, полностью иссяк. Никто не понимал, в чем дело{370}.

На фоне этих тревожных событий и вопросов, остающихся без ответа, ЦРУ решило не беспокоить Толкачева до следующей встречи, запланированной на июнь. Летом солнечного света будет больше, и ЦРУ сможет выдать ему новую пленку или фотоаппарат получше. В резидентуре и штаб-квартире были уверены, что могут решить проблему с фотосъемкой, пусть Толкачеву и придется снимать только в солнечные дни{371}.

Вечером 10 марта 1985 года немощный советский лидер Константин Черненко скончался. На следующий день новым лидером Советского Союза — четвертым за три года — стал самый молодой член Политбюро Михаил Горбачев. Толкачев обычно не интересовался политическими новостями. Дома он погружался в чтение технической литературы и не обращал внимания на новостные программы и заявления партийных властей. Он презирал их всех и вообще редко смотрел телевизор. Он не верил, что советская система может поменяться. Но когда перемены начались, Толкачев их заметил. После избрания Горбачева он не мог оторваться от телевизора. Однажды дома он изумился: “ Ты заметила, что в этом телевизионном концерте не было ни одной пропагандистской песни?!” Он стал часто читать газеты, чего не делал уже много лет. Горбачев с его призывами к новому мышлению вызывал у него интерес и будоражил. Неужели их утраченные надежды времен оттепели все-таки сбудутся?{372}

1 августа 1985 года Виталий Юрченко вышел из советского посольства в Риме прогуляться и обратно не вернулся. Незадолго до этого он был назначен заместителем начальника отдела контрразведки КГБ, работавшего с советскими шпионами в Соединенных Штатах и Канаде. Из уличного автомата он позвонил в посольство США и сказал, что хочет бежать в Соединенные Штаты. Тихого, державшегося с достоинством Юрченко допросили в ЦРУ, а потом вывезли из Неаполя на авиабазу “Эндрюс” в окрестностях Вашингтона.

Узнав о перебежчике, Гербер остался вечером в своем кабинете в Лэнгли, ожидая подробностей. Где-то после восьми вечера позвонили из секретариата и сказали, что прибыли новые сообщения. Гербер спустился за ними и, поднимаясь назад по лестнице, открыл конверт, вытащил свежую телеграмму и стал на ходу читать.

В горле у него встал ком. Согласно телеграмме, Юрченко рассказал сотрудникам ЦРУ, что у КГБ есть очень хороший источник под кодовым именем “Роберт”. Юрченко не знал его настоящего имени, но сообщил, что это недовольный бывший стажер ЦРУ, который должен был отправиться в московскую резидентуру, но затем его уволили.

Гербера кинуло в жар. У него в голове наконец сложилась вся картина: источник КГБ — Эдвард Ли Ховард, он-то и предал Толкачева. После всего, на что они шли для защиты Толкачева, после всех этих маскировок, перевоплощений, многочасовых уходов от слежки, устройств электронной связи, фотоаппаратов Tropel и призывов к самому Толкачеву быть осторожнее, этого шпиона, сэкономившего для США миллиарды, уничтожил свой — стажер-неудачник!{392}

После слов Юрченко о загадочном “Роберте” в ЦРУ собрали совещание. Полунезависимая служба безопасности ЦРУ была не до конца убеждена в личности “Роберта”. По их словам, возможных кандидатов несколько. Но Гербер был непреклонен. “Это, несомненно, Ховард”, — настаивал он. Указание было недвусмысленным: Юрченко говорил о стажере, которого уволили и который ждал отправления в московскую резидентуру. Эта характеристика полностью подходила к Ховарду{393}.

Прошло более двух лет с момента увольнения Ховарда, и все это время ЦРУ придерживалось старой политики — держать свои проблемы при себе. Теперь они, наконец, уведомили ФБР, что у них проблема. Человек, известный как “Роберт”, — это Эдвард Ли Ховард. Но было уже поздно{394}.

Адольф Толкачев оказался именно в той безысходной ситуации, которой так боялся, — в руках КГБ. В тюрьме его допросили, и он признался в шпионаже, но твердо настаивал, что его семье ничего не известно. КГБ нашел массу компрометирующих материалов, в том числе пачки рублей, шпионские фотоаппараты Tropel, карты, наброски и графики встреч, полученные от ЦРУ, а также библиотечный формуляр, который ЦРУ подделало, чтобы скрыть следы деятельности Толкачева, и ручку с ампулой для суицида{413}.

Военный трибунал из трех судей судил Толкачева по обвинению в шпионаже и приговорил к смертной казни. Во время оглашения приговора Толкачев стоял и держался прямо. Он был в свободном спортивном пиджаке и рубашке с открытым воротом, очки лежали у него в нагрудном кармане. По бокам от него сидели два охранника.

“[Назовите] правильно вашу фамилию, имя, отчество”, — потребовал судья.

“Тол-ка-чев, — продиктовал тот четко, — Адольф Георгиевич”. Он сообщил свой возраст, место рождения и образование.

“Где вы работали до ареста и в какой должности?”

“До ареста я работал в НИИ радиостроения в должности ведущего конструктора”.

Судья зачитал вердикт: признать виновным в измене родине в форме шпионажа и подвергнуть высшей мере наказания — расстрелу.

Толкачев смотрел прямо перед собой, его лицо не выражало никаких эмоций. Два охранника встали и подхватили его за локти.

Позднее его ходатайство о помиловании было отклонено{414}.

После оглашения приговора Толкачеву разрешили прощальную встречу с сыном Олегом — пятнадцать минут в переполненном тюремном зале для свиданий. Все годы, что Толкачев занимался шпионажем, он больше всего волновался о сыне. Это был трудный момент для обоих. Олег столь же отрицательно относился к советской системе, как и его родители. Он знал, что его мать и отец читают запрещенные книги Солженицына. Но он никогда не спрашивал, откуда берутся западная музыка и чертежные перья. Он не знал, что его отец шпион.

Толкачев попросил у сына прощения. “Нет, нет, нет”, — ответил Олег, имея в виду — не нужно так говорить{415}.

19 августа 1991 года, на третий день операции “Буря в пустыне”, Ларри Питс встал с кровати в 4.00 утра. Он служил на авиабазе “Король Фейсал” в Табуке, на северо-западе Саудовской Аравии. Питс съел на завтрак яичницу и лаваш, выслушал разведывательную сводку, оделся, закрепил свой спасательный жилет, прихватил сумку со шлемом и отправился на аэродром. В предрассветной тьме там стоял истребитель F-15C, самый передовой самолет Соединенных Штатов и самый смертоносный участник воздушных боев за всю историю. Этот самолет, 19 метров в длину, с размахом крыльев 13 метров, изготовленный из алюминиевых и титановых сплавов, стали и стеклопластика, имел два турбореактивных двигателя Pratt & Whitney, позволявших ему взлетать в небо, как ракета. Все в F-15 было вершиной технологических достижений США, от мощной импульсно-допплеровской РЛС с обнаружением целей в нижней полусфере до крыльев, способных выдержать попадание снарядов, и изощренных электронных глушилок в черном ящике, укрепленном за спиной пилота.

Питс готовился отправиться в полет на истребителе, который специально разрабатывался, вплоть до мельчайших деталей, чтобы сражаться с советскими МиГами. Военно-воздушные силы Саддама Хусейна обладали одним из крупнейших в мире парков самолетов МиГ за пределами СССР. В первые два дня войны с Ираком воздушные битвы разыгрывались по сценарию, написанному для битв в небе над Европой — в случае, если холодная война перерастет в активные боевые действия. И Соединенные Штаты, и Советский Союз разрабатывали, строили и вводили в эксплуатацию истребители, предназначенные для получения превосходства в воздухе. Предполагалось, что они могут вступить в бой друг с другом над Германией и Чехословакией. Но бои в Ираке показали, что силы не равны. Американские летчики и их самолеты имели преимущество благодаря интенсивной подготовке и глубоким разведывательным операциям, но в первую очередь — благодаря тем сведениям, которые передал Адольф Толкачев.

Тем утром капитан Питс медленно обошел самолет для внешней проверки, просмотрел журнал полетов, потом забрался в кабину. Взмывая, пилот имел потрясающий круговой обзор. Самолет словно стекал с его плеч; ощущение было, будто находишься на острие карандаша{422}.

В 5.00 Питс был в небе. Он летел правым ведомым в “четверке” — боевом порядке, состоящем из четырех самолетов F-15C. Целью операции “Буря в пустыне” было изгнание Ирака из Кувейта. 58-й эскадрон тактических истребителей 33-го тактического истребительного авиакрыла ВВС США, получивший неформальное прозвище “гориллы”, уже выполнил в Ираке три миссии. Питсу было тридцать четыре года, и он мечтал летать с детских лет, проведенных в Анкоридже, на Аляске.

Поступив на службу в ВВС США, он сотни часов тренировался летать на F-15C, но эта война была первой в его жизни — и это были первые боевые вылеты.

Питс и самолет, который он пилотировал, воплощали в себе все, чему ВВС и военно-морской флот научились после вьетнамской катастрофы. Тогда летчики из Северного Вьетнама на советских истребителях МиГ добились огневого превосходства над американскими пилотами на F-4 Phantom. Пилотам “Фантомов” нужно было повернуть 12 тумблеров, чтобы запустить ракету, и они проигрывали эти драгоценные секунды более ловким МиГам. Теперь летчик в кабине F-15 мог обнаружить подлетающий МиГ, захватить цель и открыть огонь, не отпуская штурвала и рычага газа и не отводя глаз от показаний приборов на дисплее. Ему нужно было лишь нажать пальцами левой и правой руки на кнопки. Летчики называли это игрой на флейте. F-15C имел автомат для выброса дипольных отражателей — отрезков диэлектрического волокна в точности той длины, что требовалась, чтобы ослепить радары МиГов. Система радиоэлектронной борьбы F-15C была запрограммирована на противостояние советской радиоэлектронике. F-15C позволял точно навести и выпустить ракету во вражеский МиГ, даже если он находился за пределами видимости.

Во Вьетнаме американские летчики опирались на жесткую тактику — они летали в плотном строю, что позволяло истребителям Северного Вьетнама легко переигрывать их. После войны Соединенные Штаты перестроили программу подготовки пилотов. Новое поколение летчиков поощряли действовать более гибко, самостоятельно принимать решения в бою. Советским летчикам обычно давали указания с земли; американцев же теперь тренировали изучать особенности врага и контратаковать на лету. Чтобы помочь летчикам реагировать быстрее, в истребитель была встроена линия связи, по которой на высокой скорости передавалась нужная им информация. Питс воплощал собой эти перемены в системе подготовки. Он участвовал в трех учениях “Красный флаг”, на которых имитировались потенциальные воздушные схватки с противником из советского блока. Он изучал по справочникам уязвимые места МиГ-25 и МиГ-29. Кроме того, у его поколения пилотов был доступ к данным совершенно секретной операции Constant Peg[21], в ходе которой летчики ВВС тренировались против старых советских МиГов в пустыне Невада.

Питс и еще три летчика F-15C дозаправились в воздухе и стали ждать. Бомбардировку, которую им предстояло сопровождать, отменили. Но они оставались в воздухе, потому что поступила информация, что Саддам Хусейн может бежать из Ирака. К полудню стало ясно, что Хусейн никуда не собирается, и четыре самолета вернулись на базу в Саудовской Аравии. Питс подумывал о том, чтобы немного поспать.

Но через несколько минут после посадки “гориллам” приказали заправиться и снова взлетать. Их задачей было полетать над Ираком и спровоцировать нерешительных летчиков иракских ВВС подняться с земли. В первые дни войны было важно добиться полного превосходства в воздухе. У Саддама имелось 25 быстрых перехватчиков МиГ-25 и 30 новейших истребителей МиГ-29 с системой обнаружения целей в нижней полусфере, а также несколько сотен более старых советских самолетов. В предыдущее десятилетие Ирак восемь лет воевал с Ираном, так что иракские летчики должны были приобрести опыт. Но они избегали воздушных боев, и летали немногие.

Во время дозаправки над Саудовской Аравией Питс и его группа услышали, что самолет дальнего радиолокационного обнаружения E-3 Sentry, или АВАКС, заметил две группы “пугал” — неопознанных самолетов. АВАКС был еще одним технологическим триумфом: система позволяла просматривать небо на сотни километров вокруг. “Четверка” помчалась на север Ирака на скорости чуть больше сверхзвуковой. Питс летел в строю справа.

Затем “пугала” стали отчетливыми “бандитами” — их опознали как иракские истребители. Среди них было два МиГ-29 и два МиГ-25. Более современные МиГ-29 отлетели в сторону. Но скоростные МиГ-25 неслись прямо на Питса.

Когда-то МиГ-25 внушал на Западе страх. Некоторые эксперты считали его самым быстрым истребителем в мире. Но после того, как Беленко улетел на МиГ-25 в Японию, оказалось, что это перехватчик, а не маневренный истребитель. Во время учебы Питс узнал, что у МиГ-25 мощные двигатели, но он знал и про его слабые стороны. Самолет был неповоротлив на небольшой высоте, а кабина довольно глубоко посажена, поэтому у пилота были трудности с задним обзором. Радиус разворота был большой. Радиус обзора радара — узкий. МиГ-25 больше не был загадкой: Соединенные Штаты изучили в нем каждый проводок и винтик{423}.

Два F-15C отделились от группы, предоставив Питсу и ведущему, капитану Рику Толлини, разобраться с МиГ-25. Иракские самолеты сделали круг и вернулись, нацелившись прямо на американцев, которые летели на высоте примерно 4500 метров.

Внезапно МиГи развернулись на 90 градусов и резко нырнули — почти к самой земле, скрытой туманом. Это была классическая советская тактика. При повороте на 90 градусов возникала “брешь”, в которой допплеровский радар работал слабее всего и мог не распознать движущуюся цель на фоне земной поверхности. Питс потерял МиГи на экране радара. Он боялся, что они появятся неожиданно и выстрелят по нему, прежде чем он успеет их сбить.

МиГ-25 не выписывал в воздухе фигуры — он был стремительно несущейся пулей. Один из МиГов вернулся практически мгновенно. Питс получил сигнал с радара: самолет был в восьми километрах от него. Самолет Питса находился на высоте примерно четырех километров, а МиГ-25 летел впереди слева направо едва ли не в 150 метрах от земли. Он несся, как ракета, со скоростью 700 узлов, или 1300 километров в час, быстрее скорости звука. Летчик, вероятно, не видел Питса, летящего над ним, а возможно, ему было все равно — он уходил от опасности. От поразительной скорости МиГа радар F-15 “поперхнулся” — точка промелькнула по экрану слева направо и исчезла.

Питс не сдавался. Радар снова потерял цель, но пилот сам видел МиГ-25. Его подготовка и отработанная реакция дали о себе знать.

“Вижу цель!” — крикнул он Толлини.

“Жми!” — отвечал Толлини. Это означало, что теперь стрелок — Питс, а Толлини его сопровождает.

Питс выполнил на F-15C обратную бочку — вращение вокруг своей оси при помощи крена. Его самолет нырнул вслед за МиГ-25. Сила вращения — в 12 раз больше силы тяготения — на несколько секунд вжала Питса в кресло. F-15C тестировали при девятикратной силе тяжести. В шлеме Питс услышал, как бортовой компьютер выдает предупреждение: “Перегруз! Перегруз!” Но было уже поздно — адреналин зашкаливал, решение принято. Для выстрела ему нужно было выровнять нос самолета с ускользающим МиГом. Питс нырнул на 3600 метров, потом пристроился метрах в 1600 от МиГа, чуть выше него, и ринулся в погоню. В прежние времена американский летчик мог бы попытаться пролететь под своей жертвой, чтобы добиться лучшего захвата цели. Но радар F-15 давал Питсу прекрасный обзор, позволяя оставаться чуть выше и позади. И теперь он был в позиции “на шесть часов”, то есть шел в хвосте МиГ-25, что создавало для иракского пилота смертельную угрозу.

Если бы МиГ стремительно рванул вперед, у него был бы шанс оторваться от Питса. Но этого не случилось. Поняв, что Питс готовится выстрелить, пилот МиГа совершил уклоняющийся маневр — сделал крен вправо. Его самолет сбросил скорость, разворачиваясь в плотных воздушных слоях над землей. Питс тоже накренил F-15, но его радиус поворота был меньше, в целом самолет был более маневренным. Вскоре он уже приблизился к дуге окружности, по которой двигался МиГ, сократив отрыв и заняв позицию позади от базовой линии крыла вражеского самолета — у МиГа это было самое уязвимое место.

У Питса под крыльями и фюзеляжем F-15C было восемь ракет. Он видел вырывающуюся из сопла МиГ-25 мощную струю горячего пара и поэтому левой рукой выбрал 70-килограммовую ракету с тепловой системой наведения AIM-9 Sidewinder. Правой рукой он нажал на кнопку пуска на флейте — пульте на приборной панели. Но МиГ-25 столь же стремительно выбросил инфракрасную ловушку. Она отвлекла на себя ракету, и та пролетела мимо цели.

Питс выбрал 228-килограммовую ракету радиолокационного наведения AIM-7 Sparrow; когда она захватила цель, на дисплее замигала подсказка: “ВЫСТРЕЛ”. Питс выстрелил. По программе ракете полагалось взорваться рядом с целью, но у нее не сработал запал. Ракета пролетела прямо над кабиной спасающегося бегством МиГа, не взорвалась и упала.

Питс быстро выбрал еще одну ракету Sidewinder с тепловым наведением. Теперь он был в 1800 метрах от МиГа. Он выстрелил, однако ИК-ловушка снова отвлекла ракету в сторону.

Питс еще никогда не выпускал ракеты в бою, теперь он использовал три, и безуспешно. Два самолета, рожденных во времена холодной войны, с воем мчались над иракской пустыней: МиГ-25 на высоте около 100 метров, а F-15C чуть выше и сзади. Оба летели теперь слегка медленнее, но все же их скорость достигала 925 километров в час.

Для четвертого выстрела Питс выбрал ракету AIM-7 с радарным наведением. В этот раз она влетела прямо в выхлопную трубу МиГа, и самолет взорвался. Пилот МиГа катапультировался, Питс видел, как кресло пронеслось мимо его окна.

Сразу же после взрыва в облако вонзилась еще одна ракета — ее выпустил Толлини. Судьба пилота осталась неизвестной, но при катапультировании на такой высокой скорости и небольшой высоте летчики не часто выживали.

Через несколько минут Толлини подбил второй МиГ-25.

Возвращаясь на базу в Саудовскую Аравию, Питс постарался расслабиться. Топлива оставалось мало. После лихорадочного боя у него тряслись руки. С первого захода пристроиться к танкеру не получилось, Питс отстал немного, взял себя в руки и повторил маневр.

Два МиГ-29, которые Питс и Толлини видели перед боем, были сбиты в тот же день. 17 января американцы сбили три МиГ-29 и два МиГ-21. День за днем иракцы теряли все новые самолеты. К концу войны американские ВВС сбили 39 воздушных судов противника, не потеряв ни одного своего{424}. При этом в 16 случаях ракеты выпускались по целям за пределами видимости, в истребители, которых американские пилоты никаким образом не могли видеть. Это было замечательное новшество в воздушном бою, и оно стало возможным благодаря системе АВАКС, позволившей американским истребителям стрелять практически без риска случайно задеть своих{425}.

В прямых воздушных столкновениях над Ираком ВВС США сбили все советские тактические истребители, с которыми вступали в бой. Причин тому было много: более передовая технология, хорошо отточенная тактика, значительно лучшая подготовка пилотов. Но ко всем этим преимуществам добавлялось кое-что менее заметное. Соединенные Штаты собирали все крохи информации о советских самолетах, летчиках и радарах, какие только могли найти, каждую фотографию, схему и печатную плату, какие можно было получить, — причем любыми средствами.

И для этого им был нужен шпион.

Шпионская деятельность Адольфа Толкачева создала столь массивный объем разведданных, что военные и разведка США продолжали черпать из них ценные подробности и в 1990-е годы. Эта информация входила в разведывательные отчеты, которые отправляли в Белый дом и тем, кто формирует политику. Многие данные сегодня рассекречены. В отчетах самого высокого уровня — докладах национальной разведки — фактические данные сливаются с анализом и используются детали, почерпнутые из множества разных источников. Имя Толкачева в них не упоминается. Но в них есть след его шпионской работы.

В марте 1976-го, за год до того, как Толкачев впервые предложил свои услуги, в меморандуме разведки США советская ПВО описывалась как неполноценная, в том числе из-за отсутствия системы обнаружения целей в нижней полусфере и слабости вооружений{430}. Такова была точка зрения штатных аналитиков ЦРУ, но летом и в начале осени ЦРУ запросило альтернативное мнение о потенциале советской ПВО. Это был необычный эксперимент: ЦРУ позволило внешней команде скептически настроенных к нему экспертов и аналитиков раскритиковать его ежегодную оценку состояния советских вооруженных сил. В числе прочего речь шла о системе противовоздушной обороны{431}. Внешняя команда, которую называли “Группа B”, не сформировала определенного мнения. Ее аналитики нашли доказательства того, что советская ПВО с точки зрения оснащенности становилась “внушительной”. Но если учесть эксплуатационные проблемы, замеченные во время войсковых учений, то система могла иметь “маргинальное значение”. Реальная ситуация была неизвестна из-за отсутствия “надежной информации”{432}. Таким образом, у ЦРУ было несколько вариантов ответа: советская система ПВО была слабой, сильной или она усиливалась.

Соединенные Штаты нуждались в большей определенности. Советский Союз обладал самой длинной в мире границей — около 63 тысяч километров. Чтобы препятствовать возможным вторжениям, стране требовались системы вооружений и радары как на земле, так и в воздухе. Если в системе ПВО имелись просчеты, их стоило учитывать. И через несколько лет Толкачев дал определенный ответ: система действительно слаба и ее уязвимость можно использовать.

В 1979 году в докладе национальной разведки повторялось заключение, что СССР испытывает “серьезные технические трудности в перехвате нарушителей на небольшой высоте”{433}. В 1981 году во внутреннем меморандуме ЦРУ говорилось, что у Советского Союза почти нет средств противодействия низколетящим целям. Советская ПВО технически примитивна и “редко проводит оборонительные операции против целей на низкой высоте”. Система управления ПВО никуда не годится, ее войска “далеко не в блестящем состоянии и часто выступают слабо на учениях”. Таким образом, заключали авторы меморандума, “общее мнение — что Советы довольно беспомощны в этой сфере”{434}.

В 1983 году в докладе национальной разведки утверждалось, что низколетящие крылатые ракеты и передовые бомбардировщики США “в состоянии обесценить миллиарды рублей советских инвестиций”, вложенные в ПВО, — они могут попросту пролетать ниже поля зрения радара{435}. В марте 1984 года ежегодный анализ советских вооруженных сил, подготовленный ЦРУ, перечислял трудности, которые испытывает Москва в плане совершенствования противовоздушной обороны, в том числе при попытках разработать улучшенные “линии связи” между новыми советскими реактивными истребителями, РЛС, ракетами класса “земля — воздух” и самолетами дальнего радиолокационного обнаружения{436}.

Выводы всех этих отчетов отчасти основывались на многих тысячах секретных документов, предоставленных ЦРУ Толкачевым.

К 1985 году ЦРУ имело точное представление о советском потенциале в области бортовых РЛС. В докладе 1985 года говорилось о пяти главных сферах, где советские власти предпринимают какие-то действия, “чтобы укрепить свой потенциал ПВО”. О каждом из этих направлений, включая самолеты дальнего радиолокационного наблюдения и систему обнаружения целей в нижней полусфере, стало известно благодаря фотосъемке и заметкам Толкачева{437}.

Помимо учета в аналитической работе, материалы Толкачева прямо использовались в программах военных исследований и разработок США. Часто его информация оказывалась особенно ценной для технических “вундеркиндов”, которые проектировали черные ящики и другие передовые устройства для противостояния советским радарам и бортовой электронике. Среди этих проектов был передатчик помех для РЛС. В конце 1970-х ВМФ и ВВС США совместно разрабатывали глушитель для новейших самолетов-истребителей. Проект был на ранней стадии, когда Толкачев доложил о советских разработках в области импульсно-допплеровских РЛС. Многие годы советские инженеры отставали от Запада в работе над этой технологией, которая позволяет радару фактически смотреть вниз на очень высокой скорости и различать движущуюся цель на фоне поверхности земли. В первоначальном проекте американского глушителя для радаров не было возможности противодействовать импульсно-допплеровским РЛС. После анализа, проведенного научным советом министерства обороны США в 1980 году, передатчик помех решили модифицировать и включить луч, который будет вводить в замешательство импульсно-допплеровские РЛС вроде “Заслона”. Эти изменения были внесены как раз тогда, когда Толкачев предоставлял свою информацию о советских радарах. Бортовая станция помех для системы самозащиты была многообещающим проектом. Предполагалось, что она сможет внушить радару противника, что самолет на самом деле находится в другом месте. Это стало бы важным преимуществом, если бы холодная война когда-нибудь превратилась в “горячую”{438}.

Толкачев передал Соединенным Штатам комплект совершенно секретных документов о радарах, устанавливаемых на советских истребителях и перехватчиках, в том числе на истребителе МиГ-23, высотном перехватчике МиГ-25, перехватчике МиГ-31 и многоцелевых истребителях МиГ-29 и Су-27. В частности, Толкачев “сдал” ЦРУ несколько версий радаров “Сапфир” и “Заслон”. Толкачев также вынес секретные данные по ракетам класса “земля — воздух” и по конфиденциальному проекту “Штора”, технологии которого должны были скрывать такие ракеты от РЛС самолета-цели.

Еще один неожиданный прорыв — Толкачев одним из первых предупредил Соединенные Штаты, что Советский Союз приступает к разработке передовой системы дальнего радиолокационного обнаружения и управления (ДРЛОиУ, или АВАКС), то есть летающей РЛС. Когда Толкачев указал на это, спутники-шпионы позволили подтвердить его информацию. 20-тонный радар под кодовым названием “Шмель” должны были перевозить модифицированные военно-транспортные самолеты Ил-76 с куполом для РЛС. Этот комплекс не так уж отличался от продвинутой американской системы E-3 Sentry, основанной на модифицированном “Боинге-707” и уже введенной в действие. Новая система АВАКС имела критически важное значение для советских программ, направленных на устранение пробелов в обнаружении целей на низкой высоте и на фоне земли. Воздушная РЛС позволила бы значительно эффективнее выявлять такие угрозы и передавать данные и указания летчикам{439}. Документы Толкачева показывали, что для “Шмеля” планировалась возможность обнаружения целей в нижней полусфере. Радар мог бы одновременно отслеживать 50 или более целей, движущихся над землей{440}.

Советская противовоздушная оборона складывалась из тысяч отдельных единиц. В нее входили: 1250 наземных РЛС, около 25 процентов которых поддерживали наземные центры управления, направлявшие пилотов к целям; около 1000 комплексов класса “земля — воздух” и 12 800 зенитных ракетных установок; 3250 истребителей, способных выходить на перехват воздушных целей примерно с 90 аэродромов{441}. Чтобы эти системы могли действовать эффективно, их следовало увязать в единое целое — и они при этом должны были нормально работать. Советский Союз с его твердой установкой на централизацию прежде полагался на перехват с наведением с земли, то есть диспетчеры наземных станций РЛС должны были давать указания истребителям и перехватчикам — куда лететь, когда стрелять. Советские пилоты имели мало самостоятельности, система работала медленно и неуклюже. Большинство диспетчеров наземных радаров не видели ничего за пределами покрытия своей станции. Модернизированная система дальнего радиолокационного обнаружения могла многое изменить. Благодаря Толкачеву Соединенные Штаты смогли пронаблюдать за тем, как развивается советская АВАКС. В докладной записке ЦРУ 1981 года говорилось, что эта технология “все еще на стадии ранних полевых испытаний”, но что радару удалось “обнаружить цели на высоте до 300 метров”. Это помогло бы СССР закрыть пробел в области низколетящих целей, хотя и не полностью. Планировалось, что бомбардировщики США будут летать еще ниже, на высоте 250 метров или даже ниже, а крылатые ракеты могли проскользнуть всего в 15 метрах над землей. Более того, в СССР знали и опасались, что, поскольку крылатые ракеты относительно недороги, Соединенные Штаты смогут выпускать их целыми стаями, и они будут достигать целей незамеченными{442}. В сентябре 1981 года был подготовлен секретный 23-страничный доклад военной разведки США о состоянии советской АВАКС. Доклад должен был помочь сформулировать контрмеры по борьбе с советской авиацией. В нем отмечалось, что в покрытии советской АВАКС останутся пробелы — в которые могут просочиться западные самолеты, — и что у Москвы по-прежнему серьезные трудности с обнаружением крылатых ракет и будущих американских “стелс”-бомбардировщиков{443}.

Документы Толкачева также показали, что на истребителе МиГ-31, оснащенном РЛС “Заслон”, предусмотрена линия связи “воздух — воздух”, которая позволит ему действовать как мини-АВАКС и делиться информацией РЛС с другими истребителями. Прежде попытки США вскрыть и “прочесть” такую линию связи не закончились бы практически ничем. Но теперь, когда в документах Толкачева рассказывалось, что означает каждый бит информации, возможность взлома стала реальной. Это был невероятный прорыв. Соединенные Штаты могли перехватывать сигналы с советских самолетов АВАКС, обнаруживать и обманывать летчиков, которые на эти данные опирались{444}.

Соединенные Штаты могли читать переписку противника — в реальном времени.

Этому проекту любезно посвятили свое время и усилия два сотрудника ЦРУ в отставке, у каждого из них за плечами десятки лет тайных операций. Бертон Гербер, работавший как начальником московской резидентуры, так и главой “советского” отдела ЦРУ, с одобрения управления потратил многие часы на изучение исходных телеграмм и на получение разрешений для передачи их мне. Он поделился бесценными соображениями и деталями, помогающими понять контекст истории Толкачева. Барри Ройден, написавший внутреннюю монографию ЦРУ об этой операции в 1990-е годы, с энтузиазмом поддержал замысел моей книги и стал источником множества сведений. Оба они помогли мне разобраться с процессом рассекречивания документов и пролить свет на мир шпионажа.

Я хочу выразить особую благодарность Рону, который был главой отдела ЦРУ по Центральной Европе в тот момент, когда этот проект только начинался. Он оказал мне неоценимую помощь в рассекречивании оперативных документов. Он по-прежнему работает в секретной службе, поэтому сказать о нем больше я ничего не могу. Мне также очень помогли воспоминания Сандры Граймс, Томаса Милза, Роберта Морриса, Джеймса Олсона, Марти Питерсон, Уильяма Планкерта, Дэвида Ролфа, Майкла Селлерса, Хэвиленда Смита, Роберта Уоллеса, Дэвида Фордена, Роберта Фултона и Гарднера “Гаса” Хэтэуэя. Кэтрин Гилшер любезно поделилась воспоминаниями о жизни Джона и их прошлом. Карин Хэтэуэй столь же любезно помогла с воспоминаниями Гаса. Джон Эрман стал для меня важным каналом связи с управлением. Я также благодарю нескольких сотрудников разведки в отставке, которые согласились поделиться своими знаниями и воспоминаниями, но просили не называть их имен.

В Москве мне помогала Анна Мастерова, которая профессионально просматривала архивные материалы, брала интервью и делала переводы. Я также благодарен Ирине Островской из Международного общества “Мемориал” за архивные сведения о репрессированных членах семьи Кузьмина. Володя Александров и Сергей Беляков, как всегда, самоотверженно помогали мне на каждом шагу. Маша Липман в течение двух десятков лет оказывала мне бесценную помощь, делясь своими знаниями и пониманием России, она также вдумчиво и подробно прокомментировала черновой вариант рукописи.

Мэриэнн Уоррик расшифровывала интервью и занималась исследовательской работой, и я благодарен ей за точность и ее неустанный труд. Карисса Форд и Джули Тейт также помогли мне с исследованиями.

В Washington Post мне повезло оказаться в золотую пору ее журналистики, принципы которой заложили Дон Грэм и Кэтрин Грэм, и я благодарен ответственным редакторам Бенджамину Брэдли и Леонарду Дауни за возможность внести в нее свой вклад. Я особенно благодарен за многолетнюю поддержку и советы Филипу Беннету, моему коллеге и другу, вместе с которым мы провели немало прекрасных лет в редакции и который высказал важные критические замечания по поводу моей рукописи. Роберт Кайзер послужил для меня образцом и наставником, а Джоби Уоррик — дорогим другом и советчиком. Майкл Бирнбаум и Питер Финн, талантливые шефы московского бюро, с готовностью оказывали всяческое содействие и помогали мне.

Я в долгу у Кита Мелтона, который поделился изображениями из своей коллекции, и у Кэти Кранц Фиерамоска за разрешение воспроизвести портрет Адольфа Толкачева ее кисти. Я хочу поблагодарить Дика Комбса, Джека Мэтлока и Джеймса Шумейкера за воспоминания о пожаре в московском посольстве 1977 года. За информацию о радарах и ПВО я благодарен Робину Ли, Ларри Питсу, Дэвиду Кеннету Эллису и Уильяму Эндрюсу. Я также получил ценные советы и помощь от Роберта Берлса, Бенджамина Уайзера, Фрица Эрмарта, Чарльза Батталья, Джерролда Шектера, Роберта Монро, Питера Эрнеста, Джорджа Литтла, Луиса Денеса, Мэтью Эйда, Джошуа Поллака и Джейсона Салтун-Эбина. Кэти Кокс из Управления исторических исследований ВВС на базе ВВС “Максвелл” отвечала на мои запросы профессионально и быстро. Я благодарен за доступ к коллекциям Архива национальной безопасности в Вашингтоне, Национального архива в Колледж-парке (штат Мэриленд), Программы устной истории в Военно-морском институте США в Аннаполисе (штат Мэриленд), Президентской библиотеки Рональда Рейгана в Сими-Вэлли в Калифорнии и Российского государственного архива экономики в Москве.

Гленн Франкел был моим наставником в писательском деле на протяжении многих лет, и теперь он также сделал проницательные и ценные замечания по поводу моей рукописи. Я также благодарен Светлане Савранской за ее комментарии к черновому варианту и за полезные советы о том, как вытаскивать секреты холодной войны из архивов мира.

Во второй раз за десять лет вдумчивая и терпеливая редакторская работа Крис Пуополо направляла меня по пути от туманной концепции и коробки с разрозненными документами к законченному повествованию, и я глубоко это ценю. Мои благодарности и Биллу Томасу, который поверил, что эта книга будет достойна издательства Doubleday. Я благодарю Дэниела Мейера за то, что он помогал выдерживать рабочий график проекта. Я благодарен и Эстер Ньюберг за то, что она такой замечательный агент. Ее первый телефонный звонок мне, полный энтузиазма, после прочтения чернового варианта был из тех мгновений, которыми хочется наслаждаться бесконечно.

Моя глубочайшая благодарность — моей жене Кэрол, которая с любовью руководила нашей домашней московской резидентурой вместе с нашими сыновьями, Дэниелом и Бенджамином, когда я был корреспондентом Washington Post в конце 1990-х. Она давала мне советы и делилась своими соображениями на всех этапах этого проекта. А еще важнее — стойко выносила беспорядок и непредсказуемые повороты, которые сопутствуют жизни журналиста, но никогда не теряла убеждения, что исследование мира — это стоящее путешествие. Сколько я нас помню, к двери нашего холодильника всегда был приклеен листочек бумаги с афоризмом св. Августина: “Мир — это книга, и те, кто не путешествует, читают лишь одну ее страницу”. С надежной поддержкой и участием Кэрол мир снова стал книгой.

ДЭВИД Э. ХОФФМАН — журналист, ответственный редактор газеты Washington Post, где ранее работал редактором иностранного отдела, шефом московского бюро и специальным корреспондентом в Белом доме. Автор книг “Олигархи: богатство и власть в новой России” (2002) и “Мертвая рука: неизвестная история холодной войны и ее опасное наследие” (2009, Пулитцеровская премия в 2010 году).