Пустырь был недалеко, почти сразу за обсаженной кряжистыми тополями дорогой, которая дугой обегала краснокирпичное здание школы. Этот день, который перевернул всю его дальнейшую жизнь, состоял будто из клочков. Во всяком случае, потом Владику в память запали только отдельные фрагменты, но самые яркие, без которых было бы трудно объяснить все. Эта драка запомнилась даже не тем, что как-то отличалась от других, похожих, которых в жизни казанского мальчишки было навалом, а скорее всего тем, что без этого жестокого и кровавого побоища не случилось бы ничего, что случилось в дальнейшем…

На пустыре было холодно, ветрено. По небу гнало тучи, они быстро и низко проносились над землей. Всей же толпе маленьких зверенышей, следящих за дракой, было жарко. Жарко было и обоим дерущимся. Они уже устали, тяжело сопели, размахивая кулаками и нанося друг другу неверные удары. Долговязый Крокодил все недоумевал, почему этот недомерок Влад Смуров никак не желает сдаваться. И еще его не отпускала мысль, что же все-таки кроется в ледяном взгляде пацаненка…

Крокодил бросился вперед, левой рукой схватил Влада за ворот рубашки, а правой остервенело стал бить в лицо. Но неожиданно острая боль пронзила кисть: невысокий противник по-бычьи нагнул голову и очередной удар Крокодила пришелся ему прямо в лобную кость. Взвыв от боли и судорожно тряся рукой в воздухе, словно желая остудить ее, Крокодил отскочил в сторону, но пацан не желал передышки. Он бросился за ним и с размаху въехал все так же нагнутой головой Крокодилу в живот. Детдомовец поймал его за шею левой рукой, а правой стал снизу бить в лицо. Но вновь взвыл, когда противник ударил его носком ботинка между ног. Он отбросил от себя Влада и в остервенении попытался достать его ногой. Удар не получился, потому что в последний момент Крокодил поймал взгляд врага. Если сам он почти не помнил себя от ярости, то взгляд холодных немигающих глаз, в которых он не уловил ни малейшего волнения, неожиданно потряс детдомовца. Это было неправильно — не мог салага-школьник драться с ним и не испытывать хотя бы страха или радости от того, что так долго держится и не сдается. Лицо Влада Смурова было все в крови, но он сохранял полное, ужасающее спокойствие, и от этого вожаку детдомовской кодлы было не по себе.

Вдруг Крокодил поскользнулся и упал, ударившись затылком о камень. Взвыв от боли, он торопливо вскочил на ноги, подхватив валявшийся на земле обрезок стального прута.

— Убью, сссука! — захрипел он.

И тут-то, приготовившись тяжелым стальным прутом окончательно поставить точку в этой долгой битве, Крокодил внезапно понял, что же так тревожило его все это время: теперь серо-зеленые глаза противника вдруг засверкали затаенной безжалостной жестокостью, что таилась под пеленой холодного спокойствия. И этот блеск не оставлял места надежде на благоприятный исход драки для здоровяка Крокодила. У него уже не было сил. Он размахнулся и попытался нанести Смурову удар по голове. В этот момент он не думал о последствиях, он вообще ни о чем не думал, а лишь желал погасить неумолимый холодный блеск глаз своего врага.

Он не попал: Владик нырнул вниз и увернулся от со свистом опустившегося прута. Крокодил, размахнувшись снова, попытался достать ноги противника, но и это не удалось: Влад успел подпрыгнуть. А когда все-таки прут попал ему по ребрам, он только стиснул зубы и не издал ни звука, и только по его вмиг расширившимся серо-зеленым зрачкам можно было понять, какую он терпит боль.

Сам Влад мог потом только гадать, отчего у Крокодила опустились руки и он только пытался отмахиваться этим прутом от его кулаков, а потом и вовсе выпустил свое оружие из пальцев и обеими руками беспомощно прикрывал лицо, которое под ударами Влада превращалось в кровавое месиво…

А начиналось все не так уж славно. Он снова стал вспоминать, как все начиналось сегодня… После неприятного разговора с Антониной Сергеевной стали подтягиваться ребята. Последним появился Серега Фролов, еще прихрамывающий после позавчерашней драки с детдомовскими. Прикурил от его папиросы.

— Ну и ветрюган! — проворчал он и оглядел ватагу школьников. — Влад, может, все-таки отменим? Ну ясно же, что они нам накостыляют. У них вон какие бугаи, один Крокодил чего стоит, а у нас только вон Митька Хрящ здоровый боров, а остальные — тоща! Может, не пойдем?

Серега встретил взгляд Смурова и чуть вздрогнул: эти глядевшие исподлобья серо-зеленые глаза всегда вызывали у него странное ощущение тревоги. Серега счел за лучшее не спорить с Владом и обреченно махнул рукой:

— Ладно, драться так драться. Пошли!

Когда школьники пришли на пустырь, детдомовцы были уже все в сборе. Сначала кто-то предложил идти стенка на стенку, но Влад это предложение отверг. Детдомовцы в общем были и впрямь покрепче да позлее, чем их школьная команда, и, кроме себя самого, он мог положиться разве что на Сережку Фролова и Руслана Фазайдулина. Поэтому он и вызвал вожака детдомовцев по кличке Крокодил драться один на один.

Крокодил, высокий жилистый парень, с длинным, как утюг, лицом и торчащими вперед передними зубами (за что и получил свой кликан), смерил взглядом Владислава Смурова — и успокоился. А хрен ли его бояться: этот пацан на полголовы ниже, да и на вид похлипче. Вот только взгляд у него что-то больно дерзкий — Крокодил глянул в серо-голубые озерца и даже поежился. Взгляд был холодный, ледяной, и в нем было еще что-то угрожающее, но непонятное, так что Крокодилу стало не по себе, и он отвел глаза.

Хорохорился Крокодил не напрасно: Влад драться не умел, а тот набор где-то подсмотренных и по случаю примененных приемчиков помогал мало. Но это сейчас было и не важно. Потому что впервые в жизни Владик Смуров вдруг ясно осознал жестокий итог этой драки. И потом, много лет спустя, он четко усвоил, что в любой драке исход будет всегда один: твоя жизнь или жизнь противника. И даже если все кончалось иначе, без подобной установки проигрыш был заведомо обеспечен. Это — закон! И Владик понимал это — поэтому он и победил сегодня куда более сильного противника…

Он брел домой, низко опустив голову, чтобы прохожие не видели расцвеченное багрово-синими фингалами лицо, и душа его ликовала. Ну как же, «недомерок» Владька Смуров уделал самого Крокодила, вожака детдомовских! Было от чего ликовать. Вот только мамаша опять устроит взбучку за порванные и уже нс раз заплатанные штаны… И тут он вспомнил о сегодняшней пятерке по английскому. Очередная пятерка по сочинению. Ну, хоть эта пятерка будет для матери сегодня радостью… Чем-чем, а хорошими отметками он мог порадовать ее. Даже в школе ему многое прощали именно по причине его успехов в учебе. Ему вспомнилась короткая перепалка с завучем Антониной Сергеевной, как раз перед тем, как пошли на пустырь драться с детдомовскими… Выйдя после уроков на крыльцо школы, Влад закурил «беломорину». Когда отбросил горелую спичку, тут откуда ни возьмись завуч. Антонина Сергеевна покачала головой:

— Как тебе не стыдно, Смуров! Ну зачем ты куришь? Себе легкие портишь и младшим плохой пример показываешь.

— Мои легкие, что хочу, то и делаю, — отрезал он.

— Все дерзишь, — вздохнула Антонина Сергеевна. — Ну что с тобой делать? Снова мать вызывать в школу?

— Да ради бога…

— То-то и оно. Мать и так с тобой извелась, а тебе все равно. Вон на прошлой неделе опять в милицию попал. Смотри — доиграешься! Пора тебе, Смуров, взяться за ум. Ведь у тебя неплохие способности! По математике ты один из лучших в районе, сочинения пишешь — зачитаешься и английский лучше всех в классе знаешь… Ведь ты мог бы учиться на одни пятерки. Потом в институт поступил бы… А так, что тебя ждет? ПТУ в лучшем случае… И тюрьма — в худшем!

Что правда, то правда, учеба ему давалась легко. Только поэтому Владик и пошел в девятый класс. Мать слезно просила его закончить десятилетку. В душе надеялась, что сын поступит в институт, будет инженером, уважаемым человеком. Не то что отец, царство ему небесное, не то что дед… Но что-то никак не манила Владика Смурова эта мамашина мечта. Инженер? Сто двадцать в месяц? Каждый день на каком-нибудь заводишке с девяти до шести? И так тридцать или сорок лет дудеть до пенсии? Да на хрен это надо? Нет, уж лучше быть как дед или папаша — вот у них была житуха зашибись!

Верно сказала Антонина — лучше него никто английский не знает. А еще он втихаря от всех пробовал по самоучителю овладеть немецким — и получалось! Этот талант к языку ему в наследство от папаши достался. Мать говорила, что его отец знал три, а то и четыре европейских языка — это помогало ему разводить фраеров в поездах да в курортных гостиницах. А математические способности — от деда, материна отца. Кстати, мать частенько говорила, что Влад на него страшно похож — глубоко посаженные серо-зеленые глаза, крупные черты лица, ну просто вылитый Родион Щербатов в молодости!

…Раиса Родионовна Щербатова родилась в начале тридцатых в колонии строгого режима, где ее отец, тогда уже мужчина в летах, тянул очередной срок за ограбление ленинградской сберкассы и сошелся с тамошней повари-хой-поселянкой. Смолоду он был виртуозным вором-медвежатником и на своем долгом веку вскрыл не один банковский сейф, прославившись редким талантом еще в царской России. Освободившись уже после Отечественной войны по амнистии, он решил завязать с воровским ремеслом по причине сильно пошатнувшегося здоровья. Не имея других детей, он обожал дочь и даже намеревался ей передать тайны своего редкого искусства. Да не успел — умер от туберкулеза, и осиротевшая Рая осталась одна-одинешенька. Пришлось ей бросить школу и зарабатывать на хлеб насущный. Красивые глаза девушки привлекали внимание многих мужчин, а исключительно живой ум и юмор покорили не одно сердце. Соблазнитель же ее (или, как она сама утверждала, — муж) был весьма умелым картежником, а в юности считался довольно успешным карманником. Хоть они так и не расписались, вскоре родившегося мальчонку Раисин сожитель признал сыном. Несколько лет они вдвоем скитались по Советскому Союзу, нигде надолго не останавливаясь. Потому как местом работы Евгения Афанасьевича Смурова были преимущественно поезда дальнего следования и теплоходные пассажирские маршруты. Он был карточный игрок, шулер и мошенник, а кроме того, виртуозный карманник и квартирный вор. Идиллия, однако, продолжалась недолго. Однажды в гостинице, а дело было в Казани летом пятьдесят восьмого, его нашли с ножом в сердце; отправившись раздеть местных лохов, наткнулся гастролер на соперников, решивших жестоко наказать залетного…

После всего случившегося Раиса Щербатова оказалась без каких-либо средств одна в чужом городе с месячным младенцем на руках. Отец не оставил дочке никакого наследства, а других родственников у нее не обнаружилось — вот и пришлось осесть в заштатной чужой Казани. Образования у нее было только неполных восемь классов, поэтому приличную должность найти никак не удавалось. Работала кем попало — от секретарши в проектном институте до уборщицы в банке. А потом в этом самом банке удалось ей заполучить место помощника кассира. Вот с этого и пошли все беды…

В ее обязанности входил расчет зарплаты для городских больниц и поликлиник. Но не прошло и месяца, как нагрянула комиссия и обнаружила крупную недостачу. Был суд.

Так как все понимали, что неопытную работницу подставили, чтобы переложить на нее чье-то воровство, приговор вынесли ей гуманный: посадить не посадили, но присудили ей возместить недостачу. Возместить недостачу в шесть тысяч рубликов! И вычитали из каждой зарплаты половину — так что на еду и квартплату едва хватало.

Словом, с младенчества Владик Смуров только и помнил что вечную голодуху, да печальные глаза матери, да пустую, почти без мебели комнатенку в коммуналке. Одна отрада была — ее рассказы об отце да о деде, знаменитом медвежатнике, который прославился в обеих российских столицах еще до революции тем, что мог вскрыть любой бронированный сейф с такой же легкостью, с какой ребенок щелкает орехи. Вечерами, особенно когда самой было нечего есть (хорошо сын был как-то накормлен), мать увлекалась своими диковинными рассказами, мешая быль и фантазии, об удивительной — жаль, коротенькой — жизни с Женькой Смуровым. Больше всею Владик любил слушать, как они ездили на поездах-экспрессах, плавали на больших кораблях по Черному морю… Тогда, казалось, растворялась убогая пустота их комнатушки — колченогий стол, две продавленные кровати, двустворчатый шкаф с посеревшим от времени зеркалом да черная тарелка радиоточки у двери.

Нет, думал рано повзрослевший Владик, инженерская судьбина за сто двадцать в месяц — это не про него, этого ему и задарма не надо! Уж коли он и впрямь такой башковитый, как учителя говорят, так, может, чего в его жизни и получше сложится. Как у отца, царство ему небесное, а то и как у деда-медвежатника. Вот кто вольно жил на белом свете! А то, что оба по тюрьмам да лагерям мыкались, о чем мать вспоминать как раз не любила, так что с того! Кто ж не сидел! У них во дворе он нередко слушал болтовню бывалых мужиков — а среди них отсидевших было немало, чуть не каждый второй, — и по их рассказам выходило, что за решеткой-то справедливости больше, чем в простой советской действительности, что лучшие люди — зэки, да не все подряд, а законные воры — особая каста прошедших огонь и воду людей, которые ни перед кем не гнут шею и не горбатятся за кусок хлеба, а берут от жизни что хотят. И ничего не боятся — лишь уважают свой, воровской, справедливый закон…

Слушая эти россказни, Владик мысленно соглашался. Вот таким же хотел он стать — уважаемым, сильным! Такую тайную мечту он лелеял в своей юной душе. Но чтобы стать такой вольной птицей, надо было обладать силой кулака и уважением среди своих друганов.

Вот за этот авторитет он и пошел сегодня на пустырь меряться силой с детдомовскими пацанами, которые на прошлой неделе бросили вызов «школьным салагам», избив до полусмерти на том самом пустыре его лучшего школьного друга Серегу Фролова. Нет, они не салаги, и уж он, Влад Смуров, точно не салага — сегодня он это доказал сполна!

И эта победа окрылила его, вселив уверенность в своей силе. И даже больше того — уверенность в своей удачливости. А иначе — если бы не эта победа над Крокодилом — он ни за что не рискнул через два дня налететь на гастроном, с чего так круто изменилась вся его жизнь.

Он давно наметил этот большой гастроном. Магазин в центре города, на бойкой улице, далеко от дома. Удачное место. Если налететь и по-быстрому грабануть кассу, — а потом сделать ноги, смешавшись с прохожими и юркнув в подворотню поликлиники, а там через детский садик рвануть на улицу Советскую, и снова в подворотню — все получится. Он с Фроловым и Фазайдулиным уже раз пять наведывались в гастроном и изучали все ходы-выходы. Только сейчас Владу пришла в голову мысль, что в этом магазине их уже несколько раз видели втроем. И сегодня светиться не хотелось. Фролов и Фазайдулин согласились с ним, что разумнее встретиться перед самым закрытием магазина, минут за десять…

Пошлявшись после школы по городу, Владислав пошел туда пораньше. Он решил все-таки зайти в магазин, мысленно провести последнюю репетицию. Было часов пять. Улица перед гастрономом была пустынна, еще не высыпал с соседней фабрики и из близлежащих контор народ, еще парились люди на работе. Сейчас, крепко сжимая в левой руке старенькую спортивную сумку, заменявшую ему портфель, он шагал по улице в каком-то забытьи. Одет он был как всегда плоховатенько, но, стараниями матери, в чистое. На выглаженных штанах виднелась заплата, искусно замаскированная матерью в складках ткани и постороннему взгляду в глаза не бросавшаяся…

Влад вспомнил об этой заплате на чертовых штанах, и его захлестнуло чувство озлобленного стыда. Спроси у него кто-нибудь в эту минуту, с чего это он, ученик девятого класса Смуров Владислав, решил ограбить гастроном, он бы просто ответил: осточертела их убогая комнатушка в коммуналке на окраине, эта вечная житуха впроголодь, эти стираные-перестираные рубашки все в дырах и эти проклятые штаны — других у него давно уже не было. Отчего на рискованное дело решился — да, елки-палки, из-за всего этого плюс из-за этих чертовых штанов…

А кроме того, столько злобного презрения и ненависти накопилось уже в душе его, что последнее время он не стеснялся своего вида. Тем более что в школе все знали о том, как они с матерью тяжело, чуть не впроголодь живут.

С замирающим сердцем подошел он к ступеням крыльца магазина. Правда, если бы кто из случайных прохожих взглянул на Владислава, никто бы не подумал, что подросток что-то замышляет. Зайдя в дверь, он ступил на кафельные плиты просторного торгового зала. Покупателей было немного, очереди толпились у прилавков и возле двух касс, расположенных в своих кабинках в разных концах зала. Одна касса стояла прямо около входа. Именно здесь он всегда выбивал чек, и именно здесь, заглядевшись как-то на то, как лениво взлетают пухлые руки тетки-кассирши над кнопками кассового аппарата и над выдвижным ящичком с деньгами, он вдруг надумал это дело…

Кабинка была ровно такого размера, чтобы вместить стол с кассовым аппаратом, дородную кассиршу и стул, на котором она сидела. Снизу кабинка была сбита из крашеной фанеры, а выше фанеру сменяло толстое стекло с окошечком. Слева находилась дверь, всегда незапертая и чуть приоткрытая. Владик неторопливо бродил по залу, разглядывая стеклянные витрины, а сам просчитывал в уме все детали предстоящего дела… Он остановился у колбасного прилавка и стал рассматривать то, что было разложено за стеклом, читая ценники: колбаса «Докторская» — 2-30, колбаса «Любительская» — 2-90, колбаса «Чайная» — 1-80. Он поймал себя на мысли, что, если все пройдет гладко, он купит — не здесь, конечно, а в другом магазине, подальше от этого, — пару килограмм «Докторской». Обычно они с матерью ели самую дешевую, «Чайную», но теперь с этим покончено — хватит, наелся! Теперь все будет по-другому! И Владик ощутил в душе прилив озлобленного восторга, смешанного с дерзким азартом. Все должно получиться!

Влад выскользнул из гастронома, час-полтора послонялся по улицам и в назначенное время — без пятнадцати семь — вернулся и встал у дверей магазина ждать сообщников, чувствуя, что с каждой минутой волнение возрастает все сильнее и сильнее.

Подвалили Фролов с Фазайдулиным. Как и договаривались, Серега принес три картонные маски деда мороза. Времени оставалось считанные минуты, скоро уборщица должна была приковылять ко входу, чтобы выпустить последних покупателей и закрыть дверь на засов.

Вошли. Народу было, как обычно перед закрытием, не много. На всякий случай, чтобы оценить обстановку, разбрелись по залу. На какое-то мгновение, на долю секунды, в душу закралось сомнение: а может, не стоит, может, пока не поздно, отступить, бросить эту затею? «Да о чем это я, дурак проклятый!» — мысленно выругал Влад себя и подал условный сигнал друзьям, и те решительно направились к кассе, на ходу доставая маски деда мороза. Сам он тоже напялил на себя дурацкую маскарадную маску. Возле кабинки в этот момент никого не было. Дородная кассирша пересчитывала дневную выручку.

Она равнодушно оторвала взгляд от пачки денег в правой руке и вдруг замерла, увидев перед собой трех дедов морозов. Фролов и Фазайдулин встали у кабинки так, чтобы загородить собой кассу, а Владислав открыл пошире дверь, юркнул внутрь и прижал к мягкому боку кассирши длинный нож. Касса была приоткрыта. Он вспомнил потом, что ничуть не волновался в тот момент. Кассирша все еще находилась в ступоре, пока он быстро-быстро выуживал из ячеек ящичка аккуратно сложенные купюры разного достоинства и засовывал в сумку. Под конец он вырвал зажатые в руке кассирши десятирублевки и повернулся, чтобы уйти, но в этот миг кассирша очнулась. Первый испуг прошел, и, когда она поняла, что грабят ее мальчишки, она завопила так истошно, что, казалось, весь город вздрогнул от ее вопля.

Из дверей подсобного помещения напротив тут же выбежали два милиционера, непонятно как там оказавшиеся. Выругавшись про себя от такой незадачи, Владислав заметил, что один из них, плотный пузатый хмырь с плешивой головой, что-то дожевывал. Не снимая масок, все трое кинулись к двери, у которой замерла перепуганная уборщица. Дверь уже была закрыта на задвижку, и Владик понял, что убежать они не успеют. Он сразу успокоился, паники как не бывало. Быстро сунув Сереге сумку с деньгами, он повернулся в сторону подбегавших милиционеров.

У плешивого губы все были в каком-то жире, видать, что-то жирненькое жрал он там, в подсобке, и этот жирногубый милиционер был первый, кого Влад ударил прямо в лоснящиеся жиром губы, потом в нос… Плешивый коротко вскрикнул, поперхнулся чем-то, что сейчас продолжал жевать — наверное, куском буженины, или корейки, или другим дефицитным деликатесом, никогда не появлявшимся на прилавках. Вторым прицельным ударом Владик раскровенил ему сальную губу, а потом кинулся под ноги другому, высокому и худому, который тут же растянулся во весь свой длинный рост на истертых кафельных плитах перед кассовой кабинкой с орущей в ней пухлорукой кассиршей…

Оглянувшись, Влад увидел, что Фролов с Фазайдулиным пытаются оттащить от закрытой двери уборщицу. Та молча цеплялась за дверь, не желая выпускать грабителей. Оставшиеся в магазине последние покупатели ошеломленно жались к прилавкам. Никто из них и не пытался помочь ни милиционерам, ни уборщице.

Жующий легавый наконец проглотил застрявший у него в горле кусок и цепко ухватил Владика за ворот рубашки. Второй рукой он сорвал маску с лица юного грабителя. А Владик, пользуясь тем, что милиционер был выше, змеей закрутился на месте, ринулся в сторону — раздался треск рвущейся материи, воротник остался в кулаке миль-тона, мальчик кинулся в подсобку, думая выбраться на улицу через служебный выход. Он юркнул в темную кишку коридора, помчался вперед, на дуновение свежего воздуха и уже добежал до закрытой двери с табличкой «ВЫХОД», как вдруг дверь распахнулась и врезала ему прямо по лбу. В дверной проем полезли испитые хари грузчиков. «Куда, паскуда, бежишь?» — рявкнул один из них — и Владик пулей понесся обратно, в торговый зал, там собираясь в отчаянном порыве броситься в дверь напролом. Но, вбежав в зал, он сразу оказался в цепких объятиях долговязого милиционера. Из подсобки гурьбой вывалились трое грузчиков. Дыша водочным перегаром, они ухватили Влада за руки, но он еще несколько раз сумел ударить ногой милиционера, чем привел его в полное бешенство. Уже не сдерживаясь, тот начал дубасить кулаками пацана по лицу.

Владик еще пытался бить одного, второго, снова первого, потом его били, а когда уже стали скручивать руки, он с облегчением увидел, что входная дверь магазина открыта, друзей простыл след, а значит, все его маневры были не напрасны…

Михаил Юрьевич Сапожков уже десять лет был начальником пензенской колонии для малолетних преступников, так называемой «малолетки». Родился он в семье музыкантов, имел абсолютный слух и все прочие данные стать неплохим пианистом. Но как иной раз водится в жизни, все испортил дурацкий случай — в драке ему сломали два пальца на правой руке, и на музыкальной карьере можно было ставить крест. Мишка сильно горевал по этому поводу, а потом озлобился на весь белый свет и почему-то решил непременно найти своих обидчиков и отомстить им — для чего, недолго думая, после окончания школы, ни с кем не посоветовавшись, поступил в училище Министерства внутренних дел. Так и определилась его карьера. На фронт его не взяли по причине изуродованных пальцев, и он провел всю войну в тылу, во внутренних войсках, конвоировал на пересылках дезертиров и предателей, охранял в лагерях осужденных врагов народа и членов их семей, и сейчас, в 1973 году, пятидесятичетырехлетний подполковник должен был перевоспитывать малолеток — причем, по его убеждению, — любым действенным способом. Михаил Юрьевич презрительно называл проявления сострадания к малолетним преступникам «интеллигентской мягкотелостью» и «мелкобуржуазной сентиментальностью», считая и то и другое примером человеческой глупости. Граничащая с холодной жестокостью озлобленность подполковника Сапожкова, впрочем, имела объяснение в глубоко сидящей в нем обиде на свою судьбу: он давно уже понял, что в юности совершил роковую ошибку, которая стоила ему нормальной человеческой жизни — в каком-нибудь крупном областном центре, на сытной должности, с сисястой блондинкой женой и детишками-отличниками. Теперь, по прошествии четверти века, когда никого из тех пацанов, кто втянул его в ту злополучную драку и кто сломал ему пальцы и судьбу, он так и не нашел, он понимал, что своим скоропалительным поступлением в ментовское училище добровольно посадил себя в зону, откуда теперь сможет выбраться разве что после выхода на пенсию. И мстить ему за свою убогую бобылью судьбину оставалось разве что вверенным ему юным правонарушителям. И он мстил им со всей яростью, на которую была способна его озлобленная душа…

Старшина Игорь Петренко, старший надзиратель, докладывал о прибытии новой партии осужденных. Подполковник Сапожков почти не слушал — знал он все эти петренковские доклады назубок.

— Ну что ж, старшина, прибыли молодые строители коммунизма, — оборвал он его на полуслове, рассеянно листая вчерашний номер «Правды». — Наш долг достойно их обтесать для новой жизни. Кто-нибудь особенный есть среди вновь поступивших?

И старшина рассказал о Владиславе Смурове, пятнадцатилетнем пацане из Казани, осужденном на пять лет за ограбление магазина. С виду вроде тихоня, а как зыркнет на тебя — ну просто настоящий волчонок, охарактеризовал его Петренко. Местный следователь с ним месяц мучился, все хотел из него выбить имена сообщников — их трое было, — да тот молчал, как Зоя Космодемьянская на допросе в гестапо, никого не выдал, всю вину на себя взял. А пока по этапу шел, в вагоне все время бузил, порядок нарушал, свары устраивал, волчонок! Вот с этим придется особо повозиться, осторожно порекомендовал напоследок старший надзиратель.

Сквозь очки в истертой костяной оправе проницательные глаза начальника колонии уставились на рослого старшину.

— Ну разумеется, дорогой мой Петренко, вот сейчас мы отбросим все текущие дела и займемся перевоспитанием нашего юного бунтаря. Мы ведь всего-навсего располагаем контингентом малолетних преступников в пятьсот человек, и они все могут подождать. Не говоря уже о хозяйственных делах колонии, о подготовке к встрече комиссии из министерства, которую обещают к. нам направить со дня на день.

Подполковник помолчал, давая возможность Петренко оценить его саркастическое чувство юмора, но туповатый старшина глядел преданным собачьим взглядом на начальника. Сапожков вздохнул и, отложив газету в сторону, махнул рукой:

— Ладно, Петренко, приведи ко мне этого новичка — познакомимся!

Когда минут через двадцать Смурова ввели к нему в кабинет, он бросил на него лишь один взгляд — и сразу все понял. Крепкий орех, тут сомневаться не приходится! Хлопот с ним не оберешься! Точно так же, как старшина Петренко, подполковник Сапожков был неприятно поражен взглядом… волчонка. Да, Петренко дал точное определение: именно волчонка. Кивком головы приказав сержанту, который привел Смурова, покинуть кабинет, Сапожков стал молча изучать пацаненка. Он предварительно заглянул в дело осужденного, которое сейчас лежало перед ним: Смуров Владислав Евгеньевич… год рождения 1958, отец… вор-рецидивист… убит… мать… судима за растрату… девятый класс казанской средней школы… статья… осужден…

Сапожков вдруг заметил, что пацан отошел к стене и внимательно рассматривает фотографии, сделанные во время последнего ленинского субботника в колонии.

— Кто разрешил сходить с места? — глухо рявкнул Сапожков, не терпевший самоуправства на вверенной ему территории. — Я не давал тебе команды!

Пронзительный колючий взгляд резко впился в подполковничьи глаза, и новичок тихо отрезал — точно нож всадил:

— А ты кто такой, чтобы мне команды отдавать?

Подполковник Сапожков сглотнул слюну, не зная, как отреагировать на такую неслыханную наглость. Он испытывал странное чувство, глядя в серо-зеленые зрачки Смурова, — не то робость, не то любопытство. И это совсем новое ощущение его почему-то забавляло. Ну и взгляд — и впрямь волчонок!

Пацан кивнул на развешенные по стене фотографии.

— Это колония? Здесь мне придется париться три года?

— Да, пока тебе не стукнет восемнадцать, — насмешливо отозвался Сапожков. — Потом тебя переведут досиживать во взрослую колонию. Раньше по уголовке привлекался? По полной сел в первый раз?

Молчание. Смуров продолжал медленно переходить от снимка к снимку. Такое вопиющее нарушение порядка забавляло подполковника все больше.

«Он это делает нарочно, — догадался Сапожков. — Он не отвечает на вопросы не потому, что его так заинтересовали мои фотки, а просто так он хочет дать мне понять, что намерен вести нашу беседу по своему усмотрению. Ну поглядим…»

Подполковник покачал головой. Его перестало все это забавлять, в душе закипела ярость. Но он сдержался.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— На какой из двух? — подал голос осужденный.

— Из двух? — не понял Сапожков.

— Вы спросили, привлекался ли я и первый ли раз сел.

— Ну?

— Нет. Да.

Паренек перешел к другой стене. Двигался он чуть прихрамывая. В следующую секунду подполковника Сапожкова охватило чувство жалости. И это его больше всего удивило.

— Ты чего хромаешь? Подбили? Мне доложили, что ты в вагоне при транспортировке устроил драку.

— Не помню, — впив свой острый дерзкий взгляд в начальника колонии, ответил Смуров. — Там все дрались. Темно было.

…Перед глазами возник «столыпинский» вагон, разделенный на девять купе, четыре из которых занимали солдаты, а в трех, отделенных от прохода сплошной косой решеткой, набили по двадцать человек. И это при том, что два купе были пустыми. В переполненном купе все теснились, как шпроты в банке, и на каждого, кому вздумалось отвоевать себе побольше жизненного пространства, тут же сыпался град кулачных ударов. Будущие зэки, кому не досталось удобных мест на нижних полках, сидели скрючившись на полу или лежали пластом на багажных полках под самым потолком. На средней полке, соединенной в сплошные нары, залегли пятеро самых ушлых — на зависть тем, кто остался внизу. А Смуров оставался как раз внизу. Теснота его не смущала: ему было решительно все равно, что происходит с ним. После вынесения приговора он впал в полнейшую апатию. Он чувствовал себя опустошенным. Если бы вдруг в купе стало просторней, если бы вместо постных рож осужденных подростков перед его глазами вдруг появились мать, школьные друзья, если бы вошли счастливые Фролов и Фазайдулин, которых он отмазал от тюряги, то и тогда, наверное, не нашлось бы для них ни капельки радости — до того вдруг опустело его сердце. Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения вызвало в его душе яростный протест. Словно бы он сам перед собой сдался, признал свое поражение.

Недолго думая, он встал и полез наверх. Обитатели комфортабельной средней полки сначала не поняли, что происходит и что это за самонадеянный нахал, а потом самый сообразительный занес над стриженой головой ладонь и попытался указательным пальцем выдавить ему глаз. Владик перехватил палец и резким движением вправо выгнул его — хрустнул хрящ, затем раздался визгливый вопль. Похоже, он сломал этот палец. Потом он помнил только злобные вопли, озверелый мат и вцепившиеся ему в плечи, лицо и шею руки, чье-то ухо между зубов и чужую кровь во рту, яркую вспышку фонарей, осветивших темный загон и сонных охранников, тяжелые удары прикладом и — холодное купе-карцер для него одного. Это уполовиненное купе с двумя пустыми полками показалось Владу подарком судьбы, и он даже, забыв о страшной, терзающей все тело боли, расхохотался. Эта история лишний раз убедила его в том, что за сносную жизнь надо уметь бороться, не жалея сил и, может быть, самой жизни.

…Подполковник Сапожков посмотрел на иссеченные ссадинами руки мальчишки. Хотя руки безвольно висели вдоль тела, Михаил Юрьевич по опыту знал, что за этой кажущейся вялостью скрывается умение малолетки владеть собой в самой сложной и рискованной ситуации, на которое способны очень немногие взрослые мужчины.

Беседа между начальником колонии и вновь прибывшим заключенным явно не клеилась, но, собственно, разговор между' ними и не мог получиться. Да и не поговорить по душам вызвал Смурова подполковник. Он просто хотел удовлетворить свое любопытство.

Что ж, мнение о новичке он составил. Михаил Юрьевич задал еще несколько вопросов, на которые не получил — да уже и не надеялся получить — ответа, и, вызвав сержанта-конвоира, отпустил осужденного.

Итак, в армии его подопечных появился еще один любопытный экземпляр. Будет новое развлечение: наблюдать за становлением очередного урки, который, может статься, окажется посвирепее других. Подполковник Сапожков не был циником, он просто знал жизнь на зоне. И был уверен, что в той машине исправления преступников, винтиком которой был и «его» лагерь, правонарушитель исправиться уже не мог. Смириться — да, сломаться — скорее всего, забузить — и это вероятно, но уж никак не исправиться. А тем более малолетка. Малолетки самые трудные — по причине своей полной непредсказуемости. Кроме того, Сапожков считал, что к нему в зону попадают не случайные подростки, а уже с четкими криминальными задатками, которые исключали возможность возвращения к нормальной жизни. Самое место таким выродкам — за решеткой, считал Михаил Юрьевич. И чем надежнее нормальные советские граждане будут ограждены от соседства с подобными уродами, тем лучше…

Таков был приговор, вынесенный Смурову подполковником Сапожковым. И с этого самого дня начальник колонии решил лично следить за неукоснительным исполнением этого сурового приговора.

Едва синяя «БМВ» скрылась с места происшествия на Ленинградском шоссе, как левая задняя дверца обстрелянного из гранатомета «лексуса» распахнулась и из нее медленно выполз Чижевский в разодранной на спине рубашке. Осколками стекла ему посекло кожу на лице, так что щеки и лоб были сплошь покрыты кровавой паутинкой ссадин. Он спрыгнул на асфальт и, оглядевшись по сторонам и быстро оценив обстановку, хрипло крикнул в салон:

— Владислав Геннадьевич! Потерпите маленько — сейчас я вас вытащу!

Он попытался было раскачать завалившийся на правый бок тяжелый джип и поставить его на землю, но сразу понял тщетность этой попытки. Тогда, широко расставив руки и прихрамывая, Чижевский бросился наперерез старенькой «Волге» с вздыбленным на капоте оленем. Когда «волжанка» тормознула, он рванул дверцу водителя и не спросил даже, а приказал не терпящим возражений тоном:

— Сейчас развернетесь, и поедем в больницу. Надо раненого доставить в отделение «скорой помощи»!

Водитель «Волги», кудлатый старичок в криво торчащих на носу очках, невозмутимо дернул рычаг ручного тормоза, вылез и поспешил на помощь Чижевскому. Вдвоем они кое-как выволокли из задымленного салона находящегося без сознания Варяга и потащили к «Волге». За раненым по асфальту тянулась двойная кровавая дорожка.

— Смотри-ка, у него ноги все в крови — кажись, открытый перелом обеих голеней, и вона весь бок правый разворочен… — пробурчал старичок и, поправив очки, добавил: — Эть, мать твою, как же это вас угораздило… Все гоняете как угорелые, вот вам и печальный финал…

Чижевский собрался было выматериться, но сдержался. Осторожно поддерживая голову Владислава, он положил его спиной на истертое сотнями пассажиров заднее сиденье.

— Николай Валерьяныч, — глухо прохрипел Варяг, морщась от страшной боли и постанывая сквозь стиснутые зубы. — Что со мной? Я ног не чувствую… Все занемело… Ив боку ломит — дышать не могу… Что же охрана ваша хваленая проморгала, а, Валерьяныч? — Он выгнулся всем телом вверх, громко охнув, и бессильно рухнул на сиденье.

— Теперь с них не спросишь, Владислав Геннадьевич, разве что на том свете ответ будут держать, — с горечью отозвался Чижевский, с усилием подталкивая Варяга поглубже в салон. Старичок забежал с левой стороны и, кряхтя, стал за плечи тянуть раненого на себя, чтобы дать возможность Чижевскому осторожно запихнуть обгоревшие, со свисающими клочьями кожи, окровавленные ноги в салон. — Из «Мухи» по нам впарили… Спасибо в том новеньком «лексусе» кузов был бронированный. И стекла пуленепробиваемые. А то бы мы сейчас с вами тут не беседовали… — Он скосил взгляд на старичка, который уже занял привычное место за рулем. — Уважаемый, давайте поживее! Тут недалеко есть госпиталь Главспецстроя. Туда давай!

Три первые недели в колонии прошли спокойно. За спиной, правда, шипели угрозы, но Сивый его нарочито как бы не замечал. И кумовья-надзиратели на подъеме о ночном не помянули. Но вот в столовой рядом с ним сел Лом, а с другой стороны еще один из той же встречавшей его кодлы. Едва дежурный раздал кашу и разлил по кружкам чай, как Лом совершенно спокойно взял миску Варяга, плюнул в нее и вернул обратно. То же самое проделал и сосед справа, но уже с чаем.

Влад, в ком злость кипела уже давно, тут же вмял свою миску с кашей в рожу Лома. Сосед справа, поняв, что его ожидает, торопливо попытался выбраться из-за стола — но не успел: умытый горячим чаем, он взвыл на всю столовую, привлекая внимание дежурного и надзирателя. Подошел и старшина Петренко, выслушал объяснение обиженного Лома и другого, облитого чаем. Оба заявили, что сами допустили оплошность, но ушлый Петренко все сразу понял и, бросив взгляд на борзого новичка, густо захохотал: очень уж смешно выглядела длинная рожа Лома, разрисованная липкой кашей.

— Новичок останется без завтрака, — вынес он свой приговор и ушел, думая, что теперь этого варяга казанского уж точно заклюют, если только он не догадается выкинуть что-нибудь этакое.

Он догадался.

Время тянулось томительно, тоскливо. Незаметно кончился день. После ужина все разбрелись по зоне: кто играл в футбол, кто сбился в группки покурить. Владик еще с утра сходил к зданию администрации и незаметно набрал в карман песка из огромной кучи. Весь день он тайком следил за Сивым, ожидая, когда тому приспичит пойти в сортир. Пару раз его враг сходил — но не один, а с Ломом и с тем пацаном, которому Варяг ливанул в рожу чай. Они шли, оглядываясь и о чем-то перешептываясь. Влад догадывался, о чем. Замышляли гады что-нибудь на сегодняшнюю ночь. В таких делах важнее, кто успеет первым, — это уж ясно и салагам.

И вот наконец он дождался: Сивый почапал к приземистому одноэтажному домику один. Влад устремился следом. Сивый скрылся за дощатой дверью. Владик ускорил шаг, оглянулся в последний раз — вроде никто не заметил — и шагнул внутрь.

Сортир был простой деревянной коробкой, построенной над отхожей ямой. Сивый стоял над грязным очком с треснутой доской спиной к двери. Он уже достал свой шланг, когда кто-то вошел. Сивый оглянулся, не прерывая своего занятия, и, когда к нему шагнул новенький, он только насмешливо раззявил пасть, думая про себя, что сегодня этому казанскому недомерку будет каюк. Владислав, на ходу вынимая из кармана плотно набитый песком носок, приблизился к Сивому. Тот осклабился:

— Ну что, падаль, будешь нынче кукаре…

Он не докончил: тяжелый снаряд со свистом влип ему в висок — и перед глазами сразу все поплыло. Второй удар пришелся Сивому по глазам — и он вмиг ослеп. Потом хрустнула носовая перегородка и из перебитого носа хлынула кровища. Во второй раз в жизни — впервые это было после драки с Крокодилом — Владислав почувствовал приятное опьянение победой над ненавистным врагом.

Кореши Сивого, видевшие, как новичок заскочил в сортир вслед за их вожаком, из любопытства рванули туда посмотреть, что творит Сивый над казанским. Но, войдя, не сразу сообразили, что происходит: против ожидания вовсе не новичок, а крепыш Сивый торчал по пояс из очка. Все, конечно, кинулись спасать Сивого, отталкивая новичка. Рожа у Сивого была вся перемазана в дерьме, от него воняло, и малолетние обитатели ИТК уже четко знали, что не видать ему звания законного и больше карьеры обиженного ему уже в жизни ничего не светит.

Эту ночь, как и другую, как и еще четыре последующих, Владик Смуров провел в карцере. Это был его первый карцер на зоне и второй в жизни, если считать то холодное купе «столыпинского» вагона. Но далеко не последний…

Пять суток карцера прошли незаметно. Влад даром времени не терял: до изнеможения делал зарядку и по сотне, по тысяче раз в день повторял движения, которым его обучил Увар. Крюк справа, крюк слева, нырок головой вправо, нырок головой влево…

Когда вышел наконец на зону, глаза ослепило от непривычно яркого дневного света, хотя был уж вечер. И сразу побежал к Увару в спортзал.

Тот занимался с Арменом — невысоким, но жилистым и крепким пацаном-армянином. Увидев Владика, Увар не выказал ни малейшего удивления, а только выдохнул:

— Пропустил пять занятий, парень. Надо наверстывать!

Влад натянул рабочие рукавицы и встал в стойку. После того как он пропустил несколько ощутимых ударов по корпусу, Увар недовольно махнул рукой.

— Нет, так не пойдет. Посиди-ка, отдохни! — И обратился к армянину: — Армен, иди сюда. Возьми нож и сделай, как я показывал.

Он вытащил из кармана перочинный нож, открыл его и протянул Армену. Тот обрадованно бросился к Увару, схватил нож так, словно это был кинжал, и приготовился прыгнуть на деревянный столб. Увар, остановив его, еще раз показал: сначала удар левой руки по глазам противнику и сразу ножом в грудь или горло. Армен с энтузиазмом бросился на столб. Увар хмыкнул, отошел в сторону и встал к нему спиной.

— Теперь попробуй на мне. Только давай без пионерского азарта. Представь, что я твой самый лютый враг и, если меня не убьешь, тебя точно замочат. Попытайся меня зарезать. И не бойся, все равно у тебя ни черта не получится.

Армен, у которого от восторга сузились черные блестящие глаза, направил нож острием вперед и замер.

— Учти: если будешь медлить или раздумаешь ударить наверняка, ты — труп, — процедил Увар, повернувшись к нему спиной и глядя на белую, кирпичную, глухую стену административного корпуса, за которым располагался спортгородок колонии. Чернявый пацан мельком взглянул на Владика. Тот ободряюще кивнул ему: мол, не дрейфь!

Армен, сжав рукоять ножа так, что побелели пальцы, метнулся вперед. В следующее мгновение лезвие все еще зажатого в его руке ножа оказалось прижато к его горлу, и он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Подержав чернявого противника секунду-другую в таком беспомощном положении, Увар ослабил захват.

— Да, против настоящего врага тебе еще рановато выходить, — заметил Увар.

— Давай я попробую! — предложил Влад. Он встал в боксерскую стойку и бросил напряженный взгляд на тренера.

Тот некоторое время изучающе глядел на него. Чернявый громко сглотнул слюну: видно, не по себе ему стало от перспективы сразиться с уже прославившимся на всю зону новичком. Увар покачал головой:

— Нет!

— Почему? — обиженно вскрикнул Владик.

— Потому что, парень, у тебя навыков еще нет, а одна только ярость в душе. Когда в тебе одна ярость, а умения нет — можешь глупостей наворочать:

— Каких еще глупостей? — не понял Владик.

— Убьешь случайно и жизнь себе сломаешь, — на полном серьезе заметил Увар.

Эти слова Влад запомнил навсегда.

Когда «Волга» с фырканьем тронулась с места, Чижевский нащупал во внутреннем кармане чудом уцелевший мобильный телефон.

— Степан! — проговорил он вполголоса, дождавшись ответа Сержанта. — Беда! Владислав тяжело ранен! Нас обстреляли из гранатометов. Засада была. Мы сейчас на Ленинградском шоссе, тут недалеко есть госпиталь Главспецстроя — едем туда. Дело очень серьезное… Он в критическом состоянии — все очень плохо! Как сам жив остался — ума не приложу. Серегу моего наповал, «форд» сопровождения на месте сожгли… Да, запомнил! Синий «БМВ» с московским номером. А — один пять шесть — МН. И еще серая «девятка», но они ее бросили там же. Двое их было. Один высокий, тощий, бритый, в кожанке, второй — низенький, в белой куртке-безрукавке. Явно профессионалы. Срывайся, Степан, поднимай по тревоге моих ребят и этих гадов из-под земли достаньте!

Только отключив телефон, Чижевский заметил, что Владислав тяжело завалился на бок, уткнувшись виском в боковое стекло…

В ушах у Варяга стоял мерный гул, и сквозь плотную пелену тумана откуда-то издалека донеслись обрывки слов: «…ас… рнете… ольницу… оставить… орой… мощи…» Потом он вдруг провалился в черную дыру колодца и ощутил удушливую духоту и тесноту, точно попал в людскую толчею на вокзале…

Первое время было тяжело: одиночка, карцер… Карцер вообще вскоре стал домом родным, летом в карцере было даже неплохо. Потом оказалось, что везде нормально, если умеешь жить. Даже в карцер ему постоянно проносили грева — спиртное, закусь… Иван Рука поначалу особенно заботился, чтобы пацан, из которого вполне мог выйти классный законник, не сломался от первых же трудностей. Напрасно боялся. Владислав еще мог колебаться вначале, но стоило ему ощутить на себе чье-то давление — сейчас кумовьев, ссученной братии, — как тут же все в нем восставало против, и тогда уже сломить его было невозможно. Сам он никогда не нападал первым, но, уж если его затрагивали, не сдавался никогда.

Единственная отрада отрицале в далекой северной колонии — лагерная библиотека. Еще в «малолетке» пристрастился Владик к чтению, читал все, что под руку попадалось, — приключенческие романы, научные труды по экономике, воспоминания советских военачальников, записки дипломатов. Какой-то чудак выписал в колонию — уж не замначальника ли по воспитательной работе удумал? — газету «Москоу ньюс», и Варяг ее с особенным любопытством читал, восстанавливая позабытые уже английские слова и правила грамматики.

В этой колонии соседом по бараку у него оказался пожилой уже дядька, бывший работник Внешторга, получивший «десятку» за какие-то темные дела с валютой. Говорили, что пострадал он случайно, дуриком и что взяти его «под гребенку» после знаменитого процесса двух валютчиков в Москве в начале 60-х… Звали его Лев Григорьевич Алтынов, но по имени-отчеству никто его не называл, имя и отчество заменила кличка — Алтын, на которую он отзывался с охотой. Был он небольшого роста, казался даже маленьким и обладал какой-то обтекаемостью, многих чрезвычайно раздражавшей. Это раздражение было вызвано тем, что зэки остро ощущали некую обособленность от них этого человека, его чужеродность среде, в которую он попал, и тому укладу жизни, который большинство принимало сразу и к которому более-менее приспосабливалось. Алтын изо всех сил пытался стать незаметным. Но все его старания вызывали эффект прямо противоположный. Было бы гораздо лучше, если бы он перестал пытаться быть, как все, тогда и меньше привлекал бы внимание. Так или иначе, но у определенной группы заключенных Алтын вызывал активную неприязнь. А так как он в свои шестьдесят два физически был ни на что не годен, о драках имел чисто теоретическое представление (даже не знал, как правильно сжимать кулак), и это чувствовали все, издеваться над ним пытались постоянно. До серьезного пока не доходило, он все еще оставался в мужиках, но лишь потому, что не давал серьезного повода перевести себя в обиженные.

С Алтыном Владислав познакомился почти сразу, как был переведен в эту колонию. Их койки оказались рядом, но первое время общение их ограничивалось утренними приветствиями. Но однажды Варяг оказался рядом с Алтыном в столовой и обратил внимание, что один из прихвостней Ивана Руки по кличке Шайба явно пытается найти повод придраться к Алтыну. Никого это не занимало, постоять должен сам за себя — таково правило, если за тобой никто не стоит. Все старались не обращать внимания на напряженную веселость Шайбы, когда он обращался к Алтыну с шуточками и прибауточками, за которыми чувствовалась готовность идти до конца в унижении слабого.

Алтын отмалчивался и виновато улыбался, что больше всего злило Шайбу. Когда же он уже не мог найти достойных поводов для шуток, то пошутил по-лагерному: вырвал из рук Алтына миску с гречневой кашей, к которой тот еще не притрагивался, и смачно харкнул в нее.

— Жри, Алтын, — весело хохотнул Шайба, — жри с моим майонезиком. От чистого сердца, уважь, не побрезгуй. А то я сильно обижусь.

Алтын замер над своей миской, побагровел как рак и впервые за те несколько дней, что его наблюдал Варяг, потерял над собой контроль. Страх и отчаяние его почуяли многие. И прежде всего — Шайба, сразу развеселившийся по-иному. Предвкушал, наверное, долгие дни и ночи, когда сможет теперь уже спокойно доламывать надломившегося мужика.

Что заставило Варяга заступиться за Алтына, он и сам толком не понял. Наверное, то врожденное чувство справедливости, которое до поры до времени дремлет в каждом человеке и иной раз просыпается в нем тогда, когда и не ждешь. Варяг протянул руку, подхватил миску с харкотиной и, поднеся ее ко рту, харкнул в нее точно так же, как и Шайба. Шайба, оттого что у него нашелся союзник, еще больше повеселел. Но Варяг вдруг схватил его миску с еще нетронутой кашей, поставил ее перед Алтыном, а испоганенную отшвырнул Шайбе.

— Жри, Шайба, и ты мой майонезик. А не то я сильно обижусь. Слышишь, козел!

Теперь пути назад не было уже ни у него, ни у Шайбы. И вечером им пришлось сойтись в выяснении отношений, после чего Шайба неделю провалялся в медсанчасти, а Варяг — в карцере.

Но Алтына после того случая больше не трогали.

Когда Варяг вышел из карцера, Алтын предложил в знак признательности заниматься с ним английским — благо он видел, с каким увлечением Владик читает «Москоу ньюс» в библиотеке. Язык Лев Григорьевич знал в совершенстве, а у Варяга была исключительно цепкая память, так что дело пошло на удивление быстро. Но тем дело не кончилось. После драки с Шайбой многие зэки начали смотреть на Влада Смурова уважительно.

А через несколько месяцев произошел еще один случай, после которого Смурова признали положенцем — потенциальным кандидатом на воровской венец. В тот вечер грузинский авторитет Кика, заплатив, как положено, петушиному пахану, так называемой «маме», взял себе на ночь паренька, получил с ним удовольствие, выпил ханки, покурил дури, еще раз поимел петушатинки и — вдруг озверел быстро и беспричинно, как это с ним обычно и бывало. Ночь закончилась совершеннейшим беспределом: кто-то видел, как Кика заставлял свою «телку» вылизывать языком парашу… Но и это бы сошло незамеченным, если бы от всего пережитого объект грузинской сексуальной страсти в свою очередь не соскочил с катушек. А попросту говоря, дойдя до последнего порога терпения, не решил бы отомстить. Попрощавшись с единственным другом, которому лишь одному доверил тайну своего решения (тем одобренную), он дождался, когда можно будет встретить Кику при наибольшем количестве случайных свидетелей, и кинулся ему на шею, целуя и демонстративно облизывая лицо грузина, словно добрейший пес своего хозяина.

В первую минуту разъяренный Кика все свое негодование перенес на оскорбившего его петуха. Резким ударом в челюсть отбросил к стене, и медленно подходил, примериваясь, как ловчее взяться за эту падаль. Его душила злоба, он еще не собрался с мыслями, лишь пылало в нем, не давая возможности хоть сколько-нибудь думать, оскорбление, которое нанес ему этот недочеловек. Был петух какой-то слюнявый на вид, нижняя губа вечно опущена, роба засалена до невозможности, и, если бы не здоровое начало большинства зэков, им нельзя было бы не побрезговать. Сейчас было не до того, не до этих всех нюансов. Сейчас им двигала только ненависть, ослеплявшая разум.

Петух, цепляясь за стену, тихо и бессмысленно поскуливая, медленно поднимался на ноги. Разума в его глазах тоже не наблюдалось, лишь огромное облегчение, торжество и обреченность. Кика, с каждым шагом все стремительнее, подскочил к нему и с размаха ударил ногой в живот. Петуха согнуло, но он удержался на ногах. Лишь для того, чтобы получить новый удар ботинком в лицо. Хруст слышали окружающие; петуха подбросило вверх, и он словно бы прилип к стене, цепляясь за которую только что поднимался.

Вновь упасть ему удалось не сразу: следующий удар ноги встретил его в воздухе, подержал секунду-другую, но потом тело все же рухнуло. А потом удары посыпались один за другим. Кика плясал на этом безвольном теле, и с каждой минутой злоба его росла.

Вновь стал перекатывать тело ударами ботинка в лицо. Потом заметил, как рука петуха легла на порог коридора, несколько возвышающийся. Догадавшись, высоко подпрыгнул и приземлился всей тяжестью на руку, сломав ее в локтевом суставе.

Он еще долго мутузил свою жертву — жестоко и нещадно, к ужасу и скрытому негодованию случайных и сторонних зрителей; душил, терзал, еще раз сломал ту же самую руку, но уже в предплечье, а когда устал и остыл, вдруг осознал, какие ужасные последствия влечет за собой эта его внезапная вспышка гнева. Но главное, ничего уже нельзя было изменить в его лагерной судьбе, и Кика уже ловил косые взгляды мужиков, любой из которых теперь стоял в зэковской иерархии выше его и уже мог его презирать… В общем, избитая и униженная жертва добилась своего, и Кика после этого иудиного поцелуя уже стал прокаженным, прочно ступив на тропу обиженных — тропу, неумолимо ведущую только к опущенной братии.

И вот тогда-то Влад убедил потрясенного всем происшедшим Ивана Руку не пороть горячку, не чистить весь соседний барак, мстя за оскорбленного другана, а попытаться исправить то, что еще было можно. Ивана Руку тоже можно было понять: еще вчера у него был верный кореш, можно сказать, правая рука, на кого же еще можно было так положиться, как не на Кику! И вот на тебе — хотя все вроде бы осталось по-прежнему, но теперь даже простой разговор с Кикой на людях мог обернуться для Ивана бесчестьем. Более того, теперь любой обиженный имел право сделать Кике замечание, а простые «шестерки» могли на полном законном основании опустить его прилюдно, даже на глазах Ивана Руки, а тот при этом ничего сделать бы не мог.

Ибо воровской закон сильнее уз дружбы и любви. И нарушать воровской закон могут только безумцы и ссученные. Это уже накрепко уяснил Владислав. Это понимал и Иван Рука. По совету Влада лагерный пахан сумел сделать так, чтобы Кику уже через пару недель отправили в другую колонию. Писарь в администрации был прикормлен, и ему ничего не стоило незаметно добавить в очередной бумаге еще одну фамилию, подсунуть вовремя листок на подпись — и опозоренный Кика свалил. Надежды на то, что его не опередит известие о позоре, было мало. Хотя если высовываться не будет, то, вполне могло бы статься, никто не заинтересовался бы его биографией, и малява с запросом о подробностях его судьбы никем и не могла быть послана.

Того же петуха уже через месяца два-три после злосчастного события нашли мертвым — сунул голову в ведро с парашей и захлебнулся. Такова была версия следствия, иных виновников не искали, знали, что бесполезно. Однако это ли или другие происшествия, коих было много еще, повлияли, но Иван Рука приблизил к себе Влада Смурова по кличке Варяг.

С одной стороны, его авторитет среди местных зэков сразу вырос, но точно так же и администрация записала восемнадцатилетнего Владислава Смурова в злостные нарушители режима. Когда же возникла на горизонте исправительных учреждений особая экспериментальная колония, набиравшая себе на перековку таких вот «отрицал» со всего Союза, Варяга отослали туда одним из первых.

Звонок Чижевского застал Сержанта в ресторане «Пицца-палаццо» на Ленинградском проспекте, где он встретился со своим старинным приятелем еще по лагерю подготовки командос в Южной Африке, оказавшимся в Москве проездом из спецкомандировки в Италию. Мало что поняв из взволнованного и сбивчивого рассказа Николая Валерьяновича, Степан извинился перед приятелем, оставил ему две сотни баксов расплатиться за ужин и укатил в своей быстроходной «хонде».

Минут через пятнадцать Сержант уже притормозил у мебельного салона «Гранд» в районе подмосковных Химок и, матерясь про себя, оглядел страшную сцену недавнего побоища: обгоревший остов джипа «форд-экспедишн» и сильно покореженный, перевернутый на бок «лексус», чьи бронированные стекла были все испещрены плевочками пуль. К счастью, бронированные стекла выдержали, не лопнули… Длинная пробка в сторону Москвы протянулась километра на два. У обгоревших джипов толпились десятка два милиционеров и полсотни зевак — водителей, вылезших поглядеть, что стряслось. Вдоль обочины стояли три фургона «скорой помощи» с распахнутыми задними дверцами. Степан не стал останавливаться и рванул вперед — благо, Чижевский сообщил ему приметы и номер «БМВ», в котором уехали киллеры.

Он знал, что синяя «бээмвэшка» рванула прочь от Москвы, и прикинул, что с Ленинградки они могли свернуть на первый подвернувшийся проселок — но не на шоссе, ведущее к «Шереметьево»… Значит, искать их следовало где-то тут, поблизости.

Примерно через пару-тройку километров, после поворота на «Шереметьево-1», Сержант приметил уходящую вправо к дальнему лесу грунтовую дорогу. Чем черт не шутит — надо поглядеть, подумал он и свернул направо.

Ему повезло. Въехав в лесок, он сразу заметил на влажной после ночного дождя земле свежие следы от протекторов легковой машины. Возможно, это были колеи от синей «БМВ», но возможно, и нет. Степан углубился в лесок, внимательно осматриваясь по сторонам. Вдруг он увидел на грунте явственные следы разворота: машина остановилась вот здесь, потом развернулась и… Ну точно — развернулась и поехала в обратную сторону, к Ленинградке. Сержант остановил «хонду» и, не заглушая мотора, вышел. На земле он увидел две пары следов от мужских ботинок. Свежих следов. Следы вели в густые заросли малинника. Он бросился по следам в кустарник и, остановившись на краю неглубокого овражка, увидел на дне тело мужчины в белой куртке-безрукавке и в джинсах. Мужчина лежал ничком. Рядом с ним валялся пистолет.

Сержант присел над трупом и тронул кончиком пальца еще не застывшую лужицу крови. Мужика убили совсем недавно: полчаса — минут сорок назад. Ему вспомнилось описание Чижевского — это был один из двух киллеров, расстрелявший из гранатомета джип Владислава Игнатова. И умер он не от ран, а от контрольного выстрела в затылок…

Степан порылся в карманах у убитого, но ничего не нашел, кроме полностью использованного проездного билета на десять поездок в метро и потертой записной книжки… Это была удачная находка. Степан раскрыл книжку, пролистал наугад и сразу наткнулся на заинтересовавшую его запись: Леня К. 996 7887. Его как током ударило: ему был знаком номер телефона! У Степана Юрьева была исключительная память на числа и номера. И эти семь цифр он помнил очень хорошо.

Это был мобильный Леньки Кравцова — парня, которого он пять лет назад готовил для работы на Сицилии и с которым после долгой разлуки встретился случайно в Москве пол-года назад — вот тогда-то Ленька и дал ему номер своего мобильного. Этот номер…

…Но что было делать с найденным в записной книжке убитого знакомым телефоном, Степан ума не мог приложить. Конечно, он на всякий случай позвонил, совершенно не надеясь на успех. И точно: механический женский голос объявил, что «номер временно блокирован»… А как же! Где теперь искать этого Леньку Кравцова — дай времени у него не было.

Сержант вырулил на шоссе и понесся обратно. Чижевский сказал, что повез раненого Владислава в госпиталь Главспецстроя — надо туда! Он вспомнил встревоженный, срывающийся от волнения голос Чижевского: н-да, уж раз бравого Валерьяныча такой мандраж охватил, значит, дело плохо…

И он пустил свою «хонду» на волю, вдавив педаль газа до упора — стрелка спидометра медленно ползла к отметке «180». Не хватало только сейчас напороться на гибэдэдэшника в кустах. Он вспомнил, что надо бы поднять по тревоге «тройку нападения» Чижевского — трех бывших военных разведчиков, не раз выполнявших самые сложные и ответственные задания Варяга, причем нередко при его, Сержанта, участии. Сейчас их помощь была просто необходима. Найти Леньку Кравцова в Москве или в Московской области — задача была для одного Степана неподъемная. Если к тому же учесть, что этот самый Ленька, может быть, давно уже гниет в сырой земле. Или непричастен к сегодняшнему расстрелу на Ленинградском шоссе.

В любом случае нужно было разыскать Абрамова, Лебедева и Усманова. И Сержант, зубами вытянув антенку мобильного и левой рукой вцепившись в слегка вибрирующий руль, нажал семь кнопок…

В вагоне духота была страшная, и, когда поезд медленно остановился на перроне куйбышевского вокзала, Варяг с облегчением выскочил из прокаленной железной коробки вагона на облитый солнцем перрон. Здесь казалось свежо из-за влажного ветерка с реки. Немолодая, но совсем еще не старая проводница Нина Андреевна улыбнулась ему и пожелала удачи в поиске невесты. От нечего делать Владислав всю дорогу сочинял ей трагическую историю о себе, о невесте, о собственном дембеле, случившемся уже больше трех месяцев назад, и о пропавшей подруге, соблазненной проезжим командировочным негодяем. Мол, вот теперь дошло до него известие, что невеста брошена соблазнителем в Куйбышеве, и он, заранее ее простив, едет возвращать девушку.

Самое замечательное во всей этой истории было то, что правды в ней не наблюдалось ни на грош. То есть буквально все было враньем. В Казани он обитал не три месяца, а уже скоро полгода и, конечно, вернулся не из армии — еще чего! — из родной колонии. Отмотал второй срок — три года за грабеж — и вернулся. И теперь наслаждался свободной жизнью.

Попрощавшись с любезной Ниной Андреевной, он пошел по размягченному солнцем асфальтовому перрону. Хорошо на свободе. Мимо него дефилировали две молоденькие биксы лет по пятнадцать в коротких, короче не придумаешь, мини-юбках. Пренебрежительно, но и заинтересованно взглянули. Не удержался, минуя кошек, резко свернул за ними и быстро сунул ладони между их прохладных влажных ляжек. Девки взвизгнули от неожиданности, проводница, улыбаясь, покачала головой, а он уже шел себе как ни в чем не бывало. Все-таки не удержался, оглянулся: шмакодявки, опомнившись, смотрели вслед. Кажется, сожалели, что он уходит.

Вышел на вокзальную площадь. Посмотрел на часы: восьмой час вечера. А солнце шпарит, как днем. Духота еще усилилась. Сейчас бы оттянуться на полную, но дела не ждут.

Варяг присел на скамейку и закурил. Был он одет в классные джинсы и футболку. Шмотки американские, пришлось переплатить. Рукава футболки закрывают татуированные плечи от взглядов встречных ментов. Только перстень не спрячешь — паук в паутине с белым крестом на спине: «Был судим за грабеж».

Вновь вспомнил свою последнюю зону. От воспоминаний не убежишь, особенно тяжко во сне. Почти каждую ночь снится зона. И чаще всего — начальник колонии подполковник Василий Васильевич Кобзев, мечтавший сделать для Варяга невыносимым его срок заключения. Ничего у подполковника не вышло, но каких это Варягу стоило сил! Кобзев, похоже, только и мечтал хоть раз почувствовать слабинку в своем подопечном, но это ему за все три года не удалось ни разу. И он в бессильной злобе рычал на Варяга: «Не нравится у меня? Тебе бы, щенок, к Сашке Беспалому в Североуральск — там бы ты хлебнул настоящего лиха, блатарь!» Кобзев знал, что говорил. О подполковнике Беспалом по всем зонам Севера ходили истории одна другой страшней. Это был хозяин, ненавидевший воров лютой ненавистью. И ненависть эта помогала ему изобретать все новые и новые приемы в святом, как он всюду объявлял, деле искоренения воровской породы. Надо было признать, что кое-что у него получалось. Не считая воров за людей, он видел в них любопытных, злобных хищников, требующих дрессировки. Беспалый находил большое сходство зэков с крысами. Они были такими же живучими, неистребимыми и отравляющими все вокруг своей, как он считал, вонючей сущностью. Отсюда и методы борьбы. Зэков он стравливал друг с другом. Самой большой радостью его было сделать так, чтобы наиболее стойкие из воров начинали уничтожать друг друга. Это уже была вершина, достичь которую Беспалый мечтал всегда.

А методы?.. Методы он использовал разные. Для начала мог подсадить нескольких воров одних в камеру, не пуская к ним никого из шестерок или мужиков. Даже парашу вор не мог вынести из камеры, чтобы автоматически не стать обиженным. А можно было стравить ссученных и авторитетных воров, а можно было… Впрочем, для творческой личности способов было много, а именно творческий подход и делал Александра Тимфеевича Беспалого пугалом в среде урок. Варяг обо всем этом уже слышал, поэтому грозные слова подполковника Кобзева воспринимал серьезно. Но зная, что у того кишка тонка переправить его в Североуральск накануне освобождения, только смеялся в ответ.

За окном «Волги» промелькнул столб с указателем:

— Милейший! — крикнул Чижевский старику водиле. — Вон туда, к госпиталю сворачивай!

Николай Валерьянович приложил палец к шее Владислава и стал нащупывать пульсирующую точку. Но пульса не было. Отставной разведчик похолодел. Не может быть! Такого не может быть!

Он быстро осмотрел тело раненого, точно желал удостовериться, что все на месте: все и было на месте, вот только обе покалеченные ноги, безжизненно поджавшись, лежали неподвижно на сиденье, точно пришитые ноги куклы, несмотря на то что Чижевский сразу же умело наложил на кровоточащие бедра раненого два жгута, разодрав собственную рубашку на длинные полоски ткани. Кровь не текла ручьем, но белые жгуты уже полностью пропитались алой теплой влагой, которая, вытекая, по капельке уносила из сильного тела жизнь…

Чижевский снова начал осторожно проводить пальцами по шее Владислава и вдруг ощутил слабенькое биение жилки… Тук-тук… тук-тук… Жив! Он даже вспотел от напряжения…

«Волга» подпрыгнула на ухабе, пошла юзом, старичок тихо выругался себе под нос и крепче взялся за баранку. Впереди показались белые корпуса госпиталя за стеной буйных лип и кленов.

Владислав приоткрыл глаза.

— Что тут? Где я? — прошелестел голос. — Не пойму ничего… Ангел, ты, что ли? Ну что там… сходняк созвали… Медведь… Ангел, братан, ты же обещал, что все будет тики-так… Почему так больно ногам? — И снова затих.

Чижевского охватило лихорадочное возбуждение, какое-то странное чувство щемящей до слез радости: Владислав был жив. Он на ходу распахнул дверцу, и, как только «Волга» с ужасным скрежетом затормозила у крыльца приемного отделения, Чижевский выпрыгнул из салона и как был, в разорванных брюках и голый по пояс, бросился к двери…

В оптический прицел хорошо было видно лицо. Совсем молодой пацан, еще веснушки на розовых щечках. Ему бы коровам хвосты накручивать или по субботам на танцы ходить, девкам юбки задирать, а он на посту стоит, заброшенную могилу охраняет. Воротник расстегнут — виден грязный подворотничок. Шею не моет, что ли?

Солдатик сделал шаг в сторону — размазавшись, исчезло лицо из окуляра прицела, но тут же возникло новое,

такое же пацанячье. У этого пилотка сидела на голове раскорякой, не было рядом старшины или хотя бы дембеля, чтобы пинком в зад заставить его поправить головной убор.

До того, как попасть в зону, Мясник служил в десантных войсках, был сержантом и сейчас по давней, еще не изжитой привычке находил, к чему бы придраться. Оставив и этого, прицел неторопливо обвел всю могилу с простым деревянным крестом. Еще было в запасе несколько секунд, можно было оглядеться. Крест на могилу Фотона сбили из неструганых досок, видны были ржавые, грубо загнутые гвозди. Зато соорудили по всем правилам: восьмиконечный крест. Ну и верно, не звезду же водружать на могиле законника?

Теперь третий охранник. Этот явно старослужащий, видно по пригнанной форме, кожаному ремню и аккуратным усикам, над которыми, похоже, вертухайчик старательно трудится каждое утро. Вот с этого и начать.

Мясник оглянулся. Он лежал за валуном на холме, откуда было все как на ладони: и могила с усиленным караулом, и свои внизу. Варяг махнул снизу рукой: действуй, мол, пора. Крестик прицела аккуратно вернулся на чистый лоб дем-белька. Вдруг что-то так укусило в шею — света невзвидел. В этих печорских дебрях полно мелкой нечисти. От укуса насекомого Мясник разозлился всерьез. Быстро прицелившись, отжал хорошо настроенный курок; пуля попала точно в переносицу, отбросив красавчика дембеля к кресту.

Теперь следующий. Следующий растерянно смотрел на упавшего товарища: выпученные от удивления, ничего не понимающие глаза, окончательно съехавшая на уши пилотка… Так ничего и не понял: пуля попала ему в изумленный глаз, прошла в мозг и вышла с обратной стороны вместе с осколком черепной коробки.

А вот третий, которому свиней пасти, оказался самым смышленым. В окуляре прицела мелькали размазанные деревья, кусты, трава соседнего холма… Нашел наконец: петляя, словно заяц, бежал веснушчатый между деревьями… будто выполнял норму на спортплощадке… верткий, сволочь… попал. Этому влепил пулю в спину, конец.

Несколько секунд Мясник смотрел на дело рук своих, остался доволен, потом стал спускаться к своим. Те уже, побросав рюкзаки, шли к могиле. Впереди, широко шагая, двигался Варяг.

Встретились у могилы. Варяг осмотрелся. Оба убитых солдата валялись здесь же, один раскинулся навзничь, словно хотел обнять небо. Во лбу дыра. У другого, лежащего ничком, — дыра в затылке. Поискал глазами третьего, нашел метрах в десяти. Тоже наповал; с левой стороны, как раз против сердца, расплывается красное пятно.

— Закурим? — предложил Мясник.

Пятнадцать минут у них было. Потом надо было спешить к реке, где ждала моторка.

Затягиваясь, Варяг смотрел сквозь редколесье на тропинку, утоптанную сапогами солдат. Постоянный пост на могиле законного вора. Точно часовые у мавзолея в Москве. Мрачный юмор — ни дать ни взять. Начальник колонии отлично знал, что по воровскому закону новый коронованный законник должен дать клятву на могиле своего предшественника. Знал — поэтому и поставил здесь пост и приказал стрелять во всякого, кто захочет приблизиться к могиле Фотона.

Об этом по почте пришла малява, поэтому Варяг и решил добираться сюда, в печорские пущи, под видом геологов. В кармане у него было разрешение на въезд геологической партии с утвержденным маршрутом, который проходил недалеко от могилы. Вот только трех пацанов этих убивать ему совсем не хотелось — но выхода не было. Не Мясник бы их пристрелил — солдатики бы гостей точно положили, не усомнившись.

Жалко Фотона. Фотон был справедливый вор, именно он рекомендовал сходу Варяга, он многому научил, не жалея, делился своим опытом. А опыт жизни в лагерях у него был гигантский. Еще в сталинском ГУЛАГе он обрел свое место законника, и уже никогда его не терял. Да, нелегок бьит его путь к вершине. А свое диковинное погоняло Фотон получил уже после войны. Тогда шастали по зонам хмыри в штатском, велели заново писать анкеты. Фотон, тогда еще просто Папа Тамбовский, смеха ради написал в графе «профессия» — атомный физик. Как раз шумели тогда все об американских бомбах, которые два японских города сожгли дотла.

Написал — забыл. А потом: комиссия из Москвы нагрянула в ту зону, и по личному приказу министра Берии Папу Тамбовского доставили в столицу. Оказывается, искали осужденных физиков для производства собственной бомбы, а чтобы поменьше хлопот, собирали сведения прямо на местах по анкетам. Пока всё кумы не прояснили для себя, Папа Тамбовский полгода сытно ел й пил среди ученых, вносил свой посильный вклад в обороноспособность страны. После этого, в память о своем научном подвиге, он сменил погоняло и стал Фотоном.

А после того как история с обманом вскрылась, Папе Тамбовскому — Фотону впаяли двадцать пять — так он в этой глуши и нашел свою смерть. Фотона похоронили втайне от зэков, не дали место на кладбище, кумовья думали скрыть могилку.

Да не получилось.

…Когда Варяг со своими корешами сюда шел, солдатики заметили приближение группы еще издали. Озверев от скуки и лесной тишины, стали орать, что пристрелят каждого, кто осмелится подойти ближе.

— Стой! Стрелять будем! Открываем огонь на поражение! У нас приказ! Ближе не подходить!

Ну что же, сами подходить не стали, повернули назад. И шли не оборачиваясь до тех пор, пока за холмом не скрылся одинокий крест. А потом подползли незаметно, уже под вечер, и Варяг дал Мяснику команду «К бою».

…Его куда-то понесли, грубо подхватив под ноги и под руки, поволокли по длинной, идущей в гору дороге. Их было много — человек десять, а то и двадцать. Все в темных робах, лиц их он никак не мог разглядеть. Он попытался отбиваться, но тело не слушалось команд ослабевшего мозга. Вокруг было темно. Откуда-то издалека, точно сквозь плотный слой ваты, доносились голоса — разные, мужские. «…Опиталъ… осстро… лейший… опиталь… опиталь». Что за чушь? Варяг вдруг ощутил страшную боль в обеих ногах, где-то внизу, под коленками, точно кто-то несколько раз ударил его молотком прямо по коленной чашечке. И вдруг из бездонной тьмы возникло лицо молодой женщины. Очень знакомое лицо. Но он никак не мог вспомнить, кто это, где он видел ее, как ее зовут… Она держала его за руку и хохотала, закинув голову назад и обнажив ровный ряд блестящих зубов. Какой веселый смех… Где-то он уже слышал этот переливчатый смех. Потом в лицо ударил яркий свет — точно такой же яркий, как секунду назад — или час назад? Он прищурился от невозможной голубизны вокруг. Что это? А, ну как же/ Глаза слепила лазурная морская гладь, бликующая мириадами солнечных осколков на поверхности воды… И боль вдруг отступила, тело стало легким-легким, порыв ветра подхватил его и понес над водой, над искрящейся водной пустыней. Женщина летела рядом и заглядывала ему в лицо. И вдруг отчетливо произнесла: «Владик! Владик! Иди ко мне!» Так это же Светлана!..

Владислав открыл ключом дверь их двухкомнатной каюты. Едва вошел, как из спальни его окликнул голос Светки. Он отозвался, и тогда она вышла, смеясь, — высокая, завернутая в полупрозрачный пеньюар, сквозь который виднелась грудь с острыми сосками и темнеющий треугольник волос между выпуклыми ляжками.

— Владик, мы не опоздаем? Когда там все начнется? С ума сойти, неужели там будут все эти знаменитости!.. Никогда бы не поверила, что буду с ними радом сидеть за одним столом, как все эти передовики производства сидят в телевизоре на «Голубом огоньке»…

Она вдруг замолчала, глядя ему прямо в глаза, и Варяг, не видя ничего, кроме ее глаз и этого прозрачного пеньюара, который, может быть, она специально надела только что, в каком-то беспамятстве двинулся к ней, обнял и стал целовать ее губы, лоб, щеки, потом подхватил ее на руки и понес в спальню… Бросив Светлану на кровать, он упал на нее и торопливо стал стаскивать с себя брюки.

— Ну что ты, как школьник, торопишься? — горячо зашептала она ему на ухо. — Ну куда ты так?

— Хочу тебя, хочу страшно! — прохрипел он, томясь от вожделения. — Мочи нет сдерживаться. — И с этими словами он мощно вошел в нее и стал вспахивать ее недра точно раскаленным плугом. Взрыв оргазма сотряс его тело — наслаждение было сладким и острым до боли.

— Ну вот, а про меня забыл? — обиженно прошептала она. — Тебе хорошо было?

Он молча кивнул, не в силах поизнести ни слова. Ему и впрямь было хорошо — как никогда до этого.

Потом, лежа рядом с ним, она говорила с шутливой грустью:

— Знаешь, Владик, мне кажется, я все это уже видела когда-то: и этот белый теплоход, и солнце, и Средиземное море — может быть, только море было другое, не знаю, — и прекрасного принца, который неожиданно увез меня в дальние страны…

— Где же это ты могла видеть? — спросил он и вдруг ощутил бурный прилив нежности к ней, как тогда, когда в первый раз увидел ее в операционной…

Дежурный врач, миловидная строгая женщина в накрахмаленном белом халате и такой же накрахмаленной, низко надвинутой на лоб белой шапочке, не стала мучить Чижевского формальностями, а, сразу поняв суть дела, выбежала с ним к «Волге», на ходу отдав распоряжение двум санитарам немедленно вывезти каталку.

Владислав был опять без сознания и, видимо, уже не чувствовал боли, когда женщина в белом халате уверенными движениями сильных пальцев стала ощупывать побагровевшую и вспухшую кожу на бедрах вокруг жгутов…

— Кто накладывал повязки? — жестко спросила она, выпрямившись и обернувшись к Чижевскому.

— Я… — хрипло выдохнул Николай Валерьянович. — На Ленинградском шоссе был несчастный случай. Или бандитское нападение. Нашу машину обстреляли из боевого гранатомета… Случайно, — добавил он на всякий случай, упреждая ненужные вопросы врача.

Но она, похоже, и не собиралась спрашивать о чем-то, не имеющем прямого касательства к состоянию раненого пациента.

— Молодец, — похвалила женщина, и на ее плотно сжатых губах мелькнула тень улыбки. — Он потерял очень много крови, очень… И если бы не эти жгуты, думаю, мы бы уже сейчас имели летальный исход. Будем готовить операцию. Но потребуется много крови. Сейчас возьмем у него анализ па группу крови… Но в любом случае я не уверена, что в нашем банке будет достаточно…

А Чижевский, хоть и сохранял самообладание, страшно нервничал и не сразу понял, о чем идет речь…

— В каком банке?.. Не надо ни в какой банк обращаться! — выкрикнул он. — А что касается группы крови, то у него вторая положительная…

— Вы гарантируете? — так же жестко спросила женщина.

В этот момент из дверей приемного покоя на улицу выбежал взъерошенный парень в расстегнутом белом халате.

— Людмила Сергеевна! Все готово! Можно везти!

Врач Людмила Сергеевна снова обратилась к Чижевскому:

— Так вы гарантируете, что у вашего… — она на секунду заколебалась, — у вашего знакомого именно вторая положительная? Вы понимаете, что может произойти с ним, если вы, не дай бог, ошиблись и мы сделаем ему переливание…

— Я уверен, Людмила Сергеевна! — проскрежетал сквозь зубы Николай Валерьянович. — Я готов подписать вам любую бумагу, что гарантирую. Только, пожалуйста, побыстрее. Не теряйте время! Везите его в операционную побыстрее! Я не знаю, что тут с вами будет, если он умрет… — вырвалась у него.

Людмила Сергеевна немного удивленно вскинула брови: что это, угроза или предостережение? Но она ничего не сказала и принялась деловито отдавать распоряжения суетящимся парням в белых халатах.

Когда трое санитаров бережно положили на каталку истекающего кровью Владислава и покатили громыхающую тележку по гулким коридорам, раненый вдруг снова очнулся и даже приподнялся на локте…

Ватную тишину вновь разорвали далекие приглушенные голоса, крики, смех, и ему почудилось, что откуда-то сверху, из давящего безмолвия четко донеслось, почему-то по-английски: «Стамбул… Стоянка восемь часов… Стамбул… Стоянка восемь часов».

В бараке было тихо, сумрачно. Мужиков погнали на лесоповал и в цеха, оставшиеся разбрелись кто куда. Дневной свет с трудом проникал сквозь небольшие окошки, прорубленные в бревенчатых стенах. Застоявшийся запах портянок, кислого пота и табачного дыма пропитал здесь все, но Варяг, уже привыкший к такому смраду, просто этого не замечал.

Он был смотрящим этой зоны. Ему было о чем подумать, тем более что в лагере последние дни было неспокойно. Сейчас он лежал в своей комнатенке — маленькой, убогой по меркам, существующим там, за колючей проволокой, но здесь просто королевской: урки перегородили панелями самый дальний угол барака и соорудили смотрящему номер-люкс. Собственно, по значимости и здешнему, относительному комфорту он не уступал президентскому люксу в любом пятизвездочном отеле.

Варяг улыбнулся, вспомнив, как его встретила зона, когда, получив очередной срок, он по этапу прибыл сюда. Все были заранее предупреждены о его прибытии, даже караул старательно не замечал, как вся столовая в едином порыве вскочила с мест, все стучали ложками о миски и мисками о столы — оказывали почет и уважение новому смотрящему.

Послышался дробный перестук бегущих шагов, и к нему в закуток влетел «шестерка» — принес кружку чифиря и сахар. Варяг принял кружку, сделал глоток, закусил кусочком сахара. В голове сразу прояснилось, сердце зачастило — стало хорошо, легко.

Эта его ходка была уже четвертой по счету. И самой обидной — потому что попал он на деле, которое не обещало ничего, кроме крутых барышей. После того круиза, когда Варяг наладил контрабанду кожаных изделий из Турции, ему в голову пришла идея самому заняться «внешнеэкономическими связями», минуя Дядю Васю, который отпиливал от каждой выгодной сделки изрядный кус в казанский общак. Но для своего бизнеса нужны были бабки — и не деревянные рубли, а твердая валюта. Владислав знал, что в Москве орудует группа лихих ребят под водительством одного умного мужика, которые «разводили на грины» московских фарцовщиков, барыг и теневиков. Но это были колоски, которые вырастали в стога только по причине того, что «разводка на грины» была поставлена в Москве на широкую ногу. В Казани это было невозможно. Но, наведя кое-какие справки через корешей на юге России, Варяг скумекал, как можно достать валюту…

Он решил зацепить замдиректора Ставропольского филиала Госбанка Алима Измаиловича Усумбалиева. У товарища Усумбалиева была единственная дочка Лерочка, шалава из шалав, любительница ресторанов и красивой жизни. Ей подсунули красивого парня, она втюрилась, стала бегать за ним как хвост за собачкой, и очень скоро красавчик предложил ей попробовать новомодный «кайф». Убедить Лерочку ширнуться оказалось не трудно. Когда же соска прочно села на иглу, с папой провели приватную беседу серьезные люди — Варяг был в их числе, — и они привели достаточно серьезные доводы, чтобы товарищ Усумбалиев согласился поспособствовать в новом бизнесе. От него требовалось только завизировать открытие валютного счета нового предприятия в Ставрополе и аккуратно перечислять туда энные суммы в долларах США. Но товарищ Усумбалиев тоже был не лыком шит — он доказал Варягу, что дело это тухлое, потому что контроль за расходами валютных бюджетных средств идет из Москвы и «увод налево» сразу же вскроется. Но, не желая портить отношений с новыми опасными знакомыми, он намекнул, что есть вариант более интересный и совершенно безопасный. Усумбалиев дал наводку на одного своего знакомого в Москве, который возглавлял хитрую службу тайной доставки наличной валюты. Дипкурьеры регулярно перевозили в опечатанных чемоданчиках сотни тысяч долларов на нужды «братских партий» в Западной Европе. По словам Алима Измаиловича, цековские чиновники, ведавшие этими тайными валютными «вливаниями», за определенный процент готовы были снабжать зарубежных товарищей вне очереди. На самом верху все равно не следили за очередностью, а проверкам подвергались лишь общие суммы «финансовой помощи» — с этой точки зрения все было в порядке.

Варягу идея понравилась. И он взялся за дело. Сначала навели справки о самих дипкурьерах. Вышли на список «доверенных лиц», проанализировали каждого и остановились на некоем Леониде Петровском, который регулярно посещал Западную Германию и после выполнения задания любил отдохнуть в стриптиз-клубе. На этой страстишке его и поймали. Не желая потерять тепленькое местечко, Петровский стал осведомителем и навел воров на своего напарника. А когда того по пути в «Шереметьево» грабанули в рощице возле аэропорта и утянули дипломат, где лежали триста тысяч «гринов», дипкурьер Петровский окончательно оказался у Варяга на крючке. Завяз коготок — и птичка пропала.

Самого Петровского берегли, следили, чтобы на службе он не прокалывался. Да и его начальству было видно, что работник он хороший, с его клиентами никогда ничего не происходило, деньги передавались в полной сохранности. Зато с товарищами его постоянно происходили неприятности.

К несчастью, все лопнуло по нелепой случайности: дочка товарища Усумбалиева Лерочка как-то после бурной ночи вколола себе двойную дозу, заснула и не проснулась… Папа от горя чуть не спятил и заложил всех, кого мог.

Но Варягу, которому уже по всем воровским законам давно полагалось уже в очередной раз идти на зону, такая перспектива впервые не показалась ни желанной, ни разумной. Куда разумнее было оставаться на свободе и продолжать успешно начатое дело. Тем более что в маляве, полученной им уже после суда, ему доложили, что все встало и надежный источник валюты иссяк… Но что поделаешь: дал клятву воровскую — изволь жить по воровским законам! Тем более сейчас Варяга занимало совсем другое. В зоне последние дни было неспокойно. Мужики отказывались работать на лесоповале, требовали снижения норм или хотя бы несколько бензопил. Снегу эти недели выпало очень много. Мужикам приходилось пробираться между деревьев по грудь в снегу. Шли как пьяные, валил пар от разгоряченных тел, но стоило хоть ненадолго остановиться, сразу пробирал до костей мороз.

Каждое дерево долго утаптывали, потом рубили, потом отсекали ветки, пилили стволы. По нормам следовало сучья оттащить в сторону, сжечь, распиленные бревна уложить в штабеля. К концу смены мужики валились от усталости. А хуже всего было то, что те, кто не выработал норму, наказывались штрафами, а значит, когда прибывал ларек, отовариться было нечем. И это притом, что отказники свой минимум получали без всяких штрафов. В общем, зона была накалена до предела, и почти все отказывались работать. Выходили в промзону и стояли, притопывали на морозе валенками, грелись у костров.

Несколько дней назад по воровской почте получил Варяг маляву — шутка ли! — от самого Ангела. Тот предупреждал смотрящего, что в их зону гонят табун ссученных. Мол, увеличилось количество отказников валить лес для нужд советской отчизны, вот кумовья порешили устроить мужикам, а заодно и уркам веселую жизнь. Ангел советовал приложить усилия, чтобы сорвать планы хозяев. Нужно было использовать беспорядки и повернуть возмущение зэков против самой администрации.

То, что бунт на зоне ударит по авторитету смотрящего, — это было понятно и без предупреждения. Тут было другое: к маляве от Ангела, несмотря на спокойный тон, нельзя было отнестись как к простому совету равного вора — равному. Ангел был не простой вор, Ангел был голова! Если он предупреждал о том, что беспорядки нежелательны, значит, их надо было во что бы то ни стало избежать. На карту был поставлен авторитет смотрящего, в данном случае Варяга. И он обязан был сохранить порядок в лагере.

Ангела Варяг не видел никогда, но слышал о нем достаточно. В основном ходили об авторитетном московском воре легенды, но даже если половину из этих рассказов можно было совершенно спокойно отбросить, признав в них досужие выдумки урок, желавших хотя бы в своей фантазии приобщиться к великому человеку, то и оставшейся половины оказывалось достаточно, чтобы оценить масштаб этой личности.

Во-первых, коронованных воров в законе было много, по всей стране их насчитывалось от трехсот до пятисот человек — цифры были разные. В число этих избранных входил и молодой Варяг. К законникам относили как славянских воров, так и пиковых — с Кавказа, среди которых последнее время было много скороспелок, короновавшихся за деньги. Многим эти нововведения не нравились. Это вызывало конфликты. Кроме того, разброд шел еще и по линии новых и нэпмановских воров. Противоречия между отдельными группами урок назревали постепенно и часто выплескивались в конфликты, которые необходимо было так или иначе разрешать. И их разрешали.

Многие подозревали, что за порядком в воровской среде следит какая-то достаточно организованная и авторитетная сила. Если это так, то представителем этих тайных авторитетов вполне мог быть Ангел. Говорили, что ему доверяет головка большого всесоюзного сходняка. Говорили, что он был авторитетом для каждого. Говорили, что он был идеологом воровского мира, что операции в масштабах страны шли с его благословения, что региональные разборки решал тоже он. И что единственный, кому Ангел подчиняется напрямую, был легендарный Медведь…

Так или иначе, Варяг получил от Ангела предупреждение, и теперь мысли его были заняты предстоящей проблемой с прибытием на зону ссученных. Тем более что этап большой группы зэков ожидался уже сегодня.

…Варяг щелкнул пальцами. Споткнувшись обо что-то и едва не упав, поспешно влетел «шестерка». Стоял — белобрысый, занюханный, тощий, совсем еще молодой — ожидал приказания. Кличка у него была Шевчик от фамилии — Шевченко. Варяг выдержал паузу, как это он умел делать, чтобы достаточно встревожить и напрячь пацана, потом сказал:

— Найдешь Гошу, передашь, что я его жду для разговора.

Георгий Якулов по кличке Гоша был тутошний ветеран, сидел уже седьмой год. Если бы не странные, мерные, бархатистые, совершенно без белков глаза, в этом мужике, с волосами цвета прелой соломы, не было ничего, привлекающего взгляд; так, обычный баклан, получивший срок за драку в родной рязанской деревне. Кровей в нем, конечно, намешано было много, влились и рязанские. Но основная масть шла от деда — цыганского барона, передавшего внуку дар овладевать волей других. Сам барон пользовался своей силой осторожно, по мере необходимости, в основном на женщин, которые, по рассказам Гоши, крутились вокруг него до самой смерти. Да и за гробом шли, надрывно воя от горя невыносимой утраты.

Гоша же был другой. Легкий был человек. Бурлила, правда, в нем стихийная сила, бросала из стороны в сторону, заставляла делать глупости, привела и за решетку. Но в одном цыганская его кровь сказывалась: не желал он ничьей воли над собой, кроме собственной. И умел он эту свою волю навязывать другим — благодаря особому взгляду, который вперял в окружающих. Словом, был у него изумительный дар гипнотизера. Когда же о его чудесных способностях стало известно на зоне, попытались урки приручить такой ценный кадр, сулили воровскую корону, даже пытались ему пером пригрозить. Но Гоша отказывался; в этом он был стоек. Там, где власть, там и обязанности. «Зачем мне добровольный хомут на шею?»

И как Варяг появился в этой зоне, Гоша сразу его сам нашел. С Варягом у него состоялся откровенный разговор. Сначала Владислав хотел понять, стоит ли опасаться Гошу: мужика с таким сильным даром рядом терпеть было стремно. Варяг думал, что в случае, если его подозрения подтвердятся и Гоша окажется потенциально опасным, его надо будет немедленно убрать. Но Гоша его убедил, что от него ждать неприятностей не стоит. И верно, в нужные моменты Гоша всегда мог уважить смотрящего, выполнить его просьбу, вроде нынешней, с приезжими зэками.

Хотя иной раз, когда Владислав думал об этом цыганском, так похожем на русского парне, закрадывалась мысль, что тогда, после первого с ним разговора, решение оставить того в покое было, возможно, принято не без воли самого цыгана. Но на Гошу только и мог Варяг опираться. И в предстоящие дни с ним намеревался скумекать план действий.

Сержант не дозвонился никому. Он бросил бесполезный мобильник на сиденье рядом и громко выматерился. Когда надо, этих козлов вечно не найдешь. То они, блин, на рыбалке, то на охоте, то на кипрском пляже… Когда они работают, мать их… Чижевский тоже, блин, начальничек хренов. «Поднимай моих ребят» — а где они, твои ребята?!

Но каково же было удивление Степана, когда он, свернув с Ленинградки к госпиталю Главспецстроя, через мгновение тормознул позади старенькой запыленной «Волги» с распахнутыми дверцами, выскочил из «хонды» и столкнулся нос к носу с Фаридом Усмановым…

— Ну где тебя носит? — недовольно буркнул Усманов. — Валерьяныч уже все копыта оттоптал… Где Юрьев, где Юрьев… Ну и где ты был, Юрьев, скажи на милость?

В другой раз Сержант бы взбеленился, врезал бы этому наглому узбеку промеж рогов, но сейчас он пропустил ехидную колкость мимо ушей.

— Скажи своему Валерьянычу, что я нашел одного из нападавших. В лесу, километрах в пяти от места. Труп. При нем была телефонная книжонка… От нее и можно плясать. Но мне нужна подмога — один я не справлюсь. — Сержант стал озираться по сторонам. — Твои-то джигиты с тобой?

— А то! — примирительно развел руками Фарид. — Где я — там и они. Сейчас около операционной топчутся. Валерьяныч приказал на всякий случай держать территорию на мушке. — Усманов многозначительно похлопал себя по правому боку. Судя по тому, как оттопыривалась его куртка, там был припрятан крупнокалиберный пистолет или даже миниатюрный короткоствольный автомат.

— Как там дела? — Степан мотнул головой в сторону госпиталя.

— Шьют, — коротко доложил Фарид. — Валерьяныч говорит, в принципе ничего страшного — раны небольшие, но глубокие. Кровищи много потерял. Чуть не два литра. Хорошо, что у них нашлось… Врачиха, я тебе доложу, молодчага. Раз-раз, все по-быстрому организовала, кровь нашла, за добавкой отправила свою «скорую»… тут где-то недалеко есть станция переливания крови… — И вдруг, слащаво прищурившись, добавил: — Дай сама эта Людмила Сергеевна — персик!

Сержант хмыкнул и решительно направился к двери приемного покоя.

— Ты куда? — осадил его окрик Усманова.

— Поглядеть хочу, как там…

— Нет, брат, ты тут побудь. У тебя пушка есть?

Сержант криво усмехнулся: мол, обижаешь, брат.

— Ну и хорошо. Чижевский говорит: держать ухо востро. Вполне могут сюда нагрянуть. Так что давай я тут останусь, а ты походи за корпусом. С той стороны есть еще один въезд…

На следующий день, уже поздно ночью, Варяг в сопровождении двух быков возвращался к себе в барак. Вызывал и так поздно задержал его кум — начальник оперативной части колонии майор Стрельников. Был майор маленького роста, быстрый и очень хитрый. Хитрость эта часто его подводила. Как и последний раз, с этой его задумкой навести нужный администрации порядок руками прирученных зэков. Однако Варяг понимал, что план майора был продуман в деталях и в общем-то обречен на успех. А сорвался по форс-мажорным, как говорится, обстоятельствам. Ну кто бы, не зная точно, мог учитывать такой фактор, как массовый гипноз? Если администрация и знала о телепатических способностях Гоши, то, разумеется, не брала их в расчет. Глупо учитывать в плане мероприятий явную бесовщину.

Со вчерашнего дня погода испортилась. С вечера задул ветер, мела поземка. Варяг кутался в бушлат. Он поднял воротник, но ветер все равно забирался внутрь. На самом деле холодно не было, Варяг был одет тепло, помогала помощь братвы с воли, просто ветер был неприятен. Его сопровождали Моченый и Казак. Моченый получил свою кличку за постоянное желание, хотя бы на словах, мочить всех подряд. Впрочем, на его счету уже было несколько человек, и его опасались. Действовал он всегда исподтишка, неожиданно, жертва не успевала и опомниться, как все было кончено. Сидел он тоже за убийство. А второй, Казак, был хохол из Винницы. Огромного роста, добродушный, широкий, как шкаф, и совершенно немереной силы, обычно он был спокоен и добродушен. А еще смешлив, как дитя малое. Его ничего не стоило заставить смеяться, буквально показав палец, но горе было тому, в чьей шутке он мог заподозрить издевку над собой. Тут уж оставалось надеяться на то, что гнев, вспыхнувший внезапно, так же скоро и погаснет. Не всегда так бывало…

Сейчас всю жилую территорию полосовали лучи прожекторов, искали нарушителей в запретной зоне и близ вышек… Варяг шел по дорожке возле бараков, здесь стрелять наверняка не стали бы. Он думал о вчерашнем, о том, что десяток убитых и больше тридцати раненых — неплохой урок для тех, кто хотел подобных же жертв, но только с другой стороны.

С кумом так ничего решено не было. Намекал майор, что возможны послабления, но и требовал гарантий, требовал, чтобы были возобновлены работы в полной мере. Варяг знал, что администрации сейчас хуже некуда. Могут, конечно, отбрехаться перед вышестоящим начальством, даже наверняка сумеют, но уже без новых ЧП. Тогда обязательно понаедут комиссии, будут копать, могут звездочки сорвать, понизить в должности. Так что зэкам надо было держаться. Как говорится, смеется тот, кто сильный.

В ночной тьме впереди показался их пятый барак. Перед самым бараком еще летом администрация затеяла стройку. Разметили квадрат — десять на десять метров, — поставили опалубку и залили ленточный фундамент. На этом все и застопорилось. По слухам, здесь должна быть новая котельная. Правда, другие стояли за баню. Так или иначе, до сих пор из-под снега торчали прутья арматуры, напоминавшие о внутрилагерном долгострое.

Варяг и быки как раз проходили мимо четвертого барака, сейчас должны были завернуть за угол, пройти долгострой, а там уже и их, пятый. Тут ветер особенно сильно задул, мелкий снег стал больно сечь в лицо. Согнувшись, идя против ветра, они обогнули угол, и тут как раз на них и налетели…

Нападавших было не меньше пяти. Сначала Варяг ничего не понял, — лишь заметил рывок теней и холодную сталь, полоснувшую по шее. В последний момент, совершенно бессознательно, он дернулся в сторону, и удар, который неминуемо перерезал бы ему горло, лишь оцарапал кожу. Мотавшаяся под защитным козырьком лампочка осветила звериное лицо пахана ссученных, и Варяг сразу все понял.

От возмущения, от злобы — все это замешено на глубоко внутри сидящем страхе смерти — он сам превратился в дикого зверя. Совсем близко раздался дикий, протяжный вопль, в котором с трудом можно было бы узнать человеческий голос, зато ясно слышалась тоска погибающей твари. Интуитивно Варяг понял, что одного из его бойцов нападавшие сумели-таки зарезать. Но кто это был?

Загадка тотчас же получила разрешение, когда послышался возмущенный, яростный рев, похожий на рев быка или медведя. Обиженно-злобно ревел Казак, а значит, его неразлучный другая Моченый и стал первой жертвой. Испытав укол досады, Варяг поспешил спасти собственную жизнь. Отпрыгнув в сторону и избежав неожиданного удара со спины, Владислав едва не напоролся на другое перо, нацеленное ему прямо в горло. Вновь отпрянув, он успел схватиться за чей-то рукав, выбил из кулака нож, тут же споткнулся и, падая навзничь, принял на себя тяжелое тело врага. В падении Варяг сильно ударил его в пах ногой, отчего нападавший пролетел несколько метров и мягко плюхнулся где-то возле недостроенного фундамента.

А тусклую лампу под железным козырьком продолжало мотать, и метались вправо-влево тени, выхватывая из тьмы снежные порывы ветра, черные фигуры и красные пятна на снегу… Несколько человек метнулись к Варягу; так и не успев вскочить, он поджал ноги и стал отбиваться каблуками. Одному сильно врезал по голени, тот отшатнулся, едва не сбив стоящего за спиной, — воспользовавшись мгновенным замешательством врагов, Варяг уже стоял на ногах.

И только сейчас его охватила ярость — страшная ярость из-за беспричинного предательства. Он выбросил в мгновенно возникшее перед ним лицо ладонь и вонзил указательный палец в вытаращенный глаз… тут же лопнувший, брызнувший ему на руку разжиженной кровью. Вопль, полный смертельной тоски и боли… валящееся прямо на него тело… открытая шея… Он изо всех сил ударил по шее ребром ладони и повернулся к следующему. Это вновь был сучий пахан.

Надо сказать, что вся схватка заняла всего несколько секунд. Все так быстро мелькало, события спрессовались, уже были мертвые, возможно, валялись и раненые, но сам Варяг в растянутых секундах видел лишь тех, кто был перед ним.

Дико, с подвывом заорав, пахан кинулся к нему, выставив перед собой заточку. Варяг махом ноги отвел нацеленное на него оружие и остановил почти падающего на него противника встречным ударом в нос. Он не услышал, а почувствовал хруст дробящейся кости, а главное, ощутил знакомое лишь опытным бойцам чувство: как энергия удара полностью перетекла с кулака в противника — незабываемое ощущение, после которого ожидаешь лишь полного нокаута в лучшем случае, а в худшем — летальный исход. Славного ученика воспитал Увар! На всякий случай Варяг коленом встретил рожу споткнувшегося в падении противника: страшной силы удар отбросил назад голову сучьего пахана, поставив последнюю точку в схватке.

Все было кончено. Поодаль слабо шевелилась куча тел. Оттуда слышались протяжные стоны. Варяг подошел ближе. Двое с неестественно откинутыми вбок головами лежали на Казаке. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: прежде чем Казак сломал им обоим шеи, оба успели несколько раз всадить заточки в кряжистое тело винницкого богатыря. Но он был жив, и, зная его могучее здоровье и живучесть, можно было надеяться, что Казак оправится.

Варяг пересчитал тела. Мертвый Моченый зиял открытым ртом и перерезанным горлом, сучий пахан и его бык, убитый Варягом, стонал Казак, все еще вцепившись слабеющими руками в одного из удушенных им. Не хватало еще одного. Варяг вспомнил, что первого он отбросил на недостроенный фундамент. Кинулся туда.

Мужик в одном хэбэ, без бушлата, лежал поперек выступающей из-под снега узкой бетонной полосы и был еще жив. Две арматурины торчали у него из живота, насквозь проткнув поясницу. Еще один прут высовывался из правой стороны груди, пробив легкое… все на нем было пропитано кровью, медленно выходившей из тела вместе с жизнью.

На Варяга взглянули еще осмысленные глаза. Качнув головой, тот прохрипел:

— Ты… ты…

И, откинувшись, затих.

Варяг отвернулся. Он медленно остывал после схватки. Ему не было жаль никого… только Моченого… И Казака надо было поторопиться перенести в лазарет.

Перед тем как бежать за помощью, Варяг оглянулся. Лампочка продолжала свой дребезжащий танец, железный козырек со звоном и скрежетом бился о проволоку, мятущийся свет то освещал, то вновь погружал во мрак сухую поземку, окропленный кровью снег, неподвижные тела мертвых и живых…

Отвернувшись и даже не дав себе труда задуматься над пришедшими в голову мыслями, Варяг побежал к своему бараку.

В кабинете было прохладно, мерно гудел кондиционер. Длинный диван у стены, несколько кресел для посетителей, журнальный столик, электрический камин, почти никогда не включаемый, большой письменный стол, за которым сейчас сидел менеджер банного салона и подводил итоги вчерашнего дня.

Собственно, новый рабочий день уже начался. Но хоть и было сейчас семь вечера, основной наплыв посетителей ожидался позже, уже ближе к полуночи, когда повалят клиенты поупакованнее вечерних, кто уже не ведет счет бабкам, кому главное, чтоб все гудело и вертелось вокруг.

Внезапно распахнулась настежь дверь и вбежали две девушки в длинных юбках, но босиком и без лифчиков. Одна в резиновой шапочке, а другая — с распущенными светлыми волосами — от нее убегала, но подруга уже настигла ее и вцепилась в волосы. Обе хохотали как безумные, и менеджер — высокий, подтянутый мужчина с едва заметным макияжем на лице — недовольно нахмурился:

— Ишь, девки, разбегались! Ирка! Маринка!.. Маринка, тебе говорю! Сегодня придет твой любезный Владик, заставь его побыстрее растратить все, что с собой принесет. Ты слышишь, что говорю, паршивка! Пусть шампанским тебя поит!

— Да слышу, слышу, Сашунчик. Сколько можно! — смеясь и пытаясь вырваться из цепких рук подружки, сказала черноволосая Маринка.

— Когда он швыряется деньгами, другие при нем стараются от него не отставать. Сколько можно повторять? Уже третью неделю их молитвами живем! Годовой план сделали на этих крутых! Ну и чего это вы разбегались? Клиентов, что ли, нет?

— Да какие сейчас клиенты! Детский сад. Трое каких-то пацанов пришли, с ними Наташка и Ленка занимаются. В бассейне плещутся. Клиенты попрут часа через три, сам знаешь.

Девчонки выбежали. Менеджер банного салона, недовольно хмурясь, продолжал что-то писать в толстой книге. Сам он всегда представлялся гостям Сашей. Для знакомых мальчиков он был Сашок. Для девок — Сашунчик. Косметикой он пользовался не слишком явно, только в кругу близких друзей. Имел Саша несчастье родиться тем, кем родился, — вот и приходилось скрывать от окружающих маленькие гормональные дефектики. Но от девок — что толку скрывать! И так все все знают. А сегодня он ожидал любезных гостей — Игорька и Дениску. Для них и подправил личико, чтобы морщинки не так бросались в глаза — все ж таки уже тридцатник ему, давно не мальчик…

К полуночи банный салон «Психея и Амур» был, как обычно, полон гостей. Переоборудованный огромный подвал старого клуба механизаторов всего за какой-то год превратился в успешное кооперативное предприятие. От клиентов отбоя не было. И несмотря на то что строгость отбора посетителей последнее время несколько снизилась (недавние перемены в общественной жизни государства несколько ослабили эту строгость), накладок по большому счету не было. Приходилось только исправно платить кому следовало, вот и все. Да еще предоставлять нужным клиентам бесплатные дополнительные услуги. Но девочки со всем справлялись: зарплату они получали тут что твой директор завода и они держались за свое место «массажисток» обеими руками.

Здесь был большой бассейн с трехметровой вышкой, бассейн поменьше и, конечно, банный зал, через который можно было пройти в парилку и две небольшие сауны. Отдельные кабинеты с индивидуальными саунами служили любителям уединения — чиновникам, которые боялись, что их могут узнать. Все эти страхи, однако, держались недолго: заразительная атмосфера разгульного веселья и полного раскрепощения в общих залах действовала безотказно, так что туда все и перебирались.

Со стороны большого зала с бассейнами раздались крики. Саша, уже недовольно хмуря холеное, пропитанное дорогими кремами и умащенное питательными масками лицо, поспешил навести порядок. Он еще при входе сделал знак штатному вышибале, знаменитому казанскому борцу-тяжеловесу Руслану Маленькому, но услуги вышибалы не понадобились: это пришел Владислав Смуров со свитой.

Менеджер, сделав приветливое лицо, следил за тем, как девочки встречают дорогого гостя. С тех пор — уже почти полгода — как Варяг освободился и приехал в Казань, доходы банного салона резко подскочили. Влиятельная фигура в уголовной среде, Варяг собирал вокруг себя чрезвычайно состоятельных людей, которые, казалось, жаждали одарить его любыми суммами денег. И хоть Варяг не особенно жаловал здешнего менеджера, обижаться не приходилось. Сам Сашка как-то отсидел три года, причем на зоне из-за своей смазливой, явно педерастической внешности был сразу же опущен и пущен по койкам, но, когда освободился, нашел свое, новое уже, место в этом мире. Сейчас на него работал Руслан Маленький. Еще десяток бывших спортсменов всегда были у него на подхвате. Саше теперь было достаточно лишь мигнуть — и любого обидчика завтра же можно было бы искать с лопатой на кладбище или с бреднем в реке. Конечно, на таких, как Варяг, его могущество не распространялось. Варяг мог сколько угодно не замечать его протянутой руки, сколько угодно презрительно подсмеиваться над голубоватой ориентацией менеджера банного салона, ему это прощалось, статус вора в законе ему это позволял…

Девицы повисли на Варяге, чуть ли не облизали всего с ног до головы. Со всех сторон спешили незанятые девушки, чтобы принять новых кавалеров, которые пришли с Варягом. Так было и вчера, и неделю, и три назад. Скоро тут поднимется дым коромыслом, пора поторопить поваров, а то заснули, наверное, в ожидании. А от таких клиентов, как Варяг, можно было ожидать любого заказа: хоть поросенка с хреном, хоть вареного осетра в яблоках.

Марина, уже успевшая снять юбку и оставшаяся в одних трусиках, но так и не надевшая лифчика, подпрыгнув, повисла на дорогом госте. Обвила ногами и руками и стала целовать всем ртом: прилипла влажными губами к его губам, лизала языком. Варяг обеими руками залез ей под трусики и уже бессознательно прилаживался, чтобы было удобнее войти в нее стоя…

Но она отстранилась.

— Пойдем в раздевалку, пойдем, мне же подготовиться надо и тебя раздеть — пиджак снять, брюки снять. И чтобы бумажничек твой не потерялся, отдай-ка его мне, твоей девочке, на хранение… — торопливо шептала Марина, помня наставления хозяина, но действуя уже почти автоматически — привыкла каждый вечер…

Варяг оторвался от нее — как похожа, курва, на Светлану… но не то, не то… Он осоловело огляделся… что-то лишнего выпил в том чертовом ресторане с пацанами. В голове шумело, все плыло перед глазами… черти голые… дым коромыслом… в глазах дымно! Вспомнил, что хотел с ходу прыгнуть в бассейн, охладиться, повернулся, сразу чуть не забыв о Маринке, но она напомнила о себе — гладкая, гибкая, уже стаскивала пиджак… В бассейн, потом раздеваться!..

Марина, очень довольная, передала пиджак Варяга Руслану Маленькому и, радостно взвизгнув, прыгнула вслед за всеми в бассейн.

И было от чего. Если он, Варяг, был одним из нескольких сот воров-законников, которые поделили территорию огромной богатой страны на регионы, с которого могли кормиться сами и тем самым поддерживая порядок в своей вотчине, то Ангел принадлежал к высшей воровской элите. Это уже была запредельная высота, которой обычно достигали только избранные. Оттуда доходили только слухи, потому что информация сверху подвергалась тщательной фильтровке. Так, знали, что существует некий высший воровской совет, большой сходняк, в который входили десять — пятнадцать человек и который полновластно распоряжался всесоюзным общаком. А Ангел — и это знали все — был связующим звеном между миром небожителей и простыми законниками. Иногда, если вопрос был действительно важен, он выступал в роли третейского судьи, часто ему было достаточно сказать слово, чтобы иной законник был тут же развенчан и переведен в обиженные, откуда ему была одна дорога — в петлю либо к колючей проволоке в зоне под автоматные пули охранников.

Так что волноваться было отчего.

— Тут одному сороковник стукнул, вот мы и праздновали, — примирительно пробормотал Варяг.

Между тем он стал лихорадочно перебирать в памяти собственные грехи, из-за которых к нему мог быть послан Ангел. За эти шесть месяцев после освобождения он, конечно, покуролесил достаточно, но по-настоящему серьезных прегрешений не совершал. Да, точно не совершал. Тогда почему?.. Он вновь почувствовал прилив гнева. Если все же Ангел пришел по его душу, он так просто не сдастся. Вор он или не вор?

Варяг медленно сел, подтянул простыню. Сидеть голым сейчас было унизительно. Это тоже не прибавило хорошего настроения. Он искоса метнул взгляд на Ангела; тот, ухмыляясь, смотрел на него, — видно было, что все понимал. Чтобы справиться с собой, а главное, чтобы не показать слабину — самое страшное для вора, — Варяг нагнулся и подхватил с пола наполовину опорожненную бутылку шампанского. Демонстративно не обращая внимания на Ангела, приник к горлышку и стал гулко пить. Допил до дна, небрежно поставил на тумбочку. Только тогда взглянул: Ангел продолжал ухмыляться.

— Сколько тебе лет? — спросил он неожиданно.

— Двадцать восемь.

— Мне тридцать девять. Когда мне было столько же, сколько и тебе — может, чуть моложе, — я попал в одиночку. За мной пять лет тюрьмы. Можешь представить?

Варяг понимал. Ничего нет хуже тюрьмы. Вечно горящая лампочка над головой, стены, на которых изучил каждую трещину, каждый отлуп штукатурки, час или полтора прогулки, три раза в день приносят пожрать, ненавистная рожа надзирателя, заслонившая собой весь мир. Все это Варяг мог понять хотя бы по аналогии с карцером, где сиживал неоднократно. Но пятерик!.. Он взглянул на Ангела. Тот уже не усмехался.

— В одиночке начинаешь ценить все, оставленное за стенами. Даже товарищ рядом представляется уже непозволительной роскошью. Трава, солнце… небо… Я думал, выйду, не надышусь, не нарадуюсь солнцу. Некоторые не ценят. Ты вон уже месяц жрешь водку с разной сволочью, ведешь себя, как последний… шмаровоз. Ты как, готов сейчас в идти зону? И не просто в зону, а в тюрьму? Готов?

Варяг не ожидал такого вопроса. Конечно, если Ангел требует, то идти надо, но ему вдруг стало жалко этого неотгулянного года, который причитался ему после последней ходки. Но раз это нужно сходу, а Ангел, судя по всему, прибыл сюда не по своей воле, то так тому и быть.

— Надо — пойду, — решительно отрубил Варяг.

Ангел вновь ухмыльнулся.

— Ну тогда о зоне забудь. Надо было бы тебя в зону, разве послали бы меня? Какого-нибудь гонца с полномочиями было бы достаточно. А я уже у вас тут в Казани вторые сутки парюсь, за тобой гоняюсь. Да со стороны посматриваю. Хотелось прежде всего лично тебя оценить. А мое слово тоже кое-что значит. В общем, так. Большой сход порешил взять тебя в важное дело. Ты теперь будешь нашим фаворитом в гонке. Лет через десять наша задумка выльется во что-нибудь весомое, и ты будешь играть во всем этом центральную роль.

Варяг ни хрена не понимал. Ясно было только одно: раз и впрямь прислали за ним Ангела, то речь идет о крупных делах. Не отвечая, Варяг накинул на себя рубашку, медленно стал застегивать пуговицы.

— Ты чего молчишь?

— Что я должен делать?

— Сначала ты должен привести себя в порядок, а то сейчас ты мало похож на человека. И больше не пей, Медведь тебя должен видеть трезвым. Медведь может очень рассердиться, если ты ему не понравишься.

— Медведь? — удивился Варяг. — Я слышал, он давно умер.

— Умер не умер, какая разница, — легкомысленно отмахнулся Ангел. И заметил философски: — Это как посмотреть: все мы ходячие мертвецы, не больше.

В «Волгу» рядом с водителем сел высокий вертлявый мужик, назвавшийся Аликом. Ему всю дорогу не сиделось на месте. Он то закуривал, то выбрасывал сигарету в окно, то оборачивался к ним, делая вид, что провожает глазами встречную тачку. Иногда с загадочным видом многозначительно ронял отрывочные сообщения.

Так, когда уже подъезжали к Москве, он внезапно нарушил молчание:

— Большой сход намечен в лесопарковой зоне. Место людное, но надежное, никто не догадается. Все чисто.

Ангел равнодушно посмотрел на Алика и вновь уткнулся взглядом в стекло. Казалось, его больше занимал вид московских улиц и лица прохожих, чем место проведения большого схода.

Варяг тоже никак не прореагировал. И тоже стал смотреть в окно.

Москва его поразила. Огромный город, широкие улицы и площади, толпы людей на улицах. Гигантские витрины магазинов. Во всем чувствовался размах, шик, богатство. В Москве он оказался впервые. И было в душе какое-то ощущение праздника. Тревожное ощущение, но возбуждающее. Как перед дракой или ночью любви. Вспомнил о Светлане, но тут же отогнал мысли: пока и впрямь не время…

За окнами «Волги» стали мелькать деревья, потом рощицы. Вроде как выехали за город — но когда, этого Варяг не заметил. Проехали березовую рощу, свернули на дорогу, которую мрачно обступали высоченные ели. Здесь все дышало сыростью. Асфальтовая дорога скоро стала грунтовой, и машина с трудом бороздила глубокие лужи.

Алик вновь повернулся к ним:

— Третьего дня ливень тут шел, ну просто наводнение! Вот дорога и раскисла. Но оно и к лучшему: труднее незамеченному подобраться. Сейчас сигнал дали, что впереди все чисто, никто не вынюхивает. Еще малость проедем и, если никто нас не пасет, свернем, куда нужно.

Варяг ничего не заметил. Никакого сигнальщика. А ведь он смотрел в ту же сторону, что и Алик. Он почувствовал невольное уважение к организаторам схода. Потом вспомнил, что вершит здесь делами, конечно же, Медведь, и мысленно хмыкнул: еще бы не было все организовано, если организаторы такого уровня!

Внезапно деревья расступились, и машины подъехали к высокому дощатому забору зеленого цвета. Доски были крепкими, но все же забор не производил впечатление достойной преграды. И тем более нелепой выглядела торчащая поверх ворот телекамера, тут же нацелившаяся на них. Но когда ворота открылись, стало понятно, что это всего лишь маскировка: сразу за деревянным забором стоял чуть более низкий кирпичный — с натянутой поверх колючей проволокой. Интуиция подсказала Варягу, что проволока под током высокого напряжения.

Въехали в ворота. Обширный двор вокруг компактного трехэтажного особняка был заставлен иномарками. Их черные «Волги» сразу перестали впечатлять. Между шикарных тачек болталось десятка два быков с короткоствольными автоматами. Судя по их почтительным кивкам, все сразу узнали Ангела и Алика. На Варяга никто не обратил внимания — так, один из гостей, не больше.

Оглядываясь по сторонам, Владислав заметил небольшие вышки по углам двора. Сверху торчали стволы гранатометов. Еще больше удивился, заметив на противоположной стороне двора БТР с тяжелыми пулеметами на броне.

— Из дома прорыт тоннель, который ведет далеко в лес, — надменно сказал Алик. — В случае чего сюда подтянутся группы прикрытия. Пока суд да дело, все успеют быстро эвакуироваться. Но до этого, конечно, не дойдет, у нас своя разведка поставлена. Местные менты прикуплены, а если чужие захотят наведаться, нам заранее сообщат.

Варяг усмехнулся. Однако и чувства Алика были понятны. Все здесь впечатляло. Вот только дом был обычный — дача и дача. Только большая.

Скоро ему пришлось переменить свое мнение.

Они подошли к крыльцу и вошли в дом. И он увидел обстановку, сравнимую разве что с роскошью царского дворца. Варяг в первый момент не мог прийти в себя от изумления.

Он словно бы попал в сказку, обрамление которой должно подчеркивать волшебную нереальность происходящего. Они проходили через комнаты, увешанные изумительными коврами, где старинная мебель, искусно инкрустированная, составляла единый гармоничный ансамбль с деталями обстановки: картинами, светильниками, скульптурами, хрустальными люстрами, искрящимися изломами света, а также сделанными на заказ чеканками, сюжеты которых, преимущественно религиозные, показались ему странно знакомыми… пока он не понял, что видит в них прекрасно выполненные уже на другом материале сюжеты зэковских наколок. И тут же, уже не разумом, но всем нутром, ощутил: хозяин — свой человек.

Еще было удивительно, что изнутри дом казался совершенно безразмерным: анфилады комнат, коридоры, ступени лестниц, залы, через которые проходили в другие комнаты, а те, в свою очередь, вели в другие. Видимо, архитектор искусно вместил изрядный по площади интерьер в скромную коробку дачной постройки.

Алик жестом радушного хозяина пригласил их вниз. Оказывается, дом продолжался и внизу. Подземные этажи по качеству отделки ничем не уступали наземным. Только были выполнены в ином стиле: вместо дерева больше использовался камень. Так, стены комнат были выложены яшмой, пол — разноцветным мрамором — полированный камень сиял под светом ламп, словно был теплым и живым.

Алик подмигнул и распахнул дверь в банное отделение.

— Ну что, попариться не желаешь?

И очень удивился, когда Варяг решительно отказался. А Ангел иронически улыбнулся, зная, откуда не так давно вытащил Варяга.

Несколько разочарованный, Алик проводил Варяга в его комнату: небольшую, но очень уютную и так же тщательно убранную, как и остальные.

Еще и полдень не наступил. Владислав, оставшись один, смотрел в окно, выходящее на двор. Комната располагалась на втором этаже, отсюда был виден и лес, и окрестности, и двор. В ворота продолжали въезжать иномарки, из них выходили мужики с холеными загорелыми лицами, и Варяг вдруг ясно ощутил, что до сих пор жизнь его все-таки обделяла. Да, он многого достиг, но горизонты его могущества располагались где-то на самом дне, куда не достигали лучи солнца, озаряющие лица этих новых гостей. Может быть, существует иной мир, который если и не лучше, но совсем другой, чем известный ему? Да, пускай он не лучше, но ведь, чтобы сравнивать, надо испытать. А так — смотришь со стороны, словно на экран в кинотеатре, расцвеченный красками виртуального мира.

Легкий кашель за спиной заставил его оглянуться. Задумавшись о своем, не услышал, как к нему вошли Ангел и Алик, а с ними незнакомый старик. Невысокого роста, высушенный годами, старый. Кожа на лице темная, как кора дуба, и странными казались на этом древнем фоне молодые светлые глаза. В руке он держал потертый кожаный портфель.

Старик внимательно, но приветливо разглядывал Варяга. Ангел и Алик за его спиной почтительно замерли в ожидании. Ясно было, кто здесь главный. Мелькнула мысль: не это ли хозяин? Но уж больно был стар. Чтобы держать такое хозяйство, надо силу иметь. Физическую, прежде всего. А впрочем…

Старик, заметав, что на него обратили внимание, шагнул вперед. Протянул руку. Здороваясь, Варяг отметил, что рукопожатие старика было еще достаточно сильным. Его продолжала удивлять внешняя почтительность Ангела и Алика. Они даже молчанием подчеркивали это.

— Ну что ж, Варяг, таким я тебя и представлял. Только ты еще моложе выглядишь, чем я думал. Видимо, свежий воздух севера тебе пошел на пользу. Думаю, в общих чертах ты знаешь, зачем тебя сюда пригласили?

Старик обернулся назад.

— Ангел! Ты сказал молодому человеку, зачем он нам понадобился?

— В общих чертах. Как вы и наказали, Георгий Иванович. Вы же сами собирались его ввести в детали.

— Что собирался, то и сделаю. Всему свое время, — внушительно сказал старик и вновь повернулся к Варягу.

А Владислав все больше и больше удивлялся. До вчерашнего дня он и представить себе не мог, что человек ранга Ангела может выносить столь снисходительный тон по отношению к себе. И это почтительное «вы», тогда как старик ему тыкал. Впрочем, кусочки головоломки уже начали соединяться в цельную картину. Варяг сообразил, что — как это ни удивительно — старик, скорее всего, и есть легендарный Медведь, по слухам, давно умерший и похороненный.

— Меня зовут Георгий Иванович, — продолжил старик. — Кто я такой, у тебя еще будет время узнать. Мы давно следили за тобой, так что о тебе нам известно все. Ты самый молодой вор в законе, ты здоров, смел, решителен. Надеюсь, и умен. А главное, ты чтишь воровской закон и веришь в справедливость. Возьми этот портфель.

Старик протянул Варягу портфель. Тот нерешительно взял. Портфель оказался довольно увесистым. Пока что все это выглядело очень странным.

— В этом портфеле двести тысяч долларов. Это тебе на разгон. На некоторое время этого должно хватить, потому что из нашей системы ты временно уходишь.

— Не понял, — глухо отозвался Варяг. Он насторожился. Упоминание такой гигантской суммы «зеленых» говорило о серьезности происходящего. Во всяком случае, вслепую покупаться он был не намерен. И готов был отдать обратно этот золотой портфельчик.

— А тебе и понимать особенно ничего не надо. Пока твое дело жить подальше от нашего мира. До тех пор, пока не понадобятся твои… таланты. Сам-то я, возможно, и не доживу до того дня, а вот они (кивок назад, в сторону Ангела и Алика) еще увидят время нашего триумфа.

— Что я конкретно должен делать с этими деньгами? — спросил он.

— Я же сказал, ничего. Ты знаешь, сколько существует у нас воров в законе? — вдруг переменил старик тему.

— Ну, человек триста — пятьсот.

— Примерно так. И каждый имеет свой подконтрольный участок, свою личную зону. Но только пятнадцать из них управляют всем. Только эти пятнадцать контролируют миллионы, которые стекаются со всех концов страны. Только эти пятнадцать решают, куда вкладывать деньги и с кем сотрудничать здесь и за рубежом. Именно они определяют генеральное направление нашей политики. Только они видят перспективы нашего развития. Мы такой же живой организм, как и всякий другой, только у нас возможностей побольше. И мы живем, мы развиваемся. Наблюдая за тобой, мы пришли к выводу, что ты будешь больше полезен нашей идее, если станешь одним из нас. Вопреки нашим правилам, ты будешь шестнадцатым. Тебя удовлетворяют эти объяснения? — усмехнулся старик.

Он явно был доволен своей речью. Доволен и произведенным эффектом. Он вновь оглянулся на своих спутников. И снова обратился к Варягу:

— Сейчас в этом доме находятся все пятнадцать человек. Видишь, только экстраординарный случай заставил всех иерархов нашего мира собраться вместе. И причиной всему ты. Вернее, твой ум, твои организаторские способности и, отсюда, возможная польза для всех нас. Так что соглашайся. И тогда я представлю тебя всем остальным. Правда, будет еще одно условие.

«Все-таки возраст сказывается: старик уж больно словоохотлив, ходит все вокруг да около», — подумал Владислав. Услышав об условии, он был готов вернуть портфель обратно. Слишком все оборачивалось хорошо, чтобы хорошо кончиться. Да и портфель что-то очень напоминал бесплатный сыр в мышеловке.

— Какое? — настороженно спросил он.

— Большой сход решил, что, если тебя примут в наши ряды, ты будешь представлять нас во внешнем мире. А значит, прежний Владислав Смуров должен умереть…

От этих слов у Варяга помутилось в голове — ему вдруг представилось, что сорвали его сюда, в Москву, не подарки дарить, а вынести смертный приговор…

Увидев его замешательство, старик продолжал с легкой улыбкой:

— Не будет больше Владислава Смурова, четырежды судимого. Не будет вора в законе. А будет добропорядочный гражданин с чистой биографией. Ты умрешь!

Голос старика изменился и стал жестким. И только тяжесть портфеля в руке вернула Варяга к действительности: понятное дело, его никто не собирался убивать. Все это говорилось в переносном смысле.

— Ты сам видишь, как быстро сейчас меняется мир. Вон Михал Сергеич какую затеял перестройку. Разрешил кооперативы, втихаря вводит частную собственность, мы это приветствуем. То, что раньше было в тени, выходит наружу. Нам легче контролировать то, что мы и так уже тридцать лет под контролем держим. Все быстро меняется, и мы должны гибко и оперативно реагировать. Скоро в стране разрешат то, что век назад только снилось самым смелым мечтателям, — и мы не должны опоздать! Мы должны все взять под свой контроль! Сейчас ты выступишь воплощением нашей гибкой стратегии реагирования, а со временем, если наш расчет на тебя окажется верным и ты не подведешь нас, то будешь править всей воровской империей. Но это путь долгий и непростой. А для начала тебе придется изменить внешность — сделаем тебе пластическую операцию, уберем с тела все лагерные наколки, ты получишь приличное образование, научишься хорошим манерам.

— Не слишком ли много жертв? — внаглую заметил Варяг.

— Не слишком, — отрезал старик. — Жертв не так уж и много, да награда велика. Сейчас в стране создаются новые структуры: экономические, политические, социальные. В свое время так происходило в Европе, потом в Америке, сейчас у нас. Мы должны быть впереди. Наша задача-минимум — держаться в фарватере перемен. Задача-максимум — постепенно отодвинуть коммуняк в сторонку и возглавить движение.

— А не проще было бы просто подкупить нужных людей? — Варяг взвесил в руке портфель, словно бы подчеркнул весомость своих слов. — За такие деньги можно купить кого угодно.

— Купить можно, — согласился старик. — Мы всегда покупали, покупаем сейчас и будем покупать в будущем. Но тех, кого можно купить, так же легко и перекупить. На продажных чиновников и политиков нет никакой надежды. Можно надеяться только на своих людей, которые верят в нашу идею. Через таких, как ты, мы будем делать нужную нам политику, принимать нужные нам законы, вкладывать общаковские деньги в экономику. Америку сделал могучей бывший криминалитет Европы: пираты и бандиты. У них все происходило стихийно. А за нами — мощная организация. Если не мы, то кто? — Старик помолчал. — Ну говори, ты согласен?

Варяг взвесил в руке портфель. Двести штук долларов — это большие деньги. Можно несколько лет… кататься как сыр в масле. Но не это главное. Главное то, что вновь в нем проснулись чувства, которые и заставляли его всегда стиснув зубы идти вперед, невзирая на все препятствия: желание до конца проверить свои силы, крепость своих мышц, своей воли, наконец. Старик предлагал ему новое испытание, но это испытание было по нему. Планка поднималась высоко, выше и представить нельзя. Правда, и падать больнее, но падать он не собирался. И внезапно озарила его гордость, что именно он, Варяг, волею судьбы или собственных усилий, оказался уготован для великих дел, которые не по плечу другим. Выбрали ведь его. Не Ангела, облеченного авторитетом и властью, а именно его. Значит, есть в нем что-то такое, чего нет в других ворах?

— Я согласен, — тихо и твердо сказал он. — Я согласен уже потому, что сход так решил. Я — вор, и для меня идея важнее личных неудобств. Ради нашего дела я согласен даже умереть.

— Ну вот и отлично. Я знал, что не ошибся в тебе, — довольно улыбнулся старик. — Я знаю, ты из Казани. Я там когда-то сидел. Так что мы с тобой, считай, земляки. Казанские ребята крепкие. Теперь я в тебе совсем уверен. Значит, так. На следующей неделе запланирована пластическая операция. С врачами уже все обговорено. Через неделю прежний Владислав Смуров умрет. О том, что ты жив, будут знать лишь пятнадцать человек, для всех остальных ты исчезнешь навсегда. Перед тобой стоят трудные задачи, но я надеюсь, ты их выполнишь с честью. Прежде всего, ты поступишь в университет. На юридический или экономический факультет. Это по твоему выбору. Хлопоты с зачислением мы берем на себя. Твое дело только учиться. Учиться не только наукам, но и всему тому, что знает обычный… честный советский человек. Ты даже мыслить должен научиться по-другому. Через десяток лет произойдет смена поколений. Такие, как ты, станут у руля в стране. С помощью таких, как ты, мы проникнем во все структуры власти, мы возглавим эту власть. Сейчас у нас есть все: деньги, сила, влияние. Нет лишь легальной власти. И она у нас скоро будет.

Варяг молчал, глядя на старика. Его душило волнение, смешанное с восторгом.

— Все будет, как в кино про Штирлица, — продолжал старик, — но все будет не понарошку. Когда мы здесь утрясем все дела, ты уедешь отсюда уже другим человеком. С тобой будем поддерживать связь только по телефону. Никаких личных контактов. Мы здесь все засвеченные, в комитетах нас знают как облупленных. Так что придется тебе искать другую компанию. И еще. Знаю, для тебя это важно. Если законникам нельзя жениться, то по отношению к тебе этот запрет можно не соблюдать. Даже наоборот, будь, как все. А вот свою девушку… Ее Света зовут? Это она тебя так регулярно навещала в зоне? Так вот, с ней тебе придется быть особенно осторожным — она должна забыть о твоем прошлом и ничего не должна знать о твоих делах в будущем. Ясно? Как ты этого добьешься — твое дело. Иначе с ней тебе придется расстаться. Ты понял?

Варяг замер. Никто в жизни еще не приказывал ему, кого любить или ненавидеть. Отношения же со Светой неожиданно приобрели для него исключительную важность. Причем до этого мгновения он даже не подозревал, насколько они важны для него. И потом, одно дело, когда он сам себе запрещает видеться с ней, а другое — приказ со стороны. Ну нет! Тут они ошиблись. Встречаться со Светкой или нет — решать только ему.

Старик в этот момент с интересом наблюдал за окаменевшим лицом Варяга. Усмехнулся и переменил тему.

— В общем, проблем у тебя будет предостаточно, парень. Чтобы максимально обезопасить тебя, мы придумаем тебе биографию, в которой выдумка будет так или иначе сплетена с реальными фактами. У тебя будет реальная фамилия. Сам выбери. Как и имя-отчество. А в общих чертах твоя биография будет такая: ты родился за границей, папаша твой служил в Западной группе войск, там же ты закончил школу и некоторое время жил в Дрездене.

— Но это же можно проверить! — вырвалось у Владислава невольно.

— Пусть проверяют! — старик презрительно махнул рукой. — Мы подготовим почву. У нас есть нужные люди и там… — он многозначительно упер палец в потолок. — Они помогут… Кроме того, сейчас наступает такое время, что проверять тебя не будут — у них других хлопот полон рот. В общем, тебе волноваться нечего. На тебя отныне будет работать вся наша система безопасности.

Оставив Варяга переваривать впечатления от встречи, старик, сопровождаемый Ангелом и Аликом, вышел. Все трое проследовали к небольшому лифту, в кабину которого вошел один старик. Ангел и Алик быстро поднялись на этаж, где успели к открываемой дверце. По ковровой дорожке прошли в большую комнату, обставленную в стиле девятнадцатого века. Ангел помнил, как был удивлен, узнав, что это была абсолютная копия кабинета царя Николая Второго. И только телефоны на столе были уже из нынешнего века. Особенно один, без циферблата, который, как подозревал Ангел, был из породы «вертушек», то есть был присоединен к правительственной связи.

Зашли. Хозяин сел. От благодушия его, которое он проявлял в разговоре с Варягом, не осталось и следа. Сидел — властный, хмурый, тяжело переводил взгляд с одного на другого.

— Ну что можете сказать? — спросил он.

Ангел пожал плечами:

— Я все, что знал, уже доложил.

Старик посмотрел на Алика. Алик был у него своего рода начальником контрразведки. Возможностей у него было не меньше, чем у государственных спецслужб. Только он меньше разбрасывался на пустяки.

Алик невольно повторил жест Ангела — пожал плечами.

— Абсолютно чист. Никакой компры. Я разослал ксивы по всем колониям. Везде дали самые лестные отзывы. Это просто поразительно. Если бы я сам лично не занимался, я бы подумал, что дело нечисто — не может человек быть таким… незапятнанным. Но так оно и есть. Я думаю, мы нашли того, кого искали. Этот далеко пойдет, не остановишь.

Старик согласно кивнул. Он был согласен. Но и ставки были высоки, ошибки быть не должно.

— Глаз с него не спускай. Телефон в комнате продолжай подслушивать. И вообще все телефоны на случай, если ему взбредет в голову позвонить из другой комнаты. Парень энергичный, но, видать, своевольный. Ему пока недостает внутренней дисциплины. Вишь как встрепенулся, когда я про его кралю разговор повел… Но с годами это пройдет. Если хоть что-то заметишь — немедленно доложи. Он еще здесь побудет под нашим наблюдением недели три-четыре, пока швы после операции не заживут, так что время что-нибудь обнаружить будет. А нет — и слава богу. А теперь ступайте. Мне еще до вечера отдохнуть надо, — сказал старик, чувствуя, как запульсировал затылок и боль в правом боку, словно голодный хищный зверь, стала тяжело ворочаться, готовясь впиться в живое тело…

Вечером зашел к Варягу Ангел. Уже начало темнеть, но еще почти незаметно: лишь появлялось ощущение, что в комнате стал сгущаться воздух, оседая по углам легкой тенью.

Когда от него ушел старик с мужиками, Варяг прилег на диван и, утомленный прошлой разгульной ночью, да и нынешними впечатлениями, тут же уснул. Проснулся незадолго до возвращения Ангела, но продолжал лежать, наблюдая за осой, кругами летавшей под потолком. За окном пели какие-то птицы, во дворе изредка начинал урчать автомобильный мотор, доносились голоса охранявших двор быков.

Ангел плюхнулся в кресло и потянулся к сигаретам на журнальном столике.

— Будешь курить? — спросил он и тут же кинул пачку Варягу. Прикурил сам и вслед за сигаретами бросил и зажигалку. Странно, но Ангел с ночи стал как-то ближе, словно бы они с Варягом уже не один пуд соли съели и не один год были знакомы.

— Кто это такой? — спросил Варяг, выдувая струю дыма прямо к потолку. Он как лежал, так и остался лежать.

— А ты не понял? — ухмыльнулся Ангел. — Медведь это.

Но Варяг уже знал ответ, поэтому не удивился.

— Кажется, он умер давно и с почетом был похоронен, — заметил Варяг.

Ангел засмеялся:

— Мертвее не может быть. Его похоронили пять лет назад на Ваганьковском кладбище. Все честь по чести. На гранитном обелиске ты найдешь его фотографию, дату рождения и дату смерти. Даже гроб не пуст — положили туда какого-то бродягу. Кстати, ты ему пришелся по душе, я-то чую. Я всегда чую, когда Медведю что нравится или не нравится. Когда ему только нашептали о тебе в первый раз, да еще про твои таланты рассказали — и про кулачные твои бои, и про бунты на зонах, и про отрицалово твое, и про то, что английский волочешь, что обладаешь феноменальной памятью, да еще и хитер как змей, так он сразу предложил прекратить поиски. Мы же уже давно ищем кандидатуру, которая бы отвечала всем требованиям. Ты вот первый, кто подошел по всем статьям!

Ангел развалился в кресле, отчего еще меньше стал походить на святого. Стал пускать кольца одно в другое. Получилось.

— А откуда же у Медведя про меня такое досье? — изумился Владислав. — Ну там крохи какие-то — я еще понимаю, можно наскрести… Но так все в куче — и про английский, и про бузу на зоне… Эти фактики только у генералов в ГУИТУ в папочке собраны.

— А кто тебе сказал, что у Медведя нет гуитушных генералов на коротком поводке? Ты еще не знаешь Георгия Ивановича! — на полном серьезе бросил Ангел и сменил тему. — А вот объясни мне, что такое феноменальная память. Вот я сомневаюсь, что это такое. Хотя пацаны говорили, ты на слух можешь запомнить несколько сот чисел и повторить их в той последовательности, как они были названы. И даже наоборот. Правда? Или врут?

— Отчего ж. Я не только цифры запоминаю. Мне достаточно одного взгляда, чтобы сфотографировать все, что я вижу.

Варяг закрыл глаза и усмехнулся.

— Можешь сейчас спросить, что вокруг лежит или стоит, и я тебе доподлинно доложу. Готов?

Подумав, Ангел произнес.

— Что находится в правом углу?

— В правом углу телевизор «Сони» на тумбочке. С правого бока на телевизоре царапина, сверху стоит комнатная телескопическая антенна, хотя шнур от нее не подсоединен и валяется на полу. Левый ус антенны на одно колено не выдвинут. Угол ковра возле тумбочки был слегка загнут, отчего получилась большая морщина, словно под ним что-то лежит. Еще…

— Левый угол! — перебил его Ангел.

Варяг продолжал отвечать, словно перевернул страницу в книге, и начал читать заново:

— В левом углу висит репродукция размером полметра на… сантиметров двадцать пять, на высоте от пола около метра восьмидесяти. На ней изображен черномазый, который на кровати душит блондинку. Она в белой рубашке, а он в средневековом костюме с накладными плечами. В правом нижнем углу — подпись художника.

— Мавр, — задумчиво сказал Ангел.

— Что «мавр»? — не понял Варяг.

— Мавр душит свою Дездемону. Это «Отелло» Шекспира. Видал, может быть? Это пьеса такая?

— Не видал, в театры не хожу, я все больше по зонам…

— Да, — смущенно буркнул Ангел, помолчав в свою очередь. — Когда ты это успел запомнить?

— А мне не надо успевать. Мне достаточно просто взглянуть, и я все помню. Так же и книги. Раз прочту и тут же запоминаю. Кстати, кое-где в колониях были библиотеки. Мне однажды книжка попалась, там пьесы были. Хочешь, наизусть прочту тебе монолог твоего Отелло?

Ангел выпрямился и злобно посмотрел на Варяга.

— Так все ж таки знаешь Шекспира? И чего ты мне голову морочил?

— А хрен ли ты меня театрами в рожу тычешь? Ты ж знаешь, что я в столицах не жил! А там, где бывал, там все больше народная самодеятельность — пьески советских драматургов ставят к великим праздникам…

Ангел покачал головой:

— Н-да. Не ошибся Медведь… С пол-оборота заводишься. Так я о твоей памяти. Как это у тебя получается? Что ты, заранее запоминаешь или как?

— Или как. Просто живу, как все, но если надо что вспомнить, слегка напрягаю память и она мне тут же выдает. Либо текст, либо картинку.

— Ничего себе. Теперь понятно, отчего о тебе идет слава непревзойденного игрока. Ты что же это, рубашки карт сразу запоминаешь?

— В картах свои секреты, — усмехнулся Варяг. — Кстати, мой покойный папуля был профессиональным каталой. Так что у меня это по наследству. Карты я чувствую пальцами, мне и запоминать их не надо. Ты мне лучше расскажи об операции, что мне там грозит?

— Да ничего страшного. Просто тебя перекроят и выпустят другого человека. Это тебя, надеюсь, не пугает? Над руками тоже поработают. Можно было бы уничтожить папиллярные линии, — это достаточно просто, например выжечь кислотой, просто сжечь, но это, разумеется, не подойдет. Сам понимаешь, это может привлечь к тебе внимание, а наша задача — сделать тебя неприметным. Решено тебе пересадить кожу с другим рисунком линий. — И Ангел продолжал уже на полном серьезе, точно инструктор давал курсанту летного училища наставления перед первым прыжком с парашютом. — Медведь попросил меня лично проследить за операцией, так что я теперь некоторое время буду твоей тенью. Связь с законниками будет проходить только через меня. Я тебе дам номерок телефона, куда ты и будешь звонить по мере надобности. Телефон будет, конечно, крышевой. Там просто передадут твой звонок по инстанции, и я с тобой свяжусь. А теперь, раз ты такой памятливый, закрой глаза. Быстро.

Варяг повиновался, потому что не чувствовал сейчас никакой угрозы, как это всегда бывало в случае реальной опасности.

— Что стоит на зеркальном столике?

Варяг улыбнулся.

— Уж это я заметил сразу, как проснулся. Это, как понимаю, возникло, пока я спал. Там стоит бутылка «Столичной», армянский коньяк «пять звездочек» и коньяк «Наполеон». Закуску перечислять? Там только на одном блюде с фруктами…

— Хватит. Лучше вставай и примемся за дело, — засмеялся Ангел. — Тем более что повод каков — твое новое рождение.

И когда они уже поднимали бокалы, Варяг вдруг понял, что этим тостом он автоматически включен в число всесильных: он стал небожителем, то есть шестнадцатым.

Владислав нажал кнопку звонка и стал ждать. Сердце заколотилось так, что стало больно в висках. Он боялся того, что сейчас должно было произойти. Никогда еще ему не было так страшно, но и ни за что на свете он не хотел бы лишиться этой минуты. За дверью было тихо; тишина давила на него, секунды казались вечностью, в глубине души он был даже рад, что развязка оттягивалась. И вдруг за дверью раздался ее голос. И Варяг подумал: как же он мог столько времени вытерпеть разлуку с ней, с его Светкой, которую он, дурила, как-то даже подумывал бросить? До конца не осознавая, кем для него стала Светка за эти годы, он решил стать более свободным, лишившись ее!..

— Кто там? — спросила она.

И Варяг ответил:

— Откройте, пожалуйста… я от Владика.

Он сказал так, потому что Владислава Смурова уже не было. Четырежды судимый Смуров остался в клинике, где полтора месяца назад ему сделали пластическую операцию. Гражданин Смуров умер, оставшись в невозвратном прошлом. Даже голос у него слегка изменился и уже принадлежал новому человеку — Владиславу Геннадьевичу Щербатову. Для новой ксивы Варяг выбрал себе девичью фамилию матери…

За дверью была тишина. Тишина давила, становилась невыносимой. Он вспомнил, как почти две недели назад в ресторане, куда затащил его Ангел, после операции не оставлявший его ни на миг, ему удалось незаметно проскользнуть в кабинет администратора, в тот момент пустой. Он набрал казанский телефон Светы и точно так же, как и сейчас, его словно током поразило, когда он услышал ее голос, звонко ответивший: «Алло!» И он, назвавшись Владиком, успел только сообщить, чтобы она немедленно возвращалась в Москву, на квартиру, которую она снимала в течение учебных семестров у дальней своей родственницы Галины… Он тогда ничего толком не сумел ей объяснить — но она послушалась, приехала…

Дверь открылась. Света!..

— Вы от Владика? — неуверенно спросила она, вглядываясь в его лицо. — Что он хотел передать?

Она смотрела в глаза незнакомому мужчине и чувствовала, как сердце ее останавливается, не хватает воздуха. Мужчина был незнаком, вот только глаза… глаза, тяжело и властно изучающие ее.

Ничего не понимая и не осознавая, она посторонилась и пропустила мужчину в квартиру. В полной растерянности закрыла дверь и прошла вслед за ним в комнату. Услышала собственный голос, сдержанно спросивший:

— Вы что-то хотели передать от него? Письмо?

Мужчина сделал шаг к ней.

— Ты меня не узнаешь?

Она хотела крикнуть, что узнала, что сердце ее кричит за нее, но вновь услышала свой холодный голос:

— Простите, но, кажется, мы не встречались.

— Я Владик, — сказал он. — Я Варяг. Всмотрись, что-то же должно остаться от меня прежнего…

И тут же все сразу встало на свои места. Она узнала, узнала! Это был ее Владик! Прежде чем кинуться к нему на грудь, она еще подумала, что у нее не хватит на это сил… и тут же оказалась в его объятиях.

Уже потом, когда она уснула рядом с ним в постели, Варяг осторожно освободил руку из-под ее головы. Светлана вздохнула, но не проснулась. Осторожно встав, Варяг прошел на кухню, открыл холодильник и нашел там пару бутылок пива. Сам он, когда шел сюда, ничего не захватил с собой, думал лишь о том, чтобы не привести с собой «топтуна» — уже некоторое время с самого прибытия в Москву это стало его основной задачей. И только сейчас, залпом осушив бутылку, он смог осознать, с каким страшным напряжением нервов и воли он жил последние дни.

Он закурил сигарету и стал вспоминать: что же было после того, как Медведь принял его в святая святых — в высший и самый узкий круг правителей воровского мира?

…Глухую тьму вдруг разорвала вспышка света. Варяг невольно зажмурился от яркого свечения, а потом опасливо раскрыл глаза. Над ним нависло лицо. Чужое, незнакомое лицо. Лоб был замотан чем-то белым. И рот — тоже. Виднелись только глаза, брови и переносица. Он протянул руку и изо всех сил ударил по этому лицу… Не попал. Вернее, по-пасть-то попал, но рука провалилась сквозь белое, упала в пустоту…

— Владислав Геннадьевич! — донеслось откуда-то издалека, точно со дна колодца или из глубокой пещеры. — Вы меня слышите?

— Сл…шу… — едва шевеля губами, ответил он. — Что… с… мной?

— Вы в больнице, — опять откуда-то из пещеры. — Операция прошла успешно.

— Что… операция… зачем…

Лицо приблизилось. Глаза. Зеленые, как у кошки. Ласковые, нежные глаза. Голос приблизился. Женский. Приятный голос.

— Вы потеряли очень много крови. Вам сделали переливание. Но теперь ваша жизнь вне опасности.

Он вгляделся в лицо. Женщина. В белой шапочке. В белой маске. В белом халате. Врач… Так он в больнице!

— Лежите, лежите, вам нельзя пока двигаться! — Голос стал строгим. — Через несколько дней, если все будет нормально, я разрешу вам вставать. Но не сегодня!

Открыть первый банк Варяга надоумил случай. Случилось это весной, в самом конце апреля. До этого дни стояли холодные, зима никак не хотела уступать права, но однажды сдалась. И сразу все буйно стало зеленеть, птицы щебетать, девчонки раздеваться, а у Варяга поселилась в душе какая-то тревога.

Вот в один из таких дней, выйдя из здания гуманитарных факультетов, он шел по аллее к месту, где припарковал свою «восьмерку». Неосознанная тоска томила его. Причин для плохого настроения не было, да и догадывался он, отчего это происходит с ним. В это время в зоне у всех было такое настроение, всех, словно гусей, тянуло сорваться с места и лететь куда глаза глядят, лишь бы подальше. Настроение, вросшее в плоть и кровь его, настигло и здесь, на свободе.

Владислав понимал, что ему просто-напросто не хватает куража, надрыва, ощущения риска, опасности. Жизнь начинала казаться пресной, в таких случаях не спасали даже женщины. Варягу не хватало общения с людьми своего круга. Его однокурсники, с которыми он вынужден был общаться, если даже и ругались матом, то делали это как-то не по-настоящему, не от души…

Варяг решился и позвонил Ангелу. Не признаваясь даже самому себе, что хочется просто видеть рядом своего человека, он тут же придумал причину звонка.

После третьего звонка Ангел сорвал трубку. Варяг услышал его слегка задыхающийся голос, словно бы тот бежал к телефону, боясь не успеть.

— Ну кто это еще там? — И дальше последовало то, чего Варягу и не хватало: трехэтажное коленце.

Усмехнувшись, Владислав сказал:

— Убавь обороты, Ангел. Это я.

— Что случилось? — Ангел сразу встревожился, отчего стал почти вежливым.

— Дело есть. Можешь сейчас подъехать?

— Куда?

— Давай ко мне в сквер. Ну, знаешь, там, где уже встречались.

— Минут через сорок буду.

Когда Варяг и Ангел прибыли в Краснодар, было раннее утро. Пока их вез из Сочи местный парень на насквозь пропыленной «Волге», Ангел задремал, а Владислав, лениво глядя в окно, обдумывал, как с честью выполнить возложенное на него дело.

Приехали они в эту столицу благословенного края по поручению Медведя. Надо было им встретиться с одним человечком — с заместителем главы края по внешнеэкономическим связям Александром Петровичем Валуевым, личностью во всех отношениях замечательной и по кратким описаниям Медведя сильно заинтересовавшей Варяга.

Прошло всего-то ничего, два года, с тех пор как Владислав, будучи еще студентом, начал строить свою, как он выражался, финансово-промышленную группу, постепенно вовлекая в нее все новых людей и новые предприятия. И что же в итоге? За эти два года он уже получил несколько банков в крупных городах страны, десятки холдингов, негласно объединивших разрозненные «кооперативы» и «малые предприятия», как стали одно время говорить, в разных концах Союза… Швейные мастерские, бюро ремонта холодильников, колхозные рынки, предприятия автосервиса и даже бензоколонки на больших магистралях прочно легли под «крышу» Варяга, который не жалея вкладывал в свое дело колоссальные средства, полученные от рада успешно проведенных махинаций с фальшивыми авизо… И вот теперь он предложил выйти поохотиться на крупную дичь — в регионы. Правда, в регионах орудовали местные воры, но они все больше «крышевали» мелочь — рыночных торговцев, кооператоров, частников, не рискуя выходить на верхушку. А Варяг решил рискнуть — и начать с Краснодара, благо еще со времен Брежнева в этих краях высшее руководство было с червоточинкой. И наследники товарища Медунова, разворовавшего миллионы бюджетных денег и превратившего Краснодарский край в сытную кормушку для себя и своих ландскнехтов, наверняка все еще прочно сидели в своих мягких креслах — вот их и стоило пошерстить…

Пару недель назад, удачно защитив кандидатскую диссертацию по международной экономике, Варяг предложил Ангелу махнуть на юга, в Сочи, немного оттянуться. Такие резкие повороты настроения у него случались, к этому Ангел уже привык. Тем более и отпраздновать стоило. Совершенно не понимая, о чем идет речь, Ангел присутствовал на защите и мог только догадываться, что Владислав говорил и впрямь по делу. В перерывах, когда жрали в университетском буфете бутерброды с колбаской и сырком, Ангел подслушал обрывки непонятных фраз вроде: «Ну, про переход от Общего рынка к Общеевропейскому союзу он, пожалуй, и прав, но вот что касается возникновения общеевропейской валюты вместо национальных валют — это полная чушь!» — «Да нет, батенька, какая уж чушь — вы читали в последнем номере «Евромани» статью Мандельбаума? Все к этому и идет!»

Из всего услышанного, короче, Ангелу удалось уяснить, что и этих не от мира сего лысанов и бородачей Варяг сумел поразить в самую печенку. И он еще больше зауважал нового другана.

«Волга» резко тормознула и остановилась, разбудив Ангела. Он вылез из машины. Варяг уже отдал распоряжение шоферу, приставленному к ним для удобства разъездов знакомым сочинским авторитетом Глебом Мухиным по кличке Муха, чтобы был здесь к часу, и решительно направился к дверям гостиницы «Краснодар-Интурист». В два часа у них была назначена встреча с Валуевым, которому из Москвы позвонил один человек — Варяг толком даже не знал кто — и сообщил, что из Москвы к нему едут важные гости.

На двери гостиницы висела пластиковая табличка, на которой золотыми буквами было выведено: «Мест нет». Ангел, не обращая внимания на предупреждение, рванул дверь и пропустил вперед Владислава. Свободных номеров, конечно, не было. Желтоволосая администраторша бальзаковского возраста и вся в золотых цепях и перстнях («Видал, сколько голдов! Может, она местный пахан?» — тихо пошутил Ангел, наклонясь к уху Варяга) даже не подняла глаз от журнала «Огонек», буркнув, что мест нет, что слишком большой наплыв гостей и что им следует попытаться поискать места в других гостиницах города. Ангел кашлянул и тихо произнес:

— Мы от Андрея Юрьевича Данилова…

Слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Тетка отшвырнула журнал, вскочила, заохала, закудахтала, разулыбалась — во рту тоже было полно «голдов», — и тут же обнаружился свободный люкс, «практически президентский номер»…

До часу было еще много времени, моря в столице края не имелось, поэтому командированные удовольствовались простым душем. Потом, перекусив в ресторане, они вернулись в номер, Владислав погрузился в изучение каких-то бумаг, которые привез с собой, а Ангел уселся в кресло и стал наблюдать за ним…

Никак он не мог раскусить этого пацана, который был на десять лет моложе его, а вон уже на какую высоту вспорхнул… А ведь Ангел следил за ним уже десяток лет, собирал информацию еще по зонам — сначала по заданию Медведя, а потом уже из собственного интереса, — но все никак понять его не мог. Не был Варяг похож на обычного вора, не был — хоть ты на кол садись! А в то же время более нормального чувака и представить себе было нельзя. И свой в доску, и надежный — такой не предаст. Вор, одним словом, настоящий вор!

Вспомнился Ангелу помощничек Варяга — Женя Симаха. Симаха трудился на Варяга с каким-то остервенением, собачьей преданностью и рабской покорностью, просто хвостом за ним ходил. Щербатов подцепил его в МГУ. Тот был кандидат наук, работал на кафедре академика Нестеренко, вроде как кропал докторскую, хотя лет ему было едва за тридцать, считался талантливым и перспективным ученым, но, поговорив с Владиславом по душам — Ангел пару раз присутствовал при этих разговорах, — плюнул на научную карьеру, ушел из университета, оформился в одну из новоиспеченных фирм Варяга консультантом и вот уже седьмой месяц летал по всей стране, выполняя тайные поручения своего нового шефа.

Ангел слушал их беседы вполуха, лениво, но основное не упускал. И ловил себя на мысли, что хоть и были Женя и Владик почти одногодки, но Симаха за время их знакомства так и не сумел перейти грань почтения и даже робости, отделявшую его от Варяга. Это было забавно, но это было так.

Решающий разговор состоялся в прошлом августе на пляже в Серебряном Бору, куда Владислав пригласил Си-маху.

— Я читал твою монографию, Женя, — начал Варяг после того, как они оприходовали по три свиных шашлыка и запили его холодненьким «гурджаани». — То, как ты разбираешь юридические аспекты международной экономической экспансии, переходящей в открытую агрессию финансовых кланов, просто блестяще. Но почему-то на этом останавливаешься. Словно не хочешь или боишься понять, что частный вопрос просто-напросто моделирует общую тенденцию.

— За попытку высказать нечто подобное меня чуть не растерзали на ученом совете. Я тогда еще открестился…

— Да плюнь ты на этих интеллектуальных импотентов! Что, неужели непонятно, что наступает очередной передел мирового богатства. Не только между отдельными странами и группами стран, но и между частными кланами. Транснациональные корпорации — это же не государства, но они делят мир как хотят… Со всеми вытекающими последствиями. И меня вот это как раз очень интересует — и мне нужна твоя помощь.

— Я специализируюсь на экономическом праве, — качал рыжей, вечно всклокоченной головой Симаха, — и потому не слишком силен в делах международного бизнеса.

— Но достаточно, чтобы уяснить, что я от тебя хочу. Все мои предприятия были созданы по одному принципу, основанному на том, что существует доверенное лицо, которое во всех делах заменяет хозяина и официально является собственником. Меня интересует механизм передачи прав на распоряжение собственностью…

Ангел, не вникая в суть спора, с удовольствием наблюдал за вытянувшимся от удивления лицом Симахи. А Варяг продолжал, словно читал лекцию:

— Понимаешь, Симаха, мои компании действуют в самых разных сферах. Это и банковские операции, и транспорт, и пищевая промышленность, и охранные структуры, и шоу-бизнес. Под моим контролем казино, рестораны и гостиницы. Но все это слишком много для одного человека. Тем более что я не хочу светиться…

Дальше он говорил с паузами, которые Ангел, внимательно слушавший этот странный разговор, стал заполнять мысленно собственными вставками.

— Я ведь не промышленник. Я прежде всего…. (вор)…свободный человек и потому мне… (вору в законе)… чужды все эти бесконечные хозяйственные споры и хлопоты о деньгах. Мне важнее… (братва, ее мнение)… собственные представления о ценностях. Все эти деньги я могу… (отдать в общак)… пустить в дело так, как я считаю целесообразным, но принесет ли мне возня с ними удовлетворение или удовольствие, как другим… (как тебе, Симаха)… — очень сомневаюсь. Поэтому я предлагаю тебе стать моим официальным представителем, что-то вроде коммерческого директора! Ну и твой финансовый интерес будет учтен, само собой…

— Но ведь это… — Симаха даже побледнел, — но ведь это означает!..

Ангел отвернулся и стал смотреть на проходящих мимо девчонок в бикини. Это было куда приятнее. Смотреть на то, как человек теряет себя, почуяв запах капусты, пусть и зеленой, американской, пусть даже такого количества капусты, которого и потребить-то невозможно, было неприятно. Ангел подумал, что, как это ни банально звучит, все люди разные. Что бы ни говорили о чести, достоинстве, неподкупности, большинство знает, что это просто слова, развесистая клюква, а предоставь самому благородному и неподкупному вот такие деньжищи, ворочать которыми Варяг только что предложил Симахе, — и все высокие слова испарятся, будто их и не было. Да, верно повторяет Медведь: Варяг — голова! Он сразу почуял, что этот Симаха никакой не светило экономики, а жилы рвет на научном поприще только ради того, чтобы в будущем присосаться к сытной кормушке…

Симаха взволнованно лепетал:

— Но ведь это значит, что ты передаешь мне все финансовое управление своего… холдинга. Это же такие средства! Как ты можешь доверять… в общем-то постороннему человеку? Ведь управляющий имеет возможность сделать все. За деньги в наше время можно сделать абсолютно все, даже… попытаться стать не номинальным, а фактическим собственником.

Мимо них по пляжу шел высокий мужик в фартуке и с голым торсом. В одной руке он нес тяжелый ящик и пронзительно орал: «Мороженое, мороженое! Крем-брюле, сливочное, шоколадное!» Его постоянно останавливали. В основном подбегали детишки и, переминаясь с ноги на ногу, робко, снизу вверх заглядывали в глаза, что-то говорили неслышное. Мужик тогда неторопливо останавливался, забирал протянутую мелочь и, сунув руку в холодные недра ящика, одаривал сразу расцветающего малыша. Потом вновь ящик на плечо, и вновь: «Мороженое!..»

— Ну, во-первых, если, не дай бог, ты что-то такое сделаешь по злому умыслу, то ведь я тебя всегда найду… А если по глупости или случайно… Чаще всего люди совершают ошибки от неинформированности. Думают, что им по силам то или другое, поэтому делают ложный шаг. Но ты мужик рассудительный, на рожон не полезешь, башка у тебя на плечах есть… Не боись! — И Владислав добродушно рассмеялся. — Сейчас у меня намечается одна серьезная операция в Краснодаре. Ты же сам вроде как из тех мест?

Симаха ошарашенно кивнул:

— Из Сочи.

— Вот-вот… Знаешь такого Валуева Александра Петровича?

— Это заместитель руководителя края! Валуев!.. Слышал, конечно. Южная мафия, и все такое. Насколько мне известно, им создан мощный пшеничный холдинг.

— Причем очень хитрый холдинг! — прервал его Владислав. — Львиная доля бюджетных средств, выделяемых краю на развитие, идет в этот самый холдинг, а потом какими-то путями уходит на офшорные счета фирм прикрытия, минуя краевой бюджет. То же происходит и со средствами от продажи зерна на экспорт. А экспортируют они хренову тучу пшеницы!

— Да, — возбудился Симаха. — Фактически краем негласно управляет этот самый товарищ Валуев! У него и в Москве все схвачено. Госкомстат, таможня, Госбанк… Сильный человек, к нему просто так не подступишься.

— Очень хорошо, что ты о нем так наслышан, — спокойно сказал Варяг и улыбнулся. — Я намерен включить личный бизнес господина Валуева в систему своего, как ты выразился, холдинга.

Симаха недоверчиво ухмыльнулся:

— Что? Да нет, не может быть. Это как же?

— Предложу. Откажется — пригрожу. Не испугается — уничтожу! — В голосе Варяга прозвучали такие жесткие нотки, что даже Ангела передернуло. Он с недоумением посмотрел в серо-зеленые глаза босса и вдруг понял, что тот не шутит. Более того, он вдруг понял, что и Александр Петрович Валуев, как бы тот ни был всесилен, будет вынужден принять все условия Щербатова.

— Мы собираемся весной в Краснодар. Познакомиться хочу с Александром Петровичем, поговорить, обсудить дела, порешать вопросы. Мне нужно полное досье на Валуева — где родился, где учился, кто жена, дети, а главное — кто на него работает… Сможешь сделать такую… объективку?

И Симаха начал рыть землю — и уже через полгода Варяг получил ту самую пухлую папку, которую он изучал и в Москве перед отъездом, и во время двухчасового полета.

Сейчас, лежа на диване в «люксе» краснодарской гостиницы, Ангел размышлял о предстоящем разговоре с Валуевым. Было уже без десяти двенадцать. Скоро можно спускаться вниз, машина вот-вот придет. Конечно, то, что Валуев назначил время приема в середине рабочего дня, ничего хорошего не предвещало. Значит, Муха не сумел убедить всесильного чиновника в серьезности намерений Варяга, поэтому разговор должен был пройти наспех, гостей явно не собирались повезти ужинать, чтобы не торопясь обговорить детали.

Тому, разумеется, были причины. Прежде всего, Варяг стал серьезно заниматься бизнесом не более как полтора года назад. Поэтому еще не был широко известен в кругах воротил нового российского «госбизнеса». А кроме того, его нежелание светиться на светских тусовках и презентациях тоже сказывалось: никто о Владиславе Щербатове толком ничего не знал.

Ангел ухмыльнулся. Предстоящая встреча с Валуевым его заранее забавляла. Он только не знал, в какой форме тот откажется от их предложения. Ничего, скоро будет известно.

Они спустились в вестибюль. Знакомая «Волга» уже ждала. Утомившийся от ночного перегона из Сочи в Краснодар шофер, прикрывшись широкой кавказской кепкой-«аэродромом», мирно дремал на переднем сиденье. Ангел разбудил его, и уже через тридцать минут они подъезжали к роскошному строению из бетона и тонированного стекла — зданию Комитета по внешнеэкономическим связям Краснодарского края.

Пятиэтажный особняк — другого названия и не подберешь — располагался на берегу реки. Вид на Кубань был прекрасный, проплывали катера и лодки, размноженное на мириады звезд солнце прыгало на волнах, — здесь бы любоваться природой и не думать о каких-то там холдингах. Ангел ухмыльнулся и последовал за Варягом к каменному крыльцу.

Их встретила секретарша — холеная дамочка в обтягивающем костюме и на высоких каблуках, — провела их в просторную переговорную комнату с кожаной мебелью и гигантским телевизором «Панасоник» в углу и оставила ждать. Таким образом, догадка Ангела, что хозяин, хоть и был предупрежден о прибытии Щербатова из Москвы, не особенно горел желанием встретиться с посланником неизвестно кого, подтвердилась.

Оба молчали. Варяг расстегнул две верхние пуговки на рубашке, так чтобы сквозь прорезь виднелась его наколка — ангелы, парящие над крестом. Ангел чувствовал, как внутренне напряжен Владислав, как его раздражает это томительное ожидание, но, зная его нрав, Ангел понимал: Варяг не сорвется, не даст воли чувствам, будет сохранять холодное вежливое спокойствие. Все это Ангела, скорее, забавляло. Годы, проведенные на свободе, не могли не сказаться на нем. С тех пор как Медведь, сделав его ближайшим помощником Варяга, отказал ему в праве идти на зону, Ангел стал незаметно перенимать психологию фраеров. А общение с Варягом еще сильнее повлияло на его поведение. То есть он не перестал быть вором в законе, просто притупилась его реакция на внешний мир: он уже не затаивался, как волк в чаще, готовый на немедленный ответный удар обидчику клыками. Оказалось, что существует множество ситуаций, когда лучший ответ на оскорбление — не заметить это оскорбление, не отреагировать сразу: потому что прежде всего надо было добиться эффективного результата. Результата, основанного на выдержке и терпении и еще раз терпении.

Поэтому сейчас, сидя в гостевой фактического хозяина благословенного южного края, Ангел внутренне усмехался, пытаясь угадать, сколько их еще тут промурыжат.

Через полчаса та же холодная дамочка на каблучках провела их в большой, украшенный красно-черными коврами кабинет. Александр Петрович, с надменно-вежливой полуулыбочкой на губах, протягивая руку, спешил им навстречу.

— Рад знакомству, — деревянно пророкотал он, сверля обоих гостей по-рыбьи холодными жидкими глазами.

Как же, рад! Валуев был высокого роста, худощавый, плечистый, он излучал здоровье и самодовольное блаженство любителя хорошо выпить, закусить и не отказать себе в иных удовольствиях. Такие мужики, в общем-то, нравились Варягу. Сейчас, правда, быта иная ситуация, речь шла о воровском бизнесе, и, значит, Валуева уже, как такового, не было. А был тот, за плечами которого стоял пшеничный холдинг, удачно оттяпнутый у государства, но не ставший юридически независимым. Эта закавыка все и определяла. В ней и был залог успеха миссии Варяга в Краснодар…

Варяг припомнил объемистую справку, подготовленную по его заданию Симахой. Валуев Александр Петрович. Сын председателя кубанского совхоза, он, как и все сыновья председателей, уже в шестнадцать лет был орденоносцем. Орден Трудового Красного Знамени получил за уборочную, как и другие награды. С восемнадцати лет работал инструктором райкома, в двадцать четыре заочно закончил сельскохозяйственную академию, стал агрономом, а через год — председателем родного совхоза. Отец к тому времени пошел на повышение, стал депутатом Верховного Совета Союза. С такой мощной поддержкой и сын, в ком рано проявилась деловая жилка, благоденствовал. Еще студентом он основал кооператив по транспортировке помидоров и бахчевых. Перестройка лишь развязала ему руки, и вот теперь сорокадвухлетний Валуев, счастливый отец семейства (супруга Жанна — кинокритик, сын Петр учится в Кембридже, а дочь Лера — в Сорбонне), крепкий хозяйственник, депутат, лично знакомый с президентом страны, со многими министрами, крупными директорами и губернаторами, этот человек вышел навстречу незнакомым гостям, протягивая им для пожатия жилистую, крепкую руку.

Сухо извинившись за то, что гостям пришлось так долго ждать, Валуев предложил коньячку, но Варяг отказался и сразу перешел к делу. Он сообщил, что представляет развивающуюся, но уже и сейчас достаточно мощную структуру, которая помимо прочего занимается и продовольствием, Так что зерновые культуры тоже входят в перечень интересов упомянутой структуры. Кроме того, важным направлением деятельности их холдинга — можно и так это называть — являются охранные услуги. За небольшой процент от доходов пшеничного холдинга можно будет обеспечить полную безопасность всего зернового бизнеса в регионе.

Валуев выслушал Варяга и почти добродушно поинтересовался:

— Я так понимаю, Владислав Григорьевич, вы мне предлагаете…

— Владислав Геннадьевич, — поправил его Варяг.

— Да, да, извините, Владислав Геннадьевич, у меня плохая память на имена, — поспешно сказал Валуев, но Щербатов уловил-таки в его голосе плохо скрытую насмешку. — Так вот, — продолжал Валуев, — насколько я вас понял, а мне кажется, я понял вас хорошо, вы мне предлагаете, что называется, крышу. Хотелось бы знать, прежде чем мы перейдем к частностям, что же ваша охранная фирма хочет за свои услуги?

Будто не замечая все явственнее прорывающуюся насмешку в голосе Валуева, Варяг сухо сообщил:

— Мы претендуем на пятьдесят процентов прибыли. Для начала. И будем вести дело к превращению государственного предприятия — ведь этот ваш «Краснодархлебэкспорт» государственное предприятие, а не частное! — в акционерное общество. Причем после акционирования, разумеется, процентаж распределения прибыли если и изменится, то ненамного. Но в любом случае контрольный пакет акций останется за нами.

— И все это вы предлагаете мне за охрану моего дела? — рассмеялся Валуев. Его, как видно, столь дерзкое предложение не только не возмутило, но даже позабавило. Валуев в первые же минуты разговора заметил под расстегнутой рубашкой Щербатова наколку с ангелами, как и синий выколотый перстень на среднем пальце его молчаливого спутника, и понял, что с ним беседуют обычные московские уголовники. — А позвольте полюбопытствовать, какой же процент от моего дела будет мне лично причитаться?

Валуев с нажимом произнес: «мое дело» и «мне лично».

— Двадцать процентов, — вдруг подал голос сидевший до сего момента тихо Ангел.

В то же мгновение Валуев взорвался. Маска невозмутимого чиновника и светского денди была отброшена, предки крестьянина, готового за свой кусок — земли, хлеба! — пойти на смерть, не щадя ни себя, ни тем более врага, продрались наружу, вылезли на волю… Валуев перегнулся через стол и дотянулся до лацкана светло-голубого пиджака Щербатова, сгреб в кулак тонкую материю, со злобой бросив в лицо гостя:

— Ах ты урка вонючий! Передай своему пастуху, что ничего вы от меня не получите. Да я сам лично сжег бы всю краснодарскую пшеницу, лишь бы вам, трутням, ничего не перепало. Ишь ты, пришли на все готовенькое и условия мне тут ставят! Знаешь человека по имени Михаил Сергеевич Горбачев? Так вот мой отец с ним в крайкоме двадцать лет отпахал — причем сначала Михал Сергеич у него под началом трудился, а потом мой батя — под его. Мы с ними почти соседями были, вместе, понимаешь, в санаториях отдыхали. Да стоит мне сообщить в Политбюро о вашем здесь появлении, вас живо упрячут туда, где вам самое место — на зоне! — И с этими словами Валуев кивнул на синих ангелов, парящих над крестом. — Так и передай своему хозяину. Крышу мне, бандюки, предлагают! Ишь ты!..

Валуев, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла, вынул платок, вытер вспотевшее лицо и стал обмахиваться.

Варяг расправил лацканы, смахнул невидимую пылинку. Ангел видел: железное спокойствие Владислава улетучилось. Сейчас ему, конечно, было бы куда приятнее кончить этого глупого фраерочка на месте, но обстоятельства и, главное, интересы дела не позволяли думать о столь приятном…

— Вряд ли нам стоило ссориться, как… на базаре, — произнес Варяг, угрожающе мазнув взглядом Валуева. Он встал и двинулся к дверям. Ангел заторопился за ним.

Они вышли не попрощавшись.

Все-таки этот краснодарский хлюст его разозлил. Когда оскорбляют доверенного человека Медведя, дело просто не может остаться безответным…

Когда ехали обратно в гостиницу, Владислав уже мысленно составлял план дальнейших действий. В гостинице он сразу позвонил Мухе, заручился его согласием дать ему свою пехоту для реализации согласованного заранее «плана Б» и начал действовать.

Все должно было произойти сегодня же ночью.

Александр Петрович занимал шикарный трехэтажный особняк на окраине города, в зеленой зоне. Вечером Ангел сгонял туда на разведку Первое, что бросилось ему в глаза, — то, что охраны здесь было больше, чем это требовалось даже для участка в два гектара. По двору среди хозяйственных построек сновали молодые парни в камуфляжной форме, многие держали на поводке собак. Преобладали ротвейлеры — мордастые, плечистые, крутобокие. Впрочем, были и овчарки, причем отнюдь не маленькие, тоже устрашающе скалившие зубы. За особняком виднелся пруд, чью спокойную водную гладь то и дело вспарывали выпрыгивающие рыбины килограмм на пять каждая, не меньше. Подступиться к дому можно было со стороны реки — там охранников вообще не видно было…

Тиха краснодарская ночь! Ангел только что убедился, что все люди расставлены по местам согласно плану, и теперь мог немного расслабиться, осмотреться по сторонам. Варяга, несмотря на его возражения, оставили в гостинице — не фига было ему светиться, мало ли как могло пойти дело!

Полная луна высоко висела над рекой, и в ее зыбком свете, в серебряном дрожании бегущей воды темнел большой катер, огни которого — на носу, корме, над рубкой — казались бледными в ярком сиянии ночного светила.

Конечно, для нападения на усадьбу ночь была явно выбрана неспроста — все было видно как днем. Или почти как днем. Но Ангела это совершенно не беспокоило. Он был уверен, что охрана, так бдительно шнырявшая по двору днем, ночью снижала бдительность. Ясно, что ни у хозяина, ни у его стражи и в мыслях не было, что кому-то взбредет в голову нарушить ночной покой самого товарища Валуева.

А яркая луна даже могла помочь. Ангел приказал своим снайперам влезть на близстоящие деревья, с которых хорошо просматривался двор. Он распорядился прежде всего отстреливать собак, то и дело взлаивающих за оградой. Ну что, пора? Взглянул на часы — стрелки были ясно видны: полвторого ночи. Все его люди были в масках. Натянул маску и на себя.

Вот теперь точно пора!

По сигналу Ангела все бросились вперед, к высокому забору, окружавшему одиноко расположенную усадьбу. Летели черные тени, словно посланцы ангела тьмы — между деревьями, по открытой лужайке за домом. Вдруг злобно, яростно взвыла собака, тут же раздался одинокий выстрел. Лай сменился жалобным воем, — стих. Но мгновенно все вокруг превратилось в ад: казалось, все собаки края разом завыли, залаяли, в окнах первого этажа вспыхнул свет, затем двор перед особняком осветился прожекторами, забегали люди, загрохотали выстрелы, замычали, заблеяли, завизжали животные. Ангел на бегу удовлетворенно ухмыльнулся, — это он приказал для усиления паники прежде всего стрелять по коровнику и свинарнику.

Забор близко. На бегу несколько человек ударили с плеча гранатометами. Забор в двух-трех местах разнесло в щепы, паника усилилась, со двора раздались автоматные очереди, тут же, правда, смолкшие. Ангел отметил, что автоматчиков сняли снайперы. Собаки к этому времени смолкли.

Ворвались во двор. Громко вопя для усиления ужаса, кинулись в дом. Одного из нападавших тут же подстрелили из-за угла.

Тем временем люди Ангела споро поджигали подсобные помещения. В коровник, конюшню и свинарник кинули по зажигательной гранате. Потом стали палить из автоматов. Животных было жалко, Ангел надеялся, что мучения их будут недолгими.

Из пятнадцати человек охраны в живых осталось семеро, но тех обезвредили. Трое были ранены, но несерьезно. Только у одного болталась перебитая рука. Ангел прикрикнул на пленников, чтобы те помогли товарищу.

В дверях дома показалась высокая худая фигура. Александр Петрович Валуев, не веря глазам своим, взирал на разорение. Он сбежал вниз по ступенькам и бросился к стоящему посреди двора Ангелу. Хозяин всмотрелся в черную маску и, видимо, узнал. Узнал голос, может быть, фигуру сегодняшнего гостя. Валуева схватили сзади за руки.

— Ты, ты!.. — задергался он в цепких руках.

— Мудак ты, Валуев! — врастяжечку произнес Ангел и, сделав шаг, от души ударил Александра Петровича по лицу — раз, другой. У Валуева мигом заплыл глаз, из разбитых губ текла струйка крови. — В следующий раз смотри, с кем разговариваешь. За языком следи. И помни: то, что можешь себе позволить со своими жополизами, с ворами — нельзя!

Ангел сделал знак, и в окна дома полетели зажигательные гранаты. Огонь с гудением пронесся по первому этажу, вырвался в окна — не удержать!

— Ты дурак, — повторил Ангел.

Тонко завыл словно очнувшийся при этих словах товарищ Валуев и упал на колени. Ангел приказал отступать. Где-то далеко уже тонко голосили пожарные машины, спешащие на издалека видное в ясную ночь зарево пожаpa. С ними, наверное, спешат и менты. Спешат узнать, что происходит. Милиция, впрочем, не особенно спешит, ухмыльнулся Ангел, небось почуяли неладное: в здешних краях просто так красного петуха большим людям не пускают — лучше держаться в сторонке… а то как бы не нарваться на пулю…

А полная луна все так же одиноко сияла над Кубанью, и медленно неслись тихие воды сквозь серебряный лунный столб, мостом переброшенный через реку.

На следующий день Варяг и Ангел вылетели в Москву. Еще через пару дней Ангела задержали на Пушкинской, но двадцать пять человек засвидетельствовали, что он всю неделю безотлучно находился в столице. И его отпустили.

А еще через пару дней Александр Петрович Валуев сам связался с Мухой, тот перезвонил в Москву Варягу — и сообщил, что дело улажено. Но теперь на новых условиях, заметил Варяг. Он милостиво позволил Валуеву получить пять процентов акций нового акционерного общества, которое тот номинально и возглавлял, будучи гарантирован от иных непредвиденных неприятностей.

Минуло четыре года после окончания университета. Пролетели мгновенно, как и годы учебы. Что было за эти восемь лет, прошедших с того памятного момента, как впервые явился перед его сонным взором Ангел? Многое, многое. Четыре года учебы в университете, защита диплома, аспирантура экстерном под руководством академика Нестеренко, не оставлявшего вниманием своего любимца. Через два года — новая защита, уже докторской диссертации, защита, прошедшая как-то незаметно, словно бы никто, в том числе и сам Владислав, не придавал ей особого значения — так, эпизод, шажок к вершине, наконец-то достигнутой.

Да, в это было трудно, непросто поверить: он — доктор экономических наук! Член научной элиты, принявшей

в свои ряды нового ученого коллегу. Но не знали они, что за фасадом респектабельности, которую умело изображал Владислав Щербатов, скрывался простой парень в привычной робе зэка, вор в законе, живущий совершенно в другом мире, по законам иной морали и по другим принципам…

Что ж, Варяг изменился, но лишь внешне. Если бы не решение большого сходняка войти в мир, который раньше просто игнорировался ворами, он с большей бы радостью остался прежним, всеми уважаемым и почитаемым по всей стране вором в законе.

…Защиту докторской по традиции следовало отметить. По мнению Медведя, отметить широко. Наметили праздновать в ресторане «Валдай» — достаточно большом, чтобы вместить несколько сот человек. В банкетном зале составили из пятнадцати столов один длинный, бесконечной лентой петлявший по всему сверкающему огнями залу. Гости подтягивались быстро. Владислав был сегодня весел, всем доволен и немного опустошен: перевернута еще одна страница его жизни, и какая страница!

За четыре года, прошедшие после окончания университета, он несколько раз побывал за границей, повидал тамошнюю жизнь, мог теперь сравнивать. В Цюрихе он стажировался в местном университете, а во Франции собирал материал для докторской. Но и работая над диссертацией, не уставал заводить множество нужных знакомств, присматривался к политикам и бизнесменам, полагая, что еще придется не раз столкнуться с ними.

Выводы были такие: сначала местные жители как во Франции, так и в Швейцарии ему не понравились. Показались они ему ходячими механизмами, запрограммированными на улыбку и поиск более прибыльной работы. Ощутил он в них отсутствие той широты русского человека, о которой много говорят, но почувствовать которую можно, лишь повидав других, ее лишенных.

Но так было вначале. Потом Владислав понял, что люди везде одинаковые, везде одинаково обижаются, одинаково плачут, веселятся, любят. Просто за границей другие условия жизни, здесь больше свободы, но и равнодушия: общество позволяло тебе жить так, как ты хочешь, но и умереть, если ты этого захотел или не смог выдержать гонки со всеми. Никому до тебя не было дела, если ты сдался, и, чтобы не оказаться за бортом, человек вынужден был надеяться только на себя, иметь только одну цель, отбрасывая все второстепенное, что и составляет так называемую широту личности.

Выводы Варяг сделал. Он понял, что за границей люди в своей одинокой борьбе за жизнь готовы, если что, признать и поражение, помощи все равно ждать не приходится, а значит, таких легко припугнуть, но еще легче купить, перекупить, заставить переступить черту, после которой продается все, даже душа…

Но сейчас Владислав Геннадьевич ни о чем таком не думал. Он стоял в вестибюле ресторана, курил и заодно встречал запоздавших гостей. Из банкетного зала доносился веселый гул застолья, составленный из музыки, легкого звона бокалов, приборов, шума голосов. Перепуганный старик швейцар, мелко семеня тощими ножками, постоянно подбегал, не зная, что делать: гости все время ломились в дверь.

— Владислав Геннадьевич, что делать? Опять идут! Дверь открывать?

Варяг благодушно осведомлялся:

— Места еще есть? Тогда открывай.

Лишь когда все стулья оказались заняты, Варяг коротко распорядился:

— Теперь, батя, можешь смело всех опоздавших посылать подальше. Кто не успел — тот опоздал. Как у них там за бугром водится, — ухмыльнулся он и сунул в трясущуюся ладонь старика зеленую купюру. — Возьми за службу.

Он вошел в зал. Во главе стола сидели сразу бросившиеся ему в глаза два человека. Егор Сергеевич Нестеренко и напротив него — Георгий Иванович Медведев. Два мощных старика, которые так много сделали для него, без которых он не смог бы подняться так высоко. И каждый по-своему продолжал заботиться о нем, о его карьере, совершенно не подозревая о роли друг друга в его судьбе.

Здесь же присутствовали Ангел и Алик. Первый потому, что всегда теперь находился поблизости, — слишком много дел приходилось решать вместе, а второй продолжал верой и правдой служить Медведю.

Когда-то давно, когда Медведь был простым, но единственным в своем роде медвежатником, им заинтересовалось НКВД. Столь мощной организации не составило труда заставить молодого вора выполнять для себя некоторые поручения, и Медведь вскрыл для них личные сейфы многих ответственных работников партии и правительства. После чего следы последних затерялись где-то на обитаемых островах архипелага ГУЛАГ. В те годы Медведю удалось близко познакомиться с методами работы НКВД, так что некоторые удачные наблюдения он впоследствии внедрил и в собственной организации. Алик, например, как раз и возглавлял отдел, функции которого были скопированы с внушающей страх и уважение государственной структуры подавления непокорных.

Медведь отличался от прочих воров в законе еще одним качеством: умением видеть перспективу там, где для других была лишь сплошная линия горизонта. С началом перестройки, когда явственно определился раскол воровской элиты на воров старой закалки и новых, Медведь не просто присоединился к последним, но и стал постепенно выделять и подкармливать перспективную молодежь, которая не видела особых преимуществ в том, чтобы гнить по тюрьмам и лагерям, пока удачливые фраера незаслуженно пользуются всеми благами цивилизации. В общем, молодежь проголосовала за новую жизнь, и Медведь стал ее организатором и идеологом… А потом поставил во главе движения молодого вора Владислава Щербатова.

Медведь при виде Варяга покровительственно кивнул ему, словно бы говоря, как он доволен успехами своего протеже. Но уже поднялся во весь свой величественный рост академик Нестеренко. Звонко стуча вилкой по бокалу шампанского, он потребовал тишины.

— Друзья мои! — воскликнул он с пафосом. — Друзья мои, сегодня знаменательный день не только для нашего бывшего докторанта, а ныне доктора экономических наук

Владислава Щербатова, но этот день незабываем и для меня лично. Я как член ученого совета принимал участие во многих защитах, но никогда еще не присутствовал при защите такой блестящей работы. И не стыжусь признаться, что искренне и по-доброму завидую своему ученику, его способностям усваивать и использовать знания. С более стройной концепцией международного экономического сотрудничества мне никогда не приходилось сталкиваться. И это при всем при том, что диссертация была завершена в фантастически короткие сроки. Диссертант сумел найти и использовать источники, о существовании которых я даже не мог подозревать. А его знание языков! Никогда я еще не встречал человека, который так легко бы овладевал новым иностранным языком! Это феноменальный, светлый ум и просто замечательный человек. Выпьем за его успехи, настоящие и будущие!

Владислав, смущенно улыбаясь, подошел к Егору Сергеевичу и протянул свой бокал. Звонко чокнулись. Варяг поймал взгляд Медведя и подумал, что только старый зэк один и понимает сейчас его чувства. Он обвел взглядом всю пьющую и жующую публику, не подозревавшую, что чествуют они не только блестящего молодого ученого, но и вора в законе — урку, готового в любой момент отказаться от всех земных благ, которые гарантировала докторская степень, если вдруг воля схода вынесет такое решение.

Варяг ухмыльнулся своим мыслям. Встретил взгляд Ангела. Тот подмигнул и поднял свою рюмку, издали символически с ним чокаясь.

Академик продолжал нахваливать ученика своим соседям — даме в летах, с высоким пучком, и пухлому господину в узких очках на кончике носа. Оба заинтересованно слушали Егора Сергеевича.

— Вы не поверите, но уже через несколько лет… да, через пару лет, Владислав Щербатов будет возглавлять какой-нибудь научный институт! Я вот для начала хочу взять его к себе! — И, словно поясняя для несведущих, добавил: — Я же по совместительству еще и директор Института экономики стран Европы. Мне уже пора уступать место подрастающей смене, а лучше и достойнее нашего Владика просто представить себе нельзя. Это светлая голова! Я на свои способности тоже никогда не жаловался, но мне бы его голову и его молодые годы!..

Владислав недослушал и выскользнул из зала. В вестибюле никого не было. Только один старик швейцар беспокойно топтался у пустующего гардероба. Варяг закурил. Из зала доносился оживленный гул, звяканье посуды, в голове приятно гудело, и чувствовалось какое-то странное опустошение. Все-таки эта беспрерывная многолетняя гонка сказалась; теперь, когда долгожданная цель была достигнута, хотелось просто расслабиться, почувствовать отсутствие напряжения, многие годы бывшего уже привычным.

Всем своим видом выражая почтительность, нерешительно подошел швейцар и заискивающе спросил:

— Видать, важные люди собрались? А тот, седой, сутулый… кто он такой? Большой начальник, наверное?

— Бери выше, дед, — неопределенно сказал Варяг. — Начальник из начальников…

Старик не отходил, топтался рядом. Варяг протянул ему сигарету. Тот с готовностью взял, прикурил, с наслаждением затянулся.

— Живут же люди! Кто такой табачок курит, тот деньги гребет лопатой. Импортные небось? «Винстон»! Может быть, и меня к себе на работу возьмете, где-нибудь пригожусь?

— А что, дед, денег не хватает? Куда тебе деньги, на похороны заработал, и ладно.

— Э-э, не скажите, нам тоже жить хочется. Да и старухе все мало, грызет помаленьку.

— А ты ее, дед, вожжами… — машинально посоветовал Варяг, уже думая о своем.

Он вдруг вспомнил о Светлане и пожалел, что не пригласил ее. Отношения с ней чем дальше, тем все более упорядочивались, но в то же время и запутывались, конечно. Однажды, давно уже, он ей напрямую заявил, что никогда на ней не женится. Мол, свобода для него важнее всего, и, как бы он ни любил женщину, связывать себя формально не может. Не в его власти что-либо изменить. И Светлана смирилась, поняла, что такого человека, как ее Владик, изменить нельзя, что раз так ей и ему уготовила судьба… Но сейчас, вспомнив о Светлане, он понял, что, как бы ни были отрывочны их взаимоотношения, все же они, как говорят, прошли проверку временем, крепли год от года. И хотя у него помимо Светы бывает немало девчонок, он все равно не был готов ни с одной жить хозяйством — как со Светкой.

Вдруг он заметил, что из зала выскочил незнакомый парень и развинченной, какой-то танцующей походкой двинулся к нему… Когда-то и Владислав был точно таким же: молодым, самоуверенным, нагловатым. Парень был явно не из числа приглашенных, попал на праздник случайно, по ошибке или по нахалке, но совершенно не тушевался.

И тут в дальнем конце коридора показались еще трое парней — они остановились в отдалении, тихо перешептываясь. Явно они были шестерками при этом танцующем пацане. И пока не хотели мешать своему вожаку вести переговоры.

— Дед, отойди-ка погуляй, — нагло бросил пацан швейцару, бросившемуся было наперерез. — Другана встретил, поздороваться надо.

Старик быстренько ретировался — слишком поспешно, чтобы у Варяга мелькнуло подозрение: это он дал наколку. Владислав был взбешен, но и заинтересован одновременно. Он словно бы вернулся назад, в свою юность, и теперь сравнивал этого наглецах собой прежним. И оттого, что знал, чем все это кончится, к злости примешивалась непонятная грусть.

Парень, дождавшись, когда их не будет слышно, спросил нарочито грубо:

— Твой банкет? По какому случаю?

Варяг кивнул:

— Мой. Диссертацию обмываю. А тебе что, погулять захотелось за чужой счет?

Парень словно бы и не слышал последнего вопроса. Оценивающе оглядел Варяга снизу доверху.

— Ученый, да? Прикид классный. Я тусанулся там и зале, одного выпивона на лимон будет. По нынешнему курсу…

— А ты что же, из налоговой инспекции?

— Нет, из другого ведомства. Пришел вот попросить поделиться с бедными. Видишь, мы с приятелями совсем обносились, да и жрать нечего. Так что давай по-шустрому решим этот важный вопрос и разойдемся. Ты доволен, я доволен. Все довольны.

Наглость этого хлыща перестала забавлять Варяга. Пора было прекращать эту глупую болтовню.

— А если я бедных терпеть не могу. Меня от них тошнит.

— Это почему же? — не понял парень.

— А потому, что если ты беден и голоден, с такими, как у тебя, кулачищами да плечищами, то, значит, ты дурак!

— Ах вот ты как запел! — закраснелся молодой наглец. — Смотри, как бы твой красивый костюмчик не попортили! И гладкое твое личико це расписали перышком. — Он оглянулся на своих быков и кивнул: — Ладно, фраер, гони пять штук баксов и продолжай гульбу на здоровье.

— Пять штук? А не много тебе? Не поперхнешься? — тихо поинтересовался Владислав.

— Не боись, фраерок! Проглочу и не пукну! — хохотнул парень.

— Ладно, подожди здесь, я сейчас сбегаю принесу.

Варяг неторопливо направился в зал. Но еще не успел войти, как сзади услышал требовательное:

— Поторопись, фраерок, я ждать не люблю.

Видно, оттого, что дело выгорало, парень вошел в раж и захотел покрасоваться перед своими корешами.

Варяг не сдержался, обернулся:

— И откуда ты такой выискался?

— Я Толик Бульдог, здесь живу, это — мой район, и у нас свои правила для чужаков.

— Понятно, — сказал Варяг. — Крутой, значит. Ну жди!

Странно, кличка прозвучала очень знакомо. Кажется, он уже когда-то слышал эту кликуху. Ангел, что ли, говорил, что на трассе Калининский — Кутузовский проспект недавно начала промышлять группировка гастролеров с Кавказа под водительством грузинского вора в законе Шоты Черноморского, но бойцы у Шоты были русские, из московской или подмосковной братвы. Толян Бульдог, вспомнил тут Варяг, точно был одной из «шестерок» Шоты. Ну-ну…

Он вошел в зал. При виде его академик Нестеренко вскочил со своего места, стал энергично звать к себе. За время отсутствия Варяга он успел еще выпить, еще более развеселился.

— Владик! Ну что это ты, право? Иди к нам! У меня тут блестящая идея созрела. Завтра можем ее обмозговать у меня на Никитиной Горе! Надо бы твою диссертацию в книгу переработать. Как ты на это смотришь?

Не отвечая, но помахав в ответ — слышу, мод, — Варяг направился к Ангелу. Тот сидел рядом с Медведем. Владислав наклонился к Ангелу, шепнул:

— Пошли отойдем. Дело есть.

Медведь вопросительно вздернул брови, но Варяг успокаивающе махнул рукой: мол, все нормалек. Не хватало еще впутывать сюда Георгия Ивановича…

Ангел тут же почуял: что-то произошло. Остановился у стены, терпеливо ожидая, что Варяг скажет.

— Тут на меня наехали пацаны, — со смешком пояснил Владислав. — Совсем молодые, но борзые. Один даже представился: Толик Бульдог!

— Ну да? — оживился Ангел. — Вот потеха, на Варяга наехали! И на собственном банкете! Кому рассказать, не поверят. А где они?

— Да там, у входа.

— Ну, не бери в голову. Сейчас я вызвоню ребят, подвалят, разберемся… Так что будь спок.

Он исчез. Варяг вернулся к столу. Медведь издали следил за ним, но беспокойства не проявлял. Академик Нестеренко, перекрикивая шум застолья и звуки музыки, под которую на танцевальном круге двигались десятка два пар, снова позвал Щербатова. Он подсел к Егору Сергеевичу, вступил в разговор о проблемах экономики стран <Мицего рынка, но сам то и дело поглядывал на часы.

Уже двадцать минут прошло, а Ангел не возвращался. Хуже нет — ждать. Он вдруг осознал — может быть, впервые за время своего перерождения из явного законника в тайные, — что нынешнее его положение имеет одну отрицательную сторону, с которой, однако, только и имеешь дело: тебя никто не знает, ты один из многих и, хуже того, — один из многих фраеров. Разве посмел бы этот пацан требовать сейчас грева, если бы перед ним предстал прежний Варяг? Словно бы годы в зонах прошли впустую, и все испытания духа, все тяготы, которые он перенес, тоже насмарку.

Может быть, от выпитого, а скорее всего, этот сучонок разбередил давно зреющие мысли, но настроение его портилось. Что же получается: он, Варяг, вор в законе, волю которого раньше исполняли повсеместно, сейчас пользуется поддержкой лишь нескольких человек. Пусть могущественных, но — немногих. А раньше сотни и тысячи, может быть, десятки тысяч были готовы исполнить любое его поручение, приказ! Как какой-нибудь бледный фраер, он пыжится, делает карьеру, к чему подталкивает его Медведь; он, сумевший к своим тридцати с лишком годам попасть в элиту партии и правительства, он, получается, следует по стопам обычных людишек, любой ценой желающих получить как можно больше жорева!

Ангел возник в дверном проеме и оборвал невеселые мысли. Мотнув головой, он исчез, как и появился, — мгновенно. Варяг вышел в коридор, и Ангел ни слова не говоря провел его в туалет.

В большом помещении, среди фаянсовых раковин и писсуаров, толпилось человек десять крепких ребят. Они стояли кольцом вокруг лежащего на кафельном полу Толяна Бульдога, посмевшего угрожать Варягу. Лицо, превращенное в окровавленную оладью, сквозь щелки век отчаянно зыркают глаза, — осознал парень, что не на того напал.

Стоявшие вокруг быки молча наблюдали сцену угощения: всемогущий Ангел потчует острым блюдом своего ученого приятеля. Все наслаждались ситуацией, которую отлично просекали. Один из быков, расстегнув штаны, помочился на разбитую физиономию пацана.

— Что с ним делать? — по-деловому поинтересовался Ангел. — Утопить в унитазе, зарыть в лесу или, может быть, заколотить живым в гроб?

Трое других были в лучшей форме, они, зажатые в угол, отчаянно пытались заглянуть присутствующим в глаза. Но гнев Варяга уже прошел. Жалости тоже не было. Не однажды в своей жизни он судил вот таких же дураков, осмелившихся попрать воровские законы. Справедливость всегда безжалостна, Фемида слепа как в этом мире, так и в мире законников. Кто не выполняет правила, тот должен либо смириться, либо стать выше закона.

Он же смог! Сколько ему пришлось пережить, чтобы стать тем, кем он стал. А ведь было много случаев, когда и его судьба заставляла висеть над пропастью. Никто в таких случаях не помогает, человек сам должен себя сделать. Варяг махнул рукой и собрался уже уйти. Он предоставлял Ангелу или братве право судить. И вдруг на пороге его будто что-то ужалило. В первый раз в жизни он не почувствовал яростной ненависти к врагу. Он почувствовал жалость…

Владислав повернулся на пороге и насмешливо выдохнул:

— Пусть его корефаны уволокут домой! Я его простил!

И, усмехнувшись, пошел к гостям.

На следующий день академик Нестеренко пригласил Владислава к себе на дачу. Было это уже во второй половине дня. Варяг давно проснулся, легкое похмелье нейтрализовал парой бутылок пива, да все время отвечал на бесконечные звонки с поздравлениями и был, в общем-то, рад съездить к Егору Сергеевичу.

Дача у академика была большая, постройки тридцатых годов, с запущенным садом, но в тенистой беседке было очень приятно сидеть, попивать легкое грузинское вино и вести неторопливую беседу с радушным хозяином.

Егор Сергеевич с заговорщицким видом вернулся из дома с толстой красной папкой.

— Давно хотел поделиться своей идейкой. Занятнейший материал, больше для души, но, думаю, и тебе, Владислав, будет интересно ознакомиться. Готовая монография, но я так ее и не издал. Раньше было несвоевременно, а теперь, когда все можно, издателя не могу найти. Все только печатают американские детективы и любовные романы… Хотя тут, — он постучал пальцем по папке, — и детектив, и любовь, и месть, и заговоры — все что угодно! Возьми с собой и почитай — может, что в голову придет. А вкратце, здесь я собрал материал о так называемой сицилийской мафии. Вот ты итальянский знаешь; я произнесу несколько слов, а ты составь аббревиатуру по начальным буквам. — Нестеренко с улыбкой приготовился. — Морте… алля… франсия… Италия… анелля…

— Ма-фи-я, — в тон академику произнес Варяг. — Выходит, мафия — дословно: «Смерть французам…»

— Да, да, «Смерть всем французам» — это клич Италии. В 1282 году на острове Сицилия в городе Палермо возникла патриотическая организация, поставившая себе целью освобождение Сицилии от господства французов. С тех пор прошло семь с лишним веков, мир сильно изменился, изменилась и мафия. О ней слышали все, а о размахе, силе и влиянии этой структуры знают немногие.

Егор Сергеевич разлил вино по бокалам, придвинул блюдо с фруктами ближе к гостю.

— Я ведь почему тебя пригласил сегодня. Хотел, чтобы ты от меня узнал, что твой переход ко мне в Институт экономики стран Европы — дело решенное. Осталось только проголосовать на нашем ученом совете, но это уже детали. Предлагаю тебе, Владислав, заведовать у нас сектором Общего рынка. Как на это смотришь?

Варяг поднял свой бокал и посмотрел на просвет. Солнечный луч, преломившись в жидкости, озарил вино багрянцем.

— Как я могу смотреть? Я могу только благодарить. И уж поверьте, я умею быть благодарным.

— Ну и прекрасно. И еще. Я хочу направить тебя в командировку в Рим. В конце будущего месяца там состоится встреча ведущих экономистов стран Европейского экономического сообщества. Будут обсуждать вопросы сближения с Россией. Надо бы тебе включиться в работу!

— Я так понимаю, Запад зашевелился, Россия представляется для него лакомым куском.

— Не только Россия, но и вся Восточная Европа, которая полвека была за железным занавесом. Представляю, как там у них разыгрался сейчас аппетит…

— Мне кажется, для России было бы лучше й дальше оставаться врагом Запада. Своих союзников западный мир научился очень ловко раздевать.

— Но мы же с тобой еще не страна, — хитро улыбнулся Нестеренко. — Мы с тобой ученые, хоть и представляем Россию. Нам надо думать о своих проблемах. Кстати, лично тебя уже ждут в Италии с нетерпением. Так что эта моя монография будет тебе в каком-то смысле полезна.

— Вы хотите сказать?..

— Как прочтешь, так сразу поймешь. В наше время криминалитет настолько прочно сросся с правительственными структурами большинства стран, включая и Италию, что порой трудно отделить мафию от государства. Ты меня понимаешь?

Да уж, как тут не понять. Это был тонкий намек на ситуацию в России… На приватизацию, набирающую обороты… Или еще на что-то?

Варяг разомлел от вина, было жарко, гудели пчелы. Где-то в саду стоял улей. Варяг знал, что академик на досуге занимается для души пчеловодством. Владислав, забывшись, расстегнул рубашку, и острый глаз Нестеренко заметил его наколку. Прятать ангелов уже было поздно, и Варяг приготовился рассказать какую-нибудь байку, что всегда были заготовлены для подобных случаев. Но Егор Сергеевич вдруг произнес нечто, ошарашившее Владислава.

— Ты, наверное, не знаешь, Владик, что я в свое время четыре года отдыхал на Соловецких островах. Может быть, слышал, что такое СЛОН?

Уж кто-кто, а Варяг слышал. Один из законников, давший ему путевку в воровскую жизнь, как раз родился в том злосчастном месте. Это был знаменитый Фотон, на могиле которого впоследствии Варяг дал воровскую клятву. Так что Варяг знал о СЛОНе все. Но сейчас он уклончиво кивнул:

— Кажется, что-то читал, Егор Сергеевич, не помню. Может, у Солженицына?

— Там сидели интереснейшие люди, богатыри, титаны: академики, литераторы, белые, красные, зеленые — всех мастей. Но были и урки. Много урок. — Егор Сергеевич задумчиво вперил взгляд в небо, точно вспоминал что-то. — С одним я там близко сошелся… Он меня даже, можно сказать, от смерти верной спас…. Так вот у самых именитых урок была вот такая же наколка, как у тебя: ангелы, парящие над крестом. У меня вот тоже наколка есть. Так и не вывел…

Академик закатал рукав рубашки, обнажив мускулистое предплечье, и показал рисунок солнца с четырьмя лучами.

— Лучи означают, что я там четыре года провел. Незабываемые годы, — сказал академик с таким выражением, что было непонятно, тоску ли выразили его слова или что другое.

Во всяком случае, Варяг почувствовал, что Нестеренко рад бы поговорить о тех годах, да не с кем. Кто поймет?

Странное чувство испытал Владислав. Словно бы его научный руководитель стал по-человечески ближе. И он едва сдержался, чтобы не брякнуть Егору Сергеевичу по фене. Но вместо того пустился рассказывать свою обычную байку о том, что в детстве, мол, у соседского мальчишки был отец, бывший зэк, с такой же наколкой. И они, пацаны, тоже накололись.

— Да, да, — пробормотал академик, явно пропуская мимо ушей его рассказ. — Конечно, и так бывает в жизни…

Как пообещал Нестеренко, так и случилось. Через три недели Владислав Щербатов был зачислен в штат Института экономики стран Европы на должность заведующего сектором Общего рынка. А еще через некоторое время полетел в командировку в Рим.

Перед отъездом он встретился с Медведем. Кому же, как не Георгию Ивановичу, можно было высказать все те мысли, что роились у него в голове в последние дни, особенно после разговора на даче с академиком Нестеренко. Тот невольно заронил в нем идею, которую надо было с кем-то обсудить. Разве что только с Медведем.

Варяг рассказал о предстоящей поездке и рискнул высказать предложение, что русским ворам пора уже всерьез подумать о Западе как полигоне для приложения своих сил.

Медведь внимательно выслушал его и некоторое время молчал. Потом неожиданно сказал, что Варягу в этой поездке предстоит встретиться с одним полезным человеком. Он не уточнил детали, сказал только, что некий Томмазо Валаччини, сицилиец, сам его найдет. С ним можно говорить достаточно откровенно. Но и держать ухо востро, — это же итальянцы!.. А в общем, загадочно закончил Медведь, ты прав, Владик, пришло время…

Русского гостя в Риме встретили хорошо, он ни на что пожаловаться не мог. Но как русский человек, Владислав сразу почувствовал, что лично он всем этим европейским чиновникам глубоко безразличен. И за маской улыбок и подчеркнутого почтения таилось равнодушие лично к нему, а может быть, и легкое презрение как выходцу из дикой России. Самое забавное, что эти напыщенные господа, может быть, и сами не осознавали того, что интуитивно ощущал в них Варяг. Ему и самому было смешно обижаться, но все равно, чувствовать, что к тебе относятся не как к человеку, а как к объекту, было обидно. Тем более что многим доставляло удовольствие общаться с ним, чтобы лишний раз почувствовать свою значимость на фоне хоть и умного, знающего и достойного уважения, но неотесанного русского. И Варяг с усмешкой думал, что они еще не знают, какой он в самом деле неотесанный.

Отель ему понравился. Старинное здание, облицованное мрамором и гранитом, так и дышало древностью — впрочем, вполне вероятно, это был искусный новодел, стилизованный «под старину». Обслуга тихо скользила по ковровым дорожкам, заботилась об удобствах постояльцев, предугадывала каждое желание.

Программа его визита была обширной. Причем общаться пришлось не только в научных кругах, но и с представителями бизнеса. В какой-то момент он почувствовал, что его контакты выходят за рамки стандартной программы. Он понял, что кто-то за его спиной — причем достаточно могущественный — умело дирижирует его встречами, визитами, приемами… Варяг встречался с совершенно неожиданными людьми. Одно их объединяло: все они — и пожилые и молодые — тщательно прощупывали его, как бы невзначай расспрашивая о его связях в Москве, в Ленинграде, в России… Он понял, что это делалось намеренно, но скрытый смысл этой игры, да и всей этой вереницы знакомств и встреч был ему еще непонятен. И он держал ухо востро, как и советовал мудрый Медведь…

И вдруг кое-что прояснилось. Внезапно ему сообщили, что некий влиятельный человек очень желает видеть синьора Щербатова гостем у себя в доме. Этим влиятельным человеком и оказался синьор Томмазо Валаччини.

Дав согласие на следующий день отправиться к Валаччини, Варяг вернулся в гостиницу и полез в чемодан. Собираясь в эту командировку, он в числе прочих материалов захватил рукопись академика Нестеренко, которую до сего времени, в наступивших хлопотах по приему дел на новом месте работы, так и не удосужился просмотреть.

Он вызвал горничную и попросил принести кофе. Открыл папку и стал быстро читать рукопись. Он втянулся быстрее, чем ожидал. Не потому, что нашел много для себя нового, просто здесь все то, что он узнал из разных источников, а больше познал на собственном опыте — структура и иерархичность отношений внутри итальянской «семьи» и русской воровской системы были если не по форме, то по сути во многом схожи. И больше всего его занимала мысль, что завтра ему предстояло встретиться как раз с представителем той структуры, о которой он сейчас читал.

Именно поэтому некоторые фрагменты рукописи вызвали у него особый интерес.

«Семья возглавляется боссом, главная функция которого состоит в том, чтобы поддерживать жесткую дисциплину и способствовать получению максимальной прибыли», — читал Варяг.

Ну это просто академическая формулировка, это и так ясно. Дальше. «Глава семьи имеет заместителя, который собирает информацию и передает ее боссу. От него он получает приказы и доводит до сведения всех членов семьи. В целях конспирации отцы семейств избегают прямых контактов с рядовыми членами».

Невольно Варяг поймал себя на мысли, что сравнивает этого руководителя итальянской криминальной семьи с Медведем. Если так, то функции заместителя у Медведя выполняет Ангел. Здесь же существовал еще и «консильеро» — советник, отошедший от дел по старости или иным причинам, бывший глава мафии. Его задача — постоянно быть в курсе событий и давать советы даже главе семьи.

«Ступенькой ниже находятся лейтенанты… Лейтенант возглавляет команду из нескольких солдат, которые находятся на низшей ступени структурной лестницы преступного синдиката».

Солдаты — это, надо понимать, наши быки, которых называют бойцами, пехотой. Ладно. Поехали дальше.

«С разрешения отца семьи солдаты могут заниматься любым незаконным бизнесом, куда относятся азартные игры, подпольная лотерея, ростовщичество, торговля наркотиками. Позволяется завести и собственное дело, но тогда рядовые члены обязаны отдавать организации часть своих доходов».

С этим ясно, это как и у нас.

Следующая страница принесла новое. В структуре ита-льянской мафии на самой нижней ступеньке находились те, кто не входил в состав семьи, — служащие и агенты. «Эти лица, подчиняясь условиям босса, выполняют основную часть повседневной, черновой работы. Они служат в легальных отраслях бизнеса, занимаются розничной торговлей, в том числе и наркотиками».

Он читал дальше, хоть и запоминая все, но отмечая в памяти обратившие на себя внимание цитаты. Вот, например: «Власть остается в руках гангстеров итальянского происхождения». Конечно, в условиях окружения представителями других рас и национальностей организация, созданная по национальному признаку, наиболее сплоченна.

Следующий раздел был посвящен американской мафии, высшим органом власти которой в общенациональном масштабе был большой совет или комиссия, в состав которой входят представители наиболее крупных семей. «Они именуются председателями, или советниками, — читал Варяг, — но не пользуются равными правами, так как многое зависит от могущества семьи, которую представляет тот или иной член комиссии, а также от того, насколько он влиятелен сам».

Владислав прочитал, что существует еще один руководящий орган мафии, которая строится по территориальному признаку. Во главе такой структуры стоит дон. Ну это было знакомо по «Крестному отцу», неплохому, кстати, фильму, вспомнил Варяг.

Дальше ничего особенно интересного не было. Вернее, было, конечно, но детали жизнедеятельности всей этой криминальной западной структуры просто откладывались в памяти.

Концовка рукописи содержала выводы самого Нестеренко. «Мафия настолько прочно вошла в повседневную жизнь крупных американских и европейских городов, что население уже не отличает формы ее деятельности от обычного предпринимательства». Это как в наших бывших союзных республиках, решил Варяг. Там на югах давным-давно верхушка властных структур одновременно занималась и подпольным цеховым бизнесом. Как наш незабвенный Александр Петрович Валуев…

Ему пришла в голову мысль, что эта монография могла бы служить учебником для законников. То, что каждый вор в законе знал чисто интуитивно, то, что каждый вор старался применить и в каждодневной своей деятельности, руководствуясь понятиями и правилами чести, здесь, в рукописи, было представлено достаточно полно, в систематизированном виде. В принципе, если взять структуру Медведя и объединить ее с группировкой нэпмановских воров, то уже можно так или иначе говорить о единой организации, вроде итальянской мафии, в общенациональном, общероссийском масштабе.

Варяг перевернул последнюю страницу. «Размах деятельности мафии и ее фактическая безнаказанность свидетельствует о тесных отношениях ее верхушки с блюстителями закона и порядка. Дон, или глава семьи, не занимая высоких официальных постов, является проводником замыслов промышленных и финансовых кругов, заинтересованных в выдвижении на государственные посты людей, которые будут служить им верой и правдой. Добиваясь поставленной цели, отцы семейств не церемонятся в выборе средств. Взятки, подкуп, шантаж — обычное дело»…

На следующий день Щербатов вылетел в Палермо. В местном аэропорту его уже ждали, сразу выделили из потока пассажиров и посадили в вертолет, так что, не успев опомниться, он уже парил над морем…

Вертолет летел на небольшой высоте, и ему сверху открывался, не в пример полету на самолете, совсем другой — более интимный — вид. Яхты, катера, моторные лодки представали почти в натуральную величину.

Долетев до небольшого заливчика, на берегу которого виднелся живописный поселок, вертолет круто повернул к гористой части суши и скоро приземлился на площадку недалеко от сверкающего белизной дворца.

Синьор Валаччини был стар. Но так же как и у академика Нестеренко, груз лет не отражался на нем: старик был бодр и вполне жив. Валаччини был одет в элегантные светлые брюки и кремовую рубашку с коротким рукавом. Оно и понятно: дул сухой горячий ветер и тут было жарко. Варяг же, прилетевший из вполне комфортного Рима в костюме и сорочке, при галстуке, мгновенно взмок. Лететь в вертолете было вполне терпимо: влажный ветер хорошо охлаждал, но здесь, в поместье синьора Валаччини, было душновато.

Хозяин, словно бы заметив состояние гостя, поспешил провести его в палаццо, внутри которого было немного сумрачно, но зато прохладно. Узнав, что ученый гость кроме английского и французского немного владеет и итальянским, хозяин пришел в восторг и зачастил, непрерывно жестикулируя волосатыми руками.

Прежде всего объяснил, что с утра подул сирокко — суховей из пустынной Африки. Сицилия его принимает первой, дальше над морем ветер успевает насытиться влагой, а здесь от него беда. Заметив, с каким интересом гость оглядывает убранство комнат, тут же отвлекся от погоды и повел показывать дом. Владислав поразился: мрамор везде, мраморные стены, мраморный сводчатый потолок, в квадратных углублениях — бронзовые розетки, и края сводов окаймлены бронзой. В некоторых комнатах стены были покрыты полированной киноварью и украшены алебастровыми барельефами, представляющими крылатых богинь в легких развевающихся туниках, с пальмовыми ветвями в руках. Были и фрески: в кругах, на синем фоне — трагические и комические фигуры из античного периода Италии. Показав гостю коллекцию мраморных статуй, покрытых настоящим золотом (это мимоходом небрежно сообщил синьор Валаччини), фресок, драгоценных коринфских ваз, белоснежных перламутровых столов, под белыми покрывалами с вышитыми по краям золотыми листьями, хозяин повел Варяга на веранду, откуда открывался величественный вид на залив.

Старик Валаччини любил китайскую кухню, поэтому потчевал Варяга супом с жареной лапшой, трепангами и ростками бамбука, хрустящей уткой по-пекински и даже китайским пивом. Варяг, поглощая непривычную терпкую пищу, больше изучал самого хозяина — ему было интересно сопоставить личное впечатление с теми разобщенными сведениями о старике, которые он нарыл в Риме с помощью новых друзей-итальянцев. Валаччини был в Италии известной фигурой…

Он знал, что синьор Валаччини, в прошлом боксер-тяжеловес, пришел в бизнес прямо с ринга, не утеряв старые связи, которыми время от времени пользовался. Это тоже не ново, думал Варяг, у нас в России многие сделали карьеру законника таким же образом. Так сказать, спорт формирует борцовский характер, что очень пригождается и в деловом мире тоже. О Валаччини Варяг знал также то, что тот крепко связан и с американской «Коза ностра»…

А вот хозяин почти ничего о госте не знал. Ему сообщили, что в Рим приедет некий молодой доктор экономики, за которым стоят очень сильные структуры. Ему также сообщили, что с этим ученым господином надо вести себя поосторожнее, потому что за ним тоже имеется право голоса в решении некоторых проблем. Но почему? Отчего? Не ученые же заслуги вознесли этого неизвестного никому доктора на уровень хотя бы переговорный? К ученым людям синьор Валаччини относился точно так же, как к своему китайскому повару: он уважал его ровно настолько, сколько ему платил. Платил он, кстати, много, повар был высококлассный.

О докторе Щербатове синьор Валаччини пытался навести справки, делал запрос и в Германию, где тот родился. Информации собралось очень мало, а та, что была нужна Валаччини, вообще отсутствовала: ни фотографий, ни контактов с криминалом или хотя бы с госорганами каких-нибудь стран. Доктор Щербатов прослеживался достаточно ярко лишь последние семь-восемь лет, то, что было раньше, умещалось в пару фраз: отец — военнослужащий, мать — домохозяйка, оба погибли в автокатастрофе. Сын до совершеннолетия жил в Восточной Германии,

где окончил среднюю школу, потом где-то работал на периферии, блестяще окончил Московский университет, защитил кандидатскую, а потом сразу и докторскую диссертацию, экономист высокого класса… Вот и все.

Валаччини, потчуя гостя китайской кухней, задавался вопросом, не является ли его собеседник офицером КГБ? Вряд ли, учитывая его рекомендации. Зачем только Медведю так конспирировать своего посланца? Валаччини гак хотелось задать гостю пару вопросов, причем известными ему методами, но применять к доктору Щербатову методы физического воздействия было глупо, за ним стояли крупные силы, влияние которых ощутимо в Восточной Европе.

Одно было ясно, этот доктор совершенно неотесан. Это можно было понять, наблюдая его попытки справиться палочками с китайской лапшой, ростками бамбука и трепангами. Любой приличный европеец вполне умеет орудовать палочками, так чтобы не остаться голодным.

Синьор Валаччини щелкнул пальцами и распорядился принести гостю европейские приборы. Варяг с облегчением стал хлебать ложкой, похваливая густую похлебку. Съел и поблагодарил.

Потом пили пиво. Варяг закурил и перешел к делу.

— Итак, теперь, после такого… замечательного угощения, можно и о делах поговорить.

— О да, — перебил его синьор Валаччини и взмахнул мощными волосатыми руками бывшего тяжеловеса. — Восточная Европа — перекресток всех дорог. Кто уверенно себя чувствует там, тому легко охватить своим влиянием и Запад.

— Да, вы совершенно правы, в Восточной Европе любого бизнесмена ожидает большое будущее.

— Поэтому вы приехали сюда к нам, чтобы… — синьор Валаччини сделал паузу, давая гостю договорить и тем раскрыть свои карты.

Варяг не собирался ходить вокруг да около.

— Мы согласны отдать под ваш контроль часть Восточной Европы. Болгарию, Румынию, Югославию…

— Великолепно! — воскликнул с чувством синьор Валаччини, и руки его летали в такт словам. — Русские — щедрые парни. Они готовы помочь своим западным друзьям.

Он улыбнулся. Ему не терпелось узнать, что же могут предложить реально русские и что они потребуют за это.

— Мы отдаем много, но много и просим, — сказал Варяг, дипломатично улыбнувшись в ответ. — Мы хотим воспользоваться вашими каналами и связями для переправки товара в Западную Европу.

— О каком конкретно товаре идет речь? уточнил синьор Валаччини.

— О самом ходовом, разумеется.

— «Калашниковы»? — хищно встрепенулся старик, тщательно проговаривая русские звуки.

— Ну, об оружии дело пока не идет, этим мы пока не занимаемся, — покачал головой Варяг. — У нас своя ниша. Речь идет о не менее прибыльном товаре: игорный бизнес, наркотики и девочки.

— Девочки? — удивился Валаччини и даже скривился, точно пожевал кислую ягоду. И опять выплюнул русское слово. — Бли-я-ди?

— Не совсем, — усмехнулся Варяг. — Это было бы слишком просто. Скажем так, работницы сферы шоу-бизнеса и услуг. Танцовщицы, певицы, официантки, гувернантки, массажистки… Под этим соусом мы можем направлять в Европу тысячи и тысячи девочек. С Украины, из Молдавии, из России, из Белоруссии. Сотни тысяч! Ну а как вы их тут будете использовать — это уж на ваше усмотрение. — И видя, как алчно загорелись черные глазки итальянца, Варяг уверенно продолжал: — Жизнь не остановишь, и свято место пусто не бывает. Сейчас оба эти направления еще не разработаны, процесс идет стихийно. Мы можем совместно заняться его урегулированием… Разумеется, за определенный процент с прибыли. Какие комиссионные вас могут устроить?

— Нет, нет! — руки синьора Валаччини протестующе взлетели вверх. — Об этом сейчас не может быть и речи. Никаких цифр, пока вопрос не будет решен принципиально.

— Так что же вам мешает? — удивился Варяг.

— Я же не единолично принимаю решения, мне надо посоветоваться с коллегами.

— Как я понимаю, вы имеете в виду другие семьи?

— А разве могут быть лучшие друзья, чем те, которые с тобой делают бизнес? — усмехнулся синьор Валаччини.

— Разумеется, — согласился Варяг. — Но разве не вы глава совета? Мне говорили…

— Да, да, — перебил его синьор Валаччини, — но и я не всесилен. Когда дело затрагивает вопросы столь крупных масштабов, всегда лучше советоваться с друзьями. Даже мне.

— Но вы лично, синьор Валаччини, вы лично согласны с моим предложением? Вас устраивают такие перспективы? Тем более что мы приглашаем вас к сотрудничеству на территории России.

— О-о! — воскликнул синьор Валаччини и едва поймал свои руки. — Если говорить обо мне лично, то я руками и ногами «за». Ваше предложение чрезвычайно интересно. Но повторяю, не все решаю я один. Потребуется время, чтобы убедить моих друзей. У нас не всегда бывает единогласие, как у вас в стране, мы, понимаете, иногда спорим.

Варяг понимающе кивнул. Конечно, конечно, знаем, как спорят между собой на Сицилии. С помощью гарроты и лупары. Но вслух произнес совсем другое:

— Со своей стороны могу предложить помощь в устранении каких-либо препятствий. Мы будем рады помочь вам лично.

Это было неплохое предложение. Синьор Валаччини едва не показал свою заинтересованность. Устранить конкурентов руками русских киллеров — что может быть лучше. Тем более что русские, по слухам, готовы убивать почти даром, из любви к искусству.

И он предложил гостю девочку. Тем более что гость собирался пробыть у него до утра.

— На любой вкус имеются, доктор Щербатов. Какую вам предпочтительнее: черненькую, беленькую, а может, рыженькую?

— Пожалуй, черненькую, — недолго думая попросил Владислав.

Синьор Валаччини вновь щелкнул похожими на сосиски пальцами и приказал слуге:

— Проводите синьора в комнаты для гостей.

Когда доктор Щербатов ушел вслед за слугой, к столику подошел смуглый молодой человек. Это был приемный сын хозяина палаццо Марчелло. Не имея собственных детей, Валаччини привязался к своему приемышу. Тот отвечал ему взаимностью. Более того, обожал приемного отца, гордился им и всячески подражал. Все время, пока его приемный отец беседовал с Варягом, Марчелло сидел дома и слушал их беседу через микрофон. Жучок, спрятанный в столе, за который посадили гостя, исправно и четко передавал разговор.

Марчелло с сомнением, которое не укрылось от синьора Валаччини, согласился, что предложение русского не лишено интереса, что перспектива прослеживается, что…

— Ну, ну, ну, мой мальчик. Я ему тоже не собираюсь доверять во всем. Поживем — увидим.

Варягу комната понравилась. Главное, здесь была большая кровать, покрытая атласным покрывалом. Как раз для утех. В углу бар с бутылками. Варяг выбрал «Русскую водку».

Налил стакан. От здешних крошечных стопариков его уже тошнило. Выпил. Через некоторое время приятно зашумело в голове.

В дверь неуверенно стукнули.

— Входите! — в нетерпении крикнул Варяг.

Дверь приоткрылась, и вошла негритянка. Хотя сразу было видно — мулатка. Тонкий нос, в меру полные губы, невысокая… фигура класс.

Он подошел ближе, вдохнул аромат духов. Девушка подняла на него блестящие коричневые глаза.

— Как зовут? — отрывисто спросил Варяг. Он подумал, что здесь везде, наверное, видеокамеры. Не может же мафиози упустить возможность запечатлеть своего гостя в интимном виде. Плевать, пусть завидует, тут же решил он и услышал, как девушка отвечает.

— Дарья.

— Дарья! Почему русское имя? Специально, чтобы русскому услужить?

— А ты что, русский? Мне сказали, англичанин.

— Что, не видно, что я русский?

— А по мне видно, что я тоже русская? — вдруг перешла мулатка на русский язык. — Я из Куйбышева.

Приехать в Италию, чтобы переспать с русской, пусть и черненькой! Понятна ирония Валаччини.

— А сюда как попала? — спросил он, увлекая ее к постели.

— Ну ты и нетерпеливый. Выпить хоть дай. Для заводу. Как попала? Приехала за шмотками в Палермо, нашлись добрые люди, уговорили остаться, хорошие деньги посулили, ну я сдуру и согласилась. И сразу загремела в стриптиз-кафе, а это оказался конкретно публичный дом. А потом меня забрал к себе Валаччини. Я у него для гостей… — Дарья вздохнула, точно всхлипнула. — А хорошо, что ты русский. Мне, знаешь, наши больше нравятся, хоть и платят всего ничего.

— Я заплачу хорошо, — пообещал Варяг, отчего-то возбуждаясь все сильнее.

— Ишь какой! — печально улыбнулась Дарья и стала помогать ему стаскивать с себя платье.

У нее было крепкое загорелое тело, поросшие золотистым пухом полные руки, широкие бедра и выстриженный лобок. Она оказалась мастерицей своего дела. Полчаса мурыжила его, не давалась, то садясь на него верхом и лаская ловкими пальчиками его восставшего солдата, то ложилась под него и пускала в дело язык, доставляя ему мучительно-сладостное удовольствие, так что под конец он уже вконец озверел и, преодолев ее сопротивление, с силой взял, яростно ворвавшись внутрь. Дарья извивалась, тихо подвывая, а Варяг, обезумев от похоти, уже ничего не слышал и не видел, а только вспахивал ее лоно и даже не заметил, как девушка стала плакать и кричать, уже не на шутку отбиваясь от него кулаками.

Когда волна острого наслаждения, сотрясшая все его тело, отступила и он бессильно отвалился от нее, Дарья тихо всхлипывала и торопливо растирала по простыне алую лужицу крови…

Самолет плавно ухнул вниз, и пласты облаков, лежащие под иллюминатором бескрайними снежными полями, подпрыгнули и один за другим стали возноситься вверх.

Сержант взглянул на часы; меньше чем через полчаса его уже будут встречать в аэропорту. Ну что же, новое дело, новый заказ — все как обычно.

В кармане Сержанта лежал паспорт на имя Степана Юрьевича Новосельцева, что частотно отвечало истине, ибо его и впрямь звали Степан Юрьев, так что и отчество в той или иной степени соответствовало истине. Однако уже давно в определенных кругах его знали под именем

Сержант, он даже предпочитал, чтобы его так и называли — коротко и четко. Он вообще любил, чтобы вокруг него все происходило четко и по возможности коротко.

Дело в том, что Сержант был наемным убийцей, причем высокого класса, убийцей от бога или, вернее, от дьявола. О его кандидатуре вспоминали тогда, когда заказчикам было что терять, и, уж во всяком случае, кое-что более ценное, чем деньги. Так что Сержант был очень высокооплачиваемый специалист.

Сейчас он получил предложение из России, и достаточно заманчивое, чтобы отставить все дела и лететь сюда, на родину, которую покинул двадцать один год назад, когда было ему всего-то двадцать четыре года.

Невольно Степан вспомнил себя в ту пору — энергичного капитана милиции, которого избыток энергии завлек в сомнительную аферу с квартирами; дело на поверку оказалось с криминальным душком, даром что замешано было высокое начальство. В общем, когда началось судебное разбирательство, капитана Юрьева привлекли как свидетеля, что тоже не поощрялось в закрытой системе МВД.

А потом его, без всяких иных санкций, тихо уволили из органов, и он оказался предоставлен самому себе, без работы, но с тяжелой обидой в душе. Тут как раз обнаружились родственники во Франции, и бывший капитан Юрьев по «вызову» выехал за рубеж, где и остался. А дальше… Дальше все полетело, стремительно понеслось куда-то. Поступление во французский иностранный легион, полугодичный тренировочный лагерь и первая командировка в Южную Африку, где его, уже опытного наемника, наградили кодовой кличкой Сержант. В одной из переделок он получил длинный страшный шрам на боку до самой подмышки. За это тяжелое ранение его личный счет в швейцарском банке увеличился на пятьсот тысяч баксов, что сразу примирило Сержанта и с потерей капитанской должности в Советском Союзе, и с потерей родины.

Впоследствии он раза три приезжал в Москву. Один раз с паспортом на имя Филиппа Папена, представителя солидной фирмы, торгующей недвижимостью, второй раз, уже спустя пять лет, в Союз прибыл Жорж Будеор, просто богатый турист, с белозубой улыбкой раздававший чаевые направо и налево… А в третий раз он пересек границу вполне нелегально, под покровом ночи, в резиновой лодчонке. Все три раза Сержант выполнял особые задания, о которых сегодня предпочитал не вспоминать, потому что во второй раз гэбэ его вычислило и объявило во всесоюзный розыск…

Вот и все, что знал об этом человеке Ангел, встречавший его в аэропорту Шереметьево. Ангел на эту встречу явился под чужой фамилией, и уж о нем-то приезжий точно ни сном ни духом…

Сейчас, глядя на шагающего ему навстречу невысокого широкоплечего мужчину с простым добродушным лицом, Ангел подумал, что окружающие при всем желании не смогут увидеть в нем холодного, безжалостного убийцу — хитрого, умного, решительного. Сержант, кроме умения владеть почти всеми видами огнестрельного и холодного оружия, был еще наделен огромной физической силой, феноменальной выносливостью, что тоже повышало его рейтинг в заинтересованных кругах.

Ангел шагнул навстречу Сержанту. Тот приостановился на мгновение, осматривая этого нового для него человека: слишком красив для мужика… Протянутая рука пожала его руку решительно и крепко, но в черных, беспощадных глазах, плотно сжатых губах он угадал натуру не менее хищную, чем был сам.

— Владимир Константинович, — представился Ангел. — Я буду вводить вас в курс всего.

В машине Сержант сел как раз за круглым стриженым затылком шофера, за всю поездку никак не прореагировавшего на то, что происходило в салоне. Хорошую выучку отметил и Сержант — детали, которые многое говорили о заказчике. Прислушиваясь к легкомысленной болтовне Владимира Константиновича — о достопримечательностях столицы, о погоде, — Сержант вспоминал, что же он знает о реальном хозяине, обещавшем ему за труды триста тысяч баксов.

Итак, Щербатов Владислав Геннадьевич, доктор экономических наук, работает в академическом институте, а на самом деле курирует достаточно мощную корпорацию, объединяющую предприятия машиностроения, сельского хозяйства, банки и еще много чего другого. Но вот кто он такой — это совершенно неизвестно. Никому не известно. Ясно только одно, что личность эта высокого полета, цель его — внедриться на западные рынки, и для этого он готов идти по самому короткому и самому опасному пути. А иначе зачем ему было прибегать к услугам такого высококлассного специалиста, как он, Сержант.

Степан усмехнулся своим мыслям и обратился к спутнику:

— Сколько человек знают о цели моего прибытия?

— Можете не беспокоиться, все останется в тайне. Как в могиле, — тоже с усмешкой заверил его Ангел.

— И все же, сколько человек знают о цели моего прибытия? — повторил Сержант, словно и не было объяснения словоохотливого собеседника.

Глаза у Владимира Константиновича еще более потемнели, но улыбка не исчезла.

— Три человека, если вас это так интересует. Даже ваши воспитанники не будут знать о цели… их тренировок. Сообщим в свое время, когда отступать будет уже поздно. Ваша задача: подготовить их в возможно кратчайшие сроки. Сделать из них команду спецназовцев, которую сами же и возглавите.

— Возглавлю? — без всякого выражения повторил Сержант.

— Да, наши планы изменились. Мы хотим, чтобы вы довели дело до самого конца.

— Мы так не договаривались…

— Ну что же, — вновь ослепительно улыбнулся Ангел, — договоримся сейчас. Триста тысяч за подготовку группы — это вы уже знаете — и еще столько же за то, чтобы довести операцию до финальной фазы.

Сержант несколько секунд пристально смотрел на Ангела. Простецкое лицо его было спокойно и безмятежно.

— Триста тысяч за подготовку ваших людей и… шестьсот тысяч за проведение операции.

— Согласен, — бодро отозвался Ангел, даже не делая вида, что удивился.

— Половину всей суммы вы сразу переведете на мой счет в «Банк попюлэр де Женев», половину после завершения операции.

— Согласен, — снова повторил Ангел, и Сержант, обсудив вопрос о деньгах, перешел к подробностям дела. — Сколько человек я буду готовить?

— Шестнадцать.

— Сколько останется в группе?

— Максимум пять.

— Каков контингент?

— О, ребята что надо! Бывшие военнослужащие, афганцы, есть и отсидевшие.

— У меня предусмотрен тест на выживаемость, — сообщил холодно Сержант. — В конце я обычно устраиваю экзамен на выживаемость. Иногда бывают потери.

— Мы в курсе, поэтому и набрали несколько больше кандидатов, чем предусмотрено планом. Претензий к вам не будет, это я вам обещаю.

— Где находится база?

— В двухстах километрах от Москвы. Это бывший полигон, огороженный колючей проволокой. Лес, поле, река. Тридцать квадратных километров, вокруг ни души! Иногда мы там охотимся. Естественно, пока вы там будете работать, никто вас не потревожит. Связь будем поддерживать по телефону.

Дальше говорить было не о чем, и, видя, что гость не расположен слушать его вежливую трепотню, Ангел тоже замолчал. Весь этот балаган, как он мысленно называл суету вокруг выписанного из-за границы киллера, ему совершенно не нравился. В глубине души он вообще был против этой экспансии на Запад, но, зная, что Медведь все это одобрял, обнародовать свой протест даже не пытался. Неожиданно для себя он понял, что Варяг, чью идею он как раз и хотел сейчас реализовать, за последние годы незаметно превратился из опекаемого им пацана в стратега, чьи истинные замыслы простирались куда-то за туманные дали горизонта. Ну что ж, каждому свое — Варяг пускай выходит на оперативный простор, а для Ангела и здесь, в России, полно дел.

И все же мысль о предстоящей операции не оставляла. Откинувшись на спинку сиденья, Ангел закурил и стал вспоминать недавнее.

Все началось с неожиданного звонка Варяга месяц назад. Было это днем, часа в три. Ангел только прибыл домой с очередной цыпочкой, которую встретил на просмотре нового фильма в Доме кино. Деньги на съемки фильма дал Ангел, так что ощущал он себя на этом культурном мероприятии неким Гарун аль-Рашидом. За свое недолгое общение с миром кино Ангел уже успел усвоить, что наивность публики просто потрясает несведущего человека, а резкое разграничение на всесильных режиссеров и совершенно бесправных актеров порождает такое рабское подчинение одних другим, которое и не снилось в обычном мире.

В общем, преисполнившись сознанием собственной значимости, Ангел решил, что, как продюсер нового фильма, имеет полное право выбрать себе в толпе подружку получше. Остановил свой выбор на потрясающей красоты юной актрисочке, которой если и перевалило за восемнадцать, то только по паспорту, во всем остальном она застыла в расцвете своего совершенства где-то на уровне пятнадцати-шестнадцати лет.

Однако актрисочка, узнав цель знакомства, была с ним весьма откровенна, чуть ли не пустилась с ним торговаться; причем интересовали ее не деньги, а возможность лишний раз сняться или интимно приобщиться к какому-нибудь режиссеру (следовал список имен). Все это она не умолкая выплеснула на малость стушевавшегося Ангела, позволяя себя раздеть, уложить в постель и проделать с собой все, что ему было угодно, в мыслимых и немыслимых позах, которые сама с готовностью придумывала.

Звонок Варяга прозвучал, впрочем, вовремя: Ангел уже подустал от девичьей откровенной простоты и сексуальной неутомимости и был рад удачному поводу покончить со своим практическим приобщением к кинематографу.

Пообещав заехать за Варягом через полчаса, он успел вовремя. А еще через час они уже были у Медведя, к которому Варяг хотел попасть прямо сегодня, в день своего возвращения из Италии.

Варяг часто забывал о Светлане. Бывали дни, даже недели, когда он мог совсем не думать о ней. Но все это объяснялось не тем, что Светлана ему надоедала или он переставал нуждаться в ней, нет, конечно, нет. За эти годы она настолько сумела прорасти всем своим существом в нем, что ее присутствие он ощущал даже на расстоянии, часто не нуждаясь в непосредственном общении. Во всяком случае, именно этим он объяснял свои частые отлучки.

Сама же Светлана не могла себя успокаивать такими сложными объяснениями. Женщина, просто женщина, она хотела любить, хотела постоянно видеть его, причем не от случая к случаю, а постоянно, не время от времени, а каждый день. С годами странное ее положение начинало угнетать, тем более что Варяг смог обеспечить ее всем в жизни, что только можно купить за деньги, — любое ее желание немедленно выполнялось; к деньгам она привыкла настолько, что уже видеть их не могла, главное, у нее не было других забот, кроме ожидания его прихода.

— Я живу в тюрьме, — говорила она ему, нервно заламывая руки, — только моя камера очень комфортабельна.

Это выводило его из себя, и он кричал:

— Дуреха! Ты понятия не имеешь, что такое тюрьма. Нашла с чем сравнивать! Золотая клетка — вот что это! Да ты живешь, словно царица! На всем готовом живешь, и все тебе не так!

Они оба ходили по комнате друг за другом, точно звери в клетке, и все больше отдалялись, не желая того; она продолжала нервно ломать руки, он метался, не зная, как еще доказать ей ее неправоту.

— Как ты не понимаешь, что спрятаться тебе было необходимо для твоей же безопасности. За это время тебя сотню раз сумели бы похитить только для того, чтобы иметь возможность управлять мною.

Варяг уже корил себя за то, что по глупости рассказал больше, чем ей было положено знать о нем, о его делах. Он успокаивал ее, как мог, но она не слушала, прятала лицо в ладони, отворачивалась, когда он пытался поцеловать ее.

— Я хочу жить, как все! Хочу встречать тебя каждый день, хочу, чтобы мы жили, как нормальная семья, хочу иметь ребенка. Я хочу, хочу — я все время только и делаю, что хочу!

Что тут скажешь? Владислав обнимал ее, прижимал к себе. И думал, что ничего не мешает ему бросить все, уехать с ней далеко-далеко, где их не смогут отыскать люди Медведя, люди Валаччини, люди Ангела… И денег у него уже сейчас больше, чем они смогут за всю жизнь потратить. Что же мешает ему поступить так, как хочет Света? Но Варяг знал, что он вор, вор в законе — и это было главное. Долг перед воровским миром был превыше всех обязательств семейной жизни, превыше всего. Главное в жизни мужчины — долг. А сам он принадлежит воровской идее. Самое большее, что он может себе позволить, — это пару раз в неделю наведываться к Светлане.

И к… Вике. Вика была еще одной обузой у него на душе.

Как-то пару месяцев назад, еще до поездки в Италию, Владислав зашел к Егору Сергеевичу, но неудачно, — того не оказалось дома. Открыла дверь дочка академика Вероника, молоденькая аспирантка МГУ. Нестеренко гордился своей дочерью, и ее относительно юный возраст лишь подчеркивал моложавость отца, который недавно похоронил третью жену — мать Вики.

Девушка открыла дверь в коротеньком шелковом хала-гике и тут же посторонилась, пропуская его в квартиру. Варяг зашел в гостиную, но хозяина не увидел. Вика, прислонившись к косяку двери и скрестив тонкие ноги, молча наблюдала за ним. Когда Варяг повернулся и вопросительно посмотрел на нее, сказала:

— Папу срочно вызвали в президиум Академии наук. Он просил передать, чтобы вы его подождали. Хотите что-нибудь выпить? Впрочем, — махнула она рукой, — что это я? Вы же водку любите, я знаю. А днем водку не пьют…

— Откуда знаешь? — спросил он, улыбаясь. Вика промолчала. Он разглядывал ее, словно видел впервые: тоненькую шейку с ниткой каких-то бус, округлившиеся груди под мягкой материей…

Она быстро взглянула на него, тоже улыбнулась:

— Хотите соку, из холодильника?

Она порывисто повернулась к нему. Полы ее легкого халатика при этом распахнулись, и Варяг успел заметить, что под халатиком ничего не было, — мелькнула ничем не прикрытая длинная линия бедра. И вновь поймал ее быстрый взгляд.

Он, улыбаясь, сел в кресло, стал ждать. Вика вернулась, уже одетая в короткое платье, тесно облегающее ее худенькую девичью фигурку. Она даже успела подкрасить глаза. И еще Владислав ощутил тонкий аромат духов.

Вика принесла пакет апельсинового сока и два стакана. В одном уже что-то было налито, и она протянула его гостю. Варяг, сидя в кресле, налил себе в стакан сока и одним глотком выпил. Оказывается, она ему влила без спросу немного коньяка, проказница! Вика стояла рядом, медленно цедила содержимое своего стакана. Молчание, которое оба они не спешили нарушить, скрывало нечто такое, отчего у Варяга вдруг забилось сердце. Отставив пустой бокал, он достал сигареты.

Вика взяла со столика зажигалку и сделала шаг к нему. Прикуривая, Варяг обнял ее, мягко, но решительно усадил себе на колени.

— Я тебе нравлюсь? — вырвалось у него.

— А разве вы не знаете? — тихо спросила она, отвернув голову.

Он поцеловал ее в шею, потом повернул за подбородок голову и поцеловал в маленький ротик — она чуть-чуть укусила его в губы. Просунул руку под подол платья… ее ноги крепко сжались, но тут же расслабленно раздвинулись. Варяг приподнял короткий подол повыше, нагнулся и поцеловал теплое нежное начало бедра. Под платьем тоже ничего не было. Когда его рука проникла вглубь, Вика закрыла глаза и стала медленно клониться к его плечу… Склонившись, она стала тереться о его шею сухими губами, пыталась выпрямиться, но снова клонилась, снова пыталась целовать его пылающим ртом. Потом вскрикнула, выгнулась дугой… Варяг подхватил ее, быстро сорвал это невесомое платьице, стал неловко расстегивать одной рукой брюки. Неожиданно она стала помогать, а когда член его вырвался наружу во всю длину, успела схватить его в ладошку…

Варяг подхватил ее под коленки — восхитительную легонькую женскую тяжесть, — приподнял, прицеливаясь, и одним ровным движением глубоко, до самого основания вошел в нее, под ее обморочное: «Ах!»

Вот так у Варяга появилась вторая любовница. Тех же случайных шалав, что регулярно поставлял ему Ангел, он, разумеется, во внимание не принимал. Это было так, по настроению. Но вот эти две — Света и Вика — заполняли его жизнь вполне. И обе, не догадываясь о существовании соперницы, вели незаметную битву за его сердце, треножа возможным выбором.

Вот и Егор Сергеевич, кажется, что-то стал замечать. Сам ни разу не заговорил, тактично обходя опасные темы, но Варяг ловил внимательные взгляды, которые тот переводил с дочери на ученика. И Варяг уже с тоской начинал думать, что академик, видно, рассчитывает на него как на будущего зятя.

А тут еще Светка стала какая-то раздражительная. После того как Варяг по глупости сболтнул ей об итальянской мафии, ее страхи только усилились. Теперь ей всюду мерещились смуглые киллеры, боялась она за своего Владика ужасно. Да и он чувствовал, что Светка нужна была все время, как рука, как нога, как собственное тело, которое и не замечаешь, а без которого и жить нельзя… Вика была совсем другое: она притягивала его к себе своей необузданной сексуальностью, которая заводила и его и заставляла вытворять с ней в постели такое, о чем потом и вспоминать приходилось почти с испугом… но и с удовольствием. Вика была хороша в постели, не то что Светка, но все же Светка была ему ближе по душе, что ли…

— Все, надо что-то менять, — решительно заявляла Светлана. — Без тебя я жить уже не смогу, если тебя пристрелят, то, считай, и меня убили. Либо ты все как-нибудь меняешь, либо я от тебя ухожу.

Она уже не замечала противоречия в своих словах, но Варяг понимал ее тревогу. Через некоторое время оказалось, что понимал не совсем верно. Вдруг он узнал, что Светка беременна — такое всегда узнаешь неожиданно, такое всегда как гром с ясного неба. Особенно для него — вора! И срок был упущен — аборт делать было нельзя. Но самое главное, он и сам не хотел избавляться от ребенка.

В назначенный срок Варяг стал отцом. У него родился сын Олег — здоровый, голосистый богатырь четырех с половиной килограммов веса. Ошалев от радости, он чуть не поделился новостью с Викой: открыл было рот, что-то промямлил, вовремя осекся, но Вика, как кошка, что-то учуяла и на всякий случай устроила сцену — что уже случалось не раз…

Ну и черт с ней, думал Владислав, тоже мне истеричка! Да какое у нее на меня право? Мой ребенок, моя жена… И сам удивился, поймав себя на том, что мысленно назвал Светлану женой. А что — надо и впрямь со Светкой расписаться, хрен ли так жить на две квартиры…

Вечером раздался звонок. Егор Сергеевич поздравил его с рождением сына и попросил завтра к десяти часам подъехать в институт на разговор — так он выразился. Та-ак, узнал-таки об их с Викой шашнях академик и решил расставить точки над і.

Утром Владислав приехал в институт ровно к десяти и стал ждать академика. Нестеренко приехал, как всегда, без опоздания и, поздоровавшись со Щербатовым за руку, то есть нарочито официально, как-то странно поглядел на него и пригласил к себе в кабинет.

Академик прошел за свой старинный обшарпанный стол, уселся в глубокое кожаное кресло, которое за долгие годы приняло формы его сухощавого тела, оценивающе посмотрел на Варяга.

— Вот что, Владислав. У меня для тебя важная новость, — произнес Егор Сергеевич строго.

Он сел на стул, приготовился слушать. Похоже, речь пойдет о Вике, подумал он раздраженно. Но ошибся.

— Я кое с кем и кое-где поговорил, и вот что я тебе скажу. Будешь решать теперь проблемы экономики и политики Европы в собственном институте. — И видя изумление на лице Щербатова, рассмеялся и вмиг перешел на свой обычный благожелательный тон. — Да, да, дорогой мой, тебе нужно расти, и я рекомендовал тебя директором только что созданного Института Общего рынка Академии наук. Надеюсь, ты не станешь отказываться, — улыбнулся Нестеренко, и сразу стало видно, что сам он больше Владислава рад этой новости.

Варяг же еще должен был все осознать.

— Отказаться? Что вы, Егор Сергеевич, ни за что не откажусь.

— Я не ожидал от тебя иного ответа, — широко улыбаясь, сказал Нестеренко. Взгляд его был опять по-отечески ласков.

С утра погода была прекрасная, немного жарковато, но когда на Сицилии не жарко? Синьор Валаччини поднялся в хорошем настроении, что тоже было объяснимо, — года, уже разменял седьмой десяток, а в этом возрасте и организм уже реагирует прежде всего на состояние погоды. Отсюда и настроение. Хорошее было с утра настроение у Валаччини, но вдруг изменилось за завтраком. И вот это уже было совсем непонятно. Видимых причин вроде бы не было. А синьор Валаччини привык доискиваться до первооснов…

На сегодня он имел приглашение к премьер-министру Маркони. Тот устраивал прием и приглашал самых близких. Однажды — еще в бытность свою чиновником в Неаполе, правда, крупным чиновником, — будущий премьер-министр крупно залетел в родном городе. Увлекся озорными играми с девочкой в борделе, а та возьми и умри; слишком сильно оказался затянут ремень на шее, недосмотрел, увлекся, — уж очень любил Маркони эти садомазохистские забавы, как тут было не увлечься.

Молодой Маркони испугался тогда до истерики. Не тюрьмы он боялся, а больше гнева отца, тогдашнего министра внутренних дел. До суда, конечно же, дело бы и так не дошло, отмазался бы Маркони-младший, но вот отец!.. Старик так рассчитывал на карьеру сына и столько в него вложил сил и денег!.. Это было ужасно!

К счастью, тот бордель в Неаполе принадлежал синьору Валаччини. Проникнувшись отчаянием молодого бюрократа, Валаччини дело замял; девчонка оказалась из провинции, из многодетной семьи — родители были рады получить компенсацию: все равно непутевая дочка была отрезанный ломоть. Так что с тех пор синьор Маркони был обязан синьору Валаччини собственным спокойствием и, возможно, политической карьерой.

Еще накануне вечером Валаччини собирался отправиться к Маркони. Уже был отобран костюм — шелковый серый, в белую узкую полоску, и красный галстук-бабочка, удивительным образом красивший крупное лицо дона, бывшего боксера-тяжеловеса и нынешнего неофициального хозяина Сицилии. Да все было уже готово, если бы не настроение. Все было в этом проклятом настроении, так внезапно изменившемся.

Дело в том, что Томмазо Валаччини привык доверять своей интуиции. Она его никогда еще не подводила, чему доказательством было то, что он был жив-здоров и благоденствовал. И еще — не так давно Валаччини должен был лететь на вертолете в Неаполь, но так же точно уело его тогда мерзкое предчувствие, и он отказался тогда лететь, а поехал на машине, и вертолет почему-то врезался в прибрежную скалу и рухнул в море.

Это из недавних событий. А сколько подобных было давно, за всю долгую жизнь синьора Валаччини! В общем, уже за завтраком все было не по нему: слуга едва не опрокинул поднос с кофе, за что был гневно отчитан, а кофе оказался недостаточно горячим, а торт, которым синьор Валаччини, как истинный сицилиец, привык завершать любую трапезу, был не настолько свеж, как обычно.

Всего этого оказалось достаточно, чтобы синьор Валаччини отказался ехать. Марчелло выразил осторожное сомнение: не обидится ли премьер-министр? Может, и обидится, да переживет! Синьор Валаччини решил послать сына принести извинения премьер-министру за то, что папа… по состоянию здоровья… лично не смог… и тэ дэ.

Идиотизм все это, в досаде думал синьор Валаччини. Все идиотизм: и эти предчувствия, и эти извинения, и это настроение!.. А Марчелло пусть приятно проведет время, затерявшись среди гостей главы государства, пусть пообщается на равных с сильными мира сего…

Сразу успокоившись, синьор Валаччини пошел переодеваться. В таком настроении лучшее лекарство — поработать в своем саду. Каждый сицилиец, кем бы он ни стал в жизни, в глубине души всегда остается крестьянином. Окучивая помидоры на грядках, синьор Валаччини думал об этой особенности сицилийцев, об их тяге к земле, которая хоть и одаривает плодами своими безмерно, но и высасывает из человека все соки, которыми, в свою очередь, питается, тучнеет. Это как арабов тянет в пустыню, откуда они и пришли, — вот почему горожане-арабы часто проводят отпуск в песках, в обществе верблюдов и скакунов. А русских, наверное, тянет провести отпуск в сибирской тайге, зарывшись в снег, ухмыльнулся он, вспомнив русского доктора Щербатова. Валаччини подивился, что его мысли о нем тоже связаны с каким-то невнятным беспокойством. Да, с этим русским надо что-то решать. И побыстрее.

И тут синьор Валаччини вспомнил, что занозой уже несколько дней сидело у него в мозгу — лицо человека, мельком виденное им неделю назад в Палермо, лицо, застрявшее в подвале памяти, но в тот момент, на площади в Палермо, не узнанное. Это лицо тоже принадлежало русскому, в узких кругах широко известному под кличкой Сержант. Был он наемным убийцей, причем очень ловким и умелым и потому хорошо оплачиваемым. Еще он сколачивал и обучал группы киллеров для разных деликатных поручений — в этом он тоже был непревзойденным мастером. Когда-то синьор Валаччини даже воспользовался его услугами и остался доволен настолько, что сфотографировался с ним на память. Без согласия и ведома Сержанта, разумеется. Тот даже не узнал, что его портретик попал в архив синьора Валаччини.

Сейчас, осознав, кого он увидел в городской толпе в Палермо на прошлой неделе, синьор Валаччини не на шутку встревожился и выпрямился, чтобы утереть пот, стекающий из-под широкополой шляпы. Солнце уже было в зените и начинало не на шутку припекать. Как ни хотелось еще поработать на грядках, но пора было идти в дом. Все-таки возраст: если долго стоять нагнувшись, пропалывая грядки, в глазах начинали плясать огненные мухи.

И тут Валаччини вдруг увидел, как с той стороны, откуда поднималось к небу солнце, по полю шел широкоплечий мужчина, а со стороны дома к нему бежали два охранника виллы дона Валаччини. Мужчина же, не обращая внимания на размахивающих пистолетами охранников, спокойно продолжал шагать, словно прогуливался, словно блуждать по грядкам синьора Валаччини было для него обычным занятием.

Синьор Валаччини был травленый зверь, он сразу узнал в этом крепком мужчине Сержанта и понял, с какой целью тот появился здесь, никого не предупредив, тем более что тот уже вынул из бокового кармана необычной формы пистолет-пулемет, кажется израильский, судя по форме….

Оглянувшись вокруг, синьор Валаччини мгновенно обозрел грядки и своих охранников, уже сделавших пару предупредительных выстрелов по незваному гостю, апельсиновые деревья невдалеке, бочку жидкого коровьего навоза под старой оливой и принял единственно верное решение: резко бросил свое тяжелое, но еще послушное тело за эту бочку.

Даже в прыжке он не потерял Сержанта из вида, поэтому, уже ничего не умея изменить, увидел, как тот небрежно направил свой пистолет в его сторону, и почувствовал, как словно ломом ударило в грудь и в плечо, стало невозможно дышать… он еще умудрился повернуть голову, чтобы увидеть, как оба его телохранителя один за другим упали на землю, словно куклы-марионетки, когда хозяин разом обрезал тонкие ниточки, благодаря которым они и жили…

Он еще успел увидеть, как со стороны дома начал стрелять выскочивший на крыльцо Марчелло, как, развернувшись, русский повернулся и побежал прочь, время от времени делая через плечо одиночный выстрел по крыльцу… но тут огненная лава хлынула к его глазам, он судорожно вздохнул, и солнце погасло.

Очнулся синьор Валаччини в незнакомой комнате. Он сразу не мог ничего понять: что-то мешало ощущать себя прежним, что-то стискивало ему грудь, связало руки и ноги, не подчиняясь его воле. Потом все разъяснилось: он различил надпись на стеклянной двери: «Реанимационное отделение», белые халаты врачей и медсестер, а то, из-за чего он не мог пошевелиться, оказалось кабелями, присоединенными к аппарату искусственных легких, который сразу же, как он очнулся, отключили…

Могучий организм бывшего спортсмена справился с ранениями. Три пули пробили легкое и плечо, а одна прошла мимо сердца, по чистой случайности не задев ни одного сосуда! Это было чудом, — благословением святой девы Марии, за которое синьор Валаччини горячо поблагодарил Богоматерь в краткой молитве. Теперь перед ним стояла ближайшая задача — отомстить. Откуда на него свалилось несчастье, кто был заказчиком всего — сомнений не возникло: Сержант оставался лишь орудием чужой воли, сродни своему пистолету-пулемету израильского производства, из которого он так лихо расстреливал людей дона. Нет, на Сержанта не стоило растрачивать свои эмоции, хотя и оставить дело безнаказанным не следовало. Главная же цель сейчас была хорошо видна: русский доктор Щербатов.

Все это синьор Валаччини обдумывал целую неделю, пока лежал в реанимации. Потом его перевели в отдельную палату, еще несколько дней наблюдали с особым усердием, а затем объявили, что выздоровление идет на диво хорошо, осложнений никаких не наблюдается, еще дней через десять — пятнадцать больного, если он захочет, можно будет выписать домой. Правда, под наблюдение врачей.

Тогда-то дону Валаччини и принесли газеты. Вернее, вырезки из газет двухнедельной давности. Принес Марчелло по просьбе приемного отца. Но прежде всего рассказал, что, отправившись вечером того злополучного дня на прием к премьер-министру, так и не сумел добраться к месту званого приема: по дороге в аэропорт его «альфа-ромео» занесло на повороте, а там — обрыв, взорвался бензобак, он чудом успел выкатиться из машины на асфальт — прогремел взрыв, и начался сильнейший пожар…

Полицейские обнаружили на дороге следы разлитого масла и пришли к выводу, что произошел несчастный случай, вернее, несчастливое стечение обстоятельств. Дело закрыли. Синьор Валаччини, слушая сбивчивый рассказ приемного сына, подивился тупости полицейских, но потом с печальной усмешкой вспомнил, сколько стоит в сицилийской полиции открыть или закрыть дело, и, всех отослав из палаты и оставшись один, развернул папку с газетными вырезками.

Все эти дни, что он лежал в больнице, немного удивляло, что никто из донов не явился в больницу засвидетельствовать свое почтение и соболезнование по случаю его злополучных ранений. Он специально не выяснял правду, чтобы не беспокоиться раньше времени. В случае если бы события вышли окончательно из-под контроля, Марчелло сообщил бы ему обязательно. Но теперь* когда он открыл папку, все сразу стало ясно.

Он читал:

«Бойня на виа Реппублика.

Вчера на выезде из двора собственного дома, расположенного на виа Реппублика в Палермо, выстрелом из ручного гранатомета был убит синьор Ванцетти и трое сопровождавших его в машине людей. Нападавший — высокий молодой мужчина, — скрылся в ожидавшем его автомобиле. Этот автомобиль — серый «фиат-пунто» — нашли через три часа брошенным в другом районе города. Как известно, синьор Ванцетти считался известной фигурой в криминальных кругах….»

Дальше читать не было смысла. Следующая заметка:

«Дерзкое убийство короля оливкового масла.

Второго июня утром синьор Гримальди, известный импортер оливкового масла, взорвался в собственной машине. Бомба была подложена под заднее сиденье. Сила взрыва была такова, что в особняке синьора Гримальди выбило оконные рамы и частично сорвало крышу. Погиб и шофер. Убийц пока не нашли…»

Дальше.

«Несчастный случай с синьором Бенцано, владельцем крупных казино на Сицилии.

Вчера ночью в открытом море утонул известный бизнесмен синьор Бенцано. Тело некоронованного короля Палермо так и не найдено. Второго июня утром синьор Бенцано вышел в открытое море на собственной яхте. Остановившись в видимости берега, он затеял купание в морс и обществе приглашенной на яхту девушки. В какой-то момент, по свидетельству девушки, он исчез под водой, шовно его кто-то утянул на глубину, и уже не выплыл. (Свидетельница утверждает, что видела в воде смутную тень, нечто похожее на крупную рыбу или аквалангиста, который мог приплыть с катера, как раз остановившегося неподалеку от места купания. Ведется следствие…»

Синьор Валаччини пролистал вырезки дальше…Лампоне застрелен… Рицци застрелен… Тассио взорван… Бонасеро погиб в автокатастрофе… Валаччини чудом выжил мосле бойни, устроенной в его собственном доме… Это уже было о нем.

Старик со странным чувством прочел, как было совершено неудачное покушение неизвестного убийцы на него самого. Читая, он испытывал странное чувство. Он радовался, что лишь один из восьмерых донов Сицилии остался жив, но в то же время и сожалел, что не смог заранее предугадать последствия своей неудачной встречи с доктором Щербатовым, а главное, — его объяла лютая ненависть к этому русскому бандиту, посмевшему из-за своей варварской неотесанности сразу посягнуть на властителей цивилизованного мира. Впрочем, синьор Валаччини отдавал себе отчет, что одновременно он и невольно восхищается этим русским. Тот сделал именно то, о чем часто в своей жизни мечтал сам синьор Валаччини, — убрал скопом всех своих врагов, невзирая на последствия. Чисто варварский размах. Вот она, так называемая удаль и широта загадочной русской души…

Синьор Валаччини дотянулся до лежащего на тумбочке сотового телефона и позвонил Марчелло. Он распорядился срочно найти в своем архиве фотографию одного русского. На обороте есть надпись: «Сержант». Фотографию Валаччини приказал размножить, передать своим людям и искать этого человека день и ночь.

— Зачем он нам нужен? — спросил Марчелло на следующий день, когда приехал уже с одной из копий фотографии Сержанта.

Он с любопытством разглядывал простое, кажется, даже глуповатое лицо русского.

— Кто это?

— Его зовут Сержант, ты уже знаешь, — глухо проговорил Валаччини. — Это один из лучших в мире наемных киллеров. Может быть, самый лучший. В Европе, во всяком случае, ему нет равных. Это он приходил убить меня.

— Все-таки не самый лучший, раз не сумел, — иронично заметил Марчелло. — Если он киллер, то кто его нанял?

— А ты не догадываешься, мой мальчик?

— Ну… если он русский, то, может быть, это дело рук того нашего гостя — доктора Щербатова?

— Ты хорошо соображаешь, мой мальчик. Конечно, это его рук дело. И нам это нельзя оставить без последствий. Поэтому прежде всего нам надо разыскать этого Сержанта и его людей.

— Людей? Ты думаешь, отец, что он действовал не один?

— Подумай сам, — кивнул синьор Валаччини на папку с газетными вырезками. — Тут действовала хорошо подготовленная группа профессиональных головорезов.

— И Сержант к этому причастен?

— Не просто причастен. Он все это и организовал. Это его люди работали. Словом, требуется найти этого Сержанта, его людей и всех уничтожить.

— Хорошо, отец. Я уже распорядился начать поиски. Наши люди уже его ищут. Мы обшарим всю Сицилию. Одновременно я попрошу наших друзей в Риме помочь нам с поисками, если эти киллеры уже перебрались на материк. Мы их найдем. С этим все ясно.

Он помолчал. Синьор Валаччини бросил на него внимательный взгляд.

— А что тебе не ясно?

Марчелло задумчиво покачал головой:

На что рассчитывал этот русский, когда вздумал поубивать всех донов Сицилии?

— Он умный. Хитрый. Этот Щербатов рассчитал все правильно. Если бы ему удалось убрать и меня, здесь бы наступил хаос. В Европе наше влияние сразу бы ослабло. Русские хотели этим и воспользоваться. Частично они свою задачу решили, уже сейчас им будет легче пробиться на наши рынки. Но я постараюсь сделать все, чтобы им не удалось закрепиться на них. И все-таки он совершил большую ошибку.

— Ты имеешь в виду то, что он организовал все эти убийства?

— Нет, мой мальчик, не это. То, что ему не удалось убить меня. Это его самая большая ошибка. Может быть, роковая ошибка.

Медведь чувствовал, что дни его сочтены. И странно, это его уже не волновало. Болезнь, подтачивавшая его силы на протяжении последних месяцев (а может быть, лет — разве он обращал когда-нибудь внимание на свои болячки, разве не было у него дел более достойных, чем забота о своем здоровье?), болезнь эта дала о себе знать решительно. Он внезапно ослаб, прежние интересы потеряли для него смысл, все желания отступили, и лишь могучая воля заставляла соблюдать привычный распорядок: вставать утром с постели, одеваться, завтракать, а потом выслушивать доклад Алика, делать распоряжения, выступать третейским судьей в многочисленных конфликтах — словом, исполнять обязанности смотрящего по России.

Лишь одна нерешенная пока задача поддерживала в Медведе угасающую жизнь. После своей смерти он оставлял огромную империю, управлял которой совет из пятнадцати баронов-законников. Главным был, конечно, он, Медведь. Он стоял над всеми, на самом верху, его слово было непререкаемым законом для всех, но с его смертью общий порядок будет неизбежно нарушен. Равные среди равных — все пятнадцать воров сразу же начнут борьбу за власть, это неизбежно, это всегда случалось, вся история человечества пестрит подобными междоусобицами, и Медведь это отлично знал. И Егор ему об этом говорил не раз… Егор умный, Егор зрит в корень, Егор его предупреждал не раз: нужен преемник. И чтобы главное дело всей его жизни не умерло вместе с ним, необходимо решать вопрос с будущим преемником еще при жизни.

Медведь тянул с решением сколько мог, но однажды силы покинули его окончательно. Когда он шел на кухню к аптечке, чтобы накапать себе пятнадцать капель той коричневой горькой дряни, в глазах внезапно потемнело, стены опрокинулись, и очнулся он лишь с приходом Алика, встревоженного тем, что Георгий Иванович давно его не окликал.

Алик, уже второй месяц находившийся в особняке Медведя неотлучно, поднял иссушенное болезнью тело и осторожно уложил на постель. Медведь пришел в себя, понял сразу, что дни его окончательно сочтены, а также и то, что медлить больше нельзя. И он приказал сообщить Ангелу о том, что надо созвать большой сход, который последний раз собирали много лет назад, когда молодого Варяга приняли в число главных…

Алик переспросил:

— Всех? И Варяга тоже?

— Особенно его. Проследи, чтобы все собрались: и Гу-ро, и Граф, и Лис, и Федул — все. Я хочу сообщить нечто важное, может, самое важное для всех. А сейчас дай мне стакашек водки, что-то мне опять поплохело.

— Не стоит, Георгий Иванович. Доктор же предупреждал, что много пить тебе — чистая смерть. Рюмку могу, не больше.

— Снявши голову, по волосам не плачут, — ухмыльнулся Медведь, отлично знавший, что он и так умирает. Но снисходительно согласился: — Ладно, давай рюмку. Потом еще принесешь.

Вечером пришел врач, по требованию Медведя оставил какие-то таблетки. Наутро Медведь чувствовал себя почти как прежде: почти энергичным, почти бодрым, почти здоровым.

А в субботу, к полудню, собрались все. Приехал и Варяг, которого после той давней тайной операции в лицо знали, помимо Медведя, только Алик и Ангел. Поэтому на незнакомого фраера в галстуке косились все.

Когда Медведь вышел к законникам, все увидели то, что он уже не замечал. К ним вышел не Георгий Иванович, а его тень. Скулы обтянулись, нос заострился, глаза запали и почернели, — во главе стола уселся живой труп. Лишь голос прозвучал властно, твердо, когда Медведь неожиданно для всех указал Варягу место рядом с собой, по правую руку.

Вновь все напряженно переглянулись, но смолчали. Если Медведю надо сажать выше всех этого гладкого фраера, значит, на то его воля.

— Алик, распорядись, чтобы принесли всем выпить, закусить… — сказал Медведь и оглядел законников, уместившихся за большим столом. Лис в недоумении почесывал свою рыжую, вечно всклокоченную шевелюру. Федул, не признающий костюмов, сидел в байковой рубашке навыпуск и штанах, похожий на тракториста, кем он и был в юности, пока не попал в колонию за ограбление дома председателя колхоза. Граф, недовольно косившийся на сидящего подле Медведя моложавого парня в дорогом костюме, старался придать лицу отсутствующее выражение. А Гуро удавалось казаться безразличным, — ковырялся спичкой в ухе, делал вид, что окружающее его совершенно не интересует. Да, все собрались и все ждут: Силач, Муха, Красавчик, Грек, Цапля — все, в общем.

Федул первым спросил:

— Зачем нас позвал, Георгий Иванович?

— Алик, в столовой все готово? — бросил глухо Медведь. — Можно начинать?

Он еще раз оглядел всех, заново оценивая каждого. Не должно быть случайностей, все необходимо предусмотреть.

— Я позвал вас вот для чего… — Медведь взял рюмку со стола и выпил. Все молча с вниманием ждали. — Я уже не жилец. Сегодня-завтра уже не встану. Костлявая никого не минует, тут уж ничего не поделаешь. Я хорошо пожил, грех жаловаться, каждому бы такую жизнь. Хочу и уйти достойно. Я собрал вас для того, чтобы вы все, главные воры страны, справили по мне поминки. В столовой уже накрыт стол, а я хочу при жизни видеть, как меня провожают в последний путь. Пейте, ешьте, чтобы мне там было спокойнее.

Все переглянулись. Услышанное было неожиданным. Конечно, Медведь был уже не жилец, это все знали, но каждый еще надеялся, что как-нибудь все еще продлится в тиши и спокойствии. Потому что смерть любого смотрящего по региону всегда вызывала катаклизм — большего или меньшего масштаба. Каждый новый хозяин либо прореживал ряды воров, устраняя неугодных ему, либо стремился перекроить сферы деятельности. И то и другое было чревато скандалами, обидами, а то и стрельбой и большой кровью. Что уж говорить о смерти смотрящего России…

Все как-то даже не обратили внимания на причуду Медведя: устроить при жизни собственные поминки. Лишь позже до всех дошло, что бы это значило, — и все зашевелились, стали переглядываться.

Молча перешли в столовую. Стол ломился от яств. По русскому обычаю всех обнесли кутьей, потом подали блины с медом. А дальше стали выбирать по вкусу.

— Я хочу, чтобы похоронили меня где-нибудь вдали от города, на каком-нибудь дальнем кладбище. Тем более что, как вы все знаете, на Ваганьково уже есть одна могила моя, но та фиктивная, а я хочу чтоб настоящая была подалее от столицы. Я ведь никогда не любил городской суеты, чужого любопытного глаза. И пуще всего не любил, чтобы смотрели на меня во время сна. Вот хочу, чтобы мой вечный сон не тревожил никто посторонний. И пусть о моей могиле знают немногие — только вы, только вас буду ждать там на свидание… И надпись на камне сделайте простую: «Здесь лежит Медведь». И все.

Выпили и за это. Потом, отложив вилку, Граф обвел взглядом братву и спросил о том, о чем думали все:

— Георгий Иванович, есть еще вопрос. Может, один из самых главных. Кто останется после тебя? — Он еще раз обвел глазами всех и неопределенно махнул головой. — Конечно, мы и сами можем решить это дело. Свято место пусто не бывает. Но могут начаться разборки. Так что за тобой слово: кого хочешь оставить после себя?

Все одобрительно зашумели. Вопрос действительно был серьезный и занимал всех. Кто будет верховным судьей и хозяином большого общака после Медведя? Каждый прикидывал себя на это место, думал о других, сопоставлял. И потому неожиданным оказались слова умирающего, сказанные слабым, но твердым голосом.

— Раз вы сами спросили, я отвечу. Но прошу обдумать, прежде чем высказываться… — Он помолчал. — А оставить после себя я решил вот этого парня.

И указал на Варяга. Наступила мертвая тишина. Все сидящие за столом уставились на Варяга, Медведь и Варяг смотрели на воров.

— Что же это?.. — тихо крякнул Федул и осекся: видно, был ошарашен.

— Да, Медведь, разъясни! — вскрикнул Граф. — Что-то мы не понимаем тебя. Зачем нам нужен человек со стороны, зачем нам варяг? Неужели среди нас нет достойного?

— А ведь ты угадал, Граф, — слабо усмехнулся Медведь. — Не я, а ты сказал. Я хочу оставить после себя — Варяга.

Владислав буквально кожей почувствовал обжигающие взгляды четырнадцати пар глаз. Лишь Медведь смотрел не на него, а на остальных. Он думал, что если сейчас ситуация не переломится в пользу Варяга, дело может закончиться кровью. Не сегодня. Может быть, даже не сразу после его смерти. Но закончится обязательно. Кто-кто, а он, Медведь, знал. Не раз и не два проходил в его присутствии подобный передел власти, покуда он сам не стал во главе смотрящих. За время его правления все отвыкли от разборок — но тем кровавее будет следующая. Этого надо было избежать во что бы то ни стало.

— Все вы знаете Варяга. Помните его. Славный вор, достойный. Все вы принимали его на нашем сходе. Мы готовили своего законника для работы в совсем других сферах, чем раньше. Варяг справился с порученным ему делом. И вот он перед вами.

— Не знаю, — засомневался Федул. — Давно о Варяге не было ни слуху ни духу. Давно его никто не видел. Этот, что ли, Варяг? Не больно-то похож, как я помню…

— Верно, Федул, — кивнул Медведь. — Не больно. Мы сделали ему пластическую операцию, сварганили ксивы новые, даже наколки воровские свели. Кроме одной, самой важной…

— Мало ли!.. Ну и что, что операция? — не унимался Федул. — На взгляд-то — фраер есть фраер.

— Пусть он сам о себе расскажет, — подал голос Лис. — Чем все это время занимался? Чем может быть полезен нашему делу?

Владислав глянул на Медведя, точно искал поддержки, и начал спокойно:

— Я, люди, директор научного института. Доктор экономических наук, занимаюсь международной экономикой. Параллельно у меня крупный бизнес — производство, банки, нефть, бензин, казино… Все легальное. Я не «крышую», я сам занимаюсь бизнесом. А чем могу быть полезен сходняку? Думаю, многим. Во-первых, предлагаю сменить наши приоритеты и перестроить нашу работу с внутреннего рынка на внешний. Я имею в виду Европу. Нам уже пора подумать о том, чтобы вытеснить окопавшиеся там мафиозные кланы. Восточная и Южная Европа уже созрела принять нас, особенно Польша, Чехословакия, Греция, Кипр, но нам надо шевелиться. Что касается России, то тут сейчас главное — взять под контроль банковскую систему. Много банков России уже под моим контролем. Но я один не могу. Мне нужны партнеры…

— Да что ты несешь, Варяг! — недовольно рявкнул с дальнего края стола Паша Сибирский. — У меня в Красноярске под крышей местные отделения СБС-Агро уже стоят!

— Я же толкую! — в голосе Варяга зазвучали стальные нотки. — Крышевать — дело прошлое. Теперь надо не крышевать банки, а самим их открывать, самим ими владеть! И то же самое надо сделать и в Восточной Европе. А впоследствии — и в Западной.

— Ну и на какого хрена? — уже поспокойнее брякнул Паша.

— А на такого, что мы через свои банки сможем крутить миллионами… не рублей, а баксов, сможем легально прокручивать крупные сделки! Я не исключаю, что настанет день, когда крупнейшие банки мира перейдут под наш контроль. А это уже другая экономика! Это тебе, Паша, не у банкира Смоленского от жопы отщипывать жирные куски, а самому диктовать банковскую политику в какой-нибудь Бельгии!

Воры невольно рассмеялись, даже Паша залыбился во всю пасть. Ну, подумал Медведь, вроде лед тронулся, и с усмешкой поглядел на Варяга.

— Так, ну с этим понятно, — нетерпеливо сказал Граф. — Но ты не сказал, что надо нам сделать, чтобы пробиться в эту твою Европу?

— Граф, она не моя, а, надеюсь, будет наша. А как пробиться? Ну что ж, есть кое-какие наметки. По моему заданию некоторое время назад на территорию Западной Европы была переброшена группа чистильщиков. В задание группы входило уничтожение восьми крупнейших мафиозных донов Италии. Семь донов уже приказали долго жить. Возможно, уже и восьмой. Последнее время мы пока не можем связаться с ними. Сейчас там начнется хаос. Мы должны воспользоваться неразберихой и быстро занять свою нишу. Для начала достаточно просто закрепиться. Казино, наркотики, девочки на улицах… Потом перейдем в настоящее наступление. И это будет только началом. Повторяю: нам надо легализовать свою деятельность. Эпоха мелкого криминалитета прошла. Мы должны быть не просто занозой в заднице у власти, мы должны поставить перед собой задачу стать самой этой властью. Прежде всего надо сколотить собственную политическую партию. Прежняя власть — спасибо ей — создала нам сторонников среди миллионов сидельцев ГУЛАГа. Они, конечно, не воры, не урки, но и с ними работать можно. Да и нынешняя впасть недалеко ушла: наверху остались те же самые. Мы должны пройти в парламент, потом провести своих людей в правительство, создать группы лоббирования наших интересов во внутренней и внешней политике. Все знают, что там, где урки, там закон и порядок. Лишь кумы всех мастей творят беззаконие и бардак. — Увидев, что последние слова вызвали у слушателей явную скуку, Варяг закруглился.

Но сидящих за столом захватила его эмоциональная речь. Забыл о поминках даже Медведь. Хотя ему это было труднее всего: боль продолжала грызть правый бок. Наконец кто-то звякнул вилкой. Кто-то лихо опрокинул рюмку в рот. Зашевелились, стали переглядываться.

— Сладко поешь, — одобрительно кивнул Граф. — Я вижу, сам ты здорово перестроился. Братва! — обратился он к сидящим рядом. — Да ведь от него за версту фраером тянет. Такие речи мы и по ящику каждый день теперь слушаем. Что ему наши интересы, если он стал нам чужой!

— Подожди, Граф, — вмешался Ангел.

— Нет, Ангел, — осадил друга Варяг. — Братве нужны доказательства моей преданности воровскому делу. Ну так смотрите. Мне изменили внешность, перекроили лицо, дали новую биографию — все у меня теперь новое. Кроме одного: я так и не решился свести одну-единственную наколку. Наколку законника. И все эти годы она мне грудь грела. Вор всегда остается вором, будь он даже депутатом парламента, будь он даже членом или главой правительства. И если теперь кто скажет, что я перестал быть вором, тот будет иметь дело лично со мной.

— А мне вот не нравится твой прикид, Варяг, — недовольно буркнул Федул. — Че ты сюда галстук нацепил? Не знал, что ли, куда идешь?

Все прятали ухмылки. Патологическую ненависть Федула к галстукам знали все. Его замечание как-то разрядило обстановку. Один Варяг остался серьезен.

— Ты, Федул, не прав. Нам тоже пора привыкать к смокингам и галстукам. Если надо, мы сможем и фрак носить не хуже, чем парижские аристократы. Мы просто обязаны переродиться — стать бизнесменами, банкирами, политиками…

— А все же я против, — заупрямился Граф. — По-моему Варяг сильно… переродился. Почему бы ему не пойти еще дальше и не начать заниматься собственными интересами в обход сходняка?

— А я вот за Варяга, — вмешался Федул. — Я о нем много и раньше слышал, и всегда только хорошее. Если бы было что плохое, ему бы припомнили. А так — базарили только хорошее. Раньше он был самым молодым законником России. Теперь — первый среди нас доктор наук. — Он хохотнул. — Чего нам еще? Он, я уверен, потянет.

Последним высказался Лис. Самый осторожный, самый хитрый среди всех, он осторожно взвешивал все «за» и «против». Тем более что мнения законников за столом разделились почти поровну. Получалось, что решающее слово оказалось за ним, Лисом. Если бы решался не такой важный вопрос, он, может быть, увильнул бы, как обычно, от ответа. Но не сейчас. Решился.

— И я за Варяга. Тем более что я сам тут недавно поездил по Европе — на Кипре был, в Греции, в Италии… Хорошо там. Сытно живут, богато. И лохов и фраеров до хренищи. Прав Варяг, и впрямь пора Европу окучивать. А кто лучше всех знает, как за нее взяться? Да вот он, Варяг. Так чего нам сомневаться. А устроит нам кидалово, так и мы не лыком шиты. Знаем, где его найти… Сход и не таким давал окорот. И в Америке от большого сходняка не спрячется.

Последнее было правдой. Воры одобрительно зашумели. Выбор Варяга смотрящим по России ничем сходняку не грозил, а вот выгоды были налицо. А «дать по ушам», лишить воровского звания — это всегда нетрудно. Любой вор тысячу раз подумает, прежде чем сделает что-либо неугодное сходу.

Варяг правильно понял общую реакцию.

— Уверяю вас, люди, никто не пожалеет!

— Ну и лады, — подытожил довольный Медведь. — Голосовать не станем — мы же не на съезде. Но решение будем считать принятым — Владислав Геннадьевич Щербатов по кличке Варяг отныне вместо меня стал смотрящим России.

Владислав, попрощавшись с каждым и с Георгием Ивановичем отдельно, вышел на крыльцо.

Он был счастлив, он достиг в жизни вершины.

Выше было лишь небо!

…И вдруг его пронзила страшная догадка. Валаччини! Это Валаччини все подстроил… Ангел! Где же Ангел? Если это дело рук Валаччини — значит, его скорее всего подстрелил Сержант… Но где? Неужели в Генуе? Неужели все-таки на той набережной Сержанту удалось выстрелить в него?

— Что… с… нгами… — слабо прошептал Варяг.

— У вас было проникающее ранение в оба бедра, — женский голос, спокойный, успокаивающий голос. Точно пушистой лапкой котенок гладит по руке… Приятный голос. — Но но счастью кости не задеты, только большая кровопотеря. Но это поправимо. У вас организм могучий. Справитесь!

— Ск… ольк… мне… здесь… еще?

— Неделю минимум! — Опять голос строгий. Но все равно приятный. Как котенок по руке. Коготки выпустил и царапнул… — Ваш друг говорит, как только можно будет, они вас отсюда сразу увезут…

— Кто… гврит… Ангел? Где Ангел?

Смешок.

— Да нет. Вроде бы он не ангел. Скорее, на беса похож. Степан Юрьевич…

А, так все-таки Степан! Сержант… Все же Сержант, сука, его достал… Снюхался-таки с Валаччини!

И опять все померкло в глазах, опять со всех сторон навалилась тьма и — пустота…

И Москве шел дождь, и, что самое неприятное, в Европе тоже шел дождь. Хотя, разумеется, было не в пример жарче.

Здесь, в Барселоне, кроме жары, было еще и знойно, душно, а мелкий моросящий дождик не помогал, а лишь создавал ощущение парилки. Варяг оказался за границей неожиданно. Еще два дня назад и думать не думал ни о каких Европах, одна была забота — партийная касса, которая продолжала какими-то неведомыми для него путями утекать за границу — без него, в обход него; и это злило ужасно. Хорошо еще предвыборная кампания уверенно набирала темп. Ангел блестяще провел работу на местах, мешки с подписными листами были уже в Москве, зарегистрированы, рекламная кампания новой партии уверенно набирала обороты.

И тут как раз в самый разгар тревожного ожидания, усугубленного бездействием, необходимостью ждать — известий от Ангела, какого-то перелома, — пришла ему и голову мысль не изнывать попусту, а делать все таким образом, будто задача уже решена: миллионы изъяты и надо теперь как-то их пристроить.

Сглазить он не боялся. Как раз это его меньше всего волновало. Он подумал, что, как всегда и бывает, когда все решится, то окажется, что ничего не готово, надо вновь аврально метаться, уже в поисках решения других задач, возникающих немедленно.

Позавчера утром он проснулся в семь часов, совершенно не подозревая, что уже в десять будет в аэропорту. Чем хороши новые времена, думал он в самолете, когда в иллюминаторе ухнула вниз подмосковная земля, так это тем, что не надо месяцами ждать визу, неделями оформлять авиабилеты. Для свободного человека возможность оформить все формальности буквально на месте — что может быть лучше.

Летел же он фактически втайне от всех не потому, что действительно хотел что-то скрыть от того же Ангела. Просто хотел заполнить это самое ожидание, выводившее его из себя, активным действием. Это ему удалось.

Вообще, все совершилось достаточно быстро и легко. Княжество Лихтенштейн, а также бывшую британскую колонию Гибралтар он выбрал не случайно. Это были офшорные зоны, и, кроме налоговых льгот, открытым здесь счетам гарантировалось соблюдение финансовой тайны. Раз внесенная при открытии счета сумма мгновенно окупалась при последующих операциях. И уж неизмеримо выгодно было прятать здесь такие крупные суммы, какие он ожидал оприходовать у «кассиров» несуществующей больше партии.

Сам себе Варяг признавался, что все проблемы можно было бы решить и по телефону, тем более что не первый раз он уже сотрудничал с местными финансовыми учреждениями, но ему хотелось что-то реально сделать самому — его личные хлопоты создавали ощущение продвижения дела, незавершенность которого уже всерьез начинала его тревожить.

Итак, все делалось здесь быстро. В Лихтенштейне позавчера утром он успел обстряпать все дела еще до обеда, потом послонялся по крошечным, будто игрушечным улицам, зашел в пару магазинов, купил какие-то сувениры для Вики, в который раз погоревал, что не знает, где сейчас Светка и Олежка, а вчера уже был в Гибралтаре, где тоже очень быстро привел в порядок свои счета, и вечером вылетел в Барселону, где с утра лежал на пляже, потом до поздней ночи сидел в ресторане на веранде, в обществе местной киски, которая ни за что не хотела видеть и нем русского и все время пыталась упражняться в английском, хотя сам Варяг вполне сносно знал и ее родной немецкий.

Вот тогда-то он и почувствовал за собой слежку. Ничего конкретного, просто ощущение дискомфорта, которое обычно как раз и подразумевало наличие «хвоста». Но ведь все окружающее так мало напоминало его обычную жизнь, вернее, его прежнюю жизнь, когда тревожный укол интуиций всегда означал определенного рода опасность, связанную с операми, вертухаями, собаками, взявшими след…

Варяг думал, что это нервы. Дождь, который досаждал ему еще в Гибралтаре, здесь, в Барселоне, начнется только завтра, когда он уже будет садиться в самолет, чтобы лететь в Москву. А пока он сидел на ярко освещенной веранде, смотрел на черную живую воду под ногами, прямо за железными перилами; на бесчисленные огни от проплывающих катеров и яхт, слушал английский ученический лепет немецкоязычной девчонки и успокаивал себя, отгоняя мрачные мысли. Что с ним может произойти здесь?

Уже поздно ночью он, в сопровождении аборигенки, ушел в отель, до последнего момента не зная, отошлет ли ее, дав денег, или уложит с собой в постель. Сомнения его разрешились помимо него. В каком-то непонятном переходе дорогу им заступили трое темнокожих парней солидной комплекции. Один из них, тот, кто был впереди — огромный, страдающий явным избытком веса негр, — сунул ему под нос большой нож, тускло сверкнувший в свете слабой лампочки у выхода. Этот блеск заставил девчонку исчезнуть — ее Варяг больше никогда не увидел, о чем, правда, и не пожалел, — а самого Варяга наглый посверк лезвия взбесил чрезвычайно. Наверное, по контрасту: невольно расслабился, хотел отдохнуть, а тут еще нервы, ожидание неизвестно чего; негр даже еще не успел сообщить, зачем он вообще здесь нарисовался со своими подельниками и бутафорским пиратским ножом, как Варяг ринулся в контратаку

От злобы ли, может, от презрения он, схватив толстую руку негра и, не отводя ее, решительно подался вперед, ощущая, как лезвие входит ему в предплечье. От неожиданности черная рука выпустила рукоятку, и нож, вонзившийся сантиметра на два, так и остался торчать. С этим торчащим ножом Варяг и надвинулся на чернокожих, цедя сквозь зубы что-то презрительное. Больше всего их испугало то, что этот человек — по виду просто богатый турист — совершенно ничего не боялся. А этот торчащий из него нож и алая кровь, уже обильно смочившая его рубашку, перепугали их — и Варяг вдруг остался один. Он еще послушал утихающий вдалеке топот ног, вытащил нож, отбросил его в сторону и, криво усмехаясь, отправился спать. Хотя некоторое время еще вспоминал последние слова негра, брошенные им по-английски своим подельникам: «Мы же не договаривались кончать сумасшедшего! Бежим!»

В отеле он успокоил встревоженного портье, отказался от услуг полиции и врачей, получил в номер аптечку с медикаментами, обработал рану и скоро уже засыпал, думая, что интуиция его не подвела и на этот раз, а нападение, конечно, было случайным…

Но он ошибся.

Москва встретила его мелким дождем. Опять дождь! Но все-таки дома. Едва войдя в зал прилета, Варяг неожиданно увидел самого себя, уверенно взирающего на пассажиров с рекламного партийного плаката. И надпись понравилась: «Голосуйте за нас — и мы приведем вас к храму!» Храм — это хорошо. О храме сейчас модно базарить, особенно после того грузинского фильма…

Варяг нашел свой новенький «мерседес» на платной стоянке. Как и договаривался, заплатил знакомому охраннику особо, сел в серебристый седан и выехал за ограду.

Еще через несколько минут, выезжая на трассу, он приостановился на повороте, как это делали все. И вновь увидел свое уверенное лицо со стенда куда большего размера, чем в здании аэропорта. В этот момент, рванув переднюю дверцу, рядом с ним плюхнулся одетый в черную кожаную куртку парень. Чтобы не было недоразумений, парень тут же вытащил из-под мышки и направил Варягу в бок длинный ствол, кивнув толовой в сторону движения: трогай, мол.

Скорее удивленный, чем напуганный, Варяг нажал на газ и выехал на трассу. Неожиданно вспомнилось вчерашнее ночное приключение с темнокожими аборигенами в Барселоне.

Неужели между ними и этим русским бугаем есть каким-то связь?

— Ты кто такой? — спокойно спросил он, думая, что где-то уже видел эту рыжую морду — уж больно знакомым показался ему длинный шрам возле носа, переходящий в морщину вокруг рта.

— А тебе что, не все равно? — с усмешкой в свою очередь спросил парень.

Держался он напряженно, то и дело оглядывался по сторонам, следил за дорогой, еще больше за Варягом, а отвечал скорее машинально, словно сам с собой разговаривал.

— Мне твоя рожа что-то знакома.

— Небось сам и отбирал? Привет тебе от Сержанта.

— A-а… Так ты из его спецгруппы! — воскликнул Варяг. Все прояснилось. Нет, скорее еще больше запуталось. — Тогда что за спектакль?

— Да заткнись ты! — вдруг зло бросил мужик, провожав взглядом оставшуюся на обочине машину ГАИ. — И не гони так — сбрось скорость. А то раньше времени крылышками начнешь махать. Когда на тот свет полетишь.

Он вновь поднял опущенный было пистолет, направив его точно в висок Варягу. Ухмыльнулся.

— Хотя тебе прямая дорога в ад, гнида! Я кому сказал, збавь скорость! — заорал он.

Стрелка спидометра болталась возле отметки ста километров, с холодным удовлетворением подумал Варяг.

— А ты сам останови, — посоветовал он парню. — У тебя же пушка. Шмальни в меня, вот мы и остановимся. Чего проще. Правда, оба за компанию полетим на крылышках.

— Останови, говорю! — крикнул парень, всерьез разнервничавшийся. Он неожиданно ткнул стволом Варягу в челюсть, так что у него захрустел зуб.

Владислав ухмыльнулся и языком слизнул кровь, брызнувшую из разбитой губы. Это уже перестало его забавлять. Ситуация принимала и впрямь нешуточный оборот. Видно, что-то произошло там, в Италии, — но что, он пока не знал и не мог понять. Правда, времени на обдумывание не было, да и этот парень в кожанке не был расположен к долгим разговорам.

— Я тебя вспомнил. Ты Петр Заев. По кличке Рыжий, — глядя на дорогу, процедил Варяг. — Знаешь, какая между нами разница, Рыжий? Я не боюсь смерти. Поэтому всегда побеждаю. А вот ты ее боишься. Поэтому и сейчас уже проиграл.

Внезапно Варяг круто выкрутил руль влево, и машина, ревя и визжа протекторами, вылетела на встречную полосу, подрезая мчавшийся навстречу крытый «ЗИЛ».

Столкновение произошло примерно так, как и рассчитывал Варяг: бампер грузовика, как нож масло, срезал переднюю правую дверцу «мерседеса», превратив половину салона в месиво покореженного железа и окровавленного мяса. Он услышал только, как Петр Заев издал по-заячьи отчаянный предсмертный вопль.

Варяг ударился виском о боковое стекло, однако подушка безопасности все-таки сработала и, взорвавшись прямо перед глазами, смягчила удар. По белой выпуклой поверхности подушки растеклись струйки крови. Но это была кровь не Варяга, а бывшего головореза из спецотряда Степана Юрьева.

Потом уже, спокойно отвечая на вопросы гаишников и рисуя правдивую картину нападения вооруженного грабителя на доктора экономических наук, директора института, лидера демократической народной партии, он все время думал: почему Сержант?

Этот вопрос не давал ему покоя, пока он ехал в гаишном «форде», отказавшись от госпитализации и попросив очень вежливого майора довезти его до дому. Владислав сидел на заднем сиденье милицейского лимузина и невидящим взглядом смотрел в затылок водителя. Почему Сержант? Почему? Но, сколько он ни ломал голову, никакого oбъяснения найти не мог. Кроме одного — и самого неприятного: Степан его предал. Степан перебежал на ту сторону. И его нанял Валаччини. Иного объяснения просто не могло быть. Теперь понятно, почему Валаччини остался жив и почему уже месяц нет никаких известий о Сержанте. Но этот вывод требовал проверки. Тщательной проверки.

И понимая, что пока он бессилен что-либо предпринять, Владислав просто выбросил из головы эти мысли и стал думать совсем о другом — о том, что куда больше занимало его в последние три дня после посещения им своих офшорных банков в Лихтенштейне и на Гибралтаре. «Черная касса» КПСС — да, это был лакомый куш. Но как им завладеть? Как заставить Гаврилова и Захарова поделиться? Как? Уговорами? Угрозами? Может, их загипнотизировать?

Гипноз? И тут вдруг, совершенно неожиданно, ему пришла в голову идея, казалось бы, не имеющая к происходящему ни малейшего отношения.

Надо найти Гошу Якулова!

С Гошей судьба свела Варяга давным-давно, еще в начале восьмидесятых, на зоне. Был он на вид невзрачен, тонок телом, хотя и жилист, имел волосы цвета воронова крыла, нос картошкой и совершенно удивительные глаза с огромными, как у цыгана, черными зрачками, странные какие-то глаза — временами они были точно подернуты туманом, а временами превращались в раскаленные угли, буквально прожигали насквозь, а иногда как бы убаюкивали, если смотреть в них долго и пристально. Да он вроде и сам был из цыган… Так рассказывали о нем те, кто знался с ним с самого момента его прибытия на зону.

Гоша был паханом мужиков, и приказы его выполнялись беспрекословно. Мужики стояли за него горой — это была сила, с которой приходилось считаться всем: и зэкам и администрации. Пробовали урки его приручить и не раз — да все было впустую. Гоша не любил над собой ничьей власти, в этом его цыганская натура проявлялась сполна.

Варяг пробовал подступиться к нему тоже, но и он обломал зубы. Гоша убедил его, что останется нейтрален в любом случае, ничью сторону не примет, но помогать будет лишь тем, кто ему лично симпатичен, — пришлось поверить. Гоше вообще верили все. Способность Гоши убеждать зэки обнаружили еще после первой ходки. Как-то, шутки ради, Гоша вышел из зоны, и охрана взяла под козырек, пропуская его. И побродив на свободе полдня, успев добраться до поселка даже, Гоша вернулся, пока его не хватились. На самом деле убегать он и не собирался, просто хотел пошутить. А может, поразить публику своими способностями телепата.

Это ему удалось. Охрана была поражена, когда он появился у ворот с внешней стороны. Стали проводить дознание. Полковник Филиппов, а попросту Филиппыч, стареющий, но еще крепкий и незлой тюремный начальник, никак не мог взять в толк, что же произошло. Налицо был побег, хоть и добровольно пресеченный. Тем не менее спускать заключенному такого самовольства никак было нельзя. Тем более что все это попахивало издевательством над вертухаями.

Гошу завели в охранное отделение и — без всякого объяснения, предупреждения и разбирательства — избили до полусмерти. А потом совсем уже бездыханное тело выбросили в барак. Смотрите, мол, гады, чтобы другим было неповадно шутки шутить.

Но не таким человеком был Гоша, чтобы снести обиду. Совсем не простым человеком был Гоша, или Георгий

Яковлевич Якулов. Он потихоньку пришел в себя, поправился, а однажды под вечер спокойно пришел к ним в барак Филиппыч и по-хозяйски стал устраиваться на свободных нарах. Зэки так и обомлели, потом подступились ближе, стали выяснять, расспрашивать. А как разобрались, тут же смекнули, кто за всем этим стоит: Гоша, конечно. Загипнотизировал злопамятный цыган лагерного начальника.

Филиппыч обстоятельно рассказал нехитрую легенду, внушенную ему Гошей. По ней старый вертухай имел полных пятнадцать лет срока за вооруженное ограбление в особо крупных размерах и больше всего боялся, что за ним придут расстреливать без суда и следствия.

Последнее зэки оценили особо. И восторгу их не было предела, когда, спохватившись, охрана явилась за своим начальником, а тот ни за что не хотел покидать нары — ревел белугой, цеплялся за что ни попадя, убежденный, что жить ему осталось несколько шагов, до порога, потому как стрелять в помещении — он был уверен — не будут.

Филиппыча тогда списали подчистую, по психиатрической линии, назначили пенсию по болезни. А Гоша ходил гоголем, думал, никто не догадается. Но начальству стало все известно — донесла какая-то сука.

Ожидалась гроза.

Но и тогда все закончилось хорошо; Оказалось, что и кум и хозяин не захотели возбуждать против себя силы, природу которых понять простому человеку нелегко. Или вообще невозможно. Гошу наказать было можно, но не пулю же ему в затылок пускать. А по-другому было стремно даже начальникам.

Хозяин колонии предупредил через посредников, чтобы Гоша не позволял себе больше. Чего — сам знает. И его оставил в покое… А потом был тот удивительный случай — уже на памяти Варяга, — когда Гоша поднял на бунт ораву зэков и те чуть не погубили начальника колонии полковника Трапезникова.

Охота за «партийной кассой» наконец-то вошла в финальную фазу. Еще каких-то дня два назад казалось, что все усилия насмарку, полный облом, не подступиться к этим фраерам, но вдруг — внезапная удача. Парфенов позвонил в пятницу утром Владиславу Геннадьевичу в институт и сообщил, что Юрий Петрович Гаврилов, один из двух доверенных лиц, клюнул-таки на мимоходом брошенное предложеньице перекинуться в картишки дома у Виктора Викторовича в субботу. Парфенов, проинструктированный загодя, заверил Юрия Петровича, что все приглашенные — люди солидные, кое-кто из бывших номенклатурных работников и все заядлые игроки. Причем намекнул, что один из гостей при больших деньгах и частенько проигрывает, причем к проигрышам относится легко, что в нем особенно привлекательно. Гаврилов настолько загорелся идеей, что даже предложил встретиться у него — мол, чего переть к Парфенову на окраину, когда можно в его просторной квартире на Большой Грузинской…

Днем шел дождь, в огромных лужах и стеклах магазинных витрин отражались переломленные пополам улицы, зато пыльная прежде листва сразу потемнела, посвежела под глянцевым бременем крупных дождевых капель. За Парфеновым заехали, потом подобрали по пути Ангела, угрюмо плюхнувшегося на сиденье рядом с Варягом.

Некоторое время Ангел искоса рассматривал заметно волнующегося Парфенова, которого стесняло присутствие в машине незнакомых людей (ехали в Гошином длинном «линкольн-таункаре», так что в салоне помещался еще и Гоша вместе с одним из своих охранников). Улучив момент, когда внимание сидящих в машине рассеялось, Ангел наклонился к уху Варяга и шепотом спросил, знает ли тот про убийство Лиса.

Варяг знал. И это его не на шутку встревожило. Мало того, что Лис был одним из самых авторитетных воров в законе, членом большого сходняка, любимцем Медведя, его смерть в любом случае была потерей серьезной. Но тут выросла, точно гнойный нарыв, еще одна проблема: очередной конфликт между новыми ворами и нэпмановскими. Варяг хоть и принадлежал к новым, но продолжал свято чтить основные законы старых урок, лишь их истовый аскетизм отвергал. Пожив последние десять лет жизнью обычного фраера, он мог уже сделать свои выводы. Медведь, лидер новых воров, был абсолютно прав, сто раз прав: огульное отрицание всего, что только может дать современная цивилизация, как это до сих пор принято у нэпмановских воров, он считал пережитком страшной сталинской эпохи. Да, тогда, чтобы выжить, необходимо было вести суровую жизнь аскета-праведника, необходимо было концентрировать все силы на борьбу с левиафаном ГУЛАГа, не отвлекаясь на такие расслабляющие человека вещи, как семья, личное имущество, свое дело. Но теперь все изменилось, старый мир давно уже трещал по швам, из всех щелей повылезли бандиты-беспредельщики, и без концентрации финансовой мощи, куда относились и банковские счета, без легализации воровского бизнеса, без захвата новых сфер деятельности воровское сообщество легко могли отбросить на обочину истории наглые, не признающие никаких моральных и законодательных норм выскочки-отщепенцы.

Варяг также знал, что война на истощение с нэпмановскими ворами ни к чему не приведет. Те были до сих пор основой, белой костью воровской идеи, и уничтожение их повлекло бы за собой постепенную гибель касты законников. Надо было срочно договариваться о перемирии, а потом и прочном мире, потому что после гибели Лиса, которого, но всей видимости, замочили «нэпманы», вновь должен был вспыхнуть новый пожар войны.

Только этого не хватало как раз накануне выборов!

— Я слышал, Дядя Вася в Москве объявился? — тихо проговорил Варяг. — Ты с ним контакт поддерживаешь? Сможешь договориться о встрече?

— В любой момент, хоть завтра, — кивнул Ангел. — Дядя Вася, конечно, будет стоять на своем, как всегда, но, я думаю, мы сможем его уломать.

— Вот и отлично. Как-нибудь устрой с ним встречу. Особенно не затягивай. И убеди его созвать большой сход своих. А мы тоже там будем. Попробуй намекнуть, что общаком мы с ним делиться не станем, но и на их бабки не претендуем. Захотят войти с нами в долю — милости просим. По большая война сейчас никому не нужна. А вот договориться об общих делах можно. Найдешь, в общем, что сказать.

— Найду, найду… Ангел блаженно откинулся на мягкие подушки.

Гоша все это время сидел молча, уставившись в мокрое стекло, видно, концентрировался на предстоящем сеансе телепатии. Парфенов негромко инструктировал шофера: «направо», «налево», «теперь в этот переулок».

Вот и приехали, остановились у нависшей громады высотки.

— Юрий Петрович раньше жил в цековском доме на Ленинском, а с приходом новой власти переселился сюда. Здесь попроще, но все равно — на уровне. Да вы сейчас сами увидите.

Открыл дверь сам хозяин невысокий плотный крепыш с бульдожьей челюстью и мощной жирной грудью. Брюки поддерживались темно-синими подтяжками, широкими, словно пулеметные ленты времен гражданской войны. Стрельнул глазами по гостям, удовлетворенно отметил дорогие костюмы, вальяжные манеры и радушно пригласил пройти в гостиную.

Двигался хозяин быстро, даже порывисто и напоминал кабана, легко несущего тяжелое тело на коротких сильных ногах. Квартира оказалась огромная, комнат на пять, не меньше. Обстановка соответствовала недавнему уровню благосостояния хозяина. Даже не верилось, глядя на этого добродушного и радушного человека, что он принадлежал к высшей касте советского чиновничества. Как не верилось, что сотням людей приходилось неделями обивать порог его приемной, пока медленно продвигающаяся очередь выносила очередного просителя к двери его кабинета.

Вошли в гостиную. Стол ломился от изысканных напитков и закусок. Пузатые темные бутылки французских коньяков стояли бок о бок с хрустальными графинчиками с водочкой. Искрилась под сиянием люстры черная икра в вазочках, лоснилась осетрина в нарезку на длинном фарфоровом блюде, аппетитно лежали рядком ломтики жирненькой буженины… Контраст этого уютного теплого гнездышка с сыростью и непогодой за окном невольно настраивал на веселый лад. Гоша, во всяком случае, оживился, сразу присел за стол и приналег на еду, уплетая за двоих, но пил мало, копил интеллектуальные и иррациональные силы для большой схватки.

Наконец Парфенов намекнул, весело подмигивая, что неплохо бы перекинуться. Во второй раз приглашать к игорному столу не было нужды. Юрий Петрович и сам горел желанием сесть за карты.

Разом поднялись и перешли в другую комнату. Здесь за квадратным столом, крытым зеленым сукном, все и уселись. Французский коньяк, американские сигареты, приглушенный свет канделябров — все, как видно, соответствовало представлению хозяина о приятнейшем времяпрепровождении солидных, уважаемых людей.

Гоша предложил сыграть в покер сначала лично с ним. Так, для разогрева. Юрий Петрович согласился — азартнейший был, видимо, мужик, не соврал Парфенов…

Итак, сели. Как это нередко случается, карта поперла одному — Гаврилову. Гоше явно не везло: на всякую его «двойку» у противника выходила «тройка», а на всякий «фул-стрит» — покер. И Гоще приходилось то и дело раскошеливаться. Но расставался с «зелеными» он без особого сожаления. Варяг смотрел и дивился: Юрий Петрович, который буквально сидел на золотой горе, который — будь его воля — смог бы скупить несколько кварталов на улице Горького, — сейчас радовался, как ребенок, выигрывая по десятке — двадцатке баксов со сдачи. Радостно блестя маленькими кабаньими глазками, похрюкивая, посвистывая и продолжая сыпать немудреными шутками, он подгребал к себе мятые зеленые бумажки и был счастлив.

Гоша проиграл одну сотню, вторую, а после того как проигрыш составил четыреста двадцать долларов, огорчился и, видимо, вконец отчаявшись, откинулся в кресле, крикнул с досадой и, гладя на хозяина в упор, вдруг громко отчеканил:

— Смотри мне в глаза и слушай!

Игра вмиг прервалась. Варягу вдруг показалось, что время побежало вспять, что вновь он сидит в лагерном бараке, — а напротив толпа готовых на все ссученных зэков, и перед ними стоит Гоша, с точно такими же, как сейчас, бездонными, горящими чернотой глазами, от мощной магнетической силы которых никто не может спастись, спрятаться, убежать. Не только Гаврилов, который стал вдруг мишенью телепатической энергии, но и все остальные завороженно смотрели и слушали Гошу.

— Где находятся деньги, которые тебе поручили переправить за границу?

Хозяин, сжав кабанью челюсть так, что побелели скулы, молчал.

— Не «деньги», — прошипел вдруг Парфенов. — Не «деньги»! Надо спросить про «средства партии». Так во всех инструкциях!

— Ты знаешь, где находятся средства партии? — задал вопрос Гоша.

И тут Юрий Петрович сдался. Его глаза остекленели, взгляд был мертвый, невидящий, а голос утробный, точно замогильный:

— Знаю.

— Где?

— На военном складе в Мытищах. Воинская часть 13-345.

— Командование в курсе?

— Нет. По документации ящики проходят как стратегический груз невоенного назначения.

— Где находится остальное?

— Не знаю. Я отвечаю только за свою часть средств.

— Кто, кроме тебя, отвечает за эту часть?

— Никто. Вся ответственность лежит полностью на мне.

— Кто может вывезти эти ящики из Мытищ?

— Помимо меня, никто не может вывезти ни одного ящика. Я лично должен присутствовать при отправке груза.

Гоша сделал паузу. Чернота в его глазах словно бы запульсировала. Юрий Петрович напряженно приподнялся в кресле, подался к Гоше своим тучным и крепким кабаньим корпусом. «Точно кролик перед удавом», — подумал невольно Варяг, вспомнив, как его самого мгновенно загипнотизировал Гоша у себя в кабинете.

— Слушай меня и запоминай. Тебя будут теперь называть Козырь. Это твое настоящее имя. Где бы ты его ни услышал, должен подчиняться приказам хозяина. Я твой хозяин! Твое имя Козырь! Повтори!

— Мое имя Козырь.

— Даю установку: как только ты услышишь: «Козырь, вывози денежные средства», — немедленно выполняй мой приказ. Ты понял?

Гаврилов молчал.

— Отвечай! Ты меня понял?

Загипнотизированный с усилием раскрыл рот и медленно глухо произнес:

— Да, я понял.

Наступила гробовая тишина. Было видно, что Гоше этот короткий сеанс психологического внушения дался нелегко. Он был словно выжатый лимон: руки его мелко тряслись, крупные капли пота стекали по лицу. Гоша достал платок и вытер лоб, потом шею. Дело было сделано. Потребовалось всего-то проиграть полтысячи баксов, чтобы притупить защитные психологические установки и найти лазейку в подсознание Юрия Петровича Гаврилова, который теперь был просто Козырем, только пешкой, просто удобной отмычкой…

— Мог бы по старой нашей дружбе и побольше мне гонорар посулить, — шутливо произнес Гоша, обращаясь к Варягу. — Видишь, какая работа проведена. Теперь он твой с потрохами: делай с ним, что хочешь.

Он помотал головой, помассировал шею.

— И чего это так ломит кости после сеансов. Чую, надо с этим поосторожнее, энергии много забирает. Ну а ты чего глаза таращишь, мудило грешное? — бросил он сидящему как истукан Гаврилову. — Пока ты свободен, Козырь, живи — жди приказа.

Гоша щелкнул пальцами — и все мгновенно изменилось.

— Вот это игра! — ликующе воскликнул очнувшийся Юрий Петрович. — Сегодня я явно в ударе. Вот это я люблю! Вот это по-нашему. Вы как, будете отыгрываться или закончим на этом? Время-тο позднее.

Явно не хотел спугнуть удачу. И Гоша не стал его разочаровывать. Прекратил игру. Странное ощущение испытывал Владислав, глядя на сияющего Юрия Петровича. Казалось бы, человек, сильный даже человек, богатый, а скажи одно только слово — и перед тобой окажется раб, зомби, запрограммированный на выполнение его приказов. «Гоша опасный человек, — подумал Варяг. — Очень опасный человек. Надо с этим что-то решать»… И тут же испугался, что тот угадает или прочитает его мысли.

Прощаясь, выходили за порог, стараясь не смотреть на хозяина. Словно заговорщики, кем, впрочем, и были. Юрий Петрович довольно потирал руки, чуть ли не хрюкал: какой удачный вечер! Какая удача!

А на улице все так же шел дождь — без просвета, сплошная сетка воды.

Наступили такие жуткие дни, когда синьор Валаччини чувствовал себя совсем стариком. Почему? Но меньше всего хотелось копаться в своих ощущениях, и в такие моменты Валаччини предпочитал выходить в море на яхте — отвлечься.

Яхты были его слабостью с детства. С юности он ловко управлялся со снастями, восхищая своих знойных подружек. Первую яхту он купил, когда ему едва исполнилось двадцать. Но та первая его яхта показалась бы просто корытом по сравнению с его нынешним флотом, который вызывал зависть сильных мира сего. В гаванях Палермо, Неаполя и Генуи стояли его белоснежные красавицы, которые он любил как любовниц.

И однако же свою первую яхту Валаччини вспоминал с умилением. В воспоминаниях она давно уже стала больше, крепче, изящнее, чем тогда, когда он был еще глупым, но сильным и ему казалось, что бог создал землю лично для него, и жизнь была безусловно прекрасна, как и веселые девчонки из трущоб, выросшие с ним по соседству…

Валаччини проснулся рано, на рассвете. После покушения он уже оправился окончательно, и лишь иногда, в плохую погоду, раны еще ныли. Он вышел на террасу, чтобы взглянуть на море. В лицо ему, в грудь, в самую душу пахнул предрассветный ветерок. Прозрачное сине-розовое небо медленно разгоралось на востоке. Да, скоро рассвет.

Он вспомнил, как легко приручил синьора Юрьева по кличке Сержант, и улыбнулся. Да, увлек его, мерзавца, в засаду, перестрелял всех его помощников, оставив в живых только одного, — все, разумеется, не своими руками, тогда он еще был слаб, раны только заживали, хотя не мешали ни ходить, ни вести беседу. Сержант, морщась от боли, когда ствол автомата одного из людей Валаччини слишком сильно вдавился в висок, думал над предложенной альтернативой: служить Валаччини либо последовать к праотцам немедленно.

Выхода у него не было — пришлось выбрать службу. Это было неприятно, потому что Сержант в последние годы привык подчиняться только себе. Однако же лишь пуля не оставляет надежд; Сержант согласился остаться в Италии, исчезнуть из поля зрения Щербатова, послужить Валаччини, ибо знал по опыту, что жизнь всегда преподносит сюрпризы — чему примером был этот вот…

Сержант согласился потому, что с Варягом его ничего не снизывало — ни дружба, ни деньги, ни моральные обязательства. А у Валаччини аргументы для убеждения нашлись веские. Например, он точно назвал номер счета синьора Юрьева в швейцарском банке и заверил, что с этими немалыми деньгами придется расстаться, так как Интерпол, в чьих черный списках давно уже фигурирует международный убийца по кличке Сержант, может всерьез заинтересоваться неким русским Степаном Юрьевым, — и не скрыться ему даже у себя на родине, где он давно объявлен в розыск…

Синьор Валаччини продолжал улыбаться приятному воспоминанию, когда к нему подошел слуга и доложил, что вертолет готов к вылету. Старик кивнул и приказал сообщить Марии и синьору Юрьеву (Валаччини доставляло особое удовольствие называть Сержанта его настоящей фамилией), что им следует поторопиться.

Эту морскую прогулку он запланировал ради своих новых гостей — Сержанта и Марии. То есть, конечно, ради себя, а они оба просто должны были служить марионетками в простой пьеске, написанной им накануне. И Валаччини заранее наслаждался тем, как она будет сыграна.

Через час все трое уже были на яхте. Солнце выползло из-за моря, сразу высветлив горизонт, и с гор принесло прохладную свежесть…

Операцию выемки «стратегического груза» из мытищинской воинской части средств провернули более чем успешно. Опять же Гоша Якулов помог: в назначенный день позвонил Гаврилову, произнес условную команду: «Козырь» — и коротко дал инструкцию, что и как сделать. А потом Варяг с корешами подкатили к воротам части крытый грузовик и выволокли сундуки. В них валюты и ценных бумаг оказалось ровно на четыреста пятьдесят три миллиона долларов. И теперь их следовало пустить в оборот — что Варяг и проделал с помощью десятка своих банков, разбросанных по России…

Наступил короткий период отдыха, когда можно было подвести итоги политических баталий. Это было приятно — подводить итоги, тогда как даже невооруженным глазом было видно, насколько велики успехи его дела. Дела с большой буквы, потому что все, раньше казавшееся просто опасной и увлекательной игрой, пускай и достойной мужчины, внезапно разрослось до масштабов поистине глобальных. Итак, прежде всего…

Прежде всего опросы общественного мнения показали, что «Новая республиканская партия» уверенно набирает очки. Она уже прочно вошла в первую пятерку и стремительно выбивалась в лидеры предвыборной гонки. А руководитель ее — молодой доктор экономических наук Владислав Щербатов — постепенно становился известен всей стране.

Газеты охотно печатали его фотографии: «Щербатов выступает на митинге», «Щербатов на встрече с избирателями», «Щербатов на строительстве детского дома, финансируемом его партией» — везде видна была его энергичная манера вести борьбу за голоса избирателей.

Его фотографии мелькали на первых полосах газет и журналов. Журналисты занимались поисками неизвестных страниц его биографии, и постепенно всем становилось ясно, что этот человек — идеальный кандидат не только в парламент, но и, возможно, в дальнейшем — в президенты. И верно: блестящий ученый, он в тридцать с небольшим лет защитил докторскую диссертацию, сейчас с успехом возглавляет научно-исследовательский институт, который занимается проблемами Европейского Союза, вот-вот будет опубликована его смелая программа по выводу России из глубочайшего кризиса, в который она неуклонно сползает последние три года.

Неожиданно для себя Варяг обнаружил интерес к политической возне. Он знал, разумеется, что политик по определению не может быть честным человеком, но это относилось не к нему. В себе он был уверен. А главное, сейчас, оказавшись в гуще политических баталий, он должен был пересматривать свои прежние ориентиры. Неожиданно стало ясно, что масштабы его деятельности могли быть многократно увеличены. Если раньше решения Варяга влияли на жизнь тысяч людей в отдельных регионах страны, то теперь, он чувствовал, был недалек тот день, когда он сможет управлять финансами и производством не только в своей стране, но и в Европе.

Так или иначе, но кое-что там уже происходило. Например, после гибели семи виднейших мафиози Италии вакуум влияния немедленно был заполнен авторитетными людьми из России, которые энергично действовали по схемам Варяга. Уже сейчас они определяли «погоду» на многих площадях Италии и Франции. Через несколько лет — он был абсолютно уверен — воровской общак будут пополнять миллионами долларов крупнейшие фирмы и корпорации Западной Европы.

Владислава забавляла необходимость учиться быть публичным политиком. Разве мог он предполагать раньше, еще будучи молодым вором в законе, что придет день, когда он будет брать уроки актерского мастерства у лучших артистов страны. Это было еще одно потрясение, которое он, конечно, пережил легко: оказалось, что люди, которых он привык видеть на экранах телевизоров, в жизни оказались проще некуда. За деньги они готовы были его учить денно и нощно, оттачивая в нем умение воздействовать на массы. А Варяг оказался способным учеником.

Бывало, он сам поражался, как тот или иной его жест или поза оказывали мгновенное, даже какое-то гипнотическое действие на толпу. То, что раньше ему было известно лишь по книгам, — умение знаменитых вождей с трибуны заводить массы, программировать в них появление нужных эмоций — теперь стало доступно и ему Когда было нужно, он становился выдержан, корректен, восхищал своей эрудицией, юмором — свидетельством гибкого ума, но иногда!.. Иногда он позволят себе эксперимент — с трибуны это выглядело особенно внушительно, — когда тысячи и тысячи людей, воодушевленные его страстью и убеждением, проникались его эмоциями и готовы были идти стеной на тех, в ком только сейчас, с помощью Варяга, смогли разглядеть своих личных врагов.

Но главное, он не забыл свою клятву на верность воровским идеям, данную им на могиле Фотона. Теперь, попав в водоворот политики, Варяг видел, насколько воровской закон проще и справедливее принципов, по которым жили и действовали сильные мира сего. В зоне все было ясно: украл у своих — получи клеймо «крысятника» и стань петухом; не уважаешь посыльного с малявой — будешь таскать за всех парашу. Важен принцип, который делает наказание неизбежным. «Закон — что дышло, как повернешь, так и вышло» — таково было убеждение простых людей, и это убеждение надо было искоренить. А кто еще должен заняться порядком, как не бывший зэк? Если ты был смотрящим по зоне, то почему не можешь быть смотрящим по России?

Пролистывая страницы прессы, Варяг замечал любопытные факты. Как-то незаметно прошли сообщения о самоубийстве нескольких бывших номенклатурных работников. Раньше о смертях чиновников такого ранга было бы сказано громко, на телевидении скорбно сообщили бы о соболезнованиях близким и друзьям покойного, причем каждого в отдельности. Сейчас масштаб иных событий затмевал их таинственные смерти. Умерли — что тут скажешь?

Только внимательный взгляд мог бы увидеть закономерность. Смерти бывших цековских работников последовали одна за другой в течение двух-трех недель, и пусть доказательства личной воли покойных были бесспорны — предсмертные записки, магнитофонные и даже видеозаписи — внимательный наблюдатель мог бы и усомниться в их добровольном уходе из жизни.

Владислав усмехался, читая подробности: один выпрыгнул из окна с пятнадцатого этажа, другой сунул в рот ствол охотничьего ружья, причем нажимал курок большим пальцем ноги, кто-то включил газ на кухне и тут же, дабы исключить вероятность ошибки, повесился над плитой, или спрыгнул с железнодорожного моста под проходящий поезд…

Даже Гоша, вернее, Георгий Яковлевич, поражался: его-то задача сводилась к тому, чтобы отдать по телефону приказ, назвать ключевое слово, а все остальное доделывало беременное неосознанной виной и страхом подсознание.

Журналисты, разумеется, пытались связать все эти загадочные смерти воедино, но за неимением точной информации их предположения так и остались в сфере домыслов. Тем более что оставшиеся в живых свидетели молчали не менее твердо, чем и их бывшие усопшие товарищи по партии.

Эту страницу можно было спокойно закрыть.

Другое Владислава волновало и радовало несказанно. Идеи с созданием новой партии неожиданно материализовалась. Новая республиканская партия, основой которой стали бывшие зэки, осужденные еще при советской власти за «экономические преступления» и самой спецификой своей жизни приученные к жесткой дисциплине и, значит, самодисциплине, не имела тех червоточин, которыми были изначально заражены правые и левые организации: внутренних склок, обидчивости лидеров и амбициозной конкуренции за власть и влияние.

Странно, думал Владислав, перелистывая страницы газет и журналов, странно, что мало кто из читателей понимает, — все нынешние события, все эти смерти бывших партийных чиновников, голословные обещания демократов, крах всесильной империи — все это только составные части многоплановой операций, разработанной новым русским бизнесом. Неумолимый бульдозер истории закатывает в грунт неспособных принять новые правила игры, но для него, смотрящего по России, правила игры совершенно иные, чем для других. Являясь победителем, стремясь стать сильнее всех, он боролся не только за себя, но и за всех воров. Воры — его семья, и только плохой отец не заботится о своих детях.

Одновременно поддержка многотысячной семьи заставляла Варяга чувствовать себя сильным, как никогда. Он был защищен со всех сторон: кредит доверия воров к Варягу во всех регионах России лишь возрастал; он, Владислав Геннадьевич Щербатов, упрочил свое положение и в политических кругах — ни один из его политических противников не имел такой массовой поддержки, как он…

Он не сомневался: при окончательном подсчете голосов станет окончательно ясно, что на небосклоне России взошла новая звезда.

Варяг уже строил планы, готовился создавать союзы и блоки с другими победившими партиями, готовился привлечь на свою сторону влиятельных и авторитетных людей из академической среды, чтобы они помогли ему создать нужный антураж. Он продолжал приезжать в институт, работал над рядом новых проектов, но все его внимание занимала теперь новая игрушка — политика. Теперь Владислав Щербатов был нужен всем, его внимания искали сослуживцы, чиновники из администрации президента, бизнесмены, политики. Его звали на конференции, приглашали в президиумы и включали в разные комиссии.

Единственное, что сейчас его тревожило, это как найти золотую середину между его все возрастающей известностью, которая подразумевала иногда заявления и поступки, с которыми, как вор в законе, он был совершенно не согласен, и мнением «законников», пристально следящих за своим выдвиженцем. Надо было действительно вариться в политическом супе, чтобы понимать ничтожность сказанных слов, да и совершенных поступков тоже. Ради большой цели можно было, конечно, и погрешить против воровской совести. Но поймут ли его друганы необходимость новой тактики?

Он надеялся, что поймут и одобрят его во всем.

Сейчас Варяг спешил в институт. График на сегодня у него был расписан чрезвычайно плотно. Во второй половине дня надо было провести встречу с избирателями, да не где-нибудь, а в мэрии. Оказывается, в мэрии тоже работали его избиратели. Это был приятный сюрприз.

А час назад — совсем некстати — позвонил Ангел и предупредил, что к нему в институт должен приехать один человек, к которому надо отнестись с особенным вниманием. Мол, старый друг Медведя, чьим советам покойный всегда следовал. Принять надо достойно, хоть и не требуется никаких особых приготовлений: просто откровенно поговорить.

Это ничего. Варяг рассчитывал, что в крайнем случае он позвонит в мэрию и отложит встречу с избирателями. Конечно, нежелательно, но разговор со знатным законником важнее.

В приемной его встретила длинноногая секретарша Танечка — предмет вожделения всех мужчин в институте. Судя по тем восторженным взглядам, которые девчонка в последнее время бросала на начальника, ее можно было бы разложить прямо на столе в кабинете. Совсем недавно Варяг так бы и поступил, но сейчас он переменился. Сейчас приходилось следить за каждым своим шагом, чтобы не дать конкурентам шанс облить себя грязью. Нет, фифочка из приемной останется разочарованной и — неудовлетворенной.

Владислав на ходу улыбнулся Танечке и спросил, не дожидается ли его кто? Нет. Ну что ж, пару минут можно будет потратить на обдумывание выступления в мэрии. Едва он присел, как пискнул телефон на столе, и голосок секретарши сообщил, что пришел академик Нестеренко. Это было совсем некстати. Конечно, Владислав в вечном долгу перед своим учителем. Без его помощи и поддержки он не сумел бы столь быстро добиться таких успехов.

Но все же Нестеренко — это сегодня пройденный этап. Академик стал лишь трамплином, с которого Варяг улетел в новые выси, оставив учителя далеко внизу. Егор Сергеевич уже входил. Варяг бросил взгляд на настенные часы. До назначенной встречи с человеком Медведя оставалось всего несколько минут, и меньше всего хотелось бы, чтобы воровской гость вынужден был ждать.

Владислав решил дать академику понять, что он очень занят. Нестеренко человек тактичный, сам поймет, что пришел не вовремя. Варяг встал из-за стола и встретил учителя посередине кабинета.

Пожали друг другу руки. Владислав остался стоять, надеясь, что Нестеренко коротко скажет, зачем пришел, и, возможно, сразу уйдет. Не получилось. Егор Сергеевич, прежде чем сесть в кресло, снял пиджак, давая понять, что никуда торопиться не желает. Времени у него было сколько хочешь. И, в отличие от Варяга, он был хозяином своего времени.

— Я слушаю вас, Егор Сергеевич, — нервно начал Варяг, вновь бросая взгляд на часы.

Нестеренко усмехнулся чему-то и сообщил:

— Твою книгу выдвигают на государственную премию.

Варяг вежливо улыбнулся. Если это и была новость, то не ддя него. Еще неделю назад ему позвонили из администрации президента, чтобы сообщить о подписании председателем комиссии по премиям соответствующего постановления.

— Спасибо, Егор Сергеевич, но я об этом уже знаю.

Варяг попытался сделать вид, что ему надо срочно уходить. Его злило, что он не может просто указать академику на дверь, но Владислав слишком хорошо к нему относился, чтобы быть с ним грубым. Однако время поджимало, с минуты на минуту должен был прийти важный гость, а академик Нестеренко как ни в чем не бывало развалился в кресле еще непринужденнее.

— А я знаю, что ты знаешь. Теперь ты на самой вершине, Владик, и ты уже больше не нуждаешься в моей протекции. Так тебе кажется. Правда?

Варяг неопределенно пожал плечами, дивясь, как это старый академик угадал его мысли.

— Я всегда знал, что будет именно так, — продолжал Егор Сергеевич. — Ты умен, талантлив, организован, целеустремлен. Немного найдется людей со столь блестящими способностями, какими наградил тебя господь.

Варяг сейчас особенно не был расположен слушать старческую болтовню. Все-таки возраст есть возраст. А тут еще важный посетитель… Хорошо еще, что он, видимо, опаздывает.

— Егор Сергеевич, извините меня, но у меня запланирована важная встреча. Если посетитель придет, мне придется заняться им. Если у вас какое-нибудь конкретное дело, говорите.

— Молодец! — Нестеренко сделал несколько легких хлопков ладонями. — Браво! Именно так и надо отказывать людям: вежливо, интеллигентно и без высокомерия. Людей нельзя обижать — это главное, что надо помнить политику. А насчет важной встречи… Так я и есть твой важный посетитель… Варяг! Я верно назвал твое погоняло?

Варяг стоял как громом пораженный. В первое мгновение он сразу вспомнил свой давний разговор с академиком о его пребывании на Соловках — это объясняло внезапный переход на феню. Но… Откуда Нестеренко мог узнать его воровскую кличку? Он внезапно ощутил свою полную беспомощность под прицелом умных и твердых глаз Нестеренко. Он, Варяг, сидел как какой-нибудь студент на зачете и лихорадочно пытался найти объяснение всему происходящему.

То, что сказал академик Нестеренко дальше, еще больше поразило его. Нестеренко, улыбаясь, смотрел на своего ученика.

— Не удивляйся, Варяг. Ангелу ты же доверяешь, я думаю. Так вот знай, многие годы он был нашим связником. Между мной и Георгием Ивановичем. Да-да, — закивал Нестеренко. — Медведь был моим самым близким другом. И о тебе, Варяг, я знаю все от него. Я наблюдал за тобой еще с тех пор, как ты стал самым молодым вором в законе. Впрочем, моя заслуга в твоей судьбе второстепенна. Кто был велик — так это Медведь. Еще с тех самых пор, как он, пахан на Соловках, известный медвежатник; взял меня, студента, под свое покровительство, с тех пор я не уставал восхищаться им. Ему не хватало образованности, правда, знаний, и я ему помогал, был его, так сказать, научным консультантом. У меня же большие возможности, я вхож в правительственные круги, в министерствах у меня много друзей, так что я мог быть полезен Медведю. Нашел тебя в Казани он, а я по его просьбе устроил тебя в университет, дал тебе перспективную тему и всячески способствовал твоему продвижению. Тем более что, по его мнению, ты был именно тем человеком, о котором он мечтал всю жизнь.

Академик Нестеренко задумчиво покачал головой.

— Жизнь Медведя была вся посвящена его детищу — воровской империи. И в какой-то момент он понял, что достиг предела. Ему нужен был человек иного плана, чем пятнадцать законников, входивших в его ближний круг. Нужен был человек, чей мозг не был замусорен понятиями прошлого, а, наоборот, был бы открыт для будущего. Таким человеком оказался ты. Я восхищаюсь тем, как он проницательно сумел разглядеть в тебе все эти качества. Ни я, ни его пятнадцать законников, членов большого сходняка, не смогли, а он смог. Все, даже — каюсь — я, поначалу отговаривали его от твоей кандидатуры. Слишком ты, Варяг, был молодым и казался еще глупым, но Георгий стоял на своем. И оказался прав…

— Значит, это все-таки вы пришли тогда на кладбище, — хрипло произнес Варяг. Волнение охватило его. — Конечно, я же не мог ошибиться… Но просто вы и Медведь были так далеки… Как две разные планетарные системы. Я не мог подумать даже.

— Да, я не мог не почтить память старого друга, — со вздохом заметил Нестеренко. — И я заметил, что ты меня узнал, поэтому и поспешил уйти. Я ни в чем не хотел нарушить заветы Медведя. А раз он считал, что в тот момент ты еще не должен был знать о моей роли в твоей судьбе, то я и не спешил тебе открыться. А я ведь постоянно стоял за твоей спиной, Варяг, — вдруг с хитринкой взглянул на него Егор Сергеевич. — Ты, конечно, до сих пор не догадываешься, что послать тебя на переговоры с Валаччини — это была моя идея. Я эту идею обмозговывал давно и обдумал твою роль. Никто, кроме тебя, так хорошо не смог бы ее реализовать. Поэтому я и посоветовал Георгию подключить тебя. Помнишь ту мою рукопись о международной мафии, которую я тебе так вовремя подбросил? Думаешь, я ее тебе случайно подсунул?

— Знаете, Егор Сергеевич, мне всегда не верилось, что это все создал один Медведь. Мне все-таки казалось, что за ним должен был кто-то стоять. Очень могущественный. Очень влиятельный.

— Конечно, Владик. Империя Медведя — это его детище. Он создавал ее давно, с конца войны. Он пестовал ее, словно собственное дитя, которого у него никогда не было. Как и семьи. Воровская империя была его семьей, мой мальчик. Он правил ею, как справедливый монарх, чьей воли никто не мог ослушаться.

— Разве приказы Медведя никогда не нарушались?

— Никогда. Я, во всяком случае, не помню подобного прецедента.

— Тогда как же произошло расслоение законников?

— Ну, во-первых, это дело давнее, а во-вторых, само это расслоение лишь подтверждает прозорливость Медведи.

— Я не понимаю, — заинтересовался Варяг.

— Дело в том, что Георгий Иванович всегда в своей жизни настолько строго следовал воровским законам, которые надо соблюдать беспрекословно, что его собственный отход от них и вызвал этот пресловутый раскол. На старых и новых воров… Или как это у вас называется…

— Не понимаю! — повторил Варяг.

— А что тут не понимать? Медведь был гением, а гений не может вечно оставаться на одном и том же уровне. Гений растет, он возвышается не только, над окружающими, но и над самим собой — прежним. Это же так просто. Воровские законы были хороши для прежнего времени — дли эпохи Сталина, ГУЛАГа. А как изменилось время, как изменились условия жизни в стране — это началось при Хрущеве, царство ему небесное, так потребовались новые правила. И Медведь их создал. Но все дело в том, что простые люди не могут столь гибко подходить к собственному мировоззрению. Особенно если той прежней жизни отданы лучшие годы. Какая-то часть законников посчитала, что Медведь, реформируя систему, просто сдает позиции.

— Но зачем вообще нужно было это реформирование? — задумчиво спросил Владислав. — Особенно Медведю. Ведь его власть в тех пределах…

— Вот именно, что в тех пределах. Медведь понял одним из первых, что изменения в стране повлекут такие потрясения в обществе, которые могут привести к гибели России в привычном нам смысле. А вместе с Россией — и института воров в законе. А уж когда Горбачев пришел и стал насаждать западные ценности — кооперацию, частное предпринимательство, — тут Медведь первым усек, что рынок — это стихия, а новые воры, которые сразу захотели окунуться в эту стихию, несут в себе хаос и беспредел. Надо было обуздать этот беспредел. Вот Медведь и порвал со старыми, нэпмановскими ворами и постепенно обуздал новых, включил их в свою орбиту. Он лишь не успел примирить новых и нэпмановских. Но это уже твоя задача.

— Хорошо, а что потом? — спросил Варяг.

— Вот видишь, ты и сейчас оправдываешь надежды Медведя. Ты не тактик, а стратег. Для тебя цель — не просто объединение воров, ты хочешь понять целесообразность этой акции. Хорошо, я скажу, хоть это и просто. Власть! Вы… мы… должны овладеть властью, которую уронили коммунисты, а демократы никогда не смогут поднять. И надо помнить, что Россия — это только часть плана. Поскольку нас насильно сделали частью большого мира, мы не имеем права упустить шанс, дарованный нам историей. Тебе следует продумать тактику действий. И прежде всего, надо каким-то образом приручить нэпмановских воров. Без союза с ними ты лишь будешь распылять силы.

— Понимаю, — кивнул Варяг и добавил. — Вы говорите «мы». Это как понять, Егор Сергеевич? Неужели и вы с нами?

— А ты еще не понял? Я не вор, конечно, но я с Медведем! А значит, с тобой. И не только я… — он осекся. — Ты вот сказал про кого-то могущественного и влиятельного, кто стоял за спиной у Георгия… Верно. Он один ни черта не смог бы… Ему помогали. Не только я. Помогали те самые влиятельные люди, которые всегда держались в тени. Просто они понимали то, что понимал и Медведь… Но об этом чуть позже.

Варяг был потрясен внезапным превращением академика… Потрясен и обрадован. Выходит, большинством своих успехов, и не только на академическом поприще, он был обязан этому седовласому старику. И вдруг он с новой силой осознал, что теперь окончательно прояснился вопрос о той тайной силе, чье присутствие он постоянно ошущал у себя за спиной. Нестеренко!

— Значит, вы все время находились рядом?

— Да, мой мальчик.

Пο всему видно было, что роль академика в делах воровской империи была необычной. Наверное, ни одно дело Медведя не обходилось без его решающего совета. И туг Варяга поразила мысль, что после смерти Медведя академику придется давать советы уже ему, Варягу. Но кто знает, не захочет ли Нестеренко видеть себя уже не просто советчиком, но вождем всего воровского дела?

— Егор Сергеевич, можно задать вам один вопрос?

— Да хоть сколько, Владислав. Я весь в твоем распоряжении.

— Вот и я об этом, — усмехнулся Владислав невольному каламбуру. — Кто теперь будет распоряжаться?

— Понимаю… В нашем деле, как и в государственных делах, беспредельная демократия ведет к беспорядку. Особенно в России. Жесткая дисциплина и единоначалие, Владислав. Вот что необходимо. Скажу тебе, что Медведю перед смертью я обещал не столько помогать будущему смотрящему, сколько служить ему верой и правдой. Так что я в твоем полном распоряжении, Варяг.

Вот теперь все разъяснилось. Или почти все. Оставалось еще одно дело. Владислав тяжело вздохнул: этот вопрос давался ему особенно непросто.

— Скажите, Светлану и Олега увезли… тоже по вашему совету?

— Да, Владик. Это я настоял.

— Где они? С ними все в порядке?

— В полном порядке. Они далеко. В надежном месте. Под охраной. Не волнуйся. Ты теперь и сам должен понимать, что это было необходимо для дела. Ничего не должно было тебя отвлекать от главного. Эта долгая заварушка с людьми Валаччини, а потом сама судьба подарила нам этот кризис… Расстрел Белого дома в октябре… Новые выборы в возрожденную Государственную думу… А зная тебя, я понимал, что, если Светланы не будет временно рядом с тобой, это и тебе лично пойдет только на пользу. Ты должен был определиться в своих чувствах к ней. Ты меня понимаешь? Кроме того, я и Георгию обещал оберегать тебя от всего, что может помешать делу.

— Как же они могли бы помешать?

— Да очень просто. Твоя Светлана и маленький сын могли стать разменной монетой в руках твоих многочисленных врагов. Они были бы прекрасным инструментом для шантажа.

Так вот оно что! Такая мысль не приходила Владиславу в голову. Но пришла в голову Нестеренко. И он снова проникся уважением к этому старому мудрецу.

— Но теперь, когда все закончилось, я хочу, чтобы Света и Олежка были здесь, — потребовал Варяг.

Едва он это сказал, как вновь вспыхнуло в нем былое возмущение: как смели экспериментировать над ним даже с самыми лучшими побуждениями! Когда-нибудь это надо прекращать. Если бы он не был смотрящим по России, тогда, быть может, пришлось бы смириться. Но сейчас!.. До каких пор над ним будут ставить эксперименты? Он, Варяг, был смотрящим! Он был главным, что бы там ни происходило.

Он услышал ровный голос академика Нестеренко:

— Как скажешь, Владик. Через неделю они будут здесь.

— Нет, — решительно отрубил Варяг. — Я хочу, чтобы они вернулись в Москву самое большое через три дня.

— Лады, будут через три, — согласился Егор Сергеевич. И добавил — Но и у меня к тебе одна просьба. Личная. Прекращай встречаться с Викой. У нее к тебе слишком серьезные чувства. А ты… Словом, пора с этим кончать. Это уже я прошу как отец.

Варяг кивнул, соглашаясь:

— Это я обещаю, Егор Сергеевич.

Владислав ждал, что Нестеренко встанет и удалится. Что-то произошло сейчас между ними, что окончательно нарушило прежнюю субординацию — отношения бывшего ученика и учителя, покровителя и протежируемого. Теперь главным стал он, Варяг. И оба это почувствовали.

Однако академик не торопился уходить. Задумавшись о чем-то, он смотрел в окно на проползавшую по карнизу соседнего дома кошку.

— О влиятельных людях… — Егор Сергеевич откашлялся. — Хочу тебя познакомить с одним очень полезным человеком. Собственно, по его наводке Медведь тобой заинтересовался. Он тоже в курсе всех наших дел. И с нами он давно в контакте.

— И кто же это?

— Вот сейчас и узнаешь,

Нестеренко потянулся к трубке телефона и набрал номер. Сказал неожиданное для Варяга:

— Товарищ генерал! Это Нестеренко. Можете говорить? Ну и лады. Вот сейчас, как и говорил тебе, Кирилл, беседую с нашим общим знакомым. Считаю, что пора вам уже познакомиться поближе.

Владислав все больше удивлялся, хотя не подавал виду. Егоp Сергеевич протянул ему трубку.

— Алло! Владислав Геннадьевич? Мы с вами знакомы заочно… Помните тот телефонный разговор?

Варяг вспомнил сразу — на другом конце провода он услышал голос того самого незнакомого человека, который позвонил ему в квартиру сразу после исчезновения Светланы и Олежки — жесткий начальственный басок. Так вот, значит, кто все это организовал…

— Не обижайтесь, Владислав Геннадьевич, за тот разговор, да и за ту… операцию! Полагаю, вы уже в курсе всего. Дело прошлое. Но в будущем можете рассчитывать на мою помощь. Ну, удачи вам!

Варяг медленно положил трубку, взглядом требуя разъяснений у академика. Тот усмехнулся.

— Генерал-майор Кирилл Артамонов — наша тяжелая артиллерия. Большой начальник в МВД. Он всегда помогал Медведю. Как до него — его отец Володька Артамонов… Тот ведь тоже кадровый… Был большой шишкой в НКВД, потом в МГБ. И не он один. Конечно, помогали они ворам не бескорыстно, но это и понятно: жить всем надо. А Медведь платил щедро, очень щедро. Считаю, что ты приобрел чрезвычайно полезное знакомство. И мне не жаль отдавать этого генерала тебе. Все теперь в твоих руках, запомни это.

Подходил к концу третий день — срок, так решительно назначенный Варягом академику Нестеренко для возвращения Светланы и Олежки. Эти три дня для Владислава прошли как в аду — в терзаниях. Только теперь он вдруг ощутил, как дорога была ему Света, как он любил ее. По правде сказать, к сынишке таких сильных чувств не было — видно, еще не успел привыкнуть, мало виделись. Но теперь будет все по-другому. Теперь они будут с ним. Всегда! Верно говорят, что имеешь — не ценишь, потерявши — плачешь.

Нельзя сказать, что за все десять месяцев отсутствия Светланы и Олежки Варяг думал о них постоянно. Иногда даже ему казалось, что он гораздо менее охвачен тоской и горем, чем подобает человеку, потерявшему самых близких ему людей. Нет, оказывается, все было по-другому. Сейчас, когда до встречи оставались считанные часы, Варяг не просто горел в нетерпении, он в какой-то момент был просто испуган наплывом собственных чувств. Ему вдруг показалось, что разлука сыграла с ним злую шутку, заставив превратить обычную женщину с обычным, хотя и его собственным, ребенком в мечту. И встреча, время которой неуклонно приближалось, приведет к разочарованию. Все это было очень трудно.

День был выходной и относительно свободный. Варяг с утра, оставив машину перед зданием Моссовета, пошел бродить пешком по городу, вспоминая те места, где они со Светкой бывали вместе. Иногда брал такси, чтобы побыстрее перескочить с одного памятного места в другое. И все время напряженно искал приметы, по которым мог бы не только воссоздать минувшее, но главное, воскресить во всей полноте ее, Светланы, земной облик…

С тex пор как их отняли у него, весь мир для Варяга изменился, отшумел и наполнился болью, о которой он раньше не подозревал: болью за других, тревогами, в которых прошлая ясность личного одиночества исчезла окончательно. Он бродил по проспектам, где они гуляли вместе, по бульварам, искал то дерево, с которого ее порхающий рука как-то сорвала листок, а кроме того, старался найти все то, что она мимоходом отмечала взглядом, возгласом, что не ускользало от ее внимания: приметное здание старого особняка в переулках Арбата, безногого ветерана афганской войны в кресле-каталке у входа в метро, огромный ясень, отмеченный в знаменитой песне. И везде Светлана, вернее, ее тень, следовала рядом с ним: быстро двигались ее тонкие в лодыжках ножки — и все улыбались ему ее губы, которые он особенно остро желал сейчас целовать…

Потом, уже к вечеру, Варяг почувствовал, как тяжело устал, а когда свернул в переулок на Плющихе, где стоял ее дом, у него закружилась голова. Он зашагал быстрее. Вот и скверик. Тусклый фонарь, едва начавший раскаляться в преддверии короткой летней дочи. Они со Светкой нередко гуляли здесь, когда ей хотелось пройтись перед сном. Последний раз это было прошлым летом. Как густо тогда пахли цветущие липы… Небо в тот ясный, чудный день было прозрачно-синим, словно бы подсвеченным огнями всего огромного города, и на тротуарах дрожала резная тень листьев, очерченная светом придорожных фонарей. Вокруг ее дома было много деревьев, а возле крыльца рос древний клен. Осенью все здесь было усыпано огромными красно-желтыми листьями, которые она собирала в багряно-огненные букеты, стоявшие в вазах по всей квартире. Она зарывалась лицом в эти рдеющие листья, а потом давала ему понюхать аромат увядания, и ему казалось, что так, как пахнут эти листья, может пахнуть само счастье.

Поднимаясь на лифте, он подумал, что домработница Валя, наверное, уже спит, и решил открыть дверь своим ключом, чтобы ее не будить.

Все эти долгие месяцы Светлана и Олежка прожили в чудесном двухэтажном домике в пригороде Ларнаки на Кипре. Скорее, это была целая усадьба, если учитывать солидную территорию прилегающего участка. Они ни в чем не нуждались… кроме свободы, разумеется. В доме постоянно крутился сторож — молодой молчаливый парень Ва-со, по совместительству выполнявший функции их личного охранника. Но он был не единственный, кто приглядывал за ними. За окнами маячили темные фигуры, причем порой Светлане казалось, что они вооружены. И это было ей неприятно

Каждое утро появлялся посыльный, который приносил продукты. Он забцрал список того, что постояльцы заказывали на неделю вперед. Пищу им готовил повар, опять же руководствуясь их пожеланиями. Вообще, их тюремщики старались создать им вполне комфортную жизнь.

В доме был телевизор, видеомагнитофон, они могли смотреть любые фильмы, какие только желали. Во дворе дома был бассейн, так что там всегда можно было поплавать. В общем, клетка оказалась вполне комфортабельной. Если же они пытались выйти за пределы участка, немедленно, откуда ни возьмись, появлялись охранники и вежливо, но решительно возвращали их обратно в дом.

Так скучно и тревожно прошли эти месяцы. И вот наконец все должно было кончиться. Накануне зашел Васо и сообщил, что им необходимо собраться: на следующий день их отвезут в аэропорт. Они возвращаются домой.

И сразу все то спокойствие, которое она вынуждена была взрастить в себе, испарилось, будто и не было. Волнение, тревоги, страхи — всё возродилось, как и вначале. Верить она никому не собиралась, но самое ужасное было то, что ей ничего не оставалось делать, как следовать указаниям тюремщиков. Если они решили ее освободить, они освободят. Если решили погубить, то им никто не сможет воспрепятствовать.

Чтобы перелет прошел успешно и без непредвиденных осложнений, ей предложили дать Олежке снотворное. Опасались, что мальчик может в аэропорту что-нибудь сболтнуть. Сказали, что ей не следует беспокоиться, если она будет вести себя благоразумно, она и сын доедут без осложнений.

Если все это делалось и говорилось для того, чтобы ее успокоить, то охранники добились противоположного эффекта. Ведь точно также ее привозили сюда. Но тогда ее похищали, а теперь говорили, что повезут к мужу. И те же методы, те же предосторожности, включая снотворное для сына.

Однако ничего не оставалось делать, как подчиниться. Тем более что надежда вспыхнула в ней с новой силой.

И как же она хотела увидеть своего Владика!

Когда проходили пограничный контроль, офицер за стойкой долго изучал паспорта. С ней рядом стоял какой-то незнакомый мужчина, русский, во всяком случае, говорил он без акцента. По документам он был ее мужем. И он же держал на руках спящего Олежку.

А еще она знала, что где-то в толпе стоят другие бандиты. Конечно, бандиты, кто же еще! Если бы она крикнула, то с Олежкой должно было случиться несчастье. Как они это сделают, она не знала, но что несчастье будет, в этом она была убеждена.

Полицейский, усатый, смуглый молодой мужчина, долго рассматривал их паспорта, и ей уже начинало казаться, что он все же заметил нечто подозрительное, сейчас их отправят в недра аэропорта на досмотр или еще для чего-то там, где немедленно арестуют мнимого мужа; а ее с сыночком освободят. Усатый в последний раз остро взглянул на нее, и Светлана поняла, что он уже все понял, просто ищет предлог, как бы безопаснее нейтрализовать русских бандитов, сопровождающих ее.

— Что с мальчиком? — спросил он по-английски, и сердце Светланы уже готово было выпрыгнуть из груди.

— Устал. Долгая дорога, — пояснил ее мнимый муж, и полицейский, оказавшийся обычным глупым греком, возвратил им паспорта.

Светлане показалось, что перелет длился невозможно долго. Уже хотелось только одного: чтобы все побыстрее кончилось. И вопреки всему, как она считала, желая магией неверия обернуть все к лучшему, вопреки всему, в ней росла, временами не давая дышать, надежда на скорую встречу с мужем.

В самолете провожатый отдал ей сына. Вернее, посадил его, спящего, на сиденье между ними. К посадке Олежка так и не проснулся.

В Москве они так же беспрепятственно прошли паспортный контроль. Их ждала машина — незнакомый вишневый «мерседес», который принял их в свое просторное чрево и плавно понес в Москву. А когда они оказались среди каменных ущелий города, когда по некоторым признакам она заметила приближение к их дому, волнение вновь едва не задушило ее.

Вдруг они свернули в один из дворов и остановились возле небольшого двухэтажного особняка, явно не так давно отремонтированного. И видно было, что денег на ремонт не жалели, здесь жили или работали состоятельные люди.

Едва машина остановилась, у Светланы внутри все похолодело. Весь день накануне, как ей сказали, что надо собираться, у нее внутри то холодело, то обжигало несказанным жаром. Она и сейчас приготовилась к худшему, но им ничего не сказали, только какой-то мужчина в светлом плаще вышел из дома, подошел к машине, заглянул внутрь, чтобы окинуть их с Олежкой внимательным взглядом, — пожилой, почти старик, но представительный и, несмотря на ситуацию, вызывающий симпатию.

«Нет, — подумалось ей, — такой не станет убивать. Не станет и ребенка убивать. Нас отпустят».

Уверенность в скором освобождении снова вернулась к ней. И верно, сразу после того, как представительный старец взглянул на них, машина тронулась, выехала со двора и понеслась — она уже была уверена — к ее дому.

Через полчаса мелькнул знакомый магазин на Плющихе, потом сквер в переулке, крыльцо кирпичной девятиэтажки и ярко освещенные окна на седьмом — в их квартире! Она вышла из машины прямо в ночь, у нее на руках оказался сонный, но уже просыпающийся Олежка, она подошла к крыльцу, оглянулась на отъезжающую машину, бегом вбежала в подъезд, поднялась на лифте и уже собралась нажать кнопку звонка, как дверь распахнулась — и она вдруг очутилась в объятиях того, о котором грезила все чти бесконечные месяцы.

— Владик! Как же я долго тебя ждала! — только и смогла она вымолвить, и слезы градом хлынули из глаз.

И поняла, что все плохое в их жизни кончилось — наверное, навсегда.

В маленьком семейном ресторанчике густо пахло жареным чесноком и еще чем-то пикантным, пряным. На потолке висели липкие ленты, усыпанные черными точками обреченных мух, а еще не успевшие сесть отдохнуть на коричневую длинную ловушку жарко и тяжело жужжали промеж лопастей бесшумного вентилятора на потолке. Солнце лужами топленого меда горело на полу, сверкало на влажной посуде, на блестящих приборах, протекало сквозь тюлевые занавески, которыми были завешены окна, отчего весь небольшой зал, казалось, был заполнен вместо воздуха светящейся взвесью.

Степан Юрьев забрел сюда случайно. Все утро, как только прилетел в Геную, бездумно шагал по узким улочкам куда глаза глядят. Он никуда не торопился, конкретной цели не имел и прилетел в этот город, следуя невнятному зову интуиции, всегда выручавшей его в прошлом.

Валаччини он сообщил, что отправляется на охоту. В Генуе как раз открывался очередной международный конгресс по борьбе с коррупцией, и, как подсказывал Сержанту опыт, Щербатов не сможет упустить такую прекрасную возможность лишний раз засветиться на международной арене. Газеты и Валаччини и Юрьев просматривали внимательно, знали о блестящих прогнозах в отношении как самого доктора Щербатова, так и его партии, на будущих выборах обещавшей занять если не второе, так точно третье месте. И хотя в прессе ничего не говорилось о приезде русского гостя, Сержант твердо рассчитывал на удачу.

Валаччини его отпустил. Между ними все было обговорено, и дальше держать на привязи синьора Юрьева смысла не было. Пора было спускать его с короткого поводка…

В ресторанчике было не только душно, но и грязновато. Здесь обедали, видимо, местные рыбаки или моряки, пролетариат, в общем. Иностранцы сюда заглядывали редко. Несмотря на то что Степан был одет демократично и неприметно — джинсы, майка, — в нем безошибочно разглядели инородца. В первые минуты даже сорочья трескотня у стойки бара несколько поутихла. Но сейчас вновь откуда-то из глубины ресторана приглушенно застрекотали мужские и женские голоса. Он оглянулся: на широкой стойке полулежала лоснящаяся улыбчивая итальянка средних лет, а перед ней лежали горы фруктов и сыров.

Дама улыбнулась еще шире и что-то пронзительно закричала через плечо. В ответ ее невидимые собеседники оглушительно и продолжительно захохотали, перемежая смех визгливыми криками.

Он отвернулся к кружке своего пива. В этот момент большая жирная муха, тоже, видимо, испытывавшая жажду, спикировала с собственного поднебесья, промахнулась и с громким плеском плюхнулась в пиво. Степан брезгливо отставил кружку, поднялся и бросил на стол несколько бумажек — вполне достаточно, судя по выражению лица подскочившего официанта, быстро сгребшего деньги ловкой смуглой рукой.

Плечом пробив волнистый дождь занавески — глиняные и стеклянные бусы, вперемежку нанизанные на частые шнурки, — он вышел на покатую улочку. С одной стороны текла густая фиолетовая тень, растворившись в которой Степан отправился вниз к морю. Навстречу попадались смуглые аборигены. На тротуаре стояли в ряд несколько стульев, на которых у стены сидели сморщенные итальянские старушки и что-то наскоро вязали.

Сойдя к морю, Юрьев с ненавистью посмотрел на ультрамариновое полотно, переходящее вдали в ослепительную серебристость, — на световую рябь, нежно игравшую на бетонном парапете пирса, и, пошатываясь от зноя, бездумно пошел в сторону пляжа. Сейчас его не волновали здешние красоты, которыми он был сыт больше, чем хотел. Его тревожило то, что впервые в жизни он не выполнил задание. Он был киллером высшей квалификации. Бывало, ему давали лишь фотографию и общие приметы, — этого оказывалось достаточно для того, чтобы обнаружить жертву и привести чей-то приговор в исполнение. Кто был этот человек, за что его приговорили к смерти его не интересовало. Каждый живет по собственным законам, он — по своим, а мир создан не людьми, а Всевышним, и, значит, кому умирать, кому жить и кому чем заниматься — воля Небес.

Общие вопросы его не занимали. Его интересовали вещи конкретные: кто, когда и сколько. Если информации было мало и не было известно, откуда начинать поиски, в нем пробуждались скрытые силы — нечто вроде древнего инстинкта убийцы, который безошибочно вел его к жертве. Не надо было особенно задумываться (да это было и вредно для дела), просто приходилось доверять инстинкту, который рано или поздно приводил его к намеченному человеку.

Вот и сейчас Сержант даже не пытался анализировать, почему он идет в эту сторону пляжа, почему не в другую — просто шел, зная, что уже сегодня должен встретить здесь Владислава Щербатова. Что дальше произойдет — это он тоже не знал.

Дело в том, что на стороне Валаччини были доводы достаточно серьезные, чтобы прислушаться к ним. По большому счету, ему, как лучшему киллеру Европы, не могло уже повредить известие о его профессиональной неудаче — Валаччини он все-таки убить не смог! — тем более что и после всего его заказчиком все еще оставался могущественнейший дон Италии.

То, что киллера могли перекупить, — это было известно и не осуждалось: бизнес есть бизнес. А моральными факторами в этом мире чаще всего озабочены кандидаты в покойники, — наверное, у них обострено ощущение близости царствия небесного.

С какой стороны ни прикинь, для Юрьева было выгоднее принять условия Валаччини и замочить Щербатова. Жить в России он больше не собирался, все его интересы были сосредоточены на Западе, тем более что гонорар за устранение Валаччини он еще не получил. Кроме того, он всерьез опасался, что после того, как он убьет Валаччини, Щербатов не захочет иметь в живых такого опасного свидетеля, как Сержант. А Валаччини вряд ли бы стал его убивать: его репутации уже ничего не грозило, она и так оставляла желать лучшего. Да и в президенты Италии он не собирался баллотироваться на старости лет.

И все-таки был еще один довод, перечеркивающий все остальные. Именно из-за него Степан Юрьев и не мог окончательно решиться на устранение Щербатова: судьба его младшего брата Романа Юрьева…

Было около пяти часов. Ослепительная синева моря уже утомила глаз — на нее было больно смотреть. Юрьев успел искупаться, успел обсохнуть, а теперь решил спрятаться ненадолго от этих знойных красок, отдохнуть до той поры, когда что-то в нем самом предсказывало какую-то скорую развязку.

Он вернулся в маленькую гостиницу, где по прилете в Геную снял номер, поднялся к себе на второй этаж и в болезненном солнечном опьянении свалился навзничь на постель. Ему приснилась Африка, группа пыльных негров, которые сумели спастись в общей неразберихе карательной операции и теперь пытаются удрать от него, скрыться в джунглях… И он сам, почти на десять лет моложе — Экспедиционный корпус, операции особого назначения, — настигает беглецов и на ходу одной длинной очередью скашивает толпу мужчин, женщин и их пузатых отпрысков… Он проснулся оттого, что во сне засмеялся, проснулся, а в окне уже синели сумерки. Теперь на улице было люднее, чем днем. Туристы, просто прохожие, редкие полицейские… Прошла девчонка в короткой юбке и черном лифчике.

Он спустился, вышел на улицу и побрел, думая о брате.

Последний раз Степан видел Рому лет двадцать назад, как раз перед отъездом из Москвы. Брательник тогда по пьянке угодил в КПЗ — ничего нельзя было поделать. Степан лишь пообещал Ромке: «Я вернусь, Рома. Вот увидишь, вернусь! Через месяц, от силы два. Ты же знаешь, что у меня нет никого, кроме тебя. Я вытащу тебя, вот увидишь!».

Но случилось иначе. Степан не вернулся ни через месяц, ни через год… И вот прошло уже почти двадцать лет, а он все еще не выполнил своего обещания. Он пытался много раз. Уже в свой следующий приезд в Союз — конечно, под новым именем — он смело осаждал все высокие инстанции, под видом иностранца разыскивая дальнего родственника. Но везде получал один и тот же ответ: «В списках не значится».

Часть получаемых гонораров Юрьев тратил на поиски брата. И так много лет. Потом все же след братишки удалось отыскать. Оказалось, Рома так толком и не вышел из зоны, превратившись в КОТа или, проще, — «коренного обитателя тюрьмы», а недолгое пребывание на свободе между новыми ходками можно было не принимать во внимание, настолько жизнь за колючей проволокой стала для него нормальной.

За зто время Роман уже трижды менял паспорт. Этим тоже объяснялись трудности в его поисках. Он и в тот раз не отыскался: был посажен в четвертый раз. А Сержант вновь надолго пропадал…

Впору было прийти в отчаяние, но помог случай. Согласившись работать на Щербатова, Степан на всякий случай попросил Ангела передать его просьбу насчет розысков пропавшего брата. Попросил без всякой надежды, но через некоторое время ему передали небольшой затертый конверт. Степан некоторое время не решался его открыть. Ощущение было такое, словно он впервые реально вновь вернулся в то время, когда еще молодым парнем уезжал за границу, не рассчитывая, что навсегда. Он вновь вспомнил свое обещание брату вернуться за ним, обстоятельства, которые оказались сильнее его, а может быть, его желание помочь брату не настолько было сильно, чтобы превозмочь все препятствия… Ощущения были разные… и он не сказал бы, что появление этого письма его сильно обрадовало. В конверте он нашел фотографию и коротенькое письмецо.

Некоторое время он рассматривал фотографию брата. Тот почти не изменился за эти годы. Похудел только да зубы передние потерял, вставил железные. Да, это был его младший брат, его Ромка. Он писал: «Здравствуй, брательник! Наслышан о том, что ты меня ищешь повсюду. Тут за меня хлопотали такие большие люди, что и представить трудно. Видно, ты и сам весовой, если держишься таких мастей. Очень хочу тебя увидеть, и побыстрее. Да вот небольшая беда приключилась — срок мотаю большой. Не можешь ли ты чего-нибудь придумать? И вообще, где ты был все это время?».

— Как он там? — спросил Сержант Ангела.

— Как все, — ответил Ангел. — В блатные не полез и ниже мужика не опустился. Нормально.

Юрьев попросил Щербатова устроить брату побег. Тот согласился, но с условием: лишь после того, как Сержант выполнит задание. Так, кроме денег, частью гонорара стал и будущий побег Ромки.

Поэтому Юрьев до сих пор не мог ничего решить. С одной стороны, заказ от самого Валаччини и репутация в определенных кругах, а с другой — всесильный Щербатов, который наверняка уже узнал про предательство своего киллера… Но с третьей стороны, он же дал обещание освободить брата. Правда, в глубине души Сержант почему-то не верил, что Щербатов, развернувший на него охоту, одновременно станет помогать брату своего врага.

А может быть, Щербатов все-таки поможет Ромке бежать? Может быть, он даже не захочет устранять такого специалиста, как Сержант? Может быть, все еще рассосется?

Юрьев шел по тротуару, еще не остывшему от дневного жара. По бульварам, под облаками акаций — толпы гуляющих. Шлейфы дорогих духов, дрожащие колечки сигаретного дыма, стройные ноги в мини-юбках, раскатистый смех упитанных южных мужиков. Тут и там, словно застывший салют, пылали в черноте ночи кафе: столики прямо на тротуаре, посетители пьют пиво, легкое сухое вино местного разлива — словно отгорожены незримой стеной от гуляющих прямо сквозь столики людей.

Юрьев поймал взгляд молоденькой женщины — чудные глаза в обрамлении густых пушистых ресниц. Быстро опустила взгляд. Подойти?.. Не стоит. Чувствовал, что-то должно произойти. В нем тяжко ворочался древний инстинкт, заставляя, словно акулу в черноте воды, готовится к атаке, еще не видя жертвы. Он дошел до конца набережной, пляж кончился, пошли портовые сооружения, почти вплотную подступающие к воде. Людей здесь нет, люди, вероятно, не рискуют заходить сюда. Хоть это совсем рядом с цивилизацией.

Свернул за угол какого-то склада. Фонарь с моря светил Юрьеву в спину, но часть берега оставалась в густой тени. Вдруг все тот же дикий инстинкт подсказал, что впереди кто-то есть. Не думая, подчиняясь бессознательному порыву, Степан выхватил из кобуры под мышкой беретту, вскинул ствол — длинная тень от его руки и пистолета пролегла к темному провалу в ночи, где затаился незнакомец. И тут из черной мглы грохнул выстрел. Точно тяжелым молотом Сержанта ударило в грудь, он выронил беретту и упал ничком на влажный бетон. Потом он услышал, как человек подошел вплотную и тихо по-русски выругался… Сердце у Сержанта едва не выпрыгнуло из груди: он узнал голос. Это был голос Щербатова…

Конец декабря. Скоро Новый год. Наконец-то закончился этот изнурительный марафон, прошли выборы, и Варяг был счастлив. Да, все получилось так, как и задумывалось, но чья заслуга была большей в их общей победе: его, Варяга, Медведя или воров, которые шли за ним без страха и упрека? Трудно сказать.

И все-таки победа не принесла той радости, которая ожидалась. Как всегда, мечта оказалась более яркой, чем ее реальное воплощение. Варяг принимал поздравления, давал интервью, участвовал в торжественных встречах, произносил речи и все время ловил себя на мысли, будто происходящее не имеет к нему никакого отношения.

Бывало, стоя перед залом, битком набитым его взволнованными сторонниками, которые затаив дыхание ловили каждое слово своего кумира, Владислав Геннадьевич вдруг замолкал посреди фразы… и все оглядывались назад, в пустой проход между рядами, где задерживался взгляд их депутата.

Нет, правда, если Варяг и испытывал радость и покой, то лишь потому, что академик Нестеренко выполнил свое обещание и доставил Свету и Олежку на третий день после того памятного разговора в институте. Все в нем теперь переменилось благодаря присутствию самых родных ему людей. Но если раньше он мог хладнокровно наблюдать за собой со стороны, то сейчас он немного тревожился по поводу происшедшей в нем перемены. Раньше он не испытывал неудобств, ощущая себя одиноким. Раньше он даже не знал этого чувства, не знал одиночества, потому что не мог сравнивать.

Жить среди волков, быть волком еще более лютым и безжалостным, чем окружающие, это для него нормальное, естественное состояние. Он теперь понимал справедливость прежних законников, запрещавших ворам иметь семьи: человек, познавший прелесть семейного уюта, может не найти в себе сил дальше сохранять жесткость и бескомпромиссность, необходимые урке для того, чтобы выстоять против кумовьев и вертухаев.

Была еще одна перемена в его жизни, которая принесла ему не меньше радости, чем даже победа на выборах в Думу: то, что теперь ему не нужно было ни от кого прятать свою вновь обретенную семью. Это казалось удивительным: показываться на людях со Светой и Олежкой и знать, что теперь можно не бояться за их жизни. Да, теперь он был на коне, он был победителем, и для его противников потерян был смысл в чем-то угрожать ему через близких. Семья… Теперь они были семьей: через неделю после возвращения Светки и Олежки они отправились в загс и тихо расписались — спасибо, заведующая оказалась поклонницей Владислава Щербатова и с радостью нарушила все инструкции и самолично зарегистрировала их брак сразу же после подачи заявления. Светка была на седьмом небе от счастья — наконец-то ее давняя мечта осуществилась…

Владислав повез их в зоопарк и с удивлением убедился, что радуется виду зверья не меньше, чем его сын. Потом он понял, что в жизни ему так и не пришлось побывать ни в одном из зоопарков, если не считать зверинцем зону, где из нормальных людей государство делало диких животных. Радость наблюдать за ликующим Олежикой принесла ему неведомое прежде счастье. Где только они не побывали за эти недели. Он водил их в цирк, в театры, в кино. А когда утомившийся от переизбытка впечатлений сынишка засыпал, его оставляли под присмотром Вали, и начиналась волшебная сказка для Светы.

Она всегда любила рестораны — их блеск, мишуру, веселье, пусть и призрачное. И теперь Варяг мог показать ей свои почти безграничные возможности. Они посетили самые лучшие, самые дорогие рестораны. Они были желанными гостями на светских раутах, и московский мэр однажды даже лично спел сочиненные им приветственные вирши в честь Владислава Геннадьевича и его супруги. А потом подарил на память свою знаменитую кепку.

Ни Владислав, ни Света никогда не затрагивали тему прошлой жизни. Оба наслаждались настоящим, не желая вспоминать плохое. Но для нее — он чувствовал — происходящее сейчас было настоящим потрясением. Она знала, конечно, давно уже свыклась с мыслью, что ее Владик как-то странным образом вдруг разбогател, что, используя свои старые воровские связи, он делает успешную карьеру бизнесмена и политика, но вдруг ей открылось, что никто из его нового окружения даже не подозревает о его уголовном прошлом. Она словно бы обрела прекрасного принца — гадкий утенок (вор-рецидивист!) превратился в красавца-лебедя. Его вознесение на самый верх общественной лестницы было необъяснимо, было чудом, которое она не могла постичь своим умом — ей оставалось только принимать все как есть и не задумываться.

И Светлана закружилась в вихре удовольствий, которые щедро дарил ей самый дорогой для нее человек. Закрыв глаза, будто в омут бросалась в очередной праздник, уловно бы втайне ожидала: вот-вот все враз оборвется, и дадут новый срок, и опять бросят Владика в «столыпинский» вагон, и предстоит ей опять коротать одной долгие зимние вечера да дважды в год, унижаясь, выпрашивать свидание у высоких милицейских начальников и ехать на поездах да попутных грузовиках к нему на зону, затерянную где-то на северном Урале…

Но ничего такого не происходило, жизнь продолжала оставаться вечным праздником — к ее недоверчивому недоумению, которое Варяг частенько угадывал в ее взгляде. В такие минуты Владислав много бы отдал, чтобы узнать, о чем она так напряженно думает. И часто по ночам, после очередной любовной бури, которые теперь потрясали их своей неистовостью, оба молчали, лежа в объятиях друг друга, словно боясь словами спугнуть ту гармонию, которую оба обрели наконец-то на этой грешной земле …

…Сообразно собственному решению Меченый внятно прошептал связанному Лису приговор. Все смолкло в этот миг: и лес вокруг, и переставший вдруг трещать костер, и четверо мужиков, участвовавших в слежке, а затем и похищении, и сам Лис, уставший уже мычать сквозь плотный скотч, которым ему залепили рот. Приблизив толстые губы к лицу Лиса, Меченый припал к его уху и, глухо пробубнив что-то, медленно отодвинулся, как будто отлипал. Он едва сдерживался, чтобы не вцепиться в глотку обездвиженному вору, выдавить вытаращенные глаза, молча косившие на быстрые приготовления вокруг; но сдержался, потому что ни за что не хотел лишать себя предвкушаемого удовольствия.

Ненависть волной прошла по телу. Справившись с дрожью в ногах, Меченый поднялся с корточек. Он присел, чтобы быть вровень с Лисом, который распластался на огромном стволе, заваленном днем бригадой лесорубов.

Удобно для других. Не для себя.

Меченый отошел к костру, чтобы взглянуть на стальной арматурный прут, накаливавшийся в огне. Металл уже начинал медленно багроветь. Не оборачиваясь, Меченый дал мужикам отмашку, и те торопливо стали стаскивать с Лиса штаны. Слушая его усиливавшееся мычание, Меченый вспоминал, как в последнюю отсидку на зоне блатные, во главе с законником Лисом, пытались опустить его, мужицкого пахана. Меченый давно стал блатарям поперек горла. Мужики под его началом не желали признавать блатные законы, а тем более отдавать деньги в чужой об-щак. Его тогда обманом заманили в сортир, когда мужики ушли на работу в цех. Ничего не подозревая, он зашел внутрь и сразу же почувствовал множество рук, пригибающих его к земле, срывающих одежду. Если бы не заточка, которой он порвал живот Кляксе, если бы ему не удалось зубами разорвать горло Баргузину — избежать петушати-ны вряд ли бы смог. Но он сумел вывалиться из окна и добраться до цехов.

Тогда все кончилось шумом, разбитыми станками, клятвами мести и шеренгой солдат, готовых начать палить без разбору по кипящей серой стене заключенных.

И вот теперь пришло его время. Подсунув, прут в самый жар, Меченый повернулся к Лису. Того уже обихаживал второй по счету. Было бы лучше, конечно, сорвать скотч и дать возможность Лису подрать горло, — что может быть лучше, чем слышать вопли своего врага! — но мало ли кто может оказаться поблизости…

Наклонившись к самому лицу Лиса, Меченый насмешливо выдержал взгляд налитых кровью и ненавистью глаз законника. И все-таки не справился с собой: схватил за волосы и неистово заколотил рожей по бугристой коре. Приподнял голову за волосы; немного отлегло при виде изуродованного лица — случайный сучок выколол правый глаз, и сейчас текла по щеке кровавая пена…

Как раз мужики удовлетворили скорую половую нужду, и можно было приняться за блатаря всерьез.

Прежде всего, еще до того, как боль могла притупиться, исполнили «секретное тавро» — вогнали раскаленный прут в задний проход. А после совали раз за разом раскаленный прут в глаза, в нос, в глотку Лиса, загоняли вместе с собственной ненавистью…

Остыли наконец.

Обступив успокоившееся тело, молча, тяжело дыша, в испарине после трудной работы, смотрели мужики на дело рук своих: выжженные глазницы, провал сожженного рта, жареное мясо щек, затвердевшие от крови лохмотья, в которые превратилась еще с утра шикарная одежда. Тишина плавила тяжелое дыхание палачей, негромкий кашель, сопение, мелкие шажки ежа под кустом, беспокойный вскрик птицы, которой никак не давали уснуть непонятные заботы людей, и ночью не дающих никому покоя…

Был Лис и кончился…

Для Варяга настали наконец спокойные дни и недели. Все треволнения были позади, жизнь несколько упорядочились после той суматохи предвыборной кампании, после ночного подсчета голосов, после радостного, ожидаемого известия о его победе.

Но вот теперь эйфория прошла, наступила пора собирать камни, пора трезвых выводов и планов на будущее. И сразу же всплыло множество дел, отложенных ранее до лучших времен, которые сейчас настали.

Одна из мучительных проблем — конфликт с нэпмановскими ворами. Эти строптивцы требовали особого подхода. Здесь нельзя было действовать методами шоковой терапии, быстрого хирургического вмешательства, требовалось гомеопатическое лечение, потому что и старые, и новые воры по сути были одним целым. Радикальное лечение больно бы ударило по другой половине. И так уже были потери с обеих сторон, обескровливающие и тех и других, нужно было найти кардинальный выход из тупиковой ситуации. Тем более сейчас — после казни Лиса, которую, как поговаривали, устроили люди Дяди Васи…

Варяг вызвал Ангела и велел ему ускорить процесс переговоров с «нэпманами». А вернее, с их лидером Дядей Васей. Буквально через несколько дней Ангелу удалось связаться с Дядей Васей, так как тот уже некоторое время обретался в Москве, явно ожидая встречных шагов со стороны Варяга. Словом, дело явно шло к примирению.

На предложение о встрече сначала, разумеется, от Дяди Васи последовало категорическое «нет», но Ангел не отставал, и тогда Дядя Вася нашел вариант компромисса. Он предложил встретиться в известном обоим укромном месте на Страстном бульваре, просматриваемом со всех четырех сторон, но условие поставил жесткое: Ангел должен прийти один.

Пикантность ситуации заключалась в том, что Ангела, как и в свое время Лиса, именно нэпмановские воры приговорили. То есть любой вор из их группировки не только имел право, но и обязан был при любой возможности отправить обоих к предкам. И вот пришла весть о мучительной смерти Лиса на далеком полустанке, в карельском лесу, куда нелегкая занесла его на прошлой неделе — поехал в Кемь проведать братана на зоне… Да там его и кончили какие-то отморозки…

Ангел знал про свой «приговор», как и про то, что Лиса уже нет. И хотя, как потом выяснилось, к смерти Лиса «нэпманы» не имеют отношения, а кончили его бандиты-отморозки, которым места на этом свете уж точно нет, тем не менее идти одному на встречу со своим возможным убийцей было стремно.

На это решиться мог только самоубийца, думал Дядя Вася, злорадно ожидая ответа в трубке телефона. Но Ангел согласился, и Дядя Вася подумал, что согласиться на такое мог очень умный человек. Разумеется, и смелый. Потому что кончать доверившегося ему урку, пусть даже и врага, Дядя Вася ни за что бы не стал…

Приговорили же Ангела и Лиса за события годичной данности. Тогда они организовали отстрел двух нэпмановских авторитетов, держателей районных общаков, которые, кроме того, контролировали большую часть Москвы и области: рестораны, казино, рынки, автостоянки, вокзалы, универмаги и мелкие коммерческие палатки. Сначала во время утренней пробежки был застрелен Колун. Второго, наследника его на должности смотрящего, Ярослава Савинова по кличке Гордый, пуля нашла прямо на кладбище, над еще раскрытой могилой Колуна. Все провернули быстро, четко и без малейших следов. «Чистильщиком» был специалист высочайшего класса, и если имена заказчиков вскоре стали известны (ни Ангел, ни Лис не стали скрывать свою причастность к тем казням), то исполнителя знали немногие. Им был Сержант…

За Ангелом Дядя Вася прислал машину. Молодые, сурового вида качки, приехавшие в машине, во все глаза пялились на знаменитого вора. Пускай и враг, но Ангел был известен всему воровскому миру как личность легендарная. А кроме того, Ангел знал, что жизнь на широкую ногу новых воров, не стесняющих себя в средствах, не могла не импонировать молодежи.

В тихом уголке бульвара, где организовал встречу Дядя Вася, было безлюдно. Правда, скамейки по соседству были сплошь заняты крепкими парнями из охраны Дяди Васи. А так, кроме голубей, суетящихся под ногами, спокойно дремлющего черного с белой отметиной пса да семенящей по аллейке пожилой женщины с коляской, рядом никого не было.

— Садись, Ангел, — сказал Дядя Вася, кивая рядом с собой. — Вот уж не думал, что ты способен на такую глупость, как явиться сюда один. У нас ведь достаточно охотников увидеть тебя в белых тапочках.

Ангел присел рядом и неторопливо потянулся к карману, где у него лежали сигареты. Сразу же сидящие вокруг «быки» напряглись. А тот, что сидел на скамейке напротив, приподнял кепку на коленях, чтобы гостю был виден вороненый ствол пистолета. Мол, только дернись, гад, живым не уйдешь. Ангел усмехнулся, но движения его стали еще более замедленными, плавными.

— Может, это и глупость, Дядя Вася, может, и глупость. Только ответь мне начистоту: пришел бы ты сюда, если бы я не согласился явиться один? Курить будешь?

Задымили. Оба, несмотря на непримиримость каждого, надеялись на выход из тупика, куда загнала их судьба. Все-таки они были оба урками и понимали, что вражда обрекала обе стороны на полное истребление. Они не знали, где искать выход, но и не желали пускать дело на самотек.

— Зачем звал? — спросил Дядя Вася после нескольких затяжек.

— Чего тут непонятного, встретиться надо нам и вам, потолковать, как жить дальше будем…

— Не о чем нам толковать, нам-то ясно, как жить. Это вот вы со своим Варягом все старые законы забыли!..

— Подожди, Дядя Вася, я же не ссориться пришел, я о сходе толкую. Знаешь, ведь плохой мир лучше доброй ссоры.

— Иногда лучше добрая ссора. Это вы, а не мы похерили заповеди законника. Вы барахлом разжились, раскатываете на дорогих машинах, в загранку зачастили, вам Гавайи подавай, снюхались с мусорами! Вор в законе имеет право идти на контакт с ментом только в крайнем случае и то, если по делу. А вы с ними лижетесь, шуры-муры развели.

Ангел бросил сигарету на землю, сердито затер окурок ногой.

— Подожди, Дядя Вася. Так не пойдет. Мы законы чтим, с ментами если и контачим, то лишь для того, чтобы они на нас, на наше дело работали. Не мы на них пашем, а они на нас. Это большая разница, Дядя Вася. Сейчас другие времена, не мне тебе объяснять, тебе уж Медведь сто раз это объяснял, да ты не слушал. Пока мы тут друг дружку из-за угла стреляем, отморозки наверх полезут. Или эти, апельсинщики скороспелые, которые звание вора уже за бабки покупают запросто. Ни разу в зоне не сидели, а тоже мне — воры коронованные. Не противно ли?

— А сам-то ты, Ангел, когда последний раз был в зоне? — Тоже небось забыл, — стрельнул ехидным взглядом Дядя Вася.

— Ты, Дядя Вася, меня с ними не равняй. Я свое походил, теперь надо делом заниматься, а не в зоне на шконке полеживать. Мы здесь больше пользы ворам можем принести, чем в лагере. Пусть хоть десять раз туда сходим. Да, мы контачим с тюремной администрацией и ментами, но только для того, чтобы облегчить жизнь зэкам. Надо же разумно подходить ко всему. Наши законы были созданы в прошлом. Тогда сила была на их стороне, они нас ломали, Теперь сила на нашей стороне. Это только внешне все осталось по-прежнему. Дядя Вася, только слепой не видит, что мы сейчас, если захотим, можем любого вытащить из зоны, а можем и любого мента посадить. А надо, так и любого прокурора засадим. Или хоть министра — закажем и его. Нам нужно менять тактику, чтобы не проморгать молодежь. Время такое, что кажется: все можно. Молодежь норовит хапануть все разом, без всяких понятий. Если упустим момент в нашей общей склоке, скоро придется все силы пустить на отстрел отморозков. Лиса-то вон, слыхал, как убили…

У Дяди Васи впервые за весь разговор взгляд потяжелел.

— Слыхал, Ангел. Да не об этом сейчас речь. Говори что хочешь, только большинство новых воров, что водят дружбу с мусорами, ссученные. Ни один из старых воров не позволил бы себе такого! Не воры, а барахольщики! Старые урки семей не имели, особняков не строили. Все — в общак! А теперь посмотри. Авторитета не набрался, а уже себе кирпичную домину отгрохал, «мерс» купил. И не для дела, а чтобы пофикстулить друг перед другом. Раньше вор в законе гордился тем, что его общак самый сытный, и упаси боже, чтобы взял себе оттуда копейку! А сейчас общак разбазаривается почем зря. С него тянет каждый, кому не лень. Сейчас как? Кто богаче, тот и авторитет. Скажешь, нет? Нет, не понять мне вас. Раньше цеховики нам платили, а теперь воры в законе на них вкалывают.

— Дядя Вася, воровская идея существует не для того, чтобы ей служить. Воровская идея создана для пользы воров. Я же тебе толкую, что времена другие, польза может быть совсем с другой стороны. Зачем нам, ворам, идти в зону, если мы можем сейчас других в зону послать. Наши теперь могут спокойно ходить на свободе, теперь наше время. А в зоне все больше отморозки или те же осужденные менты. Скоро мы такие законы примем, что нас и са-жать-то уже не смогут. А вот мы их сможем сажать. Все меняется, мир тоже меняется.

— Нет, не хочу я вас понимать, — не унимался Дядя Вася. — Кто у вас главный? Граф? Гуро? Да все они картежники! Никогда чернушник в авторитетах не ходил. А уж про Варяга и не говорю — экономист, депутат, прости господи! Виданное ли это дело! Напутали вы все. То, чего еще десять лет назад стыдились, сейчас считается чуть ли не достижением, Всем пацанам мозги запудрили, опереться не на кого. Если и дальше пойдет по-вашему, то уже не ка-талы воровским миром заправлять станут, а босяки! Вы забыли, что настоящим вором считается не тот, кто обыгрывает в карты, а тот, кто крадет! Забыли воровскую клятву! А ведь прежде чем вором в законе стать, каждый говорил: «Клянусь в преданности преступному миру, душой и телом сохраню идею справедливости людей!» А теперь ни справедливости, ни идеи. Все обосрали!

Он замолчал. Молчал и Ангел. Говорить тут было нечего. Он в который раз подивился мудрости Медведя, а затем и Варяга, которые так четко видели перспективы нового мира. Дядя Вася весь провонял нафталином. Он жил в прошлом, он идеализировал прошлое, он не видел ничего, кроме прошлого. Он даже не хотел слушать. Или уже не понимал, когда ему говорили о переменах…

— Думаешь, мне не больно все это видеть, — продолжал после паузы Дядя Вася. — Рушится то, чему я служил всю жизнь. Никогда не было в нашей семье ссоры. Вор в законе не имел права даже замахнуться на равного себе. Не то что ударить! А если и случался конфликт, то только сходняк решал судьбу обидчика. А сейчас стреляем друг а друга, как в тире по мишеням. Если такими темпами пойдет дальше, то мы вымрем все, как мамонты. Менты с нами ничего не могли сделать, так мы теперь им в этом помогаем — гробим друг друга. Но ты меня не перебивай, дальше слушай… До чего мы докатились? За деньги стали давать вора в законе. Это не получка, это титул! Каждый из нас его выстрадал, заслужил! За нас подписывались, и каждый из них ответил бы воровской честью, если бы мы изменили делу. А сейчас как выходит? Вором в законе может называть себя всякий денежный мешок. Куда мы пришли с такими правилами? Все переменилось на этом свете.

Ангел курил и молчал. Все, что говорил сейчас Дядя Вася, было правильно. Но все не имело к реальной жизни ни малейшего отношения. Это все равно как если бы всерьез начать жить как средневековый рыцарь — напялить латы, вскарабкаться на лошадь и поехать воевать с неверными. Ангела вдруг осенило, что Дядя Вася и есть своего рода Дон Кихот, который борется с ветряными мельницами, принимая их за врагов, а реальных врагов уже не видит. Все это своего рода игра: в рыцари, в монахи, в аскетичных воров. Игра в старину. Бесполезно разубеждать Дядю Васю. Но договариваться с ним надо.

— Вот видишь, Дядя Вася, сколько всего накопилось, — примирительно буркнул Ангел. — Нам же есть о чем поговорить. Сообща, заметь… Сейчас, вдвоем, проблемы мы не разрешим.

Дядя Вася докурил очередную сигарету. Щелчком пальца отбросил окурок. Проследил за его полетом и решительно помотал головой:

— Нет, ничего не получится!

— Пойми, Дядя Вася, это нужно для нас всех, для всего воровского мира, — упрямился Ангел. — И надо поторопиться, пока мы сами не обложили себя со всех сторон.

Последние слова заставили Дядю Васю задуматься. То, что война воров друг с другом не нужна никому, — это было ясно и ему. Вернее, ему прежде всего.

— Ладно! Будем считать — уговорил. Когда и где?

Решили встретиться на похоронах Лиса, намеченных на послезавтра. Приличия будут соблюдены: хоронить будут известного законника — вот и серьезный повод прийти всем. И предупредить каждого, чтобы пришли без стволов и перьев. Конечно, исключая быков, но те не в счет, те на сходе присутствовать не будут.

Разошлись в раздумьях, но в общем-то довольные итогом встречи.

Сход собрали в кафе, возле небольшой церкви в Красногорске, где на приходском кладбище и было решено захоронить Лиса. И новые воры, и «нэпманы» пришли в полном составе: пятнадцать против двадцати пяти, всего сорок законников, представлявших собой незримую обычными людьми власть, которая, объединившись, могла всколыхнуть всю Россию.

Так думал Ангел, оглядывая своих — Гуро, Графа, Силача, Муху, Красавчика, Грека, Цаплю, Пашу Сибирского — всех, в общем. Вспомнил Лиса, на чьи похороны и поминки все и собрались; как всегда на Руси, после первого стакана часто забываешь повод застолья. Но сегодня слишком серьезная причина собрала вместе лучших урок страны, — немудрено было забыть и о смерти товарища.

Да, сегодня должно было все решиться. Скоро подойдет Варяг, и все будет тип-топ, думал Ангел, все равно нервничая и поминутно поглядывая на часы.

— Бьем-бьем-бьем! бьем лбом, бьем лбом! били-били лбом-лбом! белым лбом… бьем… бьем!.. — били колокола кладбищенской церкви, навевали мысли о вечности, о покое, о печном покое. — Били-бьем!.. Би-ли-бьем! Бьем-бьем… белым-белым лбом… бьем! бьем! бьем!

С кладбища все потянулись в это облюбованное заранее кафе. Нэпмановские воры шли пешком, мелкими группами, сопровождаемые скользящей следом охраной. Новые воры «из гнезда Медведя», как их в шутку все еще порой называли, подъехали на сверкающих иномарках, за которыми, в таких же щеголеватых тачках, может быть чуть-чуть пообтрепаннее, ехала охрана. Теперь подмосковный городок, и кладбище, и колокольный звон остались где-то позади, за стенами кафе, а здесь, в двухэтажном заведении, поместились только свои — чужого фраера просто не пустили бы, а если бы вдруг и оказался здесь какой-нибудь недотепа, сам попытался бы тут же исчезнуть, испугавшись неизвестно чего, может быть, суровых взглядов, оценивавших его по меркам совершенно иной жизни.

Чуть припозднившись, Варяг, в сопровождении двух охранников, поднимался на второй этаж, где сход уже поминал убиенного Лиса и где ему, Варягу, будет суждено стать (он был в этом уверен) первым среди равных, а значит, достичь такой силы и власти, которая многим в этой стране и не снилась.

Сейчас до него доносились нестройные голоса из зала, как-то странно накладываясь друг на друга.

…Эти шумы, а затем другие, воображаемые, всплывшие из глубины памяти с четкостью, которая повергла его в дрожь: давний сходняк у Медведя, когда его короновали, а потом сходняк, сделавший его смотрящим… и всегда его предупреждали блюсти воровскую честь, хранить данную им клятву, потому что в ином случае всегда наступало возмездие, о котором не хотелось думать… Вдруг он услышал недовольный голос покойного Лиса и голос вступившегося за Варяга Медведя: «Варяг живет другой жизнью. Раньше такая жизнь посчиталась бы отходом от воровских традиций, и сходняк просто исключил бы его из законников, но времена меняются»…

Ровно в двенадцать Варяг вошел в зал, понимая, что, возможно, этот день — самый важный в его жизни. В просторном зале за длиннющим столом сидели сорок воров в законе — негласных властителей России, — которым Варягу сейчас предстояло навязать свою волю. Он подошел к. столу, к свободному стулу рядом с Ангелом, отыскал взглядом Федула, Гуро и Графа, кивнул им, взял протянутый ему стакан водки… и вдруг отставил его. Сегодня водка не нужна. Сегодня он обойдется без водки.

— Люди! — громко сказал Варяг.

Он стоял во весь рост, так чтобы все его видели и слышали.

— Люди! Долго ли мы будем мочить друг друга? Наши ссоры только на руку нашим врагам. Через полгода вполне может статься, что бандиты и легавые всех нас перестреляют.

Нарастающий глухой ропот был ему ответом.

— Вспомните, как убили Колуна и Гордого? А все потому, что мы грыземся между собой, как последние суки, как собаки из-за куска вонючего мяса!

— Да кто ты такой? Кто ты такой, чтобы нас судить? — громко вопросил кто-то за столом.

Неожиданный вопрос отвлек Владислава на мгновение, и за это мгновение — четко, как на киноэкране, — вдруг промелькнула вся его жизнь: промелькнула, словно бы он вновь пережил весь ужас и радость прошлых лет, сделавших его тем, кем он есть: коронованным вором в законе, смотрящим по России. Он смотрел в лица ожидавших от него ответа законников, а сам видел пятнадцатилетнего Владика Смурова…

Он отогнал непрошеное видение, нашел взглядом того, кто вопрос задал. Это был Дядя Вася — все такой же, ничуть не изменившийся за последние годы: сухой, статный — спина прямая, рука, сжатая в кулак, твердо лежит на столе.

— Я — Варяг.

— Я знал Варяга. Что-то ты не очень-то на него похож.

— Я Варяг, Дядя Вася. Мы были с тобой вместе в Казани. Ты был тогда смотрящим, а я держателем общака.

— Варяга-то я хорошо помню. Помню и Казань. Но ты-то, Владислав Геннадьевич, какое ко всему этому имеешь отношение?

Варяг усмехнулся.

— Неужели не помнишь, как Земеля прокололся со своей бабой? Отдал ей деньги, которые намечались в общак? Помнишь, как я приговорил его? А помнишь, как нас чуть не загребли менты на малине Хазара?

— Да я не про то, — сердито махнул рукой старый вop. — Я к тому толкую, что раньше знал совсем другого Варяга. Если ты — Варяг, то скажи, где же ты пропадал все эти годы? Куда исчез? И сейчас что делаешь — в Думу баллотируешься? Воровское ли это дело?

— Дума — отдельная история, — спокойно отозвался Владислав. — Я мог бы сказать, что это история не для посторонних ушей, но не скажу. Здесь нет посторонних, Здесь все свои, равные. У меня нет секретов перед вами всеми. Поэтому скажу вам то, о чем люди только перешептываются, да толком не знают. Да, я перестал воровать. На зоне не сидел уж лет восемь. Я доктор наук, директор научно-исследовательского института, занимаюсь международными проблемами. Вот только что победил на выборах в Госдуму. Но это все для нашего дела. И надеюсь на вашу помощь. Думаю, то, что я делаю и буду делать, выгодно всем. Если один из нас сумеет пробиться наверх, он потянет и других…

В одном из урок Варяг вдруг узнал Гену Рябого, одного из вожаков нэпмановских, своего давнего кореша еще по пермской колонии. Потом судьба свела их во владимирской пересылке, когда Варяг уже был законником. А после того, как ему пришла пора идти по этапу, его место занял Рябой.

Рябой вдруг встал из-за стола, подошел к Варягу и остановился напротив: руки в карманах, в зубах сигарета. Стоял покачиваясь на каблуках, смотрел в упор.

— Узнаешь?

— Разве старое забудешь? Что же это за мужик, который старое забывает, Рябой? — улыбнулся Варяг.

— Узнал, — удовлетворенно произнес тот. — И я тебя узнал.

Он повернулся к своим:

— Братаны, Дядя Вася, может, и не узнал Варяга, он с ним корешился не так уж и давно. А я вот его с самого малолетства знаю. Мне легче узнать. Варяг и есть Варяг. Мы с ним в «малолетке» кровниками были. Так что нам сейчас делить? Все мы одной крови. До недавнего времени у нас даже общак был один на всех. У каждого из нас голубая кровь. Мы же законники!

Рябой обвел всех глазами. Его внимательно слушали.

— Я так скажу: Варяг свой. И если он нас просит о помощи, помочь надо. На общее воровское благо старается человек. Я за него, так и знайте.

Урки поддержали Рябого одобрительным гулом.

— Ты, Дядя Вася, хотел узнать, кто у нас главный? Так это Варяг и есть, — вмешался Ангел. — Варяг говорит дело. Он зовет к тому, к чему каждый из нас хочет в одиночку прийти, да силенок недостает. Пора нам снова объединяться, встать плечом к плечу. Кому-то одно не нравится, кому-то другое, но ради общего дела надо идти на компромисс. Не дело нам грызться, подобно паршивым шакалам.

Слова Ангела тоже удостоились общего одобрения. Лишь Дядя Вася все отмалчивался. Наконец и он разомкнул рот.

— Ладно, Варяг, что ты предлагаешь?

Владислав почувствовал прилив уверенности. Он знал, что еще чуть-чуть и вся эта могучая сила будет вновь монолитна. Будет следовать его, Варяга, советам и указаниям. Еще чуть-чуть!.. Он ощущал вдохновение.

— Ветер перемен все уже почуяли, люди. Всем уже просквозило мозги. По-старому жить невозможно, самое время подступиться к новому. Мы уже начали проникать на Запад. Пока что мы вовсю окучиваем Польшу, Чехословакию, Грецию и Кипр. Но это только начало. Нам не хватает нашей общей силы, чтобы вздернуть Европу на дыбки, словно норовистую кобылицу. С нашей общей силой мы ее быстро взнуздаем и объездим. Франция, Англия, Германия — и это нам по плечу. Наши люди уже налаживают контакты с тамошними ворами в Америке. Если какие-то макаронники сумели пригнуть Америку, то почему бы и нам этого не сделать после них.

Речь Варяга захватила всех. Даже Дядю Васю. Хотя он еще для приличия сопротивлялся.

— Картину ты рисуешь красивую. Да только ты забыл, что итальяшки чтут своего крестного папу почище отца родного. Они за него готовы не то что имущество, жизнь не пожалеть. А у нас что? Вы вот, новые, ради шмоток, дворцов и машин с бабами готовы старые законы похерить. Ну да ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. Говори конкретно, какую помощь от нас ждешь?

— Совсем другой разговор, Дядя Вася, — подхватил Варяг. — Я же прошу не так уж и много. Мне нужна только ваша поддержка. Сейчас на выборах много разной швали руки греет. Да все на ворованные деньги. У нас тоже деньги есть, только мы еще не успели вкрутиться в это дело, а мои противники собаку на нем съели. Против меня сейчас пойдут и коммуняки недобитые, и демократы. Начнут лить грязь со всех сторон. Надо будет моих основных конкурентов устранять. Кого припугнуть, кого купить, а с кем и разобраться окончательно… В общем, шантаж, деньги, угрозы, перья, стволы — все сгодится. Но сам я должен остаться в стороне — это главное. Не ради своего благополучия, а ради нашего общего блага. Такая, люди, вот ситуация.

— Ну что ж, Варяг, то, что у тебя соображаловка на плечах имеется, это я давно знал, — заметил Дядя Вася. — Давай поверим тебе на этот раз. Хоть ты и галстук наценил.

— При чем тут галстук, Дядя Вася? — нахмурился Владислав. — Какой бы галстук я ни нацепил, все равно я остаюсь в душе вором. Ведь я же дал клятву на верность нашим идеям. И меня интересует только то, что полезно или вредно ворам. Кстати, раз уж разговор зашел об этом, хочу о бродягах помянуть.

— А чем тебя бродяги допекли?

— Вот именно, допекли. Из-за них тень падает и на нас, воров. Надо объявить им беспощадную войну. Менты цепляются к ним, из-за них проверяют грузы, которые мы отправляем. Если воров равняют с бродягами, кто из молодежи после этого захочет податься в блатные? Бродяги — это отбросы, те, которые все имели и потеряли по собственному ничтожеству. Если тебя можно лишить всего обманом, ты не имеешь права жить. Когда мы искореним бродяг, мы очистим прежде всего самих себя.

— А я хочу еще добавить о печорских зонах, — вмешался еще раз Ангел. — Там кто-то из ссученных творит беспредел. У законников власть перехватывают. Там нужен сильный смотрящий, чтобы навести порядок. Печорские лагеря нам отдавать беспределыцикам никак нельзя.

— А я хочу добавить, что каждый день пребывания в зоне будет оплачен долларами, — добавил Варяг, понимая весомость своего аргумента.

— И сколько? — осторожно поинтересовался Рябой.

— Пятьдесят тысяч баксов в год устраивает? — осторожно предложил Варяг, думая, что сейчас нэпмановские воры вступят в торг.

Но торговаться не понадобилось.

— Ладно, — сказал Рябой, — Видно, я засиделся на свободе. Пора двинуться по этапу, вспомнить былое. Я согласен пойти туда смотрящим. Как, Дядя Вася, благословишь?

Тот. сидел набычившись, потом кивнул еле заметно. И все за столом обрадованно загалдели. Налили по новой, чокнулись, выпили за здравие Рябого.

— Мы добавим тебе процент от тех дел, что будем в твое отсутствие проворачивать на Западе, — расщедрился Варяг и заметил, как восторженно блеснули глаза Рябого. Проняло!

Под утро, помянув не раз и не два усопшего Лиса и прочно договорившись о перемирии, люди Варяга и Дяди Васи разошлись.

Варяг был окрылен успехом. Его победа в этом красногорском кафе была поважнее той победы, что он одержал на выборах. Ему удалось сплотить новых воров и «нэпманов». Теперь они все — единая семья. Теперь они представляют собой силу, способную перекроить не только Россию. И он, Варяг, был теперь признанным лидером всего воровского сообщества.

Подошел Ангел. Он тоже был доволен результатом схода. Но заговорил о другом:

— У Лиса мать осталась одна-одинешенька. Семьдесят семь лет. Надо бы помочь…

— Неужели ты думаешь, я о ней забыл? — недовольно Просил Варяг. — Назначь ей от нашего имени ежемесячную пенсию, чтобы до конца дней она ни в чем не нуждались.

— Будет, Варяг. И вот еще что. Ей бы и сиделку надо, oт горя она чуть рассудка не лишилась.

— Сделай все, что в наших силах. Мы своих не бросаем!

С утра в воскресенье приехал Чижевский в сопровождении усиленной охраны: десять человек, три машины. Чтобы не привлекать любопытных глаз, подвалили в фургоне «Газель» в сопровождении москвича-«каблука» и «Волги»-универсала. Охрана разместилась в легковушках, а салон «Газели» временно переоборудовали в походный госпиталь с койкой. Но Варяг наотрез отказался ехать в лежачем положении.

— Да перестаньте вы, Николай Валерьяныч, — грозно осадил он своего шефа безопасности. — Что я, при смерти, что ли… Пусть вон Сержант там полежит — а то он, бедняга, утомился от всей этой свистопляски. — Он усмехнулся и вмиг посерьезнел. — Ну что, новости есть?

Чижевский хмуро покачал головой:

— Пусто. Везде пусто. Ничего. Кроме того трупа, который Степан нашел, никаких следов. Но мы работаем…

— Работайте! — Варяг вдруг сильно побледнел и пошатнулся, схватив Чижевского за локоть. — А сволочь… Все-таки я еще слабоват, вы правы. Голова вдруг закружилась. Людмила Сергеевна сказала, что я потерял один литр восемьсот граммов крови. Она мне полтора литра влила за эти пять дней… Но, видно, коктейль еще не смешался…

— Ну вот, Владислав Геннадьевич, сами видите, — сердобольно пробурчал Чижевский. — Куда вам сидеть — путь неблизкий. Давайте-ка ложитесь в «Газельку». Час с лишним нам ехать.

Варяга не пришлось упрашивать. Он со вздохом подчинился воле бывшего военного разведчика, да и вышедшая попрощаться Людмила Сергеевна тоже поддержала Чижевского.

Владислав улегся на белую простыню, его прикрыли сверху тонким байковым одеялом, и «Газель», взревев движком, тронулась. За ней, чуть поотстав, двинулись «каблук» и «Волга», битком набитые ребятами со стволами. Сержант был за штурмана, и его «хонда» синела метрах в ста впереди фургона.

Он мог судить о происходящем снаружи лишь по звукам — вот вокруг ровно заурчало множество автомобильных моторов, то и дело со свистом «Газель» обходили торопящиеся куда-то по делам легковушки. Значит, выехали на Ленинградку. Потом набравшая скорость «Газель» резко свернула вправо, и гул автомагистрали чуть стих — видимо, въехали на кольцевую… Еще поворот и еще — опять загудела автотрасса… Волоколамка!

Владислав не заметил, как его сморил сон. Серые крашеные стенки салона «Газели» заколыхались перед глазами, поплыли, растворились, и он вдруг оказался в шумном, людном, ярко освещенном зале…

Москву уже несколько дней изнуряла неожиданная оттепель. Выпавший перед Новым годом снег стаял, с хмурого неба непрестанно моросила противная изморось. Люди одевались в зимнюю одежду — и мучались от духоты и метро и в наземном транспорте. Многотысячные толпы пешеходов месили на улицах и площадях Москвы жидкую слякоть и проклинали отцов города, которые, как всегда, оказались не готовы к капризам российского климата. Духота, слякоть, грязь дурно влияли на москвичей, которые, испытывая на себе все прелести январской оттепели, создавали мощную ауру раздражения, неприязни и готовности к бесконечным ссорам.

Варяг на себе испытал возбуждающее воздействие непривычной погоды: ежедневно происходили мелкие стычки с коллегами по фракции в Госдуме, трудно было решать простейшие вопросы, согласовывать элементарные действия. Даже дома ощущалось нервное напряжение. Олежка вечно капризничал, Светлана раздражалась по малейшему поводу, кричала на сына, Варяг делал ей замечания, она обижалась. Но едва семейная ссора начинала закипать, он спохватывался, извинялся, и примирение их часто было столь же бурным, как и зреющая ссора, — все заканчивалось страстным свиданием в спальне.

В один из таких моментов позвонил Ангел. Варяг и Света все еще лежали в объятиях друг друга и некоторое время молча слушали надоедливые звонки. О делах сейчас не хотелось думать, но телефон неумолимо звонил, и Варяг все-таки сорвал трубку.

— Это я, — знакомым голосом Ангела сказала трубка. — Надо бы встретиться. Ты сейчас свободен?

— А что стряслось, Ангел? Монголия объявила нам войну и стянула кавалерию к границам Бурятии?

— Без шуток, дело есть. Нам надо встретиться немедленно.

Варяг, сев в кровати, оглянулся на Свету. Она скорчила гримаску, означавшую: вот так всегда, я давно знаю, что стоит нам заняться любовью, как звонит этот твой Ангел, который задался целью помешать нам жить в свое удовольствие.

— Хорошо, — сказал Варяг и увидел, как Света отвернула от него лицо, — буду через полчаса в сквере.

Он положил трубку, не уточняя, в каком сквере. Они чаще всего встречались в одном месте, в маленьком парке на Соколе, столь любимом Ангелом за то, что там имелись прекрасные возможности к отступлению на все четыре стороны в том случае, если бы возникла потребность срочно уходить.

Через полчаса, припарковав свой вишневый «мерседес» у тротуара недалеко от ярко-оранжевого «опеля» Ангела, Владислав углубился в скверик. Ангел сидел под черными голыми ветками орешника, симметрично окруженный четырьмя парнями из личной охраны, восседавшими на некотором расстоянии от него, каждый на своей лавочке.

Ангел задумчиво посмотрел на Варяга. Тот был недоволен, сердит. Опустившись на скамейку рядом с Ангелом, едва процедил сквозь зубы: «Ну чего звал? Опять какая-нибудь чепуха?» Ангел не отреагировал на недовольный тон смотрящего. Знал, что на того время от времени накатывают перемены настроения, на которые обращать внимание не стоит. Он продолжал смотреть на Варяга, пока тот вновь не заговорил:

— Ну так что там у тебя. Выкладывай. У меня и без тебя много дел.

— Ты когда был в Генуе, — начал осторожно Ангел, — кого ты там пришил? Помнишь, ты мне рассказывал о каком-то киллере, которого на тебя вроде как наслал старик Валаччини.

— Ну было, — пожал плечами Владислав. — Ночью пытался меня достать, но я оказался проворнее. А чего ты об этом вспомнил?

— Ты хоть его разглядел?

— Да там сразу работяги подвалили, я и деру дал, не до того было. Я даже не уверен, что кончил его. А что?

— А то, что это был Сержант.

— Да быть того не может! — Варяг даже привстал со скамейки, резко развернулся к Ангелу и — снова отвернулся.

А тот следил, как изменяется лицо смотрящего по мере того, как смысл сообщения доходил до его сознания. За годы их совместной деятельности оба хорошо узнали друг друга, так что Ангел с удовлетворением отметил: сейчас недоверчивое недоумение Варяга сменится задумчивостью, затем ей на смену придет решимость, черты лица затвердеют и тут же — вновь смягчатся, после того как Варяг быстро примет решение…

Все так и произошло. Варяг вновь повернулся к Ангелу.

— Рассказывай все, что знаешь.

— Я знаю лишь то, что старик Валаччини умудрился ликвидировать людей Сержанта… Ребята после успешного устранения семерых донов расслабились, и их мочканули… Остался один Сержант. Там между ним и Валаччини что-то произошло… Не знаю точно что, но Юрьев вроде как попал к нему под колпак…

Варяг снова задумался.

— Скажи, Ангел, помнишь, я тебе говорил про брата Юрьева… Он просил нас помочь его отыскать и посодействовать в освобождении. Тот вроде как парился на зоне.

— Точно! Я как раз хотел тебе сказать… Нашли мы этого Романа Юрьева… Хотя он уже не Юрьев, а Степанов. Видать, в честь старшего братана псевдоним взял. Сидит в Мордовии. ИТК 168 дробь 6. Строгий режим. Десятка за разбой. Восемь отсидел…

Варяг записал что-то в свой органайзер.

— Ясно, ну что ж, я этим займусь. Через Артамонова. Этот Роман Юрьев, он же Степанов, может нам теперь очень даже пригодиться…

— Каким образом? — не понял Ангел.

— Мы ведь обещали Сержанту… — Владислав осекся: видно, не хотел пока раскрывать свой замысел. — А с чего это ты решил, что там на набережной был именно Сержант?

— А мой человек, который за тобой неотлучно следовал, видел, как того мужика, что ты подстрелил, увезли на «скорой» в больницу. Ты улетел, а он остался. И не поленился навести справки о ночной стрельбе на набережной.

— И что? — заинтересовался Владислав.

— А то, что он выяснил, в какую больницу тогда увезли раненого. А там уж он спокойно узнал, что это был синьор Юрьев. К синьору Юрьеву, между прочим, на следующий же день приехали люди Валаччини — тоже, видать, о его здоровье беспокоились.

— Ну и с чего он вздумал перебежать к Валаччини? В штаны наклал, когда всех его людей помочили?

— Бабки. Большие бабки, Варяг! — поморщился Ангел.

— Нет, плохо верится, — покачал головой Варяг. — У Сержанта серьезная репутация… Киллеры его масштаба не будут так легко продаваться и кидать своих заказчиком — кто же ему после этого будет доверять? Нет, не верится. Тут не бабки — тут что-то еще.

— Так или иначе, но наш друг Сержант попал в больницу, там его подштопали, и теперь мы точно знаем, что он окончательно перебежал на сторону Валаччини. — Ангел презрительно сплюнул. — Меня лично совершенно не интересует, что там происходит в башке у этого мясника. Все равно он заказан — попал между двух огней…

— Вот что мы сделаем, — внезапно сказал Варяг, и Ангел увидел, что лицо друга вновь разительно изменилось: ни тени сомнения не проглядывало на нем, лишь твердая решимость довести дело до конца. — Мы… — И тут Варяг наклонился к уху Ангела и быстро зашептал, точно боялся, что сидящие как истуканы быки на соседних скамейках могут его услышать.

Через два дня после встречи Ангела и Варяга в сквере на Соколе Сержант прибыл в Москву рейсом из Рима по паспорту итальянского коммерсанта Стефано Джуриджи. Нынешнее задание казалось Сержанту и легким и трудным одновременно. Легким, потому что для него уже не было пути к отступлению и, значит, все сомнения можно было отбросить — выигрыш был предрешен, потому что и ином случае ему светило пожизненное за убийство девушки Марии на яхте — накануне отлета Сержанта в Москву Валаччини предусмотрительно продемонстрировал ему документальные кадры, снятые на яхте. А трудным задание было потому, что Варяг был несомненно осведомлен об этом задании. Ощущение «хвоста» не покидало Сержанта все дни, что он провел на вилле Валаччини после выписки из генуэзской больницы.

Но сложившаяся ситуация отнюдь не пугала его, напротив, лишь придавала некую пикантность его московской миссии: Сержанту предстояло состязание с Варягом в хитрости, изобретательности и изворотливости — что-то сродни шахматному поединку гроссмейстеров, которые уже по первому ходу могут примерно представить развитие дальнейших событий на доске. В таких случаях лишь талант — то есть нечто не поддающееся рациональному истолкованию — предрешал исход матча.

В общем, Сержант был настроен доказать, что его талант плюс личный опыт обещают победу ему — и только ему. Была у него еще одна цель, неразрывно связанная с заданием убить Владислава Щербатова. Он был намерен теперь во что бы то ни стало увидеть брата. Примерно месяц назад, когда в Москве еще не знали о его тайной договоренности с Валаччини, Сержант позвонил Ангелу, чтобы справиться о том, как идут поиски. И добряк Ангел сболтнул, что вроде как напали на след. Даже назвал нынешнюю фамилию Ромки — Степанов. Это почему-то особенно тогда подхлестнуло Сержанта: видно, брат не забыл, все надеется на чудо, раз выбрал себе такую фамилию. Почему-то еще в больнице, когда после ранения Сержант вдруг впервые задумался о смерти, мысли о брате обрели остроту навязчивой идефикс.

Уже в здании аэропорта Сержант сразу почуял присутствие ищеек. Ему даже не было нужды вычленять их из массы лиц встречающих. Он уже точно знал, что соглядатаи рядом, поэтому сразу же скользнул в туалет, откуда минут через десять вышел бородатый испанец — смуглый, прожаренный знойным средиземноморским солнцем, в длинном ярком плаще и темных очках на носу.

Испанец не торопясь вышел из раздвинувшихся перед ним стеклянных дверей, сел в такси и приказал отвезти себя к гостинице «Интурист» в центре города.

Все оказалось даже проще, чем он предполагал. Ему был известен адрес квартиры Владислава Щербатова — об этой информации позаботился старик Валаччини, — и теперь, когда цель его приближалась, на душе у него становилось все светлее и светлее.

Оставив такси у «Интуриста», он юркнул в подземный переход, вышел около Музея Ленина, торопливо прошел мимо Исторического музея, свернул налево и забежал и ГУМ. Там в туалете он вновь преобразился.

В этом мгновенном переодевании он тоже был профессионал. И главное, что он понял, научившись мастерски изменять свою внешность: дилетанты инстинктивно стыдятся утратить частицу собственного «я», боятся, что их разоблачат в момент перевоплощения… Сержант ничего не боялся — у него не было комплексов. Так или иначе, но из ГУМа на улицу вышел сутулый старик в довольно потрепанном пальтеце и потертой шляпе, но еще не утративший былой щеголеватости.

Старик проковылял мимо заполненных доверху мусорных баков и неспешно зашел в двери душного метро. В руке он держал длинный черный чемоданчик, вроде тех, в которых студенты консерватории носят скрипки. Но в черном чемодане старика лежала не скрипка, а разобранная винтовка с оптическим прицелом и с глушителем, сделанная на заказ в Туле еще в 1979 году.

Сержант без приключений добрался до «Щелковской», а там и до пустой квартиры в панельной новостройке, где ему предстояло жить — а вернее, таиться — дни, а может быть, недели.

Через несколько дней после того, как Сержант в обличье интеллигентного бедного старика неоднократно бывал около кирпичного дома на Ломоносовском проспекте, план операции сложился в деталях. Старик не привлекал внимания и тогда, когда обшаривал чердаки соседнего здания. Там же он иногда и ночевал, направляя свой бинокль в сторону освещенных окон девятого этажа в доме напротив.

Там за занавесками он часто видел движущуюся мужскую фигуру. Это был Владислав Геннадьевич Щербатов. Доктор наук и депутат Госдумы. Вор в законе по кличке Варяг… Этот Щербатов — Варяг был обречен. Потому что вел себя совершенно беспечно. По вечерам курил у открытой форточки, так что силуэт его четко обрисовывался за вечно задернутой занавеской. Вначале Сержант подозревал, что эта его непонятная беспечность чем-то объясняется. Например, пуленепробиваемыми стеклами в оконных рамах. Но нет, вглядываясь в окуляры бинокля и фиксируя блики отраженного света, Сержант не замечал характерного блеска. Никакие они не пуленепробиваемые, эти стекла… Значит, просто глупая беспечность.

Откладывать акцию дальше не имело смысла. И когда Сержант поздним морозным вечером забрался на давно облюбованный им чердак, раскрыл свой черный длинный чемоданчик, быстро, уверенными движениями собрал свою верную «тулячку» и прицелился в мужской силуэт за занавеской, он с внезапным облегчением понял, в каком же сильном напряжении находился все эти дни. Пять долгих нервных дней. Но сейчас одним-единственным выстрелом он готовился определить всю свою дальнейшую жизнь. Теперь, после убийства депутата Щербатова, путь в Россию для него будет окончательно закрыт. Но зато завтра же он отправится поездом в далекий Саранск, найдет эту чертову колонию, добьется встречи с начальником и сделает ему предложение, от которого тот не сможет отказаться… Сержант повезет в Саранск в этом вот черном чемоданчике сто тысяч долларов в новеньких хрустящих купюрах. От таких денег тамошний полковник или кто он там по званию не сможет отказаться. Ни за что! Уж он, Сержант, знает ментовскую братию — сам из таких…

Ромка… Это все из-за него! Из-за младшего братана Степан Юрьев впервые в жизни нарушил уговор с заказчиком, впервые кинул своего нанимателя, не выполнив его заказ. Да, он дал слабину — это понятно. Об этом рано или поздно в Европе будут знать все… Возможно, придется ему сматываться за океан, и там, в Америке, начинать все сначала — тут, в Европе, теперь кто же поверит Степану Юрьеву… Но это все потом. А сейчас надо завершить дело, за которое синьор Валаччини посулил ему полмиллиона и уже половину перевел на его счет в Берн.

Он приник к окуляру оптического прицела. Так! Объект дома. Знакомая мужская фигура, рослая, широкоплечая, приблизилась к окну. Рука с сигаретой взметнулась вверх. Ко рту. Затянулся. Выпустил дым.

Палец снайпера мягко лег на спусковой крючок. Грохнул негромкий выстрел. За ним сразу второй. Контрольный.

Фигура за окном вдруг нелепо взмахнула руками, осколки стекла брызнули во все стороны — и все было кончено.

Быстро свинчивая глушитель, Сержант привычно осматривался: у подъезда спокойно стоял незнакомый мужик, подняв воротник, — кажется, опять дождь собирается, в квартире еще не хватились, не услышали звона стекла.

Пора уходить, чтобы больше не вернуться! Пора спасать брата…

Егор Сергеевич сидел за столом и внимательно читал газету «Коммерсант». Перед ним лежали еще несколько утренних газет, только что просмотренных. Везде одно и то же. Сегодняшнюю прессу интересовала одна новость: загадочная гибель молодого ученого и депутата Госдумы Владислава Геннадьевича Щербатова. Мало кто сомневался, что убийство было тщательно спланированным и подготовленным и осуществил его явно профессионал. В газетах мелькало ставшее в последнее время модным выражение «заказное убийство».

Нестеренко, нахмурившись, читал: «Вчера вечером двумя выстрелами в голову через окно был убит ученый-экономист и известный политик… Убийца, несомненно, прекрасно знал расположение комнат в квартире Щербатова, как и то, что хозяин квартиры любил перед сном выкурить сигарету, стоя под открытой форточкой… Оба выстрела были произведены прицельно точно, пули попали в голову, и смерть наступила мгновенно… Убийца прятался на крыше соседнего дома, но никто не видел, как и когда он туда проник… Свидетелей нет. Следствие отрабатывает версию о связи убийства с политической и коммерческой деятельностью Щербатова».

Академик Нестеренко отложил газету и посмотрел на своего гостя, сидящего напротив. Все происходило на даче Егора Сергеевича на Никитиной Горе под Москвой. Двое мужчин сидели в саду, в плетеных креслах и за таким же точно ажурным столом, столешница которого была, однако, из прочной полированной фанеры. На соседнее дерево с громким хлопаньем крыльев села большая птица, стала тихонько — боком, боком — подбираться к гнезду, где пищали, не обращая внимания на осторожность мамы-сороки, голодные подрастающие птенцы.

— То есть ты, Владик, ничего не знал?

— Нет, Егор Сергеевич… Мои люди вели Сержанта от самого трапа. Ангел все мне доказывал: чем больше наших топтунов, тем лучше. И ошибся. Топтунов нагнал много — а проку от них оказалось никакого! Еще в аэропорту двое пацанов следили за Сержантом, но потом потеряли его в туалете… Хорошо, двое других умников почему-то заподозрили, что Сержант перевоплотился в чернявого иностранца. На улицу выскочили, да только заметили, как он в такси сел, — они было за ним, да проворонили на Ленинградке. А уж когда он переоделся в старика с черным чемоданом и в этом маскараде появился около моего дома на Ломоносовском, никто ни сном ни духом… У меня же там перед подъездом постоянно люди дежурят. Но и они ничего не заметили. А то бы, конечно, я принял меры… Сержант нас перехитрил. Вернее, выходит, самого себя…

Нестеренко грустно усмехнулся и налил себе в чашку чай из пузатого стеклянного чайника.

— Да, кто бы мог подумать, что Сержант приедет в Москву убивать Владислава Щербатова, а убьет… собственного брата? И как же это получилось, как его брат оказался у тебя в квартире?

Варяг задумчиво потрогал переплетенные лозы на столе, и в какой-то момент старому академику показалось, что он сейчас отломит кусок — так он нервно вцепился в сухие ветки. Нет, просто погладил пальцами.

— Понимаете, ведь одним из условий нашего соглашения — он сам мне это условие поставил — было то, что я помогу ему найти брата. Я это условие выполнил — брата нашел, спасибо вашему Кириллу Владимировичу — без генерала Артамонова я бы ни за что не отыскал этого чудилу… в мордовской зоне досиживал! Словом, еще не зная о последних планах Юрьева, я этого Романа Степанова встретил неделю назад на Казанском вокзале, мне его с рук на руки передали два капитана… И я повез его прямехонько на Ломоносовский. Мол, сиди тут как мышь. Жди. Будет тебе сюрприз… Ну вот он какой сюрприз вышел… — Владислав тяжело вздохнул. — Теперь, я думаю, Сержант жизнь положит, чтобы только меня найти и зубами порвать. Я его знаю.

Он усмехнулся и запрокинул голову вверх. На соседнем дереве шумно копошились почти взрослые птенцы, и отличие от родителей, пронзительно вопившие со всех исток и не желавшие соблюдать конспирацию.

— И где сейчас этот Сержант?

— Насколько я знаю от Ангела, Сержант сейчас у себя дома, под Парижем… — задумчиво протянул Владислав.

Академик Нестеренко покачал головой:

— Одного не пойму: зачем ты его оставил в живых? Ведь ты же мог его еще в Москве, в аэропорту, взять.

— Пусть помучается, сволочь. Знаете, Егор Сергеевич, у нас, воров, самое большое презрение вызывают предатели. И наказание предателям бывает на зоне и на воле самое суровое. Смерть для Сержанта — слишком легкое наказание. Я решил наказать его побольнее. Я вчера выслал ему фотографии убитого брата — крупным планом, чтобы была видна простреленная голова. Юрьев должен знать, кого застрелил.

Пролетела паутинка с черной точкой маленького паучка внизу, приклеилась рядом к ветке дерева. Нестеренко снял невесомую блестящую нить и, поднеся ее близко к глазам, стал рассматривать.

— Если бы он был чеченом, или ингушем, или дагестанцем, он бы стал твоим кровником.

— А он и так, считайте, мой кровник, хоть родом не из Махачкалы, а из Рязани, — усмехнулся Варяг.

— Это неразумно, Владик, оставлять таких опасных врагов в живых.

— Но иногда так лучше, — упрямо мотнул головой Владислав. — Да что мне его бояться? Он во Франции. А я… скоро все равно окажусь в Западном полушарии. Ведь я опять должен исчезнуть, Егор Сергеевич? Опять должен родиться заново, так, что ли? Вот только не понимаю, почему это понадобилось так внезапно? Я еще не успел вжиться в новую роль политика, депутата. И вы мне говорили: надо карабкаться вверх, а там, глядишь, и министром стану… Честно говоря, не хочу я никуда уезжать.

— Это необходимо, мой мальчик! — твердо и даже несколько сердито бросил Егор Сергеевич. — Просто я решил воспользоваться удачным стечением обстоятельств. Твоя мнимая смерть как нельзя более кстати. Дума фактически уже подконтрольна нам — через Кисилева. В Италии после уничтожения «крестных отцов» все как-то само собой потихоньку развивается. А до Валаччини, как это ни странно, легче будет добраться не через Рим, а через Чикаго. Да и от Сержанта надо бы держаться подальше. Словом, пора тебе открывать Америку, Владислав. В ближайший год-два тебе здесь делать нечего. И кроме того, что значит «не хочу»? — Голос академика Нестеренко окреп и посуровел. — Ты, Варяг, дал клятву на верность. Помни о ней!

— Клятву? — переспросил Владислав изумленно. — Вы и об этом знаете?

— Обо всем, — кивнул Нестеренко. — Наши главные сражения впереди. Ты будешь в этих сражениях нашим фельдмаршалом, а для этого тебе нужно снова исчезнуть. Публичная фигура — всегда удобная мишень. Высший пилотаж — быть невидимым и всем управлять. Уж поверь мне, я-то знаю…

— Не сомневаюсь, Егор Сергеевич. — Владислав провел ладонью по волосам. — Но что же я буду там делать?

— Знаешь такую пословицу: «Дело Америки — это бизнес», — хитро прищурился Егор Сергеевич. — Будешь заниматься бизнесом. Большим бизнесом. Сейчас в Америке для русских специалистов открываются большие возможности. Надо воспользоваться шансом. Сколько, ты говорил, из Мытищ тогда вывезли? Больше четырехсот миллионов долларов? Ну и что — лежат они уже полгода мертвым грузом на твоих офшорных счетах, плесневеют. Пора их разморозить, оживить и в большое дело пустить. Будешь потихонечку обживаться, присматриваться к новому полю деятельности. А эти четыреста миллионов помогут тебе открыть крупную фирму. Сам знаешь: экспорт-импорт — самый доходный бизнес на Западе. Не мне тебя учить азам экономики капитализма… С твоими способностями это будет нетрудно. Я иной раз жалею, что ты не посвятил себя науке. Ты стал бы отличным экономистом, поверь мне…

У стойки регистрации бурлила, волновалась толпа отлегающих. Сплошной гул голосов, время от времени разбиваемый резким голосом дикторши, объявлявшей номера совершивших посадку лайнеров.

Светлана опасливо осматривалась кругом, словно до этого не видела столько людей. Она крепко держала сынишку за руку, все время помня о нем, все время тревожась, чтобы Олежка не затерялся в суматохе, но на самом деле все внимание ее было обращено на мужа. Она смотрела на него и думала: есть вещи, которые видишь и глазам своим не веришь. То же, что произошло с ней — именно с ней, не с кем-нибудь, а с ней! — казалось чудом. Жизнь завертела ее, увлекла в свой водоворот… В сказку ли?.. В омут?.. Время покажет.

Подошел Ангел.

— А жаль, Владик, что нельзя тебя проводить как подобает. Представляешь, какая бы здесь началась кутерьма, если бы съехались со всей страны законники проводить своего смотрящего! Хотя пардон, — шутовски осклабился Ангел. — Какой же ты смотрящий? Какой же уважающий себя законник придет помахать ручкой… — как там тебя по новой ксиве? — Мартынову Станиславу Владимировичу, доктору экономических наук, с супругой и сыном… Не пришли бы, ясное дело.

Ангел шутковал, но глядел серьезно. Пожимая руку, внезапно глухо посетовал:

— Кто знает, свидимся ли?

— Ну а как же, друг-брат, дело-то делаем общее, — возразил Варяг.

Народ потянулся к будкам паспортного контроля. Люди шли и шли, торопясь покинуть родину и оказаться побыстрей на чужой территории, где все по-другому, а главное — надежды больше.

Вместе с толпой пассажиров Варяг с женой и сыном прошли паспортный контроль. И тут только Светлану охватила тревога. Хоть и с любимым человеком, но все равно страшно было лететь на чужбину. Вспомнилось, как не очень давно вот так же улетала в сопровождении незнакомых хмуролицых мужчин, которые говорили, что везут к мужу. Она, сама не замечая, сжала руку Варяга.

— Ты думаешь, мы останемся в Лондоне? — уловив ее настроение, спросил Владислав.

— А разве нет?.. — В глазах Светланы заметался испуг. — Да все равно куда, лишь бы вместе, лишь бы не разлучаться с тобой.

— У меня тут в кармане еще два паспорта припрятаны: на тебя и меня. Мы уже, по сути, граждане Канады со всеми вытекающими правами.

— И кто же мы по этим канадским паспортам?

— Семья Игнатовых. Владислав и Светлана Игнатовы. В Лондоне нас уже ждут забронированные билеты в Монреаль.

А пассажиры все подходили и подходили. Сбивались в одну кучу, сплоченную общим желанием оказаться в столице туманного Альбиона. Мимо них сновали служащие аэропорта… Мужчина провез пустую грузовую тележку… Протопали летчики со стайкой гомонящих стюардесс…

Варяг даже не оглядывался, оставляя за спиной Россию, прошлую жизнь. Что было, то было, а третьего не дано. Часто бывало ему тяжело, страшно, часто чудом оставался в живых, копошился на самом низу, как муравей, выбираясь из мусорных завалов. Но ведь выбрался! И каких вершин достиг! Невозможных!

Вдруг вздрогнул. Совсем близко, как тогда на похоронах Лиса: «Бьем-бьем-бьем! бьем лбом, бьем лбом! — били били лбом-лбом! — бьем… бьем!..» — ударили церковные колокола, навевая мысли о разлуке, о вечности, и судьбе… Варяг огляделся; недалеко от него шла супружеский пара, по виду иностранцы. Высокий сухопарый мужчина нес в руке радиоприемник, откуда истово взывал тоскующий голос:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, по молитвам Пречистые Твоея Матери и всех святых, помилуй нас… Боже, будь милостив ко всем грешникам… Спаси, Боже, всех мучеников и странников… Спаси всех заблудших… Спаси всех убиенных и очисти нас от всякого греха, Благий… Господи помилуй!..