1.0. (1.05.2016)
Проснувшись, Павел долго не мог сообразить, почему солнце светит ему прямо в глаза. В квартире с окнами на запад оно являлось обычно только вечером.
— Идиотизм какой-то, — подумал он, — и так глаза не открыть, а тут еще эта дура светит.
Почему собственно, дура, когда солнце всегда в среднем роде, Павел разбираться не стал, скинул с себя одеяло, резко сел на край дивана и тряхнул головой.
Постепенно в сознании проявлялись картинки прошлого дня: товарищ какой-то случайный, дешевый ресторанчик на набережной, водка, закуски, пьяные поцелуи и клятвы в дружбе до гроба на протяжении всей ночи.
— А-а! — восторженно хлопнув себя по лбу, сообразил Павел. — Спать-то я утром лег, ишак безмозглый! А сейчас вечер, вот и солнце палит. Скотина я с ранними признаками склероза!
Он засунул ноги в тапочки и, набросив халат, запрыгал по комнате, размахивая руками.
— Я маленькая тучка, я вовсе не медведь… — напевал он песенку из популярного мультфильма, пытаясь повыше подпрыгнуть и нанести невидимому противнику один из ударов каратэ.
При этом маленькая тучка зацепилась соскочившим тапком за поручень дивана и с малоцензурным, да что там, просто матерным воплем рухнула на палас во весь рост.
Потирая ушибленное бедро и проклиная тот день, когда он дал себе слово по утрам делать гимнастику, Павел отправился в ванную, где под ледяным душем пришел наконец к полной ясности и вполне бодрому самочувствию.
Оставалось только побриться и позавтракать, то есть поужинать, впрочем, неважно, главное — чтобы в желудке не урчало.
Павел поставил кофе и включил телевизор. Когда кто-то треплется рядом, пусть не с тобой даже, все не так одиноко.
По телевизору шла воскресная развлекательная программа с участием знаменитого ведущего, придумавшего в свое время гениальную новинку. Суть этой новинки была следующей: суперкомпьютер, одному ему известным пасьянсом, так раскладывал всех живущих на земле людей, предварительно заложенных в его электронную память, что раз в году один человек становился центром всего пасьянса и, соответственно, объявлялся Самым Счастливым Человеком Года.
Эта телепередача велась на всех языках мира, имела аудиторию в несколько миллиардов человек и пользовалась невероятной популярностью.
Павел включил телевизор как раз в тот самый момент, когда на экране шла расшифровка уже выявленного обладателя сногсшибательного титула.
«А ведь какому-нибудь козлу сейчас крупно повезет», — подумал Павел, с ненавистью глядя на мерцающие буквы.
Он так и не успел дать себе отчет в том, почему, собственно, он глядел в этот раз на экран с ненавистью. Раньше подобного он за собой не замечал, а не успел по той простой причине, что на экране появилось знакомое до боли слово:
— Россия.
Это было неожиданно. До сих пор на родине Павла не было еще ни одного Самого Счастливого Человека.
«Мало того что козлу повезет, — продолжал размышлять он, — так этот козел вдобавок наш, отечественный».
— Москва, — засветилось на экране.
Павел крякнул:
— Ну уж это совсем. Козел отечественный, да еще и односельчанин.
На экране вспухло сияющее лицо ведущего и, прошевелив губами какую-то ерунду, вероятно, о невероятной торжественности момента, растаяло в золотом дыме, из которого, медленно нарастая, становясь все крупнее и крупнее, выползали два слова, пока наконец не заполнили весь экран:
— Павел Бабиков!
— Мать твою… — прошептал Павел. — Да это ж я…
Он тупо смотрел на собственные инициалы, беззвучно улыбался вновь появившемуся на экране ведущему, а на плите, шипя и скворча, словно сердясь на своего непутевого хозяина, пенился давным-давно убежавший кофе.
— Вот это да! — Павел, как был, в халате, расхаживал по квартире, размахивая руками, изредка останавливаясь у зеркала, чтобы улыбнуться точно такому же типу в халате, с таким же улыбающимся лицом. — Вот это да! Я, Павел Бабиков, — Самый Счастливый Человек Года. Вот это да!
Неизвестно сколько еще продолжалось бы это хождение, сопровождаемое весьма однообразными, надо сказать, восклицаниями, если бы не затрезвонил дверной звонок.
— Кто там? — спросил Павел, пытаясь разглядеть незваного гостя сквозь тусклый глазок, заляпанный розовой краской еще в прошлом году, во время косметического ремонта дома.
— Здесь проживает Павел Бабиков? — вопросил за дверью приятный баритон, в котором одновременно слышались бесконечная самоуверенность и беспредельное уважение к незримому абоненту.
— Да, здесь. А кто его спрашивает?
— Телевидение, дорогой Павел, телевидение! — внушительно продолжил голос. — Народы мира желают лицезреть Самого Счастливого Человека Года.
Павел открыл дверь и в коридоре возник популярный московский тележурналист, вслед за которым вошли еще несколько человек с камерами, осветительными приборами и сияющими физиономиями.
— Господа, я не брит, — опомнился Павел. — Да и переодеться надо.
— Ничего не надо, — оборвал телевизионщик. — Вся прелесть именно в том и заключается, что вы нас не ждали. Это здорово! Вы еще не отошли от шока, вас переполняют незнакомые доселе чувства, и народы мира будут счастливы вместе с вами, увидев, что вы, обычный рядовой труженик нашей страны, стали Самым Счастливым Человеком Года. Это гениально!
Он достал платок и, удовлетворенный произнесенной абракадаброй, шумно высморкался.
Павел хотел было скинуть с дивана неубранную после сна постель, но махнул рукой, плюхнулся в кресло и стал наблюдать, как расставляют осветительные лампы, настраивают камеры и проверяют микрофон.
Все вошедшие, как по команде, закурили и комната наполнилась ажурным сизым дымом.
— Итак, дорогие телезрители, — профессионально загундосил тележурналист, — перед вами Павел Бабиков, Самый Счастливый Человек Года. Вы видите, какой беспорядок вокруг, но мне думается, что в душе Павла еще большая неразбериха. Впрочем, сейчас он сам нам расскажет обо всем этом.
Черный микрофон застыл перед носом Бабикова, объектив камеры, не мигая, уставился ему в рот, и Павлу показалось, что из этой круглой синеватой сферы глядят на него миллиарды людей; людей, радующихся его удаче, завидующих, ненавидящих…
— Спасибо всем, — неожиданно для самого себя выпалил он. — Я постараюсь оправдать оказанное мне доверие и буду целый год Самым Счастливым Человеком.
Сказав это, Павел вспотел от напряжения и, вытирая лоб рукавом халата, обругал себя последним идиотом, но тут же и оправдал — уж больно ситуация необычная, хорошо, что хоть такая чушь в голову пришла.
— Скажите нам, Павел, — пришел на помощь журналист — вы уже ощущаете это новое необыкновенное чувство, столь нежданно привалившее к вам?
— Нет пока, — честно ответил Бабиков. — В данный момент я ощущаю только чувство голода.
— Ну и хорошо, — радостно бухнул телевизионщик. — Тогда мы вас покидаем. Отдыхайте. Готовьтесь. Приятного аппетита.
Вся компания поднялась, потушила сигареты в цветочной вазе и хлопнула дверью.
Павел облегченно выдохнул.
Сформировавшаяся было в мечте Бабикова яичница из трех яиц рухнула вместе со сковородкой, а заодно и самой мечтой при новом звонке в только что успокоившуюся дверь. Звонок был непродолжительным, но каким-то настойчивым, вкрадчивым и, как показалось Павлу, вопросительным.
«Кто бы это мог быть?» — подумал он, открывая дверь.
Следующее мгновение обрушило на бедного Бабикова тонну воспоминаний, несбывшихся надежд, безуспешных ожиданий у молчащего телефона и горьких, почти трагических разочарований.
На пороге стояла Лера. Да-да, Лера! И зря Бабиков, зажмурив глаза, пытался отогнать это реальное явление. В черной кожаной мини-юбке и розовой кофточке с белым зайцем на левой груди, с пышными золотистыми волосами, слегка прихваченными заколками-невидимками, смущенно улыбаясь, спрятав руки за спину, как влюбленная школьница перед учителем физики, на пороге стояла та самая Лера, в которую Павел влюбился еще в восьмом классе и целых семь лет пытался добиться ее расположения.
Тогда Лера была непреклонна. Она не обращала на юного Бабикова никакого внимания: не отвечала на его страстные послания в поэтической форме, не благодарила за пышные букеты цветов к каждому празднику. Да что букеты?! Она даже не здоровалась с ним при встрече. Словом, не замечала и все тут. Не существовало для нее никаких Бабиковых в природе, тем более что последняя изобиловала разнообразными Кириллами, Владиками, Антонами и бог еще знает кем, кого только не облагодетельствовала нежными ласками ее щедрая девичья натура.
Сколько раз Павел представлял себе, как раздастся звонок, он отворит дверь и перед ним…
И вот перед ним…
Павел молча смотрел в голубые глаза Леры и не двигался с места. Что ему надо делать в данный момент, он понятия не имел.
— Здравствуй, — застенчиво произнесла девушка и сделала шаг вперед.
— Здравствуй, — выдавил из себя Павел и отступил в глубь коридора.
— Я, собственно, на минуту, — оправдываясь, зачастила Лера, — была у подруги, она живет этажом выше, смотрела «ящик» и решила, вот, поздравить да и поглядеть на тебя, живого, ведь целых три года, считай, не виделись.
Павел молчал.
— Ну ладно, я пошла, — девушка протянула Бабикову руку, делая вид, что она куда-то спешит.
— Пока, — Павел автоматически пожал теплую Лерину ладонь и вдруг, вздрогнув, опомнившись, почти закричал: — то есть как — пошла?! Никаких пошла!
Не выпуская руку девушки из окаменевшей пятерни, он поволок Леру в комнату, и надо отметить, никто ему сопротивления не оказывал.
Усадив Леру в кресло, Павел с быстротой чемпиона мира по настольному теннису сварил кофе, порезал сыр и все это в самом пристойном виде, на подносе, поставил перед девушкой.
— Ты изменился, — ласково прошептала Лера.
— Еще бы, — ответил Павел, с трудом прожевывая огромный кусок сыра.
— Ты такой стройный, симпатичный, — продолжала девушка.
— А ты вообще богиня! — выпалил Бабиков, не замечая, что свою чашку кофе он залпом выпил, а в руках держит ту, которая предназначалась богине.
— Я давно хотела зайти к тебе, проведать… — не моргнув глазом, соврала Лера.
— Да?!!
— Конечно. Все времени не было.
— А что так?
— С мужем разводилась. Возня, знаешь, такая противная.
— Со вторым?
— Нет, с третьим. Второй, вообще, подонок был.
— Ой! — опомнился Павел. — Да я же твой кофе выпил!
— Ну и хорошо. Я совсем не хочу кофе.
— Ладно! — Бабиков решительно встал. — Сейчас мы пойдем в ресторан и позавтракаем, то есть поужинаем. Ты не против?
— Вообще-то я собиралась… — Лера попыталась придумать, куда она, собственно, собиралась, но, так ничего и не придумав, махнула рукой. — Впрочем, не важно. Пошли.
Павел вытащил из шкафа свой лучший костюм, извинился, отправился в ванную, переоделся и через минуту стоял перед Лерой этаким франтом, лет на десять отставшим от моды, но невероятно довольный собой.
— Деньги есть, — уверенно произнес он.
— А не хватит, я добавлю, — неуверенно продолжила Лера.
В это мгновение запах французской парфюмерии наполнил комнату, и мягкий мужской баритон с легким акцентом произнес:
— Не волнуйтесь, друзья. Отныне все денежные проблемы Павла Бабикова берет на себя международный валютный банк. Для начала примите наш скромный дар.
В руках у гладко выбритого и шикарно одетого брюнета с элегантной стрижкой желтел чек вышеупомянутого банка с черной единицей и шестью нулями, отпечатанными в графе «сумма».
— Это наш аванс Самому Счастливому Человеку Года, — продолжил брюнет. — А что касается моего внезапного вторжения, я прошу извинить вашего слугу, но у вас абсолютно незаперта дверь.
Мужчина улыбнулся и протянул чек Павлу. Невесть откуда взявшиеся фотокорреспонденты телеграфных агентств запечатлели этот знаменательный момент, и Бабиков, то с одной, то с другой стороны разглядывая хрустящую бумаженцию, остроумно заметил:
— Теперь можно и на такси поехать.
Тут же из-за фотографов выступил еще один элегантный мужчина, заверил присутствующих, что Самому Счастливому Человеку Года такси больше не понадобится и вручил ключи от шестидверного, бронированного «Мерседеса» с пуленепробиваемыми стеклами, который фирма специально подготовила для такого замечательного клиента и притом абсолютно бескорыстно.
Фотографы наперебой щелкали камерами. Все очевидцы широко улыбались и радостно хлопали в ладоши.
Около дома уже успела собраться многотысячная толпа, которая ревом и овациями встретила выходящего из подъезда Павла.
Бабиков сделал толпе приветственный жест рукой и, отворив дверь лимузина, усадил Леру на среднее сиденье.
— Ура!!! — прокатилось в воздухе.
— А-а-а! — визжали задавленные девицы.
— Па-ша! Па-ша! — скандировали луженые глотки.
Милиция теснила толпу, не позволяя последней раздавить новоиспеченного героя.
Павел сел за руль, осмотрелся, уверенно врубил зажигание и… машина тронулась.
Толпа ухнула.
У ресторана «Слава» кортеж автомобилей во главе с шестидверным «Мерседесом» встречал генеральный директор московских ресторанов, неизвестно как пронюхавший, что именно сюда приедет Павел Бабиков.
— Я бесконечно рад приветствовать вас в одном из наших лучших заведений… — забарабанил директор, распахивая двери.
Официанты, выстроившись в ряд, склонили головы.
Оркестр грянул туш.
Обратно машину вел представитель фирмы, а Павел, сытый и пьяный, целовался с Лерой на заднем сиденье. Изредка отрываясь, он вытаскивал руку из-под Лериной юбки и, делая рукой этой вращательные движения, радостно орал:
— Налево, шеф! Налево! А теперь, направо!
Ночная Москва светилась рекламой. По ярко освещенным проспектам скользили автомобили. По тротуарам, не торопясь, прогуливались парочки и одинокие граждане, мечтающие обзавестись достойной половиной.
Лимузин свернул в переулок, въехал в открытые узорные чугунные ворота и остановился перед двухэтажным особнячком в стиле ретро.
— Шеф, — пробормотал Павел, — ты куда это нас завез? Это что тут? Посольство? Я не хочу в посольство. Я хочу…
Павел покосился на Леру и весело заржал.
Лера смущенно захихикала.
Дверь лимузина открыли снаружи, и симпатичная женщина в бордовом бархатном платье, с алмазным колье, представившись владелицей крупнейшей фирмы, торгующей недвижимостью, объявила, что этот уютный домик с шестью комнатами — подарок Самому Счастливому Человеку Года.
— А как же моя квартирка? — почему-то тоскливо вопросил Павел.
— Ваша квартира стала музеем, — ответил за женщину энергичный мужчина, оказавшийся председателем горисполкома. — Не беспокойтесь. Все в вашей бывшей квартире останется неприкосновенным, и вы в любое время можете зайти туда и удостовериться, что там ничего не изменилось.
Павел, поддерживая Леру под локоть, поднялся по мраморным ступеням особнячка, прошел мимо белоснежных колонн и ступил через порог своего нового дома.
Инкрустированный ценными породами дерева паркет сиял в лучах огромных люстр из натурального горного хрусталя, толстые ковры ручной выделки поражали своими изысканными сюжетами и мягко сочетающимися оттенками, мебель…
Но больше всего восхитили Павла венецианский кафель в одной из ванных комнат и фиолетовая итальянская сантехника. Полчаса, восхищенно сидя на унитазе, он вертел головой, прищелкивал языком и трогал пальцем сверкающую гладь плитки, а затем еще минут двадцать открывал, закрывал и снова открывал невозможно блестящий никелированный вентиль смесителя, одновременно пускающий горячую и холодную воду. Такое Павел видел первый раз в жизни…
Засыпая на широченной двуспальной кровати, под розовым куполом, поглаживая золотистые волосы утомленной от бурной езды Леры, Павел повторял одну фразу:
— Я Самый Счастливый Человек Года…
Утром, около девяти, в спальне молодолюбов раздался телефонный звонок.
Павел, потягиваясь, выпростал руку из-под одеяла, нащупал трубку и, прервав мелодичную трель, сонно спросил:
— Кто?
— Привет, счастливец, — ехидно произнес грубый мужской голос.
— Здравствуйте, — не желая открывать глаза, ответил Бабиков. — А с кем, извините, имею честь?..
— Заткнись, козел, — оборвал голос.
— Не понимаю…
— Сейчас поймешь.
В этот момент за окнами спальни, где-то совсем рядом с домом прогремел оглушительный взрыв. Оконное стекло треснуло и сотни осколков, барабаня о подоконник, посыпались на палас.
— Теперь понял, с кем имеешь честь?..
Голос в трубке глухо рассмеялся.
— Не совсем, — пробормотал ошарашенный Павел.
— Когда поймешь совсем, будет уже поздно.
— В каком смысле?
— В том смысле, тупая морда, что прикончить Самого Счастливого Человека Года для нас не менее важная реклама, чем для любой фирмы сделать тебе какой-нибудь дорогостоящий подарок…
В трубке запульсировали короткие гудки.
— Что это? Кто это? — испуганно спросила проснувшаяся Лера.
— Мафия, — хрипло догадался Бабиков и, положив трубку, потянулся за сигаретой.
— Какая еще мафия? Ты что, рехнулся? — недоверчиво прошептала Лера.
— Обыкновенная. Бандиты.
— А что им надо?
— Убить меня хотят.
— Зачем?
— Для рекламы.
Лера вылезла из-под одеяла, хотела было встать, но снова легла.
— Мне страшно, Паша,
— Тебя не тронут. Ты их не интересуешь.
— А если…
В дверь постучали.
Павел переглянулся с Лерой и через мгновение, вскочив с постели, набросив халат и схватив в качестве оружия настольную лампу, стоял у двери.
— Кто? — натянуто спросил он.
— Извините, Павел, — нежный женский голос внушал доверие, — я принесла вам кофе и записку от активистов общества «Защитники Родины».
Павел осторожно приоткрыл дверь и, увидев миловидную молодую женщину, успокоился.
— Входите.
— Клава, — представилась женщина, входя в спальню. — Меня наняла одна фирма, для вас лично, в качестве горничной.
Она поставила поднос с двумя кофейными чашечками и белым конвертом на столик, поправила цветы в вазе, и сказав, что стекла она уберет позже, вышла, аккуратно затворив за собой дверь.
— Что еще за активисты? — проворчал Бабиков, разворачивая конверт.
Активистами оказались молодые люди в модных костюмах спортивного типа, под которыми легко угадывалась недюжинная мускулатура. Они, расположились в холле как у себя дома, курили, весело переговаривались, изредка поглядывая то на дверь, то на окна.
— Вы не будете против, если мы займемся вашей охраной? — спросил у Павла один из парней.
— Нет, собственно, но… — замялся Бабиков, — но с какой стати вы должны защищать меня?
— Ну ты даешь! — расхохотался парень. — Самый Счастливый Человек Года, наш соотечественник, земляк. Да кто же тебя должен охранять, как не мы?
Он хлопнул Павла по плечу, подмигнул Лере и бросив шутливо: «Не боись, робята», — отошел к своим.
Помимо активистов в холле находились еще человек пятнадцать.
Они по очереди подходили к Павлу и приглашали его на банкеты, вечера и прочие официальные, но приятные мероприятия.
На одном из банкетов Бабикову вручили приглашение в кругосветное путешествие, организованное рядом туристических фирм, продолжительностью в шесть месяцев.
Павел не отказался.
Через полгода Бабиковы вернулись из кругосветного путешествия. Свадьбу они сыграли в Мексике.
Павел загорел, окреп физически и приобрел не наблюдаемую в нем прежде солидность.
Немудрено. Хорошее питание, занятия гимнастикой в замечательно оборудованных спортивных залах, солнечные ванны и купания на лучших пляжах мира, а также постоянное участие в телепередачах сделали свое дело.
Но устал Павел невероятно. Еще бы! Одних впечатлений хватило бы лет на десять.
Цветущие орхидеи в таинственных дебрях Амазонки, трясущиеся горбы верблюдов, пересекающих азиатские пустыни, радуга, рожденная каскадом солнечных капель сверкающей Ниагары, небоскребы, коррида, пагоды и прочее, прочее, прочее, что невозможно запомнить, но еще невозможнее забыть.
Вероятно, усталость была бы не столь ощутима, если бы не постоянные встречи, банкеты, интервью и непременное солирование в развлекательных шоу и телепрограммах.
Все хотели увидеть Самого Счастливого Человека Года, побеседовать с ним, дотронуться до его руки, как будто прикосновение к Бабикову могло принести им счастье.
Павел здоровался с улыбающимися президентами, мял мужественные ладони лидеров всяческих партий и движений, целовал душистые пальчики кокетливых кинозвезд и жен миллиардеров.
Его рисовали художники, ему посвящались стихи и песни, со страниц газет и журналов не сходила его сияющая физиономия:
— Павел Бабиков открывает новый филиал концерна…
— Павел Бабиков благословляет на поиск нефти…
— Павел Бабиков…
А может быть, он действительно приносил счастье? Ведь когда люди очень сильно верят во что-либо, оно нередко именно так и происходит: и новый филиал концерна становится прибыльным, и нефть находится, и…
А Павел устал. Нет! Нельзя сказать, что он разочаровался в прелестях шикарной жизни, что ему осточертела всемирная слава, нет, все это ему по-прежнему нравилось, просто хотелось немного отдохнуть, побыть в одиночестве, почитать какой-нибудь детектив, выпить стакан плохонького портвейна где-нибудь в третьесортной забегаловке, так, для разнообразия.
Была и еще одна причина усталости, но о ней Бабикову думать не хотелось.
Устал он, и порядком устал, от Леры. Любовь многолетняя и страсть небывалая как-то очень быстро потускнели и стерлись, возвышенный ореол растворился и все отчетливее проступали в образе этой женщины невероятная ограниченность, неумеренная жадность и какая-то бестолковость, если не сказать проще — глупость. Говорить с ней было ну совершенно не о чем. Да она и не лезла в разговоры. Улыбалась, меняла наряды и украшения, которые в бесчисленном количестве дарили Бабиковым все кому не лень, торчала полдня перед зеркалом, мазалась, красилась, пудрилась, завивалась…
Все это было ужасно скучно, но самое неприятное заключалось в том, что с ней надо было периодически ложиться в постель, а желания она уже никакого не вызывала.
Признаться себе в этом Павел почему-то не мог и скрепя сердце залезал на опротивевшее ему тело, после чего по часу торчал в ванной, отмывая ненавистный запах потной и нелюбимой женщины.
Лера ничего не замечала…
А побыть в одиночестве он не мог. Повсюду за ним таскались активисты, готовые в любой момент защитить, набить морду не в меру ретивому почитателю, закрыть Бабикова грудью своей от любой опасности. С одной стороны, это было хорошо, а с другой…
Одним словом по возвращении из круиза хотелось Павлу тишины, покоя и чего-то еще, в чем он боялся себе признаться.
Солнечный свет мягко ложился на розовое одеяло, вспыхивал в хрустальных подвесках бронзовых канделябров и чертил на высоком потолке нежные, сказочные узоры.
«Как дома хорошо, — подумал Павел. — Тихо, уютно».
Он осторожно освободился от одеяла, набросил халат, влез в тапочки и, с неприязнью поглядев на спящую Леру, вышел из спальни.
В коридоре мирно гудел пылесос. Горничная Клава чистила ковровую дорожку.
Солнечный свет, ровным потоком скользящий из бокового окна, делал ее голубой халатик прозрачным, высвечивая стройные, слегка полненькие ножки и плавные линии бедер.
Край ковра зацепился за трубку пылесоса и завернулся набок. Горничная наклонилась, чтобы его поправить, халатик полез наверх, оголяя скрываемое от колена и выше, и Павел повинуясь невесть откуда появившемуся желанию, подошел к ней, машинально протянул руку и, едва касаясь, провел ладонью по упругой ноге девушки.
Клава резко выпрямилась и обернулась. Огромные удивленные глаза, нежный румянец на щеках и выбившаяся из-под белой косынки каштановая прядка делали ее восхитительной.
— Это вы? — справившись с испугом, прошептала она.
— Я испугал вас? — вопросом на вопрос ответил разволновавшийся Бабиков.
— Немного.
Горничная поправила косынку и отошла к окну.
— Вы так прекрасны, — искренне произнес Павел. — Так хочется поцеловать вас.
— Самому Счастливому Человеку Года можно все, — кокетливо улыбнулась Клава.
Павел приблизился к ней, обнял и, коснувшись губами горячих чуть влажных девичьих губ, напрочь обалдел, разнервничался и совершенно забыл о том, что в трех метрах от окна, за дверью спит Лера.
Он целовал горничную страстно, долго… Давно он так сладко не целовался…
Под халатиком Клавы не было лифчика и тугая грудь с одеревеневшими от ответного желания сосками вздымалась под рукой Бабикова, не оставляя никакой надежды целомудренному духу морали.
Девушка, прижавшись к Павлу, тяжело дышала, хаотически перебирала пальцами у него за спиной и тихонько постанывала от удовольствия, когда рука Павла, задрав халатик, медленно поднималась по ноге и проникала за кружевную оборочку шелковых трусиков.
— Не здесь, не здесь… — шепнула она, отталкивая Бабикова. — Вдруг выйдет…
— Здесь, здесь!.. — не владея собой, сказал Павел и, повернув девушку к окну, наклонив ее лицом к подоконнику, закинул голубой халатик ей на спину.
Клава охнула и закусила губку.
Когда он вернулся в спальню, Лера еще спала.
«Какой чудесный день, — думал Бабиков. — Я Самый Счастливый Человек Года!»
Он брился, светло улыбаясь, вспоминал детали случившегося, прищелкивал языком, ощущая вокруг себя дивное благоухание женского тела, и даже проснувшаяся, красящаяся у зеркала Лера не вызывала у него негативного чувства.
Затенькал телефон.
Павел, отложив бритву, снял трубку и радостно провозгласил:
— Слушаю!
— Вернулся, козел? — прохрипел знакомый грубый мужской голос.
— Послушайте, вы! — возмутился Бабиков. — Какое право вы имеете беспокоить меня?! Вас всех посадят! — заключил он и повесил трубку.
— Кто это? — спросила Лера, на мгновение оторвавшись от собственного изображения.
— Да опять этот придурок, мафиози хренов! Пугает, сволочь. Да плевал я на него!
Павел на этот раз был зол и уверен в себе.
Телефон снова зазвонил.
— Не возьму трубку! — Бабиков яростно треснул по тумбочке. — Пусть хоть лопнет, гад, не возьму! Не боюсь я их.
— Еще бы ты боялся, с такой-то охраной, — вклинилась Лера.
— Да замолчи ты, — обиделся Павел. — При чем тут охрана? В душе моей страха нет.
— Страха нет в его душе… — запела Лера, накручивая волосы на какие-то суперэлектронные бигуди.
Телефон не умолкал.
— Ну ладно… — угрожающе произнес Бабиков и снял трубку.
— Павел! Извините, ради бога, — затараторил взвизгивающий женский голос, — я не хотела вас беспокоить, но мое начальство…
— Какое начальство? Кто вы? — не понимая, спросил Бабиков.
— Я с телевидения, младший редактор отдела музыкально-развлекательных программ. Вы не могли бы сегодня выступить в прямом эфире и поделиться впечатлениями от вашего путешествия?
— Я вообще-то… — сник Павел.
— Прошу вас. Если вы откажетесь, меня снимут с работы.
— Ладно. Когда?
— В семь часов. Я встречу вас у центрального входа. Спасибо вам большое.
— Не за что, — буркнул Павел, вешая трубку. — Вспомнили. Опять начинается карусель. Ни минуты покоя!
Машина стремительно мчалась по шумным московским улицам, плавно тормозя на перекрестках.
Со всех сторон на Павла взирали безмятежно улыбающиеся Бабиковы:
— Самый Счастливый Человек Года предпочитает «пепси-колу»!
— Самый Счастливый Человек Года хранит свои сбережения в…
— Самый Счастливый Человек Года носит галстук объединения…
— Самый Счастливый Человек Года пользуется презервативами…
Не было ни одного здания, где бы Павел в красочно распечатанном виде не рекламировал какое-нибудь очередное достижение цивилизации.
«Интересно, — думал Бабиков, — когда это меня с надутым презервативом запечатлели? Вроде никогда этими штучками не баловался. Постой, посто…» — он напрягся, пытаясь припомнить, мучительно нахмурив лоб, почесал затылок, хлопнул наконец себя по колену с возгласом: «A-а!», но так и не вспомнив, закурил сигарету, рассеянно оглядывая переходящую проспект девицу в шортах и желтой футболке, на которой опять же Бабиков, опять же улыбаясь, приглашал посетить восточное побережье какой-то замечательной страны с голубым заливом, сочно-зелеными пальмами и ослепительно белым песком.
У телецентра Павла действительно ожидала девчонка, младший редактор, которая и провела его по лабиринтам этажей в студию, где было все готово к прямой трансляции.
Сидящие в студии люди встретили Бабикова радостной овацией. Передача началась.
После эфира ведущая, симпатичная бабенка лет тридцати, пригласила Павла на чашку кофе.
Уютный маленький кабинет был оклеен плакатами эстрадных звезд, среди которых Бабиков нашел и парочку своих портретов, подумав при этом, что нет, наверно, ни одного дома, где бы он не лыбился на разнообразных хозяев, излучая свое невероятное счастье.
Ведущая, вспоминая удачные моменты только что отработанной передачи, заправляла электрокофеварку, жарила тосты и беспрестанно поправляла слегка распахивающееся на груди платье.
Когда она наклонилась и поставила перед Бабиковым чашечку с кофе, платье, совершенно обнаглев, распахнулось напрочь, обнажив маленькую аппетитную грудку с выпуклым лиловым соском.
— Ого! — не удержался Павел.
— Дурацкое платье! — смутилась ведущая. — В нем только перед камерой сидеть, нога на ногу.
— Ерунда! — рассмеялся Бабиков. — Прекрасное платье! Оно позволяет увидеть то, что скрывать просто грех.
— Вам понравилось? — кокетливо покраснев, вопросила женщина, присаживаясь рядом.
— Очень, — честно ответил Бабиков, отпив кофе. — Но как-то очень уж мимолетно. Таким зрелищем можно было бы наслаждаться и подольше.
Ведущая игриво улыбнулась:
— Говорят, вы невероятно сексуальны. Это правда?
Вместо ответа Павел привлек женщину к себе и примерно через полчаса кофе пришлось разогревать заново.
На выходе его ждал еще один сюрприз, но уже отнюдь не такой приятный, как в кабинете ведущей.
В тот момент, когда он подходил к стеклянной двери, на улице случился сильный взрыв.
Дым рассеялся и глазам предстала следующая картина: возле бабиковского лимузина стояли покореженные легковушки с выбитыми стеклами и вывороченными дверями, суетились люди, помогая пострадавшим при взрыве прохожим, а на обочине, в луже крови, неподвижно лежала девушка, неестественно раскинув худенькие руки и так же неестественно поджав ноги.
Лимузин от взрыва не пострадал, если не считать усеявших его капот и крышу осколков стекол стоящих рядом автомобилей.
Подскочившие активисты окружили Павла, быстро усадили его в «Мерседес» и, оседлав свои мотоциклы, тронулись вслед за бронированным монстром, уносящим дрожащего Бабикова от места происшествия.
Пришедший впоследствии следователь объяснил Павлу, что взорвалась машина, начиненная взрывчаткой. Часовой механизм был установлен как раз на то время, когда в телепрограмме начиналась следующая передача. Иначе говоря, если бы не непредвиденная задержка в уютном кабинете ведущей, кто знает — был бы жив Павел или беседовал уже со своей бабушкой, умершей двадцать лет назад.
После этого случая активисты стали сопровождать его повсюду, даже в туалет, выставляя около всех дверей, открываемых и закрываемых Павлом, усиленные посты.
Лера тем временем, заметив потерю интереса к ней, переключилась на активистов, и неизвестно, как в плане качества, но в количестве выиграла точно, дай бог, в доме молодых парней было немало.
Узнав об этом от горничной, Павел не испытал никаких чувств, подумав только: «Ну и хорошо. По крайней мере меня доставать не будет».
Вскоре он переместился в другую спальню, что произошло как-то незаметно для обеих сторон и не вызвало ни у кого из них ни малейшего неудовлетворения.
Жизнь текла мирно.
Леру вполне удовлетворяли активисты, а Бабиков не успевал запомнить имена встречающихся ему женщин и девиц, которые долгом своим считали решать все его насущные проблемы и приобщаться тем самым к большому счастью, носителем коего с их точки зрения являлся Бабиков.
Единственное, что нарушало покой Павла, это периодические звонки мафиози с надоевшими уже угрозами.
Год подходил к финишу.
Через месяц должен был состояться новый розыгрыш Самого Счастливого Человека, что Бабикова абсолютно не пугало, скорей наоборот.
Материальная сторона жизни его не волновала, да и в будущем не обещала делать этого, учитывая суммы, полученные им в качестве подарков, а также за рекламу.
Славой он объелся до… и выше. Сил уже не было участвовать во всех телепередачах и концертных шоу, куда его приглашали.
Собственная рожа, растиражированная до неприличия, надоела чертовски.
Одно только, пожалуй, не приелось ему до сих пор. Это бабы. Каждую он воспринимал как явление прекрасное и неповторимое, в каждой находил что-то свое, замечательное, на удивление желанное.
Он не понимал мужчин, которых не возбуждало женское тело.
«Как так? — размышлял Бабиков. — Разве это может надоесть? Обедать и ужинать ведь не надоедает. Так и с этим. Прошло какое-то время и снова проголодался, и снова хочется».
Чего-то ему, правда, в отношениях с женщинами не хватало. Вот только чего?
— Не любви же в конце концов! — раздражался дурацким мыслям Бабиков.
Действительно, никакой любви, учитывая многолетнюю эпопею с Лерой, он не хотел. Да и к чему было мучиться, страдать, желать чего-либо, когда основная составляющая этого природного фантома, долгожданная для каждого безусого подростка и далеко не всегда сбывающаяся, являлась к Павлу сразу и практически без прелюдий.
«Пришел. Увидел. Полюбил», — шутил он про себя, застегивая ширинку.
Но чего-то ему все-таки не хватало. Может быть, прелюдий? Игры?..
Просыпаясь утром, Бабиков долго лежал в постели, соображая, чем бы ему заняться.
Развлекаться всеми доступными средствами, а средств было предостаточно, все свободное время он был не в состоянии.
Работать, то есть ходить на службу, было как-то нелепо: Самый Счастливый Человек и вдруг пашет, как рядовая лошадь, — смешно!
Если бы у него были какие-нибудь таланты, он наверняка написал бы книгу, сочинил симфонию или живописал маслом родную природу, но музы, увы, его не посещали.
Оставалось только одно: ходить в гости, что Павел и делал.
Договорившись по телефону с приятелем о встрече, Бабиков побрился, оделся и в сопровождении трех активистов вышел из дома.
Стоял теплый летний день. По тротуарам шли спешащие по своим делам прохожие. В небе проплывали редкие облака.
Из-за угла, слева, выскочил мотоциклист и, резко газанув, направил машину в сторону Бабикова. Одновременно справа по улице тоже на высокой скорости приближались два легковых автомобиля. Единственное, что успел заметить Павел, это отсутствие номерных знаков на машинах.
Поравнявшись с Бабиковым, мотоциклист распахнул черную кожаную куртку и выхватил автомат.
— Ложись! — рявкнул один из активистов и рывком бросил Павла под стоящий рядом лимузин.
И в это же мгновение раздалась автоматная очередь.
Павел услышал, как над его головой что-то просвистело, как посыпались стекла из стоящей неподалеку телефонной будки, как дико заверещали какие-то женщины. Он прополз между лимузином и стоящей рядом «Волгой», так, чтобы видеть происходящее, и, затаив дыхание, с дрожью в теле наблюдал, как высыпали из подъехавших машин люди в плащах и открыли беспорядочный огонь, как активисты, распахнув куртки, ответили рваными очередями из складных автоматов, как двое в плащах упали, а мотоциклист свалился с мотоцикла и потерявшая равновесие машина придавила ему голову.
Через две минуты все было кончено. Активисты, радостно переговариваясь, прятали оружие, а на мостовой валялись окровавленные трупы в плащах.
«Пронесло, — усмехнулся про себя Павел, отряхивая костюм. — Когда-нибудь они меня все-таки прикончат. Суки! И чем я им мешаю? Уроды какие-то».
Пришлось вернуться в дом и переодеться.
Садясь в лимузин, он равнодушно отметил, что мысль о возможной смерти его абсолютно не тревожит.
— Ну и плевать! — решил он. — В конце концов, осталась неделя. Может, и не шлепнут. А там, я уже не буду Самым Счастливым…
Старый приятель встретил Бабикова с распростертыми объятьями и горящим завистью взглядом.
— Пашка! Твою мать! Ну наконец! Сколько лет, сколько зим!
— Привет, Витек, — скромно протянул руку Павел.
Они прошли в большую комнату, где за столом сидели в ожидании необыкновенного гостя еще человек восемь.
— Знакомьтесь! — восторженно плюхнул Витек. — Павел Бабиков, друг детства, Самый Счастливый Человек Года!
Дальнейшие события разворачивались по типичному сценарию: страстный интерес слушающих к каждому слову Павла, жадные недоверчивые косые взгляды, жратва всяческая, бутылки, извлекаемые из небытия в наполненном состоянии и уходящие в небытие пустыми, а на десерт — потные танцы в несвежей полутьме.
Павел лениво топтался у окна с красивой стройной брюнеткой, не желал ничего говорить, переваривал обильно уничтоженную им пищу и с удовольствием ощущал теплое женское тело, обещающее несколько приятных минут.
Хозяин квартиры и другие гости не обращали уже на Бабикова никакого внимания. Можно было сваливать.
— Душно здесь, — шепнул Павел брюнетке. — Может, сменим место?
— Сменим, — равнодушно ответила девушка.
Они попрощались с Витьком, убранным до безобразия, а посему ни бельмеса уже не соображающим, и вышли на улицу.
— А эти зачем? — спросила брюнетка, указывая на появившихся активистов.
— Охрана.
— От кого они тебя защищают? — усмехнулась девушка. — От назойливых почитательниц?
— И от них тоже, — буркнул Павел.
Было нечто в голосе спутницы, что раздражало его. Она как-будто слегка подсмеивалась над ним.
— Поехали, — сказал он, усаживая брюнетку в лимузин.
В ресторане, в уютном кабинете, чуть сбоку от основного зала, было тихо и свежо.
Официант принес все, что пожелали посетители, и растаял, затворив за собой дверь.
— Неплохо здесь, — констатировала брюнетка.
— Самое главное, — сразу перешел к делу Павел, — что сюда никто не войдет, пока я не дерну вот за этот шнурочек.
Девушка не отреагировала.
В красноватом свете настольной лампы она была удивительно красива: огромные, чуть раскосые азиатские глаза, прямой нос и полные, но без излишней припухлости ярко очерченные губы, черные, с просинью, слегка волнящиеся волосы, вольно спадающие на плечи и спину, делали ее похожей на героиню какой-то прекрасной, но забытой детской сказки. Таких, наверное, крал Змей-Горыныч, замыкал в темницу Кощей Бессмертный, а прекрасные Принцы, рискуя жизнью, освобождали, приносили на руках во дворцы и дарили спасенным красавицам свои гордые мужественные сердца в обмен на вечное, в сказках ведь все вечное, счастье.
— Я совсем не нравлюсь тебе? — удивленно спросил Павел.
— Если бы не нравился, меня бы здесь не было, — холодно ответила девушка.
Какая-то робость на мгновенье закралась в душу Бабикова, но, преодолев ее, как нечто постыдное, он обнял брюнетку и поцеловал.
Поцелуй остался безответным.
Карие глаза девушки смотрели куда-то сквозь Бабикова, отражая только его самого, да еще разве абажур настольной лампы.
— Тебе ничего не хочется? — тихо, впервые за последнее время неуверенно, спросил Павел, едва касаясь пальцами высокой груди девушки.
— Хочется, — равнодушно ответила она.
— Разденешься?
— Разденусь.
С замиранием сердца Бабиков наблюдал, как девушка расстегнула ремень и грациозно изогнувшись, сбросив на диван свое золотистое платье, осталась в миниатюрных прозрачных трусиках.
Тело красавицы не имело недостатков. Казалось, эго была не живая женщина, а искусно сделанная из розоватого фарфора бесценная статуэтка, до которой нельзя дотрагиваться, а можно только любоваться, да и то осторожно, чтобы жарким дыханием не затуманить плавные черты прозрачного и нежного творения.
— Ну что ты сидишь? — раздраженно спросило творение у зачарованного Павла.
Павел молчал. Он вдруг почувствовал, что ничего не хочет. Такого с ним еще не было, и черная мысль об импотенции бросила его в холодный пот.
— Ты что, перепил? — глаза девушки презрительно сузились.
— Подожди, — закашлялся Бабиков. — А как тебя зовут?
— А тебе не все равно?
— Нет.
— Меня зовут Наташа, но мне, между прочим, холодно.
Бабиков обратил все имеющиеся у него чувства в область паха, но там было по-прежнему тихо и пусто.
— Одевайся, — хрипло пробормотал он, — ничего не получится.
Желтоватый огонек загорелся в глазах девушки:
— Ну ты и… Сначала заведешь, а потом — «не получится»…
— Первый раз такое, — покраснев, отвернулся Павел.
Наташа расхохоталась.
Бабиков тупо теребил конец скатерти, проклинал себя, ресторан и вообще все вокруг, не зная, что ему делать и как выпутаться из этой идиотской ситуации.
Просмеявшись, Наташа села к нему на колени и с неожиданной теплотой стала целовать его в губы, глаза, лоб… Ее прикосновения были удивительно мягкими, ласковыми, и вскоре Павел забыл обо всем, отдавшись никогда ранее не изведанному чувству, ни с чем не сравнимому и ни на что не похожему…
Наташа ела мясо, запивая красным «Бордо» и ехидно поглядывая на Бабикова, говорила:
— А ты ничего, получше многих.
— А я уже подумал, что все, допрыгался, — затягиваясь, шутил Павел. — Представляешь, как обидно?
— Представляю. Бедненький.
— Да ладно издеваться-то. Знаешь, какая сейчас жуткая волна импотенции по всей Европе прет?
— Не знаю и знать не хочу.
Наташа допила вино и, вытерев салфеточкой губы, встала из-за стола.
— Ты куда? — удивился Павел,
— Домой, домой, Пашенька.
— А зачем?
— Ты совсем рехнулся. Зачем домой идут?
— Не знаю…
Павел обескураженно почесал под носом. Ему домой не хотелось.
— Мама меня ждет, Паша, мама. И еще один человек должен позвонить.
— А зачем он тебе?
Девушка посерьезнела:
— Зачем? Не знаю. Просто люблю его.
— А меня ты совсем не… любишь? — с трудом выговорил последнее слово Павел, удивляясь, как это он произнес его.
— Не знаю, Паша. Скорей всего нет. А того человека я люблю, и если он позовет меня, побегу, как собачка.
— Но ведь я, помимо всего прочего, еще и Самый Счастливый Человек…
— Да какой ты счастливый… — грустновато усмехнулась Наташа. — Ладно, я пошла.
— Постой!
— Ну что?
— Я позвоню тебе?
— Позвони.
Наташа достала из сумки ручку, написала на салфетке свой телефон и вышла из кабинета.
Павел налил себе фужер коньяка и залпом выпил.
Пять дней Бабиков собирался позвонить Наташе и… не звонил.
Он безвылазно сидел дома, отказывался от всех предложений, не замечая даже горничную, усиленно протиравшую и без того чистую мебель.
Однажды вечером, бессмысленно разгуливая по дому, он услышал какую-то возню и пьяный смех.
Подойдя к спальне Леры, он приоткрыл дверь и обалдел: три мускулистых активиста одновременно пользовали его супругу, заливающуюся при этом счастливым смехом.
Сплюнув, он хлопнул дверью и направился к бару, где через полчаса и заснул мертвецким сном, оставив опустошенными две бутылки виски.
Утром, приняв душ, Бабиков набрался смелости и позвонил Наташе.
— Але, — зазвучал в трубке знакомый голос.
— Наташа?
— Да.
— Ты узнала меня?
— Узнала.
Павел облегченно вздохнул!
— Встретимся?
— Встретимся.
— Давай через час…
— Нет, Паша, сегодня не могу. Мама плохо себя чувствует. Давай завтра.
— А когда?
— Когда хочешь.
— Тогда давай в шесть часов в ресторане.
— Хорошо.
Павел замялся, думая, что бы еще спросить.
— Наташа…
— Ну что?
— А этот, твой, не звонил?
— Нет.
— А если он завтра позвонит, мы встретимся?
— Не знаю.
Павел помял пальцами телефонный шнур:
— А ты действительно хочешь меня увидеть?
— Да.
— Ну ладно, тогда до завтра.
— До завтра, Паша.
Павел повесил трубку и стал быстро расхаживать по комнате, прокручивая в памяти телефонный разговор.
«Придет или не придет? — думал он. — А вдруг не придет?.. А вдруг этот позвонит?.. Ведь она его любит… А меня?.. Неужели она меня совсем… Нет, не может так быть… — успокаивал он себя. — Любит, любит… и обязательно придет…»
Ночью ему приснилась Наташа. Она целовала его, говорила, что любит. Признавалась, что никакого другого любимого у нее нет, а сказала так она для того, чтобы слегка помучить его, проучить за самонадеянность.
В шесть часов вечера Наташа не пришла.
Не появилась она и в семь часов, и в восемь…
К этому времени Павел, ждущий с пяти, выпил уже бутылку коньяка, не закусывая, поскольку ничего кроме спиртного в него не лезло,
«Ну и ладно, — думал он, — ну и не пришла, ну и ладно…»
Он налил себе вина и выпил.
Что-то мешалось на кончике носа. Павел машинально провел ребром ладони. Ладонь стала мокрой.
«Вот это да, — усмехнулся он. — Сопли распустил. Баба не пришла, а наш герой рыдает».
Павел попробовал всхохотнуть, но это у него не получилось.
— Ну и ладно. А что, всплакнуть нельзя? Самому Счастливому Человеку все можно! — выкрикнул он, обращаясь к пустому креслу, и вдруг осекся, угрюмо посмотрел на бутылку и налил себе еще фужер вина.
Мысли спутались.
— Права она, — вспомнил Павел слова Наташи, сказанные в первый день знакомства. — Права. Никакой я не счастливый. Фуфло все это. Хотя у меня все есть. А что у меня есть? Как что — дом, деньги, слава. Каждая собака знает в лицо Павла Бабикова.
Он икнул и печально рассмеялся. Затем взял в руки бутылку и, потрясая ею, заговорил вслух, растягивая слова:
— Ка-кая сла-ва? Кре-тин! Да кому я ну-жен? Рекла-аму на мне сде-ла-ли. Ре-екла-аму-у.
Он допил из горлышка вино и отбросил бутылку в угол. Она мягко ударилась о ковер, крутанулась и застыла.
— Не выйдет! — вдруг заорал он и стукнул кулаком по столу, отчего вся посуда подпрыгнула и обиженно звякнула.
— Не выйдет, — повторил он, но уже тише. — Никто у меня Наташку не отнимет. Найду. Из-под земли достану.
Павел встал из-за стола и, покачиваясь, сделал шаг по направлению к двери.
— А этой дуре, — Павел остановился. — Этой шлюхе мазанной оставлю дом, машину. Пусть делает, что хочет. Уйду к себе в музей, то есть в квартиру мою однокомнатную. А музей мы с Наташкой похерим.
Бабиков пошатнулся, но устояв, двинулся дальше к выходу.
— А эта бигудистая тварь пусть лижется со своими, то есть с моими, активистами.
Тут Павел вспомнил, что активисты, охраняя его счастливую жизнь, стоят за дверью.
«Как они мне надоели, — подумал он, — крутятся под ногами. Никакой свободы. Ну нет! Сейчас я от них сбегу».
И с этой мыслью, резко распахнув дверь, вышел в общий зал ресторана.
Активисты окружили его.
— Ребята, — Павел скривил губы. — Не волнуйтесь. Я в туалет. Пописаю и вернуть.
Активисты проводили его до туалета, причем двое вошли туда перед ним, проверили нет ли там кого-либо, вызывающего подозрение, и только после этого пропустили в интимное помещение Бабикова. А сами встали у дверей, задерживая и посылая в обратный путь посетителей ресторана, решивших не вовремя облегчить свое физическое состояние.
— А я все равно от вас сбегу, — шепнул Павел и прикрыл пальцем рот.
Осмотрев помещение, Бабиков заметил небольшое окно под потолком. Подтянувшись, он влез на высокую стенку кабины, открыл окно и героическим усилием протиснулся в отверзшийся квадрат.
На улице было свежо. Дул легкий ветерок. Стемнело.
— Ура, — тихо сказал Павел. — Я на свободе. Я один. Ура.
Он сделал несколько шагов и зацепившись за что-то, растянулся во весь рост. Упал он на траву и какого-либо неудобства при этом не испытал.
— А что, — размышлял он, — ну упал, ну мягко. И прекрасно. Травка-то какая душистая.
Он ласково погладил траву и, приподнявшись, огляделся.
— Ба! Да я кажется, в парке. Вот замечательно! Сто лет не был в парке.
Он отряхнулся и, собравшись с духом, нетвердо зашагал по аллее в неизвестном направлении.
Вскоре до его слуха донесся шум автомобилей и за деревьями замелькали огни фар.
— Вот и чудесно, — зевнул Павел. — Сейчас найду автомат и позвоню. Она ждет моего звонка. Она просто не смогла приехать. Наверное, маме стало хуже. Ничего. Я сам к ней поеду. Возьму такси и поеду…
В этот момент из-за стоящей неподалеку будки раздался стон и звук глухого удара с синхронным шепотом:
— Молчи, падла!
Павел обошел будку и увидел, как два парня, один длинный и тощий, а другой низкорослый, кривоногий, пытаются отнять сумочку у худенькой девчонки. Девчонка, ошалев от страха, вместо того чтобы отдать эту дурацкую сумочку, вцепилась в нее намертво.
— Эй, мальчики, — Павел, покачиваясь, подошел вплотную, — а чем это вы тут занимаетесь?
Долговязый резко повернулся к Бабикову, в воздухе сверкнуло лезвие и острая боль в нижней части живота согнула Бабикова пополам.
— Ай-яй-яй! — просипел Павел, опускаясь на колени. — Как это вы, мальчики, погано придумали…
— Длинный! — обратился к тощему верзиле коротконогий. — Да это ж Самый Счастливый Человек Года.
— Хер с ним! — сплюнул долговязый, вытирая нож о траву. — Сматываем!
— Помогите! — отчаянно громко завизжала пришедшая в себя девчонка. — Помогите! Человека зарезали!
Парни растворились в темноте парка.
Туман окутал Павла.
Сознание вернулось к Бабикову в машине «Скорой помощи». В окнах мелькали огни реклам. Рядом сидели два человека в белых халатах и жевали пирожки, запивая молоком из пакетов.
— Смотри, кажется, очухался, — сказал один из них. — А я думал, не довезем.
— Не говори раньше времени, а то сглазишь, — откликнулся напарник.
Павел не чувствовал боли.
Транзистор, висящий на шее одного из медиков, вырабатывал тихую приятную музыку.
Павел закрыл глаза и увидел Наташу. Она сидела у постели больной матери, изредка доставая платок и вытирая слезы.
— Не плачь, — попросил Павел. — Я приеду к тебе. Поправлюсь и приеду.
Наташа обернулась, узнала Павла и тихо, чтобы не разбудить спящую мать, рассмеялась. Слезы моментально высохли у нее на щеках. Она была прекрасна…
В это время музыка прекратилась, и бодрый голос диктора произнес:
— Итак, дорогие друзья, спешу сообщить вам итоги розыгрыша очередного конкурса на звание Самого Счастливого Человека Года. Им стал житель Нью-Йорка Джим Браун!
— Кончилось… — подумал Павел, опять теряя сознание, и лицо его на мгновение озарила светлая улыбка.
— Смотри, лыбится, — заметил один сопровождающий.
— Он еще, наверное, считает себя Самым Счастливым… — отозвался второй, запивая молоком хрустящую горбушку румяного пирожка, — Козел…