Ангелина Фандорина была ученицей шестого класса школы с историко-филологическим уклоном, но мечтала стать не историком и не филологом, а, наоборот, актрисой. Для этого она занималась в театральном кружке-студии.
Глава 1
Ангелина Фандорина была ученицей шестого класса школы с историко-филологическим уклоном, но мечтала стать не историком и не филологом, а, наоборот, актрисой. Для этого она занималась в театральном кружке-студии. Начинала с роли Капустки в пьесе «Веселый урожай», затем была в «Золушке» Третьим Придворным, а со временем ей стали давать настоящие большие роли, потому что у Гели обнаружились явные способности и, может быть, даже талант.
В мае, перед самыми каникулами, она с большим успехом сыграла Гермиону в инсценировке «Гарри Поттера» и в награду получила право выбрать себе роль в следующем спектакле: студия взялась за трагедию Вильяма Шекспира «Гамлет».
По правде сказать, выбирать было особенно не из чего. «Гамлет» — пьеса, написанная для мальчишек. Женских ролей всего две, и обе второго плана: Офелия, которая довольно быстро сходит с ума и тонет, да королева Гертруда — та вообще возрастная.
Динка Лебедева, главная Гелина соперница по труппе и по жизни, страшно распереживалась — была уверена, что Геля выберет Офелию, потому что в Офелию влюблен принц Гамлет, а его будет играть Виталик Сухарев. (Если коротко про Виталика: других таких мальчиков на свете нет.) Но Геля подумала-подумала и сказала, что будет Гертрудой.
Офелия с Гамлетом только разговаривает, а Гертруда, хоть она пожилая, принцу приходится матерью и вообще женщина так себе, в сцене, где убивают Полония, восклицает: «Ах, Гамлет, сердце рвется пополам!», а потом обнимает и целует Виталика. То есть Гамлета.
И теперь Геля на каждой репетиции, три раза в неделю, на совершенно законном основании при всех обнимала Виталика Сухарева, целовала в щеку, и в эту секунду сердце у нее, в самом деле, практически рвалось пополам.
Так продолжалось весь июнь и больше, чем пол-июля, а потом случилась трагедия — настоящая, куда там Шекспиру.
В этот день была генеральная репетиция. Родителей на нее не пустили, зато приехали гости Московского кинофестиваля, иностранные актеры и актрисы. Их заведующий студией Лев Львович пригласил, потому что он с самим Никитой Михалковым знаком.
Все, конечно, волновались, и Геля тоже. От этого она немножко увлеклась и, кажется, обнимала Гамлета чуть дольше, чем нужно. Подумаешь!
А Виталик, когда за кулисы ушли, вытер щеку демонстративно так и громко сказал: «Ты чего, Фандорина? Обслюнявила всего». Все это слышали. И Динка.
В эту секунду сердце у Гели окончательно разорвалось, и, как говорится в русских народных сказках, свет ей стал не мил.
Отошла она в сторонку, в глазах темно, а когда сунулся Олежка Ткач (он Горация играл) и шепнул: «Ладно тебе, не обращай внимания», Геля его отпихнула.
Вдруг кто-то сзади трогает ее за плечо и говорит:
— Зря ты так, Ангелина. По-моему, этот мальчик лучше того. К тому же существует версия, что Гораций был из рода фон Дорнов, а значит, он нам родственник.
Это была одна из зарубежных артисток, Геля ее в первом ряду видела. Как попала за кулисы, непонятно. Очень красивая брюнетка с короткой стрижкой и огромными зелеными глазами. Одета — с ума сойти, алые ногти чуть не по пять сантиметров, на груди кулон в виде золотой змейки, проглотившей свой хвост. В общем, эффектная женщина.
В другое время Геля смутилась бы. Ну, как минимум, удивилась бы: иностранка, а хорошо по-русски говорит, да еще фон Дорнов поминает. И потом, в каком смысле «он нам родственник»? Но сейчас Геля была такая несчастная, что ни смущаться, ни удивляться не могла, а только всхлипнула и сказала, что думала:
— Я жить не хочу.
— Довольно глупое замечание, — пожала плечами странная артистка (все-таки говорила она не совсем чисто, с акцентом). — Не нравится — можно попробовать сызнова. Жизнь — она ведь бесконечная. Как вот эта змейка, — и дотронулась кроваво-красным ногтем до своего кулона. — Мы на свете не один раз живем, а много-много раз. И все эти жизни похожи, как две капли воды. И происходит в них одно и то же. И человек тоже ведет себя одинаково, потому что он так устроен. Но если кто-нибудь вдруг возьмет и поступит не как в прежних жизнях, а по-другому, то вся остальная жизнь тоже поменяется.
Услышав про бесконечную жизнь, Геля на минуточку перестала быть бесконечно несчастной и насторожилась. Гелина мама, Алтын Фархатовна, женщина здравомыслящая и предусмотрительная, сто раз предупреждала, что надо держаться подальше от уличных проповедников, которые заманивают простодушных во всякие опасные секты, для начала предлагая спасение, вечную жизнь, бхагаватгиту и толстенькие американские евангелия в мягких переплетах. Папа, правда, говорил, что человеку свойственно искать смысл жизни, а религия — самый короткий путь если не к истине, то к душевному равновесию, но маму разве переспоришь? Рявкнет: «Мракобесие и бредни!» — и весь разговор.
На уличного проповедника странная иностранка никак не была похожа, но Геля читала в Интернете про голливудских актеров (!), которые становились жертвами этих самых мракобесов и мошенников… Как же они назывались? Спелеологи? Серпентологи? Ах, неважно! Геля сразу решила прояснить ситуацию и, отступив на шаг, вежливо, но твердо сказала:
— Вы из религиозной секты? Извините, но я в это не верю.
— Что? Кто?! Я?! — Четко очерченные брови зеленоглазой дамы удивленно поползли вверх. — Ангелина, где ты этого набралась?
— В Интернете, — призналась Геля, — и мама говорила. Извините… Я просто подумала… Раз вы про бесконечную жизнь… И раз вы артистка из Голливуда…
— Я не актриса. Я медик. Профессор медицины, — с непонятной гордостью заявила зеленоглазая (можно подумать, что врачом, хоть и профессором, быть лучше, чем артисткой).
Все равно было неловко, и от смущения Геля затараторила:
— И не из Голливуда? А я еще удивилась, что вы по-русски так хорошо говорите и знаете, как меня зовут! Вы — чья-то мама, да? Хотя я вас ни разу не видела… А! Вы, наверное, не мама, а родственница или просто знакомая… Но вы сказали «фон Дорны» и про Горацио, что он наш родственник? Так что же…
— Хватит! Стоп! — Загадочная дама нервно вскинула ладонь. — Не зря твоя мама называет тебя трещоткой!
— А… откуда вы знаете? — совсем растерялась девочка.
— Я все про тебя знаю, Ангелина. Даже то, что ты летаешь во сне.
— Ну, это не фокус, — разочарованно протянула Геля, — все люди летают во сне. Особенно дети. Говорят — летаешь, значит растешь.
Незнакомка мастерски выдержала паузу и значительным тоном произнесла:
— Хорошо. Я перескажу тебе твой любимый сон. — Дама прищурилась. — Тебе часто снится сказочный замок, большой и мрачный, но совсем не страшный, а очень красивый. Цвета грозового неба, серо-голубой. — Тут дама улыбнулась и одобрительно покивала, будто видела перед собой Гелин замок прямо сейчас, — его окружает дикий луг, и трава там высокая-высокая…
«…цвета ваших глаз», — подумала Геля, но сказать, конечно, не решилась.
— Среди трав там и здесь видны синие колокольчики, особенно яркие под летним солнцем — а день в твоем сне всегда летний и солнечный. Ты идешь к замку, травы и цветы разбегаются волнами от ветра, как безбрежное прекрасное море. Замок не отбрасывает тени, но внутри — полумрак и прохлада. И полно привидений — тоже совсем не страшных. Они грустные…
— Серо-голубые и очень красивые, — потрясенно прошептала Геля.
— Привидения рассказывают удивительные истории, сопровождая тебя в блужданиях по замку, — подхватила дама. — Но ведь ты не просто так там бродишь, правда? Ты ищешь нечто важное!
Геля, должно быть, выглядела совершенной дурой — рот приоткрыт, уши пылают — но, в конце концов, сны это личное и секретное дело каждого человека, а подглядывать нехорошо, и у этих профессоров медицины ни стыда, ни совести. Бессовестный профессор тем временем продолжал (или продолжала?):
— Ты заглядываешь в огромные залы и самые темные закутки, исследуешь лестницы, галереи и, кажется, знаешь их наизусть, ведь этот сон снится тебе часто, с самого раннего детства, но каждый раз у тебя замирает сердце, когда ты видишь дверь в конце коридора — тяжелую дверь темного дуба. Ты осторожно открываешь ее и попадаешь в гулкий, сумрачный зал. Он почти пуст, лишь в самом центре стоит большая ванна, старинная, на бронзовых птичьих лапах. Ванна, полная… — дама театрально закатила глаза и выдохнула: — морковного сока!
— Я никогда и никому не рассказывала этот сон, он такой глупый, — смущенно сказала Геля. — Но, понимаете, я действительно очень люблю морковный сок.
— И очень хорошо. Девочка, способная найти именно то, что любит, даже во сне, даже в замке с привидениями — вот что мне нужно!
— Но кто вы? — Геля была восхищена, но и сбита с толку.
— Меня зовут Люсинда Грэй. Мы с тобой дальние родственники. Двенадцатиюродные. Я приехала сюда с группой голливудских актеров, это верно, однако, как я уже говорила, я не актриса. У меня несколько дипломов и диссертаций, но по основной своей профессии я медик. Сопровождаю главную гостью фестиваля Анджелину Круз…
— Американскую суперзвезду!
— Да, — кивнула Люсинда, — лечу ее от бессонницы. Впрочем, это лишь предлог. Истинная причина моего визита совсем другое. — По взгляду, который она бросила на Гелю, у той возникло странное, совершенно нелепое предположение, будто она, Геля, и есть эта «другая причина».
«Да нет, быть не может», — подумала Геля и спросила:
— А в чем же, в чем истинная причина?
— Слишком торопишься, — усмехнулась необычная собеседница. — Разве тебе уже не интересно про сны?
— Очень интересно! — заверила ее девочка. — Но я подумала, что…
— Если будешь все время спрашивать, не дожидаясь ответа, то так ничего и не узнаешь, — строго подняла палец Люсинда. — Я лучший специалист по аномалиям сна, и у меня своя клиника с исследовательским центром в Голливуде. Бессонница — вечная спутница актеров и ученых — вообще, людей, которые нещадно расходуют энергию своих чувств или разума. Клиника так и называется «Фея Снов», и клиенты зовут меня просто Фея.
— А откуда вы так хорошо знаете русский? — не удержалась от вопроса Геля.
— Для того, кто умет правильно ориентироваться в мире снов, выучить иностранный язык не проблема.
— Мама говорит, что обучение во сне это чушь.
— Да неужели? Гипнопедия, или обучение во сне, — одна из главных тем в моих исследованиях. Треть своей жизни человек проводит в царстве Морфея…
— Морфей — бог сновидений в греческой мифологии, — вставила Геля.
— Спасибо, мне уже сообщили, — змеиным голосом произнесла Люсинда, и Геля испуганно прикрыла рот ладошкой. — Но даже в спящем состоянии мозг продолжает активно трудиться, обрабатывая полученные знания! Остается разобраться, как использовать этот дар природы с максимальным эффектом. Первый в мире научный эксперимент по выяснению возможностей восприятия информации во время естественного сна поставил некий американец Самсон Спайк еще в начале двадцатого века. Его исследования продолжил Гальтон Лоренс Норд, нобелевский лауреат, директор Фонда Ротвеллера…
Ротвейлер — это собака. Они что, ставили эксперименты на собаках?
— Джей-Пи Ротвеллер — знаменитый филантроп конца девятнадцатого — начала двадцатого века, — пояснила Люсинда. — Институт Ротвеллера занимается аномалиями сна более ста лет.
— За сто лет можно изучить что угодно!
— Люди изучают океан сотни лет, — мягко сказала Люсинда, — его ветры, течения, обитателей вод. За это время мореплаватели и ученые сделали тысячи поразительных открытий, но множество тайн пока так и остались нераскрытыми. Океан не спешит ими делиться. Треть человеческой жизни, посвященная сну, все еще мало изучена, и, может быть, понадобится еще сто лет или намного больше, чтобы изучить это загадочное явление. Но человеческое общество пока слишком несовершенно, и не всеми открытиями стоит делиться — они могут быть использованы во вред.
— И вы тоже совершали такие открытия? — робко спросила Геля.
Люсинда улыбнулась и кивнула.
— А какие? Расскажите, пожалуйста, хотя бы про одно, пусть про самое маленькое!
— Ну, например, у меня есть аппарат, который я условно назвала Slumbercraft. По-русски это будет что-то вроде… — Люсинда задумалась.
— Сонолет? — предположила Геля.
— Да, пожалуй. — Фея вновь благосклонно улыбнулась. — С его помощью я могу настраиваться на волну сновидений конкретного человека и заглядывать в них. А иначе откуда бы я узнала, что тебе снилось, как ты думаешь?
Геля думала, что Люсинда никакой не медик, а настоящая Фея Снов. То есть волшебная. Но признаваться в этом, разумеется, не стала. В одиннадцать лет стыдно верить в волшебников — это для малышни. Хотя, если честно, Геле все казалось волшебным: и появление Люсинды, и ее красота, и этот разговор о снах, даже то, что им никто не мешал, — обычно после репы (то есть репетиции) за кулисами было очень шумно: дети сновали туда-сюда, ругались, переодевались, обменивались впечатлениями, а сейчас все куда-то исчезли, Геля с ее удивительной собеседницей были совсем одни.
— Ангелина, ты меня слушаешь? Ангелина!
— Да-да, — поспешила ответить Геля. — А разве врачи изобретают машины? Мне казалось, что это делают… ну, инженеры, или я не знаю…
— Медицина — главная из моих профессий. Но не единственная. У меня научная степень по физике, химии, психологии и биологии…
— Это сколько лет надо было учиться? — с сомнением произнесла девочка. — Вы же еще не очень старая. Вам, наверное, лет тридцать или тридцать пять. Как маме…
— Я гораздо старше, чем выгляжу. Это особое искусство — выглядеть моложе своего возраста. Но тебе, я знаю, оно пока не интересно. В твои годы хочется выглядеть старше.
«Снова волшебство», — подумала Геля. Вслух же у нее вырвалось только «вау!», и она покраснела — папа всегда ее ругал за это «вау!». А Люсинда ничего не сказала — наверное, американским детям можно так говорить.
— Я родилась и выросла на далеком южном острове, где все друг друга знают, все родственники, и вообще — это лучшее место на свете. Но для того, чтоб понять: твоя родина — лучшее место на свете, нужно сначала этот самый «весь свет» посмотреть. Поэтому молодые жители острова, достигнув определенного возраста, отправляются странствовать. Чужим попасть на остров почти невозможно, он труднодоступен, тем не менее островитяне следят за всем, что происходит в мире, и имеют собственные способы наносить во внешнюю среду визиты.
«И опять как в сказке», — вздохнула про себя Геля. А вслух решила сказать что-нибудь умное, высоконаучное:
— Может, это не остров, а космическая станция? Может, вы — инопланетяне, которые наблюдают за Землей и иногда к нам спускаются?
Но Люсинда все равно рассмеялась:
— Ты смотришь слишком много глупых голливудских фильмов. Мы не инопланетяне, просто такой уж это остров. Он когда-то был необитаем, но одна молодая женщина, моя семь раз «пра» бабушка, сделала его обитаемым. Когда ты подрастешь, я расскажу тебе эту историю. Она необыкновенная. О, я очень многое тебе расскажу. Не сразу — постепенно.
— А что происходит с теми, кто оставляет остров? Они могут вернуться?
— Конечно. Многие возвращаются, приводя с собой жениха или невесту, и больше никогда не покидают пределов острова, потому что теперь уж твердо знают: это лучшее место на свете. Есть и такие как я — лепестки, навсегда унесенные ветром. Я очень хотела бы вернуться, да не могу. Пока не исполню того, что должна исполнить. А для этого, возможно, потребуется вся моя жизнь. И даже всей жизни может не хватить, но тогда… — Люсинда не договорила и как-то странно посмотрела на Гелю.
— А что же это за дело такое? Или нельзя сказать? Это тайна?
— Конечно, тайна. Но, может быть, когда-нибудь я ее и открою. Именно тебе, — медленно проговорила Люсинда, не отводя от девочки взгляда. — Но не сейчас. Еще рано. Сначала я должна убедиться, что ты умеешь хранить секреты.
— А как вы в этом убедитесь?
— Начнем с маленького секрета. Ты никому-никому не расскажешь обо мне и нашем разговоре. Обещаешь?
— Честное слово! — кивнула Геля. — А когда я увижу вас снова?
— Фандорина! Фандорина, тебя все ищут, ты чего тут залипла? — Из-за кулис высунулся несносный Ткач. Геля обернулась (всего на минуточку!), чтобы яростно прошипеть: «Отссстань ты!», но Люсинде хватило и минуты. Она исчезла. Словно растворилась в воздухе. Впрочем, как и положено феям.
Глава 2
Ласковый свет осеннего солнца лился сквозь стекла. В классе, как всегда, стоял негромкий, но и несмолкаемый гул, время от времени Швабра (на самом деле Вера Павловна, географичка) визгливо требовала тишины, гул на минуту становился глуше, но тут же набирал прежнюю силу — дети переговаривались, попискивали мобильники, раздавалось короткое пиликанье электронных игр, хихиканье девчонок и дурацкий басовитый смех Снегирева, троечника и хулигана.
Геля сидела, уставившись в окно, и думала, что только в мае и сентябре бывают эти особенные дни, солнечные и ветреные, когда всем, даже таким вполне рассудительным людям, как она, совершенно невыносимо торчать в глупой школе и слушать вредную и скучную Швабру.
Хотелось встать, ни на кого не глядя, собрать портфель и убраться отсюда куда-нибудь на волю. Молча побродить по Александровскому саду, поглазеть на туристов, посидеть на ступеньках дома Пашкова, зажмурившись, подставив лицо солнцу и ветру. Может быть, подумать о чем-нибудь стоящем, а может, ни о чем не думать.
За последние два месяца ничего важного не произошло. Нет, не так. Произошла куча всяких вещей, которые до встречи с Люсиндой Грэй Геля, несомненно, сочла бы очень важными, но теперь они словно бы и не имели особенного значения.
В августе Эраська, Гелин брат, отправился в какой-то специальный физико-математический лагерь, папа с мамой удрали в отпуск, а Геля осталась с бабушкой. В другое время она бы, пожалуй, обиделась на родителей (а Эраська — ну его вообще), но этим летом ей все было только на руку.
Гелина бабушка, миниатюрная дама с голубыми волосами, уложенными в изящную прическу, была похожа на мумию Мальвины и интересовалась только своим дачным садом, состоянием своего маникюра и пищеварением своего пуделя Джема. Что касается воспитания детей, бабушка (как она сама говорила) покончила с этим, выдав замуж свою дочь (Гелину маму). От внучки требовалось только хорошо есть, не дразнить собаку и много гулять — куда как просто.
Утром Геля послушно давилась быстрорастворимой фруктовой овсянкой из пакетика и уходила «гулять» — то есть сворачивала за угол дома, к троллейбусной остановке, и уезжала за несколько кварталов в интернет-кафе. День за днем она упорно искала след Люсинды Грэй единственным доступным способом — во всемирной паутине.
Геля неплохо знала английский, потому что ее папа был билингва (так называют людей, свободно владеющих двумя языками, а Гелин папа вырос в Англии), так что она написала всем более-менее подходящим Люсиндам, которых нашла — Люсинде Грэй, доктору философии из Коста-Рики, и Люсинде Грэй, доктору медицины из Дублина, и Люсинде Хуго Грэй, зоопсихологу из Милуоки, штат Висконсин (по ходу дела выяснив, что название штата произошло от красивого слова мискасинсин — «место красного камня» на языке индейцев-оджибве). Некоторые Люсинды даже ответили — нет, мол, извините, милая Энджелин, никакие дела не заносили их в Москву этим летом.
Тогда она решила поискать Фею Снов по запросу «Фея Снов».
Нашлись: игры для девочек онлайн, песня музыкального коллектива «Эпидемия», фото тети в красивом лифчике, сто тысяч картинок с крылатыми остроухими феями, детские духи и постельное белье.
Все, что угодно, только не клиника с исследовательским центром в Голливуде.
Лето кончилось, а поиски не принесли никаких результатов (если, конечно, не считать результатом тот факт, что за месяц сидения за компьютером и бабушкиной кормежки Геля поправилась на три килограмма, чем привела бабушку в восторг, а вернувшуюся маму в ужас).
Люсинда не появлялась и не давала о себе знать.
Возможно, в конце концов Геля решила бы, что разговор с загадочной иностранкой ей приснился, если бы не та фотография. Общая фотография с прогона «Гамлета», на которой глупо улыбались студийцы и профессионально — приглашенные знаменитости.
Все, кроме Гели и Люсинды.
Вот почему никто тогда не помешал их разговору — пока они с Люсиндой торчали за кулисами, дети и гости фотографировались. Увеличенный снимок висел в актовом зале, где репетировала театральная студия, и Геля часто смотрела на него — просто чтобы не терять надежду окончательно.
Из учебника Динки Лебедевой, сидевшей за первой партой, вдруг брызнул солнечный зайчик — нестерпимо яркий, он заметался по стенам, а потом прыгнул прямо Геле в глаза.
Геля зажмурилась, а когда разжмурилась, то попыталась сосредоточиться на уроке. Но Швабра так занудно гундела о видах географических карт, что Гелю снова унесла волна мрачных мыслей — поводов для них было предостаточно и без каких-то там самозваных фей.
Например, Динка.
Динку Лебедеву можно было назвать ослепительно красивой не только потому, что она имела привычку прятать зеркальце в книжки и урок напролет любоваться своим отражением. Лебедева выглядела именно так, как хотела бы выглядеть сама Геля, — ровные, будто по линеечке вычерченные брови, большие синие глаза в пушистых ресницах, чуть вздернутый нос и блестящие, черные, длинные (до самой попы), гладкие волосы — как у моделей в рекламе шампуня по телеку.
Геля вздохнула — мечтать не вредно. Ей до Лебедевой как до звезды. Динка высокая, а Геля, наоборот, маленькая и тощая. Глаза темные, почти черные; волосы светлые, слишком тонкие и легкие, выбиваются из любых косичек — от этого Геля всегда немного встрепанная, будто забыла причесаться. Еще и завиваются на концах в какие-то гадкие кудряшки. Нет, Геля ничего не имела против нормальных кудряшек — таких, как у Инки Позднышевой, которой мама этим летом разрешила сделать в крутом салоне химическую завивку «кудри ангела». Вот это кудри! Целая копна тугих, маленьких завитков. Инка с ними стала похожа на маленького львенка. А у Гели…
Конечно, с такой внешностью нечего и рассчитывать, что лучший мальчик в мире обратит на тебя внимание.
Геля украдкой покосилась в сторону Виталика Сухарева и мысленно завизжала «каваииии! каваииии!». Виталик был отаку — двинутым анимешником и, как две капли воды, походил на Тамаки Суо: беспорядочные льняные пряди падают на невозможного, фиалкового цвета глаза, лицо треугольное, совершенно кошачье, воротник белой лицейской рубахи красиво приподнят. Принц Орана, коротко говоря. Все девчонки в классе, даже Динка, были влюблены в Сухарева по уши. астроение у Гели совсем испортилось. Динка — человек неприятный, кто бы спорил, но все равно она особенная. Разбирается в моде, во всяких брендах-трендах и читает взрослый журнал «Офисьель». А Виталик? Ах Виталик!
А вот Геля — самая обыкновенная, как, например, Олежка Ткач. Конечно, папа говорит, что обыкновенных людей на свете нет, все люди особенные, стоит только присмотреться. Но кому, скажите, пожалуйста, придет в голову присматриваться к Ткачу, если на свете есть Сухарев?
У Гели даже в носу защипало от беспросветности ее несчастной жизни, и, кто знает, может, она и расплакалась бы прямо на уроке, но тут раздался гром среди ясного неба, то есть Швабрин вопль:
— Фандорина! Фандорина, к доске!
Геля подпрыгнула — от неожиданности и по въевшейся школьной привычке, — в панике озираясь по сторонам, как человек, которого внезапно разбудили.
К счастью, она додумалась взглянуть на Инку Позднышеву. Та совершенно беззвучно, однако отчетливо артикулируя, произносила: «Ме-ри-ди-а-ны и па-рал-ле-ли».
И Геля спокойно пошла отвечать — меридианы и параллели не представляли для нее опасности. Швабра поставила ей пятерку, еще и похвалила — сказала, что Фандорина молодец, потому что никогда не болтает на уроках, как некоторые, и, сдвинув на кончик носа очки в уродливой, тяжелой оправе, угрожающе посмотрела на класс.
Геля и правда вовсе не была болтушкой и трещоткой, как считала ее мама. Просто если человеку не с кем — совершенно не с кем — поговорить, то все вопросы, и ответы, и рассказы, да просто всякие мысли скапливаются как дождевая вода и временами могут совершенно неожиданно выплеснуться на любого, кто согласен слушать.
А Геле не с кем было поговорить. Совсем не с кем. Дело в том, что у Ангелины Фандориной не было друзей.
Глава 3
Нет, в классе к ней все хорошо относились (кроме Динки, конечно, но Динка злилась из-за театральной студии), и никто ее никогда не обижал, даже Снегирев, который ненавидел всех девчонок и вечно им пакостил. И многие, наверное, охотно бы с ней дружили. Но дело в том, что до позапрошлого года Геля и не нуждалась ни в каких друзьях.
Потому что у нее был брат.
Ангелина и Эраст Фандорины — двойняшки. Их так и называли в классе — «А двойняшки сегодня болеют!», «Спроси у двойняшек!», «Двойняшки, вы в театр идете?».
Они родились в один день (Эраська был старше на пятнадцать минут) и никогда не расставались. И в детский сад они ходили вместе, и в школу, и в бассейн, и уроки делали вместе, и гуляли. Ну, ссорились иногда, но не всерьез. Всерьез никто из них ссориться не умел, наверное, потому, что оба унаследовали мягкий папин характер.
А в конце четвертого класса маме вдруг вожжа попала под хвост… Нет, это мама бы так сказала, уж она в выражениях не стеснялась, а если по-человечески, то маме пришла в голову нелепая мысль немедленно воспитать из Эраськи мужчину. И с этой целью Эраську перевели в другой лицей — «с естественно-математическим уклоном». Потому что будущее — за точными науками, а математика — настоящая мужская профессия. Зная маму — спасибо, хоть не в суворовское училище, но дело в том, что для Эраськи математический уклон вовсе не был естественным — учился-то он хорошо, как и Геля, а все же математику никто бы не назвал его сильной стороной.
Но против мамы нет приема.
Никто и опомниться не успел, как Эраська, синий от зубрежки, уже сдавал экзамены в новом лицее. А Геля осталась в прежнем. Потому что она девочка, и ей не нужна настоящая мужская профессия и точные науки.
Весь ужас произошедшего дошел до Гели только первого сентября, после того, как она избавилась от этих идиотских гладиолусов и сидела за их с Эраськой партой — четвертой в среднем ряду — одна.
Геля все косилась на пустой стул рядом, пока еще не очень понимая, что ее тревожит. Ну, как бывает, когда у человека выпадет молочный зуб — вроде бы ничего страшного, но снова и снова дотрагиваешься кончиком языка до пустой лунки. А вот когда прозвенел звонок и на перемене все стали взахлеб рассказывать о летних каникулах, тут-то Гелю и накрыло.
Она не могла толком ничего рассказать, потому что никто не подхватывал историю в нужных местах и не поддразнивал Гелю, так, чтобы получалось интересно и смешно, и никто не держал ее за руку, и это было как в кошмарном сне — ну, если бы человек привык петь дуэтом и вдруг оказался на сцене один. Геля с ужасом оглядывала лица одноклассников, такие знакомые и… такие чужие. Да, она осталась одна среди совсем чужих людей.
И если уж ей так скверно, то как же там брат? В по-настоящему чужом лицее! По-настоящему совсем один!
Пока кончились уроки, пока приехал папа, совесть изгрызла ее почти до дыр. Геле хотелось поскорей добраться до брата, утешить его, заверить, что никто не в силах их разлучить. Они восстанут против родительской тирании! Перед глазами мелькали картины трогательного воссоединения с Эраськой и маминого раскаяния, когда та все поймет. Геля чуть не расплакалась от умиления, честное слово.
Однако реальность превзошла, как говорится. То есть в смысле слез превзошла, а вот повод для этих слез был несколько неожиданным.
Брат сидел на кухонном подоконнике, болтал ногами и не выглядел ни капельки несчастным. Довольно трудно выглядеть несчастным, если пасть у тебя набита мамиными котлетками, и при этом ты бессовестно хвастаешься пятеркой по физике и другими подвигами, совершенными в прекрасной новой школе, а мама одобрительно мурлычет, вместо того чтобы строго сказать — «сядь нормально» и «не разговаривай с набитым ртом».
Сестре Эраська едва кивнул, не отвлекаясь ни от рассказа, ни от котлет. После обеда сразу отвалил делать уроки, а когда Геля подошла поговорить, только досадливо отмахнулся — не видишь, мол, я занят, отстань.
И Геля отстала. Что ж, раз брату она совсем не нужна…
Да что там брату. Никому она не нужна.
Геля и раньше иногда ворчала, что лучше бы ей родиться мальчишкой, потому что кому интересны девочки? С Эраськой вон вечно все носились. Мама воспитывала папу, чтобы тот воспитывал Эраську, требовал закалять волю, и так целыми днями: Эрастик — то, Эрастик — это, Эрастик тройку получил — ах, ужас, Эрастик пятерку получил — ах, молодец!
А с Гелей что? Ну, папа мимоходом погладит по голове и назовет своей красавицей, а мама… Нет, вот мама всегда все замечала, но теперь из-за новой работы у нее едва хватало времени приготовить обед, а обед — это мамин пунктик, потому что она была карьеристкой и при этом страшно переживала, как бы карьера не помешала ей быть хорошей матерью. Мама жила в режиме адской молнии, чтобы все успеть. И, конечно, все успевала, такая уж она целеустремленная, но Геле иногда казалось, что если мама остановится хоть на минуту, то сразу уснет на сто ближайших лет — как принцесса из сказки.
В общем, с мамой не поговоришь, с папой вообще бесполезно, да и что бы она им сказала? Что брат ее разлюбил? Чепуха какая-то.
Тогда Геля с головой ушла в творчество. Пропадала в театральном кружке, просто чтобы пореже бывать дома, — если все они так заняты и им нет до нее никакого дела, то и пусть. Она, раз уж такая одинокая, посвятит свою жизнь театру и станет знаменитой актрисой (ведь у нее способности, а может, даже талант). Только все равно было тоскливо и как-то серо от этих мыслей.
А тут вдруг появилась Люсинда, таинственная женщина, которую интересовала — подумать только — именно Геля, но и Люсинда исчезла бесследно, а безрадостная Гелина жизнь осталась прежней.
Грустные раздумья прервал самый жизнеутверждающий звук в мире — звонок с урока.
Класс дружно завопил, школьники вскакивали, с грохотом отодвигая стулья, и в этом гаме тонули последние визгливые наставления Швабры.
Глава 4
Но кое-что в жизни Гели все-таки изменилось. Вернее сказать, не в жизни, а в снах.
Геле и прежде снились всякие интересные сны и некоторые (как сон про замок) часто повторялись. Но после встречи с Люсиндой сны стали совсем особенные — приятно было думать, что это подарок от Феи Снов, оставленный ей на память.
Первый сон был не сон даже, а так, не в счет, потому что короткий и бессмысленный. Зато очень отчетливый — снилась красивая лакированная коробочка, из которой звучит переливчатая мелодия. На крышке коробочки крутится фарфоровая фигурка пастушки, медленно, в такт, словно танцует. Сон снился почти каждую ночь и ужасно надоел.
Однажды днем Геля стала напевать прилипчивую мелодию при маме, которая заскочила домой приготовить пресловутый обед, и мама изумленно спросила:
— Откуда ты знаешь эту песенку?
— Да это не песенка, а так просто, — смутилась Геля.
— Да песенка же! — настаивала Алтын Фархатовна, и вдруг звонко пропела, дирижируя ножом: — Ах, мой милый Августин, Августин, Августин, ах, мой милый Августин, все пройдет, все, — сдула челку со лба, сделала глубокий вдох и снова заголосила: — Денег нет, счастья нет, дело — дрянь, вот ответ — ах, мой милый Августин, все пройдет, все!
Геля потеряла дар речи и только таращилась на маму.
— Все, — еще раз сказала мама и, поскольку дочь продолжала молча пялиться на нее, повторила: — Все, дальше не помню. Это старинная детская песенка.
— Фигасе, песни были у старинных детей, — покачала Геля головой, — а у нас все «облака, белокрылые лошадки…»
— Не говори «фигасе», папу это огорчает. — Мама взялась резать сельдерей для салата, тут же бросила и снова повернулась к Геле: — Странно… Знаешь, у моей бабушки была очень старая музыкальная шкатулка, исполнявшая эту мелодию. С пастушкой на крышке, — мама мечтательно вздохнула. — Но шкатулка давно пропала. Я-то думала, эту песню сейчас никто и не знает. Так где ты ее слышала?
— Не помню. — Геля пожала плечами, ухватила у мамы из-под рук стебель сельдерея и выскользнула из кухни.
— Обедать будем через полчаса! — крикнула мама вслед.
— Угу! — крикнула в ответ Геля и с облегчением захлопнула дверь своей комнаты.
Фигасе, то есть вот это да! Шкатулка с пастушкой и песня — точно, как в ее сне! Что же все это значит?
Конечно, глупо было рассказывать маме про сон — сразу начались бы расспросы, какие она еще сны видит, мама усмотрит в этом какую-то болезнь, да еще к врачу потащит. И не рассказывать же ей про Фею Снов — Геля дала слово молчать.
А кроме сна про шкатулку, Геле снились и другие, поинтереснее.
Сон первый — сладостный.
Невероятно красивый сад, весь наполненный сиянием и тихим, будто хрустальным звоном.