В молодости мисс Юдора Уэлти увлекалась фотографией. В 1936 году в Нью-Йорке состоялась персональная выставка ее работ, тридцать пять лет спустя вышел фотоальбом «Время и место. Миссисипи в годы Депрессии». В промежутке она успела стать известной писательницей, автором десятка книг — среди них романы, сборники рассказов, литературные и автобиографические эссе. Как бы то ни было, опыт фотографа и опыт литератора в представлении самой Уэлти сопряжены. В том и в другом искусстве главное, считает она, умение подстеречь момент, когда предмет вдруг раскрывается, являет глазу свою подлинность, неповторимость. Вовремя щелкнуть затвором, однако, еще не значит поймать ускользающее мгновение. Предстоит еще вернуться домой, проявить сделанные снимки, просушить их за ночь, и лишь наутро, когда вглядишься не торопясь в каждый, станет наконец ясно, что же удалось в итоге увидеть и запечатлеть. Процесс литературного творчества включает в себя сходные два этапа. Первый «на совести» писателя: ему надлежит быть наблюдателем жизни, зорким и хватким, терпеливым и мудрым. Ибо: «Всякое чувство живет ожиданием жеста, в котором оно себя обнаружит и выразит. Жеста всегда непредсказуемого, каким бы он ни оказался». В непредсказуемости этой сокрыт, по Уэлти, источник больших и малых откровений. Второй этап — «проявление» текста — осуществляется в воображении читателя, функцию проявителя выполняет стиль. Стиль Уэлти обманчиво прозрачен, на поверку — требователен. Вполне оценить ее прозу и получить от нее наслаждение можно лишь при условии настороженно-бережного, активного чтения, приближающегося к сотворчеству.

Хороший рассказ, говорит Уэлти, привычно прибегая к «зрительной» метафоре, не похож на рождественскую елку с ее классически предсказуемыми очертаниями и непременным украшением на верхушке — нет, он вольно «ветвится», опровергая то и дело наши догадки и ожидания. Кульминация — не эффектный поворот сюжета, а момент — к которому подкрадываешься исподволь, издалека, на ощупь, предчувствуя и боясь пропустить, — момент, когда «лирический импульс», одушевляющий целое, достигнет высшей полноты и ясности воплощения. Остановленное мгновение оживет — для нас.

Уэлти — лирик по характеру дарования. Всем литературным жанрам она предпочитает рассказ (и признает, что каждый из ее трех романов родился «случайно» — переродился из рассказа, непомерно разросшегося по ходу работы). В рассказе Уэлти любит сосредоточенность, жесткую экономию средств и вместе с тем некоторую принципиальную «эфемерность», эскизность — летучий намек, подтекст, мерцание символа. Мимоходом оброненная деталь начинает резонировать неочевидными значениями. Читая рассказ о старой негритянке Феникс Джексон, которая каждое Рождество «хоженой тропой» бредет в далекий город за лекарством, продлевающим жизнь ее больному внуку, можно помнить, а можно и не помнить о мифической птице, возрождающейся из пепла каждые три тысячи лет. История любви мисс Сноуди Маклейн к ее великолепно-беспутному супругу («Золотой дождь») скорее всего приведет на память миф о Зевсе и Данае, но и это не обязательно. Библейские аллюзии в «Пожарищах» обогащают эмоциональное звучание текста, но и в их присутствии нет нарочитости (откуда вступил в гостиную мисс Тео и мисс Майры белый конь — со двора, запруженного солдатами-северянами или из Откровения Иоанна Богослова?). Вы как будто гуляете по безмятежно ровному лугу, поросшему сочной зеленой травкой, только чувствуете время от времени, как пружинит под ногами почва, давая знать о древних, немеренных глубинах, спрятанных ПОД.

О чем же рассказывает мисс Уэлти Америке и миру на протяжении пяти десятилетий? О том, как живут ее земляки и соседи — об обольщениях юности и чудачествах старости, семейных ссорах, любви и одиночестве, благородстве и глупости, обо всем, что заполняет обыденную жизнь человека не только в городке Джексон, штат Миссисипи, где Юдора Уэлти родилась восемьдесят лет назад, но на любом континенте и на любой широте. О «всякой женской чепухе», как выразилась, довольно безжалостно, по поводу прозы Уэлти ее младшая сестра по писательскому ремеслу Джойс Кэрол Оутс. Добавив однако: «чепуха» непостижимым образом завораживает, порою — пугает.

Литературная репутация Юдоры Уэлти устоялась давно: бытописательница провинциального американского Юга, одна из спутниц Фолкнера, его, так сказать, «дамский», усушенный вариант. На вопрос — в лоб — интервьюера, не обижают ли расхожие суждения об ограниченности ее литературной палитры, Уэлти вежливо ответила: нет, не обижают. «Искусство всегда чем-то так или иначе ограничено… Оно и должно быть ограничено — чтобы бить ключом!»

Ключ бьет из земли, которую от рождения до смертного часа Уэлти называла и называет своей: «Это просто моя частица мира, она меня питает и воспитывает». В органичности, незаемности художественного видения — высшее достоинство ее произведений, и даже слава «первой леди американской литературы» (а женская половина последней сегодня как никогда богата талантами) к нему прибавить ничего не может.

Свой дар рассказчицы Уэлти с характерной скромностью относит на счет местных условий. В местах, где прошла ее жизнь, чуть не каждый второй — рассказчик «от бога». Неторопливый, полудеревенский уклад жизни, долго сохранявшийся на американском Юге, включал в себя как главное, а бывало, почти единственное развлечение всякого рода посиделки с рассказами да разговорами. О чем? О протекающей жизни и ее капризах, о родне, знакомцах и незнакомцах. Вполне заурядный случай, будучи рассказан, обретал рельефность, выразительность, преображался в приключение. Кочуя из уст в уста, история с каждым разом становилась все увлекательнее. Долгую ее жизнь питало желание потешить себя и людей и еще нечто, по-человечески более существенное, — искренний интерес, доброе любопытство к жизни.

Всю жизнь для Уэлти величайшим наслаждением было слушать. И среди своих рассказов она выделяет в особую категорию те, что пишутся «со слуха». «Когда я пишу эти рассказы, я их просто слышу… Слышу голос, еще даже не зная ЧЕЙ». Под кажущейся безыскусностью, полнейшей естественностью рассказа-монолога — тонкое искусство речевого портрета, в котором, как и в живописном или в удачном фотографическом портрете, личность раскрывается глубоко и неожиданно.

…Летом 1963 года в Джексоне был убит негритянский активист, борец за равноправие. Рассказ «Чей это голос?» писался Уэлти под свежим впечатлением, за одну ночь. Это, может быть, единственное ее произведение, которое родилось, оплодотворенное не любовью, а возмущением и ненавистью. Убийца еще не был найден — велось следствие. Волей-неволей писательница оказалась в роли детектива: вслушиваясь в «чей-то», в воображении звучащий голос, она пыталась угадать черты внешнего и внутреннего облика убийцы. И многое угадалось настолько точно, что при публикации рассказа (предшествовавшей судебному процессу) наиболее разительные «совпадения» пришлось по настоянию юристов убирать.

Проникновенность, точность, легкость психологического рисунка — одно из покоряющих свойств прозы Уэлти. Она сравнивает рассказ с китайским фонариком, расписанным внутри и снаружи. Стоит фонарику зажечься, как внутренний рисунок становится видимым — совмещается с внешним. В рассказах Уэлти удивительно тонкие эффекты достигаются благодаря мастерскому (зачастую парадоксальному) соположению объективного и субъективного, явного и тайного, жеста и движения души.

Двое посторонних, не особенно молодых людей — в рассказе «Мы не встретимся больше, любимая» — сталкиваются случайно вдали от дома, в шумном и светском, придавленном летней жарой Новом Орлеане. И мчат неведомо куда, на край света — в молчании, в ожидании, в тайной надежде. Тычутся под колеса «форда» крабы, рачки и черепахи, копошатся в канавах по обочинам какие-то вовсе допотопные твари, «чью шкуру не пробить и пулей»… «Какое счастье для них и для окружающих, что они толстокожие», — думает она. Эти двое и желают, и боятся наготы-беззащитности: пожили, повидали жизнь, нагляделись в жестокие ее глаза. (Первоначально рассказ назывался «Глаза Горгоны».) Безымянное, трудноопределимое чувство, соединившее их, развивается, как все живое, повинуясь ритму: две души будто танцуют церемонно и пугливо, сближаясь, расходясь, снова сближаясь — разлучаясь навеки. От двух одиночеств родится ли дитя любви? Крик новорожденного — одновременно предсмертный крик. «И то, во власти чего они были весь этот день, вдруг исчезло. Оно мгновенно взметнулось, огромное, как ужас, крикнуло голосом человека и кануло».

Здесь — нерв всего творчества Уэлти. Более всего ее тревожит и занимает внутренняя ущербность, дефектность, которая таится или развивается в человеке с годами, подобно болезни, — мешая познать себя, мешая раскрыться перед другим человеком, с ним сблизиться. Привыкая довольствоваться торопливым, шапочным знакомством, люди друг в друге видят только случайных «попутчиков», растрачивают культивировавшиеся столетиями навыки полноценного, несуетного общения и в душе оплакивают потерю, умом ее не всегда сознавая. Как разорвать одиночество, как преодолеть отчуждение, сохраняя вместе с тем необходимое пространство духовной автономии? Что ни рассказ, то опыт — опыт — опыт, каждый раз неповторимо-индивидуальный и каждый (почти) раз неудачный, хотя и надежды не отнимающий.

«Отношения между отдельными людьми, — говорит Уэлти, — для меня исполнены неизмеримо большего смысла, чем какие угодно глобальные идеи». Но глобальное взаимообусловлено в конечном счете «домашним», бытовым, частным. Этому учит на множестве примеров XX век.

Рассказ «Остановленное мгновение» Уэлти считает самым любимым и самым удавшимся своим произведением. Его хочется назвать притчей, хотя конкретность, достоверность, выпуклость каждой, мельчайшей даже детали с этим определением мало согласуются. Но такова Уэлти. Равнодушная к философским абстракциям, она любит повторять: «Я думаю глазами».

В цветущем, поющем, кишащем жизнью лесу, на древней Натчезской тропе, еще зверьем, до человека, проложенной сквозь девственную чащу, происходит странная встреча-невстреча. Пересекаются три пути, три судьбы. Проповедник Лоренцо Дау, разбойник Маррелл и натуралист Одюбон — все лица исторические. Впрочем, для нас в данном случае это не так важно. Важно, что каждый по-своему одержим: один служит богу, другой дьяволу, третий науке. Каждый на свой манер устремляется к абсолюту: один — спаситель душ, другой — душегуб, третий — наблюдатель и регистратор всего живого. Три ненасытных вихря сталкиваются и — на миг замирают. Остановившееся мгновение — как чистый глубокий источник, заглянув в который, человек видит не привычное собственное отражение, а нечто неожиданное, ошеломляющее. Откровение принимает вид белоснежно-элегантной цапли, опустившейся на болотную траву. Вот она — красота, и свобода, и неразложимая, неисчерпаемая анализом полнота жизни, в сравнении с которой любой абсолют ущербен, частичен. Окунитесь в мгновение жизни — вы не достанете до дна. Но, вынырнув, опомнившись, вернувшись в привычное жизненное измерение, устремившись дальше по своей стезе — что и происходит с героями рассказа, — вы сохраните, хотя бы в памяти, будоражащее и просветляющее ощущение бытия как тайны.

Писателю, полагает Уэлти, это ощущение надлежит хранить как зеницу ока. Видеть и изображать жизнь, сложную, и странную, и вечную, — вот в чем его назначение. Видеть и изображать — не идти походом, не ратовать. Смешивать два ремесла — художество и публицистику — Уэлти не охотница даже в тех случаях, когда обращается к теме «горячей», больной, остродискуссионной.

О чем идет речь в рассказе «Предвестники»? Английское его название «The Demonstrators» означает буквально «демонстранты» или «демонстраторы». В тексте таковых явно нет, разве только парень, сжигающий призывную повестку, — фотография на газетной странице. Уэлти сталкивает первичное значение и изначальный смысл слова, злобу дня и вечность быта. В рассказе, по собственному ее слову, «каждый персонаж — демонстрант… даже птицы в последней сцене, даже платья, что сушатся на веревке, — всё и вся демонстрирует нечто. Иначе говоря, обнаруживает, являет горестную и трагическую подоплеку современной общественной ситуации, в которой „тот, кто больше других чувствует, бессилен, а тот, кто думать не способен, облечен властью“.

Что может искусство в отношении тех, кто, имея власть и силу, „думать не способен“? Ничтожно мало. Пожалуй, и просто ничего. После публикации рассказа „Чей это голос?“ в Джексон долго названивала журналистка из Нью-Йорка — все интересовалась, не было ли попыток отомстить автору, не жгли ли куклуксклановцы крест на ее газоне. На роль мученицы за права человека Уэлти не сгодилась. „Не тратьте вы понапрасну деньги на телефон, — посоветовала она газетчице, — те, кто жгут кресты, мой рассказ не читали и вряд ли когда прочтут. Он не им адресован“.

Миссис Уоттс и миссис Карсон были на почте, когда пришло письмо из Эллисвилской лечебницы для слабоумных. Эми Слокум выбежала из-за стойки с целой пачкой корреспонденции в руке, протянула письмо миссис Уоттс, и они все вместе стали читать его. Миссис Уоттс держала письмо, крепко ухватив своими ручками, а миссис Карсон медленно водила по строчкам пальцем в наперстке. Все остальные посетительницы затаили дыхание.

— Но что скажет Лили, когда мы сообщим ей, что отправляем ее в Эллисвил? — воскликнула наконец миссис Карсон, и лицо ее озарилось лучезарной улыбкой.

— Запрыгает от радости, не иначе, — сказала миссис Уоттс и зычным голосом пояснила даме, которая была туга на ухо: — Лили Доу берут в Эллисвил!

— Попробуйте только отправиться к ней без меня — я вам век не прощу! — заявила Эми Слокум и поспешила к своей конторке заканчивать разбор почты.

— Как вы считаете, ей там будет неплохо? — обратилась миссис Карсон к нескольким дамам-баптисткам, которые стояли в сторонке и ждали. Она была жена баптистского проповедника.

— Я слышала, там хорошо, только, может быть, слишком людно, — ответила одна из дам.

— Лили ведь всегда всем подчиняется, — сказала другая.

— Вчера вечером на этом джазе… — начала было третья и вдруг прикрыла рот ладошкой.

— Не смущайтесь, я знаю, что существуют такого рода представления, — сказала миссис Карсон, уставясь в пол и теребя мерную ленту, висевшую у нее на шее.

— Ах, миссис Карсон… Ну так вот, вчера возле этого их шатра кассир чуть не заставил Лили купить билет…

— Билет?!

— Но тут подошел мой муж и объяснил ему, что она не совсем в здравом уме, и все это подтвердили.

Дамы сокрушенно зацокали.

— Однако концерт был на славу, — сказала дама, которая на нем побывала. — И Лили так мило себя вела. Ну просто настоящая леди — сидела себе тихонечко и смотрела во все глаза.

— Да, да, она может прекрасно себя вести. Это верно, — сказала миссис Карсон, кивая и возводя глаза к потолку. — Оттого-то и сердце разрывается…

— Да, мэм, она просто глаз не сводила с… как эта штука называется? Он так потрясающе играл на ней… с ксилофона! — сказала дама. — Ни разу не повернула головы — ни направо, ни налево. Она сидела впереди меня.

— А вот интересно, чем она занималась после представления? — с озабоченной деловитостью спросила миссис Уоттс. — Для своих лет Лили слишком уж развилась.

— Ах, Этта! — запротестовала миссис Карсон, бросив на приятельницу укоризненный взгляд.

— Оттого-то мы и решили отправить ее в Эллисвил, — закончила свою мысль миссис Уоттс.

— Ну вот, я готова. — Эми Слокум, напудренная добела, выбежала из-за стойки. — Все разложила. Не знаю уж как, но все разложила.

— Что ж, будем надеяться, там ей будет лучше, — в один голос сказали другие дамы. И помедлили, прежде чем подойти к своим ящикам за почтой, — они были слегка обижены.

Раннее декабрьское утро — ясное, морозное. По глухой лесной тропе, петляющей среди сосен, бредет старушка негритянка в красной косынке на голове. Зовут ее Феникс Джексон. Старенькая, согбенная, бредет потихоньку в тени сосен, покачиваясь из стороны в сторону, точно маятник больших старинных часов. В руке у нее тонкая тросточка — палка от старого зонта, и она постукивает ею перед собой по мерзлой земле. Чирк-тук-чирк — слышится в тихом лесу, точно завела спозаранку песню, жалуется на что-то одинокая птичка.

На старушке темное полосатое платье, длинное, до самых ботинок, и такой же длинный фартук, сшитый из отбеленных мешков из-под сахара, с большим карманом, — все очень чистое и аккуратное, только ботинки не завязаны, и шнурки тянутся по земле, того и гляди упадет. Смотрит Феникс прямо перед собой. Глаза у нее от старости поголубели. На лбу протянулись несчетные веточки морщин, словно целое деревце выросло с переносицы, но под ним просвечивает золотистая кожа, и темные кругляшечки ее щек отливают желтизной. Из-под красной косынки выбиваются легкие и все еще черные завитки с медным оттенком.

В кустах то и дело что-то шуршало и подрагивало. Старая Феникс шла и приговаривала: "Лисы, совы, жуки, зайцы, еноты и всякое разное зверье — прочь с моей дороги! Не суйтесь мне под ноги, куропаточки! Держитесь подальше, злые страшные кабаны. Не бегите в мою сторону! Мне еще так далеко идти". И гибкая, точно хлыст, трость в ее руке, покрытой темными пятнышками, нет-нет да и проходилась по кустам — попробуй, мол, только кто спрятаться от меня.

Шла она и шла. Лес стоял тихий, сумрачный. А в вышине, там, где ветер раскачивал кроны сосен, иглы светились под солнцем так ярко, что на них невозможно было смотреть. И легкие, точно перышки, выскакивали откуда-то еноты. А в лощине ворковал голубь — самое время ему было поворковать.

Тропа пошла в гору.

— Ну что ты будешь делать — как подступлю к этой горе, что цепями тебе ноги обмотает, — сказала вслух Феникс, точно сама себя в чем-то убеждала, как часто делают старики. — Так и хватает кто-то за ноги, так и хватает — стой, мол, не ходи дальше!

Поднявшись на взгорок, Феникс обернулась и сердито поглядела вниз, откуда пришла.

— Мимо сосен вверх, — проговорила она наконец, — а теперича вдоль дубков да вниз.

И, глядя во все глаза, осторожно двинулась вниз. Но до самого низа не дошла — какой-то куст вцепился ей в юбку.

Пальцы ее быстро заработали, но юбка была длинная, широкая, и едва она отцепляла одну колючку, как ее сейчас же цепляла другая. Не приведи господь порвать юбку!

— Угораздило меня влезть в терновник! — сокрушалась Феникс. — Уж вы, колючки, свое дело знаете. Разве кого пропустите, как же, жди! А мои-то старые глаза не разглядели, я-то думала, вон стоит такой маленький зеленый кустик…

Наконец она высвободилась, вся дрожа, и, чуть передохнув, нагнулась за своей тростью.

— Солнце-то как высоко! — воскликнула она, выпрямившись, и глаза у нее заслезились. — Небось засветло и не дойду.

Под горкой тек ручей, а через него было перекинуто бревно.

— Вот и смертушка моя пришла! — сказала Феникс.

Она подняла правую ногу, встала на бревно и зажмурилась. Одной рукой она подхватила подол, а другую, с тростью, вытянула вперед и, размахивая ею, как тамбурмажор на параде, двинулась вперед. Потом открыла глаза — слава богу, она была на другой стороне ручья!

— Не такая уж я, выходит, и старая, — сказала она.

Однако села передохнуть. Раскинула вокруг себя подол юбки, сложила на коленях руки. Над ней жемчужным облаком нависла омела. Глаза она закрыть не решалась, и когда какой-то малыш поднес ей на тарелке кусок слоеного пирога, она с ним заговорила.

— Вот спасибо-то, в самое время, — поблагодарила она. И хотела взять кусок, но рука ее повисла в воздухе — пирог исчез.

Феникс вышла из-под дерева, и тут ей пришлось пролезать под изгородью из колючей проволоки. Надо было встать на колени, вытянуть вперед руки и ползти, цепляясь за землю пальцами, как младенец, который пытается вскарабкаться по ступенькам. Но она громко твердила самой себе: нельзя, никак нельзя ей порвать платье, потому что другого уже не сшить, и нет у нее денег заплатить, чтобы отпилили ей руку или ногу, если она тут напорется на шипы.

Но она благополучно пролезла под изгородью и поднялась на краю убранного хлопкового поля. Посреди пурпурной стерни стояли большие высохшие деревья, точно однорукие негры. На одном сидел канюк.

— Ну чего пялишься? — прикрикнула на него Феникс и пошла вперед по борозде.

— Хорошо, быки об эту пору в загонах, — бормотала она, поглядывая по сторонам, — и господь милостив и определил всем своим змеям зимой свернуться в клубок и спать. И слава те господи, нет вон на том дереве двуглавой змеи, а ведь вилась она по стволу, своими глазами видела, когда проходила тут летом. И как только меня тогда мимо этого дерева пронесло!

Кончилось убранное хлопковое поле, потянулось убранное поле кукурузы. Сухие стебли шептались и качались над ее головой.

— Ну, пойду я теперича плутать, — сказала Феникс, потому что не было через поле тропы.

И тут явилось перед ней что-то высокое, худое и черное.

Ей показалось — человек. Может, решил кто поплясать на раздолье? Она стояла, не двигаясь, и прислушивалась. Ни звука. Этот Черный молчал, как привидение.

— Эй, ты, привидение! — громко крикнула она. — Это чей же ты дух, а? Не слыхала я, чтобы кто-то в здешних местах помер.

Не ответил ей лохматый, знай, пляшет на ветру.

Крепко зажмурившись, Феникс протянула руку и дотронулась до его рукава. Нащупала пиджак — внутри была пустота, холодная, как лед.

— Пугало! — сказала она. И лицо ее просветлело. — Видать, пришла мне пора отправляться на тот свет, — со смехом продолжала она. — Ничего-то я не вижу, ничего-то не слышу. Совсем старая стала. Я таких стариков и не встречала. Пляши, старое чучело, а то давай попляшем вместе!

Феникс дрыгнула ногой, нижняя губа у нее чуть отвисла, и она с важным видом качнула туда-сюда головой. Сухая шелуха закружилась струйками вокруг ее подола.

И побрела дальше сквозь шепчущиеся стебли кукурузы, раздвигая их своей тростью. Добрела до конца поля, до проселка, где между красными колеями серебрилась под ветерком трава. А вокруг, ни на что не обращая внимания, словно они невидимки, разгуливали грациозные куропаточки.

— Надо мне поспешать, — сказала Феникс. — Дорога теперь пошла ровная. Знай себе шагай.

И она пошла по дороге, протянувшейся через тихие голые поля, через рощицы, серебрящиеся в увядшей листве, мимо хижин, отбеленных солнцем и непогодой, с заколоченными дверями и окнами — точно сели рядком вдоль дороги старушки подремать.

— Ну и пусть себе спят, а я мимо пройду, — сказала Феникс, решительно мотнув головой.

В лощине тихо струился из полого бревна родник. Старушка нагнулась и попила.

— Амбровое дерево воду сластит, — сказала она и попила еще. — Знать бы, кто устроил этот родничок, — я еще не родилась, а он уж тут был!

Проселок спустился в болотистую низину, с каждой ветки здесь белым кружевом свисал мох.

— Спите крепко, крокодилы, — шла и приговаривала Феникс, — спите, спите да пускайте себе пузыри.

Немного дальше проселок влился в большую дорогу, и она пошла вниз, вниз меж двух высоких зеленых откосов. Наверху смыкали ветви вечнозеленые дубы, и было тут темно, как в пещере.

У канавы из высокой травы выскочил черный пес, язык у него свисал чуть не до самой земли. А Феникс шла и думала о чем-то своем и совсем не была готова к такой встрече, и когда пес подбежал к ней, она только легонько ткнула его своей тростью. И пошла дальше, точно травинка закачалась на ветру.

Но тут, в низине, на нее нашло словно бы забытье. И было ей видение, и она подняла руку, только ни до чего не дотянулась, и рука упала вниз и потянула ее за собой. И теперь она лежала на дороге и рассуждала сама с собой.

— Он тебя попутать хотел, этот черный пес, — говорила Феникс, — выскочил на тебя, старую, из травы, а теперь сидит, хвост кренделем свернул да еще лыбится.

Лежала она лежала, покуда не появился на дороге белый человек, охотник, совсем еще молодой парень, с собакой на поводке, и наткнулся на нее.

— Чего это ты тут лежишь, бабуля? — со смехом спросил он.

— Опрокинулась вот на спину, мистер, как июньский жук, да жду, кто меня поднимет, — ответила она, протягивая ему руку.

Он поднял ее, качнул в воздухе и поставил на землю.

— Чего-нибудь сломала, бабуля?

— Нет, мистер, хоть и стар бурьян, да крепок, — сказала Феникс, переведя дух. — Вы уж меня извиняйте за беспокойство.

— Где ж ты, бабуля, живешь? — спросил он, а псы тем временем рычали друг на друга.

— Далече, мистер, за горой. Отсюда и не видать.

— Домой путь держишь?

— Да нет, мистер, в город.

— В такую даль! Я и то туда пешком не хожу, если только дело важное есть. — И он похлопал по своей набитой охотничьей сумке; из нее свисала скрюченная лапка куропатки, клюв ее горько изогнулся, свидетельствуя о том, что птица мертва. — Шла бы ты домой, бабуля.

— Да в город мне надобно, мистер, — сказала Феникс. — Срок пришел.

Тут охотник опять засмеялся, так громко, что все зазвенело вокруг.

— Знаем мы вас, цветных! Уж вы не упустите случая поглазеть на Санта Клауса!

Но Феникс вдруг замерла. Глубокие борозды морщин разбежались во все стороны по ее лицу и словно закаменели — прямо у нее на глазах из кармана охотника выскользнула и упала на землю блестящая монетка. А он все расспрашивал ее.

— Сколько же тебе лет, бабуля?

— Да разве их сосчитаешь, мистер! — отвечала Феникс.

И вдруг она громко вскрикнула и захлопала в ладоши.

— Пшел отсюда, пес! Нет, вы только гляньте! — Феникс засмеялась, будто пришла в восторг от этого пса. — Ишь какой, никого не боится. Образина черная! — И шепнула: — Шуганите его!

— А ну пошел отсюда! — крикнул охотник. — Ату его, Пит! Ату!

Собаки понеслись друг за дружкой, а охотник за ними. Он швырял в них сучьями, и Феникс даже услышала выстрел. Но она в это время уже начала клониться вперед, все ниже и ниже, и веки у нее опустились, как будто она наклонялась во сне, а подбородок чуть не уткнулся в колени. И рука выскользнула из складки фартука желтой ладошкой кверху. Пальцы скользнули по земле к монетке так легко и бережно, точно она вынимала яйцо из-под курицы. Потом она медленно выпрямилась — монетка уже была у нее в кармане. Над ее головой пролетела какая-то птичка. Губы Феникс зашевелились.

— А Господь Бог — он ведь все видит. До воровства я дошла!

Охотник возвратился, его пес, тяжело дыша, бежал с ним рядом.

— Пугнул я его, теперь близко не подойдет, — сказал он, потом засмеялся, вскинул ружье и нацелил на Феникс.

Она, не дрогнув, посмотрела ему в глаза.

— И ружья не боишься? — не отводя дула, спросил он.

— Нет, мистер. В меня и ближе целились, хоть и вовсе без всякой причины, — сказала она, все так же не шевельнувшись.

Он улыбнулся и вскинул ружье на плечо.

— Ладно, бабуля, — сказал он, — тебе небось уже за сотню перевалило, тебя ничем не испугаешь. Дал бы я тебе десять центов, да вот, жаль, деньжат с собой не прихватил. А совета моего послушай: сиди дома, тогда ничего с тобой не случится.

— В город мне надобно, мистер, — сказала Феникс. И склонила голову в красной косынке.

Они разошлись в разные стороны, и она еще долго слышала выстрелы за пригорком.

Феникс шла. Дубы откинули на дорогу тени — точно занавесями завесили. Вот потянуло дымком, запахло рекой, и она увидела колокольню, домишки с высокими крылечками. Вокруг нее закружила стайка черных ребятишек. Впереди сиял Натчез. Трезвонили колокола. Она шла.

Том Харрис, тридцатилетний коммивояжер, торгующий канцелярскими принадлежностями, вскоре после полудня выехал из Виктори, повидался с нужными людьми в Миднайте и Луизе, но решил ехать дальше, в Мемфис. Там была его база, а ему захотелось что-нибудь вечером предпринять.

К концу дня где-то посреди Поймы он подобрал двух попутчиков. Один неподвижно стоял на обочине, причем отставленная нога его напоминала старый корень, а другой играл на желтой гитаре, и она блестела в вечерних лучах, длинной прямой полосой стелившихся над полями.

За рулем Харриса клонило в сон. И в пути он кое-что делал как бы в полудреме. От вида людей, ждущих попутной машины, от их фигур на фоне неба на миг просыпалось детское ощущение: стоишь неподвижно, ничего не касаясь, и кажешься себе высоким, а земля под ногами вдруг округляется, летит и вертится в пространстве, и чувствуешь, как одиноко и ненадежно ты на ней стоишь. Он открыл дверь машины.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Харрис начал разговор с пассажирами почти официально. Теперь, набрав скорость, он чуть подвинулся на сиденье. Сзади свободного места было мало. Гитарист держал свою гитару между ногами. Харрис включил радио.

— Ага, музыка! — сказал гитарист. Он заулыбался. — Весь день пробыли на этом месте, — тихо сказал он. — Видели, как солнце поднимается и спускается. Нет-нет да и приляжем, конечно, под деревом отдохнуть.

Они ехали молча; солнце между тем садилось в красных облаках, и по радио уже сменилось несколько передач. Харрис включил фары. Однажды гитарист стал напевать "В сердце у меня одна осталась роза" — ее играли по радио "Алоха Бойз". Он застеснялся, умолк и провел по шкале приемника черноватым мозолистым пальцем.

— У некоторых электрические гитары, нравятся мне, сильные, — сказал он.

— Куда направляетесь?

— На север, наверное.

— Как раз на север, — сказал Харрис. — Курите?

Второй протянул руку.

— Да… изредка, — сказал гитарист.

От неожиданного слова Харрис дернул щекой; он протянул пачку. Все трое закурили. Молчаливый держал перед собой сигарету, как монету, — большим и указательным пальцами. Харрис заметил, что он не курит, а просто наблюдает за огоньком.

— Ух ты, ночь уже, — сказал гитарист. Голос его мог выразить любую степень светского удивления.

— Поесть было? — спросил Харрис.

Пассажир щипнул басовую струну и взглянул на небо.

— Ежевика, — сказал другой. Он высказался в первый раз и произнес это неторопливо, с раздумьем в голосе.

— Там хорошенький такой кролик притопал, — сказал гитарист, слегка ткнув Харриса в бок, — но сразу повернул — и деру.

Второй настолько погрузился в свой бессловесный гнев, что Харрису представилось, как он гонится за кроликом между рядами хлопчатника. Он улыбнулся, но головы не повернул.

— Теперь ночлег искать — так? — не унимался Харрис.

Снова брякнули струны, и гитарист зевнул.

Впереди был городок; на равнине огни стали видны километров за тридцать.

— Это Далей? — Харрис тоже зевнул.

— Где я только не ночевал; рассказать — не поверишь. — Гитарист повернулся, говорил Харрису прямо в лицо, и при свете дорожного знака улыбка его почему-то приняла насмешливое выражение.

— Не отказался бы от булки с котлетой, — заметил Xаррис и, как бы уклоняясь безотчетно, свернул с дороги под знак. Он посмотрел в окно — девушка в красных штанах вспрыгнула на подножку.

— Три и три пива? — спросила она с улыбкой, просунув голову в окно. — Привет, — сказала она Харрису.

— Здравствуй, — ответил Харрис. — Да, три.

— Ух ты, — сказал гитарист. — Портки красные, как у юнги. — Харрис ждал, когда зазвенит струна, и не дождался. — Но не красавица, — сказал гитарист.

Сетчатая дверь закусочной скрипнула, и раздался мужской голос:

— Заходите, ребята, у нас девочки.

Харрис выключил приемник, и они услышали музыку из автоматического проигрывателя, озарявшего окна закусочной то голубым, то красным, то зеленым светом.

— Привет, — снова сказала подавальщица, появившись с подносом. — Вроде дождь собирается.

Они съели булки с котлетами быстро и молча. В окно закусочной, опершись на руку, выглянула девушка. За спиной у нее все танцевала одна и та же пара. Музыка звучала бравурно: джазовый оркестр играл "Любовь, любовь, беспечная любовь".

— Всюду одни и те же песни, — тихо сказал гитарист. — Сам я с гор… У нас там совы вместо кур и вместо собак лисы, но пели мы как следует.

Стоило гитаристу заговорить, и Харрис почти каждый раз дергал щекой. Развеселить его было легко. Кроме того, он сразу угадывал в человеке желание пооткровенничать — и ту неизбежную минуту, когда это желание иссякнет. И чем больше ему рассказывали, тем больше ему хотелось слушать. Еще послушаем, как ты играешь на своей гитаре, подумал он. Оно стало частью заведенного порядка жизни, дневной и ночной, это слушанье, сделалось почти автоматическим, как движение руки, ныряющей в карман за деньгами.

— Все равно что баллада, — сказал гитарист, слизывая с пальца горчицу. — Мать у меня баллады любила. Талия, что у осы, а голос сильный. Песен знала уйму. Давно померла и в земле лежит. Отец приедет из города пьяный, как тачка, а она уйдет, сядет на крыльцо, смотрит на гору и поет. Все песни поет, какие знает. Давно померла и в земле лежит, и дом сгорел. — Гитарист глотнул пива. Он постукивал ногой.

— А что, — сказал Харрис, дотронувшись до гитарного грифа. — Мог бы где-нибудь здесь остановиться, поиграть за деньги?

По гитаре он и понял, конечно, что они не просто ловят попутную машину. Они были бродяги. Закоренелые, отдавшиеся своей участи. И тот и другой. А прикоснувшись к грифу, Харрис смутно осознал, что эта желтая гитара, эта яркая, веселая ноша в руках бродяги и заставила его остановиться, подобрать людей.

Гитарист шлепнул по деке ладонью.

— На ней-то? Я для себя играю.

Харрис обрадованно засмеялся, но ему почему-то хотелось подразнить его, услышать, как он присягнет своей свободе.

— Не хотите задержаться и поиграть где-нибудь в таком месте? На танцах? Раз все песни знаете?

Тут громко рассмеялся гитарист. Он повернулся к Харрису и заговорил так, как будто товарища не было рядом.

— Так ведь он при мне.

— Он? — Харрис смотрел в лобовое стекло.

— Ныть начнет. Он на одном месте болтаться не любит. Дальше хочет. С кем ни свяжешься — у каждого своя фантазия.

Второй бродяга рыгнул. Харрис положил ладонь на сигнал.

— Возвращайтесь скорей. — Подавальщица открыла над сердцем карман в виде сердечка и вежливо опустила туда чаевые.

— До скорого, — пропел гитарист.

Когда они выехали на дорогу, второй бродяга стал поднимать пивную бутылку и с полным ртом просительно посмотрел на гитариста.

— Вернемся, хозяин. Хнык забыл отдать ей бутылку. Вернемся, хозяин.

— Поздно, — с решительностью ответил Харрис, торопясь скорее попасть в Далей, и подумал: еще бы чуть-чуть, и я его послушался.

Харрис остановил машину на площади перед гостиницей "Далей".

— Благодарствую. — Бродяга взял свою гитару.

— Подождите здесь.

Они остались на тротуаре: один под фонарем, другой в тени, под статуей конфедератского солдата — оба понурые, пропахшие пылью, покорно вздыхающие.

Харрис пересек двор, поднялся на одну ступеньку и вошел в гостиницу.

Хозяин, мистер Джин, седой человек с мелкими темными веснушками на лице и руках, поднял голову и выбросил руку почти одновременно.

— Кто к нам пожаловал! — Он улыбнулся. — Ровно месяц… Я как раз подсчитывал.

— Мистер Джин, мне надо ехать дальше, но со мной двое — они на улице. Всё ничего, но им ночевать негде, а у вас там задняя верандочка.

— Чудесная ночь на дворе! — гаркнул мистер Джин и беззвучно рассмеялся.

— Они вам блох в кровать напустят, — сказал Харрис, показывая ему тыльную сторону руки. — Но у вас веранда сзади. Там неплохо. Я как-то ночевал там, забыл почему.

Хозяин разразился смехом, словно открыл шлюз. И так же внезапно умолк.

— Хорошо. Ладно. Подождите минуту… Майк хворает. Майк, поди сюда, тут наш мистер Харрис проездом.

Майком звали древнюю шотландскую овчарку. Майк поднялся с подстилки у двери, прошел по квадратному коричневому ковру, скованно, как стол бы шел, и втиснулся между мужчинами. Он подставлял длинную голову то руке мистера Джина, то руке Харриса и наконец тяжело опустил морду Харрису на ладонь.

— Хвораешь, Майк? — спросил Харрис.

— От старости он подыхает, вот что! — выпалил хозяин, будто рассердившись.

Харрис стал гладить собаку, но рука делала привычные движения замедленно и нерешительно. Майк смотрел на него глубоким взглядом.

— Пал духом. Видите? — жалобно сказал мистер Джин.

— Эй, послушайте, — раздался голос у двери.

— Заходи, Катон, посмотри на бедного старичка Майка, — сказал мистер Джин.

— Я угадал, что машина ваша, мистер Харрис, — сказал мальчик. Он суетливо запихивал в брюки кретоновую рубашку с Бингом Кросби, как будто это была настоящая взрослая рубашка. Потом поднял голову и сказал: — Они хотели вашу машину угнать — только отъехали и один другому голову бутылкой разбил. Как это вы шума не слышали? Там прямо все собрались. Я говорю: "Это мистера Тома Харриса машина, глядите — номер иногородний, и товар он такой возит, в крови весь".

Лоренцо Дау ехал по Старой Натчезской тропе, гнал скакуна во весь опор, и клич Божия странника "Мне души, души мне нужны!" — заглушая шум ветра, гремел в его собственных ушах. Он мчал так, будто нигде и никогда не будет остановки, спешил туда, где вечером ждали его проповедь.

То был час заката. Все спасенные им души и все не спасенные печальными тенями проступали в тумане меж высоких склонов лощины, они теснились в таком множестве, что, казалось, не протолкнешься, причем ни раствориться, ни обратиться вновь в туман они явно не собирались, и он даже испугался, сумеет ли вообще когда-нибудь сквозь них пробиться. Несчастные души, которые он не спас, были темнее и жалостнее, нежели души спасенные, но даже и среди спасенных при всем желании ему не удавалось разглядеть ни проблеска, ни лучика искомого просветления.

— Именем Господа, осветитесь! — вскричал он, пронзенный болью разочарования.

И тут вокруг него заклубились светляки — целым роем, вверх и вниз, взад и вперед, сперва один золотой проблеск, потом другой, — вспыхивали ярко, не то что поникшие, тусклые души. Значит, Господь указует ему, что он не видит света озаренных спасением душ потому лишь, что ему не дано его видеть, что его глаза более приспособлены разглядеть Божьих светляков, чем просветленные Богом души.

— Боже, когда я попаду в рай, дай мне сил видеть ангелов, — взмолился он. — Да не отстанут мои глаза от исполненного Твоей любовью сердца.

Судорожно сглотнув, он помчался дальше. Ну ничего, хоть день был и не прост: барышничество хлопотное дело, зато теперь у него испанский скаковой жеребец, правда, за него еще предстоит выслать в ноябре деньги из Джорджии. Быстрей, еще, еще быстрее, он мчался, чуть ли не летел вперед, и, едва не обгоняя его, летели слова любви к Пегги — жене, оставшейся в Массачусетсе. Любовь на расстоянии давалась ему легко. Он глядел на расцветающие деревья, и его сердце полнилось любовью к Пегги, подобно тому как являющиеся ему видения преисполняли его любовью к Богу. А Пегги, с которой он заговорил не ранее, чем смог произнести решающие слова (Согласна ли она пойти за него, недостойного?), — Пегги, невеста, с которой он провел едва ли несколько часов, отозвалась письмом, написанным мелким округлым почерком, сообщив в этом письме, в самом первом, сразу все: да, она чувствует то же, что и он, и, более того, разлука не страшит ее, страшит лишь смерть.

Лоренцо Дау прекрасно понимал, прекрасно видел смерть и в бездне под ногами, и в ночных шорохах, и в тишине, пронизанной пением птиц. Смерти он смотрел в лицо, он был к ней ближе любого зверя или птицы. Сменяя одну лошадь на другую и каждую насмерть загоняя, он мчался либо к ней, либо от нее, и Господь руководил им, помышлением своим защищая.

И — тут как раз он налетел на засаду индейцев; со всех сторон они целились в него из своих новых ружей. Один выступил вперед, взял коня за недоуздок, конь стал как вкопанный; кольцо индейцев начало смыкаться. И ружейные дула отовсюду.

— Пригнись! — сурово скомандовал ему внутренний голос, как всегда вовремя.

Лоренцо бросился грудью коню на холку, припал лицом к шелковистой гриве, слившись с конем воедино, так что посланная в него пуля, того и гляди, убила бы коня, а что толку тогда в смерти владельца. Прильнув к коню, прорвал он кольцо индейцев, от собственной подчиненности этому голосу ощущая прилив бесстрашия и почти беззаботную радость.

Это была мисс Сноуди Маклейн.

Она приходит за маслом — не хочет, чтоб я заносила его, хоть мне и всего-то дорогу перебежать. Ее муж ушел как-то из дому, а шляпу оставил на берегу Биг-Блэк-Ривер. А ведь лиха беда начало, вот оно что.

А там бы пошло-поехало, и чем бы это у нас в Моргане кончилось, одному Богу известно. Раз Кинг такое выкинул, чего бы и другим с него не собезьянничать. Так вот, оставил, стало быть, Кинг Маклейн новехонькую соломенную шляпу на берегу Биг-Блэк-Ривер, но кое-кто здесь думает, что он подался на Запад.

Сноуди убивалась по нему, честь по чести, как и положено по покойнику убиваться, и никому из тех, кто поближе к ней, не хотелось думать, что он с ней так обошелся. Только долго ли такой игре можно подыгрывать? Да хоть до скончания века. А я иной раз еще чуть бы чуть и не удержалась, отвела бы душу, хоть и с прохожим: он ведь никогда больше не увидит ее, да и меня тоже. А как же, могу и масло пахтать, и разговаривать. Миссис Рейни меня звать.

Вы видели, она собой недурная, а что у нее морщинки вокруг глаз — так это она щурится, чтобы лучше видеть. Она, хоть и альбиноска, а в дурных никогда не числилась — при такой-то тоненькой, все равно как у младенчика, коже. Кое-кто говорил, мол, Кинг смекнул: пойдут у них дети, и не миновать ему выводка альбиносов — оттого он в бега и ударился. Нет, я так не скажу. А я вам скажу — нравный он. И не из тех, кто наперед рассчитывает.

Нравный и бешеный, и не одна я так считаю. И вот, стало быть, женился он на Сноуди.

Многие, кто и похуже, не насмелились бы: умишка не хватило бы. Хадсоны, они хоть и богаче Маклейнов, только не такие деньги были, что у тех, что у других, чтобы пересчитывать или там трястись над ними. В ту пору уж точно. Дом на хадсоновские деньги был построен, и построили они его для Сноуди. Счастливы были за нее незнамо как. А теперь возьмем Кинга: он всегда все делал напоказ, ну и женился тоже напоказ — то не женился, не женился, ну а тут решился, а отступаться не в его характере — для него первое дело фасон держать. И другой резон у него был: "Слышите, плевать мне на вас всех от Морганы до самого Маклейна, — так я его понимаю, — возьму вот и женюсь на этой красноглазке". — "Вот те на!" — мы аж рты пораскрывали. А ему, поганцу, только того и нужно. Сноуди, она смирная да ласковая, другой такой не найти. Хотя смиренницы, они не из сговорчивых, но ему, всезнайке, тогда это было невдомек. Да, господин хороший, она как заартачится, с ней нипочем не сладить. А дети его, тут многие так говорят, покамест в сиротском доме растут, а уж сколько тех, о которых он и не знает, повсюду раскидано, и не счесть. Зато, как воротится домой, он уж Сноуди холит. Уж он ее лелеет. С самого начала такой обычай завел.

А вы не замечали, что так оно и бывает? Обходительных, их и надо опасаться. Он на нее и не шумнул ни разу, а потом возьми да и уйди из дому. И если б один только раз. Прежде чем ему тогда вернуться, он долго пропадал. Она всем рассказывала, что он, мол, на воды лечиться поехал. А в другой раз он год с лишним, а то и два, да нет, почитай что три пропадал. Покамест он пропадал, я двоих родила и еще один помер. Вот оно как, и на этот раз он ей весточку послал: "Встретимся в лесу!" Да нет, не то чтобы велел, а позвал: "Давай встретимся в лесу". И когда встречу надумал назначить — посреди ночи, вот когда. И Сноуди пошла в лес и не спросила даже: "С какой еще стати?", а я уж Фета Рейни всенепременно бы спросила. Они ведь как-никак муж и жена, а раз так, чего бы им не сесть рядком, не поговорить ладком в тепле да в уюте у себя дома, а то и на пуховой перине не понежиться. А ведь и так могло выйти — ты приходишь, а его нет. Только, стало быть, если Сноуди пошла к нему, не сомневалась ни минуты, мне и подавно надо рассказывать, а сомнения свои при себе оставить: я ведь Сноуди люблю. По ее выходит, что они в лесу встретились и обоюдно решили, как лучше.

Для него, понятное дело, лучше. Мы сразу поняли — ничего хорошего это не сулит.

В Моргановском лесу, конечно. У нас всякому ясно, куда он ее позвал, и гадать не надо — я б одним духом домчала до этого дуба, там таких раскидистых больше и нет, под ним небось и днем-то всегда темно. Нет, вы только поставьте себя на ее место: Кинг Маклейн, высоченный такой, привалился к дубу, луна на него светит, она идет к нему через лес, а он ведь глаз домой не казал уж три года. "Давай встретимся в лесу". Тьфу ты! Диву даюсь, как Сноуди, вот горемыка-то, не померла со страху — до дуба-то до этого не ближний свет.

Ну а там и близнецы народились.

Тут я с ней и сошлась, тут ей помощь моя понадобилась. Относила ей спахтанного масла в придачу к молоку, ну мы и подружились. Я и сама только-только вышла замуж, а мистер Рейни еще тогда стал прихварывать, ну и решил поберегать себя. Что ей, что мне пришлось ломить с ранних лет.

Я всегда так думала: близнецы — что может быть лучше! Да и им бы вроде в самый раз, чем, скажите, плохо? Маклейны в первый раз приехали в Моргану из Маклейна сразу, как поженились, и поселились в новом доме. Он не у нас учился, уезжал, чтобы выучиться на законника, — у нас для них работы хоть отбавляй. А Сноуди, она дочка мисс Лолли Хадсон, ее здесь всякая собака знает. Ну а папаша ее, мистер Юджин Хадсон, хоть и держит лавку на перекрестке, на выезде из Маклейна, а душевный человек. Сноуди у них одна-единственная дочка, и они на ее ученье денег не жалели. И у нас так думали, что она не выйдет замуж, а будет учительствовать. Одна беда — с глазами у нее было плохо, но мистер Комус Старк и попечители, они на это не посмотрели: они и Сноуди и всю ее семью спокон века знают, в воскресной школе Сноуди управлялась с детьми лучше не надо. И вот учебный год едва начался, и тут Кинг Маклейн и стал ее обхаживать. Дело было на Всех Святых, помню еще, у нее на окнах фонарики тыквами были всякие приклеены, тогда-то я и приметила, что он на коляске подкатывает прямо к школьному крыльцу — поджидает ее. Что в Моргане, что в Маклейне проходу ей не дает, всякий день к ней наезжает.

Как у всех, так и у них, не быстрее, не медленнее сладилось, да вы небось и сами смекнули, что они мигом окрутились в маклейновской пресвитерианской церкви, а что людей удивят, то им без разницы. А как мисс Сноуди обрядили во все белое, и слепой бы увидал, что белее да чище невесты и не сыскать.

Вот, значит, он на законника выучился и ездил себе торговал от кого-то, с самого начала такой порядок завел, а чем он торговал, это я как вспомню, вам скажу, а она дома оставалась — стряпала, хозяйничала. А вот была у нее прислуга-негритянка, не была — не скажу, а если б и была, Сноуди с ней нипочем не управиться. Как только она глаз не лишилась — и учительствовала, и занавески во все комнаты сшила — чего только не делала. Ни минуты отдыха не знала. И поначалу непохоже было, что у них дети пойдут.

Вот, значит, как у них с тех пор повелось, само собой вроде так сложилось, вот люди и думали, что так тому и быть — ему ее покидать, а ей по возвращении его привечать, покидать, а потом весточку посылать: "Давай встретимся в лесу", а кончить тем, что бросить на берегу шляпу и опять смыться. Я мужу тогда сказала: я уж счет потеряла Кинговым приходам да уходам, и вот вскорости после этого Кинг и кинул шляпу на берегу. Я и по сю пору не возьму в толк, что он хотел — поберечь ее или обидеть пожесточе. И к тому склоняюсь, что поберечь. А может, она начала над ним верх брать. И чего я голову над этим ломаю? Может, потому, что Фет Рейни, он ничем удивить не может и тем кичится. А Фет тут и скажи: "Пора бы вам, бабам, угомониться и своими домашними делами заняться". Вот тебе и весь сказ.

Так вот, значит, скоро все само собой и обнаружилось. И Сноуди тут же через дорогу ко мне — своей новостью поделиться. Вижу я, она по моему выгону идет, но идет не по-всегдашнему, а словно бы вокруг аналоя плывет. Ленты от шляпки полощутся за спиной — дело было по весне. Вы заметили, какая она и по сю пору в поясе тонюсенькая? Диву даюсь, откуда только у нее тогда силы взялись. Я-то вон какая.

Я доила, а она вошла в коровник и встала в головах у Майки, моей джерсейки. И не сразу выложила свою новость, а выждала — такой у нее был обычай. "У меня, — говорит, — мисс Кэти, тоже будет ребеночек. Поздравьте меня".

Мы с Майкой про дойку позабыли, уставились на нее. А у нее вид такой, будто не одна эта новость на нее свалилась. Будто на нее дождь пролился или там яркое солнце в глаза ей брызнуло. И не только в том причина, что день стоял солнечный. И хоть глаза у нее все в морщинках: легко ли вечно от света щуриться, а туда же, смотрит из-под полей шляпки храбро — прямо лев, в ведро, в денник заглядывает. Ни дать ни взять знатная особа нас своим посещением удостоила. Горемыка эта Сноуди. Как сейчас помню, тогда еще Пасха была, и поле за ее синей юбкой малиновыми крапушками полевой гвоздики пестрело. Чаем да пряностями — вот он чем торговал.

Близнецы народились точь-в-точь через девять месяцев с того самого дня, когда он по лесам да по полям шастал и шляпу свою, надписанную "Кинг Маклейн", на берегу оставил.

Что бы мне тогда его увидать! Остановить я его не остановила бы, что нет, то нет. И сама не понимаю, зачем, а что бы мне тогда его увидеть! Только никто его не видел.

Ради нее — как Сноуди принесли его шляпу, суматоха поднялась, не приведи Господь, — прочесали Биг-Блэк-Ривер километров на пятнадцать, ну не на пятнадцать, так на тринадцать вниз по течению: всюду сообщили, от Бовины аж до самого Виксберга, чтоб следили — вдруг тело вынесет на берег или запутается в ветках у берега. Знамо дело, одну шляпу и нашли, больше ничего. Всех других, кто без обмана в Биг-Блэк-Ривер утонул, у нас находили. Мистер Сиссэм — он в лавке торговал — попозже утонул, так его нашли. Что бы Кингу в придачу к шляпе и часы оставить — оно поприличнее вышло бы.

Сноуди ходила ясная, бодрая, не сникла, что нет, то нет. Ну а думать-то она думала и думала не одно, так другое. Одно — что он умер, но тогда почему у нее лицо светилось? А оно и точно светилось, и другое, что он бросил ее, и на этот раз насовсем. А люди говорили, если она и тут улыбается, значит, ее ничем не проймешь. Да и мне от этого ее светящегося лица было не по себе. Чего бы ей не выплакаться, не выкричаться при мне — меня-то, миссис Рейни, чего ей стесняться? Но Хадсоны, они такие, все в себе таят. Только я вам скажу — кому, как не мне, знать: ведь я к Сноуди то и дело забегаю, — она, похоже, и всегда про жизнь толком не понимала. С самого сызмальства, похоже, не понимала. Она, похоже, и не догадывалась, что это за штука такая — жизнь. Не то что я, мне всего тринадцатый год пошел, а я уж все понимала. Глаза у меня, видать, так устроены.

Она хозяйничала, пухла на глазах — я ведь вам уже сказала, она близнецами тяжелая ходила, и, похоже, была всем довольна как нельзя лучше. Ну точно белая кошурка в корзинке — поглядишь-поглядишь на такую да и подумаешь: дотронься кто до нее — она когти-то и повыпустит. И в доме у нее даже спозаранку, точно в воскресенье, все начищено-надраено, хоть и на буднях. Она налюбоваться не могла своими комнатами, такие они намытые да незатоптанные стояли, и коридором через весь дом, хоть и темноватым, зато тихим, тише не бывает. Люблю я Сноуди. Ей-ей, люблю.

Вот только своей она никому из нас не стала. И я вам объясню почему, в чем ее от нас отличие. В том, что она ждать перестала, детей, тех только ждала, ну да это уже другой рассказ. Мы и сердились на нее, и поберегали ее, а своей она нам так и не стала.

Она выходила из дому в нарядных чистеньких блузах, поливала папоротники, у нее чудо как цветы росли — это ей от матери передалось. И тоже пропасть цветов раздавала, но не так, как вы или я бы раздавали, — иначе. Жила она совсем одна. Мать ее к тому времени померла, а до мистера Хадсона было двадцать с лишним километров, его хватил удар, и он из плетеного кресла не вставал, так из него лавкой и управлял. И она совсем одна осталась, если нас не считать. Ну а мы, едва выдастся свободная минута, норовили к ней забежать, дня не проходило, чтобы кто из нас не заглянул к ней поговорить, перекинуться словцом, хоть о самом пустячном. Мисс Лиззи Старк поручила ей собирать деньги для бедных на Рождество и всякое такое. Все вещички помельче мы, само собой, сшили — такая тонкая работа не для ее глаз. И куда как кстати оказалось, что много наготовили.

Близнецы народились первого января. Мисс Лиззи Старк, она ужасная мужененавистница, и у нас ее все почитают — во-он там напротив ее труба, — велела Комусу Старку, мужу своему, не мешкать, а враз ехать в Виксберг и доставить доктора оттуда в ее собственной коляске, еще накануне ночью его послала: здешнего нашего доктора Лумиса позвать не захотела и поместила приезжего доктора на ночь у себя в нетопленой комнате; на эти докторские коляски, говорит, полагаться нельзя — мосты-то у нас какие. Миссис Старк не отходила от Сноуди, и я тоже от нее не отходила, но миссис Старк ни на минуту не оставляла ее и, когда схватки начались, всем заправляла. Сноуди двух мальчишек родила, и что один, что другой — не альбиносы. Копия Кинг оба, вот оно как. Миссис Старк девчонку хотела, пусть и двух, только тоже девчонок. Сноуди, не долго думая, назвала мальчишек Луций Рандалл и Юджин Хадсон, по своему и по материну отцу.

И одним этим и ничем больше показала Моргане, что имя Маклейн у нее не в чести. Ну по одному по этому судить не приходится: кое-кто из женщин мужнино имя нипочем сыновьям не даст, разве только уж все другие имена переберет. Что до Сноуди, я так думаю, хоть она ни одного по отцу не назвала, это еще не значит, что она переменилась к Кингу, к поганцу этому.

Жизнь — торопись не торопись — пролетает как сон, и мы хоть и на отшибе живем, а слухи до нас доносятся, слушать их мы слушаем, а верить не верим. Сами знаете, какие слухи. Чей-то родич видел Кинга Маклейна. Мистер Комус Старк, тот, у которого прядильная фабрика и лесопилка, он помаленьку охотится, так вот, он говорит, что раза три, а то и все четыре видел Кинга со спины в лесу и раз, когда тот стригся в парикмахерской, в Техасе. Такие слухи всегда доходят, когда люди отправляются в лес пострелять. Бывает, пустые слухи, а бывает, и не пустые.

Но переплюнул их всех мой муженек, когда наведался в Джексон. И там увидел одного мужика как есть Кинг, тогда еще Вардаман[3] на губернаторское место заступил и по городу шествие шло, но муженек мой не сразу мне эту новость выложил, а попридержал чуток. Кинг там среди важных шишек затесался, красовался на справном коне. Из наших не один Фет тогда в Джексон ездил, но мисс Спайтс верно сказала, что другим небось было на губернатора интереснее посмотреть. А не на него, так на новый капитолий. Но Кинг Маклейн, муженек мой посчитал, вполне мог с ними потягаться.

А когда я попросила, чтобы он мне Кинга описал, ни слова от него не добилась, он только ноги задирал, а кого изображал — коня ли, человека ли — поди пойми, ну я его щеткой с кухни-то и погнала. Да я и без него все знала. Если это и впрямь был Кинг, он всем своим видом показывал: "Вы думали-гадали, головы себе ломали, где я таюсь, а я вон он где!" Сдается мне, говорю я мужу, что не грех бы губернатору Вардаману схватить Кинга и выведать, какие будут его намерения, а муж мне: и чего вы все на губернатора валите, к тому же шествие быстро шло, так что и не разберешь, как там и что. Мужчины, что с них взять! А я ему: "Будь я губернатором Вардаманом и угляди я, что Кинг Маклейн выступает важный не хуже меня, можно подумать, шествие не в мою, в его честь устроено, а по какому такому праву неизвестно, я б шествие враз остановила и призвала его к порядку". — "Ну а какой тебе-то от этого прок?" — муженек мне. А я ему: "Еще какой! — Я тогда просто из себя выходила. — Чего бы не задать ему выволочку, не сходя с места — чем плохо: и перед самым новым капитолием, и оркестр наяривает вовсю, и человек имеется для этого самый что ни на есть подходящий".

А то как же, с такими, как Кинг, иначе и нельзя, надо всему свету показать, что он за птица, хоть ни для кого это и не новость. "Ну а когда губернатор на место заступил и ты им налюбовался всласть, ты Кинга разыскал?" — я ему. "Нет", — говорит, и тут я и вспомнила. Он же ездил купить новое ведро и купил не то, что надо. Какое он купил, таких в лавке у Холифилда полным-полно. Зато, говорит, он видел Кинга, ну а не Кинга, так его близнеца. Близнеца — скажет же такое!

Так вот, стало быть, все эти годы до нас слухи доходили: то его тут видели, то там, а то и в двух местах разом. В Новом Орлеане, скажем, и в Мобиле. И на что только людям глаза дадены!

А мне сдается, что он был в Калифорнии. А почему, не спрашивайте. Так и вижу его там. И еще на Западе, где золото ищут и всякая такая катавасия. Каждому свое ведь видится.

Так вот, стало быть, случилось, чему суждено было случиться, на Всех Святых. Неделя только прошла, и меня уж сомнение берет, а вдруг ничего такого и быть не могло.

Дочка моя, Верджи, в тот самый день, чуток попозже разве, проглотила пуговицу, и это точно было, насчет этого я не сомневаюсь, а насчет того сомневаюсь. Но Сноуди жалеючи, я и слова о том не проронила, так что и остальные, надо думать, тоже будут язык за зубами держать.

Можно рассказать, как девчонка пуговицу проглотила с рубашки, да как ее головой вниз перевернули да по заднюшке шлепали, и тебе каждый поверит, если девчонка вон она бегает, а начни рассказывать о чем-то, что было, нет ли, и тут уж воли себе давать нельзя.

Вот, значит, на Всех Святых, часа этак в три, я сидела у Сноуди, помогала ей кроить — она обшивала сама своих мальчишек. Ну а мне свою девчонку надо обшивать, и девчонка, она тут же была, спала на кровати в соседней комнате, и мне даже совестно было перед Сноуди, насколько мой удел завидней. Близнецы в тот день нипочем не хотели играть во дворе, а таскали у нас обрезки, ножницы, булавки, путались под ногами, рядились — то они тебе привидения, то домовые. Оно и понятно — как-никак на Всех Святых дело было.

При масках — как же без них, — и маски те поверх волосенок, в кружок остриженных, тесемками туго привязаны. Я хоть и попривыкла уже к ним, а все равно не лежит у меня душа к маскам. Что та, что другая у Спайтсов в лавке куплены, по пять центов штука. Одна китайца изображает, желтого да злющего, с косыми глазами и жидкими страхолюдными усишками из черного конского волоса. Другая — барышню с улыбочкой до того умильной, аж жуть! Меня от этой улыбочки оторопь брала, хоть за день я могла бы к ней притерпеться. Юджин Хадсон забрал себе китайца, так что Луцию Рандаллу хочешь не хочешь пришлось взять барышню.

Вот, значит, мастерили они хвосты, дурачились по-всякому — то грудь себе подложат, то живот, подхватывали обрезки от рубашонок да от теплого белья, что мы со Сноуди кроили на обеденном столе. Иной раз изловим мальчонку, сметаем на нем рубашку на живую нитку, а бывает, и не изловим, да мы не больно-то ими и занимались, вели себе разговор, какие цены нынче зимой будут да про то, как одну нашу старую деву хоронили.

Вот так мы ничего и не услышали, а ведь должна же была не ступенька скрипнуть, так половица прогнуться. И на том спасибо. И если б сторонний человек нам не рассказал, как дело было, я бы нипочем не поверила, что такое было.

И надо же случиться, чтоб по нашей дороге проходил — он что ни день тут проходит — самый что ни на есть положительный нигер. Из нигеров мамаши миссис Старк, миссис Морган, у нас его все от мала до велика так и кличут С Полей Морганов. Дом его от меня рукой подать. Он из настоящих, еще с раньшего времени нигеров, и знает всех тут с незапамятных времен. Народу знает даже побольше меня, кто есть кто, ну а всех видных людей и подавно. И если вам нужно, чтоб без ошибки сказали, кто в Моргане кто есть, лучше С Полей вам никто не скажет.

Вот, значит, С Полей и шел себе потихоньку-полегоньку домой. Он все еще прибирался во дворах, но только у тех, кто его отпустить не хотел, как, скажем, миссис Старк, потому что он порядком сдал. Ему сто лет в обед, и он выходит спозаранку и вечерами тоже загодя уходит домой — что ни шаг останавливается, со встречными калякает, расспрашивает их, как живут-могут, доброго здоровьичка желает. А в этот день, С Полей говорит, он ни одной живой души не видел, кроме, а вот кроме кого, я вам чуток попозже скажу, ни на дороге, ни на верандах, ни во дворах. А почему, этого я вам не скажу — разве что северный ветер задул, больше вроде нипочему. А его мало кто переносит.

А перед ним шел человек, что было, то было, С Полей говорит: он по походке признал в нем белого, и походку эту тоже признал — только откуда бы ей, этой походке, взяться в этот год, об эту пору? Не та это была походка, чтобы ей каждый всякий мог об эту пору в Маклейн идти, а вот шел же, но хоть он и шел, все равно С Полей отгадать не мог, чего бы у него было на уме. Так С Полей осторожненько это себе изложил.

Если б вы увидели С Полей, вы бы его сразу узнали. За ленту старой черной шляпы у него понатыканы розы, я его, как все случилось, тут же и увидала. Мисс Лиззины осенние розы — что твой кулак величиной и красные, точно кровь, — колыхались, вокруг них он разложил всякую всячину из сада, которую миссис Старк выкинула, — он в тот день у ней чистил клумбы: натягивало.

С Полей потом говорил, что ему в тот день некуда было спешить, иначе бы он и догнал, а то и обогнал бы этого, кто перед ним шел. А тот все шел и шел себе дальше туда же, куда и С Полей шел, и тоже, видать, не торопился. Незнакомец, а очень даже знакомый.

Вот, значит, говорит С Полей, вскорости этот знакомый незнакомец остановился. И остановился он прямо перед самым Маклейновым домом, занес одну ногу вперед, руку в бок упер и так и застыл — ну чисто статуй. Фу-ты ну-ты! Тогда и С Полей, так он говорит, привалился к воротам пресвитерианской церкви и стал ждать.

А потом незнакомец — да это же Кинг и был! тут С Полей его уже про себя стал называть мистер Кинг — прошел во двор, но в дом, как другой бы на его месте, не вошел. Поначалу огляделся. Обежал глазами двор, беседку; от кедра к кедру вдоль изгороди, под инжирным деревом на задах, под веревкой с бельем, словно пересчитать его хотел, прошел и опять к дому вернулся — принюхивался будто, и, С Полей говорит, хоть он и не поручится: от пресвитерианской церкви он не так хорошо видел, что делает мистер Кинг, но видел не видел, а он знает, что мистер Кинг за занавески заглядывал, и ведь запросто мог бы и в столовую — только этого не хватало — заглянуть. Но мы западное окно, конечно же, занавесили, чтобы Сноуди свет глаза не резал.

А потом опять дом с переду обошел, обогнул клумбу под спальней, что окнами на улицу. Причепурился и вступил на крыльцо.

Средняя ступенька, как на нее станешь, скрипит, но мы не услышали скрипа. Да ведь на нем, С Полей говорит, были парусиновые туфли. Вот, значит, пересек он веранду, и чего он, по-вашему, теперь делать намеревался — постучаться в дверь, вот чего! Двора ему мало!

В дверь своего же собственного дома. Он даже не постучался, притронулся только к двери — похоже, примерялся, потом руку с подарком завел за спину. У него и коробка с подарком для нее была заготовлена — как же иначе. Обычай у него, знаете ли, был — домой без подарка не возвращаться, и такого, что прям слеза прошибает. И вот стоит он там, ногу вперед выставил — хочет их врасплох застать. И еще небось умильно улыбается. Нет, нет, и не просите, сил нет дальше рассказывать.

А вдруг Сноуди поглядела бы в коридор — столовая ведь в самом его конце, и двери в аккурат раздвинуты — и увидела бы его с этой его "А ну-ка поцелуй меня!" улыбочкой на лице. Только не знаю, увидела бы она его при ее-то глазах, — зато я бы уж точно увидала. А я, дура, и не поглядела.

А кто увидел его, так это близнецы. Даром что в масках были, где для глаз узюсенькие щелочки, — зоркие какие, орлы, и только. Они, близнецы эти, заводные — жуть! Он так и не собрался с духом постучать, занес только во второй раз руку, костяшками двери еще не коснулся, а ребята тут как тут — вылетели, кричат: "У-у-у!", руками размахивают — да так, что, того и гляди, со страху Богу душу отдашь и очень даже запросто, ну а если ты ничего такого не ждал — и подавно.

Мы слышали, как они дернули из комнаты, но подумали, что это на их счастье нигер какой мимо прошел, а то им и попугать некого, а может, и вовсе ничего не думали.

С Полей говорит, хоть все мы ошибиться можем, он видел, как с одного боку к Кингу Луций Рандалл ряженый подкатился, а с другого Юджин Хадсон, тоже ряженый. Да неужто я запамятовала, не сказала, что они катались на роликах? Да почитай что все утро. Они знатно катаются, хоть тут и тротуаров-то нет. И вот вылетели они из двери и закружились около отца, руками размахивают, пальцами в него тычут, стращают, волосенки, в кружок стриженные, разлетаются.

На Луции Рандалле, С Полей говорит, что-то розовое надето, и верно говорит: мы только наметали на нем поверх одежки фланелевую пижамку, а он возьми да и убеги! А Юджин, С Полей говорит, китайцем одет, и это верно. И не сказать, кто из них страшнее был, но, на мой згад, Луций Рандалл в этой его маске с девичьим личиком, а с пальцев у него большущие белые нитяные перчатки свисали, а на голове моя шляпа — в которой я коров дою.

А грохот стоял от их роликов, С Полей говорит, оглохнуть можно, и верно, стоял: я ведь помню, мы со Сноуди почитай и не слышали, что говорим.

С Полей говорит, Кинг подождал с минуту, потом вместе с ними стал вертеться. Они вокруг него катаются и верещат по-птичьи: "Наше вам с кисточкой, чучело-чумичело!" Да вы и сами знаете, если детям волю дать, им потом останову нет. (Хотя, не будь на них масок, мальчишки никогда бы так не распустились — Хадсоны все же.) И вот кружат они, кружат около папы и знать не знают, что он им папа. Бедные несмышленыши! Ведь и то: завтра Всех Святых, а им и попугать некого — за целый день всего и напугали что одного, от силы двух проходящих нигеров, да местный поезд в четверть третьего пронесся, так и его заодно.

Одно слово — безобразники! Вертятся и вертятся себе на роликах вокруг папы! Будь они черные, С Полей говорит, он бы не сробел, сказал бы им, на кого они походят — на малолетних людоедов из джунглей, вот на кого. А когда они завертелись около папы в хороводе, так что ему и не вырваться, С Полей говорит, на них со стороны поглядеть — и то напугаешься, и он раза два воззвал к Господу. Они сначала в рост около него кружили, потом присели пониже, так что ему до коленок доходили, и ну вертеться.

И вскорости Кинг только и думал, как бы унести ноги. Но удрать оказалось не так-то просто, и удрал он не с первой попытки. Но под конец он все же собрался с силами, он ведь высоченный да тяжеленный, ну чисто конь, просто они ему поначалу задурили голову. Но он все-таки вырвался от них и так припустил со двора — можно подумать, за ним гнался черт, а если не гнался, так вселился. Перемахнул через перила, папоротники, рванул через двор, перескочил через канаву — и был таков. Добежал по берегу до Биг-Блэк-Ривер, ветки за ним заколыхались, а уж куда он побежал, ни С Полей не знает, ни я, да и никто другой.

С Полей говорит, на этот раз Кинг мимо него пробежал, но его не признал, а заговорить он с Кингом не заговорил — упустил случай. А уж куда Кинг побежал, никому не ведомо.

Чего бы ему не приходить, а и тут записку вперед себя послать.

Так вот, стало быть, мальчишки разиня рты глядели ему вслед, и уж только когда он вовсе исчез из виду, до них что-то дошло — и тогда они перепугались. И вернулись назад в столовую. А мы и знать ни о чем не знали — вели себе беседу, как гостье с хозяйкой положено. Мальчишки уж и кривились, и супились, и роликами по ковру шаркали, и ходили за нами по пятам вокруг стола, где мы кроили исподнее Юджину Хадсону, и за юбки нас дергали, пока мы не обратили на них внимание.

"Говорите же", — велела им мать, и они рассказали ей, что на веранду приходил домовой, а когда они выскочили посмотреть на него, он сказал: "Я ухожу. А вы оставайтесь", и тогда они вытолкали его с крыльца и выгнали со двора. "Но он оглянулся назад — вот так вот", — сказал Луций Рандалл, приподнял маску со своей мордашки с круглыми голубыми глазами и теперь уже без маски изобразил как. А Юджин Хадсон сказал, что домовой, прежде чем выскочить за калитку, зачерпнул с земли горсть орехов.

Тут Сноуди уронила ножницы на стол, а руку все на весу держала, забыла опустить и поглядела на меня, целую минуту глядела, не меньше. Сначала обдернула фартук, потом кинулась по коридору к парадной двери и уже на бегу стала фартук сдирать: видать, не хотела, чтоб ее — если там еще кто-то есть — застали в фартуке. Так рванула, что аж хрустальные подвески в гостиной зазвенели — сколько я ее знаю, не упомню за ней такого. На пороге не остановилась, выскочила на веранду, глянула туда-сюда и слетела с крыльца. Выбежала во двор, за дерево рукой ухватилась и смотрела на поля за городом, но я по одному повороту головы поняла, что она никого не видит.

Когда я вышла на крыльцо, я не сразу пошла за ней, выждала время — на улице никого не было, кроме С Полей: он приближался к нам, загодя сняв шляпу.

— С Полей, ты видел, как джентльмен заходил на мою веранду? — слышу, Сноуди кому-то говорит, гляжу — а это С Полей семенит себе мимо, шляпой машет, будто он только-только подошел, ну да и мы ведь тоже так думали. Ну а С Полей, понятное дело, говорит:

— Нет, хозяйка, я из самого города иду, а такого не помню, чтобы кто мимо меня прошел.

Ребятишки жались ко мне, дергали за юбку. Дочка моя спала себе в доме, а не успела проснуться — пуговицу проглотила.

На улице листья шуршали; когда я к Сноуди шла, они не так, совсем по-иному шуршали. Собирался дождь. День выдался ни то ни се: как одна пора другой сменяется, такие дни часто выдаются — небо темными тучами затянуто, а воздух золотится и деревья стоят светлые-пресветлые. Ветер дубовые листья метет, бросает их в С Полей, швыряет ими в старика.

— С Полей, ты не ошибся? — спрашивает Сноуди, а он ей говорит, вроде как утешает ее:

— Вы ведь сегодня никого не ждали, верно?

Уже много спустя миссис Старк приступилась к С Полей, выведала у него всю правду, а потом своим в церкви рассказала, ну а через них и до меня слухи дошли. Но он, понятное дело, не хотел мисс Сноуди Маклейн опять расстройство причинить: ведь сколько после того раза мы ее выхаживали.

С Полей пошел себе дальше, а Сноуди все стояла на холоду в одном платье и смотрела на поля за городом, а пальцы ее обирали нитки с юбки, пускали по ветру, как пух с одуванчика, пока я не подошла и не увела ее. Но плакать она не плакала.

Отец, я не знаю, где ты, а мне надо поговорить с тобой. Мама сказала: Куда ты ходил, сынок. — Да никуда, мама. — Уж очень грустный у тебя голос, сынок. Почему бы тебе не вернуться в Маклейн, не жить у меня? — Не могу, мама. Ты же знаешь, я не могу уехать из Морганы.

Далила вприпляску бежала к парадному ходу — ее послали с поручением: вот отчего она увидела все первая. В дом через парадную дверь входил конь. Дверь была растворена настежь. За конем валила толпа, всю обсаженную кедрами дорогу от ворот до самого дома забила, за ней хвостом волочилась пыль.

Она пробежала в гостиную — где ж им еще быть. Там они и стояли перед камином, спиной к ней, белое шитье упало к их ногам — обе хозяйки. У мисс Тео, у нее глаза и на затылке.

— Ступай к себе, Далила, — сказала она.

— Да я-то что, а вот они, — выпалила Далила, и в ответ ей по нижним покоям разнесся топот: и Офелия и все небось давно уже его слышали. Во дворе надрывались собаки. Мисс Тео и мисс Майра так и стояли поворотясь спиной к бунту — в каком бы обличье, каким бы призраком он ни ввалился, — пока он со двора поднимался по крыльцу, пересекал веранду и даже когда он вперся в переднюю, а с ним и звериный дух наподобие змеиного, — только хочешь не хочешь, а они его увидят, если, конечно, он в гостиную ввалится, белый конь то есть. Его морда выросла над двустворчатой дверью — ее распахнула Далила, — и хозяйки разом подняли головы и поглядели в зеркало над камином, оно называлось венецианским, и там они его и увидели.

Белый очерк, точно вырезанный из комнатного сумрака: на дворе было светлым-светло — стоял июль, а в занавешенной от жары гостиной темно, и поначалу их увидела одна Далила.

Потом тишину нарушил захлебывающийся голос мисс Майры:

— Посадите меня к себе на лошадь! Меня первую, ну пожалуйста!

Белый конь, высоченный, весь в мыле, грыз удила, скалился, артачился. При нем двое солдат, глаза красные, искусанные москитами лица раскорябаны, один, с отвислой челюстью и вислыми плечами, сидел на коне, другой шел рядом, в гостиной послышалось их громкое — ну чисто трубный глас — сопение.

Мисс Тео, едва мисс Майра закрыла рот, не поднимая глаз, сказала:

— Далила, раз ты ворвалась сюда и не потрудилась фартук переодеть, говори, зачем пришла.

Не размыкая рук, сестры повернулись лицом к гостиной.

— Пришла сказать, что черную несушку согнали с яиц, только они уже все порченые, — сказала Далила.

У синего всадника челюсть совсем отвалилась — это он так смеялся. Другой солдат встал на ковер, половица под его сапогом скрипнула. Раззадорил его, что ли, этот скрип, только он выпучил глаза и давай к мисс Майре, взял ее за тонюсенькую — того и гляди, переломится — талию. И как-то само собой получилось, что он подхватил ее на руки точно ребенка: в ней же весу и вовсе нет. Второй крякнул, слез с коня и давай к мисс Тео.

— Отойди от греха подальше, Далила, — сказала мисс Тео так, как всегда при гостях разговаривала, ну, Далила и решила, что грехом зовут одного из солдат.

— Подержи моего коня, черномазая, — сказал тот, которого так звали.

Далила держала маячившего в зеркале коня под уздцы — можно подумать, она сроду только тем и занималась, — теперь он ей был виден совсем хорошо, покуда другой солдат — он, напротив, виделся в зеркале туманным, расплывчатым — метался по комнате между зеркалом и дверью, отшвыривал столы и стулья со своего пути: гонялся за мисс Майрой, а она перебегала с места на место, но вот она остановилась, и он повалил ее, опрокинул на пол и сам упал на нее. Потом в зеркале видно было только гостиную, увешанную блестящими, без единой пылинки, картинами, после шести всегда затемненную от зноя и докучной гари, по-прежнему всю сверкающую: ведь сколько в ней понаставлено всяких красивых ломких штучек, которые дамы страсть как любят и никогда не бьют — разве что поскандалят из-за чего. За спиной у нее разинула пасть передняя, отбрасывала тень парадная лестница, высокая, как дерево, и пустая. За ней присматривали: чтоб никто ни по ней не взошел, ни с нее не сошел. Только если чашка, серебряная ложка или там связка шпулек на голубой ленточке лягушкой скакали вниз по лестнице, Далилу посылали порой подобрать их и отнести наверх. А вот чего она в зеркале не увидела — это как мисс Тео солдат по щекам отхлестала, да так, что гул пошел.

Потом мисс Тео, ни слова не говоря, подхватила мисс Майру. Мисс Майра глаза закрыла, но спать не спала. Мисс Тео — черные волосы у нее разбились, платье жестко шуршало, как они только в зимнюю пору шуршат, — повела, только что на руках не понесла мисс Майру к креслу, это Далила уже в зеркале увидела, и усадила. В красное бархатное в рубчик кресло, прелесть что за кресло, не хуже мисс Майриной шкатулочки, где она кольца держит. Мисс Майра запрокинула голову, лицо ее смотрело в окаймленный гипсовыми цветочками потолок. Что-то в ней заснуло, пусть глаза и не спали.

Один из мужчин сказал, и голос у него был такой, будто ему плюнули в душу:

— Мы приехали только для проверки.

— Да как вы смеете, да что вы себе позволяете, — сказала мисс Тео.

Рука ее опустилась, стала гладить запрокинутую мисс Майрину голову — двигалась сильно, грозно, мерно. Финни бросил вниз тарелку из-под завтрака, но Далила не тронулась с места. Мисс Майрины горящие золотом волосы рассыпались по спине, в них, точно листья, запутались гребни. Как знать, может, мисс Тео и не хотела, чтоб она очувствовалась, чтоб сердце у нее проснулось, оттого и гладила, все гладила, без нужды налегая рукой на ее голову.

— У нас приказ произвести предварительную проверку, — сказал солдат, какой, она не знала.

— Ну и проверяйте, — сказала мисс Тео. — Здесь некому вам помешать. Брат — без вести. Отец — умер. Благодарение Господу. — Она говорила отрывисто, как обычно разговаривают дамы, которые не рады гостям, всяким, всегда.

Финни бросил вниз чашку. Конь встрепенулся, ткнул Далилу мордой — она все еще держала его под уздцы — примерная, вышколенная рабыня в наглаженном белом в яркую полоску платье под черным фартуком. Она и тюрбан повязала бы, знай она наперед, как мисс Тео, что будет.

— Зато Финни никогда не уходит. Финни всегда с нами. Мужчина в доме, — сказала она.

Лицо мисс Майры все смотрело вверх, и не поймешь даже, на кого она походила — на покойницу или на отчаянную голодную пичужку. Мисс Тео задержала руку в воздухе, не сразу опустила ее на голову мисс Майры.

— Уж не стыд ли мешает вам сделать проверку? — спросила мисс Тео. — Боюсь, вы не вполне понимаете, как вести себя с хозяйками этой усадьбы. Моя сестра, да вы и сами это заметили, еще более хрупкого здоровья, чем я. Не удовлетворитесь ли вы этой негритянкой, кухонной девчонкой, насколько мне известно, вы…

Северянин вдумчиво посмотрел на мисс Тео, так, словно, запоминал на будущее ее слова, — можно подумать, она сообщила ему, по каким дням приходит почта.

— Бедная моя сестричка, — теперь мисс Тео обратилась к мисс Майре. — Не слушай — это не для твоих ушей, не замечай, что творится вокруг.

Но мисс Майра сбросила руку сестры с головы. Киска прокралась в комнату, уселась между передними ногами коня; ее кликали Ласочкой.

Один солдат повернул голову к другому:

— Что ты мне сказал, Вердж, когда мы въезжали в усадьбу?

— Я сказал, сдается мне, они еще тут.

— А мне сдается, их тут нет.

И тут оба ну хохотать, ну тузить друг друга и нешуточно, так, что поначалу даже показалось — уж не дерутся ли они. Потом один, враз посерьезнев, сказал:

— У нас приказ поджечь вашу усадьбу, — а другой добавил: — Приказ генерала Шермана[6].

— Продолжайте.

— Вы что думаете, мы только так говорим? Сожгли же мы Джексон, и не один раз, а два, — сказал первый солдат, а сам все косился на мисс Майру.

Голосу его, совсем как в былые времена, отозвалось гулкое эхо в передней — давно здесь не слышалось мужских голосов. Конь ржал, мотал головой, перебирал ногами.

— Сказано же — вам, хозяйки, давно бы пора уйти. Вам что, не передавали разве, что мы наступаем? — Другой солдат наставил палец на мисс Тео. Она прикрыла глаза.

— Вам все было сказано. — Мисс Майрин солдат буравил мисс Майру взглядом. — Когда ваши же люди говорят, что усадьбу придут жечь, дома останется только тот, кто не думает о себе. И о других тоже. Сказано же было вам, и я не обязан одно и то же повторять.

— Раз так, приступайте к делу.

— Людей мне пока еще не доводилось жечь.

Под взглядом мисс Тео он опустил глаза.

— Не вижу разницы.

Так что это мисс Майрин солдат оторвал Далилину руку от уздечки, повернул Далилу кругом и обругал взбесившегося коня, но конь уже бил копытами в передней у нее за спиной. Далила прислушалась, но Финни больше ничего не бросал вниз: небось выполз на лестницу, свесился с площадки и смотрит. Перепугался не коня, так мужчин. Он ведь одних только женщин и видел. Копыта процокали по передней, столовой, библиотеке, но наконец солдат мисс Тео все же поймал коня. И как поймал, посадил Далилу ему на спину.

За дверью она оглянулась через плечо — мисс Тео тряхнула мисс Майру, потом ухватила одной рукой ее за лицо, измученное, с покрасневшими глазами, и раз — другой рукой ей по щеке.

— Майра, — сказала она. — Очнись! Мы должны выйти из дому раньше их.

Мисс Майра плавно занесла белую руку — можно подумать, ее пригласили танцевать, — и крикнула: "Далила!" Она видела, кого посадили на седлистую спину коня, кого вывезли верхом через парадный ход. Скользя между железных подков, киска неслась следом за ними, рысила ходко — чем не лошадь, только что махонькая, первой добежала до леса, и только ее и видели; но Далила — ни когда сидела на коне, ни когда ее стащили на траву — ни разу не позвала ее.

Наверное, берегла силы: ведь сколько еще придется кричать, и вот уже ее крики заполонили двор, охлестнули дом, который — теперь она это поняла — вот-вот подожгут. И молодая, крепкая, кричала за них всех — и за тех, кто хотел бы, чтобы за них кричали, и за тех, кто не хотел; порой ей казалось, что громче всего она кричит за Далилу: ведь теперь она пропадет — из дому ее увезли, а вернуться обратно она не сумеет.

Они в первый раз видели друг друга, может быть, всего раз или два были до того в ресторане "Галатуар", где сейчас сидели рядом за столиком, — друзья, с которыми он и она пришли сюда, случайно встретились в зале и решили завтракать вместе. Был воскресный летний полдень — в это время весь Новый Орлеан как бы замирает.

Лишь только он увидел ее хорошенькое детское личико с коротким носиком и круглым подбородком, он подумал: у этой женщины наверняка роман. Это была одна из тех странных встреч, которые так сильно поражают, что чувствуешь потребность сразу же осмыслить впечатление.

Роман скорее всего с женатым человеком, решил он, мгновенно соскальзывая в накатанную колею — сам он был давно женат — и чувствуя, что его интерес от этого облекается в более банальную форму, а она сидела подперев щеку рукой и ни на кого не глядя; лишь иногда поднимала глаза на стоящие перед ней цветы, и на голове у нее была эта идиотская шляпка.

Шляпка раздражала его, как раздражали тропические цветы. Она не в ее стиле, подумал этот коммерсант с востока, который никогда не замечал, как одеты женщины, и ничего в их туалетах не понимал; мысль о шляпке была непривычной и вызывала досаду.

Наверное, я для всех — открытая книга, думала она, стоит кому-то на меня взглянуть, и он сразу решает, что ему позволено осуждать или оправдывать меня. Когда-то мы так бережно, так исподволь искали путь к людям, старались понять, что они чувствуют, почему мы утратили эту деликатность и вместе с ней право уклониться от чужого любопытства, если оно тебе невыносимо? Видно, я, как все влюбленные, сразу выдаю все тайны.

Впрочем, в ее драме сейчас относительное затишье, продолжал размышлять он, пусть даже временное; все ее участники, несомненно, пока живы. И все равно только одну эту драму он и почувствовал здесь, в ресторане, только одну тень узнал в волнах света, который гоняли по залу зеркала и вентиляторы, как тягучий местный говор гонял тишину. Тень лежала между ее пальцами, между ее маленькой квадратной кистью и щекой, точно драгоценность, с которой никогда не расстаются. И вдруг она опустила руку, но тайна не исчезла — она ее осветила. Свет был яркий и жесткий, он вспыхнул под полями этой ее шляпки, так же близко от всех от них, как цветы в середине столика.

Хотел ли он заставить ее нарушить верность той обреченности, которую, он ясно видел, она так свято оберегала в себе? Нет, не хотел, он это ясно сознавал. Просто они были двое северян, оказавшихся в компании южан. Она посмотрела на большие золотые часы на стене и улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ. В лице у нее была та наивность, которая, как он считал, сам не зная почему, отличает жителей Среднего Запада, — возможно, оттого, что ее лицо, казалось, спрашивало: "Что это? Покажите мне". Лицо было серьезное, строгое, и это выражение пропастью отделяло ее от компании южан, с которыми они сидели. Их возраста он определить не мог, а ее определил: тридцать два года. Сам он был старше.

Может быть, подчеркнутая отчужденность действует на людей быстрее любого другого чувства — может быть, она самый мощный, самый роковой сигнал. И объединить двоих отчужденность может так же легко, как всякое настроение.

— Вам тоже не очень-то хочется есть, — сказал он.

Тени от лопастей вентилятора бегали по их головам, и, взглянув случайно в зеркало, он увидел, что улыбается ей как театральный злодей. Его замечание прозвучало так властно и так грубо, что все на миг смолкли, прислушиваясь; можно было даже подумать, что это он ответил на какой-то ее вопрос к нему. Другая дама бросила на него взгляд. Типичный взгляд южанки — типичная маска южан: ирония над романтическими мечтами, которая мгновенно могла обратиться в беспощадный вызов и от которой ему становилось неуютно. Он предпочитал наивность.

— Здесь такая убийственная жара, — сказала она, и ее голос словно перенес его на север, в Огайо.

— Да уж, меня она тоже порядком измотала, — отозвался он.

Они посмотрели друг на друга с достоинством и благодарностью.

— У меня здесь недалеко машина, — сказал он ей, когда их компания поднималась из-за стола, причем все остальные мечтали скорее добраться до дому и лечь спать. — Если хотите… Вы когда-нибудь бывали здесь на юге?

На Бурбон-стрит, в горячей ванне июля, она спросила где-то у его плеча:

— Здесь, в Новом Орлеане? Я и не знала, что здесь есть юг. Думала, это уже край света. — Она засмеялась и надела по-другому шляпку, которая так действовала ему на нервы. Шляпка была не просто легкомысленная, она была экстравагантная — соломенная, с блестящей то ли лентой, то ли шарфом вокруг тульи, который развевался за спиной.

— Этот край света я вам и покажу.

— А, значит, вы бывали здесь раньше?

— Нет, никогда!

Его голос прозвенел над неровным, узким тротуаром, отскакивая от стен. Они шли к его машине мимо домов, покрашенных разной краской, но поблекших, облупленных, пегих, точно шкура животного, застенчивых, раскаленных солнцем, как стена зелени, которая дышала на них запахом цветов.

— Может быть, там будет прохладнее… рискнем?

— Ну что ж, — сказала она. — Рискнем.

И все стало легко и просто, они уселись в машину — выцветший красный "форд" с откидным брезентовым верхом, основательно потершимся, — которая простояла на солнце все то время, что они завтракали.

— Я взял ее напрокат, — объяснил он. — Просил опустить верх, но мне сказали, что я не в своем уме.

— Немыслимое пекло. Просто что-то запредельное, — сказала она. И прибавила: — Но Бог с ним.

Водитель, не знающий Нового Орлеана, всегда выбирается из него словно из лабиринта по путеводной нити. Они ехали по узким улочкам с односторонним движением, по изнемогшим скверам в облаках бледно-лилового цветения, мимо бурых колоколен и памятников, мимо балкона, где живая и, наверное, известная всему городу черная обезьяна кувыркалась на перилах, как на полу, мимо узорных кованых оград, мимо чугунных решеток заборов, мимо выкрашенных в телесный цвет железных лебедей на крыльце чуть ли не всех окраинных бунгало.

Не останавливая машины, он развернул на сиденье купленную здесь карту и ткнул в нее пальцем. На перекрестке, называвшемся Араби, где они наконец-то выбрались из путаницы улиц на шоссе, им лениво помахал черно-розовой рукой мальчишка-негр, сидевший под черным зонтом на ящике с надписью "Чистим-блистим". Она заметила его и помахала в ответ.

В субботу вечером, около одиннадцати, доктор снова остановил машину у кабинета, в котором вел прием. Он с недавнего времени завел привычку играть по субботам в клубе в бридж, но сегодня за ним три раза присылали больные, и сейчас он только что вернулся от мисс Маршии Поуп. Прикованная к постели, она не верила ни в какие лекарства, и особенно в транквилизаторы; каждое утро перед завтраком у нее случался приступ, иногда приступ неизвестно по каким причинам повторялся в субботу вечером, но память ее не пострадала, она развлекалась тем, что страницами читала наизусть Шекспира, "Arma virumque cano"[13] и других классиков. Чем пламенней мисс Маршия Поуп декламировала, тем более младенческим становилось ее древнее лицо — морщины исчезали без следа.

— Надеюсь, теперь она будет спать без снотворных, — сказал он компаньонке, которая спокойно сидела в кресле-качалке.

Миссис Уоррем добросовестно ухаживала за мисс Маршией Поуп; может быть, просто не нашла подходящего предлога бросить хозяйку. Она равнодушно смотрела, как мисс Маршия Поуп корчится в судорогах, равнодушно слушала ее декламацию. Из своего захолустья она так и не добралась до школы, где мисс Маршия Поуп обучала латыни, обществоведению, английскому языку и литературе три поколения жителей Холдена, штат Миссисипи, и куда она лет сорок таскала кожаный портфель, объемистей докторского чемоданчика.

Когда он сегодня защелкнул замок своего чемоданчика, мисс Маршия открыла глаза и очень ясно произнесла:

— Ричард Стрикленд! Мне сообщили, что Айрин Робертс живет не там, где ей положено. Признавайтесь, кого из вас следует высечь?

— Не огорчайтесь, мисс Маршия. Мы с ней не развелись, — ответил он, но было непонятно — дошли его слова до ее сознания или нет.

В приемной он взял местную газету, на которую подписывался, — на первой полосе был снимок: молодой человек жжет прямо перед объективом репортера повестку с призывом в армию, — запер дверь и решил ехать домой. Спустился по лестнице, вышел на улицу, и тут кто-то потянул его за рукав.

Он увидел девочку-негритянку.

— Скорее, — прошептала она.

Его чемоданчик лежал на сиденье, где он его оставил. Проскользнув в заднюю дверцу, девочка встала у него за спиной, и он поехал в сторону негритянской окраины. У железнодорожного переезда ему встретилась машина начальника полиции — они одновременно пересекли рельсы, и доктор успел разглядеть, что пассажиров в его машине нет, — и он стал спрашивать девочку: "Кто заболел? Где живет?" Но она только показывала ему, что надо свернуть вот в этот переулок, потом в тот, и наконец они добрались до маслобойного завода.

Сегодня здесь фонари на улицах не горели. Последняя лампочка, которую они увидели, едва освещала огромный, мрачный, как пещера, цех, где стояла хлопкоочистительная машина. Свет фар выхватывал мертвый золотарник по сторонам дороги, и трава казалась такой же каменной, как мост через речушку.

Лишь только девочка положила руку ему на плечо и он остановил машину, как он услышал мужские голоса; но еще раньше глаза его различили несколько небольших белых пятен в воздухе возле низкой крыши — это куры устроились на ночлег на дереве. Потом он увидел красные огоньки сигарет. Во дворе сбилась плотная толпа, как на похоронах. Здесь были одни мужчины. Из церкви неподалеку шел и шел народ и вливался в толпу перед домом.

Мужчины расступились перед ним и перед девочкой, и они поднялись по разбитым ступенькам и прошли через веранду. В дверях кто-то посветил ему керосиновой лампой. Он шагнул в комнату, набитую женщинами. Девочка прошла дальше, к железной кровати и встала в ногах. Сопровождаемый лампой, он двинулся по газетам, расстеленным на полу от порога до кровати.

Женщина на кровати была жива. Она лежала высоко в подушках, закрытая до подбородка темным стеганым одеялом. Из-за вращающихся глаз купол ее лба казался массивным, как таран.

Доктор Стрикленд откинул одеяло. Молодая угольно-черная негритянка лежала в белом платье, в туфлях. Прислуга? Но тут он разглядел, что белая ткань была, конечно же, не накрахмаленный ситец горничной, а блестящий, мягкий шелк и что от плеча наискось через грудь тянулась смятая полоска красной ткани — что-то вроде лозунга. Он развязал узел на поясе и отбросил лозунг, чтобы не мешал. Кто-то уже расстегнул ворот туго обтягивающего атласного платья; он стал расстегивать дальше, и женщина забила ногами о спинку кровати. Она не успела оттолкнуть его руки — он обнажил ее грудь и потом рану под ней. Это было маленькое отверстие, из него слабо сочилась кровь. Белое платье было в пятнах крови, они уже почти высохли.

— Вскипятите воды. Почему раньше за врачом не послали, не до того было?

Женщина схватила его за руку и впилась в нее острыми ногтями.

— Ей пытались оказать помощь? — спросил он.

— А вы что, сами не видите, что нет? И вы ее тоже не трогайте, она не хочет, — произнес чей-то голос в комнате.

На шее у женщины были бусы в виде острых жемчужных клыков. И когда он снял их, девочка, которую посылали за ним, вскрикнула. "Отдайте мне!" — попросила она, но ближе не подошла. Больше никаких ран он не обнаружил.

— Дышать больно? — Он обращался к женщине, но, казалось, думал о чем-то своем.

Ее соски отбрасывали тени, похожие на финики; он стал слушать ее стетоскопом, но она не могла глубоко вздохнуть. Запах пота, поднимавшийся от постели, заполнял душную комнату, как пар закипающего чайника, казалось, газеты, которыми была обклеена комната, вот-вот отстанут и упадут; запах обволакивал чем-то тусклым его собственную белую руку, его пальцы, простукивающие тело женщины. Это был тошнотворный запах сенсации. В жарком свете лампы по лицам приблизившихся к нему женщин пот тек ручьями. Сбоку, совсем близко от него, что-то блестело: на шишечке кровати, куда сам бог велел закидывать мужскую кепку, висел тамбурин. Он вынул из ушей стетоскоп и услышал, как по комнате летают вздохи: привычные домашние звуки — так шаркает по полу метла, когда хозяйка готовится к приходу возлюбленного.

— Отойдите все, — приказал он. — У вас что, газ тут горит? — Было и без того жарко в этой набитой людьми комнате, но он, обернувшись, увидел, что половина конфорок горит синим пламенем. Когда он взял руку женщины послушать пульс, ее губы искривились и она стала вырывать руку.

Девочка, которую посылали за ним и потом послали в кухню вскипятить воды, принесла чайник, не дождавшись, пока он вскипит, и ее пришлось отослать обратно. Наконец воду вылили в таз, лампу поднесли ближе, к самому его локтю, точно собирались палить ему руку, как курицу.

— Отойдите, — приказал он. Женщина все старалась прикрыть грудь рукой, а он все отводил ее руку прочь. Из раны судорожно выплескивалась кровь, точно она ожила на свету.

— Долотом для колки льда?

— Точно, угадали, — подтвердило несколько голосов.

— Кто?

В комнате наступила тишина; слышно было только, как во дворе смеются мужчины.

— Сколько времени прошло? — Он посмотрел на дорожку из газет, расстеленных по полу. — Где это случилось? Далеко отсюда? Она сама сюда пришла?

Было странное ощущение, что здесь, в этой комнате, кто-то посылает ему манящие улыбки. Он поднял голову и слегка ее повернул. Парящий уголек, который через равные промежутки наливался светом, оказался трубкой, которую курила стоящая у двери старуха в белом накрахмаленном переднике.

— У нее что-нибудь откашливается? — продолжал допытываться доктор.

— Вы что же, не узнаете ее? — закричали они, потому что он спрашивал все не о том.

Он выпустил запястье женщины, и ее рука снова потянулась к ране. Сверкнув на него глазами, она снова ее прикрыла. И он узнал женщину, как будто она заговорила с ним.

— Да это же Руби, — произнес он.

Руби Гэдди и в самом деле была прислуга. Пять дней в неделю она убирала второй этаж здания банка, где находился его кабинет.

— Руби, я доктор Стрикленд, — сказал он ей. — Что ты сделала?

— Ничего! — закричали в комнате, отвечая вместо нее.

Глаза женщины перестали бегать и успокоились на застывшем лице девочки, которая опять стояла в ногах кровати и смотрела на нее с этого успокаивающего расстояния. Взгляд отразился во взгляде: сестры.

— Но ведь я должен знать! — Доктор обвел комнату глазами. На щелястом полу возле его ног прямо на газете сидел ребенок, он только сейчас его увидел, изо рта у ребенка дудочкой торчала ложка. Во дворе раздался взрыв грубого хохота — примерно так же хохочут члены холденской масонской ложи, когда какой-нибудь остряк расскажет похабный анекдот или историю о неграх с убийством. Он нахмурился при виде ребенка, а ребенок — мальчик — поглядел на него поверх ложки, втянул поглубже ручку в рот и громко чмокнул.

— Она замужем? Где ее муж? Это он ее так?

Женщины в комнате тоже принялись хихикать, а стоящий у кровати доктор почувствовал, что кто-то шмыгнул по его ноге, и чуть не упал.

— Черт, кто это тут бегает? Крысы?

— Не угадали, доктор.

По полу носились морские свинки, не только в этой комнате, но и за стеной, в кухне, где кипятили воду. Один из зверьков потянулся к полузавядшей веточке сельдерея, которая лежала на обложке Библии на столе.

— Переловите этих тварей! — закричал доктор.

Ребенок засмеялся; вслед за ним засмеялись женщины.

— Легко сказать — переловите. Вон они какие юркие.

— Да уж, морских свинок нипочем не поймать. Попробуйте — сами увидите.

— А знаете, откуда они здесь? Это их Дейв развел. Сам потом ушел, а их оставил, чтобы никому житья не было.

Доктор почувствовал, что тяжесть уходит из пальцев Руби и придавливает ее локоть и плечо к кровати. Ее глаза закрылись. Мальчик лет пяти с невинно-плутовским лицом взял ветку сельдерея и присел на корточки на пол; женщины в комнате двигались, жестикулировали, смеялись все громче, и наконец доктор Стрикленд крикнул, заглушая шум:

— Тихо, замолчите! Это Дейв ее? Говорите. Ну?

Он услыхал, как кто-то плюнул на плиту. Потом:

— Да, Дейв.

— Дейв.

— Дейв.

— Дейв.

— Он, доктор, угадали.

Имя повторялось и повторялось, переходило из уст в уста, и доктор тяжело вздохнул. Но наполнил комнату не его вздох, а вздох раненой женщины — свободный, со стоном наслаждения.

— Стало быть, Дейв Коллинз? Похоже на него. Мне чуть не каждое воскресенье приходится накладывать ему утром швы, вам всем это известно, — сказал доктор. — Я знаю Руби, знаю Дейва, и если бы сейчас включили электричество, я всех бы вас назвал по имени, вы это отлично знаете. — Глаза его остановились на Ори — она досталась ему в наследство вместе с другими достопримечательностями Холдена, где утвердилась на главной площади двадцать лет назад; сейчас она сидела в своей детской прогулочной коляске, расправив на коленях цветастую юбку и подоткнув ее под культи ног.

Набирая в шприц лекарство, он заметил, что в комнату протиснулось еще несколько любопытных и все они были в белых платьях с красными лозунгами на груди, как у Руби. Лампу подняли высоко над ныряющими тенями голов, и сердце на прибулавленной к стене открытке с поздравлением в Валентинов день налилось ярко-красным; он нагнулся к постели, и лампу тут же опустили и стали подносить все ближе, ближе к женщине, казалось, огонь вот-вот пожрет ее.

— Я ничего не вижу, — сердито сказал доктор, и лампа мгновенно отлетела и вознеслась ему за спину, и он подумал, что так волноваться может только мать.

— Сдается мне, кончается наша Руби, — произнес чей-то голос.

Ее глаза так и не открылись. Он сделал укол.

— А сам-то он где — Дейв? Это его начальник полиции ищет? — спросил он.

Девочка сделала несколько шагов и посадила ребенка на постель у самого лица Руби.

— Убери его, — сказал доктор.

— Она его как будто не видит, — сказала девочка. — Погладь маму.

— Сейчас же унеси его отсюда, — приказал доктор Стрикленд.

Ребенок открыл глаз матери своими пальчиками. Глаз закрылся, и мальчик заплакал, как будто она это нарочно.

— Унесите ребенка из комнаты и уведите всех детей, вы что, не слышали? — Доктор Стрикленд поднял голову. — Нечего им на такое смотреть.

— Тузи, унеси его к соседям, — сказал кто-то.

— Никуда я его не понесу. Меня и так столько времени не было, я за доктором ходила, а вы мне обещали, что потом уж я останусь до конца, — громко возмутилась девочка.

— Ладно, оставайся. Но тогда держи Роджера.

Ребенок в последний раз потянулся к лицу матери серой, как беличья лапка, рукой с неподрезанными ногтями. Женщина, которая держала лампу, поставила ее и сама схватила ребенка с кровати. Он задрыгал ножками, и тогда она стукнула его по голове.

— Вы что, хотите, чтобы он идиотом вырос? — в ярости закричал доктор.

— Ну уж я-то его растить не буду, не надейся, — сказала мать женщине, лежащей на кровати.

Напряженность ушла из ее лица. Сознание уплывало. Положив ее руку вдоль тела, доктор еще раз осмотрел рану. Рана была ровная и очень аккуратная. Все так же стоя возле женщины и наблюдая за ней, он взял ее руку и стал смывать запекшуюся кровь — с тыльной стороны кисти, с мозолистой ладони, с пальцев.

Потом снова нащупал ее пульс и тут увидел, что она открыла глаза. И пока он считал удары сердца, он все время ощущал взгляд этих глаз, они казались огромными и словно бы заслоняли циферблат часов. Они невидяще утверждали власть смерти. Она знала, что умирает. И память не сделала последнего усилия и не приказала опустить веки, когда он положил ее руку обратно на постель, снял с ног туфли, поставил их на пол, когда отошел от кровати и свет лампы снова ударил ей в лицо.

Двенадцатилетняя сестра все так же неотрывно глядела на нее, прижимая к груди орущего ребенка.

— Да уймите вы его наконец!

— Вырастет — сам уймется, — отозвался чей-то довольный голос.

— Вы бы хоть немного о ней подумали! — сказал доктор. — Перед вами лежит человек, которому очень трудно дышать. Ему нужен покой. — Он указал пальцем на старуху у двери в накрахмаленном фартуке, с трубкой, которая все так же наливалась огнем через равные промежутки.

— Ты останься, — приказал он. — Будешь сидеть здесь и смотреть — как Руби. А все остальные уходите.

Он закрыл чемоданчик и выпрямился. Женщина ткнула пышущую жаром лампу прямо ему в лицо.

— Помните Люсиль? Это я. Я стирала для вашей матери белье, когда вы родились на свет. Почему вы ничего для нее не сделали? — с яростью крикнула она. — Хоть бы перевязали! Доктор называется! Разве ваш отец так бы бросил больного?

— Да у нее же внутреннее кровотечение, — ответил он. — Вы что думали, это просто так, царапина?

Все смолкли. Слышно было только, как носятся морские свинки. Он снова посмотрел на лежащую женщину; в ее глазах остекленело сознание того, что она не принадлежит себе.

— Я сделал ей укол. Она должна заснуть. Если не заснет, пошлите за мной, я приеду и сделаю еще один. Дайте мне, пожалуйста, воды, пить хочется, — попросил доктор, не меняя тона.

За стеной, на кухне, раздался грохот, как будто кто-то нечаянно ударил в литавры и тут же заглушил звук. Мальчик, который взял ветку сельдерея, чтобы приманивать морских свинок, появился в дверях с чашкой. Прошел через комнату, шагнул на веранду, и было слышно, как из колонки полилась студеная вода. Через минуту он вернулся, неся чашку в вытянутой руке, и протянул ее доктору.

Доктор Стрикленд с жадностью выпил воду под завороженными взглядами женщин — видно, они хотели пить не меньше его. Все запахи дома впитались в эту чашку, но была она тонкого фарфора, старинная.

Он переступил через взгляд женщины, лежащей на кровати, как переступил бы щель, зияющую в полу.

— Решили уехать? — спросила старуха в накрахмаленном переднике, которая все так же стояла у двери, но уже без трубки. И тогда он ее вспомнил. В те годы, когда он учился на востоке в университете на медицинском факультете и уезжал туда после каникул из Холдена в половине третьего ночи, она одна выполняла обязанности всего вокзального персонала. Поезд всегда опаздывал. Обходя стоящие рядами, как в церкви, скамьи в залах ожидания, она предлагала пассажирам горячий, только что сваренный кофе и наливала его в бумажные стаканчики из высокого белого эмалированного кофейника, который казался продолжением ее руки. Кроме белого передника, на ней была тогда белая конусообразная наколка — нечто среднее между поварским колпаком и летней дамской шляпкой. Наконец в клубах пара подползал поезд, и она принималась выкрикивать названия остановок. Мегафоном она не пользовалась, ей хватало силы собственных легких. Дарованный ей природой могучий баритон оглушал пассажиров — сначала цветных, потом белых в пустых, полутемных залах ожидания, где невозможно было читать, — отдаваясь гулким эхом под сводчатыми потолками: "Меридиан. Бирмингем. Чаттануга. Бристол. Линчберг. Вашингтон. Балтимор. Филадельфия. И Нью-Йорк". Потом она хватала сразу по четыре чемодана и, медленно шагая впереди пассажиров, переносила весь багаж к поезду и рассаживала всех по вагонам.

Он сказал ей:

— Да, уезжаю, а ты останься. Будешь сиделкой при Руби. Следи, чтобы она не сползла с подушки. Если понадобится, вызовешь меня. — Неужели даже тогда, в юности, ему не пришло в голову спросить, как зовут эту тиранку? Так до сих пор и не знает ее имени. Он вложил чашку в ее протянутую руку. — А ты разве не собираешься домой? — спросил он безногую женщину, Ори. Она жила все там же, возле железной дороги, где поезд отрезал ей ноги.

— Куда мне спешить? — ответила она и, когда он проходил мимо, повторила свое обычное: — Да вы не принимайте к сердцу, док…

Он вышел за порог и увидел, что все залито лунным светом. Не перебитый ни единым огнем Холдена, свет заполнял всю долину, подернутую дымкой долгой засушливой осени. Доктор был на самой окраине Холдена. Еще один дом, потом церковь, а дальше дельта Миссисипи, и хлопковые поля сливаются вдали с бледными разбросанными пятнами Млечного Пути.

Никто его не окликнул, и все же он оглянулся и увидел сбоку целую веревку платьев, которые сушились перед домом и были так жестко накрахмалены, что если их поставить, они бы так и остались стоять (его мать всегда на это жаловалась), и сразу же узнал платье матери, в котором она работала в саду, платье своей сестры Анни, в котором та играла в гольф, любимый халатик жены, который Айрин так часто надевала, завтракая с ним, другие платья, запомнившиеся не так ярко. Приподнимаясь на веревке над входом на веранду, они опять висели между ним и дорогой. Широко раскинув рукава, норовя оцарапать его лоб подолом юбки, они летали в лунном свете вокруг дома.

По ступенькам поднялся маленького роста негр с толстыми набойками на каблуках, прошел через веранду, и в голове у него прояснилось.

— Сестра Гэдди уже вступила в обитель радости?

— Нет, святой отец, вы вовремя успели, — ответил доктор.

Как только он вышел из дома, там поднялся такой же гвалт, какой раньше стоял во дворе, а мужчины во дворе, увидев его, смолкли. Уже на дороге он увидел луну. Она была над деревом, где угнездились на ночь куры; казалось, это одна из птиц взлетела туда. Он согнал ребятишек с капота своей машины, вытащил мальца, усевшегося за руль, и сел сам. Развернулся он в церковном дворе. Внутри церкви мигал огонек. Церковь была с плоской крышей, точно сарай, шторки на окнах опущены, как в спальне. В этой церкви танцы устраивались несколько раз в неделю, а не только по воскресеньям, и вечером в центре города хорошо было слышно веселую музыку, которая неслась отсюда.

Вот и речка; он проехал на ту сторону; берега возле моста ярко блестели, сплошь забросанные плоскими, размером с губную гармошку, пузырьками из-под болеутоляющего, которое с незапамятных времен продается под названием "Домашняя скорая помощь". С телефонных проводов вдоль дороги свисали волокна хлопка, ими же была усыпана обочина — казалось, он играет в школьную игру "Иду по следу".

Показалась гудящая маслобойня — она работала на собственном движке. Ни луча не пробивалось между железными листами цеха без единого окна, залитого сейчас лунным светом, но запах масла свободно выплывал наружу и растекался по всему городу, — казалось, это готовят ужин для великана, который никогда не насытится. Из вытяжных труб висели длинные космы хлопкового волокна, которое сыпали в освещенную луной хлопкоочистительную машину, снаружи во дворе стояли в беспорядке, дожидаясь своей очереди, нагруженные фургоны и грузовики, и это было похоже на цыганский табор или бродячий цирк из рассказов его отца и деда.

Далеко за чертой неосвещенного города у железнодорожной насыпи поднималось пухлое, как подушка, зарево — там горела трава. Зарево было точно облако газа, прозрачное, того лихорадочно-красного цвета, каким наливается осока в ноябре, без темных вен дыма, без искр и языков пламени, которые взлетают в воздух, когда горит церковь, казалось, это просто разлит оцвеченный хлороформ.

Вдруг за его спиной вспыхнул длинный луч электрического света, жесткий, точно отлитый из стали, пробежал по длинной грузовой платформе впереди, по тюкам хлопка на ней и словно бы толкнул и развалил их — так небрежно они были сложены, — потом скользнул на стену темного вокзала и осветил название города — "Холден". Загудел, опускаясь, шлагбаум. На этом переезде постоянно происходили несчастные случаи, и доктор подумал, что, наверное, ему ни разу в жизни не удалось спокойно проехать его, каждый раз приходится пережидать поезд. Он остановил машину и увидел, как мимо пронесся двухсекционный локомотив и за ним замелькали вагоны груженого товарного состава. В Холдене поезд не останавливался.

Он выключил мотор. Одна из шпал проседала под каждой колесной парой и жаловалась. Доктор слушал ее мерный неторопливый скрип и представлял себе старинные качели на веранде и двух влюбленных, качающихся в темноте.

Сегодня ему подали напиться в чашке от сервиза, который, быть может, покупала его мать или мать его жены, — тонкая фарфоровая чашечка с оббитыми краями, его губы и пальцы узнали ее. Там, в доме, где умирала раненая женщина, он попросил воды, и его жажду утолили, о нем позаботились. А потом он сразу же ворвался в стаю платьев с раскинутыми рукавами, которые летели точно ангелы, нарисованные ребенком.

Машина слегка покачивалась от движения поезда, он сидел, низко нагнувшись над рулем, душу наполняло ощущение отрады. Оно все росло, и он вдруг почувствовал в горле комок слез.

Отец доктора был тоже врач, в его кабинете он и вел прием; все пациенты-старики, такие, как мисс Маршия Поуп и как Люсиль и Ори, — постоянно вспоминали его отца, а некоторые даже путали молодого доктора со старым, но мисс Маршия Поуп и Люсиль — никогда. Золотые часы тоже достались ему от отца. Ричард вырос в Холдене, женился "на самой хорошенькой девушке дельты Миссисипи". Если не считать тех лет, что он учился на врача и потом был интерном, он прожил всю жизнь здесь, дома, в Холдене, и лечил местных жителей — единственный врач во всем городе. И отец его, и мать умерли, сестра вышла замуж и уехала, в прошлом году перед Рождеством умерла от пневмонии дочь. А летом они расстались с женой, так она захотела.

Сильвия была их единственный ребенок. Она прожила на свете тринадцать лет, но не умела ни говорить, ни даже сидеть. У нее была родовая травма; он любил ее и скорбел о ней всю ее жизнь. Но Айрин сделала больше — она посвятила Сильвии свою жизнь, всю без остатка, ухаживала за ней, носила на руках, кормила с ложечки, купала. Что делать, когда ты отдал всю свою любовь обреченному существу и это существо у тебя отняли? Ты отдаешь свою любовь кому-то другому, столь же обреченному. Но ты не хочешь страшных напоминаний и потому обращаешься не к человеку, а к идее.

В июне к нему в кабинет пришел с рекомендательным письмом студент, участник движения за гражданские права. Из уважения к старому другу доктор пригласил его домой обедать. (Сегодня он уже один раз вспоминал о нем, увидев на снимке в их городской газете.) Он помнил, что молодой человек уже кончил рассказывать им о своей работе. Они, сидя за столом, смеялись словам Айрин, повторившей ходячую шутку предыдущего губернатора, которую он бросил, когда из тюрьмы сбежал заключенный: "Уж если тебя обманул заслуживший доверие преступник, кому же тогда можно верить?" Потом доктор заметил:

— Кстати, о доверии, Филип. Я прочел в вашей газете очень странную вещь. Там писали, что в соседнем графстве группу ваших ребят под дулом автомата погнали в поле собирать хлопок в сорокаградусную жару. Не могло этого быть — какой же хлопок в июне?

— Этот же вопрос я и сам себе задавал. Но в конце концов решил: там, где читают нашу газету, никто таких подробностей не знает, — ответил молодой человек.

— И тем не менее это ложь.

— Мы просто сгустили краски, чтобы показать вашу ненависть, — поправил его бородатый молодой человек. — Так для читателей доходчивей. Не забывайте: с нами могли поступить куда более жестоко.

— И все-таки… и все-таки я считаю, мы не имеем права извращать истину, — возразил доктор Стрикленд. — Даже ради благой цели.

— А сам ты разве когда-нибудь скажешь Герману Фэрбразеру что с ним? — бросила его жена и резко встала из-за стола.

На следующий день всю его подъездную дорожку сплошь усыпали битым стеклом — видимо, в благодарность за прием. Он не ожидал никакого подвоха и увидел осколки слишком поздно, а стоящая в дверях Айрин неожиданно расхохоталась…

В конце концов он уступил ее желанию расстаться и отпустил, не спрашивая, когда она вернется. Сейчас она жила в своем родном городе, и, как он слышал, все наперебой приглашали ее в гости. Он предлагал ей остаться здесь, а он уедет. "Отнять у Холдена его доктора Стрикленда? Да ты никогда не бросишь свой город, даже ради спасения души!" — ответила она. Но все-таки это был еще не развод.

Да, он был слишком терпелив, но он устал от терпения. Устал от горечи и вражды, которые разделяют всё и вся, они измучили его, смертельно надоели.

И вдруг сегодня вечером жизнь показалась такой, какой казалась раньше. Словно кто-то подошел к нему на улице и предложил понести немного его груз, и не просто предложил, а настойчиво взял из рук — старый, верный, полузабытый друг семьи, которого он не встречал с юности. Неужели к нему возвращается ощущение, что у каждого живого существа на свете все еще есть право быть собой — право на свое темное, бунтующее против смерти естество? Сердце колотилось, словно на него обрушился шквал надежды и стал швырять, крутить без передышки, без пощады.

Ему казалось, что он сидит здесь очень долго, но вагоны все стучали и стучали мимо. Наконец промелькнул и служебный. Он сосчитал их, сам того не сознавая, — семьдесят два вагона. Снова стало видно, как за городом горит трава.

Волнение доктора мало-помалу схлынуло, точно улеглась тошнота. Он завел двигатель, пересек пути и поехал к центру.

В доме Фэрбразеров на втором этаже ярко горели свечи, несколько штук были вставлены в люстру. Следующий дом, его, был, конечно, в полной темноте, и пока он пытался сообразить, где Айрин хранит свечи на случай всяких неожиданностей, он во второй раз за этот вечер проехал мимо своей подъездной дорожки. Но в клуб он не вернется, нет уж, ни за что. Он и вообще-то стал туда заглядывать, сдавшись на уговоры сестры Анни. Вот темное окно мисс Маршии Поуп, он поравнялся с ним, и до него донесся запах ее оливкового дерева, массивного, как здание банка.

Тут же стоял и банк, лестница за его дверью вела в кабинет, где он принимал больных, над тремя окнами было написано черным с золотом: "Доктора Стрикленд и Стрикленд, приемная". Он проехал мимо. Лунный свет лился сквозь дымку на площадь, освещая ряды магазинчиков на той стороне, тонкие, как спички, столбы, которые поддерживали жестяной навес над тротуаром, маленький универмаг с резными украшениями на крыше, которые напоминали раскрытые бумажные веера в руках у акробатов. Он стал медленно объезжать площадь. В черной чаще деревьев смутно угадывалось здание суда и тюрьмы с железными решетками окон, и только вытертые чугунные ступеньки блестели под луной. Дальше стоял давно закрытый кинотеатр, все лампочки из его названия были вывернуты, остались лишь пустые патроны, которые складывались в слово "БРОДВЕЙ". Флагшток перед новым зданием почты казался перисто-размытым, точно след пролетевшего реактивного самолета. Возле пожарного депо не было старенького "бьюика" — начальник пожарной команды укатил домой.

Что держало его здесь, кто не пускал домой? Он медленно ехал по пустынной площади дальше. В ее центре, где днем как попало парковались легковые машины и фургоны, был вознесен бак водонапорной башни, бледный, как воздушный шар, который вот-вот улетит. В баке что-то клацало, потому что и с водой этим летом тоже были перебои, — глухой, прерывистый стук то усиливался, то затихал, но доктор уже его не слышал. Повернув машину, он увидел на ярко освещенном пространстве лежащего ничком мужчину, обесцвеченного луной.

Он направил на него свет фар, и одежда его окрасилась золотисто-желтым. Казалось, он проспал весь день на ложе из цветов и сплошь покрылся их пыльцой, казалось, он и сейчас еще спит, зарывшись в цветы лицом. Он был весь в пыли хлопковых семян.

Доктор Стрикленд резко затормозил и вышел. Застучали его шаги — единственный звук в тишине города. Мужчина приподнялся на руках, напомнив доктору тюленя, и посмотрел на него. Вся голова его была в потеках крови, казалось, это следы сетки, сквозь которую он прорвался. Распухший язык вывалился изо рта. Но доктор узнал это лицо.

— Стало быть, ты жив, Дейв? Все еще жив?

Медленно, едва ворочая языком, Дейв проговорил:

— Спрячьте меня.

И тут же изо рта его хлынула кровь.

А я и говорю жене: "Кто тебе мешает встать и выключить? Тошно тебе без конца смотреть на его черную рожу, так никто тебя не неволит, да и слушать, чего тошно слышать, тоже. У нас пока еще свободная страна".

Вот тогда-то, сдается мне, я и надумал, чего надо делать.

Я мог бы, говорю, найти, где в Фермопилах живет этот нигер, которому подавай рабочий день не длиннее, чем у белых. Мне это раз плюнуть.

Ничего не скажу, может, это потому для меня труда не составляет, что я живу поблизости. Хотя и тебе небось дорога туда известна: может, и тебе приходилось туда затемно наведываться. Кто туда не ездит, особенно как приспичит. Верно я говорю?

Над филиалом банка вывеска светится, ее даже ночью не гасят, там цифры показывают который час да какая жарища стоит. Когда показывало без четверти четыре и 44 градуса, это я на грузовике шуряка моего проехал мимо — кто ж еще. Шуряк, он доставку позже начинает.

Оставишь, значит, позади Четыре Угла и гони прямиком по шоссе Натана Б. Форреста[14] на запад, мимо "Излишков и остатков военного имущества" до того места, где стоянка для машин и трейлеров "Не забывай нас" кончится, а вывески "Все для рыболова", "Подержанные запчасти", "Фейерверки", "Персики", "Сестра Пиблз, читаю судьбу, даю советы" еще не начнутся. Но не заезжай в город, сверни с шоссе. К его дому дорожка вымощена.

У него свет горел — можно подумать, он меня ждал. На гараже, ишь ты! Машины его в гараже не было. Уехал — все торопится еще чего урвать, чего мы ему урвать не даем. Я-то думал дома его застукать. Ну да ладно — выбрал дерево, схоронился за него. Придется подождать, да я ведь на это шел. Жара, правда, стояла такая, что я все опасался, как бы кому из нас не растаять, прежде чем я доведу дело до конца.

А вот решусь я или не решусь — это еще вопрос.

Знаю все, что вы знаете, о Козле Дайкмане из Миссисипи. Кто о нем не знает. Козел, он послал губернатору письмо, пообещался, если его выпустят, приехать и такую пальбу поднять, что этот нигер Мередит[15] даст деру из университета и дорогу туда забудет. Старикан Росс подумал-подумал, да и ответил ему: а ты дело говоришь. Я не Козел Дайкман, в тюряге не сижу, и от губернатора Барнетта мне ничего не надо. Вот разве что пусть потреплет по плечу за мои сегодняшние труды. А не хочет, и не надо. Чего сделал, я сделал за ради себя самого, потому что нет больше моего терпежу.

Едва услышал — колеса зашуршали, я уже знал, кто едет. Он самый, больше некому. Мой нигер катил в новехонькой белой машине по дорожке к гаражу, в гараже свет горит — ждут его, но он до гаража не доехал, остановился: видать, не хотел будить своих. Он самый. Только он фары выключил, ногу из машины высунул, встал — темный против света, — я сразу понял: он. Он это был, я знал это точно, вот как сейчас знаю, что я это я. Знал, хоть он и спиной ко мне стоял, так он затих — прислушивался. Никогда его не видел ни до, ни после, вообще никогда его черную рожу не видел, только на карточке, а живьем нет, никогда и нигде. И не хочу его видеть, на кой мне его видеть, и надеюсь никогда его не увидеть, а значит, и не увижу. Если только не спасую.

Значит, с него и начну. Он все так же стоял против света, затих, ждал, спина его в упор смотрела на меня, как священник смотрит, когда орет на паству: "И за тебя Христос на муки шел?" Да, с него.

Вскинул ружье, прицелился. Выстрелил, да это давно уж было решено, и теперь ни ему, ни мне ничего не изменить, пусть даже и в самой малости.

Темное пятно, еще темнее его, птичьими крыльями расползлось у него по спине, потянуло его вниз. Он рванулся так, будто его кто когтит, так, будто кровь чуть не тонну весит, и двинулся поближе к свету. Но дошел только до двери. Упал и ни с места.

Рухнул. Рухнул — свали на него тонну кирпичей, его сильнее не придавить. Прямо на своей мощеной дорожке и рухнул, вот так-то.

А всего минутой раньше перестал петь пересмешник. Он сидел себе распевал на верхушке лавра. То ли проснулся спозаранку, то ли и вовсе спать не ложился — точь-в-точь как я. Пересмешник, он меня не покидал, заливался вовсю, покуда не грохнуло, покуда я ружье не разрядил. Я был точь-в-точь как он. Тоже был на седьмом небе. Раз в кои-то веки.

Я подошел к нему поближе — он лежал ничком, — но на свет выходить не стал. "Слышь, Роланд? — говорю. — У меня другого пути не было, как опередить тебя и опережать всегда, и я, видит Бог, встал на этот путь. И теперь я живой, а ты нет. Мы неровня, и ты никогда не будешь мне ровней и знаешь почему? Потому что один из нас мертвый. Ну как, Роланд? — говорю. — Достукался?"

Постоял с минуту, только чтоб посмотреть, не выйдет ли кто из дому его поднять. Ну она и вышла, жена его. Похоже, она и вовсе не спала. Видать, она так и не ложилась.

Припустил назад и тут заметил, какая зеленая да сочная у него трава во дворе. Его черномазой бабе подавай траву получше! Моей жене ее счета за воду нипочем бы не оплатить. Да и за электричество тоже. Грузовик шуряка стоял наготове, дверь — настежь. А "Провоз пассажиров запрещается", так это не про меня писано.

Все прошло без сучка без задоринки — лучше и желать нельзя. Для полного счастья не хватало только стула, чтоб не стоять, его дожидаючись. Поехал я домой и тут понял: ведь чтобы сделать чего хочешь, совсем немного времени нужно. Было всего 4.34, а пока я на вывеску глядел, стало 4.35. А градусов сколько было, столько и осталось. Всю ночь, это я вам точно скажу, жара стояла 44 градуса.

А жена мне и говорит: "Явился — не запылился? А я-то думала, тебя комары заели. — А потом: — Оно и понятно: они ведь знай твердили — взял бы кто ружье да вытурил этих подстрекателей из Фермопил. И тот тип заладил: вот, мол, чего надо делать. Какой, какой, который колонку в газете ведет".

А я ей: "Ты кого хошь похвалить готова, лишь бы не меня".

"Он все талдычил: это, мол, ваш долг перед Фермопилами, — она мне. — Ты что, в газету никогда не заглядываешь?"

А я ей: "Я от Фермопил ничего хорошего не видал. И ничего им не должен. Да и ради тебя я бы стараться не стал. Мне что ты, что эти Кеннеди — все одно, и ради тебя я стараться не стал бы, вот уж нет. И сделал я, что сделал, потому что терпежу моему пришел конец".

"А теперь нам из-за тебя опять его по телику глядеть, — жена мне. — Похороны его уж как пить дать".

А я ей: "Хороша, нечего сказать, завалилась спать и свет погасила. А как я домой попаду да Баддин грузовик заведу во двор — тебя не касаемо".

"А с тобой опять хорошую шутку сыграли, — она мне на это. — Слыхал последнюю новость? Ассоциация ихняя, что черномазым содействует[16], она посылает своего человека в Фермопилы. Не порол бы ты горячку, мог бы убрать и поважней птицу! Это тебе всякий скажет".

Слаб человек. Всем, сдается мне, надо перед кем-то душу облегчить.

"Ну а ружье ты куда подевал? — жена мне. — Чем мы теперь будем защищаться?"

Я ей: "Оно мне руки жгло! Жгло огнем! — И объясняю: — Оно в бурьяне валяется, остывает помаленьку, вон оно где".

"Ты его оставил, — она мне. — Забыл".

Объясняю ей: "А в чем причина: опостылело мне — за что ни возьмись, все жжется! Ключи от грузовика, дверная ручка, простыни, все, за что ни возьмись, жжется что твоя печка. Прямо хоть ничего в руки не бери, когда днем в тени чуть не пятьдесят градусов, говорю, да и ночью не холоднее. А ну-ка, ты сама притронься хоть пальцем к ружью, ну-ка!"

"Чего от тебя и ждать — сам укатил, а ружье бросил!" — она мне.

"Ни во что, значит, меня не ставишь? — не стерпел я. — Может, хочешь смотаться за ружьем?"

"Если они кого поймают, так тебя, не меня. Ну и жарища, даже если заснуть, проснешься будто глаз не сомкнул, а всю ночь проплакал! — она мне. — Не вешай носа, у меня для тебя еще одна шутка припасена, посмешу тебя, пока вставать не пришла пора. Слыхал, чего Каролина[17] отчебучила: "Папочка, до чего мне хочется побыстрее вырасти и выйти замуж за Джеймса Мередита". Нет, какова? Это я на работе слыхала. Одна богатенькая стервочка другой рассказывала, так та обхохоталась вся".

"Зато я первым туда поспел и его убрал — натянул нос этим соплякам из Северных Фермопил, — я ей. — Пусть у них и свои машины есть".

На телевидении да и в газете им только с одной стороны эта история известна. Кто такой Роланд Саммерс, известно, а кто я — нет. Еще до того, как я его прикончил, куда ни глянь — его рожа, а и прикончил я его, она — на поди — снова повсюду замелькала, и карточка та же самая. А моей нигде не видно. Так меня ни разу и не сняли! Ни разочка! И ничего хорошего я так от газеты и не дождался — разве что пообещали дать пять сотен тому, кто меня найдет, и только. Потому что, пока они не знают, кто убил Роланда, мне цена куда выше, чем ему.

Позже, когда я уже по городу шатался, стало еще жарче. Асфальт на Мейн-стрит так жжется — идешь по нему ну ровно по стволу ружейному. Что бы всем людям, сколько их ни на есть, не пройтись по Мейн-стрит, пусть она их, как меня, сквозь подметки пожгла, может, тогда у них мозги и прочистились бы.

И что же я там перво-наперво услыхал: мол, эта ассоциация, что черномазым потворствует, она, мол, сама Роланда Саммерса и убила, и вот вам доказательства: убил, дескать, его умелый стрелок (а то нет!) и время выбрал в аккурат такое, чтобы белых подвести под монастырь.

Ну что ты с ними сделаешь.

"Им нипочем его не найти", — это дед, у которого арахис жареный никто не покупает, имел наглость мне сказать.

А жарища — не приведи Господь.

Город точно полыхает, а все потому, что в какой проулок ни войди, в какую улицу ни сверни, деревья все в цветах, а цветы здоровенные, с кукурузную лепешку будут, и красные — точь-в-точь спелый арбуз. И полицейских повсюду видимо-невидимо, половина из них мальчишки безусые, и все потом обливаются. Что-то они мне поднадоели.

До смерти надоели полицейские, намозолили они мне глаза — вон их сколько, а проку нам, белым, от них чуть. Еще только заваруха эта начиналась, я раз стоял и смотрел: эти только набранные полицейские, у которых еще молоко на губах не обсохло, заталкивали черномазую ребятню в полицейские фургоны, а те ряд за рядом с песнями как на демонстрацию шли, так и в фургон пошли. Влезли они в фургон, расселись тихо-мирно, новехонькие американские флажки держат, а полицейские у них флажки повырывали, на пол побросали, а подобрать не разрешили и хоть бы пальцем их тронули, да еще прокатили задарма. Что они, новые флажки себе не купят?

Всем-всем: ничего ни от кого не принимайте, пока не уверитесь, что потом не отнимут, а дают навсегда, ныне и присно и вовеки веков аминь.

И я только рад буду, если в нас начнут метать кирпичи, — все лучше, чем так. Да и бутылки, если хотят, пусть швыряют. Чем больше, тем лучше — дзинь-дзинь, — в Бирмингеме было же такое. А там они, чего доброго, и в ножи пойдут — и такое было в Гарлеме и в Чикаго. Поглядишь-поглядишь телик и поймешь — и у нас в Фермопилах, на нашей Дикон-стрит, заваруха не сегодня завтра начнется. Чего она не начинается, спрашиваешь? Им торопиться некуда — это от них никуда не уйдет.

Но меня им врасплох не застать — я готов.

Само собой, они меня могут найти. Но поймать не поймают, разве что наткнутся случайно. (Даром я, что ли, из деревни родом.) Могут и на электрический стул посадить, а на нем пожарче будет, чем вчера и сегодня зараз.

Только мой им совет — не торопиться. Пришла пора нам — зря мы, что ли, налоги платим — взяться за дело. Пора предел поставить учителям, и священникам, и судьям, которые в наших судах — их и судами-то назвать можно только с натяжкой — верховодят.

И я никому не позволю, хоть и самому президенту, войти в мой дом, меня не спросясь, и командовать мной, точно он мне папаша. Ну нет!

Я уже раз убегал из дому. И про меня объявление наш окружной еженедельник напечатал. За материны денежки. Она его поместила. Вот какое: "Сын, мы за тобой гоняемся не почему-нибудь, а потому что хотим тебя найти". В тот раз я воротился домой.

Теперь-то у меня никого не осталось.

А жарища — ни приведи Господь. И то ли еще будет в августе.

Пусть так, зато я видел, как он упал. Один я, и этого у меня не отобрать. И вот снял я с гвоздя мою старую гитару. Она у меня с незапамятных времен, и ее я никогда не оставлял, не забывал, не терял, а если и закладывал, так всегда выкупал и не отдавал никому, уселся в кресло, дома ни души, я один, и заиграл, запел тихонько. Тихо-тихо. Все тише и тише. И затих.

Белая шляпа символизировала радикальные устремления, поскольку в белой шляпе ходил известный реформатор церкви "Оратор" Хант. (Здесь и далее — прим. перев.)

Джон Весли (род.? — ум. в 1791 г.) — английский богослов, основатель Веслианской методистской церкви. В противоположность кальвинизму проповедовал возможность спасения для всех.

Джеймс Кимбл Вардаман (1861–1930) — американский государственный деятель, в 1904–1908 гг. — губернатор штата Миссисипи.

посмертно (лат.).

Виксбергский Национальный Военный парк разбит в 1899 году в честь захвата Виксберга 4 июля 1863 г. после сорокасемидневной осады города силами северян. Парк пятнадцатикилометровой дугой огибает город.

Уильям Текумсе Шерман (1820–1891) — один из крупнейших военачальников Севера во время Гражданской войны 1861–1865 гг.

Генерал Пембертон, командующий Виксбергским гарнизоном. Очевидно, предупреждал о сдаче Виксберга, после которой началось стремительное наступление северян.

Книга притчей Соломоновых 28, 1: "Праведник смел, как лев".

По преданию, птицы, рыбы и звери являлись на суд Соломона и творили его волю.

Город на севере штата Нью-Йорк.

Город в штате Огайо на озере Эри.

Мне это не нравится (франц., искаж.).

"Битвы и мужа пою…" (лат.). Вергилий, "Энеида", перевод С. А. Ошерова.

Натан Бедфорд Форрест (1821–1877) — американский генерал, сражался на стороне Юга.

Джеймс Мередит — американский борец за гражданские права. В 1962 году потребовал зачислить его в Миссисипский университет, но губернатор штата Миссисипи Росс Барнетт (1898–1987), невзирая на решение суда, отказал Мередиту. В университете начались беспорядки, для подавления которых были вызваны войска. Лишь тогда требование Мередита было удовлетворено.

Имеется в виду Национальная ассоциация содействия цветному населению.

Имеется в виду дочь президента Кеннеди Каролина (1957 г. р.).