Вы когда-нибудь видели, как падает дерево?.. Свет мешается с тенью, по земле, по траве и по опавшим листьям бегут суматошные блики, мироздание гудит, будто встревоженный улей. Гул постепенно нарастает, и страшная тяжесть обрушивается на вас с высоты!.. Если вы, разумеется, не позаботились о надлежащей наблюдательной площадке где-нибудь в стороне.

— О господи! — леди Алиса Прекрасная отвернула очаровательное личико прочь от страшного зрелища (прежде она жадно глазела на голых по пояс мускулистых лесорубов), поднесла к огромным глазам крошечный кружевной платочек. Дерево только что упало на землю, сотрясая все вокруг, и только самые стойкие из рабочих в этот момент не отпрыгнули в сторону — даже если стояли довольно далеко.

Белый круг сруба и длинная щепа белели на солнце, листья трепетали.

Леди Алиса находилась в безопасности: она принадлежала к тем счастливицам, которым не приходится самим подыскивать себе удобный наблюдательный пункт. К ее услугам всегда множество сильных мужчин, готовых грудью закрыть красавицу даже от призрака опасности. И ничем она за это платить не должна: все дано ей по праву рождения, по праву нежного лица, изящных маленьких ручек, стройного стана и длинных черных волос, чей поток «шириной подобен водопаду», как любят выражаться придворные менестрели. Соответственно, ее длинные ресницы украсились бриллиантами слез вовсе не оттого, что она испугалась. Ей просто стало очень жалко дерево.

Спутник леди Алисы, сэр Аристайл Восьмой Подгарский, рыцарь-маг в десятом поколении, робко коснулся локтя красавицы мощной десницей в кожаной перчатке и произнес самым проникновенным тоном, на который был способен:

— Не волнуйтесь, моя леди, это последний… Шестое чувство готово за это ручаться!

— Ах, господин и повелитель… — Алиса вскинула на Аристайла взгляд темно-карих очей — а голову запрокидывать пришлось сильно, ибо рыцарь возвышался над леди на добрых три головы — и часто-часто заморгала. — Так же вы говорили и десять предыдущих раз…

— Правда?.. — Аристайл слегка смутился. — Ну… может, и говорил. Но теперь-то уж точно все!

— И это вы повторяли предыдущие девять раз, милорд.

Аристайл смутился еще пуще, сравнявшись цветом с рубинами, коими щедро была украшена рукоять его двуручного меча. Алиса быстро пришла ему на помощь, беззаботно воскликнув:

— Но я всего лишь глупая женщина и наверняка снова все перепутала!

Краска тотчас покинула щеки рыцаря-мага.

— Не огорчайтесь, Алиса, — покровительственно произнес он, — ибо, как сказал поэт Алого века, «в женщине мы ценим не ум, а умение хорошо готовить».

— Фу, какая пошлость! — поморщилась Алиса. — Вы совсем одичали в своих походах, рыцарь! Неужели вы думаете, что я хоть раз в жизни прикасалась к плите?! Да я даже ручку газовой горелки не поворачивала! Разумеется, я только давала указания служанкам!

— Ох, покорнейше простите меня, леди Алиса…

Почесывая украдкой затылок — благодаря богатырскому росту сэр Аристайл мог делать это, не опасаясь быть уличенным в столь пошлом деянии, как почесывание, — он размышлял о том, каким это образом Алиса, в чьей хорошенькой головке свистел, страдая от одиночества, северный ветер, умудряется каждый раз оставлять его в дураках. Может быть, зря он так упрашивал матушку сосватать за него именно ее?.. Ну, тут уж ничего не поделаешь, помолвка закреплена официально.

Между тем, осмелевшие рабочие подошли к дереву поближе. Прораб косился на наручные часы — недавно появившуюся в обиходе новинку, у самого Аристайла пока такой не было, — и ждал. Остальные лесорубы покуда решили закурить, грубовато перешучиваясь. Аристайл порадовался, что нежные ушки Алисы находятся далеко от них. Впрочем… ему показалось, или нет, что эти ушки тихонько шевелились, прислушиваясь?..

Рыцарь и его невеста стояли на специальном помосте, сооруженном для Королевского Наблюдателя на краю поляны. Поляны тут раньше не было — еще три дня назад на этом самом месте росла, шурша листьями и грозя неосторожному путнику подвернувшимися под ноги желудями, роскошная дубрава.

Теперь вместо дубравы взгляд случайного прохожего встретил былишь несколько вповалку лежащих огромных бревен, еще сколько-то кругляшей свежих и не очень свежих пеньков… Где-то половина рощи. Половина пока стояла. И, если очень не повезет, Аристайлу придется досматривать вырубку до конца — под палящим-то июльским солнцем! А если ему совсем не повезет, то это удовольствие повторится и во всех окрестных рощицах.

— Ну долго еще ждать? — Алиса капризно оттопырила нижнюю губку.

— Сейчас все станет ясно, — вздохнул Аристайл. Заложил большие пальцы за широкий узорчатый ремень, чуть покачался на носках… ну, ну, ребятушки, не подведите! Надоело уже до смерти… Да и жалко, в самом деле. Зверье жалко, и птичек, и даже неповинных ни в чем насекомых. Это ж не вражьи головы рубить на поле брани. Его б воля, бросил бы все.

Но нельзя. Когда это рыцари Короны отказывались от исполнения долга?.. А долг твой, любезный мой Аристайл, сейчас заключается в том, чтобы следить за этим пропитым прорабом: пусть не слишком подворовывает и лодырничает! Да жариться на солнце, да клясть свою судьбину и партикуляристов, будь они… гхм… не при дамах, Аристайл, не при дамах.

Время подходило — внутреннее чутье Аристайла не давало в таком деле осечек. Он сделал шаг вперед, на всякий случай прикрывая собой Алису — пусть даже раньше ничего не выходило, никогда нельзя терять бдительность, — и одновременно выхватывая из-за пазухи Волшебную Хреновину.

Нет, это была действительно хреновина — из самого что ни на есть отборного хрена, который поливали святой водой и растили на заговоренной земле, да еще с добавлением Божественного Чеснока. Как всякая хреновина, она обладала неимоверными абсорбирующими свойствами. А если еще упрятать ее в бутылочку из заговоренного хрусталя… У, исключительный продукт получается! Тут, главное, следить, чтобы не протухла раньше времени.

Аристайл вытянул руку с баночкой вперед. Ну как…

Алиса изумленно и восхищенно ахнула, а рабочие, напротив, вскрикнули испуганно, да еще и отшатнулись от ствола, к которому подступили… И было отчего. Ствол исчез. Вот только что был — и нет. Только ветер прошелестел. А на месте его, на чуть примятой траве и сотрясенной земле, лежал… человеческий скелет.

Свершилось! Вот оно!

Аристайл напрягся сильнее, слегка согнул ноги в коленях… Ну же! Должна быть отдача!

Ярко-зеленая цифра «2500» вспыхнула над скелетом, и, медленно колыхаясь, повисла в жарком, пахнущем смолой и свежей древесиной воздухе.

— Левел ап! — выкрикнул Аристайл старинное заклинание.

Зеленая цифра вспыхнула, превратилась в огромное копье и рванулась по воздуху к Аристайлу. Прекрасная Алиса закричала.

Кричала она все-таки зря: баночка с хреновиной сработала на ура, поглотив последний выброс некротической энергии дерева. Эх… а мощный, кстати: Аристайл еле устоял на ногах. Сильный был маг, опытный.

— Ну вот и все… — перчаткой рыцарь смахнул со лба выступивший было пот. — Упокой Бог Подземного Царства его душу…

Прораб, привычный уже и не к такому, цыкнул зубом, подвел часы, протер стеклышко рукавом рубашки, явно рисуясь, и обернулся к Аристайлу.

— Ну чего, вашбродие?! — крикнул он. — Дальше-то рубать, али как?

— Али как, — сердито ответил Аристайл. — Чего рощу зря мучить?

Одинокие Деревья рядом не растут — потому их и прозвали Одинокими.

Еще одним партикуляристом на свете стало меньше. Хорошо бы, Аристайл не знал его лично…

Колин Аустаушен выбирал на рынке сельдерей. Выбор было делом крайне ответственным — одним из немногих, которое он не мог поручить своему ученику. Всем хорош парень, но вот свежий сельдерей от лежалого никак не отличит.

Колин уже занес руку над корзиной с зеленью, как тут почувствовал, будто кто-то ударил его ледяным мечом в живот. Жизнь стала сера и бессмысленна. Солнце погасло, воздух почернел, а будущее исчезло.

Ноги Колина подогнулись, он осел на колени, хватаясь рукой за прилавок. Продавец испуганно отшатнулся. Ученик Колина подхватил древесного мага на руки, не дал ему упасть.

— Учитель! — услышал Колин сквозь смертную тоску, затопившую его сознание. — Учитель, нет! Они не могли…

— Матиас… — слабеющей рукой Колин ухватил ученика за куртку на груди.

Он хотел сказать «не мсти», и кажется, даже сказал… кажется. Умирая, он был уверен, что сказал.

На самом деле, он не договорил даже слова «Матиас». Воздух в легких кончился на «ма», а сделать новый вдох он уже не смог.

— Надо же… — произнесла сердобольная старушка, случившаяся рядом. — Вот как оно… сам уже старик почти, а чуть что, маму зовет…

А Матиас только бессильно плакал, сжимая в руках серый плащ. Остальная одежда его учителя валялась на земле — а что еще делать порядочной одежде после того, как тело, на котором она держалась, исчезло невесть куда?.. Сердобольная старушка подхватила сапоги и со словами «на что ему теперь, болезному», шмыгнула прочь.

Варрона, столица Гвинаны, встретила Матиаса ярким солнцем, разбрасывающим разноцветные блики с хрустальных шаров на шпилях Трехчленной Башни, синим небом и отвратительным запахом воды в порту.

Сам город пах куда хуже: в Варроне жило почти сто тысяч человек, из которых никто пока не смог пробить в муниципалитете рабочий проект канализации.

Едва закончилась швартовка, Матиас обменялся с матросами несколькими прощальными словами, спустился по сходням на причал и мерным шагом направился к выходу в город. Молодой человек рассчитывал подыскать себе жилье подальше от воды — мокрые пятна на разноцветной штукатурке зданий на набережной не внушали доверия. Он не обратил внимание ни на прилипчивую шлюху, которая сходу попыталась сбыть ему немудрящий свой товар, ни на блюющего в обнимку с каменной швартовочной тумбой матроса — нет, он, как всегда, отлично знал свою цель.

Выход из порта перекрывала арка Корня Квадратного: действительно идеально квадратного корня Священного Дерева. Считалось, что он должен воспретить проход всем, кто не заплатил положенных пошлин. Матиас пошлин не платил, но миновал арку с поклоном и вознес молитву, поэтому корень пропустил его беспрепятственно. Это прошло незамеченным, потому что по раннему времени у арки не было еще купцов и попрошаек.

Искомое Матиас обнаружил где-то минут через сорок быстрой ходьбы.

Правила передвижения в городе он освоил быстро: следовало шагать вместе с толпой, стараясь не попасть под телеги и извозчицкие дрожки, уступать каретам, ландо, фаэтонам и эгоисткам знати, а еще отслеживать навозные лепешки. Это оказалось намного легче, чем ориентироваться лесу или в поле по звездам.

Пансион, который приглянулся Матиасу, назывался «Зеленые дали». Никаких далей ни поблизости, ни даже вдалеке от него не располагалось. Зелени, собственно, тоже. С одной стороны заведение подпирала богадельня, с другой — сиротский приют, а напротив ощетинился колючей проволокой по верхнему краю забора большой завод. Матиас с удовлетворением подумал, что в этом соседстве скрыта некая удачная завершенность. Городское кладбище, как он узнал вскорости, располагалось через квартал.

Тем не менее, название вызвало в душе у Матиаса приятную ассоциацию с настоящими зелеными далями — с бескрайним морем кедрового леса, видного с обзорной башни унтитледских укреплений — и молодой человек понял, что просто обязан остановиться именно здесь.

Матиас представился заспанной, неопрятной хозяйке заокеанским путешественником, выслушал нотацию о том, что «у нас здесь приличное место» и «никаких девок после одиннадцати», отсыпал за два дня постоя ровно половину того, что оставалось у него в кошельке, оставил самую дешевую часть своих немногочисленных вещей (а именно: чистые трусы, пару запасных носков, рубашку и стопку исписанных тетрадей из кожи опрометчивых унтитледских дровосеков) в отведенной ему на втором этаже комнате и, привесив арбалет к плечу поудобнее, отправился на поиски работы. Молодой человек определил род своей будущей деятельности в Варроне еще дома, а трехмесячное океанское плавание, дав достаточно времени на раздумья, только укрепило его в принятом решении.

Осторожные уличные расспросы привели его, куда надо, и уже очень скоро Матиас стоял перед выщербленной дверью «Городской гильдии убийц № 3», как значилось на покрытой грязными пятнами латунной табличке.

Ни с чем не сравнимое уличное амбре Матиас к тому времени уже перестал замечать: придышался. Он вообще быстро приспосабливался к новой обстановке.

Матиас поднял руку и позвонил в маленький колокольчик. Потом еще раз. И еще.

Нет, колокольчик действовал — Матиас отчетливо слышал его звон за закрытой дверью. Однако внутренности обшарпанного здания на звук не отзывались, и, в конце концов Матиас смирился с очевидным: наверное, у них обед. А может быть, какое-нибудь срочное задание, на которое отправилась даже администрация. Интересно, в этом городе есть ежедневные газеты?.. Должны быть. Завтра надо будет непременно купить парочку и посмотреть, где же совершилось массовое убийство. Или, скажем, убийство какой-нибудь важной персоны, которую в одиночку не достать.

Матиас решил ждать. Он повернулся к двери спиной и уселся на крыльцо, ничуть не беспокоясь о своем черном плаще. Плащ прошел вместе с Матиасом такие передряги, что ему уже мало что могло повредить.

В солнечном переулке сначала никого не было, потом, откуда ни возьмись, появились две женщины — служанки, с большими корзинами в руках. Одна из них бросила на Матиаса короткий взгляд и отпустила: «А, еще один!» На сем тема незнакомца в черном на ступенях Гильдии Убийц оказалась исчерпана. Судя по их дальнейшему разговору, целиком уловленному Матиасом, женщины собирались на рынок и ужасно торопились, однако это не помешало им затеять весьма долгое и подробное обсуждение городских нравов. Время от времени одна из них повышала голос, и тогда между высокими крышами домов начинало метаться несерьезное, слабенькое эхо.

Долго сидеть не пришлось — примерно через четверть часа из-за дальнего угла вывернул пожилой толстяк в котелке (Матиас подивился причудам местной моды) и поспешил ко входу. Появление его словно напомнило о чем-то женщинам, и они заторопились на рынок с новой силой. Толстяк пыхтел и отдувался.

— Сейчас-сейчас, молодой человек! — крикнул он еще издали. — Подождите одну секундочку! Буквально секундочку!..

Толстяк добрался до крыльца и остановился, согнувшись пополам и тяжело дыша.

— Уморился, — произнес он доверительным тоном. — Вы… не представляете… каково… в моем возрасте… по крышам скакать!

Он сделал пару глубоких вдохов, восстановил дыхание и тут же, спохватившись, воскликнул:

— Да вы не думаете, я не за заказом! Это так… клиент один не расплатился, а ребята все на выездах, ну и самому пришлось… Но вы-то нас обсчитывать не будете, верно?.. Так что мы вам все в лучшем виде! Лучшие кадры, полный сервис, не сомневайтесь.

— Я не заказчик, — перебил Матиас толстяка. — Я к вам наниматься. Сэр.

Толстяк тотчас выпрямился и смерил Матиаса удивленным взглядом, постепенно переходящим в жалостливый, — так смотрят столичные жители на плохо одетую, но по наивности не в меру наглую деревенщину.

Матиас внутренне напрягся. Сам он считал, что его внешний вид наилучшим образом отвечает своему предназначению. На молодом человеке был антрацитового цвета камзол, кожаные штаны обсидианового оттенка — именно штаны, а не бриджи, — и кожаные сапоги, чернотой сравнимые с безлунной ночью. А уже упомянутый угольного тона плащ отлично скрывал привешенный к плечу арбалет, и все, большего от него не требовалось.

Правда, и штаны, и сапоги по местной погоде оказались слишком жаркими, так что Матиас порядком вспотел, но приходилось терпеть, потому что ничего другого у него не было.

— Только что из провинции? — со вздохом спросил толстяк.

— Из Эскапеи, — поправил его Матиас.

— Из-за моря. Еще того не лучше! — толстяк достал из кармана ключ, воткнул в замок и распахнул перед Матиасом дверь. — Заходите, юноша. И позвольте открыть вам глаза на неприглядную реальность этого города.

Перед тем, как они прошли за дверь, толстяк снял с головы котелок и повесил его около двери, прямо за медное ушко. Только тут Матиас разглядел на котелке надпись: «Пожертвуйте в фонд детей-сирот».

Толстяк оказался Главным Поверенным третьей Гильдии Убийц. Сидя в побитом молью кресле напротив рассохшегося стола Поверенного, Матиас уныло внимал истории жестокой конкурентной борьбы.

Оказывается, несколько лет назад, когда началась активная торговля с заморскими странами, Варрона стала быстро богатеть. Были, разумеется, и любители половить рыбку в мутной воде — как без того! Накопление капитала шло волнами и спиралями, выписывая причудливые кривые в тетрадях ученых, и, разумеется, новые богачи заводили новых врагов. А там, где есть спрос, будет и предложение — начали появляться новые и новые гильдии убийц.

— Вообще, нас было две, — рассказывал толстяк. — Это сначала. Чтобы покупателям не казалось, что мы слишком взвинчиваем цены. Мы старались договориться между собой… Так, гильдия, в которой состоял я, обычно брала дешевле, наши соперники — дороже, соответственно, больше народа шло к нам… а разницу мы потом делили. Но когда стало поступать все больше и больше заказов…

Сперва мы просто сбивались с ног: нам казалось — еще немного, и людей в городе просто не останется. Но они прибывали и прибывали! Рост благосостояния — о, вы, юноша, не представляете, насколько это страшная сила и неотразимый манок! Их было просто не перебить, — на этих словах толстяк устало покачал блестящей лысиной. — Просто… Вот тогда и возникла идея основать еще одну гильдию: мы административно не справлялись со слишком большим количеством убийц. Я был первым, кто, так сказать, отпочковался…. Дальше — больше. Сейчас всего гильдий тринадцать. Счастливое число, вы не находите? — тут толстяк пытливо посмотрел на Матиаса.

Матиас молчал. В кабинете ему было неуютно: очень уж пыльно, так и тянет чихнуть. Приходилось сдерживаться.

— Ну так вот, — со вздохом продолжал толстяк. — Разумеется, когда нас стало так много, нормальной работы уже не получалось. Многие торгаши сами шли в убийцы, чтобы иметь какую-то защиту… так сказать, на полставки. Студентов мы брали на четверть ставки: они даже пол-ставки не тянут, однако работают с огоньком, опять же, творческий подход, свойственный молодости… Поверите ли, такое ощущение, что по ночам сейчас весь город гоняется друг за другом! Убийства ныне очень популярны… Слишком популярны. Мы едва сводим концы с концами… Я со страхом смотрю в будущее. А укрупниться, увы, не можем — все-таки, бизнес у нас жестокий.

Толстяк с унылым видом чиркнул себя ребром ладони по горлу.

— Вы можете уволить всех совместителей, и взять меня, — с достоинством ответил Матиас. — Может быть, я из колоний, но я — профи высшего класса. С четырнадцати лет я служил при Гильдии Убийц города Унтитледа. Там было четыре тысячи жителей. Я прикончил двадцать человек.

— А сколько вам лет сейчас? — подозрительно спросил толстяк. Кажется, черная бородка и усики Матиаса ему доверия не внушили.

— Меньше вечности, — с неизменным достоинством ответил Матиас.

— А все-таки?

— Двадцать.

Толстяк вздохнул.

— Ну… шесть лет опыта… да, конечно… Хотя послужной список не богат, но вряд ли вы имели особенно много заказов там, в колонии… Возможно, я могу кое-что для вас сделать… принять вас на одну восьмую ставки…

— Сперва испытайте меня, — произнес Матиас, на сей раз, с изрядным высокомерием. — И проверьте, на что я годен.

Про себя он прикидывал, что одна восьмая ставки — это, конечно же, меньше чем целая ставка. А значит, его не устроит.

— Ну покажите, — устало сказал толстяк. — Только бога ради, меня не убивайте. И никого.

— Без предоплаты я не работаю, — сухо успокоил его Матиас. — Кстати, должен еще предупредить, что за детей и слабых женщин тоже не берусь.

— А за сильных? — слегка заинтересовался толстяк. — За сильных женщин беретесь?

— По обстоятельствам, — прозвучал суровый ответ.

После чего Матиас поднялся с кресла, слегка повел плечами, распрямляя их… отодвинул кресло в сторону и полез на стену. Доползя до потолка, древесный маг не остановился, а продолжил свое путешествие. Несколько пораженных мух посыпалось вниз. Затем Матиас пригвоздил всех изумленных мух к полу метательными ножами, нарисовал на потолке древний символ Молниеносного Песца, предусмотрительно не завершив левый нижний крючок, и станцевал танец смерти в манере чечетки.

Арбалетом он не воспользовался: как всякий настоящий убийца, Матиас таскал его с собой исключительно в ритуальных целях, ибо почитал использование слишком сложных технических средств дурным тоном и отсутствием профессионализма.

— М-можете слезать, — слабо ответил толстяк, когда Матиас трижды обмотался вокруг люстры. — Безусловно, ваши навыки заслуживают всяческого… эээ…. уважения.

Матиас пожал плечами и стек на пол.

— Вот что, — продолжил толстяк, несколько вернув себе самообладание. — Принять вас в нашу гильдию я тем более не могу. Это бы вызвало… ээээ…. нездоровый ажиотаж. Но я мог бы рекомендовать вас в гильдию неубийц.

— Не убийц? — переспросил Матиас.

— Совершенно верно! — продолжил толстяк, явно обретая почву под ногами. — Ее организовали главы гильдий несколько месяцев назад, для снижения накала страстей, и чтобы совсем не повыбить… ээээ… кормовую базу. Туда входят убийцы… самые опытные, самые квалифицированные, элита, так сказать. Но они никого не убивают. По правде говоря, им платят деньги за то, чтобы они никого не убивали.

Матиас приподнял брови, показывая, что ему не совсем это понятно и, более того, вся концепция кажется дичайшим бредом. Однако толстяк, кажется, не заметил сего тонкого знака или как-то неверно его интерпретировал, потому что он вылез из-за стола, хлопнул Матиаса по плечу и произнес с наигранным воодушевлением:

— Ну, значит, решено!

Матиас на секунду задумался.

— Но если я захочу кого-нибудь убить для себя?

— Если вы не возьмете за это денег — сколько угодно! — толстяк тонко улыбнулся. — Кто мы такие, чтобы препятствовать развлечениям гениев?

— То есть, — медленно произнес молодой человек, — мне будут платить деньги за то, что я ничего не делаю?

— Совершенно верно! — просиял толстяк. — Самую суть ухватили!

— Это мне подходит, — величественно кивнул Матиас.

Сходя с корабля, Матиас Барток так был увлечен рассуждениями о мести, с таким удовольствием рисовал на периферии сознания картины грядущей резни, что совершенно не заметил, как по сходням скользнула за ним маленькая хрупкая фигурка и поспешила следом.

Собственно, фигурку маленькой и хрупкой мы назвали исключительно ради красного словца. «Маленькой» она казалась только в сравнении с самим Матиасом, который мало не дотянул до двух метров, а хрупкой — скажем, лишь для сэра Аристайла Подгарского. В принципе же это был вполне нормальный высокий и крепкий мальчишка-подросток лет около тринадцати. Правда, у него были необычайно мягкие черты лица, а высоко приподнятые брови, широко распахнутые глаза и приоткрытый в наивном удивлении рот выдавали натуру не только юную и впечатлительную, но и провинциальную.

Подросток называл себя Юлий Гай (на самом деле его звали несколько иначе, но старое имя он за неблагозвучностью отбросил), а происходил он из того самого северного городка Унтитледа, в котором Матиас провел десять лет своей жизни.

Спрыгнув на каменные плиты причала, мальчик первым делом с поклоном опустил в воду кусочек булки — принес жертву морскому богу, который защитил его в долгом плавании. Еще он вознес хвалу личной покровительнице, которая не позволила боевому Древесному магу Матиасу его обнаружить. В этом деле, правда, кроме богини немало помог медный амулет-колечко, который висел у Юлия на шее и был заговорен специально от Матиаса, причем совершенно особым способом.

Потом, подобрав полу плаща, мальчик брезгливо обогнул блюющего моряка, который проводил его мутным взглядом, и поспешил за Матиасом следом. Мысли Юлия занимало много вопросов: и как не потерять Матиаса в людной толпе, и как умудриться найти жилье поблизости от него, чтобы сам Матиас о том не узнал, и много чего еще. Вскоре мальчик научился сохранять скучающее выражение лица, чтобы не слишком отличаться от жителей Варроны (увы, следя за Матиасом, он не имел достаточно времени, чтобы заняться прочим своим обликом — то есть зайти в ближайшую лавку и сменить немодный здесь суконный плащ на более приемлемый замшевый). Однако искусством нацеливать свой разум на множество объектов сразу Юлий в полной мере еще не овладел, потому довольно быстро попал в неприятность.

Неприятность началась, как всегда, буднично. Матиас ровным шагом прошел мимо некоего скромно выглядящего заведения, в котором Юлий сразу опознал публичный дом. Мальчик чуть приотстал: как раз напротив крыльца располагалась здоровенная лужа — очевидно, для того, чтобы сразу же укладывать туда особо разбуянившихся клиентов. Матиас ее перешагнул, не заметив, а Юлий решил, что будет спокойнее обогнуть.

В общем, слава богам, обеспечившим это отставание! Если бы не оно, в последующей суматохе Матиас непременно опознал бы своего преследователя — к мальчику немедленно привязались.

— Ты! Да-да, ты, смазлявка!

Юлия такое сокращения от «смазливого малявки» заинтересовало, и он обернулся на оклик. Окликали двое: скучающие мужики простовато-накачанного вида, кажется, изрядно подвыпившие. Почему они в таком состоянии пребывали среди бела дня, да еще на центральной улице города, отчего вдруг решили прицепиться к прохожему, одному из многих, оставалось загадкой. На мужиков уже оглядывались, какая-то мамаша покрутила пальцем у виска, подхватила за руку маленькую дочурку и ускорила шаг.

— Эй, ты! Деревенщина расфуфыренная! Я к тебе обращаюсь! — продолжал задираться второй.

Юлий тоже пожал плечами и уже вознамерился идти дальше: ситуация явно не стоила выеденного яйца. Едва ли мужики угрожали ему серьезно, а если что, городская стража наверняка где-нибудь на углу. Однако все разрешилось неожиданно драматично.

— Эй, ты, бугай! Кулаки почесать не на ком, кроме малолеток?.. Как бы они у тебя, болезного, совсем без тренировки не отсохли! Ну так почеши на нас, что ли… Мы с тебя, так и быть, даже не очень много за это слупим!

Юлий заозирался, пытаясь увидеть, откуда доносится голос — девичье пронзительное сопрано.

— Именно-именно! По вторникам мы работаем по сниженной таксе, — откликнулся второй голос, глубокое грудное контральто, однако все равно чем-то неуловимо похожий на первый.

Теперь Юлий увидел кричавших. Они вывернули из маленьких переулков по разные стороны улицы, и горожане немедленно прижались к стенам и начали потихоньку расходиться, освобождая площадь. Впрочем, совсем уходить никто не желал, и Юлий решил, что надвигается шоу. Действительно, вновьприбывшие того стоили…

Обе они были примерно одного роста — очень высокие для женщин. Обе, вдобавок, увеличивали этот рост сапогами на высоченных каблуках. Обе обладали великолепными фигурами, схожими с песочными часами. На этом сходство кончалось.

Одна была белокожей платиновой блондинкой с прямыми волосами, ниспадающими до середины бедер. Глаза у нее были голубые, щечки — розовые, губная помада — ярко-алая, а лак на длиннющих ногтях — в тон губной помаде. Обтягивающие шорты черной кожи держались на бедрах не то за счет широкого ремня, не то прямо за счет тесного покроя. Еще на девице были высоченные сапоги выше колен, тоже оттенка, а между сапогами и краем шорт виднелась черная сеточка. Зачем понадобилось оборачивать ноги сеткой, Юлию не было понятно, как в таких сапогах, например, бегать, — тоже. Странная мода…

Торс блондинки был затянут в тугой черный корсет на голое тело, шнуровка, видно, была специально приспущена, чтобы не скрывать хорошо развитые детали ее анатомии. Руки обтягивали длинные чернильно-черные сетчатые перчатки с обрезанными пальцами, а на груди висел — или, точнее, лежал — огромный серебряный с чернью крест.

На бедрах у девицы висели кобуры с неимоверно громадными пистолетами, блистающими полированной сталью и агатовыми инкрустациями. Как она собиралась с такими ногтями из них стрелять, Юлий не понимал, но, очевидно, как-то собиралась: столь вызывающе одеваться и не уметь при этом пользоваться средствами самозащиты было бы форменным самоубийством! А блондинка выглядела довольной собой и счастливо улыбалась.

Вторая девушка была одета несколько скромней, но только в плане сексуальной привлекательности. В остальном смешанных эмоций она вызывала не меньше. В отличие от товарки, ее роскошное тело прикрывали вполне приемлемые зеленые бриджи из тонкой телячьей кожи, кожаный же камзол с прорезями, под ним — белая шелковая рубашка. Однако… Почти обнаженную из-за расстегнутого по самые пределы приличия камзола грудь украшали амулеты едва ли не всех известных богов, исполненные из соответствующих металлов. У Юлия волосы встали дыбом от одной мысли о том, как они должны между собой резонировать. На руках у девицы серебрились широкие браслеты, за спиной висел черный меч, такой огромный, что Юлий даже подумал, уж не бутафория ли это (хотя даже представить подобное было бы диким святотатством!). Сапоги, не такие высокие, ниже колена, были зато украшены металлическими шипами по голенищу и металлическими наклепками с высеченными рунами. Ну и камзол без нашлепок и шипов не обошелся.

Ногти на руках у второй, как и у блондинки, могли бы сделать честь иной тигрице, и каждый из них, выкрашенном серебристым лаком, защищала руна «Против цыпок». Еще одна руна, которой Юлий не знал, была нарисована у девушки на щеке. Ах да, сама девица была смуглой, зеленоглазой, а ее волосы цвета осенних листьев спадали до талии пенящимся кудрявым каскадом, губы же, изогнутые в ироничной улыбке, оттеняла перламутровая помада.

«Красотень», — мрачно подумал Юлий, отступая вместе со всеми к стенам домов и пытаясь смешаться с толпой.

Не тут-то было! Девицы выцепили его влет.

— А ну стой, невинная жертва! — прикрикнула рыжая дама с амулетами, устремив на Юлия рентгеновский взгляд травянисто-зеленых глаз. — Сейчас мы будем именем тебя вершить справедливость!

— А может, не надо?.. — жалобно спросил Юлий.

— Надо, мальчик, надо, — проговорил один из двух приставших к нему ранее мордоворотов, — у нас свои счеты.

На Юлия он едва бросил косой взгляд: все его внимание — равно как и внимание товарища — было целиком отдано девицам-красавицам.

— Так я пойду? — предпринял Юлий попытку смыться. — Раз у вас все равно свое тут…

— Щаззз! — ехидно заметила блондинка в черном. — Этак все в банальную разборку выродится. Нет-нет, ты постой-постой. Дети должны быть послушными, — последние слова она проворковала медовым голосом и послала в сторону Юлия воздушный поцелуй.

А потом выхватила пистолеты.

Тут же рыжая, как по сигналу, выдернула из-за спины черный меч и пошла в атаку.

Юлий сразу понял, почему она так легко управлялась с мечом. Оказывается, большой у него была одна только рукоять, единственная видимая часть, что торчала над плечом девушки. Остальное представляло собой… Нет, даже не осколок. Или в лучшем случае, осколок, который потом обработали, придав ему некое подобие формы. Маленький треугольный клинок был короче иного кинжала.

Девушка проорала какую-то длинную маловразумительную фразу, выставила меч вперед на прямой руке — идиотская стойка! — и с кончика клинка тут же сорвалась… ну, наверное, небольшая черная шаровая молния. Диковинное атмосферное явление, грозно шипя и потрескивая, быстро покатилось по воздуху к одному из гигантов. Тот, однако, тоже был не лыком шит, увернулся и выхватил из-под полы плаща длинную алебарду (Юлий абсолютно не понял, как и где он ее там прятал). Завязался странный бой: рыжая пулялась в мордоворота из своего ножичка, мордоворот прикрывался алебардой, которая прекрасно отражала шаровые молнии — они при этом отлетали прочь и рикошетили от стенок домов, оставляя приличные вмятины. Зрители привычно пригибались (многие сразу присели на корточки), но никто особенно не волновался и прочь не уходил. Юлий тоже присел на корточки и продолжил наблюдать.

Бой блондинки и второго мордоворота как раз набирал обороты. Блондинка виртуозно стреляла из обоих пистолетов, ничуть не смущаясь их немалым весом, из самых разных положений, хоть задом наперед, хоть делая тройное сальто. Противник ее не отставал, с той только разницей, что револьвер у него был все-таки один. Ребята прыгали, уклонялись, под восхищенные охи толпы взбегали по отвесным стенам (при этом умудрившись не разбить ни единого окна и даже не задеть ни одной из болтающихся тут же шаровых молний), и вообще наслаждались жизнью и нескончаемыми патронами. Выпущенные «в молоко» пули почему-то никому не причиняли вреда. Юлий очень удивлялся, однако минуте на четвертой боя сообразил: битва, на самом деле, происходила в свернутом, или так называемом «вымышленном» пространстве, как то и полагается битве боевых магов. По странному капризу природы вымышленное пространство очень похоже на настоящее и ничем себя не проявляет — если ты не обратишь внимание на некоторые несуразности.

Юлий восхитился. Он был учеником жреца, довольно продвинутым, к тому же, но создавать поля такой силы, интенсивности и глубины не умел.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но тут пистолет одного мордоворота дал осечку, и блондинка хладнокровно расстреляла несчастного в упор — до кровавых ошметков на мостовой и серых клочков мозга, разлетевшихся по стенам. Алебардщик поскользнулся на куске своего товарища и упал, после чего рыжая добила его ударом в спину.

Блондинка и Рыжая подошли друг к другу и картинно хлопнули друг друга по ладоням. Насколько мог видеть Юлий, они даже не вспотели. Вот это высший пилотаж!

В душе его пробуждалось искреннее восхищение, смешанное, правда, с изрядной толикой брезгливости по поводу их модных пристрастий и манеры поведения.

Толпа зааплодировала.

— Меня зовут Марианна Аделаида Аурелана Эланор Гопкинс, — представилась блондинка, когда аплодисменты стихли. — Я — сестра-побратим вот этой милой стервочки. Ты, ма-альчик, так уж и быть, можешь звать меня просто Мэри.

— Мое ничем не примечательное имя, — с некоей издевательской ноткой в голосе протянула рыжая, — Сюзанна Анаксиомена Аурелана Эланор Гопкинс. Сестра-побратим вот той соблазнительной язвы. Ты, парень, обращайся просто: Сью.

— И мы — двуединый глава Лиги Ехидных Героев! — произнесли девушки хором.

В голове у Юлия тотчас возник вариант развития событий, который идеально разрешил бы все его затруднения в Варроне.

— Пожалуйста, возьмите меня к вам! — вскричал он, максимально расширив глаза и придав им как можно больше наивного энтузиазма. — Пожалуйста-пожалуйста! Я всю жизнь мечтал стать Ехидным Героем!

Девицы переглянулись, и сразу стали какими-то устало-обреченными.

— Говорила я тебе, сестрица Мэри, — упрекнула Сью, — что не надо спасать, кого попало.

— Да нет, это я тебе говорила, сестрица Сью, — упрекнула Мэри, — что давно пора завязывать с этими боковыми квестами!

— Возьмите меня! — не унимался Юлий. — Я даже выучу, что такое «квест»!

— Надеюсь, он не просит его изнасиловать?.. — спросил кто-то из толпы. — А то они могут…

Самого раннего детства своего Матиас не помнил. Он помнил себя, как все нормальные дети, лет с пяти. Его родичи жили в некоем селении у подножия диких гор Штайнернбунд, которого и на карте-то не было. Даже не все соседи знали про их деревню. В самом раннем детстве Матиас остался без матери, что в тех краях совершенно не редкость. К тому времени, когда Матиасу исполнилось шесть, из-за горных оползней, крепкой самогонки и двух ревнивых жен из его семьи выжили только отец, бабка, занимавшаяся воспитанием мальчика, и два старших брата.

Время от времени все взрослые родичи Матиаса, даже многие женщины, ходили драться с верхними горцами. Однажды они тоже так пошли, а потом вернулись особенно веселые, таща тяжелые мешки, и сказали, что это был последний раз — больше, мол, ходить не будут. Правда, Старшой тогда сделался задумчивым и все говорил, что соседних деревень вокруг много, а великие царства начинались порой с пустяка… но в любом случае, сначала решили как следует попировать, а амбициозные планы Старшого обсудить на следующий день.

Пир закатили действительно на весь мир, причем тела противников — притащенные в мешках — служили главным угощением. К исходу праздничной ночи один из членов племени решил позабавить сотрапезников, жонглируя факелами, и поджег общинный дом. Все остальные объелись до такого состояния, что совершенно не могли сдвинуться с места, и погибли в огне. Очевидно, природа не благоволила роду Бартоков, потому что поднялся коварный северо-западный ветер и перекинул огонь на соседние дома, погубив деревню целиком.

Бабка Матиаса, которая на пир не пошла, будучи скорбна животом, а потому выжила, сказала, что это промысел божий за их неблагочестие, взяла сумку с Алтарем Павших в одну руку, ладошку Матиаса в другую и твердым шагом ушла из деревни, ни разу не оглянувшись. Бабка умерла на следующий день, в лесу — не то от старости, не то потому что рок обязательно хотел побольше поиздеваться перед Матиасом перед началом сего поучительного повествования. Перед смертью она отдала Матиасу Алтарь и книги и велела быть хорошим мальчиком.

В тот же день Матиаса угораздило заночевать под Одиноким Деревом, и проснулся он уже древесным магом. А мог бы, конечно, и вовсе не проснуться: Одинокие Деревья давали силу лишь некоторым, в основном же они относились к человеческому роду с летальной неблагосклонностью.

Ну а раз он стал Древесным Магом, его нашла Община.

Маленький Матиас очень обрадовался тому, что у него снова появилась семья. Он посвятил Алтарь Павших общине, как его научила бабушка, и решил, что уж теперь-то никогда не останется в одиночестве: ведь магов было очень много.

К сожалению, жизнь в очередной раз доказала сущую абстрактность слова «никогда» и относительность любых количественных оценок. Матиас жил с общиной всего два месяца, когда начались гонения, и пришлось бежать за океан.

Именно тогда умерла женщина, которая заботилась о Матиасе — ее звали Катерина, и у нее был очень добрый голос, — и наставником Матиаса стал Колин Аустаушен. До того Колин входил в Совет Общины и был слишком занят, чтобы уделять внимание мальчику — единственному ребенку среди них. Матиас его даже побаивался. Однако Колин оказался очень добрым человеком, замечательным учителем — и вообще лучше всех.

Учитель никогда не кричал на Матиаса. Если Матиас делал что-то не так, Колин Аустаушен только вздыхал утомленно, ну, в крайнем случае, мог посмотреть слегка укоризненно. Еще он почти никогда не наказывал. Иногда холодно говорил: «Полагаю, ты уже сожалеешь о своем поведении, Матиас».

Матиас сожалел. Еще как.

Самой тайной, самой сокровенной его мечтой было, чтобы Колин Аустаушен позволил бы называть себя отцом. Или хотя бы сказал Матиасу что-нибудь вроде «Я горжусь тобой, как сыном». Но увы: хотя учитель часто хвалил его, таких слов он ни разу не произнес. Если бы Матиасу сказали бы, что он должен ради этой фразы умереть — он умер бы, и умер счастливым.

А вот теперь они и Учителя убили.

…О Марофиллах они говорили только один раз.

Матиасу тогда было двенадцать лет, и из одиннадцати членов Общины, пересекших океан, восемь еще оставались в живых. Разумеется, все уже поняли, что смерти начались в связи с массовой вырубкой в Гвинане, и уже осознали, что каждый может стать следующим, но взрослые еще не примирились, а Матиас так тем более.

— Мастер… — начал Матиас.

Он тогда сидел на полу и разглядывал пергаментный альбом с гравюрами, который Колин за несколько дней до того купил по случаю у кого-то из вновьприбывших. Люди, только что сошедшие с корабля, часто испытывали трудности с деньгами.

— Да, Мати? — спросил Колин, отрываясь от своих записей. Он сидел в кресле за столом и вел дневник.

— Скажите, мастер… но ведь все-таки кто нас преследует? — Матиас как раз рассматривал гравюру, на котором Верховный Бог побеждал своего отца и заточал его в Сердце Хаоса. — Я имею в виду… ну кто хотел нашей смерти?.. Кто сейчас рубит деревья? Вы говорили мне, что король только определяет общую политику, но ведь… но ведь кто-то же отдавал приказ!

— Ах… — Колин откинулся на спинку кресла, потер подбородок. Улыбнулся. Сказал грустно. — Мати, ты задаешь очень интересные вопросы… даже не ожидал. На всякий интересный вопрос очень трудно ответить. Взять тех же Марофиллов… Да, герцог Рютгер Марофилл и тогда был, и сейчас есть, неофициальный глава тайной полиции и Следопытов Короны, но означает ли это, что он мог повернуть колесо репрессий в другую сторону?.. Укрепление власти — это не шутка. Государства и короли идут своими путями, и не всегда ты можешь что-то изменить, даже если находишься, так сказать, у руля.

Для Матиаса все эти рассуждения были слишком сложными. Поэтому он спросил:

— Рютгер Марофилл?.. Это он отдал приказ о нашем преследовании?..

— Ну, я бы сказал, что там все было несколько сложнее… — вздохнул Колин Аустаушен. — Мати, сложнейшие интриги сплелись, ставкой были судьбы тысяч людей… Я, разумеется, не могу простить тех, кто рубили деревья и убивали наших родичей, но ты должен понимать, Мати, что с их точки зрения альтернатива выглядела еще хуже.

— Я не понимаю… — произнес сбитый с толку Матиас.

— Вот хоть тех же Марофиллов… да они принимали участие в резне. А что им отставалось делать?.. Их род всегда стоял слишком близко к трону, а когда ты стоишь близко к трону, у тебя иногда просто нет выбора… — Колин вздохнул. — Ну ладно, Матиас, мы же договорились, что ты сегодня отдыхаешь, верно?.. А вместо этого ты снова расспрашиваешь меня о каких-то сложных вещах и перегружаешь свой разум. Помнишь, мы с тобой уже говорили об этом?.. Ты должен быть очень осторожен в понимании, Матиас. Особенно ты.

Матиас умолк. Когда учитель перестает называть его «Мати» и начинает называть «Матиасом», это сигнал, что слушаться теперь надо беспрекословно.

Однако мальчик все-таки не удержался, и воскликнул:

— Но учитель! Я верю, что мы обязательно отомстим им! Наберемся сил, и однажды…

— Да, Матиас, — грустно сказал Колин, переворачивая страницу своей рукописи, — я же говорю, тебе надо быть очень осторожным в понимании.

Матиас из этой фразы уловил только согласие. Большего ему не требовалось: понятие о возмездии и зове крови мальчик впитал еще на бабушкиных коленях.

После возвращения с официального собрания в Гильдии Неубийц Матиас отправился поговорить с хозяйкой «Зеленых далей». Разговор происходил вполголоса, и за все пять минут выражение лица Матиаса ни разу не изменилось. Молодой человек получил вожделенное разрешение и, с помощью обретавшейся на чердаке с незапамятных времен лестницы забрался на крышу, где и пристроился на самом коньке между трубами. Крыша была грязная, противно пахла ржавчиной, солнце пекло на ней немилосердно, но Матиаса это не заботило. С высокого строения легче всего заниматься поиском.

О своих врагах — тех, кого он должен был истребить до последнего орущего младенца — он знал очень мало. Ну разве что фамилию: Марофиллы. Ах да, еще то, что глава рода был герцогом, и весьма приближенным к нынешней королевской семье к тому же. Это не упрощало задачу Матиаса, однако он не был бы Бартоком и не был бы древесным магом, если бы спасовал перед такими трудностями. Кроме того, ради наставника Аустаушена Матиас мог пойти практически на все — кроме осквернения Алтаря Павших.

Сейчас он сидел на крыше и раскидывал поисковую сеть, как дерево раскидывает ветви и листья, ловя солнечный свет. Под высоким небом, под золотым солнцем, под мягким ветром, под невидимыми лунами…

Он не знает ничего о Марофиллах, но он настигнет и уничтожит их. Дайте только срок.

Мэри подняла ногу и изо всей силы пнула створку ведущей в салун двери. Увы, не рассчитала: толчок получился слишком сильный, и створка тут же вернулась обратно, едва не ударив Мэри в живот. Юлий, к счастью, успел поймать непокорную дверь и галантно распахнул ее перед девушками.

— После вас, леди, — произнес он.

— Мой красавчик, — Мэри послала Юлию воздушный поцелуй и прошла вперед, Сью хлопнула по левому плечу и прошла тоже, втащив Юлия за собой.

В салуне было, как положено, темновато и накурено. Пахло прокисшим пивом и еще кое-чем, даже менее приятным.

Мэри и Сью решительно повели Юлия к самому дальнему столику в самом темном углу. Юлий еще и стулья им выдвинул, решив до конца придерживаться роли галантного кавалера. Дамы восприняли его поведение благосклонно. Правда, Мэри тут же смазала весь эффект, немедленно положив на стол длинные ноги. Сью, впрочем, сидела более аккуратно: всего лишь развалилась, облокотившись на спинку, и положила ногу на ногу.

Юлию это было неприятно: в Унтитледе считали, что женщина должна вести себя по-другому. Однако юный ученик жреца слышал о разнообразных нравах и верованиях, поэтому не стал обнаруживать свою провинциальность. Он только вежливо спросил:

— Скажите пожалуйста… а сколько существует ваша Лига?

Девушки переглянулись.

— Часа два, — лениво протянула Сью.

— Два часа тридцать три минуты, если быть точной, — заметила Мэри, сверившись с часами. Часы у нее были не в браслете, а в медальоне на шее.

— Сестренка, но я же просила тебя не бравировать своими познаниями в математике! — воскликнула Сью.

— Ничего, дорогая, потом ты прочтешь свои гениальные стихи, и мы будем квиты, — пожала плечами Мэри.

— Точно! — Сью слегка повеселела, Юлий же, напротив, почувствовал, как сердце его охватывают дурные предчувствия. — Прямо после еды… Эй, официант! Тащи нам пожрать, и быстро, а не то сам будешь обедом!

— А… сколько у вас членов? — спросил Юлий. Он здорово подозревал, что ответом будет «С тобой три».

— Один, — сказала Мэри. — Ты.

— Почему? — удивился Юлий. — А вы?..

— А мы — не члены, мы — главы, — пояснила Сью. — Можно сказать, главы членов… то есть члена… Двухголового.

Юлий натянуто улыбнулся. Что-то ему в такой постановке проблемы не понравилось, но он затруднился бы точно сказать, что именно.

— Официант! — крикнула Мэри, выхватила из-за голенища еще один пистолет и выстрелила в потолок.

Тут же несколько человек синхронно выплюнули куриные кости.

— Ах, как я это люблю! — воскликнула Мэри.

Юлий поежился. Возможно, это была не самая удачная идея — напрашиваться в Лигу, — но тут уж ничего не попишешь. Дело сделано. Чтобы помочь Матиасу, он готов на многое…

— А нам обязательно… ну, именно здесь обедать?.. — Юлий оглядел обшарпанные стены салуна, провел рукой в перчатке по столику — на пальцах остался липкий след. — Может быть… ну, не знаю… можно к вам домой?.. Я бы что-нибудь вкусненькое приготовил… я умею.

Про себя он решил, что сестрицы кулинарными познаниями вряд ли блещут.

— Да ты что! — Мэри и Сью пораженно уставились на него.

— Мы никогда не готовим! — воскликнула Мэри. — Только в походе на костре. Мы питаемся в тавернах или сухим пайком.

Юлий представил их, на каблуках, в походе — особенно Мэри с ее оголенными для всех комаров плечами — и ему стало дурно.

— Ну в крайнем случае разогреваем, — уточнила Сью. — Но исключительно файерболлами.

— Это содержится в правилах Лиги Ехидных Героев, — пояснила Мэри. — Одним из первых пунктов.

— Я-асно… — протянул Юлий, и в задумчивости потер подбородок. — А какие у вас еще правила?..

Мэри и Сью переглянулись.

— Ну… так сразу и не скажешь… — неуверенно начала Сью. — Значит… что?.. Спасать мир хотя бы раз в неделю…

— Можно раз в месяц, но тогда спецэффектов должно быть побольше, — поправила Сью. — Потом… мммм… никогда не разговаривать фразами короче пяти слов… Ну, это не так важно, в исключительных обстоятельствах можно…

— Не размышлять о грустном… Ну, не дольше пяти минут…

— Вообще не особо размышлять… Это напрягает…

— Всегда соблазнительно, ехидно, иронично…

— А также саркастически, таинственно, маняще, завлекательно…

— Улыбаться! — последнее слово сестрички закончили вместе и улыбнулись, причем их улыбки каким-то образом соответствовали всем вышеперечисленным дефинициям. Поражающий эффект был потрясающ.

Юлий вжался в спинку стула.

— А… вот чем вы занимаетесь?

— Мы? — рассмеялась Мэри. — Мы помогаем людям. За деньги, — она лениво посмотрела на свои ногти.

— И идеалы, — уточнила Сью. — То есть когда как.

— А поточнее? — спросил Юлий. — За идеалы или за все-таки за деньги?..

— Какая разница?.. — Сью зевнула. — Наши деньги — наши идеалы… Ну, тех случаях, когда мы не спасаем мир. Что, как ты помнишь, необходимо делать…

— Не реже раза в неделю, да-да, — Юлий наморщил лоб. Он почувствовал нечто знакомое: как помощнику старшего жреца магистрата ему часто доводилось участвовать в регистрации различных групп, лиг и гильдий. — Понимаете, если речь идет о добровольной помощи человечеству, тогда вы некоммерческая организация, или НКО, и имеете право на освобождение от налогов, но для регистрации придется совершить множество обрядов и принести многочисленные жертвы богам… может быть, даже не одного барана. Если за деньги — тогда вы просто товарищество. И налоги будут солидные, но жертв и ритуалов нужно меньше.

— Хммм… — Мэри и Сью переглянулись.

Потом Мэри обрадовано сказала:

— Нет, парень, нас это не касается! Мы же не просто товарищество, мы товарищество героев! Статья триста вторая хартии Варроны… Не зря же я работаю секретарем прокурора!

— Вы — секретарь прокурора?! — ахнул Юлий.

— Ну да, а что такого удивительного?.. — Мэри достала из кобуры пистолет, скромно провернула его на пальце, а потом полирнула тяжеленную железяку о голенище сапога. — Вот Сюзанна — преподаватель в пансионе для благородных девиц. Ехидное геройство — это наше хобби в свободное от работы время.

— Ой, ну тогда вы точно — некоммерческая организация! — воодушевленный, воскликнул Юлий. — Тем более, вы все равно денег будете брать мало — это же кто определит эквивалентную цену спасению мира?..

— Ну, не скажи, — не согласилась Сью. — Если очень пить хочется, я бы и за кружку пива согласилась… Конечно, смотря какого…

— Все равно, НКО могут оказывать платные услуги, — развивал свою мысль Юлий. — Та-ак… для того, чтобы стать нормальной организацией, нам нужны структура, принципы, цели… идея… лидер… ну, это уже есть, даже с избытком… Да, разумеется, штат и бухгалтерия! И отчетность. Это в первую очередь. И кампания по привлечению чле… участников. Для начала сформулировать принципы, которые привели бы к нам людей… Хорошо бы, с опросом общественного мнения, но сотрудников пока слишком мало, а с храмами чтобы договориться, это надо связи иметь…

— Правила… — робко предложила Мэри.

— Не, правила — это правила! А принципы — это принципы! Вот, например, «мы против постных рож»! Чем не принцип?..

— Мы — только за сальные рожи! — воодушевленно воскликнула Сью.

— Ну, я не то имел в виду… — Юлий вздохнул. — Ладно, ничего. Подводя итог: нам нужен устав, в котором четко излагались бы принципы, цели и иерархия. Нам нужно помещение, план расходов и трат на первое время. Я готов всем этим заняться, если мы организуем постоянный фонд заработной платы, и мне из этого фонда будет отчисляться определенный процент. Еще бы в идеале жилье найти, потому что я только что приехал. Понятно?..

— Понятно, — Мэри и Сью переглянулись.

И хором завопили:

— Мы нашли Практичного Спутника!

Официант, несший им три тарелки с чем-то дымящимся, от неожиданности споткнулся и упал, однако ношу свою умудрился не уронить.

— О! — воскликнула Сью, подхватывая тарелки из рук упавшего, будто эстафетную палочку. — Гляди-ка, они уже выучили, что мы любим тушеную капусту с мясом! Просто поразительный интеллект, просто поразительный!

Через какое-то время Юлий выходил из салуна, съев гораздо больше, чем готов был переварить его желудок, и узнав гораздо больше о жизни, чем ему бы хотелось.

На пороге он внезапно замер, так что Мэри и Сью, шедшие следом, буквально уткнулись ему следом.

Прямо напротив таверны, на черепичной крыше двухэтажного дома из желтого кирпича, сидел Матиас в позе лотоса и полуприкрыв глаза. Юлий вспомнил: это была поза ПИП — Поиска и Приема. Ученику жреца даже не требовалось жмуриться самому, чтобы увидеть внутренним зрением широкую поисковую сеть, которую сейчас кропотливо ткал Матиас Барток, пропуская энергетические потоки сквозь зону своего внимания, чтобы раскинуть ее над городом и окрестностями. Более того, Юлию даже не надо было самому входить в транс, чтобы понять, на кого нацелена сеть и какие крупинки информации она кропотливо будет вытягивать из солнечного света, сияния луны, дыхания ветра… Ему не требовалось, ибо он знал…

На Матиаса никто не обращал особого внимания: может быть, для людей с менее острым зрением, чем у Юлия, он казался просто еще одной черной трубой на крыше, а может быть, такое поведение вовсе не было в Варроне верхом эксцентричности.

Юлий почувствовал, что ему сейчас станет плохо. Послали же боги идиота на его голову…

Ученик жреца отошел от таверны на несколько шагов и заступил дорогу мирно бегущей куда-то по своим делам черной собачонке с хвостом-крендельком. Вытащил из кармана завернутый в салфетку бутерброд, что остался при нем еще с корабля.

— Ты знаешь, где особняк Марофиллов? — спросил мальчик.

Собака радостно тявкнула, с вожделением косясь на аппетитно пахнущую снедь.

— Если сбегаешь вон на ту крышу и скажешь об этом сидящему там человеку, получишь бутерброд. А пока держи задаток.

Юлий отломил примерно треть и кинул собаке. Та поймала на лету и убежала выполнять.

Мэри и Сью уважительно переглянулись.

Ночное небо затянула густая, унылая пелена туч, за которой смутным пятном угадывался полумесяц большей из трех лун. Вторая по величине луна как раз поднялась над горизонтом на тридцать два градуса, тогда как третья уже почти скрылась (она двигалась по своей орбите очень быстро, выныривая на небосклон два или три раза за ночь), однако это не важно, потому что их свет через облака все равно не проходил.

Матиас замерз и совсем потерял счет времени.

Он скорчился у самого ствола, стараясь даже думать как можно незаметнее. Он был уверен, что дерево его не выдаст. Однако кроме дерева было много всего другого. Небо, например. Облака. Мелкий, настырный дождик. Луна. Углекислый газ, что вырабатывали его легкие. Металлические заклепки одежды и гвозди в подошвах сапог. Предать могло все что угодно.

Однако он не мог позволить себе пасть — в том числе и с ветки. Матиас должен был совершить предначертанное. Как минимум сто двадцать семь пророчеств, полученных у различных оракулов в Унтитледе, говорили о том, что он обязательно проникнет в особняк Марофиллов сегодня и устроит грандиозную резню, по сравнению с которой знаменитая Ночь Плачущих Деревьев покажется пустяком. О, Матиас Барток будет жесток! Он сполна заставит их заплатить за все.

Его надежно защищала магия его погибших друзей, соратников и единомышленников, и с ней Матиас мог позволить себе сделать шаг…

На самом деле, он никуда не шагнул. Он аккуратно спустился с дерева — нарочно, впрочем, разодрав ладонь, чтобы смешать кровь с древесным соком — и мелкими перебежками направился к дому.

Матиас планировал начать свой путь разрушения с окна на втором этаже.

Только с первого взгляда кажется, что убивать — занятие несложное. Но если тебе надо расправиться разом с целым родом, ты ни на шутку призадумаешься.

Оплести особняк лианами и заставить их обрушить стены?.. Но вдруг жители услышат шум и проснутся?.. Кроме того, толстые лианы из скудной северной почвы не вырастишь. Корни подошли бы лучше, но особенно длинных корней здесь тоже не получишь.

Засыпать весь дом, от подвала до чердака, ядовитой пыльцой из тропических цветов?.. Цветы вырастить не легче — во всяком случае, в достаточном количестве.

Призвать на их голову духов несчастья и раздора?.. Матиас совершенно точно знал, что духи недавно объявили забастовку за недоплату и неуважительное обращение с ними: интенсивность жертвоприношений за последние пятьсот лет упала на сорок процентов, а человеческих среди них вот уже лет двести не попадалось. Накал страстей на пикетах и митингах в Тонком мире достиг небывалого размаха, а когда ты занят пикетированием, как-то не очень тянет работать, верно?.. На чем и погорали многие революционеры, когда начинали наконец-то строить идеальное общество, но это уже так, к слову…

В общем, тщательно обдумав и проанализировав проблему со всех сторон, Матиас пришел к выводу, что иного выбора у него не осталось: придется покончить со всеми по старинке, холодным железом. А может быть, не только покончить, но еще и уши отрезать: кто знает, что именно умилостивит Алтарь Павших! Матиас клял себя последними словами, но перед отъездом он забыл лишний раз свериться со списком родовой летописи. Вдруг там упоминались уши?.. А может быть, не уши, а половые органы?.. Или и то и другое?.. Или носы?..

Наверное, проще всего будет взять с собой тела целиком, а там, на месте разобраться, что надо, что не надо. Обидно будет, проделав такой путь, обнаружить, что твоя месть накрылась из-за глупейшей накладки!

Вот так и вышло, что, когда Матиас карабкался на второй этаж, усилием воли сообщив рукам и ногам все свойства конечностей мухи, его голова была забита отнюдь не деталями предстоящего убийства, а тем, как бы транспортировать через океан пятьдесят штук трупов, да еще чтобы они не протухли по дороге.

Поэтому протухшая вода из цветочной вазы — слава богу, это была всего лишь вода, а не что-нибудь иное! — обрушилась ему на голову внезапно. Матиас так увлекся своими размышлениями, что совершенно не обратил внимание на стук распахнувшейся рамы над головой, который мог бы его предупредить.

Оплошность непростительная — но так уж исключительны оказались обстоятельства мести.

От неожиданности и омерзения Матиас отлип от стены и упал на куст шиповника.

Разумеется, Матиас не проронил ни звука. Иное дело — сам шиповник, который протестующе затрещал. Потом свою лепту в шум внес и рояль, который как раз прятался в зарослях. Распорка, удерживающая крышку в вертикальном положении, естественно, сломалась под весом тренированного убийцы, и рояль захлопнулся с неимоверным грохотом.

На счастье Матиаса, экзальтированная, подслеповатая и глуховатая старая дева Лаура Марофилл, любительница поэзии и птиц, приняла шум и грохот за раскаты грома — грустно мокнущий под дождиком парк вокруг особняка представлялся ей грозовой, ветреной и крайне романтической чащобой в полночь. Пожилая леди продекламировала надтреснутым голосом:

— …Если бы хотя бы сейчас я могла отвлечься от мыслей о тебе! Вся моя жизнь была одна любовью к тебе, о таинственный незнакомец, и известно мне прекрасно, что ты так же мучился вдали от меня!.. И на ум мне приходят сии дивные строки… «О, не для нас, увы, луна, гитара, дева на балконе… Ты — ночь провальная без сна, я пустота в твоих ладонях!»

С этими словами, весьма довольная собой, она захлопнула окно, зевнула, задернула шторы, чтобы часов в одиннадцать ее не разбудил солнечный свет, и отправилась в кровать.

Воистину, никогда не знаешь, на чем проколешься. Вот сегодня его подвела чья-то любовь к высокой поэзии и музыке…

Матиас ломанулся сквозь кусты шиповника прочь от рояля — пока его не поймали, несомненно, разбуженные всем этим телохранители.

— Боюсь, у нас нет другого выхода, — со вздохом произнес граф Томас Марофилл, постучав о стол стопкой аккуратно сложенных счетов. — Нам придется развязать революцию.

— О нет! — простонал его старший брат герцог Рютгер Марофилл, нервно расхаживавший по огромному томасовскому кабинету с тремя окнами и дубовыми панелями. — Ну почему, почему всегда такие крайние меры?!

Он плюхнулся в кресло напротив Томасовского стола и в нервном расстройстве поднес к носу алый цветок со срезанными шипами, который вертел в руках. Цветок назывался маком.

— Я излагаю только факты, — пожал плечами Томас и аккуратно положил стопочку на край стола. — Содержание нашего многочисленного семейства обходится нам в девяносто пять целых шесть десятых процентов ежегодных доходов с лесов, шахт, плантаций сахарной свеклы и отчислений арендаторов. Лишь прибыли с серебряного рудника позволяют как-то держаться на плаву, но главный рудокоп докладывает, что жила постепенно истощается. Ранее мы каждый год откладывали до десяти процентов на обновление фондов, в том числе оружия, до двадцати пяти процентов на закупку новейших магических артефактов и на обучение членов нашего семейства в лучших учебных заведениях Империи, до тридцати процентов на поддерживающие славу семейства безрассудные выходки… Сейчас же оружие понемногу приходит в негодность, особняки ветшают, и наше счастье, что не приходится пока содержать ни одного студента! Но время идет, а дети растут… О славе семейства же попросту начинают забывать: скоро Марофиллов будет не отличить от каких-нибудь захудалых провинциальных князьков. Выходов я лично вижу три: во-первых, урезать ассигнования на содержание…

— Нет! — с живостью воскликнул Рютгер. — Наша честь не может себе этого позволить!

— …во-вторых, — продолжал Томас ровным голосом, заведя за ухо мешавшую смоляно-черную прядь, — сократить количество членов нашего семейства с помощью заказного убийства и/или серии самостоятельно подстроенных несчастных случаев…

— А это выход! — оживился Рютгер. — Но братец, дорогой… похоронные расходы тоже влетят в копеечку! Кроме того, а что, если наш дух-хранитель решит, что их тоже надо охранять?.. Кровь Марофиллов, правда ведь?..

— Несомненно, — сухо кивнул Томас. — И, наконец, третий способ, самый, на мой взгляд приемлемый: нам необходимо сместить существующий правящий строй, объявить если не равенство сословий, то хотя бы возможность перехода из одного в другое и установить четкую линию наследования через моих или ваших бастардов. Тогда мы сможем с чистой совестью объявить всех дармоедов побочной ветвью и покончить с этой неприятной ситуацией.

— Вы, как всегда, придумали замечательно, — произнес Рютгер, глубоко вдыхая аромат мака. Глаза его были полуприкрыты, на розовых идеальной формы губах играла блаженная улыбка. — Кроме того, за время революции или мятежей количество наших родственников неизбежно сократится. Но все же что-то в вашем плане мне не нравится… да! — он щелкнул пальцами, и небрежно переменил позу: облокотился на спинку стула другой рукой и поменял ноги — теперь у него не левая лежала на правой, а правая на левой. — Точно! Возлюбленный брат мой, ведь в таком случае Лаура также может пострадать! Она с ее характером непременно ринется в самую гущу схватки и, боюсь, ни вы, ни я, не сможем ее удержать.

Томас вздрогнул, да так ощутимо, что эта самая прядь, с которой он возился и раньше (единственная длинная прядка на его коротко стриженной голове, оставленная как дань фамильным традициям), снова упала ему на лицо, и он недрогнувшей рукой вернул ее на место.

— Да, — сказал он ровным тоном. — О Лауре я как-то не подумал.

— О, но ведь один маленький аспект вовсе не означает, что весь план в целом не хорош, — мечтательно заметил Рютгер. — Просто надо его слегка… модифицировать. Как насчет не революции, а… реставрации?

— О чем вы? — осторожно спросил Томас. Иногда заоблачный полет мыслей его брата оказывался для него абсолютно неожиданным.

— Почему мы с вами до сих пор практически не интересовались маленьким королем?.. Как умер его величество, так и решили, что все, пора делать ставку на Звездную Палату… Как вы оцениваете его шансы?

— Потому и не занимались, что не слишком обнадеживающие, — Томас пожал плечами. — Пятьсот сорок три пророчества против него, двадцать — за. Скорее всего, он не доживет до Зимнего Солнцеворота. Куда разумнее пытаться перетащить на нашу сторону министров, раз уж вы категорически против союза с Регентом, как мы и действовали до сих пор.

— О, но ведь среди этих пророчеств есть одно, которое говорит, что все лживые пророчества падут, если король переживет четыре покушения на его жизнь!

— Одно такое всегда находится, — проворчал Томас. — И что?.. Это слишком непрочное основание, чтобы строить на нем стратегию.

— А я бы рискнул… — нежно проворковал Рюгер, глядя на брата ласковым взглядом прозрачно-серых глаз. — Регент ни за что не отменит этот ужасный указ, по которому мы должны заботиться о семьях наших погибших родичей — ему выгодно, что богатые роды ослаблены… Иное дело — король. Если мы приложим достаточно усилий, то малыш переживет этот год и впоследствии будет вполне послушен нам — по крайней мере, пока не вырастет. Ну, там подумаем, как фильтровать фаворитов. Вот дочка у вас подрастает, наконец… Наш род снова взмоет к самым высотам, мы получим новые земли и новые источники власти. Наконец, король даже может пожаловать вашей любимой дворянство, и тогда вы сможете официально обвенчаться. Ах! — на этом месте на Рютгера внезапно нашло лирическое настроение, он достал из кармана кружевной платочек и картинно утер слезу. — Я бы с таким удовольствием благословил бы вас и взгрустнул бы о своем утерянном счастье!

Томас хотел было сказать, что Рютгер в своем несчастье сам виноват, но сдержался. Никто из Марофиллов не был виноват в несчастьях, обрушившихся на последнее поколение. Это все злой рок.

Рок начал свое разрушительное действие с того, что отец Рютгера и Томаса, будучи в отъезде по служебным делам, — он тогда занимал должность главного Следопыта Короны — побился с какой-то ведьмой об заклад. В чем там было дело и что служило предметом заклада, домашние могли только догадываться, потому что, вернувшись и увидев новорожденного самого младшего своего сына, отец плюнул в сердцах, ушел в свои покои и год и один день пил там горькую. Через год и один день явилась ведьма, поговорила какое-то время с отцом, после чего забрала младенца. Разозленная мать устроила отцу чудовищную сцену, а, поскольку она была женщиной непростого характера и сложной судьбы, нечаянно так швырнула его об стену, что взяла и убила. После чего от расстройства наложила на себя руки.

Марофиллы младшего поколения остались одни. Было их трое: старшая Лаура — ей сравнялось тридцать и родители давно отчаялись сплавить ее из дома; средний Рютгер — ему исполнилось четырнадцать, и отец возлагал на него большие надежды; и двухлетний Томас, оставленный на попечение нянек. Лауру воспитывала гувернантка, поэтому она сохранила большие иллюзии и много заряженного нереализованными фантазиями романтизма; Рютгера воспитывала Лаура, и поэтому он никаких иллюзий по поводу этой жизни не сохранил в принципе, зато преисполнился сентиментальными чувствами; Томаса воспитывал Рютгер, и поэтому он уцепился за идею здравого смысла, как за единственное свое спасение.

Рютгер, оказавшись главой семьи, не нашел ничего лучше, как транжирить деньги, распутничать и драться на дуэлях. Трагедии в этом не было: их состояние не удалось бы растранжирить и за сто лет беспрерывного мотовства, а распутство и дуэли много прибавляли к фамильной славе. Однако так случилось, что во время одного особенно жестокого похмелья Рютгер забрел в Храм Искусства, и… и решил, что живопись ему вполне по плечу. А что?.. Он ведь ни разу не пробовал. А вдруг в нем скрыт грандиозный талант?

Рютгер попробовал, и дело это пришлось ему по вкусу. Прилагать много усилий не требовалось, краска пахло приятно, а друзья хвалили. Однажды, уверовав в свою сногсшибательную гениальность, Рютгер посвятил картину Богу Искусств.

Результатов долго ждать не пришлось: рекомая картина моментально сгнила, потому что в доске завелись черви, самого же Рютгера поразила непонятная болезнь, от которой он лежал пластом и не мог ничего пить. Оправившись от болезни, Рютгер внезапно обнаружил за собой нечто странное, чего до сих пор не замечал…

Ни один знахарь, даже самый лучший, не сумел ему помочь.

Рютгер совершенно не мог справиться с собой. Факт оставался фактом: его начало тошнить от женщин, зато мужчины привлекали неимоверно. Бог, несомненно, обладал весьма своеобразным чувством юмора.

Отчаявшись что-либо изменить, Рютгер решил — если совсем исключить скверну нельзя, надо уменьшить ее насколько возможно. И принес обет: хорошо, раз так, я влюблюсь лишь однажды! И, когда найду любимого человека, ни на кого другого не буду даже смотреть!

Сперва это отлично сработало: Богиня Любви, обожающая, когда люди дают подобные клятвы, помогла, и Рютгер вскоре нашел любимого человека. Он был счастлив, и даже довольно долго, но потом все кончилось настолько трагически, что Рютгер до сих пор не мог говорить об этом — даже с Томасом.

С тех пор герцог Марофилл действительно никогда больше не давал волю своим наклонностям. Жениться он тоже не мог, ибо исполнить супружеский долг по отношению к женщине был просто не в состоянии. В годы его бурной юности у Рютгара родилось двое незаконнорожденных детей, однако что толку?.. Объявить их наследниками было нельзя по двум причинам: во-первых, происхождение, во-вторых, обе были девочками.

С Томасом же случилась история еще более трагическая. В возрасте двадцати лет он горячо и безнадежно влюбился… увы, его возлюбленная не была дворянкой, следовательно, пожениться они не могли. Томас купил ей дом, где навещал ее с тех пор регулярно вот уже больше десяти лет. У них подрастали двое детей: сын и дочь. Томас с возлюбленной были счастливы, насколько может быть счастливой столь странная пара. Однако проблему наследника это не решало. Жениться на другой, особе подходящего круга, Томас не хотел: он все надеялся, что с Рютгера спадет проклятье бога, и как-нибудь можно будет обойтись без этого.

А тут еще случилось так, что десять лет назад, во время Ночи Плачущих Деревьев, погибли восемь кузенов, дядьев и троюродных братьев Марофиллов. По указу короля они должны были принять их семьи, как свои… вот и вышло, что теперь братья оказались невольными содержателями восьми шумных семеек, состоящих из женщин, стариков и маленьких детей. Потрясающая ситуация.

— План вы предлагаете замечательный, — без особого энтузиазма сказал Томас. — Но тут дело упирается вот во что… Как вы собираетесь охранять короля?.. Тут нужен телохранитель, причем надежный, которому мы могли бы доверять. Лучше не один. Ни вы, ни я выполнять эту работу не сумеем: тут нужен недюжинный талант, наши же таланты лежат несколько в иных областях.

— О, без проблем! — проворковал Рютгер, взмахнув рукой. — Для начала, дорогой мой, вызовем Аристайла из его увеселительной прогулки! Полагаю, если я приложу некоторые усилия, мне удастся это организовать.

— Еще бы, вы его прямой начальник, — проворчал Томас. — Написать депешу да гонца отправить.

— Ах, ну вечно вы преуменьшаете мои заслуги! Итак, мы вызовем Аристайла, а там… ну, мы попросим его…

— Рютгер, я не верю, что вы настолько оторвались от реальности, что собираетесь поставить Аристайла королевским охранником! Он, конечно, верен, как пес, но и умен примерно так же.

— Ох, ну что вы! — Рютгер поморщился, как от неприятного запаха. — Конечно нет! Мы просто попросим его подобрать кого-нибудь подходящего… Или, точнее, не его, а Прекрасную Алису. Она в курсе всех его дел.

— Да, Алиса — весьма практичная и ответственная молодая леди, — согласился Томас. — Это имеет смысл… Однако, дорогой брат, нельзя сказать, что ваш план полон и завершен. Вот как например…

—..А самого Аристайла, — продолжал Рютгер, не слушая, — мы попросим разобраться с убийцей, который охотиться на нас. Уж ищейка-то из Подгорского отменная.

— Убийцей?! — пораженный, воскликнул Томас. — Каким убийцей?!

— Ах, да тем, который вчера устроил под окном Лауры такие потрясающие шумовые эффекты, что все наши лакеи до утра сад прочесывали… Тебе позволительно было не слышать — ты гостил у дражайшей Кирстен… кстати, передавай ей привет от меня. Но ночь была весьма утомительна. Лично я не верю, что это был тот самый Единственный, которого Лаура ждет вот уже сорок лет, а ты?..

Мэри и Сью Гопкинс жили в огромном особняке на улице Несбывшихся Надежд. Упомянутые Несбывшиеся Надежды, три вредные старые девы, с одним глазом на троих, который они передавали друг другу, если намечалась интересная сплетня, обитали в угловом домике у начала улицы и пропускали прохожих только за серьезную плату — элитный район, что вы хотите. На фоне остальных здешних домов фамильное жилище Гопкинсов выглядело дряхлой, полуразвалившейся лачугой — каковой оно, собственно, и являлось. То, что в лачуге насчитывалось два этажа и три мансарды, а в незаколоченных окнах все еще местами оставались витражи, дела не меняло.

Короче говоря, Юлию, как полноправному члену Лиги Ехидных Героев, предстояло обитать в старинном строении причудливого вида, где паутина по углам давно стала художественным произведением, ковры на полу поели мыши, а привидений не было только потому, что они, как вы помните, объявили забастовку. О забастовке не знали только самые древние или малозначимые духи.

— Чудесное место, — вежливо сказал Юлий, когда впервые зашел внутрь — лицо его при этом имело выражение самое скептическое. — И где я буду жить?

Сестры как-то неуверенно переглянулись.

— Ну, — сказала Сью, — ты же мальчик, значит, не можешь спать в одной комнате с нами. А больше целых комнат тут нет.

— Есть еще чердак, — возразила Мэри. — Но профсоюз спиритов подаст на нас в суд, если мы тебя туда поселим: тебе же еще нет пятнадцати с половиной.

— За что подаст? — против воли заинтересовался Юлий. В Унтитледе стараниями местной Гильдии Убийц убивали очень качественно (о чем Юлий знал из первых рук, хотя, к счастью, не на собственном опыте), поэтому практически никто тяги к посмертному существованию не проявлял — бежали на тот свет со всей эктоплазмы.

— О, а ты не знал?.. — Мэри явно обрадовалась возможности кого-то просветить. — Призраки, согласно своему кодексу, не имеют права не пугать людей, живущих на чердаках, слушающих бой часов в полночь, ночующих в библиотеках и так далее, там еще двадцать пунктов. Однако недавно профсоюз спиритов принял постановление не являться людям, проводящим спиритические сеансы, а также пьяным и детям до пятнадцати с половиной лет, так как это подрывает их репутацию. А призраки — часть профсоюза спиритов, хотя сейчас они бунтуют и собираются уходить. Пока, в общем, держатся. Короче, в твоем случае получается неразрешимое противоречие. Если мы его создадим, они в праве подать на нас в суд, а Высокая Палата всегда благоволит к неживым — они там упыри еще те.

Некоторое время Юлий смотрел на сестер, пытаясь понять ход их мыслей (осложненный тем, что никто, видимо, не позаботился установить в головах сестричек правила дорожного движения), потом сдался и кивнул.

— Отлично, — сказал он. — Так где я, по-вашему, должен жить?

— Наверное, только вместе с мамой, — вздохнула Сью. — По-другому никак не получается.

Разговор сей происходил в недлинном, но когда-то хорошо простреливаемом коридоре, что вел от входной двери в холл. И вот именно в тот момент, когда Юлий решил, что спрашивать себе дороже, перед ними распахнулись еще одни скрипучие створки дверей, исполняя таким образом одну из Великих Клятв, принесенных дверями особняков со своим хозяевам ради изжития Гильдии Лакеев-придверных, что давно довели двери до ручки), и все трое вошли в просторный полутемный холл. Помещение это казалось заброшенным много лет назад, если только пыль здесь не накапливали специально, ради соответствия антуражу — а Юлий не особенно удивился бы, узнай, что так дела и обстоят.

— Тут живет мама, — сказала Сью с несколько преувеличенным энтузиазмом. — А мы с сестренкой — наверху, — она махнула рукой вверх по лестнице, тоже для этого дома весьма типичной — с проваливающимися ступенями, покосившимися внутрь перилами и прочими атрибутами ветхости. Любого инспектора пожарной охраны такая лестница довела бы до сердечного приступа.

Юлий только успел подумать, что холл — это несколько неподходящее место для него и еще менее подходящее место для пожилой женщины (правда, он морально был готов увидеть не милую старушку, а натуральную амазонку в коже и при мускулатуре, сделавшей бы честь иному дровосеку), как немедленно услышал глухое ворчание из-за угла.

Это был тот тип ворчания, которое издают большие хищные звери, когда не рычат. Юлий, знакомый с повадками лесной живности, едва не подпрыгнул до потолка.

— А, мам, привет! — жизнерадостно воскликнула Мэри. Рычание — или ворчание? — раздалось снова. — Вот мы и дома. Как тебе спалось сегодня?

— Мама, это Юлий, — не менее жизнерадостно доложила Сью. — Он пока поживет тут у тебя, хорошо? Ты его не обижай, он хороший. Он — практичный спутник героя, представляешь?! Самый настоящий! И будет жить с нами вместе.

Из того угла — особенно темного и паутинистого — откуда доносилось ворчание — выросла и медленно приблизилась к Юлию некая тень. Мальчик стоял смирно — отчасти от страха, отчасти от того, что знал повадки животных: он позволял себя обнюхать.

— Мама у нас немного нервная последнее время, — извиняющимся тоном сказала Мэри.

— Но тебя она не тронет, — обнадеживающе добавила Сью. — Дома она на людей не кидается.

Юлий сглотнул, однако с места не двинулся. У него просто не было выбора: черная тень вскинула морду и посмотрела на мальчика слепыми, ребристыми изумрудами глаз.

Если бы мог, Юлий, наверное, закричал бы. Вместо этого он спросил:

— Э… это что?..

Впрочем, он уже и сам понял, что видит перед собой огромную, старую черную пантеру. Юлий знал, что это пантера, потому что видел их на картинках в книжках, а еще однажды к ним в Унтитлед приплыли моряки, которые за деньги показывали разных диковинных зверей. Однако он и предположить не мог, что пантеры на самом деле такие большие и что он них так специфически пахнет кошачьей шерстью и тухлятиной.

— Это наша мама, — охотно объяснила Мэри. — Ну, приемная, конечно. Понимаешь, в Лиге Ехидных Героев положено, чтобы родители были непременно приемными. Она вообще-то была оборотнем-пантерой, но однажды потеряла в битве оба глаза и застряла в зверином облике. Эти глаза ей сделал лучший ювелир Варроны, но, конечно, они не замена настоящим.

— А… ясно, — прошептал Юлий, не слишком понимая, что благовоспитанному молодому человеку положено говорить в такой ситуации.

— Вон смотри, — Мэри схватила Юлия за руку и потащила его вглубь холла, цокая шпильками. — Мама спит там. Видишь, в углу?

В углу действительно валялась подстилка, и выглядела она не самым лучшим образом. Впрочем, Юлий рассудил, что если пантера слепая, то на внешний вид ей плевать.

Напротив подстилки стоял старый пыльный диванчик с гнутыми ножками, низенький и короткий. Юлий только посмотрел на него — и сразу же все понял без слов.

— Ну, ты же маленький, — беспомощно пожала плечами Сью. — Ты поместишься.

Юлий вздохнул. Против ученика жреца играл закон Божественного Произвола, он же — в просторечии — Вселенской Подлости. Давешняя мысль о том, что удача повернулась к нему лицом, когда он встретил сестер Гопкинс, была, определенно, преждевременной.

— У вас тут есть конюшня? — обреченно спросил мальчик. — Я мог бы переночевать с лошадьми.

Про себя он подумал, что если уж соседства с зубастыми животными не избежать, то пусть уж лучше будут такие, для которого люди не являются редким деликатесом.

— Если хочешь, — пожала плечами Мэри. — Но вообще не советую.

— А что?

— Засмеют, — коротко пояснила Сью.

— А кто узнает.

— Лошади-то будут знать.

— Лошади, что ли, засмеют?..

— Мы же Ехидные Герои. Мы обязаны ездить на ехидных лошадях. Параграф 2, пункт 5.

Варрона была настолько древним городом, что под ее центром до сих пор сохранились пещеры с неприличными рисунками на стенах. Будь горожане обычными, среднестатистическими обывателями, они бы, наверное, позволяли бы своим домам понемногу разрушаться, а потом строили бы новые на их месте — как то происходит во всех обычных городах. Но граждане Гвинаны, а в особенности, жители ее столицы, отличались исторически выработанным упрямством. Поэтому они продолжали постоянно выкапывать свой исторический центр по мере проседания почв — о, разумеется, не около порта, где земля каменистая, а несколько дальше. Поэтому к историческому центру, от порта с одной стороны и от окраин с другой, город спускался террасами. Гуляя по одной из них, вы могли наткнуться на замурованные в стену другой куклу, клад или скелет. Конечно, шансы найти клад были не столь высоки: большую часть уже порастаскивали за много веков.

Но случалось всякое.

Другим следствием старости города была потрясающая эклектика архитектурных стилей. Жалобы жителей какого-нибудь населенного пункта на несовместимость зданий, разделенных всего-навсего четырьмя-пятью веками напряженной истории, тремя революциями и десятком войн, за каждой из которых следовала кардинальная смена стиля, показались бы варронцам просто смешными. Здесь архитектурные решения многих зданий конфликтовали между собой настолько, что конфликты частенько принимали форму рукопашной. Происходило это, согласно традициям неживых вещей, ночью, и жители таких домов частенько просыпались от того, что полы у них тряслись, а с потолков осыпалась штукатурка — это здания выясняли отношения.

Матиаса угораздило поселиться в очень немирном доме: его пансион, будучи новостройкой в стиле простонародного барокко, очень не поладил с богадельней, под которую муниципалитет отдал невероятно старое здание без отопления, выдержанное в лучших традициях ордерных построек неолита[2]. От этого спокойный сон после темноты отодвигался в область несбыточных мечтаний.

Хозяйка пансиона, отдавая должное пристрастию к зеленому змию, едва ли замечала дополнительные колебания почвы; Матиас тоже ничего не понял в первую ночь, ибо провел ее, пытаясь выполнить свой долг перед погибшими соратниками. На утро, однако, его разыскали официальные лица из Гильдии Неубийц — вдвойне бесцветные и неинтересные по сравнению с прочими официальными лицами — и призвали выполнить его долг перед отчетностью. Так что Матиас весь день занимался с бумагами и устал так, как не уставал даже от самых интенсивных тренировок, которые, бывало, устраивал ему, до того, как умер, учитель Лайон, — единственный бывший военный среди общины Древесных Магов. После бессонной ночи и суматошного дня молодому человеку совершенно необходимы были несколько никем не потревоженных ночных часов. Однако не успело пробить полночь, как здания начали ожесточенно толкаться, пытаясь избыть соседа со священной земли навсегда.

Усталый и невыспавшийся, Матиас вышел на улицу и попытался объясниться с обоими нарушителями порядка — применять к ним силовые меры он пока не считал возможным. Здание «Зеленых далей» с возмущением высказало древесному магу свое мнение об умственном здоровье архитекторов соседа, а также коснулось плачевного состояния его строительного раствора и задних дверей — тема, традиционно табуированная для жилых домов. Неолитическое здание (его вид был приведен в некоторое соответствие с нынешней эпохой какими-то доброхотами, заколотившими досками почти все проемы между каменными столпами и соорудившими крышу) вообще вступать в разговор не пожелало.

«Почему оно молчит?» — спросил Матиас свой дом.

«А кто ж его знает! — воскликнул пансион. — Он еще ни словечка не пожелал сказать! По мне так этот упрямец даже не подумал выучить современный язык! Так и бурчит про себя на своем варварском наречии!»

«Ты не знаешь этого варварского наречия?»

«Никоим образом!»

«Можно ли его выучить?»

«Понятия не имею. Вряд ли учебники есть. Вот разве что… я слышал от купеческого фургона, который на прошлой недели добрых два часа стоял на моем дворе, что городская библиотека примерно того же возраста, что этот подонок без нормальных окон! Но можно ли верить фургонам, вот вопрос?.. Они ведь не настоящие дома!»

Матиас поскреб шею под бородкой. Его не слишком тянуло объясняться с неолитическим старожилом; кроме того, учитель Колин позаботился, чтобы Матиас с детства отдавал себе отчет в полном отсутствии у себя каких бы то ни было дипломатических способностей. Однако разрушать дома тоже не стоило, покуда не испробованы другие средства. Подумав немного, Матиас все же решил, что попробует разыскать на следующее утро городскую библиотеку и объясниться с ней — ведь нет гарантии, что, реши он переехать, у нового жилища не будет еще худших проблем с окружением.

На следующее утро так и не выспавшийся Матиас отправился на поиски главной городской библиотеки. Поиски несколько усложнялись тем, что Матиас понятия не имел, что это такое.

Тем не менее, через какое-то время осторожные расспросы и пара-тройка медитаций на окрестных крышах сделали свое дело, и уже к обеду Матиас вышел на центральную площадь, где перед огромным фонтаном рвалось к летнему синему небу величественное здание библиотеки. Огромная каменная коробка без всяких изысков — это ведь очень величественно, не так ли? Величие содержится в простоте.

Когда-то здесь располагалось святилище одного из Древних Богов, но после их временного изгнания и последующего возвращения сами боги уже толком не знали, кто из них кто, так что храм остался временно свободен. Ушлый муниципалитет тут же наложил на него руки и организовал библиотеку именно там. Случилось это чуть более тысячи лет назад, и с тех пор хранилище знаний оставалось на своем месте, никуда не переезжая. Не будет преувеличением сказать, что библиотеке абсолютно все наскучило и абсолютно все надоело.

Через некоторое время жители Варроны могли наблюдать поучительное зрелище: молодого человека во всем черном, который стоял возле библиотеки, прямо посреди улицы, воздев руки, и, видимо, о чем-то пытался с ней пообщаться. Здание — совершенно закономерно — не обратило на него никакого внимания.

Сперва Матиаса едва не сбила карета какого-то вельможи, но кончилось это только тем, что настырное средство передвижения сломало себе переднюю ось. Потом какой-то еще дворянин попробовал напугать древесного мага своим конем, однако испугался конь. Далее некий купец в повозке попробовал протаранить Матиаса, но повозка загадочным образом перелетела через партикуляриста и продолжила свое путешествие. Тогда здравомыслящие граждане Варроны, которым и без того хватало хлопот, попросту пожали плечами и стали двигаться по улице Смирения, на которой стояла библиотека, в полном соответствии с ее названием, огибая Матиаса. Благо, в Варроне испокон веку было всего одно правило дорожного движения: «Если не ты, то тебя».

Так вот, Матиас, воздев руки, пытался наладить со зданием библиотеки телепатический контакт, а за ним из укрытия наблюдал Юлий. Сегодня ему удалось с утра разогнать сестричек на их законные работы по обеспечению мира, порядка и благоденствия, а потому он решил посвятить остаток дня самому для себя важному — то бишь, налаживанию слежки за Матиасом. Юлий уже и так корил себя на чем свет стоит за то, что пропустил первое покушение Матиаса на Марофиллов (мальчик узнал о нем из городских сплетен). Второе он не намеревался пропускать ни в коем случае.

Рано утром Юлий, едва приблизившись на потребное расстояние к пансиону, в котором жил Матиас, увидел, как Древесный Маг покидает свое пристанище. Тихонько помянув про себя некоторые интимные части тела определенных божеств, ученик жреца торопливо юркнул в ближайшее кафе — береженого боги берегут! — и уже оттуда наблюдал, как Матиас твердой походкой уверенного в себе человека направился в центр.

Пропустив партикуляриста вперед, Юлий хотел покинуть гостеприимное заведение, и, вероятно, осуществил бы свое намерение без особых проблем, если бы не решил оглядеться и посмотреть, куда его все-таки занесло. Обернувшись, мальчик с ужасом увидел, что он попал на ежемесячный предполуденный сбор Детей Ночи. Дети Ночи традиционно всегда собирались для человеческого жертвоприношения по утрам — ночь для них была слишком сакральным временем, чтобы заниматься чем-то еще, кроме сна или тихой медитации.

Юлию пришлось долго и прочувствованно извиняться перед всеми, особенно перед жертвой — не слишком симпатичной и не слишком молодой девственницей, которой было обещано стать невестой Царя Ночи, — а потом спешно догонять Матиаса. Мальчик еще долго чувствовал внутреннее неудобство: такие воспитанные, интеллигентные люди, и тут нате вам, он вломился…

К счастью, способностей ученика жреца вполне хватало для того, чтобы успеть проследить за Матиасом и тогда, когда он скрылся из виду. Поэтому, догнав его, Юлий, единственный на улице, услышал, о чем партикулярист разговаривал с Библиотекой.

Сперва Матиас попытался завязать разговор в более или менее вежливой манере, затем на пробу кинул несколько смертельных оскорблений — здание не отреагировало. Тогда Матиас, опять-таки на пробу, принял несколько оскорбительных поз. Ни к каким результатам это так же не привело, разве что развлекло прохожих. Юлий, который наблюдал за всей этой мизансценой из переулка, притулившись рядом с пропитым и сонным нищим, понадеялся, что, может, все и обойдется…

Увы, не обошлось. Компания не слишком трезвых вагантов[3], направляясь к библиотеке (общеизвестно, что в трезвом виде студент к библиотеке не подойдет), прошла мимо Матиаса и кто-то из них панибратски хлопнул его по плечу.

— Да ладно тебе, парень! Чем дурью маяться. иди лучше, книжку почитай! — сказал один из них, и вся компания дружно заржала: почему-то шутка насчет того, что кто-то может с охотой почитать книжку, показалась им очень удачной.

Матиас медленно развернулся к студиозусам.

— Книжку? — спросил он в спину компании, которая, пока он разворачивался, уже успела миновать партикуляриста. — Вы хотите сказать, что в этом здании есть книга?

Тот самый парень, который бил Матиаса по плечу, легкомысленно воскликнул:

— Ну ты даешь! Это надо же — не знать, что в библиотеке находится! Да это же книгохранилище в Гвинане! А может, и на континенте!

Матиас уставился на студента стеклянными глазами. Даже при его восхитительном самоконтроле потребовались секунды, чтобы осмыслить столь вопиющее известие. Да не просто вопиющее — известие, попросту непростительное! Подумать только — он едва не завел разговор с…

Юлий, который прекрасно слышал все это, схватился за голову. У него оставались считанные мгновения, дабы попытаться как-то предотвратить хаос.

Мальчик подскочил к по-прежнему сыто храпящему нищему.

— Почтеннейший, отдайте мне свой плащ! — воскликнул ученик жреца. — Я заплачу!

— А? Что? — нищий проснулся и всполошенно заозирался, подтягивая к себе грязные тряпки, которые могли называться плащом только из крайней снисходительности к этому роду одеяний.

— Плащ отдайте! За деньги!

Нищий удивленно пялился на Юлия.

Мальчик стиснул зубы и выхватил из ножен на поясе длинный нож.

— Плащ снимай, говорю!

Нищий испуганно повиновался. Многолетний опыт научил его, что такие вот внешне не слишком накачанные мальчишки наповерку и оказываются страшнее всего.

Под плащом на нем оказался вполне приличный камзол и штаны, то и другое заляпано пятнами вина, жира и соуса — очевидно, вчера вечером нищий вернулся с обильной пирушки в воровских кварталах. Однако почтенный труженик дело свое, несомненно, знал назубок: доставшийся Юлию предмет одежды был очень профессионально порван, заплатан и пах соответственно. Надевать его на себя, а тем более покрывать им голову, было до рвоты противно.

Юлий не колебался.

Тем временем Матиас как следует сосредоточился, набрал в грудь побольше воздуха. Выдохнул. В следующую секунду маг твердым шагом направился ко входу. Он знал свой сыновний долг.

Накинув нищенский плащ и согнувшись в три погибели, Юлий самой бодрой рысью, на которую был способен, поспешил к Древесному Магу, поднимавшемуся по библиотечным ступеням — слава богу, ступени эти были длинными и высокими, а Матиас никуда не спешил, потому что возмездие не следует вершить впопыхах. Юлий же очень торопился. На бегу он шептал краткие, но искренние молитвы, вперемешку с заклинаниями, обращенные на специальный противоматиасов амулет-оберег на шее — дабы партикулярист нечаянно не узнал мальчика под этими лохмотьями.

Догнал его Юлий уже у самой верхушки лестницы.

— Матиас! — прохрипел он самым глухим голосом, на который был способен, и ухватил профессионального убийцу за рукав, стараясь, чтобы его собственные пальцы — затянутые в дорогую кожаную перчатку — не показались из-под лохмотьев.

Матиас остановился и повернул к мальчику ничего не выражающее лицо.

— Что, бабушка? — спросил он, даже не удивляясь, откуда незнакомая нищенка знает его имя.

— Матиас! — снова повторил Юлий, панически соображая, что же ему сказать. Думать было решительно некогда. — Тьма подстерегает тебя, Матиас.

Матиас терпеливо слушал, не отпуская никаких комментариев.

— Страшная тьма подстерегает тебя, Матиас! — прохрипел Юлий еще раз и, наконец, нащупал нужную почву. — Ты близок к провалу!

— К этому? — сказал Матиас и указал на люк для стока воды, который почему-то находился на вершине крыльца. Люк как раз чинили, и крышка была снята.

— Не только, Матиас! — продолжил Юлий, закашлявшись. — Ты… это… ты прячешься от своих страхов, тогда как ты должен бороться с ними! Ты уничтожаешь то, что вызывает твой гнев, тогда как ты должен копить гнев в себе, примиряться с ним и увеличивать тем самым свои силы! На пути к самому важному для себя ты упускаешь тренировки… ты упускаешь сам путь… ты, Матиас, нарушаешь заветы своего учителя!

Матиас вздрогнул, и Юлию стало почти его жалко: мальчик знал, что бьет ниже пояса. Но как-то же надо было остановить партикуляриста!

Всех древесных магов отличало бережное отношение к деревьям — по сути, сами они и были деревьями. Отсюда они лютой ненавистью ненавидели все, что из деревьев изготовлялось, делая исключения лишь для мебели и деревянной посуды — возможно, потому, что это было необходимо для жизни, Юлий точно не знал. Однако деревянные игрушки и, в особенности, бумагу они ненавидели лютой ненавистью. Эта ненависть еще увеличивалась, когда речь заходила о книгах. Наверное, древесные маги считали, что книги однозначно не стоят тех деревьев, из которых изготовлены.

А уж как они относились к туалетной бумаге, это словами не передать!

— О чем вы говорите, бабушка? — спросил Матиас.

— Ты хочешь разрушить гнездо тьмы! — снова прошамкал Юлий. — Остановись! Опомнись! Забыв о своей главной цели, ты мечешься от одного к другому! Если сейчас ты спустишь свой гнев с цепи, то потом сам сядешь на эту цепь!

Мальчик понятия не имел, возымеют ли его слова действие, но шептал про себя молитвы.

Матиас посмотрел на него с некоей задумчивостью.

Сообразив, что для случайно встречной нищей прорицательницы он и так наговорил слишком много, Юлий резво развернулся и, не забывая придерживать капюшон, чтобы не дай боги не слетел, поскакал прочь со ступенек. Он не боялся обнаружить чрезмерное проворство: вещие старушки часто отличались весьма странным набором качеств.

Матиас же остался на ступенях, глядеть вслед странной предсказательнице. Он видел, как нищенка, держась замотанной в дерюгу рукой за поясницу, достигла подножия лестницы, резво пересекла площадь и скрылась в каком-то переулке.

Подумав немного, Матиас понял, что это, несомненно. перст судьбы. К судьбе партикулярист относился весьма серьезно. Поэтому он решительно развернулся и направился от библиотеки прочь. Следовало продумать план тренировок, которые бы усилили его бойцовские качества.

Матиас не мог без содрогания подумать о том, чтобы пока оставить в неприкосновенности обитель зла, тем более, самую большую на всем континенте, однако он понимал — терпение и смирение пойдут ему, как бойцу, на пользу. Он разберется с этим позже, когда достигнет главной цели и избавит этот мир от Марофиллов. До чего же кстати духи предков послали ему на пути сию прорицательницу! Как вовремя она указала ему на досадные недоработки его взгляда на мир!

Этой ночью Матиас безропотно вынес раскачивания и перебранку домов, несмотря даже на то, что пансион, раздосадованный тем, что Барток так ему и не помог, усердствовал больше обычного — тоже в русле тренировок на пути достижения воинского совершенства.

Что касается Юлия, то он на следующий день вновь наведался к пансиону Матиаса и договорился со зданием, чтобы то сообщало ему обо всех передвижениях древесного мага через почтовых голубей. За это Юлий выкрасил ему крыльцо (хозяйка все равно не заметила, ибо была в подпитии) и пообещал подновить чердачную лестницу, как только будет время.

Юлию все-таки пришлось свести куда более близкое знакомство с ехидными лошадьми, чем он хотел или был готов. А все потому, что у него никто не спрашивал. Героические миссии — это было то немногое, где Юлий совершенно не мог повлиять на сестер, хотя сражаться с последствиями все равно приходилось ему.

Тот кризис начался довольно буднично. Юлий попросил сестричек научить его создавать вымышленную реальностью. Дело это — в сущности, достаточно простое — требовало много бумаги и еще больше терпения. Зато чтобы начать тренировки, достаточно было уметь комкать и рвать листы.

Этим Юлий и занимался на заднем дворе особняка Гопкинсов, под бдительным присмотром рыжеволосой Сюзанны Анаксиомены, когда во двор вбежала донельзя взволнованная Марианна Аделаида. Юлий воспринял ее появление как манну небесную: день был солнечный и жаркий, так что у него нещадно напекло голову под палящим солнцем, а от белых изломов бумаги, отражающих свет, слезились глаза. Еще Юлий успел триста раз мысленно поклясться, что никогда больше не станет называть создание вымышленной реальности плевым делом. Честно говоря, больше всего он был близок к состоянию «Заберите меня отсюда!» и «Хочу домой, в Унтитлед!» Приходилось напоминать себе о важности миссии не реже, чем каждые пять минут.

— К нам просительница, — заявила Мэри слегка обеспокоенно, что обычно не было ей свойственно. — Пожилая несчастная старушка, у которой разбойники похитили для глумления единственную дочь, отраду ее старости.

— А, такая же, как мы помогали на прошлой неделе? — скучающим тоном спросила Сью и тут же, обернувшись к Юлию, который, обнадеженный неожиданным перерывом, прекратил свое бессмысленное занятие, бросила: — Ты продолжай, продолжай. Рви, а затем комкай. Вдохновение само придет. Чем больше порвешь, тем дольше потом вымышленная реальность продержится, это все равно как наесться впрок… Ой, извини, сестрица, о чем ты говорила?

— Я хотела сказать, — заметила Мэри, — что это не такая же старушка. Это та самая старушка.

— Она хочет выразить нам свою благодарность?

— Нет, свое недовольство!

— Как это недовольство? — Сью нахмурилась. — Мы же ей дочь вернули!

— В одном куске? — на всякий случай уточнил Юлий.

— Нет, платье отдельно, — отмахнулась Сью. — Но она точно была живая!

— Как выяснилось, даже слишком живая, — пожала плечами Мэри. — Насколько я поняла, девочка впечатлилась нашим примером и отправилась на поиски лучшей жизни и свободной любви.

— Так это же замечательно! — удивилась Сью.

— Вот и я не понимаю, что ей не нравится, — Мэри снова пожала плечами, — но…

В этот момент дом содрогнулся.

— Великая гора! — вскричала Сью. — Что она там делает, таранит ворота?!

— Она как раз собиралась, когда я уходила, — будничным тоном произнесла Мэри.

— Хрупкая старая женщина?! — ахнул Юлий, мысленно уже нарисовав себе образ рассвирепевшей от семейного горя матроны под два метра ростом, которая не разделалась с бандой разбойников самостоятельно единственно потому, что не сумела их достаточно быстро разыскать.

— Точно. И пятьдесят недовольных горожан вдобавок.

— Во имя вездесущего Бога Обмана! Что же вы натворили?!

— Деятельность Лиги Ехидных Героев широка и разнообразна, — с гордостью ответствовала Сью.

— Во имя всех богов, чтоб им пусто было! — воскликнул Юлий, схватившись за голову. — И как я должен это разгребать?!

Его недолгий опыт общения с Гопкинсами позволял безошибочно вычислить, что разгребать все это предстоит именно ему.

Сестры в ответ только похлопали ресницами.

Для начала ученик жреца решил ознакомиться с полем деятельности. Он был далек от того, чтобы полагать себя в силах успокоить бушующую толпу, но решил оценить суть проблемы. Сотрясение дома без околичностей сообщало ясному уму, что придется спасаться бегством, однако Юлий попросту не имел достаточно опыта, чтобы вовремя начать отступление на заранее подготовленные позиции. Поэтому он решил принять бой.

Над дверью в особняк Гопкинсов, чьи створки были давным-давно обиты медными полосами (не то далекий предок нынешних владелиц обладал провидческим даром и мог предвидеть тяжелое положение своих потомков, не то подобные демарши входили в семейные традиции), имелся небольшой балкончик с белой балюстрадой — там едва ли могли бы стоять два человека. На него-то Юлий и вышел.

Под балкончиком бесновалась стихия.

Быть может, беспристрастному взору пятьдесят человек и не представляются такой уж непреодолимой силой, но изрядно струхнувшему Юлию они показались настоящим людским морем.

— Господа, — робко произнес Юлий, свешиваясь с балкона. — А в чем, собственно, дело?..

Тут же пришлось уворачиваться от увесистого булыжника, едва не прилетевшего мальчику по лбу.

— Верните нам наши жизни! — услышал ученик жреца. — Отдайте нам наши дома!

— Жилища!

— И запах, запах!

— Пусть вернут наш запах!

— Пусть уберут к черту свое дерьмо!

В панике Юлий вбежал обратно в комнату.

— Ничего не понимаю! — возопил он, схватившись за голову обеими руками. — Чего они от вас хотят?!

— Того или этого, — пожала плечами Сью. — Какая разница? Все равно мы им ничего не дадим!

— Почему?! — еще больше удивился ничего не понимающий Юлий. — Вы же защитники справедливости! А если их требование справедливо…

— Потому что честные девушки так просто не дают, — отрезала Мэри.

При этих словах Юлий уже просто не знал, за что хвататься. Однако времени отчаиваться не оставалось — меры надо было принимать и срочно: толпа снаружи грозила сломом особняка, тюремной ямой и вековечным позором. Сестры смотрели на него, испепеляя надеждой пары голубых и пары травянисто-зеленых глаз: так в сложной ситуации женщины смотрят на мужчину, а глупцы — на человека, умеющего предстать знающим.

Юлий вздохнул и решился на второй заход. Он выскочил на балкон, как осенним днем с головой ныряют в холодную воду.

— Господа!.. И дамы, — крикнул он, причем пауза была обусловлена тем, что мальчик увернулся от особенно метко брошенного огрызка яблока. — Скажите пожалуйста, кто вы такие! Пожалейте меня! — голос у Юлия был сильный и звонкий, так что всеобщего внимания добиться он смог.

Толпа на секунду смолкла, и кто-то крайне недоверчиво и кисло проорал:

— А ты вообще кто?

— Я — переводчик! — ответил Юлий. — С ихнего, — от ткнул пальцем себе за спину, — на общечеловеческий. И обратно. Так что если надо что сказать, говорите мне, я передам!

В толпе послышались смешки вперемешку с матами, раздались нестройные выкрики, и еще через несколько минут диалога, который нельзя было назвать конструктивным, Юлий выяснил простую, как половая тряпка, истину.

Под стенами дома Гопкинсов, помимо негодующей матери (которая тоже вносила свою лепту во всеобщий галдеж, но которая, к облегчению Юлия, оказалась самой обычной пожилой домохозяйкой, каких в Варроне не счесть) собрались почти все из гильдии цветочников и все жители Восточного Квартала Варроны. Проблема первых состояла в том, что лошади героинь пожрали все цветы на клумбах, приготовленных к празднованию Дня Независимости от Узурпаторов-Рецидивистов. Проблема вторых была еще проще: упомянутые лошади, счастливо переработав пожранные цветы, обильно украсили продуктами переработки улицы и дома в их квартале. Украшения получились не столь эстетически выдержанными, как планировали цветочных дел мастера, но гораздо более пахучими. Что характерно, по цвету, вязкости и консистенции они ни в какое сравнение не шли с обычным лошадиным навозом, какого вдоль улиц имелось во множестве. Очевидно, ехидные лошади и гадили особенно ехидно.

Пораженный глубиной и необычностью свалившегося на него откровения, Юлий какое-то время стоял без движения, пытаясь привести услышанное к какому-то подобию порядка — хотя бы внутри своего разума.

— Постойте, — крикнул он наконец, в запале перегнувшись через перила таким образом, что едва не полетел на головы толпы. — Да сколько же навоза могут наработать две… ну четыре лошади, какими бы ехидными они ни были?!

— Четыре?! — ахнул кто-то в толпе, и тут же зашелся в мелком истеричном смехе. Его поддержали. — Четыре лошади?!

— Да побойтесь же вы богов!

— Да если бы их было четыре…

— Ах ты… — кто-то грязно выругался, — еще издеваться над нами вздумал!

— Эй, братцы, да пожалейте парнишку, он же человек подневольный…

— А я тоже несвободный, женатый я!

— Доченька моя! Верните мне дочь, изверги!

— Стоп, — крикнул Юлий, борясь с желанием зажать уши в жесте патетической беспомощности. — Пойдемте сейчас на конюшню, и там во всем разберемся!

— Что нам делать на конюшне? — возмутился все тот же особо недоверчивый. — Нам с людьми надо разбираться, а не с лошадьми!

— Вот я и хочу во всем разобраться! — упрямо стоял на своем Юлий. — Заодно и непосредственных виновников привлечем. Вам не кажется, что в любом случае их надо принимать во внимание?

Люди переглянулись. На какое-то время гнев толпы поумерился, и они, кажется, стали способны прислушиваться если и не к голосу разума, то уж хотя бы к тому, что отвлекало их от слепой жажды мести. Юлиево предложение если и не было по-настоящему разумным, то, по крайней мере, позволяло выиграть время, и толпа почувствовала это мозжечком.

— Я сейчас выйду, — крикнул Юлий с балкона.

— А вдруг сбежишь?! — нет, положительно, этот подозрительный голос начинал не на шутку раздражать ученика жреца.

— Ну и как тогда? — сердито спросил мальчик.

— А ты прыгай, мы поймаем! — раздались вопли.

Юлий подумал, что все жители Варроны — сумасшедшие, что двигатель прогресса здесь — не разум, а психоз, и что вдвойне психом будет он, если согласиться поступить согласно их совету. Прыгать на руки неистовствующей толпе, которая пришла сломать дом, где ты живешь, — до такого еще надо додуматься.

Юлий подумал… и занес ногу над перилами.

— Кто не держит слово, того боги карают! — крикнул он и прыгнул вниз.

На самом деле, в его поступке не было ничего удивительного. Если человек в тринадцать лет решается пересечь океан в погоне за неизвестно чем, а затем, по еще более непонятным причинам, вступает в организацию, чьи цели весьма сомнительны, а душевное здоровье членов сомнительно еще больше, то можно предполагать, что в его характере содержится изрядная доля авантюризма.

В общем, ощущения, как Юлий и ожидал, оказались потрясающими. Его все-таки поймали, а когда тебя ловят на руки несколько десятков человек, да еще при таких обстоятельствах, это именно то событие, о котором полагается рассказывать внукам, буде таковые у тебя заведутся.

— Понесли его! — раздались выкрики. — К конюшням!

— Стойте! — завопил Юлий. — Мы так не договаривались!

Однако его слова не были приняты во внимание: люди потащили мальчика дальше по улице на вытянутых руках. По счастью, до конюшен Гопкинсов оказалось недалеко, так что устать и уронить Юлия никто не успел (хотя его и покатали малость по двору, ибо не все были уверены в конечной цели их назначения — даже те, кто твердо знали адрес конюшен, предлагали, не мудрствуя лукаво, сбросить «переводчика» в колодец).

Лошадиное пристанище оказалось достаточно большим: едва ли не такого же размера, как и многострадальная гопкинсовская усадьба. И, в отличие от жилица Мэри и Сью, обиталище их транспортных средств выглядело намного презентабельнее — во всяком случае, снаружи.

Что касается интерьера, то с ним Юлию довелось познакомиться, когда под аккомпанемент жалобных воплей «Ить не помилуют же!» невзрачного человечишки, оказавшегося старшим конюхом, толпа распахнула огромную, защищенную медными нашлепками дверь и решительно вбросила Юлия внутрь.

Юлий сам не знал, как он умудрился ничего себе не сломать, упав на каменный пол, — очевидно, судьба берегла его для более суровых испытаний. Мальчик тут же вскочил и кинулся назад — но створки уже захлопнулись.

— Сам договаривайся с этими чудиками, раз ты такой умный! — услышал Юлий.

И все.

С некоторым страхом мальчик обернулся.

— Что дрожишь? — тонкий, но при этом скрипучий голосок раздался явно где-то здесь, по эту сторону двери. — Нервишки шалят, а?

Нервишкам было от чего расшалиться: прямо напротив входа на деревянном ящике сидел конь. Что это конь, сомнений не оставалось, несмотря на то, что он принял человеческую позу — сидел, вытянув задние ноги (для чего их пришлось согнуть под несвойственным для лошади углом), и пытался копытом правом передней ноги перетянуть рану на левой передней. Передним ногам, разумеется, тоже ради этого приходилось двигаться так, как ни у одного порядочного копытного не получится. В перевязке коню пыталась помочь серая кобылка, совершенно нормально стоящая рядом. Она действовала зубами.

— Боги мои… — слабо произнес Юлий.

— Это еще цветочки, — с гордостью сказал тот же голосок откуда-то снизу. — Ты посмотри, что за ними дальше делается.

Юлий посмотрел.

— Ой, мама дорогая… — простонал он.

Позади сидящего коня мальчик увидел ярко освещенные магическими огнями ряды стойл, что уходили в бесконечность. Их занимали существа, иных из которых Юлий едва ли смог бы с чистой совестью назвать даже лошадеподобным.

Некоторые спали, свернувшись клубочком. Другие лежали на спине и встряхивали во сне копытами, на концах которых обнаруживались пальцы. Третьи обладали крыльями — и еще хорошо, если обыкновенными крыльями, с перьями, наподобие птичьих. Потому что крылья многих были кожистыми, как у летучих мышей, а у других это украшение было выполнено, похоже, из легированной стали и даже обладало режущей кромкой. Многие имели рог на лбу, из пастей других вылазили клыки, третьих покрывала густая, свисающая до самого пола шерсть, четвертых, наоборот, слизь. У многих глаза светились не хуже ламп. Некоторые являлись счастливыми обладателями совершенно неповторимых мастей — вроде фиолетовых и пурпурных. Наконец, кое-кто просто дотягивал в холке до пяти — шести метров.

Юлий поймал себя на том, что давно уже обошел первую лошадиную пару и идет вдоль стойл, рассматривая это коневодческое разнообразие, и обнаружил, что у него даже не хватает удивления и изумления на всех — хотя, видят Боги, Юлий полагал, что обладает богатейшими ресурсами этого чувства. И это еще при том, что некоторые животные здесь выглядели вполне нормально…

— Не обольщайся, — услышал Юлий тот же голос. — Те, кто кажутся обычными… в общем, у них вертикальные зрачки. Или клыки раскладываются наподобие змеиных. Или они скачут по воде и бегут быстрее ветра… ну, это не интересно, это старые породы. Или мысли читают.

— А ты, собственно, кто? — спросил Юлий и глянул себе под ноги, ибо голос теперь явственно переместился туда.

Ученик жреца увидел серого пушистого кота в черную полосочку… увы, почему-то с драконьим гребнем на спине и не менее сияющими, чем у иных лошадей здесь, глазами.

— Я-то?.. Я — супер-интеллектуальный говорящий телепатический, провидящий будущее ехидный кот… вообще-то, есть еще куча прилагательных в моем титуле, но тебе они все равно сейчас не нужны, — с достоинством ответило странное существо. — Я тут приглядываю за этим зверинцем, пока хозяйки заняты другими делами. Конюхи сюда не заходят. Боятся.

— Но здесь чисто! — удивился Юлий первому, что пришло ему на ум.

— Мы же не люди, чтобы в грязи жить! — тоном попранного достоинства воскликнул кот. — Сами справляемся потихоньку… Думаешь, почему говорят «грязно, как в конюшне»?Потому что обычно конюшни люди чистят!

Юлий почувствовал, что мозги у него начинают окончательно съезжать набекрень. Здравого смысла в последнее время требовалось столько, что мальчик, как он уже начал опасаться, израсходовал свой годовой лимит. В этой ситуации он ухватился за единственную соломинку, связующую его с объективной реальностью — а именно, с делом, что привело его сюда.

— Какими бы аккуратными вы ни были, — нашелся мальчик, — а кто Восточный Квартал загадил? Скажете, не вы?

Внимательно слушающие в стойлах по сторонам прохода лошади (некоторые из них, что поклыкастее, косились на Юлия с явно плотоядным интересом), как-то засмущались и начали отводить глаза. У всех разные: круглые, продолговатые, похожие на маслины (зеленые и без зрачка), а у одной каурой кобылы — Юлий не поверил своим глазам! — с розовой радужкой и зрачком в виде крестика.

— Хс. пади, — только и смог пробормотать Юлий, не уточнив, однако, у какого божества он собрался просить защиты.

Однако обстоятельства вопияли к его собранности и дипломатическим талантам, поэтому Юлий — в который уже раз! — вынужден был лишить себя роскоши испуга и растерянности. И все, что он мог сказать, это крайне жесткое, даже командирское:

— Вот что! Потрудитесь дать мне объяснения…

— Я не буду разговаривать без адвоката малых народностей! — кот взъерошил шерсть, пластинки его гребня слегка разошлись, обнажая острые иглы.

Однако Юлий уже не был тем зеленым провинциалом, каким он прибыл в Варрону всего пару недель назад. С тех не столь отдаленных пор юноша уже успел наглотаться столичной премудрости, — кое-когда отплевываясь и отфыркиваясь, — а потому решительно заявил.

— Ничего подобного! Вы, господин кот, еще можете рассчитывать на адвоката, однако все виденные тут мной… тягловые животные речью не владеют, а потом к разумным видам причислены быть не могут!

— Еще не хватало, чтоб говорили… — пробормотал себе под нос кот, но тут же спохватился. — Вот! Вот именно об этом я и толкую! Только представь себе, какое жалкое существование вынуждены влачить эти создания, лишенные даже дара речи! Я — их единственный представитель, единственный свет в окошке…

— Да уж, воистину беспросветное существование, — теперь настала очередь Юлия бормотать себе под нос. После чего он тоже спохватился и произнес громко, во всеуслышание: — И оно будет еще мрачнее, если вы позволите недовольным вашим поведением жителям Варроны разнести особняк Гопкинсов! Ведь именно Марианна и Сюзанна содержат вашу конюшню, причем, — тут Юлия осенило, хотя, собственно, пришедшее ему на ум озарение особых логических заключений не требовало, — причем на нее уходят все их доходы, не так ли?

Отвернувшиеся ранее лошади уже просто не знали, куда деваться. Те, кто ранее продолжал нагло пялиться, смущенно потупились, и даже наглый котяра как-то засомневался.

— В общем, вот, — сурово подвел Юлий черту. — Я готов поверить, что это была ошибка с вашей стороны. Ошибка, в которой вы глубоко раскаиваетесь и собираетесь ее исправить. Если так, то все будет в порядке. Нет — я полагаю, конюшни конфискуют в пользу муниципалитета, а вас всех раздадут по зоопаркам или секретным алхимическим лабораториям. Все ясно?

— Да что ты можешь знать?! — возмутился кот. — Зелень какая-то! Кто ты вообще такой?!

— Я — официальный Практичный Спутник Двуединого Главы Лиги Ехидных Героев, — Юлий постарался сказать это таким образом, чтобы ни единый мускул его лица не выказал его действительного отношения к данному титулу.

Кот и лошади переглянулись.

— Что ж ты сразу не сказал! — воскликнул кот. — Говорящему животному героя и его Практичному Спутнику союз положен по шаблону! Приказывай, начальник!

Тут же кот поманил Юлия лапой, заставляя нагнуться к нему, и прошептал:

— Между нами говоря, рад, что наши девочки взялись, наконец, за ум! А то у меня уже сил не было самому с ними справляться.

Юлий подумал, что если он — ум, то ему меньше всего охота, чтобы за него брались, однако комментировать высказывание кота не стал. Вместо этого он выпрямился во весь рост, расправил плечи и, стараясь говорить так, чтобы голос его далеко разносился под сводами конюшни, сделавшей бы честь иному готическому замку, толкнул речь.

— Слушай сюда! Отныне я настоятельно прошу вас любые жалобы и предложения направлять ко мне, а я уже буду решать, что с ними делать. Больше разовых акций, подобных недавней навозной, попрошу не устраивать! Я понимаю, что вы недовольны пренебрежением со стороны человечества и… хм, некоторыми начинаниями ваших хозяек, но все же прошу — не надо! Этим вы ничем не поможете себе, только повредите. Отныне во всех затруднительных ситуациях можете полагаться на меня. Ясно?

Лошади безмолвствовали. Юлий понял, что его новую роль они пока не приняли, и что ему следует немедленно проявить какие-то выдающиеся качества — завоевать их авторитет.

— А подтверждением моей компетентности, — воскликнул он, — служит то, что я знаю, как извлечь пользу вашей предыдущей выходки! Нас не только не оштрафуют, дамы и господа, мы еще и заработаем.

…Следующие два часа своей единственной и неповторимой жизни Юлий посвятил переговорам с цветочных дел мастерами и недовольными из Восточного Квартала. Переговоры, едва не стоившие Юлию мозолей на языке, завершились удачно, однако пришлось выдержать и второй раунд — когда Юлий вместе с главой Гильдии Цветоводов отправился оформлять срочный заказ в Гильдию Художников. По счастью, там приняли вызов своему искусству.

Весь остаток дня Юлий руководил полным составом лошадей Гопкинсов, которые вывозили плоды своего преступления из Восточного Квартала на клумбы Цветоводов. Юлий договорился, что часть ущерба будет возмещена, так сказать, натурой — за счет высококачественных органических удобрений. Другую часть они возмещали иначе…

Через два дня, в День Независимости, Юлий в красном блестящем плаще ехал по улицам Варроны, стоя на помосте, покоящимся на спинах двух из четверки Лошадей Апокалипсиса (две других заболели и были милостиво оставлены дома), коих украшали тряпичные розы, и вещал в громкоговоритель:

— Любезные жители Варроны! Не пропустите! Вы такого не видели, и вы такого больше не увидите! Потрясающий воображение Спектакль Цветочных Коней! Крылатые, клыкастые, мохнатые и бесшерстные, рогатые и горбатые — все, на что вы мечтали взглянуть, хотя сами этого не знали! Слейпнир и Конек-Горбунок в одной упряжке! Прокатят вас и ваших детей, оставив ваши руки и ноги в целости и сохранности! Только сегодня и только сейчас! Со взрослых — три марки, с детей — полторы! Только наша славная Цветочная Гильдия Варроны смогла сделать это возможным, ибо она печется о вашем досуге!

Над Юлием летела тройка пегасов, разрисованных маргаритками, и несла в синем безоблачном небе изображение подсолнуха.

Поздно вечером, когда усталый Юлий подсчитывал остаток с мероприятия, паря ноги в тазике с ароматической водой и глотая горячий ромашковый чай от сорванного горла, он доверительно сообщил пристроившемуся рядом Странному Коту (зверек сей не мог противостоять заманчивому запаху наличных денег, поэтому покинул родные конюшни):

— Я всегда знал, что нормальным людям приходится разгребать за героями дерьмо. Но и предположить не мог, что это и в буквальном смысле так.

— Погоди, — сказал кот. — Вот настанет время Большого Ежегодного Квеста, ты еще все проклянешь.

— Ой, не говорите, — простонал Юлий, елозя ногами по дну тазика в тщетной надежде отыскать там слой неостывшей воды.

Его отчаяние было бы еще полнее, если бы он знал, что в предпраздничной суете пропустил донесение от пансиона «Зеленые дали» — Матиас получил какие-то новые сведения и новое нападение вот уже готово совершиться! Увы — почтового голубя съела одна из лошадей.

Лютеру Кирстгофу было всего восемь лет от роду, однако ошибся бы тот, кто сказал, что сей молодой человек входил в ряды совершенных невежд. Напротив, Лютер, хотя и не чурался обычных детских развлечений — так, он охотно гонял голубей, кидал камнями по консервным банкам и дрался с соседскими мальчишками — при всем том отличался изрядной тягой как к естественным наукам, так и к изящной словесности. Поэтому самое жаркое время всякого дня — то есть приблизительно с двух до четырех пополудни — он проводил в городской библиотеке. Это, конечно, было связано и с тем, что мать его отличалась огненным темпераментом, посему от жары не страдала и окон не закрывала. В библиотеке зато было хорошо и прохладно, ибо там работали люди, более ортодоксально подходящие к своему здоровью.

В тот день Лютер, по обыкновению, явился в библиотеку сразу после того, как товарищи его детских игр разошлись по домам вкушать насильный послеобеденный сон. Он привычно помахал рукой служительнице за стойкой — его знали и пропускали без вопросов, ибо отец Лютера каждый месяц вносил изрядные пожертвования, — и степенно, как то и положено в столь почтенном месте, вошел под своды читального зала.

Любимый стул Лютера — массивный, черный, с гнутыми ножками — стоял у самого окна. Приблизившись к нему, Лютер с изрядным раздражением заметил, что стул этот уже занят. На нем с неизъяснимой наглостью восседал некий тип в черном плаще, абсолютно не скрывавшем большой, инкрустированный черненым серебром арбалет. Тип откинулся на стуле таким образом, что тот оперся на шкаф спинкой, и бессовестно дрых. На лице наглеца лежала страницами вниз какая-то книга, и Лютер аж задохнулся от возмущения такой неаккуратностью. На столе перед ним была навалена без всякого порядка еще целая куча изданий самого различного сорта.

Тем не менее, воспитание в очередной раз взяло вверх над раздражением — Лютера частенько посещали трудные мысли, уж не скажется ли такая тенденция отрицательно на его будущей эмоциональной жизни, — и мальчик только тяжело вздохнул. После чего вежливо осведомился:

— Уважаемый господин, простите, что беспокою ваш отдых, но, если вам все равно где спать, не могли бы вы пересесть?..

Человек вдруг особенно громко всхрапнул, вздрогнул, потерял равновесие, но со стула не слетел. Аккуратно, двумя пальцами снял с лица книгу и положил ее на стол, поверх прочих. Потом сел ровно и посмотрел на Лютера стеклянным взглядом серо-зеленых глаз.

— Мне все равно, где спать, — произнес он ровным голосом. — А разве библиотека предназначена для сна?

Такая постановка вопроса поставила Лютера в тупик.

— Вообще-то, нет, — сказал он. — Но вы же спали. Поэтому я и спросил.

— Я не спал, — столь же ровно отозвался человек. — Я тренировал свою выдержку. А теперь мне пора.

Он встал и начал методично собирать книги. Лютер вытянул шею, и сумел увидеть название на одной из них — «Великие роды Гвинаны».

— Ух ты! — выпалил мальчик почти против воли, ибо был живым и общительным ребенком, а кроме того, чувствовал себя несколько неловко, поскольку потревожил сон этого господина, а он теперь так предупредительно уходит. — Так вы тоже интересуетесь историей?

Человек прекратил собирать книги, медленно повернулся и смерил Лютера взглядом. Лютер не испугался: его отец смотрел грознее, когда им с сестрой случалось оторвать его от написания Абсолютно секретной Книги.

— Не совсем. Меня интересует только один род — Марофиллы.

— А! — воскликнул Лютер. — Вас тоже?! Меня они очень интересуют — такое семейство! Вы знаете, что их наследственная магия — жутко необычная?.. А их дух-хранитель рода — это же вообще! — голос Лютера пресекся, ибо мальчик просто не в состоянии был совладать с потоком эмоций.

Человек в черном посмотрел на него с несколько большей толикой внимательности.

— Дух-хранитель рода? — спросил он.

— Да, а вы не знали?.. — простодушно спросил Лютер. Он ужасно радовался, что нашелся человек, с которым можно поделиться знаниями. — У них же есть самый настоящий дух-хранитель! Мало у кого из старых семейств остались: всех продали. Сами знаете, духи на черном рынке сейчас хорошо идут. Ну или там на спор проигрывали. А вот у Марофииллов остался. Просто удивительно — у них игроков и пьяниц была целая куча! Дух вроде как обитает у фундамента дома, и охраняет стены особняка, и сад еще. А внутрь особняка доступа не имеет, хотя кто его знает. Еще говорят, что его можно обмануть, если содрать с какого-нибудь Марофилла кожу, и в ней пройти. Но я думаю, что не все так просто. А вы?..

— Мммм… — кажется, простодушная информативность Лютера все-таки ввергла загадочного незнакомца в некоторое недоумение. — Мальчик, а тебе сколько лет?

— Восемь, — ответил Лютер, ничуть не смутившись. — Вам тоже кажется, что я веду себя не на свой возраст?.. Просто я много книжек читаю. Много слов знаю. Вот и все. Думаю, я не умнее прочих детей.

— Я не думал ни о чем подобном, — сурово ответил человек. — Детство — это иллюзия. С самых ранних лет мы должны учиться выжить. Я думаю, что ты исполняешь свой долг прилежного сына наилучшим образом, постигая человеческое общество.

— Правда?.. — Лютер едва не прослезился. — Вы первый взрослый, который по-настоящему понимает детей.

— Не благодари меня, — Матиас Барток хлопнул Лютера по плечу и, подхватив со стола стопку книг, направился к регистрационной стойке. — Я тоже заложник своего долга.

— А вы что-нибудь нашли интересное? — спросил Лютер ему вслед.

— Нет, — ответил Матиас, не оборачиваясь. — Я не искал. Я не умею читать по-вашему. В Унтитледе пишут только на транслите.

Когда Матиас выходил из-под старинных сводов библиотеки, его отчетливо шатало. Тренировка не прошла ему даром.

Из беседы с маленьким Лютером Матиас сделал свои выводы. Главный и всеобъемлющий состоял в следующем: если дух-хранитель особняка обретается у фундамента здания, значит, пробираться в особняк следует сверху.

Дух-хранитель, подобно всем духам, ночью обретал особую силу — следовательно, действовать следует днем. Таким образом, Матиас пришел в согласие с самим собой относительно времени и способа. Оставалось определиться с конкретной точкой проникновения.

Этап тяжких раздумий и поиск вариантов привел к тому, что вечер этого же дня снова застал Матиаса на крыше между труб. Матиас готовился отправиться в полет. В сём нелегком деле ему должны были помочь два ритуальных веника из орлиных перьев, которые он с большим трудом раздобыл на рынке. Собственно, самое трудное было убежать с ними после того, как древесный маг отобрал их у уборщицы ювелирных рядов.

Матиас тщательно подготовился к своему десанту. Кроме веников, он запасся богатым ассортиментом ножей — как разделочных, так и метательных. Медитация помогла ему припомнить, что Алтарь Павших требовал исключительно левые желудочки сердца, поэтому добыча необходимых материалов обещала стать трудоемкой. Трудности Матиаса не пугали, а лишь повышали его сосредоточенность на процессе.

Матиас взмахнул руками, в которых держал веники. Потом еще раз. Помахал посильнее, создавая ветер. А потом — полетел.

Это всегда давалось Матиасу легко, легче даже, чем самому учителю Колину. Учитель частенько приземлялся раньше Матиаса: его мучили боли в суставах, которые в воздухе почему-то обострялись. Да и взлетал он далеко не так чисто.

Воздушные потоки подхватили Матиаса, и понесли его высоко-высоко, в холодное синее небо. Ветер повлек его, над крышами города, над предместьями, над запутанной сетью дорог и мелкими речушками — все дальше и дальше, к пригородному особняку Марофиллов, к самому сердцу их владений… Матиас захлебывался ветром и восторгом, он глох от шума воздуха и предвкушения мести и пребывал в полном согласии с самим собой — как всегда.

На крышу Матиас приземлился аккуратно, прямо между труб. Это с его стороны был чистейший выпендреж: крыша особняка Марофиллов вполне соответствовала самому особняку — большая и ухоженная, с огромным количеством свободного пространства. Даже птичьего помета здесь было не так уж много — меньше, чем на других крышах, где Матиасу приходилось бывать.

Из ближайшей к Матиасу трубы высунулась чумазая мордочка подмастерья трубочиста.

— О! — воскликнул мальчика. — Ты кто?.. Я тебя не знаю!

— Я — ужас, летящий на крыльях ночи, — мрачно сообщил Матиас чистейшую правду. Это было старинным приветствием его рода.

— Так сейчас же день, — резонно возразил паренек.

— День — это оборотная сторона ночи, — наставительно изрек Матиас, после чего метнул в паренька нож. Рукоятью вперед. Маленький трубочист явно не принадлежал к членам рода Марофиллов, а понятие вассалитета и вытекающего из такового ответственности за деяния сеньора в фамильном кодексе Бартоков прописано не было — хотя бы потому, что вассальная зависимость и сервитуты горцам не знакомы.

Удар по лбу прозвучал тупо, мальчишка охнул, глаза его закатились, бесчувственное тело накренилось и перегнулось через край трубы, да так и осталось висеть. Матиас подобрал нож, сноровисто вытащил паренька и разложил на крыше в свободной позе. Про себя он подумал, что наверняка оказал мальчику услугу: вряд ли на его работе тому часто приходилось вкушать послеобеденный сон. Матиас Барток всей душой ратовал за здоровый образ жизни.

Поразмыслив немного, Матиас решил проникнуть в особняк именно тем путем, который подсказывало ему само Провидение — то есть, дымоходом.

Путь его был долог и извилист: система печных труб в особняке Марофиллов могла бы потягаться, пожалуй, с тем пресловутым лабиринтом королевского дворца, в центре которого находится не то Главное сокровище Гвинаны, не то коллекция почтовых марок предыдущего суверена (что, по сути дела, может оказаться понятиями тождественными). Матиас был привычен распутывать хитросплетения лестных троп; более того, он, как читатель уже имел возможность заметить, отличался упорством, граничащим с тупостью. Именно поэтому после каких-то двух часов методичного ползания Матиас-таки сумел оказаться на чердаке.

Чердак особняка Марофиллов представлял собой, скорее, иллюстрацию на тему общего правила, нежели частное исключение. Он был высь заставлен старым хламом: часами-ходиками, комодами, ящиками, которые содержали порыжевшую от времени любовную переписку и все еще актуальные государственные тайны — да настолько актуальные порой, что Регент наверняка отдал бы правую руку, левый глаз и любое ухо на выбор, лишь бы с ними ознакомиться. Несколько горлинок нежно ворковали в пыли чердака, счастливо гадя на наследие ушедших эпох.

Еще среди хлама и пыли сидел Печальный Призрак и занимался никчемным, в сущности, делом: ковырялся в ушах. Занятие это доставляло ему некое извращенное удовольствие.

Увидев Матиаса, выкатившегося из камина в облаке сажи — последнее обстоятельство мало сказалось на облике нашего мстителя, — призрак тут же встрепенулся, вскочил, поправил обрывки кандалов на запястьях и испустил на пробу несколько жутких завываний.

Матиас с интересом посмотрел на призрака.

— Скажи мне, о дух, — произнес он, наконец, с той серьезностью, которая отличала все его начинания, — не ты ли хранитель рода презренных Марофиллов?

От такой постановки вопроса призрак несколько ошалел. За истекшие века он уже успел привыкнуть, что его никто не боялся, и шок от того, что в первый раз за всю карьеру скромного чердачного духа его произвели в столь высокий ранг, оказался достаточно силен.

— В некотором роде, — осторожно ответил призрак, не желая расставаться с сияющей мечтой.

— В таком случае, готовься к битве, — Матиас встал на изготовку. — Против тебя лично я ничего не имею, но ты защищаешь тех, кого я поклялся искоренить до седьмого колена!

— Постой, постой! — рассмотрев в Матиасе сильного мага, призрак не на шутку струхнул и в ужасе вскинул полупрозрачные запястья. — Я… ты знаешь, я совсем не горю желанием их защищать!

— Правда? — недоверчиво спросил Матиас, не опуская, впрочем, рук.

— Истинная правда! — воскликнул призрак. — Они ж меня в темницу заточили, и заморили голодом! Как вчера помню, тридцать три дня назад двухсот сороковую годовщину праздновал.

— Правда? — снова спросил Матиас, так как у него наличествовал не слишком большой лимит подходящих в данной ситуации фраз.

— Да умереть мне в страшных мучениях, если я вру, как я уже умер однажды! — призрак поднял тощие, беспалые кисти к самому лицу. — О, если бы ты видел мои страдания, о незнакомец! — продолжил дух с завываниями. — Я ел мои собственные пальцы, я ел…

— Спасибо, очень интересно, позволите ли в следующий раз законспектировать? — Матиас кашлянул. — Знаете, — продолжил он, — дело в том, что мне просто позарез необходимо быстро покрошить Марофиллов в мелкий фарш, а потом мы сможем продолжить эту в очень познавательную для меня с профессиональной точки зрения беседу. Так что с вашего позволения…

— Постойте, постойте! — дух отчаянно замахал руками. — Я вам пригожусь! Понимаете, сейчас Марофиллов в доме нет. Они все в другом месте. Один брауни сказал мне, в каком! Они там будут совершенно беззащитны!

Матиас задумался на секунду. Человек с хорошим воображением мог бы услышать, как в голове у него шаблоны различных ситуаций с негромким щелканьем накладываются друг на друга, пытаясь отыскать свое место в хитром механизме его мыслей. Наконец, нужные места с грехом пополам нашлись, и Матиас воскликнул:

— Наша встреча была предрешена! Я последую за тобой во тьму, дух ушедших веков!

— Я бы не сказал, что там так уж темно, — дипломатично заметил призрак и повел Матиаса туда, куда намеревался повести.

Особняк Марофиллов и впрямь был пуст и тих. Призрак не соврал. Больше всего дом, наверное, напоминал музей после того, как уборщицы ушли, а двери закрыты на ночь, — такое все чистое, расставленное по местам и явно непригодное в современной жизни. Ярлычки с датами так и просились на многие вещи. А еще по всем коридорам через каждые несколько шагов возвышались часы с ходиками: видимо, специально, чтобы хозяева дома не заблудились во времени (заметим сразу, что в случае с Лаурой Марофилл это помогало слабо).

Призрак вел Матиаса центральными коридорами, отлично зная, что со слугами они в это время дня на господской половине не столкнутся (закон выходного дня и тихого часа лакеи соблюдали свято). Однако Матиас ни малейшего внимания не обращал на все красоты: ни на шелковые обои с золотым тиснением, ни на панели из красного дерева, ни даже на фамильную галерею (призрак сделал изрядный крюк, чтобы протащить Матиаса через нее, из чистого тщеславия — похвастаться, какой у него в молодости был отличный цвет лица, — но Матиас не нашел никакой разницы с текущим призрачным состоянием). Тем не менее, член гильдии неубийц тщательно зафиксировал все переходы, повороты и спрятанные за портьерами, картинами и доспехами потайные ходы — на тот весьма вероятный случай, если придется отсюда срочно убегать с мешком левых желудочков за пазухой, имея на хвосте королевскую стражу.

Матиас, как всегда, был морально готов ко всему. Поэтому он совершенно не удивился, когда призрак привел его в подвал, а в подвале — к огромной, пышущей жаром двери. Из-за нее отчетливо пахло серой, доносились вскрики и вопли, а в щель снизу прорывались клубы пара. Собственно, Матиас скорее удивился бы, если бы подобного места в особняке Марофиллов не оказалось — ведь что-то же здесь должно напоминать о том, откуда все они произошли.

— Они там? — уточнил Матиас у призрака.

— Совершенно точно, — ответил призрак. — Они, плюс кое-кто из прислуги. Голенькими возьмете.

Кивнув, Матиас разбежался и, сконцентрировав энергию в области левой ягодицы (которая, как известно, служит космическим противовесом правому плечу), решительно высадил дверь. Точнее, собирался высадить. Дверь оказалась не заперта, и Матиас буквально влетел внутрь — в облака пара и красноватый полумрак.

Следующий момент был одним из самых позорных в истории жизни и карьеры Матиаса Бартока. Он растерялся. Он натурально растерялся: за дверью его встретил многоголосый женский визг.

Матиасу приходилось ранее видеть голых женщин. Более того, ему приходилось их убивать, так что сама по себе нагота его не смутила бы. Однако никогда ему не приходилось лицезреть обнаженную натуру так массово, а количество, как известно, имеет свойство перерастать в качество.

Кроме того, Матиас едва мог себе представить, какой потрясающий эффект оказывает на впечатление от женских прелестей определенное освещение и мыльная вода. Едва ли молодой древесный маг когда-либо в жизни имел эротические фантазии, но в тот момент он внезапно понял, что сегодняшнее происшествие достойно самых горячечных и разнузданных видений.

Наверное, ему не повезло, что все невестки братьев Марофиллов, а также их компаньонки и служанки, решившие устроить сегодня банный день, как на подбор были женщинами молодыми и фигуристыми.

Матиас застыл на пороге, стремительно краснея. Шаблоны в его голове отказались работать, порушенные гормональной бурей.

Визг тем временем прекратился. Ближайшая женщина бросила на Матиаса бесстыдный, зазывный взгляд.

— Милашка, — протянула она, причмокнув губами. — Иди к нам, золотко.

Как загипнотизированный, Матиас сделал шаг вперед. Тут же предохранитель у него в голове щелкнул, и Матиас, вздрогнув, развернулся и бросился наутек — тренированное подсознание сработало прекрасно, выведя Матиаса в Главный Зал, мимо которого они проходили с призраком. Поскольку Главный Зал находился всего навсего на втором этаже, Матиас попросту выскочил в окно, от жуткого волнения даже не разбив стекло, а проскочив сквозь него. Молодой человек приземлился прямо на огромный черный рояль, невозмутимо стоящий на парадном крыльце, и крышка захлопнулась под его весом. Но в нынешнем состоянии ума Матиас даже не заметил его, а попросту спрыгнул и помчался дальше. Куст шиповника сразу у подножия крыльца тоже не заставил подготовленного мстителя задержаться.

Ярким солнечным утром в Черно-Белом холле особняка Марофиллов герцог принимал смотр будущей охраны особняка Марофиллов, специально отобранной леди Алисой Прекрасной по его конфиденциальной просьбе. Отбор проводился среди служебного состава Следопытов Короны — вотчины жениха красавицы, сэра Аристайла Подгарского, — где, по идее, у нее никаких прав не было. Однако в этой организации и леди Алису, и ее мать, леди Ариадну Хладнокровную, традиционно боялись до судорог. Даже немногие посвященные в служебные тайны не понимали, почему… пока им не случалось пообщаться с леди Ариадной в отсутствии ее мужа.

Рютгер задумчиво прохаживался перед строем стоящих навытяжку молодых людей. Подбородки вскинуты вверх, спины напряжены почище рояльных струн, грудь у всех колесом, и даже по росту подобраны примерно ровно.

— Ну что ж… — Рютгер поднес к носу неизменный цветок мака (злые языки поговаривали, что это муляж, и что герцог Марофилл не меняет его никогда). — Как бы это выразиться… впечатляющая работа, леди Алиса. Прелестные молодые люди… просто прелестные… — на этой фразе голос Рютгера приобрел отчетливо мурлыкающие интонации, и кадык ближайшего к нему Следователя дрогнул.

— Да, сэр, — ответила леди Алиса по-военному четко. В сине-белом, как гвардейская форма, строгом платье, с уложенными в две косы и закрепленными на затылке черными волосами она даже выглядела неуловимо по-военному.

— А по какому принципу вы их… э… отбирали?..

— Я просмотрела личные дела и порасспросила Аристайла… разумеется, так, чтобы он не придал этому значения. Отбор шел по двум параметрам: во-первых, тех, у кого нет родных, любимых и друзей, во-вторых, те, у кого наиболее богатый внутренний мир.

Рютгер с интересом посмотрел на леди Алису.

— О?.. Вот как… какой… ммм… необычный выбор… Не объясните ли мне, почему?

— Охотно, сэр. Подмечено, что, по статистике, гораздо чаще убивают тех, у кого есть преданные жены, друзья или маленькие дети. Кроме того, среди убитых всегда больше всего простоватых ребят: чем интенсивнее солдат размышляет об абстрактных вещах и о смысле жизни, тем больше вероятность, что он останется в живых. Правда, это не касается поэтов. Очевидно, в случае с поэтами преодолевается какое-то пороговое значение, потому что поэтов тоже убивают часто. А хороший охранник — это живой охранник.

— В том случае, если он не сбежал со своего поста, — мягко поправил Рютгер.

— О, отбор по лояльности тоже производился. Не сомневайтесь, вы получили самый высококлассный материал.

— Я не сомневаюсь в ваших способностях, леди. Но… вы знаете, не могу не заметить, что люди без друзей и любимых, но с богатым внутренним миром чаще всего бывают… как бы это помягче выразиться… неврастенниками?..

— Совершенно согласна, — Алиса склонила голову, и Рютгер на мгновение залюбовался, как солнечный свет заиграл на ее лаково-черных косах. — Однако почему-то не в случае Королевских Следопытов. Они демонстрируют высокий процент служебной эффективности. Сама теряюсь в догадках. Возможно, люди с богатым внутренним миром — потенциальные главные герои, и вселенная их бережет?..

Рютгер снова обернулся к шеренге будущих охранников особняка Марофиллов, шеренгой выстроившихся вдоль шахматных плиток пола. Поднес к глазам пенсне, которое ему, строго говоря, совершенно не требовалось. Вздохнул.

— Наверное, это просачиваются флюиды Вымышленной реальности, — сказал он. — Наши маги последнее время слишком часто ее используют.

— Мамина аналитическая команда пока не готова подписаться под этим выводом, — осторожно произнесла Алиса, — но исследования ведутся.

Туманы над озером безумно красивы. Вода серая и гладкая, как зеркало, а над ней крутится, медленно уплывая прочь, поднимаясь к самым верхушкам окружающих озеро кленов, водяной пар, Небо тоже белое, точно разбавленное водой молоко, и не понять, где кончается оно и где начинается туман.

В этом нет извечной роскоши южных закатов; нет величия и непостижимости звездной ночи; нет даже тихого, трогающего сердце зова лунной дорожки на воде. Зато есть печаль, много печали. Иная тайна. Волшебство недосказанности.

Граф Томас Марофилл знал, что всегда может найти своего брата около озера, когда там туман. Не то чтобы ему частенько приходилось это делать; как правило, если возникала необходимость, он попросту посылал лакея с запиской или с приказом передать что-нибудь на словах, если новость не могла пострадать от ушей лакеев.

В этот раз Томасу просто захотелось прогуляться.

Светлые волосы и светлый плащ Рютгера сливались с туманом, поэтому Томас практически наткнулся на него. Герцог Марофилл сидел даже не на низенькой скамеечке, что было бы еще как-то объяснимо, а на огромном замшелом валуне, оставленном у озера художником по ландшафту для пущей живописности, и разглядывал открывающийся перед ним пейзаж с гримасой великолепного аристократического безразличия.

— Из дворца прислали человека, — произнес Томас, предварительно кашлянув, чтобы дать о себе знать. — Там снова переполох. Секретный переполох.

— Что, снова обнаружили, что кто-то тайно проник во дворец и покинул его? — спросил Рютгер без особого интереса в голосе.

— Вы полагаете, я читал адресованное вам послание Регента?

— Даже не сомневаюсь. Я отлично вас знаю, мой возлюбленный брат.

— Да — на оба ваших… предположения, — неодобрительно покосившись на валун, Томас присел на скамеечку рядом. — Смею предположить в свою очередь, что мое знание вас простирается так же далеко. Посему в сто шестьдесят пятый раз настоятельно советую перестать винить себя в смерти своего возлюбленного. Не находите ли вы, что выбираете для этого места, всегда предсказуемые до безобразия?.. Берег озера, скалистый обрыв…

— О.. — Рютгер посмотрел на брата удивленным взглядом только что проснувшегося человека. — Неужели в сто шестьдесят пятый раз?

— Я не вел точных записей, но исходя из предположения, что это происходит приблизительно раз в месяц, зимой несколько чаще, плюс годовщины вашей последней встречи… Да, должен признать, что ваша скорбь выражается именно таким образом. Что не слишком умно с вашей стороны. Кроме того, должен заметить, что о его смерти вы не знаете наверняка. Засим позвольте откланяться: через четверть часа я даю аудиенцию управляющему нашего поместья на острове Инзель. Бедняга добирался сюда два дня.

— Хорошо, — вздохнул Рютгер. — Мне тоже надо заняться делами. Полагаю, я буду минут через пять.

Когда Томас исчез в тумане, Рютгер вздохнул и грустно улыбнулся ему вслед. После чего потянулся к карману, где обычно у людей лежат карманные часы, и достал оттуда… карманные часы. Впрочем, на цепочке, коей они крепились к отвороту атласного белоснежного камзола, расшитого бледно-бежевым узором в виде виноградной лозы, висела еще одна блестящая штучка из белого серебра. Более всего вещица походила на медальон, что носят на груди впечатлительные дамочки, дабы помещать туда миниатюрные портреты своих возлюбленных. Открывать свой медальончик и любоваться на лик безвременно ушедшего Рютгер Марофилл не стал. Он просто повертел его в пальцах, невесело улыбнулся кому-то в туман, и медленно произнес, словно размышляя вслух:

— Да нет, дорогой мой брат, пытающийся защитить меня от меня самого… Вы не правы. Теперь я совершенно точно знаю.

Он сжал медальон в кулаке.

— Я сам убил тебя, — добавил герцог Марофилл, бессознательно меняя адресата своей идущей из глубин души речи. — Я!.. Я знаю, ты простил меня. Но сам я не прощу себя никогда…

Рютгеру Марофиллу невдомек было, что подстригающие поблизости кусты садовники как раз делают ставки на продолжительность его речи — за последние десять лет это вошло у них в привычку. Вся челядь знала: стоит его высочеству достать часы с «блестяшкой», как поток его сознания едва ли кто сможет остановить.

Впрочем, на сей раз герцог управился быстро (и значительная сумма, к разочарованию старшего садовника, перешла к новичку, не знакомому еще странностями старшего Марофилла), встал, недовольно отряхнул плащ и пошел. Теперь его внешний вид являл собой саму деловитость и сосредоточенность.

Старший садовник умудрился разобрать бормотание герцога, когда тот проходил мимо него:

— В покушении один плюс. По крайности, я пропущу День Рождения кузины Летиции.

Проанализировав свои предыдущие попытки и учтя неудачи, Матиас справедливо решил, что все дело в недостаточной подготовке. А решив так, он немедленно принял меры по ликвидации недоработок.

На сей раз он разрабатывал план долго и тщательно. План включал в себя временной, топографический и поведенческий компоненты — недоставало лишь некоторых деталей. Именно за ними Матиас и отправился в одно заведение на улице Несуществующих Коврижек.

Толкнув дверь — повешенный над косяком колокольчик зашелся в истерике, — Матиас прошел в лавку и решительно потребовал у изящной продавщицы в кружевном розовом чепце:

— Десяток ангелов, пожалуйста!

Продавщица мило улыбнулась и вежливо спросила:

— Вам завернуть?

— В индивидуальной упаковке, — попросил Матиас, который любил, чтобы все было как следует.

Продавщица отправилась паковать, и в этот момент колокольчик вновь выразил миру свое недовольство, а в магазин вошли Мэри, Сью и Юлий. Они выбирали то, что Мэри и Сью назвали предметами первой необходимости, а Юлий, поморщившись, дрянью (хотя, на самом деле, из туманных объяснений сестер он так и не понял, что это такое и зачем оно нужно).

Матиас как раз стоял лицом к стойке и не видел, кто именно вошел. Краем глаза он засек некое движение, однако рассудил, что опасности для него в настоящий момент оно не представляет, а потому снизил внимание до объективного минимума.

Юлий же Матиаса заметил, и еще как. Мальчик испытал паническое желание спрятаться под стойку или за корзину искусственных роз. Однако Практичный Спутник преодолел себя и, отвернувшись к стенке, с независимым видом принялся изучать висящую там рекламу пирожных и зубных порошков. Художника здесь подобрали, без сомнения, в определенном роде талантливого: Юлий так и не сумел понять, что из нарисованного что.

Мэри и Сью, не обращая внимания на странное поведение своего попутчика, подошли к стойке и начали оживленно обсуждать с продавщицей качество аквариумов, проточность воды и состав корма.

Пораженный, Юлий прислушался, забыв на время даже о необходимости прятаться. Нет, все верно: Мэри и Сью выбирали мидий из аквариума, стоящего возле прилавка, причем попестрее. Дело осложнялось тем, что каждой требовалось по двадцать штук, не больше и не меньше.

Матиас же разговором не интересовался. Он дождался, пока ему упакуют его заказ, заплатил требуемую сумму (что составило больше половины его недельной зарплаты в Гильдии Неубийц, но сейчас Матиаса такие низменные материи не беспокоили), принял в подарок от заведения тряпичную орхидею и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Юлий между тем обливался холодным потом.

После того, как Матиас покинул магазин, Юлий подскочил к девушке в розовом чепчике и осведомился у нее, что такое интересное покупал тот черный-пречерный господин.

— А, — лениво протянула девушка, недовольно косясь на мальчика, ибо предупредительная грация покинула ее вместе с покупателем-мужчиной, — украшения для торта. Десять штук. И зачем ему столько?..

Внутренне она досадовала: в стоматилогическо-кондитерском магазине «Все для зубов» уважали любой каприз клиента, но обертывать десяток ангелов было собачьей работой — очень уж мешали крылья.

Услышав ее ответ, Юлий вздрогнул и немедленно подскочил к сестрам Гопкинс, забыв даже поблагодарить продавщицу. Он начал говорить торопливо и деловито, так как уже выяснил, что именно такой тон Мэри и Сью понимают лучше всего:

— Мэри, Сью, надо немедленно проследить за тем человеком, что зашел перед нами. Он наверняка замышляет что-то недоброе! У него…

И осекся, потому что Мэри и Сью уже успели не только получить свою покупку, но, как оказалось, и воспользоваться ею — Юлий увидел это воочию, когда они обернулись к нему. Сестры не нашли ничего лучше, как нацепить мидии на передние зубы, так что Юлия встретили два пестро-коричневых оскала.

— Ижвини, — прошамкала Сью. — Мы шичас не можем ни жа кем шледить.

— У наш шегодня по плану шпашение пришешы, — пояснила Мэри. — Нужно идти во двожеш. Шемчушные жубки прошто необходимы.

— Может, вы попробуете? — приветливо спросила вторая продавщица. — Последний писк моды! Жемчуг держится два дня, потом смывается слюной, но все равно эффект поразительный. Я сама постоянно пользуюсь, когда…

Это Юлия добило. Он пискнул и бухнулся в обморок, не думая больше о Матиасе Бартоке.

Королевский дворец в городе Варроне на первый взгляд не отличался от всех прочих королевских дворцов. Он был построен сравнительно недавно — еще и пятисот лет не прошло — посему радовал глаз великолепными стенами из белого мрамора, резными стрельчатыми арками окон, вычурными барельефами на стенах (многие сцены, повинуясь безудержной фантазии скульпторов или задержкам с оплатой, были откровенно хамскими, а то и попросту неприличными). Однако существовало некое «но», которое выделяло дворец Короля-императора Гвинаны из всех прочих, заодно изрядно отравляя жизнь его обитателям.

Дворец стоял на песке. Точнее, на куче песка.

Упомянутую кучу навалил непонятно кто и непонятно когда, но была она столь тяжела и массивна, что даже дети не смогли растащить ее по песочницам, хотя очень старались. Куча портила вид жителям Варроны, являлась разносчиком пыли на улицах, и вообще всячески отравляла людям жизнь. Дошло до того, что если кто жаловался на кошмарный сон, его первым делом спрашивали, не являлась ли ему песочная гора. Если таковой не оказывалось, жалобщика считали слабонервным человеком, который поднимает шум из-за пустяков.

В итоге, как водится, людская изобретательность перевернула все с ног на голову. Сперва, чтобы песок не разносило ветром, вокруг горы высадили молоденькие деревца. Со временем деревца разрослись до настоящего леса, в котором начали периодически пропадать молоденькие девушки. Не то чтобы совсем с концами, возвращаться-то они возвращались, но… Короче говоря, чтобы положить наконец какие-то границы падению нравов, в лесу торопливо прорубили аллеи, посыпали их гравием и мелким песком, а также насадили повсюду клумбы различных приятных глазу и обонянию цветов. Так лес превратился в парк.

Центральный Парк оказался самым приятным местом во всей Варроне, поэтому, когда здесь установилась императорская власть после долгого периода управляемой олигархами народной анархии, императоры пожелали поселиться не где-нибудь, а именно там. Однако основатель империи не желал навлечь на себя народный гнев, вырубив часть парка, а единственным свободным местом оставалась сама песочная гора. Так и вышло, что волей-неволей королям-императорам пришлось строить свой замок на песке.

Подумав немного, они рассудили, что так оно даже и к лучшему: любую королевскую фамилию преследуют всяческие неприятности, это закон природы. Если создать себе множество мелких неприятностей самостоятельно, можно избежать множество крупных. А что может быть большим источником неприятностей, чем замок на песке?

Отчасти же первые правители Варроны, предчувствуя, что данная постройка все равно будет иметь вид жилья временного, основывались на популярном высказывании, что нет ничего более постоянного, чем временного. Династия Августов желала укрепиться.

Какие же короли этого не желают?

Можно сказать, что все так и получилось: династия действительно отмечала свои годовщины и юбилеи с завидным постоянством (и с регулярными потрясениями для государственного бюджета). Правда, для удержания у власти королям-императорам Гвинаны приходилось порой идти на крайние меры. Так, например, поколений десять назад они вынуждены были официально признать Городской Совет Варроны, ранее существующий полулегально, — а учреждение это стоило потом представителям правительства множества седых волос и ранних отставок. Три поколения назад короли-императоры и вовсе решились на шаг, который мог показаться жестом отчаяния: устав от множества заговоров, интриг и козней они передали всю полноту власти Регенту, оставив себе исключительно право избирать оного. Дабы сохранить собственную безопасность, тогдашний король-император оговорил схему смены Регентов: единожды выбрав такового, сам король сместить его уже не может. Но вот его наследник, если пожелает, может произвести такую рокировку, немедленно отправив прежнего Регента в отставку и выбрав нового. Как ни странно, после этого короли-императоры стали жить-поживать вполне припеваючи и долго. До поры до времени.

Случилось так, что очередной король неожиданно и немудро назначил Регентом человека, пребывающего в дальнем родстве с королевским семейством. Родство сие представлялось сомнительным всякому, кто разбирался в генеалогии, но оно все же существовало, и в глазах самого Регента ни малейшему сомнению не подлежало.

Что ж, тогдашний король был еще молод и глуп, новому Регенту доверял безоглядно, слушался его во всем — и любой нормальный алчущий власти человек на месте Регента предпочел бы жить припеваючи годы и годы. Ну, в крайнем случае копить силы для государственного переворота и захвата власти, пользуясь высочайшим авторитетом и полной безнаказанностью. Однако новый Регент, Человек Без Имени, был не таков. Он нанес решительный удар и убрал монарха вовсе.

Двор был нешуточно поражен этим событием — с самого своего основания династия Августов, благодаря нетрадиционным подходам к безопасности, счастливо избегала насильственных смертей. С одним маленьким исключением: насчет короля Фламбо так и не выяснили точно, то ли действительно его страсть к ночным прогулкам возобладала над благоразумием, то ли отца той девушки подкупили.

Иными словами, высшая аристократия Варроны попросту растерялась и не знала, что предпринять в такой неожиданной ситуации. Регент же тем временем объявил себя Узурпатором-Рецидивистом, что, согласно древнему обычаю, во-первых, давало ему право на изгнание и вторую попытку захвата власти, если его вдруг свергнут, во-вторых, позволяло придворным с чистой совестью бездействовать, ожидая, пока юный принц, который тут же стал королем, повзрослеет, вызовет тирана на битву и одолеет его. Или же пока король не умрет, Узурпатор не станет королем и не вернет старое доброе время, когда королевско-императорская власть была крепка, границы расширялись постоянно, а крестьяне и не думали выкупать у сюзерена право первой ночи. В принципе, большую часть двора устраивал любой исход.

Рютгер Марофилл, наверное, тоже остался бы в стороне от всего этого, если бы он в то время был счастлив в личной жизни. Его роль в качестве главы Следопытов Короны сохраняла свою значительность при любом правлении; сместить с поста его тоже было не так-то просто, ибо требовалось, чтобы нового главу признали рыцари Короны и их негласный лидер — Аристайл Подгарский. Последний же был до того предан, честен и трудноубиваем, что стоял непреодолимой стеной на пути любого заговора по устранению Рютгера.

Но личная жизнь герцога, как мы помним, была трагически разрушена раз и навсегда. Когда же к гнетущей пустоте внутри этой жаждущей действий и страстей души добавилась тревога за семью, подогреваемая ситуацией младшего брата, Рютгер просто не мог не начать принимать самые решительные меры.

К покушению на короля-императора, что начались два месяца и четыре дня назад, Регент не имел никакого отношения. Рютгер был в этом абсолютно уверен. Он первым делом проверил сию гипотезу и с большим сожалением от нее отказался. Пришлось: вместе с ним над ней работала и леди Алиса Прекрасная, которая, хоть и не отличалась тем же полетом мысли, что у Рютгера, зато никогда не допускала ошибок.

Собственно говоря, сами покушения не стоили, казалось бы, столь подробного расследования, а больше всего напоминали чью-то провокацию. Попросту кто-то вечерами, а когда и рано по утрам, проникал во дворец через кухню (точнее, через прачечную, которая находилась при кухне) и довольно скоро покидал его тем же путем. Проводил он внутри, быть может, не долее одного-двух часов, однако ведь за это время можно натворить все, что угодно. И действительно: на таинственного злоумышленника стали валить все кражи, мелкие и крупные, без которых не обойтись ни в одном хозяйстве, — даже те, что случались в часы, когда неведомого посетителя заведомо во дворце не было. Вообще же, все доподлинно знали и шепотом передавали друг другу по углам: таинственный некто проникает во дворец, чтобы убить короля-императора, и только боги знают, почему он до сих пор не преуспел.

Печенка Рютгера была абсолютно согласна со сплетниками.

В утро, о котором идет речь, Рютгер добрался до дворца уже совершенно выбитый из колеи недобрыми предчувствиями. Не прибавило ему радости и то, что куча песка за ночь, похоже, пережила очередной оползень, отчего архитектура дворца снова изменилась. Здания с меняющейся архитектурой издавна были в Гвинане весьма в моде — как раз по причине королевского жилища. Например, многие учебные заведения (особенно для аристократов, где учили магии), строились по такому образцу. Проведя пять лет в подобном пансионе, сломав на движущихся лестницах ногу и обе руки, набив множество синяков, пытаясь добраться ночью до туалета, Рютгер такие дома на всю жизнь возненавидел. Увы, избежать посещения дворца он никак не мог: то был его долг.

Так вот, из-за ночного оползня на входе во дворец, рядом с табличкой «Куличики не лепить», дежурил лакей, который раздавал всем вошедшим вощеные таблички, где на скорую руку был нацарапан новый план дворца, со всеми изменившимися комнатами и сместившимся коридорами. Области, в которые заходить было опасно или которые на момент изображения карты не успели проверить, были помечены скрещенными костями.

Рютгер внимательно изучил предложенный ему план, не забыл вежливо поблагодарить лакея (аристократы почитали себя превыше благодарностей, но Рютгер просто не мог заставить себя быть грубым с таким симпатичным молодым человеком), и, подумав, решил, что проще всего будет пройти с королевским покоям через кухню. Что, собственно, и сделал, обогнув примерно треть дворца снаружи. По пути герцог Марофилл несколько раз провалился в песок по колено, но это никак не повлияло на белизну его одежд.

Наконец, Рютгер достиг пресловутой прачечной — и брезгливо миновал вход в пристройку, перескочив через пролившийся ему под ноги ручеек грязной воды. Кухня имела и отдельный вход, не менее грязный. Соваться туда очень не хотелось, но иного пути Рютгер не видел.

Герцог заглянул в кухню и узрел картину величайшей занятости. В воздухе плыли облака пара, такого густого и ароматного, что, казалось, в пору было питаться им одним, не дожидаясь более существенной пищи. Звон стоял невообразимый — возможно, им и впрямь получилось бы поднять мертвецов. А запахи, а запахи! Чего тут только не обонял опытный нос придворного интригана! Тут, кажется, слились в едином порыве остро пахнущий сельдерей и дорогая корица, доставляемая с Востока верблюжьим ходом, кислое дрожжевое тесто соревновалось с тертым сыром «пармезан», аромат жареного чеснока, объединяясь с луковым духом и огуречным рассолом, сражал наповал. Определенную ноту вносила в это разнообразие мокрая собачья шерсть: при кухне жило множество собак. Последние выполняли полезные функции: во-первых, отчасти утилизировали отходы, во-вторых, вылизывали тарелки — ради пущей чистоты и гигиены.

Рютгер, поморщившись, поднес к ноздрям никогда не покидавшей его цветок мака, глубоко вдохнул дурман. Слегка расслабив, таким образом, ход своих мыслей, обычно напряженных, подобно скрипичным струнам, он вышел на середину кухни и замер.

Эффект был поразителен. Работа на кухне на мгновение замерла, и все взгляды обратились к герцогу Марофиллу.

— Доброго вам утра, — бросил Рютгер в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. Впрочем, и это уже было много больше, чем аристократы обычно позволяли по отношению к слугам, особенно к слугам столь низкого ранга. Поварихи были обескуражены донельзя, а одна девчонка даже выронила поддон, в который выскребала золу из очага. Грохот разнесся по всей кухне.

— И вам доброго утра, господин, — раздались нестройные голоса тех, кто не был еще окончательно парализован созерцанием Рютгера. А там было, от чего парализоваться.

В свои сорок два года герцог еще пребывал в полном расцвете сил, отличался прекрасным цветом лица и нежелтыми белками. Что касается черт его, то Марофиллы едва ли ни с момента объединения Гвинаны славились мужской красотой — точно так же, как, к сожалению для Лауры, отсутствием красоты женской. Волосы Рютгера, благодаря его неустанным стараниям, отросли до пояса и приобрели оттенок не просто светлый, но почти белый, так что лишь наметанный глаз опытного парикмахера мог отличить его от ранней седины. Герцог был высокого роста, который увеличивал до ошеломляющего с помощью туфель на красных лакированных каблуках. Наконец, одеваться он предпочитал по последней моде, но неизменно в белое, что считалось в Гвинане цветом траура. Особую изюминку в его стиль вносила искуснейшая вышивка светло-бежевым, едва различимым на ткани шелком.

Надо ли объяснять подробно, какое впечатление производил Рютгер на лиц неподготовленных и даже относительно подготовленных, каковыми и были королевские поварихи, навидавшиеся всякого за время службы во Дворце-на-Куче?.. Думаю, мы оставили достаточно намеков, чтобы читатель мог самостоятельно вообразить себе это потрясение.

Даже запахи, устыдившись, как-то притихли. Правда, Рютгеру пришлось отмахнуться от особенно наглого тухлояичного душка, посмевшего сунуться в район его плаща.

— Итак, — продолжил герцог, — вы знаете, исключительно от скуки… До меня дошел слух, что через кухню готовится и едва ли не совершилось уже покушение на Его Величество. Вы можете мне что-то поведать об этом?

Поварихи переглянулись, и, после недолгого молчания, самая толстая из них — вероятно, самая опытная, — нервно вытерла руки о передник и выдала:

— Так это ж… это ж все они, вашсвелось, точно! Вот ни на столечко сомнений нет!

— Кто «они»? — спросил Рютгер скучающе.

— Этот… Орден Одинокой Чашки.

На несколько мгновений Рютгер замер, ибо уже для него настал черед впадать в ступор. Герцог мысленно перебирал все многочисленные организации, на которые Гвинана вообще и Варрона в частности были так богаты: всевозможные объединения, содружества и клубы, лиги героев и дружеские союзы, гильдии и студенческие общества, религиозно-рыцарские ордена (отличались они между собой такими мельчайшими тонкостями, что большинство давно уже плюнуло и даже не пыталось отделить одно от другого, справедливо полагая, что человек религиозный всегда найдет, за что и с кем повоевать), устоявшиеся разбитные пирушки и известные разбойничьи банды. Увы, ни одна из этих групп не носила подобного названия — а у Рютгера была превосходная память на такие вещи, ибо, по его опыту, именно от них чаще всего всего исходило беспокойство для властных структур.

— Это название ничего не говорит мне, — взмахнул Рютгер рукой и лукаво прищурился. — Ах, все моя рассеянность, должно быть! Но это ужасно интересно! Продолжайте, добрые кухарки.

Тут уж под взглядом чудаковатого придворного женщины осмелели совершенно — не настолько, понятное дело, чтобы перейти границы приличий, но вполне достаточно, чтобы вполне связно поведать Рютгеру душераздирающую историю Ордена Одинокой Чашки.

Когда он появился во дворце, женщины и сами в точности не знали; дата его основания была затеряна в веках — возможно, в тех самых, когда сама Гвинана была создана. Тем не менее с самого начала своей разлагающей деятельности Орден вел непримиримую и бескомпромиссную борьбу с королевской кухней. Чтобы понять сущность борьбы во всей ее кровожадной жестокости, необходимо описать, в чем состояли обязанности кухонных работниц и работников.

Так вот, каждый раз после очередных изысканных кушаний, коими придворные ублажали не столько свои утомленные желудки, сколько свои искушенные взоры и воспаленное воображение, кухарки мыли посуду, приносимую лакеями. И это были не просто чашки и плошки, как могут подумать иные читатели, о нет! До ста наименований посуды разных форм и размеров скапливалось возле огромных, вытянувшихся вдоль всей стены корыт с водой. Конечно, плоские тарелки и подносы можно было дать вылизать собакам для скорости, но ведь с рюмками, розетками, супницами, салатницами, графинами и кубками так не поступишь, верно?.. Все это кухаркам приходилось избавлять от бренных останков пищи собственноручно. И вот, когда со всем уже бывало покончено, вода из корыт вылита, подносы с гигантскими сервизами составлены на тележки коридорным лакеям, чтобы те развезли их по законным шкафам и поставцам, кто-нибудь из младших слуг непременно приносил одну-единственную грязную чашку, аккуратно поставленную на угол прибранного Большого Парадного Стола, чью скатерть уже даже перевернули изнанкой кверху, чтобы пятна были не так заметны.

Вот уж тогда все кухарки и поварихи знали доподлинно: это он. Орден Одинокой Чашки.

— О да! — воскликнул Рютгер со смехом, когда сей скорбный рассказ был поведан ему во всей полноте. — Тут я и впрямь не могу не восхититься вашей прозорливостью, дамы! Однако не находите ли вы, что между оставлением грязной посуды и покушением на короля все-таки лежит некоторое расстояние?

Кухарки и поварихи запереглядывались, и вдруг одна из них твердо ответила:

— Ваше высочество, мы женщины простые и многого не понимаем. Но мы знаем точно: кто одной-единственной чашкой умудрился подгадить такой куче народа, от того и всему королевству и Его Величеству пощады не жди!

Пораженный такой глубиной государственной мудрости у простых служанок, Рютгер даже опустил от лица свой неизменный мак, и неизвестно, до каких еще высот демократии мог вознести этот момент всех участников сцены, как тут одна из дверей кухни — та, что вела вела в коридор к Парадной Столовой, — распахнулась. В кухню впорхнуло некое изящное кудрявое видение в камзоле цвета незрелых слив. Видение прижимало к носу надушенный платок и гадливо морщилось.

— Марофилл! — воскликнуло оно с видом хорошего знакомого, ибо то был виконт Нахмудилос, официально — один из глупейших придворных сплетников и вертопрахов, неофициально — один из ценнейших рютгеровых осведомителей. — А я вас ищу, ищу! Представляете, этот мужлан, Аристайл Подгарский, приволок во дворец некое лесное диво, и клянется и божится, что с его помощью поймает покушенцев на Его Величество за пять минут. Да пойдемте же, герцог, такое нельзя пропустить!

«Да, — подумал Рютгер, покидая кухню, — это был ложный след. Но в любом деле ложных следов хватает».

Несмотря на отсутствие герцога, уехавшего разбираться с покушением в королевском дворце, особняк Марофиллов бурлил и кипел в тревожном предчувствии праздника. Коридоры еще с вечера убрали самыми роскошными гирляндами, какие только сумели найти, ковровые дорожки тщательно вымели и выбили, с фамильных портретов сняли паутину (на иных она накапливалась десятилетиями, и старые лакеи даже водили друг друга восхищаться природными наслоениями), а доспехи почистили от ржавчины, несмотря на вооруженное сопротивление.

Подготовка к празднику всколыхнула такие уголки особняка, о которых не подозревали даже дворецкий и экономка — кузина Летиция была очень дотошной особой. В этом году, освободившись, наконец, от полного десятилетнего траура по мужу, она развернулась вовсю.

Ну, раз уж зашла об этом речь, необходимо, рассказать побольше о кузинах Дома Марофиллов, хотя они и не заслуживают мировой известности. Однако деваться некуда.

Как уже было сказано, насчитывалось их ровно восемь человек. Все они были хороши собой, что, собственно, и позволило в свое время девочкам из обедневших и голодных дворянских семей захомутать каких-никаких, а родичей герцога; у каждой имелся ребенок, а то и двое, и куча различных бабушек-тетушек, которых распихали по многочисленным комнатам особняка. Таким образом, весь огромный дом оказался разбит на восемь враждующих территорий, который заключали между собой блоки и альянсы. Полностью едины все кузины были только в своем желании избавиться от центра — то есть каким-нибудь образом освободить покои над Главным Залом, где рядом обитали Рютгер, Томас и Лаура Марофилл. То, что покои Томаса и так пустовали большую часть времени, ибо любую свободную минутку он старался посвящать своей ненаглядной Кирхен и детям, их, разумеется, не устраивало. Каждая рассчитывала, что в случае некоего счастливого несчастного случая именно ее сына Регент признает следующим герцогом, и принимали всяческие меры, чтобы данный случай не замедлил воспоследовать.

Звали кузин Патриция, Лукреция, Летиция, Алиция, Филиция, Милиция, Петиция и Убитьсямне, что само себе уже дает некоторое представление об их характерах.

Так вот, по нашему мнению, совершенно излишне уточнять, что всякая из кузин смыслом своей жизни почитала подстраивать всем остальным различные пакости, мелкие и не очень. День Рождения Летиции стал только поводом усилить эти приготовления, которые могли варьироваться от тайного приказа слугам заменить новые чистые шторки в комнате для гостей на старые и пыльные, до яда, с милой улыбкой подсыпанного в чей-нибудь фужер.

Ничего удивительного не было в том, что Рютгер Марофилл старался сбежать из этого бурлящего гадюшника в привычное болото дворцовых интриг; и ничего удивительного, что Матиас Барток, сунувшись в особняк Марофиллов, хотя и подготовленный на сей раз, но не к тому, к чему следовало бы, столкнулся с совершенно неожиданными трудностями.

Но покончим с лирическим отступлением и вернемся к нашему рассказу.

Итак, Матиас Барток подготовился замечательно. Предпринятая им маскировка была столь же неожиданной, сколь и безупречной. Опытный мститель не без оснований надеялся, что на сей раз дух-хранитель Марофиллов не встанет у него на пути.

Дело в том, что Марофилл додумался прикинуться приготовленным специально для данного торжества тортом. Это было не просто: Летиция Марофилл, опасаясь козней всех прочих сестер, предприняла колоссальные меры предосторожности. Торт пекли в особо доверенной и проверенной пекарне особо проверенные повара; каждый ингридиент на каждой стадии готовки пробовали особо доверенные люди, после чего немедленно докладывали Летиции о результатах — если оставались живы. Торт должен был стать кульминацией всего празднества: он представлял собой грандиозное сооружение из бисквитных коржей, вафель, крема, взбитых сливок, ягодного сиропа, кусочков фруктов и кофейных зерен, плюс многого другого, опознанию не поддающегося, но, без сомнения, стоившего несметных денег заказчикам. Иными словами, торт являлся достойным порождением больной фантазии доведенного Летицией до белого каления шеф-повара.

Разумеется, Матиас не мог бы просто так влезть внутрь всего этого, да еще и сделать так, чтобы никто не заметил его демарша. Нет, партикуляристу пришлось, лежа на балке под потолком и вдыхая специфические кондитерские ароматы, наблюдать все этапы приготовления рекомого пищевого продукта. Все это нужно было для того, чтобы потом, с помощью магии, уверенно создать копию оного.

К сожалению, не все, сотворенное человеческим разумом, поддается сносному магическому копированию. Именно поэтому Матиасу понадобилось покупать украшения для верхушки торта: отчего-то его искусство упорно отказывалось создавать ангелочков. Причиной, по мнению Матиаса, могло оказаться то что Одинокие Деревья — источник его магии — просто, как все деревья, недолюбливали пернатых.

Так или иначе, в результате всех его усилий Матиасу удалось создать сносное подобие торта и даже украсить его, как полагается. Дело оставалось за малым: для начала каким-то образом похитить настоящий торт, а потом еще и умудриться проникнуть в особняк с фальшивкой.

Такие пустяки, как внешняя невыполнимость плана, Матиаса Бартока никогда не тревожили. Если что-то должно быть сделано, считал он, он это сделает, и никак иначе. Количество людей, которых надо запугать и подкупить, чтобы добиться желаемого, Матиаса нисколько не смутило — он просто принял его к сведению. И погрузился в раздумья.

После нескольких часов медитаций на различных крышах города Матиас пришел к самому простому, хотя отнюдь и не оригинальному решению.

Итак, в нужный день — то есть, собственно, в День Рождения Летиции Марофилл, канун приема у Принцессы, — та самая совсекретная булочная выслала торт на празднество. По дороге карету, вынужденную пересекать городской парк, перехватил неизвестно откуда там взявшийся медведь и, не обращая внимания на сопровождающих карету поваров спецназначения, усиленно обстреливающих зверя действенными заклинаниями «Превед», сожрал произведение кондитерского искусства. Случившихся рядом прохожих и мам с детишками происшествие не очень удивило: в Варроне еще и не такое случалось.

Тем временем в задние ворота особняка Марофиллов постучал один из фантомных поваров, сопровождавших подложный торт Матиаса.

Постучав, фантом тут же растаял в воздухе, как и его коллеги, ибо их миссия была выполнена. Выглянувший из ворот второй помощник старшего дворецкого уже не застал рядом с тортом ни единой живой души.

Подивившись быстроте и ненавязчивости обслуживания — обычно посыльные еще довольно долго отирались вокруг клиента в надежде сорвать чаевые, — лакей вкатил тележку в коридор и поставил ее до поры до времени в специальную нишу, сам же отлучился по неотложным делам.

Матиас Барток остался один и начал морально приготовляться к скорому осуществлению своей долгожданной мести. Он уже предвкушал, как упьется кровью Марофиллов, как будет живьем вырезать левые желудочки из их поганых сердец, как будет глух к стонам и мольбам… Воображение Матиаса увело его довольно далеко и, когда духовная подготовка древесного мага была завершена в должной мере, так, чтобы не стыдно приступить к собственно мести, он вдруг почувствовал, что его грызут… Нет, не сомнения — в самом деле грызут!

Надо сказать, что Матиас не просто поместил себя внутрь торта — такой трюк был бы весьма тяжело осуществим по причине причудливой форме упомянутого изделия, да и оставалось неясным, купился ли бы дух-хранитель на столь примитивную маскировку. Нет, Матиас ценой невероятных усилий превратил в торт самого себя. Конечно, пришлось добавить несколько ключевых ингредиентов, таких, как молоко, но, в целом, Матиас решил, что получилось недурно. И вот, пожалуйста — теперь его нагло ели!

Торопливым усилием воли Матиас отрастил на поверхности торта некое подобие глаз и пришел в ужас, насколько столь яркое описание вообще возможно применить к испытываемым Бартоком эмоциям. Это не он упивался кровью Марофиллов — это стайка юных Марофиллов упивалась его кровью, голыми руками отрывая от торта куски сливочного крема!

Матиасу неоткуда было знать, что это кузина Петиция, давняя ненавистница кузины Летиции, подговорила своих детей и детей еще трех кузин — своих союзниц — найти и уничтожить ресурсы противника. Сожрать именинный торт, другими словами. А не сожрать, так хоть понадкусывать или как иначе лишить товарного вида.

Матиас пришел в омерзение, трудно описуемое словами. Первым его порывом было терпеть — некоторое количество массы он мог потерять и без ущерба для себя. С каждой секундой, однако, такая стратегия казалась ему все менее привлекательной.

Однако когда один из маленьких бесенят с возгласом искренней радости произнес: «Смотрите! А тут слой желе!» — Матиас не выдержал. Испустив душераздирающий вопль, сравнимый разве только с треском ломающейся в грозовую ночь сосны, он превратился обратно и, как был, в разодранном камзоле, без куска плаща, в сапогах без подметок и с несколькими кровоточащими ранами на теле, бросился куда глаза глядят.

Случилось так, что избранное им направление увело его прочь от выхода. На отчаянной скорости, периодически сталкиваясь со слугами, Матиас петлял по коридорам, которые свивались и развивались на манер лабиринта.

Вот так же, абсолютно ничего не соображая, Матиас вылетел в Главный Зал, где за большим столом уже собралось все семейство, за исключением его главы, ибо Рютгер Марофилл в это время как раз разбирался в королевском дворце с находкой сэра Аристайла.

Все они с искренним недоумением уставились на Матиаса. Торт должен был стать гвоздем праздника и основной изюминкой вечера; что ж, можно с уверенностью сказать, что в этом качестве, если ни в каком другом, Матиас его заменил.

Немалую роль в этом сыграло то, что Матиас, оказавшись в балльном зале в разгар всеобщего пиршества, сумел вернуть себе самообладание и, собравшись с мыслями, стремительно заставил столы пустить корни — не только в пол, но и в сидящих за ними гостей. В силу исключительных обстоятельств наш мститель решил плюнуть на хирургическую точность и аккуратность, понадеявшись, что он как-нибудь выковыряет левые желудочки даже из того, что после такого останется. Конечно, мясо уже будет остывшее, не теплое, а это не совсем то, но всегда приходится чем-то жертвовать.

Увы, его план удался лишь отчасти. Давным-давно срубленная и отполированная древесина дубовых столов в главном зале успела прочно забыть о времени зеленения и цветения. Учитывая это, Матиас применил самые мощные чары, которые находились в его распоряжении. И перестарался: в особняке Марофиллов ремонт делали всего сто лет назад, так что кое-какая мебель была относительным новоделом. Бурные потоки древесной магии заставили столы не столько пустить корни, сколько прямо сразу зацвести. Воздух наполнился упоительным ароматом.

Гости охнули и разразились аплодисментами; кто-то воскликнул: «Шарман, Летиция! Как ты умудрилась…» И только Томас Марофилл, которые понял, в чем было дело, хлопнул себя по лбу и пробормотал: «Так и знал, что двоюродного дедушку Персиваля обманули — вместо дуба подсунули липу!»

Так или иначе, времени на дальнейшие комментарии у Томаса не было, потому что ему пришлось немедленно отражать вражескую магию: увидев, что первый его удар не достиг цели, Матиас немедленно нанес второй. Он воззвал к убитым волокнам льна, из которых были сплетены скатерти и некоторые предметы одежды гостей. Эффект был как поразителен, так и опустошителен: скатерти рванулись прочь со столов, скидывая с себя вазочки, фужеры, рюмки, тарелки, бокалы, салатницы, супницы и прочие девяносто семь наименований посуды — в этом отношении особняк Марофиллов очень напоминал королевский дворец.

Иные из скатертей шлепнулись на пол, иные накинулись на сидящих за цветущими столами людей и начали душить их. Крики смешались со звоном падающей посуды; гости повскакивали с мест, многие впопыхах начали сдирать с себя одежду, что вдруг повела себя неожиданно враждебно по отношению к хозяевам. Многие преуспели в сём начинании, а так как приблизительно половина из этих многих принадлежала к женскому полу, их действия изрядно добавили пикантности неразберихи.

Томас Марофилл выругался словами, которые не подобает употреблять воспитанным людям на светском приеме, параллельно пытаясь сплести подходящее заклинание, чтобы утихомирить буйство стихии. В результате ему это удалось, и буйные скатерти вместе с буйными рубашками и панталонами немедленно обратились в пыль: так вышло, что наследственная магия Марофиллов оказалась особенно эффективной против Древесной магии Матиаса Бартока.

Впрочем, мститель не растерялся. Он мгновенно сообразил, что остальных гостей в расчет принимать не стоит — они не более чем мясо для Алтаря Павших. Единственный его настоящий противник — высокий мужчина в темно-зеленом одеянии, только что вскочивший со своего места во главе стола.

Матиас мрачно усмехнулся уголком рта — не потому, что ему очень хотелось ухмыляться, а потому, что так полагалось по роли, — и сделал несколько шагов к Марофиллу, одновременно пытаясь заставить растущие в парке деревья вытащить корни из земли и прошагать отделяющее их от особняка расстояние. Трюк, разумеется, не новый и многократно описанный в развлекательной литературе — однако что-то же надо было делать!

Одновременно Матиас Барток позаботился о мерах более ортодоксальных: он метнул в Томаса Марофилла пять ножей с двух рук. Положа руку на сердце, по всем канонам военного искусства ножей должно было быть шесть, но мизинец левой руки у Матиаса почему-то все время сводило судорогой, так что он разработал альтернативную технику. Хорошо знакомых с искусством метания ножей противников это даже сбивало с толку.

Томас Марофилл метанием ножей не занимался никогда, из прочих боевых искусств владел лишь фехтованием, и то в объеме, необходимом среднему представителю благородного семейства (то есть очень ограниченно). Поэтому все, что он мог, — это, не теряя присутствия духа, уклониться от четырех кинжалов. Пятый его непременно бы настиг, однако тут в дело вступили приставленные леди Алисой телохранители.

Искушенный в подобных материях читатель может задаться вопросом, что же они бездельничали до сих пор Ответ прост до чрезвычайности: они не бездельничали, но насторожились еще при появлении Матиаса и цветении столов, просто не были уверены, что это не одна из праздничных затей эксцентричной Летиции Марофилл. Вторая атака Бартока на некоторое время вывела из строя и их тоже. Однако бойцов леди Алиса подобрала первоклассных: в мгновение ока поскидывав внезапно восставшую одежду, они кинулись на защиту своего принципала. Один из телохранителей, оказавшийся ближе всех, попросту поймал последний кинжал рукой за лезвие — в какой-то четверти дюйма от кончика носа младшего Марофилла.

Узрев такой подлый демарш, Матиас даже не нашел времени выругаться. Он бросился к ближайшей стене, чтобы совершить свой коронный трюк и взбежать на потолок, а уж потом оттуда гвоздить и Марофилла, и ни в чем не повинных, но так некстати ставших поперек дороги защитников.

Путь ему преградила пятерка полуголых, а то и совсем голых телохранителей, органично вписавшихся в толпу вопящих от ужаса и общего непонимания происходящего гостей. Мститель вновь обратился к ортодоксальным средствам и, выхватив из рукава стилет, нарисовал им в воздухе руну Мгновенного Поноса (он предпочел бы изобразить руну смерти или хотя бы Молниеносного Песца, однако они, к сожалению, состояли из слишком многих элементов, чтобы их можно было использовать и в битве, а не только в сложнейших черномагических ритуалах или при заказных убийствах). К несчастью для Матиаса, он не учел, что телохранители принадлежали к разряду потенциальных Главных Героев, пусть и не этой книги, — следовательно, их не могло пронять таким пошлым заклинанием. Что касается Томаса Марофилла, то он был аристократом до мозга костей, хоть и не таким рафинированным, как его старший брат. Следовательно, его самоконтроль в любой ситуации был безупречен.

Разочаровавшись, Матиас, однако, не расстроился. Покуда внимание противника отвлекали кислотно-зеленые вспышки, коими локализовался избыток энергии от потерпевшего неудачу заклинания (тут нелишним будет отметить, что светятся всегда только неудачные или малоэффективные заклинания — за исключением тех, которые специально предназначены для создания фейерверков), Матиас, сунув стилет туда же, откуда он взялся, выхватил два кинжала, которые носил на поясе. Если бы жизнь не отучила Матиаса от излишних сожалений, он обязательно пожалел бы, что не носит меча. Увы, меча наемным убийцам не полагалось, то была прерогатива героев.

С помощью сих орудий Матиас немедленно вступил в схватку с весьма недовольными жизнью телохранителями. У них-то мечи как раз были, и после короткого замешательства ребята даже об этом вспомнили. Однако усилия их пропали втуне: никому из них даже оцарапать Матиаса не удалось.

Гости к тому времени уже несколько отошли от шока; сказать точнее, они разбрелись по стенам, освободив посреди зала площадку для битвы, и принялись оживленно болеть за участников схватки. Поскольку большинство из них не было осведомлено о целях Матиаса, они болели именно за него.

Томас Марофилл слегка побледнел. Увидев Матиаса, дерущегося с их телохранителями, он наконец-то осознал, что только что участвовал в самой настоящей схватке — это ему, как кабинетному ученому, пусть и наблюдавшему поля сражения издали, было достаточно сложно принять. К чести его, он не потерял самообладания и теперь, что в некотором роде сложнее, чем в первые секунды битвы. Напротив, Томас попытался вновь обратиться к наследственной магии, каковая имелась в Варроне у всякого мало-мальски знатного рода. Однако ничего не вышло, ибо Марофиллы умели повелевать исключительно сапрофитами. Способность, бесспорно, чрезвычайно красивая и благотворная, но при всем том совершенно бесполезная в ситуации фактического отсутствия материала. А увы, ничего такого, что могли бы быстро превратить в пыль рассеянные в воздухе комнаты сапрофиты, при Матиасе не оказалось. Разве что одежда, но смысла раздевать нападающего Томас не увидел. Вот Рютгер на его месте мог бы соблазниться эстетической стороной проекта. Однако Рютгера здесь не было. Рютгер был…

Впрочем, прежде чем обратиться к текущему местопребыванию герцога Марофилла, нам следует соблюсти все канонические нормы и сказать, что бой протекал с переменным успехом, и неизвестно, чем он мог бы закончиться, если бы…

Если бы удивленный и раздосадованный, на пороге не возник Рютгер Марофилл собственной персоной. Сопровождали его рыцарь-маг Аристайл Подгарский, которого кокетливо поддерживала под руку его очаровательная невеста. Все трое пораженно замерли.

— Ах! — воскликнула леди Алиса, узрев целую толпу полуголых телохранителей (как вы помните, она неравнодушно относилась к мужской красоте, что отчасти объясняет ее помолвку с сэром Аристайлом). — Какая прелесть! То есть, я хотела сказать, какой стыд!

— О! — воскликнул Рютгер в тон леди Алисе. — Вон тот милый юноша в черном никак и есть наш несостоявшийся убийца?.. Что ж, не сумели отличиться в королевском дворце, покажем себя хоть тут.

Сэр Аристайл, сам обрадованный возможностью взять реванш, послушно выхватил из ножен заколдованный меч…

А вот тут, прежде чем обратиться к решающему поединку и завершить сие печальное повествование об игре человеческих страстей, полезно все же поведать о том, что случилось во дворце.

Вернемся же к тому моменту, когда Рютгер Марофилл последовал за посланником, позвавшим его с кухни. Нахмудилос привел герцога в Секретную гостиную, чьи стены были обиты сатиновыми обоями с узорами из птиц и бабочек. Обои эти сами по себе представляли собой истинное произведение искусства, но ценность их меркла по сравнению с изящным шахматным столиком на гнутых ножках, выполненным из палисандра и редчайшего горного ореха; сам же столик мерк перед зелеными диванами и креслами рытого бархата, с инкрустированными самоцветами подлокотниками (перед теми, кто задумывал эту мебель, в большей степени стоял вопрос демонстрации великолепия, нежели удобства сидящих в них), а те меркли перед лепниной высокого потолка и изяществом письменных приборов на воздушного сложения письменном столе. Иными словами, на освещении здесь сэкономили.

Убранство гостиной было под стать ее важности: здесь решали обычно самые тайные и мрачные дела имперского королевства Гвинаны. Впрочем, назвали комнату Секретной изначально вовсе не из-за высоких государственных материй: здесь обитала и тихо скончалась на пятнадцатом году жизни любимая болонка императрицы Моники (муж и три любовника императрицы правили около ста лет назад). Собачонка прозывалась Секретом.

Сейчас за столом под занимавшим всю стену портрету болонки собрались несколько самых важных сановников королевства — Регент, военный министр, министр финансов и старший виночерпий — чтобы присутствовать при демонстрации, обещанной сэром Аристайлом Подгарским.

Рютгер появился последним; спутник его только бросил взгляд на блестящую компанию и тут же вышел, оттягивая пальцами тугой воротник модного в этом сезоне камзола и приговаривая: «Что-то шея чешется. Не к добру». Казнь через повешение издревле считалась в Гвинане одной из самых благородных, к ней без колебаний приговаривали даже представителей высшей аристократии — их, правда, вздергивали на шелковой веревке.

Рютгер остался в комнате с остальными столпами государственной власти, по-солдафонски молчаливым в их присутствии сэром Аристайлом и еще одним субъектом, который был столь незаметен, что, не будь внимание Рютгера столь тренированным, он ни за что бы не засек его в первые секунды.

На лицах всех присутствующих кроме Аристайла и того самого незаметного субъекта с появлением Рютгера отразилась такая гримаса, как будто с ними одновременно приключилась желудочная колика.

Рютгер, ничуть не стесняясь этим, одарил всех присутствующих лучезарной улыбкой.

— О, — воскликнул он, обращаясь к министру финансов, — очаровательная брошь! Правда, эта ваша лошадь в галопе больше напоминает брыкливого осленка, но… Все равно работа ювелира ошеломляет! Признайтесь, это не Бенвечелли делал?..

Министр финансов побледнел, затем резко покраснел, но ничего не сказал. Брошь в виде лошади была подарком его любовницы, которая в определенных кругах носила прозвище «Брыкливый осленок».

— Да, и вас, лорд Трункард, тоже очень приятно видеть! Ммм… — Рютгер прищурился с видом полнейшего удовольствия на лице. — Вот прямо как вижу вас, каждый раз вспоминаю чудесный облик нашей прекрасной Армонской провинции… ах, какой там океан! Безумно красивые места, безумно… Кажется, вы оттуда родом, не так ли?.. — Трункард вынужден был кивнуть, хотя в лице он изменился. Дело было не только в том, что Трункард действительно происходил из упомянутой провинции — это секретом не являлось — а еще и в том, что именно через принадлежащий Трункарду участок побережья два месяца назад был проложен контрабандный маршрут с Островов. — Ну что ж, — Рютгер грациозно опустился в одно из оббитых бархатом кресел, — вижу, вы все тут только и ждали, пока я осчастливлю вашу компанию миродержцев своим божественным присутствием. О, генерал Варкрафт, надеюсь, вы поправились?.. В вашем возрасте пренебрегать здоровьем совершенно излишне! — Варкрафт жеманно поморщился: проблемы со здоровьем включали в себя геморрой с простатитом. — Ну, в общем, вы дождались, господа. Теперь почему бы не посвятить меня в суть дела?

— Суть! — Регент скривился, как будто съел что-то кислое. — Суть, Марофилл, весьма проста: ваш любимец опять притащил в дом какую-то гадость. А нам теперь, подобно прозевавшим это лакеям, выметать последствия!

Рютгер заметил, что кулаки сэра Аристайла стиснулись: бедняга оставался нем и недвижим явно из последних сил.

— Ну, ну, — примирительно произнес Рютгер. — Зачем вы так хлестко, ваше превосходительство? Знаете же, что я никогда не мог противостоять вашему всесокрушающему юмору. Особенно, когда вы изволите сравнивать себя с лакеем, — он помедлил, но не настолько, чтобы Регент успел осознать сказанное. — А наш дражайший сэр Подгарский если в чем и виноват, то только в чрезмерной преданности делу.

— Вот именно — чрезмерной! — резко ответил Регент, сжимая и разжимая пальцы. — Вы только посмотрите, кого, — точнее, что, — он нам приволок. И преподнес это как панацею от всех бед, да еще и предложил допустить к Его Величеству!

Получив, наконец, высочайшее разрешение, Рютгер обратил взгляд на единственного не принадлежащего к самым родовитым семьям Гвинаны человека в комнате. Некоторое время он просто пристально рассматривал «приобретение» Аристайла, ибо зрелище, безусловно, того стоило.

Данное создание пришлось бы где-нибудь очень к месту под мостом через реку, причем в виде прибитого волнами к берегу трупа. В королевском дворце тоже нашлось бы немало помещений, вполне ему подходящих: возле колод для рубки дров, например, или в пыточных подвалах. Но Секретная гостиная явно в эту категорию не входила.

Существо, столь надежно приковавшее внимание Рютгера, не отличалось великанским сложением. На лилипута оно тоже не тянуло. Видимо, в компенсацию за столь непримечательный рост, волосы существа, косматые и лохматые, с запутавшимися там листиками и веточками, свисали до середины туловища. На эти впечатляющие космы была нахлобучена невероятно высокая шляпа с такими широкими полями, что они вполне послужили бы укрытием от дождя стайке детишек. Огромное количество заплат отнюдь не делало этот предмет гардероба более привлекательным, хотя, безусловно, много говорило о его нелегкой жизни. Видным же из-под него оставался только длинный, тощий и костлявый подбородок, неровно заросший щетиной. Почему создание предпочитало бриться, а не стричься, суждено было остаться в потемках истории.

Остальная одежда существа ничего примечательного из себя не представляла. Так, широченные шаровары, заправленные в заплатанные сапоги, да не менее широченная туника, похоже, сооруженная на скорую руку из холщового мешка. Одеяние это оставляло открытыми худые и мускулистые, загорелые до черноты руки. Рютгер мог бы даже назвать их привлекательными, если бы они не находились в столь ужасающей диспропорции с телом, свисая гораздо ниже, чем положено порядочным рукам. Да и вся фигура в целом была сутула, нескладна, и странным образом перекошена.

— Что это? — спросил Рютгер, закончив изучение.

— Это — мыслечтец-вещник, — произнес сэр Аристайл, и в голосе его слышались не столько гордость за находку, сколько оправдания. — Он читает мысли вещей.

— Откуда ты его откопал? — спросил Рютгер.

— Сегодня — из ямы на заднем дворе, куда дровосеки ветки сбрасывают. А вообще мы его в лесу поймали, когда партикуляристов высматривали. Он сам-то, правда, явно не из них.

На секунду Рютгер замер, пытаясь переварить полученную информацию. Потом спросил тоном, который всем окружающим показался искренне равнодушным и беззаботным.

— Ах да, этот твой последний рейд по зачистке Одиноких Деревьев… Как он?.. Нет, не надо подробностей, достаточно, если ты просто скажешь мне, сколько деревьев вы обнаружили.

— Одно, сэр, — ответил Аристайл с несколько виноватой интонацией. — Но зато оно было занято, и занято давно. Старый маг, много силы накопил. Я так думаю, вблизи Варроны мы деревьев больше и не найдем. Занятых — уж точно.

Рютгер на короткое мгновение прикрыл глаза, а потом очень дружелюбно произнес:

— О, отрадно слышать, дорогой Аристайл. Ты проявляешь похвальный профессионализм. Но ты всерьез уверен, что вот это вот приведенное тобой сегодня существо способно облегчить нам ношу беспокойства из-за этих досадных происшествий?..

— Вот! — Регент презрительно хмыкнул. — Даже Марофилл в кои то веки понимает всю абсурдность ситуации. Похвально, Рютгер, вы делаете успехи.

— Куда мне тягаться с вами, ваше превосходительство! — нежно улыбнулся Рютгер, послав Регенту призывный взгляд. — Ваша способность видеть ситуацию во всей полноте всегда меня восхищала!

Регент сжал челюсти и замолчал: бороться с этой рютгеровской тактикой он никак не мог, ибо тон герцога был не только томен, но и почтителен. Вместе с тем все это кокетство Человеку Без Имени было как нож острый.

— Ну, так что же ты скажешь, доблестный рыцарь? — спросил Рютгер, обращаясь к своему помощнику.

— Испытайте его, ваша светлость, что я еще могу сказать! — громыхнул сэр Аристайл.

— Что ж, нахожу это справедливым. Иногда жемчужины мудрости спрятаны в самой неприглядной оболочке, подобно мякоти кокосового ореха… Ну, я уверен, что вы, с вашей мудростью, ваше превосходительство, вполне это понимаете, — мягко сказал Рютгер. — Почему бы нам и в самом деле не дать этому бедняге шанс?

Регенту пришлось проглотить этот намек на его собственную неприглядную внешность (а был он не то чтобы уродлив, однако годы отнюдь не украсили этого почтенного государственного мужа, если не считать украшениями прихотливую вязь морщин и сияющую лысину).

— Как вы считаете, господа? — кисло спросил он министров.

Министры, вспомнив, что они тут не только для мебели, дружно закивали головами, заранее выражая согласие с любыми словами регента. Только министр финансов, который, бывало, имел собственное мнение, заметил сухо:

— Что до меня, то я считаю, что этот наглый молодой человек заслуживает хорошего шанса опозориться, — подразумевал он Аристайла, разумеется, ибо Рютгер был ненамного его моложе, однако смотрел при этом на герцога Марофилла. Всем присутствующим стало совершенно ясно, что если вдруг сэр Аристайл действительно опозорится, то это, безусловно, будет означать определенный ущерб и для Рютгера тоже.

Регент растянул губы и чуть опустил один кончик рта, приподняв другой — причудливая гримаса, которая в его исполнении выглядела ужасающе, но два года назад специальным указом была приравнена к улыбке — и произнес:

— Я всегда ценил ваше мнение, барон Онегельд. В конце концов, должен же я прислушиваться к своим министрам хотя бы время от времени! Быть посему. И что, какое испытание вы предлагаете?

— Да, действительно, сэр Аристайл, — доброжелательно произнес Рютгер. — Какое?

Для тех читателей, кто, возможно, подумал, что Рютгеру нравилось проверять подчиненных, ставя их в сложные ситуации, или что он очень верил в способности сэра Аристайла, могу сказать: на самом деле герцог Марофилл слегка растерялся. Посему ему было очень интересно, как будут развиваться события.

— Ну… это… — сэр Аристайл привычно потянулся, чтобы почесать рукой в затылке, но спохватился и спрятал руки за спину. — Надо у него самого спросить! — нашелся он. И тут же повелительно обратился к своей находке:

— Ну-ка, Динге, ты помнишь, что я тебе говорил? Ты должен найти убийц короля! Приступай же!

Динге поднял голову и посмотрел на Аристайла ничего не выражающим взглядом стеклянных глаз. После чего срыгнул.

По комнате пронесся возмущенный вздох, военный министр закатил напудренные по последней моде глаза и поднес к носу красный шелковый платочек, помеченный чьими-то инициалами, главный виночерпий подозрительно принюхался. Рютгер доброжелательно произнес:

— Что ж, отрадно видеть, что вы его накормили. Но оно нам вообще что-нибудь скажет?

— Так это ж, ваша светлость… — произнес Аристайл, от растерянности утрачивая свою собранность. — Люди, которые с вещами разговаривают, обычно это… ненормальные, как бы.

— Все ясно, — хмуро произнес Регент. — Подгарский, немедленно избавьтесь от этого…

— Погодите-погодите, — улыбнулся Рютгер. — Господа, мне только что пришло в голову: ведь собаки тоже не говорят, но это не мешает им отменно охранять и с успехом находить хозяину дичь. Отчего бы нам не проводить пса… то есть это создание на место, откуда оно может, так сказать, взять след? Поговорить с вещами, которые могли видеть убийцу…

— Какой, спрашивается, от этого толк, если он не доложит об этом нам? — недовольно скривился Регент. — Или даже не поймет, чего мы от него хотим!

— Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, он все понимает, — заступничество Рютгера вернуло Аристайлу уверенность в себе. — И даже иногда может что-то сказать. Просто не любит.

— Ага… — неожиданно произнесло существо в шляпе и кивнуло.

— Ну вот видите! — Рютгер довольно улыбнулся. — Похоже, все-таки, испытание состоится.

— В таком случае, немедленно в королевские покои! — с нажимом произнес Регент, поднимаясь из кресла, в котором сидел во время разговора. Кресло было привнесено в гостиную уже после начала его правления и — отнюдь не случайно — весьма напоминало трон. — Покончим поскорее с этим фарсом.

— В королевские покои? — спросил шепотом Подгарский, когда все присутствовавшие, поднявшись с кресел (за исключением самого рыцаря, что так все время и простоял, ноги на ширине плеч), потянулись к выходу из комнаты. Рютгер и Аристайл оказались самыми последними, Аристайл подталкивал в спину существо, которое шло, хоть и не сопротивляясь, но без особого энтузиазма.

— Ну да, — произнес Рютгер мечтательно. — Не находите ли, дорогой Аристайл, что это очень романтично звучит?

Аристайл ничего романтичного ни в самом словосочетании, ни в ситуации в целом не находил, что было ясно написано на его лице, однако промолчал: перечить старшим по званию не входило в его правила, а Рютгер, хоть и лицо гражданское, был его сеньором и прямым начальником.

В королевских покоях Его Величество как раз изволили заниматься грамматикой и чистописанием, так что вторжение Регентов и министров, в иное время не обошедшееся бы без недовольных мин и упреков, было встречено максимально благосклонно. Учитель немедленно был отпущен, а сам Его Величество начал делать активные предположения о направлении поиска.

— Начните с моего стола! — воскликнул мальчик первым делом, когда выяснилось, что партия будет допрашивать мебель. — У него все время такое выражение лица, как будто он знает что-то нехорошее, да из вредности мне не говорит!

— Ваше Величество, у столов нет лиц, — кисло проговорил Регент. Его собственное лицо стало вдвойне неприятным в виду короля: Регент как будто спрашивал сам себя, почему, во имя всех ступеней Нижнего Мира, он до сих пор не убил мальчишку?..

Король-император Антуан посмотрел на Регента с тем самым выражением лица, которое частенько появляется у детей, когда они обнаруживают очередную взрослую глупость, особенно если это хорошо знакомый и надоевший взрослый.

— Тогда начните с моей спальни, — сказал он. — У моей кровати лицо точно есть! Оно там даже нарисовано.

— Это оберег, лицо Бога Сна, Ваше Величество. Неужели вас не успели этому обучить?.. Мне следует велеть провести тщательную ревизию вашего педагогического состава.

С этими словами Регент отвернулся от своего государя и повелительно указал на камин:

— Ну, Подгарский, заставьте же вашего подопечного поговорить с этой вот штуковиной!

Аристайл обернулся было к выходцу из леса, однако тот уже, видимо, по собственному почину, исследовал письменный стол. Выражалось это в том, что создание, держа руки за спиной, несколько раз обошло вокруг сей монументальной мебели, очень низко наклоняясь, чуть ли не принюхиваясь. Его Величество Антуан изволили следовать за ним по пятам. При этом мальчик все время приседал и выворачивал голову, стараясь заглянуть телепату в лицо.

Наконец телепат замер и какое-то время стоял, будто прислушиваясь. Потом, тряхнув лохмами, разомкнул губы и произнес тихим невыразительным голосом:

— Этот стол желает хозяину смерти.

Слова его вызвали в комнате приступ тишины. Не то чтобы до этого все оживленно разговаривали, но теперь молчание стало особенно молчаливым и изумленным.

— Почему? — спросил Рютгер доброжелательно. — Это так интересно!

— На него проливали чернила, — сказал телепат. — Они жгутся. Это больно. И вот он, — телепат непочтительно показал пальцем на короля, — все время пинает его ногой. И царапает перочинным ножом. А еще все, кто им пользуется, когда никто не видит, ковыряют в носу, а потом вытирают руки о его крышку. Ему это не нравится. Еще он раньше стоял у окна и все время смотрел на реку, а теперь его передвинули в угол. Ему это тоже не нравится.

— Да как он смеет! — этот возглас вырвался из самых глубин души вернейшего сэра Аристайла. — За такие пустяки желать смерти Его Величеству!

— Не кипятись, сэр Аристайл. Полагаю, для неодушевленного предмета это достаточно серьезные причины, — этих слов Рютгера хватило, чтобы заставить рыцаря сдержать свой праведный гнев. — Кроме того, мебели совершенно нет дела до человеческих титулов. Они в эти игры не играют.

— Видел ли этот стол убийцу? — спросил Регент. — Может ли он нам сказать, кто он?

— Он не скажет, — произнес телепат через какое-то время. — Он рад, что кто-то пытался выполнить его желание.

Регент хмыкнул, и, если бы кто решился на такое кощунственное предположение, можно было бы сказать, что хмыканье его было понимающим.

— Что насчет этого глобуса? — Рютгер указал рукой на глобус на шкафу.

Аристайл, случившийся стоять как раз около шкафа, протянул руку и снял упомянутое учебное пособие. Глобус сей был настоящим предметом искусства: разрисовывали его лучшие художники и картографы, горы были показаны рельефом, а подставка украшена изящными фигурами муз Географии и Астрономии. Правда, создатели глобуса несколько погрешили против истины, сделав Гвинану чуть заметнее, чем империя была в действительности, но все это входило в русло должного воспитания молодого короля: авось, не будет возражать против одной-двух завоевательных войн, когда подрастет, раз уж привык видеть эти земли в своих границах.

— Ну? — спросил Регент, когда телепат некоторое время повертел вещь в руках. — Что он говорит?

— Он желает хозяину смерти.

Старший виночерпий не успел подавить смешок, военный министр закатил глаза, министр финансов возмущенно вздохнул, а Регент… регент неожиданно довольно улыбнулся. Этого одного хватило, чтобы Рютгер и сэр Аристайл почувствовали себя не в своей тарелке.

— Да? — спросил он вдруг тоном крайнего расположения. — И почему же?

— Музам не нравится, что их все время лапают, — пояснения телепата были лаконичны.

— Та-ак, — Регент потер ладони. — Это становится интересным. Ну-ка, ну-ка…

По его настоянию были последовательно опрошены: чернильница (отказалась от сотрудничества, потому что ей надоело, что внутрь нее тыкают перья), гобелен на стене (этот вообще не стал разговаривать, потому что все еще не оправился от болевого шока, который ему причинили вышивальщицы сто лет назад), кресло (проигнорировало вопросы, заявив, что знает людей не с самой лучшей стороны) и дверная ручка (эта и вовсе, по словам телепата, начала немедленно орать: «Себя за волосы пусть подергает!» — ей, конечно, доставалось чаще всего, поэтому бедняжка пребывала в состоянии перманентной истерики).

Потом, по настоянию Регента, партия отправилась в королевскую спальню, хотя Рютгер и заметил, что если бы убийца добрался туда, Антуан не вертелся бы сейчас вокруг телепата, порываясь подергать его за волосы.

В спальне больше всех жаловалась одна из подушек: ее, оказывается, все время мяли, били каждый вечер (а то и два-три раза в день, в зависимости от усердия горничных!), поливали слюнями и часто — слезами. От всего этого она устала и обреченно призналась, что давно уже пытается повредить королю, разводя внутри себя всяческую живность и скапливая пыль.

После чего были допрошены некоторые предметы в коридоре — на этом настоял Рютгер, заметив, что, быть может, убийца до королевских покоев даже и не добрался. Увы, и эти славные представители обычно безмолвного братства, вдруг получив право слова, не замедлили высказать свое нелицеприятное мнение о человечестве. Охотно согласилась сотрудничать только ковровая дорожка, которая оказалась мазохисткой — однако она не могла описать ничего, кроме подошв.

Во время этой экскурсии Регент все веселел и веселел, юный король грустнел все сильнее и сильнее, Аристайл сохранял постную мину, а Рютгер изо всех сил старался не дать волю своему чувству иронии и не рассмеяться сардонически. Годы придворной закалки брали свое: у него получалось.

Наконец, Регент признал, что, пожалуй, они узнали уже достаточно и дальнейший допрос представляется бессмысленным.

— Прошу простить меня, — мрачным тоном готовности ко всему произнес Аристайл. — Готов принять любое наказание.

— В другое время, — хмыкнул Регент, — я бы охотно наложил на вас и на вашего патрона это самое «любое наказание», но приходится признать, что сегодня вы неожиданно оказались полезны! Я провел на редкость приятное утро! — и Регент снова довольно потер ладони. — Этого, — он ткнул пальцем в телепата, — переодеть и поселить в какой-нибудь чулан. Будет моим личным шутом. Вы все свободны. Нет, Онегельд, останьтесь — вы забыли насчет проекта налога на осквернение воздуха в общественных местах?..

Король-император смотрел на взрослых расстроенными глазами: ему было грустно осознавать, что его вещи питают к нему такую ненависть. Рютгер, поикдая покои, на секунду подошел к королю и заметил успокаивающим тоном:

— Не расстраивайтесь, ваше величество. Таково свойство природы: никто не любит, когда его используют. Даже неодушевленные предметы.

— Так, герцог, — сказал Антуан, вдруг посмотрев не Марофилла с недетской проницательностью. — Выходит, и мне надо бы так же ненавидеть Регента?

Сердце Рютгера подпрыгнуло: неужели утренний инцидент все-таки завершится чем-то хорошим, и ему получится найти во дворце союзника?.. Ведь его величество может оказаться прекрасным помощником, несмотря на его молодость.

— Ваше Величество вольны испытывать любые чувства, какие пожелают, — заметил Рютгер, — но людям, в отличие от предметов, приходится прилагать определенные усилия, чтобы скрывать свои чувства.

— Герцог, — сказал Антуан, — вы очень интересно объясняете. Куда интереснее моего учителя. Приходите еще как-нибудь.

— Непременно, Ваше Величество, — Рютгер поклонился и ушел. Настроение его нельзя было назвать безоблачным, но оно, определенно, улучшилось после этого обмена репликами.

Аристайл зато был мрачнее тучи: осознание мебельных чувств было ему так же горько, как и королю, но, в отличие от мальчика, он не обладал достаточной восприимчивостью, чтобы понять утешения Рютгера. Даже общество леди Алисы, которая покончила со своим сегодняшним дежурством в покоях принцессы и присоединилась к жениху и герцогу, не смогло развеять печаль храброго, но немного простодушного рыцаря.

Именно поэтому Рютгер пригласил их на День Рождение своей кузины: не столько, чтобы утешить, сколько чтобы отвлечь. Он и не предполагал, что отвлекающий маневр окажется столь успешным.

Итак, сэр Аристайл достал свой заколдованный меч и, взяв его наперевес, угрожающе направился к Матиасу Бартоку. Матиас, не теряя присутствия духа, для начала испробовал на новом противнике свой магический арсенал, однако ему не потребовалось много времени, чтобы выяснить: сэр Аристайл был весьма опытным борцом с партикуляристами, следовательно, на нем не оказалось ни единой вещи из растительных волокон — рыцарь-маг одевался исключительно в шерсть и шелка.

Матиас отнюдь не считал наилучшей тактикой встречать длинный меч двумя кинжалами, пусть и довольно длинными, однако путь к отступлению надежно перекрывали немедленно рассредоточившиеся и сориентировавшиеся на новую тактику боя телохранители. Все же древесный маг парировал несколько ударов, и даже довольно удачно парировал, торопливо размышляя, что ему делать дальше…

И тут внезапно леди Лаура Марофилл решила, что пришла ее пора напомнить о своем присутствии в сюжете.

С мелодраматичным вскриком, намекавшим на долгие годы ежедневных тайных тренировок, она кинулась к Матиасу, норовя крепко его обнять.

— О, мой единственный! — голосила она. — Ты наконец-то явился ко мне! Неузнанный, ты преодолел все препоны! Я не позволю такому пустяку, как семейная вражда, разлучить нас!

Предыдущие атаки Матиаса Бартока никак не подействовали на романтично настроенную даму, ибо она не признавала никакой одежды, кроме шелковой — возможно, всего лишь потому, что никто не потрудился объяснить ей, что материал этот изготовляется насекомыми.

Атака леди Лауры Вдохновенной — таков был ее официальный титул как благородной леди — несколько пошатнула как моральное, так и фактическое равновесие Матиаса, но на ногах он устоял. Более важным в контексте битвы оказалось то, что неожиданное вмешательство дамы заставило Аристайла прервать удар, который он готовился нанести, и даже отступить на полшага. О нет, уже через секунду Аристайл опомнился и готов был действовать согласно изменившейся обстановке, да только Матиас Барток не дал ему этой секунды.

Будучи фаталистом, Матиас приобрел хороший навык готовности к неожиданным поворотам судьбы и авторского произвола. Поэтому он схватил пытающуюся его облобызать леди Лауру за кружевной ворот платья, развернул и притянул к себе, сноровисто приставив к морщинистой шее пожилой дамы нож.

— Пропустите меня к выходу! — звучно крикнул он на весь зал. — Или ей не жить!

Матиас полагал бегство трусостью, а своевременное отступление — разумным тактическим ходом.

— Да-да! — воскликнула леди Лаура. — Пропустите его, и он умчит меня в закат!

Томас Марофилл заметно побледнел. Рютгер страдальчески закатил глаза к небу и поморщился, как будто съел что-то кислое. Аристайл опустил руки и скосил глаза на своего начальника, совершенно не зная, что делать.

Положение, на удивление всем, спасла леди Алиса.

Надув губки и взмахнув нежно-розовым веером, который держала в руках (сегодня наряд леди Алисы был выдержан в традиционных тонах Дня Златовласой Девы, который праздновали при дворе), она произнесла:

— Ах, как здесь невыносимо скучно! Ваше сиятельство, когда вы приглашали нас к себе, неужели вы не знали, до чего ваша кузина не умеет организовывать празднества?..

Сказав это, леди Алиса щелкнула пальцами и изрекла совершенно с другой, окрашенной родовой магией интонацией:

— Танцуют все!

По щелчку несколько утративший чувство реальности оркестр взмахнул смычками, сидящий за клавесином тапер ударил по клавишам, трубачи дунули со всей мочи. Гости, подобрав подолы юбок, полы камзолов или же не обращая внимания на то, что они остались в чем мать родила, включились в немедленно вспыхнувшее в зале зажигательное веселье. Они начали танец. О, как они танцевали! Леди Лаура, к полному своему восторгу, изящно изгибалась в объятиях ничего не понимающего Матиаса, кузина Летиция отплясывала, схватив за руки сразу двух наиболее пригожих телохранителей, сэр Аристайл кружил пожилого мизантропа, купца первой гильдии, официального любовника кузины Убитьсямне, и оба они не знали, как друг от друга отделаться. Большая же часть гостей, слипнувшись наподобие паровозика, экспериментальная модель которого уже бегала между Варроной и крупнейшим угледобывающим центром Шварцбергом, слаженно отбрасывали ноги в лихой ламбаде. Ведущим у паровозика оказался Рютгер, от души наслаждавшийся ситуацией, а замыкал его Томас, на лице которого было написано мрачное смирение с происходящим.

Леди Алиса, единственная, не затронутая неведомым безумием, радостно хохотала, все так же стоя в дверях, и прикрывала лицо веером.

Семья прекрасной помощницы Рютгера издавна повелевала ритмами румбы.

Наконец, устав смеяться, она достала из ридикюля наручники, подошла к Матиасу и, улучив момент, ловко сковала его руки. А потом, взяв партикуляриста, ноги которого все так же продолжали выбивать замысловатую чечетку, под локоток, она повела его в темницы под особняком Марофиллов, благо, их расположение было прекрасно известно благородной даме.

Всякий уважающий себя автор практически обязан закончить изобилующее действием произведение решающей схваткой. Ни в коей мере не пренебрегая традициями наших славных предшественников, мы возьмем на себя смелость слегка отступить от этого обыкновения — хотя бы потому, что рассказать надо еще много. Да и пленение Марофиллами в качестве заключительного аккорда для Матиаса смотрелось бы совсем безрадостно и безнадежно. А нам очень жалко нашего главного героя — кто, кроме нас, его пожалеет? Разве что наставник — ныне мертвый, да невеста — ныне неизвестно где…

Так вот, теперь, прежде чем описать дальнейшую судьбу Матиаса, нам придется обратиться к событиям того же дня, имевшим место несколько ранее и в совершенно ином месте, удаленном от особняка Марофиллов и королевского дворца как пространственно, так и по своей сути. А именно, в особняк Гопкинсов.

В особняке Гопкинсов в тот утренний час было тихо и мирно. Солнце, пробиваясь сквозь заколоченные ставни, нежно ласкало уже успевший несколько облагородиться — стараниями Юлия — интерьер особняка.

— Йо-хо, мы идем на службу к принцессе! — напевала Сью, радостно скалясь перед перед зеркалом и нанося на лицо боевую раскраску. Раскраска состояла из двух зеленых полос на одной щеке, двух коричневых — на другой, и беспорядочных желтых пятен по лбу и шее. В сочетании с пресловутыми жемчужными зубками, которые бесстрашная глава Лиги Ехидных Героев как раз инспектировала в зеркале, смотрелось это достаточно чужеродно.

— Ах, задание во дворце! — проговорила Мэри, пренебрежительно-брезгливым тоном, сбрасывая с изящного плечика золотистый локон. — Какая пошлость и низость! Эти пустоголовые придворные не понимают ничего в величии человеческой души! Какой позор, что мы и сами относимся к столичной аристократии!

— Ой, не говори, сестрица! — Сью, высунув от усердия язык, нанесла на лицо некоторое количество грязно-землистой пудры из инкрустированной «кошачьим глазом» шкатулочки. — Я бы предпочла родиться в хижине крестьянина! Сколько дурацких, бессмысленных обязанностей и ограничений накладывает на нас наше происхождение!

Юлий подумал, что не особенно замечал за сестричками порывы выполнять какие-то обязанности или, боги упасите, как-то себя ограничивать. Однако, по своему обыкновению, озвучивать эти мысли он не стал, а всего лишь спросил о том, что его занимало:

— Ммм… Да, безусловно, придворные обязанности должны выматывать… Сью, а почему ты так странно… ну, красишься?.. Мы ведь во дворец идем, правда?.. Или вы должны сопровождать принцессу на прогулке в парке? Потому что если нет, то не кажется ли тебе, что ты будешь несколько выделяться?..

— Кажется, — рассеянно заметила Сью, добавляя на лоб еще пару желтых пятен. — Но что делать?

— Действительно, — заметила Мэри, в чьем макияже, уже законченном, преобладали темно-зеленые тона. — Всем дамам при принцессе положено быть накрашенными. Но Устав Лиги Ехидных Героев гласит, что нам нельзя пользоваться ничем, кроме губной помады. Ну вот и приходится выкручиваться.

— Ты забыла упомянуть, сестрица, — заметила Мэри, задумчиво дуя на ногти (некоторое время назад она покрасила их лаком цвета хаки), — что мы, вообще-то, не обычные фрейлины. Мы же будем охранниками принцессы. Следовательно, мы должны отличаться ото всех.

— Разве охранник не должен быть незаметным? — осторожно спросил Юлий.

Сестры проигнорировали его слова, как и всегда, когда высказанная Юлием концепция была слишком сложна для них.

Некоторое время в комнате царило молчание, только слышалось из угла мурлыканье Странного Кота: Юлий соорудил ему в углу холла ложе из мелких монеток, и Кот иногда ночевал здесь. Мальчик устроил это с намерением хотя бы время от времени иметь собеседника; у Кота мотив культурного общения тоже присутствовал, но гораздо большее значение имел для него запах денег. Вот и сейчас животное буквально постанывало от удовольствия, разминая когтями кучку меди и мелкого серебра.

— А скажите, вы часто дежурите во дворце? — спросил Юлий, просто чтобы чем-то себя занять.

— Да в общем… — рассеянно произнесла Сью, старательно пытающаяся выдавить внезапно обнаруженный под слоем краски прыщик. — Вообще-то, обычно мы никогда не появляемся во дворце.

— Ага, — кивнула Мэри. — Собственно, мы же не настолько знатные аристократки, чтобы постоянно иметь доступ к королевской семье. Кроме того, мы еще и запятнали себя этим… аморальным поведением и все такое. Просто в этот раз нас наняли.

— Что?! — неприятно пораженный, Юлий вскочил со стула. — Ребята, я же ваш менеджер! Мы же договорились, что все заказы идут через меня!

Сью оторвалась от зеркала, и сестры переглянулись.

— Извини… — нерешительно произнесла Мэри. И равнодушно махнула рукой. — А, да ладно, это ж было-то когда?.. Тебя еще с нами не было! Нам сказали, что будет покушение на короля, и что мы должны защитить принцессу. Чтобы ей тоже не досталось.

Юлий замер и даже затаил дыхание. Странный Кот, почуяв неладное, прекратил бурчать тоже.

— Я с вами уже больше месяца… — зловещим тоном произнес мальчик. — Почти два. Вы уже два месяца, стало быть, знаете, что готовится покушение на короля — и молчите?!

— Да расслабься ты, — посоветовала Сью, складывая неприглядного вида косметику обратно в свою сумочку. — Эти покушения постоянно случаются. Я уж молчу о пророчествах. Сколько их там, что Его Величество до Осеннего Равноденствия не доживет?..

— Больше трехсот, я бы сказала, — Мэри зевнула. — А на днях Оракул Западной Гавани еще десяток прибавил. У нас в прокуратуре сплетничали.

Юлий схватился за голову и тихонько застонал. После знакомства с сестричками ему приходилось проделывать этот жест очень уж часто. В данный момент голова у него болела, в основном, от того, что он понятия не имел, как же теперь распорядиться такой информацией. Она была не просто горячей — она была буквально воспламеняющей. Юноша совершенно не сомневался, что сестер Гопкинсов просто-напросто подставили — точнее, собирались подставить. Что за абсурд — сообщать о покушении на короля открытым текстом?!

Или они здесь, в Варроне, действительно к такому привыкли?!

— А когда должно совершиться покушение, вам не говорили? — спросил Юлий.

Про себя он решил, что, наверное, у них осталось часа два — не больше.

— О, полагаю, оно состоится часов в двенадцать ночи, — легкомысленно передернула плечиками Сью. — По крайней мере, я так запомнила, сестрица. А ты как считаешь?

— Да, где-то около того, — глубокомысленно кивнула Мэри. — Если моя отлично тренированная память не подводит меня.

Юлий машинально кинул взгляд на часы с ходиками у стены и убедился, что его собственная кратковременная память его не подводила — еще не было и девяти часов утра.

— Так, — сказал он устало. — А почему вы, девочки, собираетесь уже сейчас?

— Ну мы же настоящие женщины! — воскликнула Сью почти обиженно.

Юлий скрежетнул зубами и решительно поднялся с кресла.

— Ну вот что, настоящие женщины, — сказал он твердо. — У нас еще есть время. Пойдемте.

— Куда?! — переглянулись сестры.

— Куда! — воскликнул Юлий негодующе. — К ближайшему колодцу!

— Топиться? — испуганно спросила Мэри. — Юлий, это из-за нас?! Мы исправимся, честное слово! Не переживай так, мы тебя очень любим!

— Ты нам нужен! — взвыла Сью.

— Узнавать городские сплетни, во имя божественной отрыжки! — прорычал Юлий, и впервые в жизни рев у него получился достаточно убедительно. — Мне нужно знать, кто в этом городе поддерживает партию Короля! А кто, ехидные кони их возьми, партию карди… тьфу, Регента! И шансы, шансы, дамы! Если, конечно, это мудреное слово вам о чем-то говорит!

— Шансы? — спросила Сью.

— Ты будешь совершать подвиги? — спросила Мэри. — Шансы обычно бывают на подвиг.

— Нет, — Юлий уже вернул себе самообладание и мрачно хмыкнул. — Я буду делать ставки.

Увы, у колодца он получил сведения гораздо более интересные и ошеломляющие, чем даже покушение на короля-императора (кто их не видел, этих цареубийств!). Особенно, когда к нему прилетел почтовый голубь от пансиона: голубь слегка опоздал, ибо отвлекся на сугубо свои голубиные дела.

После неудачного банкета кузины Летиции у всех участников очень болели головы, у многих — ноги и чувства собственного достоинства. Братья Марофиллы в последиюю категорию не попадали, однако они тоже чувствовали себя неуютно, когда обсуждали сложившееся положение дел. Избран был на сей раз кабинет старшего брата, гораздо реже посещаемый, потому что за одной из панелей начинался потайной ход, ведущий прямо в темницы (в темницах начинался другой потайной ход, по которому герцоги в иные времена уходили в ночь, спеша воспользоваться не столько давно уже выкупаемым правом первой ночи, сколько своей традиционной популярностью среди окрестных крестьянок). Сейчас потайной ход двум ныне здравствующим Марофиллам был без надобности, а вот темницы в кои то веки использовались по прямому назначению.

— Ну и что мы будем с ним делать, Рютгер? — спросил Томас Марофилл. На сей раз он сидел на месте для посетителей, тогда как его старший брат, не обеспокоившись занять изящное кресло за рабочим столом, как обычно расхаживал по кабинету. Тонкие пальцы его по обыкновению вертели цветок мака, на губах играла улыбка.

Томас Марофилл чувствовал себя неуютно на положении гостя. Кроме того, уюту ему не прибавляла мысль, что только что убийца умудрился проникнуть в особняк Марофиллов, и даже дух-хранитель рода, сам прославленный и наиопытнейший Рояль-в-Кустах, не смог ничего ему противопоставить! Более того, этот убийца почти преуспел в своем черном деле. Если бы не случайность, приведшая на поле битвы Рютгера, сэра Аристайла и его невесту с ее нестандартным чувством юмора, все могло бы закончиться более чем плачевно.

В общем, нетрудно догадаться, что Томас, вопреки очевидному, винил себя за неспособность обеспечить адекватную защиту особняку и его обитателям — как бы мало не заботился он о тех же восьми кузинах и их потомстве, например. Внешне это выражалось в повышенной раздражительности и холодности.

Ах да, и еще: несмотря на тщательно создаваемый в глазах окружающих образ, Томас был человеком мягкосердечным, посему ему крайне не нравилась мысль, что придется кого-то казнить. А казнить, конечно, придется.

— Что же нам с ним делать? — Рютгер вздохнул. — Та-ак… Матиас Барток, член Лиги Неубийц вот уже почти два месяца, предположительно двадцати лет от роду или моложе, предположительно холост, предположительно сирота, в богов, предположительно, верит… предположительно — Древесный Маг.

— Не то слово! — раздраженно отозвался Томас. — Какое там «предположительно»! Совершенно по-настоящему древесный маг. До сих пор после него деревья городского парка успокоиться не могут, бродят по кругу, как арестанты. И кстати, откуда это «предположительно двадцать или меньше»?.. Разве гильдии не ведут записи?

— Ах, мой любимый Томас, — с мягким упреком проговорил Рютгер, — отвечая на ваш второй вопрос: я еще не видел молодого провинциала, перебравшегося в столицу, который не врал бы о своем возрасте! На первый вопрос отвечу предположением: вам, вероятно, не терпится присутствовать при казни в нашем саду! Между тем, это так… неэстетично!

Право устраивать публичные казни в своей резиденции Марофиллам даровал еще дед нынешнего императора… то есть, его Регент, конечно, но император не возражал.

Томас посмотрел на брата с легким удивлением.

— Вы полагаете, что казни еще удастся избежать? — спросил он. — При данных обстоятельствах?

— Именно что при данных обстоятельствах! — воскликнул Рютгер. — Вы заметили, какие великолепные данные у этого юноши! Как он замечательно обошел все наши ловушки, проник в особняк, обманул уважаемый Рояль и даже почти победил наших опытнейших и отборнейших телохранителей! Не говоря уже о вас, мой возлюбленный брат.

— Этого трудно было не заметить, — сухо произнес Томас. Он постепенно входил в прежнюю колею: вдохновленная болтовня Рютгера всегда являлась лучшим успокоительным средством.

— Таким образом, мы видим, что юноше не хватает только выдержки и некоторой тренировки. Что легко достижимо не в такие уж длительные сроки. Особенно, если установить некие ориентиры для его блуждающего разума… ну вы, как писатель, лучше знаете, как это делается.

Томас покраснел — он краснел всякий раз, когда упоминали его творческую работу. Предательская реакция отчетливо противоречила его внешности и званию, но ничего поделать с ней Томас не мог.

— В общем, — жизнерадостно закончил Рютгер, — из юноши мог бы получиться отличный телохранитель для Его Королевского Величества.

Некоторое время Томас молчал, отстукивал пальцами по подлокотнику кресла и переваривал в голове варианты. Наконец заговорил, медленно и веско:

— У вашего плана есть некоторые очевидные изъяны. Во-первых, некоторое время на обучение и, так сказать, перевоспитание нашего… приобретения затратить все-таки придется. Во-вторых, совершенно не очевидно, что у вас вообще это получится. В-третьих, одного телохранителя, как бы хорош он ни был, совершенно недостаточно, и вы это отлично понимаете, просто не хотите становиться причиной смерти юноши, который вызывает у вас определенные эмоции. Милосердие, с вашей стороны, по меньшей мере, неразумное — подозреваю, что он не просто хотел убить нас всех, но и хотел убить неким мучительным способом. У них там, в колониях, нравы достаточно дикие.

— Древесные маги, бежавшие в Эскайпею от императорских преследований, принадлежали к самым разным родам Гвинаны, подчас и благородным, — мягко напомнил брату Рютгер. — Собственно говоря, благородство некоторых из них и послужило основной причиной к преследованию.

— Да, — после некоторой паузы Томас внимательно посмотрел на брата. — Юноша — Древесный Маг из Эскайпеи, точащий зуб на наше семейство. Вероятнее всего, с целью мести. Не боли у меня так голова, я догадался бы раньше.

Рютгер склонил голову, и в глазах его при желании можно было прочитать всю мировую скорбь. Такого желания у Томаса не имелось, однако сопереживание брату волей-неволей было развито у младшего Марофилла превосходно, поэтому избежать сего прискорбного опыта ему не удалось.

— Постойте… может быть, есть какой-то способ его оправдать? — без особенной надежды спросил граф Марофилл. — Я попросил послать за его вещами… как я понял, они в каком-то пансионе.

— Вы полагаете, в грязном белье древесного мага можно найти оправдывающие его свидетельства? — Рютгер грустно улыбнулся. — Обычно его ерошат с противоположными целями.

— Там довольно мало личных вещей, как я понял. Зато есть кожаные тетради.

— Тетради? — герцог Марофилл чуть оживился. — А это может быть…

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Рютгер, тем самым негромким и дружелюбным тоном, который почему-то наводил ужас даже на старших дворецких. Томас всегда удивлялся производимому эффекту, ибо не знал, что дворецкие давно уже выучили, что такой тон появляется у герцога только если тот впадает в лирическое настроение. В лирическом настроении Рютгер не только фонтанировал пафосными монологами и стихами, но и мог представлять нешуточную опасность для окружающих.

Итак, очередной напуганный дворецкий возник на пороге и, сглотнув комок в горле, произнес профессиональным тоном:

— Ваше высочество, ваша светлость, у вас посетитель.

— Да? — произнес Рютгер все тем же мягким и нежным тоном, от которого по телу дворецкого прошла дрожь, заметная даже через толстый форменный камзол. — Посетитель, который не знает, что я даю личные аудиенции только по вторникам и пятницам нечетных месяцев високосного года, если они не пришлись на четное число и убывающие фазы луны?

— Именно так, ваше высочество.

— Так почему же он рассчитывает, что я его приму?

— Он говорит, ваше высочество, что у него срочное дело, и это дело касается вашего пленника.

— О! — Рютгер поморщился и обратился к Томасу. — Вот сейчас, дорогой брат, вы воочию можете наблюдать скорость распространения сплетен. Не успели мы поймать покушенца, как уже весь город об этом знает. И городские сумасшедшие уже высаживают наши двери. Ну?.. Он что, просит за это деньги? — последнее Рютгер уже спросил у дворецкого.

— Нет, ваша светлость. Он только просил передать, что он из Эскайпеи и родственник вашего пленника, поэтому хотел бы предстать перед вами.

— О! — Рютгер приподнял брови. — Ну что ж, если он действительно родственник, стоит его принять. Очевидно, этот молодой человек склонен к авантюризму. Или же просто не ценит свою жизнь. Это интересно, Томас. Ведь не боится приходить к нам, только что поймавшим его родственника на не слишком-то законных деяниях.

— Литературным языком это называется «рисковый парень», — заметил Томас. — Так вы хотите его принять, брат?.. Я бы вам не советовал. Что, если это второй раунд покушения?

Вместо ответа, Рютгер снова спросил дворецкого:

— Скажите, Лукас, этот человек выглядит опасным?

— Это мальчик лет тринадцати, среднего роста и сложения, — сухо произнес Лукас.

Томас крепко сжал ручки кресла. На лице Рютгера тоже отразилось некоторое беспокойство.

— Брат, я не стал бы его принимать, — произнес младший Марофилл, от волнения даже назвав Рютгера братом, что случалось с ним редко. — Это уже серьезно.

— Действительно, — кивнул Рютгер. — Я не настолько не дорожу своей жизнью… Эээ… Лукас, он пришел один?..

— Нет, ваша светлость. С ним две тяжеловооруженные особы женского пола разгульной внешности. Скучают в отдалении и, если позволите выразить мое мнение, ждут приказаний.

Пальцы Томаса отпустили подлокотники, Рютгер выдохнул и улыбнулся.

— Ну, если в деле замешаны тяжеловооруженные девицы, нам опасаться, определенно, нечего. Пожалуйста, пригласите этого юного гения. Прямо сюда. Проведите его… как-нибудь так, чтобы поменьше людей его видели.

В этом задании Рютгер мог полагаться на Лукаса: он был старейшим из дворецких, так что лучше него особняк знали только фамильные привидения.

— Гения?.. — спросил Томас, когда за Лукасом закрылась дверь.

— О, если тринадцатилетнего мальчика слушаются две тяжеловооруженные и едва одетые девицы — а именно так следует понимать описание нашего сдержанного слуги — то это, определенно, означает, что он гений. Того или другого рода.

— Они могут быть его телохранителями.

— Дорогой мой брат, особ, обладающих подобной внешностью, наймет в телохранители либо полный идиот, либо самоубийца. Нет, конечно, наш гость может оказаться тем или другим… но что-то подсказывает мне, что сюжет будет развиваться иным образом.

— Почему вы столь уверены?

— Потому что на мою долю выпало уже достаточно несчастий, — Рютгер безмятежно улыбнулся. — Давно пора начаться везению.

В этот момент дверь отворилась, и Лукас сказал:

— Ваша светлость, Юлий Гай, заместитель Двуединого Главы Лиги Ехидных Героев, по вашему приглашению.

Услышав титул Юлия, и Томас, и Рютгер едва не допустили на лица презрительную гримасу. Впрочем, братья получили слишком аристократическое воспитание, чтобы спасовать перед такой детской задачей, как сдержать свои чувства при звуке одного из самых одиозных в городе названий. Лигу Ехидных Героев, несмотря на ее скромную численность и малый срок существования, в Варроне уже знали очень хорошо. Рютгер даже припомнил, что не так давно поручил леди Алисе расследовать, каким образом этой организации удалось преодолеть порог существования в две недели, и на чем зиждется их совершенно нехарактерная для героических организаций способность сводить концы с концами. Впрочем, он просил заняться этим только так, между прочим, — задача, по его мнению, не требовала немедленного внимания. Теперь Рютгер мысленно поставил галочку, что можно невесту храброго Подгарского и вовсе освободить: причина небывалой живучести и эффективности Лиги явно стояла перед ним.

Едва переступив порог, мальчик немедленно, к удивлению обоих Марофиллов, опустился на одно колено, низко поклонился и прижал руку к сердцу.

— Позвольте мне засвидетельствовать свое нижайшее почтение, ваша светлость, ваша милость… И попросить прощение за деяния моего неразумного родственника, Матиаса Бартока! Я пришел, чтобы просить за его жизнь. И у меня есть, что предложить взамен.

Томас выдохнул и крепко сжал зубы. Томаса неожиданно обеспокоило появление Юлия, столь своевременно уложившееся в теорию брата — мальчик был прехорошенький.

Рютгер среагировал до некоторой степени предсказуемо, однако все же неожиданно для Томаса.

Он быстрым шагом пересек кабинет, схватил мальчика за обе руки и принудил его встать. Затем, проникновенно глядя ему в глаза, воскликнул:

— Боги мои, оставьте ваш трагизм, дитя мое! Разве могу я остаться равнодушным к просьбе прекрасной юности?!

Томас едва не поперхнулся. Он никак не ожидал, что Рютгер станет заигрывать с красивым гостем столь откровенно. Обычно герцог Марофилл был весьма осторожен в проявлении своих наклонностей.

К некоторому облегчению графа Марофилла, мальчик не вздрогнул и не попятился. Глядя на его лицо, только по внезапной легкой бледности можно было заметить, что подобная реакция на его появление для него не в порядке вещей.

— Так вы выслушаете меня? — спросил он.

— Конечно! Иначе и быть не может! — Рютгер за руку подвел Юлия к столу и усадил в собственное кресло. — Я полностью в вашем распоряжении, очаровательное создание. Ну? Что беспокоит вас?

— Меня беспокоит судьба моего родича, — очень осторожно, выбирая слова, произнес Юлий. — О, конечно, я понимаю, что у вас есть все основания быть не просто сердитым на него, но и требовать его наказания, но вы должны принять во внимание, что Матиас… не хотелось бы говорить неуважительно, но он не отличается чрезвычайно острым умом. И, напротив, отличается… чрезмерным упорством в преследовании избранной цели. А уж его представления о долге!.. Он происходит из одного горного плени, совершенно дикого! — речь мальчика становилась все эмоциональней, он сжал руки в почти молитвенном жесте и смотрел на Рютгера широко распахнутыми глазами. Томаса неприязненно подумал, что ребенок кокетничает, и что это много говорит не в его пользу. А ведь как достойно и хорошо он начал!

— Иначе говоря, вы надеетесь, что я его помилую по вашей просьбе, драгоценное дитя? — спросил Рютгер, улыбаясь сладкой отеческой улыбкой. — Понимаете ли, это не так просто. Речь ведь идет о покушении на семью одного из высших советников королевства-империи. Задействованы государственные интересы…

Внутренне Томас облегченно выдохнул на этой фразе, ибо, слушая сию очевидную ложь, понял, что Рютгер совершенно не собирается таять под молящим взглядом серо-зеленых глаз. Очевидно, длительное воздержание норовило проявить себя хотя бы во флирте, и стоило только благодарить богов, что голова герцога при этом оставалась ясной.

— Я ведь сказал, у меня есть, что предложить в обмен на его жизнь. Это как раз касается государственного интереса. И, полагаю, вы найдете это небесполезным.

— Да? — с интересом спросил Рютгер. — И что же это?

— Мои услуги, — сказал мальчик.

Рютгер тонко улыбнулся, однако очевидно просящейся на язык неприличной шутки не произнес. Мальчик, очевидно, обладал некоторыми способностями к чтению мыслей, потому что слегка покраснел вслед невысказанному. Ровным голосом он продолжил:

— Я знаю, где и когда совершится покушение на короля. И могу предложить наши услуги в качестве телохранителей его величества.

— Наши? — Рютгер вопросительно наклонил голову.

— Сам я не слишком хорош в боевых искусствах, и срок моего жреческого обучения тоже еще не закончен. Однако мои… подопечные, Марианна и Сюзанна Гопкинс, весьма искусны и в магии, и в драке, несмотря на свою вызывающую внешность и декларируемые амбиции. Они доверяют мне как никому другому.

Некоторое время Рютгер молча смотрел на Юлия и ничего не говорил. Потом улыбнулся.

— А откуда вы знаете, когда и где произойдет покушение на короля? — спросил он ласковым тоном, на сей раз не флиртующим, но тем, каким говорят с маленькими детьми.

— Я скажу вам это, когда вы пообещаете оставить Матиаса в живых и отправить его в ссылку в Эскайпею, — произнес Юлий с неожиданной холодностью. — Кстати, как бы скромны ни были мои познания в магии или в боевых искусствах, вы так же можете рассчитывать на мои собственные услуги по охране Его Величества.

Рютгер снова улыбнулся.

— Я очень ценю это предложение, прелестное дитя. Чем же вы докажете… ммм… пригодность вашей информации?

— Именами, — сказал Юлий. — Я назову вам имя заказчика убийства. Имея только его, вы ничего поделать не сможете, а мне начнете доверять.

— Ну, называйте, — Рютгер сделал приглашающий жест.

— Брыкливый Осленок, — произнес Юлий. — Заказ был помещен в Третью Гильдию Убийц. Вы знаете, кто выступает под этим псевдонимом? Лю…

— Да, я знаю, — перебил герцог Марофилл. И здесь Рютгер не сумел вполне сдержать удивления: даже ему, как правило, не удавалось выяснить, какая именно из Гильдий выполняла тот или иной заказ. Эту тайну убийцы охраняли сообща и обычно весьма успешно.

— Откуда вам стало известно о заказе? — спросил он.

— У меня свои источники, — уклончиво произнес Юлий, но в глазах его сверкнуло торжество. Он понял, что предприятие его, каким бы сомнительным и малоосуществимым оно ни казалось, увенчается успехом. Обязано увенчаться. — Возможно, я даже поделюсь кое-какими с вами. Дальнейшие переговоры покажут.

Некоторое время в кабинете царило молчание. Томас в какой-то момент поймал себя на том, что забыл дышать, и задышал снова. Настоящий момент был одним из немногих на его памяти, когда кто-то умудрялся обойти его брата.

— Что ж, — сказал Рютгер, когда пауза столь отчетливо исчерпала себя, что с потолка стали сыпаться слабонервные варронские мухи. — Вы выиграли, прелестное дитя. Считайте, что я даровал вам жизнь вашего друга. Впрочем… цена будет несколько иной. Ваше сотрудничество — да. А еще мне нужно сотрудничество самого господина Бартока. И тогда — кто знает? — нам может даже не понадобится изгнание.

— Сотрудничество? — спросил Юлий, склонив голову к плечу.

— О, полноте! Вы уже продемонстрировали нешуточную склонность к анализу, — мягко пожурил его Рютгер. — Неужели так сложно догадаться?

— Вы хотите, чтобы Матиас охранял короля?.. — Юлий вдруг улыбнулся, и Томас против воли вынужден был признать про себя, что улыбка у него удивительно славная. — Ну да, при его-то умении сосредотачиваться на одном деле он может преуспеть в этом куда больше, чем в нападении!

Рютгер довольно улыбнулся.

— Но это будет сложно, — Юлий задумчиво потер подбородок. — Очень сложно. Он ненавидит Марофиллов и ни за что не будет сотрудничать с ними.

— А что насчет короля-императора? Он ненавидит Его Величество тоже?

— Ничего подобного, — покачал головой Юлий. — К Его Величеству он равнодушен. У нас, в Эскайпеи, боюсь, верноподданические чувства не… ну, как сказать… в общем, выжить они не помогают. Короля он просто так защищать не будет. И месть свою просто так не оставит.

— О, — Рютгер осторожно положил мак на стол, как будто цветок был хрустальным. — Ведь господин Барток мстит за погибшую общину Партикуляристов, они же Древесные Маги? Если мне не изменяет память, чуть более трех месяцев назад был убит предпоследний из представителей общины, бежавшей десять лет назад в Эскайпею?

— Совершенно верно, — Юлий склонил голову.

— Быть может, он оставит месть, если я пообещаю ему амнистию всех остальных Партикуляристов, сколько их ни есть, после… через некоторое время?

— После дворцового переворота? — уточнил Юлий. — Да, полагаю, это может быть… — он задумался и закусил нижнюю губу. — Даже и не знаю, — сказал мальчик. — Может получиться, может и нет. Возможно, даже этого будет недостаточно, чтобы уговорить его. Матиас очень… прямолинеен и не склонен задумываться о будущем. Он предпочтет скорее умереть, чем поступиться принципами.

— Ну, — Рютгер пожал плечами, — а это уже ваш черед уговорить его. Напомню, это ведь вы так хотите спасти его жизнь.

Юлий покраснел, однако через секунду овладел собой и даже перешел в наступление:

— Позвольте, но телохранитель необходим не мне, а вам! Вы ведь со всем вашим штатом так и не выяснили, кто же это проникает во дворец почти каждую ночь, а королю-императору повредить не может! Поэтому… поэтому вам придется согласиться еще на одно условие. Если вы действительно хотите заполучить Матиаса.

— Да? — терпеливо спросил Рютгер.

Юлий глубоко вздохнул.

— Боюсь, — сказал он, — что даже я… даже я смогу уговорить его только на персонификацию мести. Иными словами… он может согласиться защищать короля, но после того, как его задание будет выполнено… тут можно установить срок или какое-то условие… короче, после этого он, скорее всего, захочет сразиться с главой рода Марофиллов в священном поединке.

— Дуэль? — чуть рассмеялся Рютгер. И легкомысленно заметил: — Ну что ж, давненько я не дрался на дуэли! К тому же, с нашей родовой магией против Древесной Магии… это может оказаться очень интересным.

— Я не могу позволить вам пойти на это! — Томас не удержал гневного возгласа.

Рютгер посмотрел на него своим обычным ласковым взглядом:

— А что, если мне хочется пойти на это, дорогой брат?.. Это действительно будет очень весело!

Какое-то время Томас мерил брата тяжелым взглядом, однако понял, что ничего не добьется, и обратился к Юлию.

— Вы! — воскликнул он. — Как вы собираетесь провернуть всю эту аферу?

— Просто пустите меня к Матиасу, ваше высочество, — ответный взгляд Юлия был тверд. — Я уговорю его.

— Каким образом?! Его третий пыточный мастер Варроны не смог… — тут Томас понял, что нечаянно сказал лишнего и осекся.

Юлий побледнел еще сильнее, чем тогда, когда только столкнулся с флиртом Рютгера, но голос его не дрожал при ответе:

— У меня есть свои средства, ваша светлость. Доверьтесь мне.

— И вы действительно считаете… — зло начал Томас, позволяя эмоциям прорваться на поверхность.

— Том, — Рютгер осторожно коснулся плеча брата (прикосновения он позволял себе весьма редко, не говоря уже о том, что детским уменьшительным именем он вообще почти никогда Томаса не называл). — Я понимаю вашу обеспокоенность моей судьбой и вообще всей этой ситуацией. Но разрешите заметить, что у нашего очаровательного юного друга наверняка, и верно, есть свои способы. У любящих сердец способы всегда есть.

Тут уж Юлий покраснел — причем буквально вспыхнул. Томас же едва удержался от презрительной гримасы: он и предположить не мог, что последователи Рютгера встречаются даже среди столь юных и чистых на вид мальчиков.

— Вы разрешите мне встретится с ним? — спросил Юлий. — Без свидетелей. А то он мне не поверит.

— Невозможно… — начал Томас, однако Рютгер перебил его.

— Вполне возможно это устроить. Простая вежливость не позволит нам мешать встрече любящих сердец наедине.

— Зайдет ли ваша галантность так далеко, чтобы подыскать мне что-нибудь переодеться для этого разговора? — спросил Юлий.

— А у вас нет? — спросил Рютгер с любопытством.

— Да вот как-то не захватил, — Юлий развел руками. — Хотя у меня есть праздничная жреческая туника. Но это не совсем то, что нужно.

— Полагаю, в особняке найдется, — улыбнулся Рютгер, и взял со стола колокольчик.

Томас сложил руки на груди, не зная, что ему еще придумать, дабы помешать этому явно самоубийственному затмению разума у Рютгера. По мнению Томаса, сотрудничество как с этим наглым Юлием, так и с неудавшимся убийцей никак не стоило жертв и усилий.

По звонку колокольчика дверь отворилась и появился дежурный лакей. Томас почитал ниже своего достоинства запоминать имена прислуги, поэтому его уважали больше, чем Рютгера. Однако любили, как водится, меньше.

— Пригласите старшую горничную леди Летиции, Ван, — сказал Рютгер. — И пусть принесет одно из ее белых платьев… думаю, с того времени, как ей было пятнадцать, — он обернулся к Юлию. — Полагаю, в том возрасте ее габариты примерно соответствовали вашим, моя леди. Вы, хоть и младше, несколько выше ростом и шире в кости.

— Главное, чтобы была подходящая длина, — махнул руками Юлий. — Матиас не одобряет, когда лодыжки видны. Он считает, что девушкам приличествует скромность.

А Томас почувствовал некоторое оцепенение, происходящее из несовпадения реальности с его ожиданиями.

— Тогда уж, может быть, назовете ваше настоящее имя? — спросил Рютгер.

— Юлия Борха[4], - ответил мальчик… то есть, собственно говоря, тот, кого совсем недавно считали мальчиком.

— Рютгер… — Томас еле удержался, чтобы не схватиться за голову. — Так вы сразу поняли?! Отсюда ваше поведение…

— Брат мой, — сказал Рютгер с выражением глубокой печали на лице, — мне очень горько было видеть, что вы, дожив до тридцати лет, так и не научились отличать девочку от мальчика.

Бабушка действительно велела Матиасу слушаться женщин. Возможно, это базировалось на ее глубочайшем убеждении, что «эти мужчины» все равно ни на что не способны, возможно, она попросту опасалась за будущее Матиаса, зная особенности его интеллекта и характера. Причины сия достойная женщина унесла с собой в могилу. Однако плоды ее деятельности действительно определили некоторые поворотные моменты жизни Древесного Мага.

Первый поворотный момент, несомненно, случился семь лет назад, когда Матиасу сравнялось тринадцать (вопреки предположению Рютгера, ему просто не пришло бы в голову врать о своем возрасте).

Произошло это в пасторально идиллический день на берегу синей реки, в которой солнце с удалью подвыпившего скряги, временно забывшего о скупости, разбрасывало золотые блики. Матиас лежал в траве и слушал ее шелест на ветру: трава всегда была для него самым приятным собеседником.

В этот момент на него откуда-то сверху упал мяч и пребольно ударил мальчика по животу. Вернее, ударил бы: способностей Матиаса к предвидению, как у всякого Древесного Мага, вполне хватило, чтобы даже почувствовать боль от удара. Однако самого удара он не дождался, вместо этого выхватив кинжал, который неизменно носил в сапоге (способность носить кинжал в сапоге и мгновенно его выхватывать была одной из специальных техник, на изучение которых Матиас потратил несколько месяцев).

Мяч горкой лоскутков осел на Матиаса, а сам Матиас удовлетворенно прикрыл глаза — можно было продолжить свою полудрему.

В тот же момент его пребольно дернули за волосы. Первым порывом Матиаса было немедленно убить того, кто подкрался к нему сзади. Однако ценой неимоверного усилия юному партикуляристу удалось преодолеть инстинкт и подчинить действия своего тела чистому любопытству. А любопытство требовало сперва разобраться в том, кто же все-таки осмелился угрожать ему таким интересным образом.

Он сел и обернулся.

Позади него, уперев кулачки в бока, стоял ребенок неясной половой принадлежности. В Унтитледе, как и во всех небогатых колониальных поселениях, дети одевались чаще всего в старую одежду родителей, и тут различия между мальчиками и девочками не очень-то уважали — по крайней мере, если девочки желали бегать по полю, лазать в лесу по деревьям, купаться в реке, собирать малину и сражаться с дикими пчелами за мед. А такого обычно хочется всем детям.

В общем, стоящий перед Матиасом ребенок лет шести был именно из этой категории: лохматый, не слишком-то чистый, одетый в некую пародию на жреческую рясу, подпоясанную куском веревки, и в мешковатые, но, несомненно, удобные штаны, оснащенные огромным количеством карманов.

Матиас, однако же, мгновенно определил, что это девочка.

— Зачем ты порезал мяч? — презрительно спросил ребенок. — Ты хоть знаешь, сколько он стоит?! Его учителю из-за моря привезли.

— Он мог нести угрозу, — ответил Матиас безразлично.

Ребенок надулся, и на какую-то секунду казалось, что он готов зареветь. Однако почти сразу же на его лице мелькнуло странное ликующее выражение. Тоном, столь же хитрым, сколь и неискренним, дитя произнесло:

— Вообще-то, это был не просто мяч! Это был ядовитый мяч, внутри него был ядовитый воздух! Ты через пять минут умрешь, потому что вдохнул его!

Матиас с интересом посмотрел на ребенка, после чего вздохнул и снова улегся в траву, положив затылок на скрещенные руки.

— Ты что, мне не веришь? — взвыл ребенок тоном оскорбленной невинности.

— Верю, — сказал Матиас.

— Тогда почему ты не плачешь и ничего не делаешь?!

— Слезы — признак слабости. Мужчина не должен проявлять слабость. Ничего не делаю я потому, что это не предусмотрено.

— Как так не предусмотрено?! — недоверчиво спросил ребенок.

— Если бы ты убила моего родича или члена общины, я был бы вынужден отомстить тебе и всему твоему роду. Но ты убила меня. В Правилах Рода не предусмотрена месть за самого себя. Поэтому делать мне нечего, и я собираюсь посвятить последние пять минут своей жизни созерцанию и медитации.

Девочка поразилась. Несколько секунд она просто хлопала глазами, затем в ее голове пронеслась мысль, что если этот странный мальчик ей поверил, то вполне может действительно умереть через пять минут — просто так, потому что положено умирать, если тебя отравили.

— Я пошутила! — сказала она торопливо. — Там не было никакого ядовитого воздуха!

— А, — сказал Матиас.

Он продолжал смотреть на небо и даже не повернул головы в сторону хулиганки.

— А почему ты сейчас не прореагировал?! — возмутилось дитя. — Ты не хочешь меня ударить, потому что я девочка?!

— Вовсе нет, — спокойно возразил Матиас. — Просто я не чувствую злости или обиды: ведь твоя информация ровным счетом ничего не изменила с точки зрения вечности.

— А, — сказала девочка. Она села рядом с Матиасом и положила подбородок на согнутые колени. Так они сидели какое-то время, наслаждаясь редкостно полным взаимонепониманием.

Потом Матиас заметил обыденным тоном (для знающих его людей это стало бы откровением — он редко нарушал совершенство тишины по собственному почину):

— У меня все равно остается хорошая вероятность умереть в последующие пять минут.

— Почему?! — поразилась девочка. Она еще не знала слова «вероятность», но общий смысл высказывания Матиаса уловила.

— Потому что через четыре минуты пятнадцать секунд приблизительно прямо на то место, где я лежу, упадет метеорит. Нет, — Матиас будто призадумался. — Метеорит упадет в реку, так что она выйдет из берегов. Кроме того, часть воды вскипит, сфонтанирует, и пойдет кипящий дождь. Облака горячего пара произведут разрушения в значительном радиусе.

— Что такое радиус? — спросила девочка.

— Расстояние.

— Так надо бежать! — воскликнула она.

— Мое шестое чувство мага, который учитель велел мне тренировать, говорит. что если я начну бежать отсюда минуту спустя, я успею отойти достаточно, чтобы метеорит не повредил мне, и при этом буду достаточно близко к месту падения, чтобы наблюдать это поучительное зрелище вблизи.

Несколько секунд девочка переваривала эту информацию, потом панически воскликнула:

— Погоди, а я успею отбежать?! Ты-то старше, и бегаешь быстрее!

Матиас повернул голову к девочке, оценивающе поглядел на нее.

— Нет, — сказал он. — Не успеешь.

Ребенок кинул на Матиаса взгляд, полный ужаса.

— Ну так придумай что-нибудь! — топнула девочка ногой. — Спаси меня как-нибудь!

— Хорошо, — сказал Матиас, встал и подхватил девочку на руки, перекинув ее через плечо. В свои тринадцать лет Матиас был очень рослым и крепким. В бег он сорвался немедленно с места.

— Ты же сказал, что у нас есть еще минута! — крикнула девочка.

— Если бы я бежал один, была бы, — ответил Матиас на бегу (бежал он медленно, так берег реки в этом месте поднимался достаточно крутым склоном). Больше он не сказал ничего, потому что надо было беречь дыхание.

Спустя приблизительно три минуты Матиас действительно имел счастье наблюдать весьма поучительное и важное зрелище падения метеорита — урок, на котором учитель Колин особенно настаивал. Что касается девочки, то она с раскрытым ртом наблюдала другое зрелище, которое представлялось ей куда более удивительным — а именно, Матиаса Бартока.

Когда облако белого пара над рекой рассеялось, девочка безапелляционным тоном сказала:

— Когда мы вырастем, мы поженимся.

Матиас снова посмотрел на нее, и девочка совершенно бестрепетно выдержала прямой и механически изучающий взгляд черных глаз.

— Это официальное предложение?

— Да!

— Хорошо, — сказал Матиас.

Тут девочка снова опешила. У нее было смутное представление, что вряд ли люди соглашаются жениться так легко. Тем более, как всякая женщина, она знала, что на вопрос: «Выйдешь ли ты за меня?» надо отвечать «Я подумаю».

— Ты сделала предложение по всем правилам нашего рода, — пожал плечами тринадцатилетний Матиас Барток. — Сперва подкралась ко мне незаметно, потом пригрозила смертью. Я завершил обряд, уничтожив дорогую вещь, принадлежащую тебе. В данном случае неважно, что это произошло раньше по времени. Таким образом, наш союз неизбежен.

— Ой, — сказала девочка. До нее сейчас с особенной силой начало доходить, на что она обрекла себя опрометчивыми действиями. Однако все это было очень интересным.

— И еще… какой возраст ты полагаешь взрослым? — спросил Матиас.

— Ну… шестнадцать лет?

Матиас кивнул, принимая к сведению.

— Значит, когда тебе будет шестнадцать лет… А сейчас тебе сколько?

— Шесть.

— Десять лет. Подходящая длительность помолвки. Как тебя зовут?

— Юлия Борха, — ответила девочка, глядя на Матиаса пораженным и влюбленным взглядом. — Ты мне жутко нравишься!

Даже самый упорствующий скептик не смог бы отрицать, что в белом платье с декольте и бантом (бант, в отличие от декольте, располагался на спине) Юлия была на диво хороша. Все еще присутствовавшая в ней некоторая подростковая нескладность только придавала ей очарования.

Увы, когда девочка, похожая на невинную жертву, подходила к двери камеры Матиаса Бартока в одном из самых темных и запущенных подземелий особняка Марофиллов, ее красоту могли оценить только братья Марофиллы, один из которых был все равно что женат, а второму было просто все равно. Еще присутствовала леди Алиса, которую Рютгер пригласил в качестве наблюдателя, но ее девичья красота тоже волновала мало, если не была направлена в качестве холодного оружия на ее обожаемого Аристайла.

Кстати говоря, прекрасная леди не поленилась переодеться в черное ради визита в темницы, поэтому ее отличала депрессивная грация, странным образом влекущая и завораживающая. Возможно, дело было в багровой губной помаде: кому другому такой цвет не пошел бы, а вот леди Алисе шло абсолютно все.

Юлия глубоко вздохнула, что выдавало некоторую ее нервозность пред лицом столь глобальной задачи.

— У вас все получится, прелестное дитя, — ободряюще сказал Рютгер. — Спросите у леди Алисы, невесты всегда могли вить из женихов веревки.

— О нет! — воскликнула Юлия, и, к удивлению Рютгера, он услышал, как леди Алиса воскликнула то же самое почти одновременно с ней.

Он с любопытством посмотрел на обеих девушек. Они переглянулись, и герцог Марофилл увидел, как в двух парах глаз зажглось явное взаимопонимание и симпатия.

— Из мужчин нельзя вить веревки, — сказала Юлия.

— Если, конечно, они мужчины, — кивнула Алиса.

— Их можно направлять…

— Но всему есть предел.

— Именно поэтому я заранее сказала вам, что скорее всего придется согласиться на дуэль, — Юлия смущенно улыбнулась. — Ну ладно, пожелайте мне удачи!

— Удачи, — сказал Рютгер.

— Удачи, — выдавил из себя Томас.

— Удачи, дорогая коллега, — неожиданно тепло улыбнулась леди Алиса.

И по сигналу Рютгера стражник, успешно делающий вид, что его тут нет, распахнул дверь камеры. Юлия шагнула через порог, нервно сжав защищающий от Матиаса амулет в виде кольца, висящий у нее на шее. Собственно, это и было обручальное кольцо, просто как следует заговоренное в храме Бога Обмана — вероятно, подобная предосторожность была бы нелишней для многих других обручальных колец.

Дверь захлопнулась за ней.

О чем именно и как они говорили в камере, история не сохранила для нас. Сама Юлия полагала нескромным распространяться о личных тайнах своего будущего супруга, о Матиасе и вовсе говорить нечего. Находящиеся же снаружи герцог Марофилл, сэр Аристайл и леди Алиса не слышали вообще ничего. Кроме того, переговоры Юлии и Матиаса продолжались не более шести-семи минут. По истечению этого срока Юлия постучала в дверь изнутри. Когда стражник, повинуясь жесту Рютгера, отодвинул замок, на пороге обнаружилась Юлия. Матиас, по-прежнему прикованный к стене, сидел в глубине камеры и казался полностью погруженным в раздумья — состояние, для него редкое, а потому мучительное.

— Можно выпускать, — сказала Юлия. — Мы договорились. Причем именно на тех условиях, которые я говорила с вами, ваше высочество, ваша светлость. Он будет защищать короля в течении четырех покушений — кажется, именно об этом говорят пророчества?.. А в замен он заявил, что обязан будет по истечению срока сразиться с главой рода. Преследование же остального рода он прекращает взамен на прекращение преследование древесных магов после того, как вы получите доступ к верховной власти.

Рютгер взял руку Юлии и поцеловал ее.

— Вы просто молодец, девочка моя, — сказал он. — Я очень рад, что мы теперь будем работать вместе. Вы ведь, кажется, что-то говорили о том, что можете привести ко мне на службу вашу… ммм… Лигу Ехидных Героев?

Впрочем, специально приглашать Лигу Ехидных Героев не пришлось. Совершенно внезапно, как всегда происходят подобные вещи, подземелья содрогнулись, с потолка посыпались камни, кирпичи и скрепляющий их раствор. В облаке пыли и каменно-кирпичной крошки (особняк Марофиллов был очень стар, следовательно, разные его этажи строились из разных материалов, как владельцу на душу положит), на пол приземлились Марианна и Сюзанна.

Обе они каким-то образом умудрились принять изящные позы, выражающие равно как стремление немедленно броситься в бой за мировые идеалы, так и готовность позировать любому быстрорисующему художнику, буде таковой здесь окажется. Марианна приземлилась на одно колено, держа пистолет у виска, а Сюзанна гордо выпрямилась, перенеся вес на одну ногу и положив руку на рукоять меча за спиной. Почему-то это выглядело так, будто одна демонстрировала округлые бедра, а другая — полную грудь.

— Отпустите немедленно нашего Практичного Спутника! — выпалили они хором.

— О все боги! — слабым голосом произнес Рютгер. — Как они здесь оказались?..

— Мы сейчас находимся прямо под парком, где-то поблизости от Беседки Нежных Раздумий, — сухо заметил Томас, чья внутренняя дисциплина позволила ему взять себя в руки быстрее всех. — Очевидно, они пробили ход прямо оттуда.

— Мы всегда оказываемся там, где нас ждут меньше всего! — гордо воскликнула Сюзанна.

— Это есть в Уставе Лиги Ехидных Героев! — поддержала ее Марианна. — Ну так, жалкие слабаки, ничего не понимающе в моде! Отдавайте нам немедленно нашего Спутника!

— Это я ничего не понимаю в моде?.. — Рютгер несколько растерянно опустил глаза на свой как всегда в высшей степени элегантный камзол и не менее элегантный плащ, не говоря уже о начищенных сапогах. Давно его никто так не оскорблял.

— Это я ничего не понимаю в моде?! — воскликнула леди Алиса, со свирепым выражением лица выхватывая из-за украшенного черным кружевом корсажа вычурный стилет с обсидиановым лезвием и рукоятью черненого серебра. — Вы ответите за свои слова!

— Стойте! — крикнула Юлия привычным повелительным тоном. — Девочки, со мной все в порядке! Даже не думайте драться!

Только теперь поглощенные жаждой бессмысленной деятельности главы Лиги Ехидных Героев заметили своего пропавшего товарища. В безмолвном изумлении их миловидные лица обратились к ней, а рты и глаза приняли одинаковую круглую форму.

«Сейчас они скажут, — обреченно подумала Юлия, — „Они над тобой издевались! Они переодели тебя в девочку!“»

Однако она, как всегда, не смогла предугадать реакцию сестер-побратимов — очевидно, что-то в их головах делало их абсолютно непостижимыми для простых смертных.

Марианна, которая продолжала сидеть на одном колене, внезапно быстро изменила позу таким образом, чтобы оказаться лицом к Юлии, положила пистолет перед собой, прижала руку к сердцу и склонила голову. Сюзанна с огромной быстротой приняла то же самое положение — при том Юлия могла бы поклясться, что она неизбежно должна была пребольно повредить правое колено о щебенку, опускаясь на колени — с той только разницей, что рыжеволосая воительница положила перед собой огрызок меча.

— Наша Лунная Принцесса! — воскликнули они хором. — Мы нашли ее! Мы, твои верные войны, в твоем распоряжении!

Рютгер и Алиса посмотрели на Юлию с интересом, Томас — с некоторым ужасом.

— Вы упали с одной из лун, прелестное дитя? — спросил Рютгер.

— Это они упали с одной из лун, я приехала из Унтитледа охранять моего жениха! — воскликнула, раздосадованная, Юлия. — Это все платье, не иначе!

— Это не платье! — так же хором выпалили сестры, и подняли головы. — Это судьба!

И тут же их лица приняли крайне удивленное выражение — хлопая глазами, они уставились на Рютгера.

— Папа Рютгер? — нерешительно произнесла Сюзанна. — А мама сказала, что тебя покусал бешеный олень в зоопарке, и ты умер!

— Ты так изменился! — прошептала Марианна. — Ты совершенно не похож на фотографию, что осталась у мамы!

Рютгер смотрел на них с не менее ошеломленным видом.

— Боги мои! — воскликнул он. — Так вас двое?! И как вас сюда занесло из другого мира?! У вас же нет магии!

Леди Алиса довольно улыбнулась и прикрыла лицо веером.

— Ах! — произнесла она мечтательно. — Ну что за интересный день сегодня!

— А вечер будет еще интереснее — мрачно пообещал ей Томас Марофилл. — Вечером — малый прием в Принцессином Флигеле.

Матиас Барток, безразличный к волнующим событиям за дверью, сидел в камере и медитировал. Он пытался, во-первых, залечить нанесенные ему раны, во-вторых, как-то создать в голове новый образ мира, где бы он не просто мстил Марофиллам, а сотрудничал с ними во имя отложенной мести. Он чувствовал обязательство сделать это, ибо так велел, с одной стороны, долг перед его общиной. С другой стороны, новая линия поведения согласовывалась с желанием его невесты, единственной женщиной рода Матиаса. В силу установленных с детства императив воля ее была для Матиаса священной.

Задание для него состояло теперь из трех ступеней: во-первых, защитить короля и прекратить преследование древесных магов, во-вторых, убить Рютгера Марофилла и отомстить за его общину и род, и, в-третьих, найти моральные оправдания неубиению и невырыванию сердец остальных Марофиллов. Последнее, как водится, представлялось Матиасу самым трудным, но, с другой стороны, он никогда не считал, что жизнь обязана всегда оставаться легкой. Его беспорядочная месть закончилась… начинается его служение.

Сонно-поэтическую тишину королевской спальни заливал серебряный свет лукаво заглянувшей в окно луны. Его Величество Антуан Двадцать Восьмой отнюдь не намеревался просто мирно любоваться красотою осенней ночи: отнюдь нет. Его Величество скакал по кровати и время от времени обстреливал подушками своего нового телохранителя Матиаса Бартока. Матиас Барток сидел у двери в позе ПИП и обращал внимание на обстрел подушками не более, чем на комариные укусы. Через какое-то время Его Величеству это надоело и он соизволил обратиться к Матиасу с вопросом:

— Ну и чего ты торчишь тут, как каменный?

— Потому что мне так удобнее, — ответил Матиас.

Подумав, Его Величество сел на край кровати и, болтая босыми ногами, спросил:

— Слушай, вот мне сказали, что ты Марофиллов ненавидишь… верно?

Матиас кивнул.

— А вот меня ты не ненавидишь?

— За что?

— Ну… как… это ж мой отец все гонения на Древесных Магов вел и все такое…

— Он был королем, — пожал плечами Матиас. — К королям применяется совершенно другой счет, ваше величество.

Антуан ни на шутку заинтересовался.

— А я думал, что это все равно… что перед местью все равны… и потом, разве у вас там в горах, откуда ты родом, есть уважение перед королем?..

— Король поставлен богами, — авторитетно ответствовал Матиас. — Так меня учили. Не наше дело — судить, что королям позволено, а что нет. Но древесные маги говорили по-другому, — подумав, добавил он.

— Как? — жадно спросил мальчик.

Матиас прикрыл глаза, вспоминая, и заговорил, почти дословно повторяя слова своего наставника Колина Аустаушена:

— В нашей общине считали, что возделанной землей нужно управлять. Даже у леса есть хозяева, а уж обработанная земля нуждается в твердой руке. Так сложилось, что управителем стало государство. Глава государства — это король или император. Он уже не просто человек, а немного иное, сродни магу. Поэтому и к преступлениям короля надо предъявлять счет, считаясь с моралью больших чисел.

— Вот как? — Антуан спрыгнул с кровати, подошел к Матиасу и присел прямо напротив него на холодный пол, копируя позу телохранителя.

— Да.

— А после каких преступлений и королю можно мстить?

— После государственной измены, — Матиасу не пришлось много времени раздумывать над ответом. — Если король ставит свою сиюминутную прихоть выше интересов государства. Если он уничтожает свой же народ. Вот что говорил по этому поводу мой учитель.

— Очень интересно говорил, — одобрил Антуан. — Куда интереснее, чем мои гувернеры. Скажи, а он жив еще? Я могу с ним побеседовать?

— Нет, Ваше Величество, — ответил Матиас. — Он был древесным магом. А вся община погибла. Я остался последним.

Антуан замер, замолчал, закусил губу — с некоторым опозданием, вполне простительным для его возраста, он сообразил, по какой причине все члены общины Матиаса покинули сей мир. Однако кое-какие уроки королевского стыда и бесстыдства уже были в него вколочены, поэтому Его Величество не так просто свернул бы с намеченной им тропинки больших и маленьких вопросов, если бы кое-что не произошло. Мальчик услышал скрип, а в следующую секунду портьера, которая прикрывала потайной ход в королевскую спальню (общеизвестно, что королевских спален не бывает без потайного хода) пошевелилась, отодвинулась, и…

Антуан завопил и торопливо спрятался за Матиаса. Спрятаться ему за спину не было никакой возможности, ибо древесный маг сидел спиной к двери, поэтому Король-Император всего лишь обежал его и присел на корточки, схватившись за правое колено Бартока.

— Не бойтесь, Ваше Величество, — спокойно произнес Матиас. — Это не убийца.

От портьеры тем времени доносилось сопение и емкие выражения, из тех, которые обыватели без особых на то основание полагают характерными скорее для портовых кварталов, чем для дворца. На самом деле нравы и тут и там примерно одинаковые, с поправкой на количество пудры.

Наконец, визитер выпутался из тяжелого темно-вишневого бархата (эту шторину юный король ненавидел не меньше, чем она ненавидела его) и, тяжело дыша, вывалился в комнату. Собственно, не «вывалился», а «вывалилась», потому что это была невысокая и крайне аппетитная девица лет семнадцати, черноволосая и темноглазая, с невероятно белой кожей — совершенно ясно, что с детства береглась от загара самым тщательным образом. Девицу слегка прикрывал маскарадный костюм Лесной Феи. Стоит сразу сказать, что если бы какая-нибудь Лесная Фея вздумала облачиться во что-либо подобное, она не смогла бы ступить по лесу и двух шагов, не оставив большую часть своего одеяния на первом же сучке.

После продирания по узкому потайному ходу и акробатических трюков с драпировкой этот наряд пребывал в легком беспорядке, что еще более усиливало эффект — несомненно, преднамеренный.

— Уф, — сказала она. — Ну, здравствуйте, дражайший мой брат!

— Здравствуйте, дражайшая сестрица, — произнес Антуан без особого удовольствия, высовываясь из-за колена Матиаса.

— Так вот это ваш новый телохранитель! — девица подошла к Матиасу и бесцеремонно оглядела его с ног до головы. — Да, конечно, все лучше, чем то, что предоставил Регент, но… это вам Марофилл присоветовал?.. Узнаю его вкус, как же, как же!

Матиас Барток молчал.

— А вам какое дело? — спросил Антуан недовольно.

— А такое, — ответила принцесса, — что у меня кончились любовники. Представляете?.. Нужно же где-то искать новых!

— Наведайтесь на конюшню, — хмуро посоветовал юный король.

— Фу, конюхи — это уже не модно! — наморщила принцесса нос. — Прошлый век, право слово!

— Кто говорил о конюхах?

Принцесса с интересом покосилась на Антуана.

— Для вашего возраста шутка не так уж и плоха. Ну, если не король, то уж придворный из вас получится отменный, Ваше Величество, — весело сказала она. — Ладно, давайте-давайте, не жмотьтесь! Что вам, жалко, что ли?.. Я же у вас телохранителя не навсегда забираю! Даже не на час. Полагаю, мне хватит… — еще один оценивающий взгляд на Матиаса, — да, четверти часа. Вполне достаточно. Тем более, — она принялась загибать пальцы, — у меня еще на очереди дворцовый пекарь и этот самый… забыла, как зовут. Шут новый, одним словом.

— У вас сегодня День Рождения, сестрица, — сказал Антуан с желчью, которую трудно было бы предположить у восьмилетнего ребенка, если только он не вырос во дворце. — Разве вам не нужно быть с гостями?

— А, пустяки, гости в другой раз получат, — махнула принцесса рукой. — Потом там все в масках, какая разница?.. А День Рождения всякий празднует так, как ему больше нравится. Я и так все утро поздравления от послов принимала, хватит с меня!

С этими словами принцесса решительно схватила Матиаса за руку и сказала:

— Пошли, что ли.

Матиас не пошевелился. Более того, принцессе, как она ни старалась, не удалось даже приподнять его руку, покоящуюся на колене. Рука лежала, будто приваренная.

— Ничего не понимаю, — принцесса ни на шутку удивилась, между бровями ее пролегла озадаченная складка. — Ты что, искусственный?

— Нет, — радостно воскликнул Антуан. Он еле сдерживался, чтобы не захлопать в ладоши. — Он настоящий! Он самый настоящий! Просто он вас раскусил, сестрица!

— Погоди, так ты что, не хочешь провести пятнадцать минут любви с самой принцессой Фионой? — спросила девушка.

— Нет, — ответил Матиас.

— Ха! — она выпрямилась и подбоченилась, но интерес из ее глаз никуда не исчез. — Тебе что, женщины не нравятся?

— Нет, — снова ответил Матиас.

— Так что, ты и впрямь… протеже Рютгера во всех смыслах? — хихикнула принцесса.

— Мне не слишком понятно, что вы имеете в виду, — холодно произнес Матиас, — ваше высочество. Меня интересует только одна женщина, которой в данный момент здесь нет.

— Даааа? — задумчиво протянула принцесса. — И кто же она?

— Моя невеста, — ответил Матиас.

— Ого! — принцесса Фиона не сумела сдержать переполнявших ее противоречивых чувств, и не только вскинула брови, но и захлопала в ладоши. Все вместе ее телодвижения смотрелись причудливо.

— Решено, — сказала девушка через секунду. — Я поняла! Я выбираю тебя объектом моей пожизненной романтической и безответной любви! — и жестом, каким противнику приставляют к горлу меч, ткнула в Матиаса мгновенно извлеченным из-за корсажа веером. — Обязуюсь все время вешаться тебе на шею и вздыхать о любви не реже трех раз в сутки!

Ее тону и выражению лица мог бы позавидовать любой полководец, ведущий армию на прорыв.

Матиас не прореагировал. Отлично знающий его человек — например, Юлия — понял бы, что он просто не счел ситуацию достойной какой-либо реакции. Антуан поморщился.

— Вечно вы со своими выходками!

— А вы, брат, еще слишком малы, чтобы понимать такое! — сурово ответила принцесса. Потом мечтательно вздохнула. — А может быть, я даже трагически умру от тоски… ой, нет, лучше спасу своего возлюбленного от заговора, приняв в грудь отравленный кинжал!

— Да, вы много гадости в себя принимаете… — мрачно произнес Антуан. — Вот честное слово, сестрица, был бы я полновластным королем-императором, отправил бы вас в изгнание! Вы же семью позорите!

— Ничего подобного, — безапелляционно ответила Фиона. — Я как раз действую полностью в русле придворной традиции!

И тут же единственное окно в спальне разлетелось веером стеклянных осколков, и в комнату клубком вкатилась пара сплетенных тел. Принцесса сноровисто отступила в сторону, Матиас вскочил на ноги и быстрым движением отодвинул короля таким образом, чтобы тот оказался между ним и стеной. Клубок тел покатился по полу, потом расплелся, и явил публике Сью, растрепанную и тяжело дышащую. Сью сидела верхом на валяющемся на полу мужике наружности, сразу выдающей аристократическое происхождение и магическое образование. Одежда ночного гостя являла собой невнятные оттенки коричневого цвета.

Матиас уже давно держал и ее, и мужика под прицелом метательных кинжалов.

— Вечер добрый, ваше величество! — Сью приветливо помахала рукой. После чего укоризненно обратилась к принцессе: — Ваше Высочество, ну зачем вы от нас сбежали! Нас же специально наняли вас охранять, а вы так подводите!

— Я никогда никому не отчитываюсь в своих действиях! — воскликнула принцесса с завидным высокомерием. — И вообще, кому это вы позволяете прерывать мой разговор с венценосным братом?

— А? — Сью посмотрела на своего пленника с таким выражением лица, как будто впервые его увидела. — Это маг-повелитель говна. Они устроили нападение на дворец. С вас начали, а в покои Его Величества как раз сейчас должны добраться.

И в эту секунду дверь в спальню просто-напросто снесло.

Снесла ее Мэри, буквально одним ударом ноги, и, пробежав прямо по ней в опочивальню, заорала:

— Быстрее! Там маги-говноведы! Если они ворвутся, будет беда! Баррикадируемся!

— Да! Баррикадируемся! — одним ударом кулака (утяжеленного серебряным кастетом с полудрагоценными камнями) Сью вырубила того мужика, на котором сидела. — Немедленно! Кровать двигаем к двери!

— Куда чего двигаем?! — зло воскликнула принцесса Фиона. — Вы же дверь вышибли!

— Да… — Мэри почесала в затылке, взъерошив светлую шевелюру. — Ну, это мы не со зла, извините.

— На кровать, все, быстро! И полог задерните! — рявкнул Матиас.

На него непонимающе посмотрели; Матиас прикинул, как будет быстрее — сначала что-то объяснять, или без лишних слов вырубить всех прицельными ударами в жизненно важные точки и затолкать на вышеупомянутое королевское ложе.

Дело в том, что над ложем, разумеется, имелся балдахин, причем полог был сделан из той же самой тяжелой бордовой ткани, которые дворцовые экономы не пожалели на портьеры. Такая ткань, определенно, отлично бы перекрыла зону прямой видимости магам-говноведам.

Матиас был уже осведомлен — правда, в самом общем виде — что маги-повелители говна обладают грозной силой повелевать человеческим кишечником. Так, например, легким усилием воли они заставляют этот орган кровоточить и даже разрываться — что, разумеется, может привести к летальному исходу. Еще они обладают силой возвращать извергнутые каловые массы обратно в организм — через задний проход — особенно, если эти каловые массы не успели еще безвозвратно пропасть в круговороте веществ. Однако для всего этого им необходима прямая видимость. Матиас рассчитывал спрятать короля-императора, его родственников и бесполезный, но чем-то дорогой Юлии балласт в виде сестер Гопкинсов за шторку от реалий неаппетитной драки и разобраться с магами самостоятельно.

Правда мы, любезный читатель, не уклонимся от истины, если скажем, что в данном случае непогрешимость Матиаса дала сбой, и он совершенно не представлял, как разбираться с говномагами. Символ Молниеносного Поноса был бы против них бесполезен; что касается Молниеносного Песца, то, нарисуй его Матиас возле люстры, как то и полагалось, его действие зацепило бы всех, находящихся в комнате. Менее радикальные заклинания, как подозревал Матиас, едва ли подействовали бы на столь искушенных магов, поэтому оставалось исключительно холодное оружие. Следовательно, успех обороны опочивальни зависел целиком и полностью от того, сколько именно окажется нападающих. А Матиас не любил, когда тактическое преимущество оставалось в руках другой стороны.

Тем не менее, покуда его задача была предельно проста: спрятать подзащитных. На дальнейшие этапы Матиас решил не отвлекаться.

— Полезайте, — холодно сказал он, выхватив из-под плаща как всегда идеально смазанный и заряженный арбалет. Матиас рассчитывал, что никто из находящихся в комнате не знает, что пользоваться им — ниже достоинства наемного убийцы.

— Уау, какая штука! — с расширившимися от восторга глазами выдохнул Его Величество Антуан. — Фирма «Альфреди и сыновья», 5045 года выпуска, приклад мореного дуба, скорострельность два выстрела в минуту, двойной курок, тетива из жил моривского вола… Матиас, а вы знаете, где они продаются?! Я тоже такой хочу!

— Ну все, братец! — сердито воскликнула принцесса Фиона, схватила Антуана за шиворот и, зашвырнув его на койку, задернула шторки полога. — Сиди и не высовывайся!

— А… — начал что-то говорить из-за шторки Антуан, но Матиас молниеносным движением сунул арбалет внутрь полога и разжал руку. Даже весьма мягкого звука падения на перину не последовало, из чего Матиас заключил, что король-император перехватил смертоносное оружие немедленно. Итак, наиболее сильный отвлекающий фактор удален. Что касается этих особ женского пола — что ж, не хотят прятаться, не надо. Охранять их не входит в обязанности Матиаса. Он всего лишь хотел позаботиться о Мэри и Сью, потому что они почему-то оказались дороги Юлии, но в сложной ситуации необходимо уметь довольствоваться тем, что имеешь.

— Все назад! — повелительно выкрикнула принцесса Фиона, поворачиваясь лицом к двери. — Я их отвлеку сейчас, а вы будете бить!

— При всем уважении, принцесса, их вашими прелестями не прошибешь, — скептически произнесла Сью. — Они же там все копрофилы[5]. Так что лучше сразу файерболлом.

— Ой, ты знаешь слово копрофил! — восхищенно ахнула Мэри. — Ты так умна, сестрица! Но спорим, ты не знаешь слова делириум[6]?!

— Наивные! — воскликнула принцесса Фиона с неподражаемым аристократизмом человека, имевшего более сорока поколений венценосных предков. — Смотрите и ужасайтесь!

Матиас, не слушая их, взял ножи на изготовку и приготовился к худшему. Впрочем, он все-таки решил дать шанс принцессе показать свои дарования: опыт темных дел приучил древесного мага к тому, что порою самые идиотские заявления несут имеют под собой некоторую основу.

За поворотом коридора перед опочивальней раздался топот людей, которые абсолютно не уверены в законности предпринимаемых ими действий, а потому пытаются изо всех сил приглушить свою неуверенность как можно более громким шумом. Матиас стоял совершенно спокойно, готовый погрузиться в боевой транс в любой момент.

Принцесса Фиона бесстрашно встала рядом с древесным магом. Матиас прикинул, что в случае начала боевых действий он вполне сможет заслониться ею, выиграв таким образом пару мгновений. А там вдруг удастся послать кого-то из Гопкинсов за подмогой…

Едва толпа магов-говноведов вырвалась из-за поворота, Фиона вытянула вперед руку и изрекла хорошо поставленным голосом:

— Стойте и внемлите, ибо трепетом полнится сонная земля!

Безусловно, одной этой странной фразы не хватило бы даже, чтобы затормозить нападающих и на долю секунды, так что часть успела добежать до порога, однако принцесса тотчас продолжила:

Эффект этих потрясающих виршей был поразителен: нападающие застыли в дверях, кое-кто замер настолько внезапно, что не успел даже занести ногу, которую собирался было поставить на пол. Так и остались балансировать на одной ноге.

Один из тех, кто замер с приподнятой ногой, не удержал равновесия и рухнул лицом в подушку — разумеется, подушки, раскиданные Его Величеством в начале предыдущей главы никто и не думал убирать.

Фиона сделала повелительный жест рукой, вплетая его в ткань повествования. Матиас, которого никакая поэзия не могла изумить в достаточной степени, немедленно понял, что она имела в виду. Он подошел к толпе нападавших и принялся сноровисто перерезать глотки тем, кто был одет попроще. Орудовал Матиас своими метательными ножами, ибо более серьезного оружия ему в данном случае не требовалось; иногда, если расположение фигур позволяло, он перерезал глотки даже с двух рук.

Очнувшиеся от столбняка сестрички Гопкинсы так же быстро принялись вязать руки и рты тем, чья одежда блистала драгоценными камнями (преимущественно яшмой и янтарем).

В коридоре, увы, оказалось достаточно тесно: нападающих насчитывалось человек до тридцати. К счастью, пронзительный и проникновенный одновременно альт принцессы Фионы проникал даже туда.

— Мы уже закончили, спасибо, — заметил Матиас, возвращаясь в спальню и вытирая ножи об одежду ближайшего говномага.

Заглядывавшая в окно луна уже утратила очаровательный розовый оттенок послезакатной стыдливости, стала белой и холодной. Откуда-то издалека, из-за выбитой двери, по уже свободному от захватчиков коридору доносились звуки музыки все еще не завершившегося где-то бала.

— Вот как? — Фиона довольно улыбнулась и поправила прядь волос над ухом. Это был всего лишь жест кокетства: прическа принцессы была растрепана столь равномерно, что вряд ли тут что-либо могло помочь. — Говорил мне гувернер, что сочетание высокого и низкого в искусстве всегда производит наибольшее впечатление…

— О, сестрица, здорово! — горящее энтузиазмом лицо Антуана выглянуло между шторками кровати. — Но как вам это удалось?! И откуда вы знаете…

— Любезный мой брат, — высокомерно произнесла Фиона, отряхивая с рукавчиков платья невидимые пылинки, — пора бы вам уже и разбираться в классической литературе. Это был, извольте видеть, отрывок из классической поэмы Темных Веков, «Моя извращенная страсть» знаменитого барда Эрмануила Квинтиллионе-Копрофага[7], основателя клана Квинтиллионе. Разумеется, эти господа не могли не впасть в священный трепет, заслышав строки своего предка.

— Ваше высочество, а откуда… — благоговейно произнесла Сью, а Мэри продолжила (они обе смотрели на Фиону глазами преданных собак): — Вы так разбираетесь в проблеме?

— Наивные, — Фиона снова извлекла откуда-то веер (даже Матиас своим тренированным зрением не смог различить, когда и куда она его убирала и откуда потом достала). — Особа королевских кровей должна разбираться в дерьме досконально, различать его виды на запах и даже на вкус. Имейте в виду, братец!

В этот день над столицей империи Гвинаны, столичным городом Варроной (и пусть никто не сомневается, что это столица, причем самая столичная столица из всех столиц), стояла чудесная погода. Невыразимость этого чуда была столь велика, что даже горожане за столиками уличных кафе, славные не только умением играть в карты при любой температуре, но и немалым красноречием, не могли подобрать надлежащих эпитетов. Они только щурились на одуревшее от синевы небо, проводили указательным пальцем над верхней губой, которая немилосердно потела под модными в этом сезоне щеточками усов, качали убеленными сединами головами и произносили: «Ну и ну!» Все другие слова вымывались прозрачной свежестью воздуха, белыми паутинками легкомысленных облаков, буйством алых, охристых, нежно-оранжевых, прозрачно-бежевых и иных оттенков на листьев каштанов и пальм, вольготно росших вдоль улиц… пальмы желтели, не обращая внимания на особенности своего вида, и лениво роняли на прохожих похожие на опахала листья. Прохожим оставалось только уворачиваться: пальмовый лист, как известно, весит прилично, и, упавши на тебя с высоты, может нанести травмы.

Матиас Барток шествовал по тротуару, чувствуя себя несколько неуютно в темно-зеленом камзоле, темно-синих штанах и таком же плаще. О да, все цвета были весьма выдержаны и умеренны, однако все-таки серьезно отличались от привычного ему антрацитово черного. Кроме того, из-под воротника-стоечки камзола — о ужас! — выглядывал белый воротник нижней сорочки. Да и отсутствие арбалета, подаренного Его Величеству, жгло будто огнем. Матиасу подсознательно казалось, что он шагает по улице голым, и единственное, что примиряло его с реальностью, это отменно блестящие черные сапоги: их Юлия разрешила оставить.

Да, Юлия шла рядом с ним, по-хозяйски подхватив под руку, и от этого приходилось смиряться и делать, что прикажут. Несомненно, они представляли собой весьма достойную пару.

Будущая госпожа Барток была одета, для разнообразия и чтобы не вызывать излишнего ажиотажа, по-женски, как не слишком знатная дворянка. Ее темно-зеленое бархатное платье прекрасно сочеталось с костюмом Матиаса, рождая у того смутное, но знакомое всякому мужчине чувство обреченности. Неприлично короткие волосы Юлия прятала под изящной шляпкой, украшенной букетиком искусственных кленовых листьев. И платье, и шляпка были подарены ей семейством Марофиллов, у которых она теперь жила — ибо сестры Гопкинсы квартировали вместе с Матиасом во Дворце-на-Куче по причине своих охранных обязанностей. Рютгер Марофилл весьма благоволил юной госпоже Борха и обращался с ней как с какой-нибудь двоюродной племянницей, приехавшей погостить. Лаура тоже души не чаяла в девочке, а что касается Томаса Марофилла, то он был неизменно слишком занят.

Не сказать, чтобы Матиаса устраивала благосклонность семейства кровных врагов к его невесте, но он относился к ситуации с достоинством истинного фаталиста.

— Ну вот, — сказала она, останавливаясь под весьма представительно выглядевшей старинной дверью, украшенной медными нашлепками и инкрустацией; профессиональным взглядом Матиас оценил, что далеко не все эти инкрустации были сделаны для красоты: часть из них предназначалась для того, чтобы дверь при случае труднее выбивалась. — Мы пришли.

Как всегда, невеста Матиаса была права: одна из табличек на двери гласила: «Я. Я. Шприц, консультант магического наследия высшего уровня».

Древесный маг взялся рукой в черной перчатке за кольцо в пасти оскорбленной горгульи и постучал.

Довольно долго никто не открывал. Юлия и Матиас имели счастье насладиться уличным скандалом, когда вылезшие из-под земли гномы орали на владельца кареты, запряженной четырьмя дракончиками, за то, что он позволил своим зверям нагадить в их шахту. Наконец прямо над кольцом приоткрылось небольшое смотровое окошко. Чисто машинально Матиас прикинул те тридцать три способа, какими он сейчас мог бы убить неведомого хозяина дома: полезная и почти безопасная тренировка — если по рассеянности не применишь один из этих способов на практике.

— Господа, вы… эээ… разрешите узнать, чем обязан? — нервно спросил дребезжащий старческий голос.

— Мы слышали, здесь расположена магическая консультация, — самым нежным и вежливым своим голоском проговорила Юлия. — Вот мы… собственно, и по делу.

— И она… по делу? — дрожащим голосом спросили из окошечка.

— Кто — она? — переспросила Юлия, и только вежливость не позволила ей выказать крайнее недоумение.

— Это… животное, — раздалось из окошечка слабо и раздраженно одновременно.

Юлия машинально перевела взгляд на свои руки, в которых был зажат изящный поводок из темно-коричневой кожи. Потом взгляд ее пробежался по всей длине ремня, и наконец остановился на черной пантере, что обнаружилась на другом конце. Пантера спокойно сидела посреди тротуара, время от времени прядая острым ухом.

— А! — почти рассмеялась Юлия. Для нее пантера стала настолько привычной, что воспринималась, скорее, как собака средних размеров. — Это не совсем животное. Понимаете, это приемная мама моих подруг, они сейчас работают… Она кроме как меня никого не слушается, поэтому я не могла ее просто так оставить в особняке Марофиллов, она бы там всех слуг распугала!

— П-приемная мама? — воскликнули из окошечка. — Так это что, оборотень?

Пантера обернулась в сторону двери — явно не потому, что она хотела разглядеть дверь или окошечко, у слепых нет привычки оборачиваться на звук — и широко, всласть зевнула, обнажив острые, по-молодому белые клыки. Изумруды глаз блеснули гранями в солнечном свете.

— Исключено! — взвизгнули из окошечка, и оно тут же с лязгом захлопнулись.

Матиас мысленно прикинул, насколько трудно будет залезть в одно из окон дома. Получалось, что совсем не трудно, только Юлию с пантерой придется оставить на тротуаре. Ну что ж, маловероятно, что на них кто-то нападет в центре города посреди дня, так что он отнюдь не пренебрежет своей обязанностью охранять невесту.

Матиас отступил от двери на несколько шагов, прикидывая, как бы половчее взобраться к окну — оно располагалось выше головы Матиаса — как тут переговорное окошечко распахнулось вновь.

— Вы из особняка Марофиллов, говорите? — подозрительно спросили оттуда.

— О да! — очаровательно улыбнулась Юлия. — Я гощу у дяди Рютгера. А это мой жених, господин Барток, он работает на его сиятельство.

После некоторой паузы, необходимой, без сомнения, для раздумий и отодвигания пятка засовов, дверь распахнулась.

— Заходите, — сказал пожилой толстяк, обширной лысиной, засаленными очками и черной мантией напоминающий отставного аптекаря.

— Только ноги вытрите, — мстительно добавила пожилая экономка в чепце, обнаружившаяся по левую руку от хозяина. — И лапы! А то знаю я вас!

…Внутри помещение консультации совсем не походило на лавку или даже на аптеку. Магазин и библиотеку оно не напоминало тоже, равно как и кабинет процветающего нотариуса. Нормальное жилище богатого рантье или удалившегося от дел купчины средней руки — потому что в домах ныне действующих купцов обычно не так тихо. Здесь же буквально все: и еле теплящаяся масляная лампа в прихожей, и старинные темные половики, и скрипучие ступени, и какие-то темные портьеры на стенах, — буквально вопияло о том, что в доме этом живут люди, давно уже отвыкшие громко говорить или быстро перемещаться.

Госпожу Эсмеральду Гопкинс — пантеру — пришлось оставить внизу. Юлия очень долго ласково просила ее не кусать экономку, не царапать стены и вообще никак не выражать своего недовольства, пока Матиас, не показывая признаков скуки, вдумчиво изучал потемневшие от времени и копоти светильников потолочные балки. Знающий его человек — а Юлия, без сомнения, к таковым принадлежала — не усомнился бы ни на миг, что древесный маг умудрился уже полностью определить расположения помещений в доме, а также прикинуть расположение входов и выходов.

Наконец пантера неохотно дала понять, что она будет вести себя как и положено приличной даме, и Юлия с Матиасом получили возможность вслед за хозяином, назвавшимся мэтром Руфусом, что никак не согласовалось с вывеской, подняться на второй этаж, в его кабинет.

Довольно-таки большой кабинет, как положено почему-то в среде ученых книжников, не баловал своего обитателя обилием света. Единственное окно, высокое, стрельчатое, и как будто этого мало, витражное, было наполовину заставлено шкафами. Собственно, Матиас без тени сомнений знал, сопоставив облик кабинета с фасадом здания, который он наблюдал с улицы, что вообще-то в стене прорезано еще несколько окон, но они были блокированы шкафами до полной неразличимости.

Шкафы сделали когда-то сплошь из мореного тяжелой жизнью дуба, а потом уморили дополнительно, завалив все полки тяжелыми пергаментными и папирусными свитками. Теперь полки изрядно просели и готовы были вот-вот треснуть. Безусловно, эти залежи служили и рассадником пыли: от нее можно было расчихаться, только войдя в кабинет. Стены, свободные от шкафов, украшали огромные карты. Сперва Матиас принял их за географические, однако при ближайшем рассмотрении это оказались чрезмерно усложненные генеалогические древа. На шкафах, в стенных нишах, на полу между шкафами помещались астролябии, песочные часы, астрономические глобусы и прочие измерительные приборы алхимического вида, о назначении которых Матиас даже и не пытался гадать. Юлия же обратила внимание, что все эти штуковины были выполнены из одинаковой рыжеватой меди, которая как нельзя лучше сочеталась с сине-золотыми обоями и медной же люстрой в комнате, а кроме того, некоторые из них безостановочно покачивались и издавали мелодичное звяканье. Все это заставило девочку предположить, что приборы представляли собой не более чем изыски дизайнерской мысли хозяина кабинета.

— Я слушаю вас, — мэтр Руфус подошел к монументальному письменному столу, помещавшемуся как раз напротив единственного окна, таким образом, что дневной свет падал сидящему за столом сзади. — Чем могу быть полезен?

Все выражение его лица стремилось передать одну мысль: если бы Юлия не сослалась на Марофиллов, он не то чтобы выслушивать их не стал — скорее всего и на порог бы не пустил.

— Ну, собственно говоря… — Юлия вдохнула и выдохнула, отчего на ее щеках появился румянец, сообщая лицу еще больше очарования провинциальной прелести. — Дело в том, что нам вас… порекомендовали.

— Я должен знать как можно больше о родовых магиях, — коротко произнес Матиас, перебивая невесту. — Просто обязан. Поэтому вы посвятите меня в основные магические направления семейств Варроны. Особенно меня интересует семейство Без Имени.

Мэтр Руфус посмотрел на Матиаса такими глазами, как будто тот только что предложил ему справить большую нужду у него на столе.

— Простите, молодой человек, — произнес консультант тоном задетого за живое, — но консультации предоставляются исключительно в индивидуальном порядке, по просьбе клиентов. И я должен произвести множество тонких процедур, чтобы выяснить происхождение определенной магии…

От возмущения его очки даже несколько запотели, а обвислые щеки тряслись так, будто хотели вымести Матиаса из дома.

Древесный маг и профессиональный наемный убийца наблюдал за мэтром Руфусом с холодным интересом естествопытателя. Он знал, что обычно этот его взгляд долго не выдерживают, хотя причина подобного эффекта и не была ему ясна. В данном случае обычное воздействие возымело место: магический консультант начал как будто слегка тушеваться, на лбу выступили мелкие капли пота, но позиций он все-таки не сдал.

— Ох, простите! — Юлия изо всех сил постаралась очаровательно покраснеть, и это ей удалось. — Мэтр Руфус, господин Барток вовсе не намеревался оскорбить вас или вашу работу! Он просто… выразился немного слишком прямолинейно.

— Так что вы все-таки хотите? — сердито воскликнул мэтр Руфус.

— О, сущие пустяки! — воскликнула Юлия. — Видите ли, господину Бартоку по работе приходится сталкиваться с самыми разными магическими тактиками и приемами. А происходит он из весьма отдаленных областей, где… ну, как бы вам сказать, по-настоящему элегантные виды магии, достойные внимания таких мастеров, как вы, туда не добираются. Поэтому нам порекомендовали вас, как ведущего специалиста. Мол, если кто и может просветить нас по поводу магических процедур ведущих родов Гвинаны, то только вы! Мы вовсе не думаем, что вы раскроете нам какие-то секреты ваших клиентов, — торопливо добавила Юлия. — Мы просто надеялись, что, быть может, вы согласитесь просветить жаждущего знаний юношу, обратившегося к вашей мудрости не от хорошей жизни!

Мэтр Руфус покосился на «жаждущего знаний юношу» поверх очков и, похоже, не нашел предложенное Юлией объяснение достаточно убедительным.

— Хорошо, — сказал он весьма едким тоном. — А теперь откройте мне настоящую причину, юная леди. Мое время не то чтобы дорого — оно бесценно! И растрачивать его попусту я не собираюсь.

— О, — Юлия улыбнулась и подошла поближе к столу, поманила мэтра Руфуса пальцем, чтобы он нагнулся к ней поближе. — Здесь не опасно говорить? — спросила она шепотом.

— Разумеется, нет! — обиженно произнес мэтр и поправил очки. Однако голос понизил тоже, пусть и машинально.

Юлия решительно кивнула (выражение лица у нее при этом было самое конспиративное) и начала шептать. Матиас более ее объяснений не слышал, так как не стал специально напрягать слух. Изредка до него только долетали обрывки: «…королевское поручение!», «Строго конфиденциально…», «…Вы же надежный человек, не так ли?», «…грядут перемены…» Учитель Колин в свое время дал Матиасу некоторое представление о разговорах подобного рода, и, хотя предостерег тогда совсем юного Бартока от ведения их самостоятельно, заметил, что все они, в общем-то, похожи друг на друга.

Итак, пока Юлия склоняла мэтра Руфуса к разглашению не то чтобы совсем конфиденциальной, но не подлежащей широкому распространению информации, Матиас разглядывал пергаментные свитки и книги на полках, едва контролируя желание прорастить бумагу последних сквозь мясо хозяина.

— Ну ладно… — морально раздавленный величиной лежащего на нем долга верноподданного, мэтр Руфус вытирал лысину батистовым платочком. — Итак, госпожа Борха, что же ваш спутник хочет знать?

— О, — мило улыбнулась Юлия, — полагаю, было бы неплохо, если бы вы для начала бегло ввели его в курс дела, а потом было бы хорошо, если бы вы позволили ему посмотреть личные дела наиболее знатных и опасных родов.

— Знатных и опасных… губа не дура, знаете ли…

Юлия только улыбнулась и развела руками, давай понять: мы же с вами уже об этом говорили, мэтр…

— Ну что ж… — мэтр Руфус тяжело вздохнул. — Молодой человек, вы меня слушаете?

— Я весь внимание, — произнес Матиас своим обычным безразличным тоном.

— В таком случае, садитесь, — мэтр Руфус указал ему на стул напротив стола, сам уселся в хозяйское кресло. — Разговор предстоит долгий… И вы, барышня, присаживайтесь, — он махнул рукой в сторону другого стула, заваленного бумажными свитками. Стул помещался у самой стены.

По мановению этой пухлой ручки, украшенной двумя перстнями, с агатом и авантюрином (количество перстней выдавало, что сам мэтр Руфус не принадлежал к высшему дворянству), свитки немедленно слетели со стула, а сам предмет обстановки подвинулся к столу и едва ли не толкнул Юлию под коленки, прозрачно намекая, что ей тоже надо присесть.

— Ой! — ахнула Юлия, но послушно уселась. — Неужели вы повелеваете стульями и свитками?!

— Ничуть не бывало, — гордо отозвался мэтр Руфус. — Моя родовая магия — командовать пылью.

Юлия тут же вскочила.

— Да вы не бойтесь, — сердито воскликнул консультант. — Разумеется, я повелел пыли покинуть стул, прежде чем вы на него усядитесь. Я вовсе не лишен представлений о гостеприимстве!

Итак, Юлия успокоилась, а мэтр Руфус, поправив очки и сложив пальцы домиком, начал излагать в лекторской манере:

— Когда-то давно, когда боги еще жили на нашей земле… во имя всего святого, ну никакого покоя нет! — мэтр вскочил со стула и кинулся к окну. — Ну прекратите же! — Юлия неуверенно посмотрела на Матиаса, ибо ничего не услышала; профиль Бартока, однако, был по-прежнему спокоен и недвижим, как река подо льдом. Мэтр вернулся на свое место. — Прошу прощения, — сказал он. — Видите ли, эти несносные муравьи на дереве напротив… расходились! — он сердито одернул рукава темной, заношенной мантии и снова водрузил пухлые руки на стол. — Ну ладно… Так вот, когда-то давно у нас было четыре вида магии: воды, земли, воздуха и огня. С этим понятно, четыре стихии, это просто и неинтересно. Владели этой магией четыре могущественных семейства. Однако они так часто вступали в браки между собой, женились и выходили замуж за простых обывателей, смешивали кровь с шаманами, с обыкновенными ведьмами и колдунами, еще бог весть с кем… — мэтр поморщился, как будто легкомысленное поведение древнейших дворян больно ранило его лично. — В общем, все это привело к тому, что их магия перемешалась и стало невозможно определить, откуда что пошло и что от этой магии можно ожидать. Ну вот что бывает, если, например, маг земли женится на волшебнице воды?

— Их дети будут повелевать обеими магиями? — предположила Юлия.

— Нет! — воскликнул мэтр Руфус и даже стукнул кулаком по столу. — Опасное заблуждение! Именно оно привело к провалу множества евгенических экспериментов. В нашем случае наиболее частый итог выразится в том, что их потомство сможет повелевать только и единственно продуктом смешения воды и земли — то есть грязью грязью. А вот степень густоты грязи, подвластной их воле, прочие нюансы… здесь уже зависимость не такая прямая.

— Хуясе… — от волнения Юлия перешла на просторечный говор родного Унтитледа. Матиас укоризненно скосил на нее взгляд (трюк воистину опасный, потому что голову он при этом не повернул). Юлия тут же смешалась, покраснела и опустила глаза, хотя мэтр Руфус ничего и не заметил.

— А магия говна? — спросил Матиас.

— Ну, молодой человек! — воскликнул мэтр Руфус. — Магия говна — это суть самая сложная смесь, высшая магия. Как известно, человеческий организм состоит из сочетания всех четырех стихий, а говно — это продукт, несомненно, органический. Высшая ступень развития органики. Поэтому для получения власти над сей мерзостной субстанцией требуется воистину непростая смесь генов и везения… Боги очень любят пошутить, поверьте уж старому историку… Но и магия говна — это еще не предел. Воистину сложные случаи представляют, скажем, семьи, чье родовое искусство — повелевать гвоздями из подметок. Причем исключительно и только гвоздями из подметок! В этом не так-то просто разобраться.

— Хорошо, и вы занимаетесь тем, что помогаете людям докопаться… — начала Юлия.

— Да, именно! — пафосно воскликнул мэтр Руфус. — Ко мне приходят несчастные дворянские семьи, чтобы понять, откуда они произошли. Чтобы достичь своих корней и припасть к истокам! Для них очень важно — знать, к каким стихиям восходит их магия, и влияния какой стихии в них больше.

— Простите, а почему это так важно? — спросила Юлия. — Насколько я понимаю, использовать свою родовую магию знатные семейства учатся так же, как учатся ходить, магические академии лишь позволяют отточить этот навык…

— Совершенно верно, — благосклонно кивнул мэтр Руфус. — Но! — он воздел указательный палец к медной люстре. — Вы забываете, что в нашем благословенном городе существуют многочисленные Лиги и Клубы по интересам. Не всякое Водное семейство примут в клуб «Белой лилии», а клану, связанному с землей сильнее, чем на одну пятую, лучше и не приближаться к «Огненному ветру». А это престиж! Это честь семьи! Вы знаете, подчас на меня оказывают такое давление… такое… — мэтр Руфус снова протер лысину и покачал головой, как бы давая понять, что столь юная девушка просто не в силах оценить всех масштабов его человеческой трагедии. Потом он снова сердито блеснул глазками. — Короче говоря, я страшно занятой человек! Да! И страшно важный в этом городе! Так что поторопитесь и скажите, что вам нужно конкретно! Мое время заоблачно дорого!

— Мне нужен, — отчеканил Матиас, — доступ в вашу личную библиотеку. И ваши разъяснения, если вам что-то станет непонятно.

— Юноша… — мэтр Руфус скривился. — По вашему лицу я смело могу предположить, что вы вряд ли когда-нибудь читали серьезный научный труд?

— Напротив, — холодно произнес Матиас, — я прочел их во множестве. Я смогу разобраться в ваших книгах.

— Н-ну… — фыркнул Руфус.

— Пожалуйста, мэтр Руфус! — Юлия проникновенно прижала кулачки к груди. — Отечество смотрит на вас!

— Ну если это действительно необходимо… — мэтр Руфус тяжело поднялся из-за стола. — Но смотрите, молодой человек, если вы повредите хоть что-то из конспектов, что собирались в моей семье столетиями, я превращу вас в пыль!

— У вас есть такая сила? — холодно спросил Матиас, поднимаясь со стула.

— Нет, — вздохнул мэтр Руфус. — Но очень бы хотелось.

Пока мэтр возился, отпирая дверь в книгохранилище (она помещалась в углу кабинета и совершенно терялась за горами свитков), Юлия приподнялась на цыпочки, чуть потянула Матиаса вниз и прошептала ему на ухо:

— А какие научные труды ты читал?

— Поваренные книги, — бесстрастно ответил Барток.

За годы помолвки Юлия уже привыкла угадывать ход мыслей Матиаса.

— Ах да… — сказала она почти без удивления. — Там же все по сверхточным научным рецептам, конечно.

Когда Матиас вечером вернулся во дворец — теоретически, его отпуск должен был длиться день и ночь, однако Матиас предпочитал все равно ночи проводить поблизости от подзащитного, поскольку, как известно из канонических источников, все неприятности предпочитают твориться в темное время суток — его встретили крайне взволнованные и раздосадованные сестры Гопкинсы.

— Сбежал, каналья! — восклицала Сью, меряя размашистыми шагами небольшое помещение, которое когда-то было гардеробной при королевских покоях, а потом его в срочном порядке переделали в каптерку для телохранителей.

— Кто сбежал? О чем вы говорите? — холодно спросил ее Матиас.

— Сбежал, каналья! — снова повторила Сью и запустила тонкие когтистые пальцы в ослепительно-рыжие кудри. — О, если бы я знала кто!

— Сестра погружена в скорбь и отчаянье, — начала Мэри с несмываемой печатью ехидства на лице, — потому что снова засекли, как неведомый убийца пытался проникнуть во дворец и напасть на короля.

— Среди бела дня?

— Нет, прошлой ночью, когда мы отбивались от говномагов, — на секунду вышла из ступора Сью.

— Тогда к чему этот спектакль?

— Это не спектакль! Это истинное выражение наших чувств! — возмутилась Сью. Потом вспомнила о статусе и ехидно ухмыльнулась. — Да-да, котик мой!

— Это еще к чему? — нахмурился Матиас. — Обращайтесь ко мне по фамилии. В крайнем случае по имени.

— О нет! — проворковала Мэри, иронически улыбаясь. — Ни в коем случае! Мы с сестрой подумали и решили, что непременно будем на вас вешаться. Ведь на главного героя обязательно должны все вешаться! Мы пытались и леди Алису уговорить, но она наотрез отказалась. У нее нет ни малейшего чувства стиля!

— Да-да, мой сладкий песик! — на секунду оторвалась от стенаний Сью.

Матиас пожал плечами и решил уделить этой тираде ровно столько внимания, сколько она и заслуживала — то есть проигнорировать.

— Ладно, — холодно заметил он, — так что же все-таки случилось прошлой ночью?

— Ой, кто-то опять пытался пробраться через кухню, — пожала плечами Мэри. — Или через прачечную. Или через то и другое сразу. Но услышал шум возле королевской опочивальни и убрался восвояси, почти сразу после того, как пролез.

— Вот как? — поинтересовался Матиас. — Почти сразу, выходит? А откуда же вы это знаете?

— Кухонные собаки донесли, — вздохнула Сью.

Матиас про себя отметил, что откуда-то в Варроне известен унтитледский обычай общаться посредством собак; до сих пор он был уверен, что никто более здесь такими навыками не располагает. Или их научила Юлия?.. Барток решил не гадать, а при случае расспросить невесту самостоятельно.

Коротко обработав в голове необходимую информацию, Матиас принял решение.

— Значит так, — сказал он. — С сегодняшего дня необходимо увеличить охрану. Одна из вас должна отправиться в особняк Марофиллов и доложить об этом.

— Ой, до особняка Марофиллов далеко, — махнула рукой Мэри. — Юлия сказала, чтобы мы в случае чего обращались прямо к леди Алисе.

Матиас взвесил про себя эту вероятность, нашел леди Алису достойной альтернативой и коротко кивнул.

— Поступайте как приказано. Но этой ночью я буду охранять самостоятельно: есть вероятность, что злоумышленник вернется сегодня, если вчера ему не удалось выполнить задуманное.

— А почему именно сегодня? — поинтересовалась Мэри. — Он мог бы просто затаиться…

— Потому что я непременно вернулся бы на следующий день, — ответствовал Матиас. — У меня нет причин считать противника глупее себя.

— Ой, котик такой ууууумныыый! — захлопала в ладоши Мэри.

— Да, наш сладкий песик просто гений! — поддержала Сью.

И никто из них, за неимением достаточных интеллектуальных качеств, не подумал о том, в данном случае следовало бы считать противника умнее.

Леди Алисе не чужды были гениальные по неожиданности стратегические решения; ей не чужда была и здоровая перестраховка. Поэтому, выслушав примчавшуюся с новой информацией Мэри, она первым делом отправилась к сэру Аристайлу, который как раз заканчивал рабочий день выволочкой личного состава. Выволочка, в силу добродушного характера Подгарского, проходила в виде пьянки.

На сей раз пьянка была прервана самым неожиданным образом — появлением леди Алисы Прекрасной. До сих пор леди никогда не позволяла себе нарушать досуг своего суженого столь прямолинейно, и сказать, что ее приход поверг сэра Аристайла в шок, значит ничего не сказать. Тем оказалось легче: в пошедшую кругом голову бравого рыцаря Короны оказалось очень легко заложить идею, что теперь одному из подчиненных ему отряду следует занять оборону в коридорах вблизи королевской опочивальни. Впрочем, возникло и некое осложнение, которого леди Алиса предвидеть не могла:

— Я тоже буду охранять короля этой ночью! — браво заявил сэр Аристайл. — Вместе с этим… как его… древесным магом, короче!

— Но… — под идеальной прической леди Алисы моментально пронеслись самые жестокие сценарии, к которым могло бы привести это вынужденное сотрудничество, однако так с ходу она не смогла найти подходящих аргументов. — Ах, господин мой, неужели это так необходимо?

— Это необходимо! — грустно, но величественно заявил сэр Аристайл. — Разве могу я спать спокойно, доверяя охрану короля-императора какому-то подозрительному провинциалу, да еще и еретику?..

Леди Алиса хотела было заострить внимание жениха на том, что древесные маги, строго говоря, не являются еретиками в прямом смысле этого слова, однако увидела, что верноподданический пафос благородного сэра ей поколебать не удастся.

— Ну что ж, — тихо сказала она, — в таком случае… о рыцарь, будьте же осторожны! Я не хочу оплакивать ваши раны!

— Ну что вы, прекрасная леди, — Аристайл прочувствованно взял ее руку и задумался, осмелится ли он поцеловать эти тонкие пальчики. — Ни в коем случае! Да разве мне может угрожать какой-то там… какой-то там… — он взял паузу, стараясь подобрать достаточно уничижительный эпитет для Матиаса Бартока.

— И помните, что вступать в схватку с каким-то там горцем ниже вашего дворянского достоинства, — кокетливо напомнила Алиса и выдернула руку из пальцев жениха. Аристайл проводил край нежно-зеленого платья прекрасной леди, скрывшийся за дверью казармы, ошалелыми глазами. Легкие смешки подчиненных за спиной вывели его из ступора, благородный рыцарь обернулся и прорычал:

— Ну что бездельничаете?! На охрану королевских покоев, живо!

Луна, уже истончившаяся до трех четвертей, могла бы наблюдать ныне в королевских покоях преинтересную картину, если бы ей только было дело до людских страстей. У дверей в опочивальню стояло уже двое стражей… точнее, стоял один — сэр Аристайл, справа, намертво скрестив руки на груди. Что касается Матиаса, то он все так же сидел на полу слева от двери, и выражение его физиономии оставалось неизменным.

Соответственно, новое лицо вызвало изменение в сценарии вечерней программы. Сперва Его Величество пытался вызвать на разговор Матиаса, привычно обстреливал его подушками, однако конструктивного диалога не получилось, ибо задавать политически опасные вопросы в присутствии сэра Аристайла король-император Антуан стеснялся. Что касается самого благородного рыцаря, то он разрывался между желанием призвать ребенка к порядку (и даже, возможно, по-отечески отшлепать) и пиететом к монархической власти.

Кончилось тем, что Антуан, разочаровавшись в молчании обоих представителей охраны, отправился спать в обнимку с арбалетом, а молчание продолжилось и дальше.

Всю ночь. Пока бледные пятна луны ползли по полу, чтобы погаснуть незадолго до рассвета.

Злоумышленник так и не объявился.

Матиас настоял на дальнейших ночных дежурствах, справедливо рассудив, что сестры Гопкинс и люди Подгарского вполне сумеют охранить Его Величество днем. Сэр Аристайл решил, что оставить древесного мага без присмотра означает расписаться в его превосходстве, поэтому постановил держать его под контролем. Сдвоенные вахты продолжились.

…На вторую ночь Его Величество долго-долго ныл, уговаривая Матиаса рассказать ему что-нибудь о жизни в горах.

— Хорошо, — согласился Матиас наконец. — Ваше величество, вы видите эту луну?

— Да, — радостно воскликнул Антуан в предвкушении сказки. — И что?!

— По нашим поверьям, это глаз слепого людоеда Гурба, — безэмоционально произнес Матиас. — С самого начала у него был только один глаз, который испускал лучи, убивающие все живое. Но великий герой Финнеас из семейства Бар-Арголов хитростью ослепил его и закинул вырванный глаз на небо. По преданию, в день конца света он опустится очень низко и выпущенные им лучи опять будут убивать.

— Здорово! — от души похвалил маленький Антуан. — А Гурб, конечно, умер?

— Нет, — покачал головой Матиас. — Он не умер. Он просто стал невидимым, и с тех пор по ночам бродит, просовывает руки в окна, шарит в спальнях, находит на ощупь и съедает детей, которые не хотят ложится спать.

Антуан сразу несколько поскучнел и спросил подозрительно:

— Ты мне это рассказываешь, чтобы я спать ложился?

— Нет, — пожал плечами Матиас. — Это правда. Моего младшего брата так съели.

Антуан уже получил достаточно опыта в общении с Матиасом, чтобы убедиться в его исключительной честности, проистекающей из глубокого непонимания сущности лжи. Поэтому мальчик побледнел и спросил:

— А Гурб может спуститься с гор и прийти в Варрону?

— Я не знаю, — ответил Матиас.

Антуан несколько раз помялся, переступая с ноги на ногу — несмотря на ковер, по полу дуло — и уныло сказал:

— Ну, я, пожалуй, спать.

…Через какое-то время, когда тихое сонное посапывание короля стало явственным, сэр Аристайл превозмог гордыню и с интересом спросил:

— Скажите, Барток… вы действительно не придумывали? Про младшего брата и вообще…

— Мужчине нет нужды придумывать, — холодно ответил Матиас.

Тем сэру Аристайлу и пришлось удовлетвориться.

Третья ночь совпала с большим приемом по случаю Дня Рождения Регента, поэтому король донельзя устал и улегся спать сразу же, не донимая более телохранителей. Это привело к тому, что над спальней немедленно повисла полная и окончательная тишина, не нарушаемая ничем, кроме поскрипывания елозящего по песку замка и редких ручейков штукатурки с потолка. Матиаса молчание не тяготило совершенно; погрузившись в медитацию он одновременно бдел и занимался подсчетом волосков на тельце гусеницы, ползущей снаружи по стене. Это давало ему особенные представления о происхождении, развитии и дальнейшей эволюции Вселенной.

Аристайл же не располагал таким внутренним ресурсом; честно говоря, рыцарь вообще едва ли был осведомлен о том, что в его голове что-то происходит. Поэтому до рассвета и смены караула он мучился глубоко в душе, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь сказать ни слова. Недосказанность их отношений с Бартоком претила открытой натуре рыцаря короны.

Поэтому, когда стекла королевской спальни отчетливо посерели, Аристайл выдавил из себя:

— Господин Барток…

— Да? — оторвался от медитации Матиас. На Аристайла он даже не посмотрел.

— А вы ничего так держитесь. Что скажете, если мы пойдем в трактир, пропустим по стаканчику? Тут есть такой трактир для дворцовой стражи, который работает с утра.

После некоторой паузы, во время которой Матиас взвешивал про себя сей поступок как должный или не должный, Древесный Маг кивнул:

— Почту за честь.

Трактир «Петушиная голова» традиционно служил местом сбора дворцовой стражи. Это гарантировало хозяину постоянную выручку, но нельзя сказать, что самому зданию повезло больше, чем любому другому варронскому трактиру: разносилось оно каждый раз на совесть, ибо Королевские Следопыты, равно как и просто гвардейцы, любили выпить, закусить и выпить еще раз не меньше всех прочих мужчин в городе. Выпивка же в мужской (а хотя бы и в женской!) компании ведет к драке с неизбежностью залета после слов «Не бойся, сегодня безопасный день!»

Не сказать, чтобы у дворцовой стражи деньги водились чаще, чем у всех остальных: казенная служба опасна не столько количеством шальных штыков, втыкаемых в филейную часть, сколько нерегулярно выдаваемой зарплатой. Но вот именно поэтому предшественник Аристайла на его посту добился, чтобы «Петушиная голова» ремонтировалась каждый раз из казенных средств. Правда, для этого пришлось сменить название, ранее упоминавшее менее благозвучную часть петушиного тела — ради того, чтобы эта статья расхода лучше смотрелась в документах.

Из всего вышесказанного следует, что таверна «Петушиная голова» почти всегда отличалась новизной, пусть и не добротностью постройки. И открыта она была круглые сутки, делая перерыв приблизительно в полдень — чтобы удовлетворить потребности стражи, работающей во дворце посменно.

Так и в то утро, «Петушиная голова» действовала, и за стойкой стоял унылый худосочный трактирщик. Он играл сам с собой в крестики-нолики, не особенно обращая внимания на посетителей и расторопных официанток. При появлении Аристайла, который едва не сломал хлипкую дверь таверны несмотря на то, что она была распахнута настежь и приперта камнем для надежности, он, однако, приподнял голову от листа бумаги и изобразил некое подобие улыбки.

— Пива мне и моему другу! — рявкнул сэр Аристайл, заставляя содрогнуться оконные переплеты (по летнему времени таверну не стеклили, ибо в этом не было никакого смысла).

— Как прикажете! — две официантки подлетели к ним немедленно, едва ли не силой отволокли к столику, потом испарились, чтобы вернуться с дюжиной огромных кружек пива на подносе.

— О! — одобрил сэр Аристайл, немедленно осушая одну из них. — Правильное дело! Ну-ка… Здесь все мои друзья! — воскликнул он, обводя широким жестом находящихся в таверне гвардейцев. — Выпьем за мужскую дружбу!

Добрых десять человек поддержали его предложение неслаженным, но искренним ревом.

Две официанточки вымученно улыбнулись и немедленно принялись обносить всех пивом. Пиво происходило из казенных хмелеварен, следовательно, его можно было обвинить в плохом качестве, но только не в отсутствии забористости.

Первые кружки две Аристайл опрокинул в себя, едва заметив, и запанибрата хлопнул Матиаса по плечу.

— Что, — сказал он, с оттенком дружелюбного превосходства в голосе, — нравится тебе здесь, а?.. Умеют наши бравые рыцари развлекаться!

Матиас пожал плечами. И тут Аристайл заметил, что перед неубийцей стоят уже три опустошенные кружки, а сам Матиас совершенно невозмутимо слизывает пену с подбородка.

— Ну ты даешь! — Аристайл грохнул кулаком по столу, чего столешница не смогла пережить без потерь. К счастью, трещина оказалась не настолько глубокой, чтобы стол развалился совершенно. — Хозяин! Еще этого мерзкого пойла!

Потом он обратился к Матиасу:

— Вот что! Я не я буду, если тебя не перепью!

На последний рев окружающие среагировали немедленно: народ обернулся к обоим королевским охранникам и радостно одобрил грядущее соревнование.

Третью кружку Аристайл осилил залпом, четвертую же пил долго, отдуваясь и отфыркиваясь. Попытки сердобольных зрителей предложить в качестве закуски редиску, свеклу, соленые огурцы или сушеную рыбу бравый рыцарь мужественно отвергал, сберегая драгоценной желудочное пространство. Его дух несколько поднимало то, что Матиас замедлился: после четвертой кружки он сделал перерыв, чтобы не торопясь съесть овощное рагу. Королевский телохранитель изрядно проголодался за время вахты.

Таким образом, когда Аристайл выпил пятую кружку до половины, перед Матиасом стояла лишь полная на треть четвертая.

— Ха! — воскликнул сэр Аристайл. — Знай наших!

И отправился на задний двор облегчиться.

Когда, застегивая штаны, он ввалился в «Петушиную голову», его встретили потрясенные крики: за время его отсутствия Матиас уничтожил рагу и теперь допивал пятую кружку. При этом захмелевшим он не выглядел, и даже пиво по подбородку у него не текло.

— Мужик, а тебе облегчиться не надо? — с тревогой спросил один из зрителей, вероятно, мысленно прикинув объем уже употребленных Матиасом емкостей.

— В этом нет необходимости, — невозмутимо ответил партикулярист.

Действительно, Матиас, казалось, не испытывал ни малейших неудобств, приканчивая шестую кружку.

После своей седьмой кружки Аристайл снова помчался на задний двор — на сей раз выпитое пожелало извергнуться тем же путем, каким попало в его тело. Вернулся он куда более злой, однако сумел добить свой личный счет до десяти кружек — пока Матиас неторопливо поглощал одиннадцатую, успевая между делом еще подзакусить солеными орешками. На четырнадцатой матиасовской кружке, которую зрители, вместо подбадривающих выкриков, встретили уже просто потрясенным молчанием, Аристайл сдался. Он грохнул емкостью по столу и прорычал:

— Все! Мне больше… ик… не по силам… ик… все во дворец! Защищать его величество!

На этом месте Аристайл даже вскочил из-за стола, вероятно, намереваясь немедленно возглавить эту спасательную экспедицию, однако зашатался и, подчиняясь закону тяготения, который действовал даже в Варроне, неминуемо упал бы, если бы крышу таверны не унесло.

Яростный синий вихрь, состоящий из многих голов и тел, словно бы тающих в утреннем воздухе, пронесся над едальней, завывая на тысячи голосов. В этом вопле, больше похожем на шум волн в бурю, можно было, если прислушаться, разобрать вопли вроде «Даешь эктоплазму для народа!» «От каждого по цепям, каждому по сусалам!»

Сэр Аристайл удивленно приоткрыл рот и, кажется, слегка протрезвел, раздумав падать.

— Этто что еще за диво?.. — пораженно произнес трактирщик.

— Призраки, — холодно произнес Матиас, вставая с лавки. — Трактирщик, этого должно хватить, — он бросил на стол серебряную монету. — Господа, прошу простить меня. Мне надо во дворец.

— Ик! — воскликнул бравый рыцарь Подгарский. — Это мне надо… во дворец! Ты что там делать собрался, горская морда?!

— Призраки полетели ко Дворцу-на-Куче, — сказал Матиас. — Мне неизвестны их цели, но Его Величество может оказаться в опасности.

— Так это ж профсоюз привидений! — со знанием дела пробасил один из все еще толпящихся вокруг стола Следопытов. — Бастовали-бастовали и добастовались!

— Король-император в опасности! — взревел Аристайл, выдергивая меч из ножен. — Все на защиту!

Собравшиеся в таверне поддержали его нестройным воплем и рванули наружу, на некоторое время образовав в дверях затор. Матиас пошел другим путем: попросту перепрыгнул через стену, воспользовавшись отсутствием крыши.

В итоге он выиграл не так уж много времени: пусть от дворца до «Петушиной головы» было не так далеко, однако улочки Варроны путались, как волосы похмельной кокотки, так что самый короткий путь оказывался не всегда самым очевидным. Матиасу удалось, правда, несколько срезать через проходную собачью конуру (пес попытался содрать пошлину, но был пристыжен гражданским долгом). Да и деревья в роще, окружавшей Кучу, помогли. И все равно на подступах ко дворцу он оказался всего лишь одним из первых, но не самым первым — сплетники поспели раньше.

Дворец уже окутался зеленоватым сиянием барьера, который держал Совет Старейших Привидений — естественно, где ему и квартировать, как не во дворце. Матиас прибыл на место действий как раз на середине зажигательного диалога между парламентером (моложавого вида призраком в оборванных чугунных цепях и белом саванне) и одним из привиденческого руководства (обнаженным и донельзя безобразным карликом, у которого в волосах росли грибы, а вместо глаз сверкали звезды).

— Стыдитесь! — брызгал призрачной слюной карлик, паря над землею на высоте метров этак четырех и прижимаясь губами к барьеру, чтобы лучше было слышно. — Пойти на штурм днем! Нарушить вековые традиции!

— Если традиции вредят деловому обороту, к черту эти традиции! — надменно ответствовал парламентер. — Люди отказываются пугаться ночью, значит, надо пугать их днем! Надо проявлять креативный подход! Вот, например! — откуда-то, возможно, прямо из воздуха, призрак достал огромный лист пергамента и встряхнул им в доказательство своих слов. По толпе зевак, собравшихся у подножия кучи, пронесся сдавленный вдох, и несколько человек упали в обморок от ужаса, а парочка так даже поседела.

— Что это? — спросил Матиас у своей соседки в толпе, дрожащей дамочки в чепце.

— Типовая форма годового бухгалтерского отчета с десятью дополнительными пунктами! — простонала она, хватаясь за щеки. — Оооо, только не это!

— Ясно, — коротко ответил Матиас. И тут же сделал сложный жест руками, взывая к древним силам земли — магия, которая для любого партикуляриста была раз плюнуть, если по большому счету. Да-да, буквально: плюнуть там тоже надо в конце завершающего заклинания. ритуально делясь с землей влагой, иначе ничего не получится.

Призраки — и атакующие, и защитники — тут же немедленно были выкинуты из Вымышленной Реальности, где находились по большей части, в реальность обыденную. Соответственно, они обрели подобие плоти и попадали на землю: в реальности не предусмотрено таких объектов, чтобы зависали бесформенной сине-зеленой полупрозрачной массой на порядочной высоте. Разве что туман, но туман неизбежно разносит ветром.

Один из призраков шлепнулся поблизости от Матиаса — его легко можно было отличить от обычных людей по синеватой коже и ошалелым глазам — и Матиас тут же от души ему врезал, не успел тот встать. Дух упал, а соседка Матиаса немедленно пнула его в живот носком изящной туфельки.

— Бей духов! — звонко закричала она.

Ее вопль поддержали множеством глоток Следопыты под руководством Аристайла, только что добежавшие из таверны.

И завязался бой.

Призраки довольно быстро опомнились от замешательства и обнаружили, что в распоряжении многих из них имеется замечательное оружие: обрывки железных цепей на запястьях. Те же, у кого таких не было, использовали собственные головы в качестве метательных снарядов — те неизменно возвращались к владельцам, будто бумеранг — или просто действовали зубами и когтями. Зубы и когти — это страшное оружие, особенно, если их обладателя невозможно убить. А призраки и впрямь не умирали от любых ударов — только теряли сознание на время.

Матиас шел через них, как жук-древоточец сквозь древесную плоть. Ему пригодились все его ножи, а еще он щедро разбрасывался заклятиями. Путь его устилали обрезанные, фонтанирующие призрачной кровью конечности — они медленно отползали в сторону, чтобы прирасти к своим обладателям, а иногда и к кому попало, — выбитые призрачные зубы и утерянные в суматохе кошельки. Матиас же, заработавший порез на скуле (древесный маг не мог бы объяснить, откуда он взялся, поскольку тщательно следил за тем, чтобы никакое призрачное оружие не повредило его телесную оболочку и не занесло могильную заразу… остается оправдать появление этой ссадины законами жанра), двигался вперед, как карающий ангел жизни, бросающий вызов смерти.

С другой стороны к нему пробивался сэр Аристайл, растерявший по дороге большую часть своих добровольных помощников из таверны. Щеку бравого рыцаря украшал порез, симметричный матиасовскому, он махал мечом, как тренировочное пугало, и вдобавок орал во все горло похабную песню, нанося особенно жестокие удары при переходах темпа.

Вот сэр Аристайл разрубил какого-то подбежавшего на огонек зомби ровно напополам, с затылка, и тут же вынужден был увернуться от нападения летающего духа. Без затей заехав летуну кулаком в ухо (для этого пришлось на мгновение выпустить рукоять меча), рыцарь уже не имел возможности замахнуться как следует для другого удара, чтобы отбить нападение очередного комка псевдореалистичной плоти, поэтому он попросту разрубил нападающего от паха до плеча. Поставил, так сказать, галочку на манускрипте вечности.

И вот, как раз закончив сию изящную фигуру, рыцарь улучил мгновение, чтобы вытереть пот со лба (для этого локтем он сшиб при движении еще с десяток привидений похлипче, которые кинулись в объединенную атаку) и увидел в толпе зрителей леди Алису. Потрясенный, сэр Аристайл покраснел как рак, и осекся на тридцать четвертом куплете (не следует думать, что бой продолжался так долго — просто куплеты были очень короткие).

Далее он уже сражался молча, однако Матиасовского механического рационализма добиться так и не сумел.

К оплоту призраков — тому самому месту, где до сих спорили два парламентера — оба бойца подскочили почти одновременно. Партикулярист успел на долю секунды раньше рыцаря короны, и просто без затей схватил обоих парламентеров за шкирку и приподнял их в в воздух.

— Мертвые не должны мешать живым! — ясно и отчетливо проговорил Матиас. Вроде бы голос древесного мага звучал негромко, однако в силу прихоти мироздания (и не без помощи легкого колдовства от стоящего в толпе об руку с леди Алисой Рютгера Марофилла) его услышали все окружающие. — Такова вечная истина!

— Чем докажешь?! — раздался визгливый вопль из толпы духов.

Матиас замер, только теплый осенний ветер трепал его волосы. Откуда-то полетели желтые березовые листья и легкими бабочками запорхали над остановившейся, замершей в причудливых позах дракой.

— Это вечная истина, — повторил Матиас, — а Истина непознаваема, но легко применима. Так говорил мой учитель.

На этих словах леди Алиса почувствовала, как дрогнул локоть ее спутника, которым он придерживал ее руку. Однако, когда она подняла глаза на Рютгера, лицо его хранило спокойное и слегка заинтересованное выражение.

— Почувствуйте же это! — внушительно произнес Матиас.

Сила убежденности, звучащая в его словах, оказалась так велика, что от нее дрогнула земля, а деревья парка безмолвно застонали в экстазе. Толпа слушала в немом изумлении, не в силах понять, всерьез он или как. И тут…

— Учитель! — возопил кто-то из призраков, и, отпустив своего противника, которого он все еще держал за горло, грохнулся на колени.

— Великий гуру! — заорал еще кто-то из мертвецов, повторяя то же движение.

— Сенсей!

— Мастер!

— Мэтр!

— Ты открыл нам глаза!

— Мы покончим с дрязгами!

— Мы исправимся!

— Мы теперь организуем гильдию и будем приходить только по вызовам!

— И брать большие деньги!

— Как в гильдии убийц!

— Честно честно!

Призраки восклицали это, вознося руки к небу, и тут же их временные тела растворялись, и они взлетали в воздух невесомыми облачками. Последним вознесся карлик со звездными глазами, и в руках у Матиаса остался только парламентер в цепях. Он почему-то никак не исчезал, хотя явно очень стремился.

— А к тебе у меня есть вопрос, — сурово сказал Матиас. — Кто подбил вас выступить походом на дворец?..

— О великий учитель! — воскликнул парламентер. — Ваша мудрость велика, как небо! Откуда вы знаете, что нас кто-то подбил?

— Мне положено знать такие вещи, — просто ответил Матиас. — Так кто это был?

— Я не знаю его имени, — покачал головой призрак. — Откуда?.. Я всю жизнь был купцом, меня во дворец не допускали.

— То есть он был из дворца?

— Он был одет, как вельможа, а лицо прятал под черной бархатной маской. Вот и все, что я знаю, о учитель!

— В таком случае, иди, — сказал Матиас и разжал руку. Призрак тотчас испарился, как будто его и не было.

Тем временем к Матиасу подбежал сэр Аристайл и хлопнул партикуляриста по плечу.

— Достопочтенный убийца! Это самое… ну, я свои извинения, значит, приношу. Если что не так. Ты, мужик, очень крут — меня перепить! Да и дрался потом… короче… как там это… а! Моя честь велит отныне считать вас моим другом, если вы не имеете ничего против!

Матиас внимательно посмотрел на рыцаря.

— Отнюдь, — ответил он.

— Превосходно! — сэр Аристайл просиял. — Слушай, а как тебе это удалось это… ну, все-таки… четыранадцать кружек!

— Древесная магия, — коротко сказал Матиас.

Объяснять, что любой партикулярист поддерживает контакт со своим деревом, а дерево Матиаса, растущее в горной, но засушливой местности, изрядно нуждалось во влаге, он счел лишним. Преобразовать же алкоголь в пригодную для растения воду — задача простая для тренированного организма.

— Господи торговли, кто так пишет рекламы! — вздохнула Юлия, скептически изучая мятый листочек. — Да любой базарный зазывала сделает в тысячу раз аккуратнее!

— Юлия, запомните, — мягко пожурила ее леди Алиса. — Настоящие леди никогда не выражаются столь вульгарно.

Леди Алиса была сейчас крайне похожа на леди: в светло-золотистом платье, на шелковой ткани которого играли лучи осеннего солнце, в легкой пелеринке, отороченной песцовым мехом (да-да, это был тот самый молниеносный песец, чьи шкуры ценились очень дорого, ибо, несмотря на его огромную численность и широкое распространение, такого песца очень сложно было поймать) и с жабой на голове. Жабы считались особенно модными среди высшего света в Варроне, хотя еще пару десятков лет назад их носили исключительно богатые купцы.

— Простите, но разве я выразилась вульгарно? — немного удивленно спросила Юлия.

— Разумеется, — наставительно произнесла помощница Рютгера. — Настоящая леди даже и подозревать не должна о существовании базарных зазывал. А если вдруг кто-то заподозрит, что она о них знает — отпираться со всем жаром и пылом, а может быть, даже упасть в обморок.

— Правда? — спросила Юлия с сомнением.

Они стояли на площади возле фонтана, что в центре южного рынка, и вокруг них прогуливалось по крайней мере с пяток рыночных зазывал, превозносящих на все лады свой нехитрый товар. Юлии больше всего понравился тот, что нахваливал пирожки с луком и чесноком, сравнивая их с дымящимся вулканом. Возможно, именно вулканический эффект они оказывали на пищеварительный тракт.

— Кроме того, вы сделали фактическую ошибку, — продолжала леди Алиса с непоколебимой уверенностью.

— Да? — с сомнением спросила Юлия.

— Хорошая реклама должна быть всегда направлена на целевую аудиторию. Люди, способные прибегнуть к услугам демонов, отличаются изрядной романтической жилкой. С этой точки зрения листовка написана абсолютно верно.

Юлия кивнула и хотела было что-то сказать, как в этот момент над рынком раздался свист и рев. Вдоль крытых прилавковп пронесся черный вихрь, сметая на землю разложенные на узорных платках простенькие бусы, подвески, серьги, трубки с мундштуками, вазы и вазочки, чернильницы в виде драконьих голов и лампы в виде глобусов. Юлия охнула, прижимая к груди полотняный мешочек с подарком для Матиаса — новым поясом для метательных ножей. Леди Алиса громко завизжала, чтобы не выбиваться из образа.

Вихрь рухнул в фонтан, обдав всех вокругстоящих облаком брызг, и почти немедленно распался на две фигуры, которые, по щиколотку в воде, начали обходить друг друга, усиленно шлепая пятками. Одна фигура не представляла из себя ничего особенного — всего лишь двухсполовиной метровый демон, очень тощий, серо-синий, с шипами на локтях и коленях и с головой, украшенной длинным игольчатым гребнем. Второе же существо и для Варроны казалось более экзотичным.

Эта среднего роста голубоглазая женщина обладала поражающими воображение, но соразмерными формами. При такой фигуре ей не стоило бы одеваться в обтягивающую темно-красную кожу — однако именно это она и проделала, причем кожаный костюм покрывал лишь небольшую часть ее тела. Через плечо женщины на длинном ремне было перекинуто причудливое устройство, в котором любой заинтересованный взгляд немедленно опознавал оружие, вернее всего огнестрельное. На голове ее топорщилась в разные стороны копна жестких, как проволока, снежно-белых кудрей.

— Сдавайся, демон! — прорычала женщина, вскидывая оружие.

— Пощадите! — проблеял шипоколенный страдалец, вскидывая когтистые руки в молящем жесте. — Я же по лицензии работал, на заказ! Вот, гляньте! У меня и документик есть!

— Нет тебе пощады, порождение ада! — женщина нажала на курок.

Причудливое устройство немедленно изрыгнуло поток пуль, который прошил демона насквозь, вышибая неаппетитные фонтанчики склизкой серовато-зеленой плоти. Гортанно вскрикнув, тот упал в фонтан и истаял облаком сероводородного пара. Зрители немедленно отшатнулись, зажимая носы.

— Ха-ха-ха! — прокричала женщина. — Знайте Присциллу Полански, великую и непобедимую охотницу на демонов!

С этими словами она окуталась с ног до головы прежним черным вихрем и взвилась в безоблачное небо.

На лужу, образовавшуюся возле фонтана, плавно покачиваясь, упал кленовый лист.

— Ох уж эта Присцилла! — сказал, отряхиваясь и грустно оглядывая безнадежно залитую водой стопку книг, старичок в пенсне. — И все-то ей неймется!

— И не говорите! — поддержала его энергичная торговка чаем и лимонной водой — ее тележка не пострадала, потому что объемистая женщина предусмотрительно закрыла товар собой. Торговка брезгливо стряхнула с щеки ошметок демона и продолжила: — Совсем стыда надо не иметь, чтобы подряжаться устроить покушение на нашего короля, бедняжку! И так ребенок, небось, по ночам не спит…

— Ой, да что вы говорите! — воскликнула леди Алиса, разворачиваясь к ней. — Неужели Присциллу наняли совершить покушение на Его Величество?!

— Само собой, — снисходительно произнесла торговка. — Уже и ставки делают. Вон, кстати, лавочка Косого Хьюберта, не хотите поставить?

— Ой… а кто об этом сказал?

— Да каждая собака знает, леди.

Проходящая мимо шавка подтверждающе тявкнула.

Почти тут же, видимо, утратив интерес к разговору, женщина заголосила зычным, визгливым голосом:

— А вот кому вода, лимонная вода, лучшая в городе, держит вас в холоде!

— Ах, какой ужас! — воскликнула леди Алиса, оттягивая Юлию за локоть в сторону. — Идемте же, нам нужно немедленно поделиться этими новостями с дядей Рютгером!

— А не вульгарно было разговаривать с простой торговкой? — спросила Юлия, которую очень занимала эта мысль.

На несколько секунд Алиса всерьез задумалась.

— Пожалуй, вульгарно, — сказала она со вздохом. — Придется принести жертву Богу Хороших манер.

— А какие жертвы ему угодны? — спросила Юлия, которая заинтересовалась еще больше.

— Совесть, разумеется. До чего же это печально! — и промокнула глаза платочком.

Когда Юлия, обсудив проблему с Рютгером, пришла к Матиасу и заявила, что следующее нападение будет совершенно некой Присциллой Полански, охотницей на демонов, Матиас как раз сидел на стуле возле королевского кабинета (внутри ныне несли вахту Мэри и Сью) и мастерил себе новый арбалет. Оружие воина должно быть по возможности сделано его собственными руками, и не важно, пользуется он им или нет. Матиас был целиком поглощен этим занятием, и поэтому, вероятно, не уделил Юлии достаточно внимания.

— Так пожалуйста, — вкрадчиво произнесла Юлия, — будь с ней очень осторожным! Она, возможно, покажется тебе слишком наигранным противником, но мне кажется, что ее опасно недооценивать.

— Да, — сказал Матиас.

— К тому же, она отвратительно выглядит! Это может оказать на тебя деморализующий эффект.

— Я учту этот фактор.

— Она еще и отвратительно смеется. Смотри, как бы это не повлияло на твой слух.

— Как скажешь.

Матиас закончил выстругивать приклад и посмотрел на металлические части, которые недавно заказал в лучшей кузнице. Теперь нужно было все это прикрутить друг к другу металлическими болтами. Он прикинул и решил, что времени на это в настоящий момент пока не достаточно, а потому начал методично укладывать все детали в бархатный темно-фиолетовый мешочек. Мешочек Матиас собирался носить на поясе: оружие еще до рождения должно привыкать к своему хозяину.

И тут случилось именно то событие, наступление которого Матиас предчувствовал в туманном кольце свернувшихся вокруг Варроны пророчеств. Астрал вокруг забурлил, пропуская в королевский кабинет, где король ныне занимался с доверенным учителем изготовлением ядов, незваную гостью.

Матиас вытянул руку — важно было знать, в каком направлении и как, — и, схватив даму за волосы, заставил ее покинуть астрал. Она горестно взвыла и плюхнулась на пол — очевидно, высокие красные сапоги на каблуках оказались не самой устойчивой обувью. Однако Присцилла Полански не была бы охотницей на демонов, если бы не умела владеть собой, — перекатившись, она резко выпрямилась и, вскинув на плечо свое странное орудие ремесла, направила его на Матиаса.

Бартоку пришлось несколько попотеть, чтобы, орудуя двумя кинжалами, отбить поток пуль. Вдобавок, ему приходилось еще и защищать от рикошетов Юлию, которая скульптурным украшением замерла у стула. Однако, под прикрытием выстрелов ему удалось приблизиться к охотнице и ухватить ее за шею. Матиас намеревался эту шею свернуть, однако позвонки почему-то просто звонко провернулись, даже и не подумав трескаться, и Присцилла высвободилась одним неуловимым движением. Тут же она с кошачьей грацией (телеса ее волнительно всколыхнулись) отскочила в сторону и оскалилась, пристально и немигающе глядя на Матиаса.

— Сударыня, вы полудемон? — спросил Матиас.

Он был уверен, что противница не ответит — с чего бы ей раскрывать карты? Спросил это скорее затем, чтобы отвлечь, — партикулярист уже отводил в сторону руку с ножом для броска.

— Конечно! — женщина горделиво выпрямилась, небрежно отбивая нож. — Да, я полукровка! И я отомщу всем за свой позор! Я даже свою мать-демонессу убила!

— Убила?! Свою собственную мать?! — ахнула Юлия.

— А чего она работает на конкурентов?! — вдруг визгливо воскликнула Полански, совершенно меняясь в лице и обращаясь к Юлии. — Нет бы на клиентов дочери нападать, все на чужих!

Матиас вырастил из руки сияющую зеленым плеть Живительного Кнута и хлестнул им по собеседнице, однако та оказалась весьма проворной — не иначе, первый успех Матиаса был обусловлен исключительно ее самоуверенностью и общим эффектом неожиданности. Присцилла перехватила плеть, намотала ее на кулак, и… вышла в астрал, невольно увлекая Матиаса за собой.

Древесный маг мог бы оборвать плеть, разрывая связь, однако предпочел подчиниться: не в его правилах было позволить врагу просто так уйти.

В астрале стояла холодная и ветреная погода. По сине-фиолетовым небесам бежали быстрые бурые тучи, земля — по известным только астралу капризу — сегодня напоминала обыкновенную рыбацкую сетку, будто нарисованную на прозрачном стеклянном полу. Под стеклом опрокидывалось в глубину все то же небо, только еще заполненное клубящимся желтоватым туманом, и одно это ощущение бездны под ногами могло бы устрашить неопытного путника или просто более чувствительного, чем Матиас, человека. Древесному магу, однако, было глубоко плевать на внешний вид окружающей среды. Для него существовал только противник.

— Не надоело еще? — спросила Присцилла и снова вскинула на Матиаса оружие. В астрале оно стреляло иначе: плоскими синими молниями.

Матиас увернулся от первой, вторую отбил, третью отразил зеркалом, которое торопливо слепил из проплывающего мимо облако. В следующий миг стеклянный пол возле него проломили зеленые ростки и послушно обвились вокруг рук древесного мага, отдавая ему свою силу.

— Где ты их нашел? — презрительно воскликнула Присцилла.

Матиас счел ниже своего достоинства отвечать, что дворцовая прислуга высадила герань на подоконнике всех комнат королевских апартаментов — не в последнюю очередь потому, что Регент запаха герани не терпел, но стеснялся признаваться в этой слабости.

— Ладно, — охотница усмехнулась. — Получай же!

С этими словами она решительно выпустила из рук огнестрельное оружие, и выхватила из ножен со спиной другой предмет, куда более неожиданный в данных обстоятельствах, но менее устрашающий: огромную скалку, какие домашние хозяйки используют для раскатки теста.

— Берегись! — визгливо крикнула Присцилла и ударила скалкой воздух в направлении Матиаса.

Густая белая волна, похожая на рассеянную по ветру муку, понеслась к Матиасу. Древесный маг еле успел заслониться мощно разросшимися листьями герани: впитав в себя белую пыль, они немедленно почернели и сморщились, осыпавшись невесомой трухой. Растительный прах без помех проник сквозь прозрачный пол, как будто никакой преграды в астрале и не было.

Однако Матиас понял, что успел: герани наконец-то вырастили цветы. По его неслышной команде соцветия развернулись и, вращаясь, будто дохлые крысы, раскрученные портовыми мальчишками на собственных хвостах, полетели к Присцилле.

Охотница на демонов пригнулась, однако другая лоза, высунувшись из пола, схватила ее за ноги. Присцилла начала отчаянно гвоздить лозу скалкой, однако герани вылазило все больше и больше, и скоро госпожа Полански совсем скрылась под зеленой шевелящейся грудой, только одно лицо и осталось наружу.

— Ты меня переиграл, партикулярист! — она презрительно сплюнула на растения, отчего на одном зеленом стебле появилось черное пятно ожога. — Меня! Ты хоть представляешь, каково это?! Ни один демон еще от моей скалки не уходил!

— Почему скалка? — спросил Матиас. Его это и в самом деле интересовало: с таким способом ведения боя он сталкивался впервые, а посему магу хотелось выяснить его сильные и слабые стороны.

Охотница смерила его еще одним презрительным взглядом.

— С чего это я должна тебе отвечать?

— Это дело чести, — пожал плечами Матиас. — Я тебя победил. Ты должна либо умереть, либо выполнить мою волю. Я предпочел бы убить тебя, но меня больше интересуют ответы на вопросы.

— Так я тебе и поверила! — воскликнула полукровка. — Расспросить расспросишь, а сам…

— Я Древесный маг, — холодно напомнил Матиас. — Мы не лжем. Итак. Почему скалка?

Пленница сердито сверкнула глазами, но все-таки сочла за лучшее ответить.

— Ха! А как еще прикажешь бороться с Демонами Обжорства?! И кроме того, скалка — это мое профессиональное орудие! Ты видишь перед собой лучшую повариху Варроны, юноша!

— Демоны обжорства? — уточнил Матиас. — Вы считаете своим долгом бороться именно с этими демонами?

— Ну да! — злобно окрысилась Присцилла. — Ведь моя матушка, чтоб ей на том свете икалось, была демоном обжорства! А всякий полукровка должен бороться либо с теми, либо с другими, так в Законах прописано. Ну, поскольку на убийствах людей денег в Варроне не сделаешь, пришлось браться за демонов.

— А кто платит за демонов? — спросил Матиас. Он надеялся, что ответ на этот вопрос выведет его на постоянных клиентов Присциллы, а там и на заказчиков убийства короля.

— Никто! — надменно воскликнула Присцилла. — Держи карман шире. Просто я не всех убиваю. Некоторых заставляю работать на себя. У меня, в конце концов, сеть кафе по всему городу. Чем больше мои клиенты будут есть…

— Понятно, — кивнул Матиас. — А кто же заказал вам убийство короля?

— Никто, — горько сказала Присцилла. — Никто мне за него ни медяка не заплатит! Но у меня тоже есть свои принципы.

— Поясните, — потребовал Матиас.

— Ну так матушку я убила, как полагается по законам демонов, — охотно пояснила Присцилла. — Теперь отцу насолить теперь сами боги велели!

— И кто ваш отец? — спросил Матиас.

— А вы не знаете? — искренне удивилась Присцилла. — Каждая собака знает. Рютгер Марофилл.

Матиас почувствовал легкий озноб. И он сам, сам пообещал оставить в живых эту женщину! Кровного врага!

Воистину, ничего нет тяжелее жизни честного человека.

Когда Матиас вышел из астрала в ту самую комнату перед королевским кабинетом, он застал странную картину. Король приплясывал от радости прямо на изящном столике красного дерева, в то время как его старый учитель, прижимавший к груди папку с бумагами, почему-то даже не делал попытки объяснить его беспокойному величеству вопиющую неправильность подобного поведения, а просто затравленными глазами взирал на происходящее.

А посмотреть было на что.

Подбоченясь, Мэри и Сью стояли друг напротив друга. Мэри держала в руках свои знаменитые пистолеты с неиссякаемыми патронами, Сью приготовила к атаке огрызок меча.

— Бери свои слова обратно! — воскликнула Мэри.

— Это ты бери свои слова обратно! — не согласилась с сестрой рыжая Сью.

— Котик! — гордо вскинула подбородок Мэри и прищурилась, будто собираясь целиться.

— Песик! — решительно заявила Сью, опуская голову, и ехидно усмехнулась.

— Они дворец разнесут! — простонал королевский учитель.

— Стойте! — Юлия кинулась между ними, размахивая руками. — Стойте, девочки! Не так все страшно.

— Да, принцесса? — они с некоторой неохотой опустили оружие, поглядывая на Юлию.

— Предлагаю вам компромиссный вариант, — твердо сказала девочка. — Зайка.

— О! — воскликнула Сью.

— Ах! — выдохнула Мэри.

Сестры с приязнью посмотрели друг на друга, потом на Юлию и, наконец, на Матиаса. Дружно произнесли в унисон:

— Зайка!

— Моя, — добавила Юлия обреченно.

— Сегодня я поймаю его, — сказал Матиас мрачно, глядя в пространство. — Того, кто покушается на короля каждую ночь.

Сестры-побратимы переглянулись, не понимая, к чему Матиас это сказал. И только Юлия осознала со всей полнотой: честь Матиаса казалась ему замаранной после поединка с такой особой, как Присцилла Полански, и древесный маг хотел немедленно оправдать себя в собственных глаза.

— Будет хорошо, — твердо сказала Юлия. — Это ведь четвертое покушение, не так ли? Тогда пророчество будет исполнено.

Как ученица жреца, она прекрасно знала, что верным всегда оказывается то пророчество, для исполнения которого приложат больше усилий.

Эта ночь для Дворца-на-Куче выдалась на удивление спокойной. Куча почти не оседала — ну так, не больше обычного — и привычные змеящиеся трещины в стенах никого не беспокоили. Гигантские жуки, в обязанность которых вменялось перетаскивать замок на более безопасное место по мере необходимости, неподвижно сидели на портьерах, время от времени о чем-то трескуче переговариваясь друг с другом. Их перламутрово-зеленые спины загадочно мерцали в свете ущербной луны.

На полу Зеленой галереи лежали разрезанные оконными рамами голубоватые квадраты лунного света. Луна серебрила похабные, освященные временем узоры на высоких вазах, стоящих в простенках, затачивала складки бархатных, малахитового цвета портьер, зажигала тусклым молочным светом пылинки в воздухе. Кто-то крался по коридору; кто-то неуловимый. Ловко скользил из тени в тень, почти не тревожа сонный воздух…

— Убийца! — яркая надпись вспыхнула в полутора метрах над полом посреди коридора, запылала всеми цветами радуги, постепенно меняя их. — Убийца пришел!

Черная фигура быстро рванулась вперед, пробежав под надписью, однако пестрые буквы по-прежнему надрывались ей вслед в безмолвном крике: «Да здравствует господин убийца!»

Неизвестный сделал еще несколько шагов — и тут же мраморная плитка пола вспучилась у него под ногами. Каменные квадратики рассыпались двумя или тремя хороводами и затанцевали вокруг несчастного, напевая звенящими голосами:

Черная фигура метнулась туда-сюда, однако не нашла в круговороте расписных плит спасительной бреши. Тогда убийца попросту перепрыгнул движущуюся полосу препятствий: вставшие на попа плиты едва доходили ему до колена. Он продолжил бег.

— Убийца! — жуки-скарабеи соскочили с портьер и пали ниц перед ним, поводя усиками. — Господин королевский убийца!

Убийца мчался вперед по коридору, не обращая на эскорт никакого внимания.

В него полетело несколько прицельно запущенных фейерверков и взорвалось за спиной — убийца и их проигнорировал. Ковровые дорожки в самый неподходящий момент выскакивали у него из-под ног, норовя раскланяться и осведомиться, не нужно ли чего дорогому гостю. Лампы вспыхивали перед ним, освещая ему путь, музыкальные инструменты, развешанные по стенам Нежной Галереи, заиграли сами собой, стоило ему приблизиться и, видимо, вспомнили по такому случаю самый бравурный из всех маршей, что знали — хотя бравурный марш в исполнении лютен, виол и флейт звучал по меньшей мере интригующе.

Убийца же остался безучастен ко всей этой суете — не смущаясь ничем, он рвался прямиком к королевской спальне. Матиас Барток ничем не мог ему помешать: все его силы уходили на поддержание масштабной иллюзии, а сестрам Гопкинс приказано было оставаться при самом короле. И вот уже когда до двери в королевскую опочивальню оставался всего один шаг…

— Пожалуйста, покажись, — попросила Юлия, храбро заступая путь убийце. На ней было то самое белое платье Лауры Марофилл, с бантом на спине, и казалась она в нем необыкновенно хрупкой и прелестной, несмотря на высокий для девочки рост и крепкое сложение. Таково уж влияние белых платьев с бантами.

Убийца замер, пораженный.

— Открой лицо, — сказала Юлия, решительно шагнув вперед. — Мы тебе ничего не сделаем. Ты ведь не хотел ничего плохого, верно?

С этими словами она сорвала с головы убийцы капюшон. Для этого ей не пришлось ни тянуться, ни нагибаться — убийца стоял во весь рост, и роста этого было ровно на полторы головы меньше Юлиного.

Под капюшоном обнаружилась белобрысая голова мальчишки лет восьми. Юлии он был незнаком, но кого-то смутно напоминал. Зато мальчишка воззрился на девочку с настоящим ужасом.

— Вы же… — произнес он. — Юлия Борха… которая живет в особняке Марофиллов.

— Ага, — сказала Юлия. — А ты… а ты похож на Рютгера Марофилла! Пожалуйста, только не говори мне, что ты еще один его внебрачный ребенок! — взмолилась она.

И действительно — в чертах мальчишки явственно проступал отпечаток рокового родства.

Мальчик молчал — видимо, снисходил к просьбе. Праздничная музыка и фейерверки в честь убийцы тоже стихли.

Дверь в королевскую опочивальню отворилась, и оттуда появился как всегда каменно-мрачный Матиас Барток.

— Твой план напугать его и вывести на заказчика не сработал, — заметил он Юлии.

Юлия вздохнула.

— Я не предлагала пугать его таким способом. И кроме того, разве ты не видишь, что у него нет и не было заказчика?

— Вот как? — спросил Матиас из уважения к формальной вежливости. — Однако я встречал его раньше. По всей видимости, он следил за мной. Тогда я просто прямо сейчас его убью.

— Нет! — одновременно взвизгнули Юлия и мальчик. Не тот, который проник во дворец, — этот удивленно смотрел на Матиаса, не произнося ни слова. Король. Он вывернулся из рук сестер Гопкинс, которые хотели не выпустить его из спальни, и закричал, выскакивая на порог:

— Не трогайте его! Это Лютер, мой друг! Мы… мы уже год дружим! Он иногда пробирался во дворец, чтобы поиграть со мной!

— Лютер? — Юлия внимательно посмотрела на вторженца. — Точно! Я о тебе слышала. Ты ведь сын Томаса Марофилла, правильно?

Мальчик настороженно кивнул.

— Он за мной следил, — повторил Матиас. — Он выпытывал у меня, почему я интересуюсь древними родами Варроны.

Древесный маг произнес это отнюдь не обвиняющим тоном — а просто так, как будто объяснял Юлии, за что он хочет прикончить мальчика. После чего шагнул к нему, явно не намереваясь бросать слов на ветер — даже руку на рукоять ножа положил.

— Я вовсе ничего не выпытывал! — воскликнул Лютер. — Мы с вами в библиотеке случайно встретились.

— Матиас, я вам запрещаю его убивать! — Антуан на всякий случай схватил Бартока за руку. — Он мой друг!

— Тьфу, — заметила Мэри. — Вот это точно не по-королевски!

— Короли убивают друзей в первую очередь, — согласилась Сью.

— Я не собираюсь его казнить! — с жаром воскликнул Антуан. — Наоборот, я хочу потом сделать его своим советником! По-моему, это очень мудро.

Лютер вздрогнул. В читанных им книжках особенно часто казнили именно неудачливых советников. Впрочем, он почти сразу же вернул себе присутствие духа, вспомнив, что собирается быть советником удачливым.

Матиас нахмурился. Обратился к Юлии:

— Ты считаешь, его стоит пощадить?

Юлия улыбнулась.

— Я считаю, что настоящая дружба заслуживает уважения. Сам подумай, сколько раз он тайком проникал сюда ради друга!

Лютер и Антуан переглянулись снова. Взвесив про себя несколько вариантов, они решили не уточнять, что на самом деле основной причиной скрытых проникновений Лютера был спор: со свойственной возрасту самоуверенностью мальчишки ни капли не сомневались, что с легкостью уделают дворцовую охрану. Они расходились в мнениях они только по поводу сроков, в течении которых их фокусы будут удаваться. Ну и вдобавок обоим нравилась суета, которую все поднимают по поводу неудачных покушений. Если бы не это, они, пожалуй, изыскали бы способ видеться за пределами дворца, тем более, что Антуан все равно терпеть не мог свое обиталище.

Матиас сжал зубы. Разумеется, понятие дружбы входило в перечень основных принципов, вколоченных в него учителем Колином.

— Если ты так считаешь, — коротко сказал он Юлии и убрал руку от ножа.

— Должен признать, — с некоторой неохотой заметил граф Томас Марофилл, осторожно поправляя стопку счетов на своем столе, — что ваша идея с этим молодым человеком увенчалась успехом. Хотя это абсолютно не отменяет то, что тебе не хватает методичности.

— Да, мой возлюбленный брат, недостаток методичности — это полностью моя вина, — фальшиво вздохнул Рютгер и глубоко затянулся ароматом от неизменного алого цветка. Его аристократические ноздри затрепетали под воздействием флюида, а широкая грудь под белым камзолом поднялась и опустилась, наглядно иллюстрируя, что с легкими у бывшего — и, возможно, будущего, если дела пойдут хорошо, — королевского советника все в порядке. — И это тем более печально! Ведь, должен сказать вам, что, несмотря на все мои усилия, мы по-прежнему находимся там, откуда начали. И нашему Величеству по-прежнему угрожает смерть.

— Но как так? — Томас выпрямился, хотя его осанка и так была абсолютно идеальна. — Ведь прошло четыре покушения! Теперь сама судьба отвернется от Регента, и мы сможем с легкостью обойти его и заставить регентский совет назначить Регентом вас! Так работают все пророчества в нашей стране.

— О да, не секрет, что под пророчествами в сем несовершенном мире действительно лежит реальная основа, — печально вздохнул Рютгер, поправляя вьющийся (он пользовался щипцами) локон над левым ухом. — Да. Но все дело в том, что последнее покушение было, выражаясь юридическим языком, неосновательным.

В кабинете с дубовыми панелями по стенам царил приятный полумрак — осень постепенно вступала в свои права над Варроной. Начинались дожди, в иные дни тускло-серые, в другие же — раскрашенные радугами зажигавшимися над городом стараниями многих сентиментально настроенных погодных волшебниц преклонного и не слишком возраста. Сегодня день получился скорее пасмурным — возможно, оттого, что стояло воскресенье, и многие волшебники мучились похмельем, совершенно не намереваясь позволить какому-то солнечному свету раздражать свое драгоценное зрение.

— Рютгер, даже вы не можете отрицать факт, что… — начал Томас несколько чересчур быстро, как будто опасаясь, что его брат действительно найдет реальные аргументы против.

— Разумеется, я могу, — герцог Марофилл сделал легчайший жест рукой и тяжело вздохнул. — О, мой молодой и чересчур ответственный друг, если бы жизнь всегда складывалась так, как нам хочется! Но увы, есть множество…

Рютгер сделал паузу и бросил на брата кроткий, нежный взгляд.

— Конкретней, — Томас заправил взгляд за ухо.

— Последнее покушение не было покушением, — мягко произнес старший Марофилл. — Это была дружеская шутка. Ваш сын умудрился подружиться с Его Величеством. Отличный задел на будущее, поздравляю вас. Хотя, конечно, в интересах государства было бы лучше, если бы это была ваша дочь…

— На что вы намекаете? — устало спросил младший Марофилл.

— Ни на что, — успокоил его старший. — Только, если все пойдет нормально, вам очень легко удастся получить разрешение на официальный брак с Кирстен. Однако… для этого еще придется отразить четвертое покушение.

— А я-то гадал, отчего этот юный упрямец не снял охрану и не торопиться получить свою дуэль, — Томас покачал головой. — А это вы ему приказали.

— Отнюдь нет, — Рютгер поднялся со стула и хрустнул пальцами, разминая их. — Матиас… несколько сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Он по-настоящему ответственно подходит к своему заданию. Он не станет снимать стражу, пока не будет освобожден от обязательств. А обязательства — это сохранить короля на протяжении четырех настоящих покушений. Не больше и не меньше. Он обязан подозревать худшее. Только тогда он почувствует себя вправе потребовать от меня дуэли.

— Но рано или поздно он потребует, — заметил Томас. — Он не только ответственный, но и весьма упрямый молодой человек.

— Именно.

— А вы не хотите его убивать, брат.

— Конечно, не хочу, — кивнул Рютгер. — Разве это не естественно — не хотеть терять такую многообещающую жизнь?.. К тому же, он был бы весьма хорош собой, если бы не эта ужасная борода, — граф Марофилл нервным жестом потер подбородок, будто опасаясь, что его сейчас изуродует короткая черная щетинка сродни матиасовской.

В ту ночь что-то странное творилось на улицах Варроны.

Все началось еще поздним вечером: дома не желали расхаживать туда и сюда, заглядывать друг другу в гости и обмениваться сплетнями; гильдии ведьм не проводили шабаши и не купались голышом в городских фонтанах, собирая попутно урожай очарованных богатеньких мальчиков, а орденские маги не затевали веселые пирушки с непременными жертвоприношениями и инициацией избранных. Лигу Ехидных Героев почти не осаждали недовольные их бесчинствами горожане: штук десять только прикорнули у ворот, ожидая возвращения Мэри и Сью Гопкинсов из их обычного загула, а это разве серьезно?.. Это слезы, господа мои!

Даже во Дворце-на-Куче было крайне тихо: Регент накануне уехал в загородное поместье и забрал с собой обычный кворум придворных интриганов. Очевидно проникшись значимостью момента, сама Куча как-то меньше, чем обычно, оседала, комнаты почти не меняли своих форм… у Матиаса Бартока выдалось спокойное дежурство.

Спокойствие это выражалось не только в среде внешней, ныне ужасно избаловавшей неубийцу и телохранителя, но и в среде внутренней: весь вечер его величество Антуан изволил играть в шахматы с юным Лютером, не отвлекаясь на обычные свои шалости и проказы. Его старый гувернер благодарил богов и в сторонке пил чай с Юлией, благодарно посвящая ее в редчайшие государственные тайны, свидетелем которых он стал за многие свои годы во дворце, а Матиас, сидя в углу в позе лотоса, плел себе из травяных волокон новые шнурки взамен износившихся. Трава терпко пахла, и это отвлекало, однако партикулярист умел концентрироваться на задании.

— Баньши сегодня не кричит, — меланхолично заметил Лютер и зевнул пешку.

— Они всегда кричат, — рассеянно ответил король. — Все ждут, чтобы кто-то из кухонных собак издох, а они не дохнут.

— Вот именно, — с нажимом повторил Лютер и взял королевского слона. Антуан тут же сообразил, что потеря пешки вовсе не была зевком, но оставалось только рвать на себе волосы.

— Действительно, что-то подозрительно тихо, — проговорила Юлия, отставляя в сторону чашку с чаем.

И даже старый гувернер поперхнулся как раз на середине совершенно секретной истории убийства отца нынешнего короля.

Будто в ответ на ее слова за окном, в бархатной тишине осенней варронской ночи, раздались гулкие удары, как если бы кто-то молотил по земле огромным молотом, а черное звездное небо рассекли яркие лучи холодного голубого света.

— Ах, слава богам, все в порядке, — успокоенно произнесла Юлия и сделала еще глоток чая.

Мощно и густо ударил гонг. Тут же с деревьев дворцового парка взвились вороны и массово закаркали; пораженные баньши, напротив, бесполезными комками перьев, шерсти и голой, некрасиво розовой кожи попадали на землю или крыши дворцовых пристроек.

Густой бас поплыл над лесом, над кораблями в порту, над крышами домов, над развалинами предместий и над богатыми усадьбами знати вдоль реки. Радостно и торжественно, так, что слышно было даже последней пичуге в лесу, последней мыши-полевке, флегматично жующей травяные побеги, бас произнес:

— Жители благословенной Варроны! Сим объявляю для вас начало очередного ежегодного Большого Квеста!

— Однако на неделю раньше в этом году… — неуверенно произнес гувернер.

— Большой Квест! — Антуан и Лютер повскакивали со стульев, глаза их загорелись небесной радостью и торжеством. — Большой Квест! Пошлите в город, пошлите посмотрим!

Дверь в королевские покои распахнулась, вынесенная пинком. На пороге снова появились Мэри и Сью, причем на сей раз кроме меча Сью вооружилась несметным количеством сюрикенов, которые увешивали ее стройную фигуру от бедер до плеч, и двумя ножами на бедрах, а Мэри сменила пистолеты на две причудливого вида базуки, и кроме того вся сплошь обмоталась патронными лентами. Одна такая лента даже перехватывала ее волосы, а одна была кокетливо повязана бантиком на лифе.

Как каждая из них могла стоять под такой грудой железа, оставалось загадкой — одной из многих загадок, окутывающих прекрасных сестричек Гопкинс.

— Прошу прощения, — сурово начала Сюзанна Анаксиомена, — шеф Барток! Мы должны…

— …вас покинуть, лапочки мои! — Марианна Аделаида выдала одну из своих стоваттных ехидных улыбок. — Нам, конечно, понятно, что вы без нас не выживете, и все равно нам придется явиться в последний момент, чтобы спасти вас от полчищ злобных захватчиков…

— …но долг все равно зовет! — закончила Сью, и пустила щедрую девичью слезу. Слеза упала на пол, ковер зашипел и задымился: такова была концентрация ехидства. — Мы просто обязаны участвовать в Большом Ежегодном Квесте!

Матиас нахмурился, и хмурость его обещала многие кары тем несчастным, которые рискнут отправиться в самоволку по любой причине, пусть это даже будет один Большой Ежегодный Квест или три малых. Однако Юлия тоже вскочила со своего места, опрокинув чашку с чаем — к счастью, не на белое шелковое платье (благодаря сентиментальности Лауры Марофилл, у Юлии этих платьев теперь имелся запас) — и закричала:

— Матиас! Они просто обязаны участвовать! Ты знаешь, какой в этом Квесте призовой фонд?! Да мы Регента тогда купим с потрохами, с Марофиллами в придачу!

— Эээ… Юлия… — Лютер осторожно подергал девушку за юбку. — А ты знаешь, почему такой большой фонд? Он копился из поколения в поколение! Каждый король считал своим долгом что-то к нему добавить… но вообще-то этот фонд ни разу никому не выплачивался.

— Знаю, — легкомысленно заметила Юлия. — Но мы-то не все, правда, девочки? Со мной вы обойдете все остальные героические лиги!

Лютер хлопнул себя по лбу, Антуан издал восхищенный вопль, а Матиас… Матиас сделал вывод, что общение его невесты с Лигой Ехидных Героев оказалось палкой о двух концах.

Из дворца они выбрались весьма вовремя.

Не успели мраморные ступени парадной лестницы отгреметь под их ботинками, сапогами и бальными туфельками, не успели ворота черного хода захлопнуться за королем, его другом и его телохранителем, как тут же послышался странный треск и вой. Антуан было рванулся назад, посмотреть, что там: по его опыту, даже самые значительные оползни Кучи не давали таких восхитительных звуковых эффектов. Матиас, однако, без всякого напряжения поднял короля за шкирку и швырнул на руки Сью, быстро принявшей подачу его королевским величеством — рыжая Гопкинс, шедшая одной из первых, уже находилась в относительной безопасности под пологом парка.

Матиас, обнажив на всякий случай меч (так полагалось по правилам) оказался совсем рядом с медленно оседающей самой в себя махиной дворца. От махины медленно поднимались клубы штукатурки, а еще остро запахло пряностями с огромной кухни.

Сверху, с развалин, на Матиаса глянули два огромных, каждый с тележное колесо величиной, желтых глаза.

Для этой головы, надо сказать, глазки казались маленькими и прямо-таки неприметными. Куда больше привлекало внимание все остальное: кожистое, чешуйчатое, топорщащееся длинными иглами и острыми гранями.

Туловище голове уступало мало.

— Ни хрена себе! — выразила стоящая рядом с Матиасом Мэри общее мнение.

Матиас отметил, что выразилась она еще очень мягко, но поправлять не стал.

Зато Юлия, в отличие от наивной и неиспорченной жизнью Ехидной Героини, нашла единственно верные слова. Наверное, чудовище услышало ее и поняло, потому что взревело особенно громоподобно и опустило огромную голову вровень с нашими героями, неприятно оскалившись.

Матиас решительно загородил собой девушек, подался вперед и зарычал ничуть не хуже.

Чудовище чуть наклонила голову и рыкнуло снова. Матиас повторил свой трюк, на сей раз обогатив рычание некоторыми новыми обертонами. Чудовище рискнуло выразиться снова, но на сей раз его рев был явственно вопросительным. Матиас ответил твердо и решительно.

Чудовище помотало головой, испустило последний, совершенно уже неописуемый вопль, в котором сквозила вековая тоска и скорбь. Потом оно развернулось и медленно, попирая огромными стопами куски дворца (жуки-скарабеи с жалобным поскрипыванием разбегались из-под ороговевших стоп), побрело куда-то прочь, в сторону гор, что прорисовывались вдалеке молчаливыми складками.

— Что ты ему сказал, зайка? — пораженно поинтересовалась Мэри.

Матиас смерил ее безразлично-оценивающим взглядом — такими, говорят, профессиональные гробовщики снимают мерки с потенциальных клиентов, — но решил снизойти до ответа:

— Я выразил сомнение в реальности окружающего мира, — сказал он.

— То есть? — ошалелая, Марианна Аделаида заморгала большими голубыми глазами. — Что-то я ничего не понимаю…

Матиас уже направился к лесу, догоняя Сюзанну, короля и Лютера. Юлия же хлопнула себя по лбу и рассмеялась.

— Это есть такое философское учение, — пояснила она сквозь смех. — Ну, кое-кто в Эскайпее развивал… Были такие философы, их специально за смущение умов к нам изгнали. Они учили, что ничего в мире не существует кроме того, что у нас в головах. И вообще ничего не существует, потому что нас самих нет, а вселенная — это такая большая иллюзия.

— Чья иллюзия? — не поняла Мэри.

— Бога? — вмешался Антуан. К этому времени они уже воссоединились с остальной частью их небольшой группировки. — Тогда выходит, что бог есть.

— Не-а, бога тоже нет… — Юлия махнула рукой. — Ну его, не бери в голову. Матиас, представляешь, всерьез про это задумался и на все окрестное зверье теорию эту вываливал время от времени. На зверье действовало… — она задумалась.

— Как — действовало? — заинтересовалась Сюзанна.

— А вот так примерно и действовало, — легкомысленно заметила Юлия. — Зверье уходило прочь и начинало думать о вечном. Если будете в Унтитледе, обязательно сходите на восточную окраину: там до сих пор в позе лотоса сидят два лося и опоссум. И это только там, а по окрестным лесам их больше раскидано…

— Лоси — в позе лотоса?! — не поверил Лютер.

— Да. Правда, клево их вставило?.. — отпустила Юлия непонятную фразу — видимо, на унтитледском жаргоне.

— А как это действует на людей?

— А никак не действует. Люди чаще всего просто крутят пальцем у виска. Вот как я, — затылок идущего впереди Матиаса выражал еще меньше, чем его взгляд, что, согласитесь, тоже может считаться достижением. Юлия, между тем, продолжала: — Гораздо больше этого монстра меня интересует, куда подевалась дворцовая гвардия! Вместе с сэром Подгарским полным составом пошли по кабакам?! Почему они нас не охраняют?..

— По кабакам — это вполне вероятно, — заметил Лютер не по возрасту глубокомысленно.

— Я думаю, это заговор, — заметил Антуан.

Юлия только пожала плечами, давая понять, что, собственно, в этом никто и не сомневался с самого начала.

— А еще мне интересно, откуда взялось чудовище… — после паузы задумчиво произнес Лютер. — По-моему, по правилам Большого Квеста запрещено призывать монстров больше десяти метров в виду города, а уж тем более — в самом городе. И уж тем более, в самом дворце.

В городе царило светопреставление.

Небольшой отряд королевских охранителей понял это, как только миновали последние деревья старинного парка и буквально вывалился на одну из городских террас. Отсюда, с возвышения, было видно море: ровным шелковисто-синим ковром оно лежало на востоке, тихо светясь в предчувствии рассвета. Других спокойных пространств в ночном пейзаже не осталось: внизу, между городских крыш, тут и там взбухали оранжевые шары взрывов. Где-то слева от них к звездному небу взметнулась серебристо-синяя струя воды, рассыпавшись поверху плюмажем фонтана.

Потом чуть в стороне от нее к небу поднялась огромная страшная морда, увенчанная кривыми бычьими рогами, вперила взгляд в полную, еще рыжеватую от заката луну и длинно замычала, жалуясь на мировую несправедливость.

Откуда-то с западных окраин ей ответил тигриный (или львиный, зоологов среди наших героев не нашлось) рев, а потом там рухнуло сразу несколько домов, и к небу взвились клубы дыма.

— Как красиво… — умиленно вздохнули сестры-побратимы в унисон.

— Что это?! — ахнула Юлия.

— Гейзеры, — ответил Матиас. Потом без перерыва озвучил план действий: — Продвигаемся к порту. Сядем на корабль и выйдем в открытое море.

Он тут же принялся его воплощать: чуть подтолкнув Антуана, спокойными шагами, приноравливаясь к шагам мальчика, направился вперед.

— В-верно… — Лютер неожиданно дрожал зубами, как от холода, хотя осенняя ночь выдалась в меру теплой: в плащах, накинутых при выходе из дворца, им всем было как раз. — События Большого Квеста не распространяются на море.

— Мария, Сюзанна, — ничего не выражающим тоном приказал Матиас, — помогаете нам найти корабль, а потом переходите в распоряжение Юлии и можете присоединиться к Квесту.

— Что-то я ничего не понимаю, — сказала вдруг Юлия. Она напряженно вглядывалась в ночь. — Что-то к Квестом неладное в этом году!

— Прошу вас пояснить подробнее, — Матиас даже остановился, приготовившись впитывать новые полезные данные.

— Расскажу по дороге! Пойдемте!

Пока они бежали по ночным улицам (сначала попытались найти брошенную бесхозную карету или еще что-нибудь в этом духе, но не обнаружили ничего подходящего), Юлия рассказала, что Большие Ежегодные Квесты, как она успела выяснить за время жизни в Варроне, устраивались объединенным профсоюзом всех героических лиг, союзов и объединений по интересам. На него заранее собирались средства, тщательно подготавливались спецэффекты, согласовывались с Городским Советом масштабы жертв и разрушений. В случае необходимости Прокуратура выделяла приговоренных к смерти на роль жертв среди местного населения, а для обычного населения распространялись листовки с уведомлением о том, в каком именно районе случатся в этом году основные события и какой они могут принести ущерб. Желающих призывали покончить самоубийством, остальных приглашалось застраховать жизни и имущества за счет героического профсоюза.

Существовал закрепленный обычаем и веками разумного компромисса список возможных целей и сценариев развития Большого Квеста. Их было всего три: спасение принцессы/артефакта, победа над чудовищем/демоном, призванным из ада (можно совместить), или же борьба со стихией (стихия в таком случае возмущалась загодя созванными магами). В рамках каждой из тем существовал определенный набор довольно жестких сценариев, от которых не рекомендовалось отходить. Они чередовались по особому графику.

Отличие Большого Квеста от Малых Ежемесячных и прочих нерегулярных Квестов (например, Квеста на приз Квартала Кузнецов) заключалось в том, что в нем действительно могли принять участие кто угодно из зарегистрированных в Профсоюзе героев. В Малых Квестах между лигами бросали жребий: победившая Лига или Гильдия должна была Спасать Мир, остальным следовало оказывать всяческое содействие, но вперед не лезть, работать массовкой.

Если герои терпели поражение — а чаще всего так и случалось — площадку помогали зачищать регулярные войска, жрецы и маги.

Так вот, возвращаясь к темам и сценариям квестом: в этом году была очередь Квеста на Спасение Принцессы. Даже подходящую Принцессу подобрали: по слухам, на эту роль вызвалась Лаура Марофилл.

Эта тема предусматривала, что Чудовище будет только одно, и что похищенную принцессу оно будет держать вдали от города. Нашествие же такого количества чудовищ, какое уже имели счастье наблюдать беглецы из сокрушенного дворца, едва ли вообще оказалось бы по карману Профсоюзу: ведь их надо же откуда-то призвать, а потом либо отправить восвояси, либо утилизовать останки, а это немалые расходы! Не говоря уже о страховке… Даже Большой Квест затрагивал два-три, от силы четыре городских квартала… А тут, извольте видеть, разрушения, как от настоящей природной катастрофы, — по пути к порту им открылось немало свидетельств.

Во-первых, рушились дома. Крушение их еще как-то можно было пережить: в конце концов, в Варроне что-то взрывалось каждую ночь. Хуже оказалось то, что дома комментировали свое падение в самых что ни на есть непечатных выражениях, да еще и требовали от прохожих сочувствия к их незавидной участи. Прохожие, занятые, преимущественно, спасением своих пожитков и домочадцев, в лучшем случае вяло огрызались, в худшем — быстренько бросались в дом файерболлом или покореженной утварью, ускоряя бесславный конец.

Во-вторых, из-под земли периодически прорывались гейзеры. Самые разные гейзеры: и грязевые, и минеральные, и полные какой-то липкой, вонючей тиной, а пару раз прорвало гномью канализацию (вообще-то, гномы жили в горах, что не мешало им выводить канализацию в Варрону). Кое-какие гейзеры роняли на обалдевших прохожих куда более обалдевшую слепую рыбу подземных рек; Юлии одна такая рыбина свалилась прямо в руки, когда она подняла их, пытаясь на ходу поправить капюшон плаща. Девушка не растерялась и сунула рыбину в сумочку, прикрепленную к поясу — потом либо зажарить, либо отдать мадам Эсмеральде.

В-третьих, над городом властвовали чудовища.

Порождение адовых пустошей, покинутых богами, они исторгали нестерпимое зловоние и издавали ужасающие вопли и в целом были ужасны. Вид зато они имели самый унылый: чудовищ не особенно интересовал источник белка в виде бегающих под ногами и вопящих (а то и огрызающихся оружием и магией) людей. Они привыкли питаться побегами темной магии или эфирными созданиями; в реальном мире им казалось неуютно. Несчастные, они топтали человеческие постройки и в ужасающей тоске покинутыми собаками обнюхивали землю, переворачивая носами сломанные крыши и прочие обломки, некоторые из которых продолжали ругаться на забытых или даже современных языках. На них кидались ошалевшие герои: в синих трико и красных плащах, в кольчугах и при мечах, в синих парусиновых куртках и при пистолетах, в черной коже или белых тогах, в одежде и доспехах совсем уж немыслимых конфигураций и расцветок, с таким причудливым оружием, какого не могло бы присниться даже патриарху кузнечного дела с похмелья после свадьбы младшей правнучки, — они мельтешили вокруг мухами на протухшем пироге, пуская в ход все отточенные годами навыки. Чудовища падали, сраженные, убегали к лесу, деморализованные, или пожирали нападающих, плюясь.

Один раз какой-то герой, без глаза и с залитой кровью левой половиной лица, с огромным, устрашающего вида мечом наперевес, который он непонятно как и держал, вылетел перед их небольшим отрядом и, пошатываясь, возопил надтреснутым тенором:

— Их слишком много! Я буду жаловаться в профсоюз!

После чего упал в сточную канаву.

Марианна и Сюзанна поглядывали по сторонам с завистью и плохо скрываемым энтузиазмом, но крепились: они не могли очертя голову броситься исполнять свое героическое предназначение. Их сдерживал долг и неодолимое желание вешаться на шею Матиасу при первой же возможности.

Наконец, когда до порта оставалось квартала два или три, из-за угла выскочило целое подразделение королевской гвардии в форменных бело-голубых плащах, с бравым сэром Подгарским во главе.

— Матиас, друг! — заорал он издали. — Я закажу менестрелям балладу о вашей храбрости, верности и чести! Вы оборонили Его Величество в этом хаосе! Ваше Величество! Приношу свои извинения за то, что меня не было рядом с вами, и прошу только о милости: казните меня за этот промах после того, как опасность вас минует, ладно?

Голубые камзолы быстро разделились и охватили маленькую группу плотным кольцом, страхуя Его Величество, а Подгарский, широко расставив руки для медвежьих объятий, шагнул к Матиасу. Лицо отважного рыцаря без страха и упрека до того лучилось радостью встречи и облегчением от наконец-то исполненного долга, что его одного, казалось, должно было хватить на замену всех разрушенных в Варроне фонарей. Более того, глава Королевских Следопытов настолько обрадовался, что даже забыл выпустить меч — так и держал его между большим и указательным пальцем — трюк, невозможный для менее сильного человека.

Матиас шагнул в сторону от Подгарского, и правильно сделал — потому что в следующую секунду меч уже оказался у рыцаря-мага в руках, и тот с размаху нанес о рубящий удар, какой непременно оставил бы партикуляриста без головы, достигни он цели.

Глаза Подгарского светились мертвенным синим цветом, очень красиво сочетающимся с его мундиром.

Итак, от первого удара Матиас Барток увернулся без труда. Однако сэр Аристайл не ограничился одной единственной попыткой, как если бы взмах его меча был просто милым дружеским розыгрышем, одним из тех, которые так любят устраивать гвардейцы в казармах после тяжелой трудовой недели (особенно, когда Дворцовая казна вновь задерживает жалованье). Нет, сэр Аристайл повторил, и повторил с еще большим огоньком, можно сказать, задором, чем первый раз!

А самым неожиданным в его ударе оказалось то, что второй был направлен не на Матиаса. Вторым ударом сэр Аристайл намеревался разрубить короля.

В иной ситуации Матиас, пожалуй, ни за что не пропустил бы атаку и не оставил бы своего подопечного без защиты. Увы: учитель Колин до того приучил его чтить святость дружбы, что даже железный принцип «не доверяй никому из живых», когда-то преподанный Матиасу бабушкой, оказался потеснен. И пока хорошо смазанные шестеренки в голове Бартока крутились, сравнивая незримые таблички с шаблонами на все случаи жизни, он зазевался. Он упустил десятую, сотую долю того мгновения, когда хорошенькая девушка решает, что ей не по нраву ее нынешний кавалер (а короче периода нет во вселенной), и, уже выкидывая навстречу мечу руку с кинжалом и не останавливаясь даже перед тем, что руку ему сейчас откромсает, он понял: все зря, и долг окажется нарушенным, а он, Матиас, не сумеет добиться амнистии для всех Древесных магов, сколько их ни есть.

Однако!

Говорят, что самые трудноубиваемые существа — это пустынные ящерицы, которые могут жить без еды, воды и общества себе подобных (есть даже версия, что это никакие не ящерицы, а просто небольшие камни настолько причудливой формы). И тем не менее никто еще не превзошел в изворотливости политика, стремящегося удержаться у власти — а Антуан, несмотря на свою крайнюю молодость, все-таки был истинным политиком по крови. Он увернулся.

Антуан Двадцать Восьмой Август упал в жирную, горячую грязь, образовавшуюся посреди улицы Веселых Вдовушек благодаря близкому извержению гейзера, перекатился, пятная роскошный плащ королевского пурпура черными жирными пятнами, вскочил на ноги и стремительным хорьком бросился прочь.

Подгарский устремился за ним, вздымая фонтаны слякоти огромными сапожищами.

— Щас я его! — Мэри вскинула свои пушки.

— Не стреляй! — завопила ее сестрица. — Ты попадешь в Его Величество!

— Ах нет, я все равно выстрелю! — не согласилась Мэри. — А то будет неинтересно!

— Как это так! — возмутилась Сью. — Наоборот, будет неинтересно, если выстрелишь!

Сестры-побратимы посмотрели друг на друга крайне враждебно, потом дружно заорали «Ах ты так!», и царапающее крещендо их голосов взвилось выше городских крыш. Куда быстрее скорости звука, однако, был их порыв: сестры набросились друг на друга, упали в грязь, и принялись увлеченно драться, как будто задались целью привлечь к сцене всех половозрелых мужчин в округе. Из погони Гопкинсы, естественно, выпали.

Матиас рванул вслед за Аристайлом и Его Величеством, Лютер, кажется, тоже, а Юлии неожиданно пришлось ловить упавшего в обморок старичка-гувернера, и она тоже оказалась не у дел.

— Да что же это такое! — воскликнула Практичная Спутница, она же Лунная Принцесса Юлия Борха и чуть не заревела от внезапного бессилия и еще большего непонимания происходящего.

Тем временем сэр Аристайл свернул за угол и увидел королевский плащ в конце проулка. Рыцарь бежал невероятно быстро — даже Матиас едва мог угнаться за ним. Однако никто не способен нестись быстрее восьмилетнего мальчишки, если ему по-настоящему припечет. Шустрому Антуану удалось выиграть несколько секунд форы (отчасти потому, что сэр Аристайл отвлекся, отбивая брошенные в него Матиасом дротики). Он даже успел еще раз повернуть за угол, выныривая в Аллею Три-Четыре — но тут сэр Аристайл все-таки нагнал его. Матиас Барток почти не отставал (чудовищное «почти!»), и булыжники мостовой натужно ворочались за ним вслед, ибо так сильно было давление его магии, — но и булыжники не успевали!

Много ли нужно мальчишке: один взмах меча, и алая парча капюшона разлезается под отточенным до бритвенной остроты лезвием, темноволосая вихрастая голова летит в сторону, а трон Гвинаны оказывается свободен… о, дети, дети, заложники в политических играх! О бедные честные рыцари, так легко падающие жертвой злых чар! О бедный плащ, который никто не потрудится зашить — в лучшем случае поместят в музей, как есть, грязным и окровавленным, в худшем и вовсе порежут на лоскуты и растаскают…

Взмах меча… и, не встречая сопротивления, темноволосая мальчишеская головка летит прочь, стукается о стену и падает в уличную грязь у подножия оной. Убийца замирает игрушкой с кончившимся заводом, опускает меч, синие мертвенные глаза медленно тухнут. Мальчик в красном плаще с капюшоном замирает на полушаге, оборачивается — и с ужасом смотрит на тело своего короля, оседающее на землю. Капюшон падает со светловолосой головы…

— Ант! — отчаянно закричал Лютер Кирстгоф, которому его отец Томас Марофилл так и не смог дать свою фамилию. — Ант, так нечестно! Мы же договорились! Я же… — он чуть ли не задыхался от взаправдашней горькой обиды. — Что я за подданный, если даже не могу умереть за своего короля!

— Вот придурок… — возмущенно отозвалась отрубленная голова: голос ее звучал очень неразборчиво, поскольку лежала она лицом вниз. — Что я за король, если не могу защитить своих подданных?..

Воистину, живучее королей нет существ на белом свете. В династии Августов со времен короля Людвига Злосчастного передавалась способность некоторое время говорить без легких, думать без головы и жить без сердца… последние две способности, впрочем, не стоит считать такими уж удивительными.

Голова Антуана зачмокала, пытаясь выплюнуть грязь — что без инструмента управления давлением получалось слабо.

— Значит, так! — сказал мальчишка требовательно. — Раз я все равно умираю, слушайте мою предсмертную речь! Все, теперь уже не заткнете! И не забудьте записать для потомков, что…

Осиротелое тело между тем слабо дергалось и делало попытки подползти к голове — видимо, чтобы в смущении заткнуть ей рот. Неизвестно, чем бы это кончилось — может, и правда доползло и заткнуло бы — как тут булыжники мостовой после долгих усилий все-таки расступились, и из-под них к ночному небу рванули корни деревьев.

Очень легко они опутали мертвое королевское тело — так мать окутывает ребенка полотенцем после ванной, — а два щупальца бережно подобрали перепачканную грязью и нечистотами голову. Голова и тело воссоединились тут же, и щупальца с бесцеремонность доктора полезли ребенку в рот, в нос, а так же под одежду — по всей видимости, намереваясь восстанавливать нарушенную целостность организма изнутри. Матиас Барток выкладывался на полную: забыв даже временно про сэра Аристайла, он медитировал в позе лотоса посреди улицы, творя чудо Быстрого Воскрешения.

Зато сэр Аристайл ни о чем не забыл. Он медленно поднял голову, глаза загорелись снова… опущенная было рука подняла меч: рыцарь Короны фиксировал воскрешение недоубитого сюзерена.

Но дело было уже кончено — и Матиас шагнул ему навстречу, подставив под меч внезапно затвердевший до стальной твердости обломок корня..

Их битва была великолепна. С какой стороны не посмотри.

Двое великолепных бойцов, один в бело-голубом, другой в черном, один высокий и мощный, другой чуть ли не в два раза тоньше, один вооруженный огромным мечом, другой — и вовсе без оружия, ибо даже в такой критический момент Матиас Барток не поступился традициями настоящих убийц и не взялся за меч. Два друга; один пытался убить сюзерена, которому служил, другой защищал чужого короля по просьбе человека, которого намеревался впоследствии прикончить… Правосудие Света и Тени, поменявшееся местами.

С какой стороны ни посмотри, это было красиво.

Сэр Аристайл, блистая синевой глаз, наносил мощные рубящие удары. Каждый из них был молниеносен, каждый — неотразим. Но корни, верные корни, пронзившие планету насквозь, вовремя выныривали у рук Матиаса, помогая отражать удары. Ловким обезьяном скакал между вновь и вновь вырастающими побегами ведущий неубийца Варроны — и даже сэр Аристайл не успевал за ним! Корни сгорали в голубом огне защитных амулетов, которыми по службе был обвешан сэр Подгарский, удары магии с обеих сторон били точно друг в друга и не достигали цели… Битва старого и нового мира, старого и нового волшебства, разума и безумия.

Воистину, случись здесь больше двоих крайне ошарашенных несовершеннолетних зрителей, войти бы ей в историю. А так… ну, попрыгали. Ну, поскакали. А дальше-то что?..

— Матиас! — Леди Алиса, удивительно растрепанная и даже — о ужас! — со слегка сбившейся набок брошью на лифе роскошного вечернего платья в фиолетово-золотистых тонах, спрыгнула с ближайшей крыши. Юбка сработала не хуже парашюта; золоченые каблучки впечатались в мостовую, и леди почти тут же выпрямилась. Из складок ее шлейфа выпуталась чуть оглушенная Юлия: леди Алиса подобрала девочку по пути и захватила с собой. — Ох, Матиас, пожалуйста, не убивайте его! Вы же видите, что он не в себе!

— Вижу, поскольку я еще его не убил, — спокойно заметил Матиас, отражая особенно сложный удар. — Однако я прихожу к выводу, что это неизбежно…

— Нет! — отчаянно крикнула Юлия. — Регент просто его заколдовал! Сейчас мы с леди Алисой его снимем, и все! Еще две минуты погоняй его, пожалуйста!

— Минута сорок секунд, — дал добро Матиас после короткой паузы: ему пришлось прогнуться в мостике, чтобы меч Аристайла его не достал.

— Юлия, — скомандовала леди Алиса, — Давай «Моление о разуме»!

И обе жрицы, молодая и юная, воздев руки к небу, завели благодарственный гимн Богу Разума.

Суета и погромы Большого Квеста застали Рютгера Марофилла за его обычным времяпрепровождением: он плел интриги. Собственно говоря, в силу особенностей происхождения, воспитания и личных наклонностей Рютгер Марофилл плел интриги в любое время дня и ночи. Даже во сне он никогда не прекращал обдумывать изящные многоступенчатые комбинации, далекоидущие ходы, предполагаемые мотивы всех вовлеченных действующих лиц и прочее, прочее, прочее — до тысячи наименований!

Другое дело, что герцог далеко не всегда воплощал свои грезы на практике. Несмотря на столь трагически прерванную художественную карьеру, он навсегда остался человеком искусства, а значит, понимал, что любой воплощенный замысел немедленно теряет три четверти своей прелести. С неизменной задумчивой и мягкой улыбкой бывший королевский советник, нынешний глава Следопытов Короны наблюдал, как мимо него проходит медленный, многокрасочный поток жизни, наполненный удивительнейшими нереализованными возможностями… Возможностями всего, чего угодно: и величайшего ужаса, и величайшего блага.

Рютгеру отрадно было осознавать, что и то и другое никогда не выйдет за пределы хрупкой реальности неосознанного.

Мир нравился ему несовершенным, ибо только такое утешение осталось этому человеку.

Итак, возвращаясь к нашему повествованию: старший Марофилл как раз находился в гостях у Главного Казначея и пытался окольными путями выведать у него состояние государственной казны. Окольные пути заключались в том, что Рютгер, покачивая в тонких пальцах бокал красного вина, задумчиво рассуждал о поэзии. На каждой второй или третьей фразе казначей нервно вздрагивал, поправлял потными пальцами воротник рубашки и бросал на Рютгера полный ужаса взгляд, забывая совершенно и о своем недопитом бокале белого лоодийского, и о блюде с любимой своей закуской — засахаренными креветками.

«Дьявол, сущий дьявол… — думал господин Онегельд, сопровождая эволюции Рютгера по комнате остановившимся, неживым взглядом. — Какие ветры принесли его сюда и заставили, страшно подумать, цитировать Барда, да еще „Поэму ужасов“! Неужели… неужели он что-то подозревает?! И ведь не выгонишь, о нет, никак нельзя выгнать, потому что если все-таки…»

— …Взгляните на изящество этих строк! Какое равновесное сочетание гласных и согласных во фразе… «Все невиновные будут устранены»… нет, вы только послушайте, одной ее, воистину, хватило бы, чтобы обеспечить Барду место в стане бессмертных богов! Да, так теперь не умеют писать, совсем не умеют…

«Это намек! Точно, намек!» — думал казначей, и отчаянно шарил глазами по комнате, ища выхода… Выхода не находилось: разве что ударить графа Марофилла по голове тяжелой фарфоровой вазой. Но увы: руки у казначея были слишком коротки и росту не хватило бы.

— «Я собрал все богатства земные, бросил демонам темных копей, чтоб согнуть меднокожие выи жесткосердных и гордых царей…» Не правда ли, это гениально, мой дорогой?.. Какой вызов, какой протест против действительности мы можем слышать в этих строках!

«Что он от меня хочет?.. — думал господин Онегельд, нервно сминая серебряные пластины пояса. — От меня-то — что?! Я тут вообще слева, и ни при чем, и какие тут интриги, никогда не умел, помилуйте, всегда пытался, но мозгов не хватало, мне бы лучшие циферки, милые, хорошие циферки… и зачем я вообще в это влез, говорила же мама, иди в армию! Был бы сейчас генералом… или просто бы убили, но это лучше, это же невозможно, как сейчас жилы тянут!»

— А вот моя любимая строфа… — Рютгер мечтательно вздохнул и затянулся верным маком. — «Я обрушу на них горечь ада и льда, буду в белом весь и знаменит! Чья бы кровь ни была на руках — ерунда! Мне бессмертие вечность сулит!» Вы вслушайтесь, какой чеканный ритм!

«И про ад знает! Пощады!» — на этой мысли казначей чуть не сполз с кресла и не упал перед Рютгером на колени.

Но тут за окном бухнуло, грохнуло и столб света уперся в безразличные небеса где-то в районе исторического центра.

— Однако, это немного неожиданно… — растерянно произнес Рютгер. — Так рано?.. Аналитики леди Алисы клялись и божились, что еще неделю…

— Расскажу! — казначей все-таки осуществил затаенное желание своего сердца, упал на пол и подполз к Рютгеру, хватаясь за край его белого плаща. — Все расскажу, только не мучьте меня! Не терзайте!

Леди Алиса Прекрасная совершала променад в городском парке в сопровождении подруги своей матери из высшего общества и вела еще более сложную и головоломную беседу, чем та, в которую Рютгер был вовлечен с казначеем.

Они говорили о нарядах.

— Ах нет, милочка! — с апломбом вещала миледи Анна Разумная. — Беж и брусника — это, определенно, сочетание сезона! Но вот оттенок закатных облаков, увы, вчерашний день, боюсь признать, так неразумен… Особенно неразумно носить его с длинным шлейфом, как это сделала бедняжка леди Ирена Чудотворная…

Они обе синхронно вздохнули, а леди Анна еще и утерла крокодиловую слезинку в уголке глаза. Было ясно, что после такого вердикта леди Ирене не позавидуешь. Приговоры этого высокого суда не подлежал обжалованию ни при каких обстоятельствах, а казнить светские крокодилицы умели медленно и мучительно. И что с того, что фразу леди Анны слышали только двое: в Варроне сплетни становятся достоянием общественности часа за два до того, как их кто-нибудь произнесет.

— Ох, Анна, я каждый раз просто поражаюсь вашему уму! — леди Алиса захлопала глазами в искреннем восхищении. — Скажите, не могли бы вы посоветовать мне, какой цвет шторок выбрать для нашей Малой Гостиной, в том особняке, который мой дорогой сэр Подгарский приказал заново отделать для нас?.. Я подумывала о золотистом… — и она замерла в тревожном ожидании, жадно ловя каждое слово, готовое сорваться с сухих поджатых губ миледи Анны.

— Дайте подумать разумно… — миледи Разумная взмахнула веером. — Этот тот самый дом на проспекте Сумасшедших Павианов, у которого изгородь в виде символов солнца?

— Совершенно верно!

— И окна малой гостиной выходят на юг, на Сквер Семи Мальчиков?

— Именно так! Я еще не выбирала мебель: мне думается, что тон комнате должны задавать именно окна!

— Это весьма разумно с вашей стороны, милочка, — поощрительно проговорила миледи Анна Разумная. — Однако должна вам заметить, что золотистый — не самый лучший выбор, нет, не лучший… Так ваша гостиная будет слишком солнечной. Если вы уж так хотите теплые оттенки, я бы рекомендовала, самое большее, кремовый. Да, для южной комнаты — самое большее…

— Ох… — леди Алиса расстроилась, на кончиках длинных черных ресниц задрожали слезы.

— Не переживайте, дитя, — миледи Анна улыбнулась ей почти ласково: леди Алиса и ее мать принадлежали к избранному кругу, и с ними следовало сохранять хорошие отношения в любом случае. — Будьте разумны! Вы еще так молоды! Вы всему научитесь, даже… — она поколебалась, не слишком ли это откровенная лесть: все-таки леди Алиса совсем простая душа, — даже выбирать узор на салфетках для званых обедов.

— Правда? — леди Алиса просияла. — Вы так считаете?

— О, разумно предположить… — начала миледи Анна Разумная, но тут прорвавшийся прямо у нее из-под ног гейзер унес пожилую светскую львицу к облакам. Леди Алиса Прекрасная успела отскочить.

Соседнее здание немедленно обрушилось под пятой чудовища, а само оно задрало голову и огласило окрестности отвратительным скрежещущим воем, как если бы десять тысяч непослушных мальчишек водили ногтями по стеклу.

Леди Алиса на всякий случай быстренько усыпила чудовище наследственной магической колыбельной, потом, проделав несколько пассов руками, взлетела на ближайшую крышу. Ей предстала та самая панорама ужаса и разрушений, что примерно в это же время видели другие наши герои.

— Удивительно… — она снова похлопала ресницами, потом вздохнула. — Как некстати… — леди Алиса Прекрасная всхлипнула, потому что всерьез надеялась получить от миледи Анны Разумной множество ценных советов для последующей семейной жизни. — Но зато очень хорошо, что дядя Рютгер сейчас неподалеку, ужинает у казначея!

Как и положено ответственному и опытному помощнику, Алиса всегда знала, где находится герцог в настоящий момент и чем он занят.

Рютгер Марофилл нашел Регента именно там, где и рассчитывал его найти: в пивных лавках на окраине Варроны. Сюда разрушения, чудовища и гейзеры еще не добрались; на удивление вотчина пивных фанатов оставалась спокойным и мирным местом. Там, за дубовой кружкой пенистого темного Человек Без Имени, как никогда демократичный и простой, приобняв за плечи какого-то доброго бюргера, предсказывал ему скорый конец света. Бюргер кивал, мочил в пиве усы, но вряд ли верил.

— Ах вот вы где, Ваше Высочество, — мягко улыбнулся Рютгер Марофилл, останавливаясь на верхней ступеньке при входе в подвальчик. Почтеннейшая публика «Шишки и Кабана» замерла на секунду, изучая это дивное видение, а затем, философски пожав плечами, вернулась к свои предыдущим занятиям по уничтожению благородного и не столь благородного напитка.

— Да, именно тут я и есть! — пафосно провозгласил Человек Без Имени, драпируясь в заляпанный пивными пятнами плащ. — А где еще прикажете спрыснуть близящийся… этот самый… всего сущего, а?..

— Особенно, если сам приложил руку, — поддакнул Рютгер, спускаясь в зальчик и подходя к Регенту. — Ну вот скажите мне, зачем вы все это устроили?.. Разве мало вам было власти?.. Вы ведь оттерли меня тогда, десять лет назад, предложили этот план… по умерщвлению Древесных Магов. И мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться, если только я хотел сохранить жизнь моей семье! Ведь вы добились всего, и могли сохранять это еще очень долго, как минимум, до совершеннолетия Антуана… И тайком ходить сюда пить пиво, как делали это всегда. Зачем? Что вас не устроило?

В словах Рютгера звучала холодноватая горечь, какую нечасто можно было от него услышать. Едва ли даже Томасу приходилось часто созерцать своего брата в таком настроении. Регент, впрочем, не оценил редкости. Вздрагивая тощим кадыком, он допил огромную кружку, потом оттянул узловатым пальцем белый воротничок и, склонив к герцогу Марофиллу непривычно красное, аж раздувшееся от крови лицо, доверительным тоном произнес:

— А знаете, почему, Рютгер?:.. Потому что меня все это задолбало! Просто за-дол-ба-ло!

И с этими словами Человек Без Имени вдруг начал раздуваться. Он рос и рос, пока голова его не задела крышу, а затем и проломила ее. Он раздувался, пока плечи его не тронули потолок, а руки не разнесли балки в щепки. Он продолжал расти дальше, пока не своротил собою все этажи доходного дома над пивным подвальчиком, а нога его не заняла половину самого этого подвальчика. С крутых плеч Регента, как по трамплину, скатились вниз худосочные кошки, цветочные горшки и домохозяева с верхних этажей (эти последние — в длинных ночных рубашках). Человек Без Имени окутался грозовой мантией, в руке его появился скипетр, хохот раскатился, подобно грому, а из глаз ударили молнии и очень метко подпалили штаны одному пьянчуге, бегущему из пивного подвальчика прочь.

— Я велик! — хохотал регент. — Я могуч! И я сейчас все здесь разнесу, но уж заодно и повеселюсь напоследок!

Тут внезапно Регент заорал от боли в указательном пальце. Подняв его на уровень глаз, он увидел, что палец покрыт мелкими язвочками, будто лишаем. Осатанело уставившись вниз, Человек Без Лица отыскал причину своего недомогания. Причина — высокий беловолосый человек в белой одежде — никуда и не думала прятаться. Рютгер Марофилл спокойно стоял на обломках чьего-то балкона и смотрел на Регента, запрокинув голову.

— Ты мог украсть фонды Гильдий, предназначенные для Большого Квеста, — спокойно проговорил герцог. — Ты мог призвать за этот счет все темные силы ада. Ты мог даже подговорить ряд министров. Но не думаешь ли ты, что тебе и в самом деле удастся сделать что-то стоящее? Или может быть, ты решил, что сделал своей монополией всю магию Варроны?.. Не все хорошие колдуны здесь входят в Лиги и Группы, если ты забыл.

Лицо Рютгера было спокойным: в кои то веки он не улыбался.

— Козявка! — взревел Регент и что было мочи ударил скипетром туда, где только что стоял бывший королевский советник.

Взрыв потряс небеса… а Регент немедленно почувствовал весьма чувствительное жжение в левом предплечье.

— Да что за… — Человек Без Имени резко обернулся влево — чтобы снова увидеть Рютгера на крыше соседнего дома. Герцог стоял все так же прямо, и плащ его был все так же белоснежен… но по левой половине лба стекала густая, чуть блестящая, будто лакированная, струйка крови.

— По крайней мере, пока жив этот маг, у тебя ничего не выйдет, — сказал Рютгер, больше себе, чем Регенту.

Тот ухмыльнулся широко, во весь свой лягушачий рот.

— Уж не воображаешь ли ты, что у тебя что-то получится?

— Я?! — вот на сей раз Рютгер улыбнулся по-настоящему. — Помилуйте, да ни единой секунды!

Леди Алиса и Юлия Борха синхронно вскинули руки и синхронно начали плести моление. Как описать его?.. Холодное сияние разлилось в воздухе, холодное просветление разлилось в головах всех заинтересованных лиц, что окружали двух девушек… Как-то вдруг ясно и очевидно стало все на свете: морозные узоры соткались в небе, предназначение и цель вселенной, плывущей сквозь звездный океан, стала яснее горизонта в спокойный солнечный день, и отчего-то нестерпимо захотелось горячего шиповникового чая… и то сказать, ночь выдалась холодная.

Белые волны полились от рук девушек, божьи глаза раскрылись над крышами, глянули каждому в душу… Сколько ты стоишь, отзывайся?.. Чем ты болеешь, что ты просишь, чего хочешь?.. Ах, холодно, ясно, хорошо на сердце, и ничего больше не болит!..

Моление о Разуме не рекомендуется выдерживать без специальной подготовке. Иначе можно этого самого разума лишиться…

— А? Что? Где я?.. — сэр Аристалй удивленно оглядывался, вертя в руках отчего-то мало что обнаженный, так еще и перепачканный в крови меч.

— В Аллее Три-Четыре, у самого конца, — академическим тоном проинформировал его Матиас. Его моление о разуме не затронуло ни в малейшей степени: у Партикуляриста и так всегда был на диво ясный рассудок.

— И чего мы тут делаем? — спросил сэр Аристайл.

— Спасаем Его Величество от вас, мой друг, — столь же обыденным тоном проговорил Матиас. — Но, раз уж вы ему более угрожать не собираетесь, предлагаю двигаться к порту.

— Ага… — Аристайл обалдело кивнул. — А зачем в порт?..

— Мой господин, мы потом тебе все расскажем! — леди Алиса подхватила Подгарского под руку и потащила вперед по переулку; воспротивиться ей было не легче, чем упряжке тяжеловозов.

— Так что, он уже все? — спросил Антуан, выпутываясь из корней. — Не будет больше?

— Не будет, — кивнул Матиас.

— А жаль… — вздохнул Антуан. — Мне понравилось умирать… прикольно. Р-раз — и голова с плеч! Вот это круто!

— Идиот ты, ваше величество, — буркнул Лютер тоном столь хмурым, какого не всякий бы ожидал от восьмилетнего ребенка.

— Ага, идиот, не спорю, — жизнерадостно согласился Антуан. — Но правда же, прикольно получилось?

Они вышли из переулка Веселых Вдовушек, возвращаясь на чуть более обширную улицу Благоденствия, где оставил дерущихся Мэри и Сью и…

…и увидели стоящую в остолбенении Юлию.

— Нихерасе… — пораженная ученица жреца снова воспользовалась жаргоном Унтитледа, опуская руки.

И было, чему удивиться!

Ни одной из сестер Гопкинс в переулке не оказалось. Зато в грязи валялось их оружие — буквально все, включая отравленные шпильки (учитывая интеллект сестер, Юлия всегда удивлялась, как им удавалось не пораниться самим). Кроме того, там лежала их одежда: узкие кожаные штаны и белая рубашка с жилеткой от одной, черные кожаные шорты, корсет и шляпа от другой, плюс две пары высоких сапог на шпильках, одни с отворотами, другие без. Нижнего белья внутри не содержалось: Мэри и Сью его не носили.

Зато чуть дальше по переулку сидела маленькая девочка в светло-голубой пижаме — пожалуй, ровесница Антуана и Лютера или чуть постарше. Девочка отчаянно рыдала, уткнувшись носом в колени, и вытирала слезы короткими растрепанными косичками.

Тут девочка услышала Юлиино восклицание, вскинула голову. Ее пухленькое чумазенькое личико просияло, она вскочило и с воплем: «Юлияяяяя!» — кинулась к девушке.

Юлия поймала девочку в объятия, потому что больше ей ничего не оставалось.

— Стоять! Ты кто? — строго спросила невеста Матиаса Бартока.

— Мэри-Сью Гопкинс, — девочка шмыгнула носом. — Извините… — и заревела снова.

— О боги мои… — леди Алиса внезапно перестала по-глупому хлопать глазами. — Неужели шеф был прав, и у него все-таки всего две дочери?..

— О чем вы? — удивилась Юлия. — Я ничего не понимаю!

— Это — мои помощницы? — спросил Матиас Барток невыразительно, показывая на девочку с косичками рукоятью меча.

Сэр Подгарский, Антуан и Лютер же просто глазели на все это, раскрыв рты, а сэр Подгарский еще и пытался украдкой выспросить у Лютера, в чем же дело. Лютер отмахивался.

— А вы посмотрите вот на это… — сказала леди Алиса и показала рукою к стороне дома, где, охая и держась за стеночку, поднимался давешний отброшенный чудовищем герой.

То есть уже не герой. То есть уже мальчишка лет двенадцати, в очках, очень коротких штанах и странной тунике с грубо намалеванным на ней пингвином.

— Ты герой? — требовательно спросил у него Матиас, подходя к мальчишке и беря его за шкирку.

— Да какой герой?! — заныл мальчишка. — Пристали, герой, герой! Я домой хочу! А то тут у вас чудовища не дохнут… и карта неинтересная, а сэйвы не работают — хрен пройдешь! Я так не играю.

Матиас ничего не понял из его речи, хотя кое-какие слова звучали отдаленно похожими на унтитледский говор, но на всякий случай мальчишку отпустил. Что с него возьмешь…

— Пойдемте! — почти испуганно позвала Леди Алиса, и следом за ней они все выбежали на широкую радиальную улицу Возмездия. Здесь обзор был лучше: улица сбегала книзу, к порту. И они увидели…

Чудовищ, по-прежнему отчаянно бродящих по городу, разрушающих дома и стены, нагло лакающие из общественных фонтанов и пугающих пожилых людей (хотя иные пожилые граждане Варроны не без успеха пугали чудовищ). А вокруг — дети. Множество детей. Странно одетые, часто в пижамах и ночных рубашках, с игрушечным оружием (или с настоящим, но тогда они едва могли его поднять), мальчики и девочки, толстые и тощие, разных возрастов… Некоторых из них тащили за собой плащи, накидки и доспехи своих героических лиг, иные даже пытались нападать, тыкали в чудовища какими-нибудь палками… но в основном дети просто разбегались прочь, и время от времени над домами взвивались обиженные вопли: «Это нечестно! Это не по правилам!»

— Откуда тут столько детей? — спросил Матиас.

— Это все Моление о Разуме, — леди Алиса поморщилась, как от головной боли. — Оно обнажает истинную суть людей и явлений. А ведь мой аналитический департамент… — она осеклась, покосилась на сэра Аристайла, но тот как раз внимательно выслушивал Лютера и не обращал более ни на что внимания. — Мои девочки мне говорили, что участились случаи прорыва из параллельных миров… а я не верила. А это вот оно что…

— Хочешь сказать, что все наши герои из героических лиг — это просто дети?! — не поверила Юлия. — Это, да?!

— Верно.

— А почему же они так выглядели?! И откуда они взялись?!

— Ммм… а вот давай спросим у нашей хорошей знакомой… Мэри-Сью, — обратилась Леди Алиса к девочке.

— А? — та перестала тереть глаза и посмотрела на Леди Прекрасную мрачными карими глазенками.

— Как ты сюда попала?..

— Ну… я как-то с детства все мечтала найти моего папу, — пожала плечами Мэри-Сью. — Мама говорила, что он козел, а я была уверена, что он из параллельного мира, какой-нибудь граф или даже принц. И я обязательно его найду! И мы с ним победим дракона. А потом я как-то переходила улицу и попала под машину.

— И оказалась здесь? — быстро спросила Юлия. — Но почему тебя стало две?

— Не знаю, — Мэри-Сью неуверенно заморгала. — Я и такой хотела быть, и такой, а сразу двумя не получалось… пришлось раздвоиться… Но это как я первый раз сюда попала!

— А что, ты не один?

— Не-а. Я потом проснулась, где-то через год, и оказалась дома, в своей кровати. Я тогда потом опять пошла и попала под машину, теперь специально. И снова оказалась здесь. И потом проснулась дома. Я теперь так каждую неделю делаю. Меня все водители в городе боятся уже! Приходится далеко уходить… но я обязательно все равно сюда путешествовала! Здесь клево. А щас я и правда папу нашла… Только толку с него…

— А что такое машина? — задумчиво спросила Юлия. Поначалу при этом слове ей представилась водяная мельница, но как у мельницы может быть водитель?..

— Потом разберемся! — леди Алиса, словно не в силах решить, какую же из своих ипостасей выбрать (близость сэра Аристайла сводила ее с ума) заломила руки. — Надо что-то делать! Теперь, без героев, эти чудовища весь город порушат!

Матиас смотрел на окружающий хаос совершенно спокойно; в черных глазах его можно было увидеть лишь огонь пожаров.

— Миледи Прекрасная, — обратился он к леди Алисе, — а как часто Варрона подвергается разрушению до основания?..

Леди Алиса прервала заламывание рук и честно задумалась.

— Ну если прямо совсем до основания, — неуверенно произнесла она, — то, должно быть, не чаще, чем раза в два-три года. А локальные разрушения до одного квартала — это где-то не чаще полугодия…

Матиас ничего не ответил, но бесстрастное лицо его будто отобразило первейшую заповедь Древесных магов, которых не просто так называли Партикуляристами — устав их по каждому пункту расходился со всем тем, во что верили в Гвинане или Варроне.

Что-то рядом бухнуло, рухнуло, какое-то здание выругалось на непонятном каркающем наречии и вскинуло к небу водосточные трубы, выражая таким образом свое полное неприятие всего происходящего. Рыжим и огненным вспыхнуло на миг лицо Матиаса, и ничего хорошего не отражалось на этом лице: как день становилось ясно, что он ничего приличного не мог сказать об этом городе и о людях, живущих тут, и уж подавно не стал бы их спасать, когда бы даже все окружающее собиралось сгинуть безвозвратно.

Раз их все равно рушат раз в энный период времени, то зачем?..

— Черт побери! — воскликнул сэр Аристайл. — Когда бы не моя первейшая обязанность охранять Его Величество, я собрал бы моих остолопов из Гвардии, и мы бы зачистили эту… — он пропусти готовое вскочить на язык словцо и сухо закончил: — Короче, давайте быстрее доставим Его Величество в безопасное место.

— А мне тут нравится! — подал голос Антуан. Он вертел головой в разные стороны, восторгался взрывами, не обращал внимание на запах и вообще наслаждался невиданными во дворце развлечениями.

— У меня есть предложение, — сказала Юлия решительным тоном. — Матиас, почему бы тебе не разобраться с первопричиной?.. Я уверена, что это т кошмар устроил Регент! Тогда и покушения на Антуана бы прекратились, и ты бы мог считать себя свободным от…

Она не договорила, потому что рядом снова рухнула балка, очень красиво разбросав вокруг искры. Леди Алиса потушила свои юбки магией с одним-двумя подобающими случаю восклицаниями. Какое-то чудовище сунуло к ним узкую треугольную морду, но сэр Аристайл только отмахнулся, и чудовище убралось, обиженное невниманием.

— Да, это устроил Регент, — кивнула леди Алиса и добавила самым невинным тоном: — Герцог Марофилл мне как раз все рассказал, прежде чем я разыскала вас! Ах, он так устает на работе… Давайте, если мы все равно не собираемся прямо сейчас бороться с чудовищами, я вам все подробно расскажу?

— Прямо в этой обстановке? — спросил сэр Аристайл. — Госпожа моя, сначала мы все переберемся в более…

— А чего, классная обстановка! — воскликнул Антуан снова. — Ну сэр Аристайл, ну пожалуйста-пожалуйста! Прикиньте, настоящие пожары!

— Именно в этой! — кивнул леди Алиса. — Вам не кажется, сэр Аристайл, что все вокруг так… романтично?.. — и она захлопала теми самыми длинными ресницами, на которые, точно на копья, было насажено сердце бравого воина.

— Говорим здесь, — решил сэр Матиас, и развел в стороны руки.

Тут же из ужасной, извращенной, сожженной, засыпанной пеплом земли проклюнулись и пустились в рост побеги вьюнка. Странным образом удерживаясь в воздухе, будто их тонкие стебли приобрели внезапно крепость полноценных стволов, вьюнки сплелись над головами группы в ажурный купол да еще и распустили бледно-розовые цветки.

— Теперь его Величеству ничего не угрожает, — подвел черту партикулярист.

И замолчал — додумывайте, мол, сами, отчего я позволил все эти препирания и толкотню на месте.

Юлии додумать не составляло труда: Матиас и в самом деле принял на рассмотрение ее предложение расправиться сейчас с регентом. Вот он и рассчитывал, что из рассказа леди Алисы станет ясно, что именно он натворил и где теперь его можно найти, дабы устроить все это безобразие. Ничто иное строгого древесного мага не интересовало вовсе.

И вот, пока вокруг бегали дети с оружием и предметами, могущими сойти за оружие лишь в героическом сне шестилетки (какая-то толстая девочка в плиссированной юбке, например, протащила мимо непонятный жезл с крылышками), кричали чудовища, рушились дома и извергались гейзеры, леди Алиса неспешно, позволяя себе время от времени лирические отступления, повела свой рассказ.

— Надобно вам сказать, прекрасные дамы и благородные господа, — заговорила она нараспев (ее плавный, нежный голос не смог перекрыть даже визг собаки с переломанным хребтом, на которую упал целый груз кирпичей, — что ни один квест, ни большой, ни малый, ни один стандартный сценарий не может обойтись без Главного Злодея. Потому что, согласитесь, какой же квест без Злодея! Каждый раз, когда Лиги, Гильдии и Ордена героев собирают средства на устроение очередного Квеста, они непременно нанимают подходящее лицо для отыгрыша этой необходимой функции… Для малых квестов допустимо бросать жребий, однако для Большого без аутсорсинга не обойтись… Мое перо не берется описать весь восторг и всю сладость радости, охватившей членов героического профсоюза, когда роль Главного Злодея для ежегодного Большого Квеста вызвался играть сам Регент, коего многие почитали и не без оснований почитают до сих пор самым настоящим, взаправдашним Главным Злодеем! Благодарные, члены профсоюза передали ему весь запас излишков магии за год, плюс все колдовское золото, какое у них было. Однако Человек Без Имени использовал их дар не для создания спецэффектов, а для того, чтобы взаправду вызвать из ада разных демонов и чудовищ, пошатнуть равновесие Мироздания и ввергнуть Варрону в хаос! И все очень удивились. Кто бы мог подумать, что настоящий, взаправдашний злодей возьмется творить настоящее, взаправдашнее зло?.. Коварству Регента нет предела!

— Я не понял… — робко поднял руку Антуан.

— Да-да, — поощрительно произнесла леди Алиса.

— Он ведь хотел меня убить, чтобы самому стать королем-императором, — начал мальчик. — Тогда зачем он вдруг решил разрушить Варрону?.. Где бы он тогда правил?

— Очень хороший вопрос! — одобрительно произнесла леди Алиса. — Дети, кто еще знает на него ответ?..

— Можно я?! — неуверенно поинтересовался сэр Аристайл.

— Да, конечно, отвечайте!

— Потому что — он Главный Злодей и вообще подлая скотина, — отрубил отважный рыцарь.

— Очень хороший ответ! Кто дополнит?

— По-моему, ему просто надоело, что Зайка так хорошо Антуана защищал, — всхлипнула Мэри-Сью. — Вот он и решил: раз меня все достало, возьму и со всем разом покончу… А я домой хочу. И есть.

— И это замечательная версия! — обрадовалась леди Алиса еще пуще. — Особенно насчет поесть.

Для радости у нее были все причины: горящий камень, пробивший ажурный купол насквозь, рухнул совсем рядом с девушкой, хотя мог бы — о ужас! — опалить кружева на юбке.

Она отскочила немного в сторону, потом бросила один взгляд на купол и предложила наивным тоном:

— А давайте перейдем от теории к практике!

И впрямь, пожалуй, настало для этого самое время: задрав головы, они дружно увидели неразборчивую темную фигуру, воздвигшуюся над крышами.

Одним взмахом руки Матиас ликвидировал доказавший свою несостоятельность купол и повел всю группу в ближайшее укрытие — коим оказался высоченный каменный трамплин для ныряния в открытый бассейн (здесь развлекались многочисленные маги, относящиеся к категории водной, отгоняя заодно от дормового источника воды бездомных животных и уличных беспризорников — которые порою платили им файерболлами).

Отсюда, из конца улицы, хорошо было видно вздымающийся над крышами силуэт: по городу, высоко задирая ноги в измазанных кровью и щебенковой пылью сапогах, шагал огромный-преогромный Регент, более всего напоминающий игрушечного пупса, раскормленного до размеров великана из детской сказки. Сходству он был обязан, в основном, лысой голове, однако свою роль играла и огромная темно-бордовая мантия, в которую Регент кутался — и где нашел подходящего размера?.. Ах да, еще в одной руке Регент сжимал что-то, крайне похожее на куклу…

— Древесные черти его побери! — выругался сэр Аристайл и бессильно сжал рукоять меча: из присутствующих, он обладал едва ли не самым лучшим зрением, а потому разобрал, что в кулаке Регент тащил герцога Марофилла собственной персоной. Сэр Аристайл очень уважал своего прямого начальника, не говоря уже о том, что рыцарский долг велел ему сунуться за ним непосредственно в пекло… но, что поделать: одновременно рыцарский долг не велел ему бросать дам и его юное величество, даже при наличии здесь Матиаса Бартока.

— Это он от дармовой магии так раздулся? — пораженно спросил Лютер. — Вот не думал… — теперь в голосе мальчишки сквозило восхищение истинного ученого.

Регент потрясал. Мало размеров: у чела его собиралась грозовая туча, удары молний сопровождали каждый его шаг, а воздух закручивался вокруг него в воронку.

— Меня учили, что это временный эффект… — неуверенно произнесла Юлия. — Потом магия уляжется, откуда пришла…

— А когда точно это будет?! — спросил сэр Аристайл, которого как человека военного интересовали практические моменты.

Несмотря на уместность вопроса, Юлия не успела на него ответить: они все увидели, как Матиас со своими ножами на перевес, преодолевая противный ветер, двинулся к Регенту. Крохотная фигурка жука, попершего на бронированного рыцаря — вот как это выглядело.

Древесный маг-партикулярист, Матиас Барток, шел драться, потому что был обязан.

— Глуууупо… — простонала Юлия. — Надо было сбежать на корабле… И переждать…

— А чего уж теперь… — ответила леди Алиса.

Противный ветер сдул с нее обе маски: и жеманность модницы, и спокойную уверенность идеального помощника герцога Марофилла, и осталась она, кем была — просто симпатичной девушкой в оборванном, несмотря на все старания, платье, растрепанной и замерзшей. Но говорила она почти равнодушно, словно ей и в самом деле было уже все равно: погибнут они сейчас, а потом будут воспеты в куче неприличных частушек, как происходит в Варроне с народными героями, или же выживут и что-то там еще будут делать завтра.

— Послушай, — вдруг сказала она Юлии, — ты знаешь Последнюю Молитву?..

— Знаю, естественно! — отозвалась Юлия, перекрикивая шум рушащихся зданий. — Но разве все уже настолько плохо?! Я думала, сейчас Матиас со всем разберется, как главный герой…

— А если просто так?! — на сей раз в глазах леди Алисы зажглись веселые огоньки. — Ну же?! Полгорода в развалинах, чем не повод! Я знаю, тебе тоже всегда хотелось прочитать Последнюю Молитву! Это всем хочется!

— О чем вы? — спросил сэр Аристайл, настороженно крутя головой в разные стороны (меч он держал перед собой, как будто собрался рубить).

— Ну, последняя молитва — это такое средство, когда совсем все плохо! — Лютер подергал его за плащ, привлекая внимание. — Но говорят, после нее будет конец света!

— А сейчас что?!

— Я домой хочу, — вдруг сказала Мэри-Сью, про которую все забыли. — Может, если у вас тут — конец света, я домой попаду?..

— Ну, давай! — леди Алиса дернула Юлию за рукав.

Где-то перед ними Матиас столкнулся в противоборстве с Регентом. Они могли видеть и чувствовать это: зеленые лозы поднимались из-под земли, черное небо закручивалось в воронку. Откуда-то донесся чудесный аромат, перекрывший даже отвратительное амбрэ, воцарившееся на улицах гвинанской столицы этой ночью. Розовое свечение разлилось в воздухе, а искусственные бутоны, которыми украшены были волосы леди Алисы Прекрасной, внезапно распустились.

— О… так это и есть Древесная Магия? — дрожащим голосом спросил потрясенный сэр Аристайл и опустил меч.

— Одно из проявлений, — дипломатично ответила Юлия.

— Но почему же тогда они считаются еретиками?..

— А вы не знаете? — спросил Лютер. — Потому что в их общинах все равны. Древесным магам плевать на людей, кроме некоторых, им плевать на государство и сословные ограничения. На разницу между знатными родами, между видами магий, между орденами им тоже… начхать. В свое время королевская власть сочла их опасными…

— И я, в общем, понимаю, почему… — таким же взрослым тоном, каким говорил и Лютер, отозвался Антуан. — Но это так… недальновидно. Их можно было и использовать…

Вдруг розовое свечение прервалось, возвышенный аромат сменился запахом выгребной ямы пополам с озоном, а цветок на голове леди Алисы завял и осыпался. Снова раздался раскат смеха Регента…

— Решайся! — леди Алиса протянула Юлии руку. — У меня одной сил не хватит, я к богам не докричусь.

— Давайте, давайте, устройте Армагеддон! — воскликнула Мэри-Сью Гопкинс, ее чумазое личико было перекошено и мало напоминало лица Марианны Аделаиды и Сюзанны Анаксиомены. — Я всегда хотела посмотреть!..

И Юлия поняла, что больше всего, больше всего на свете ей тоже хочется устроить большой и страшный конец света. Нипочему. Просто хочется. И все… Просто потому, что она может.

Да разве это не главное правило здесь, в Варроне?.. Все здесь происходит «нипочему». Все здесь происходит просто так, потому что оно имеет возможность произойти, и если да, то почему бы и нет…

Почему бы собакам не разговаривать?.. Почему бы одной девочке не превратиться в двух взбалмошных идиоток?.. Почему бы Городскому Совету не заседать в брюхе гигантской вяленой рыбы?..

Все это так же несомненно, как и то, что в подготовку древесных магов входит выпас тли на крапивных листах. А значит…

Юлия вцепилась в руку леди Алисы, и холеная леди поморщилась от боли: хватка у унтитледской девчонки все-таки была почти мальчишеская.

Они могут. А значит, посмеют. Все смеют все, всегда и везде.

Они воззвали ко всем богам сразу…

Это требует всего одну секунду, даже меньше. Но это го делать нельзя никогда.

И все стихло.

Время свернулось в кольцо…

— Охренеть… — сказала Юлия, глядя на развалины Варроны.

Над голой равниной, где когда-то стояла Варрона занимался рассвет. Между развалин, удивленно моргая, стояли люди, некоторые — нагруженные пожитками, другие с обнаженным оружием, третьи — сами обнаженные. Кто-то кого-то душил — видимо, под прикрытием разом исчезнувших зданий — кто-то, кажется, ел, кто-то — отправлял естественные нужды (например, естественные нужды по хищению драгоценностей у богатого соседа). Какой-то лысый коротышка, оказавшийся вдруг близко к нашей группе, выпустил из рук дохлую лису и в панике пробормотал:

— Я… я ничего такого! Я на воротник, дочке…

…время раскрутилось тугой пружиной, хлеснув концами.

Позднее люди утверждали, что светопреставление все-таки было. Что спускался с Небес Бог Разума на огромной шипованной колеснице, запряженной Ветром и Громом, а правил ею Бог разбоя… Что Бог Моря поднял своих коней и обрушил их на город, что Бог Войны свил Регента в бараний рог и протрубил по всем похоронный отбой, что Бог Зверей загонял чудовищ в ад хворостиной, ласково успокаивая их по дороге, что Бог Вина вырастил виноградные гроздья вдоль всех улиц (что ж, последнее объяснило бы остальное), а прекрасные богини рукоплескали всему этому, не забывая отпускать едкие комментарии.

Да, возможно, они не врали, горожане Варроны, самого правдивого и самого сумасшедшего города в мире. Возможно, они и в самом деле видели все это.

Что касается Юлии, то она не видела ничего. Просто все разом исчезло, дома стояли на своих местах, в бассейне плескалась мутная вода с плавающей на поверхности соломой и шелухой от семечек, а прямо по этой воде от дальнего края бассейна шел Матиас, как всегда невозмутимый, в целехоньком черном плаще, и нес на руках изломанное, окровавленное тело герцога Рютгера Марофилла…

Томас Марофилл расхаживал взад и вперед по большой светлой комнате на втором этаже особняка Марофиллов и рвал на себе волосы. То есть рвал бы, позволяй воспитание. На самом деле он просто время от времени дергал себя за ту самую одинокую черную прядь, а все остальное время руки его были намертво скрещены на груди.

За окном мрачными черными ветвями родового парка крючилась слякотная варронская зима. С неба падал мелкий сероватый снег и таял, недолетая до земли.

На душе Томаса Марофилла погода стояла не лучше. Даже подготовка к свадьбе с дорогой Кирстен, развернувшаяся полным ходом под совместным командованием леди Лауры и леди Алисы с ее матерью, не радовала: будь на то воля ученого графа, он предпочел бы бракосочетание тихое и скромное, не привлекающее внимания. Особенно учитывая его новый пост Королевского Советника, который тоже, надо сказать, совершенно не воодушевлял.

Полно, да разве обойдешься в Варроне без слухов и разговоров! Опять же, Его Величество… мальчик сразу взял круто, объявил чуть ли не изменение всего государственного курса… можно ли в одночасье? Мальчика надо удержать от самых серьезных ошибок, мальчику надо показать… Но Томас не всегда чувствовал в себе силы противиться напору и энергии юности, подкрепленным, вдобавок, королевским саном. Рютгер — тот бы да, смог. У брата всегда получалось делать такие вещи как-то тихо, ненавязчиво, исподволь…

— Я просчитался… — глухо сказал граф Томас Марофилл вслух, кажется, не обращаясь ни к кому конкретно. — Когда настал день гнева, я не смог защитить своего сына и стать плечом к плечу с моим братом… могу ли я после этого считать себя мужчиной и дворянином?..

— Что мне всегда особенно в вас нравится, дорогой брат, — с улыбкой ответил Рютгер, провожая глазами расхаживания Томаса, — так это ваша манера выражаться. «День гнева» — нет, это поистине достойно поэтических анналов!

— Я рад, что к вам снова вернулось желание иронизировать, — заметил Томас, оборачиваясь к брату. — Вы выздоравливаете. Вы, конечно, помните, откуда эта цитата.

— Ах, мой дорогой Томас, ни в чем нельзя быть уверенным… — Рютгер потянулся, потом откинулся на подушки, как будто даже такое короткое движение совершенно его вымотало. — А вдруг не помню?.. А вдруг удар по голове был настолько силен, что полностью нарушил ход моих мыслей и запер память?..

— В таком случае, — не менее сухо произнес Томас, — было бы лучше, если бы вы вернулись к вашим манерам двадцатилетней давности.

— Томас, вы очень плохо их помните, — Рютгер снова улыбнулся. — Вам было десять. Чем обсуждать мои манеры, давайте-ка лучше я попытаюсь снять груз с вашего сердца. Вы ведь сделали воистину важное дело: привели из провинции верные войска, захватили Рыбу с Городским собранием, подняли ополчение… да мало ли что вы еще свершили! Причем вы быстро сориентировались и сделали это на неделю раньше предполагаемого срока! Мне никогда не хватало методичности учитывать все эти бесконечные подробности. Поэтому, если переворот и состоялся все-таки, если Антуан теперь настоящий король, то это только благодаря вам… да еще нашему забавному юному протеже в черном и очаровательным дамам.

Рютгер говорил как обычно, довольно легкомысленно, но у самого края его приятного для слуха тембра слышалась некоторая хрипотца, намекающая на возможность булькающего кашля. Ужасные раны во время переворота Регента не прошли ему даром — раны, нанесенные магией, куда сложнее лечить, чем обычные. Да и внешне Рютгер порядком изменился.

Когда герцога Марофилла лечили, его пришлось обрить. Вновь отросший ежик волос оказался темно-каштановым, как у всех Марофиллов, и только кое-где пробивалась настоящая, пегая седина, в корне отличная от привычной белой краски.

Высокий лоб герцога пересек длинный, уродливо стянувший кожу шрам (правда, шрам медики обещали убрать со временем до почти неразличимой полоски), а левую щеку изрезала еще сеточка мелких шрамов, которым, видимо, предстояло там и остаться. Наконец, сами черты лица герцога заострились. Его и раньше трудно было назвать красавцем в общепринятом смысле, но теперь Рютгер казался попросту страшноватым: один острый нос, одни выступающие скулы и впалые, будто у черепа, щеки, чего стоили! А страшные круги под глазами, которые начали бледнеть вот только недавно…

— Да, к вопросу о нашем протеже в черном… — Теперь Томас сел на невысокий зеленый пуфик около кровати (на столике возле пуфика лежал забытый Лаурой томик поэзии Серо-Сиреневых веков) и внимательно взглянул на брата. — Он спас вас. И все-таки до сих пор настаивает на дуэли.

— О да, — безмятежно отозвался Рютгер, скользнув рукою по атласу бледно-бежевой перины, как будто разгладил невидимую складку, — я и не сомневался.

— В моей голове это не укладывается! — тут Томас позволил себе показать край своего истинного, испепеляющего гнева. — Как можно: спасти человека от смерти — и потом участвовать с ним в смертельном поединке! Даже я не мог бы, или вот вы, брат… А он, при всех его традиционных устремлениях…

— Но ведь это же очень разные вещи, — мягко заметил Рютгер. — Спросите у прелестной леди Борха, она вам прекрасно разъяснит. Одно дело — спасти от верной смерти союзника, человека, с которым вы делаете одно дело, и совсем другое — отомстить кровному врагу…

Томас покачал головой.

— Все что мне приходилось читать о нравах горских и прочих малоцивилизованных племен, говорит мне, что в таких случаях даже кровных врагов принято прощать.

— Сомневаюсь, что в твоих книгах что-то говорится о Матиасе Бартоке, — усмехнулся Рютгер. — Мальчик восхищает меня: кажется, он в самом деле никогда не отступает от принятого решения.

— А Юлия? Она что, не может…

— Думаю, если сама Юлия, — мягко ответил герцог, — только повторила бы вам свои прежние слова: у любого мужчины все равно есть свои границы, до которых на него можно повлиять. Именно это и делает его мужчиной. О да, — герцог Марофилл зачем-то коснулся сухих губ кончиками пальцев, — мне это тоже очень хорошо известно. Да и вам тоже, мой дорогой брат, — будто отвлекшись, он улыбнулся Томасу. — Мы ведь с вами тоже не исключение из этого правила.

— В таком случае, я удивлен, как же он не настоял на дуэли сейчас, когда вы еще слабы, — Томас говорил почти зло. — Это, пожалуй, прекрасно бы уложилось в максиму «побеждать любой ценой».

— Он хочет не победы. Он хочет полноценного отмщения. Это совершенно другое, не так ли?.. Да вы не волнуйтесь, Томас. Вы же сами знаете, что искусство опытного мага — это еще и верный выбор противника. Против Регента с его громовыми чарами мне было сложно выстоять, зато Мати это далось относительно легко. Что же касается нашего с ним поединка… думаю, не будет ошибкой предположить, что древесному магу против нашего наследственного волшебства долго не продержаться.

— Как вы его назвали, Рютгер? — Томас прищурился. — Мати?

— Правда? — Рютгер снова улыбнулся. — Как это неосмотрительно с моей стороны.

— Вы ему поддадитесь, — гневно произнес Томас, поднимаясь с пуфика. — Вот в чем дело! Именно поэтому вы такой благостный последние дни… Вы позволите ему себя убить во искупление своих прежних грехов!

— Томас, Томас! — рассмеялся Рютгер и слабо взмахнул рукой. — Ну что вы?.. Разве я похож на блаженного?..

Томас подумал, что никогда еще его порочный и непутевый старший брат не выглядел таким просветленным, как в этот момент, на фоне пуховых подушек… но не сказал вслух. Только открыл рот — и тут же закрыл, как будто воздуха глотнул.

— Не говорите ерунды, — на сей раз голос Рютгера звучал твердо, — я бы никогда не позволил себе поддаться кому бы то ни было. Что вы?.. Это против чести.

— Прошу простить меня за такое предположение, — Томас не склонил головы. — Но есть самые разные способы…

— Есть, — кивнул Рютгер. — И даже вы, Томас, при всей моей любви к вам, не можете требовать, чтобы я по-настоящему старался причинить мальчику вред. Да ведь вам тоже этого не хочется. Вам и самому нравится наш гордый неубийца Барток.

— Мне он перестанет нравится ровно в тот момент, когда он станет вашим убийцей, — сухо сказал Томас и развернулся. — Прошу извинить, у меня дела в поместье.

— Конечно, дорогой брат… И кстати, в любом случае, не беспокойтесь об этом сейчас. У нас есть еще время.

Как только тяжелая дубовая дверь, оббитая изнутри зеленым шелком, притворилась за Томасом, в нее снаружи тут же робко постучали.

— Входи, Мэри-Сью, — улыбнулся Рютгер.

Дверь чуть приоткрылась, и девочка ужом скользнула внутрь.

Когда в Варроне обстановка немного успокоилась, большинство героев превратились обратно и сделали вид, будто ничего не произошло. Часть, отчаянно краснея, убралась в свои миры. Мэри-Сью все было непочем: она почти сразу вновь превратилась в двух див, отпраздновала это в ближайшем кабаке и вернулась в фамильный особняк Гопкинсов, к изумрудноглазой пантере. И все-таки теперь каждый день в родовое поместье Марофиллов маленькая девочка, с косичками и в аккуратненьком платьице, какое положено носить юным леди. Ей даже не приходилось стучаться: слуги сразу пропускали ее в одну из гостиных, выпить чаю с леди Лаурой и Юлией, а потом — на второй этаж, в покои герцога.

— Добрый день… — девочка сделала аккуратный книксен. — Папа, а я сегодня книжку принесла новую… про геральдику. Только я ее уже сама прочитала до середины. Вам сначала читать или тоже с середины можно?

— Давай с того места, где ты остановилась, перепелка. По-моему, я уже ее читал.

— А, и еще у меня вопрос есть! Вот смотрите…

И очень скоро в коридоре за покоями герцога можно было расслышать, если прислушаться, доносящийся из-за двери детский смех и оживленный, торопливый говор.

Реформы в Варроне шли полным ходом.

Во-первых, юный король Антуан провозгласил себя полновластным правителем, заявив, что не будет больше никогда никаких регентов. Имя же последнего Регента силой королевского указа было предано забвению, и запрещено для упоминания как письменно, так и устно: вот почему даже в этом, самом правдивом и исторически выверенном произведении, описывающем те смутные дни и месяцы, Регент называется Человеком Без Имени.

Во-вторых, своими советниками Антуан Август назначил Томаса Марофилла (хотел Рютгера, но тот был в тот момент малоспособен к исполнению столь хлопотных и многотрудных обязанностей). Кроме того, в тайные советники он произвел Лютера Кирстгофа. Естественно, о личности тайного советника немедленно узнал весь город — это настолько не смешно, что об этом и писать-то не стоило бы — но такое назначение позволило соблюсти декорум и не вводить новых прецентов ради назначения несовершеннолетнего лица на придворную должность.

Вообще-то, юный король еще объявил о своем желании сочетаться браком с некоей Юлией Борха и даже явился к ней свататься, но получил вежливый, хотя и твердый отказ. Тогда Антуан предложил девушке придворную должность старшей фрейлины, однако Юлия осторожно сказала, что это будет зависеть от решения ее жениха: она, мол, даже не знает, останутся ли они в Варроне (про то, что она не знает, будет ли ее жених жив через месяц-полтора, Юлия не упомянула). По счастью, новость о сватовстве, роняющая королевское достоинство, никуда не распространилась — заслуга чар леди Алисы.

В-третьих, был назначен генерал-губернатор Столицы на замену вконец слетевшему с катушек Председателю городского советы. Кандидатура его должна была быть одобрена тремя четвертями Совета, и на первый раз кандидаты одобрили принцессу Фиону единогласно — возможно, причиной тому были ее выдающиеся прелести, наблюдать которые на головной трибуне куда приятней, чем высохшие стати прежнего главы собрания.

В-четвертых, немедленно была прекращена вырубка Одиноких Деревьев, Древесная магия возвращена в лоно закона, а отряды Гвардии и лесорубов, освобожденные от своего разрушительно занятия, отправлены восстанавливать Варрону.

В-пятых, разрешена была женитьба дворян на не-дворянках с сохранением первыми их статуса и достоинства, а также восстановлено старое правило производства в дворянское достоинство по выслуге лет в определенных родах войск.

В-шестых, заключены были давно обсуждаемые торговые соглашения с Заморскими колониями.

И в-седьмых — возможно, в-главных — всем детям королевства-империи Гвинаны торжественно было разрешено специальным эдиктом начинать завтрак с шоколадных конфет и не ложиться спать после десяти вечера. Его Величество хотел было заодно отменить и школу, но вовремя был ухвачен за ухо Юлией. Уже позднее девушка извлекла из этих назначений глубинный политический смысл (такой указ сразу расположил к королевской власти все Героические Лиги), но извиняться не стала.

Ах да… еще Его Величество Антуан собрал всем уцелевших в недавнем побоище говномагов и поручил им разработку проекта канализации в Варроне. Гномы тут же заявили протест и начались Шестисторонни Прении, грозящие затянуться лет на десять. Но это уже мало относится к делу.

Одного даже Его Величество сделать не мог: он не сумел уговорить Матиаса Бартока принять на себя должность главы личной охраны Его Величества. И он не сумел уговорить означенного Матиаса Бартока воздержаться от дуэли с герцогом Рютгером Марофиллом или хотя бы отложить ее не до того момента, когда герцог оправится от ран, а, например, до дня полного мира и успокоения в государстве (последнего Антуан в любом случае не собирался допускать: традиционный для династии Августов неортодоксальный подход к управлению государством уже нашептывал ему на ухо, что полностью мирной и довольной страной править на редкость скучно).

Он даже подумывал издать специальный указ, но Лютер уговаривал с этим не торопиться: а вдруг Матиас ослушается, и его придется тогда казнить?.. Так-то, в самом худшем случае, у них останется хотя бы один из ценных подданных — а так ни одного!

В городе давно уже принимались ставки на исход поединка. Юлия в них не принимали участия: обогатившись на предыдущих ставках, за жизнь и смерть короля, она заканчивала восстановление фамильного особняка Человека Без Имени на Центральной площади, еще не решив толком, как с ним поступить: то ли жить в нем вместе с Матиасом, если он все-таки решит остаться в Варроне, то ли продать и уехать вместе с женихом обратно в Унтитлед, если Матиас выберет такую долю, то ли и вовсе передать музею Героических Лиг (Юлия чувствовала к ним некую сентиментальную привязанность).

Между тем герцогу Марофиллу становилось все лучше и лучше. В феврале с небес перестал сыпать снег, солнце начало выходить из-за туч, и герцог, закутанные в теплый плащ, начал с палочкой выходить на веранду поместья и даже гулять в саду. Потом он возобновил конные прогулки в компании брата и сестры, и, наконец, сумел выдержать нешуточное испытание: помпезную свадьбу Аристайла Подгарского и леди Алисы Прекрасной, на которой гуляли едва ли не все Королевские Следопыты. Правда, потом он надолго затворился в особняке, и люди говорили: болезнь дала рецидив (что, строго говоря, неудивительно).

На самом деле Рютгер Марофилл заперся у себя в кабинете, где у него наконец-то дошли руки просмотреть найденные в прошлом году при Матиасе Бартоке тонкие тетради (партикулярист не потребовал их назад — возможно, потому, что не знал об их сохранности). Так или иначе, еще через неделю герцог позвал к себе Юлию Борха и в самых ласковых выражениях попросил ее передать Матиасу: он, Рютгер, готов к поединку. Пусть Матиас назначает время, место и условия.

…Место в итоге выбирал все-таки Рютгер, ибо Матиасу было все равно. Рютгеру тоже, поэтому он решал по принципу живописности и остановился на одной лужайке в полумиле к северу от поместья Марофиллов, на опушке Шарманного леса. Когда-то Рютгер очень любил ездить туда на конные прогулки, бывало, гулял и пешком. Но вот уже около десяти лет он перестал ездить в ту сторону.

Ночь перед дуэлью Рютгер провел в саду, на белом камне, около памятного озера. Садовники снова заключали пари, как долго он просидит там, щелкая крышечкой медальона на цепочке часов, но увы — герцог пересидел их всех. Один за другим верные слуги разбредались спать, готовясь к будущему трудовому дню. На озеро выползал белый, молочный, как давеча, туман, и тишина кутала одинокую темноволосую фигуру в белом плаще.

В покоях Рютгера всю ночь горела свеча. Возможно, именно поэтому старший из братьев Марофиллов и не хотел возвращаться в дом: он знал, что там, скорее всего, ждет его Томас, в попытке логическими доводами и цитатами древних мудрецов отговорить его от сегодняшнего предприятия. Рютгеру не хотелось вновь пытаться переубедить брата, что он не собирается кончать с собой.

Да. При всех его достоинствах были все же многие вещи, которые Томас не то что не понимал, а даже и не старался понять.

Рютгер не знал, что в покоях его находился не только Томас, там же была и Юлия Борха. Вдвоем они искали способ не отговорить Рютгера — но остановить дуэль.

— И все же должен же быть какой-то способ, чтобы заставить его передумать… — безнадежно произнес Томас Марофилл.

Он сидел в одном из кресел в кабинете брата, не рискуя занять главное — изящное, легкомысленное креслице за таким же изящным легкомысленным столиком, ничуть не похожим на дубового исполина в собственном кабинете Томаса. Столик, тоже в противовес представлениям младшего брата о порядке, был хаотично завален какими-то бумагами, засушенными цветами, чинеными перьями и совершенно уже непонятными безделушками.

— Я думаю… — ответила Юлия. Презрев светские манеры, она с ногами сидела на диванчике, уткнув лоб в колени и прижав пальцы к вискам. — Понимаете, мне кажется, что его высочество не остановится никогда и ни за что. До тех пор хотя бы, пока на дуэли будет настаивать Матиас. Да, честь, все ясно… но мне кажется, здесь что-то большее, чем честь…

— Миледи, не бывает чего-то большего, чем честь, — вздохнул Томас. — И все же… вы правы. В определенном смысле. Это не только честь. Это своего рода искупление. Вы ведь знаете, отчего Барток мстит нашему роду?

— Ну да, — кивнула Юлия. — Он древесный маг, а Марофиллы были ответственны за уничтожение части общины древесных магов десять лет назад, и за вырубку лесов, в результате которой уже за морями умерли другие члены общины, которым удалось сбежать… И честно говоря, я не могу его винить за эту месть. Сам Матиас вообще выжил только потому, что его дерево — далеко в горах.

— Но ведь Лаура уже объяснила вам, что все было не совсем так просто? — своим тоном Томас словно констатировал факт.

— Да, приблизительно, — кивнула Юлия. — Однако леди Лаура рассказывала мне это все в таких изысканных выражениях и так часто сбивалась на стихотворный ритм, что ее почти невозможно было понять.

— Дело в том, — пояснил Томас, — что у Рютгера был свой интерес… в Древесных Магах. Он возник совершенно внезапно, и я не подозревал о нем, пока не стало слишком поздно. А на Древесных магов всегда смотрели с оглядкой и не одобряли их: посудите сами, как можно одобрять общество любого рода, членство в котором становится для людей важнее их подданства, даже важнее их семьи и любимых! Ведь именно таковы Древесные маги, вам ли не знать… Для Регентов и Королей во все времена тут, конечно, важнее был вопрос о подданстве. Однако Рютгер не собирался с этим мириться. В молодости он был… довольно-таки горячим и скорым на решения. Он начал подготавливать двор к тому, чтобы те приняли Древесных магов. Меры были разными. Он ратовал за то, что древесная магия может стать очень хорошей мерой для укрепления границ на юге… Однако Рютгер не учел, что у него были свои враги. У него и у его партии при дворе. Человек Без Имени — тогда лидер группировки, противостоящей Рютгеру — обошел его и представил дело так, будто все Марофиллы — изменники короны. Нашел компромат на меня… боюсь, это было нетрудно, — Томас на секунду замолчал. — Вы, вероятно, не знаете, Юлия, но родители Кирстен происходят с юга. У Рютгера был выбор: присоединиться к травле Древесных магов, или подписать смертный приговор мне и обречь Лауру на заточение. Его бы тоже казнили, но я знаю Рютгера, и сомневаюсь, что он думал о себе в тот момент… А может быть, выбора никакого и не было… Юлия, я сейчас могу говорить глупости. Рютгер никогда не рассказывал мне о той истории, все, что я знаю — я собрал потом по кусочкам. Но в результате, брат полностью проиграл… Он проиграл положение при дворе, проиграл свою честь, ибо вынужден был участвовать в облаве на древесных магов. Он проиграл даже жизни наших восьми кузенов. Все, что можно было проиграть… Единственное, что он выиграл — это наши с Лаурой жизни. И свою. Но я думаю, Рютгер покончил бы с собой, если бы… — Томас замолчал.

— Если бы что? — спросила Юлия.

— Вы ведь в курсе о необычных предпочтениях моего брата? — спросил Томас. — О, еще бы. Вся Варрона в курсе… Так вот, его возлюбленный, которому он был верен всю жизнь, вероятно, был партикуляристом. Я это понял уже значительно позже. Рютгер потом помог сбежать довольно большой группе древесных магов… я не знаю, был ли тот человек среди них, или он погиб раньше. Но, вероятнее всего, тот древесный маг при расставании велел Рютгеру жить. Я даже помню, как он вернулся домой в тот день… — граф Марофилл снова сделал паузу, потом резко сказал. — Так вот, теперь Рютгер смотрит на Матиаса Бартока, как на свою возможность искупить вину. Как на… весточку, что ли?.. Поэтому он никогда…

— Постойте… — сказала вдруг Юлия. — А вы не знаете случайно, как выглядел тот человек?.. Ну, с которым… потому что если он был среди общины унтитледских древесных магов, я его точно знала… Я там всех знала.

— Нет, я не встречал его, — покачал головой Томас. — Рютгер даже имени его не называл. Впрочем, один раз, возможно, я видел издали… из окна. Но рассмотреть не рассмотрел. Кажется, он был выше Рютгера и светловолосый. Знаете, такой рыже-золотой цвет. Если это был он.

— Светловолосый… — протянула Юлия. — Кажется, таких в нашей общине не было… Только тетушка Кристина, но она женщина… правда, двое-трое были седыми… И насчет роста не скажу: они многие умерли, пока я еще маленькая была, а мне тогда все взрослые великанами казались.

И вдруг Юлию как будто осенило. Она аж подобралась на диване.

— Томас! — воскликнула она. — А ведь Колин Аустаушен, учитель Матиаса, которого он очень любил… он был седой и точно высокий, его дети дразнили «смотровой башней»! Кто его знает?..

— Если бы это было так! — голос Томаса выдавал внезапно охватившее его волнение. — Юлия, как вы думаете?.. Возможно, тогда ваш будущий супруг сумел бы понять, и не стал бы драться с возлюбленным своего учителя… Как вы считаете?..

— Ох, не знаю… — Юлия, уже утратившая почти весь свой энтузиазм, покрутила в пальцах нижнюю губу. — Я сначала так обрадовалась, а теперь… Даже если и так, это ведь еще надо доказать, что дядя Колин любил вашего брата, и что зла на него не держал, и не хотел бы, чтобы Матиас мстил… это проще сказать, чем сделать! Вот если бы вдруг откуда ни возьмись появились бы дневники дяди Колина, тогда еще ладно.

— А у вас в Унтитледе была бумага — вести дневник?

— Конечно, была! — обиделась Юлия. — Там же столько леса! Там года два назад бумажный заводик пустили… Но дядя Колин писал в кожаных, самодельных. По вечерам. Даже когда я у них в гостях была…

— Кожаных?.. — переспросил Томас.

Он вспомнил вдруг о личных вещах Матиаса, которые доставили к ним в особняк еще когда Барток сидел здесь в темнице. Вещей этих было очень немного, и среди прочего — три или четыре густо исписанных потрепанных тетради явно из человеческой кожи. Томас самолично приказал их пока партикуляристу не отдавать, а оставить для изучения — мало ли. Однако потом за организацией переворота руки у него так и не дошли. Где же они теперь?..

Как по команде оба посмотрели на столик Рютгера. Естественно, на зеркальной столешнице лежала серо-бежевая тетрадка.

За стеной раздалось траурное пение рояля: родовой охранник Марофиллов беспокоился.

В этот тихий рассветный час на лугу было удивительно красиво. На дальней стороне небольшого, похожего на зеркало пруда, виднелись вековые деревья марофилловского парка, уже одетые первой нежной зеленой листвой. Розовые лучи солнца скользили по росистой росе, зажигая в ней крупные рубины.

Рютгер Марофилл добрался до лужайки заблаговременно, с книгой под мышкой — рассчитывал немного посидеть еще под ивой и освежить в памяти поэтические экзорцисы одного из любимых поэтов Лауры: третьего дня она уличила младшего брата в том, что он забыл одну или две его элегии, и Рютгеру стало невыносимо стыдно, будто в детстве.

Однако Матиас Барток уже ждал там: мрачной темной тенью, не сразу различимой в сумраке, он сидел под деревом, чуть ли не на любимом месте Рютгера, и, кажется, медитировал. На плечах Матиаса чистили перышки два жаворонка, облюбовавшие его в качестве ветки, на волосах и бородке высыпала роса.

— Доброе утро, — доброжелательно поздоровался Рютгер Марофилл.

Матиас не пошевелился и вообще никак не выказал того, что заметил приход своего противника.

На всякий случай Рютгер взглянул на небо: нет, чувство времени его не подводило, до назначенного времени поединка оставался час или даже более. Тогда он пожал плечами, отыскал в густой траве на берегу озера рассыпавшуюся, покосившуюся скамеечку (ее сколотил сам Рютгер, назло отцу, запрещавшему наследнику заниматься физическим трудом) и присел. Открыл книгу на заложенной засушенным цветком странице — желтоватая лощеная бумага приятно пахла — и углубился в чтение.

Так прошло время. Наконец Рютгер отложил стихи. Тут же поднялся из травы сам Матиас. Он перешел из состояния медитации в состояние активной деятельности сразу, без паузы: просто выпрямился и отряхнул одежду и волосы от росы. Рютгер залюбовался им: до чего же хорошая все-таки выучка… Община Древесных магов всегда умела тренировать своих членов.

— Время, — сказал Матиас.

— Точно, — согласился Рютгер, поднимаясь со скамейки — книга, закрытая, так и осталась лежать на ней. Звуки чудных элегий еще звучали у него в голове, и Рютгеру захотелось улыбнуться — просто потому что. Он и улыбнулся, хотя Матиасу это, конечно, было все равно.

— Начнем? — предложил древесный маг.

— Я несколько удивлен, что никого нет, — заметил Рютгер, — я был уверен, что, по крайней мере, мой дорогой Томас… Ну да ладно. Вы право, начнем. Раз секунданты наши не явились, кто подаст сигнал?

— Мне все равно, — ответил Матиас. — Подавайте вы.

— Хорошо, — кивнул Рютгер.

Они разошлись по разные стороны лужайки. Рютгер даже не побеспокоился скинуть тяжелый белый плащ; что касается остальной его одежды, то герцог счел возможным облачиться для этого дня в один из своих лучших парадных камзолов, сплошь расшитых золотом, но стесняющих движения.

Матиас Барток остался верен себе: старый черный плащ, тот самый, в котором он прибыл из Унтитледа, прочее черное кожаное облачение, и в довершение — черный берет с черным пером. Неубийца выглядел устрашающе.

— Вымышленное пространство? — спросил Рютгер.

— Пополам, — сказал древесный маг.

Им не требовалось рвать бумагу, чтобы подготовиться. Вымышленное пространство создалось за мгновение, и посторонний глаз не заметил бы разницы — разве углядел бы, что вокруг дуэлянтов ветер словно бы дул в другую сторону.

— Начали, — сказал Рютгер.

В тот же миг руки Матиаса взметнулись сами собой, и воздух взорвался шипением сюрикенов — вотще. Рютгера уже не было там, куда целились их шипастые грани. Он ушел в сторону, и выхватил из ножен длинную серебристую шпагу с узором вдоль клинка: совершенно бесполезная против двуручника сэра Аристайла, она вполне могла потягаться с оружием древесного мага… Если бы он собирался применять оружие.

Зеленая трава вокруг ног Рютгера вдруг зашевелилась и поползла вверх по ногам герцога, спутывая лодыжки. Высверк клинка, поймавший луч рассвета, — и хищные стебли опали меж своих обычных сородиче, да не просто опали, а рассыпались мелким черным пеплом: магия сапрофитов сделала свое дело.

Тогда вперед скользнул уже Рютгер. Он почти летел, не касаясь верхушек травы, размахиваясь оружием, а впереди него летела волна уничтожения, волна разрушения и волна естественного круговорота событий, которая в природе превращает живое в неживое.

Матиас с обычной своей невозмутимостью ответил стеной листьев, которые спорхнули на помощь партикуляристу с ближайшей березы — и тотчас рассыпались под напором герцога в черный прах. Однако сам Матиас уже ускользнул прочь, ушел перекатом, и попытался достать Рютгера по ногам…

О, что это был за бой! Выверенность и точность движений, красота и пляска! Две противоположности, как и в битве с сэром Аристайлом, но противоположности совершенно иного рода встретились сегодня на поляне в виду фамильной усадьбы Марофиллов. Хорошо контролируемая энергия юности, страсть мести, облеченная в холодные одежды долга — и выдержанная годами гордость любви и безнадежности, сдерживаемая только печальным опытом… О, тогда, десять лет назад, проиграв по-крупному, Рютгер Марофилл поклялся, что не проиграет более никогда — и совершенствовался в придворных интригах, и нашел леди Алису, и сэра Аристайла, и множество других талантливых, и собрал их. Все только для того, чтобы жизнь его рассыпалась этим утром на мельчайшую мозаику в драгоценной росе. Нельзя проиграть и нельзя выиграть: полосы холодного воздуха режут лицо, горячие вздохи рассекают горло. Нельзя!.. Тишина после удара разрешается шепотом влюбленного, капли крови на белом камзоле вопиют к вечности… А если посмотреть вверх, будет ли видно небо?..

Нельзя сдаваться и нельзя отступать.

Нельзя победить и нельзя добиться. Обманчивая тишина битвы кружит голову сладким дурманом… что ты делаешь, мальчик, нельзя так драться, нельзя драться так хорошо, я уже упоен этим дурманом, сейчас я окончательно потеряю себя, потому что уже давно, уже очень давно мне не попадалось такого противника — Регент не в счет…

«Я знаю эту музыку, — подумал Рютгер Марофилл, одновременно со своим кровным врагом переводя дыхания, а заодно стряхивая с порванного рукава особенно въедливую ядовитую лиану. — Это вальс».

Ему казалось, что давний грех его отступает в сторону, склонив голову, и становится незначительным.

— Стойте! — крик прозвучал кощунством.

Томас Марофилл натянул поводья гнедого жеребца: не самого лучшего из марофилловских конюшен и уж подавно не того, на ком ездил обычно — в это утро он схватил, какой попался. Граф быстро соскочил с него и пошел к замершим противникам по росистой траве, оставляя в ней глубокие темные следы: Томас был в тяжелых кожаных сапогах. Однако даже граф Марофилл вынужден был остановиться у границы Вымышленной Реальности: внутрь ему доступа не было.

— Вам нельзя драться, — сказал он, подходя к своему старшему брату и Матиасу Бартоку. — Господин Барток, если вы вызвали моего брата в память о своем учителе, то вам нельзя было этого делать.

— Доброе утро, ваша светлость, — спокойно отозвался Матиас. — Почему вы так считаете?

Древесный маг тоже выглядел порядком потрепанным: лицо его испещряли мелкие язвочки и укусы, руки казались подозрительно красными. Однако выражение лица ничуть не изменилось — что, разумеется, не могло удивить никого, хоть чуть-чуть знавшего Матиаса.

— Потому что ваш учитель, господин Колин Аустаушен, бывший барон Вельмут, не хотел бы, чтобы вы дрались. Он не хотел бы, чтобы вы причинили вред его… лучшему другу.

Черные брови Матиаса чуть приподнялись, потом нахмурились.

— Вы были друзьями с моим наставником? — этот вопрос, заданный совершенно ровным тоном, был адресован Рютгеру.

Герцог Марофилл улыбнулся уголком рта и чуть склонил голову.

— Да, — сказал он. — Только я не говорил об этом своему брату. Томас, разве я не учил вас, что копаться в чужих бумагах нехорошо?..

— Такие сомнения мучили меня, но госпожа Борха заверила меня, что господин Колин порою разрешал ей почитать выдержки из своих дневников, — холодно отозвался Томас. — Кроме того, это было сделано в интересах высшего блага. Да и вам, ваше высочество, тетради не принадлежали.

«Ваше высочество» Томас едва заметно выделил голосом.

В голове Матиаса явственно шел какой-то достаточно сложный процесс: вращались колеса, таблицы с одной информацией накладывались на таблицы с другой информацией, что-то почти слышимо щелкало и трещало. Наконец он изрек:

— Полагаю, вы и были тем его любовником, о котором он пару раз упоминал?

— Вижу, Колин был полностью откровенен со своим учеником, — вздохнул Рютгер. — Да.

— Полагаю, его отношению к моему брату до последнего… — начал Томас, но Матиас, не обратив внимания на его слова, продолжал:

— В таком случае выражаю свою искреннюю радость от знакомства с вами. Продолжим?..

— Постойте! — воскликнул граф Марофилл в неподдельном изумлении. — Вы что же, верите нам, вы понимаете, что ваш учитель не винил Рютгера в своей смерти, — от волнения граф Марофилл даже назвал брата по имени, что с ним случалось крайне редко, — и все-таки хотите продолжать поединок?!

— Одно совершенно не связано с другим, Томас, — в голосе Рютгера звучала светлая и мечтательная грусть. — Я уже давно понял, как работает голова нашего юного друга. Он должен отомстить — и он будет мстить вне зависимости от того, что он думает о наших с Колином взаимоотношениях. Полагаю, в данном случае его бы смог остановить только прямой приказ его учителя, но, поскольку это невозможно… — Рютгер вздохнул. — Да, продолжим, — и он, без дальнейшего предупреждения, хлестнул Матиаса струей воздуха. Этот прием, мало соотносящийся с родовой магией, Рютгер разучил в одном из тех миров, куда его по молодости и распутству заносило.

Пораженный, Томас отступил. Впервые он видел своего брата таким: даже во время тренировочных поединков с ним Рютгер никогда не терял спокойной доброжелательности и хитринки в глазах. Теперь же перед ним сражался настоящий боец, сильный и безжалостный, готовый ради победы на все — и этот человек, обменивающийся с Матиасом смертельным ударами, от которых вскипела земля на лужайке, едва ли сочетался с тем изысканно вежливым вельможей, который разговаривал с Томасом еще несколько секунд назад.

Душа Матиаса Бартока тоже ликовала. Сейчас вершилась его месть: и она, несмотря на то, что он не отрезал части тела всего рода Марофиллов и не возлагал их на алтарь павших, проходила так, как нужно. Рютгер Марофилл оказался воистину врагом, достойным его Учителя; от руки такого воина даже незазорно будет пасть. Прежняя ненависть ушла, как будто ее и не было: осталось строгое и прекрасное осознание безупречности своего долга, подавившее все прочие чувства — и сомнения, и нарождающееся чувство общности, которое заставило Матиаса пару месяцев назад вытаскивать покалеченного Рютгера из железной схватки Регента… все это стало неважным. Осталась только битва.

Матиас не слышал мелодии вальса: он просто бил, уворачивался, продумывал ходы, рассчитывал силы, писал смертельные формулы, обходил не менее смертельные: и наслаждался, наслаждался каждым моментом, когда ему приходилось думать и действовать так интенсивно, как он никогда еще не думал и не действовал в жизни!

Марофилл начал уставать: Матиас чувствовал это. Все-таки он был в два раза старше и куда менее упрямым, чем молодой партикулярист. Да и недавнее ранение давало себя знать. Он начал уставать, уходил от ударов чуть медленнее, его ответные удары казались не такими ловкими… Матиас уставал и сам, но все же чуть меньше… Правда, возможно, хитрый герцог заманивает его в ловушку?..

Нет-нет, это в самом деле, без дураков, не будет эффектного удара, все просто: бой длился, пока длилась музыка, но музыканты устали… И вот уже ядовитые лозы обивают шею главы ненавистного рода Марофиллов, а длинный шип готов пронзить его сердце, как…

Как сзади под колени Матиасу уперся и обиженно загудел огромный полированный рояль.

От неожиданности Матиас опрокинулся назад, темные струнные глубины, полные нерожденной музыки, и черная крышка захлопнулась за ним. Уже оттуда, как издалека, он разобрал отчаянный вопль Юлии:

— Мати! Стой! Тебе нельзя его убивать! Он — твой дядя!

Крышку удалось откинуть почти сразу: рояль явно не намеревался долго держать его в плену. Матиас увидел голубое небо, колыхающиеся (правда, порядком ободранные недавним сражением) зеленые ветви ив и берез и встревоженное лицо Юлии на этом фоне. В голове у Матиаса мелькнула мысль о возможной необходимости произнесения благодарственной оды красоте девушки, но он тут же отмел ее, как несвоевременную, сделав пометку вернуться позже — если останется жив.

Юлия протянула руки и помогла Матиасу выбраться из рояля. Он принял помощь, хотя и не особенно в ней нуждался.

На поляне уже царило столпотворение. Бог весть, как они добрались сюда, но присутствовали обе сестры Гопкинс при полном параде, Его Величество Антуан с тайным советником Лютером Марофиллом с охраной из целой роты Следопытов Короны под предводительством сэра Аристайла Подгарского, леди Алиса и принцесса Фиона (эти две под руку, будто закадычные подружки), леди Лаура Вдохновенная в особенно вычурном темно-зеленом платье и зачем-то старшая кухарка с королевской кухни со стаей собак. Очевидно, последние прибыли как представители вездесущих новостных служб.

Ах да, еще неподалеку от рояля рыл копытом землю, нервно складывал и раскрывал кожистые крылья и выпускал огонь из ноздрей крылатый белоснежный конь в золотой уздечке. В узорное кожаное седло на спине коня вцепилось странное создание, похожее на кота, но почему-то с драконьим гребнем и остатками чешуи. Оно втолковывало копытному потерпеть, потому что «погляди, мамочка занята». Матиасу не составило большого труда догадаться, что на коне прилетела Юлия: она частенько заимствовала у сестер Гопкинсов из конюшен зверя-другого, особенно, когда у них в тот день не было назначено никаких цирковых выступлений.

Матиас знал, что сегодня вечером Юлия была у Марофиллов; не нужно было быть гением, чтобы сообразить — ночью девочка успела слетать в город, возможно, в королевскую резиденцию, коей, до реставрации Дворца-на-Куче, служил пока городской дом Марофиллов.

Рютгер Марофилл стоял напротив, не менее удивленный, чем сам Матиас, и от удивления даже не пытался счищать с себя ядовитые лианы. Пользуясь этим, они счастливо расцвели, украсив герцога огромными темно-фиолетовыми цветами с сиреневой сердцевиной.

— Моя прекрасная леди, каким образом я могу являться дядей этого молодого человека?.. — осторожно спросил Рютгер. — Я бы еще как-то понял, если бы отцом… — последнюю фразу Рютгера нельзя было объяснить ничем, кроме треволнений этого утра: при всех своих юношеских похождениях, забредая даже в иные миры, он никогда даже не проезжал каменные дебри Штайнернбунда.

Однако все иные возможности были еще фантастичнее: Томас просто по возрасту не мог оказаться отцом молодого партикуляриста… Лаура?! Ну что ж, он готов был поверить в это, но…

— Ну… — Юлия глубоко вдохнула и выдохнула. — Вы — не совсем его дядя. Вы мой дядя… ваше высочество. Мы с Матиасом, конечно, не женаты, а еще только обручены, но по правилам Матиаса это почти то же самое, что брак.

Что ж… в конце концов, Юлия на пять или шесть лет моложе Матиаса, так что ничего невозможного в этом нет.

Рютгер многозначительно посмотрел на Томаса. Тот внезапно покраснел — крайне редкое зрелище для графа Марофилла — и хрипло воскликнул:

— Я ничего об этом не знаю! Рютгер, я же говорил вам… Я ведь только с Кирстен…

— Нет! — Юлия покраснела тоже. — Ничего подобного! Ваше высочество… ваше сиятельство… ведь у вас же был еще один брат, не так ли?..

Томас, будучи семейным историком, вспомнил моментально, Рютгеру же пришлось напрячься, однако и до него дошло почти сразу же:

— Да, тот, которого похитила ведьма… Не хотите ли вы сказать, что она увезла его в Эскайпею?..

Юлия пожала плечами:

— Бабушка Джули всегда жаловалась, что в нынешнем цивилизованном обществе ведьме прожить все труднее и труднее, и качественных жаб из-под могильных плит больше не достанешь.

— Бабушка Джули? — при всем самоконтроле Томас никак не мог справиться с озадаченным выражением лица.

— Ну да, — охотно кивнула Юлия. — Меня в ее честь назвали. Онатоже просчиталась. Я так поняла, что она в свое время выкрала моего отца, думая, что это девочка… а потом оказалось, что мальчик. Ну, ведьму из него было не сделать, поэтому пришлось просто воспитывать…Тогда она заставила папу жениться и завести ребенка как можно раньше и нацелилась сделать ведьму из меня, но ее схватил радикулит, и пришлось отдать меня в обучение жрецу.

— Дитя… — мягко спросил Рютгер, — а как ты свела концы с концами?..

— Я сегодня вечером смотрела ваши семейные хроники, — сказала Юлия. — И догадалась. Сами посудите: у меня типично марофилловский темперамент!

При этом она строила такое невинное личико, что всем собравшимся, кроме, пожалуй, Матиаса Бартока и сэра Аристайла, было как день ясно, что девушка лжет.

Кстати, о Матиасе Бартоке: все это время он стоял, как каменный столб, и на лице его не отражалось ничего.

— О нет! — воскликнула вдруг леди Лаура, упала на колени в росистую траву и зарыдала. — Ужели мой избранник, мой единственный, уже связал себя узами?! О, сердце мое разбито!

Один из кухонных псов жалобно заскулил и ткнулся леди Лауре в плечо. Она машинально погладила собаку и реветь перестала.

Матиас же наконец разомкнул губы и произнес:

— Правильно ли я понимаю, что состою в кровном родстве с родом, с которым связан узами кровной мести?

— Выходит, что так, дорогой племянник, — улыбнулся Рютгер. — Должен вам признаться, что, несмотря на обстоятельства, я рад этому родству, пусть и столь косвенному.

Матиас сел в траву и скрестил ноги с таким видом, как будто намеревался просидеть так следующие сто лет. Рояль, по-прежнему остававшийся у него за спиной, пару раз ткнул партикуляриста в спину одной из своих ножек, но ничего не добился.

— Что с ним? — кашлянув, спросил Томас у вновь обретенной племянницы.

— Очень плохо, — Юлия закусила губу. — Я этого опасалась… Он, как говорят у нас в Унтитледе, «завис».

— Завис?! — всполошилась Лаура, вскочив на ноги. — Девочка моя, он что, хочет повеситься?!

— Может быть, и надумает… — мрачно проговорила Юлия. — А может быть, нет. Я теперь сама не знаю, что ему взбредет в голову… — она беспомощно оглянулась на Марофиллов и короля, произнесла тихим шепотом: — Но это был единственный способ! Он ведь так верит в кровь! Ничем иным его не пронять!

— Понятно… — со вздохом Рютгер Марофилл положил Юлии руку на плечо. — Очень изящный ход, достойный члена нашего рода… Только теперь надо развить эндшпиль, чтобы все не перешло в вечный пат или еще что похуже.

Юлия слабо улыбнулась.

— Да… у меня была одна идея, но я не знаю, сработает ли она…

— Я тебе уже говорил, — пожал плечами Антуан, подходя к ним (гвардейцы шагали за ним след в след, что немедленно вылилось в несколько отдавленных ног), — пока не попробуем — не узнаем… — он вдруг откашлялся, приосанился и на какую-то долю секунды стал таким королем, каким будет, дай боги, лет через двадцать: величественным, могучим и громогласным.

Антуан Двадцать Восьмой приказал крайне весомо:

— Леди Лаура Вдохновенная, леди Юлия… ммм… Отважная, лорды Рютгер, Томас и Лютер Марофиллы… На колени!

Все пятеро переглянулись, однако ослушаться короля даже не пришлось им в голову — они опустились на колени, как было приказано, в росистую траву. Юлия только вздохнула о судьбе своего нового нежно-голубого платья, которое непременно окажется испачкано травяным соком, а леди Лауру даже это соображение не обеспокоило — и вовсе не потому, что ее платье было зеленым, а потому, что такие земные размышления были чрезвычайно далеки от мест, где обычно парил ее разум. Лютеру, правда, пришлось выйти из-за спины короля и встать перед ним, но в остальном заминок не последовало.

— Сэр Аристайл, одолжите мне свой… — Антуан взглянул на меч рыцаря-мага Подгарского, осекся и упавшим голосом продолжил: — кинжал, пожалуйста.

Беспрекословно сэр Аристайл вытащил из ножен кинжал и передал его королю.

Антуан решительно взмахнул клинком над головами коленопреклоненных Марофиллов (в случае с Рютгером и Томасом ему пришлось подняться на цыпочки).

— Отныне объявляю позор и анафему на все ваше семейство! — сурово изрек Его Величество. — Да будет род Марофиллов считаться пресеченным и проклятым во веки веков, а все его члены — мертвыми перед законом! — он перевел дыхание, все зрители ахнули (Марианна Аделаида и Сюзанна Анаксиомена даже всхлипнули, а одна собака заскулила). Король продолжил. — Вам же, леди и господа, я дарую новое, незапятнанное имя! Да будет ваш род отныне называться родом… — он замялся.

— Аустаушенов, — одновременно подсказали Юлия и Лютер, и оба хихикнули от такой синхронности.

— Аустаушенов, — подтвердил король-император. И продолжил: — А также настоящим произвожу род Аустаушенов в дворянское достоинство и дарую им все должности, земли и имущество проклятого рода Марофиллов… за исключением того классного старинного лука, который висит в холле на втором этаже и который никому не дают! Мы из него в воскресенье постреляем, да, Лютер?

— Ага, — согласно кивнул Лютер, с энтузиазмом вскакивая с земли и протягивая руку Юлии, чтобы помочь ей подняться. — Только тетиву там надо перетянуть.

Зрители с риском для кожи ладоней зааплодировали, сестры-побратимы зачем-то кинулись качать кухарку, а собаки залаяли, кое-кто даже завыл — и тут же сразу стало понятно, что многие из этих собак и не собаки никакие, а любопытствующие волки из соседнего леса, и может быть даже волки-оборотни.

Матиас Барток уже не медитировал — он просто сидел на мокрой земле, и на лице его впервые, кажется, отражалась полная и окончательная растерянность.

Юлия подошла к нему, обняла и зашептала что-то на ухо — вроде бы о том, что все будет хорошо и все исполнилось наилучшим образом, и теперь дальше все будет только самое хорошее.

— Но это как-то… немного несправедливо, — осторожно сказал сэр Аристайл Подгарский, принимая назад от короля свой кинжал. — Простите меня, ваше величество, но род Марофиллов верой и правдой служил вам столько веков… а родовое имя — это очень важно.

— Все правильно, сэр Аристайл, — скорбно, но весомо заверил его сэр Томас. — Род Марофиллов совершил много славного, но много и ужасного… и заслуживает полной гибели не меньше, чем другие дворянские роды. Это горько, но справедливо. Да и имя никуда не делось. Ведь Его Величество не предал его забвению.

— Точно, — кивнул Антуан. — А до других родов еще очередь дойдет. Что вы там говорили, дядя Томас, об укреплении централизованного государства?..

Над поляной отчаянно радостно, по-утреннему, по-весеннему пели птицы. И смеялся, вытирая слезы, герцог Рютгер Аустаушен, бывший Марофилл, смеялся негромко, аккуратно, но отчаянно, не в силах остановиться. Никто и не останавливал его — только леди Лаура осторожно положила руку брату на плечо.

— Это была чудесная задумка, леди Юлия Отважная, — Рютгер Аустаушен отвесил девушке церемонный поклон. — Достойная нашего рода, какое бы имя он ни носил… Еще вина?

— Нет, спасибо, — покачала девушка головой. — Я пока не привыкла пить такие вина. У нас в Унтитледе как-то больше самогон и самогон…

— Разумеется, вам нужно время, — кивнул Рютгер. — И поверьте, я очень рад вашей счастливой выдумкой. Вы — истинное украшение в ряду моих племянниц.

— И я также очень рад обзавестись племянницей, — немного сухо произнес Томас Марофилл, отставляя свой собственный бокал с вином на каминную полку. — Тем более, что это никакая не выдумка, даже если леди Юлия и считает ее таковой.

— Не выдумка? — губы Юлии изумленно приоткрылись. — Каким же образом?..

— А что такого удивительного, в самом деле, что ведьма, забравшая нашего младшего брата, действительно направилась в Эскайпею?.. Ведь ваша бабушка была ведьмой, не так ли?.. И ваш отец был найденышем.

— Почему был?.. И сейчас есть, — кивнул Юлия. — Джерри-Найденыш, так его и зовут. Еще иногда Мышонок Джерри, не знаю, почему… Его так сильно дразнили, что он из-за этого стал лесником и теперь все время живет в самой чаще. В город не ходит, а как бабушка маму вылечить не смогла, так даже с бабушкой не разговаривает, отдельную избушку себе построил.

— Джерри! — в волнении Рютгер прошелся взад и вперед по комнате. — Все сходится! Нашего пропавшего брата звали Иеронимо!

Юлия про себя подумала, что, если это так, то его отцу очень повезло: не жить с родителями, способными назвать ребенка «Иеронимо» — можно ли сыскать лучший подарок судьбы?.. Впрочем, исходя из того, что она уже знала о семействе Марофиллов и, в особенности, о предыдущем поколении этого семейства, везучесть отца вообще не знала границ.

— А скажите мне, Юлия… — Томас заколебался. — Возможно, это неделикатный вопрос, но нет ли у вас на левом плече родинки в виде жука?..

— Нет, — удивленно сказала Юлия.

— Какое совпадение! — вскричал Рютгер. — И ни у кого из Марофиллов… то есть Аустаушенов… тоже нет родинки в виде жука на левом предплечье! Вы совершенно точно наша родственница. И это… — он замер, как-то внезапно погрустнел и закончил с мягкой улыбкой: — Это наводит меня на определенные мысли.

— Поразительно, — в волнении произнес Томас. — Выходит, наш младший брат жив и здоров?.. Мы можем найти его, поговорить с ним…

— Ну, поговорить — это вряд ли, — осторожно произнесла Юлия. — Он не очень разговорчив… лесник же.

— Так вот, — Рютгер поднес к носу свой вечный мак, потом вздохнул и отложил его на столик, рядом со своим бокалом вина, к которому даже не притрагивался. — Все это наводит меня на мысли… Какие ваши планы, Юлия?..

— Матиас решил принять должность начальника королевской охраны, — сказала Юлия. — Я его не уговаривала, он сам… Он будет разыскивать Одинокие Деревья и древесных магов и восстанавливать общину в Варроне. Сэр Аристайл вызвался ему помогать, в искупление своей предыдущей вины. Значит, мне придется принять должность главной фрейлины. Чтобы присматривать за ним… ну и за Антуаном с Лютером… и вообще.

— Очень благодарен вам за заботу о моем отпрыске, — чуть склонил голову Томас.

— То есть вы не собираетесь возвращаться в Эскайпею? — уточнил Рютгер.

— Ох, нет… Я только попробую послать папе и учителю письма, но не знают, дойдут ли они… — Юлия вздохнула. — Ну что делать?.. Не могу же я бросить Матиаса! А леди Алиса обещала и сама меня учить, и со жрецами из Главного Храма договориться…

— Письма дойдут, — улыбнулся Рютгер. — Потому что их отвезу я.

— Брат! — Томас чуть не поперхнулся глотком вина. — Вы нужны здесь! Теперь, когда вы выздоровели, ваша помощь потребуется Его Величеству! А если вы имеете в виду необходимость разыскать нашего младшего брата, то в Унтитлед могу съездить и я: так будет правильнее с точки зрения…

— Нет, не правильнее, — Рютгер наконец-то взял бокал и сделал глоток. — Для начала, я еще далеко не выздоровел, Томас. Я болен… я неизлечимо болен вот уже десять лет. Что за прок Его Величеству с конченого человека в советниках?.. И кроме того, у меня есть в Унтитледе еще один долг.

Томас помедлил.

— Не смею вставать на пути между вами и вашим долгом, — кивнул он. — Даже если не представляю, что может связывать вас с этим местом.

— Ах, возлюбленный брат мой… — Рютгер опустил бокал, и тот тихонько звякнул о столик. — Знаете ли вы, что становится после смерти с Древесными магами?..

— Они исчезают, и их скелеты находят на месте Одиноких деревьев.

— Я раньше тоже так думал, — кивнул Рютгер. — Но недавно узнал от Юлии, что это только одна сторона проблемы. И сделал вывод.

— Нет! — Юлия побледнела. — Неужели вы собираетесь?..

Они с Иеронимо расстались только тогда, когда тропинка почти час петляла между высоких папоротников и густейшего хитросплетения сосен, елей и кленов, таких высоких, что, кажется, они задевали верхушками льдисто-синее небо, и так пронизанных жарким солнцем уходящего летнего дня, как будто между стволами протянули гигантские золотые паутины. Уже немало густых, заросших по пояс травой полян осталось позади, и немало обрывов, по дну которых шипели дикими змеями буйные желто-белые пенные ручьи, и звериные следы пересекали их путь не раз и не два. Тропа много раз обрывалась, и лесник находил другую; иногда приходилось идти несколько метров и вовсе без тропы, и тогда эти метры казались длиннее всего предыдущего пути. Короче говоря, далеко они зашли, выбраться человеку, не знающему леса, было бы теперь почти невозможно.

— Вы уверены, господин хороший? — спросил Джерри-мышонок. Весь его облик и взгляд выражали крайнее недоверие способности заморского аристократа не пропасть в этой чащобе. — Почитай, если сейчас прямо назад отправиться, вашим ходом еле до темноты в сторожку мою успеем.

— Джерри, ну может быть, хоть раз вы назовете меня братом? — дружелюбно произнес Рютгер Аустаушен, поправляя на плече рюкзак.

— Может быть, вы мне и брат, — Джерри смерил Рютгера взглядом. — Вроде, похожи. И магия ваша у меня получается. Да только ничего это не меняет. Никуда я с вами не поеду. Здесь мое место. В этом лесу. Что дочке моей помогли — это спасибо.

— Фамильное упрямство, — улыбнулся Рютгер.

— Может, и так, — улыбнулся в бороду лесник. — Какой из меня аристократ?.. Воронам варронским на смех.

— Ехидным лошадям, — поправил Рютгер. — У нас смеются, в основном, ехидные лошади… Ну, может, вы и правы.

— Не может, а прав, — покачал головой лесник. — Я всегда прав, дело у меня такое. Так значит, не вернетесь со мной?

— А тут уж мое упрямство.

— Ну, воля ваша. Но ночь едва ли переживете. Это я вам как пить дать. Волки тут. Ну, на дерево если только влезете. Но вы разве ночь на дереве усидите?.. Непременно к утру свалитесь.

Рютгер улыбнулся.

— Может, и умру… Ну что ж, Джерри. До свидания. Спасибо вам за разговор, угощение и помощь. Очень я был рад нашей встрече. И помните, что в любом случае двери дома Аустаушенов для вас открыты. Мы всегда держимся семьи.

— И вам спасибо, господин Аустаушен. Бывайте. А то если передумайте, вы, главное, костер не разводите. Заберитесь на дерево, да и сидите себе. Если есть чего погреться, тоже можно, только не злоупотребляйте. В наших местах таких хищников не бывает, чтобы по деревьям лазили. Ну и молитесь.

— Спасибо вам, — сказал Рютгер. — Все будет, как будет.

Лесник медленно пошел прочь, то и дело оборачиваясь. Возможно, он жалел, что не решился назвать странного гостя братом, может быть, удивлялся его сумасшествию. Рютгер не стал ждать, пока Иеронимо скроется из виду — продолжил путь. Чувство, возникшее с тех пор, как Марофилла — ах нет, теперь уже Аустаушена — поразила магия Матиаса Бартока, властно звало его вперед. Он чувствовал: судьба его близко.

Безошибочным чутьем Рютгер нашел дерево уже к вечеру, когда солнце валилось куда-то за макушки деревьев, а лучи его стали особенно золотыми и особенно ласковыми; птицы же пели не так ликующе, как с утра, а тоже как будто уже утешаясь перед ночью тем, что будет еще и новый день. Рютгер не был уверен, что завтра наступит и для него.

Это была белоствольная березка, совсем еще молодая, но уже крепкая. Рютгер не сомневался: вырастет со временем, станет высокой и сильной, ствол потрескается в черное, заматереет до дубовой твердости… Вон кругом сколько места… и солнце светит на нее так радостно, что она стоит вся как будто позолоченная.

Раньше его деревом был клен, Рютгер знал это. Но смерть, конечно же, все меняет.

— Ну здравствуй… — сказал он, не решаясь коснуться коры ладонью. — Вот и я…

Он хотел сказать: «Ты меня простишь?», но слова застряли в горле. Какие уж тут слова. Тут осталась только судьба. Как она решит, так и будет. Кроме человеческого закона прощения, есть еще вселенский закон воздаяния, и тянут они, как правило, в разные стороны.

Рютгер не хотел больше недоговоренностей. Он хотел жить прямо и так, как надо. Хотя бы вот как мальчишка Матиас.

Рютгер сбросил рюкзак в траву — плечи с непривычки сильно ныли — шагнул к березе, прижался к коре ладонями и лбом. Постоял так сколько-то, закрыв глаза. Он не чувствовал Колина. Совсем. Только теплая, нагретая солнцем за день, терпко пахнущая кора. И все-таки — он знал это — то самое дерево. Здесь боль не отпустила, но здесь было легче, чем где бы то ни было еще на свете.

В ту ночь Рютгер устроился на ночлег перед Одиноким Деревом, понятия не имеет, проснется или нет. Давно уже он не засыпал так легко и не спал так спокойно. И снились ему цветные, ласковые сны.

А дерево пело на ветру…