Книга писателя Льва Гурского написана в жанре политического детектива. Труп, найденный в московской квартире, — лишь звено в цепи загадочных событий, в разное время происходивших в России и за ее пределами. Расследование поручается капитану Максиму Лаптеву, уже известному читателю по роману Гурского «Убить президента».
1.0 pusikalex. Соответствует бумажной книге.
Василию Аксенову
Интересно, кем воображал себя милицейский майор Окунь, загораживая мне проход в квартиру покойника? Цербером — не иначе. Псом из греческой мифологии, караулящим двери в царство теней. Вот уже минут десять, как я топтался в дверях, пока майор со злобной гримасой изучал мое служебное удостоверение, бдительно проверял все подписи, печать, соответствие оригинала фотоснимку, дату выдачи. Словно он все никак не мог свыкнуться с простейшей мыслью, что перед ним действительно Лаптев, по имени — Максим, по отчеству — Анатольевич, по званию — капитан, по политическим убеждениям… Впрочем, политические убеждения в наших удостоверениях, по счастью, никак не фиксировались, и это позволяло мне и моим коллегам легко менять их в соответствии с обстановкой или просто не иметь вовсе. В наше трудное время без них как-то спокойнее. И голосовать ходить не надо. Очень удобно и компактно.
По правде говоря, упомянутый майор Окунь внешне ничуть не напоминал мифологическую собаку, зато точно соответствовал своей фамилии: был он толст, губаст и лупоглаз. Придерживая плавником мое удостоверение, Окунь бестолково поводил остальными плавниками прямо у меня под носом, гнал волну и раздраженно шевелил своими пухлыми губами. «Разевает рыбка рот, а не слышно, что поет», — машинально подумал я, глядя на майора. Эти классические строки, однако, не отвечали текущему моменту. Ибо, в отличие от рыбных собратьев, данный конкретный представитель семейства окуневых был слышен мне очень хорошо, даже чересчур. И пела рыбка преимущественно о том, что если на каждый труп, обнаруженный в Москве, КГБ будет присылать своего кадра, то некому будет отлавливать иностранных шпионов, наверняка уже заполонивших все пространства нашей когда-то необъятной родины. Правда, лично он, разговорчивый майор Окунь, вообще сомневается в способности нашего учреждения хоть кого-то поймать, кроме разве что хлипких диссидентов, которых, собственно, и ловить теперь без надобности, поскольку одни давным-давно отъехали на Запад, а оставшиеся мирно заседают в Верховном Совете Российской Федерации. Более того: он, трижды проницательный майор Окунь, имеет смелость полагать, что означенный Комитет госбезопасности и при коммунистах-то приносил стране весьма сомнительную пользу, а ныне и вовсе никакой пользы народному хозяйству не приносит и только впустую растрачивает немалые бюджетные денежки, зазря отнятые у вдов, сирот и малоимущих рядовых милиционеров, которые, как всем известно, получают сегодня раз в десять поменьше, чем рядовые же, но рэкетиры. Майор с рыбьими внешностью и фамилией, похоже, сознательно пытался вывести меня из себя. Очевидно, этот герой воображал, будто молодой комитетский капитанишко сейчас оскорбленно хлопнет дверью и бросится в свой Комитет сочинять гневный рапорт по поводу нечуткости смежников из МУРа. Что ж, если это действительно так, то рыбного майора ждет небольшое разочарование: я — человек терпеливый, на редкость. Людям нашей профессии сегодня непозволительно быть обидчивыми и руководствоваться эмоциями. Если сегодня нас бьют по правой щеке, мы подставляем левую. Если плюнут в глаза, скажем: «Божья роса». Этот простой фокус дезориентирует человека, ставит его в тупик, и он теряет бдительность. Чем мы и пользуемся. Не сразу, позже. Как завещал великий Лойола.
Я спокойно дожидался, когда многоречивый Окунь прервал свою рыбью песнь, дабы перевести дыхание, и тут же вклинился в образовавшуюся паузу.
— Дорогой майор, — сказал я самым дружелюбным тоном. — Вы совершенно правы.
С радостью я заметил, как удивленно вытягивается губастая майорская физиономия. Рыбка ждала от собеседника чего угодно, но только не обволакивающей покорности.
— Да, вы правы, — повторил я с виноватой улыбочкой. — В деятельности нашего ведомства и впрямь имеет место еще целый ряд серьезных недостатков, вами справедливо подмеченных. Хотите верьте, хотите нет, но в настоящее время мы ведем непримиримую борьбу с тяжким наследием застоя, борьбу за обновление наших рядов…
Окунь подозрительно заглянул мне в глаза, надеясь найти в них стервозное чекистское притворство. Но увидел всего лишь оловянный взор благонамеренного отличника-зубрилы. Когда было надо, я умел превращаться в такой аппаратик для изречения правильных благоглупостей; в таком виде меня можно было безболезненно выпускать докладчиком на любое собрание — регламентные пять минут выдержу безо всякого включения головного мозга. Проверено еще с института.
— Кроме того, — продолжил я, сам поражаясь идиотской гладкости казенных формулировочек, — мы уже внутренне перестроились, осознали свои застойные заблуждения и, в связи с этим, отреклись и от одиозного названия. Вы, наверное, в курсе, что ведомство наше уже более полутора лет как переименовано и теперь называется не КГБ, а МБР. То есть, Министерство безопасности России. Сокращенно можно Минбез. Прошу любить и жаловать.
Вместо того чтобы любить и жаловать, милицейский Окунь скривил свою лупоглазую физиономию, словно накушался лимона.
— КГБ, МБР… Какая, хрен, разница? — рубанул он правду-матку. — Лубянка — она и есть Лубянка, с Феликсом или без Феликса. Прием граждан круглосуточно. Если звонок не работает, просьба стучать по телефону.
Слушая эту краткую речь, справедливую по сути, но хамскую по тону, я продолжал излучать сплошное оловянное добродушие и кротко улыбаться прямо в рыбье лицо.
— Увы, — кивнул я. — Опять-таки я вынужден с вами согласиться. Название — это еще не главное. Важно преодолеть тяжелое наследие проклятого прошлого, перестроить нашу повседневную работу…
Окунь с мученическим видом слушал мою отполированную болтовню, из-за которой недавно меня чуть не зачислили в пресс-службу Минбеза. Только чудом я сумел отбояриться, ссылаясь на слабость голосовых связок. В пресс-службе мне пришлось бы пороть эту ахинею не меньше восьми часов в день, что мне было просто не под силу. Пять минут — мой потолок. И если за оставшуюся минуту мне не удастся воздействовать на майора…
Тут у моего Окуня терпение лопнуло, он сунул мне обратно удостоверение, невежливо махнул рукой и позволил войти в квартиру, дабы обозреть место происшествия. Этого-то я и добивался.
Место происшествия более всего напоминало иллюстрацию к роману «Разгром» в натуральную величину, исполненную в суровой реалистичной манере автора «Обороны Севастополя». Злоумышленники словно нарочно задались целью свести с ума милицейских экспертов, похоронив возможные улики среди куч разнообразного хлама, разбросанного по всей комнате. Причем я мог бы поклясться, что еще каких-нибудь три часа назад комнатные хлам и мусор были хорошими, красивыми, добротными вещами, пригодными в быту: настольной лампой на мраморной подставке, украшенной декоративными ангелочками, этажеркой красного дерева с резными финтифлюшками в китайском стиле, двумя аудиоколонками системы «Панасоник», изысканным сервизом для чайных церемоний, великолепной ажурной рамочкой, в которой даже старая выцветшая любительская фотография не портила интерьер, а также превосходным голландским (или бельгийским — навскидку я мог ошибиться) одеялом с электроподогревом, а также миниатюрным аквариумчиком для водорослей с электроподсветкой и еще многими прочими незаменимыми в быту предметами. Теперь же под ногами хрустели сиротские останки былого великолепия: мраморные обломки, стеклянные осколки, перемешанные с мертвыми водорослями, деревянные дощечки, смятая фольга, расколотые колонки с порванными динамиками (специально не давили, а просто растоптали в суматохе), месиво из битого фарфора, лоскутов располосованного одеяла и обрывков бумаги. Из всего чайного сервиза, похоже, уцелело лишь темно-синее блюдце с золотым ободком и с двумя нарисованными белыми бутонами, похожими на глаза; оно каким-то образом закатилось в дальний угол и теперь с ужасом взирало на безжалостно перебитых родственников. У лежащего неподалеку телефонного аппарата было оторвано днище, а разноцветные внутренности были связаны с пластмассовым корпусом лишь тоненькой жилкой провода в кроваво-красной изоляции. Особенно не повезло библиотеке. Должно быть, книги в этой квартире при жизни хозяина занимали привилегированное положение. Их держали на удобных, до потолка, дубовых стеллажах расставленными по ранжиру, оборачивали в полиэтилен, переплетали, бережно сметали с них случайные пылинки и, вероятно, давали их домой читать далеко не каждому из гостей. И вот все богатство мощными ударами было вышвырнуто с полок на пол, разбросано по комнате, перепачкано и потоптано. Со многих книг были содраны ручной работы кожаные переплеты — словно бы тем, кто устроил весь этот кошмар, мастерство переплетчика особенно досадило. В общем, потрудились здесь самозабвенно, с размахом, с оттяжкой. Конечно, ломать — не строить, душа не болит, да и не было у этих скотов никакой души и в помине. Редкое, знаете ли, качество по нынешним временам, дорогое, доступное не всем. И уж точно не людям, посмевшим унизить сотни ни в чем не повинных книг.
— Интересно, да? — спросил меня из-за спины рыбий майор, о существовании которого я уже успел позабыть. — Знакомая картинка? Как после обыска…
Вопросы были безусловно риторическими, а потому я не стал вертеть головой, отыскивая губастую физиономию, и тем более включать свою машинку, производящую обтекаемую болтовню. Безумный погром в квартире мог и вправду маскировать следы вполне профессионального обыска, но сейчас, в этом хаосе и в этой мешанине, невозможно было даже представить, где и что искали тут на самом деле, а где просто создавали видимость. В первую минуту, обозрев следы разгрома, я подивился хозяйской наглости погромщиков, которые, казалось, были не слишком озабочены шумом, ими произведенным. Только чуть позже до меня дошло, что наглость имеет под собой точный расчет. Если бы в моей панельной девятиэтажке кто-то решился произвести нечто подобное, вздрогнули бы от шума все этажи от первого до девятого, и сбежался бы немедленно весь подъезд, узнать что и как. В этом же мощном номенклатурном семиэтажнике на улице Алексея Толстого все стены были сложены на совесть и звукоизоляция оказывалась абсолютной. Обитатели здешних квартир могли с утра до ночи барабанить на пианино, включать на полную мощность телевизор или стереоустановку, выяснять между собой отношения с битьем тарелок и чуть ли не палить в потолок из автоматического оружия. Звуки же, ограниченные могучими стенами и надежными потолочными перекрытиями, не покидали пространства, где были произведены, и медленно гасли, поблуждав в четырех стенах. Достоинства квартиры для хозяина вдруг обернулись смертельной напастью; никто ничего не услышал, никто не пришел на помощь.
Правда, шумели в этой квартире, только выясняя отношения с миром вещей. Хозяина же убивали тихо, почти беззвучно. К тому времени, как я попал на место происшествия, труп уже успели увезти. Однако кресло, к которому покойник был привязан ремнями, по-прежнему стояло на видном месте в центре комнаты. По-моему, кресло было вообще единственной вещью, оставшейся целой после погрома. Оно и понятно: убийцам оно было необходимо для работы. Судя по глубоким царапинам от ногтей, отчетливо заметным на нижней части деревянных подлокотников, покойный очень мучился перед смертью. Точнее, его мучили. За последние два-три года технология пыток во многом усовершенствовалась, сделалась простой и эффективной. Всевозможный блестящий металлический пыточный инструмент, знакомый нам по кино, и применялся только в кино. Нынешний садист-профессионал пренебрегал и громоздкой электротехникой вроде паяльника или утюга. Может быть, на каких-то конспиративных «точках», куда клиентов привозили для разборок с кляпом во рту, этот киношный инвентарь еще иногда и использовался. Но для выездной модели устрашения с убийством эта техника не годилась — не понесешь же утюг с собой и не будешь же, в самом деле, тратить время в чужой квартире, отыскивая что-нибудь из хозяйских запасов. Зато прозрачный полиэтиленовый пакет без труда можно было отыскать в любой квартире или даже самому захватить на дело, сложив его вдесятеро и, сунув в карманчик джинсов. Пакет этот при разборке легко надевался на голову крепко связанной жертве, горловина перетягивалась веревочкой. Когда воздух в пакете кончался и жертва начинала терять сознание от асфиксии, пакет снимался, и человек, приведенный в чувство, вновь мог отвечать на интересующий палача вопрос. Если, разумеется, в принципе знал ответ.
Я отвел взгляд от страшных царапин на подлокотниках и подумал, что смерть хозяина отнюдь не означает, что преступники смогли получить от него нужный ответ или что-то самостоятельно обнаружить во время своего обыска, замаскированного под буйный погром. Возможно, хозяин, наоборот, не пожелал отвечать и был убит в наказание за строптивость. Или просто действительно не знал, что от него хотят, и был убит по причине собственной бесполезности. Отыскать нужный вариант из трех возможных можно было, лишь догадавшись, что же именно мог знать (или не знать) покойный хозяин однокомнатной квартиры улучшенной планировки, доктор технических наук господин Фролов Георгий Николаевич, 1920 года рождения, холостой и ранее не судимый.
Голос откуда-то снизу, от уровня моего колена, прервал мои размышления о покойном докторе наук, убитом на третьем этаже дома по улице Алексея Толстого.
— Позвольте… — озабоченно пробормотал голос, и я обнаружил прямо у своих ног согнутого в три погибели одного из экспертов с Петровки, который что-то такое делал с обломками разбитого сервиза. Кажется, пытался найти какие-нибудь отпечатки пальцев. Я послушно сделал шажок назад и дал дотянуться криминалисту до очередного черепка. Всего же в комнате возилось человек пять экспертов, да еще майор Окунь дышал мне в затылок, да еще на кухне как будто поместилось не меньше двух милицейских; стоя в дверях комнаты, я одновременно слышал, как кто-то из кухни устало бормочет: «Так… Пиши дальше… Портсигар желтого металла с буквами „гэ“ и „фэ“ с точками, выбитыми на крышке… Две пуговицы от верхней мужской одежды, предположительно плаща… Написал?.. Дальше. Плащ мужской, кожаный, производства Германии, на внутренней стороне подкладки три пятна бурого цвета, размером с пятидесятирублевую монету каждое, две верхних пуговицы отсутствуют…» Судя по темпам работы на кухне, для запротоколирования всех подозрительных находок в квартире убитого милицейским понадобится не меньше двух суток, и то если они не будут спать и обедать. Я мысленно посочувствовал коллегам с Петровки, но не стал больше отвлекаться на кухонное бормотание. В самой комнате криминалисты пытались собрать скудную дактилоскопическую дань с красных полированных дощечек, составлявших когда-то этажерку, с корпуса распотрошенного телефона, с обрывков кожаных ремней, оставшихся на ножках и подлокотниках кресла, и с грязновато-белой пластмассы выключателей. Дирижировал четверкой криминалистов неулыбчивый, сутулый и лысоватый человек в сильных очках. Еще в первые минуты моего пребывания в разгромленной квартире мы с дирижером-криминалистом незаметно для окружающих перемигнулись. На мою удачу, место преступления посетил сам замначальника НТО на Петровке эксперт высшей квалификации и попутно мой хороший приятель Сережа Некрасов. Официально мы не были знакомы и на публике даже не здоровались, ибо начальство — как мое, так и Сережино — искренне полагало все несанкционированные контакты между МБР и МУРом опасными и предосудительными. Почти неприкрытое хамство того же майора Окуня было лишь профессиональной реакцией на меня — пришельца из другого муравейника. Черная кошка пробежала между Петровкой и Лубянкой в незапамятные времена; когда же в начале 80-х энергичные ребятишки из муровского отдела по борьбе с бандитизмом по ошибке шлепнули подполковника из нашего Второго главка, а наши в ответ — не будь дураки — накопали материальчик на крупную милицейскую шишку, отношения наших ведомств стали напоминать увлекательную игру по перетягиванию каната, осложненную еще бегом в мешках. Мешков было много, они были пыльные, и ими с азартом лупили по головам. Если МУРовцы могли подстроить маленькую пакость нашим орлам с площади Дзержинского, то они не упускали такой, возможности. Если же нашим комитетчикам («тройке» и, особенно, «девятке») удавалось натянуть нос парням с Петровки, то они всю неделю ходили гордые, как будто провернули удачную операцию. Как будто арестовали в Москве самого Джеймса Бонда при попытке выкрасть с Гостелерадио начальника шестого сигнала… Я тихонечко вздохнул, припомнив все палки, которые мы насовали в колеса друг другу. Хорошо еще, что все эти игры не отразились на качестве нашей дружбы с Некрасовым. Однако при свидетелях правила надлежало выполнять, и потому капитан МБР Максим Монтекки, как всегда, не стал афишировать своего приятельства с майором МУРа Сережей Капулетти. Дабы не нервировать отцов-командиров, его и моих.
В упор не замечая Некрасова-Капулетти, я ленивым тоном осведомился у ближайшего криминалиста, все еще собирающего черепки вблизи моих колен:
— А что, вы надеетесь… гм-гм… собрать здесь хоть какие-то отпечатки? Профессионалы… гм-гм… не станут делать таких школьных ошибок, уверяю вас…
Ползучий эксперт оторвался от своих черепков, с неприязнью поглядел на меня, потом на Некрасова как старшего по званию, но на всякий случай промолчал. Сам старший по званию Некрасов при звуках моего голоса проворно нырнул за кресло, сделав сразу вид, что его безумно заинтересовал какой-то заусенец на ножке и что его немедленно надо рассмотреть с лупой. Таким образом, вопрос мой попал к тому, кому и предназначался, — майору Окуню. Рыбий майор, собрав весь свой сарказм, осведомился у моей спины:
— А вы, господин Лаптев, что… гм-гм… крупный специалист в дактилоскопии?
Ползучий криминалист приглушенно фыркнул, поддерживая своего майора. Он-то, голубчик, был уверен, что никто, кроме асов из его научно-технического отдела, вообще и понятия не имеет, где обычно растут отпечатки пальцев и в какое время года надлежит их собирать.
— Никак нет-с, господин Окунь, — сказал я в пространство комнаты, упорно не желая показывать майору ничего, кроме тыла. — Просто я подумал, что вам может быть интересным частное мнение сотрудника Министерства безопасности… в работе которого, — кротко добавил я, — как уже было сказано, имеется еще немало организационных недостатков…
Окунь за моей спиной издал злобный булькающий звук, как будто подавился воздухом. Я догадался, что и сам он считает все манипуляции с поиском преступных отпечатков ритуальными и бессмысленными, но ему физически неприятно, что хмырь с Лубянки высказал все это вслух.
Как видно, Окуню было также неприятно дискутировать с гэбэшным затылком, поэтому он вышел у меня из-за спины и, по-хозяйски перешагнув ящерицу-эксперта, повернулся ко мне. Теперь он загораживал мне вид на пыточное кресло, на Некрасова и еще на одного криминалиста, который подносил Некрасову всякие кисточки, порошочки и пакетики для манипуляций.
— В таком случае, — проговорил рыбий майор, — я попросил бы частное лицо с Лубянки удалиться вместе со своим мнением и не отсвечивать тут…
Окунь выпендривался передо мною не славы ради и даже не пользы для, но исключительно по причине ведомственного азарта. На самом деле он наверняка был бы отнюдь не против перевалить это расследование на чьи угодно плечи — МБР, ЦРУ, Моссад, дефензивы или сигуранцы. Короче, любого компетентного органа, которому не лень будет возиться в этом хламе и прикидывать, кому понадобилось сначала пытать, а затем задушить пожилого гражданина Фролова. Думаю, что пока я не появился со своим удостоверением, возможность сбагрить этого покойника Минбезу показалась бы майору неплохим фокусом. Но раз чекист пришел сам… О, тогда надо сделать все возможное, чтобы не отдавать это дельце в загребущие лапы Министерства безопасности.
— К сожалению, господин майор, — скорбно сообщило частное лицо с Лубянки (то есть я), — в данном случае я выполняю распоряжение своего начальства, которое уполномочило меня подключиться к вашему расследованию, а при необходимости…
При этих словах я неловко переступил с ноги на ногу, наступил на ближайший черепок, потерял равновесие и, взмахнув руками, брякнулся в ближайшую груду хлама, придавив ползучего эксперта и чуть не располосовав свои брюки о край ажурной рамочки для фото.
— Ай, — только и пискнул придавленный эксперт. Майор же оказался если и сволочью, то довольно-таки умеренной. Вместо того чтобы насладиться видом падшего гэбэшника, он протянул мне руку и помог выбраться из хлама с минимальными потерями для моих брюк.
— Ноги не держат, капитан? — не преминул съехидничать при этом бравый Окунь. — Головокружение от успехов?
Помятый эксперт, освободившись от моей тяжести, с грустью глянул на раздавленный мною черепок и приступил к исследованию близлежащих экспонатов камеры пыток.
— Какие там успехи, — грустно ответил я Окуню. — По сравнению с вашими достижениями в области борьбы с организованной преступностью…
Окунь немедленно надулся и демонстративно стал отряхивать ладонь правой руки, которую якобы запачкал о гэбиста. С достижениями у МУРа было негусто. Несмотря на то что организованная преступность была — как и все в нашей стране — плохо организована, она все же смогла оторваться на полкорпуса от МУРа, и теперь столичные орлы-сыщики неизменно запаздывали, парируя удары вместо того, чтобы бить первыми. Другое дело, что и у Лубянки сегодня было туговато с реальными успехами. Поводов для головокружений определенно не было, и даже не ожидалось. Лично меня генерал Голубев, мой непосредственный шеф, нагрузил убийством на улице А. Толстого отнюдь не потому, что я ничем не был занят и бил баклуши в своем рабочем кабинете. Наоборот: дел было выше крыши, одно другого неприятней. Должно быть, Голубев полагал, будто я просто обожаю заниматься чем-то подобным. По крайней мере, никаких других причин, по которым мой любимый шеф дополнительно повесил на меня аварию «Казимира Малевича», секту Лабриолы и парнишек из охранной артели «Мертвая голова», — я не знал. Наверное, во мне и вправду есть что-то такое, покорно-мазохистское: чем больше наваливают поручений, тем осмысленней кажется жизнь. Про кого, думаете, сказано: «Работа дураков любит»? Правильно, угадали.
«Малевич», прогулочный двухпалубный теплоходик, некогда носивший гордое имя «Энвера Ходжи», а затем долгое время прозябавший под скучным прозвищем «Первомай», скандально потерпел крушение и затонул прошлой осенью близ волжского города Углич Ярославской области — города, известного народу вовсе не благодаря заводу часовых камней, лесопилке, гидроэлектростанции и Опытному Ордена Дружбы народов сыроваренному комбинату (в ассортименте — сыр бри, сыр камамбер, сыр рокфор и ностальгический сыр степной), но, прежде всего, как место, где зарезали царевича Димитрия. Покойный царевич исправно кормил здешних экскурсоводов уже лет сто, однако в последние два-три года поток экскурсантов заметно иссяк. Очевидно, на фоне многочисленных преступных разборок между авторитетами какой-то одинокий пацан — пусть и царского рода, и вдобавок убитый по наводке из Кремля — перестал представлять особый интерес. Отдельно взятый кровавый мальчик в глазах царя Бориса Годунова в глазах редкой скучающей публики из числа новых русских был заурядным криминальным эпизодом из далекого прошлого. Вот если бы к убийству царевича оказался бы каким-то образом причастен тот, другой Борис из Кремля — это было бы гораздо забавнее… После катастрофы «Малевича» городок чуть было не обогатился новой достопримечательностью, к которой можно было бы водить новых туристов, — Местом Трагической Гибели Депутата Верховного Совета Со Всей Его Охраной. Дело в том, что упомянутый депутат, член Президиума ВС Олег Безбородко плыл именно на «Малевиче», отдыхая от написания очередной главы новой российской Конституции. Пресловутый проект Безбородко, как я понял, был альтернативен проекту президентскому — хотя сам я, как ни старался, так и не смог уловить принципиальную разницу. К моменту аварии «Малевича» (ночью столкнулся с буксиром, ведомым вдребезги пьяным лоцманом) безбородкинская Конституция была доведена до большей кондиции, и поэтому катастрофа теплоходика Верховным Советом была названа попыткой политического покушения, а нашего генерала Голубева тут же вызвали на закрытое заседание Парламента и потребовали провести нелицеприятное расследование. Ни охрана депутата, ни сам депутат счастливо не пострадали при происшествии — если не считать легкой контузии, полученной самим автором проекта Конституции в результате падения на его голову спасательного круга с незакрашенной надписью «Первомай». Но жертва «Первомая», по ее собственным уверениям, пережила психологический стресс, от чего темпы написания Основного Закона несколько замедлились и президентская бригада вырвалась вперед. Само по себе дело не стоило выеденного яйца и протрезвевший лоцман, признавший свою вину, благополучно отбывал срок в одном из пермских ИТЛ. Тем не менее мифическое дело о покушении продолжало существовать, обрастать подробностями, публикациями в прессе, а мне приходилось ежемесячно составлять и для Голубева, и для нашей пресс-службы массу никому не нужных оправдательных бумаг. По-моему, хитроумный Безбородко пытался использовать оплошность пьяного речника на все двести процентов, по этой причине моя простая версия его категорически не устраивала. Отчаявшись, я высказал на одной из встреч с контуженным депутатом оригинальную гипотезу, согласно которой преступную руку лоцмана если кто и направлял, то скорее уж не Президент, а угличские городские власти, надеясь на приток любопытных туристов и, чем черт не шутит, на строительство в перспективе нового Храма-на-крови близ места аварии, на набережной. Эта версия, по моему мнению, обязана была польстить депутату. Депутат же так прикипел к своей собственной трактовке трагических событий, настолько вжился в образ недорезанного царевича Димитрия, что мою гипотезу с негодованием отверг, да еще заявил, кажется, на Президиуме ВС, что Лубянка-де пытается спрятать концы в воду…
Дело Сияющего Лабриолы было куда более серьезным, чем безбородкинские водные процедуры, еще более скандальным и совершенно бесперспективным в смысле отыскания злополучных концов. Примерно до августа 1992 года Сын Солнца и Луны, Сияющий и Несравненный пророк Юсеф Лабриола звался Евгением Васильевичем Клюевым и работал официантом в «Национале». В октябре того же года на улицах Москвы впервые появились длинноволосые юноши и девушки в ярко-оранжевых хламидах, издали похожих на комбинезоны дорожных ремонтников. Оранжевые длинноволосики заунывно распевали какую-то чушь и раздавали всем встречным-поперечным глянцевые цветные портретики самого Евгения Васильевича, голова которого была украшена чем-то вроде папской тиары. На обороте Сияющий и Несравненный пророк Клюев предупреждал граждан о предстоящем и скором Конце света, обещая спасение лишь тем, кто оперативно покается в своих грехах и вступит в оранжевое братство Юсефа Лабриолы. Почему экс-официант из «Националя» назвался именем всеми забытого итальянского марксиста Антонио Лабриолы, я понятия не имел. Да и вообще: до февраля нынешнего года хипповатые последователи пророка Клюева были любопытны только журналистам, но никак не нашему ведомству. К тому времени свобода сходить с ума каждому и по-своему Комитетом абсолютно не ограничивалась. Хочешь называть себя пророком, живым Богом или внучатым племянником Девы Марии — пожалуйста. За сход лавин и съезд крыш Лубянка ответственности не несет.
Тревогу забили только тогда, когда обезумевшие от горя родители оранжевых хипарей стали обивать пороги соответствующих служб со слезными просьбами вернуть их мальчиков (девочек), попавших в сияющие лапы Клюева-Лабриолы. Первоначально криминал в действиях бывшего официанта отыскать было довольно трудно: паства приходила к пророку сама, насильно не удерживалась и добровольно оставалась при Лабриоле, проводя досуг за пением, странными молитвами и раздачей портретиков-листовочек. Первые подозрения возникли, когда несколько оранжевых мальчишек были похищены отчаявшимися родителями прямо с мест дислокации секты и доставлены в Кащенко. Эксперты обследовали пареньков с помощью тестов и высказали предположение, что религиозный транс может быть искусственного происхождения, поскольку такого рода гипноблокаду удерживают только сильные нейролептики. Тем временем оранжевые предприняли в Москве несколько громких акций, самыми заметными из которых были попытки сорвать службу в Елоховском соборе и вступить в прилюдную перебранку со священнослужителями. В Богоявленской церкви паства Клюева-Лабриолы попыталась осквернить алтарь, и дважды оранжевые выдвигали заслоны из собственных тел на пути крестного хода. А еще были прискорбные инциденты в Мытищах, в Сергиевом Посаде, в Волоколамске и в Клину…
Когда генерал Голубев с мрачной гримасой вручил мне тощенькую папку с надписью «Лабриола», внутри папки бултыхалось только с десяток родительских жалоб-криков, несколько милицейских протоколов и то самое заключение экспертизы насчет применения нейролептиков, которое, впрочем, было предположительным. Сережа Некрасов, к которому я неофициально обратился за содействием, виновато признал, что значительная часть больших транквилизаторов обладает целым рядом до конца не изученных побочных действий, причем в девяноста процентах из ста факты нерегулярного использования гражданами нейролептиков на лабораторном уровне зафиксировать под протокол нельзя. Результаты будут всегда спорными, то есть недостаточными для предъявления обвинений. «Очень мило, — сказал тогда я Некрасову. — Чего же стоит вся ваша хваленая наука?» На что Сережа, помню, без колебаний ответил: «Наука, Макс, умеет много гитик. Но „много“ не означает „все“…» Поняв, что медицина бессильна, я попытался зайти с другой стороны. Две проблемы заинтересовали меня: финансовые возможности Лабриолова братства и несколько любопытных совпадений, которые могли быть случайными. Или не случайными. Я достоверно выяснил, что никто из будущих оранжевых, поступая к Пророку, не Делал никаких пожертвований в фонд братства, избыло совершенно необъяснимо, откуда же брались огромные средства на содержание многотысячной паствы (кормил-поил оранжевых Лабриола на свои, что неизбежно влетало в копеечку даже при том, что кушанья были явно не из «Националя»). Кроме того, производство листовок, рекламирующих Конец света и самого Сияющего Клюева, требовало еще больших затрат — и тоже абсолютно было неясно, откуда Лабриола брал деньги. Не откладывал же он, в конце концов, в кубышку все чаевые, полученные им за десять лет беспорочной службы в ресторане?
Среди совпадений самым интересным оказалось то, что наибольшую активность секта Лабриолы стала проявлять в пору, когда в Верховном Совете вылупился странный законопроект, касающийся ограничения прав представителей «нетрадиционных религиозных учений». Законопроект, первоначально не имевший шансов собрать необходимое число голосов, после инцидентов в Елоховском и особенно в Сергиевом Посаде стал приобретать в парламенте все больше сторонников, озабоченных — как писала пресса — «засильем мистицизма, сатанизма, экуменических ересей и привозного из-за океана протестантизма». Мой единственный и не очень надежный контакт в Службе внутренней безопасности Московской патриархии, белобрысый и флегматичный отец Константин по моей просьбе попробовал что-то выяснить по своим каналам. Но кроме слуха о том, что елоховский настоятель был заранее предупрежден о вторжении оранжевых, ничего раздобыть ему не удалось. Слух же, как известно, к делу не подошьешь. А ко времени заключительных дебатов в Верховном Совете по злополучному законопроекту и сам отец Константин неожиданно получил новое назначение и отправился защищать дипломатические интересы Патриархии то ли в Грецию, то ли в Черногорию. Закон таки был принят парламентом подавляющим большинством голосов — как раз накануне запланированных гастролей в России американской телезвезды пастора Генри Абрахамса, которые, разумеется, теперь состояться не могли. «Можно закрывать дело?» — осведомился я, придя к генералу Голубеву с порядком распухшей папкой в руке. «Ну отчего же? — вяло возразил мне Голубев, рассеянно пролистывая досье. — Кое-что ты откопал… Насчет денег любопытно, и про транквилизаторы… СВБ Патриархии тут, конечно же, ни при чем, но… В общем, имеет смысл, наверное, брать этого Клюева…» Пока я выбивал прокурорскую санкцию, Сияющий Пророк Лабриола элегантно ушел из-под юрисдикции Минбеза, откочевав вместе со своими оранжевыми хламидами на Западную Украину. У тамошних властей как раз тогда начинались проблемы с униатами, и я не сомневался, что украинская гастроль Клюева в финансовом отношении пройдет удачно. Дело же так и осталось незакрытым; я его из принципа не закрывал, держал под рукой как напоминание о собственной бездарности.
Что же касается дела «Мертвой головы», то совесть моя была тут чиста. Как только стало ясно, что фермерское хозяйство под невинным названием «Цветочное» (50 км от окружной) используется столичными наци как перевалочный пункт и тренировочный лагерь, я, что называется, «продавил» срочный выезд на место спецгруппы и получил вагон неоспоримых улик и для 64-й, и для 74-й статей. Факты были столь очевидными, что я не отложил папки с «Мертвой головой» на архивные полки — сразу после ареста всех шести молодчиков — лишь из любви к порядку. Но что-то стало стопориться у моих дорогих коллег, куда-то стали рассасываться — как опухоли после сеанса патентованного телемага — неоспоримые улики, а сами молодчики, взятые с поличным на полигоне, за разметкой грудных мишеней, имея на плечах черную эсэсовскую униформу и в руках полтысячи мелкокалиберных патронов к самодельным «шмайссерам», из фашиствующих подонков стали превращаться в заблудших овечек. Которые, оказывается, не тренировались, а играли. И не списки они составляли, кого из политиков им раньше шлепнуть, и не маршруты движения правительственных кортежей они изучали, а так, баловались «казаками-разбойниками». В конце концов, только один из всей шестерки получил ерундовый год общего режима, а остальных, подержав, выпустили обратно в их «Цветочное». Взяв с них, с бедняжек, правда, штраф в размере трех минимальных окладов и погрозив укоризненно пальцем. И скажите еще спасибо, что «шмайссеры» им не вернули с извинениями… Мог ли я при таком раскладе считать это дело закрытым? Нет — и поэтому две папки с надписью «Мертвая голова» тоже покамест избежали архивного забвения.
Однако безнадежнейшим из всех безнадежных стало для меня дело Партизана, над которым я трудился с января и которое не стало причиной моего увольнения с позором из органов лишь оттого, что в нашем отделе вообще сомневались в существовании Партизана. Насколько я знаю, некрасовские сослуживцы с Петровки, например, были твердо уверены, что в природе есть не одно, постоянно разбухающее «взрывное» дело, а несколько десятков самостоятельных происшествий, каждое из которых следует рассматривать отдельно. МУРовцы, по-моему, доблестно разыскали и упекли нескольких предполагаемых виновников, которые, вероятно, были плохими людьми и, скорее всего, были и впрямь виновны — но только не в том, за что им «намотали» срок.
Прозвище Партизан придумал я сам после двух первых происшествий — на Саянской улице и на Первомайской. Оба раза взрывы прогремели в подъездах жилых домов, и оба раза обошлось все шумовым эффектом, выбитыми стеклами и двумя деревянными дверьми подъездов, выломанных взрывной волной. И на Саянской, и на Первомайской злоумышленник применил самодельные безоболочные взрывные устройства — примерно такие, какие использовали в 41-м наши партизаны, когда с Большой земли им присылали не опытных саперов, а девочек-радисток и пачки «Красной звезды» с зажигательной речью товарища Сталина. Тротиловый эквивалент обеих бомбочек был сравнительно небольшим — граммов по сто пятьдесят каждая, так что серьезных разрушений они вызвать не могли. Из газет и из скуповатых рассказов Некрасова выяснилось, что потенциальными жертвами взрывов оказались люди, никаким боком к теневому миру не причастные. Сие открытие поставило орлов-сыщиков в тупик, но, в конце концов, они рассудили, что диверсии — дело рук местной мафии, борющейся за лидерство в этих районах, и профилактически похватали с полдюжины мелких «авторитетов», впаяв им незаконное ношение оружия и сопротивление милиции. Я не был против чисток столицы от малокалиберных «крестных папаш», однако они, на мой взгляд, никакого отношения к Партизану не имели. Подозрения мои подтвердились ровно через неделю, когда точно такие же по конструкции безоболочные партизанские устройства были применены на улице Сайкина и на Новогиреевской. Почерк взрывника был вполне узнаваемым: бомба в подъезде, химический взрыватель плюс абсолютная, по милицейским меркам, бессмысленность акции. Ибо граждане, жившие во взорванных подъездах, по всем параметрам были скромными служащими или мельчайшими предпринимателями, чей месячный доход был эквивалентен рыночной стоимости всего одной из взорванных бомбочек. Овчинка определенно не стоила выделки — рано или поздно эту элементарную мысль должны были осознать и в МУРе. Если чем и отличались два последних взрыва от двух первых, то лишь несравненно более разрушительными последствиями. Каждое из двух подброшенных устройств имело уже заряд взрывчатого вещества массой свыше двухсот пятидесяти граммов по тротиловой шкале. В доме на Новогиреевской только чудом все обошлось без человеческих жертв: взрывом разворотило кирпичную стену, разметало мебель и выбило стекла вместе с рамами. Люди завтракали на кухне — только это их и спасло. Как и после первой пары взрывов, все терялись в догадках, кому понадобилось устраивать такую диверсию. Тогда мне тоже казалось: стоит найти алгоритм — и преступника можно будет вычислить. Лишь после взрыва и пожара на Ленинском мои нехорошие предчувствия подтвердились. Похоже, Партизану было решительно все равно, где и что взрывать, и, значит, в следующий раз взрывное устройство могло сработать где угодно — в центре или на окраине, в подъезде «хрущобы» или у стен богатого офиса… Впрочем, как я понял, МУРовская бригада, посетив обгорелый особняк на Ленинском, увешанный после пожара ледяными сталактитами, легко удовлетворилась умозаключением, согласно которому жертвой террориста наверняка был коммерческий директор фирмы «Биколор» (или «Бакалавр» — что-то вроде этого), у которого просто обязаны были найтись влиятельные враги. Я же, со своей стороны, понял, что еще долго вынужден буду не искать Партизана, а только регистрировать его взрывы, отмечая, что с каждым разом все более непредсказуемым делается временной интервал между акциями, что неуклонно возрастает тротиловый эквивалент. Сколькиграммовое устройство бабахнуло на Ленинском, не удалось подсчитать даже в лаборатории Сережи Некрасова — пожар смешал все следы, а пожарники, своими брандспойтами превратившие дом в ледяной дворец, только добавили неразберихи. Правда, по самым приблизительным прикидкам, Партизан дошел уже до четырехсотграммовой бомбочки, и я не без страха ожидал, когда и где он перейдет рубеж в пятьсот граммов тринитротолуола. Пользуясь временным затишьем, я перепроверил все знакомые мне каналы, по которым Партизан мог бы получить необходимую взрывчатку, и с горечью убедился: за последние полгода число таких каналов, полностью или частично неизвестных нам на Лубянке, возросло в геометрической прогрессии. Если бы здесь чувствовалась рука сапера-профессионала, был бы шанс рано или поздно выйти на злоумышленника. Вся беда была в том, что Партизан определенно являлся любителем — ловким (ни разу никто его не видел, даже издали), умелым, не слишком изобретательным (взрывные устройства были одной и той же конструкции). Самое же главное было даже не в этом: кажется, Партизану просто нравилось взрывать. Когда я впервые доложил о своих предположениях генералу Голубеву, тот с ходу поинтересовался: «Видеомагнитофон у тебя дома есть?» — «Не нажил пока», — скромно ответствовал я, не понимая, при чем тут видик. «Ну, а кабельное телевидение по вечерам смотришь?» — продолжил свой допрос шеф. «Время от времени», — признался я, уже догадавшись, к чему Голубев ведет. «Так я и думал, — с удовлетворением сказал тогда генерал. — Рекомендую месяцок-другой не смотреть американских боевиков, всякие версии о маньяках-взрывниках как рукой снимет…» — «Я-то могу их и год не смотреть, — пробормотал я. — Правда, взрывы-то случаются не только в американском кино, но и в нашей Москве». Генерал сморщился: «Не каркай. Терпеть не могу, когда ноют ’ „будет хуже, будет хуже“…» — «Будет хуже», — буркнул я упрямо, на что мой генерал только головой мотнул, будто смахивал невидимую паутинку с лица. Или, допустим, зеленую гусеницу.
Рвануло через месяц. То есть и в течение этого срока кое-кто в столице практиковался с взрывными устройствами: подорвали «мерс» Захара Дубровского, «Мистера Холодильника» (как называли его газетчики), швырнули «лимонку» в витрину офиса «Абсолюта», разнесли вдребезги пустовавший милицейский «стакан» на Садовой. Однако я чувствовал — это все не те взрывы. Только когда бомба неизвестного злоумышленника разнесла в щепки кафе «Минута» на Алтуфьевском шоссе, я, приехав на место происшествия, мгновенно понял: вот оно! Теперь Партизан явно вошел во вкус и действовал с большим размахом. Заложены были уже две безоболочные бомбы в двух местах, а каждый заряд — уже не меньше полукилограмма по тротиловой шкале. Здание «Минуты» даже не взорвалось — оно в буквальном смысле взлетело на воздух, так что в окна верхних этажей стоящих поблизости пятнадцатиэтажек залетели обломки досок крыши и чуть ли не покореженная металлическая посуда, поднятая ввысь мощной взрывной волной. «Ну, что?! — заорал я, вернувшись с пепелища и, как был, грязный, злой, растерянный, появившись в кабинете Голубева. — Будем ждать, когда Партизан взорвет ГУМ? Какую-нибудь станцию метро?» — «Не ори у меня тут, — неуверенно оборвал меня шеф. — И не паникуй. Где кафе — там рэкет, проще простого. Твой Партизан, если он вообще есть в природе, здесь ни при чем…» — «При чем! При чем!.. — зашипел я. — Дайте мне хотя бы с десяток человек, и из них чтобы двое было саперами, и проводника дайте с собакой, науськанной на взрывчатку…» — «И еще вертолет, и полсотни „коммандос“, и чтобы все были боксерами в полутяжелом весе… — в тон мне продолжил генерал и уже серьезно сообщил: — Все, что я могу, — это дать тебе пока разрешение заниматься этим делом самостоятельно. Ты меня пока еще не убедил, что твой Партизан — не миф…» — «Спасибо, товарищ генерал, — ответил я этому благодетелю. — Благодарю за оказанное доверие… Оправдаю!» — «Не злись, — пожал плечами Голубев. — Я, между прочим, вообще не уверен, что имею право отвлекать своего лучшего работника на всякое… на всякое такое… Ты, кстати, еще не оформил всех документов по делу этого… ну, с удавами». — «Если вы имеете в виду дело „Боа-Королевич“, то оно давно оформлено и ждет только вашей визы», — парировал я. «Тогда ты наверняка не послал ответ на последний запрос из Верховного Совета по поводу покушения на депутата Безбородко», — немедленно припомнил генерал. Шеф знал, чем меня можно донять. «Я послал, — процедил я, — я их всех так послал…» — «Не груби, — бдительно оборвал меня Голубев. — И не шути с представительной властью. Обидятся депутаты — и проголосуют за недоверие всему нашему ведомству». — «А нам никак нельзя, — тоскливо поинтересовался я, — проголосовать за недоверие им?» — «Иди, свободен, — ответил генерал. — Язык без костей. И чего я тебя, Макс, пресс-службе не отдал?» — «Да кто еще, кроме меня, работать на вас будет?» — брякнул я и поспешно ретировался. Брякнул — и как в воду глядел. Поскольку вышеописанный разговор состоялся четыре дня назад, а четыре дня спустя Голубев срочно вызвал меня и объявил, что все свои дела я откладываю и немедленно еду на улицу Алексея Толстого, где произошло убийство и где уже вовсю работают наши добрые друзья из Московского угро. «Да при чем тут Комитет?» — огрызнулся я. Генерал с мученической гримасой объяснил при чем.
Припомнив теперь его весьма лаконичные объяснения, я попытался сообразить, как же мне получше растолковать майору Окуню причину моего, капитана Максима Лаптева, появления здесь и сейчас. Майор Окунь, по всей вероятности, подрабатывал чтением мыслей на расстоянии. Потому что, рассмотрев мою задумчивую физиономию, рыбий майор немедленно поинтересовался:
— И, кстати, зачем тут вообще КГБ? Дело-то уголовное, и ежику ясно.
При этих словах за креслом завозился мой приятель Некрасов. Очевидно, и ему самому было любопытно, что привело сюда кунака Макса.
— А вдруг не уголовное? — ответил я вопросом на вопрос.
— Бросьте, капитан, дурака валять, — проговорил губастый Окунь. — Уж мне ли не знать почерка «деловых», охотничков за деньгами!
Криминалист у моих ног в очередной раз согласно фыркнул. Очевидно, этот сдержанный фырк означал: нам ли, экспертам, «деловых» не знать!
— Я боюсь ошибиться, — до отвращения вежливым тоном сообщил я. — Однако охотники за деньгами не отказались бы прихватить с собой кое-какое ценное имущество. Например, золотой портсигар с монограммой.
Кажется, последнюю фразу я произнес слишком громко, потому что унылый голос за моей спиной, донесшийся из кухни, счел необходимым уточнить:
— Портсигар желтого металла…
Окунь досадливо отмахнулся:
— Черт с ним, с портсигаром. Может, они не хотели мелочиться. Или были уверены, что у старика припрятано что-то посущественнее. Видно же, что покойник был зажиточным. И в один прекрасный день его явились потрясти его же коллеги по бизнесу. Сейчас в Москве каждый месяц сотня таких случаев, я-то в курсе…
Я на несколько секунд задумался, стараясь выбрать специально для майора доказательство попроще и подоходчивей. Чтобы он и сам понял, что убийство господина Фролова в сотню указанных случаев все-таки не входит. Я мог бы, например, объяснить майору Окуню, что обычные «деловые» не станут отрывать и уносить с собой половинку старой и выцветшей фотографии, на которой кого-то явно заинтересовал не хозяин квартиры, а некто, стоящий (стоящие?), рядом с ним. Но как раз на данный факт мне бы не хотелось обращать внимание майора. Может быть, потому, что оставшаяся половинка фотографии уже лежала в моем кармане: когда десять минут назад я потерял равновесие и упал на кучу хлама, моя левая рука мимоходом переместила давно мною замеченный клочок с пола в другое место. Поэтому, хорошенько подумав, я привел майору Окуню самый простой аргумент из коллекции моего шефа.
— Вы, конечно, уже знаете, майор, кем был покойный хозяин квартиры? — спросил я неторопливо.
— Гражданином Фроловым, семидесяти трех лет от роду, доктором технических наук, пенсионером, — перечислил мне Окунь. — Достаточно?
— Не совсем, — ответил я. — Вы, наверное, просто не обратили внимания, что пенсионер Фролов сорок лет своей сознательной жизни проработал в ИАЭ, сначала рядовым сотрудником, затем начальником отдела.
— Что еще за И-А-Э? — пренебрежительно осведомился Окунь. — Какая-нибудь научная контора?
— Правильно, — кивнул я. — И эта контора, как вы выразились, — всего лишь Институт Атомной Энергии имени Курчатова. Вам фамилия Курчатов случайно ни о чем не говорит?
25 июня 1903 года Париж
— Еще шампанского, месье Резерфорд?
— С большим удовольствием, месье Кюри! И, если вам не трудно, называйте меня все-таки просто Эрнестом. Традиционная британская чопорность есть добродетель одних островитян. Я легко заразился ею, прибыв в Кембридж к Томсону, и еще легче с ней расстался на пути в Монреаль. К тому же у нас в Канаде вообще быстро отвыкают от европейской церемонности. Под воздействием климата, вероятно. Надеюсь, я вас не слишком шокирую, мадам Кюри?
— О, нет, не слишком, месье… месье Эрнест!
Столик, за которым сидели двое мужчин и женщина, был поставлен в самом центре сада, между пышно разросшимся розовым кустом и ажурной китайской беседкой, почти скрытой от глаз зеленым покровом из листьев вьюна. Шел девятый час пополудни — то райское время для парижан, когда дневная жара уже спала, а ночная духота еще не наступила.
— За вас, мадам Кюри! За нового доктора Сорбонны!
— За тебя, Мари!
Три высоких золотистых бокала соприкоснулись с легким мелодичным звоном.
— Подумать только, — задумчиво проговорил Пьер Кюри, осторожно ставя опустевший бокал обратно на стол, — это ведь богемское стекло, из Сент-Иоахимсталя. Они используют на своем заводе урановую смолку. А мы из нее же добывали радий. Забавно, правда?
Эрнест Резерфорд допил свое шампанское и с интересом стал рассматривать бокал.
— Но ведь это безумно дорого, — удивленно сказал он наконец. — Насколько я знаю, одна тонна смоляной руды стоит в Австрии…
Мадам Кюри весело рассмеялась:
— Пьер шутит, месье Эрнест. Сама руда нам, конечно, не по карману. Но добрые господа из Венской академии преподнесли нам в подарок целых восемь тонн прекрасных отходов урановой смолки. Профессор Зюсс был так любезен, что лично руководил отправкой груза. Так что дело было за малым — обработать в лаборатории этот подарок…
— …И результат нам известен, — тотчас же продолжил Резерфорд. — Десятая доля грамма радия, и ваша, мадам Кюри, блестящая защита. Жаль, что я не успел даже взглянуть на вашу лабораторию.
— Да-а, вы много потеряли, — с самым серьезным видом протянул Пьер Кюри, вновь взяв в руку пустой бокал. — Прекрасное оборудование и помещение, очень подходящее для работы…
Мария Кюри всплеснула руками:
— Пьер, милый, да перестань ты морочить нашего гостя! Так называемая лаборатория, — мадам Кюри улыбнулась Резерфорду, — все эти четыре года размещалась в старом институтском сарае. Раньше он принадлежал медицинскому факультету, и там была чуть ли не прозекторская. И только когда там стала протекать крыша, провалился пол и испортилось отопление, месье ректор милостиво отдал нам с Пьером этот самый сарай. Выбора у нас не было… Еще шампанского?
Эрнест Резерфорд ошеломленно уставился на мадам Кюри.
— Невероятно, — произнес он после долгой паузы. — Так это убогое строение во дворе Школы промышленной физики, мимо которого мы с вами днем проходили, — и есть колыбель радия? А я еще хотел посоветовать вам снести эту развалюху, чтобы не портила вид… Невероятно. Мировое открытие совершилось в жалком сарае с провалившимся полом… Мой Бог! Я преклоняюсь перед вами, мадам!
Мария Кюри в смущении опустила глаза, а месье Пьер ласково сказал, обращаясь к жене:
— Мари, мы все преклоняемся перед тобой. Если бы не твое упорство, если бы не твоя вера…
Мадам Кюри замахала рукой:
— Ну, довольно, довольно, Пьер! Еще немного — и я сама поверю, что я не доктор Сорбонны, а по меньшей мере Жанна д'Арк. Спасибо за добрые слова, месье Эрнест. Однако уверяю вас: в моей работе не было никакого подвига. Много труда и немного удачи, вот и все, что было. А лаборатория… Герр Рентген открыл икс-лучи в крохотном чуланчике, где кроме лабораторного стола был только старый табурет — больше ничего не помещалось. А месье Анри Беккерель, великий экспериментатор, и чуланчика не имел. Делал свои первые опыты по ночам в гостиной и до утра ходил на цыпочках, чтобы не разбудить детей… И нечто подобное было почти у всех наших ученых коллег. Такова жизнь, месье. Такова жизнь.
За столом повисло молчание. Темнело, цикады в траве стали настраивать свои музыкальные инструменты. Аромат роз медленно окутывал двух мужчин и женщину, в чьих бокалах еще оставалось шампанское.
— Кстати, о герре Рентгене, — решился нарушить молчание гость. — Вы помните эту смешную историю о письме некой дамы из Квебека?
— Что за история? — заинтересовался месье Пьер.
— Да-да, расскажите! — подхватила мадам Кюри. Похоже, она обрадовалась, что разговор о ее персоне иссяк. Сегодня днем, после защиты диссертации, мужчины просто засыпали ее немыслимыми комплиментами. Некоторые из них, кажется, так и не смогли при этом свыкнуться с мыслью, что женщина, «синий чулок», открыла новый элемент.
Эрнест Резерфорд откашлялся.
— Как вам известно, — начал он, — всю корреспонденцию герра Вильгельма Конрада Рентгена ведет его супруга, фрау Берта. И вот однажды приносят письмо из Канады. Фрау Берта, как положено, вскрывает конверт, достает оттуда дагерротип и маленький надушенный листочек бумаги. На дагерротипе — дама бальзаковского возраста, а в письме — скромная просьба. Ввиду того, что ее, даму, стали беспокоить боли в пояснице, не мог бы знаменитый профессор Рентген прислать ей в конверте несколько своих икс-лучей. Она, дама, верит в современные научные достижения и надеется, что икс-лучи ей непременно помогут…
Пьер Кюри не выдержал и громко расхохотался.
— Прелестно! — захлопала в ладоши Мария Кюри.
Рассказчик важно поднял палец, тоже с трудом удерживаясь от улыбки.
— Но это еще не все, — продолжал он. — Фрау Берта берет письмо и дагерротип и несет в кабинет показать мужу. Тот читает послание и, ни слова не говоря, быстро пишет ответ. Фрау Берта заклеивает листок с ответом в другой конверт, надписывает адрес, и послание уходит в Канаду.
На этом месте Эрнест Резерфорд замолчал и, не торопясь, отпил немного из своего бокала. Глоток, еще глоток.
— Месье Эрнест, — жалобным тоном протянула Мария. — Ну, довольно нас с Пьером мучить! Что именно ответил герр Вилли этой женщине из Квебека?
— Ах да, — словно спохватившись, сказал Резерфорд. — Ответ был очень кратким. Профессор Рентген извещал, что не имеет сейчас технической возможностей прислать даме по почте несколько икс-лучей, но раз упомянутая дама так верит в современные научные достижения, то пусть присылает герру профессору в конверте свою поясницу…
Мадам Мария Кюри, доктор Сорбонны, прыснула, как девчонка. Ее супруг рассмеялся так заразительно, что и сам Эрнест Резерфорд, поддавшись общему веселью, не смог больше оставаться невозмутимым. На несколько минут дружный смех за столом заглушил робкое треньканье ночных цикад.
— А вы знаете, в чем подлинный смысл этого поучительного анекдота? — спросила у мужчин мадам Кюри, когда всеобщий смех понемногу утих.
— Наверное, в том, что человек уже привык к чудесам науки в наш просвещенный век, — подумав, проговорил месье Пьер. — И теперь человек уверен, что каждое новое открытие может принести ему конкретную пользу в повседневной жизни. Я угадал, Мари?
— Правильно, мой дорогой Пьер, — с улыбкой кивнула мужу мадам Кюри. — Чистой науки, друзья, остается все меньше и меньше. И почему бы не предположить, что рано или поздно и мой скромный труд поможет простым людям…
— И как вы это себе представляете? — полюбопытствовал Резерфорд.
Мария Кюри пожала плечами.
— Пока никак не представляю, — честно призналась она.
Пьер Кюри неожиданно помрачнел.
— Прости меня, Мари, — сказал он. — Но я бы лично хотел, чтобы как раз твое открытие подольше задержалось в области чистой науки. По крайней мере, до конца этого столетия. Потерпишь?
— Пьер, не надо об этом, — с огорчением произнесла мадам Кюри. — Он почему-то считает, — добавила она, обращаясь к Резерфорду, — что в злых руках мой радий может превратиться в оружие, вроде нобелевского динамита. Скажите ему, месье Эрнест, что он ошибается. Ну, пожалуйста!
— Я сам хотел бы ошибиться, — вздохнул Пьер Кюри. — Однако ведь и порох китайцы изобрели не для войны, а для фейерверков. И тот же Нобель наверняка надеялся, что его открытие будет использовано лишь для строительных работ…
— Ваша аналогия весьма условна, — покачал головой Резерфорд. — Радий не способен стать динамитом XX века. Его слишком мало, добыча и очистка его необычайно дороги, а военный эффект его применения я просто не могу себе представить.
— Даже теоретически? — быстро спросил Пьер Кюри. Как видно, проблема эта внушала ему странное, чуть ли не мистическое беспокойство.
Между тем в саду стемнело. Но двое мужчин и женщина за столом вполне обходились без керосиновой лампы. В середине стола, рядом с конфетной вазочкой и опустевшей бутылкой из-под шампанского, был установлен бронзовый штатив. В штативе была закреплена толстая трубка, изнутри покрытая чем-то вроде сернистого цинка. В трубке находился концентрированный раствор радия, принесенный мадам Кюри из своего рабочего кабинета.
— Даже теоретически не представляете? — взволнованно повторил свой вопрос месье Пьер. В сумерках свечение радия казалось необычайно ярким, и ночные бабочки уже затеяли вокруг штатива свой бессмысленный хоровод. Пьер Кюри машинально разогнал рукой назойливых бабочек. Резерфорд только сейчас вдруг заметил, что руки профессора Кюри воспалены и покрыты небольшими язвами, как после тяжелого ожога.
— Да, не представляю, — подтвердил Резерфорд. — Во всяком случае, в ближайшие сто лет нет никаких поводов для беспокойства.
Голос его звучал уверенно, а что он думал при этом, не имело значения.
И отчего нас здесь не любят?!
Когда я поздоровался, голос моего собеседника в телефонной трубке был нежен и приветлив. Когда я назвал свою фамилию, приветливость на том конце провода подернулась ледком вежливого недоумения. Когда же, наконец, я уточнил ведомство, которое представляю, температура голоса Павла Валерьевича Куликова, начальника отдела Курчатовского института, упала до абсолютного нуля. До минус двухсот семидесяти трех градусов по Цельсию — если, конечно, школьный учебник физики не привирает.
— Ваше… учреждение интересуется чем-то конкретным? — холодно обронил господин Куликов. Каждое его слово аккуратной отполированной ледышкой вылетало из трубки и со звоном падало на мой рабочий стол. Как будто Куликов был не человеком, а Дедом Морозом или, на худой конец, электрофризером. Особенно убийственной выглядела пауза после первой ледышки: Павел Валерьевич словно бы раздумывал, учреждением ли на самом деле является наш Минбез. Или, может быть, так — местом сходняка преступной кодлы в погонах и без, просто мечтающей свести на нет всех ядерных физиков, которые имели несчастье называться Павликами.
«Что вы, господин Куликов, — хотелось мне ответить. — Ну какие у нашего учреждения могут быть конкретные интересы? Мы ведь просто так приходим на службу, открываем телефонный справочник Москвы на любой странице, звоним наугад — вдруг попадется хороший человек. И тогда мы его — цап-царап…»
— Увы, господин Куликов, — вместо этого ответил я в трубку. — Дело более чем конкретное. Я занимаюсь убийством вашего бывшего коллеги Фролова и хотел бы поговорить с вами о…
— Понял-понял, — перебил меня Павел Валерьевич. К счастью, уже совершенно нормальным тоном, свободным ото льда. Фамилия «Фролов» сумела-таки разморозить холодильник. — С этого и надо было начинать. Конечно, приезжайте. Как приедете, позвоните мне из вестибюля по внутреннему, один — семьдесят два, и мы с вами встретимся возле бороды.
— Возле чего? — мне показалось, что я ослышался. Однако господин Куликов, очевидно, счел свое объяснение исчерпывающим и успел повесить трубку. Позвонить вторично я уже не решился, боясь вновь нарваться на морозильную камеру. Ладно, подумал я, как-нибудь разберусь на месте. В крайнем случае, спрошу. Воображение уже мигом нарисовало мне предполагаемое место встречи: что-то вроде столба для объявлений, к которому в качестве опознавательного знака приклеена (прибита?) чья-то борода. Наподобие той, что носит наш Дядя Саша, капитан Филиков.
Вспомнив о Филикове, я вышел из своего кабинета и постучался в соседний, с косо висящим номером «19». По всем правилам, здесь должна была находиться комната номер 13, но Дядя Саша заявил с самого начала, что расположение кабинета его устраивает, однако его, Дяди-Сашина, тонкая натура не может работать под несчастливым числом. После этого номерки с небольшим скандальчиком перевесили, и роковая единица с тройкой достались бессловесному многосемейному Потанину, который все равно родился 13 апреля и жил в 13-й квартире. Так что терять ему уже определенно было нечего.
На стук мой никто не ответил, хотя Дядя Саша явно был на месте: его голос, доносившийся из-за двери, трудно было спутать с чем-то иным. Слов, впрочем, не было слышно, да они и не были нужны. «Бу-бу-бу, — жалобно бубнил Филиков. — Бу-бу? Бу… бу… бу…»
Несколько секунд я прислушивался к филиковскому бубнежу, простому, как мычание, потом заключил сам с собой пари, открыл дверь и сразу выиграл. Сидя верхом на столе, Дядя Саша с кем-то говорил по телефону. Увидев меня в дверях, он на мгновение зажал микрофон ладонью и прошептал фразу, которую давно следовало бы отлить в бронзе и повесить на двери комнаты номер 19. А именно: «Дай закурить!»
Сам я курю «Кэмел», но для Филикова специально держу дрянную «Приму» — тяжкое и вонючее наследие советского режима. В 90-м, когда с куревом было не просто туго, а хреново, нам отоваривали талоны именно такой отравой. Курить это я все равно не мог, но откладывал про запас, на черный день. И вот теперь с помощью этого горлодера пытался отучить коллегу от злостного попрошайничества. Но, похоже, впустую.
Я вытащил из кармана красную пачечку, выбрал сигаретку самого нетоварного вида и услужливо протянул ее Филикову. Не отрываясь от своей телефонной трубки, Дядя Саша скорчил зверскую гримасу, означающую «Жмот!», но подарочек принял. Я чиркнул спичкой, и комната стала наполняться мерзким дымом.
— Мы проверим… Будет сделано, не беспокойтесь… — говорил, между тем, Филиков своему невидимому собеседнику, дымя, как паровоз. — Что?.. Два экземпляра?.. Ах, чтобы прислали не меньше двух экземпляров в книжную экспедицию… Лично на ваше имя, а вы дальше сами передадите Руслану Имрановичу… Ну, разумеется… Ага… Всегда на страже!
Дядя Саша выдохнул клуб дыма, повесил трубку и, быстро перелистав потрепанный блокнот, принялся накручивать диск. Кнопочного телефона он принципиально не признавал.
— Это из «Белого дома» звонили? — не без сочувствия спросил я. Опыт общения с депутатом Безбородко и его многочисленными помощниками приучил меня к одному: ничего, кроме неприятностей, от нашего парламента не дождешься. На редкость склочный народец — эти избранники народа. Они да МУРовцы — два сапога пара.
— Именно оттуда, — буркнул Филиков, прислушиваясь к гудкам. — Из рейхсканцелярии самого Имраныча… Алло! — крикнул он уже в трубку. — «Вечерние новости»? Наталью Михалну, будьте добры… По личному, по личному. Срочному и неотложному… — Дядя Саша с ожесточением затянулся моей «Примой», и комната еще больше стала напоминать газовую камеру. Кажется, мои педагогические эксперименты над Филиковым мне же и выходят боком. За что боролся, на то и… — Наташа? — тем временем проговорил Филиков, переходя с делового тона на сладкое мурлыканье. — Узнали? Ага, тот самый бородатый чекист на проводе… Вот-вот, которого вы в первый раз еще приняли за налетчика… Помню, ха-ха… Наташа, тут у нас народ шибко интересуется той книжечкой, про которую ваша газета вчера написала… Ну, про воскрешение мертвецов… — Некоторое время Дядя Саша спокойно слушал, а затем вдруг стал совершенно неприлично повизгивать от смеха. — Понял, понял… — сообщил он, нахихикавшись вволю. — Ну, молодцы… Да из «Белого дома»… Угу, можете упомянуть в качестве анекдота… Ничего, от них не убудет… Ну, спасибо. Всех благ!..
На этих словах Дядя Саша бросил трубку и слез, наконец, со стола. Лицо его, доросшее клочковатой бородой, излучало буйную радость. Мне было ужасно любопытно, что так развеселило Филикова, но я предпочитал не торопить события. Захочет — сам все разобъяснит, не утерпит.
— Александр Вячеславич, — сказал я, — я тебя выручил сигареткой, теперь ты меня выручи. Что там нового, в ежедневных сводках?
Филиков разочарованно пожал плечами:
— Ты все еще этого взрывника ищешь? И не лень тебе? Придумал себе игру в войнушку. И козе понятно, что никакого такого Партизана просто не существует. С таким же успехом ты мог бы воображать, будто все карманные кражи в Москве совершаются одним человеком…
— А что, интересная мысль, — спокойно произнес я. — Надо подарить эту идею майору Окуню… Так есть что-нибудь новое по этой части?
С недовольной миной Дядя Саша обошел свой стол, присел за компьютер и зашелестел клавишами.
— Неймется тебе, — пробормотал он. — Повесили на тебя это убийство физика — вот им бы и занимался. В таком особняке на Алексея Толстого кого попало не ухлопают. Тут тебе и дедуктивный метод, и тридцать четыре удовольствия… А за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Народная, понимаешь ли, мудрость.
— Так я сверхурочно, — обнадежил я Филикова. — По утрам буду заниматься физиком, а после семнадцати тридцати — Партизаном. Или наоборот. Короче, не в ущерб службе. Можешь отметить этот факт в рапорте.
— Иди ты, — беззлобно огрызнулся Дядя Саша, вперившись в экран. После чего еще немного повозился за пультом и объявил: — Отдыхай. Ничего по этой части за ночь не было. Гранату РГД нашли в камере хранения на Казанском. Без запала. Может, правда, и ее твой Партизан оставил?.
— Вряд ли, — ответил я серьезно. — Партизан гранатами пренебрегает. Он свои бомбочки лепит сам. Кружок «Умелые руки». И потом: не стал бы он ничего прятать в камере хранения, да еще без запала. Взрывать — так взрывать. У него, если хочешь знать, почерк…
— Уймись, Макс! — застонал Филиков. — С этим Партизаном ты меня достал. Слушай лучше свежую хохму.
— Слушаю, — немедленно согласился я. Так и есть: Филиков не утерпел. Теперь послушаю его анекдот и поеду на встречу с господином Куликовым, искать его в чьей-то бороде. Авось достопочтенный Павел Валерьевич приоткроет мне тайну разорванной фотографии. Филиков, между прочим, в одном прав: кого попало не ухлопывают. И за что попало — тоже. Человеческая жизнь у нас, конечно, стоит дешево, зато смерть, если не под колесами и не в пьяной драке, — вещь по-прежнему дорогая.
— Короче, так, — начал Дядя Саша свой веселый рассказ, затушив, наконец, огрызочек сигареты о подвернувшееся под руку какое-то грязноватое блюдечко. — Звонят мне сейчас из Верховного Совета, из секретариата самого, представь, председателя. Какой-то тип по связям с внутренними органами. Значит, наши «Вечерние новости» вчера разродились огромадной статьей. Про то, как два американца написали сенсационную книженцию… Одним словом, все это оказалось туфта, ребята просто повеселились в свое удовольствие. А эти, в «Белом доме»…
— Какие именно ребята повеселились? — полюбопытствовал я. — Американцы? Или те, что в «Белом доме»?
— Те, что в газете, балда, — ласково объяснил мне Филиков. — Американцев этих они сами придумали, для хохмы. На самом деле никаких американцев не было, и книжки такой не существовало. А эти, в «Белом доме», буквально встали на уши…
Филиковский рассказ был внезапно прерван телефонной трелью, и я так и не узнал в подробностях, отчего же встали на уши коллеги депутата Безбородко. Поскольку мне мигом стало не до депутатских ушей.
— Алло, — недовольно сказал прерванный Филиков, немного послушал и, скорчив рожу, передал трубку мне.
— Капитан Лаптев слушает, — сказал я трубке.
— Вы все еще интересуетесь взрывами, товарищ капитан? — голос дежурного прапорщика пробивался через шумы еле-еле, как будто он звонил не с первого этажа, а как минимум из Магадана.
— Обожаю взрывы, — поспешно ответил я. — Где и когда?
— Пятнадцать минут назад на Варшавке, возле дома номер 2, — с готовностью сообщил московско-магаданский прапор. — Мы только что получили милицейский перехват… Вызвать вам машину, товарищ капитан?
— На своей доеду, — вздрогнул я и повесил трубку. Если верить карте, Курчатовский институт расположен совсем в другой стороне, по Волоколамскому шоссе. Так что мне теперь, с заездом на Варшавку, придется делать крюк. Черт бы побрал этого любителя взрывчатки, если это дело рук Партизана. И трижды черт его побери, если сегодняшний фейерверк к Партизану никакого отношения не имеет.
— Как я понимаю, — обиженно буркнул Филиков, — ты анекдот про депутатов не будешь дослушивать?
— В другой раз, Дядя Саша, — отмахнулся я уже на ходу, — сейчас не хочу себе портить удовольствие…
Слово «удовольствие» я произнес уже за дверью. Надо было действительно поторапливаться. Несмотря на пробки, МУРовцы наверняка прибудут на место раньше меня. А значит, опять придется изображать любопытного прохожего зеваку, который с радостным смаком обозревает результаты любой аварии или катастрофы. По правде говоря, в последнее время я предпочитал не открывать свое инкогнито, ограничиваясь ролью наблюдателя из толпы. И если бы милицейские вели по всем правилам оперативную видеосъемку на месте происшествия, то самым подозрительным подозреваемым стал бы именно я: моя физиономия мелькала в окрестностях каждого мало-мальски серьезного взрыва. Отсюда совсем не трудно было бы сделать логический вывод, что меня тянет на место своего преступления…
На Варшавку я успел тютелька в тютельку. Опоздай я на десяток каких-то минут, и толпа бы — и без того жиденькая — окончательно рассосалась, а объект преступного посягательства просто исчез бы с моих глаз. Когда я, припарковав свой «жигуль» в каком-то дворике, объявился возле дома номер 2, обе изувеченные машины уже грузили на открытые платформы трейлеров аварийной службы. Особенно не повезло «нивке»: бомба, очевидно, заложена была под капот, и всю кабину капитально перекорежило. На счастье, автомобиль в момент взрыва был пуст, иначе шофера едва ли бы смогли извлечь из недр смятой жестянки: после взрыва в салоне машины поместилась бы без ущерба для здоровья только кошка средних размеров. И не ангорская или сиамская, а самая что ни на есть простая черная кошка. Та самая, которую никому не рекомендуется искать в темной комнате…
Приблизившись поближе к трейлеру, я осмотрел и вторую пострадавшую машину. ЗАЗ-968 пострадал, видимо, просто за компанию — загорелся после взрыва «нивки». Обгорелый «запорожец» окончательно убедил меня, что на этот раз поработал едва ли Партизан. Понял я это не только потому, что автомашины до сих пор Партизана не интересовали, но и потому, что бомбочка, хоть и являлась самодельной, сляпана была наверняка небрежно, взрывчатки было гораздо меньше обычного и — что самое главное — не было в сегодняшнем взрыве эдакого преступного щегольства. Что бы ни говорил бородатый Филиков, а у моего Партизана был свой неповторимый почерк, и я этот почерк уже научился различать. Как какой-нибудь школьный учитель, который со временем приучается разбирать каракули любого из своих двоечников и притом не путать почерка лоботрясов… Правда, Партизан вовсе не был двоечником. Скорее уж, был он наиприлежнейшим, аккуратнейшим парнем. У него бы «запорожец» не загорелся. У него он либо разлетелся бы на запчасти, либо вовсе не пострадал.
Аварийные платформы, в конце концов, загрузили, кучка любопытствующих разбрелась в разные стороны, и вот уже о взрыве с пожаром напоминали только вмятины в асфальте, едкий черный пепел во вмятинах, да еще следы жирной копоти на кирпичной стене ближайшей к огню кирпичной пятиэтажки. Завтра жильцы дома, раздраженно матерясь, скинутся по три тысячи, сюда заедет какой-нибудь мужичок из РЭУ, которому вечно не хватает, — и к обеду стена будет как новенькая. Через день-другой префектуру допекут телефонными жалобами, районный начальник пришлет к дому яично-желтый дребезжащий каток. Самосвал вывалит прямо на вмятины полцентнера смрадного дымящегося асфальта, каток утрамбует его своими колесами-тумбами… Глядишь — и через пару недель, когда асфальтовый блин подсохнет и по цвету сравняется с остальным городским пейзажем, ничто уже не будет напоминать трудящимся о маленькой диверсии на Варшавке. Спите спокойно, граждане. Если теперь где-то и взорвется — то уже не в вашем районе. По теории вероятности бомба дважды в одну воронку не падает, пусть воронка и заасфальтирована…
Мысль о возможности каким-то образом применить теорию вероятности в деле Партизана не давала мне покоя в общей сложности километров пятнадцать. Я уже успел выехать на Ленинградский проспект, уже чуть не «поцеловался» с какой-то иномаркой, которая нагло, в нарушение всех правил, вынырнула с Балтийской и, обдав меня вагнеровским «Полетом валькирий», понеслась куда-то в сторону улицы Свободы (свобода, брат, свобода, брат, свобода!..). Уже и Волоколамское шоссе зашуршало под скатами моего «жигуленка», и до Курчатовского института — судя опять же по карте — осталось ехать всего ничего, а я все пытался сообразить, как бы с помощью высшей математики и закона больших чисел отловить этого подлого взрывника-умельца. И только когда вдали заблестел стальной рукав Москва-реки, я вынужден был признаться в собственном кретинизме. Непредсказуемость Партизана не вписывалась ни в одну схему. Я бы мог, конечно, флажками отмечать на карте место каждой новой диверсии, но это был бы мартышкин труд: Москва — слишком большой город; даже утыкав всю карту флажками, я не был бы в состоянии предугадать, где он нанесет следующий удар. К тому же у Партизана имеются коллеги, вроде сегодняшних террористов с Варшавки, — и это окончательно запутает всю мою статистику со всеми воронками, в которых, по идее, и следовало бы (для вящей безопасности) селиться москвичам. А значит, мне остается лишь надеяться, что Партизан совершит когда-нибудь просчет, и вот тогда… о-о-о, тогда… Предвкушая будущую процедуру будущего ареста поглупевшего Партизана, я сам не заметил, как вырулил на площадь Курчатова, на которой никогда раньше не был и которую, тем не менее, почти сразу же узнал.
Ошибиться было трудно.
Бывший Институт Атомной Энергии имени Курчатова, после августовской победы демократии отважно переименованный в Российский научный центр «Курчатовский институт», располагался в приземистом трехэтажном особняке, радующем глаз оптимистической желтизной своих стен. Должно быть, в пасмурную погоду колер цвета цыплячьего пуха мог действительно повышать настроение сотрудников этого старейшего в стране атомного «ящика». Однако в солнечный день здание это выглядело просто до неприличия желтым, броским, как леденец, забытый гигантским малышом посреди чахлой зелени. На мой непросвещенный вкус, это веселенькое сочетаньице желтого с зеленым не успокаивало, но, напротив, мозолило всем глаза.
Впрочем, узнать нужное заведение помог мне отнюдь не окрас стен (мало ли в России желтых домов?). Все дело было в бороде — той самой, возле которой мы сговаривались встретиться с человеком-электро-фризером Павлом Валерьевичем Куликовым. Не увидеть огромную мраморную голову с бородой, прикрепленную к мраморному кубику постамента, было невозможно. Собственно, в первый момент я не сообразил, что борода — и есть борода. Несколько секунд мне казалось, что у гигантского размера Головы Профессора Доуэля почему-то сразу две шеи, причем вторая растет прямо из подбородка. Этот анатомический феномен чуть не привел меня в замешательство, пока я не присмотрелся повнимательнее — и тогда все встало на свои места. Неизвестный скульптор, изображая академика Курчатова, явно вдохновлялся сказкой А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» — той ее частью, где главный персонаж боролся с Головой. Теперь же мраморный постамент, вознеся Голову на высоту в полтора человеческих роста, избавлял бородатого богатыря от конных или пеших наездов. В новых условиях поединок был уже элементарно невозможен: ни одно копье бы не дотянулось до исполинской ноздри монумента. Правда, и теперешнему Руслану сейчас не до поединков с мраморными колоссами на окраинах Москвы — работа в Верховном Совете отнимает у бедняги все силы…
Я припарковал свой старенький «жигуль» у самого входа в желтый дом — между серебристой «тойотой» и салатного цвета «ниссаном», ухмыльнулся собственной честной автобедности (зато не угонят!) и проследовал в вестибюль в РНЦ (бывш. ИАЭ). Вестибюль знаменитого института, где уже полвека билась атомная мысль Всея Руси, меня разочаровал. Больше всего это было похоже на проходную какого-нибудь третьеразрядного консервного завода, имеющего один секретный цех — жестянки для противогазов или что-то в таком роде. В мутном плексигласовом стакане возле турникета подремывал дряхлый старичок в милицейской форме. Время от времени вертушка турникета проворачивалась, издавая пронзительный скрип. Тогда страж просыпался, сонно щурился и, не глядя в лица проходящим, машинально обменивал пропуск на ключик с биркой. Или обменивал наоборот — если кто-то намеревался не войти, а выйти. О специфике заведения напоминала разве что запыленная фанерная карта бывшего Союза, которую никто так и не удосужился снять со стены или хотя бы нарисовать новые границы. Когда-то давно эта карта была, вероятно, электрифицирована, и любой желающий, отжав соответствующий рубильник внизу, мог лично ознакомиться с расположением всех АЭС Советского Союза. А может, и не АЭС, а, допустим, пусковых установок ядерных ракет — в пыли не разобрать. Заинтересовавшись, я приблизился к фанерной карте и потянул за рукоятку рубильника. Раздался противный скрип — почти такой же, который издавал тутошний турникет. Лампочки, естественно, не зажглись.
— Не работает… — вяло пробормотал форменный старичок, просыпаясь от знакомых звуков.
— Давно? — полюбопытствовал я.
— Всегда, — сонно сообщил страж турникета, снова проваливаясь в анабиоз.
Я вернул рубильник на место, отряхнул пальцы от пыли и приблизился к телефонному аппарату, повешенному на противоположной стене, наискосок от неработающей карты. Мне вдруг пришла в голову неприятная мысль, что, возможно, и аппарат этот тоже не функционирует и, значит, придется будить дедушку, махать своим служебным удостоверением, требовать послать гонца к господину Куликову. В общем, баламутить это сонное царство суетой, громкими разговорами и прочими печальными вещами.
Телефон, однако, гудел. Я поздравил себя с первой победой, набрал 1–72 и некоторое время прислушивался к тишине в трубке. Вероятно, здешний телефонный аппарат соединен был с чем-то вроде счетчика Гейгера, а потому треск элементарных частиц в трубке почти заглушал гудок. В конце концов мне ответили.
— Куликов слушает, — задушевно отозвался уже знакомый голос.
— Павел Валерьевич, это Лаптев, — быстро затараторил я, опасаясь, что вот сейчас господин Куликов припомнит ведомство, которое я представляю, и заморозит тут все к чертовой матери. — Я приехал, звоню из проходной. Выходите к бороде, побеседуем, вам удобно так?
— Удобно, — с некоторым, как мне почудилось, оттенком сомнения проговорил Куликов. — Я сейчас выйду. Только вы к памятнику ближе, чем на десять шагов, не подходите.
— А что, может упасть? — удивился я.
— Фонит, — весьма лаконично и не очень понятно ответил Павел Валерьевич и отключился.
Когда господин Куликов — довольно-таки пожилой дядечка в сером костюме в полоску, напоминающем пижаму, — появился вблизи бороды, я предосторожности ради стоял уже не в десяти, а едва ли не в пятидесяти метрах от постамента.
— Нет, вы не бойтесь, фон тут всего раза в два выше нормы, — обрадовал меня этот боец атомного невидимого фронта. — В принципе, не страшно. В центре Москвы возле МЭИ вы гораздо больше можете нахватать, и даже не узнаете об этом.
— А здесь, интересно, что? — осведомился я, тыкая пальцем в постамент Головы Академика Курчатова. — Когда закладывали монумент, положили в основание ампулку со стронцием, да? На счастье?
Павел Валерьевич интеллигентно посмеялся.
— Бог с вами, страсти-то какие, — проговорил он. — Скульпторы тут невиновны… почти. Просто зря они выбрали базальт. Материал красивый, но фон иногда дает… Мы слишком поздно догадались произвести замеры, когда исправить было уже ничего нельзя…
Мысленно я обозвал себя остолопом. Надо же! Спутал базальт и мрамор. Умник. Хорошо еще, что не успел ляпнуть вслух. Господин Куликов наверняка и так низкого мнения о нашем ведомстве, и не надо его еще больше разочаровывать. Скажи еще спасибо, Макс, что он оставил этот ледяной тон. И этим, милый, будь доволен.
— Вы насчет Фролова что-то хотели узнать, — уже серьезным тоном спросил господин Куликов, как бы невзначай глянув на запястье. Я понял, что у моего собеседника наверняка где-то в желтом здании включен какой-нибудь циклотрон, и времени на праздную болтовню с гэбэшником у моего собеседника нет. Смерть бывшего коллеги — это ужасно, но работа превыше всего. Ковка ядерного щита страны и все такое. Как же, припоминаю. Девять дней одного года. Баталов навещает старика отца в деревне, сцена на полатях. «Сынок, а ты бомбу делал? — Делал, батя, делал… — Да на хрена же ты ее, сынок, делал? — Спи, батя, и без тебя тошно…»
— Ужасная история, — проникновенно сказал я, вертя в руках найденный обрывок фотографии, но пока Куликову не показывая.
— Ужасная и нелепая, — задумчиво произнес Павел Валерьевич, не обращая пока на обрывок должного внимания. — Не понимаю, кому это могло понадобиться? Не ЦРУ ведь, в конце-то концов…
— Как знать, как знать… — протянул я с таинственным видом. — У нас пока недостаточно информации, чтобы делать какие-либо выводы. А почему бы, кстати, и не ЦРУ?
Господин Куликов с большим сомнением покачал головой:
— Едва ли. Последние лет двадцать Фролов не занимался ничем, что могло бы представлять хоть какой-то стратегический интерес для ваших… — Павел Валерьевич сделал короткую ироническую паузу, — …подопечных.
— Постойте-ка, — я изобразил удивление. — Но разве Фролов не принимал участия в атомном проекте?
— Принимал, еще как принимал, — легко согласился господин Куликов. — Только это было почти полвека назад. Теперь это уже история, описанная в учебниках физики. Вы ее наверняка и сами в школе проходили, только забыли за давностью лет.
Я наморщил лоб, делая вид, будто напрягаю память. На самом деле я и не старался — безнадежное дело. По физике у меня была твердая тройка, да и ту добрая физичка Нинель по прозвищу Баба Копра ставила мне за стенгазеты, которые я в ту пору здорово насобачился рисовать.
— Допустим, — проговорил я. — А что если попробовать именно углубиться в историю? Вы случайно не припоминаете, кто тогда работал вместе с Фроловым?
Павел Валерьевич снисходительно улыбнулся. Кажется, я спорол очевидную глупость. Хотя чего, собственно, ждать от серого гэбиста. Так мне, болезному, так!
— Молодой человек, — Куликов наставительно поднял палец, — вы несколько преувеличиваете мой возраст. К вашему сведению, Фролов старше меня лет на пятнадцать. Так что когда он пришел в Проект, я еще пешком под стол ходил… А что, я так старо выгляжу? — внезапно встревожился он.
— Да нет, — дипломатично соврал я. Выглядел Куликов, увы, на все семьдесят с гаком. Сказывалась, вероятно, напряженная работа на циклотроне. А может, ему просто давно не пересаживали костный мозг от здорового донора — как в том же фильме про девять дней.
Чтобы окончательно не погрязнуть во вранье, я счел подготовительный период исчерпанным и сунул своему собеседнику злосчастный огрызок найденной фотографии. Если он так хорошо знает историю, пусть мне даст консультацию. Мне хотя бы несколько фамилий, и там уж я зацеплюсь…
— Знакомая карточка, — сообщил Куликов, поднося фотографию поближе к глазам. — Ну, этих слева я, конечно же, знаю: Иоффе, Зельдович, Синельников, Тагер, сам Фролов… они все умерли. Великие старики.
Как ни странно, я еще вчера догадался, что людей, изображенных на карточке слева от Фролова, скорее всего, нет в живых. Тех, кто разорвал фотографию пополам, наверняка интересовали другие, живые.
— Павел Валерьевич, — осторожно полюбопытствовал я, — а кто может стоять справа от Фролова? Видите, фото оборвано…
— Вижу, кто-то уже постарался, — Куликов бросил проницательный взгляд на меня, потом задумчиво поглядел в небо, прищурился.
Я молчал и ждал. Видно было, что Павел Валерьевич колеблется. С одной стороны, гэбистам доверять нельзя. Но, с другой стороны, убит человек, и помалкивать тоже подло. Куда ни кинь — всюду клин.
— Предположим, я назову несколько фамилий, — медленно сказал он, не без смущения глядя куда-то в сторону. — Тех, кто мог бы там быть. Я, видите ли, когда бывал дома у Георгия Николаевича, особенно не разглядывал этот снимок, могу теперь ошибиться.
— Вы не волнуйтесь, — деликатно проговорил я. — Вы скажите, и я сам разберусь.
Такой вариант, чувствуется, не очень нравился Куликову. Идиотское опасение «сдать» хороших людей гэбисту и сделаться доносчиком надежней всякого кляпа не давало ему говорить.
— Вы их будете вызывать к себе на Лубянку? — исподлобья поинтересовался он. — Допрашивать?
«Допрашивать с пристрастием, — произнес я про себя. — Подвешивать на дыбу. Бить плетьми и загонять иголки под ногти. Любимое мое гэбэшное занятие…».
Вслух же я сказал:
— Никого я никуда вызывать не буду.
Я нарочно сделал особое ударение на слове «мне», и Куликов это заметил, потому заметно встревожился.
— А кому надо? — спросил он, посмотрев, наконец-то, мне прямо в глаза. Он все еще колебался, удерживаемый треклятым интеллигентским кодексом чести.
— Павел Валерьевич, — твердо проговорил я. — Этот обрывок фотографии мы обнаружили на месте преступления. Полагаю, что тот, кто оторвал половину снимка, имел к убийству Фролова самое непосредственное отношение. Я не знаю, зачем понадобилось уродовать фотографию. Но, уверяю вас, сделано это было не ради шутки.
— Хорошо, — севшим голосом произнес Куликов. — Можете записывать. Сокольский, Бредихин, Григоренко. Кто-то из них или, может быть, все трое…
Я тщательно переписал в блокнот фамилии, уточнил инициалы и примерный возраст. Все трое оказались стариками — немного помоложе Фролова, немного постарше моего собеседника.
— Больше там никого не могло быть? — на всякий случай уточнил я, закрывая блокнот. Как тут же выяснилось, вопрос был далеко не лишним.
— Мог быть еще один, — подумав, сообщил мне Куликов. Лицо у него сделалось виноватым, как у отличника, вдруг забывшего закон Архимеда. — Он тогда, знаете, еще совсем пацаном был, чуть ли не студентом… В 70-е вроде работал в МИФИ… или в ИТЭФе… нет, не припомню…
— А фамилия, фамилия? — предпринял я атаку на куликовский склероз. — Вспомните, пожалуйста, это крайне важно!
Павел Валерьевич напрягся и стал похож на штангиста перед взятием веса. Костяшки его пальцев побелели, настолько крепко он сжал кулаки.
«Ну же, ну!» — мысленно подбодрил его я.
Победил, однако, склероз.
— Не по-о-омню, — стыдливо прошептал Куликов. — Звали его как будто Валентином… Фролов еще в разговорах называл его Валей… А фамилия… такая простая русская фамилия…
— Иванов, Петров, Сидоров… — начал было перечислять я, но Павел Валерьевич сделал упреждающий жест рукой.
— Нет-нет, — со смущением проговорил он. — Какая-то другая. Что-то связанное с фауной.
— Волков?.. Зайцев?.. Медведев?.. Лисин?.. — при каждом моем слове Куликов смущенно мотал головой.
Если бы не страдальческое выражение лица Куликова, я бы решил, что он надо мной издевается: настолько наши разговоры напоминали известный рассказ классика про лошадиную фамилию.
— Конев?.. Коровин?.. Баранов?..
Павел Валерьевич все отчаяннее мотал головой, как болванчик, и в итоге я вынужден был сдаться.
— Ладно, все, — я пошарил в наружном кармане, достал визитку и вручил ее физику. — Может быть, вдруг вспомните, тогда позвоните — домой или на службу, все равно.
— Непременно, — пообещал Куликов. Он так досадовал на свою отказавшую вдруг память, что махнул рукой и на работающий циклотрон, и на Правила Разговора Интеллигента с Гэбистом. Мне стало жалко старика, я с удовольствием отпустил бы его обратно в его желтый дом — двигать науку. Но у меня остался еще один вопрос, который я обязан был задать.
— Скажите, Павел Валерьевич, — как бы между прочим поинтересовался я, уже неторопливо продвигаясь вместе с Куликовым в сторону проходной, — а вот после того как Фролов ушел на пенсию, вы часто с ним общались?
Куликов, потупившись, признал, что редко. В основном они перезванивались на праздники. Поздравляю — желаю, вот и все общение.
— Ну, а в ближайшие дни, накануне трагедии вы с ним ни о чем не разговаривали? Он вам случайно по телефону не звонил? — спросил я на всякий случай для проформы. Этот дежурный вопрос я должен был задать своему собеседнику с самого начала, и, если оставил его напоследок, то лишь оттого, что почти не сомневался: не звонил. Только в плохих фильмах бывают такие удачные совпадения, благодаря которым умница следователь отыщет иголку в стоге сена.
— Не звонил, — подтвердил Павел Валерьевич. — Хотя… Да нет, ерунда. Это и разговором-то никаким назвать было нельзя…
— Рассказывайте, рассказывайте! — я, как клещ, вцепился в куликовский рукав. Кажется, мне все-таки привалила удача разжиться иголкой в копне. Может, правда, и иголочка будет дрянная, но все лучше, чем ничего.
Оказывается, Фролов позвонил Павлу Валерьевичу по действительно пустяковому обстоятельству. Интересовался одной статейкой в «Московском листке» — сам-то он эту газету не выписывал. О чем статейка? Да чепуха, ничего интересного. И все-таки? Школьные, знаете ли, такие размышления об истории атомного проекта в СССР. (Слово «школьные» господин Куликов произнес с нескрываемым пренебрежением; он уже пережил унижение склерозом и теперь возвращался в академическую колею.) Кто писал? Какая-то девчонка, соплюшка… Нагородила, в общем, всякой ерунды, да еще имя Фролова упомянула всуе…
— Что же вы мне раньше про все это не рассказали? — укоризненно спросил я у Куликова. — Опять забыли?
При слове «забыли» Куликов рефлекторно вздрогнул. Его костюм в полоску еще больше стал напоминать пижму. Нет-нет, он не забыл, просто не придал значения. Статейка ведь ерунда, не стоит выеденного яйца. Самомнение, помноженное на дилетантизм. И, кстати, Фролов покойный по телефону то же самое сказал, когда он, Павел Валерьевич, зачел ему избранные места.
— Он был огорчен этой статьей? — поинтересовался я.
— Огорчен? О нет, много чести. Немного удивлен — и все…
— Так, — пробормотал я. — Так…
Обычно я просматриваю «Московский листок», а тут закрутился со всеми партизанскими делами и несколько дней не покупал. Тех, кто не читает газет, нужно расстреливать из рогатки. Правы, правы были классики, как в воду глядели.
— Может быть, вам ее принести? — Куликов уловил раздумье в моих глазах и решил, видимо, сделать мне любезность. — Ну, газету эту. Она у меня здесь, в лаборатории…
— О-бя-за-тель-но! — сказал я по слогам. — Вы даже не представляете, какая это важная улика.
Доверчивый физик махнул мне рукой и юркнул в дверь. Ему как-то не пришло в голову, что таких улик по Москве полтора миллиона, а я не стал старика разочаровывать. В кои-то веки он решил принести пользу компетентным органам — так что же, я должен ограничивать его патриотический порыв? Пусть принесет газету. Не в библиотеку же мне за ней ездить…
Павел Валерьевич снова появился минут через десять и с чувством выполненного долга преподнес мне засаленный газетный лист; похоже, на него успели уже поставить кастрюльку или чайник.
— Благодарю, — сказал я сердечно. — О нашем разговоре — никому ни слова. Тайна следствия, сами понимаете. И если вдруг вспомните фамилию этого Валентина…
— …То непременно позвоню, — пообещал Куликов. После этого заверения он был отпущен к своему циклотрону и ушел, вероятно, с радужной мыслью о том, что ускребся от приставучего гэбиста с наименьшими для достоинства потерями. Ни хрена он не позвонит, печально подумал я. Через полчаса он окончательно придет в себя и выкинет меня из головы, как страшный сон. И будет прав, между прочим.
Я открыл машину, бросил газетный лист на сиденье, сел за руль. Очень скоро я был на Волоколамском шоссе и гнал бы дальше на приличной скорости, однако любознательность взяла свое. Очень ведь интересно, черт возьми, было узнать — что за иголка тебе, на счастье, попалась в стогу. И можно ли, черт возьми, такой иголочкой сшить это дело?..
Приткнув «жигуль» поближе к обочине, я развернул газетный лист. Статья, возмутившая господина Куликова, называлась «Кузница грома», а написала ее некая Мария Бурмистрова. Имя было смутно знакомым, однако не более того. В принципе это еще ничего не значило: из всех журналистов «MЛ» я вообще выделял для себя только троих — громкокипящего публициста Андрея Линцера, телевизионного колумниста Александра Абрамова, да еще криминального репортера Женю Кулебякина, которого, правда, иногда подводил стиль… Ладно, Мария так Мария. Просто Мария… Сойдет.
Собственно говоря, «Кузница грома» статьей или даже статейкой не была. Это был всего лишь развернутый анонс будущего цикла Машиных публикаций под общим заголовком «Русский атом». Госпожа Бурмистрова обещала вагон и маленькую тележку исторических сенсаций, связанных с Атомным проектом начала 50-х. Анонс был пересыпан именами Сталина, Берии, Курчатова и прочих известных деятелей; в отдельном абзаце с неким непонятным, но лихим экивоком упомянут был и Г. Н. Фролов. И все. Надо отдать должное Марии Бурмистровой: она умела брать читателя на крючок. Хотя я почти не сомневался, что никаких сенсаций девочка не сумеет ниоткуда извлечь. И все кончится, в лучшем случае, перепевом каких-нибудь стародавних публикаций в «Штерне» или в «Шпигеле». Ну, а в худшем случае и вовсе хохмой, наподобие тех, какими газета «Вечерние новости» пугает депутатов Верховного Совета.
Я завел мотор и тронул свой «жигуль» по Волоколамскому обратно в центр.
Мысли о депутатах настроили меня на минорный лад. Я вспомнил, что на моем рабочем столе по-прежнему лежит сотый или тысячный запрос от парламентария Безбородко, на который я еще не успел дать сотый или тысячный ответ по всей форме. К черту, подумал я с ожесточением. Вместо того чтобы расследовать дело об убийстве Фролова или вычислять Партизана, я, видите ли, должен обеспечивать политическую популярность недоутопленного Безбородки. Делать мне больше нечего. Покушались, видите ли, на него. Да если бы за Олега Геннадьевича Безбородко взялся бы настоящий террорист, типа все того же Партизана, то… Картинка, нарисованная воображением, была настолько рельефной и захватывающей, что я испытал сомнения в устойчивости собственной психики. Не сменить ли мне профессию в связи с профнепригодностью?
Последнюю грустную мысль я додумать не успел. Нога моя рефлекторно придавила педаль тормоза. Долговязый очкастый малый, «голосующий» у обочины, поспешно прилип к моему боковому стеклу.
— Земляк, выручи… — затянул он жалостливую песню, привычную и однообразную, как километровые столбики.
История была типичной. У очкарика и очкарикова приятеля внезапно вышел весь бензин, и они уже час кукуют здесь на шоссе, и хоть бы какая сволочь остановилась.
Я осмотрелся. Шоссе на удивление было пустынным. Как будто все проезжие сволочи и несволочи устроили себе обеденный перерыв. Только в полусотне метров впереди притулилась иномарка — очевидно та, что и просила помощи.
— Черт с вами, — сказал я очкарику. — Выручу. Тащите канистру.
Не то, чтобы я такой уж благородный или мне нечего делать, как только выручать богатеньких обалдуев. Просто есть несколько неписаных законов шоферской этики, которые нарушать никому нельзя. Таковы правила…
Буквально через полминуты я на своей шкуре убедился, что нет правил без исключений. Стоило мне выйти из машины, открыть багажник и неосторожно повернуться к очкарику спиной, как загривок мой принял на себя жестокий и подлый удар сзади чем-то тяжелым. Нога мои подкосились, и я свалился на асфальт. Спасло меня только то, что в последний момент рука у подлеца дрогнула и удар пришелся мимо макушки, куда и был нацелен. Тем не менее покамест я предпочитал кулем валяться возле колес своего «жигуленка» и ждать дальнейшего развития событий.
События не заставили себя ждать.
— Сане-ек, Сане-ек! — проорал над моей головой очкастый сукин сын. — Быстрее, я его уложил!
По асфальту затопали башмаки, До меня донеслось пыхтение, постепенно приближающееся. Очевидно, Санек был грузноват и страдал одышкой. И он же, этот толстый Санек, оказался командиром разбойной парочки.
— Посмотри в «бардачке», — все еще пыхтя, приказал он над моей головой очкарику. — А я погляжу, что у него в карманах…
И ради этого стоило меня бить железякой по башке? — подумал я с тоской, слыша, как очкарик копошится в салоне Я и сам бы рассказал, что у меня где лежит. В «бардачке», например, у меня только ветошь, запасные «дворники», пол пачки сигарет и страница из «Московского листка» со статьей-статейкой-анонсом Маши Бурмистровой. Что касается карманов, то там поживы и того меньше. Всякие потрепанные бумажки — удостоверение личности, права, бумажник с несчастными ста штуками не самыми крупными купюрами… Да, еще табельный «Макаров» в кобуре под мышкой. Без патронов, правда. Вечная моя рассеянность.
Тем временем толстяк-предводитель, судя по пыхтению, наклонился надо мной и, взяв меня левой рукой за лацкан пиджака, правой стал нахально лезть мне во внутренний карман, приближаясь к заветному бумажнику. Все. Медлить дальше было опасно, к тому же момент оказался на редкость подходящим: обе руки у пыхтящего толстяка заняты, а мои обе руки, как на грех, свободны. И ноги — тем более.
Пора!
Я открыл глаза и тотчас же взял в замок обе загребущие лапы, жаждущие меня ограбить. Одновременно правая моя коленка нанесла удар толстяку под челюсть. Зубы лязгнули; толстый грабитель еще не успел толком понять, каким образом полутруп так оперативно ожил, а уже грохнулся толстым затылком об асфальт. И, кажется, приложился крепенько, поскольку мгновенно закатил глазки и оставил все попытки проверить содержимое моих карманов. Услышав стук, из моей машины выглянул очкарик-провокатор. В одной руке у него были «дворники», в другой — сигареты, и, кажется, этот тип еще не решил, что же ему украсть в первую очередь.
Самое смешное: сперва он даже не сообразил, что покойник, которого он так классно приложил, — ожил. Очкарик решил, будто его толстому другу просто стало плохо — солнечный удар или там гипертония. Он оставил в салоне свои трофеи, бросился к поверженному Саньку и стал лупить того по толстым щекам, стараясь привести в чувство. Некоторое время я с чувством глубокого удовлетворения лежа наблюдал за экзекуцией, однако вскоре мне это надоело. Я выбрал момент, когда тощий, обтянутый джинсами зад очкарика оказался на самом удобном расстоянии от моей ноги, мысленно прочертил траекторию пинка и привел свой замысел в исполнение. Пуск был произведен почти с той же основательностью, как на Байконуре или в Плесецке. Сначала очкарик, получив приличное ускорение, свечкой рванулся ввысь, потом сила тяжести вступила в свои права — и человек-ракета по крутой траектории с шумом рванулся вниз и совершил жесткую посадку на обочине шоссе.
Вот и все, подумал я, вставая и хорошенько отряхиваясь. Загривок здорово ныл, но это, согласитесь, было меньшим из зол. Я внимательно присмотрелся к очкастому провокатору: по-моему, он, как и его толстый руководитель, был в глубокой отключке. Видимо, при падении приложился головенкой. Очки провокатора валялись от него метрах в трех и совсем не пострадали. Я подобрал окуляры, нацепил их на нос хозяину и мысленно посетовал на печальную судьбу двух неудачливых громил. Но сами виноваты: нечего поднимать свои лапы на святые законы шоферской этики. Хотели бензина — я бы с ними поделился. Но эти стервецы слишком много захотели. А кто много хочет, с того много и спросится…
Я прогулялся до пустующей иномарки двух бандюг и пошарил в их собственном «бардачке». Ничего, кроме засаленного блокнота. Двумя пальчиками я взял этот единственный трофей, вытащил ключ зажигания и проследовал обратно к своему «жигулю». Пока я гулял туда-сюда, обеденный перерыв на шоссе, видимо, кончился. Проехали несколько грузовиков, пара легковушек, но оба громилы — толстый и тонкий — так хорошо лежали в невысоких придорожных кустиках, что были ну абсолютно не видны. Пусть загорают, погода хорошая, не простудятся.
Я швырнул трофейный блокнот себе в «бардачок», туда же засунул чуть было не уворованные сигареты и «дворники», ключи от иномарки бросил на сиденье и поехал своим путем, в центр. Что мне делать с чужим блокнотом, я еще не сообразил, зато точно знал, что я сейчас сделаю с ключами от иномарки: проехав километра два, я вышвырнул их из окна. Пусть выбираются сами. После солнечного удара и космического полета толстяк и очкастый сегодня уже не способны продолжать свои грабежи. А к завтрашнему дню, глядишь, — не только очухаются, но и одумаются. Поймут, что разбойничать грешно. И все такое.
Примерно так я рассуждал, пока вел свой «жигуль» по шоссе, потом по проспекту, а потом по сложному лабиринту московских улиц. Кто сказал, что все дороги ведут в Рим? Ошибаетесь: все дороги ведут к нам, на Лубянку (бывш. Лубянку). Там я к трем часам пополудни и очутился, перехватив по дороге разве что пару гамбургеров и стаканчик чего-то пузырящегося, с запахом апельсина.
Народа в Управлении в эти часы было на редкость мало, даже Филиков куда-то испарился. Из всех знакомых в нашем коридоре мне попался только тихий Потанин, который тихо пискнул «Здра…», мышкой пробежал в свой кабинет номер 13 и закрылся там.
Сиеста, подумал я. Полный штиль. Все отдыхают. А я, простите, чем хуже других? Возьму и сделаю перерыв на пару часиков. Сейчас позвоню Ленке и скажу, что у меня тайм-аут и я желаю к ней приехать. Ленка, конечно, скажет недовольным тоном, что о таких вещах надо предупреждать заранее, что у нее дома нечего жрать, что ей надо заниматься и вечерний институт ничем не лучше дневного, наоборот, стипендию не платят. «Так что, мне не приезжать?» — тогда спрошу я, и Ленка скажет, что ладно, кажется, есть хлеб, какие-то консервы и полбутылки ликера, который у нас остался с прошлого раза… И что, в принципе, она не будет так уж сильно возражать, если Максим Лаптев заглянет на четверть часа.
Я вошел в свой кабинет и набрал Ленкин номер. Черт, занято. Я набрал вторично. Тот же результат. Наверное, она, как всегда, болтает со Светланой. Это ее лучшая подруга, у которой есть идефикс — нас с Ленкой поженить. Самое главное, что я-то не возражаю…
Я снова набрал Ленкин номер. По-прежнему занято. Хорошо, тогда сделаем еще одно служебное дело. Я полистал свой настольный справочник, нашел с десяток телефонов «Московского листка». Отдел науки, где, по идее, должна сидеть Мария Бурмистрова, — длинные гудки. Отдел культуры — длинные гудки. Отдел информации — то же самое. Должно быть, в «Московском листке» тоже была сиеста и полное безлюдье. Отчаявшись, я набрал последний оставшийся номер — главного редактора, господина Боровицкого Станислава Леонидовича.
Трубку неожиданно подняли.
— Боровицкий, — сказал невыразительный голос.
Я поздоровался, представился и назвал ведомство, в котором работаю.
— A-а, ГБ… — все так же безо всякого выражения протянул голос Боровицкого. — Вы-то что от нас сегодня хотите?
— Только справочку, — предупредительно сказал я. — Мы хотим узнать, когда в вашей газете выйдет первый очерк Марии Бурмистровой из цикла «Русский атом».
На другом конце трубки повисло молчание. Мне даже показалось, что связь прервалась.
— Алло! — произнес я в трубку. — Алло! Станислав Леонидович…
— Слышу, — невыразительным тоном проговорил Боровицкий. Мне почудилось вдруг, что там, на другом конце провода что-то булькает.
— Так мы хотим узнать, — терпеливо повторил я, — когда…
— Никогда, — вяло и как-то буднично произнес Боровицкий. — Никогда не выйдет. Маша умерла.
12 октября 1921 года Берлин
Заскрипели половицы в коридоре, все ближе, ближе. Наконец, в дверь деликатно постучали.
Отто отложил перо, досадливо взглянул на недописанную страницу, потом со вздохом сказал:
— Да-да, фрау Бюхнер! Заходите.
Фрау Бюхнер осторожно приоткрыла дверь, просунула голову и, с почтением посмотрев на рабочий стол, заставленный пробирками, прошептала:
— Герр профессор, я иду на рынок…
— Ну, так в чем же дело? — нетерпеливо спросил Отто, искоса поглядывая на свой наполовину исписанный листок. Темно-синяя клякса, слетевшая с кончика пера, угодила прямо в середину написанной строки. Клякса напоминала голову сэра Вильяма Рамзая в профиль: аристократический нос, надменно поджатые губы, бетховенская копна седых волос. Сэр Вильям всегда называл его «мой мальчик». «Мой мальчик, ты опять разбил спектральную трубку?» — «Да, сэр, но университетский стеклодув…» — «Ладно, не огорчайся. Стекло бьется к удаче. Завтра повторим опыт». Отто аккуратно промокнул кляксу, отчего шевелюра сэра Вильяма сделалась еще более пышной. «Ну вот я и не мальчик, — подумал Отто. — Мне сорок два года, я ординарный профессор Берлинского университета… И что же?»
Фрау Бюхнер возле двери осторожно кашлянула.
— Деньги кончились, герр профессор, — трагическим шепотом проговорила она. — Вы вчера изволили попросить спаржу, а зеленщик со вчерашнего дня перестал отпускать в долг. И молочник сказал мне, что и стране инфляция и даже для постоянных клиентов он вынужден отменить кредит. Я знаю место, где все дешевле и можно поторговаться, но там требуют наличные…
Отто в последний раз тоскливо взглянул на формулу, оборванную на середине, на бледную кляксу рядом с формулой и затем поднялся из-за стола. Утро было потеряно для работы, хотя экономка была тут совершенно ни при чем. Легко было поставить эксперимент и даже получить впечатляющий результат. Но чтобы согласовать этот результат с аксиомами теоретической физики… Майн готт! Проще пересмотреть аксиомы.
— Всем нужны наличные, фрау Бюхнер, — ворчливо заметил он, подходя к конторке. — Только в нашем университете почему-то считают, будто физики настолько невежественны во всех остальных областях науки, что не знают ничего про инфляцию. Поэтому ассистент на кафедре германской филологии получает в три раза больше, чем у нас. Конечно, у него тяжелая работа: он переставляет манускрипты с места на место. А у нас ассистент всего лишь балуется с изотопами.
— Безобразие! — немедленно поддакнула экономка. Она смутно разбиралась в научных тонкостях и едва ли бы, наверное, смогла отличить физика от филолога. Но в правоту герра Отто она верила неукоснительно.
Отто старательно пересчитал кредитки и протянул толстую пачку фрау Бюхнер. Та с готовностью подставила свою потертую зеленую сумку, с которой ходила за покупками. В кошельке нынешние деньги давно уже не помещались.
— Здесь пять тысяч, — объявил профессор экономке. — На сегодня хватит, как вы думаете?
Фрау Бюхнер добросовестно зашевелила губами, производя сложные расчеты. Лоб ее покрылся складками.
— Маргарин — шестьсот марок, — забормотала она, уставившись куда-то в потолок. — Хлеб — двести, спаржа — триста семьдесят с учетом долга… И еще мяснику, и купить картофеля на рынке…
— Не забудьте про столовое вино, — напомнил Отто.
— Одну бутылку?
— Одну. Нет, лучше две.
Фрау Бюхнер закончила все подсчеты и удовлетворенно кивнула:
— Пяти тысяч, пожалуй, хватит. А вино, герр профессор, я с вашего позволения возьму в лавочке у Кранаха. Он нам всегда делает скидку из уважения к вашей физике.
Профессор хмыкнул про себя. Какое там уважение! Кранах-младший, губошлеп Людвиг, был весьма нерадивым студентом на его факультете. И только папашино вино, отпускаемое в пользу университета, примиряло герра ректора с бесконечными Людвиговыми «неудами». При этом Людвиг не был тупицей, вовсе нет. Просто веселым оболтусом и большим любителем выпить и подраться. Когда же он был трезв и приходил на лекции, то задавал герру профессору вполне дельные вопросы…
— Я приду через полчаса, — сообщила экономка и, крепко сжав сумочку с деньгами, притворила за собой дверь. Через несколько секунд скрип половиц стих.
Отто вернулся к столу, сел, вновь придвинул к себе листок, обмакнул перо в чернильницу и задумался. Клякса-Рамзай подмигнула ему из середины формулы. Это был явный и безнадежный тупик. Недаром Лиза, узнав первой о результате опыта, только сочувственно улыбнулась. «Ты превзошел самого себя, — сказала она, бегло перелистав его рабочие записи. — Ты уже почти ответил на вопрос „как?“. Осталось ответить на пустяковый вопрос „почему?“». В самом деле — пустяк. Десяток-другой новых седых волос на его голове, язва, нервный тик — и ты у цели. Наука требует жертв. Цум тойфель! Перо в руке подпрыгнуло, и новая жирная клякса легла в двух сантиметрах от первой. Вторая походила на Резерфордову модель атома… Нет, так и свихнуться недолго. Начнем-ка все заново.
Решительным росчерком пера Отто перечеркнул весь предыдущий абзац вместе с незаконченной формулой и двумя кляксами и начал быстро писать, стараясь не упустить мысль: «Теперь нетрудно предположить, что благодаря разработанному нами методу радиоактивной отдачи…»
В дверь деликатно постучали.
— Я занят, фрау Бюхнер! — раздраженно крикнул Отто. — Если денег не хватает, можете не брать маргарина… и вина… и вообще ничего!
— Простите, герр профессор, — раздался из-за двери виноватый голос экономки. — К вам тут посетитель. Я уже собиралась уходить и сказала ему, что герр Отто работает, но он так просил, так настаивал…
Острие пера споткнулось о какое-то бумажное волоконце, ученый попытался высвободить перо, и в результате лист пересекла рваная царапина. Профессор сосредоточенно сложил лист вчетверо, разорвал, сунул обрывки в тигель и с наслаждением поджег. И только тогда немного успокоился.
— Пусть войдет! — громко произнес герр Отто. — Но предупредите его, что профессор сможет уделить ему только пятнадцать минут. — «Кто бы он ни был, — добавил он про себя. — Хоть сам ректор. Хоть бургомистр… Хоть дьявол».
Через несколько секунд раздался скрип половиц, дверь в комнату распахнулась, и на пороге показался посетитель. Профессор с недовольством оглядел пришельца. Это был не дьявол и даже не бургомистр. Какой-то незнакомый гауптман в мундире рейхсвера. Судя по тому, что мундир был основательно потрепан, а его владелец — еще более основательно небрит, гость уже давно расстался с армией и только донашивает форму. Бывший гауптман бывшей армии опирался на грязноватую трость, в другой руке у него была картонная папка.
— Вы — профессор Отто Ган? — с порога поинтересовался гость. Несмотря на солидную комплекцию, голос пришельца оказался неожиданно тонким и визгливым.
Профессор встал из-за стола и сделал шаг навстречу гостю.
— Да, вы не ошиблись, — холодно произнес он. — Простите, с кем имею удовольствие…
Бывший гауптман коротко представился. Фамилия ученому решительно ничего не говорила. По всей вероятности, бывший вояка надеялся найти работу на факультете и желал получить совет или протекцию.
Вакансия лаборанта — последняя из оставшихся — была заполнена две недели назад. К тому же герр Отто сомневался, что пришелец с тростью согласился бы мыть пробирки и готовить к опытам лабораторный стол.
— Если вы пришли насчет вакансии… начал было ученый.
— Нет, — бесцеремонно перебил его гость. — Я интересуюсь наукой и пришел поговорить с вами о вашем радии. Вы ведь занимаетесь радием, не так ли?
— Торием, а не радием, — печально поправил Отто Ган хромого гауптмана, интересующегося наукой. Он уже понял, какого сорта будет разговор, и в очередной раз за это утро почувствовал тоску. Гость был, без сомнения, безумцем. Одним из сотен и сотен ветеранов войны, которым четыре года на передовой окончательно свернули мозги набекрень. Все они читали газеты, были очень бедны, очень деятельны и имели в запасе массу гениальных прожектов. «Бьюсь об заклад, — подумал профессор Ган, — что он сейчас предъявит мне газетную вырезку…»
— Торием, радием… Какая разница! — отмахнулся пришелец. Широко шагая, он приблизился к профессорскому столу, небрежно отодвинул в сторону бумагу, чернильницу, лабораторную посуду. После чего развязал тесемки своей папки и высыпал на стол целый ворох газетных вырезок. Здесь были статьи из солидных еженедельников — и одновременно с этим из бульварных газетенок и журнальчиков, чуть ли не из «Люстиге Блеттер». Бумажную пирамиду увенчала та самая глупая заметка из «Берлинер Тагеблатт», которая в свое время так развеселила коллег по физическому факультету. При виде этой вырезки тоска профессора Гана усилилась. Тем более что, как он успел заметить, статья была вся исчеркана красным карандашом.
— Если вы пришли по поводу этой заметки, — поспешно проговорил ученый, — то к измышлениям корреспондента я абсолютно не причастен. Он переврал все, что можно было переврать. То, что он сообщил якобы от моего имени о природе изотопного обмена, — полная бессмыслица.
Гауптман, не слушая хозяина кабинета, приставил свою трость к столу и принялся ворошить свои вырезки. В конце концов он нашел то, что хотел, и деловито сказал:
— В вашей физике я не очень-то разбираюсь.
«Прекрасное начало разговора, — подумал Отто Ган. — Многообещающее».
— Во время войны я был простым летчиком. Бомбил позиции русских и лягушатников, — между тем продолжил визитер. — Совершенно дурацкое занятие, доложу я вам.
«Да он пацифист! — удивился про себя профессор. — А по виду никогда не скажешь…» Следующие слова гостя тут же показали, что герр Отто Ган несколько поторопился с выводами.
— М-да, в высшей степени дурацкое! — повысив голос, повторил гость. — Поражающие качества наших бомб были омерзительными. С таким же успехом можно было метать вниз мешки с овсом. Даже прицельное бомбометание почти не давало эффекта. Дюжина оторванных рук — и это в лучшем случае. В лучшем!
«Маньяк, как я и предполагал, — поставил мысленный диагноз ученый. — Как бы его выпроводить отсюда, пока он не разбушевался и не переколотил своей тростью всю стеклянную посуду?»
— Вы ошиблись адресом, милейший, — проговорил Отто, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно мягче. — Я не химик. Я не занимаюсь взрывчатыми веществами…
— А чем же вы, по-вашему, занимаетесь? — бесцеремонно оборвал его небритый гауптман. — Вот вы сами сказали корреспонденту, — гость ткнул пальцем с обкусанным ногтем в злополучную газетную заметку, — «если удастся высвободить энергию, которую таят в себе радиоактивные элементы, ее тротиловый эквивалент составил бы…»
Отто Ган застонал про себя. Ну почему он сразу не подал на газету в суд? Или, по крайней мере, почему не вызвал редактора на дуэль? В молодости студент-физик Отто, помнится, неплохо фехтовал.
— Ничего подобного я не говорил и сказать не мог, — устало произнес профессор. — Эта безграмотная фраза — целиком на совести репортера «Берлинер Тагеблатт». Тротиловый эквивалент здесь абсолютно ни к чему…
— Но позвольте! — упрямо сказал гауптман, таращась то на Гана, то на свои вырезки. — Я веду учет вашей физике. Вот… В 1903 году фрау Кюри открыла радий… В 1909 году герр Содди открыл распад радиоактивного атома… В том же году вы, профессор, вместе с фройляйн Мейтнер открыли…
Отто Ган издал глубокий вздох.
— Драгоценный мой гауптман, — чуть ли не простонал он. — Я ценю вашу самоотверженность. Но все, о чем вы толкуете, не имеет ни малейшего отношения к бомбардировкам русских или французских позиций. И к бывшим, и к будущим. Проблема энергии атомного ядра представляет сугубо теоретический интерес. И притом, извините, только для узких специалистов вроде меня или Лизы Мейтнер. Я ведь не берусь толковать с вами о бипланах и «цеппелинах», верно?
Гость пристально посмотрел в глаза профессору.
— Тогда почему же, — недоверчиво проговорил он, — во время битвы на Марне ваша фрау Кюри, я читал, перевезла свой запас радия из Парижа в Бордо, подальше от линии фронта? Чего она боялась?
Отто Ган постарался взять себя в руки. Если он сейчас же не выпроводит гостя, этот бессмысленный разговор может продлиться бог знает сколько времени.
— Одна десятая грамма чистой соли радия стоит сегодня пятнадцать тысяч долларов, — медленно, с нажимом произнес он. — Использование в военном деле такого дорогого элемента — даже если бы его и можно было как-то использовать в бомбах! — разорило бы даже богатую страну вроде Североамериканских Соединенных Штатов. Прошу вас, выкиньте из головы мысль о радиевой бомбе. Это чушь, бред, выдумка безграмотных газетчиков… Вы меня понимаете?
К счастью, внушительная сумма в долларах произвела на гауптмана впечатление.
— Пятнадцать тысяч, — забормотал он. — Это, если перевести в марки по сегодняшнему курсу…
— Именно, — подтвердил профессор Ган, радуясь своей сообразительности. — Дешевле делать бомбы из золота.
С этим словами он быстро собрал гауптмановы вырезки обратно в папку, сунул ее в руку гостю, подал ему трость и осторожно начал подталкивать к двери. Теперь гауптман не сопротивлялся, больше не спорил и позволил физику дать выпроводить себя на улицу.
Когда фрау Бюхнер, нагруженная свертками, вернулась с базара, она застала герра профессора в бодром расположении духа. Лист бумаги, лежащий на столе перед ним, был исписан почти до конца. Раздражение, вызванное нелепым спором с хромоногим гауптманом, неожиданно принесло свои плоды: формулировка, которая так долго не давалась в руки, теперь возникла в голове будто бы сама собой. «Явление ядерной изомерии» — вот как это будет называться. Да, именно так. «Лизе наверняка понравится, — подумал Отто Ган. — Она обожает четкость формулировок».
— Ваш посетитель уже ушел? — поинтересовалась фрау Бюхнер.
— Да, мне довольно быстро удалось его выставить, — не без гордости ответил ученый. — Псих, разумеется. Помешался на бомбах. Некто Гейринк… или Геринг. Точно, Геринг. Если еще когда-нибудь придет, скажите ему, что меня нет дома.
Машу Бурмистрову убили еще вчера вечером, в половине одиннадцатого. Зарезали в подъезде ее дома на Рублевке, между вторым и третьим этажами. Маша жила на третьем, а потому никогда не пользовалась лифтом: чего там — пробежать несколько лестничных пролетов вверх. К тому же лифт был дряхлым, дребезжащим, вечно застревал, и молодые обитатели особняка вообще предпочитали обходиться без помощи этого дедушки отечественного Лифтостроя. Сам же особняк, неопрятный серо-коричневый дом, выстроенный в позднесталинском стиле, раньше был общежитием-«малосемейкой» Текстильного института. Пару лет назад институт обеднел, сократил прием, текстильщицы, успевшие получить образование и не пожелавшие возвращаться в свой город невест под общим названием Женек, как-то неуловимо рассредоточились по Москве и окрестностям. Освободилось десятка три комнат, полдюжины из которых сумел выбить в свое пользование «Московский листок» — для перспективных кадров, по разным причинам жилплощади в Москве не имеющих, а денег для покупки квартиры — тем более. Маша была одним из тех самых кадров. Родилась она в городе Можайске и, вместо того чтобы после школы продолжить семейную династию, поступить на швейную фабрику, выйти замуж за положительного парня из депо и нарожать детишек, — рванула прямо на журфак МГУ и взяла его с боем с первого же раза. Далее была учеба, практика в «Московском листке», откуда Стас Боровицкий ее уже никуда не отпустил…
— Она была хорошей журналисткой? — осторожно спросил я Боровицкого. Чувствовал я себя при этом прескверно: такой абсолютно бессердечной гэбэшной дубиной, посыпающей грубой солью свежие раны. Ходить и задавать вопросы именно тогда, когда надлежит молчать в тряпочку и не расплескивать чужое горе, — вот самая поганая особенность нашей профессии. Пока я мотался по местам «партизанских» взрывов и, когда удавалось, тихо допекал пострадавших своими вопросиками, я успел наслушаться о себе самого разного. Я уже знал, что я гэбэшная гнида, дармоед, стервятник, что лучше бы мне землю пахать или торговать в ларьке, чем лезть с разговорами к людям, которым и без меня, гниды, тошно.
Стас Боровицкий поглядел на меня сквозь свои линзы, вдетые в ажурную японскую оправу. Глаза его за очками тоже казались абсолютно стеклянными.
— Она была хорошей, — тоскливо проговорил он, уставившись куда-то мимо меня, в какое-то запредельное пространство. — Она была очень хорошей… Она была самой лучшей из нас… Понимаешь ты, Лубянка, черт тебя возьми…
Если судить по количеству пустых водочных бутылок, в беспорядке расставленных слева от тумбы редакторского стола, главный редактор «Московского листка» Станислав Леонидович Боровицкий пил с самого утра. Пил и все никак не мог по-настоящему напиться — чтобы отключиться, вырубиться, забыться хоть на пару часов. Чтобы отделаться от мысли про черную ленточку, торопливо повязанную на уголок портрета в редакционном коридоре. Маша Бурмистрова не была красавицей, однако было в ее лице нечто неуловимо притягательное. То ли детская челочка, то ли вздернутый носик, то ли пухлые губы… Теперь все это осталось только на фото.
— Станислав Леонидович, — начал я, стараясь говорить как можно мягче. Хотя, конечно, сейчас любая моя мягкость показалась бы скрежетанием железа о стекло. — Скажите мне, были ли у нее враги? Как вы думаете?
Вопрос мой так поразил Боровицкого, что он смог, наконец, сфокусировать на мне свой взгляд.
— Враги? — с ужасом пробормотал он. — Что ты такое несешь, Лубянка? Какие у нее могли быть враги?! Да не было у нас в редакции ни одного человека, кто бы Машеньку не любил. Я ей всегда говорю… вернее, говорил… о, черт!
Редактор отодвинул стакан так, что он чуть совсем не улетел со стола, и мне лишь с трудом удалось его подхватить и вернуть на место.
— И все-таки, — сказал я. — Может, кто-нибудь за пределами редакции. Кто-нибудь из тех, о ком она писала…
Боровицкий поглядел на меня, как на сумасшедшего. Как на такого надоедливого психа, что мотается по присутственным местам, метет коридоры тесемками от кальсон и бормочет всякий вздор.
— Шел бы ты, Лубянка, отсюда, — просящим тоном произнес он. — Ну какие, к дьяволу, еще враги за пределами? Она ведь не Женька Кулебякин, она ведь наукой у нас ведала, а не жульем… — Боровицкий снова коснулся рукой стакана. Чувствовалось, что пить он уже больше не может. И не пить — не может. Самое лучшее, самое порядочное, самое правильное, что я просто обязан был бы сейчас сделать, — это на цыпочках выйти из редакторского кабинета и раньше завтрашнего дня здесь вовсе не показываться…
Но я остался.
Потому что я не верил в совпадения. И я не мог удовлетвориться версией об обычном, рядовом ограблении, которую уже успели выдвинуть коллеги майора Окуня, эти умники из МУРа..
— Черт бы побрал… — застонал Боровицкий. Он опять смотрел мимо меня, куда-то в угол кабинета. — Черт бы побрал эти проклятые сережки… Но ей их так хотелось, так хотелось…
Я сразу сообразил, о чем это он. Убийца снял с Машиного пальца золотое колечко и вырвал из Машиных ушей действительно очень дорогие сережки с изумрудами — коллективный подарок редакции по случаю двадцатипятилетия. Кроме того, с места происшествия исчезла еще и Машина кожаная сумочка, в которой — кроме губной помады, зеркальца и ручки с блокнотом — было всего тысяч пятьдесят денег. Наших «деревянных» тысяч и никаких иных…
Дзы-н-н-нь!
Я вздрогнул. Главный редактор «Московского листка» все же смахнул со стола стакан, и тот со звоном разбился о паркет. Боровицкий медленно выполз из-за стола, присел на корточки и машинально стал сгребать осколки ладонью, тут же порезавшись в кровь. Последние несколько глотков водки наконец-то оказали на него желаемое воздействие. Хотя и все равно недостаточное: взгляд его хотя и затуманился слегка, но выключиться Станиславу Леонидовичу по-прежнему никак не удавалось. Я осторожно освободил ладонь Боровицкого от стеклянных осколков, выбросил их в ведерко, после чего обильно полил глубокий порез водкой и залепил подвернувшимся скотчем.
Тут только Боровицкий вновь обратил на меня внимание.
— Ты еще не ушел, Лубянка? — спросил он тихо-тихо. — Тебе интересно, что ли? Ну уйди, пожалуйста… Я бы тебе дал в морду… — Он попробовал поднять руку, но та бессильно упала. Тогда он попробовал встать — с тем же результатом. Я бережно приподнял его и усадил в редакторское кресло; Станислав Леонидович оказался легким и к тому же не стал сопротивляться. Или уже не мог. Только мучительно кривил губы и смотрел на меня из-под очков, как жертва на палача. В такие минуты ощущаешь себя такой непроходимой сволочью, что так и тянет себе надавать оплеух.
— Я сейчас уйду, Станислав Леонидович, — твердо пообещал я. — Только помогите мне. Вспомните последние несколько дней перед этим… Маше, может быть, кто-то угрожал? Может быть, ее что-то беспокоило?
Видимо, Боровицкому очень хотелось, чтобы я поскорее ушел. Поэтому он не стал больше спорить и объяснять, насколько глупы мои вопросы.
— Нет, — произнес он почти трезвым голосом. — Никто… и ничего…
Я понимал, кем меня считает главный редактор «Московского листка». Тупым, безжалостным тихарем, да что там тупым — просто непроходимым кретином. Обычный грабеж в подъезде не предполагает никаких прелюдий: он может и должен быть внезапным. Шла по лестнице Маша Бурмистрова — зарезали и ограбили Машу, был бы на ее месте кто-то другой в колечке и в сережках — было бы то же самое. Станислава Леонидовича, похоже, МУРовская версия убедила. Но вот меня — нет. Потому что даже самый недотепистый грабитель едва ли станет убивать девчонку из-за пары сережек: он их просто отнимет — и дело с концом. Такая публика носит ножи не для того, чтобы ими пользоваться, а только для того, чтобы пугать. «Мокрое» — совсем иная статья, которая охотнику за сережками, колечками и сумочками совершенно без надобности. И еще. Только уж самый неопытный грабитель-любитель станет высматривать себе добычу в этом доме на Рублевке. Поскольку в особнячке том, как всем известно, проживают граждане не слишком большого, мягко говоря, достатка. То есть взять с них особенно нечего. Но как раз версия с убийцей-дилетантом никакой критики не выдерживает: перед тем, как отправиться в редакцию «Листка», я успел созвониться с Сережей Некрасовым. Тот уже знал про это дело и уверен был в одном: любителем здесь и не пахнет.
Убивал знаток своего дела, мясник с хорошо поставленным ударом…
Так что, вполне вероятно, ограбление — просто умелая маскировка. А это значит… Я вспомнил Газетку с последним Машиным анонсом, которая лежала в моем «бардачке». Как там она называлась? Ну да: «Русский атом». И вот теперь автора нет в живых, и одного из героев — тоже. И судьба тех, что на фотографии, — абсолютно не ясна… Веселенькие дела.
— Хорошо, — сказал я Боровицкому, всем своим видом показывая, что вот-вот направляюсь к выходу, — я вас понял. Нет, никто и ничего. Ну так скажите хотя бы про этот будущий цикл Машиных статей. Вы хоть что-нибудь про них знаете?
Станислав Леонидович страдальчески поглядел на упрямого гэбэшного осла, задающего вопросы то бестактные, то безмозглые.
— Да оставьте все вы меня в покое, — пробормотал он в пространство. — Что ты заладил… Машенька не любила показывать недоделанные работы, у нас это вообще не принято. Идею я одобрил, в принципе. И редколлегия была «за». Бурмистрова пообещала… — На этом месте Боровицкий тяжело закашлялся и сквозь кашель произнес странную фразу, от которой мне стало не по себе. Ни с того ни с сего вспомнился Партизан со всеми его фокусами… Да нет. Чушь, бред, наваждение…
Редактор «Московского листка», несмотря на все выпитое, заметил, как я напрягся, услышав эту последнюю фразу.
— Это такое профессиональное выражение, — объяснил он. — Никакого криминала, Лубянка. — Губы Боровицкого на мгновение искривила полуулыбка-полугримаса. — Ну, гвоздь номера, сенсация… понятно?
— Понятно, — ответил я, хотя абсолютной ясности у меня все равно не было. Только слабые намеки на нее.
— Теперь уйдешь, наконец? — спросил Боровицкий. — Ты… ведь… — Взгляд его снова заскользил по кабинету, глаза за очками окончательно сделались стеклянными и бессмысленными. Кайф наконец-то пришел, а вместе с ним — и забытье.
— Ухожу, — сказал я и в самом деле вышел за дверь. Станислав Леонидович уже никак не прореагировал на мой уход.
В приемной зареванная секретарша ворошила какие-то бумаги, раскладывая их по многочисленным ящикам стола. Когда я входил в приемную двадцать минут назад, она куда-то отлучалась и была убеждена, что редактор в кабинете один. Поэтому теперь она разглядывала меня, словно космического пришельца. Даже перестала на время хлюпать носом.
— Искренне соболезную, — проговорил я, обращаясь к секретарше.
— Вы тоже из милиции? — она все-таки догадалась, что я не призрак и не влетел в кабинет главного через окно. Ее интерес сразу уменьшился.
— Из Минбеза, — кратко ответствовал я. — Зайдите-ка к Станиславу Леонидовичу. Может, ему нужна помощь…
— A-а, Лубянка, — почти равнодушно протянула секретарша, утерла глаза и скрылась за дверью кабинета.
Недолго думая, я сел на ее секретарское место, пододвинул к себе городской телефон и набрал нужный номер. Пошли гудки, и я уж подумал, что сиеста в Управлении затянулась, как трубку, наконец, взял Филиков.
— Слушаю, — проговорил он недовольно и зевнул.
— Не спи, Дядя Саша, — строго сказал я, — капитализм проспишь и не заметишь.
— Замечу, замечу, Макс, не волнуйся, — обнадежил меня Филиков. — На наш век капитализма хватит. А прикажут — так будем бороться со всеми его тлетворными проявлениями. «Сникерсами», «памперсами» и «юнкерсами».
Я, однако, не расположен был сейчас пикироваться и играть в слова.
— Вот и хорошо, — быстро ответил я. — Теперь скажи мне: есть ли из архива какая-нибудь информация для меня? — Еще днем, вернувшись от Куликова, я загнал в поисковую систему три полученных фамилии — Сокольского, Бредихина и Григоренко. За час должны уже быть готовы результаты.
— Ага, — ответил Филиков после некоторой паузы, во время которой я слышал слабое щелканье компьютерной клавиатуры. — Ты только трех заказывал?
— Трех, — подтвердил я.
— Тогда записывай адреса своих стариканов, — объявил Филиков и быстро-быстро начал мне диктовать.
— Стоп-стоп, не гони, не успеваю, — прервал я филиковский галоп. — Повтори еще Бредихина… Разогнался, понимаешь.
Филиков не стал вредничать и медленно повторил, хотя и не преминул добавить, что при таком возрасте моих клиентов мне следовало бы поторопиться. Если я уже не опоздал.
— В каком это смысле? — поинтересовался я.
Дядя Саша любезно объяснил, что информация в поисковой системе обновляется обычно раз в три месяца, что в условиях высокой смертности…
— Ты располагаешь информацией поновее? — сердито осведомился я. — У тебя свои источники? Тогда скажи.
Филиков догадался, что несколько переборщил со своими шуточками.
— Макс, может быть, тебе помощь нужна? — спросил он уже серьезно. — Я сейчас свободен, могу и…
— Справлюсь, — сообщил я. — Дедушки старые, авось не станут оказывать вооруженного сопротивления. Но за любезность — спасибо.
— Может быть, все-таки мне приехать? — проговорил Филиков озабоченным тоном. — Я слышал, что вчера на улице Толстого один такой старичок уже не стал кому-то оказывать сопротивления. И теперь не окажет никому и никогда.
— Не каркай, — сказал я мрачно. — Сказал, что справлюсь, — значит, справлюсь! — На самом деле помощь народного умельца и грамотного стрелка Дяди Саши мне бы не помешала. Но мне также не особенно нравилось, когда кто-то вмешивается в мои дела. Пусть и с благородными целями. В конце концов, я же не лезу с советами по Дяди-Сашиной операции «Тминное поле», и он как-то без меня обходится с этим чертовым Метастазбанком. И я сам обойдусь. Каждый, знаете ли, за себя, и только Бог — за всех сразу.
— Тогда ариведерчи, — несколько обиженно произнес Филиков.
— Чао, — ответил я и отключился.
Через час я уже был на Люсиновской, где в доме номер 72, по моей информации, проживал Сокольский Борис Львович, доктор физико-математических наук, профессор и прочее. Первый в моем списке, несмотря на алфавитную очередность, на которую я плевал. Потому что бдительный склеротик Куликов назвал мне именно Сокольского первым делом. Если, конечно, он ничего не перепутал вследствие возраста и напряженной работы на циклотроне.
Дом 72 расположился неуклюжей многоэтажной розово-кирпичной буквой «Г» на пересечении двух оживленных магистралей — в месте, очень удобном для пешеходов и совершенно некомфортабельном для автолюбителей. Я отмотал возле этой буквы «Г» целый круг почета, но так и не нашел подходящего места для парковки своего «жигуля»: где-то асфальт был вскрыт и в траншее копошились пропыленные дорожные рабочие, где-то всю полезную площадь занимали аляповатые киоски, доверху заполненные водкой и шоколадом, а почти рядом с необходимым мне подъездом, где в самый раз было бы приткнуть мою усталую «тачку», красовался наглый запретительный «кирпич». Пришлось отматывать еще метров пятьсот, сворачивать вбок и оставлять «жигуль» близ ржавой кругляшки Даниловского рынка. Место здесь было бойкое, народ бродил инициативный, торговый, интересующийся всяческой техникой, и — будь у меня, допустим, новенькая иномарка — я побоялся бы оставлять ее здесь без должного присмотра. Но с «жигуля» здешним делаварам взять особенно нечего. Резина лысоватая, в салоне пусто, «дворники» я предусмотрительно снял и затолкал в «бардачок» к запасной паре. В общем, не машина, а сплошной памятник Нищему Автомобилисту. На такие не покушаются. К ним возлагают цветочки.
С этими светлыми мыслями я добрел до третьего подъезда, сел в лифт и только в лифте вспомнил вдруг о двух кусочниках с Волоколамского — очкастом и толстом, одышливом, — которые сегодня утром польстились-таки на мою развалюху. Воспоминания эти не доставили мне никакой радости, но я подавил в себе импульс немедленно вернуться и отогнать свое четырехколесное сокровище подальше от рыночной клоаки. Возвращаться — плохая примета. Тем более я уже приехал.
Компьютер не соврал: на темно-коричневом дерматине двери тускло отсвечивала красивая золоченая табличка: «Проф. Сокольский Б. Л.». На лестничной площадке стандартной московской многоэтажки среди обшарпанных либо глухих цельнометаллических дверей с глазницами-перископами это старорежимное украшение выглядело неуместным. Как чеховское пенсне на морковном носу жэковского слесаря-сантехника. Профессорская табличка обязана была украшать огромную дверь в каком-нибудь дореволюционном особняке на Тверской, причем вместо стандартного электрозвонка там должна была присутствовать серебристая цепочка колокольчика. Дерни за веревочку — дверь и откроется… Увы и ах.
Вздохнув, я вернулся к реальности и придавил указательным пальцем обычную пластмассовую кнопку. Самого звонка я не услышал, однако за дверью немедленно залаяла собака, послышалось хлопанье шлепанцев и бормотанье «Сейчас, сейчас…». Затем дверь приоткрылась, и в щель просунулись сразу две головы: гладкая — любопытной таксы и кудлатая — самого хозяина.
— Борис Львович… — начал было я.
— Да-да, проходите, — не дал мне договорить кудлатый Борис Львович. — Я вас заждался.
Недоумевая, я вошел в профессорскую квартиру, миновал узкий коридорчик, заставленный какими-то коробками, и очутился в большой комнате. Комнате, тоже заставленной странной мебелью — видимо, старинной и дорогой, но в стандартной городской квартире — неудобной и нелепой. Любопытная такса сопроводила меня, гостеприимно гавкнула и улеглась на потертый пуфик у самого порога. Хозяин же, бестолково пометавшись по квартире, залез в один шкаф, потом в другой, получил по лбу внезапно открывшейся дверцей третьего, ругнулся, а потом радостно сказал: «Ага!» Очевидно, нашел.
— Вот, возьмите, — с этими словами он сунул мне прямо в руки толстенную папку, перевязанную шпагатом. — Симочка говорила, что вы там сами разберетесь. Тем более что все разложено по циклам. Отдельно — евангельский, отдельно — орлы и черепахи, отдельно — рыбы и насекомые, а интимная лирика — в самом низу.
Я принял папку — отчасти машинально, отчасти следуя принципу «дают — бери», но все-таки счел нужным сообщить:
— Тут какое-то недоразумение…
— Вы разве не из журнала «Юность»? — в свою очередь удивился профессор. — Симочка мне точно сказала, что придут из отдела поэзии за новой подборкой для номера…
— Я совсем из другого отдела, — скромно объяснил я, демонстрируя свое служебное удостоверение профессору. — И у меня всего пара вопросов.
Борис Львович вцепился в мою минбезовскую красную книжечку и стал ее рассматривать с живейшим интересом. Я же вгляделся, наконец, в лицо доктора наук Сокольского и почувствовал, что обалдеваю.
— Вы Сокольский? — на всякий случай переспросил я кудлатого хозяина. — Борис Львович?
— Ну, а кто же еще? — пробормотал профессор, продолжая вертеть в руках мои служебные «корочки», словно не видел никогда ничего подобного.
Физику-атомщику Сокольскому должно было быть восемьдесят четыре года, этому же было раза в два меньше, то есть немногим за сорок. Кто-то определенно сошел с ума. Или я, или компьютерный банк данных.
— Вы — физик, доктор наук? Работали с Курчатовым? — уцепился я за последнюю соломинку. Если хозяин скажет «да», стало быть, — свихнулся я. К счастью, самого худшего не произошло.
— Так вы к деду? — сообразил кудлатый. — Ну просто мистика какая-то!
Он загадочно улыбнулся, а я, наоборот, насторожился. В мистику я не верю. Верю в здравый смысл и еще в то, что плохих людей на свете почти столько же, сколько и хороших. Хотя и немного поменьше.
— В каком это смысле? — деловито осведомился я.
— Видите ли, господин Лаптев, — Сокольский-внук наконец-то вернул мое удостоверение, и я увидел, что улыбка на его лице всего лишь печальная, а никакая не загадочная, — мой дед всю жизнь боялся, что за ним придут. Сперва — из ГПУ, потом — из НКВД, потом — из МГБ и так далее. И вот за ним в конце концов пришли из Министерства безопасности, а дед-то уже — тю-тю. Уже не достанете.
— Когда? — быстро спросил я.
— Полтора месяца назад, — пожал плечами кудлатый внук. — Инсульт. Дед почти не мучился, не успел.
Я припомнил пессимистические прогнозы Филикова. Дядя Саша как в воду глядел. Остается выяснить только насчет фотографии. Я вытащил свою улику из внутреннего кармана и издали показал Сокольскому-младшему.
— Я пришел вовсе не за вашим дедом, — уточнил я, — а за его советом. Но, может быть, хотя бы вы припомните этот снимок? Или есть какие-то альбомы… архивы?.. — В двух словах я объяснил, что мне, собственно, надо.
Сокольский изучил обрывок и отрицательно помотал головой:
— Нет, такой у деда не было. Я как раз в прошлом месяце разбирал его бумаги для Политехнического музея и просмотрел все. Нет. Борис Львович не любил фотографироваться и вообще презирал искусство фотографии. Да и с Курчатовым… Я так понял, вас и Курчатов интересует?
— В каком-то смысле, — не стал возражать я.
— Да и с Курчатовым, — продолжил внук, — дед мой работал всего ничего, потом его перевели и… Короче говоря, ничем, увы, не могу вам помочь. Скорее всего, деда вовсе не было на этом снимке.
Минус один, скорбно подумал я, про себя нехорошо помянув куликовский склероз. Если так и дальше пойдет, я останусь на бобах со всеми своими версиями и догадками.
— Простите, Борис Львович, — сказал я, — но, быть может, вы плохо смотрели? Может быть, такой снимок все-таки завалялся в дедовских бумагах? Если вы позволите, я все же хотел бы взглянуть на эти бумаги. Или они уже в музее?
— К сожалению, это невозможно, — произнес самый младший Борис Львович. — Последней волей деда была просьба передать все в Политехнический. И если по каким-то причинам передать не удастся, все эти бумаги надлежало сжечь, как не представляющие никакой исторической ценности. Дедушка, знаете ли, был большим педантом.
— Политехнический отказался? — немедленно понял я.
— Вот именно, — развел руками новый хозяин квартиры. — Они сказали, что у них и так нет помещений и фонды ломятся от экспонатов. А Сокольский — все-таки не Курчатов. Так что бывайте здоровы!
— Сожгли? — догадался я.
— Пришлось, — кивнул внук. — Как и было завещано. Может быть, я и зря это делал… Но дед успел взять с меня слово…
Ясно, подумал я. Внук — человек чести. Все пересмотрел, а потом честно спалил. Выполнил, значит, последнюю волю.
— А вы сами тоже физик? — полюбопытствовал я.
— Ну что вы! — развел руками внук. — К физике меня никогда не тянуло. Я — визажист.
— Это что-то, связанное с цветами? — деликатно осведомился я, рискуя ненароком выявить опять свою гэбэшную дурь.
— Это что-то, связанное с лицом, — вежливо снизошел к моей глупости Борис Львович-внук. — Наука или искусство, как вам будет угодно. Нет ничего более поддающегося трансформации, чем человеческий облик. Лицо способно постоянно меняться, в этом его прелесть. Вот смотрите…
Он взял с ближайшего столика пару женских заколок для волос, какую-то коробочку, пахнущую терпкой парфюмерией, на несколько секунд отвернулся от меня, что-то такое сделал со своим лицом, затем повернулся и…
Передо мной был уже другой человек, почти не напоминающий моего собеседника. Вглядевшись, я понял, что в самом лице изменилась лишь какая-то малость: чуть опустились уголки губ, на лбу возникло несколько складок, вьющиеся волосы перестали налезать на лоб. Однако этих ничтожных и мастерских изменений оказалось вполне достаточно.
— Гениально, — сказал я вполне искренне.
— Пустяки, — отмахнулся безо всякого самодовольства Сокольский. — Рутина. Но от клиенток отбоя нет, — он провел рукой по лицу и восстановил свой прежний облик, я даже не успел понять как. — Женщине, знаете ли, постоянно хочется разнообразия, изменчивости. Один день ей нравится быть такой, другой день — другой. Пластическая хирургия делает лицо раз и навсегда, а визажист может сделать целую палитру новых лиц — и все без скальпеля. Мы можем очень многое… Правда, моей Симочке, — тут голос Бориса Львовича предательски дрогнул, — на это на все наплевать. Все пишет и пишет. Даже в зеркало не взглянет, а уж на меня…
От дальнейшего невольного вмешательства в личную жизнь визажиста меня спас звонок в дверь. Такса соскочила со своего пуфика и, радостно гавкая, кинулась в прихожую. Туда же зашлепал и хозяин квартиры, бормоча на ходу слова извинения. По дороге он зацепился рукавом за угол резного буфета, с трудом высвободился и добрался до дверей уже без приключений. Я проследил за ним взглядом, любопытствуя, не сама ли поэтесса Симочка пожаловала. Но, судя по возбужденным возгласам, это были наверняка клиентки — в количестве трех штук. И в возрасте от тридцати и выше.
— Борис Львович, Борис Львович! — защебетали они прямо с порога. — Мы знаем, что вы сегодня не принимаете, но тут такой случай…
Две дамы из трех были достаточно миловидными, зато третьей, самой шумной, не помогла бы и пластическая хирургия. Я догадался, что пора откланяться. С нулевым, заметьте, результатом. Если не считать своего минутного приобщения к тайнам визажизма.
Я просочился мимо дам к выходу и пальчиком поманил Бориса Львовича на лестничную площадку. Любознательная такса устремилась было за нами следом, но хозяин строго цыкнул на нее, и гладкая мордочка тянулась обратно за дверь.
— Простите за беспокойство, — сказал я.
— Какое уж там беспокойство, — Сокольский бросил взгляд на профессорскую табличку. — Надо бы, конечно, ее снять, но рука не поднимается. Дед ее собственноручно повесил, как только переехал сюда пять лет назад из большой квартиры на Тверской, тогда еще Горького. Там-то она смотрелась симпатичнее…
«Ага», — подумал я, радуясь собственной проницательности. Чуяло мое сердце, что золоченая табличка знавала лучшие времена.
Учтиво попрощавшись с хозяином и выслушав на прощание пожелание заходить, если мне, Лаптеву, понадобится его, Сокольского, профессиональная визажистская помощь, я пешком спустился вниз. Машина моя, припаркованная вблизи рынка, оказалась на месте и даже цела, не помята и не поцарапана. Вблизи нее, правда, вертелся лопоухий паренек в кожаной турецкой куртке, влюбленными глазами посматривая на фары моего «жигуля». В руке юноша баюкал нечто вроде портативной отвертки.
— Башку откручу, — грозно пообещал я, упреждая преступные намерения юного ворюги. Можно было бы, конечно, дождаться, пока он начнет делать свое черное дело, взять его с поличным, отвести в милицию и передать в руки коллег майора Окуня. Но сейчас у меня не было времени даже для того, чтобы просто накостылять наглецу по шее.
Паренек, признав во мне хозяина «тачки», разочарованно сплюнул и, бросив прощальный взгляд на фары, удалился, посвистывая. Забираясь в салон своего автомобиля, я с горечью подумал о нашей молодежи, за которой мы совершенно не следим. У нас в Управлении существует, конечно, пресловутый отдел «Ц», который, по идее, должен скрытно курировать молодежные объединения и даже внедрять туда свою агентуру. Однако в отделе этом работают, по преимуществу, бывшие сотрудники упраздненной «пятерки» и еще более бывшие комсомольские секретари. Попробуй-ка, внедри хоть одного из этих мордатых хоть куда-нибудь! Я хихикнул про себя, представив любого из «цэшников» в крутом рокерском прикиде. Картинка! Самая просторная кожаная куртка не вместит ни одного из этих пузанов. А платят «цэшникам», между прочим, поболее, чем нам. Вероятно, с целью сохранения опытных кадров. Вдруг однажды придется восстанавливать «пятерку»? Так специалисты — вот они, даже раздобрели на казенных харчах. Удобно. Вообще в нашем Управлении сидят на хорошей зарплате о-о-очень много предусмотрительных людей в разных званиях. Они все предусматривают да рассчитывают, потому-то для работы у них совсем не остается времени. И приходится вкалывать нам с Филиковым. Капитализм, разделение труда…
К дому следующего физика, Бредихина, пришлось пилить через центр, выстаивая по десять-пятнадцать минут в каждой пробке. Проще и быстрее, честное слово, было бы доехать на метро, подобно тысячам других безлошадных москвичей; всего одна пересадка на «Боровицкой». Название станции неожиданно напомнило мне о редакторе «Московского листка», с которым мы так недавно расстались, и я твердо решил, что дело об убийстве Маши Бурмистровой я просто так МУРу не отдам. Хотя всякий мой официальный интерес к этому убийству только насторожит Петровку, а тогда жди от милицейских какой-нибудь мелкой подлянки: внезапной глухоты их телефонов, утери вещдоков и пр. Заколдованный круг получается. Кстати, слово «круг» вновь пришло мне на ум уже по другому поводу. Когда я, старательно обогнув Преображенское кладбище, вырулил на Большую Черкизовскую и никакого дома номер пять, строение «в», не обнаружил. Пришлось спешиться, приткнуть своего «жигуленка» у какой-то галантерейной лавки на Преображенском валу, вернуться к станции метро и уже от станции «Преображенская площадь» начать свой анабазис. Номер пятый я нашел практически рядом с метро, однако чуть подальше был уже номер седьмой — безо всякого намека на какие-то побочные строения. Пришлось вернуться обратно к дому пятому и тщательно обследовать внутренние дворики. Дома пять, буквы «а» и «б», оказались в первом же таком дворике. Вид у обеих букв был какой-то нежилой, а свежевырытая траншейка, кучи щебня, досок и отделочного кирпича поблизости наводили на мысль о том, что запустение продлится недолго, хотя вряд ли оба здания и впредь будут предназначены для жилья. Скорее, здесь разместятся какие-нибудь офисы или магазины. В крайнем случае — казино, чья близость к станции метро сыграет свою положительную роль: гражданам, оставившим на зеленом сукне все до копеечки, будет гарантирован бесплатный жетон. Мелочь, а не так обидно.
Фантазируя на тему будущего здешнего казино, я чуть не пропустил искомое строение «в». Правда, и заметить этот дом было довольно мудрено. От постороннего наблюдателя здание было наполовину скрыто кучами строительного мусора, с одной стороны, и буйной зеленью — с другой. К тому же и табличка с номером и буквой успела то ли выцвесть, то ли проржаветь, и в результате прочесть что-либо на ней можно было лишь при изрядном напряжении сил.
Но я напряг свои силы и прочел. Убедившись, что передо мной и впрямь жилище господина Бредихина Николая Федоровича, я критически осмотрел дом. Когда-то, еще при царе Горохе, это было наверняка очень приличное деревянное строение на каменном фундаменте, накрытое добротной дощатой крышей. Однако со времен упомянутого монарха дом, похоже, толком и не ремонтировался — разве что поверх гниющих досок крыши кое-как настелили десятка два кривых жестяных листов, которые хороший хозяин предпочел бы скорее выбросить, чем позориться. Судя по всему, господин Бредихин хорошим хозяином не был. Потому его жилище давно уже напоминало ту самую избушку на курьих ножках, что когда-то повернулась к лесу передом и к нам задом — да так и замерла навсегда в этой неудобной позе. Чтобы найти дверь, пришлось протискиваться мимо мусорных куч, а затем подниматься по допотопной лестнице, по которой было страшно взбираться без помощи перил, однако опираться на хлипкие перила — еще страшнее. Благополучно добравшись все-таки до двери, я стал привычно озираться в поисках звонка или хоть дверного молотка, но, не найдя ни того ни другого, просто интеллигентно постучал по дверным доскам костяшками пальцев.
Тишина в ответ.
Я стукнул вторично: уже посильнее. Еще интеллигентно, но уже с некоторым раздражением. По-прежнему тишина.
Если передо мной действительно сказочная избушка, то положено стучать и в третий раз. Теперь я уже забарабанил кулаком, отгоняя предчувствия, что любой сильный удар может разнести в щепки весь этот прогнивший теремок. Дверь выдержала. Она, возможно, вынесла бы и удары ногой, но тут я сообразил: можно ради интереса попробовать потянуть дверную ручку на себя.
Просто, как все гениальное. И гениально, как все, что проще пареной репы. Дверь со скрипом отворилась. Из двери пахнуло сыростью.
— Николай Федорович! — проговорил я с порога.
Молчание. Только скрип потревоженной двери. Николай Федорович определенно не торопился подавать голос. Или не мог? Я с испугом подумал, что в такой избушке запросто можно обнаружить даже не труп хозяина, а уже его готовый скелет, обмотанный многолетней паутиной. Как в фильмах про Индиану Джонса.
Я рискнул войти — и сразу погрузился из солнечного света в кладбищенский полумрак. Дверь за мною закрылась. Окна же здесь были не то занавешены на совесть (со времен немецкой бомбежки?), не то на совесть забиты фанерой. Непонятно, правда, для чего хозяину понадобилось использовать совесть таким образом. Но, в конце концов, дело вкуса. Я зашарил по стене в поисках выключателя, но только поцарапал палец; двинулся вперед наугад, растопыривая руки, словно неопытный слепец, пока не наткнулся на нечто. Нечто по габаритам походило на письменный стол и таковым оказалось. Я воспрянул духом: на столе могло быть что-то вроде светильника. Так и есть! Пальцы мои вскоре нащупали увесистое подножие какой-то конструкции с кнопкой у основания. Ну, была не была. Я нажал на кнопку и ощутил прилив радости. Ибо конструкция в самом деле оказалась лампой и даже работающей. Тусклый конус света выхватил из мрака несколько предметов. Я знал, что, как только мои глаза привыкнут, я смогу обозреть всю комнату. Терпение, Макс, подумал я. Скоро ты сам все увидишь. Либо небо в алмазах, либо скелет в шкафу.
Увы, радостью первооткрывателя в полной мере насладиться я не успел.
Потому что за спиной своей услышал весьма неприятный звук. Неприятный именно оттого, что слишком хорошо знакомый.
Звук взводимого курка. Точнее, курков — что было в тысячу раз хуже. Приятно работать с профессионалами. Всегда знаешь, что от них ждать, чего и когда бояться. Знаешь, когда следует поднимать лапки кверху, а когда стоит проявить чудеса героизма и сделать это, по возможности, побыстрее.
К великому сожалению, человек за моей спиной никаким профессионалом не был. Это я понял уже по звуку. Профессионалы не пользуются двустволками ижевского завода тысяча девятьсот двадцать затертого года выпуска. Так что, вероятнее всего, выпалить в меня из обоих стволов собрался сам хозяин избушки. Большая радость стать жертвой охотничьей картечи. Память издевательски преподнесла мне строчку из Михаила Юрьевича. «Повсюду стали слышны речи: „Пора добраться до картечи!“» Ну вот — один уже и добрался. Сейчас он мне устроит Бородино.
Осторожно-осторожно я стал поднимать руки, демонстрируя свои исключительно мирные намерения. Поворачиваться я покамест не спешил.
— Николай Федорович, — произнес я медленно. — Это какое-то недоразумение. У меня к вам разговор. Минут на пятнадцать, не больше. Потом я уйду и не буду вам мешать…
— Никаких разговоров, — услышал я в ответ. Голос был старческий, тягучий, надтреснутый. Таким голосом обожают разговаривать тени отцов Гамлетов и прочие выходцы с того света. Равно как и те, кто находится на полпути туда.
— Но почему? — спросил я. Вряд ли старик успел по моей спине догадаться, какое ведомство я представляю. Скорее, он всего лишь впал в маразм. Наверное, воображает, что он — опять на фронте, а я — какой-нибудь штурмбанфюрер СС. Если так, то разговаривать ему со мной точно не с руки. Сейчас как вдарит в спину оккупанта из обоих стволов!..
На мое счастье, маразм был не настолько крепок, как я опасался.
— Я уже вашим все сказал, — не без торжественности объявил мне этот охотничек-любитель. — Здесь я родился, здесь я и умру, и пошли вы все со своими долларами… Ну-ка, попробуйте меня отсюда выселить!
— Минутку-минутку! — воскликнул я обрадованно. Вот уже второй раз за день меня принимают за кого-то другого. — Вы, наверное, ошиблись. Моя фамилия Лаптев, я из МБР.
— Откуда? — строго переспросил хозяин квартиры и двустволки. Ну да, с чего бы ему помнить все наши новые названия?
— С Лубянки, — доходчиво объяснил я. — С площади бывшего Дзержинского. Знаете, там такой домик…
— Повернитесь, — разрешил, наконец, надтреснутый голос. — Но рук не опускайте, я еще вам не поверил.
Я повернулся. Глаза мои уже успели привыкнуть к скудному здешнему освещению, и я смог рассмотреть предполагаемого господина Бредихина. Для своих семидесяти шести он сохранился неплохо. Конечно, морщины. Конечно, залысины. Но руки, держащие двустволку, почти не дрожат. И есть шанс, что он не спустит курок рефлекторно — просто потому, что у него зачешется указательный палец.
— Так вы, выходит, не от Оливера заявились? — задумчиво осведомился человек с ружьем. — То-то я смотрю, лицо незнакомое. Оливеровскую команду я вроде знаю, да и зрение, слава богу, еще в порядке…
— Рэкет? — спросил я с чисто профессиональным интересом. Любопытно было узнать причину «наезда». Старик, прямо скажем, не производил впечатления какого-то особенного богача. Как раз наоборот. — Местные бандиты, что ли?
— Сволочи местные, — кратко ответствовал хозяин, однако в подробности почел нужным не вдаваться, а я и не настаивал. — Итак, что же понадобилось от меня КГБ? Решили, наконец, привлечь за анекдот, рассказанный мною в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году?..
У дедули было чувство юмора, хотя и мрачноватое. Под стать всей обстановке в избушке.
— Почти угадали, Николай Федорович. Решили, что пора, — произнес я протокольным голосом. — Ну, а если серьезно… — И я, не вдаваясь в детали, рассказал о событии на улице Алексея Толстого.
— А ну-ка покажите снимочек! — Бредихин сменил гнев на милость и даже отставил в сторону свою берданку. В голосе его я, однако, не уловил никакого особенного сочувствия к покойному.
Я опустил, наконец, руки, вытащил из кармана заветный обрывочек и дал его Бредихину. Тот подошел поближе к настольной лампе и принялся внимательно разглядывать фото.
— Вот они… — проговорил он с непонятной интонацией. — Киты… Зубры… У всех Сталинских премий, как грязи. Дачи… Звездочки… Жратвы навалом было, из распределителей. А нам бросали подачки, куски со стола. Хорошо пройдут испытания — гуляй, Ванька, от рубля и выше. Ошибочка выйдет — с кашей слопают и косточек не обглодают… Да и кто бы наши косточки там заметил…
— Значит, вас на этой фотографии не было? — уточнил я, вежливо прерывая мрачные стариковские излияния.
Бредихин злобненько захихикал:
— Где уж нам уж выйти замуж… Так высоко я не летал. Это все им — премии, ордена, звездочки. Пайки всегда самые жирные…
Старик явно начал повторяться. Очевидно, несправедливость, допущенная по отношению лично к нему лет пятьдесят назад, глубоко его перепахала.
— А кто, по-вашему, мог быть еще на этой фотографии? — поинтересовался я у Бредихина. Была надежда, что он-то может знать. В слове «злопамятность» есть слово «память». Чем черт не шутит…
— Да хрен их знает! — неприязненно пожал плечами Николай Федорович. — Меня туда не приглашали. Это вот Борик Сокольский возле них одно время терся… Авторитет зарабатывал, сукин сын!
— Талантливый физик? — полюбопытствовал я.
— Редкостная дубина, — припечатал Бредихин. — Своих идей полчайной ложки, а все туда же: «Мы теоретики»… Тьфу! Что он, что его шеф…
— А вот покойный Фролов… — начал я, уже предполагая, каков будет ответ хозяина избушки.
— Просто тупица, — объяснил мне Бредихин. За каждым ерундовым советом не к Зельдовичу своему бегал, а ко мне…
— А вот профессор Куликов из Курчатовского института… — напоследок я решил назвать Бредихину еще одну фамилию, но он и от нее отмахнулся.
— Не помню такого, — пробормотал он. — Надо еще разобраться, с какого такого рожна все эти стали академиками, докторами, профессорами. Конечно, они все получали с самого верха. Премии, ордена, пайки опять же…
Бредихин завел ту же пайково-звездочную песенку уже в третий раз, и я понял, что пора сматываться. Память Николая Федоровича, как выяснилось, ничем не лучше куликовского склероза. Тот просто мог чего-то не помнить, а Бредихин отчетливо помнил — но лишь то, что все кругом были ловкачами, дубинами и только зря обжирали наше богатое государство. Прямо скажем, информация небогатая и не приближающая меня к разгадке. Покойный Фролов мог быть, конечно, и тупицей, но вот убили его уж точно не за это.
— До свидания, Николай Федорович, — проговорил я, двигаясь к выходу. — Желаю вам удачи.
— Академиками они стали, — вместо «до свидания» объявил мне Бредихин. — Спрашивается, за какие-такие заслуги? Какой-то несчастный Борик Сокольский…
Конца фразы я не услышал, поскольку скатился вниз по лестнице, пренебрегая всякой техникой безопасности. Вот вам и минус два, подумал я. Возможно, и третий куликовский фигурант окажется ни при чем. Как, интересно, при таком склерозе Куликов ухитряется управляться со своим циклотроном?
Последнюю мысль я додумывал уже в машине, хотя и не очень долго. Примерно до первой серьезной пробки на Стромынке, после которой уже ни о чем, кроме как о состоянии московских магистралей, думать уже не хотелось.
К особняку на Новой Басманной, где проживал последний из кандидатов Куликова — доктор наук Григоренко Владимир Михайлович, — я подъехал на полчаса позже, чем рассчитывал, и в весьма расстроенных чувствах. Какая-то сволочь на «татре» легонько приложилась к моему заднему бамперу и наверняка оставила на нем царапину или вмятину. Нагло запарковав «жигуль» в непосредственной близости от кривых детских «грибочков» (все равно ни одно чадо не стало бы играть в такой грязи), я вышел из машины и осмотрел травму. Так и есть — вмятина размером с кулак. Ну, по крайней мере, с кулачок. Новая брешь в моем бюджете. Хорошо еще, что не надо мотаться в «Автосервис»: с тех пор как мой сосед по дому получил лицензию, я хотя бы избавлен от траты времени. Но не от траты денег. Не начать ли мне брать взятки у своих подопечных? Только вот кто бы дал…
Дом, где квартировал господин Григоренко, выгодно отличался и от типовой многоэтажки Сокольского, и уж тем более от рассыпающейся избушки злобного Бредихина. Всего лишь в двух десятках метров от нищих «грибочков» и поломанных качелей располагался такой четырехэтажный оазис дореволюционной, но вполне крепкой и элегантной постройки. Этот дом, очевидно, холили, лелеяли, вовремя ремонтировали и даже разбили под окнами приятного вида клумбу. От набегов варваров клумба была надежно защищена довольно высокой оградой, состоящей из заостренных металлических кольев. Какой-нибудь безденежный влюбленный, задумавший нарвать здесь букетик роз для своей Лауры, как минимум, рисковал последними брюками. Очень предусмотрительно, ничего не скажешь.
Стараясь не шуметь, я поднялся на второй этаж и притормозил у дверей четвертой квартиры. Рука моя потянулась уже к кнопке заграничного музыкального звонка (настраивался на четыре мелодии, по выбору хозяина, производство Финляндии; я сам бы купил такой, будь у меня лишних полсотни долларов). Однако я вовремя заметил, что дверь прилегает к косяку неплотно. Стало быть, не заперто. Следовательно… Мной овладели нехорошие предчувствия. Может, бредихинская халупа и не нуждалась в дверном замке, но здесь-то незапертая дверь выглядела более чем странно. Как сигнал бедствия или как неуклюжая ловушка. Примем за основу версию номер один, решил я, вынимая свой «Макаров» и радуясь оттого, что после встречи с очкастым и толстяком я успел-таки пополнить свой боекомплект. И раз, и два, и… Если я не прав, хозяин меня, надеюсь, простит.
И три! Вперед, Макс!
Я распахнул дверь, в прыжке преодолел коротенький коридорчик и очутился в комнате, которая мне немедленно что-то напомнила. Вот именно: жилище убиенного физика Фролова на улице Алексея Толстого. Здесь, как и там, следы былой роскоши разбросаны были по комнате в невероятном и оскорбительном для вещей беспорядке. Сам хозяин, разумеется, извинил бы меня за неожиданное вторжение, если был бы жив. Но что-то мне подсказывало: пожилой человек, надежно привязанный к своему креслу, едва ли просто заснул. В такой позе, увы, не спят.
Каргина, увиденная мной в доме на Новой Басманной, отличалась от того, что я вчера лишь наблюдал в доме на улице Алексея Толстого, только одним, зато крайне существенным обстоятельством — количеством посетителей. Вчера на месте происшествия нас было полным-полно: я, майор Окунь, эксперты Сережи Некрасова, сам Сережа и плюс невидимые милиционеры, долдонившие на кухне насчет пуговиц желтого металла или чего-то наподобие.
Сейчас же нас было только двое. А если считать покойника — то трое.
Крепкий блондинчик, обернувшийся на шум, увидел сначала дуло моего пистолета и только потом — меня самого. И пистолет блондинчику не понравился гораздо больше, чем я. По крайней мере, смотрел он именно на дуло, когда сам, не дожидаясь моей команды, стал медленно поднимать руки.
— За что же ты его так? — укоризненно спросил я. — Старших надо уважать, а не наоборот…
Когда застаешь человека на месте преступления и это преступление — убийство при отягчающих обстоятельствах, самое лучшее, что можно делать, — это болтать какие-нибудь угрожающие киношные глупости. То есть выпускать пар и давить в себе мерзкое желание устроить немедленный самосуд. В духе СМЕРШа первых лет войны. Шпион? Получи пулю между глаз. По такому идиотскому правилу и работали в ту пору эти бравые ребята. Сколько народу покрошили тогда — никто и не считал. Сколько же из них было настоящих шпионов? Спросите что полегче.
— Я не виноват… — проговорил блондинчик. — Я тут… случайно зашел, честное слово! Вижу, дверь открыта…
Произнося эти слова, он одновременно двигался в сторону спинки кресла с покойником. Довольно-таки технично двигался, почти незаметно. Слишком технично для случайного прохожего.
— Замри! — сказал я, когда блондинчику уже показалось, будто он вот-вот спрячется от моего «Макарова». — Одно движение — и я стреляю.
Блондинчик послушно замер. И правильно. Это был один из тех случаев, когда лучше не спорить.
— Стреляю я неважно, — развил я блондинчику свою мысль. — Хочу, например, попасть в плечо, а попадаю в живот. Хочу попасть в руку — попадаю почему-то в сердце…
Дурацкая эта присказка обычно работала вполне эффективно. Но сегодня, вероятно, был какой-то особо невезучий день. Потому что за моей спиной веселый голос сообщил:
— Зато я стреляю отлично. И если уж хочу попасть в затылок — непременно попадаю почему-то в затылок… Ну, бросай свою «пушку». Медленно, медленно… Вот так. А ты подними… Раззява, куда же твои глаза глядели?
— Он так неожиданно заскочил, — разнылся блондинчик, нагибаясь, чтобы подобрать мой пистолет. Я с трудом удержался, чтобы не дать ему пинка. Но удержался. Потому что при наличии второго пистолета за спиной этот акробатический этюд мог бы стать для меня последним. Проклятье! Если бы сейчас проводились отборочные соревнования по кретинизму, то я первым вышел бы в финал. Ну почему, интересно, я не сообразил, что киллеров может быть двое? Отчего не догадался, что один, вероятно, после удачного убийства преспокойно удалился в туалет. А когда я начал бузить, преспокойно вернулся… Поэтому раззява — это именно я, а никакой не блондинчик.
Чья-то рука сзади деловито обхлопала мои карманы и, пренебрегая бумажником, извлекла мое многострадальное удостоверение. Затем в поле моего зрения появился, наконец, и сам киллер номер 2. Был он тоже блондином, хотя и не таким ярким. Самое запоминающееся в нем было — длинные руки. Как у питекантропа или примата. В одной длинной руке номер второй держал «беретту», а в другой — мою эмбээровскую книжицу.
— Министерство безопасности Российской Федерации, — прочитал он вслух, продолжая удерживать меня под прицелом. — Что это за министерство такое? Никогда не слышал. Техникой безопасности, что ли, занимаетесь?
Отмщенный блондинчик радостно захихикал над шуткой своего напарника.
— Обычное такое министерство, — объяснил я, разглядывая останки григоренковской утвари. Книги… Гора посуды… Разбросанные газеты… Груда одежды… Ага, вот они, ножницы. Маникюрные, правда, но и до них не допрыгнуть. Хотя… — Занимаемся безопасными бритвами и безопасным сексом. Ну и мелкие услуги населению. Интимные…
— Это какие же? — полюбопытствовал рукастый с «береттой». Как видно, и он расположен был немного поболтать. Сразу ведь не шлепнул, хотя и мог. Гуманист, наверное.
— Да простые, — растолковал я. — Заиграет очко у какого-нибудь длиннорукого педика, а мы — тут как тут. С металлическим болтом и вазелином.
Я нарывался на оплеуху и немедленно ее получил. Рукастый, оскорбившись, тут же съездил мне по физиономии кулаком, в который была зажата «береттина» рукоятка. Удар был более чем чувствительным. Тычок, который я сегодня уже успел получить на шоссе от очкастого «пирата», был слабее раза в два.
— О-ох! — простонал я и отлетел в угол комнаты, а отлетев, немедленно распластался лицом вниз между двух поверженных книжных полок. Такая уж моя незавидная планида: просто так мне ничего в руки не дастся. Чтобы добыть с пола самую пустяшную вещь, ироде обрывка фотографии или — как сейчас — ножничек, приходится непрерывно падать. Рисковать здоровьем, костюмом и репутацией. Хорошо, что генерал Голубев не догадывается о степени моего падения. Ножнички, между тем, сами заползли уже в правый мой рукав и поместились в том месте, где у всякого уважающего себя шулера хранится пятый туз.
— Замочить его надо, — подал голос блондинчик.
— Ладно, — согласился, чуть помешкав, рукастый. — Считай, уговорил. Хороший гэбэшник — мертвый гэбэшник. А этот еще и хамло в придачу.
— Совсем оборзели, — вздохнул блондинчик, и я ему почти посочувствовал. Вот незадача: подрядились, наверное, пришить одинокого старца, а тут еще нарисовался какой-то чекистский нахал. Лишняя работа, за которую наверняка ведь не уплатят.
— Только тихо теперь, — приказал голос рукастого. — Это в прошлый раз ты мог побренчать стеклом, благо стены толстые… А тут стены обычные. Приколи его, пока не очухался.
— Это мы мигом, — бодро пообещал блондинчик, и я услышал, как щелкнуло выкидное лезвие ножа. Звук неприятный, но щелчок курка гораздо хуже. Потому что ножи у нас не любят пускать в ход на расстоянии. Надо подойти поближе, да замахнуться… Сейчас он подойдет. Сейчас он замахнется… Не дожидаясь, пока блондинчик опустит руку, я вскочил и перехватил ее сам. Левой рукой, что интересно. Рука парня рефлекторно разжалась, и отличный нож, освобожденный из пальцев, по сложной траектории пропутешествовал куда-то вбок и со свистом вонзился во что-то деревянное. Возможно, в шкаф. Самому мне некогда было следить за полетом ножа, потому что в эти же самые секунды маникюрные ножницы пропороли блондинчику щеку. Тот дико заверещал, щека окрасилась кровью, которая брызнула фонтаном во все стороны. Визг напарника и кровяной фонтан плохо подействовали на рукастого: он совершил первую глупость. Ему следовало бы приблизиться и уж если все-таки стрелять, то в упор, без промаха. Он же занервничал и выстрелил в меня с четырех шагов, откуда и у меня, и у блондинчика шансы получить его пулю были примерно равны. Мое положение было даже предпочтительнее, ибо окровавленный блондинчик совсем одурел от боли и почти не соображал, куда ему двигаться.
Поэтому жертвой стал он, а не я. Выстрел швырнул уже мертвого киллера прямо в мои объятья, и я, весь измазанный чужой кровью, на несколько мгновений получил прикрытие. Если бы мне еще вернуть свой «Макаров»… Куда он его подевал?
Рукастый, похоже, понял свою ошибку. Крепенько выругавшись, он стал приближаться ко мне, надеясь попасть в меня наверняка. Теперь он уже забыл, что шуметь здесь не стоит, зато мне оставалось надеяться, что сейчас на выстрел сбегутся соседи. И кто-нибудь случайно окажется сержантом милиции при исполнении, частным охранником при оружии… или, на худой конец, служебным собаководом при овчарке.
Входная дверь распахнулась, но вошедший не был ни первым, ни вторым, ни третьим. Правда, пистолет у него в руках был. И первая же пуля свистнула над самой макушкой рукастого. Вторая по всем законам баллистики обязана была уже попасть непосредственно в голову. Рукастый киллер в баллистике разбирался. Поэтому он совершил весьма разумный поступок: забыв обо мне, он одним прыжком вскочил на подоконник, локтем выбил стекло и сиганул вниз. Для тренированного человека второй этаж — пустяк. Отшвырнув покойного блондинчика, я сам бросился к окну, намереваясь, если нужно, повторить прыжок. Но выяснилось, что прыгать уже не нужно.
Потому что рукастый забыл про клумбу внизу. Точнее, про хищные острия вокруг этой злополучной клумбы. В прыжке он не успел перегруппироваться, и его с размаху насадило на колья, как сардельку на вилку.
— Бедняга, — сказал я, передернувшись.
Мой спаситель подошел к окну, мельком глянул и сказал сурово:
— Сам виноват. Мог бы выйти в дверь, как все нормальные люди… Ты, кстати, не ранен? — тревожно поинтересовался он, глядя на мой пиджачок, безнадежно перепачканный кровью.
— Цел и невредим, — ответил я, ощупывая свои конечности. — Если, конечно, не считать ушибленной скулы, то в полном порядке… Но ты-то как здесь оказался? Я же тебя предупредил, что справлюсь без твоей помощи…
— Сердце подсказало, — торжественно сказал Филиков. — Сижу я, значит, в своем кабинете, а внутренний голос так и свербит: иди и помоги Лаптеву… иди и помоги Лаптеву… Вот я собрался, взял один адресок и решил съездить. Как видишь, успел.
— Так сердце подсказало или внутренний голос? — уточнил я. — Что-то, Дядя Саша, ты путаешь показания. Врешь, наверное?
— Почти не вру, — серьезно сообщил Филиков. — Ну, самую малость. Ты, когда мне звонил насчет этих трех дедов, кроме адресов, ничего и не спрашивал. И то, что этот Григоренко работал, оказывается, в той же самой группе, что и твой первый покойник, компьютер мне выдал уже позже. Вот я и решил заехать сюда. Так, для подстраховки.
— А что за группа? — жадно спросил я Дядю Сашу. — Какие-нибудь фамилии?.. — Надежда извлечь из компьютера хотя бы этого Валю с лошадиной фамилией, жертву куликовского склероза, возникла и через секунду погасла. Дядя Саша развел руками.
— Ноль информации, — ответил он. — Тайны Средмаша нам не подотчетны.
— Ладно, — кивнул я. — Спасибо, что приехал.
Филиков довольно улыбнулся:
— Ну, вот видишь! А Паташончик наш, Кругом Тринадцать, отсоветовать мне все пытался. Нечего, мол, лезть в Максовы дела. Максу, дескать, это не понравится. И все такое. Защищал твой суверенитет от моих грязных лап…
Я тоже улыбнулся. Напряжение, вызванное потасовкой и перестрелкой, постепенно проходило, и я уже прикидывал, какой из пиджаков мне теперь придется носить. Ввиду того что этот пришел в негодность.
— Забавный он, наш Потанин, — кивнул я. — Говорят, его жена поколачивает?
— Вроде того, — согласился Дядя Саша. — Ладно, пойду вызову дежурную бригаду. А то еще МУР набежит и станет одеяло на себя тянуть.
Пока Филиков рыскал по соседям в поисках работающего телефона, я осмотрел труп Григоренко, привязанного к креслу. Любой судмедэксперт даст мне сто очков вперед, но, похоже, тут и спорить было не о чем: рукастый и блондинчик так и не приступили к пыткам с полиэтиленовым пакетом. По-моему, плененный физик неожиданно умер сам, безо всякого вмешательства извне. Много ли старику надо? Испуг, тромбик в сосуде — и нет человека.
Теперь оставалось только найти фотографию. Ее мне удалось отыскать на кухне, в пепельнице. То, что от нее осталось: обгорелый уголок. Я был почти уверен, что и в карманах рукастого и блондинчика оторванной половинки тоже не найдут. Таким образом, в деле возникло еще трое мертвецов — и по-прежнему никакой ясности. Кто искал? Что искали? Зачем пытали? При чем тут — если вообще при чем — статья Маши в «Московском листке»? К тому же Машина фраза, сказанная редактору Боровицкому, как и прежде, не давала мне покоя. Может, на их журналистском языке это и выглядело вполне невинно, но мне почему-то чудилась в этих словах какая-то опасность.
«Это будет „бомба“!» — вот что пообещала Маша Бурмистрова.
30 июля 1934 года Рим
Пить граппу в это время дня было полным идиотизмом, однако сеньор Энрико Ферми покорно взял тяжелую фарфоровую кружку в руки и сделал глоток. Человек, сидящий за столом напротив него, был отнюдь не идиотом. Хитрым сукиным сыном — вот кем он был. Хитрым и чертовски опасным. Пытаясь собраться с мыслями, Ферми машинально сделал еще глоток. Огненная водичка обожгла горло и пищевод. «Мадонна! — взмолился он про себя. — Прости меня, если можешь, ибо я не ведаю, что они творят…» На кружке была изображена бритая голова Цезаря. Цезарь угрожающе выпячивал нижнюю челюсть. Намеки на сходство двух римских вождей, древнего и нынешнего, считались весьма патриотичными. Сам дуче долго не мог выбрать, из какой семьи ему следует происходить — из благородной или простой. Биографы из Академии наук, по слухам, уже отыскали было ему приличную родословную, ведущую ветвь Муссолини чуть ли не к самому Ромулу. Но в конце концов наш обожаемый вождь решил быть ближе к народу и выбрал себе нечто незатейливое. Папа — плотник, мама — шлюха. Что-то в этом роде.
Словно бы подслушав его мысли, хозяин кабинета отхлебнул из своей кружки и укоризненно произнес:
— Вы не любите дуче, сеньор Ферми.
— Я обожаю дуче, сеньор Литторио, — быстро возразил Ферми и аккуратно поставил кружку с лысым Цезарем обратно на стол. — Ну подумайте сами: как я, скромный профессор университета, всем обязанный нашему дуче, могу его не любить? Если бы не его неустанная забота о науке…
Сеньор Литторио сердито махнул рукой, прерывая на полуслове тщательно отрепетированную речь своего ученого собеседника.
Энрико Ферми тут же послушно замолчал. «Та-ак, — невесело подумал он про себя. — Кажется, что-то серьезное. Только что именно?» Пока сеньор Литторио с мрачной гримасой прокуратора топил свои роскошные усы в кружке с граппой, ученый успел перебрать в памяти все возможные прегрешения за последний год, о которых могли бы донести по инстанциям.
Таковых оказалось всего три. В октябре прошлого года он, Ферми, по неуважительным причинам (срочная серия опытов) уклонился от участия в традиционном университетском собрании, посвященном очередной, одиннадцатой по счету, годовщине Великого Похода на Рим. В январе нынешнего года он, будучи в опере, пожал руку сеньору Джорджо Леви делла Вида, опальному профессору с кафедры восточных языков, пару лет назад выгнанному из университета за отказ принять присягу на верность королю и дуче. Наконец, всего только месяц назад он недостаточно сурово одернул, двух своих студентов, распевавших политически вредную песню «Аванти, пополо!..». Каждый из трех проступков по отдельности был совершеннейшей чепухой, но вместе они могли свидетельствовать о высокой степени политической неблагонадежности сеньора профессора. И тогда этот усатый фашистский ублюдок в черной рубашке со значком мог бы сделать с ним, сеньором Энрико, все, что заблагорассудится. «Спокойно, спокойно, — скомандовал сам себе профессор. — Пока не произошло ничего страшного. Если бы он хотел меня раздавить, то разговаривал бы со мной все-таки по-другому. И в кабинете бы его я не сидел. И в кружке вместо граппы была бы касторка…»
Сеньор Литторио опустошил свою кружку, промокнул усы обшлагом черной рубашки, рыгнул и затем повторил все с той же мрачноватой укоризной:
— Вы не любите дуче. Все вы, ученые, даже самые лояльные к нашей партии, даже члены нашей партии, привыкли много рассуждать.
— Рассуждать — это вредно для ученого? — кротко поинтересовался Энрико Ферми. Ироническая реплика вырвалась как-то сама собой, и профессор искренне понадеялся, что сеньор куратор не распознает издевки, растворенной в море благонамеренной кротости.
Сеньор Литторио наставительно поднял вверх толстый указательный палец.
— Кто слишком много рассуждает, — важно объявил он, — тому грозит опасность попытаться объяснить решительно все, даже исходящее от дуче… — Куратор бросил разочарованный взгляд на дно пустой кружки и добавил веским тоном: — Что является огромной дерзостью.
При желании сеньор куратор мог доставить профессору Ферми чертовски много неприятностей. Даже если бы дело обошлось без касторки, сеньор профессор — несмотря на свои почетные звания и международную известность — легко мог бы лишиться своего места в университете. Или бы вдруг оказалось, что тема, которой занимается его кафедра, университету совершенно не интересна. А потому все дотации, которые сеньор Ферми получал от Национального совета по научным изысканиям, должны быть немедленно прекращены.
Все эти мысли, пока еще не высказанные вслух, не прибавили сеньору Ферми особого оптимизма.
— Не могу поручиться за всех ученых и тем более за членов партии, к которым, увы, не имею чести принадлежать, — тщательно выбирая слова, проговорил Ферми, — однако на нашей кафедре мы отнюдь не заносимся ввысь в своей гордыне. Мы не дерзаем объяснять поступки нашего дорогого дуче. Мы всего лишь пытаемся, в силу наших скромных способностей, объяснить, что может произойти в результате бета-распада урана. Эти наши изыскания никоим образом не бросают тень ни на внешнюю, ни на внутреннюю политику правительства. Более того. Лично я всегда полагал, что смешивать политику и литературу, политику и науку — это большая ошибка…
Произнеся последнюю фразу, Энрико Ферми тут же прикусил язык. Сам того не желая, он процитировал высказывание врага государства сеньора Бенедетто Кроче. К счастью, куратор не обратил внимания на кощунственную цитату.
— Вы, ученые, — печально сказал он, все еще рассматривая пустую кружку, — считаете нас, простых партийных функционеров, остолопами.
«Верное наблюдение, — отметил про себя Ферми. — И пока первое за весь разговор…» Вслух же он сказал с фальшивой горячностью:
— Да разве мы рискнули бы…
— Бросьте! — перебил сеньор Литторио. — Уж я-то знаю вашего брата. Вы занимаетесь своей мудреной наукой на деньги государства, а в промежутках между своими опытами ругаете дуче, хихикаете над нашими партийными приветствиями и пренебрегаете государственными праздниками, не желая посещать торжественные мероприятия.
«Так и есть, — сообразил Ферми. — Сейчас он припомнит октябрь прошлого года и мое дезертирство с официального собрания… Как я тогда не догадался заранее запастись медицинской справкой?»
Энрико Ферми уже приготовил покаянную гримасу, однако сеньор куратор неожиданно заговорил совсем о другом.
— Не думайте, что нам самим так уж нравятся эти спектакли, — сказал он, доставая из-под стола и встряхивая большую оплетенную бутыль. Судя по звуку, бутыль была уже пуста. — Но это НУЖНО, сеньор Ферми. Римское приветствие, все эти песнопения и лозунги, памятные даты и чествования партии необходимы. Необходимы для того, чтобы движение сохраняло свой пафос. Так было, кстати, и в античном Риме.
С этими словами сеньор куратор придвинул к себе кружку Ферми, а затем, к громадной радости ученого, задумчиво перелил остатки граппы в свою посуду. И — немедленно выпил.
— Нам хотелось бы, — произнес он подобревшим голосом, — чтобы люди, составляющие цвет нации, были заодно с нашим движением. И большинство уже на стороне дуче. Однако мы искренне желали бы, чтобы в ряду наших союзников наряду с именами Маринетти, Тосканини, Маркони и Пиранделло значилось бы имя выдающегося итальянского физика Энрико Ферми. Особенно учитывая ту роль, которую играют ваши исследования в деле обороноспособности страны…
«Отмены государственных дотаций нам, стало быть, не предвидится», — сделал про себя вывод профессор Ферми. Почему-то мысль эта его совсем не обрадовала. Словно бы не он, а кто-то другой еще четверть часа назад опасался, что его кафедру разгонят, а лабораторию закроют.
— Пока еще рано говорить о каких-либо результатах, — поспешно проговорил ученый. — И вообще военный аспект нашей деятельности еще долго всерьез не может рассматриваться. Пока наши опыты имеют не более чем академический характер. Это все, если угодно, только хорошая физика.
Сеньор Литторио хитро прищурился.
— Физика так физика, — успокаивающим тоном сказал он. — Партия все прекрасно понимает. Сначала — теория, пушки — потом, Спокойно себе занимайтесь, — сеньор куратор заглянул в какую-то бумажку, которую выудил из лежащей на столе серой папки, — этим… облучением урана быстрыми нейтронами…
Ферми отметил про себя, что эту бумажку сеньор Литторио быстро спрятал обратно я папку, а ту засунул в дальний ящик своего стола.
— Многоуважаемый сеньор куратор, — произнес профессор, стараясь, чтобы его голос звучал как можно убедительнее. — Мы на нашей кафедре не исключаем варианта, что раскрытие всех тайн атомного ядра может иметь далеко идущие последствия…
Сеньор Литторио с важным видом закивал. Очевидно, он вообразил, что профессор Ферми вот-вот поставит ему на стол опытный образец пушечки, стреляющей быстрыми нейтронами.
— …Тем не менее, — продолжал Ферми, — пока наши опыты с ураном не дают оснований надеяться на конкретное применение нашей методики в любой иной сфере, кроме лабораторной.
— Минутку, профессор, — обиженно сказал сеньор Литторио. — Но у нас другие сведения. — Он снова вытащил из укромного ящичка свою папку, зыркнул в нее одним глазом, снова запрятал ее обратно. — Нам сообщили, что работы вашего немецкого коллеги Отто Гана с начала этого года курирует не кто-нибудь, а сам рейхсфюрер СС, имперский министр авиации и министр-президент Пруссии Герман Геринг. Вы должны понять, почему и дуче, со своей стороны, выразил определенную заинтересованность вашей наукой.
«Вот оно что, — сообразил Ферми, честно стараясь не рассмеяться в лицо своему куратору. — Кажется, Отто сумел пустить им пыль в глаза. Или, может, берлинские партайгеноссен сами всерьез вообразили, что с помощью хорошей физики им удастся получить что-то помощнее Большой Берты. Ну, а в Риме теперь копируют германскую моду. Что, мол, подходит для фюрера — неплохо и для дуче…»
— Я искренне рад за своего немецкого коллегу, — проговорил Ферми. — Это прекрасный, талантливый физик. Но, боюсь, ваши друзья из Берлина пока выдают желаемое за действительное… Сами понимаете, что мне не хотелось бы дезинформировать дуче, — внушительно прибавил он.
Усы сеньора Литторио разочарованно обвисли.
— Значит, пока ваша наука еще не видит реального пути… — пробормотал он. — Очень жаль. Признаюсь честно, дуче надеялся, что итальянский гений в области вашей физики способен на большее…
— Он способен, способен, — заверил куратора Ферми. — Я вполне допускаю, что через каких-то пять лет наша кафедральная лаборатория будет готова представить впечатляющие результаты. Если, конечно, университет и Национальный совет по научным изысканиям не урежут дотаций.
Лицо сеньора Литторио немного просветлело.
— Об этом не беспокойтесь, — вымолвил он. — Мы, в конце концов, не беднее немцев. Через пять лет, вы говорите? — переспросил он.
Энрико Ферми с готовностью кивнул.
«Платите-платите, — подумал он. — Серия опытов с ураном потребует не более четырех лет. А на пятый год настанет пора мне поближе познакомиться с Соединенными Штатами. Хорошая страна, много университетов и — представьте! — никакого дуче».
Сначала я подумал, что спятил мой электронный будильник, зазвонив почему-то в шесть вместо восьми. Но потом понял, что это не будильник, а телефон. И это было гораздо хуже: звонок в такую пору означает, как минимум, большую неприятность. Еще не было случая, чтобы в шесть утра мне сообщили нечто ободряющее и освежающее.
Не открывая глаз, я стал шарить в поисках телефонной трубки, гадая, кто бы это мог быть. Впрочем, выбор у меня был небогатый. Либо — Ленка, либо — генерал Голубев. У Ленки был непутевый братец в Красногорске, который время от времени выкидывал всякие фортеля. Последний раз, когда Ленка позвонила мне вот так, ни свет ни заря, ее братана упекли в красногорский КПЗ. За несанкционированный митинг под окнами местной советской власти. Не помню уж, чего конкретно хотел этот деятель от красногорских депутатов, да и сам он, окончательно протрезвев, толком не мог вспомнить и вообще, был кроток и тих. Зато когда его забирали из-под окон Совета, Ленкин братец был буен и активен. Мне тогда с большим трудом удалось доказать тамошней ментуре, что дело это исключительно политическое, относится к компетенции Лубянки, и потому нарушителя следует немедленно откомандировать в распоряжение столичного Минбеза. Вероятно, я был убедителен, даже слишком: менты тут же заколебались, следует ли отдавать хоть алкана, да своего парня в лапы чекистских костоломов под верную «политическую» статью. К счастью, виновник скандала, еще не до конца проспавшись, тут же с ходу обложил всю местную милицию по матушке, да с такими смачными коленцами по поводу присутствующих, что это и решило исход дела в мою пользу. Временно братану было предоставлено политическое убежище в Ленкиной однокомнатной квартире, а сама она на неделю переехала к своей Свете, хотя я намекал, что можно бы и ко мне…
Генерал Голубев если и звонил мне в столь ранний час, то непременно по казенной надобности. Примерно с месяц назад такой вот нештатный звоночек нарушил к чертям все мои недельные планы, и пришлось мне параллельно с делами Безбородки и Лабриолы — не говоря уж о Партизане — заниматься сумасшедшим террористом Ефимовым, знатоком экзотических змей, считающим себя первым претендентом на вакантный российский престол… Дело «Боа-Королевича», будь оно трижды неладно. Закончилось оно психушкой для террориста-претендента и террариумом — для его ни в чем не повинных змеюк.
И что же, интересно, светит мне теперь?
Я нашел наконец трубку и приложил ее к уху.
— Когда в товарищах согласья нет, — сообщил мне радостно чей-то знакомый голос, — на лад их дело не пойдет. И выйдет трам-пам-пам не дело, только мука…
Кошмар, подумал я, лихорадочно пытаясь вспомнить обладателя веселого голосу. Только басен Крылова мне в шесть утра не хватало! Что за идиотские шуточки?
Последний вопрос я уже собирался немедля задать вслух, однако голос в трубке меня опередил.
— Я вспомнил! — ликующе поведал мне голос. — «Лебедь, рак и щука»! То есть, Лебедев!
В то же мгновение я узнал звонившего. Это был знатный физик-склеротик Павел Валерьевич Куликов, подсуропивший мне вчера одного визажиста, одного психа с берданкой и один труп.
— При чем тут басня? — тупо спросил я. В шесть часов утра я бы предпочел, чтобы Куликов так и продолжал выдерживать свой ледяной тон, с коего и началось наше первое с ним телефонное знакомство. Соблюдай я дистанцию, он бы, пожалуй, не стал меня поднимать с постели победным рапортом о своей очередной героической победе над склерозом.
— А как же! — радостно объяснил мне Куликов. — Фролов… ну, тот, которого убили… рассказывал, что в их группе это было самым любимым стихотворением… И этот Лебедев, Валя Лебедев, сначала очень обижался. Думал, что над ним подшучивают… Лебедев, теперь я точно вспомнил фамилию! И даже отчество: Валентин Дмитриевич.
Наконец-то я восстановил в памяти подробности нашей вчерашней беседы с Павлом Валерьевичем возле исполинской Бороды. М-да, лошадиная фамилия и все такое.
— Лебедь — это, по-вашему, фауна? — осведомился я.
— А что, по-вашему, это флора? — отбрил меня физик-циклотронщик.
Тут я окончательно проснулся.
— Павел Валерьевич, — быстро спросил я, — вы кому-нибудь еще называли эту фамилию?
— Н-нет, — удивленно откликнулся Куликов. — Я только сейчас…
— А три другие фамилии? Сокольского, Бредихина и Григоренко?
— Да нет же! — с недоумением проговорил физик. — К тому же меня об этом и не спрашивал никто, кроме…
— Ясно-ясно, — я не дал ему договорить. — И не вздумайте больше никому сказать. И о нашем разговоре… А еще лучше — немедленно уезжайте куда-нибудь в командировку. Вас ведь могут послать в командировку?
— Хоть сегодня, — совсем уж удивленным тоном ответил Куликов. — Например, в Киевский центр. Или даже в Дели, на второй реакторный конгресс…
— Лучше в Дели, — посоветовал я. — Там вам будет спокойнее.
— Но что еще случилось, хотел бы я знать? — возвысил голос Павел Валерьевич. Вероятно, он успел трижды пожалеть, что поделился со мной плодом своих ночных бдений.
— Умер Григоренко, — коротко сказал я. — Точнее, убит. С ним случился сердечный приступ, когда к нему пришли эти…
— Кто пришел? — задушенным шепотом произнес Куликов.
— Те же, кто являлся к Фролову, — неопределенно ответил я, поскольку сам еще ничего толком не понимал. — В общем, теперь неясно, кто может быть следующим…
Я не стремился специально запугать Павла Валерьевича. Просто я догадывался, что гибель двух
— Вы
— Понял, — хрипло и испуганно отозвался Павел Валерьевич и дал отбой.
Я тут же дождался гудка и немедленно набрал семь цифр. Я не боялся никого разбудить: люди на том конце провода в любое время суток обязаны были находиться в положении «наготове». Как автомат, из которого в любой момент можно было открыть стрельбу.
— Подстанция, — сказал голос в трубке.
— Это начальник участка, — проговорил я, отчетливо. — Два сорок два.
— Неполадки на линии? — спросил голос безо всякого выражения.
Я чуть помедлил. В данном случае пауза играла едва ли не решающую роль. Ответ примерно с секундной задержкой означал особую опасность предстоящего задания. Три секунды паузы — задание сопряжено с риском. Пять секунд — обычный рутинный выезд на какой-либо объект, с минимальным силовым воздействием. Форма-1 предполагала усиленные средства защиты, спецвооружение и бронеавтомобиль. Для формы-3 годилась более легкая экипировка, стрелковое оружие и не больше одного гранатомета. Форма-5 считалась для «подстанции» чем-то типа увеселительной прогулки, и для нее достаточно было только пистолетов и светошумовых гранаток.
Я сделал паузу в три секунды. Задание средней тяжести.
— На линии поломка, — сообщил я после паузы.
— Вас понял, — подтвердил голос в трубке.
— Вот и отлично, — я глянул на часы. — Ремонтную бригаду к восьмому подъезду. Через сорок пять минут быть там с инструментами.
— Будет исполнено, — ответил человек на том конце провода и отключился.
Так, одно дело сделано. Теперь локализуем адрес. Я набрал номер справочного зала, сказал свой код, потом код особой срочности и стал ждать, пока меня подключат к компьютеру. Обычным порядком процедура заняла бы часа полтора и, когда мы не торопились, то кодом ОС старались не злоупотреблять: это было дороговато, шло в минус-зачет всему отделу и сказывалось на зарплате. Но когда надо быстро, никто из нас не считал копейки. Собственная шкура дороже встанет.
Переливчатая трель звукового сигнала в трубке означала, что адресный компьютер готов к поиску. Я быстро протараторил все данные по Лебедеву — реальные и предполагаемые, и пока машина, попискивая, стала перемалывать мою скудную информацию, я еще раз мысленно вернулся к тому, с чего начал, — к вызову «подстанции». Иными словами, оперативной бригады поддержки.
Собственно, ничего особенного в этом не было: в случае крайней необходимости любой из сотрудников нашего отдела Управления, от капитана и выше, имел право привлекать для разовых силовых операций группу вооруженного прикрытия. По правилам для этого не требовалось предварительной санкции Голубева, зато сам Голубев до крайности не любил, когда его подчиненные зазря гоняли оперативников с места на место. Если сотрудник, вызвавший бригаду, добивался успеха, Голубев еще как-то прятал свое начальственное раздражение: победителей не судят. Зато уж если выпадала «пустышка», генерал с большим удовольствием принимал меры. Как правило, на полгода аннулировал у проштрафившегося сотрудника код выхода на «подстанцию», а значит, и его право вызвать себе подкрепление. Филиков, которого лишили этой привилегии еще три месяца назад, рассказывал мне в красках подробности процедуры. «Ну что, Лимонадный Джо, — с ласковостью аллигатора начинал генерал Голубев, потирая свою лысину, — решил поиграть в индейцев?» — «Так точно», — обязан был отвечать виновник, опуская очи долу. «Не настрелялся в детстве, да?» — продолжал свой ехидный допрос генерал. «Так точно», — должен был повторить вызванный «на ковер» и при этом поковырять носком ботинка край ковра в генеральском кабинете, что означало высшую степень осознания и, так сказать, просветления. «Ну, ничего, — заканчивал свой монолог Голубев, — полгодика проживешь без ковбоев, а там посмотрим. Правильно я говорю?» В этом месте в третий раз полагалось ответить «Так точно!», преданно выпучив глаза. Хитрый Филиков соблюл все условия, и его всего лишь на шесть месяцев отлучили от всемогущей «подстанции», а вот затюканный Потанин, тоже что-то напортачивший и вызванный «на ковер», все перепутал и дважды вместо «Так точно!» проблеял «Никак нет!», и в результате был лишен оперативной привилегии на какой-то фантастический срок. Сам я пользовался услугами «подстанции» всего три или четыре раза, каждый раз удачно. Поэтому я все еще мог, избегая нудных увязок и согласований, получать себе в помощь полдюжины оперативников полковника Королькова, начальника всея «подстанции»…
В трубке пискнуло, и металлический голос сообщил мне адрес. Вся процедура заняла десять минут и стоила кругленькую сумму. Самоокупаемость, черт ее подери. Скоро дежурные прапорщики на телефонах потребуют себе коммерческого коэффициента… Скоро начнем сдавать пару этажей Управления под дилерские конторы. Причем на жалованье рядовых сотрудников Управления все это, естественно, никак не отразится…
Все эти злые антирыночные рассуждения возникали в моей голове, как правило, дней за пять до выплаты очередной зарплаты, когда при пустом кошельке цены в супермаркетах казались особенно кусачими. Но в день получки я мигом становился сторонником рыночных реформ, коммерческих киосков и даже супермаркетов. Становился примерно на две недели, пока в моей кубышке вновь не начинало просвечивать донышко. Бытие определяет сознание, это еще Шекспир сказал. А может быть, какой-то другой англичанин или немец. Главное, что сказано было абсолютно правильно.
Я добрался до восьмого подъезда секунда в секунду, перепрыгнул из своих «Жигулей» в неприметный обшарпанный «рафик», дал указание шоферу, и мы помчались. В семь утра Москва еще просыпалась, транспортные магистрали еще не были наполнены под завязку, но, тем не менее, пришлось выбрать — из-за многочисленных ремонтов — не самый удобный путь к цели: сначала вверх по Большой Лубянке до Садово-Сухаревской, а затем по колечку, по колечку и вплоть до Тверской, где наш водитель, пользуясь моментом, нарушил правила движения, зато мы выиграли на этом минут пять и вскоре были уже на улице Васильевской, названной — если кому еще интересно — в честь братьев Васильевых. На самом деле эта парочка только выдавала себя за братьев, и мы на Лубянке знали это досконально, но помалкивали. В конце концов, наш народ ценит обоих псевдобратцев не за это, а за фильм «Чапаев». Точнее даже, за великие анекдоты про Василия Ивановича, которые и вызвал к жизни этот исторический фильм. «Господи, что за глупости лезут мне в голову! — подумал я с раскаянием. — Неужели волнуюсь?»
— Мы готовы, — лаконично сообщил мне старший группы, капитан Володя Рябунский — единственный, кого я лично знал в этой команде. И сам Володя, и пятеро его подчиненных одеты были неброско. Никакого тебе болотного камуфляжа, автоматов наперевес, глухих фантомасовских шлемов. Обычные куртки, под которыми умещается десантный «калаш», обычные «адидасовские» штаны, незаменимые в случае быстрого бега. Маски у них, правда, тоже были, но надевали они их лишь за несколько секунд до начала операции.
Дом номер семь по улице имени уже упомянутых братьев был расположен в двух шагах от Дома кинематографистов, и, надо полагать, здесь могли проживать люди, каким-то боком причастные к важнейшему из искусств. Пока парни Рябунского еще проверяли свою экипировку, а гранатометчик приводил в порядок свою смертоносную трубочку, мимо нашего «рафика» успел пробежать черный ротвейлер, волоча за собой упирающегося высокого полноватого джентльмена. Лицо его показалось мне мучительно знакомым. Сначала я решил было, что это известный международный террорист Нагель, чей фотопортрет мы с идиотической регулярностью получаем из штаб-квартиры Интерпола. Однако буквально через пару секунд я сообразил, где я мог видеть упитанного хозяина ротвейлера. Ну, конечно! В нашем старом фильме «Три мушкетера», в роли Портоса.
— Гранатометчик остается здесь, вместе с шофером, — скомандовал я. — А то всех здешних братьев Люмьеров распугаем…
— Как скажешь, Макс, — пожал плечами Володя и отдал негромкую команду. Я вновь обозрел окрестности в окно «рафика». Портос вместе с ротвейлером скрылись за углом, а больше никого поблизости не было.
— Пора, — сказал я и сообщил Володе этаж и номер квартиры, после чего добавил: — Хозяин квартиры — важный свидетель, не вздумайте его тронуть. Правда, в квартире могут быть посторонние. Короче говоря, желательно, чтобы никто не пострадал.
Последние слова я произнес скорее для проформы, чем по большой необходимости. Группа поддержки тем и отличалась от бригады «волкодавов», что ее девизом было «По возможности, без жертв». Дырки в людях мог наделать любой дурак, но дураков полковник Корольков у себя не держал.
— Обижаешь, Макс, — сощурился Рябунский.
Я приложил руку к груди и чуть кивнул, что на языке якудза означало: виноват, исправлюсь. После этого Володина команда плюс я выпрыгнули из машины, а через пару секунд нас засосал водоворотик подъезда. Арьергард еще подтягивался, когда авангард в лице самого Рябунского уже справился с простеньким подъездным замком. Универсальная отмычка исчезла в Володином кармане, а я мысленно дал себе зарок завтра же раздобыть себе, наконец, такую. У Филикова было две похожих, и он давно подбивал меня на ченч: я ему — редкую сирийскую зажигалку с портретом короля Хусейна (подарок богатого сирийского стажера, из тамошней охранки), а он мне — лишний экземпляр универсального инструмента для взлома. Поскольку Филиков курил несравненно чаще, чем открывал чужие замки, обмен был выгоден и мне, и Дяде Саше.
Пока я предавался неуместным отмычечно-зажигалочным фантазиям, один из Володиных «коммандос» шутя и играя заблокировал лифт: маленькая незаметная пластиночка внизу теперь надежно мешала дверям закрыться до конца, поэтому любой желающий мог спуститься только по лестнице. И поскольку квартира гражданина Лебедева находилась на пятом этаже, фокус с прыжком вниз через окно уже никак не проходил. Оставалась, правда, крышка люка на чердак, расположенная на самом верхнем, девятом, этаже. Однако, следуя тихому приказу Рябунского, самый высокий парень из всей бригады кошкой взлетел вверх по лестнице, дабы перекрыть и этот путь к отступлению.
Ровно в семь часов пятнадцать минут все было готово к штурму: парни заняли такую позицию возле дверей, что в дверной глазок увидеть никого было нельзя — и, тем не менее, располагались они почти вплотную. Я встал несколько поодаль, не собираясь путаться под ногами у мастеров своего дела.
В семь шестнадцать Рябунский поднял руку — и все у дверей мгновенно натянули капроновые масочки с прорезями для глаз (все, кроме меня). Следующей командой должен был стать большой Володин палец, поднятый вверх. Но тут случилась непредвиденная задержка: двумя этажами выше хлопнула дверь, и кто-то, напевая нечто незамысловатое, со стуком открыл шахту мусоропровода и опорожнил туда ведро. В утренней тишине мусор забарабанил по трубам неприлично громко, словно в ведре находился не обычный хлам, но, по крайней мере, две дюжины крупных бильярдных шаров. Рябунский приложил палец к губам, и все замерли, выжидая. Утренний певец давно уже скрылся за дверью, а мы по-прежнему стояли в напряженных позах стайеров, которые все никак не могли стартовать. Наконец Володя подал долгожданный знак — и я который раз по-хорошему позавидовал выучке его подчиненных.
Кррак! — входная дверь была выбита молниеносно, а сами парни втянулись в возникший дверной проем так же стремительно, как втягивается жалкий дымок мощной вытяжкой кондиционера. Слегка помешкав, я вбежал следом, сурово поводя стволом «Макарова» и готовый немедленно сразиться с дюжиной блондинчиков, рукастых и прочих мерзавцев, а попутно защитить от них физика Лебедева, большого нелюбителя басен Крылова.
Однако «Макаров» мог мне сейчас пригодиться не больше, чем фен для волос — лысому.
Никаких «горилл», покушающихся на жизнь и здоровье физика Лебедева, в квартире на пятом этаже не нашлось. Не нашлось здесь и самого физика Лебедева. Кроме Володиных парней и меня, дебила, в квартире вообще никого не было.
— «Пустышка»? — не без сочувствия спросил меня Рябунский.
Я сконфуженно кивнул. Володины оперативники, тактично гася усмешки, разбрелись по квартире, проводя, для очистки совести, углубленный осмотр. Сам я прекрасно понимал, что едва ли кто-то еще может здесь отыскаться в шкафу или под кроватью. Вздохнув, я тоже приступил к осмотру, в ходе которого, как ни странно, несколько приободрился.
Собственно говоря, квартира Валентина Дмитриевича Лебедева не могла быть на все сто процентов отнесена к «пустышкам». Более того: кое-что здесь внушало безусловный оптимизм.
Во-первых, беспорядок в лебедевском жилище ничем не напоминал того ужасного разгрома, который мы застали в квартирах Фролова и Григоренко. Да, и здесь один из шкафов был открыт и одежда была брошена на диван, однако это походило не на следы обыска, а на результат поспешных сборов. Стало быть, Лебедев, скорее всего, был жив, и мне еще предстояло выяснить, с чего это он решил удариться в бега и, кстати, где сейчас пребывает. Всего-то-навсего.
Во-вторых, в пользу версии мирного бегства свидетельствовала и одна моя находка, скромно висящая на стене в бедной, но аккуратной рамочке. Та самая любительская фотография, не разорванная и не подожженная. Теперь-то я мог спокойно рассмотреть всех. На недостающей половинке обнаружилось всего три человека. Один из них был, вне всякого сомнения, покойным Григоренко. Второго я узнал по бороде — Курчатов. Третий, самый юный персонаж, во время съемки, вероятно, чем-то отвлекся, чуть повернул голову — и потому лицо его оказалось несколько смазанным. Скорее всего, этот фотографический брак и спас Лебедеву жизнь: те, кто искал его по фотографии, так и не смогли понять, кто же именно на снимке. Мне внезапно пришло в голову, что двух стариков, Фролова и Григоренко, могли привязывать к креслам и пытать, чтобы выяснить у них именно это — фамилию человека, стоявшего рядом с Курчатовым на любительском снимке. И ведь ни тот, ни другой старик почему-то не выдали Лебедева своим мучителям, оставив ему, таким образом, шанс.
А значит, шанс остался и у меня…
— Мы тебе еще нужны? — участливо поинтересовался Рябунский. — Ребята осмотрели квартиру, все чисто.
Я развел руками: простите, мол, так получилось.
— Извини, Макс, — Володя старался не смотреть мне в глаза, поскольку ему самому было неловко. — Но нам придется указать в рапорте, что мы вытянули «пустышку».
Я пожал плечами: понимаю, мол, служба такая. Рапорт Рябунского сразу же будет передан полковнику Королькову, а буквально через час дойдет до генерала Голубева. А это означает, что на ближайшие полгода не видать мне собственной группы поддержки, как своих ушей. В свете последних событий потеря более чем ощутимая. Но генералу разве объяснишь? У него — принципы. У него нет любимчиков. Прекрасная черта характера, но крайне несвоевременная. Сейчас я предпочел бы быть голубевским любимчиком. Хотя бы на месяц. На неделю… Но генерал тверд, как утес.
Рябунские хлопцы, между тем, организованно покинули квартиру. Последний из уходящих профессионально-быстро вправил выбитый замок, и тот, как ни в чем не бывало, щелкнул. И то хорошо. Обратно на Лубянку придется, правда, добираться на метро, поскольку мой «жигуленок» остался на стоянке возле Управления. Однако это, в конце концов, было самым меньшим из всех зол, которые мне сегодня предстояли.
А, ладно. Семь бед — один ответ. Я стал внимательно просеивать все бумажки, найденные в квартире, надеясь найти хоть какую-нибудь зацепку. К сожалению, В. Лебедев, должно быть, внимательно смотрел детективные кинофильмы и никаких следов мне не оставил. Можно, конечно, пригласить сюда нашего управленского эксперта Диму Прокудина. Но лучшее, что он сможет здесь обнаружить, — это пару отпечатков хозяина квартиры. И отпечатков наверняка таких же смазанных, как и лебедевское лицо на фото.
Обозревая бумаги беглого Лебедева я наткнулся на остатки толстого ежедневника — чуда конспирации. Не желая тащить с собой том в солидном переплете и боясь что-нибудь оставить, хозяин квартиры вырвал все исписанные страницы и несколько чистых страниц, к исписанным прилегавших. Таким образом Дима Прокудин был лишен удовольствия восстановить даже слабые следы написанного. Да что там Прокудин — тут бессилен был бы сам Сережа Некрасов, мастер отгадывать всякие ребусы. На всякий случай я, как дурак, перелистал все чистые страницы, убедился в хорошем качестве бумаги и уже собирался бросить эту улику к остальным ее бесполезным собратьям, как вдруг… Вот оно, сыскное везенье! На форзаце, изрисованном какими-то абстрактными каракулями, я разглядел несколько цифр. Когда-то, давным-давно, когда ежедневник еще не успел превратиться в подобие записной книжки, хозяин квартиры нацарапал в уголке чей-то номер телефона. Очевидно, потом он его куда-нибудь переписал, но здесь-то следы остались. И я смог разобрать все семь. И даже прочесть в высшей степени странную подпись, сопровождавшую эти цифры: «Костя (мумия)».
Надпись поставила меня в тупик. Если «Мумия» была фамилией или прозвищем пресловутого Кости, то почему слово написано было с маленькой буквы? Если же мумифицирован был сам Костя (как какой-нибудь египетский фараон), то глупо было бы хранить его телефон: в таком состоянии фараон Костя едва был бы склонен к телефонным переговорам.
Оставалось только довериться случаю. Я набрал номер.
— Мемориальный музей-усыпальница Владимира Ильича Ленина, — отозвался печальный женский голос.
— Константина пригласите, девушка, — машинально произнес я, и тут, наконец, до меня дошло. — Это что, действительно мавзолей? — недоверчиво уточнил я. — Вы не шутите?!
Девушка на том конце трубки издала глубокий вздох.
— Господи, — пробормотала она, — ну когда это кончится?.. Мавзолей, мавзолей, на Красной площади. Красное такое здание у Кремлевской стенки. Довольны?
— Извините, бога ради, — начал оправдываться я. — Мне просто раньше и в голову не приходило, что и мавзолее, кроме усопшего вождя, есть еще и девушка с таким обворожительным голосом.
— Нас здесь много, — несколько смягчившись, поправил меня обворожительный голос. — Целый штат. Так звать мне к телефону Константина Петровича или нет?
Замечательно, подумал я. Значит, у Кости, в скобках, мумии, есть отчество Петрович. Стало быть, полузатертый номер из лебедевского ежедневника по-прежнему функционирует. Оно и понятно: служить засушенному вождю можно без хлопот всю жизнь. Работка непыльная, в центре Москвы, полно туристов и жалованье, наверное, очень приличное. И молоко положено за вредность.
— Константина Петровича? — переспросил я. — Знаете, я, пожалуй, перезвоню позже. Тут очередь уже собирается у телефона-автомата. Уже монетами в стекло стучат… — Для убедительности я побарабанил собственной монетой по поверхности вблизи стоящей стеклянной вазочки и повесил трубку. Не будем торопиться, решил я. Хватит пока мне факта простого наличия в природе этого Кости. Маленькая, но зацепка. Крохотный, но результат моего визита в лебедевскую квартиру. Правда, для того чтобы добыть этот несчастный телефонный номер, совсем необязательно было вызывать сюда вооруженных оперативников. Вполне было бы достаточно одной универсальной отмычки. А теперь вот — жди неприятностей от начальства. Впрочем, нам не привыкать чесать левой рукой правое ухо и играть в ковбоев с большой дороги. Всю жизнь чешем и играем.
Возвращаясь к себе на Лубянку в переполненном вагоне метро, я попытался было сочинить для Голубева более-менее связное объяснение утреннего происшествия и как-нибудь понадежнее замотивировать факт применения «коммандос» для штурма пустой квартиры. Но мои ухищрения оказались напрасными.
Первый же человек, встреченный мною на нашем этаже Управления, оказался Дядей Сашей.
— Крепись, Макс, — обрадовал меня он. — Не ты первый, не ты последний. Черт с ней, с этой группой поддержки. Я вот почти месяц без нее прекрасно обхожусь. Сам себе поддержка — и ничего.
— Генерал не в духе? — грустно поинтересовался я у Филикова.
— Мягко сказано, старик, — ответил Дядя Саша, не оставляя мне никакой надежды. — Мягко сказано «не в духе». Чем ты его так завел? Бросил корольковских парней на штурм Елисеевского гастронома?
— Почти угадал, — кивнул я, особенно не вдаваясь в подробности.
Филиков сердобольно похлопал меня по плечу.
— Погляди на нашего Потанчика, — предложил он, — и тебе сразу станет легче. И улыбка, без сомненья, вдруг коснется ваших глаз.
Как раз в эти минуты тихий Потанин, ссутулившись, пробежал по коридору. Помимо обычной гримасы безнадежной скорби его лицо сегодня несло еще один скорбный отпечаток — здоровенный синячище под глазом, кое-как припудренный. Мы с Филиковым переглянулись.
— Никогда не женись, — шепотом посоветовал мне Дядя Саша и заорал на весь коридор: — Привет, Потаня! Вали сюда!
Потанин безропотно приблизился.
— Привет, Александр. Привет, Максим, — он сунул каждому из нас свою вялую потную ладошку и вознамерился уже бежать восвояси, но Дядя Саша попридержал его.
— Куда ты несешься? Постой с нами, — ласково проговорил он. — Сигареты у тебя есть?
Потанин послушно кивнул, вытащил пачку «кэмела» и остался стоять, страдальчески глядя на Филикова.
— Как дома? Как жена? — стал приветливо интересоваться Дядя Саша, конфисковав себе едва ли не полпачки.
Потанин безропотно стерпел сигаретный рэкет, но от Дяди — Сашиных слов вздрогнул, как будто его ударили.
— Все нормально… — убитым голосом сообщил он нам, машинально ощупав свое лицо. Как будто проверял, на месте синяк или вдруг фантастическим образом исчез. — Ну, я пошел? — он заглянул в лицо Филикову, потом мне.
— Иди-иди, конечно, — сказал я и, когда Потанин скрылся за дверями кабинета номер тринадцать, добавил, уже обращаясь к Дяде Саше: — Чего ты, в самом деле, к человеку пристал?
— Сам виноват, — ответил безжалостный Филиков. — Никто его насильно жениться на ней не заставлял. Сам выбрал и пусть теперь пеняет. Подкаблучник, смотреть противно. А раньше ведь не был таким размазней.
— Эх, Дядя Саша, не любишь ты ближнего своего, как самого себя, — со вздохом объявил я.
— Да, Макс, такое уж я говно, — с траурной физиономией подтвердил Филиков и неожиданно напомнил мне: — Кстати, тебя генерал заждался. Он-то тебе сейчас покажет любовь к ближнему…
И генерал действительно показал. Выдал по первое число. Припомнил мне Лимонадного Джо, ковбоев, а заодно и депутата Безбородко, который, оказывается, успел накатать новую «телегу». Уже непосредственно Голубеву и непосредственно на меня. У меня все лицо затвердело в гримасе раскаяния и язык одеревенел от бесчисленных повторений «Так точно… так точно…», а генерал все еще выпускал пар. Лысина его раскалилась, пальцы бегали по столу, ища, что бы такое сломать. Два отличных карандаша уже пострадали от генеральского гнева, и когда Голубев с ожесточением сломал третий, я понял, что дело не только во мне. Вероятно, кто-то генералу здорово насолил.
Третий карандаш стал последней искупительной жертвой. Смахнув обломки в мусоросборник, Голубев заметно успокоился и проговорил:
— Итак, вопрос решенный. Код твой аннулируется… на три месяца. А там посмотрим на твое поведение. Будут хорошие результаты — решим эту проблему в рабочем порядке.
— Так точно, — как болванчик, отбарабанил я, про себя удивляясь голубевскому либерализму. Три месяца без группы прикрытия было приговором донельзя мягким. Очевидно, я все-таки числюсь в скрытых Любимчиках Голубева… Я мысленно возгордился, однако буквально через пару минут понял, что заблуждался. Генерал просто желал подсластить пилюлю.
— Вот что, Максим, — сказал он странным, едва ли не виноватым тоном. — Есть мнение придать тебе в помощь еще одного человечка. Дело об убийстве твоего физика, как видишь, разрастается, и без напарника тебе не обойтись. Надеюсь, ты не станешь возражать?
— Никак нет, — обрадовался я, дурак, воображая, что Голубев имеет в виду Филикова.
Но Голубев имел в виду нечто принципиально другое.
— Видишь ли, Макс, — пояснил он, — МУР пошел на принцип. Этот Окунь убедил свое начальство, что оба убийства — и Фролова, и Григоренко — есть чисто МУРовское дело, и отдавать их нам — значит бросать тень на честь своего мундира. Они и министра своего сумели настроить точно так же…
— Ну, а мы? — осведомился я, по-прежнему ничего не понимая. — Мы-то своего министра убедили?
— Само собой, — невесело усмехнулся Голубев. — Произошла встреча в больших верхах, закончившаяся, как всегда, гнилым компромиссом.
— То есть? — я все еще не понимал, что меня ждет.
— То и есть! — сердито сказал генерал. — Одним словом, напарник у тебя будет из МУРа. Решено взять дело в совместную разработку.
Я чуть не застонал вслух. Повесить на себя еще и эту обузу! И не просто обузу, а настоящую гирю, которая будет мне мешать на каждом шагу. МУРовскому начальству, разумеется, на обоих мертвых физиков начхать было с высокой колокольни. Но такой блестящий шанс напакостить Минбезу они не могли упустить. Я уже догадывался, что из золотого фонда сыскарей они мне напарника вряд ли выделят. С Яшей Штерном, допустим, мы бы поладили, только они не такие дураки, чтобы посылать Штерна на подмогу Минбезу. Скорее всего, они нас осчастливят каким-нибудь зеленым прыщавым стажером, который по малолетству станет хлопать удивленно глазками и сбивать с толку школьными вопросами. Не будет этого, решил я про себя. Дыхнуть стажеру не дам. Будет с утра до вечера перебирать бумажки. Их-то, бумажек, у меня целый кабинет и маленькая тележка.
— Так точно, — произнес я, наконец. — Будем работать с напарником.
— Вот и ладно, — обрадовался Голубев. Кажется, он опасался, что и я пойду на принцип и откажусь. Да какие у меня принципы, бог с вами? Дайте нормально работать, и мне больше ничего не надо. Принципы можете забирать себе и ими с удовольствием не поступаться.
— Разрешите идти? — спросил я.
— Пойдем, Макс, — генерал осторожно взял меня за локоть, наверное, опасаясь, что я вдруг передумаю и вырвусь. — Он, видишь ли, уже здесь.
— Кто? — недоуменно переспросил я.
— Напарник твой новый. В приемной дожидается. Я недоверчиво покосился на генерала. Когда я проходил через приемную в голубевский кабинет, никакого там напарника не наблюдалось. Может быть, позже заскочил?
Мы вышли с генералом из кабинета, и я стал смотреть во все глаза, никого пока не находя. Только генеральская секретарша, Сонечка Владимировна, за своим столом скучающе полировала ногти.
— Познакомься, Макс, это капитан Маковкин, — с вымученной сердечностью проговорил генерал и поспешно ретировался обратно в кабинет. Я хотел спросить: «Но где?..», однако вопрос так и не успел сорваться с моего языка.
Потому что, наконец, увидел напарника и немедленно затосковал. Реальность была гораздо хуже всего ожидаемого.
В напарники мне достался вовсе не прыщавый стажер, которого я мог бы держать в ежовых рукавицах. И даже не киношного вида амбал, с которым — по киношным же законам — мы обязаны были бы со временем подружиться. Капитан Маковкин к голливудским боевикам и даже к нашим доперестроечным картинам про героев-милиционеров отношения не имел. С большим напрягом его можно было бы засунуть в чернушную комедию или фильм ужасов. Моих ужасов, естественно.
— Добрый день! — весело воскликнул капитан Маковкин, протягивая мне руку. — Зовите меня просто Юлием!
С ума сойти, подумал я, с унынием пожимая маленькую ручку. Он еще и тезка Цезаря. Головы родителям надо было поотрывать за такое имя. Не говоря уже обо всем прочем.
— Очень приятно, — кисло проговорил я. — И вы зовите меня просто Максимом… Анатольевичем. Без церемоний, знаете.
Меня могла бы спасти только суровость. Плюс умение держать дистанцию. Мало того что капитан Юлий оказался маленьким, невероятно ушастым, кособоким и вдобавок гугнявым типом, у него еще было лицо жизнерадостного идиота. Есть две человеческие крайности, которых я отчего-то побаиваюсь. Боюсь глубочайшей мировой скорби в духе ослика Иа-Иа, к которой, увы, последнее время тяготеет наш Потанин. И еще больше опасаюсь этакой жизнерадостной ясности и абсолютного довольства собой и миром. Капитан Маковкин, сдается мне, был из тех, вторых, от которых хочется бежать подальше через пятнадцать минут после знакомства. А мне куда прикажете бежать, если приказали мне как раз не бежать, а вводить этого блаженного Чебурашку в курс дела?
— Будем работать, Максим Анатольевич, — счастливо заулыбался этот придурок. — С чего начнем?
— В мавзолей пойдем, — ответил я, глядя на часы. Рабочий день, увы, был в самом разгаре, и теперь до вечера я вынужден буду таскать его с собой. Хорошо еще, что такие типы не годятся в соглядатаи. Слишком непосредственны, совсем как детсадовцы.
— В мавзолей?! Ха-ха-ха-ха-ха! — напарничек Юлий с удовольствием захохотал на всю приемную, отчего даже Сонечка Владимировна подняла голову от своих маникюрных дел и бросила недовольный взгляд на возмутителя спокойствия, а потом удивленный взгляд — на меня. Мне ничего не оставалось, как сделать мимолетный жест пальцами у виска. Сонечка Владимировна поняла и поглядела на меня уже с состраданием. Видимо, и она считала, что Юлий — непропорционально большое для меня наказание всего за одну «пустышку» и одну новую безбородкинскую жалобу.
Отсмеявшись, напарничек утер лоб огромным клетчатым платком величиной с наволочку и радостно сообщил:
— Вы — шутник, Максим Анатольевич. И я тоже люблю пошутить. Мы с вами сработаемся. Хотите свежий анекдот? Стоит наш Русланчик возле зеркала, примеряет треуголку и думает…
В другое время и от другого человека я с удовольствием выслушал бы свежий анекдот. Но не сейчас и не от Юлия.
— Какие уж там шутки! — проговорил я, довольно невежливо прерывая рассказчика. — Мы с вами действительно идем в мавзолей. Поторопитесь!
По-моему, я добился того, чего хотел. Капитан Маковкин изумился и немного обиделся, а потому с недоуменным видом помалкивал почти до самой Красной площади. Однако в непосредственной близости от усыпальницы он позабыл все свои обиды на меня и с детским простодушием стал расспрашивать, что мы сейчас собираемся делать, не захватывать ли убийцу, и если захватывать, то почему именно в мавзолее, а если это так необходимо, то не взять ли опергруппу на подмогу. Еще капитан Маковкин признался, что слышал о моих неприятностях, но пусть я не беспокоюсь, потому что МУРовские опергруппы гораздо лучше гэбэшных и вооружены посерьезнее, и, возникни у меня мысль добыть оружие понадежнее «Макарова», то он может походатайствовать в арсенале на Петровке, потому что там всегда оседают неучтенные «стволы», которые в вещдоках хранить неинтересно и в лом отправить — рука не поднимается. А рука не поднимается потому, что там есть такие экземпляры…
Пересекая площадь, я стоически выслушивал этот болезненный милицейский бред, осложненный многочисленными симптомами, о которых я мог лишь смутно догадываться. Спорить с Юлием я не собирался, берег силы. Мое богатое воображение чуть не отправило меня в нокаут: я только на секунду вообразил, как мы на пару с Юлием, вооружившись неучтенным МУРовским оружием и при поддержке бравых оперов, захватываем мавзолей — и мне едва ли не по-настоящему стало дурно. Сил мне хватило только на две вещи: пробормотать напарнику, что мы ищем здесь всего только свидетеля, и еще найти боковую дверку, рядом с которой не было почетного караула и цепочки любопытствующих. Это был такой служебный вход. Очевидно, здесь проходили рядовые мавзолейщики и большое начальство, которому не к лицу было топтаться в очереди, желая освежить в памяти дорогой облик бывшего вождя.
За служебной дверцей оказалась обычная проходная, где нас уже ждали. Константин Петрович Селиверстов, заранее предупрежденный мною по телефону самым официальным образом, оказался крепким осанистым мужчиной в белом халате. На вид ему можно было бы дать от шестидесяти до семидесяти, однако я не удивился бы, узнав, что Селиверстову по паспорту уже лет сто и что он просто-напросто себя немножко подбальзамировал, пользуясь доступностью казенных и дорогих материалов.
— Так чем я могу быть полезен? — спросил Константин Петрович, когда официальная церемония представления была завершена и мы с напарником Юлием попрятали обратно свои верительные грамоты. — Во время нашего краткого телефонного общения вы были как-то неотчетливы….
Я уже собирался, не тратя времени зря, предъявить фото Лебедева и сразу взять быка за рога, однако мой новый напарник немедленно порушил мои планы. Надувшись от гордости, он, видимо, возомнил себя ревизором и объявил Селиверстову, что для начала мы (!) желаем осмотреть весь комплекс на предмет… Здесь Юлий запнулся, поскольку сам, видимо, не мог понять, для чего же нам необходима эта экскурсия. Чтобы не оказаться в дурацком положении перед свидетелем, мне пришлось взять инициативу в свои руки и, мысленно содрогаясь, пояснить, что разговор наш будет конфиденциальным и нам-де просто хотелось бы найти укромный уголок, пригодный для беседы.
— Самый укромный уголок, — усмехнулся Селиверстов, — это в главном демонстрационном зале, под стеклом. Толщина стекла шесть сантиметров, задерживает любые шумы, не говоря уж о прочих предметах.
— Но ведь, как я понял, уголок этот уже занят? — осведомился я. — Не лучше ли нам все-таки найти какое-нибудь другое местечко?
— Пожалуй, вы правы, — согласился Селиверстов и повел нас куда-то вниз по винтовой лестнице, которая начиналась прямо за проходной. Лестница привела нас на внутреннюю галерею.
Внутри Мемориальный музей-усыпальница напоминал почему-то подводную лодку. И не суперсовременную, а, скорее, жюль-верновский «Наутилус»; странные механизмы, долженствующие, видимо, поддерживать мумию в нужной кондиции, располагались в богато отделанных залах и зальчиках, напоминающих по своему убранству первые станции московского метрополитена. В каждом из таких зальчиков, мимо которых мы проходили, деловито копошились белые халаты. Все они были так увлечены своим делом, что на нас не обращали никакого внимания. По ходу нашего пути то и дело попадались таблички с глубокомысленными надписями «Лаборатория термического контроля», «Отдел реставрации эпителия», «Группа визуального контроля», «Дежурный таксидермист» и прочими учеными выражениями, серьезными и малопонятными. Один раз нам навстречу попалась троица белохалатников, которые, сипя от натуги, кантовали дымящуюся глыбу сухого льда, похожую на замороженный аквариум. В другой раз две явные санитарки покатили мимо нас больничную каталку на скрипучих колесиках. На каталке некто миниатюрный, весь укутанный простыней, жалобно стонал. Юлий немедленно потребовал у санитарок остановиться, приподнял простыню, сказал «У, живодеры!» и мы продолжили путь.
— Эксперименты на собаках — необходимая вещь, — объяснил нам Селиверстов. — У нас здесь на базе мемориального комплекса работают два отдела Академии меднаук. И, должен вам сказать, в области гибернации получены совсем неплохие результаты. Знаете ли вы, что наш комплекс на хозрасчете?
— Быть не может! — засомневался я.
— Может, — подтвердил Константин Петрович. — Живем за счет заказов, в основном из стран, третьего мира. Бальзамируем и замораживаем мелких диктаторов, оптом и в розницу.
— И как платят? — хмыкнул недоверчиво я.
— Очень хорошо, — серьезно сказал Селиверстов. — Я сам поражаюсь иногда, насколько хорошо.
— Фантастика… — я покрутил головой, стараясь утрамбовать в мозгу новые впечатления. Почему-то никогда прежде служебные дела не заносили меня в глубь мавзолея. И вот — сподобился.
Когда из галереи мы попали в коридор, Юлий неожиданно поинтересовался, настоящий ли Ленин все-таки лежит под стеклом или это восковая подделка. «Нас никто не слышит, — искушал он Селиверстова. — Скажите, а?» После того как наш провожатый удивленно опроверг все инсинуации, мой напарник признался, что эти сенсационные сведения он почерпнул из одного американского детектива.
— Но почему же восковая? — заинтересовался Константин Петрович. — Почему, например, не пластиковая?
Юлий вынужден был признаться, что роман читал давно и сюжет помнит плохо, но там вроде бы Ленин не сам умер, а его отравила стенографистка, и, чтобы синие следы от яда не были видны, быстро сделали фальшивого Ленина, из воска. Потому-де он до сих пор не портится.
Селиверстов с невозмутимостью хорошего психиатра выслушал на ходу эту душераздирающую историю, и только когда мой придурочный напарник замолчал, наш свидетель грустно заметил: будь здешний Ильич в самом деле из воска, многие проблемы отпали бы сами собой. Но — увы и увы.
Капитан Маковкин, кажется, вознамерился изложить сюжет еще какого-то убогого романа на мавзолейную тему и уже сообщил, что роман тот называется «Кремлины», но тут мы, наконец, нашли то самое укромное место.
Судя по табличке на двери, это был генераторный зал. Селиверстов популярно растолковал, что все агрегаты мавзолея питаются электроэнергией из городских сетей, но, если даже случится какой-то сбой, имеется генератор, который может быть запущен в любой момент.
— И часто случаются сбои? — полюбопытствовал я.
— За последние пятьдесят лет ни разу, — ответил Константин Петрович, из чего я заключил, что по крайней мере полвека он, должно быть, пребывает на этом посту.
— Прекрасно работаете, — похвалил Селиверстова и его коллег мой напарничек. — Сразу видно старую школу.
— Да уж, — неопределенно сказал Константин Петрович, а затем вскользь заметил, что плохо здесь работать значит искать приключений на свою собственную голову. Привычка к дисциплине достигалась у старшего поколения очень простыми методами. В апреле 52-го, например, никакого сбоя с подачей энергии в усыпальницу не случилось, но несколько минут существовала вероятность сбоя. Этого оказалось достаточно, чтобы немедленно были расстреляны главный районный энергетик и инженер, отвечающий за электропитание комплекса. В двадцать четыре часа, без суда и следствия. Вот вам и дисциплина.
— Круто, — согласился напарничек Юлий. — А при Хрущеве как было?
Выяснилось, что при Хрущеве тоже были такие же строгости, но позже, в начале 60-х, когда вынесли Иосифа и провели косметический ремонт, требования стали помягче, но все равно, если что, выгнать могли в три счета без выходного пособия… А кто бы добровольно оставил такое место? Вот и старались, и стараются до сих пор.
Юлий еще долго, похоже, намеревался расспрашивать Константина Петровича о том, что было раньше и что — теперь, но мне уже порядком надоели эти экскурсы в историю. Я достал из кармана фото и, не дожидаясь, пока Селиверстов закончит свой ностальгический монолог, сунул ему в руку снимок.
Селиверстов автоматически глянул на фотографию, запнулся, присмотрелся повнимательнее и сказал:
— Вот этот сбоку — Валька Лебедев, что ли?
Я возликовал: на ловца и зверь бежит. Сейчас он нам все расскажет.
— Он самый, — ответил я. — Вы его знаете?
— Сукин сын, — с чувством проговорил Селиверстов. — Подлец. Дешевка. Глаза бы мои его не видели.
Разговор принял непредсказуемый оборот. С большим трудом удалось вытянуть из Селиверстова давнюю — предавнюю историю, еще военных лет. Означенный Лебедев, будучи молодым преподавателем Ленинградского университета и признанный негодным к несению строевой службы, в начале войны убыл со своим университетом в Саратов. («Это такой город на Волге, — встрял в разговор Юлий. — Я там бывал, знаю…») И в этом городе на Волге вышеуказанный Лебедев, двигая свою науку, продвигал заодно личные отношения с одной саратовской аборигенкой. Но только отношения эти достигли стадии младенца, как Лебедев исчез из Саратова, завербовавшись на какой-то секретный объект, о котором даже спрашивать было опасно для жизни. Вот так.
— Женщина эта — моя двоюродная сестра Оля, — подвел черту Селиверстов. Лицо его было нахмурено: как видно, рассказ о Лебедеве особого удовольствия ему не доставил. — Она и сейчас живет в Саратове.
— А Лебедев? — спросил я, стараясь не спугнуть удачу. Вот она, ниточка. Только бы не оборвалась!
— А Лебедев в Москве, — все так же хмуро произнес Селиверстов. — Или, может, уже концы отдал… Тоже ведь в возрасте, как и я.
— И вы с ним после войны не встречались? — закинул я удочку. Интересно, как он сейчас мне объяснит наличие телефонного номера в лебедевском ежедневнике.
— Было дело, — не стал отпираться Константин Петрович. — В семидесятые годы этот мой родственничек сам меня нашел. Звонил мне, встречались мы несколько раз.
— И чего он от вас хотел? — нетерпеливо полюбопытствовал я.
— Известно чего, — пожал плечами Селиверстов. — Канючил, что уже немолод, что жены-детей нет и неплохо бы ему опять сойтись с Ольгой. А я, вроде того, должен был их помирить.
— А вы? — влез с вопросом жадно слушающий Юлий.
— Грешен, попробовал я это сделать, — скривившись, ответил Селиверстов. — Ладно, подумал, какой-никакой, а муж будет… Сходились они и расходились еще раза два, а потом он все-таки окончательно ее бросил. Было это лет пятнадцать тому назад. Году в семьдесят восьмом или что-то типа того.
— И дальше что было? — напарник Юлий с таким азартом включился в разговор, словно это он, а не я нашел сегодня утром пустую лебедевскую квартиру на улице Васильевской. Давно замечено, что жизнерадостные придурки очень активны. Или — как принято было раньше говорить — обладают активной жизненной позицией.
— Дальше — все, — недовольно буркнул Селиверстов. — Не видел я его с тех самых пор. И видеть, признаться, не хочу.
Я сделал приличную паузу, прежде чем задать последний вопрос. Последний и самый для меня важный.
— Скажите, Константин Петрович, — медленно-медленно проговорил я. — А если, допустим, этому Лебедеву срочно понадобилось бы скрыться из Москвы… его могли бы приютить в Саратове?
— После всего того, что было… — задумчиво протянул Селиверстов. — Наверное, нет… А вообще не знаю. Может быть…
— Так «нет» или «может
— Не знаю, — вынужден был сказать Селиверстов. — Наверное, «может быть». Сдается мне, что Ольга относится к нему лучше, чем я…
Обратно из мавзолея мы выбирались той же дорогой, но, как мне показалось, путь назад занял у нас значительно меньше времени. Возможно, потому, что Юлий больше не озирался по сторонам, поглощенный только что услышанной житейской драмой.
— Наши действия? — деловито поинтересовался он у меня, как только мы покинули мрачные стены усыпальницы и вышли на свежий воздух.
— Не знаю, как ваши, Юлий, а я сегодня же отправляюсь в Саратов, — ответил я.
— Прямо-прямо сегодня? — расстроился напарничек. — Но мне еще оформить сегодня два дела и завтра утром важное совещание на Петровке… Может быть, поедем вместе завтра?
Я обрадовался. Появился шанс хоть в Саратове отделаться от Юлия, который тем временем всю дорогу до Управления уверял меня, что сегодня ехать нет никакого прока и вообще, кажется, и поездов-то до Саратова в это время уже нет. Всю дорогу я отмахивался, зато в кабинете достал с полки железнодорожный справочник, нашел вечерний поезд, по телефону заказал билет, а Юлия успокоил:
— Не волнуйтесь, как-нибудь справлюсь один.
Слова мои, кажется, напарничка не убедили. Он инициативно зашарил по моим кабинетным полкам, обнаружил там справочник Аэрофлота, полистал его и довольно сообщил:
— Все в порядке. Завтра есть дневной самолет, всего час с небольшим лета. Завтра же я прилечу в Саратов, и мы совместно раскрутим эту Ольгу. Чует мое сердце, что наш Лебедев там, скрывается где-нибудь в погребе.
Слово «наш», вырвавшееся из Юликовых уст, не понравилось мне категорически. Ну, хорошо, подумал я. Поезд прибывает в Саратов в половине одиннадцатого. Самолет прилетит не раньше четырех, да еще из аэропорта ему, наверное, долго придется добираться в центр. Так что у меня будут, по крайней мере, полдня спокойных от него. Отличный стимул, чтобы умотать куда угодно — в деревню, к тетке, в глушь…
— Согласен, — кивнул я. — Я поездом, вы — самолетом.
Юлий просиял. Как мало таким людям надо для счастья.
— Остановитесь в «Братиславе», — посоветовал он мне. — Такая модерновая гостиница на набережной. Я там останавливался один раз.
— А тараканы есть в этой «Братиславе»? — счел нужным узнать я. Терпеть не могу тараканов. Зато тараканы, как известно, обожают гостиницы.
— Нет тараканов, — заверил Юлий и, взяв с меня слово, что я буду жить именно в этой и ни в какой другой гостинице, быстро убежал по своим милицейским делам.
Уфф, наконец-то я один. Какое счастье! Наличие вблизи напарника вроде Юлия имеет всего один плюс: когда он все-таки уходит, то можно поймать кайф от самого обыкновенного одиночества.
Стоило мне так подумать, как одиночество мое моментально было нарушено. И скажите спасибо, что не Юлием: просто дежурный прапорщик заглянул в мой кабинет и вручил мне данные о двух вчерашних покойниках — блондинчике и рукастом. Блондинчика звали Ильей Борисовичем Лукьяновым, 25-ти лет от роду, был он прописан в Люберцах, в общежитии, и числился разнорабочим на заводе «Кристалл», но где работал в реальности — неизвестно, поскольку на самом деле в «Кристалле» сроду не появлялся. Рукастого звали Василием Васильевичем Лобачевым, было ему сорок три года. Прописан он был в городе Днепропетровске, а в Москве служил охранником в фирме «Титул», вернее, тоже числился, ибо фирмы с таким точно названием никогда в столице не существовало. Были, правда, две фирмы с похожими названиями — «Титул-Икс» и «Титул-Олимпийский», — но там никакого Лобачева не видели и по фото не опознали.
Самое любопытное, впрочем, даже было не в этом.
Судмедэксперт, обследуя тела, обратил внимание на одну детальку. И у того и у другого покойника на предплечье оказалась маленькая, чуть заметная татуировка: синяя стрелочка без оперения.
Вот это новость, подумал я. Вот это сюрприз так сюрприз. «Стекляшка»! Надо же. Чего-чего, но такого я не ожидал.
Татуировка была мне очень знакома: ее носили спецназовцы РУ Минобороны. Центральная контора РУ располагалась на Рязанском проспекте, и в народе эту махину из стекла и бетона называли «Стекляшкой».
17 сентября 1942 года Сталинградский фронт
Гвардии рядовой Горшенин делал вид, что ему глубоко начхать на артобстрел. Отдернув полог, прикрывающий вход в землянку, он явно не собирался входить внутрь до тех пор, пока не отрапортует по всей форме.
— Товарищ техник-лейтенант! — торжественно начал он, браво выпячивая грудь и прикладывая ладонь к краю новенькой пилотки. Пилотка сидела на стриженой горшенинской голове строго в соответствии с Уставом: звездочка располагалась на расстоянии двух с половиной сантиметров от правой брови. — Гвардии ря…
Недолго думая, техник-лейтенант Гоша схватил Горшенина за ремень и втянул его в глубь землянки. Через секунду громыхнуло совсем рядом, буквально в ста метрах. Деревянный настил под ногами дрогнул. Огонек самодельной коптилки угрожающе замигал. Бревна наката печально заскрипели, но выдержали, не поддались; только с потолка просыпалась пара горстей земляного мусора. При этом несколько комьев земли, словно по заказу, приземлились прямо на горшенинскую пилотку.
— Стопятвдесятимиллиметровый, — сообщил гвардии рядовой, брезгливо отряхиваясь. — Кучно бьет ганс, но мимо. Пущай себе бьет…
Тут он сообразил, что забыл про рапорт, снова выпятил грудь, шагнул назад, набрал побольше воздуху в легкие.
— Вольно, вольно! — поспешно скомандовал техник-лейтенант Гоша.
Горшенин сделал глубокий выдох и чуть совсем не погасил дрожащее пламя коптилки. Тени заметались по стенам землянки, но потом, успокоившись, замерли, слабо подрагивая, на своих местах.
— Так точно, — менее бравым голосом ответствовал гвардии рядовой.
Техник-лейтенант пристально поглядел ему в лицо. Лицо выглядело совершенно невозмутимым. Как будто там, за стенами землянки, рвались не снаряды, а новогодние шутихи.
— Чего я терпеть не могу, Горшенин, — произнес техник-лейтенант, — так это куража в боевых условиях. Еще раз будешь так выделываться, изображать из себя героя, — пойдешь под трибунал. Несмотря на все твои боевые заслуги. Понял?
— Никак нет! — нахально проговорил Горшенин. — Плох тот солдат, который кланяется каждой пуле. Это генералиссимус Суворов сказал.
Снова тряхнуло, хотя и гораздо слабее. Видимо, сегодняшний артобстрел шел на убыль. У немцев все строго по графику: раз подоспело время ужина, значит, артиллерии надлежит сделать передышку. Морген-морген, нур нихт хойте.
— Ни за что не поверю, — сердито сказал техник-лейтенант, — что Суворов учил лоб подставлять под пули. Или даже спину под осколки снарядов. Форс твой глупый на передовой не нужен. Трудно было хоть пригнуться, да?
— Никак нет! — упрямо повторил Горшенин. — Нам товарищ политрук позавчера про Испанию рассказывал, про товарища Долорес Ибаррури. Она, между прочим, тоже говорила: лучше, мол, умереть стоя, чем жить на коленях.
Гоша с досадой сплюнул. Ему, человеку с высшим техническим образованием, никогда не удавалось переспорить самоуверенного Горшенина. Можно было бы, конечно, просто приказать ему держать рот на замке, но этого-то делать технику-лейтенанту не хотелось. Уставная его власть над нижними чинами никогда не казалась ему сладкой. Он и трибуналом-то пугал Горшенина исключительно ради красного словца. Для поддержания офицерского авторитета.
Сам гвардии рядовой, одержав победу в словесном поединке, между тем, уже вертел своей круглой стриженой головой, обозревая небогатое внутреннее убранство землянки техперсонала. Взгляд его задержался на двух портретах, аккуратно пришпиленных к стене — как раз над грубо сколоченным деревянным столом.
— Разрешите обратиться! — произнес он.
— Разрешаю, — вздохнул Гоша.
Горшенин деликатно кивнул на портреты:
— Давно хотел спросить, товарищ техник-лейтенант. Это — ваши родители висят на стенке?
Техник-лейтенант невольно улыбнулся.
— Да нет, — ответил он. — Разве что в переносном смысле…
— Это как? — бдительно поинтересовался Горшенин. — Так родители они или, допустим, не родители? Я не улавливаю что-то, товарищ техник-лейтенант…
— Понимаешь, Алексей, настоящих-то своих родителей я не помню, — признался Гоша гвардии рядовому. — Детдомовский я.
— Ага, — кивнул Горшенин. — А это, значит, ваши приемные папа с мамой, верно?
— Не угадал, — покачал головой техник-лейтенант. — Это… ну, скажем, мои учителя. Женщина — знаменитый физик Мария Склодовская-Кюри. Вот этот седой мужчина — великий Альберт Эйнштейн, создатель теории относительности…
Горшенин подозрительно прищурился:
— Эйнштейн… — протянул он. — Я извиняюсь, конечно, товарищ техник-лейтенант. Но он, ваш учитель, не из немцев, к примеру, будет?
Гоша замялся. Рассказывать биографию Эйнштейна ему не хотелось, но и отмалчиваться было нельзя. Рядовой Горшенин, конечно, уважает товарища техника-лейтенанта, однако это может не помешать ему при случае доложить майору-особисту, что, дескать, в землянке техперсонала висит портрет непонятного фрица, под видом папы гражданина техника-лейтенанта.
— Это немец-антифашист, — популярно объяснил, наконец, Гоша. — Наподобие Тельмана, понимаешь? Только еще и физик. Спасаясь от гитлеровцев, уехал в Америку.
— А почему же не к нам? — искренне удивился Горшенин. — Что же вы его не уговорили, товарищ техник-лейтенант?
Гоша трижды проклял свою болтливость. Слова о том, что он, техник-лейтенант, лично не встречался ни со Склодовской-Кюри, ни с Эйнштейном, неизбежно бы вызвали новые вопросы не в меру любознательного молодого бойца. И, самое главное, — не уменьшили бы его подозрительности. Скорее, увеличили бы.
— Так вот вышло, не уговорил, — кратко сообщил техник-лейтенант. — Не смог… Ладно, Горшенин, мне некогда. Выкладывай то, что для меня передали разведчики. И кру-гом, марш!
Уловив знакомую команду, гвардии рядовой Горшенин дисциплинированно вытянулся перед старшим по званию и никаких посторонних вопросов больше не задавал. Он просто вытащил из кармана гимнастерки немецкое офицерское удостоверение и несколько листков вощеной бумаги, исписанной старательным немецким почерком.
— Вот все, товарищ техник-лейтенант, — объявил он. — Там, правда, были еще чистые листы, но ребята их… того… Сами знаете, что в полку с махоркой хорошо, а вот с бумагой… А товарищ политрук нам запретил свежие газеты использовать… Разрешите идти?
— Свободен, — отмахнулся техник-лейтенант, сразу погружаясь в принесенные бумажки. — Можешь идти.
Горшенин браво козырнул и, печатая шаг, словно на параде, вышел. Артобстрел, как и ожидалось, прекратился в назначенный срок, и принципиальный выбор между смертью стоя и жизнью на коленях временно отпал.
Убитого обера звали Людвигом Кранахом. Подстрелили его случайно: парни из полковой разведки возвращались из ночного рейда и ненароком напоролись на взвод немецких автоматчиков, намылившихся с теми же целями, но только в наш тыл. Обер-лейтенанта Кранаха, очевидно, зацепило шальной пулей, когда он высунул свою очкастую голову из блиндажа, чтобы узнать, кто это, доннерветтер, поблизости стреляет. Офицерский планшет, взятый разведчиками у убитого, сперва отдали штабным, те не нашли в бумагах ничего интересного и собирались уже отдать ребятам для самокруток. Однако какая-то умная голова заинтересовалась мудреными не то рисунками, не то схемами, и, в конце концов, решено было передать находку товарищу технику-лейтенанту — благо на гражданке тот работал в научном институте и ставил, говорят, какие-то опыты. Правда, никакого оборонного значения Гошина наука не имела, и поэтому Гоша попал не в эвакуацию вместе с институтом, а на краткосрочные курсы усовершенствования военных инженеров, а потом на фронт. «Конечно-конечно, — сказал ему на прощание академик Ермолаев, мелко тряся головой в академической ермолке в такт словам, — с чисто теоретической точки зрения, ваше, Георгий, открытие спонтанного… так, кажется?.. да-да, спонтанного деления ядер урана имеет большое значение. Но сейчас, в военное время, мы не имеем возможности заниматься этой проблемой…»
Техник-лейтенант постарался побыстрее отогнать неприятные воспоминания. С академиком спорить было почти так же бессмысленно, как и с круглоголовым гвардии рядовым Горшениным. Всякие попытки достучаться до ермолаевского здравого смысла разбивались о непререкаемый академический апломб. Мэтру ничуть не казалось странным, что из открытой научной печати Германии, Англии, США еще перед войной пропали все упоминания об исследованиях атомного ядра. Как будто господа Бор, Альварец, Штрассман, Макмиллан и мадам Мейтнер разом прекратили свои научные штудии и занялись, например, выращиванием анютиных глазок. Академик упорно не замечал очевидного. Говорите, работы засекречены? Да вы, батенька, бредите! Ну кому в голову придет засекречивать вашу ядерную физику, которой во всем мире занимаются полторы дюжины энтузиастов?..
Отложив в сторону документы убитого обера, техник-лейтенант взялся за остальные принесенные бумаги. Почерк у герра Кранаха был крупный, ровный, разборчивый, буковка к буковке. «Дорогой учитель! — писал обер-лейтенант. — Только теперь, год спустя, на Восточном фронте, я начинаю осознавать, что правы были Вы, а не я. Сейчас затишье, русские не стреляют, мы тоже молчим, и есть возможность спокойно поразмышлять о возможных последствиях Вашего открытия. Я имею в виду явление деления урана медленными нейтронами…»
Техник-лейтенант от волнения выронил листы и вынужден был мучительно долго, подсвечивая себе тусклой коптилкой, собирать их с пола. Умник из штаба, сам того не ведая, проявил редкую предусмотрительность, распорядившись передать записи немца именно ему, Гоше. Мало того, что покойный Кранах был физиком. Мало того, что он был, как оказалось, талантливым физиком. Он еще и адресовал свое неоконченное послание… Да, черт возьми, именно так! «Дорогой учитель» был не кем иным, как знаменитым профессором Отто Ганом! Последняя обнаруженная Гошей публикация в немецком реферативном журнале была датирована 1938 годом, после чего и это имя таинственно исчезло из научного обихода… Гошина догадка, таким образом, блестяще подтверждалась: немецкий физик в Берлине действительно продолжал свои опыты с ураном и, возможно, добился каких-то результатов.
Техник-лейтенант внимательно прочитал письмо обер-лейтенанта. Потом перечитал его. При бледном свете коптилки внимательно рассмотрел аккуратные рисунки и, наконец, решился. Надо было что-то предпринимать. Гоша вытащил из своего вещмешка три листка толстой белой бумаги, которые берег на самый крайний случай, взял новый химический карандаш и решительно присел к столу. Шансов на успех, честно признался он себе, очень немного. Пять процентов из ста, не больше. Но все же лучше, чем ничего.
«Дорогой Иосиф Виссарионович!
Хочу обратиться к Вам по неотложному делу, имеющему отношение к обороноспособности СССР. Речь идет о так называемой „проблеме урана“»…
Техническую сторону дела, в Гошином понимании, удалось изложить всего в двух больших абзацах. Техник-лейтенант пробежал их глазами и решил, что этого пока вполне достаточно. Главное — убедить товарища Сталина в серьезности своих слов.
«Переоцениваю ли я значение „проблемы урана“? — продолжал он. — Нет, это неверно. Единственное, что делает урановые проекты фантастическими, — это слишком большая перспективность в случае решения задачи. Может быть, конечно, я заблуждаюсь: в научной работе всегда есть элемент риска, а в случае урана он больше, чем в каком-либо другом. Но попробуем представить, что проблема решена. Революцию в технике это не произведет — уверенность в этом дают работы последних довоенных месяцев. Но зато в военной технике произойдет самая настоящая революция. Увы, если мы не поторопимся, то произойдет она без нашего участия. В научном мире сейчас, как и прежде, процветает косность. Знаете ли Вы, Иосиф Виссарионович, какой главный довод выставляется против урана? „Слишком здорово было бы, если бы задачу удалось решить. Природа редко балует человека“»…
Слова, приведенные Гошей, принадлежали все тому же академику Ермолаеву. Техник-лейтенант скрипнул зубами от злости, вспоминая его разглагольствования. В своей области, говорят, академик был отличным специалистом. Но зато во всех остальных — самодовольным напыщенным индюком, ретроградом и сибаритом одновременно. Когда Гоша разговаривал с ним последний раз, в глазах академика светилось подозрение: не собирается ли, дескать, этот молодой нахал просто-напросто получить «бронь»?
«Я знаю, Иосиф Виссарионович, что Вам приходят тысячи писем. Прочитав мое, Вы можете просто решить так: ну что там бушует автор? Занимался наукой, попал в армию, хочет выкарабкаться оттуда, ну и, используя уран, засыпает письмами всех и вся, неодобрительно отзываясь об академиках, делая все это из самых эгоистических личных соображений…»
Техник-лейтенант Гоша ненадолго задумался. Собственно, план действия был уже давно разработан. Бумаги убитого немецкого обера просто стали последней каплей. Отмалчиваться дальше было бы преступлением.
«Считаю необходимым для решения вопроса созвать совещание в составе академиков Иоффе, Ферсмана, Вавилова, Капицы, профессоров: Ландау, Алиханова, Арцимовича, Френкеля, Курчатова. Полагаю необходимым привлечь к этому делу талантливого ленинградского физика, кандидата наук Валентина Лебедева (сейчас он вместе с ЛГУ находится в эвакуации в Саратове). Я надеюсь с Вашей, Иосиф Виссарионович, помощью пробить стену академического молчания. Это мое письмо — последнее. Если мне не удастся переубедить своих оппонентов, то я складываю оружие и жду, когда удастся решить задачу в Германии, Англии или США. Если успехов первыми добьются немецкие физики, то последствия этого будут настолько огромны, что будет не до того, чтобы определять, кто виноват в том, что у нас в Союзе забросили эту работу…»
В глубине души техник-лейтенант надеялся, что последнее его предсказание не сбудется. К тому же, будь Отто Ган близок к успеху, он бы легко смог сделать так, чтобы его ученик Людвиг остался в тылу, а не попал на Восточный фронт. Очевидно, в рейхсакадемии тоже были свои ермолаевы. Глупость, как известно, не знает границ.
Техник-лейтенант хмыкнул про себя, послюнил карандаш и, четко выводя каждую букву, расписался: кандидат физических наук Георгий Фролов. Теперь оставалось только ждать. Ждать и надеяться.
Скорый поезд номер 10 «Москва — Саратов» приятно меня удивил. И занавески на окне купе оказались чистыми, и постельное белье — сухим, и в сортире не было вонючих луж на полу, и проводник обещал принести чай и, надо же, принес! Вдобавок ко всему бог послал мне всего одного попутчика — упитанного гражданина, похожего на попа-расстригу, только без бороды. Пока я ходил инспектировать вагонный сортир, попутчик шустро переоделся в линялый тренировочный костюм и выставил на стол початую бутылку водки «AstaQeff» вместе с двумя стаканчиками.
— Евгений, — представился попутчик и приглашающе кивнул на бутылку.
— Максим, — ответил я и не без сожаления отрицательно мотнул головой.
Упитанный Евгений ошеломленно глянул на меня, а потом до него дошло.
— Подшился? — с сочувствием спросил он.
— Наподобие того, — соврал я, чтобы не обижать хорошего человека.
— Тогда я мигом, — сказал деликатный Евгений. — И баиньки.
С этими словами он припрятал бесполезные стаканчики, раскрутил бутылку винтом и за десяток секунд одолел содержимое. Сделал он это, надо заметить, играючи, как большой профессионал. Как только бутылка была готова, попутчик вытащил откуда-то шоколадный батончик «Сникерс» и азартно захрустел им, словно соленым огурцом. Через пару мгновений от батончика осталась только обертка с иностранными буквами.
— Ну, спокойной ночи, — объявил попутчик Евгений. Хотя за окном было еще совсем светло, он ловко и быстро застелил свою верхнюю полку, запрыгнул на нее и вскоре уже сочно похрапывал.
Молодец мужик, одобрительно подумал я. Другой бы мусолил эту несчастную бутылку не меньше часа, а потом еще весь вечер приставал бы ко мне с вопросами об уважении к его пьяной роже. И в заключение вечера эту пьяную рожу еще пришлось бы и бить. Удовольствие, прямо скажем, маленькое. Или, точнее, вовсе никакого.
Представив себе все это, я посмотрел на мирно спящего Евгения с возрастающей признательностью. В другое время я бы, конечно, поддержал компанию — тем более что «Astafjeff» красноярского разлива пьется гораздо лучше, чем тот же самый немецкий эрзац-«Rasputin». Однако сейчас мне просто необходимо было собраться с мыслями.
Это я и попытался сделать, выпив стакан только лишь чая и удобно расположившись на своей нижней полке.
Итак, «Стекляшка». Принадлежность двух покойничков — рукастого и блондинчика — к РУ могла означать очень много, а могла и вообще не означать ничего. Наше ПГУ никогда не воспринимало парней из Разведупра в качестве серьезных конкурентов, сколько те ни пыжились. Квалификация сотрудников «Стекляшки» традиционно оставляла желать лучшего: и качество вербовки, и частота удачных инвазий, и сроки акклиматизации — все у них было на каком-то провинциальном уровне. Словно бы не ядерную державу от моря до моря они представляли, но какую-нибудь жалкую банановую республику. Максимум, что у них еще получалось, — так это уложить смазливого военного атташе в койку к супруге какого-нибудь высокопоставленного деятеля. Атташе, допустим, мог работать на износ, однако стратегическая информация, полученная в промежутке между оргазмами, все равно оказывалась третьестепенной. К тому же пару раз эти горе-любовнички сводили на нет серьезные разработки нашей конторы. В Управлении, например, все знали историю о том, как из-за такого вот прыткого атташе вынужден был уйти в отставку министр финансов одной европейской страны, а следом за ним и весь кабинет. Пикантность ситуации состояла в том, что наша контора только-только заполучила себе человечка в непосредственной близости от министра обороны все той же страны — и уже приготовилась черпать лопатой совершенно секретные сведения. Понятно, что министр обороны сразу стал бывшим, а все усилия ПГУ накрылись медным тазом. Впрочем, на фоне всей остальной деятельности «Стекляшки» работа их сексуал-атташе могла показаться образцовой. На две-три относительно удачных операции приходилось десять-пятнадцать клинически бездарных. О том, что «Стекляшка» обожает вербовать западных фирмачей на международных технических выставках, знали, вероятно, коммивояжеры всех мало-мальски крупных и даже мелких фирм, и они даже сами хищно высматривали в выставочных павильонах Осло, Брюсселя или Абу-Даби дурно одетых хлопчиков, с трудом скрывающих военную выправку, свой отвратительный английский и физиономии без малейших проблесков мысли. Фирмачи сами напрашивались на вербовку, чтобы под видом современной вычислительной техники, ввозить которую нам долго мешала поправка Джэксона-Веника, толкнуть нам за огромные деньги немыслимое айбиэмовское старье, чуть ли не первого поколения. Всю эту рухлядь парни из «Стекляшки» с колоссальными предосторожностями доставляли в Москву, научные эксперты хватались за головы, и на этом очередная международная афера благополучно заканчивалась.
Единственной по-настоящему удачной операцией «Стекляшки» за последние два-три десятилетия была крупная имиджевая акция, которая удалась от и до. Конечно, саму идею они позаимствовали у нашей конторы (имею в виду «дело Бэррона»), однако сделано все было на высшем уровне, с невероятным для «Стекляшки» изяществом. Они взяли в разработку какого-то капитана-неврастеника из бронетанковых войск, якобы приняли его к себе в РУ и полтора года кормили страшными сказочками будто бы из жизни этого учреждения. На «Мосфильме» был сделан игровой ролик о том, как в стенах «Стекляшки» предателя сжигают-де живьем в специально отведенной топке. Генерал Голубев позднее каким-то макаром раздобыл этот ролик и показал его нам. Роль предателя исполнял статист из Центрального детского театра и вопил очень натурально. Судя по всему, фильм ужасов произвел на экс-бронетанкового капитанишку глубокое впечатление — этого и добивались режиссеры. Затем, наконец, капитан был послан якобы с заданием в одну из стран Европы, и уже там мордатые хлопчики вкупе с молодцеватыми атташе дружно сделали вид, будто подозревают капитана в измене — рядом с которой он, натурально, и близко не стоял. Неврастеник поступил в полном соответствии со своей натурой: заблажил, дал стрекача и попросил политического убежища у наших тогдашних классовых врагов. Никаких настоящих тайн РУ упомянутый деятель, само собой, не знал, зато смог проявить свои литературные способности и очень скоро выпустил на Западе толстенную книгу под названием «Стекляшка». Предосторожности ради книга была издана под каким-то воинственным псевдонимом — то ли Кутузов, то ли Нахимов, а в начале 90-х данный опус переиздали и у нас, в России. Филиков раскошелился, купил толстый том, и мы с ним дружно поржали над одураченным капитаном Кутузовым-Нахимовым, который раскрывал все стрррашные тайны Разведупра, включая и привычку зажаривать предателей, так глубоко автора перепахавшую. В свое время капитанское сочинение имело, однако, на Западе успех и чуть подняло международные акции РУ как серьезного ведомства — хотя, разумеется, не такого серьезного, как наша контора на Лубянке…
Рассуждения мои были прерваны весьма прозаическим образом: колеса нашего поезда перешли с привычного стука на жалобный скрип, и мы стали довольно резко тормозить, отчего попутчик Евгений даже вознамерился было свалиться со своей верхней полки. Я спас соседа, отдернул занавеску и бдительно выглянул в окно, заподозрив каверзу типа внезапного пожара или теракта. Но оказалось, что мы всего лишь прибыли на станцию с заграничным названием «Раненбург», а замогильный радиоголос с перрона сразу успокоил меня, сообщив о двухминутной всего-навсего стоянке здесь нашего экспресса. Две минуты, пожалуй, этот Раненбург можно вытерпеть, подумал я, обозревая из окна пустой перрон, залитый мертвенным светом ночных вокзальных фонарей. Когда до отправления осталось секунд около десяти, в пределах моей видимости показался быстро бегущий местный житель. В руках у местного жителя была здоровенная картина в золоченой рамке и маленький замызганный чемоданчик-этюдник. За спиной у местного жителя висел туго набитый рюкзак. Я сообразил, что хозяин рюкзака и картины надумал путешествовать с нами в Саратов и, признаться, сильно испугался. У припоздалого раненбуржца вполне мог оказаться билет именно в наше купе — и прости-прощай мой покой. Кроме того, я успел рассмотреть картину, и она привела меня в содрогание: на картине изображены были разноцветные клоуны в колпачках, деловито пожирающие за столом какие-то цветы вроде фиалок. Совсем некстати в моей голове всплыла недавно прочитанная заметка о выставке произведений душевнобольных художников. Выставка проводилась, кажется, не в Саратове, но на все сто процентов поручиться за это я бы не смог. Да-да, только психа для полного счастья мне не хватало! Я быстренько запер дверь купе на замок и еще на защелку, искренне надеясь, что автор пожирателей фиалок найдет себе убежище в любом другом купе — тут полно свободных мест. Говорят, художник Ван Гог, впав в безумие, отрезал себе ухо. Этот же ненормальный живописец может ночью разбушеваться и лишить уха кого-нибудь из своих соседей. Пусть даже пострадаю не я, а, предположим, попутчик Евгений — все равно, согласитесь, неприятно.
На мое счастье, раненбургский Ван Гог миновал наше купе и стал тыркаться в дверь соседнего. Там, насколько я успел заметить, в одиночестве путешествовала женщина средних лет с огромным количеством баулов и с комплекцией молотобойца. Такая могла бы запросто влепить в стенку любого, кто отважился бы на попытку членовредительства. Соседняя дверь сонно щелкнула, впустив живописца вместе с картиной, и я немедленно выбросил из головы это чудо природы и вернулся к своим невеселым мыслям…
Стало быть, «Стекляшка». Примерно за час до моего отъезда в Саратов я получил по факсу официальный ответ Разведупра Минобороны на официальный запрос Минбеза. Отдел кадров «Стекляшки» сухо извещал генерала Голубева (запрос я послал, естественно, от имени своего высокого начальства), что оба покойных гражданина с соответствующими паспортными данными, фейсами и отпечатками пальцев среди сотрудников РУ не значатся. Что касается особых примет в виде одинаковых татуировок на предплечье, то «стекляшечный» кадровик не видел в них ничего необычного, ибо факт нанесения татуировок любых форм и расцветок на любые части своего тела правонарушением не является, и ни одно из существующих ведомств — включая МВД, МБ, МО и даже Минздрав — не в силах запретить любому гражданину хоть с головы до ног изрисовать себя синими стрелочками без оперения. Кадровый крысеныш определенно издевался во второй части своего послания, однако мог быть безукоризненно точен в первой части ответа. Существовало несколько уровней казуистики. Строго говоря, ничего не мешало «Стекляшке», получив от нас запрос со всеми данными на покойников, легко вычеркнуть их из всех своих списков (кому они теперь нужны, мертвые?) и представить нам информацию, с формальной точки зрения истинную. Я, правда, склонялся к другой версии: и блондинчик, и рукастый на момент своей скоропостижной кончины могли уже действительно не состоять в штате РУ. Но это отнюдь не означало, что они не работали в «Стекляшке»
Тут физиономия Филикова возникла перед моими глазами, качнулась, расплылась, и я сообразил, что все-таки засыпаю, убаюканный своими воспоминаниями годичной давности. Я еще успел щелкнуть выключателем тусклой лампочки у изголовья, а потом окончательно провалился в глубокую яму полусна-полубреда. Мне приснилась почему-то Маша Бурмистрова, которую я видел только на фотографии. У Маши были очки редактора Боровицкого и глаза под очками тоже редактора Боровицкого. «Это будет „бомба“, Макс…» — ласково говорила мне Маша-редактор голосом кудлатого визажиста Бориса Львовича. «Какая бомба?» — умоляюще интересовался я, чувствуя, что вот-вот пойму нечто очень важное, некий ключ к разгадке, ускользающий от меня. «Известно, какая, — отвечала мне Маша-редактор-визажист, постепенно превращаясь в генерала Голубева. — И если ты, Макс, через полчаса не положишь мне на стол ответ на запрос депутата Безбородко…». — «Плюньте вы на депутата! — дерзко перебивал я свое начальство, занятое такими пустяками. — Не время». — «Нет, время, время! — настаивал генерал громким голосом, стуча кулаком по столу. — Подъезжаем! Сдавайте постели!» Я только было начал удивляться, какие постели генерал имеет в виду и при чем здесь вообще постели, и куда их следует сдавать, — как в этот же самый момент взял и проснулся. Мы действительно подъезжали. И проводник барабанил в двери купе, призывая проявить сознательность и тащить в его проводницкую простыни и наволочки.
— Подъезжаем, — предупредил я своего соседа Евгения, мирно дрыхнущего на своей полке. У того, видимо, был большой опыт железнодорожных путешествий, поэтому дважды повторять мне не пришлось. Сосед Евгений еще с закрытыми глазами, как лунатик, спрыгнул со своей полки, собрал казенное бельишко в комок и, чуть пошатываясь, выбежал из купе. Вернулся он минут через десять — благостный, полностью удовлетворенный, держа в руке почти уже опустошенную пивную бутылку. Где он сумел раздобыть пиво так быстро, выскочив из купе буквально в одних трусах, так и осталось для меня загадкой.
— Сейчас приедем, — сообщил он мне, одеваясь и сноровисто укладываясь. Обе пустые бутылки он, чтя неписаные пассажирские законы, оставил на видном месте, для проводника. Если бы проводник оказался сволочью, то бутылки следовало бы выбросить в окно. Из принципа.
— Вы местный? — поинтересовался я у Евгения, тоже приготовившись к высадке. У меня была с собой карта Саратова, но старая, доавгустовская. Наверняка и Саратова коснулась эпидемия переименований. Еще в Москве, рассматривая карту, я решил, что здешняя центральная площадь, названная в честь Революции, сегодня уже именуется как-нибудь по-другому.
— Ага, местный, — с довольным видом кивнул Евгений. — Если интересуетесь ресторанами, то могу порекомендовать… — Посредине этой тирады он вдруг вспомнил о моем антиалкогольном недуге, дико засмущался, что наступил, вероятно, на больную мозоль, и притих.
— Где у вас тут, в центре, какой-нибудь киоск горсправки? — осведомился я. — Адрес, понимаете, хочу найти…
Евгений понял, что его невольная бестактность прощена, и приободрился.
— Горсправка? — переспросил он. — Вроде был киоск на углу Ленина и Горького. То бишь теперь Московской и… Горького. В общем, рядом с площадью Революции. Вернее, я хотел сказать — с Театральной площадью. Черт с этими названиями…
«Так-так, — похвалил я самого себя за догадливость. — Значит, Театральная. Где же, интересно, там театр?»
Вопрос этот задать я уже не успел. Мы неожиданно приехали, и Евгений, не дожидаясь окончательной остановки вагона, уже выкатился из купе. На прощание он помахал мне рукой — и скрылся. В окно купе я успел заметить, как мой бывший сосед в окружении встречающих — по виду таких же, как и он, попов-расстриг с портфельчиками — проследовал по перрону. В руке у него была новая бутылка с пивом… Я сглотнул слюну, подхватил свой легкий чемоданчик системы «дипломат» и тоже покинул свое купе. Я нарочно замедлил шаг, поскольку впереди меня оказался раненбургский Ван Гог, который трудолюбиво тащил к выходу из вагона свое хозяйство — рюкзачок, этюдник и полотно с едоками цветов. При свете дня картина показалась мне еще более безумной, да еще и чрезвычайно аляповатой по цвету. Вполне возможно, что живописец, ко всему прочему, был еще и дальтоником. Беда, как известно, не приходит одна.
Я еще немного выждал, чтобы покинуть вагон не сразу вслед за художником, а несколько позже. Если он и вправду прибыл на выставку «Творчество душевнобольных», то его могут встречать санитары, а заодно заграбастать и меня, до кучи. В тот момент, как творец-дальтоник вышел из вагона, раздались громкие крики. Я решил было, что санитары уже вяжут живописца, а он вырывается, бьет их этюдником, кричит и явно намеревается отхватить кому-нибудь ухо.
Но я ошибался самым фатальным образом. Это были приветственные крики. Когда я, опасливо оглядываясь, ступил с вагонной лестнички на саратовскую землю, живописца уже обступила возбужденная толпа. Не слишком большая, человек примерно из пяти. Свою малочисленность толпа, однако, искупала радостными воплями. Особенно надрывался некто, заросший бородой по самые уши.
— Мы счастливы, — самозабвенно орал он, — что из далекого Раненбурга наш город посетил знаменитый… — Фамилия знаменитости потонула в новых криках. Мне, правда, послышалось что-то вроде «Левитана», но я предпочел счесть это обычной слуховой галлюцинацией. Надо было побыстрее уносить отсюда ноги. Граждане, встречающие приезжего психа, также, видимо, были психами. Вот-вот могла подъехать карета с красными крестами для погрузки раненбургского гостя, местных его почитателей, а заодно и картины. Большая такая карета, размером с автобус. В маленькую все не войдут…
Я шмыгнул в здание вокзала, спустился куда-то по лестнице и неожиданно оказался перед огромным прилавком. На одном конце прилавка продавали коньяк и туалетную бумагу. На другом — сигареты и презервативы. Посередине располагался книжный развал.
Саратов — город контрастов, подумал я. Как и Москва. Как и Россия. Мы живем в самое интересное время, потомки еще будут нам завидовать. Если, конечно, у нас хватит сил и желания оставить после себя какое-нибудь потомство. Я вздохнул и вспомнил свою Ленку, к которой так и не успел заехать ни позавчера, ни вчера. Лично у меня все-таки было желание оставить потомство и силы еще были, но вот у нее — не уверен. По крайней мере, когда я сообщил ей по телефону о срочной командировке в город N, она восприняла эту новость с обидным равнодушием. «Надолго?» — только и спросила она. «По обстоятельствам», — туманно ответил я, поскольку сам не знал. «Счастливо съездить», — с этими словами она повесила трубку, оставив меня гадать: то ли ей действительно безразлично, в Москве я или в Тьмутаракани, то ли она досадует, что я сваливаю неведомо куда от нее, Ленки. Если досадует — значит, любит. Не купить ли ей какой-нибудь гостинец?
Машинально я окинул взглядом прилавок. Сигареты были индийские, презервативы — польские, коньяк — греческий и очень дорогой. Местного производства была, кажется, только туалетная бумага. Для подарка все это точно не годится. Я перелистал выставленные книжки. Если спрос и впрямь определяет предложение, то саратовцы обязаны были обожать только двух авторов — неких Стивена Макдональда (кажется, американца) и Георгия Черника (определенно соотечественника). Американца я даже листать не стал, только поглядел на обложку: выпученный глаз и пистолетное дуло. Этого добра у нас и в жизни хватает. В случае с Черником я продвинулся немного дальше — рассмотрел название. Книга называлась «Кремлины», и я тут же вспомнил, что слышал про эту книгу не далее как вчера от напарничка Юлия. Это дало мне основания немедленно вернуть том на исходную позицию. То, что могло понравиться Юлию, — не могло бы понравиться нормальному человеку. Полным-полно психов, что в Саратове, что в Москве. К черту!
Воспоминания о моем напарничке вынудили меня поскорее покинуть здание вокзала и направиться к троллейбусной остановке. Надо было спешить: Юлий мог прилететь всего через каких-то несколько часов, и мне за это время обязательно надо было найти эту Селиверстову — первую военную любовь беглого Лебедева. А там, чем черт не шутит, отыщется и он сам.
По дороге от вокзала к троллейбусу произошла еще одна волнующая встреча. Тип, стоящий спиной к вокзалу на гранитном (или базальтовом?) постаменте, показался мне необычайно знакомым. Это меня заинтриговало, поскольку никаких саратовских деятелей я не знал. Для удовлетворения своего профессионального любопытства я нарочно избрал самый кружной путь к остановке — специально чтобы взглянуть на памятник анфас.
Фигура оказалась и вправду знакомой.
«Здравствуйте, Феликс Эдмундович, — мысленно поздоровался я. — Какими судьбами?»
Здешний Дзержинский промолчал. По сравнению с нашим Феликсом, который вот уже почти два года не маячил перед окнами нашей конторы на Лубянке, саратовский был хлипковат. И одет он был не в шинель, а во френчик и галифе. И руку держал как-то на излете — не устрашающе, но приглашающе. Должно быть, приглашал он саратовцев воспользоваться услугами железнодорожного транспорта.
Чугунный Феликс был единственным чекистом, который счел нужным меня встретить. Другие местные чекисты не были в курсе моей поездки сюда. Обычно мы предупреждаем территориальные управления в случае подобных визитов, но в этот раз мне хотелось сохранить инкогнито. К тому же в провинции на человека из Москвы всегда смотрят, как на немного ревизора. Ну и не надо: тихо найду всех, кого мне нужно. Тихо уеду, никого не потревожив. Паситесь, мирные народы. Макса Лаптева не интересует ваша финансовая отчетность и данные по расходу патронов и магнитофонной ленты.
Подошел троллейбус под номером 1, я еще раз сверился с картой и потом залез в салон. Все шесть остановок я разглядывал из окна Саратов и пришел к выводу: городок ничего себе, хотя и грязноват. Впрочем, весной, особенно в апреле, любой нормальный город выглядит запущенным. Промежуток между поздней зимой и ранним летом всегда создает ощущение какой-то временности, неопределенности. Всем хочется просто переждать этот период, всем до зарезу не хочется ничего делать. И дворникам в том числе. Авитаминоз. Рукоятки метел еще не зазеленели, но почки уже набухли везде, где можно. Благодать, одно слово.
Из троллейбуса я не вышел, а вывалился, изрядно помятый. Но, по крайней мере, на своей остановке. Та-ак, вот и киоск горсправки, описанный Евгением. Из-за окошечка киоска, крепко запертого, выглядывала записка: «Через полчаса буду». Предположим худшее, подумал я, глядя на часы. Предположим, что хозяйка горсправки отлучилась за секунду до того, как я подошел. Следовательно, у меня есть полчаса. Самое время осмотреть достопримечательности города, а начать осмотр — с близлежащей Театральной площади. Бывшей Революции. Итак, где здесь театр?..
Театр обнаружился в полном соответствии с картой — на окраине одноименной площади. Серая бетонная коробка с колоннами напоминала о Большом: как если бы мальчик-олигофрен взялся лепить из серого пластилина здание ГАБТа. С натуры и довел бы дело до победного конца, но тут его позвали обедать, и он закончил дело кое-как. Вместо квадриги конек крыши украшали чьи-то балетные ноги. Возможно, это были ноги музы — снизу видно было довольно плохо. Репертуар на афишах был соответствующий: «Лебединое озеро», «Аида», что-то современное. В скором времени афиши обещали «Тоску». Вот уж действительно, кисло подумал я и вышел на площадь. До возможного открытия справочного киоска оставалось еще минут двадцать. Мой чемоданчик-«дипломат» начинал понемногу оттягивать мне руку. Проще было, конечно, доехать до «Братиславы», получить там номер, бросить вещички и дальше продолжать свои поиски налегке. Проще, но не лучше. Перспектива скорой встречи с Юлием вынуждала меня оставить гостиницу на потом. Чемоданчик мой, в конце концов, не тяжелее портфеля. С ним неудобно только бегать и отстреливаться, а просто ходить по улицам можно запросто.
На площади обнаружилось немало достопримечательностей. Наискосок от театра, например, располагался очередной книжный лоток. Правда, без сопутствующих коньяка и туалетной бумаги, но зато с непременными Макдональдом и Черником. Покупатели, по-моему, сегодня не очень-то давились за своими любимыми книгами. По крайней мере, у лотка я заметил всего одного типа, этакого сутулого близорукого интеллигента в коричневой курточке и с черным «дипломатом», раздутым до неприличия. Хлипкие замки еле-еле удерживали этого монстра, больного водянкой, в закрытом состоянии, причем один из замков пребывал уже в полуоткрытой стадии.
— Осторожнее, откроется, — предупредил я близорукого интеллигента.
— Да-да, — благодарно откликнулся интеллигент, одной рукой кое-как закрывая свой «дипломатный» замочек, а другой продолжая перелистывать опус Черника.
— Интересно? — спросил я.
— Ужасное барахло, — печально отозвался владелец разбухшего портфеля. — Сразу видно, что человек пишет для денег.
— А для чего, по-вашему, следует писать? — поинтересовался я. — Для человечества?
— Хотя бы для публики, — быстро ответил близорукий интеллигент, не отрываясь от книги. — Чтобы был понятный сюжет…. юмор… любовь желательно. И все в одном романе.
— Читайте классику, — посоветовал я. — Ильфа и Петрова, к примеру. Тут вам и сюжет, и юмор…
— А любовь? — заинтересовался интеллигент. Даже оторвался от Черника и поглядел на меня.
— И любовь есть, — напомнил я. — Искренняя и пламенная. К деньгам. Во имя этой любви, между прочим, Киса Воробьянинов режет горло своему партнеру.
— Ужасно, — с отвращением протянул интеллигент. — Любовь к деньгам, я имею в виду. Мне кажется…
Продавец книг, злобно молчавший во время нашего умного разговора, не выдержал.
— Будете брать? — раздраженно обратился он к интеллигенту.
— Я бы взял, — ответил тот миролюбиво, кладя Черника обратно на место. — Ради спортивного интереса. Но вот, как назло, деньги меня не любят, и их вечно нет.
— Тогда не надо было лапать, — излил свою желчь продавец. — Суперобложки, между прочим, не железные. Один перелистает, другой. Глянь — а уже никакого товарного вида у книжки нет. Очень умные все пошли, бесплатную библиотеку здесь устроили…
Оскорбленный интеллигент пожал плечами:
— Если хотите, я могу заплатить за амортизацию. На это денег у меня, пожалуй, хватит…
— Да пошел ты, — посоветовал продавец интеллигенту. — Просто уйди отсюда, не отсвечивай. Всех клиентов мне распугаешь… Чем-то конкретным интересуетесь? — обратился этот тип уже ко мне, вообразив, будто я и есть клиент.
— Угу, — ответил я, провожая взглядом фигуру удаляющегося интеллигента с «дипломатом». — Ищу книгу «Записки старого чекиста». Автор — Филиков А. В. Есть у вас такая?
— Не завезли, — извиняющимся тоном сказал книгопродавец.
— Ладно, — пообещал я, — зайду в другой раз. А если вдруг завезут книгу Филикова, непременно отложите.
Заморочив таким образом голову продавцу, я отвалил от лотка и побрел по площади. Удалось потратить всего пять минут, осталось еще не меньше десяти. И притом я еще не был уверен, что для хозяйки горсправки (я представлял ее почему-то старушкой в платке) полчаса — это действительно тридцать минут, а не, допустим, сто. Возможно, на саратовском диалекте слово «полчаса» означает «после дождичка в четверг».
По правую руку от меня располагалась барахолка, вокруг которой, как и положено, толпился саратовский народ. Барахолка была довольно странной: там продавали носильные вещи на вес. Очевидно, поношенные джинсы и свитера разнообразных расцветок, коими торговали здесь довольно бойко, прибыли в город на Волге в виде бесплатной гуманитарной помощи, а хитроумные саратовские торговцы делали на этой помощи свой маленький бизнес. Особенно при этом не наглея, что определенно делало тутошним коммерсантам честь. В толпе страждущих я неожиданно заметил одного мотоциклиста, который рассматривал вещички, прямо не слезая со своего стального коня. Будь мотоцикл каким-нибудь новеньким «харлеем», парня выперли бы из пешей толпы в два счета, однако его железная лошадка была таким потрясающим хламом, что никто вокруг, вероятно, не воспринимал ее как транспортное средство. Парень был в умопомрачительной спецовке на бретельках, и было ему лет тридцать пять. Его обшарпанный мотоцикл выглядел раза в два старше хозяина. Видимо, это местный рокер, подумал я с уважением. Московские рокеры, которых я знал, были все как на подбор скучнейшими гражданами в турецких кожанах и разъезжали на новеньких мощных мотоциклах. Желание ездить на гибриде велосипеда и пылесоса не пришло бы ни в одну из их волосатых головок.
По левую руку от меня никто не торговал, зато там располагался потрясающий монумент, гораздо круче вокзального Феликса. Здешний Владимир Ильич так невероятно выворачивал кисть руки, указывая куда-то с пьедестала, что можно было подумать, будто ему где-то на дуэли повредили сухожилие и он теперь старается избавиться от боли. По-моему, Каплан стреляла не в это место… Я подошел поближе, поставил свой «дипломат» на асфальт и попытался повторить жест вождя. Вышло у меня это не слишком похоже, и рука немедленно заболела, словно каплановская пуля угодила не во Владимира Ильича, а в меня.
Мои репетиции не прошли незамеченными. От гранитного (или все-таки базальтового?) пьедестала отделился плюгавый гражданин, который до сей минуты вместе с еще двумя плюгавыми гражданами подпирал твердыню. Или нес возле нее почетный караул.
— Издеваешься над вождем? — подозрительно спросил он, подходя ко мне поближе. Помимо того, что блюститель вождя был низкоросл, он еще был подстрижен под горшок, и этот горшок кто-то накрепко вбил между двух плеч. Между подбородком и макушкой располагался длинный острый нос. В руках гражданин-от-пьедестала сжимал пук помятых газет.
— Я не издеваюсь, — дружелюбно ответил я. — Просто репетирую. Если мне удастся насобачиться так держать руку, то я смогу баллотироваться в Верховный Совет. И даже в президенты смогу, если захочу.
— А в лоб хочешь? — практично поинтересовался защитник вождя.
Я оценил его и мои габариты. Даже если он кликнет на подмогу остальных двух плюгавых, перевес будет на моей стороне. Тем более мой «дипломат» обладал железными уголками и драться им было одно удовольствие. Но драться мне не хотелось, да и не время.
— Не хочу, — ответил я.
— Значит, струсил… — сделал неверный вывод плюгавый. — Тогда купи у меня прессу. «Возрожденный коммунист», например. Хорошая газета, почитаешь, просветишься.
Я взял в руки дрянненький листок, немедленно испачкавший мне палец типографской краской.
— Газета-то старая, — отказался я вежливо, возвращая листок. — Я, знаете ли, привык читать только свежую прессу.
— А в лоб? — завел свою шарманку плюгавый. Мне это уже порядком надоело. Я примерился тюкнуть уголком моего тяжелого «дипломата» по коленной чашечке плюгавого, но того неожиданно спасли его соратники.
— Вовка, Вовка! — раздались внезапно крики от пьедестала. — Дуй сюда, свадьба приехала!
Со стороны проспекта, окаймляющего площадь, к памятнику действительно причалило несколько машин в шарах и лентах.
— Повезло тебе… — пробурчал постриженный под горшок Вовка и, больше не мешкая, устремился к пьедесталу тезки-вождя. Пока он бежал на свой пост, я догадался в чем дело. У нас в Москве таким мелким рэкетом занимаются обычно возле Минина-Пожарского и рядом с ракеткой на ВДНХ. В общем, там, куда новобрачные приезжают на машинах с куколками из ЗАГСа, чтобы сфотографироваться на память. Вероятно, до Саратова еще не дошли московские слухи о том, что Ленин был бякой, и пары по-прежнему прибывают сюда засвидетельствовать свое почтение автору бессмертной брошюры «Лучше меньше, да лучше».
Картинка, которую я сейчас наблюдал, радовала меня своей патриархальной простотой. Плюгавая троица хранителей вождя разыгрывала простенькую интермедию «Дай денежку, а то в рожу харкну». Должно быть, еще не было случая, чтобы новобрачный в торжественный для себя день портил себе настроение препирательствами с уличными шакалами. И в этот раз традиция не была нарушена: жених сунул плюгавым несколько купюр, те отошли в сторонку, предоставив возможность фотографу увековечить юную пару у подножия основоположника ленинизма.
Я хмыкнул про себя, подхватил свой «дипломат» и уже намеревался возвращаться к справочному киоску, как вдруг… Да нет, не может быть, показалось! Осторожно скосив глаза, я понял, однако, что ничего мне не показалось. Просто заговорили мои профессиональные инстинкты: позже, чем нужно, конечно. Но в нашем деле лучше поздно, чем никогда.
На площади меня элементарно
Очень грамотно, умело, высококлассно
Делая вид, будто я поглощен разглядыванием свадебного кортежа, я попробовал прикинуть возможные пути к отступлению. Перспективы казались безрадостными. В беге по пересеченной местности (через площадь и сквозь толпу покупателей гуманитарной помощи) я не имел особых преимуществ: мои опекуны выглядели и помоложе, да и чемодан не прибавил бы мне скорости. Выдвинуться на проспект и поймать «тачку»? Но вон та бежевая «волга» почти наверняка поедет следом, и, возможно, та серая «нивка» тоже принадлежит моим соглядатаям. Куда бы я ни отправился на своих двоих или на четырех колесах — форы у меня нет. Стало быть, придется искать нестандартное решение. Сможете найти среднее арифметическое между четырьмя колесами и двумя ногами? Я нашел ответ через десять секунд: два колеса. Там, где пехота не пройдет, где бронепоезд не промчится, автомобиль не проползет… Правильно: там пролетит ржавый драндулет, гибрид самоката с газонокосилкой.
Я прибился к толпе ценителей подержанных шмоток, приценился к подозрительной расцветки курточке, а затем словно бы невзначай похлопал по ветхому кожаному сиденью драндулета.
— Неужели эта рухлядь способна ездить? — иронически осведомился я у хозяина. Реплика моя была произнесена таким мерзким тоном, что парень в спецовке на бретельках промолчать не смог. Он отложил в сторону маечку, которую уже собрался было взвешивать, повернулся ко мне и надменно ответил:
— Эта, как вы говорите, рухлядь способна развивать скорость до семидесяти километров в час.
Я мельком взглянул в сторону своих шпионов. Те, похоже, не проявляли пока никакого беспокойства. И в самом деле — куда бежать, везде все схвачено. Узкий проход в чугунной ограде театрального сквера, расположившегося сразу за барахолкой, никто из соглядатаев не рассматривал всерьез как путь моего отступления. К тому же я не подавал никакого вида, будто заметил слежку, и моя попытка к бегству стала бы для
— Семьдесят километров? — переспросил я вежливым тоном, но с некой оскорбительной усмешкой. — Простите, не верю!
— Спорим?! — воскликнул обиженный хозяин чудовища на двух колесах. Покупатели справа и слева стали обращать внимание на нашу перепалку, но соглядатаи пока еще ничего не заподозрили.
— Спорим, — ответил я спокойно. — Ставлю пять тысяч, что ваш… что ваше… короче, что эта штука не довезет нас обоих до набережной.
Если верить моей карте, в районе здешней набережной полным-полно маленьких улочек, где можно потеряться. Вернее, где тебя могут потерять.
— По рукам! — владелец драндулета протянул мне свою костлявую руку, и мы с ним обменялись рукопожатием.
Я спиной чувствовал, что мои шпионы забеспокоились, но еще не понимали в чем дело.
— Наташ! — обратился тем временем мотоциклист к длинноногой блондинке с красивым и сосредоточенным лицом, которая вдумчиво рассматривала зеленый батник с иностранной надписью «New Zealand». — Подожди меня, я сейчас слетаю к набережной с этим Фомой Неверующим, — он кивнул на меня, — и сразу вернусь обратно…
Длинноногая Наташа, не выпуская из рук облюбованный батник, глянула на меня с неодобрением. И на мотоциклиста, кстати, тоже.
— Заработаю пять тысяч, — быстро добавил тот.
Хмурая Наташа несколько смягчилась.
— Ладно, — разрешила она. — Хоть и маленькие, а все деньги. Только побыстрее, тебе еще Алика из школы забирать…
— По коням! — радостно заорал мотоциклист, приглашающе хлопнув по сиденью. Деньги его, похоже, не очень интересовали: ему хотелось показать класс этому пентюху с «дипломатом», усомнившемуся в возможностях его машины. Я немедленно взгромоздился на сиденье, воззвав про себя к Николаю Угоднику, покровителю мотоциклов и мотоциклистов. Ну, не подкачай!
Хозяин драндулета что есть силы лягнул педаль, раздался оглушительный треск, как будто выпустили длинную очередь из древнего пулемета «максим». Толпа бросилась врассыпную, а ядовитые клубы отработанных газов из выхлопной трубы сыграли роль дымовой завесы. Я сразу потерял из виду своих преследователей и, надеюсь, они меня тоже. Как я предполагал, мой новый знакомец выбрал самую короткую дорогу — через узкий проход в ограде сквера, мимо скамеечек, мимо погасшего вечного огня, мимо еще какого-то монумента на постаменте, и дальше, через второй проход в ограде, и по дороге, мимо яркого секс-шопа (я успел заметить лишь краешек витрины), мимо подъездов, мимо новых лотков, и дальше, мимо громоздкого монумента (господи, да сколько их тут?!), и дальше налево и вниз, к набережной. Драндулет показывал совсем неплохую скорость — не семьдесят, конечно, но уж никак не меньше пятидесяти. Единственным недостатком нашей поездки был громкий треск, из-за которого мы должны были привлекать всеобщее внимание прохожих. Однако, как ни странно, прохожие и проезжие не обращали на нас внимания. Вероятно, драндулет был местной достопримечательностью и всем успел примелькаться. Сам же хозяин, похоже, и вовсе не обращал никакого внимания на треск. Через пару минут пути, когда я более-менее освоился на сиденье и теперь только покрепче прижимал к себе «дипломат», я осознал, что костлявый мотоциклист мне что-то говорит. Пришлось напрячь слух и вникнуть в его слова. Оказалось, ничего особенного: просто за пять выигранных тысяч владелец драндулета счел необходимым поведать мне родословную этого мустанга. Временами водителю даже удавалось переорать стрекот мотора, и тогда я узнавал, что этот железный конь изготовлен в 1934 году знаменитой немецкой фирмой «Дитрих Кнабе» в рамках имперского проекта «Фольксмотор-рад» — то есть «Народный мотоцикл». Всего было выпущено не более двухсот народных драндулетов, после чего фюрер передумал и решил взять под покровительство более помпезный проект «Фольксваген». Герр Кнабе, лишившись поддержки рейхсканцлера, немедленно прекратил выпуск этих убыточных мустангов, а выпушенные две сотни продал Тиссену. Тиссен продал эти мотоциклы еще кому то… — фамилию я не разобрал из-за треска, — а этот кто-то по дешевке продал их вермахту. Потом началась война, мотоциклы попали в фельджандармерию, а кто-то из жандармов сложил свою буйную голову у села Подлипки — как раз там, где полвека спустя нынешний хозяин драндулета оказался совершенно случайно и нашел останки «Дитриха Кнабе» в заброшенном сарае. Чтобы потом, сразу после защиты кандидатской, восстановить своими руками этот немецко-фашистский трофей.
— А вы кандидат каких наук? — прокричал я в ухо своему знакомому. — Технических?
— Философских! — откричал мне обратно владелец моторрада. — А вы приезжий?!
— Приезжий! — крикнул я, не желая лукавить. — Из Москвы!
— Научный работник? — во весь голос полюбопытствовал кандидат философских наук. Должно быть, он углядел во мне родственную душу.
— Чекист! — проорал я честно. — С Лубянки!
При слове «Лубянка» мотор немедленно захлебнулся и заглох. Словно у трофейной машины была аллергия к нашей конторе. Мы чуть не шмякнулись на полном ходу, и лишь чудом водителю удалось сохранить равновесие.
— Ну и шуточки у вас, — пробормотал кандидат наук, оглядывая заглохший драндулет. — Даже мотоцикл перепугали.
Я вытащил из своего кармана пятитысячную купюру и сунул в глубокий наружный карман на груди кандидатской спецовки.
— Какие, к черту, шутки, — мрачно ответил я. — Самый натуральный чекист, из Минбеза. И гонятся за мной какие-то ваши местные ублюдки. Ну, спасибо за помощь, вы выиграли…
Отблагодарив таким образом обескураженного владельца драндулета, я стал быстро спускаться к Волге по улице Волжской (если, конечно, ее не переименовали); в качестве ориентира мною была избрана уже привычная деталь городского пейзажа — очередной монумент. Некто сидел в кресле почти на самой набережной, лицом к Волге, спиной ко мне. Чтобы рассмотреть лицо, надо было бы потратить пять минут и пройти еще метров двести…
Однако ни этих минут, ни этих метров у меня не оказалось.
Поскольку мои соглядатаи все-таки нашли меня. Та самая троица с площади. Она внезапно оказалась слева от меня и теперь уже и не думала скрываться. Мало того — настроены эти граждане были ко мне крайне недоброжелательно. Хотя, возможно, я ошибался, и это просто такая любопытная форма доброжелательства аборигенов, чисто саратовская: перекошенные морды и пистолеты в руках.
28 сентября 1949 года Лос-Аламос, штат Нью-Мексико
Полковник Лоу не умел есть. Он противно чавкал, поминутно отдувался, облизывал жирные пальцы и ковырял в зубах, ухитряясь не выпускать из рук огрызок гамбургера и бумажный стаканчик с горячим кофе. Дженкинс демонстративно отвернулся от толстого чавкающего полковника, отдернул шторы и посмотрел из окна вниз. Увиденное понравилось ему еще меньше.
— Послушайте, Лоу, — процедил он, неприязненно разглядывая фигурки в белых халатах, беззаботно снующие внизу, — эти умники у вас работают когда-нибудь?
— А что? — лениво поинтересовался Лоу. Он прикончил свой гамбургер, залпом выхлебал остатки кофе и теперь раздумывал, что бы ему сделать с пустым стаканчиком. Просто выкидывать его в проволочное ведерко было скучно.
— По-моему, они у вас только прогуливаются и болтают друг с другом. О каком режиме секретности может идти речь, если эти яйцеголовые вообще не имеют понятия о дисциплине?
Полковник Лоу, наконец, придумал. Он поставил стаканчик на стол донышком вверх и, размахнувшись, раздавил его ударом кулака. Хлоп! — кончина бумажной посудки сопровождалась звуком, отдаленно похожим на пистолетный выстрел.
Дженкинс показал себя отличным профессионалом: мгновенно отпрыгнув от окна, он уже на лету развернулся, выхватил свой «бульдог» и зашарил стволом в поисках мишени.
— Это стаканчик, — с готовностью объяснил Лоу. — Спрячьте свою пушку. Если хотите, можете считать это учебной тревогой.
Несколько секунд Дженкинс не опускал пистолет, словно прикидывая, не продырявить ли ему шутника. Потом он все-таки вернул «бульдог» на место и одернул пиджак.
— Очень остроумно, Лоу, — сказал он ледяным тоном. — Я расскажу генералу, как вы тут весело проводите время.
— Сделайте одолжение, — пожал плечами Лоу. — И не забудьте поведать генералу о вашей гениальной идее приставить к каждому здешнему физику по два сотрудника УСС… Я правильно вас понял?
Дженкинс невольно сделал протестующий жест рукой.
— Виноват, — поправил себя Лоу. — Это к рядовым физикам по два. А к Теллеру, Фейнману и Сциларду — по три агента к каждому, не меньше. Чтобы дежурили у них в спальнях и провожали в сортир… Расскажите, расскажите генералу об этих ваших соображениях. Ручаюсь, что первый ваш рапорт окажется и последним. Генерал, конечно, глубоко уважает службу мистера Даллеса. Но не настолько, чтобы потакать бредням каждого штатского идиота, пусть даже и с самыми широкими полномочиями…
Дженкинс побледнел, потом побагровел. Казалось, еще мгновение — и он набросится на толстяка и расплющит его об стену. Но тут полковник вдруг широко улыбнулся и поднял руки вверх в знак примирения.
— Беру «идиота» назад, — заявил он. — Погорячился. Однако и вы, Дженкинс, обязаны меня понять. Когда служишь в этой дыре девятый год, уже изучил здесь все до кустика и если к тебе потом является парень прямо из Вашингтона и через день объясняет, как здесь нужно наводить порядок… Поймите, дорогой Дженкинс, здесь, в Лос-Аламосе, — все не так, как в столице. Здесь ОСОБЬІЕ условия.
При этих словах Дженкинсу показалось, будто воздух в комнате быстро сгустился. Ну да, его предупреждали в Вашингтоне. Особые условия. Радиация, которая убивает медленно, но от которой не спрячешься. Злость сразу же уступила место тревоге. О, ччерт! Он уже наверняка нахватал кучу рентген.
— Вы имеете в виду плутоний? — поспешно спросил он.
Полковник покачал головой:
— Я не о том, Дженкинс. С фоном-то здесь все в порядке. Лос-Аламос — это вам не Ок-Ридж и не Альбукерке. Здесь сидят теоретики.
Дженкинс облегченно вздохнул и проговорил уже медленнее:
— Тогда я тем более не понимаю…
Лоу задумчиво поковырял в зубах. Его толстое, как блин, лицо опечалилось.
— Вам придется отказаться от мысли проводить здесь дознание. Я даже не рекомендую вам вообще беседовать ни с одним из них. В крайнем случае — в столовой и о еде. И упаси Боже, если кто-нибудь из них догадается, что вы из УСС…
— Но почему? — удивился Дженкинс. — Чем ваши умники лучше других? Они неприкасаемые, что ли?
— Почти что так, — с грустью ответил Лоу. — Они здесь получают от правительства кучу зеленых за то, что производят МЫСЛИ. И если вы или я будем их отвлекать или тем более волновать всей этой шпионской чепухой, их мозги произведут меньше нужных мыслей. А значит — правительство останется внакладе. Мы ведь не можем допустить такого, верно, дорогой Дженкинс?
— Это вовсе не чепуха, — возразил Дженкинс. — Мы располагаем данными, что именно отсюда идет утечка секретной информации по Бомбе. Если раньше можно было еще надеяться, что русские блефуют, то теперь, после испытания русской «игрушки» на полигоне в Казахстане, сомнений не остается. По нашим сведениям, у них сейчас имеется не меньше двух готовых установок. Каким образом им стал известен атомный секрет?
Полковник развел руками:
— Может, они сами, своим умом до всего дошли? Запрятали пару сотен своих яйцеголовых за колючую проволоку где-нибудь в Сибири и приказали: ищите! А то расстреляем. Сами знаете, у дядюшки Джо характер крутой…
— Исключено, — твердо сказал Дженкинс. — Слишком быстро. Конечно, в России над Бомбой работают крупные физики. Курчатов, скажем. Иоффе, Фролов, Харитон… Но вот темпы, с которыми они пришли к своей модели… Вот вы, полковник, здесь уже девятый год, верно? В 45-м у Сталина не было Бомбы, но через четыре года откуда-то появилась. Быть не может, что их Курчатов и Фролов в два раза умнее наших Оппенгеймера, Ферми, Сциларда. Значит…
— Ничего не значит, — отмахнулся Лoy. — Но даже если ваше Управление трижды право и кто-то из здешних мальчиков работает на русских… даже если русский шпион — сам Оппи собственной персоной… мы все равно не имеем права ужесточать режим и подсовывать в их лаборатории ваших с мистером Даллесом соглядатаев. Я уж не говорю про вашу милую идею с перекрестными допросами! Попробуйте надавить на высоколобых — и никто не сможет гарантировать, что кто-нибудь из них, разволновавшись, не допустит ошибку в какой-то формуле… А, представили? Полигон, разумеется, от нас далеко, но вот от столицы штата — гораздо ближе. Санта-Фе — скверный городишко, однако мне бы не хотелось, чтобы из-за нашей глупости он разделил участь Хиросимы. Я доступно излагаю, Дженкинс? Вижу, вы меня поняли.
— Погодите, полковник, — проговорил Дженкинс, машинально смахивая пот со лба. — Мы с вами не о том говорим. Каким-то образом в СССР собрали три «игрушки». Теперь их осталось две, и они представляют угрозу национальной безопасности Соединенных Штатов…
— Я — человек военный, — перебил Лоу. — И, как военному, мне трудно представить, что русские, заполучив две Бомбы, тут же поспешат сбросить их на Вашингтон или Нью-Йорк. Скорее уж они предпочтут сначала отработать методику, накопить побольше зарядов… и тут мы с вами им не можем помешать. Если только не высаживать десант в Казахстане и не похищать обе «игрушки» у русских прямо с полигона. Но на это мистер Трумэн не даст мистеру Даллесу полномочий. И потому вы решили пойти по легкому пути и перевернуть вверх дном Лос-Аламос. Так вот: на это уже я вам не могу дать полномочий. Можете сказать генералу, что полковник Лоу спятил и охраняет своих умников, как наседка своих цыплят. И ни одного цыпленка не позволит зажарить.
В эти минуты толстяк Лоу действительно походил на заботливую наседку, уверенную в своем праве защитить потомство любой ценой. Правда, яйцеголовые были далеко не птенчиками. «И кто-то из них готов подставить и курочку, и весь курятник», — подумал Дженкинс. Вслух же он сказал:
— Ладно. Допустим, вы правы. Допустим, покой этой вашей ученой братии для страны важнее, чем один окопавшийся здесь сукин сын. Но ведь можно усилить хотя бы элементарные меры безопасности. Контролировать, по крайней мере, любой выезд за пределы Лос-Аламоса. Возможно, связник здешнего агента сидит в Санта-Фе и ждет не дождется, когда кто-то из ваших, полковник, птенцов принесет ему на блюдце формулу-другую…
— Это сложно, — мрачным тоном произнес Лоу. — У многих из наших физиков есть здесь автомобили, и мы не можем запретить им съездить в Санта-Фе немного развеяться. Поездки оговорены контрактом. К тому же здесь, в Лос-Аламосе, нет никаких развлечений, кроме выпивки и жратвы. И еще работы, конечно. Я могу разок-другой напроситься к кому-нибудь в попутчики. Однако если этим же начнут регулярно заниматься мои сержанты, то яйцеголовые сразу догадаются, что военные усилили контроль. Они и так подозревают, что парни из состава Специального инженерного подразделения кладут мне на стол еженедельные рапорты, кто и что болтает в лабораториях.
— А что именно болтают? — живо полюбопытствовал Дженкинс.
Полковник Лoy ухмыльнулся:
— Ничего серьезного. Ничего подозрительного. В симпатиях к коммунизму никто не признавался. И если кто-то и выругает Гарри — то это не значит, что он непременно сочувствует дяде Джо.
— Интересно, — протянул Дженкинс. — За что именно ругают ваши физики президента? Криминала в этом нет, я просто так интересуюсь.
— Ну да, просто так, — понимающе покивал полковник. — Ругают, знаете, в основном за то, что Гарри до сих пор не отправил в отставку мистера Аллена Даллеса. Дескать, плохо работает.
Дженкинс сделал вид, что не заметил шпильки. Он уже понял, что злиться на полковника глупо, а еще глупее — демонстрировать свою злость. Полковник только радуется, видя, что его шуточки сработали. Только он, Дженкинс, отныне не доставит Лоу такого удовольствия.
— Хорошо, — сказал он. — Контролировать каждую поездку в столицу штата вы не можете. Но хоть усилить режим секретности в самих лабораториях вы можете? Я вчера нарочно обследовал ваши так называемые шкафчики для хранения секретной документации. Это ведь смеху подобно, полковник!
— А в чем дело? — насторожился Лоу. — Все по инструкции. Шкафчики из твердых пород дерева. Каждый заперт на два висячих замка. Ключи у каждого только свои…
— Какие там ключи! — пренебрежительно сказал Дженкинс. Кажется, появилась возможность поставить упрямого полковника на место. — Достаточно наклонить шкаф задней стенкой к полу — и можете спокойно вынимать листы из прорези в самом низу. Мистер Фейнман, как я успел заметить, вообще не пользуется ключами: наклоняет свою ячейку и берет все, что надо. С таким же успехом он мог бы опорожнить любое чужое хранилище.
— Я приму к сведению, Дженкинс, — хмуро пообещал Лoy, черкая какие-то каракули на бумаге. — Надеюсь, вы не станете на этом основании подозревать в шпионаже именно Фейнмана?
— Не стану, — успокоил полковника Дженкинс. — Шпион вел бы себя поаккуратнее… И мистера Теллера я тоже не стану подозревать — по тем же причинам.
— Что вы еще, черт возьми, раскопали? — совсем помрачнел полковник. — Эдди тоже наклоняет секретный ящичек?
— О, нет, — тонко улыбнулся Дженкинс. — Мистер Эдвард Теллер вообще не пользуется специальным шкафом для хранения секретной документации. Он хранит свои бумаги в ящике своего письменного стола. Который вообще, по совести говоря, не запирается на ключ.
Толстая физиономия полковника Лоу стала похожей на увядший подсолнух. Дженкинс с радостью заметил, что самоуверенности у военного значительно поубавилось.
— Надеюсь, вы не станете, мистер Дженкинс, отвлекать генерала такой ерундой? — не без тревоги в голосе спросил Лоу.
— А вы-то что волнуетесь? — изобразил удивление Дженкинс. — Генерал ведь не будет прислушиваться к бредням какого-то штатского, пусть даже и прибывшего из Вашингтона с самыми широкими полномочиями…
— Дорогой Дженкинс, не стоит быть злопамятным, — теперь в голосе полковника проступили просительные интонации. — Клянусь вам, что я приму к сведению ваши наблюдения. Более того, через два дня — когда вы вернетесь из Санта-Фе — я представлю вам отчет по всем интересующим вас вопросам.
— Включая и характер конфиденциальных бесед ваших высоколобых в свободное от работы время? — лениво поинтересовался Дженкинс.
— Включая и болтовню, — пробормотал Лоу. — Хотя, повторяю, вы не найдете там ничего интересного. Балласт, уверяю вас.
— Тем лучше, — усмехнулся Дженкинс. — Тогда через пару дней мы вернемся к нашему разговору. А пока пожелайте мне счастливого пути… Вы уже распорядились насчет «джипа»?
Полковник перевел дыхание. Похоже, он опасался, что Дженкинс может задержаться здесь подольше.
— Зачем вам «джип»? — тоном заботливой мамаши проговорил он. — Никакого комфорта. Я — предлагаю вам гораздо лучший вариант. Сегодня в Санта-Фе едет один из наших физиков, у него «форд». Замечательно доедете. Идет?
— «Форд» так «форд», — не стал спорить Дженкинс. Только сейчас он почувствовал, как устал. Как в этом климате умники еще ухитряются работать?
— Отлично! — повеселел полковник. Он поднял трубку, набрал номер и небрежным тоном сказал в микрофон: — Это Лоу… Да-да, возьмете попутчика… Да, зайдите ко мне, а потом можете ехать…
Минут через пять в дверь постучали.
— Входите, — нетерпеливо произнес полковник.
На пороге возник очкастый мужчина лет тридцати пяти — сутулый, лысоватый. Одет он был по-дорожному.
— Ну вот, Дженкинс, — с облегчением сказал Лоу. — Он-то вас и отвезет в город на своем роскошном лимузине.
— Клаус Фукс. К вашим услугам, — дружелюбно кивнул мужчина. — Рад буду вас подбросить. Машина уже у подъезда.
Хотите совет профессионала? Так вот: если на вас стремительно набегает из-за угла вооруженная до зубов троица, а дырка в животе или во лбу вам совершенно ни к чему, то есть только один способ избавиться от неприятностей. Да-да, он самый.
Бежать со всех ног и даже быстрее. Именно этим я и занялся, как только обнаружил троих неугомонных обормотов с площади Театральной Революции. Причем ноги мои оказались гораздо умнее головы. Пока голова еще только раздумывала, куда бежать да где спрятаться, да припоминала карту, ноги уже сделали свой исторический выбор и понесли меня вниз к Волге. Голова, правда, в последний момент ногам немного помогла: благодаря увиденному ей количество адреналина в крови существенно прибавилось. Дело в том, что погоню возглавил тип, которым смело можно было пугать детей. На площади он топтался где-то сбоку — очевидно, руководил, — и внешность его я хорошенько не зафиксировал. Зато уж когда он с двумя подручными появился вдруг в пределах моей прямой видимости, то за долю секунды, прежде, чем пуститься наутек, я его срисовал. И мысленно содрогнулся.
Говорят, шрамы украшают мужчин. Разнообразные сексуальные руководства (из тех, которыми торгуют в переходах на Пушке) в один голос утверждают: шрамы на теле необычайно возбуждают женщин, и чем больше рубец, тем лучше для партнерши. Сам я хоть и попадал в разнообразные передряги, чреватые членовредительством, но выбирался из них, увы, без существенных отметин. Детский шрамик на ноге, оставшийся после неудачного прыжка через «козла» на уроке физкультуры (промахнулся и въехал ногой в подвернувшееся стекло) — не в счет. Ленка наверняка его и не замечает. Поэтому оценить на практике ценность этих сведений из брошюр анонимных секс-инструкторов мне до сих пор не удалось. Но я верю, верю. Должно быть, брошюры правы. И тогда мой главный преследователь обязан пользоваться у женщин фантастическим успехом. Поскольку его шрам проходил через все лицо — огромный красный рубец, похожий на след от казацкой шашки. Но именно
Впрочем, самокритично признался себе я на бегу, голову сейчас я могу сломать гораздо более простым способом. Проклятый «дипломат» оттягивал мне руку, и я в который раз проклял свою болтливость. Не заикнись я в присутствии чувствительного мотоцикла «Дитрих Кнабе» о своей работе на Лубянке, одураченный драндулет доставил бы меня подальше от этих приключений на мою голову. Размышляя таким образом, я несся мимо милого особнячка за металлической оградкой, успевая даже заметить на том особнячке музейную табличку со знакомым профилем. Явно писатель и явно советский. Фадеев? Федин? Шолохов? Хотя нет: Шолохова здесь быть не может. Он ведь жил на Дону, а не на Волге. Правильно, у него еще и роман был «Тихий Дон». Значит, остаются Фадеев и Федин. Оба на «Ф», как граната «Ф-1». Я с сожалением подумал вдруг, что зря не захватил с собой гранату. Не с целью обязательно взорвать ее в городе (я ведь не Партизан, в конце концов), а в качестве психологического оружия. Мордоворота со шрамом один ее вид сильно бы отрезвил: дважды наступать на те же грабли никому, знаете ли, неохота.
Металлическая ограда, оберегающая фединско-фадеевский заповедник, резко оборвалась, и я метнулся направо и вниз, срезая угол. Здесь был этакий комфортабельный спуск во внутренний двор, с десяток бетонных ступенек. Метрах в двадцати от спуска виднелась серебристая спина автотрейлера, из-за которого чертовски выгодно вести стрельбу. Неприцельную, поверх голов. Убивать троицу мне пока не хотелось. Достаточно, если они залягут и дадут мне возможность смыться — дворами, дворами и куда-нибудь подальше отсюда. Как я и ожидал, дворик вокруг трейлера был пуст. Случайных мамаш с детьми в зоне возможной перестрелки, кажется, не наблюдалось. Зато наблюдались крепкая кирпичная стена и дверь, наглухо закрытая. А за дверью, похоже, — нечто вроде склада. Промтоварного или продовольственного. Что ж, если шальная пуля продырявит мешок с сахарным песком, то не страшно. В крайнем случае Московское управление Минбеза РФ возместит ущерб.
Я поставил, наконец, свой «дипломат» поближе к заднему колесу, чтобы подхватить его (чемоданчик, понятно, а не колесо) в любой момент. Затем вынул «Макаров» из кобуры под мышкой и стал осторожно выглядывать из-за своего четырехколесного серебристого укрытия. По моим расчетам, троица должна появиться на лестнице секунд через тридцать. И даже позже — если они не полные дураки и думают о мерах собственной безопасности… Буквально через секунду дураком оказался я. Наглым, самоуверенным московским дураком, привыкшим к комфорту. Привыкшим выдавать желаемое за действительное. Привыкшим жить по столичным меркам. Короче — дураком в квадрате. В кубе.
Дверь, которую я легкомысленно считал наглухо запертой, внезапно отворилась, и дворик стал немедленно наполняться посторонними гражданами, каждый из которых был готовой мишенью для случайной пули. И с моей стороны, и с противоположной. Помещение за дверью действительно оказалось складом — только не продовольственным и даже не промтоварным, а книжным. И эти внезапно возникшие граждане явно вознамерились разгрузить трейлер, заполненный, как выяснилось, тоже книгами. Потного чекиста Макса Лаптева — с выпученными глазами и пистолетом на изготовку! — они еще не обнаружили и вели себя крайне легкомысленно. Ну, разве можно нормально работать в такой обстановке? — подумал я с отчаянием.
Тем временем работники книжного склада принялись деловито сновать туда-сюда с этими несчастными пачками, закрывая мне обзор, а моему «Макарову» сужая сектор обстрела. Из всей складской публики настоящим профессиональным грузчиком был, похоже, только один. Седовласый вальяжный тип с крупным породистым лицом, одетый в новенькую спецовку. Но как раз этот самый деятель занимался, в основном, общим руководством: энергично распоряжался, давал указания и вел учет. Остальные грузчики наверняка были дилетантами, потому что, подчиняясь воле седовласого командира, ухитрялись делать множество лишних движений и попросту расходовали силы, и без того невеликие. Видимо, все эти люди изначально были какими-то конторскими служащими, а на складе просто подрабатывали в свободное от арифмометров время.
Из толпы грузчиков-любителей особенно, выделялись двое: долговязый парень в джинсовом костюме и миниатюрная девушка в сером плащике. Сначала джинсовый парень навьючил на себя только четыре пачки, но, навьючив, обнаружил, что девушка в плащике взяла столько же. Этот джентльмен немедленно вернул свою поклажу на место, отнял у девушки половину пачек, погрозил ей длинным пальцем и присовокупил чужую ношу к своей. Девушка, благодарно улыбнувшись, засеменила налегке, скрылась за дверью и уже успела вернуться и взять две новых пачки, а вежливый парень все никак не мог приподнять с места свой потяжелевший груз, морщился и чертыхался. На вытянутом его лице написаны были гордость от содеянного и одновременно сожаление. Гордость преобладала. Поступок был и галантен, и красив, но не по плечу молодому грузчику из конторских. В буквальном смысле слова не по плечу. Я с трудом подавил идиотское желание выйти из укрытия и помочь ему дотащить эти несчастные пачки, с которыми он так и продолжал возиться, не в силах унести всю груду. Безумству храбрых поем мы песню.
— Алексей Иванович! — строго сказал погрузочно-разгрузочный начальник, кивая на пачки. — Задерживаете процесс…
Слово «процесс» он произнес вкусно, веско, с эдакой руководящей значительностью в голосе.
— Да-да, — виновато ответил джинсовый Алексей и предпринял очередную попытку стронуть с места груз. Ему уже почти удалось приподнять гору из пачек и даже сделать шага три… И тут случилось, наконец, то, что и должно было случиться.
На лестнице, ведущей во дворик, появилась пистолетная троица, возглавляемая любимцем женщин. Все трое увидели одновременно: а) полный двор цивильного народа и б) вашего покорного слугу, выглядывающего из-за серебристого бока трейлера. И заодно — пистолет в руке вашего покорного слуги. А может, сначала они обратили внимание на пистолет, а потом уж на толпу народа. В шахматах такая ситуация называется патовой. Вернее, она могла бы стать очень выигрышной для меня, если бы я был точно уверен, что мои преследователи не станут стрелять в толпу. Тогда я имел бы возможность уйти.
Но я не был уверен и поэтому остался. Черт их поймет, этих мужиков со шрамами. Может, они обожают палить в женщин, детей и безоружных грузчиков книжного склада? Очень мне не хотелось убеждаться в этом на практике.
Всего две-три секунды продолжалась немая сцена, а затем человек со шрамом показал себя неплохим шахматистом. Главное — смелым. Ибо патовая ситуация на доске разрешается просто: доска встряхивается и освобождается от лишних фигур. В данном случае фигурам позволено было разбежаться самим. Главный мой соглядатай что-то нечленораздельно закричал и пальнул пару раз в воздух из своего шпалера. И то, и другое произвело много шума, особенно второе. Бедняга Алексей от неожиданности выронил все пачки, но затем проявил недюжинную смекалку: бросился на асфальт и перекатился поближе к бетонному парапету лестницы, в «мертвую зону». Седовласый командир грузчиков тоже не растерялся: с криком «Все назад!» он нырнул в гостеприимно открытую дверь собственного склада. Команда начальника оказалась решающей. Те, кто был поближе к двери, запрыгнули туда вслед за шефом; те, кто был, наоборот, подальше, тоже правильно поняли приказ «Назад!» и моментально укрылись за трейлером.
Не повезло только девушке в сером плаще. Когда прозвучала команда, она как раз была строго на середине между трейлером и дверью, замешкалась, не зная, куда бежать, и упустила время. И — осталась на месте, попытавшись, как воробышек, спрятаться за брошенными книжными пачками. В суматохе обертка одной из пачек разорвалась, и на асфальт просыпались уже знакомые мне опусы писателя Черника. Я сам себе пообещал: если выпутаюсь из этой передряги, обязательно куплю такую книгу и прочитаю. Должен же я знать, из-за чего люди рискуют жизнью. Может, и вправду бестселлер?
Тем временем человек со шрамом опять проорал наверху нечто угрожающее и вновь пальнул вверх. Если он хотел таким образом очистить поле боя, то достиг обратного: испуганная девушка только еще сильнее съежилась под хлипкой защитой нескольких книжных пачек. «Сюда! Сюда беги!» — полузадушенным голосом приказывал шеф из дверей склада. «Прячься!» — громким шепотом призывали коллеги со стороны трейлера, что только усиливало неразбериху.
Как ни верти, пачки вместе с девушкой оказывались ровнехонько на линии огня. Мое желание немножко пострелять поверх голов своих преследователей сразу как-то прошло. Любой мой выстрел мог вызвать три ответных выстрела, а тогда молоденькой грузчице уже наверняка не спастись.
— Эй! — крикнул ей уже я сам и, когда она испуганно повернула в мою сторону свою головку, я изобразил рукой, свободной от пистолета, чтобы она немедля улепетывала в любую сторону. Но она не поняла меня, и осталась на прежнем месте. Так заяц, предчувствуя неминуемую смерть, складывает ушки и уже не шевелится. Девушка возле книжных пачек, по-моему, собиралась погибать. И это мне категорически не нравилось.
Вооруженная троица, между тем, начала медленно, очень медленно, но спускаться по злополучной лестнице, двигаясь неумолимо в мою сторону. А я все еще пребывал в каком-то ступоре, не решаясь на активные действия. Странно, но и троица не спешила переходить к пальбе. То ли у них был план взять меня живым, то ли они — как и я — боялись попасть в девушку. Тогда это не киллеры, подумал я. Тем наплевать, жертвой больше, жертвой меньше, какая разница… И не «Стекляшка» — тамошних братьев-разведчиков тоже приучают не церемониться… Кто же они такие, дьявол их разбери? И что им от меня-то надо?
Словно бы отвечая на этот вопрос, незнакомец со шрамом воскликнул, обращаясь именно ко мне:
— Хенде хох!
Это был уже полный бред. Абсолютная и безоговорочная психушка. Троица определенно сбежала из желтого дома, подумал я с тоской. Никаких других объяснений этому возгласу на немецком языке у меня не было. Я, конечно, слышал, что до войны примерно в этих краях существовала какая-то республика поволжских немцев и что сейчас-де поговаривают об ее восстановлении. Может, это летучий отряд каких-нибудь немецких сепаратистов? Но я за годы работы на Лубянке сроду не слышал ни о каких немецких сепаратистах в центре России. Или они только что появились, пока я отвлекался от текущих сводок, занимаясь Партизаном и убитыми физиками?
Моя остроумная гипотеза была немедленно опровергнута.
Ибо возможный немецкий сепаратист неожиданно перешел на английский и крикнул в мою сторону с той же интонацией:
— Хэнде ап!
А затем протяжно добавил, тщательно выговаривая каждый слог, как будто объяснялся с иностранцем:
— Ру-ки вверх! Сда-вай-ся!
Ситуация, в которую я попал, выглядела настолько безумной, что и выходить из нее можно было лишь по законам психушки. Поэтому я не открыл пальбу ни по головам, ни поверх голов трех движущихся мишеней. И тем более не ударился в бега. А просто взял и закричал в ответ, тоже почему-то по слогам:
— Сда-юсь! Не стре-ляй-те!
И — бросил на асфальт свой «Макаров».
Через пару мгновений все было кончено: трое соглядатаев, как я и надеялся, стрелять не стали, а дружно устремились ко мне. Щелчок наручников на моих руках позволил преследователям перевести дыхание и расслабиться, а человеку со шрамом даже и улыбнуться победно. Вы видели когда-нибудь, как улыбается чудовище Франкенштейна? Наверное, видели в каком-нибудь американском видеофильме. Так вот: их улыбки были похожи.
С этим же выражением лица главный преследователь проговорил грузчикам, которые стали понемногу приходить в себя:
— Все нормально, господа, все нормально… Занимайтесь своим делом.
Мне же этот монстр торжественно объявил, что я арестован. Сначала на приличном немецком. Потом на плохом английском. И, в заключение, на ломаном русском. Обычно так коверкают язык в надежде, это иностранцу будет понятнее. И стоило мне уяснить для себя это обстоятельство, как я тоже облегченно вздохнул и расслабился. Насколько позволяли наручники, естественно. Теперь я уже почти не сомневался, кто гонялся за мною с пистолетами наголо, чуть не шлепнул и, в конце концов, взял в плен. Льва узнаешь по его длинным-предлинным ушам.
— С кем имею честь? — спросил я у главаря со шрамом зловеще-вежливым тоном. Есть у меня в запасе такая интонация для объяснения с обалдуями.
Главный мой преследователь, а теперь и страж удивленно спросил:
— Вы что, говорите по-русски?
— Более чем, — сурово отозвался я, с удовлетворением отмечая, как торжество победителя с лица со шрамом потихоньку улетучивается. — Итак?
Возможный любимец женщин подобрался.
— Управление Минбеза по Саратовской области, старший лейтенант Юрий Коваленко.
Что и требовалось доказать.
— Документики попрошу, — сварливо потребовал я.
Старлей Коваленко, окончательно помрачнев, сунул мне в нос свою бордовую книжицу. Он уже понял, что произошла накладка, но пока не догадывался, в чем именно. Самое любопытное, что и я тоже еще не догадался.
— Замечательно, — сказал я. — А теперь не сочтите за труд, обыщите меня. Вот здесь, в правом кармане…
Один из троицы исполнил мою просьбу и извлек на свет божий удостоверение точно такой же формы и расцветки.
— Капитан Максим Лаптев, — представился я. — Московское управление Минбеза. Может, снимете наручники, наконец?
Старлей Коваленко, возможно, был лопух, но дело свое знал. Всего-то мгновение ему потребовалось, чтобы понять: удостоверение подлинное. Остальное время он уже потратил на расшаркивания, извинения и прочий политес. Оковы были моментально сняты. Все это, заметим, происходило на глазах ошеломленных книгонош, которые, отложив свои пачки, во все глаза глядели на арест государственного преступника. И были заметно разочарованы, когда преступник (то есть я) был освобожден.
— Просим прощения, — проговорил я всей этой книжной команде. — У нас просто здесь учения. Типа игры «Зарница». Патроны холостые.
Слова мои неприятно удивили грузчиков и грузчиц. Долговязый парень стал с ожесточением отряхиваться, сообразив, что напрасно пачкал в пыли свой джинсовый костюмчик. Девушка, которая чуть не стала мишенью, поглядела на меня с упреком. Мне ничего не оставалось, как ответить ей добросовестным оловянным взглядом честного гэбиста. Ноблесс оближ, как говорят французы. В переводе на русский это означает: «Назвался груздем — полезай в кузов». Или в кабину, если речь идет об автомобиле.
— Играют они… — злобно проворчал седовласый начальник погрузки. — Людей перепугали, производственный
— Ты Андропова не трогай, — окрысился старлей Коваленко. — Грузишь свою макулатуру — и грузи дальше. А то заберем к нам на Дзержинку до выяснения. Очень смелые стали…
Мой саратовский коллега со шрамом, по-моему, ужасно огорчался, что ему не удалось никого задержать, и вполне мог прихватить с собой этого гегемона. Нравы здесь, как я успел заметить, патриархальные.
— Подвезете меня? — пресек я своим вопросом зарождающийся скандальчик. К тому времени «Макаров» был мне услужливо возвращен, а мой «дипломат» бережно держал на руках, словно младенца, один из трех моих бывших преследователей. Это, как видно, означало высокую степень саратовского гостеприимства. К слову сказать, на обороте той карты города, которую я изучал перед приездом, мелкими буковками напечатан был список городских достопримечательностей. Под номером восьмым значился там «Саратовский калач». Вполне возможно, троица оперативников уже досадовала из-за собственной неоперативности: им следовало бы всегда держать под рукой Саратовский Калач № 8 и вручать вкупе с солонкой своим несостоявшимся арестантам. Как знак вечной любви местного Минбеза.
— А куда вам надо ехать, товарищ капитан? — с готовностью поинтересовался у меня Коваленко-со-шрамом. — Мы мигом…
— В гостиницу «Братислава», — объяснил я. — У меня там номер забронирован.
— «Братислава»? — переспросил один из моих новых друзей. — Да это же рядом, пешком можно дойти!
Коваленко поморщился. Определенно он желал оказать мне хоть какую-то услугу, дабы загладить инцидент с моим захватом.
— Что значит «пешком»? — укоризненно спросил он своего подчиненного. — Зачем капитану твои прогулки? Домчим — и дело с концом.
— Ну и ладно, — согласился я, поскольку мне было решительно все равно, чем добираться. И вскоре мы, оставив компанию грузчиков, уже сидели в салоне бежевой «волги», которую я заметил еще на площади. Мне было любезно предоставлено переднее сиденье, а троица втиснулась на заднее. Шофер нисколько не удивился, что объект наружного наблюдения внезапно стал лучшим другом, а сразу лихо вдарил по газам.
— Между прочим, — осведомился я у старшего лейтенанта Коваленко, — растолкуйте мне, в самом деле, что тут за игры? Или действительно «Зарницу» проводите среди личного состава?
Коваленко виновато откашлялся и пробормотал:
— Так мы думали, вы этот… ну, который в розыске Интерпола…
— Кто «этот»? — с нарастающим интересом переспросил я.
— Ну, как его… международный террорист Нагель…
Вероятно, расхохотался я чересчур громко для салона автомобиля — поскольку даже водитель нервно дернулся, как после хорошего тычка в спину. Коваленко же со товарищи пережидали мое гыгыканье со страдальческими гримасами. В панорамное зеркало заднего вида я отчетливо видел их лица: то одного, то другого, то третьего. Шрам на лице старлея стал заметнее и покраснел еще больше.
— Так он же толстый, этот Нагель… — с трудом выдавил я сквозь смех. Мне самому было неловко усугублять идиотское положение, в котором оказалась троица, но остановиться я уже не мог. — У него же будка… ох… раза в два крупнее моей физиономии! В любой же ориентировке его фото… Не мог бы он так шустро похудеть, уверяю вас!..
Коваленко с разнесчастным видом протянул мне сложенную вчетверо бумажку.
— Здешним телефаксам, — произнес он, с ненавистью выделяя слово «телефаксы» как ругательство, вроде матерного, — портреты не очень удаются. Текст еще так-сяк, а вот физиономии… маму с папой не узнаете!
Я развернул листок, оказавшийся стандартным интерполовским факсом, и вынужден был признать правоту старлея. Международный террорист Нагель пропечатался здесь настолько нечетко, что, при желании, за него можно было бы теперь принять любого жителя Земли. Независимо от комплекции, пола и расы. На негра он даже больше смахивал. Живи старлей Коваленко в США, его розыскная активность наверняка стала бы причиной расовых волнений.
Чтобы окончательно рассеять заблуждение саратовских коллег, я поманил пальцем вежливого соглядатая сзади, получил у него из рук свой «дипломат» и покопался в нем. Этих факсов с Нагелем нам наприсылали столько, что я стал использовать листы для всяких мелких хозяйственных нужд. Если поискать, то наверняка отыщу хоть одну нагелевскую обертку… Вот, например. Я освободил от бумажки мыльницу с зубной щеткой, разгладил листок и протянул его Коваленко на заднее сиденье.
— Вот ты какой, северный олень, — протянул старший лейтенант. — Что ж, спасибо за информацию. В следующий раз не спутаем.
Коваленко, по-моему, пребывал в странной уверенности, будто Нагеля рано или поздно занесет в их городок. И вот тогда…
— А что может делать такой Нагель в Саратове? — не выдержав, полюбопытствовал я.
Вопрос мой поставил моего, коллегу со шрамом в тупик.
— Мало ли что… — отозвался он после мучительной паузы. — Мост здесь через Волгу стратегического назначения, химический комбинат… Главу администрации области мог бы попытаться грохнуть… или, допустим, председателя облсовета…
Последние слова были произнесены с оттенком некоей несбыточной надежды. Я припомнил все запросы депутата Безбородко и немедленно проникся симпатией к старшему лейтенанту Юрию Коваленко. Видно, представительная власть и в Саратове всех достала. М-да, гримасы юной демократии. Когда же она у нас повзрослеет, черт возьми? Сколько прошло, а она все малолеточка.
— Довожу до вашего сведения, — сказал я, мысленно собирая все свои знания о Нагеле, — что Карл Нагель, во-первых, предпочитает столицы европейских государств, не меньше. Ему что Саратов, что Москва — провинция. И, во-вторых, он не немец, как вы подумали, а швед.
Коваленко на заднем сиденье вновь покаянно кашлянул. Если он не возьмет со своих подчиненных страшную клятву помалкивать, старлеевский крик «Хенде хох!» наверняка войдет во все местные анекдоты про КГБ.
— Шведского языка я не знаю, — сдержанно сообщил Коваленко. — Немецкий знаю, чешский вот еще не забыл…
В то же самое автомобильное зеркало в салоне я разглядел, как при упоминании о чешском языке старлей непроизвольно прикоснулся пальцами к своему ужасному шраму. Тут до меня вдруг дошло, что фамилия Коваленко мне знакома. Как, наверное, знакома она всему нашему Управлению. Просто я не ожидал встретить этого человека в Саратове. Надо же!
— Приехали, — кротко произнес шофер «волги». — Это и есть гостиница «Братислава».
Мне показалось, что ехали мы к гостинице, расположенной на той же набережной, чересчур долго. Наверное, водитель организовал круг почета в мою честь. Ладно, не будем придираться.
Благодаря присутствию человека со шрамом моя прописка в «Братиславе» заняла всего-то пять минут. Я получил ключик от двухместного номера (на двухместности особенно настаивал напарничек Юлии), выяснил, что никто с фамилией Маковкин в этот номер пока не заселялся и искренне понадеялся на нелетную погоду. Пока я поднимался на лифте на пятый этаж, осматривал свой номер (неплохой, солнечный) и распаковывал свой «дипломат», троица коллег не сидела без дела. Она по моей просьбе отыскивала, через свою местную контору, адрес гражданки Селиверстовой. Поскольку я уже был так и так разоблачен здешними орлами, то пусть, по крайней мере, помогут — сэкономят мне время.
Когда я, умывшись и сменив рубашку, спустился в гостиничный холл, дело было сделано. Старлей Коваленко вручил мне бумажку с адресом — торжественно, прямо как легендарный Саратовский Калач.
— Это не очень далеко отсюда, на улице Чапаева, — пояснил он.
— Подбросите на место? — спросил я. — Чтобы, значит, мне здесь не плутать…
Добрый человек со шрамом тут же согласно закивал:
— Обязательно подбросим, капитан! И если что еще понадобится…
Он вытащил из кармана некое подобие визитки и протянул мне.
— Благодарю, — я принял визитку, а когда двое из трех моих бывших преследователей покинули гостиничный холл и старлей Коваленко собирался уже последовать за ними, я вежливо остановил его. Попридержал за рукав.
Коваленко тут же остановился и преданно взглянул на меня. Шрам его больше не казался мне ужасным, да и сходство с киномонстром куда-то пропало. Вот что значит предвзятость! Ну, конечно: если человек гонится за тобой с пистолетом, невольно подозреваешь в нем самое худшее. А когда он тебе помогает, ты сразу видишь в нем самое лучшее. Простейший тест из учебника психологии. В конце концов, шрам как шрам, очень мужественного вида. Опять-таки женщины в восторге.
— Простите, Юрий, — тактично спросил я, — так вы и есть тот самый Коваленко, которого посылали с «миссией в Прагу»?
Лицо у старлея моментально стало серым и скучным.
— Так точно, товарищ капитан, — отрапортовал он официальным безжизненным голосом. — Разжалован из майоров в старшие лейтенанты из-за срыва операции и переведен с понижением в Саратовское управление Министерства Безопасности Российской Федерации с испытательным двухгодичным…
— Да будет вам, Юрий, — прервал я этот унылый рапорт. — Я ведь не для анкеты спрашиваю, а так. И не стану я никому стучать насчет сегодняшнего. И на вашем испытательном сроке это не отразится…
Коваленко бросил на меня благодарный, хотя и несколько недоверчивый взгляд.
— Замнем сегодняшний эпизод, — подтвердил я. — Для ясности. И, кстати, лично я считаю, что там, в Праге, в 91-м, виноваты были не вы, а тот, кто вас послал…
— Старый пенек, — опустив глаза, пробормотал бывший майор, а ныне старлей. — Он теперь персональный пенсионер. Мемуары, сука, пописывает. Мол, с юных лет боролся с КГБ внутри КГБ. А когда посылал нас в Чехословакию с этой гребаной «миссией», так соловьем заливался про интернациональный долг и все такое… Придавил бы гада, да руки марать неохота.
Я посмотрел на его руки. Кажется, мне очень повезло, что я не оказался международным террористом Нагелем. Иначе мне бы, пожалуй, несдобровать.
— Все обойдется, — сказал я универсальную утешительную фразу. Когда нечего сказать, а молчать неловко, она лучше всего подходит.
— Спасибо еще вашему генералу Голубеву, — добавил бывший майор, не поднимая глаз. — Всего только понизил в звании. А собирались вообще вытурить из органов. Куда бы я пошел с такой-то рожей? Ну, в охрану. Склады сторожить…
— Это, значит, вас там зацепило? — бестактно брякнул я, тут же обозвав себя мысленно сволочью. Утешил, называется. Наступить на больную мозоль — вот как это называется. Проклятая любознательность! Когда-нибудь она меня сведет в могилу. Вдобавок ко всему я и так почти был уверен, что шрам — подарочек из Праги. Вид шрама вблизи не оставлял у меня сомнений. Чешской, явно чешской была та граната.
Коваленко поднял глаза. И в них я неожиданно обнаружил вовсе не обиду на мое хамское любопытство, а глубокую задумчивость.
— А знаете, капитан, я не жалею,
Я невольно прокрутил в памяти весь эпизод своей недружественной встречи с Коваленко и его парнями и признал про себя, что чехословацкий его опыт спас и меня. Чуть-чуть азарта — и мы бы покрошили друг друга в этом дворике. Так что спасибо родине Швейка, вразумила.
Вдвоем мы покинули гостиничный холл и двинулись в направлении автомобиля, который гостеприимно распахнул дверцы, ожидая нас. Оба оперативника и шофер уже были на месте.
— И как вам Саратов? — спросил я у Юрия по дороге к «волге».
— Приятный городок, — рассеянно проговорил он. — Спокойный. Только вот монументы эти дурацкие до сих пор раздражают…
Он очень похоже изобразил Ленина с простреленным запястьем, и я немедленно и окончательно простил старшему лейтенанту Коваленко трагикомедию со слежкой и погоней.
Дом на улице Чапаева оказался обшарпанным двухэтажным особнячком — одним из тех, что делают провинцию провинцией. В центре Москвы таких домиков уже почти не осталось. Если не считать, разумеется, развалюху старика Бредихина. Да и та, скорее всего, в ближайшее время отправится на слом.
— Вас подождать? — предупредительно спросил Коваленко.
Я отрицательно помотал головой:
— Спасибо, дальше я сам.
— Тогда всего доброго! — не стал навязываться тактичный Коваленко. — Но если что — немедленно звоните. Мы все время на связи.
— Угу, — сказал я, надеясь, что помощь славных оперативников мне тут не понадобится. В конце концов, ищу я старичка-физика, а не пресловутого международного террориста.
Я уже вылез из машины, уже намеревался захлопнуть бежевую дверцу — и тут мне в голову пришел, наконец, самый естественный вопрос, который в суматохе я все забывал задать моим саратовским коллегам.
— Минутку, Юрий, — осведомился я, придерживая дверь. — Но почему же вы решили, что Нагель — именно я?
— То есть как? — опешил Коваленко. — Мы ведь получили утром телефонограмму из Москвы…
— Какую еще телефонограмму?
Коваленко пожал плечами.
— Да самую простую. Нас ставили в известность, что международный террорист Нагель может прибыть в Саратов таким-то поездом таким-то вагоном. Даже место было примерно указано… Вот мы и не сомневались, что он — это вы…
На меня снова стала надвигаться какая-то темная бредятина.
— Подождите-ка, — быстро сказал я. — А кто именно передал эту телефонограмму? Это ведь документ, там обязаны быть исходящий номер и фамилия оператора.
— Да вроде правильная телефонограмма, по форме, — растерялся уже старший лейтенант. — Сейчас… один момент… у меня должна быть с собой копия. — Он лихорадочно зашарил по карманам. Делать это, сидя на заднем сиденье в окружении своих оперативников, было неудобно. Поэтому он снова выбрался из «волги», произвел тщательный самообыск и наконец извлек нужный листок. Сам развернул, сам перечитал внимательно, и на его мужественной физиономии отразилось глубочайшее недоумение. Словно вдруг выяснилось, что телефонограмма была на китайском языке.
Я принял бумажку из рук обалдевшего Коваленко и внимательно изучил. Отправлено из Москвы сие послание было сегодня рано утром — то есть в те часы, когда я еще мирно спал в одном купе с попом-расстригой Евгением.
Текст был стандартный. Московское управление Минбеза информировало саратовских коллег о возможной высадке в Саратове опасного сукина сына Нагеля. Указывалось, что Нагель вооружен, профессионален и что, в случае невозможности захвата, разрешается открывать огонь на поражение. Затем сообщались мой вагон и мое место.
Самым интересным, однако, был даже не текст послания. Самым интересным тут была подпись.
Оказывается, телефонограмму в Саратов отправил не кто иной, как капитан Минбеза М. А. Лаптев собственной персоной.
8 февраля 1950 года Москва
Кремль жил странной жизнью. Днем чиновники отсыпались, зато ночами чуть ли не до утра сидели по кабинетам, одинокие, как совы. Понять этот административный феномен было решительно невозможно. Голубоглазый херувим Валя Лебедев высказал, правда, в курилке оригинальное предположение, что начальство-де само тайком низкопоклонствует перед заграницей и уже перешло с московского времени на вашингтонское. Припомнив эту опасную шуточку, Курчатов с трудом подавил улыбку и тихонько взглянул на часы: половина четвертого. Боже, когда все это кончится?..
Малозаметный жест Курчатова между тем не укрылся от бдительного ока Большого Лаврентия. Он прервал свой угрожающий монолог на полуслове, хряснул кулаком по столу и визгливо крикнул, глядя прямо в глаза руководителю своего атомного Спецкомитета:
— В Лефортове на часы будешь смотреть! Понял, нет?
Крик Берии, отразившись от стен его огромного кабинета, отозвался глухим эхом в дальних полутемных углах и уже в виде шепота вернулся к письменному столу в круг света большой настольной лампы под зеленым абажуром. Курчатов чуть отклонил голову и дал возможность шепоту мирно умереть в лоне декоративного чернильного прибора. Когда-то, в самом начале работы над Проектом, подобные всплески эмоций Большого Лаврентия его нервировали. Потом он к ним привык и перестал обращать на них внимание. Он, Курчатов, был необходим Берии позарез. И потому Берия мог скорее засадить в Лефортово собственную жену, чем его, сорокасемилетнего шефа самого главного научного проекта в Советском Союзе. Любая неудача с бомбой могла автоматически прекратить и карьеру одного из самых влиятельных членов Политбюро… Тем не менее Курчатов сказал покладисто:
— Понял, Лаврентий Павлович. Если я уже арестован, распорядитесь, чтобы меня проводили в камеру. Уже поздно, я устал и хотел бы, если возможно, хотя бы часика четыре поработать над собой.
— Пора… чего-чего?! — поперхнулся Большой Лаврентий. — Ты что несешь? Спятил, что ли?
Курчатов потряс головой, отгоняя подступавшую дремоту. Он вдруг сообразил, что Берия — в отличие от всех сотрудников ЛФТИ, задействованных в Проекте, — не обучен ни одному из выражений особого полушутливого языка, распространенного на Объекте № 1. И, стало быть, он не знает, что «иди, отдохни» означает получение нового задания, а пожелание сотруднику поработать над собой значит всего-навсего разрешение пойти и выспаться. Однако объяснять сейчас все эти тонкости означало бы вызвать у Большого Лаврентия вспышку раздраженной подозрительности. Берия не любил шуток — если, конечно, не шутил сам.
— Я имею в виду — поспать, — быстро поправился Курчатов.
Берия успокоился.
— Успеешь! — сердито сказал он, правда, уже тоном ниже. — И в камеру — еще успеешь. Если страна сегодня нуждается в твоих профессорских мозгах, то не воображай, что ты господь Бог. У нас незаменимых нет, между прочим. Чуть что — запросто можешь загреметь на лесоповал.
«Только после вас, Лаврентий Павлович», — проговорил Курчатов. Правда, мысленно.
— И между прочим, — продолжил, между тем, Берия, — с успехами у вас, прямо скажем, негусто. Где водородная бомба, я тебя спрашиваю?
— Мы занимаемся этой проблемой, — спокойно ответил Курчатов. — Теоретически схема близка к завершению. Что касается практической стороны вопроса…
— Ты мне тут не крути! — злобно перебил Большой Лаврентий. — Ты мне брось ваши профессорские штучки. С одной стороны… с другой стороны… Знаем, слыхали. Ты лучше скажи прямо: к майским праздникам будет водородная бомба или нет?!
Эхо вяло пробежало по кабинету и вновь утонуло в чернильнице.
— К майским не будет, Лаврентий Павлович, — твердо ответил Курчатов. — Боюсь, что не будет и к ноябрьским. Новый технологический цикл…
Берия отмахнулся, даже не дослушав.
— Ци-икл, — передразнил он. — Пока наши соколы доставали вам американские секреты из самого Лос-Аламоса, цикл у вас был в порядке. А как только их контрразведка зацапала с потрохами этого Фукса — так сразу вы оказались в глубокой жопе… В жопе, — с удовольствием повторил Большой Лаврентий. — Нет, скажешь, что ли?
Курчатов уже знал эту историю. На самом деле Фукс не был агентом МГБ и никто его специально не вербовал. Данные о последних разработках лос-аламосской лаборатории он передавал нашим бесплатно, из идейных соображений. Месяц назад его арестовали в Санта-Фе, буквально на глазах у нашего связника — в тот момент, когда он закладывал очередное сообщение в специальную капсулу на автостоянке. По правде говоря, в информации Фукса нового, пригодного для советского Проекта, было немного: в основном, она подтверждала, что физики в США и в СССР идут в одинаковом направлении и примерно одинаковыми темпами. Хотя, конечно, и это было немаловажно, ибо гарантировало от явных и долгих ошибок. От того тупика, в который однажды попал великий Отто Ган со своей лабораторией — да так плотно, что лишил своего фюрера всяких надежд на атомную бомбу. Потому, кстати, завод тяжелой воды в Норвегии уничтожать английским десантникам было совсем не обязательно. Тоже, вероятно, английское начальство их дергало: мол, давай-давай, покажи результат. Наверняка Большой Уинстон ничем не лучше Большого Лаврентия. Разве что респектабельнее в манерах…
— Помощь разведки трудно переоценить, — осторожно сказал Курчатов. — Однако теперь мы уже движемся самостоятельно и прекрасно справимся собственными силами. Я полагаю, что года через полтора вторая модификация «изделия» будет завершена.
— Смотри у меня, — с нажимом произнес Берия. — Ох, смотри, Борода. Если ошибетесь или там обманете, то тебе первому несдобровать. Тебе, Сахарову твоему, Фролову этому настырному и всем твоим ученым евреям… не много ли их у тебя, кстати? Впору синагогу открывать. Говорят, они у тебя уже по субботам работать отказываются? — Большой Лаврентий визгливо засмеялся. Тоненькое эхо не стало кружить по комнате, а сразу прямой дорогой отправилось все в ту же злополучную чернильницу.
Курчатов вздохнул. Берия намекал на Мотю Агреста — рыжего, носатого и вполне безумного математического гения. Мотя был лучшим в группе расчетчиков, но, как назло, оказался правоверным иудеем и отказывался по субботам даже брать в руки мел. Сам вопрос с Мотей не стоил выеденного яйца: достаточно было сменить всей группе выходной с воскресенья на субботу. Однако пока утрясался новый график, кто-то из младшего персонала то ли проболтался, то ли намеренно стукнул о чудачествах Агреста. Кадровик полез в личное дело — и тут с ужасом обнаружил у гения, кроме математического, еще и религиозное образование. Оказывается, в свое время Мотя успел закончить ешиву… или как там называется это учебное заведение, готовящее раввинов. Агреста моментально выперли с Объекта Ne 1 и лишь благодаря заступничеству самого Курчатова не бросили за колючку. Так, на всякий случай, секретности ради.
— Если вас не устраивает мой подбор кадров для Проекта, — вежливо Проговорил Курчатов, — я готов передать свои функции генералу Серову. Или даже самому товарищу Абакумову. Не сомневаюсь, они прекрасно справятся и подберут мне физиков с безупречными анкетами.
— Дерзишь, Борода, — ухмыльнулся Берия. Он не торопясь вытащил из верхнего кармана френча розовый — похоже, женский — платочек, снял с носа пенсне и принялся протирать стекла. Без пенсне Большой Лаврентий выглядел безобидным толстым дядечкой. Почти домашнего вида. Курчатов неожиданно подумал, что близорукие люди, лишившись своих линз, кажутся на редкость беззащитными, похожими на детей… Тут Берия нацепил обратно свое пенсне, и Курчатов мгновенно устыдился глупых мыслей. Большой Лаврентий даже без очков отнюдь не напоминал беззащитного младенца. А, наоборот, напоминал он библейского персонажа, большого любителя избивать младенцев. И их родителей заодно.
— Я могу быть свободен? — сдержанно поинтересовался Курчатов, избегая смотреть на циферблат. Впрочем, он и так догадывался, что пошел пятый час ночи. Вернее, утра. По вашингтонскому времени — середина рабочего дня. Господа Ферми, Сцилард и Теллер запирают свои записи в сейфы, отключают осциллографы, обесточивают лаборатории и идут обедать. Делу время — обеду час.
— Сва-бо-дэн? — переспросил Берия, нарочно утрируя свой кавказский акцент. — Ладно, иди, товарищ Курчатов. Занимайся делом. Считай, что поговорили…
«Ничего не понимаю, — подумал Курчатов, вставая со своего стула. — Срочный вызов в столицу — расшибись, а будь в Кремле вовремя. Я летел три часа на самолете, час ехал на машине и еще минут сорок ждал в приемной. И все — ради того, чтобы получить дежурную порцию угроз и увещеваний?.. Странно, странно все это».
— До свидания, товарищ Берия, — произнес он вслух.
— Пока, Борода, — меланхолично кивнул Большой Лаврентий. — Да, вот еще что, — вяло проговорил он. — Чуть не забыл. Как у тебя с сохранностью «изделия» первого выпуска?
«Вот оно, — моментально понял Курчатов. — Вот ради чего он меня выдернул с Объекта и битых два часа морочил голову. Ну, держись, Игорь Васильевич. Сейчас ты будешь зернышком между двумя жерновами. Черт бы вас всех побрал с вашими интригами и вашими тайнами!..»
— Все в порядке с сохранностью, — стараясь говорить спокойно, ответил он. — Один экземпляр «изделия» мы взорвали на семипалатинском полигоне в августе прошлого года. Две готовых бомбы хранятся на территории Объекта, на спецскладах 3-бис и 4-бис. Обе на месте.
— Обе, — раздумчиво повторил Берия. — Ну, а третья где, а?
— Простите, не понял, Лаврентий Павлович… — Курчатов сделал удивленное лицо. — Что вы имеете в виду?
— Что я имею в виду? — все таким же вялым голосом сказал Берия и тут взорвался истошным визгом: — Третью! Третью, сволочь ты эдакая!! Куда девали еще одно «изделие»?! Ну, отвечай!!
Эхо с утроенной силой запрыгало по кабинету. Теперь и чернильница на столе не смогла вместить остатки эха лаврентьевского визга.
Курчатов почувствовал себя крайне неуютно. Ему внезапно пришло на ум, что незаменимость руководителя Спецкомитета — вещь тоже относительная. В таком бешенстве Большого Лаврентия он, Курчатов, никогда раньше не видел. Зрелище было жутковатое. Рот Берии кривила злая гримаса, пенсне сверкало адским огнем.
— Может быть, речь идет о самой первой, экспериментальной модели? — быстро проговорил ученый, пытаясь не глядеть на страшное пенсне. — Но тогда мы еще не умели выходить на заданную мощность взрыва, и установка, после консультаций, была разобрана. Что касается расщепляющегося материала, то он в полном объеме был использован в…
— Врешь, Борода! — крикнул Берия. — Мне! Врешь! Первая модель не была разобрана! Наоборот, вы ее довели! Два месяца назад! А три дня назад ее увезли с Объекта!.. — Большой Лаврентий сделал глубокий выдох, рукою разогнал верткое эхо собственного крика, а затем спросил тихо, почти ласково: — Куда увезли ее, сволочь? Кто отдал приказ? — Берия открыл верхний ящик своего стола, достал никелированный «ТТ» и произнес уже самым будничным тоном: — Не скажешь — застрелю. Считаю до трех. Раз. Дваа…
В этот момент что-то в кабинете мелодично звякнуло. Звяканье шло от батареи разноцветных телефонных аппаратов, расположенных на боковом столике. Хотя нет — тут же понял свою ошибку Курчатов. Голос подал одинокий аппарат без диска, стоящий на некотором удалении от остальной батареи. И, как видно, был это такой телефон, на зов которого не откликаться было нельзя. Большой Лаврентий шмякнул свой «ТТ» на стол, схватил трубку и прижал ее к уху, не забыв при этом погрозить побледневшему Курчатову волосатым кулаком.
Сильная мембрана позволила шефу атомного Спец-комитета услышать каждое слово невидимого собеседника Берии.
— Нэ шуми, Лаврентий, — сказал голос в трубке. — И нэ пугай товарища Курчатова. Приказ отдал я. И бомбу забрал тоже я.
— Но для чего, Коба? — с робким недоумением спросил Берия. Свободной от трубки ладонью от стал нервно водить по металлическим изгибам чернильного прибора. — И почему меня не предупредил? Я ведь все-таки отвечаю за Проект. И у тебя не было оснований пожаловаться на мою работу…
— Так надо, Лаврентий, — веско сказал голос. — И больше нэ суетись. Иначе у меня возникнут основания пожаловаться на твою работу. Ты меня хорошо понял?
— Да, товарищ Сталин, — покорно пробормотал Берия.
— Вот и молодэц, — удовлетворенно заметил голос в трубке. — А теперь отпусти товарища Курчатова. Ты разве нэ видишь, Лаврентий, что человек нэ выспался? Чуткости к научным кадрам — вот чего тебе нэ хватает. Боюсь, придется ставить вопрос на Политбюро…
— Я исправлюсь, товарищ Сталин, — жалобным голосом, как школьник-двоечник, протянул Берия. Он как-то сразу съежился за столом и из Большого Лаврентия превратился в маленького. Очень маленького, очень вежливого и очень послушного. Любо-дорого глядеть.
За спиной предостерегающе тренькнуло. Я испуганно отпрыгнул в сторону и обнаружил в непосредственной близости от себя веселый желтый трамвайный вагон. Оказалось, что я в задумчивости успел выйти на проезжую часть улицы Чапаева и почти уже достиг трамвайных путей. Вагоновожатый из-за стекла желтой кабины сперва злобно погрозил мне кулаком, однако потом, явно смягчившись, всего лишь постучал выразительно пальцем по лбу, намекая на мою умственную неполноценность. После чего он, вновь победно тренькнув, повел свой вагон дальше.
Я же остался стоять на тротуаре. По большому счету, трамвайщик был, безусловно, прав. В голове моей царила полная неразбериха. Как после хорошего обыска, когда некто, торопливо обшмонав мои извилины, кое-как запихал бы их обратно. Сказать сейчас, что настроение у меня было неважным, — означало бы существенно погрешить против истины. Какое там неважным! Настроение мое было просто хреновым. Я чувствовал себя в шкуре известного теленка, который, устав бодаться, твердо решил дать дуба.
Уже и бежевая конторская «волга» с сочувственно-недоумевающим старлеем Коваленко на борту скрылась из глаз, и пыль от ее колес давным-давно рассеялась на ветерке, а ваш покорный слуга все стоял возле особнячка, где проживала гражданка Селиверстова, на улице имени утонувшего героя гражданской войны и тупо вертел в руках мятую копию телефонограммы из Москвы. Бумажка, без сомнения, была подлинной. При этом я, капитан МБР Макс Лаптев, будучи в здравом уме и трезвой памяти, такого идиотского и подстрекательского текста никому не отправлял. Даже если бы меня вдруг поразил острый приступ лунатизма или, допустим, кто-то на денек-другой вверг меня в состояние зомби, я не смог бы совершить этого поступка чисто физически: из купе скорого поезда № 10 «Москва — Саратов» такое сообщеньице да по всей форме отправить невозможно при всем желании. Стало быть, психика моя в порядке, и просто за меня расстарался кто-то другой. Такой, понимаете ли, услужливый сукин сын, который побоялся, что саратовская моя командировочка пройдет скучно, без приключений. А потому отсыпал щедрой рукой мне военных приключений. На мою голову. Он, этот весельчак, почти добился своего. Если бы не глупое «Хенде хох»… Если бы не чешская заноза в мозгах старлея Коваленко… Если бы не грузчица в сером плаще, перекрывшая всем нам сектор обстрела… Если бы все эти «если» не сгрудились случайно в одном месте, вышло бы интересное кино. Можно сказать, триллер с последствиями. Коваленковские орлы вполне были способны уложить опасного террориста при попытке к бегству. Да и мне, в принципе, могло бы удаться загасить трех местных гангстеров при попытке преследования. В любом случае и при любом исходе командировочные мои дела отодвинулись бы либо на время, либо навсегда.
Что и требовалось доказать.
Хотя никакое это, к чертям собачьим, не доказательство. Телефонограмма из Москвы вполне могла оказаться всего лишь дурацкой шуточкой кого-нибудь из моих дорогих коллег. В конце концов, человек десять с нашего этажа — от Филикова до самого генерала Голубева — знали про мой саратовский вояж. На трагический исход шутничок, разумеется, не рассчитывал, зато радостно воображал, как добрые молодцы из саратовского МБ берут под белы ручки ополоумевшего от неожиданности капитана Лаптева и целеустремленно тащат в свою контору, надеясь на славу и премиальные. Смешно — аж жуть! Животики надорвешь. Кто же у нас на Лубянке такой остроумный? Ну, если это Филиков! Месть моя будет ужасна. Сначала я ему дам пару раз по физиономии, для разминки. А потом сделаю так, чтобы на нашем этаже никто не угощал его сигаретами, даже тихоня Потанин. Вот тогда он, голубчик, взвоет по-настоящему. Вот тогда он, родимый, сто раз пожалеет, что устроил всю эту заваруху с фальшивой телефонограммой…
Если, конечно, это все-таки устроил действительно Филиков, спохватился я в самый разгар мстительных раздумий. Шуточка, пожалуй, грубовата для Дяди Саши. Но если не Дядя Саша, то кто? Генерал Голубев захотел мне организовать дополнительный экзамен на выживание? Но старик-то лучше других должен понимать, чем этот фокус-покус мог бы закончиться… Нет, что-то здесь у меня не вытанцовывается. Не складывается здесь что-то у Мюллера. И ладно, оборвал себя я. Надо делать дело, а в Москве уж разберемся. Выявим весельчака, будь он хоть генерал, хоть кто. И сделаем соответствующие выводы. Вплоть до.
Успокоив себя этой зловещей формулировкой, я, наконец, запихнул окаянную телефонограмму в карман и занялся особняком, возле которого уже и так топтался в раздумье минут двадцать.
При ближайшем рассмотрении дом, где обитала двоюродная сестра мавзолейного Селиверстова, оказался не только двухэтажным, но еще и разноцветным. С фасада особнячок был грязно-желтым, однако стоило мне зайти во двор, как глазам моим предстала умилительная картинка: с внутренней стороны домишко был отчасти зеленым — в деревянной своей части, отчасти красным — в том месте, где располагалась входная дверь. Вероятно, такое разнотравье действовало на жильцов этого светофора тонизирующе. Или, может, у них в свое время не нашлось достаточно краски одного цвета. А заодно — и не оказалось под рукой Тома Сойера, который бы рискнул тут поработать маляром.
Вообще говоря, томы сойеры — в Москве уже редкость, но в провинции, по идее, должны были еще оставаться.
Где-то наверху хлопнула дверь, затопали шаги по лестнице, и на красном пороге появился, как по заказу, местный Том Сойер. Юноша бледный со взором горящим. В руках он держал книгу-кирпич, раскрытую на середине. На корешке кирпича чернела надпись «История…» (дальше неразборчиво). Юноша углубленно заглядывал в эту самую середину, разве что не зубами только грыз гранит науки. Мне даже почудился звук, с которым молодые челюсти перемалывают историческую премудрость. Такой, знаете ли, скрежет зубовный.
— Добрый день! — приветливо поздоровался я с ученым мальчиком. — Ты мне не подскажешь, где я могу…
— Нигде, — равнодушно прервало меня чадо, не отрываясь от своего фолианта. — Туалета во дворе нет.
Вероятно, в этом дворе данный вопрос был настолько типичным, что юный историк научился отвечать на него чисто автоматически, не отрываясь от своих штудий. И пока я раздумывал, как бы подоходчивее растолковать молодому человеку, что ищу я тут отнюдь не сортир, а всего лишь гражданку Селиверстову, юноша бледный успел разминуться со мной и, по-прежнему углубившись в книгу-кирпич, вышел из дворика. Глаз он так и не поднимал, но в калитку прошмыгнул безошибочно. Очевидно, географию здешних мест чадо знало на память и не давало себе труда отвлекаться от книжных строчек. Мысленно я позавидовал такой целеустремленности. В раннем детстве я тоже пытался читать на ходу, но, загремев однажды в канализационный люк (к счастью, там внизу оказалась охапка листьев), больше таких попыток не предпринимал. Духу не хватило. Нынешняя молодежь, выходит, будет покрепче прежней.
С такими стариковскими мыслями я перешагнул красный порог и ступил на лестницу, которая, вероятно, когда-то была выкрашена в красный цвет. Но очень давно. Сбоку, на уровне второй ступеньки, в стене имела место дверца, и я вознамерился было сразу постучаться и выяснить диспозицию, но из-за двери так злобно и заливисто затявкала вдруг собачонка, что я резко передумал. Такая могла тяпнуть за здорово живешь, а вдобавок наверняка бы выяснилось, что хозяйка моськи — какая-нибудь безумная древняя бабка, которая не только Селиверстовой Ольги Денисовны, но даже собственной фамилии уже не знает.
Начнем сразу со второго этажа, мудро рассудил я. Тома Сойера, прошлепавшего мимо меня, должен ведь кто-нибудь родить. Значит, есть и маманя с папаней. Или, может быть, парень с книжкой — уже и так селиверстовский родственник. Двоюродный племянник, предположим…
Я преодолел два лестничных пролета и под собачий аккомпанемент постучался в дверь, обитую чем-то вроде серого ватного одеяла. По крайней мере, из прорех в обивке выглядывала именно вата.
Стука моего на фоне злого гавканья никто не услышал. Тогда я просто потянул за ручку — и дверь отворилась. Нравы были простые: входи, кто хочешь. Я хотел, вошел и очутился в кухне.
По правую руку капала вода — из крана в оцинкованное ведро. Прямо по курсу посвистывал чайник на плите, раздраженный тем обстоятельством, что о нем все совершенно забыли.
Кухня была пуста.
Я машинально выключил чайник и проследовал дальше, нарочито громко топая, чтобы предупредить обитателей коммуналки о своем приходе. Меньше всего мне бы хотелось застать врасплох здешних сеньоров, их жен и служанок, собак на лежанках и детишек на руках. Тем более что по крайней мере одну собаку я уже и так успел переполошить.
Комната, в которую я перешел из кухни, тоже, по всей видимости, была кухней. На плите парилась огромная кастрюля с непонятным варевом — то ли супом, то ли кашей, то ли с рогами и копытами для будущего холодца. Запах стоял неопределенный, но густой.
Вторая кухня тоже была никем не населена.
— Эй! — громко сказал я. — Есть здесь кто-нибудь?
Возглас мой не имел никакого эффекта. Словно все население второго этажа разноцветного особняка, забросив свои кастрюли и чайники, оседлало метлы и щетки и вылетело на шабаш на Лысую гору. Кстати, ни с того ни с сего припомнил я, на карте Саратова отмечена ведь какая-то Лысая гора. Может быть, та самая?
— Эй! — крикнул я еще громче, но уже без особой надежды. — Есть кто-нибудь живой?!
Вместо ответа мне под ноги неожиданно выкатился здоровенный розовый мяч с заплаткой на боку, а вслед за мячом из двери, укрытой между старинной поломанной вешалкой и ржавым корытом, выбежала маленькая девочка и, ни слова не говоря, целеустремленно пнула мячик. Удар сделал бы честь хорошему центрфорварду: мяч подлетел к потолку и на обратном пути произвел максимум возможных разрушений — врезался в лампочку (отчего последняя угрожающе мигнула), смахнул с полки пару тарелок, ликвидировал вазочку с засохшим букетом и вознамерился уже влететь прямо в раскрытую кастрюлю с непонятным варевом. В последний момент мне удалось отогнать от кастрюли розового хулигана. Мяч забился в моих руках.
— Отдаа-а-ай! — громким басом взревела девочка. — Мое!
Я немедленно вернул трофей, но это уже не помогло. Девочка, обеими руками вцепившись в мяч, зашлась криком. По сравнению с этим воплем звук, издаваемый пожарной сиреной, заметно проигрывал. Я заткнул уши, надеясь, по крайней мере, что хоть эти звуки привлекут внимание хозяев квартиры. И если уж такой крик не даст здесь никакого эффекта, значит, точно: все улетели на шабаш. И забыли только маленькую ведьмочку с мячом…
— Замолчи, Санька! — послышался из боковых дверей зычный голос. — Замолчи, а то ухи надеру! Заткнись, кому сказала!..
Маленькая ведьмочка, еще пару раз взвыв, заткнулась, а я облегченно вздохнул. Значит, квартира все-таки не пустует. Очень хорошо. Мне, признаться, совсем не улыбалось брать напрокат у старлея Коваленко казенную метлу и лететь на здешний Брокен в поисках необходимой информации.
— Опять в футбол играла? Ну, я тебе задам!..
С этими словами в кухню номер два вошла высокая полная женщина, одетая в полосатый домашний халат уже непонятной расцветки и в зелененький фартук поверх халата. Юная футболистка Санька выпустила из рук мяч, радостно подпрыгнула, шустро вскарабкалась на кухонный стол, а оттуда с ловкостью Тарзана перепорхнула прямо на плечи женщине, обхватив ее шею, и что-то зашептала на ухо.
— Санька, слезай! — проговорила женщина, стараясь, чтобы ее голос звучал построже. — Отпусти мое несчастное ухо и сию же секунду слезай! Вот я тебе по попке…
— Э-э… — сказал я, надеясь привлечь внимание к своей скромной персоне. — Видите ли…
Тут хозяйка, наконец, обратила внимание на меня.
— Санька, а ну брысь отсюда! — произнесла она, повышая голос. — А то я тебя вот дяде отдам. И дядя тебя съест.
Потрясенная такой кошмарной перспективой юная акробатка Санька немедленно сползла с матушкиных плеч, подобрала свой мячик и, со страхом поглядывая на меня, поскорее покинула кухонные пределы.
— Здравствуйте, — сказал я. — Я хотел бы…
— Очень рада! — жизнерадостно перебила меня хозяйка. — Вы с санэпидстанции? Двух ваших мышей мы сами уже поймали, а третья, такая хитрая…
— Я из Министерства безопасности, — поспешно проговорил я, обрубая на корню все мышиные подробности.
— Откуда-откуда? — с недоумением переспросила хозяйка. По ее лицу не было заметно, что она в курсе каких-либо переименований нашего славного учреждения. Пришлось вспомнить старинное название.
— Ну, из КГБ, — уточнил я. — Капитан Лаптев, Максим Анатольевич.
Полная хозяйка метнула в мою сторону заинтересованный взгляд. Очевидно, чекист в этих краях был редкостной и диковинной птицей. Возможно, даже рыцарем щита и меча. Одно слово — провинция, улица Чапаева. В Москве уже давным-давно на буковки всех наших аббревиатур люди реагируют иначе. Безо всякого интереса, если не сказать сильнее.
— Софья Павловна, — галантно представилась хозяйка, протягивая мне ладонь. — Полякова.
Рукопожатие мадам Поляковой оказалось крепким, почти мужским. Надо полагать, коммунальная жизнь в окружении плит, соседей и неугомонной Саньки была — в смысле наращивания мускулов — значительно эффективней всевозможных тренировочных занятий армреслингом и бодибилдингом.
— Только вы опоздали, капитан Лаптев, — добавила вдруг Софья Павловна. — Товарищ Бабушкин здесь уже давно не живет.
— Вот как? — удивился я, чтобы выиграть время. Выходит, я, как работник ГБ, должен был заинтересоваться абсолютно неизвестным мне Бабушкиным, да еще и «товарищем». Любопытно, кто же это такой? Что если «Бабушкин» — местный псевдоним международного террориста Нагеля?
— Съехал он, два года еще назад, — уточнила госпожа Полякова. — Раньше все на площадь с флагом с красным бегал…
— К Ленину, на Театральную? — переспросил я, демонстрируя осведомленность в здешних делах. Всего только несколько часов в Саратове, а уже могу разговор поддержать. Ай да Макс, ай да молодец…
— Именно что, — закивала Софья Павловна. — А потом выписался и укатил. На Кубань, сказал. К казакам. Защищать, сказал, рубежи какие-то. И саблю купил, холодное оружие.
Сабля товарища Бабушкина меня совершенно не заинтересовала.
— Уехал, ну и Бог с ним, — легкомысленно отмахнулся я от беглеца на Кубань. — Авось никого не зарубит.
— Да уж куда ему, — согласилась Софья Павловна. — Разве что самому себе ухо или нос с пьяных глаз отхватит. Тот еще вояка.
Я мельком взглянул на часы. Разговор с хозяйкой получался живой, но какой-то непродуктивный. Мы болтали уже четверть часа, но так и не доехали до гражданки Селиверстовой. Пора было брать быка за рога.
— Соседка меня ваша интересует, — бухнул я вне всякой связи с предыдущей светской беседой. — Ольга Денисовна. Дома она?
Софья Павловна поглядела на меня с сожалением:
— Нету ее.
— А когда будет?
Софья Павловна медленно покачала головой. Туда-обратно. Ей, наверное, стало жаль чекиста-бедолагу, но помочь она мне, кажется, ничем не могла. И даже не очень-то хотела.
— Не вернется уж, наверное, — объяснила она. — Собрала вдруг вещички, попрощалась по-хорошему и — в путь-дорогу. Комнатку свою нам оставила. Саньке, на вырост. И правильно, я считаю. Заневестится Александра, а у нее — пожалуйста! И комната своя, и мамка рядом. Комнатка-то небольшая, но…
— Очень хорошо, — вмешался я. Кажется, не слишком вежливо. — Но вот куда Селиверстова уехала? И почему вдруг так сразу? Вы ссорились, что ли?
Госпожа Полякова гордо выпрямилась. Мой вопрос показался ей не просто обидным — оскорбительным.
— Мы? С Ольгушей? Никогда! Да мы с ней — душа в душу… Да она Пашку моего выхаживала, когда болел, и Саньку нянчила… А я ей завсегда чем могу — помогу. И сыночка ее, покойника, старуха моя вместе с нами за стол сажала, когда мамани его дома не было…
Софья Павловна раскраснелась, уперла руки в боки. Похоже, мне предстояло услышать волнующую историю одной великой дружбы. Я охотно верил, что история эта правдива от начала и до конца. Но меня-то как раз интересовал уже финал. Отъезд дорогой Ольгуши.
— Так куда она, простите, уехала? — уточнил я. — Я не расслышал.
— А я еще и не успела сказать, — с достоинством ответила госпожа Полякова. — В Алма-Ату она укатила. Валька ее поманил пальчиком, и она за ним, как хвостик.
В ту же секунду я выкинул из головы все сегодняшние неприятности, включая наехавших на меня молодцов старлея Коваленко и чуть не наехавший трамвай. Имя, ради которого я ехал в Саратов, было произнесено.
— Валька? — небрежно переспросил я. — Кто такой? Еще один защитник рубежей, вроде товарища Бабушкина?
— Вот еще! — фыркнула мадам Полякова. — Валька-то Лебедев — мужик солидный, ученый. В Москве жил, но сколько себя помню, всегда к Ольгуше — как к себе домой. Чуть ли не с войны. Я еще пацанкой была, от горшка два вершка, а у них уж шуры-муры, и сыночек у них, царство ему небесное, подрастал…
Почувствовав, что у злого дяди сегодня нет аппетита, из коридора в кухню тихонько прошмыгнула проницательная Санька, уже без мячика. Она спряталась за спиной матери и оттуда искоса поглядывала на меня, готовая в любой момент улепетнуть, если я вдруг начну проявлять каннибальские намерения.
— Я не ем маленьких девочек, — торжественно объявил я Саньке. — Можешь меня не бояться.
— Не бойся дядю, — милостиво разрешила Софья Павловна. — Дядя добрый, он не кушает маленьких… Дядя из КГБ, — добавила она.
— Ты только взрослых кушаешь, да? — простодушно спросила у меня Санька. И на всякий случай снова спряталась.
Я вздохнул. Вот тебе и провинциальный интерес к рыцарям щита и меча! Даже дети — и те обязательно напомнят про былые прегрешения нашей конторы. Про Лаврентия Павловича и тому подобное. Сколько нас ни переименовывай — все без толку.
— Я травоядный, — устало сказал я маме и дочке. — Обожаю овощные салаты, а человечины не переношу. Желудок не тот. Но это сейчас к делу не относится. Вот вы говорили: Лебедев вашу Ольгу поманил — и они уехали. Давно это было?
Софья Павловна с недоверчивым прищуром оглядела мое лицо. Если бы я интересовался одним только товарищем Бабушкиным, мадам Полякова наверняка сохранила бы свою провинциальную приветливость. Зато вопросы о Селиверстовой пробудили в ней большие сомнения по части моей травоядности. Тем не менее она ответила. Но — кратко:
— Позавчера.
То есть за день до того, как я предпринял безрезультатный налет на лебедевскую квартиру. Выходит, я отстаю от него не больше, чем на двое суток. Уже хорошо.
— Скажите, Софья Павловна, — поинтересовался я, — а как он выглядел, Лебедев, когда приезжал сюда позавчера? Ну, усталым, обеспокоенным или, наоборот, бодрым? Может быть, он чего-то боялся?
Такой простейший вопрос неожиданно поставил мадам Полякову в тупик.
— Как выглядел? — переспросила она, что-то мучительно соображая. — Да как вам сказать…
Пока мамаша раздумывала, Санька из-за ее спины вдруг пискнула:
— А дядя Валя не приходи-ил… А-а-а!
Писк ее мгновенно перешел на визг и рев, поскольку рассерженная мадам Полякова одной рукой выволокла дочку на свет божий, а другой же — дала ей крепенький подзатыльник.
Санькин рев, наполнивший кухню, на время лишил меня возможности задать следующий вопрос, а Софье Павловне — на него ответить. Или уклониться. Пережидая, пока утихнут возмущенные Санькины вопли, я лишь укоризненно смотрел на хозяйку. Хозяйка — с чувством оскорбленного достоинства — на меня. Наконец, рев перешел во всхлипы. Софья Павловна запустила руку в карман фартука, вытащила конфету в потертой обертке, развернула ее и неторопливо сунула дочке в рот. Всхлипы моментально сменились чавканьем.
— Ну, так как же, гражданка Полякова, — ласково проговорил я. — Приходил дядя Валя к тете Оле? Или вам все померещилось спросонья?
Слова свои я произнес донельзя приторным тоном. Как будто тоже конфетку предлагал. В некоторых ситуациях такой тон воспринимается как угрожающий. Мол, здрасьте, дети, я ваш папа, я работаю в гестапо…
— Я его не видела, — сообщила Софья Павловна.
‘Вид у нее был по-прежнему самоуверенный, но, по-моему, слегка виноватый.
— То есть как это? — тут же полюбопытствовал я. — Человек приезжает, увозит вашу соседку в Алма-Ату, а вы с дочкой, выходит, его в упор не видите. Может, этот Лебедев — человек-невидимка?
По всей видимости, последнее обстоятельство заинтересовало и саму мадам Полякову. Словно бы до моего визита она и не задумывалась о таких простых вещах. И только я со своей профессиональной любознательностью открыл ей глаза.
— Он звонил, — проговорил она. — Он сначала точно звонил, я еще брала трубку…
— Звонок был местный или междугородный? — сразу же уточнил я.
— Наверное, местный… — неуверенно предположила Софья Павловна.
— Так наверное или точно? — не отставал я.
— Без телефонистки, — госпожа Полякова нашла, как ей показалось, удачный ответ. — Сразу его голос, попросил Олю, я позвала…
О таком достижении цивилизации, как звонок по коду, Софья Павловна позабыла. От волнения, надо полагать.
— Зуммер был обычный? — спросил я. — Или, может быть, такие были короткие, прерывистые звонки?
На лбу мадам Поляковой собрались складки — признак напряженного раздумья. Я представил себе, как она, с поварешкой в одной руке и с орущей Санькой в другой, прямо из кухни бежит к телефону, и догадался о неуместности последнего из моих вопросов. Какой там, к черту, зуммер! Тут бы успеть добежать и ничего не уронить по дороге.
— Не помню я уж про звонки, — откликнулась Софья Павловна. — Вроде обычные. Или может эти… прерывистые. У Саньки тогда зубы болели. Визгу было на весь дом.
Услышав свое имя, Санька добросовестно защелкала зубами, уже свободными от конфеты.
— Больше не болят, не болят! — встряла она во взрослый разговор. — Орехи даже могу лопать…
— Цыц! — скомандовала хозяйка. — Разговорилась тут. Орехи ей подавай, на блюдечке… Я ей тогда полоскание заваривала, из трав, — сообщила Софья Павловна уже мне. — С утра у плиты торчала, как проклятая…
Разговор о соседкином отъезде незаметно уплывал куда-то в сторону. Мне пришлось не очень деликатно вернуть эту заботливую мамашу к интересующей меня теме. Мое воодушевление, возникшее было при упоминании фамилии «Лебедев», успело куда-то улетучиться. Не нравился мне этот человек-невидимка. И звонки не нравились, и игры в прятки.
— Давайте по порядку, — предложил я. — Итак, он позвонил… неважно откуда, но позвонил. И попросил к телефону гражданку Селиверстову. Дальше что было?
В ходе дальнейших моих расспросов выяснилось следующее. Поговорив по телефону с Лебедевым, гражданка Селиверстова О. Д. засуетилась, засобиралась и на прямо поставленный гражданкой Поляковой С. П. вопрос, куда это Ольгуша намылилась, был получен прямой ответ про Алма-Ату. («Родичи у нее там какие-то, — кратко пояснила Софья Павловна. — Седьмая вода на киселе, но о-о-чень богатые…») Причем, про эту самую Алма-Ату, столицу Казахстана, гражданка Селиверстова объявила, по меньшей мере, раз двадцать. Как будто опасалась, что соседка позабудет название города или, может, сама боялась позабыть. Столько же раз, оказывается, было повторено и про то, что едет она совместно с Валентином и тот, дескать, уже прибыл в Саратов и ждет. Во время сборов Валентин еще неоднократно звонил и, как показалось Софье Павловне, даже здесь мелькал, чуть ли не укладывал вещи. Правда, в суматохе сама мадам Полякова его так и не видела. И, как выясняется, не она одна: глазастая Санька тоже почему-то дядю Валю не углядела…
— Но он был здесь, он точно был… — прибавила Софья Павловна под конец своего сумбурного рассказа. В голосе ее, правда, уже чувствовалось некое сомнение. Будто бы она сама не вполне доверяла собственным словам. — Точно ведь был… Ольга сама сказала, что был…
— Итак, он был или Ольга сказала, что был? — поинтересовался я. — Хотелось бы все-таки знать поточнее.
— Да не помню я уже! — раздраженно произнесла мадам Полякова. — Вроде был. Говорю же — зубы у Саньки болели…
— Ясненько, — пробормотал я, хотя никакой ясности у меня еще не было и в помине. — А адрес свой алма-атинский оставила она?
— Пока вроде нет, — ответствовала Софья Павловна. — Сказала, что, пока не устроится, писать ей можно на Главпочтамт, до востребования.
— Ага, — кивнул я. — Так, может быть, вы фамилию этих ее алма-атинских родичей знаете? Или там слышали случайно…
Госпожа Полякова честно наморщила свой лоб. Вернее, лобик.
— Сафроновы, — проговорила она наконец.
Это было уже кое-что. Тем не менее я счел нужным переспросить:
— Точно Сафроновы?
— Точно, — обнадежила меня хозяйка. — Или Сафаровы.
Вероятно, лицо мое в этот момент разговора страдальчески перекосилось, потому что несколько минут после этого Софья Павловна говорила со мною участливым тоном, как с человеком, отягощенным каким-либо недугом. Должно быть, такую мину на своей мордочке носила малолетняя Санька, когда мучилась зубами.
— Сафроновы или Сафаровы?! — выдохнул я, стараясь, чтобы мой голос не сорвался на крик.
— Сафроновы или Сафаровы, — успокаивающим тоном произнесла мадам Полякова. — Точно, одно из двух. В крайнем случае Сухаревы. Но, по-моему, все же не Сухаревы. Такая вот фамилия, нерусская.
Я сделал глубокий вдох. Потом выдох. Вдох — выдох, вдох — выдох. Гимнастика для нервов по системе йогов. В какую-то секунду мне почудилось, будто Софья Павловна тонко надо мною издевается. На мгновение я даже остро пожалел о своей травоядности; секундный позыв немедленно заорать дурным голосом и пальнуть из своего «Макарова» в потолок мне удалось быстро ликвидировать. За каких-то несчастных пять-шестъ вдохов-выдохов. Хорошую гимнастику придумали индусы.
— Сафроновы, получается, — нерусская фамилия? — медленно-медленно прошептал я.
— Да ведь не Ивановы же! — убежденно ответила мне мадам Полякова. — Татары, надо полагать. Какая там нация в Алма-Ате проживает?
Софья Павловна отнюдь не издевалась надо мной. И бестолочью она, судя по всему, тоже не была. Просто-напросто ей было наплевать на все, что выходило за пределы ее дома, ее кухни, ее детей. Она даже честно соглашалась помочь хмырю из ГБ. И помогала, чем могла. Я вдруг посочувствовал лично не знакомому мне товарищу Бабушкину. Кажется, я начинал догадываться, за каким чертом этот сосед прикупил себе саблю и сдернул отсюда подальше…
— Хорошо, — проговорил я после некоторой паузы. — Подведем итоги. Значит, Селиверстова с Лебедевым уехали в Алма-Ату. Но Лебедева в этот его приезд сюда вы сами не видели. И адреса их теперешнего, в Алма-Ате, вы не знаете. И фамилию родственников тамошних вы не помните… Но хоть за название города вы ручаетесь?
— Что я, дура какая-нибудь?! — возмутилась мадам Полякова. — Ольгуша и на бумажке все написала, чтобы я не забыла… — С этими словами она выдернула из-за спины Саньку и приказала: — Ну-ка, неси дяде ту бумажку, которую баба Оля нам оставила! Мигом!
Санька с радостным взвизгом выскочила из кухни и умчалась. Послышались треск, звон, что-то покатилось по полу и посыпалось, но в конце концов довольная девчонка вновь появилась на кухне, держа в руках замурзанный клочок.
Я осторожно, как музейный экспонат, взял бумажку. На ней действительно было написано: «Алма-Ата, Главпочтамт. До востребования. Селиверстовой О. Д. (для Лебедева В. Д.)». Почерк был мелкий, аккуратный.
Вытащив из кармана блокнот, я печатными буквами переписал этот, с позволения сказать, адрес на отдельный листок. Листок протянул Софье Павловне, а оригинал припрятал. Пусть лучше хранится у меня. Плохонькая, да улика.
— Ладно, — произнес я, стараясь не слишком выказывать хозяйке своей досады столь ничтожным результатом переговоров. — Спасибо вам за помощь. Вы сообщили мне очень ценные сведения.
Мадам Полякова засмущалась, но потом спохватилась. С большим запозданием она вспомнила, что с КГБ следует держать ухо востро.
— А чего это вы Ольгушу с Валей ищете? — с тревогой осведомилась она. — Уж не случилось ли, часом, с ними чего-нибудь?
Я придал своей физиономии строго официальное выражение.
— Потому и ищем, чтобы не случилось, — авторитетно заверил я. Кстати, это было чистейшей правдой. Во всяком случае, по отношению к Лебедеву. Я искренне надеялся отыскать его раньше, чем это сумеют сделать другие. Кто-то вроде блондинчика с рукастым.
Моя туманная формулировка вполне устроила Софью Павловну.
— Ну, и слава Богу, — певуче проговорила она. — Хорошие ведь люди, что Ольга, что Валентин. Только, жаль, невезучие. И сынок их, Юраша, сгорел совсем молоденьким…
Я сочувственно кивнул. Из разговора с Селиверстовым-мавзолейщиком я уже знал, что сын Ольги Денисовны умер рано. И, по убеждению хранителя мумии, произошло это вследствие недостатка отцовской заботы.
— …И внучок их, Петруша, сиротинушка, пошел по кривой дорожке…
На секунду я оторопел. Ни о каком внуке, тем более выбравшем кривую дорожку, я и понятия не имел. До сих пор я был убежден, что сын Ольги Денисовны и Валентина Дмитриевича ушел из жизни в том нежном возрасте, когда еще трудно завести своих детей.
— Постойте-ка, Софья Павловна, — я попытался собраться с мыслями. Появление внука придавало всей истории новый поворот. — Какой еще Петруша? Разве этот Юраша не умер молодым?
Мадам Полякова всплеснула руками:
— Ой, батюшки, заговорилась я! Просила ведь меня Ольгушка, умоляла: о внуке — ни слова! Совсем забыла, голова дырявая…
— О внуке — ни слова! — важно надувая щечки, повторила, как магическое заклинание, Санька. И, передразнивая кого-то, унылым свистящим шепотом зашелестела, набирая темп: — Никому не говори, Софа, никому не говори, Софа, никому-никому-никому-никому-никому…
— Заткнись, паршивка! — крикнула мадам Полякова и попыталась по привычке заткнуть Саньку подзатыльником. Однако девчонка уже была начеку, и потому легко увернулась от материнской ладони, вскочила на стол, затем перемахнула на кухонный шкаф. Оттуда эта обезьянка важно произнесла все тем же шепотом, с легким завыванием в голосе:
— Вопрос жизни и смерти!
Вслед за этим Санька сбросила со шкафа запыленную жестяную миску, которая со свистом пронеслась над нашими головами и улетела в кухню номер один. Звон и грохот подтвердил прицельность попадания. Совершив эту диверсию, мартышка Санька ускакала. Подпольщики в книгах про гражданскую войну, насколько я помню, уходили к Котовскому огородами. Санька же удирала исключительно шкафами. С одного на другой, с другого на третий. И — на волю, в пампасы!
— Вот я тебе ухи-то надеру! — запоздало крикнула вслед Тарзанке донельзя огорченная Софья Павловна. Но угрозы ее могли услышать теперь только кухонные шкафы да я.
Когда вопли и грохот кастрюль стихли, я сказал:
— Значит, внука их зовут Петром. Я правильно вас понял?
На мадам Полякову жалко было смотреть. В кои-то веки ей доверили настоящий секрет и упросили хранить от посторонних. И вот пришел посторонний любопытный тип и все сразу узнал.
— Документы покажите, — мрачно заявила мне Софья Павловна. — Может, вы не оттуда, откуда сказали.
Я немедленно показал свою книжечку.
— Софья Павловна, — увещевающим тоном обратился я к хозяйке, пока та ожесточенно изучала мой документ. — Ведь и правда речь идет о жизни и смерти. Кто-то охотится за Валентином и за Ольгой, и если мы их не защитим — никто не защитит.
Разумеется, я немного слукавил. На самом деле, у меня не было никаких данных о том, что кто-то и впрямь охотится за Селиверстовой. Зато Лебедев — уж точно в опасности. Судя по всему, кто-то очень старался пополнить им мертвую компанию Фролова и Григоренко. Черт побери, как много вокруг меня последнее время этих иксов и игреков! Слишком много, перебор. Кто-то нанимает блондинчика и рукастого. Кто-то убивает Машу Бурмистрову. Кто-то отправляет телефонограмму, благодаря которой меня чуть не превращают в решето… Не арифметика, а чуть ли не высшая математика! Задача со многими неизвестными… Или все-таки с немногими? Но тогда все еще больше запутывается.
Мадам Полякова вернула, наконец, мне мои корочки и недовольным голосом произнесла:
— Ну, внука Петрушей зовут. А вообще-то я мало что знаю…
Теперь каждое слово приходилось вытягивать из нее клещами. В результате многочисленных моих понуканий и мадам-поляковских отнекиваний я стал счастливым обладателем весьма скупой информации о судьбе потомства Селиверстовой-Лебедева.
Юрий, сын Валентина Дмитриевича и Ольги Денисовны, родился в годы войны и действительно умер от пневмонии. Но только не во младенчестве, как я думал, а уже в середине 60-х, успев подарить бабушке внука. Дедушки Вали тогда как раз поблизости не было — он занимался своею физикой в столице, временно забыв о своей первой любви (эту часть истории лебедевской подлости я уже слышал в изложении Селиверстова-из-мавзолея). В результате чего внучок Петруша был отправлен в Москву, учиться в суворовском училище, с перспективой армейской карьеры в последующем. Долгое время Лебедев-дедка и не подозревал о наличии внучка в том же городе, где жил сам, а когда именно узнал — про то Софья Павловна в точности не знает уж сама. Короче говоря, сейчас Селиверстов-самый — младший, которому уже стукнул тридцатник или около того, проживает в столице. С дедкой? Общается. Впрочем, подробности мадам Поляковой неизвестны. А что известно? Что пошел Петр свет Юрьевич по кривой дорожке.
Эта дорожка рефреном проходила по всему мадам-поляковскому повествованию, пока я, не выдержав, спросил:
— В тюрьме он, что ли, сидел?
Сразу выяснилось, что я понял Софью Павловну превратно. В тюрьме Петруша, по счастью, не сидел, но и военной карьеры, увы, не сделал. А зарабатывает себе жизнь в Москве каким-то бизнесом.
Последнее слово мадам Полякова выговорила брезгливо.
— Наркотики? Порнография? Торговля «живым товаром»? — я стал перечислять всевозможные разновидности преступного бизнеса, которые в моем представлении увязывались со злополучной «кривой дорожкой».
Софья Павловна пришла в негодование от таких предположений и, в полном противоречии со всеми предыдущими ахами и охами, заверила, что Петруша — приличный юноша, а вовсе никакой не преступник. Хотя, конечно, пошел по кривой дорожке. Держит коммерческую палатку или целый павильон. Где именно? Да в Москве же!
Я вновь проделал пару йоговских упражнений и лишь потом сказал:
— Москва-то большая, Софья Павловна…
Мадам Полякова в очередной раз тяжко задумалась, и я уже побоялся, что она так и не выйдет из этого ступора, когда она все-таки вышла и озолотила меня крупицей бесценных сведений.
— Это недалеко от памятника, — сообщила она.
Вдох — выдох, вдох — выдох… Спокойнее, Макс!
— Памятников в Москве очень много, — объяснил я с тоской. — Их ведь, Софья Павловна, даже в Саратове полным-полно…
Мадам Полякова с готовностью согласилась, что памятников в ее родном городе определенно чересчур и вот даже рядом с домом ее, Софьи Павловны, крестного лет десять назад поставили какую-то каменную дурынду. Мужика в кресле и с косичкой.
Я сообразил, что мадам-поляковский крестный обитает примерно в том районе Саратова, где пару часов назад чуть не состоялась историческая перестрелка между героическими представителями одного и того же ведомства. Однако эти важные сведения из жизни крестного нисколько не приблизили меня к внуку физика Лебедева.
— Может, вспомните все-таки про московский памятник? — спросил я, переходя с делового тона на почти умоляющий. И поймав себя при этом на желании просто начать канючить. Как Санька. Тогда, глядишь, мне и достанется конфетка.
Тактика моя оказалась правильной. Уловив знакомые интонации, Софья Павловна немного приободрилась, прервала начатый было рассказ о добродетелях крестного и неожиданно подарила мне московский памятник! Честное слово, я его сразу узнал, еще в самом начале мадам-поляковского описания.
И любой бы на моем месте узнал. Женщина с серпом и мужчина с молотом.
— А что за коммерция в той палатке, не помните? — забросил я удочку напоследок. Не клюнуло.
— Что-то продает, — лаконично объяснила мне Софья Павловна. Я немедленно распрощался с гостеприимной хозяйкой. Ясно было: в этих стенах больше ничего полезного мне выведать не суждено. И на этом спасибо.
Когда я выходил из кухни, хозяйка, уже позабыв о моем существовании, колдовала над кастрюлей, время от времени выкрикивая в пространство: «Санька! Санька! Ты где, паршивица?»
Саму паршивицу я обнаружил во дворе, где она самозабвенно ползала вокруг ярко-зеленого «ушастого» автомобиля. «Запорожца», единственного и неповторимого.
— До свидания, Александра, — сказал я.
Санька только на секунду отвлеклась от «запорожца», обнаружила, что я — всего лишь тот дядька-который-не-ест-детей, пренебрежительно махнула мне лапкой и снова углубилась в свои важные дела. Молодому поколению саратовцев — в ее лице — скучный взрослый тип по фамилии Лаптев был совершенно не интересен. И слава Богу.
Из двора дома на улице Чапаева я вышел усталым, опустошенным и с громадным количеством новых «почему?» и «где?».
Ярко светило в небе апрельское солнышко, близлежащее заведение под странным названием «Куры братьев Гриль» распространяло вкусный аромат, однако мне сейчас было не до кур, не до братьев и даже не до солнышка. Предстояло добраться до гостиницы «Братислава», принять в своем номере горизонтальное положение и обо всем хорошенько поразмышлять. Надеюсь, что напарничек Юлий еще не прилетел дневным дирижаблем. Но даже если он и прилетел, то я все равно попробую уединиться для раздумий. Посоветую ему пока осмотреть саратовские достопримечательности. Памятники с косичками и без. Возможно, он захочет часок-другой пообщаться со своими коллегами из местного уголовного розыска. По-дружески, без перестрелки. А не так, как я пообщался сегодня со своими.
Я вышел на перекресток и стал ловить попутку. Несколько минут автомобилисты упорно меня игнорировали. Возможно, я со своей протянутой рукой подспудно напоминал им монумент с Театральной площади. От стояния в неудобной позе голосовальщика рука вскоре затекла, и мое желание поскорее принять положение «лежа» стало усиливаться с каждой секундой. На исходе пятой минуты я твердо решил: если Юлий приехал и откажется осматривать памятники или общаться со своими ментами, а, напротив, попытается затеять со мною беседу, то я закроюсь от него в ванной. Часика на полтора минимум. Имею право.
Чья-то сердобольная «волга» притормозила у кромки тротуара. Водитель испытующе посмотрел на меня.
— Гостиница «Братислава», — заискивающим противным тоном сказал я. Сам от себя такого не ожидал.
— Две штуки, — лениво проговорил сердобольный водила.
В масштабах Саратова цена была просто грабительской, но я немедленно согласился, и вскоре мы уже мягко рулили по центру города, огибая один монумент за другим. Вернее, рулил водила, а я, наконец, думал.
Если отбросить нюансы, то состоявшаяся беседа с Софьей Павловной Поляковой оказалась далеко не бесполезной. В ходе моих поисков пропавшего Лебедева передо мной возникла неожиданная развилка. Очень многое — начиная с рассказа мавзолейщика Селиверстова и кончая клочком бумаги с алма-атинским адресом для переписки — указывало однозначно: Лебедева надо искать в столице Казахстана. То есть брать билет и ехать туда. И уж там либо отыскивать Сафроновых-Сафаровых-Сухаревых самостоятельно, либо бить челом в кабинетах тамошнего гэбэшного начальства и просить суверенной помощи. Однако чем больше я разглядывал эту простую и ясную версию будущих поисков, тем меньше она мне нравилась. И очень скоро разонравилась вовсе. Я вдруг почувствовал себя марионеткой, которую крутят чьи-то умные пальцы. Раз — и я в Саратове, два — и я готов догонять Лебедева в Казахстане. И наверняка там, в Алма-Ате, меня ждут и «три», и «четыре». Но вот будет ли там Лебедев? Большой вопрос. Сдается мне, что никакого Лебедева там может и не быть. Уж слишком здорово вдолбили Софье Павловне про Алма-Ату — так, чтобы бабонька, все позабыв, город сумела назвать точно, без ошибки. Кому назвать? Тому, кто придет и будет спрашивать. Выходит, Лебедев сам хотел, чтобы его нашли? Явная чушь. Вообще, сдается мне, что самого Лебедева могло в Саратове просто не быть. Софье Павловне, например, хватило телефонных звонков, предотъездной суматохи и честных уверений соседки Ольгуши, что «Валя приехал». Это как гипноз. Если долго говорить «халва, халва», рано или поздно во рту станет сладко. Вот и мадам Полякова легко внушила себе, что Лебедев был здесь. И только пацанка Санька, которую — по малолетству — такой гипноз не берет, никакого новенького платья короля не обнаружила. Не было дяди Вали — и точка.
«Волга» резко затормозила, и я с трудом удержал равновесие.
— Здесь дорогу перекопали… — буркнул бескорыстный водила. — Придется делать крюк.
— Делайте, — откликнулся я. — На здоровье.
— Полштуки еще придется накинуть, — уточнил шофер.
Я без раздумий сунул ему в руку маленькую зелененькую бумажку. Только бы он куда-нибудь ехал и не мешал моим детективным раздумьям.
«Волга» снова тронулась, а я мысленно перешел ко второй версии. Итак, предположим, и Саратов, и Алма-Ата — это «подставка». Для меня или для всех, включая гипотетических хозяев скоропостижно скончавшихся блондинчика Лукьянова с рукастым Лобачевым. Что же из этого следует? А то, что Лебедев в настоящий момент может оказаться в любой точке нашей необъятной родины. И я сильно подозреваю, что эта «любая точка» — именно Москва. Город, откуда он, по идее, должен бежать со всех ног. Под угрозой смерти. И, кстати, пока под угрозой, для меня необъяснимой. Потому что мне еще никто не растолковал, при чем тут Курчатов, статья в «Московском листке» и два убитых физика? Шпионаж? Протухшие атомные секреты столетней давности? Тоже ерунда. Тогда что не ерунда?..
В этом месте мозги мои, лишенные необходимого минимума информации, заработали вхолостую, и я поспешил оставить пока в стороне вопрос «почему?» и вернуться к вопросу «где?».
Внук Петруша на ВДНХ, рядом с мухинским памятником.
Внук Петруша, который занимается бизнесом.
Внук Петруша по фамилии Селиверстов — не Лебедев! — о котором мало кто знает, да и бабка Ольга не зря ведь заклинала мадам Полякову молчать. «Вопрос жизни и смерти». М-да, нашли кому доверить.
Может ли внук-бизнесмен дать убежище единокровному дедке, которого, между прочим, искать станут где-нибудь за пределами Москвы?
Может, сказал я сам себе.
И тут мы приехали.
Я вошел в холл гостиницы «Братислава», приблизился к стойке и попросил у женщины-портье ключ. Ключница зашарила по ящичкам, потом переспросила номер и в конце концов пришла к логическому выводу:
— А ключа нет. Наверное, взяли уже.
Вот и Юлий, печально подумал я, шагая к лифту. Прилетел все-таки, сизый голубок. Воспользовался, значит, услугами «Аэрофлота». Сейчас начнется…
И, действительно, началось. Только не то, о чем я думал.
— Привет, — сказал я, открывая дверь номера и примеряя на лице самую мерзкую из своих официальных улыбочек. — Как…
Я хотел спросить «Как долетели?», но осекся. Человек, сидящий в кресле напротив входной двери, был кем угодно, только не напарничком Юлием. И ствол пистолета с глушителем, направленный мне прямо в голову, означал всякое отсутствие добрых намерений со стороны пришельца.
— Не ожидал меня? — с усмешкой поинтересовался гость. — А я вот тебя, как видишь, ожидал.
2 марта 1953 года Подмосковье
Румяная упитанная девочка лет десяти кормила из соски козленка. Козленок был маленький и щуплый. Он покорно тянул молоко, воображая, очевидно, что существо в голубеньком ситцевом платье и ярко-красном пионерском галстуке — и есть его козлиная мама. Кормление проходило на лесной опушке на фоне елок. Где-то за елками всходило солнце.
— Хорошая картина, — одобрительно сказал Маленков. — И тема важная, и нарисовано неплохо. Смотрите, на елках прямо все иголочки видны. Это за один день не нарисуешь, и за два тоже. Не меньше недели потребуется. Я-то знаю, у меня у самого свояк художник.
Каганович, набычившись, уставился на картинку. Он был сильно близорук, но даже под пыткой не согласился бы носить очки. Еврей, да еще и в очках — это был бы явный перебор. Надо было выбирать одно из двух, и Каганович предпочел оставить себе то, что он так и так не смог бы изменить.
— Да-а, — глубокомысленно протянул он наконец, мучительно щурясь, однако из принципа не желая подходить совсем близко. — С точки зрения идейности все в порядке. И Мамлакат как живая…
Маленков снисходительно улыбнулся:
— Сам ты Мамлакат, Лазарь! Здесь девочка беленькая, а та была темненькая, узбечка. И лес какой вокруг, посмотри. Типичная средняя полоса России. Воронеж или там Курск.
Каганович еще больше сощурился, впиваясь глазами в картинку.
— А кто же это, если не Мамлакат? — с подозрением спросил он у Маленкова. — Что-то ты крутишь, Георгий. Я ведь не дурак какой. Сам все прекрасно вижу, и девчонку, и козла. А если ты такой гра-а-мот-ный, скажи, как зовут.
— Кого зовут, козла? — хмыкнул Маленков.
— Не козла, а девку! — раздраженно ответил Каганович. — Шутник хренов.
— Откуда я знаю, как ее зовут? — пожал плечами Маленков. — Какая-нибудь Катя Иванова из колхоза «Заветы Ильича».
— А не знаешь, так и молчи, — отрубил Каганович. — Если каждый меня будет учить…
— Кто здесь говорит о козлах и девках? — вмешался в разговор Хрущев, подходя к спорщикам. — Опять ты, Лазарь?
— Он, он, кто же еще? — моментально произнес Маленков, коварно улыбаясь. — Ему, Никита, вот эта девчонка очень приглянулась. Седина в бороду, а бес в ребро. Хочу, говорит, себе такую — и баста!
От такой неожиданной подлости Каганович опешил и даже не нашелся, что сказать. Тем временем Хрущев с любопытством стал разглядывать картинку.
— Мелковата девчонка, — разочарованно проговорил он. — Совсем еще пацанка. Не понимаю я тебя, Лазарь, честное слово.
— Вот и я не понимаю, — . с фальшивой грустью поддакнул Маленков. — Ладно бы взрослая баба была, а то — малявка, школьница. Я раньше не замечал за нашим Лазарем…
Каганович мрачно сплюнул на пол и сосредоточенно растер плевок подошвой сапога по желтому вощеному паркету.
— Ты его больше слушай, Никита, — с обидой буркнул он. — Что ты, Георгия не знаешь? Он вечно все перевернет да переиначит. Я ему сказал только насчет всей картины, что в смысле идейности все правильно.
Хрущев оглядел еще раз пионерку, козленка и елки.
— По поводу идейности спорить не буду, Лазарь, — заметил он. — Но вообще-то картина так себе. Этот дохлый козлик все равно не жилец, и выкармливать его — только зря время тратить. У нас на Украине таких сразу отправляли на убой. А на развод оставляли только самых крепких. Потому и животноводство у нас было на уровне.
— Погоди, Никита, — сказал Маленков. — Давай разберемся. Что, если здесь нарисован не колхозный козленок, а личный? Может ведь такое быть?
— Может, — подумав, кивнул Хрущев. — Но тогда в смысле идейности выходит непорядок. Получается, что пионерка вместо того, чтобы ухаживать за колхозной скотиной, откармливает своего индивидуального козла. Подкулачница, выходит…
— М-да, оплошал ты, Лазарь Моисеевич, — сурово подытожил Маленков. — Неправильно тут с идейностью, оказывается. Откуда картинка вырезана, из «Огонька»? Надо разобраться с Сурковым насчет линии журнала. Поощрять кулаков — это, товарищи, никуда не годится…
— Что ты мелешь, Георгий? — злобно перебил его Каганович. — Из-за какого-то козла хочешь малолетку в Сибирь законопатить? Может, это вообще постороннее животное, художник, может, его просто для красоты изобразил рядом с Мамлакат?
— Не горячись, Лазарь, — успокойся…
Не теряя времени, он стал отколупывать канцелярские кнопки, которые удерживали на стене глянцевую вырезку из «Огонька». Кнопки, однако, были вогнаны в дерево на совесть и никак не, желали вылезать. Маленков уже вознамерился просто сорвать опасную картинку, наплевав на кнопки, но тут был вдруг остановлен подоспевшим Микояном.
— Ты что делаешь, Георгий? — возмутился он. — Зачем безобразие наводишь? Висела себе картина — и пусть висит.
— Вот и я к тому же! — обрадовался внезапной поддержке Каганович. — Пристали, понимаешь, к школьнице: чей козел да чей козел? А между прочим, картина не нами здесь повешена.
— Ладно, пусть остается, — не стал спорить Хрущев. — Я ведь не против. У нас на Украине были случаи, когда из таких задохликов вырастали такие бугаи. Чемпионы по молоку и мясу.
— А что это ты, Анастас, за художника заступаешься? — бдительно нахмурился вдруг Маленков. — Уж не земляк ли твой Налбандян эту штуку намалевал? То-то я смотрю, ты на нас орлом накинулся. Стыдно, товарищ Микоян. Стыдно, что проявляешь буржуазно-националистические настроения. Стало быть, своих защищаешь, так? Скажи спасибо, что Лаврентий нас не слышит. Он бы тебе показал…
Тем временем Анастас Иванович тщательно обследовал вырезку вблизи и затем, не торопясь, объявил:
— Нет, товарищи, это не Налбандян. Вон видите в самом низу маленькие буковки? Тут указана фамилия художника. Лауреат Сталинской премии Ефанов.
— Ага, — мстительно потирая руки, произнес повеселевший Каганович. — Ефанов — это не твой ли своячок, товарищ Маленков? Вы вроде с ним на сестрах женаты или я ошибаюсь?
— Не ошибаетесь, Лазарь Моисеевич, — с удовольствием сообщил Микоян. — Он самый и есть.
— Странно получается, Георгий, — укоризненно проговорил Хрущев. — Твой родственник, значит, рисует сомнительные картины, а ты нам голову морочил всякими козлами и налбандянами. Твое счастье, что Лаврентий запаздывает.
— Вот именно, — подтвердил Каганович. — Лаврентий бы так просто не отстал, ты его знаешь.
На несколько мгновений вся четверка примолкла: характер Берии хорошо знали все. И еще лучше все четверо были осведомлены о том, что две отборные дивизии МГБ, расквартированные в Подмосковье, по-прежнему напрямую подчинены Лаврентию. Сейчас глупо было ссориться из-за какой-то несчастной картинки из журнала «Огонек».
— Ладно, — нарушил молчание Хрущев. — Пошутили — и будет. Мы, кажется, совсем забыли о нашем больном.
Упомянутый больной неподвижно лежал на диванчике у противоположной стены огромной полутемной комнаты бункера. Бледный небритый академик Виноградов в халате, надетом наизнанку, лихорадочно искал вену на правой руке больного, пытаясь поставить «систему» — уже третий раз за сегодняшнее утро. Две перепуганные медсестры суетливо разбирали груду медицинского оборудования, наваленного прямо на двух табуретах возле диванчика.
Четверо членов Политбюро перегруппировались на ходу, и вместо спорщиков у одра больного возникла уже безутешно скорбящая четверка самых преданных Друзей.
— Ну, что? — тревожно спросил у академика Хрущев, выступая на полшага вперед.
Виноградов поглядел на четверку безумными глазами.
— Безнадежен, — с отчаянием прошептал он. — Мы уже ничего не сможем сделать. Процесс слишком далеко зашел, это агония. Через полчаса мы собираем второй консилиум, но боюсь… — Он замолчал и развел руками. Гибкая резиновая трубочка «системы» немедленно вырвалась у него из пальцев, и игла стала раскачиваться в опасной близости от лица больного. Впрочем, тот, похоже, ничего уже не видел и не слышал. Глаза его были закрыты, дышал он уже редко и тихо.
Четверо членов Политбюро переглянулись.
— Медицина должна сделать все возможное… — торжественно начал Маленков.
— …и даже невозможное… — добавил Каганович.
— …возможное и даже невозможное, — согласно кивнул Маленков, — чтобы наш дорогой вождь товарищ Иосиф Виссарионович Сталин поправился.
— Медицина бессильна, — возразил академик Виноградов усталым голосом приговоренного галерника, которому уже все равно терять нечего. — Он может прожить еще час, максимум два. Не больше. Можете меня расстрелять за саботаж, но любой врач в данной ситуации скажет вам то же самое…
— Расстрелять? А почему бы и нет?
Все вздрогнули.
Голос, донесшийся от входной двери, мог принадлежать только одному-единственному человеку.
— А, Лаврентий, мы тебя заждались, — проговорил Хрущев, стараясь, чтобы его голос предательски не дрогнул.
Берия, широко шагая, приблизился к постели умирающего. За ним семенил низкорослый человечишко в шоферских крагах и шинели с голубенькими лычками.
— Уже скончался? — отрывисто спросил Берия, обращаясь к помертвевшему академику Виноградову.
Академик помотал головой.
— В сознание приходил?
Тот же отрицательный жест.
— Ясно, — задумчиво произнес Берия и щелкнул пальцами. — Эй, Хрусталев!
— Слушаю, Лаврентий Павлович! — преданным тоном сказал человечек в шоферских крагах.
— Жди меня в машине. Мотор не глуши, через пятнадцать минут поедем.
— Есть! — щелкнул каблуками преданный Хрусталев и испарился.
Берия окинул взглядом всю комнату разом, задержался глазами на картинке с пионеркой и козликом, хмыкнул, а затем приказал медсестрам и академику:
— Прочь отсюда. Вернетесь, только когда я уеду.
Медсестры в три секунды выкатились за дверь.
Академик Виноградов поднялся со своей табуретки и начал было неуверенно:
— Но мы не имеем права оставлять…
Берия с любопытством посмотрел на Виноградова:
— Первый раз вижу человека, который добровольно напрашивается на 58-ю статью… Выйди по-хорошему. Сам ведь сказал, что медицина бессильна. Считаю до трех. Раз.
Подобрав полы халата, академик покорно проследовал к выходу. Когда дверь за ним закрылась, Берия негромко объявил четверке:
— И вас я попрошу оставить меня минут на десять. Я хочу сам, без ваших постных рож, попрощаться с Кобой.
Маленков сказал осторожно:
— Уверяю, Лаврентий, мы с Никитой, Лазарем и Анастасом тебе не помеха. И у тебя ведь не может быть никаких секретов от партии…
— Пошел на хер, Маланья, — нетерпеливо прервал его Берия. — От партии у меня нет секретов, а от вас — есть. Откуда мне знать, не вы ли вчетвером уморили нашего вождя? Почему, например, так поздно вызвали академика?
— Что ты несешь, Лаврентий? — испуганно проговорил Каганович. — Ты ведь сам первый предложил…
— Так-так, — холодно процедил Берия. — И что я предложил? Ну, смелее! A-а, зассали, товарищи члены Политбюро! Последний раз прошу: исчезните отсюда на десять минут. А то хуже будет.
Четверка попятилась.
— Как хочешь, Лаврентий, — примирительно сказал Хрущев. — Если желаешь в одиночку попрощаться, мы ведь не против…
С этими словами он первый повернулся и проследовал к выходу. Каганович, Маленков и замыкающий Микоян гуськом потопали к двери. Берия подождал, пока тяжелая металлическая дверь бункера, сделанная из особого сплава, плотно закроется. Затем он, словно бы в задумчивости, постоял на месте несколько секунд, после чего быстро подошел к диванчику и присел на табурет. Действия его было трудно назвать прощанием с любимым вождем. Берия взял умирающего за отвороты френча, приподнял его и начал энергично трясти.
— Ну же, ну! — злобно шептал он. — Ты не уйдешь, Коба! Ты мне еще кое-что должен… Я тебя так просто не отпущу… Открой глаза, кому говорят! Открой!
Берия уже не надеялся на чудо, когда чудо, вдруг произошло. Веки умирающего дрогнули. Еще раз, еще. Наконец один глаз открылся. Через мгновение взгляд этого единственного глаза стал осмысленным. Губы умирающего зашевелились. Казалось, он пытается что-то выговорить, но не может.
— Коба, это я, Лаврентий! — поспешно проговорил Берия. — Узнал?
Умирающий что-то тихо промычал.
— Узнал, — с удовлетворением отметил Берия. — А теперь быстро скажи мне, где бомба? Где она? Та самая, изделие номер три из первой партии…
Губы умирающего опять зашевелились. Какие-то слова пытались выскользнуть из его помертвевших губ, но паралич, охвативший всю левую сторону, вновь превратил их в неясное бормотание.
— Только не ври мне, — Берия погрозил бывшему вождю пальцем. — Перед смертью нельзя врать. Я ведь знаю, ты спрятал ее где-то в Москве. Скажи мне место, ну!
Опять неразборчивый шепот вместо ответа.
— Ну, скажи мне хоть что-нибудь! — тон Берии стал умоляющим. — Хоть намекни! Близко она или далеко?!
При этих словах произошло второе и последнее чудо. На секунду-другую умирающему удалось преодолеть свою немоту. Синеющие губы сложились в гримасу, похожую на улыбку.
— От тебя, Лаврентий, она далеко, — отчетливо прошептал Сталин. — А от меня — близко.
— Закрой дверь, — сказал гость. — И сядь.
Я послушно закрыл и сел. С глушителем не спорят.
— Узнал? — спросил гость.
— Узнал, — ответил я.
Год общего режима не делает человека краше, даже если это не полный год. По всем правилам, человеку со сдобным именем Миша Булкин оставалось еще топтать зону месяца четыре. Невзирая на высокий чин группенфюрера СС, присвоенный Мишей себе самому за большие заслуги в деле организации Добровольного Общества Настоящих Нацистов «Мертвая голова». Тех самых, у которых лагерь труда и отдыха назывался почему-то фермерским хозяйством «Цветочное». Цветочки они, возможно, и разводили — но только в перерывах между учебными стрельбами. Интересно все-таки, отчего же добровольного нациста Мишу так рано выпустили на свободу? Амнистии вроде никакой не было. Или начальство снизошло-таки к чину? Группенфюреры, пусть и самодельные, на дороге не валяются. Тем более, если у группенфюрера есть своя группа совсем маленьких фюрерчиков, которые уже выучились давить сапогами бессловесных бомжей и шмалять из кустарно склепанных «шмайссеров» в белый свет, как в копеечку.
Стараясь не вертеть головой, я обежал глазами захваченный Булкиным номер. В пределах видимости никаких дополнительных фюрерчиков я не заметил. Можно предполагать, что цветочный нацист возник здесь в единственном экземпляре, в сопровождении одного только пистолета с глушителем. И то хлеб, как говорится. Точнее, булка.
— Сбежал? — поинтересовался я.
— Освободили, — ухмыльнулся группенфюрер. — За примерное поведение.
Когда Булкин ухмылялся, его физиономия вступала в разительное противоречие со стандартами Истинного Арийца, установленными в «третьем рейхе». И когда он не ухмылялся, наблюдалось, кстати, то же самое. Тридцатисемилетний группенфюрер был черняв, глазки его не имели должной степени арийской голубизны. Вдобавок булкинский рот имел странную форму акульей пасти, набитой острыми, но разнокалиберными зубами. Впрочем, последний атрибут иметь настоящему нацисту отнюдь не возбранялось. Лишь бы кусать умел. Кто же тебе подал команду «фас!», Булкин? — подумал я. Ведь не сам же ты меня нашел в далеком Саратове? Кто-то помог, удружил, подсказал…
— Освободили, значит, — раздумчиво повторил я. — И давно?.
— Недавно, — группенфюрер вновь осклабился, продемонстрировав мне свой истинно арийские зубы. — И сразу вот тебя стал искать, по старой-то дружбе. Как-никак крестник, лично в зону меня законопатил.
— А как разыскал?
— Добрые люди наводочку дали и командировочные, — объяснил мой старый знакомый. — Ты вот десятым поездом приехал, а я следом за тобой, четырнадцатым. Разница в два часа.
Так я и думал! Не перевелись на Руси добрые люди. Ценят своих группенфюреров, лелеют, в командировки посылают за свой счет. Знать бы мне, что они пишут в командировочных удостоверениях? Убыл — прибыл, убыл — прибыл. Печати и подписи. Цель поездки — вот что меня кровно сейчас интересует.
— И много нынче платят добрые люди? — поинтересовался я у Булкина.
— Может, и много, — подумав, сообщил группенфюрер. — Но я ведь борзеть не стал. Я бы им, гражданин Лаптев, самолично приплатил за такой подарок. Если бы лишние деньги были. Мне ведь в кайф тебя встретить… Помнишь анекдот про садиста и мазохиста?
— Не помню, — отозвался я.
— Вот и я до конца не помню, — с сожалением проговорил Булкин. — Но очень смешной анекдот. Ты, Лаптев, случайно не мазохист?
— Случайно нет, — утешил я самопального группенфюрера. — Так чего хотели добрые люди? Чтобы ты меня по старой-то дружбе кончил? Тогда ты, Булкин, классно лопухнулся…
Последнюю загадочную фразу я произнес на тот случай, если неистинного арийца действительно наняли меня шлепнуть. Авось задумается. Своя шкура, как известно, ближе к телу. В минуты опасности башка моя неплохо работает. Сейчас я уже мог бы во всех подробностях живописать Булкину, где и почему именно он лопухнулся и что будет с ним самим ровно через полчаса после того, как его пуля превратит меня в хладный труп.
— Не-а, — с глубокой печалью в голосе ответил Булкин. — Добрые люди не желают пока тебя кончать. Гума-а-анные они, Лаптев. И мне, главное, строго-настрого это делать запретили. Хоть я, между прочим, бесплатно брался, из чистого интереса.
— Ну, ты молодец, — похвалил я. — Щедрой души человек. Чего же хотят добрые люди?
— Предупредить хотят, — объявил группенфюрер Б. — Чтобы ты больше не лез в это дело. Чтобы не искал то, чего не надо. Тогда все будет хорошо. Понял, Лаптев?
— Не понял, — честно ответил я. — Твои гуманисты, похоже, в детстве сказок перечитались. Не ходи туда, не знаю куда. Не приноси то, не знаю что. А попроще нельзя?
— Можно и попроще, — согласился Булкин. — Тебе велено передать, чтобы ты бросил поиски крайнего мужика с фотографии…
— Мужика по фамилии… — Я сделал вид, что припоминаю, и понадеялся на разговорчивость группенфюрера. Однако ему, как видно, эти таинственные добряки отцедили информации ровно столько, сколько необходимо.
— Не знаю я никакой фамилии, — недовольно буркнул гость. — Сказали, что крайнего и с фотографии. Все. Передали, что сами его найдут и чтобы ты, гэбэшный придурок, не мешался под ногами.
— Так прямо и сказали «гэбэшный придурок»? — уточнил я.
— Примерно так, — ухмыльнулся Булкин. — Что «гэбэшный» — помню точно. А что придурок — это я уж сам додумался.
— Молодец, — снова поощрил я группенфюрера. — Теперь спрячь свой пистолетик. Сам же сказал: добрые люди не велели меня трогать. Ты предупредил? Предупредил. Я понял. Мужика искать не буду, под ногами мешаться тоже не буду. Ты сделал свое дело, иди за командировочными…
Щедрой души Булкин пистолет свой не спрятал.
Наоборот — он, кажется, всерьез изготовился к стрельбе, деловито поводя глушителем в разные стороны и, очевидно, выбирая лучшее место, куда пальнуть. Лично мне все места было одинаково жалко.
— Ты дотошный, Лаптев, — проговорил этот стрелок-любитель. — Я таких знаю. Еще когда ты у нас в «Цветочном» свой шмон наводил, я твою натуру вычислил. Хрен ты откажешься. Добрых людей ты можешь обмануть, но меня, Мишу Булкина, — уже нет. Я уйду, а ты начихаешь на предупреждение? Так, выходит?
Я промолчал.
— Та-ак, — ответил сам себе группенфюрер. — Придется мне все-таки добрым людям помочь. Бескорыстно помочь, Лаптев! Чувствуешь момент?
— Но тебе же не велели… — осторожно начал я. Я уже успел привыкнуть к мысли, что убивать меня сейчас не будут.
— Правильно, — с акульей своей ухмылкой перебил Булкин. — Запрет — значит запрет. Но насмерть я тебя и не буду. Умереть не умрешь, зато помучаешься. Мелочь, но мне приятно. И добрым людям, я смекаю, выйдет сплошная польза. Если у тебя, Лаптев, будет пуля в руке, пуля в ноге, пуля где-нибудь еще… — группенфюрер плотоядно захихикал, — то тебе уж не до поисков будет. Очень-очень долго.
Похоже, Булкин не шутил. Мне стало как-то очень неуютно после таких веселеньких слов.
— Добрым людям такая самодеятельность не понравится, — поспешно сказал я. — Наверняка не понравится.
— Да пошли они! — легко отмахнулся Булкин. — Свидетелей-то нет. Может, это ты сам. Неосторожное обращение с оружием и все такое… Ну, выбирай, куда сначала — в руку или в ногу?
Хорошенький вопрос? Мне не нравился ни тот, ни другой вариант. Кресло, на котором я сидел, было хорошее, на колесиках. Во время моей непринужденной беседы с группенфюрером я сумел незаметно — как я надеялся — подъехать к его креслу чуть поближе. Но «чуть» еще не достаточно для внезапного прыжка. Сейчас я на него прыгну, он выстрелит, и одному богу известно, куда попадет. Хорошо бы в потолок. Или, на самый крайний случай, в руку… Правда, выстрел в руку мне так и так гарантирован. Но что, если в голову? За голову будет обидно. Как Верещагину из «Белого солнца» — за державу. Причем мне даже будет гораздо обиднее. И знаете почему? Потому что держава — большая и общая, а голова — маленькая и своя.
Все эти варианты прокрутились в моих мозгах довольно быстро — за секунду-другую, а потом времени не осталось, и пора было прыгать.
Мое сальто-мортале предупредил громкий и настойчивый стук в дверь. Булкин состроил зверское выражение на лице (с его-то физиономией это было совсем не трудно) и поднес палец к губам.
Я дисциплинированно промолчал.
Стук повторился.
— Заказ из ресторана будем оплачивать? — раздался из-за двери недовольный мужской голос.
— Какой еще заказ? — прошипел озадаченный группенфюрер. — Надо сказать, чтобы он убирался.
Тем временем стук усилился.
— Назаказывали, а денег не платят… — злобно сказал голос из-за двери. — Вот сейчас с милицией приду.
Такое развитие событий группенфюрера Булкина устроить не могло.
— Ладно, — раздраженным шепотом проговорил он мне. — Впусти, оплати и гони в шею. Только без героизма, а то я этого козла гостиничного точно пристрелю…
— Все! — возвестил за дверью голос. — Иду за милицией!
Булкин накрыл свой пистолет казенным полотенцем и сделал мне знак.
— Сейчас открою! — крикнул я в ответ, поднимаясь с места. Группенфюрер следил за каждым моим движением, а потому сейчас мой прыжок в его сторону мог бы кончиться печально. Поэтому мне пришлось подчиниться и открыть дверь. К слову сказать, никаких заказов в номер я не делал. И вообще считаю это барством и бесполезной тратой денег. Вроде купания ананасов в шампанском.
— Так-то лучше… — удовлетворенно сообщил мне голос.
Весело скрипя, из раскрытой двери прямо на меня стала наезжать ресторанная тележка. Тележка была нагружена чрезвычайно аппетитной снедью: красиво расфасованными бутербродами и салатами в корзиночках из фольги. В центре этого вкусного натюрморта возвышались две бутылки шампанского, неправдоподобно большой ананас и двухэтажный торт. Торт украшала загадочная шоколадная надпись «ТРАХ — 25».
Группенфюрер за моей спиной удивленно зацокал языком при виде этого неожиданного великолепия. На мгновение он позабыл о своих каннибальских планах отстрелить мне одну конечность за другой. Конечно, подумал я, это тебе не лагерная баланда и не тюремные макароны… Сам я, впрочем, больше не удивлялся внезапному появлению продовольственного подарка на колесиках.
Потому что немедленно узнал коротышку-официанта в белом форменном пиджаке с чужого плеча. Официант ногой захлопнул дверь, поднял на меня глаза, легонько подмигнул и сварливо произнес:
— Поглядели? Гоните денежки! Меня еще клиенты ждут.
Настала пора импровизировать мне.
— Ананас мы не заказывали, — твердо сказал я и обернулся к группенфюреру Булкину. — Ведь правда?
Ошалевший Булкин настороженно кивнул, готовый в любую секунду пустить в ход пистолет, спрятанный под полотенцем. Я от души понадеялся, что маленький официант наблюдателен. Хватило ведь у него ума прикатить сюда эту тележку!
— Что значит «не заказывали»? — заговорил официант на повышенных тонах. — Вам же русским языком было сказано: ананас прилагается к шампанскому. Подарочный комплект. Поэта Северянина читали?
— Не читали и читать не хотим! — я тоже повысил голос и вновь обернулся к Булкину, словно ища у него поддержки.
— Забирай свой фрукт и быстрее проваливай отсюда, — подал, наконец, голос группенфюрер. — А остальное тебе оплатят. Понял?
Мордочка официанта сморщилась.
— Да куда же я его возьму, без комплекта? — плаксиво пробормотал он. — Поглядите, какой красавец!
Он поднял обеими руками заморский фрукт и протянул его мне.
— Не надо мне его совать! — я с негодованием отстранился, начиная догадываться, что сейчас произойдет. Булкин, ожидая от меня какого-нибудь подлого маневра, выпустил из поля зрения коротышку-официанта. В тот же миг с воплем «Нет, вы его возьмете!» официант оттолкнул ногой тележку и метнул ананас прямо в голову неистинного арийца. Группенфюрер среагировал на опасность слишком поздно, попытался загородиться руками, но побоялся выпустить пистолет и не успел. Вкусный метательный снаряд угодил прямо в группенфюрерский лоб, с треском раскололся и залил физиономию Булкина нежным сладким соком. Оценить нежность и сладость ананасной мякоти наш группенфюрер, впрочем, уже не смог: сильный удар по лбу надежно отключил его, и он, весь благоухающий экзотическим ароматом, мягко сполз с кресла на пол. Пистолет выпал из его руки и вместе с полотенцем достиг пола еще раньше.
— Готов, голубчик! — радостно сказал официант.
После чего, не мешкая, выудил откуда-то из-под полы пару наручников и заковал моего несостоявшегося членовредителя.
— Ну, Юлий, вы талант! — искренне восхитился я. — Как вы догадались устроить такой цирк?
Напарничек Юлий гордо приосанился:
— Мы в МУРе, чай, не лаптем щи хлебаем! Как мне сказали эти олухи внизу, что кто-то взял ключ от номера, не дожидаясь вас, — так я сразу все усек. Кроме меня, в этот номер не должны были никого поселять. Значит, тут что-то нечисто… Оставил свой чемоданчик внизу, отловил на этаже официанта с этим ананасом и тарелками… А дальше — дело техники.
— Простите, Юлий, — покаянно проговорил я. — Признаться, я вас недооценивал. Виноват.
— Пустяки, — великодушным тоном ответил капитан Маковкин, светясь, тем не менее, законным самодовольством победителя. — На моем месте вы бы, Максим Анатольич, поступили так же… Кстати, что это еще за субчик? — напарничек ткнул пальцем в направлении поверженного группенфюрера. — Чего он от вас хотел?.
Теперь Юлий имел полное право получить необходимые разъяснения.
— Зовут его Михаил Булкин, отчества не помню, — начал я свой рассказ, но был тут же прерван осторожным постукиванием в дверь.
— Кто там? — по-хозяйски сурово осведомился напарничек Юлий.
— Тележку бы… — виновато прошептали из-за двери. — Заказ…
Я бросил взгляд на тележку с едой и с горечью убедился, что съедобное великолепие несколько поблекло. Пока Юлий прицельно глушил группенфюрера, поднос на колесиках укатился в угол и застрял между спинкой кровати и тумбочкой для телевизора. Два высоких бокала успели разбиться, несколько бутербродов и салатных тарелочек оказались на полу. Шампанское, к счастью, не пострадало, зато у двухэтажного торта заметно поехала вбок крыша с непонятным шоколадным «ТРАХом». Словом, классический фламандский натюрморт превратился в картину-головоломку работы Сальвадора Дали.
Напарничек Юлий тоже быстро оценил качество натюрморта, а потому разъяснил через дверь:
— Сюда входить нельзя. Подождите, мы сами выйдем.
Постукивание прекратилось. Юлий поднял с полу булкинский пистолет, осмотрел его, потом со знанием дела отвинтил глушитель. Оружие, расчлененное на две неравные половинки, было спрятано в карманы маковкинских брюк. Теперь даже если бы группенфюрер раньше времени очухался, орудий своего труда он все равно бы не нашел. Конфисковано.
Оставалось только неприятное объяснение с настоящим официантом, однако эту часть процедуры Юлий тоже вознамерился взять на себя. Быть может, запоздало подумал я, выбор МУРовского начальства был не таким уж издевательским? Или, быть может, Юлий до поры до времени скрывал свои таланты от родного МУРа?..
— Пошли! — капитан Маковкин распахнул дверь номера и увлек меня вместе с ним в коридор. Как хороший циркач, он нуждался в сочувствующей публике, и я на роль означенной публики вполне подходил.
В коридоре возле дверей нашего номера мы застали полного представительного мужчину без пиджака, который, как я догадался, и был пострадавшим официантом. Он бросал по сторонам страдальческие взгляды, выражение его лица было болезненно-растерянным. Как будто он лишился не просто форменного пиджака и тележки, но, как минимум, скальпа или конечности. Увидев Юлия, официант немного приободрился. А когда взятая напрокат форма ему была возвращена, то он совершенно пришел в себя и даже начал хамить. Заговорил про деньги.
— Какие еще деньги? — строго поинтересовался Юлий. — Успокойтесь, вы нам ничего не должны…
Полный представительный официант от такой наглости снова растерялся, и я его понимаю. Сперва у тебя отнимают верхнюю одежду и поднос на колесиках, а потом еще и отказываются платить.
— Но как же… — запинаясь, пробормотал он. — Я бы хотел получить…
Юлий сурово взглянул на посетителя, затем — на меня.
— Вы заказывали эту тележку, Максим Анатольевич? — осведомился он.
— Нет, — правдиво ответил я. — И не думал.
— И я не заказывал, — сказал Юлий. — Можете забрать ее обратно.
С этими словами он скрылся за дверями нашего номера и вскоре выкатил обратно поблекший натюрморт. От тряски шоколадная крыша торта еще больше накренилась. Еще немного — и этот филиал Пизанской башни обрушится.
— Ананас вернуть не сможем, — походя заметил Юлий. — Он пострадал от столкновения с твердым тупым предметом. С головой одного нехорошего человека, грубо говоря… — При этих словах напарничек захихикал. Я уже успел заметить, что чувство юмора у капитана Маковкина довольно странноватое.
Официант, похоже, был того же мнения. Он тоскливо обозрел полуразгромленный столик и неуверенно погрозил милицией.
— Зовите, — зловеще предложил Маковкин. — Это будет очень кстати. Со здешней милицией мне давно следует разобраться…
Официант по глупости не внял угрозам и заверещал на весь коридор, призывая какого-то сержанта.
— Может, стоит заплатить? — шепотом поинтересовался я у напарника под визгливые официантские трели. — Хотя бы за ананас.
— Обойдется! — махнул рукой Юлий. — Знаю я эту публику, насмотрелся на Петровке. Жулик на жулике…
Я, тем не менее, прикинул, сколько может стоить в Саратове ананас, мысленно приплюсовал к нему стоимость двух разбитых бокалов и выложил на поднос тележки необходимую сумму. Официант мельком взглянул на деньги и, видимо, посчитав, что сумма мала, продолжил свои призывы.
Вопли были услышаны. В коридоре возник, тяжело дыша, толстый милиционер в косо сидящей на голове фуражке. Он выглядел братом-близнецом толстого официанта, а может быть, и был им. Близнец нехорошо поигрывал резиновой дубинкой-«демократизатором».
— Что здесь происходит? — одышливым голосом просвистел он. — Ваши документы!
Как я уже говорил, с милицией у нашей Конторы отношения сложные. Что же касается отдельно взятых ментов, специально прикормленных в ресторанах и гостиницах, то я их просто органически не перевариваю. Эти друзья стараются не высовываться при мало-мальски серьезных разборках. Пока группенфюрер Булкин беспрепятственно проникал в мой номер и баловался пистолетом, этот бравый фуражконосец, должно быть, пил пиво где-нибудь в холодке и плевал на безопасность постояльцев. Но зато когда перед ним были обычные, как ему казалось, граждане, он мог себе позволить проявлять профессиональную жесткость. Ничего не опасаясь. Такие стражи порядка чрезвычайно дорожат своими теплыми местами и все возникающие конфликты готовы решать не в пользу постояльцев. Но тут коса нашла на камень.
— Документы? — с угрозой переспросил напарничек Юлий и с удовольствием помахал своим МУРовским мандатом перед сержантским носом.
Тот с испугом отпрянул, подозревая самое страшное: ревизию, инспекцию, служебное расследование и увольнение из органов. Маленький кривобокий шибздик с серьезным документом в руке выглядел особенно страшно.
Заскрипели колеса тележки: официант, от греха подальше, решил увезти свою пищевую колымагу на колесиках. Он был уже рад, что отделался легким финансовым испугом.
— Я — капитан Маковкин из Московского уголовного розыска, — говорил меж тем Юлий. — В вашей гостинице мой коллега чуть не стал жертвой вооруженного террориста. Вы понимаете, сержант, чем это лично вам грозит?
Окончательно уничтоженный сержант был в состоянии только слабо промычать что-то в свое оправдание. Хотя всем было понятно, что никакого оправдания ему нет и быть не может. Скорее всего, до сих пор он имел дело, в худшем случае, с местными хулиганами или проститутками. Но уж никак не с террористами и не с карликового вида суровыми московскими капитанами.
— В общем, так, — закончил свою обвинительную речь Юлий. — Я сейчас медленно спускаюсь на первый этаж, а вы мчитесь бегом и вызываете наряд. Террорист уже в наручниках дожидается вас здесь, в нашем номере. И если через пятнадцать минут наряда здесь не будет, то через шестнадцать минут здесь не будет вас. Обещаю. А теперь — выполняйте! Бего-о-ом, марш!
Толстый сержант припустился по коридору. Резиновую дубинку он почему-то держал в вытянутой руке, как эстафетную палочку, которую срочно требуется кому-то передать. Юлий, махнув рукой, — дескать, надо за ним присмотреть! — неторопливо двинулся вслед. Небольшая пауза была весьма кстати: время от времени просто необходимо отдыхать от такого напарничка. Спокойствия ради.
Я открыл дверь и вошел обратно в номер. Группенфюрер, оглушенный ананасом, начинал постепенно приходить в себя и уже слабо шевелился. На свои металлические «браслеты» он еще глядел с недоумением, как бы не желая поверить в оковы на собственных руках. Самое время было поговорить.
— Очухался, Булкин? — спросил я.
Неистинный ариец ответил мне вялой матерной фразой. Потом еще одной. Чтобы немного приглушить булкинскую нецензурщину, я включил телевизор и дождался, пока на каком-то из каналов полуголая девица в широкополой шляпе не запела нечто заунывное, односложное. Вроде «блю-блю-блю-блю..». Теперь под эту песенку группенфюрер может выражаться сколько влезет.
— Ну, давай, Булкин, — разрешил я. — Выругайся еще. Может, полегчает?
Пленный садист-пистолетчик покосился на теледевицу и затих.
— Отлично, — похвалил я группенфюрера, а затем показал ему циферблат своих наручных часов. — Теперь слушай. Через пятнадцать минут сюда явится милицейский наряд, поэтому времени на размышление у тебя уже нет. Если ты мне сейчас очень быстро расскажешь об этих добрых людях, которые тебя наняли, я тоже буду добрым. Забуду, что ты мне угрожал. И тогда у тебя — только незаконное хранение оружия. Плюс хулиганство…
— Какое хулиганство? — проявил первую заинтересованность Булкин.
— Мелкое, — растолковал я. — Ворвался пьяный в чужой номер, разбил пару бокалов и ананас…
Группенфюрер машинально стер со лба несколько сладких липучих потеков, облизал пальцы, но ничего не сказал. Вероятно, напряженно думал.
— …Если же ты будешь молчать, — продолжал я, — мой напарник из МУРа с удовольствием повесит на тебя вооруженное нападение на сотрудника органов при исполнении. А это уже, Булкин, статья другая. И по ней тебе накрутят полный срок, учитывая прежние твои заслуги в одном фермерском хозяйстве под названием «Цветочное». Кого вы там затравили овчарками?..
На самом деле я брал группенфюрера, что называется, на пушку. Если бы я мог вновь открыть дело «Мертвой головы», то я это бы и так немедленно сделал. Прямых улик — вот чего, по мнению суда, восемь месяцев назад было недостаточно. Поди докажи, что того несчастного бомжа, вздумавшего бежать от своих рабовладельцев, загнали в болото именно булкинские овчарки. Следы укусов? — Не аргумент. Очевидно, судья и заседатели прожили счастливую жизнь и не знали, что такое укус немецкой овчарки.
— Ну? — спросил я, теряя терпение и демонстративно постучал по циферблату. — Прошла минута.
— Ссука дешевая, гэбэ вонючее… — прошептал Булкин. — И почему я тебе сразу яйца не отстрелил?
— Здесь вопросы задаю я, — сказал я, свирепо играя желваками. Когда-то, очень давно, я отрепетировал перед зеркалом и такое вот выражение лица. Точнее, уже рожи. Специально для таких фруктов, как группенфюрер Миша Булкин. — Итак, кто тебя нанял? Как их звали, как они выглядели, где с тобой встречались? И все подробности переговоров. Я жду.
Группенфюрер сдался. Кряхтя и ругаясь, он выложил все, что знал, за восемь с половиной минут. Жаль только, знал он очень мало. Видимо, «добрые люди» не исключали возможности пленения своего посланца и подстраховались. Полезной информации у Булкина оказалось с гулькин носик. Кроме того, что он и так мне передал открытым текстом, — почти ничего. С ним, с Булкиным, встречался только один человек. Сперва он позвонил по телефону родительской квартиры в Смирновском переулке, где группенфюрер отдыхал после зоны, попивая истинно арийское пиво «Хайникен». А потом уж состоялась встреча. В «Детском мире», рядом с секцией, в которой когда-то продавались игрушечные автомобильчики, а теперь — самые настоящие «вольво», «тойоты» и «мерседесы». Булкин попробовал было описать посланца «добрых людей», но неожиданно затруднился. С натугой он еще мог вспомнить рост (примерно с меня) и одежду (фирменная джинсовая куртка, адидасовские штаны, белые кроссовки), но вот лицо начисто выпало из булкинской памяти. Подстегиваемый моими новыми угрозами группенфюрер целую минуту кривил физиономию в напряженном раздумье, однако так больше ничего добавить к своему описанию не смог. Даже цвет волос. Словно бы вместо лица у булки не кого собеседника было пустое место. «Хоть одна особая примета? — напрасно допытывался я. — Родинка? Шрам? Зубы растут неправильно?» Группенфюрер, сам в избытке обладающий многими особыми приметами, явно застопорился. Глухо. Никаких особых и неособых примет. Хоть тресни. Едва ли Булкин сейчас врал, скорее всего, он говорил правду. И эта правда была мне не по душе. В Москве есть всего две организации, которые готовят людей без особых примет. В одной работаю я сам. Вторая — «Стекляшка» на Рязанском проспекте. И что характерно: «дикие» выходцы из «Стекляшки» наверняка тоже не забыли этого искусства.
Поняв, что больше ничего из группенфюрера не вытянешь при всем желании, я ослабил свой натиск. Вовремя: незапертая дверь номера распахнулась, и возникла троица дюжих оперов, ведомых Юлием. Кажется, эту троицу он тоже сумел загипнотизировать своими бесцеремонными манерами Большого Милицейского Начальника. В этой компании мой напарничек весьма походил на деловитую приземистую таксу, выведшую на прогулку трех здоровенных сенбернаров.
— Вот, забирайте голубчика, — приказал Юлий, указывая жестом своего тезки Цезаря на мрачного Булкина. — Задержали его в нашем номере. Он… — В этом месте фразы мой напарничек вдруг сообразил, что так и не выяснил состава преступления захваченного пленного. Такая уж у него простая МУРовская манера: сперва оглоушить человека ананасом по башке, а потом уж разбираться, что он такого сделал. Правда, подумал я, сегодня такая милицейская манера меня спасла. Если бы Юлий стал по всем правилам разбираться да присматриваться, группенфюрер успел бы во мне наделать множество дырок. Бррр.
— Он ворвался в номер, хулиганил, перевернул тут все вверх дном, — пришел я на помощь Юлию. — И при нем оказался пистолет.
Юлий торжественно достал из кармана трофейный пистолет и вручил его операм. Самодельный глушитель, заметим, он тихо присвоил. И я уже догадывался, что он скажет мне потом в оправдание собственного мелкого мародерства. Мол, некоторые экземпляры хранить в вещдоках — места не хватает, а в лом отправить — рука не поднимается. Знаем, слыхали.
Троица милицейских сенбернаров освободила группенфюрера от наручников Юлия, надела Булкину «браслеты» из собственных запасов и дисциплинированно покинула номер. Толстый сержант, который сумел управиться за пятнадцать минут и теперь терся в коридоре, осторожно заглянул на прощание в нашу дверь. Он преданно посмотрел на Юлия, козырнул и испарился.
Напарничек защелкнул, наконец, дверной замок, расправил плечи и с живейшим любопытством проговорил:
— А вот теперь я жду подробностей. Напарники мы с вами или кто?
— Напарники-напарники, — согласился я. — Какие уж тут секреты.
И я поведал Юлию во всех подробностях историю моих встреч с группенфюрером Булкиным — в хозяйстве «Цветочное» и уже здесь, в номере гостиницы «Братислава» восемь месяцев спустя. Юлий особенно заинтересовался фактом появления на нашем горизонте «добрых людей», выпросил у меня фотографию из лебедевской квартиры и долго изучал полусмазанный лик Валентина Лебедева, «крайнего мужика» с фото. О моих последних разысканиях, включая беседу с мадам Поляковой, я еще не рассказывал напарничку. Приберег на сладкое. Было у меня подозрение, что маленькая головка Юлия все-таки не сможет за один раз переварить столько информации.
— Прямо какой-то «Граф Монте-Кристо», — с удовольствием пробормотал напарничек. — Здорово! Нам чинят препятствия, а мы — вперед и вперед. Между прочим, — он хитро уставился на меня, — «добрые люди» — это случайно не ваши коллеги? Уж больно почерк похож…
Так я и думал! В Юлии сказался-таки сотрудник МУРа. Для человека с Петровки наша Контора на Лубянке — прямо-таки рассадник провокаторов. Я правильно сделал, что не поделился с напарничком нелепой историей с телефонограммой и мифическим Нагелем-Лаптевым. Иначе он бы наверняка укрепился в уверенности, что наша Контора перешла на самообслуживание. Сами шпионим друг за другом, сами друг друга и ловим. Безотходное производство, новейшая технология. Не могу сказать, что данная точка зрения — совсем уж идиотская, однако мне надо давать отпор клеветнику.
— Дорогой Юлий, — наставительно произнес я. — Я благодарен вам за помощь, но давайте — хотя бы временно — взаимно уважать пославшие нас организации. Раз уж мы делаем одно общее дело…
Напарничек Юлий обиженно захлопал глазами. Как же: он только что совершил подвиг, спас друга, а друг еще и читает ему нотации.
— Я высказал только версию, — буркнул он, поджимая губы. — Имею ведь я право на версию?
Чтобы не раздувать ссоры, я предложил Юлию свою гипотезу. Тут же оказалось, что напарничек мой про «диких» вообще и понятия не имеет, да и в делах РУ Минобороны осведомлен мало. Все сведения об этом ведомстве он, как и многие, черпал из романа «Стекляшка» и только теперь с интересом узнавал из моего рассказа про сексуал-атташе, татуировки и возможные последствия сокращения штатов на Рязанском проспекте. Надо отдать ему должное: он тут же признал, что гипотеза насчет участия выпускников «Стекляшки» выглядит убедительно. Хотя лично ему, капитану Маковкину, по-прежнему непонятно пристальное внимание этих выпускников к одному отдельно взятому пенсионеру Лебедеву. Может быть, у капитана Лаптева и на сей счет имеется версия?
У капитана Лаптева, увы, на сей счет была полная каша в голове. Каша в голове и вечный депутат Безбородко — перед глазами.
Я потряс головой, заподозрив, что у меня начались галлюцинации. Однако недоутопленный депутат и впрямь был у меня перед глазами. На экране телевизора, который я позабыл выключить после экспресс-допроса группенфюрера Булкина.
Друзья встречаются вновь, кисло подумал я и немного прибавил звук. В телепередаче речь шла, как я понял, об итогах референдума. Кажется, это был выпуск новостей. Напарничек Юлий, несколько удивленный моим внезапно вспыхнувшим интересом к политике, тоже уставился на экран. Депутат Безбородко был мрачен и озабочен, как будто он попал в свою аварию не почти год назад, а вот только что. Даже волосы не успел толком пригладить после купания. Я прислушался. Безбородко называл референдум происками и обманом трудового народа. Я немедленно решил для себя: референдум — наверняка вещь хорошая. То, что Безбородке не нравится, просто обязано понравиться мне. Вот моя политическая платформа на сегодняшний день.
Эту платформу я тотчас же изложил вслух подвернувшемуся Юлию. Юлий признал мои резоны, однако выказал свое полнейшее равнодушие к политике. Спикера он, правда, не любит, но это к делу не относится. А больше всего он, Юлий Маковкин, любит праздничные фейерверки на День Победы.
Пока мы с напарничком обсуждали преимущества хорошего праздничного фейерверка перед любым, даже сверхважным заседанием Верховного Совета, на телеэкране неожиданно высветился еще один мой старый знакомый. Мне сегодня вообще везло на знакомых.
— Обратите внимание, Юлий, на этого типа, — предложил я.
— На какого из двух? — счел необходимым уточнить капитан Маковкин. — На молоденького или на того, что в колпаке?
— На второго, — ответил я, с любопытством разглядывая телевизионную парочку. Молоденький и так уже примелькался. Это был президент одной маленькой и гордой автономной республики. Президентом его почти единогласно избрали за то, что он был миллионер и обещал в случае победы каждому жителю автономии, включая и грудных младенцев, по сто долларов. Наше ведомство в ту пору уже подбиралось к юному миллионеру, подозревая, будто его внезапное крупное состояние нажито исключительно нечестным путем. Однако после выборов генералу Голубеву дали по рукам: начальство не хотело ссориться с автономиями. Подумаешь, миллионы! У кого их теперь нет. Всех в лубянские подвалы не упрячешь. Не те времена, граждане, не те. К тому же доверчивые жители гордой автономии так по сотне баксов на нос и не получили. Было сообщено, что новый президент самолично распорядится народными баксами ко всеобщей пользе. И ведь распорядился! На эти деньги, если верить рассказам Филикова, в столицу автономии были приглашены Чак Норрис, певица Мадонна и Майкл Джексон.
Теперь, судя по всему, в республику прибыл новый гость.
Человек в колпаке был не кто иной, как Сияющий Лабриола. Он же Евгений Клюев. Два больших хитреца, президент и проповедник, улыбались друг другу и в телеэкран. И каждый, вероятно, рассчитывал надуть другого. А уж нищих жителей очень гордой автономии — просто наверняка.
Для полного комплекта впечатлений мне сегодня не хватало только Партизана. Раз Безбородко с Лабриолой показались на глаза, то, по всем законам, следовало ожидать и этого моего таинственного подопечного. Бог, как известно, троицу любит.
И Партизан, увы, не замедлил появиться. Правда, не самолично. Появились на экране результаты его труда. Когда в хронике происшествий диктор заговорил о двух сильных взрывах, сегодня рано утром потрясших столицу, я замер в тоскливом ожидании. Что называется — накаркал. К первому из двух происшествий Партизан, однако, явно отношения не имел. Потому что лимузин директора Гольф-Банка мистера Джеймса Нестеренко был взорван при помощи обыкновенной армейской гранаты РГД-5 — причем, таким способом, каким обычно выясняют между собой отношения удачливые банкиры. Лимузин — вдребезги, а хозяину — первое предупреждение. А насчет чего предупреждение — так это воротилы бизнеса промеж себя и так знают. Знают, но не скажут. Ни Лубянке, ни Петровке.
— Какую машину загубили, сволочи! — с чувством сказал доселе молчавший Юлий, глядя на почерневшие обломки бывшего лимузина мистера Джеймса. — Грязная, гнусная работа… У меня нет слов.
— Да уж, это вам не Партизан, — пробурчал я, испытывая легкое облегчение.
— Какой еще партизан? — заинтересованно встрепенулся Юлий.
— Есть, по-моему, в Москве один… — начал я, но заткнулся на полуслове. Ибо показали результаты второго, еще более сенсационного взрыва. Как и в случае с лимузином Нестеренко, из людей при взрыве никто не пострадал. Но зато сам взрыв… У меня уже почти не оставалось сомнений, что это сделал он, а когда за кадром скороговоркой назвали тип взрывного устройства и тротиловый эквивалент, сомнений не осталось вовсе.
— Ты смотри, ты смотри… — забормотал Юлий, вперившись в экран. — Мать честная, что делается…
И правда: посмотреть было на что. Новой жертвой безоболочного партизанского заряда стал Иван Федоров собственной персоной. То есть, памятник, конечно. Судя по всему, Партизан с каждым разом все совершенствовал свое мастерство, неуклонно превращаясь из любителя в аса.
Сама фигура первопечатника не очень пострадала. Однако взрывная волна выбила у него из рук листы «Апостола», и теперь культяпая федоровская рука зависла в немыслимой позе.
Это было не просто варварство. Это было утонченное, хорошо продуманное варварство. Знак того, что Партизан переходит на другой уровень. Предупреждение лично мне, но только неизвестно о чем. Банкирам, черт побери, было проще. Они-то знали, как избегать дальнейших взрывов: «да» и «нет» не говорить, черное с белым не брать. А вот чего хотел Партизан, кроме взрыва? Власти, денег? Чушь и ерунда. Таким образом ни власти, ни денег не добьешься. Тогда в чем же дело?..
— Представления не имею! — пожал плечами Юлий. Я сообразил, что последний свой риторический вопрос пробурчал уже вслух.
Набрав побольше воздуха, я стал рассказывать своему МУРовскому напарничку все, что знаю о Партизане. И все, что я хотя бы догадываюсь о Партизане. Юлий очень внимательно и сосредоточенно выслушал заунывный рассказ, а затем проговорил без своей обыкновенной жизнерадостной улыбочки:
— В этом что-то есть. Но не поверят…
Вот если бы, продолжил свою мысль Юлий, этот Партизан после каждого взрыва звонил бы в газеты или, допустим, оставлял на месте происшествия свои визитки — то моя версия начальством была бы признана убедительной. Но Партизан (если он, кстати, существует) не заинтересован, очевидно, в широкой рекламе. А в тонкости подрывного «почерка» никто вдаваться не станет. Особенно если каждый день в одной только Москве непрерывно кто-то что-то взрывает. Безоболочные бомбочки, говорите? Да ими нынче каждый второй пользуется! А каждый первый — обычными гранатами. Мода пошла такая.
— Но вы-то, Юлий, мне верите? — стал допытываться я. Возможно, в голосе моем прорезались слезливые интонации, поскольку Юлий покровительственно похлопал меня по руке (до плеча он не доставал). Ну, он-то, безусловно, своему напарнику верит.
Прозвучало это красиво, но неубедительно. Скорее всего, Юлий просто счел мои «партизанские» фантазии родом легкого неопасного прибабаха. Такое ведомственное заболевание. У водолазов профессиональная болезнь — кессонная, у шахтеров — силикоз, а у чекистов — подозрительность. Правильно я говорю, товарищ Берия?..
Пока мы обменивались любезностями с Юлием, искореженный памятник первопечатнику потихоньку исчез с экранов и пошли многочисленные версии происшествия. Комментатора, если я не ошибаюсь, особенно вдохновила одна. Версия о причастности к взрыву белорусских националистов. Которые-де решили покуситься на Ивана Федорова с целью отомстить за Франциска Скорину. От такого вопиющего идиотизма я чуть ли не застонал, как будто мне отдавили ногу. Я хорошо представил себе, как настоящий Партизан где-то вот так же, как и мы, сидит перед телевизором и радостно хихикает в кулачок. Месть за Скорину, значит? Вот кайф! «А не взорвать ли мне завтра еще что-нибудь? — возможно, думает он. — Для интересу. Поглядеть, что эти дураки придумают…»
Не-ет, нужно было поскорее возвращаться в Москву. Нельзя бросать столицу на произвол судьбы. Хотя можно подумать, будто мое присутствие в Москве убережет ее от новых выходок Партизана…
Ни черта подобного. Как взрывал, так и будет взрывать. А телекомментаторы будут изощряться в версиях одна глупее другой.
По правде говоря, мне так и так предстояло возвращаться в столицу. После беседы с мадам Поляковой алма-атинская версия бегства Лебедева все больше казалась мне хитроумной «подставкой», ловушкой для дурака. Зато вот идея с неизвестным лебедевским внуком-бизнесменом все больше захватывала мое воображение. «Мне на плечи бросается внук-бизнесмен…» Умел ведь классик писать созвучно любой эпохе.
Дело за малым, подумал я. Как бы мне все-таки проверить версию с Алма-Атой, так сказать, заочно. Чтобы кто-то поехал и проверил. И хорошо бы — Юлий. У него та еще хватка. Если это «подставка», то он сразу поймет. А я пока займусь Петрушей с ВДНХ. Бывшей ВДНХ, ныне ВВЦ.
— Чуть не забыл, — внезапно осведомился у меня бдительный напарничек. — Мы идем сегодня отыскивать эту Селиверстову или дело сделано?
В этот момент я все и придумал.
— Ну, как вам сказать, Юлий… — начал я свой рассказ о встрече на улице имени Чапаева с госпожой по фамилии Полякова. Рассказ мой был почти точен. Я лишь затушевал некоторые детали и выпятил другие. В результате моих невинных манипуляций версия с внуком превратилась в исчезающе слабую зацепку, зато алма-атинский след стал выглядеть до того заманчивым, что у Юлия загорелись глаза. Теперь мой напарничек обязан сам принять ответственное решение и ни в коем разе не догадаться о моих хитростях. Дружба, конечно, дружбой, но табачок врозь.
— Как же нам поступить? — спросил Юлий. Он, кажется, догадался, что на этом участке расследования дороги наши разойдутся, и изготовился избрать более перспективный участок пути. Давно замечено, что в некоторых ситуациях самой лучшей ложью оказывается правда. Потому что твой напарник не поверит и все равно сделает наоборот.
— Версия с Алма-Атой, — проговорил я, стараясь, чтобы лживость и неискренность на моем лице прочитывались с первого раза, — кажется мне слабой. На мой взгляд, правильнее обратить особое внимание на московский вариант…
Я сделал паузу, чтобы Юлий хорошенько осознал мой подлый маневр. Важно было не переборщить, но и недожать тоже было нельзя.
— И как же мы разделимся? — с живостью поинтересовался напарничек.
— Очень просто, — я намазал на простую горбушку правды толстый камуфляжный слой самого мерзкого лицемерия. — В столицу Казахстана, так и быть, съезжу я. Просто так, для очистки совести. А вы, как мой напарник, займетесь московским, наиболее убедительным следом. Считайте, Юлий, это моей благодарностью за то, что вы меня сегодня выручили.
— Спасибо-спасибо, — перебил меня сообразительный (ура!) Юлий. — Не стоит благодарности. Алма-атинский след, конечно, не стоит и выеденного яйца… — он иронически мне подмигнул. — Но я как раз хотел немного отдохнуть. Съезжу в столицу Казахстана, слегка развеюсь. Там у меня и приятель есть в республиканских органах. Он мне поменяет, если что, мои рублики на местные тенге. Не пропаду… А вы уж пока разыщите в Москве этого внука. Такую важную (снова ироническая гримаска!) версию надо разрабатывать и разрабатывать.
Я напустил на себя обескураженный вид, как человек, уловка которого не удалась. Потом для приличия еще поспорил и, в конце концов, смирился. Торжествующий Юлий, потирая руки, сел за телефон и вызвонил себе и мне номера поездов и время отправления. Мне в Москву, на запад, ему — в другую сторону. Был тут, оказывается, экспресс прямо до Алма-Аты. А мне, чтобы успеть на московский поезд, надо было выходить из гостиницы уже сейчас. Или ждать полуночи. Я решил двигаться немедля и за четверть часа собрался.
— Счастливо доехать! — жизнерадостно попрощался Юлий, когда я отклонил его великодушное предложение проводить меня до вокзала или хоть до ближайшего такси.
— И вам того же! — ответил я, пожимая ручку своего милицейского напарника. Попрощавшись, я подхватил свой «дипломат» и стал спускаться по лестнице вниз. По пути мне встретился толстый сержант милиции, которого Юлий едва не уволил. Предосторожности ради сержант козырнул и мне. Вот что значит опыт — сын ошибок трудных.
Внизу у стойки администратора какой-то бородатый дядька нежно ворковал с административной тетенькой. Издали мне послышалось, что они деятельно обсуждают проблему траханья, и я решил было пройти к выходу кружным путем, чтобы не нарушить их интим. Однако, подойдя поближе, я осознал свою ошибку — и заинтересовался. Загадочный шоколадный «ТРАХ-25» на торте продолжал меня волновать.
— Ради Бога извините, — вторгся я в беседу бородатого с администраторшей, — а что такое «ТРАХ»?
Административная тетка оскорбленно поджала губы, а бородатый, презрительно усмехаясь, объяснил мне, невежде:
— ТРАХ — это, к вашему сведению, знаменитый Театр Режиссерско-Актерских Художеств под руководством Ивана Ивановича.
Оставалось узнать смысл числа «25». Бородатый еще раз снизошел к моему кретинизму и растолковал, что число — знак юбилея. Столько раз уже сыгран спектакль «Почему все хуже нас». По этому случаю сегодня был фуршет. С тортом и шампанским.
— Извините еще раз, я не местный, — вновь робко расшаркался я. — В театральном искусстве я неважно разбираюсь… Что, все остальные театры действительно хуже них?
— В нашем городе — да, — нарушив оскорбленное молчание, гордо поведала мне администраторша.
— И в Москве — тоже, — безапелляционно добавил презрительный бородач.
— Нет, отчего же, Сергей Константинович, — позволила не согласиться с ним администраторша. — Говорят, спектакли Артема Кунадзе в московском «Вернисаже»…
— Кунадзе отстал от Ивана Ивановича на двадцать лет! — громко перебил бородатый Константинович, видимо, задетый за живое. — У Ивана Ивановича каждая деталь играет. Возьмите хотя бы сегодняшний кривобокий торт. Это же символ…
Дабы не оскорбить театральных эстетов неприличным хихиканьем, я вынужден был стремглав выкатиться из гостиничного холла на улицу. Я-то помнил, как рождался этот символ и даже сам был, в некотором роде, причастен. Правду говорят: весь мир — театр, все мы артисты, и наше место — в буфете…
До Москвы я доехал без приключений, только очень вымотался. Поезд был проходящий, двигался со всеми остановками, а трое моих соседей по купе с таким азартом резались в преферанс, что я долго не мог заснуть. Во сне меня преследовали игральные карты, причем наглые шестерки били все старшие карты подряд; это было глупо, неправильно, омерзительно…
Столица встретила меня утренним холодом, но он не смог разогнать мою сонливость. В семь тридцать утра я завалился, наконец, в свою квартиру. Сил хватило лишь на то, чтобы позвонить дежурному прапорщику в Управление, доложиться о своем приезде, а затем поставить будильник на десять — и спать, спа…
Разбудил меня громкий звонок. Не будильника, а телефона. Будильник показывал ровно девять. Черт побери! — подумал я со злостью. Неужели это звонит Куликов из Индии? Больше некому. Сейчас расскажет, как он вспомнил в Дели басню Крылова «Слон и моська».
— Алло! — злобно гаркнул я в трубку. — Кто это?
Звонил отнюдь не Куликов, и не из Индии. Голос в трубке принадлежал Дяде Саше Филикову. Прежде чем я успел послать его подальше, Дядя Саша сообщил мне новость: только что в своем кабинете номер тринадцать застрелился Потанин.
27 июня 1953 года Москва.
В особом карцере гарнизонной гауптвахты Московского военного округа покончить жизнь самоубийством было задачей практически невыполнимой. Все пространство карцера прекрасно просматривалось охранником из коридора, поскольку вместо обычной двери была поставлена металлическая решетка с прутьями в палец толщиной. Но даже если бы вдруг охранник зазевался или заснул, вверенный ему арестант едва ли смог осуществить свой преступный маневр: высокий потолок не давал никакой возможности прицепить куда-нибудь веревку, а единственная тусклая лампочка на стене была предусмотрительно укрыта громоздким колпаком из прочного авиационного плексигласа.
Впрочем, единственный арестант, находящийся в карцере, и не собирался лишать себя жизни. Напротив: сейчас он старался сделать все возможное, чтобы эту жизнь себе сохранить. Хотя бы на сутки. А та-ам… Чем черт не шутит, все еще может измениться через сутки.
Те, кто поместил арестанта в карцер, такой неприятной для себя возможности не исключали. Поэтому человек в карцере был приговорен к расстрелу еще в момент задержания и сейчас был еще жив по одной-единственной причине…
— Он орет все время, Никита Сергеевич, — уставшим голосом сообщил генерал Москаленко по дороге к карцеру. — На нервы действует очень.
Сам Москаленко чувствовал себя явно не в своей тарелке. Нечасто ему, генерал-лейтенанту, командующему военно-воздушными силами МВО, приходилось выступать в роли простого тюремного вертухая. Точнее говоря, такое случилось вообще впервые. Правда, и случай был исключительный: в карцере находился член Политбюро, второе лицо в государстве. А может, даже и первое — это как поглядеть.
— И что орет? — полюбопытствовал Хрущев, с трудом поспевая за долговязым генералом.
— Маленкова все больше зовет, — ответил Москаленко на ходу, не сбавляя темпа. — Иногда Молотова. Иногда просто визжит, как зарезанный, — тогда слов почти не разобрать.
— А меня не зовет? — Хрущев уже запыхался, но пока еще не отставал от быстроногого Москаленко.
Тот, наконец, сообразил, что Никита Сергеевич уже немолод и ему не к лицу играть в догонялки, а потому аллюр уступил место прогулочному шагу. Оба с облегчением перевели дыхание. Москаленко вдруг вспомнил, что и он далеко не пацан-первогодок.
— Вас не зовет, Никита Сергеевич, — отрапортовал генерал чуть виновато, словно именно по его недосмотру арестант проявил такое непростительное пренебрежение к его собеседнику. Однако Хрущев, наоборот, обрадовался.
— Вот и будет ему приятная неожиданность, — проговорил он. — Обожаю сюрпризы.
Москаленко догадался, что Хрущев шутит, и на всякий случай нервно улыбнулся. Улыбка получилась вымученной.
— Не дрейфь, генерал, — Хрущев, на ходу привстав на цыпочки, легонько похлопал командующего ВВС по плечу. — Разберемся с ЭТИМ, сделаем тебя маршалом. Хочешь быть замминистра обороны?
Генерал-лейтенант улыбнулся уже несколько бодрее. Не то чтобы он совсем поверил торопливым обещаниям секретаря ЦК, но на душе почему-то стало поспокойнее. Как будто дополнительный тяжелый груз, повисший на его генеральских плечах со вчерашнего утра, перекочевал на чьи-то другие плечи. В конце концов, партия знает, что делает. Если оказалось, что товарищ Берия — враг народа и английский шпион, значит, он и есть шпион и враг. И точка.
Тем временем вопли из карцера приблизились настолько, что можно было уже различить отдельные слова.
— Похоже, с ума сошел, — осторожно высказался Москаленко, прислушиваясь к крикам. — Бомбу какую-то теперь вспомнил… Бомбу хочет… Бредит, наверное, я так понимаю…
Хрущев усмехнулся. Похоже, он явился не зря — даром что без приглашения. Решительным движением он попридержал генерала за локоток и сам остановился.
— Так где этот карцер, говоришь? — спросил он.
— Первый поворот направо и до конца по коридору, — четко объяснил Москаленко. — Разрешите, я…
Хрущев отрицательно помотал головой.
— Дальше я сам, — сказал он. — Перемолвлюсь с ним парой слов… Напоследок.
Рука Москаленко машинально легла на кобуру. Хрущев оценил этот жест.
— Ты правильно меня понял, маршал, — кивнул он. — Я люблю понятливых и терпеть не могу чистоплюев. Патроны-то есть?
— Так точно, — внезапно охрипшим голосом ответил Москаленко.
— Ладно, жди меня здесь… — Хрущев махнул рукой, сделал несколько шагов и скрылся за поворотом коридора. Вопли из карцера заглушали звуки шагов секретаря ЦК, и поэтому в поле зрения единственного арестанта гауптвахты Хрущев возник совершенно внезапно.
От неожиданности арестант подавился собственным воплем, поперхнулся, закашлялся.
— Я не помешал, Лаврентий? — поинтересовался гость. — Мне доложили, будто ты здесь все зовешь кого-то, буянишь. Дай, думаю, зайду. Проведаю старого приятеля. Ты мне не рад как будто?
— Ни-ки-та? — с трудом выговорил Берия, преодолев кашель.
— Шестой десяток уже как Никита, — развел руками Хрущев. — Пора бы и привыкнуть, Лаврентий. Или ты не меня в гости ждал?
Берия промолчал, с ненавистью поглядывая из-за решетки двери на гостя. Тусклый огонек лампочки отсвечивал в стеклышках пенсне. Одно из стекол успело треснуть.
— А-а, — объяснил сам себе Хрущев, — ты, должно быть, Георгия ждал? Не придет Георгий, ты ему теперь на хрен не нужен. И Вячик, каменная жопа, друг твой закадычный, тоже не придет. А я вот, как видишь, пришел. И если что сказать хочешь, мне говори. Авось чем помогу.
— Ты?.. Поможешь?.. — жарким шепотом переспросил Берия. В голосе появились нотки какой-то фантастической надежды, ненависть в его глазах потухла. Или, по крайней мере, на время спряталась за бликами от тюремной лампочки.
— Правда, помогу, — легко сказал Хрущев, оценивающе глядя на решетку. — Но если, конечно, ты себя будешь хорошо вести.
— Я буду, я буду, обещаю! — выдохнул Берия. — Все, что хочешь, сделаю. Хочешь — перед пленумом покаюсь в ошибках, хочешь — в монастырь уйду. Только выпусти меня отсюда, слышишь, Никита? Если надо, согласен вообще из страны уехать…
— А что? — задумчиво проговорил Хрущев. — В Мексику, например…
Берия даже не заметил скрытой издевки.
— Согласен! — зашептал он. — В Мексику, в Новую Зеландию, в какую хочешь Херландию, я на все согласен. Только освободи меня, Никита, выручи, прошу тебя, умоляю, спаси!
«Тебя только выпусти, — ухмыльнулся про себя Хрущев, — и через пятнадцать минут ты нас всех самолично отправишь в Херландию. И меня, друга Никиту, первым… Ну уж нет!»
— Подумаем, — неопределенно сказал он, пристально глядя на Берию. — Есть еще время, навалом.
Несмотря на тусклую лампочку, Хрущев тотчас же заметил, как угольки ненависти в глазах Берии на мгновение снова вспыхнули. Вспыхнули — и опять спрятались.
«Кончать его нужно немедленно, — тотчас же понял Хрущев. — Пока его джигиты не очухались. Из-за мертвого бунтовать никто не станет. Но пока он жив, все возможно…»
— Выпусти, а? — тоненько захныкал Берия, прижавшись щекой к решетке. Ради предосторожности Хрущев сделал полшага назад. — Все исполню, слово чести даю, мамой клянусь!
— Ты мне сперва кое-что расскажи, Лаврентий, — предложил Хрущев.
— Все, все расскажу! — с готовностью прохныкал-простонал Берия. — Все тайны тебе открою. Захочешь потом — и всех их в бараний рог скрутишь: и Георгия, и Лазаря, и Вячу, и Клима. Коба, прежде чем подохнуть, оставил на нашу голову такой подарочек, что не дай бог никому.
— Какой еще подарочек? — сурово спросил Хрущев. — Ну-ка, говори!
В хныкающем и кривляющемся арестанте на мгновение проснулся прежний самоуверенный хитрец Лаврентий.
— Пока не отпустишь, ничего больше не скажу, — заявил он. — А кроме меня, никто не знает.
— Ну и подыхай вместе со своими секретами, — безразлично проговорил Хрущев и повернулся, сделав вид, что собрался уходить. — Привет Кобе, — бросил он через плечо, — скоро встретитесь.
Угроза подействовала.
— Хорошо-хорошо! — быстро крикнул Берия удаляющейся спине Хрущева. — Расскажу, да. Ты мне дай только гарантию…
Хрущев обернулся и, поплевав в кулак, сложил Берии кукиш.
— Никаких гарантий, — спокойно сообщил он. — Я тебе не сберкасса. У нас на Украине говорили так: «Колхоз — дело добровольное. Хочешь — вступай, не хочешь — расстреляем». Вот и я тебе говорю то же самое. Повезет тебе — уцелеешь, но обещать тебе ничего не стану… Как, будешь рассказывать?
— Буду, — тоскливо проговорил Берия.
— И правильно, — холодно улыбнулся ему Хрущев. — Чистосердечное признание… так вроде любили говорить твои орлы, верно? Ну, признавайся, про какую такую бомбу ты сегодня целый день орешь? И при чем тут Сталин?
— Это все он придумал, Коба… — горячо зашептал арестант. Рассказ его, не очень связный, занял минут пятнадцать, после чего Хрущеву стало не по себе. Как будто где-то совсем рядом распахнули секретную дверцу и по коридорам гауптвахты вдруг загулял пронзительно холодный сквознячок. Хрущев невольно поежился и поймал себя на желании поднять воротник своего пиджака.
— Так это ее ты искал всю весну в Кунцево? — спросил он недоверчиво. — А мы-то думали, что ты клад ищешь. То-то я смотрю, что твои всю территорию дачи перекопали, и подвалы перерыли, и теплицы… Баньку-то зачем снесли?
— Думали, там, — пробормотал Лаврентий. Глаза его за стеклами бегали, словно он, Берия, ожидал нападения с любой из сторон. — Зря думали, зря копали. Нет ее ни на «Ближней даче», ни на «дальней». Куда ее рябой черт законопатил, ума не приложу… Как корова языком.
— Постой-ка, — сказал Хрущев. — Но ведь не сам же он ее с полигона тащил! Давно бы нашел исполнителей, и дело с концом. Не могли же они сквозь землю провалиться!
— Сквозь землю не могли, — досадливым шепотом произнес Берия. — А в землю — запросто. Как раз в феврале 50-го должны были расшлепать полсотни вредителей инженеров, я еще удивлялся, зачем Коба лично затребовал это ерундовое дело. А через месяц случайно попался мне общий список — так там вместо пятидесяти оказалось ВОСЕМЬДЕСЯТ фамилий! Тридцать гавриков Коба вписал лично, не поленился. Эти тридцать бомбу и прятали, ясно же. И все оказались в одной общей яме, скопом. Умно старик придумал, ничего не скажешь… Большой мастер был… сссу-ка! — Исчерпав приличные слова, Берия принялся долго и грязно браниться.
Хрущев поморщился: времени слушать лаврентьевскую ругань не было. Чтобы прервать поток брани, он, недолго думая, вытащил из кармана портсигар и сильно постучал по решетке. Услышав глухой звон, Берия моментально заткнулся.
— Так-то лучше, — проворчал Хрущев, пряча портсигар обратно в карман. — Ишь разошелся, уши вянут.
— Я не буду, — снова перешел Лаврентий на шепот, — только выпусти, Христа ради прошу.
— Успеешь, — отмахнулся Хрущев. — Ты мне лучше вот что скажи: зачем тебе-то эта бомба понадобилась? Спрятал ее где-то Коба, и на здоровье, чай не обеднеем. У нас таких бомб уже десяток есть, ты же сам и должен был знать.
— Не таких, — с тоской объяснил Лаврентий. — Эту они специально дорабатывали, по особому заказу. Мощность, что ли, увеличивали или какую-то другую хреноту. Если уж она взорвется в Москве — всем хана.
Хрущев вновь ощутил позвоночником неприятный обжигающий сквознячок.
— Почему же она должна непременно взорваться? — спросил он строго.
— Не знаю, — горестно шепнул Берия. — Одно знаю, что она не просто где-то лежит. Она где-то ТИКАЕТ, Никита!
— Часовой механизм, что ли? — с тревогой уточнил Хрущев.
— Да нет, я не об этом. Просто ее в любой момент можно ИСПОЛЬЗОВАТЬ. Тот, кто найдет ее, сможет взять за глотку не только всю Москву, но и всю страну. Когда у тебя под рукою такой заряд и ты можешь разнести все к чертовой матери, любой перед тобой будет ходить по струночке…
— Понимаю, — коротко сказал Хрущев. — Хорошо, оказывается, что ты ее так и не нашел. А за рассказ — спасибо. Теперь, значит, буду знать.
Он повернулся и, чуть сутулясь, зашагал по коридору прочь от решетки лаврентьевского карцера.
— Сто-о-о-ой! — заорал Берия ему вслед. — Куда уходишь, Никита? Ты же обеща-а-а-ал!!! — Крик его снова перешел в неразборчивый визг, но Хрущев больше не оборачивался.
Генерала Москаленко Хрущев нашел на том же самом месте. Будущий маршал сосредоточенно прислушивался к крикам, доносившимся из карцера.
— Вот опять, — пожаловался он. — Опять орет. Опять, Никита Сергеевич, про какую-то бомбу…
Хрущев взял генерала за пуговицу форменного кителя и, отчетливо выделяя каждое слово, проговорил:
— Запомни, Москаленко, хорошенько запомни. Не про бомбу он кричал, а про бабу. Бабу он хотел; ясно тебе? ЯСНО?!
Сбегая вниз по лестнице, я думал: почему Потанин? Почему же все-таки он? Говорили, будто он ссорился с женой. Ну и что — из-за этого стреляться? Тысячи людей ежедневно ссорятся, мирятся в своем семейном кругу, но большинству из них не приходит в голову такая кошмарная развязка. Должно было случиться что-то по-настоящему ужасное, из-за чего бы тихий застенчивый Потанчик, будучи в здравом уме и твердой памяти, мог приставить казенный «Макаров» к своему виску и нажать на спусковой крючок. Выстрел, вспышка — и никаких проблем… М-да. Странные какие-то дела у нас творятся. Странные, видит Бог. Впрочем, нет, не видит. Есть мнение, что Ему нынче не до нас.
Правда, и мне сейчас не до Него. Так что я не в претензии. Паритет.
В прорези почтового ящика что-то белело. Чуть притормозив, я безо всякого ключа открыл дверцу, выудил содержимое. После чего преодолел последний лестничный пролет, двадцать метров выщербленного асфальта и огрызок деревянной доски, которая заботливо была переброшена через наполовину вырытую траншею. Путь мой закончился в кабине собственного «жигуленка», чей мотор сегодня упорно не желал заводиться. Должно быть, «жигуленок» тактично намекал своему хозяину про подсевший аккумулятор. Спасибо, дружок, намек я понял, а теперь давай, заводись. Ты ведь меня знаешь: искру я добуду любым путем. На худой конец — методом трения, каким первобытный человек добывал огонь себе к ужину.
Про первобытный огонь я вспомнил не случайно.
Из своего ящика почту я всегда достаю, как только увижу. Не откладываю на потом. Юное поколение в нашем доме страдает неизлечимой пироманией. То есть поджигает все, что попадается этому поколению на глаза. Особенно часто на глаза попадаются в подъездах лифты и почтовые ящики. Чуть не уследишь за малолетними партизанами — и готов пожарчик. Где-то я читал, будто такой подростковый вандализм есть закономерное явление природы. На молодого человека, дескать, вид открытого огня или вспышка взрыва действует завораживающе — как гипноз, как наркотик. Это, мол, вылезает наружу генетическая память предков, которые обожали греться у костра после удачной охоты на саблезубых мамонтов… Белиберда, конечно. Или в этом все же что-то есть? Вдруг мой Партизан — тоже какой-нибудь шустрый пацанчик лет двенадцати? А может, наоборот, — дедуля, впавший в детство?
Интересная версия. Дедушка-пироман с адской машинкой за пазухой.
Впрочем, отставить дедушку. В детство, как и в маразм, теперь принято впадать с любого возраста. Это вам не кино с голыми шведскими девицами, возрастных ограничений нет. Впадай себе на здоровье, как Волга в Каспийское море.
Мотор, наконец, оценил мои усилия и сдался. Он чихнул, словно нанюхался перца, громко фыркнул и завелся. Одной рукой я стал осторожно выруливать на дорогу, а другою — открыл дверцу своего «бардачка» и сунул туда полученную корреспонденцию. Последней, к слову скажем, было немного. Для хорошего первобытного костра абсолютно недостаточно: газета «Известия» плюс одно письмо. И все. Почерк на конверте был смутно знакомым, но разбираться сейчас было некогда. Все потом. Захлопывая «бардачок», я успел заметить картинку на конверте — Дом Советов на Краснопресненской. Колыбель парламентской демократии. Обиталище небезызвестного депутата Олега Геннадьевича Безбородко.
Вспомнив про Безбородко, я машинально сплюнул в окно, а настроение мое из просто омерзительного стало похоронным. В полном, кстати, соответствии с утренним происшествием, о котором мне сообщил по телефону Дядя Саша…
Когда я приехал в Управление и поднялся на свой этаж, от мертвого Потанина остались только контур, очерченный мелом на его рабочем столе, да еще немного крови, которая уже успела свернуться и из ярко-красной стала ржаво-бурой. Ржавые пятна перепачкали календарь, несколько пустых папок и ненадписанных конвертов. Все конверты были одинаковые: с изображением Дома Советов.
Та-ак, подумал я озадаченно. Чего-чего, а писем от тихони Потанина я сроду не получал. Значит, в моем «бардачке» лежит первое и оно же — последнее. Ничего не понимаю. Убейте меня — ничего.
Сбоку от меня возник непривычно мрачный Филиков и поманил меня обратно в коридор. Там по-прежнему кучковалось человек десять с нашего этажа — тоже мрачные, подавленные, растерянные. Дядя Саша в двух словах изложил мне то, что не успел рассказать по телефону. Оказывается, поначалу никто ничего не заподозрил. Потанин и прежде приходил на службу ни свет ни заря и запирался в своем кабинете. Если кто-нибудь попадался ему в эту утреннюю пору из коллег, то Потанин лишь тихонько здоровался и предпочитал побыстрее скрыться у себя. Сегодня он, правда, изменил своему правилу — сказал несколько фраз перед тем, как в последний раз исчезнуть за дверью номер тринадцать.
— Кто с ним разговаривал? — немедленно спросил я у Филикова.
Оказалось, двое. Старший прапорщик, дежуривший в это утро на этаже. И вечный капитан Пеньков, который вчера вечером задремал в своем кабинете — да так и проспал на боевом посту всю ночь.
Я завертел головой, высматривая хотя бы одного свидетеля. Старший прапорщик, похоже, уже сменился, но вот Пеньков (известный также как Пенек и Пенек Трухлявый) по-прежнему был здесь. В окружении трех или четырех человек он — видно, не в первый уже раз — делился утренними впечатлениями. Я протиснулся к нему, цепко взял его за рукав и отвел в сторонку. Слушатели проявили понимание и протестовать не стали.
— Расскажите мне все сначала, Федор Матвеевич, — коротко попросил я.
Пеньков важно кивнул и изготовился к рассказу. Настоящая фамилия его была Пеньковский. И хотя он не был никаким родственником знаменитому шпиону и даже патриотично урезал фамилию, это ему не помогло. Тень однофамильца-предателя испортила ему служебную карьеру раз и навсегда. К пятидесяти пяти годам он оставался капитаном, и всем было ясно, что в отставку он выйдет майором, не больше. Подполковничьи погоны могли ему светить в единственном случае: если бы самолет ЦРУ сбросил парашютиста прямо на крышу нашего здания на Лубянке, а Пеньков лично бы его задержал.
— Значит, было так… — подбоченясь, начал свой рассказ Пенек-Пеньков-Пеньковский.
Была еще одна причина, препятствовавшая его служебному росту и, на мой взгляд, гораздо более фатальная, чем невезучая фамилия.
Вечный капитан был порядочное трепло. Он был тот самый болтун, который, при неблагоприятном стечении обстоятельств, мог бы оказаться прекрасной находкой для своего же печально знаменитого однофамильца. На его счастье, Пеньковский № 1 в ту пору брезговал вербовать лейтенантишек, ибо выкачивал совершенно секретные данные из полковников и выше. За что, в конечном итоге, и поплатился. В популярном романе «Стекляшка» именно его, между прочим, зажарили в печке. На самом же деле его, разумеется, без затей расстреляли.
Пока я размышлял над судьбой однофамильца нашего Пенька, вечный капитан только-только дошел до места, когда он, Пенек, решил вчера вечером немного подремать. Испугавшись, что мне сейчас придется выслушивать и описание всех пеньковских сновидений, я с ходу подвел свидетеля к самой важной точке его рассказа.
— Итак, — произнес я нетерпеливо, — вы встретили его на этаже. А дальше что было?
Федор Матвеевич с огорченным видом перешел к главному:
— Ну, поздоровался он. А глаза — грустные-грустные, как будто с похмелья. Извините, сказал; если что не так. Не поминайте, говорит, лихом. И простите, мол, за все. Особенно, — при этих словах наш Пеньков со значением поглядел на меня, — виноват я, говорит, перед Максимом… Сказал так, головою грустно покачал и к себе пошел. А я, значит, запер свой кабинет…
Идиотская история с телефонограммой и с Нагелем стала проясняться, подумал я. Вот и нашелся человек, который виноват передо мною. Но почему — Потанин? Почему же, черт возьми, Потанин?
— Постойте-ка, Федор Матвеевич, — проговорил я, в очередной раз прерывая не относящиеся к делу автобиографические излияния Пенька. — Выходит, вы после этих слов так ничего и не заподозрили? И после того, как он сказал: «Не поминайте лихом»?
Пеньков огорченно развел руками:
— Да мне и в голову не пришло такое! Я думал, может, переводят его из Москвы или там по горизонтали перемещают… В Первое Главное Управление, допустим. Мало ли куда!
При упоминании о ПГУ Пенек томно закатил глаза. Как видно, перевод во внешнюю разведку был самой затаенной мечтой вечного капитана. Мечтой, конечно, неосуществимой: из Пенька получился бы такой же Джеймс Бонд, как из меня — японская гейша. Я вздохнул. Вечный капитан потому и не поднял тревогу после потанинских прощаний, что сразу же до краев налился завистью к возможному потанинскому переводу в ПГУ. Правду сказал однажды Жванецкий: в нашей стране глупость — это вовсе не отсутствие ума. Это такой особый ум…
— Максим, а Максим, — на лице Пенькова уже написано было любопытство, чуть подкрашенное огорчением, для порядка, — почему это он так тебя выделил? Чем же он таким особенным перед тобою провинился? Мы уж с ребятами и так гадали, и эдак.
Гадали они, видите ли, подумал я со злостью.
Конечно же, это не менее интересно, чем само потанинское самоубийство. И даже более.
Я неопределенно пожал плечами, однако Пенек не отставал: очень ему хотелось прикупить каких-нибудь ценных слухов. Чтобы тут же раззвонить на все Управление. Ладно, будет тебе сенсация, лопай.
— Видите ли, Федор Матвеевич, — я специально понизил голос, а вечный капитан навострил уши, — Потанин совершил ужасный поступок…
Пенек задрожал от нетерпения, как сеттер в предвкушении дичи.
— …Он совратил мою дочь и потом отказался на ней жениться.
На мгновение вечный капитан ошалел и только хлопал глазами. Я надеялся, что пеньковского обалдения хватит до той поры, пока я не покину здание Управления. Но — надо отдать ему должное — спохватился он гораздо раньше. Из обалделой его физиономия стала обиженной. Он заподозрил подвох.
— А разве у тебя есть дочь? — недоуменно поинтересовался он.
— Нет пока, — честно признался я. — Но покойный об этом почему-то не догадался. И ужасно переживал…
В этом месте до вечного капитана наконец-то дошло, что я над ним издеваюсь. Обида на его лице достигла стадии мировой скорби. Мол, все одно к одному: и фамилия подкузьмила, и в ПГУ не переводят, а тут еще коллега, подлец, сыпет соль на раны.
— Не ожидал я от тебя, Макс — проникновенно начал он. — Такой черствости не ожидал. Человека, можно сказать, не стало, а ты — шутки шутишь!..
Это раздумчивое «можно сказать» стало последней каплей.
— Федор Матвеевич, — так же проникновенно произнес я, не дожидаясь, пока Пенек развернет свой скорбно-обличительный монолог, — а чего это вы меня все Максом называете? Меня, знаете, зовут Максим Анатольевич, и мы с вами вроде в одном звании.
Вечного капитана после этих слов так перекосило, что я подумал с досадой: переборщил. Наши отношения с Пеньком и до того безоблачными не были, а с сегодняшнего дня он мог меня, пожалуй, возненавидеть. Вот что значит, запоздало сообразил я, пренебрегать йоговской гимнастикой дыхания. Вдох — выдох, и я, возможно, удержался бы от ссоры. Но смерть Потанина все перевернула с ног на голову. Вдох — выдох, вдох — выдох… Лучше позже, чем никогда. Еще пару вдохов — и я уже почти созрел для того, чтобы извиниться перед багровеющим Пеньком.
Но тут в конце коридора возник генерал Голубев и поманил меня к себе. Это был один из немногих случаев, когда приглашение в начальственный кабинет воспринимаешь как избавление от еще худшего из зол.
— Садись, — сказал Голубев после того, как мы миновали пустую приемную (Сонечка Владимировна отсутствовала) и расположились в генеральском кабинете.
Я сел, догадываясь, что разговор будет долгим. Но вот о чем именно будет разговор, я и понятия не имел. Я воображал, что о самоубийстве Потанина… Как бы не так! Бедняге Потанчику наш Голубев уделил всего две-три официальные фразы: что-то там насчет стрессов и насчет того, что, мол, не каждому, увы, дано заниматься государственной безопасностью.
А потом дело дошло до меня. Оказывается, я — наоборот, из тех, кому успешно заниматься госбезопасностью буквально на роду написано. И что мое последнее задание — наглядное тому свидетельство.
Я насторожился. Если начальство хвалит, то непременно следует ждать подвоха. Это — закон природы, неумолимый, как и все законы.
— Какое задание? — нервно переспросил я.
Генерал любезно объяснил мне, что то самое задание. Дело об убийстве двух физиков. Эксперты подтвердили, что не только Григоренко, но и Фролов — на совести блондинчика Лукьянова и рукастого Лобачева. Результаты экспертизы я, по правде сказать, мог предсказать и так. Только я полагал, что надо искать организатора и спасать Лебедева, а вот Голубев, выходит, так не считал. По его словам выходило, что Мин-без вообще вмешался в это дело напрасно. Это-де его, голубевская, ошибка. Но теперь все ясно: убийцы известны и даже уже получили по заслугам, цель убийств тоже ясна — ограбление. Пусть МУР теперь и тянет лямку, наша совесть чиста.
Генерал старательно произносил всю эту несусветную чушь, а я глядел на своего начальника во все глаза. У меня было сильнейшее искушение забежать к нему за спину и проверить, не спрятался ли сзади за генеральским креслом хитрый МУРовский майор Окунь — на правах суфлера. Помнится, глубокомысленная версия об обычном ограблении в свое время прозвучала именно из его уст.
Я вдохнул и выдохнул.
— Вы это серьезно говорите? — только и смог я спросить у Голубева.
Генерал строго насупил брови:
— Не забывайся, Макс!
Только сейчас я заметил, что и самому Голубеву дурацкая речь далась нелегко. Лысина его заметно вспотела, что означало сильную степень генеральского неудовольствия.
— В общем, переключайся на свои обычные дела, — продолжил Голубев после некоторой паузы. — Ты вот хотел, я помню, этим шарлатаном еще позаниматься, Клюевым? Вот и займись, разрешаю. Есть сведения, кстати, что он снова объявился в России…
— Сведения точные, — подтвердил я. — Я видел нашего Лабриолу по телевизору не далее как вчера. Вместе с… — Я с удовольствием назвал имя и фамилию президента маленькой, но гордой автономии. — Что, посылаем спецназ?
Генерал уныло отмахнулся:
— Хорошо, отставить Лабриолу, пусть пока погуляет… Но вот у тебя была, кажется, довольно перспективная идея насчет этих взрывов в Москве. Как ты парня того назвал, Партизаном?
Я машинально кивнул.
— Вот-вот, именно Партизаном сейчас и займись, — с непонятным оживлением проговорил Голубев. — Я тебе дам несколько человек в помощь. А то взрывает, видите ли, все подряд. Машина Нестеренко вчера — думаешь, его работа?
Я все так же машинально покачал головой.
— Ну, неважно, — генерал встал со своего места, давая понять, что разговор окончен и мне можно приступать.
Я тоже поднялся с кресла в полнейшем недоумении. Еще пару дней назад я был бы в восторге оттого, что Голубев наконец-то мою гениальную идею насчет Партизана оценил и дал окончательное «добро» на ее разработку. Но сейчас отчего-то внезапное генеральское прозрение меня нисколько не радовало.
Может быть, оттого и не радовало, что одновременно с этим генерал сводил к нулю все наши усилия в деле убитых физиков.
— Ты свободен, — нетерпеливо сказал Голубев.
Вместо того чтобы подчиниться приказу, я лаконично изложил генералу одно из своих саратовских приключений. А именно — визит группенфюрера Булкина с посланием от добрых людей. Мне показалось, что на мгновение в глазах моего шефа вспыхнул огонек профессионального интереса, однако Голубев легко этот огонек сумел загасить.
— Ну, и что это доказывает? — безразлично спросил он. — Нет, славно, конечно, что этого недоделанного Гитлера вы задержали. Пусть посидит еще годок, авось поумнеет… Но отчего ты, Макс, решил, что здесь есть какая-то связь с этими физиками? Мало ли о чем этот Булкин мог натрепаться. Всему верить прикажешь?.. В общем, иди и занимайся своим взрывником, — закончил Голубев. — Физиков — отставить. Это приказ, и не вздумай его обсуждать.
Приказ начальника обсуждать я не стал, зато очень медленно и очень внимательно стал рассматривать голубевское лицо. Молча и в упор. Вдох — выдох, вдох — выдох. Своего рода психическая атака.
Генерал достал из кармана синенький платок, угрюмо промокнул лысину и наконец не выдержал моего взгляда.
— Макс, ну не мой это приказ! Неужели тебе не ясно до сих пор?!
— А чей приказ? — не отставал я.
— Чей надо! — Голубев ожесточенно задергал подбородком вверх и вбок, так что начальственная лысина несколько раз указала мне куда-то в район потолка.
Выше потолка, как известно, водилась у нас одна-единственная инстанция. Бог, царь и герой в одном лице.
— Но почему? — я все еще пытался постигнуть высшую логику.
— Потому, — устало отозвался генерал. — Потому что не надо, понимаешь, нагнетать. Мне и так уже дали по лысине за мою инициативу. Убийств с целью ограбления у нас, оказывается, может быть сколько угодно. А вот ядерных физиков в количестве больше одного убивать у нас уже не могут. Мы не должны, понимаешь, впадать в панику и будоражить народ. Дестабилизировать, понимаешь, ситуацию…
Несмотря на обилие руководящих «понимаешь» я ни черта не понимал. Что дестабилизировать? Что нагнетать? Почему будоражить? Если я и понял сейчас, то только одно: генерал Голубев прикрывать меня больше не станет. Подчинюсь я — хорошо. Нет — пусть пеняю на себя.
— Осознал? — поинтересовался у меня Голубев. — Или желаешь еще что-то сообщить?
Теперь больше ничего сообщать я не желал. Ни про Алма-Ату, ни про лебедевского внука, ни даже про письмо от покойника, полученное мною утром.
— Осознал, — покорно подтвердил я. — Дело я закрою. Но на всю канцелярию мне потребуется время. Рапорты, отчеты…
— Даю полдня, — строго предупредил Голубев.
— Два дня, — я специально завысил ставки, чтобы нам легче было прийти к разумному компромиссу.
— День, — вздохнул генерал. — И ни секундой больше.
— Полтора, — вздохнул я. Вдохнул и выдохнул. — Меньше никак не получится. Столько бумажек, понимаешь…
— Ладно, иди, — махнул рукой Голубев. — Тут еще это самоубийство… — пожаловался он. То ли мне, то ли в пространство. Генералу, как видно, тоже еще предстояло заниматься своими бумажками. Списывать одну человеко-единицу. Самоубийства у нас в Управлении не поощрялись, потому как требовалось доискиваться до причин. Я не исключал, что непонятная смерть Потанина со временем превратится в героическую гибель в ходе боевой операции. В письме, спрятанном в «бардачке» моей машины, почти наверняка можно было бы найти подлинные причины происшествия…
Но только Голубеву, похоже, они опять-таки были без надобности. Понимаешь.
Я лихо повернулся кругом и покинул генеральский кабинет. Сонечка Владимировна уже сидела в приемной возле телефонов и профессионально-заученными движениями полировала свои ногти.
— Кошмар какой, — сказала она мне без выражения. И было непонятно, имеет ли она в виду смерть Потанчика или какой-то непорядок в своей пилочке для ногтей.
— Ужас, — коротко ответил я. Ответ мой годился в обоих случаях. Сонечку Владимировну, по крайней мере, он удовлетворил, и она возобновила свои занятия.
А мне предстояло возобновить свои. И побыстрее. Полтора дня я отвоевал у генерала не для писанины.
Зайдя в свой кабинет, я сделал три дела. Во-первых, забрал из ящика стола запасную обойму к своему «Макарову». А во вторых и в-третьих, позвонил. Оба звонка были на редкость неудачными. Покойный Юраша, сын Лебедева и саратовской Ольгуши, не проявил, увы, должной изобретательности при выборе имени сына. Справочный компьютер выдал мне двадцать семь Петров Юрьевичей Селиверстовых необходимого мне возраста, прописанных на территории города Москвы. В ближнем Подмосковье этих возможных внуков обнаружилось еще тринадцать. Итого: сорок. Число не такое уж большое, но если в твоем распоряжении всего полтора дня — то громадное. Все мои попытки дозвониться до Селиверстова-из-мавзолея и кое-что выяснить вообще ничем не кончились. Сначала номер «Кости-мумии» был занят, а затем неожиданно освободился, но сделался безлюдным. Словно бы все там превратились тоже в мумии, не умеющие поднять телефонную трубку. Дисциплина, ничего не скажешь.
Оставалось еще одно дело — письмо от Потанина. Прочесть его было необходимо, но чисто по-человечески делать этого мне не хотелось. О мертвых коллегах принято либо хорошо, либо ничего. Я догадывался: после письма никакого «хорошо» уже не будет. На это уже указывали предсмертные потанинские извинения, переданные через посредство словоохотливого Пенька.
Нашел, понимаешь, посредничка.
Я спустился к автомобильной стоянке, забрался в свой «жигуль» и открыл дверцу «бардачка». Сперва в руки мне попалась газета «Известия», и я, стараясь отсрочить процедуру чтения возможной исповеди покойника, для начала развернул газету. Никаких особенных новостей. Еще две версии взрыва памятника Первопечатнику. Одна из них, в принципе, соответствовала моей общей «партизанской» гипотезе. Немотивированная агрессивность. Захотел — и взорвал в свое удовольствие. Журналист задавался вопросом, считать ли такого взрывника человеком психически нормальным, и затруднялся с ответом. И я бы затруднился, если все-таки не знаешь толком цели. А знаешь только про безоболочные бомбы и про тротиловый эквивалент, растущий раз за разом, как на дрожжах.
Был еще скупой репортаж с некоего Конгресса журналистской солидарности. Участники Конгресса призывали всех пишущих-снимающих объединяться против преступного беспредела и требовать снятия, для начала, шефа московской милиции генерала Кондратова. В качестве одной из жертв беспредела называлась сотрудница «Московского листка» Мария Бурмистрова. В том, что произошло обычное ограбление, уже никто не сомневался. Кроме меня. Но меня-то как раз на Конгресс не пригласили. Да я, кстати, и не журналист.
Более ничего занимательного в этом номере «Известий» не обнаружилось. Все остальное место занимали итоги референдума (оказывается, на нем победил Президент!) и хроника парламентской жизни. Жизнь была смешная, но поскольку мой друг депутат Безбородко на сей раз не был упомянут ни единой строкой, хроника меня не заинтересовала… Все, пора. Дальше тянуть нельзя. Я сделал несколько профилактических дыхательных упражнений и вскрыл конверт.
Как и ожидалось, письмо Потанина многое объясняло в череде необъяснимых событий, которые пару дней преследовали меня. Горькая правда была проста и незамысловата. Дело было, собственно, не только в том, что две недели назад из Потанчика сделали предателя. В конце концов, любая разведка испокон веков старалась, по возможности, перекупать сотрудников министерств безопасности других государств. В случае успеха новоявленный шпион, как правило, знал, какая держава наложила на него лапу. В случае с Потанчиком, к сожалению, не было даже такой определенности. Более того, по достоверным данным — они занимали в письме целую страницу, — люди, превратившие Потанина в агента-двойника, оказались очень странными и весьма непредсказуемыми вербовщиками. Стратегической информации им не требовалось. Проникновения в секреты ПГУ — тоже. Для начала от Потанчика попросили информацию неожиданную, но почти и не секретную. Примерно на двух третях страницы Потанин вдумчиво разбирал все неожиданные вопросы…
Я очень внимательно перечел эти две трети и, вслед за Потаниным, ничегошеньки не понял. Вначале их интересовал, например, архив Берии, к тому моменту уже почти рассекреченный. Их интересовали упоминания о любом закрытом строительстве в Москве-Подмосковье, имевшем место у нас в начале 50-х — и никак не позже. Окружение Хрущева их тоже интересовало. И многое в таком же духе.
Фамилия «Берия» торчала здесь, как заноза. Как опознавательный знак и отблеск долгожданного света в конце тоннеля.
В начале 50-х наш бывший министр госбезопасности уже вовсю контролировал Атомный проект.
Оба убитых физика и укрывшийся Лебедев в начале 50-х работали в группе Курчатова. Что же это могло означать?
Многое — или почти ничего.
Я стал читать потанинское послание дальше и очень скоро выяснил, что дня четыре назад исторические персонажи перестали вдруг волновать новых потанинских хозяев. Зато заинтересовал один ныне здравствующий персонаж, коллега дорогого Потанчика.
Максим Анатольевич Лаптев — вот как звали объект интереса. Я прикинул, что смена интересов совпала с одним прискорбным событием: убийством физика-пенсионера Георгия Фролова и безуспешными (как теперь уже ясно) поисками в квартире на улице Алексея Толстого.
Не сдержавшись, я выругался вслух. Выходит, нападение очкарика и толстяка на Волоколамском уже не было случайностью? Я прервал чтение и полез в свой «бардачок». Трофейный блокнот этих молодчиков валялся там, куда я его и положил. Только теперь я впервые изучил его внимательно. Точно: на одной из страниц обнаружились приметы моего «жигуля» вместе с номером. Стало быть, ждали они не кого-то, а именно меня! Хорошо еще, что Потанчик-информатор точно не знал мой маршрут и оповестил своих новых хозяев лишь о шоссе и приблизительно о времени. Иначе, подозреваю, Куликов из Курчатовского института сейчас был бы не в Индии, а в лапах потанинских хозяев. Впрочем, пришло мне в голову, еще неизвестно,
На душе стало совсем скверно.
Я стал читать дальше, хотя это и было мучительно. Помнится, группенфюрер Булкин еще только вчера интересовался у меня, не мазохист ли я. Он самый, Булкин, ты угадал.
Кстати, группенфюрер был послан в Саратов именно по наводке Потанчика, который наверняка знал время и гостиницу. И телефонограмма, едва не стоившая мне жизни, послана была Потаниным.
Вывод был очевидным: мой коллега, ныне покойный, работал на тех самых «добрых людей» без особых примет. Оставался пустяк: идентифицировать поскорей этих добряков. Но тут-то как раз Потанчик в своем письме и давал слабину. Он высказывал только предположения — целый ворох, в котором немудрено было запутаться. Я процедил ворох через ситечко здравого смысла, которое всегда ношу с собой.
Среди гипотез первой величины не было привычных — ЦРУ и Моссада. Зато была «Стекляшка»!
Причем Потанин не исключал участия «диких»: по манерам, по квалификации. Для кадровых парней с Рязанского даже попытка вербовки человека Голубева могла быть чревата. И, напротив, «диким» нечего было терять, а свое бывшее ведомство они могли подставлять с легкостью. Мачеху, выгнавшую тебя на улицу, не жалко.
Молодец, Потаня, мысленно сказал я. Ход твоих мыслей мне нравится. Ты сволочь, ты предатель, ты чуть меня не подвел под пули, но сейчас ты молодец… Я поймал себя на мысли, что к мертвецу я по-прежнему обращаюсь, как к живому, вздрогнул и принялся читать дальше. Как видно, Потаня искренне старался искупить свою вину передо мною и стремился указывать любую мелочь, подмеченную им в ходе общения с «добрыми людьми». В своем письме Потанин, впрочем, называл их не так, как группенфюрер, а коротко и страшновато: они. Люди без лиц, зато с татуировками. Последних Потанчик заметить, по понятным причинам, не мог, зато знал о них я. Право же, покойный мог бы стать неплохим напарником мне в этом деле — не хуже, чем коротышка Юлий.
Правда, оборвал я сам себя, половину партии, как минимум, Потанчик сыграл не на моей стороне.
Последние страницы письма были самыми горькими, ибо в них, соответственно, и содержалась история вербовки. Прочитав, я понял: многие оскорбительные слова, которыми я успел запоздало наградить самоубийцу, были не вполне справедливыми. Или даже вовсе несправедливыми.
Мы с Дядей Сашей ошибались самым фатальным образом, полагая, будто Потанчик был под каблуком жены и получал от нее оплеухи и подзатыльники. На самом деле в те дни, когда Потаня, пришипившись, бродил по нашему коридору и криво улыбался в ответ на наши шуточки, за его женой и младшим сыном тенью ходили два «добрых человека». Вопрос был поставлен: или — или. Или беспрекословное подчинение, или немедленная смерть жены и сына. Бедняга упустил тот момент, когда еще можно было бы подать знак кому-нибудь из нас, а группы поддержки, как известно, он лишился еще раньше…
Телефонограмма в Саратов было последним, что сделал Потанин для них. А потом он понял, что у него есть только один выход. Если исчезнет сам Потанин, то его близких они непременно оставят в покое. Как только он узнал от дежурного прапорщика, что я, по счастью, цел и невредим, он сел писать это письмо. Потом доехал до моего дома и лично положил свое послание в почтовый ящик. Потом… остальное известно.
Я медленно свернул потанинское письмо, положил его обратно в конверт, а конверт — обратно в «бардачок». Туда же я, подумав, отправил свой «Макаров» вместе с запасной обоймой. Такой же, из которого:.. Ладно. О мертвых — хорошо либо ничего. Извини, Потанчик. Сейчас меня беспокоят уже живые…
Мотор, чувствуя мое настроение, завелся сразу, и я поехал. Маршрут мой был коротким — можно было воспользоваться метро. Но я уже был за рулем, а коней на переправе не меняют. Доедем так.
Центр города сегодня был тих и спокоен: ни тебе пикетов, ни демонстраций, да и обычных «пробок», возникающих нипочему, мне не попалось. Я ехал и думал. Мысли мои были длинными, путаными, крутились они вокруг одних и тех же фактов, но мне все никак не удавалось преодолеть путаницу и связать факты воедино.
Итак, «добрым людям», черт бы их побрал, нужен Лебедев.
Лебедев работал с Курчатовым.
Курчатов возглавлял Атомный проект.
Но дальше-то, дальше что? Проект тот давно быльем порос. Курчатов уже в могиле тридцать с лишним лет. Сталина, Берии, Хрущева вместе с его партийным окружением — тоже нет. Что же нужно «добрым людям»? Старые кости?
Возможно, ответ мне мог бы дать один человек. Валентин Лебедев.
Но чтобы получить ответ, надо хотя бы сформулировать вопрос…
Я припарковал «жигуль» в неположенном месте недалеко от Пашкова дома и извилистым путем пробрался в читальный зал для научных работников, — самый неудобный, неопрятный из-за постоянного непрекращающегося ремонта. Из-за того же ремонта библиотека сократила число счастливцев, допущенных к ее фондам, но я-то знал: меня обслужат вне очереди. С тех пор как Ленинка приобрела новую аббревиатуру и превратилась в РГБ, я стал считать ее ведомством, созвучным нашему. А где созвучие — там и родство.
Самое любопытное, что к аргументам моим прислушались, и я, показав минбезовское удостоверение, сразу получил то, что хотел. Стопу книг, посвященных жизни и творчеству И. В. Курчатова.
— Только поаккуратнее, — предупредила востроносая библиотекарша, косясь на высокую горку томов.
— Ну что вы, — галантно проговорил я и тут же чуть не уронил верхнюю книжицу, которая спланировала на стойку, прямо под востренький носик библиотекарши.
Спланировав, книга раскрылась на середине, и я с ходу обнаружил явное нарушение библиотечных правил.
— Имейте в виду, — быстро проговорил я. — Подчеркивания — не моя вина, это уже кто-то постарался до меня…
Тут до меня дошло, что за фразу подчеркнул неизвестный мне читатель. «За все время существования Атомного проекта сам Сталин только раз вмешался в дела Берии…» Слова «только раз вмешался» были подчеркнуты дважды, а рядом красовалось сразу два жирных восклицательных знака. Я жадно проглядел остальной текст на странице, надеясь узнать о подробностях вмешательства. Но подробностей не было. Не было в принципе. То ли автора книжки эта тема не заинтересовала, то ли он просто ничего об этом эпизоде не знал.
— Безобразие, — согласилась со мною библиотекарша. — Хорошо, что вы заметили. А с виду такая приятная, интеллигентная девочка…
— Какая девочка? — я чуть не выронил и остальные книжки.
— Не помню точно, как ее фамилия, — слегка удивилась моему внезапному любопытству дама из-за библиотечной стойки. — Но, если хотите, я сейчас отыщу ее формуляр… Вот, пожалуйста. — Через десяток секунд библиотекарша уже протягивала мне светло-коричневую карточку, почти всю исписанную. — Когда она в следующий раз придет, то заплатит штраф.
— Не придет, — пробормотал я.
Формуляр принадлежал сотруднице газеты «Московский листок» Марии Бурмистровой.
6 августа 1970 года Подмосковье
Никита Сергеевич пил на веранде чаек с абрикосовым вареньем, когда это произошло. Сначала вдалеке залаяли собаки, затем ветер донес треск мотоциклетных и автомобильных моторов, потом зашуршали тормоза и над каменным забором, окружавшим дачный участок, взметнулось серое облачко пыли. Хрущев с грустью подумал, что лет десять назад никаким машинам или мотоциклам не удалось бы поднять здесь столько пыли: в ту пору асфальтовую дорогу, ведущую к его даче, постоянно ремонтировали, поливали и подметали. Теперь, конечно, никто этим не занимается. Скажи спасибо, что хоть дачу оставили и пенсию положили в пятьсот рубчиков, новыми…
Тем временем за забором захлопали автомобильные дверцы, послышались приглушенные команды, и через узкую калитку просочилось десятка два угрюмых штатских, которые очень грамотно рассредоточились по территории, взяв дачное строение в плотное кольцо. Судя по шуму, донесшемуся из-за забора, снаружи дача тоже была окружена.
Нина Петровна всплеснула руками, чуть не смахнув со стола мужнину любимую чашку — большую, вместительную, с красными крапинками, которые делали чашку похожей на гигантскую божью коровку.
— Это что, Никита? — испуганно спросила Нина Петровна, глядя то на штатских, то на пыль над забором, которая все никак не хотела улечься. — Война началась? Нас арестовывать приехали?..
Дверь калитки снова открылась, во двор заглянул квадратный человек почти без шеи, осмотрел деловитых штатских, остался, похоже, доволен и снова исчез. Хрущев узнал квадратного человека.
— Не-а, — ответил он жене и неторопливо бухнул пару ложек варенья себе на блюдце. — Это не война, и арестовывать нас сегодня никто не собирается. Просто гость дорогой к нам приехал.
Нина Петровна засуетилась:
— Так, может, на стол накрыть, если гость?
— Обойдется, — спокойно сказал Хрущев, скушал немного варенья и отхлебнул из чашки. — Черт, остыл уже, — пожаловался он. — Сходи подлей-ка горяченького. Горячий чай в жару — самое милое дело. Ну, давай-давай, иди за кипятком.
Нина Петровна взяла в руки чашку с крапинками.
— А может, хоть вторую кружку для него принести? — неуверенно проговорила она. — Неудобно как-то, гость ведь.
Хрущев улыбнулся жене:
— Ну, принеси, если тебе так охота. Только он все равно пить из нее не станет. Боится, что отравят… А вот, кстати, и он сам.
Квадратный человек, вновь возникнув во дворе, услужливо попридержал тугую дверь калитки. В образовавшемся дверном проеме появился, наконец, высокий сухощавый человек с портфельчиком в руке. Несмотря на жаркую погоду, он был в теплом плаще, застегнутом на все пуговицы, и теплой осенней шляпе.
— Гляди, Нина, гляди! — Хрущев чуть понизил голос. — Он в галошах, слово даю! В любую погоду в галошах ходит, совсем не изменился за шесть лет. Комедия, да и только.
Нина Петровна поджала губы, рассматривая пришельца.
— A-а, вот кто к нам пожаловал, — сказала она.
— Он самый, — кивнул Хрущев.
— Постарел он, — не без некоторого злорадства сообщила Нина Петровна мужу. — Щеки ввалились, волосики повылезли, ковыляет, как инвалид. А ведь, между прочим, младше тебя.
— Так ведь и я не помолодел, — вздохнул Хрущев, поглядывая на медленно приближающегося к веранде человека в галошах. — Ладно, иди же за кипятком, кому говорю. Варенье сегодня отличное, сладкое, но от него пить еще больше хочется.
— Уже иду, — покладисто ответила Нина Петровна и, бросив напоследок недобрый взгляд на гостя, ушла в дом.
Заскрипела лестница, а затем человек с портфельчиком объявился уже на веранде. Квадратный телохранитель остался стоять внизу, бдительно озираясь по сторонам, как будто и впрямь боялся, что какой-нибудь злоумышленник сумеет прорвать двойное кольцо охраны. Сам гость Никиты Сергеевича шаркающей походкой проследовал к столу. При каждом шаге новенькая резина подошв издавала легкий визжащий звук.
— Привет, Никита Сергеевич, — поздоровался гость с хозяином дачи. — Сесть-то пригласишь?
— Привет, Михаил Андреич, — лениво произнес Хрущев. — Хочешь сесть — садись. Мебель на даче казенная, на каждом стуле, видишь, инвентарный номер. Поэтому стульям тут ты полный хозяин. Выбирай любой.
Между тем выбирать было не из чего. Кроме старого плетеного кресла, которое занимал сам Никита Сергеевич, у стола стоял одинокий колченогий табурет. Гость неприязненно покосился на табурет, но вслух ничего не сказал. А просто сел, поджав ноги, и взгромоздил портфельчик себе на колени. Из дома вышла на веранду Нина Петровна, поставила перед мужем дымящуюся чашку с крапинками, а перед гостем — стакан в сереньком алюминиевом подстаканнике, в каких обычно подают чай в пассажирских поездах. После чего, не проронив ни слова, гордо удалилась.
— Что это Нина твоя со мной не здоровается? — с деланным удивлением сказал гость. Голос его за прошедшие годы тоже ничуть не изменился: как был невыразительно-скрипучим, так и остался.
— Разве? — с не менее фальшивым удивлением проговорил хозяин. — Это ты просто не расслышал, Михаил Андреич. Здоровалась она с тобой. Глуховат ты стал к старости, на пенсию пора.
Хрущев с удовольствием отпил из чашки, потом, подумав, запустил чайную ложку прямо в банку с вареньем, съел, снова глотнул чая.
— Да ты пей чай-то, — словно спохватившись, добавил он. — Или у тебя свой, как обычно?
— Угадал, — скрипуче произнес гость, достал из портфельчика облезлый термос, отвинтил пластмассовую крышку, вытащил пробку. В воздухе запахло не чаем, а какой-то химической дрянью с больничным запахом. Хрущев сморщился.
— Ну и гадость! — буркнул он.
— Мочегонное, — важно объяснил человек в галошах. — Вот уже второй год пью чай с физалисом, очень хорошо помогает. — Он налил себе немного в пластмассовую крышечку, выпил, закупорил свой термос пробкой и приладил крышечку обратно.
— Мочегонное? — задумчиво переспросил Хрущев. — Кстати, а каким ветром тебя ко мне занесло? Не мочу же гнать ты ко мне приехал.
Гость скрипуче захихикал:
— Скажешь тоже! Да почему бы мне просто так к тебе не заехать, по старой памяти? Или не может Суслов к старому другу Никите в гости завернуть?
— Не может, — спокойно возразил Хрущев. — И ты мне никакой не друг, Михаил Андреич. Помнишь, что Воронов мне сказал в шестьдесят четвертом на пленуме? «У вас тут нет друзей!» И прав был, паскуда. Поэтому не крути мне. Нет дела — проваливай, а есть — выкладывай. Через полчаса фильм хороший по телевизору, и я по твоей милости не желаю его пропускать.
Гость испытующе взглянул на посуровевшее лицо хозяина дачи.
— Как хочешь, — сухо проскрипел он. — Хочешь о деле — значит, будет тебе и дело.
Суслов открыл свой портфелишко, засунул туда термос и, покопавшись, извлек из другого отделения толстую книгу в глянцевой суперобложке и какую-то тощую папку. Книга называлась не по-русски — «Khrushev Remembers» и была заложена где-то на середине светло-сиреневым листком бумаги, какой обычно пользуются цековские референты. Обложку книги украшала фотография лысого мужчины одутловатого вида со звездой Героя Социалистического Труда, косо висящей на лацкане черного пиджака.
— Нехорошо получается, Никита Сергеевич! — гость строго поднял костлявый палец. — Совсем скверно, не по-советски.
— Нехорошо, согласен, — печально закивал в ответ Хрущев. — Более гадской фотографии трудно было придумать. И ведь есть у меня неплохие портреты! Генри Шапиро из ЮПИ подарил мне отличную карточку. Да и приятель мой, фотограф, Кримерман по фамилии, тоже нащелкал полно хороших снимков… Так нет, эти идеологические диверсанты сделали из меня урода, ни дна им, ни покрышки.
При словах «Шапиро» и «Кримерман» чувствительный Суслов болезненно поморщился.
— Я не о фотографии толкую, — раздраженно скрипнул он, — я обо всей твоей книге! Как она оказалась на Западе?
Хрущев пожал плечами:
— Я же тебе говорю — идеологическая диверсия. Я тут диктовал кое-что на магнитофон для памяти. Потом хватился, а некоторых пленок-то и нет! Кто-нибудь залез с улицы и увел. Враги, что ты тут скажешь.
Гость бросил пристальный взгляд на высокий каменный забор, окружавший дачу, однако возражать не стал, а просто уточнил:
— Стало быть, диктовал все-таки ты, верно?
— Я, — легко согласился Хрущев. — Пока еще память есть, хотел внукам своим оставить воспоминания. Это ведь не запрещено, товарищ Суслов? А, Михаил Андреич?
— Не запрещено, — со вздохом проскрипел Суслов. — Да только вот память тебя, Никита Сергеич, подводит иногда. — Он раскрыл книжку и заглянул в сиреневую бумажку. — Ты вот, допустим, написал…
— Рассказал, — немедленно поправил гостя Хрущев. — Рассказал на магнитофон. К выходу книжки я ведь отношения не имею.
— Пусть так, рассказал, — с непонятной покладистостью продолжил Суслов. — У тебя вышло, будто врага народа Берию расстреляли сразу же в день ареста.
— А как же иначе? — поднял брови Хрущев.
— Да вот так же иначе, — ехидно скрипнул гость, — когда перед расстрелом враг народа Берия успел сутки отсидеть на гауптвахте МВО, в особом карцере.
— Не знаю, — развел руками Хрущев. — Ну, может, генералы что напутали. Или, допустим, поторопились. Нам доложили заранее, а приговор привели в исполнение на другой день. Спешка, обычное дело…
Суслов раздвинул тонкие губы в язвительной улыбке.
— У тебя, оказывается, не только с памятью нелады, но и со зрением, и со слухом, — промолвил он. — Ты ведь лично беседовал с Берией в тот самый день, когда, если верить твоим мемуарам, подлеца уже шлепнули. Или ты с покойником общался? И насчет бомбы атомной тебе рассказывал тоже покойник?
Хрущев отодвинул от себя чашку с недопитым чаем так резко, что ложечка пронзительно задребезжала о стекло.
— Правильно я, значит, Москаленке маршала не дал! — с сердцем сказал он. — Трепло армейское, стукач паршивый, сволочь. Летчик, называется. Тьфу! Обещал ведь…
Суслов радостно захихикал. Смех его был еще более неприятен на слух, чем взвизги резиновых галошных подошв о пол или дребезжание ложечки.
— Зря ты генерала сволочишь, — заявил он, отхихикав свое. — На допросах бы Москаленко тебя не продал, не такой он человек. Но вот Юрий наш Владимирович такого друга фронтового ему подсуропил! Ресторан «Арагви», шашлычок, водочка, воспоминания пошли, слово за слово… С кем не бывает, Никита Сергеич, ты уж на Москаленко особого зла не держи.
— Не буду, — согласился Хрущев. — Ладно, говорил я в тот день с Берией. Дальше что?
Суслов проворно убрал книгу в свой портфельчик, но папку оставил.
— Дальше? — повторил он. — Вроде ничего. Скажи мне только, зачем к тебе позавчера физики из Дубны приезжали? Что это им от тебя, пенсионера, понадобилось? Или это тебе что-то от них понадобилось?
Никита Сергеевич прищурился.
— Вот вы чего заволновались, — с интересом проговорил он. — Боитесь, значит, что я отыщу бомбу, которую Иосиф спрятал, а Лаврентий не нашел…
— Мы ничего не боимся, — скрипнул в ответ Суслов. — Но если ты что-то узнал, ты должен нам сказать. Для твоего же собственного блага. Ты вот про дачу и пенсию говорил. Государство наше доброе, пока ты с ним по-хорошему. Если хочешь по-плохому, то ведь и дачу, и машину, и охрану с обслугой, и пенсию твою союзного значения — все запросто могут и отобрать. С врагами у нас не церемонятся, сам знаешь. Будь моя воля, я бы за одни мемуары тебе полпенсии вжжжик! — и срезал.
Хрущев задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола. Ложечка в кружке с крапинками тихонько звякнула.
— А что, если ты прав, Михаил Андреич? — неожиданно спросил он. — Вдруг ту бомбу я и вправду нашел? Нашел и к себе на дачу сюда перенес? Смешно было бы, да? — Хрущев пошарил рукой под столом и внезапно выложил на столешницу два скрученных проводка, аккуратно подсоединенных к большой коричневой кнопке. Оба проводка уходили куда-то вниз. — И представь себе, Михаил Андреич, что кнопка взрывателя вот, у меня в руках. И еще представь себе, будто мне так обрыдли вы все: и ты, и Ленька, и Андропов твой умный, и все прочие пидарасы, — что я щас нажимаю на кнопочку… и ни нас с тобой, ни всей Москвы больше нет. Хороша сказочка?
Суслов, как загипнотизированный, уставился на коричневую кнопку.
— Ты… не можешь… — выдохнул он.
— Да вот запросто, — хмыкнул Хрущев, — Не веришь, что смогу нажать? Давай испытаем, коли не веришь.
Он без всяких колебаний надавил на кнопку. Суслов резко дернулся.
— «Я самый непьющий из всех мужаков — раздалось откуда-то из-под стола хрипловатое пение под гитару. — Во мннне есть мора-а-альная сила. И наша семья большинством голосов, снабдив меня списком на восемь листов…»
Хрущев снова нажал на страшную кнопочку, и пение стихло.
— Что эт-то такое? — проскрежетал Суслов, не отводя глаз от проводов с кнопкой.
— Высоцкий, — объяснил гостю Хрущев. — Замечательный певец, хоть и хриплый. Мне ребята из Дубны специально привезли несколько пленок, я вчера весь день слушал на своем магнитофоне и сегодня слушаю. Там и про меня есть… «Пришел Никита, он росточком был с аршин, при нем достигли мы космических вершин…» — пропел он, неумело подражая голосу певца. — Хочешь, Михал Андреич, я тебе найду эту песню, сам послушаешь…
Суслов стал понемногу приходить в себя.
— Твои шуточки… они тебе дорого обойдутся, — злобно скрипнул он.
— И правда, шуточки, — утвердительно кивнул Хрущев. — Нет у меня никакой бомбы. Что искал я ее лет десять назад — это да, было дело. Так ведь и Лаврентий со своими орлами еще раньше все обыскал. Но если уж Иосиф куда запрячет, пиши пропало.
Суслов что-то невнятно скрипнул и, наконец, раскрыл свою папку, которую все это время держал в руках.
— Распишись здесь и здесь, — сердито произнес он, доставая два листка и авторучку. — Это твое опровержение для ТАСС о том, что к книге мемуаров, изданных на Западе, ты не имеешь отношения. А вот это твое заявление в ЦК с просьбой принять в партийный архив все пленки с воспоминаниями, которые ты успел наговорить… Добровольно пленки выдашь?
Никита Сергеевич, не глядя в текст, подмахнул обе бумажки.
— Сергей! — громко крикнул он, оборачиваясь к двери. — Тащи сюда магнитофонные пленки!
Через пару минут хмурый очкастый Сергей принес отцу уже упакованные в пакет пленки и, не глядя на гостя, удалился. Суслов сунул пакет в свой портфельчик.
— Все, — мрачно заявил он, поднимаясь с табурета. — Ухожу. Но предупреждаю: твою шутку с кнопкой я тебе не забуду и не прощу.
— Лучше бы ты ее забыл, — улыбаясь, посоветовал гостю Хрущев. — Тебя же первого Леня на смех подымет, если узнает, как ты чуть в штаны не наложил при виде магнитофонного выключателя… И вообще, Михал Андреич, спасибо тебе сердечное за визит. Ты даже представить не можешь, как ты меня обрадовал.
Суслов опешил.
— Чем же я тебя так обрадовал? — с подозрением осведомился он. — Или это ты опять так шуткуешь?
— Что ты, я серьезно говорю, — медленно проговорил Хрущев. — Я ведь теперь точно знаю, что и вы с Леней эту бомбу искали, но не нашли. Где-то лежит она под нашими задницами и ТИКАЕТ. По-прежнему опасная и по-прежнему ничья. Последнее-то меня и радует.
Из восемнадцати книг, заказанных Машей Бурмистровой в РГБ всего за неделю до смерти, одиннадцать имели отношение к ядерной физике, а шесть — к истории СССР. Одна книга не имела отношения ни к тому, ни к другому. Это был популярный красочный альбом «Искусство макияжа», который Маша, очевидно, просто рассматривала для собственного удовольствия. Только в этом альбоме я не нашел никаких Машиных помет, зато во всех остальных книгах они имелись в избытке: жирные, ясные, иногда даже многоцветные — красные, черные, синие. С библиотечными изданиями Бурмистрова обходилась безо всяких церемоний, но эта неаккуратность, так оскорбившая востроносенькую даму из РГБ, для меня оказалась спасительной. Если бы не энергичные подчеркивания и многочисленные знаки на полях, я бы не скоро догадался, что может быть общего между громоздким трехтомником Курчатова, выпущенным «Атомиздатом» к восьмидесятилетию физика, и растрепанной брошюркой А. Полковникова «Лицом к лицу» — сборником интервью с историческими деятелями, которые ухитрились дожить до перестройки и гласности. Собранные вместе, отчеркнутые фразы и целые абзацы теперь неожиданно цеплялись друг за друга, ветвями колючего кустарника разрастались в нечто целое — уже странноватое, пугающее, почти фантастическое. Сквозь пухлый том воспоминаний о Никите Сергеевиче Хрущеве вдруг прорастали страницы из «Истории атомной энергии» Фреда Содди, а цитата из «Поражающих факторов» в обрамлении тщательно причесанных мемуаров Громыко неожиданно начинала смотреться то ли намеком, то ли даже явным предупреждением об опасности. Маша явно уже что-то знала заранее или подозревала, отыскивая в книгах лишь новые подтверждения своему знанию… Ах, если бы и я знал это самое «что-то»!
Я тщательно переписал все Машины подтверждения на отдельный листок, спрятал его в карман и вышел в вестибюль к телефонам-автоматам. Один не работал, к другому была очередь из трех молодых человек. Так что пока я заполучил в свое временное пользование шершавую телефонную трубку, то успел уже невольно всласть наслушаться чужих разговоров. Завсегдатаи РГБ, правда, сообщали своим родным и близким одно и то же: что они, завсегдатаи, еще немножечко задержатся в РГБ ввиду срочной работы. После чего звонившие немедленно покидали гостеприимные библиотечные стены. Ввиду срочной работы, надо думать. Буквально в трех шагах от главной библиотеки Всея Руси не так давно открыли замечательную пивную точку. Вероятно, там двигать мировую науку было неизмеримо приятнее, нежели в читальных залах.
Я набрал мавзолейный номер и в течение минуты добросовестно слушал длинные гудки. Черт побери! Ведь будний день, не праздничный и не санитарный. Положено быть на службе. На страже мумии, можно сказать. «Бииииип. Бииииип. Бииииип», — печально ответил на мой мысленный упрек телефон-автомат. Он-то был ни в чем не виноват.
За моей спиной уже начали раздраженно шушукаться новые молодые люди, намеревающиеся припасть сперва к трубке, а потом и к кружке. Я дал отбой и вышел из библиотеки.
Надо было ехать на ВДНХ-ВВЦ и искать внука собственными силами, методом проб и ошибок. Подсказка у меня была единственная. Зато крупная: мухинский монумент. Если верить госпоже Поляковой, искомый бизнесмен мог находиться вблизи приземистого основания этого памятника смычке города с деревней. Удобное место для бизнеса.
В том, что место действительно удобное, я убедился довольно быстро: как только оставил свой «жигуль» на платной стоянке у боковых ворот и через южный вход пробрался к монументу. Вопреки утверждениям моей саратовской свидетельницы кривых дорожек близ памятника практически не было — если не считать одной, на импровизированном газоне. Бывшем Газоне Достижений Народного Хозяйства, сокращенно ГДНХ. Зато уж плотность бизнесменов на пятачке между Газоном и запечатленным рабоче-крестьянским единством была, видимо, самой высокой по Москве. Похоже, здесь продавали все, кроме гремучих змей и орденских колодок; да и то я не был уверен совершенно, что где-то, неподалеку от тени серпа, не примостилась среди разложенной парфюмерии кобра в колодках.
Но мне сегодня, к большой радости, требовалась отнюдь не кобра.
Внук мне требовался. Внучонок. Внучара. Как было бы просто арендовать мегафон у зазывальщика на автобусные экскурсии и объявить во всеуслышание: я, мол, потерял здесь гражданина Селиверстова Петра Юрьевича, нашедшему просьба вернуть за оч. крупн. вознаграждение. И все дела!
Вместо этого я походкой скучающего денди стал обходить торговые точки, вглядываясь не столько в товары, сколько в лица продавцов… По идее внук должен был быть похожим на деда. Жаль только, что, физиономию дедушки фотограф в свое время запечатлел неотчетливо. Попробуй-ка теперь поищи, не мелькнет ли в толпе знакомое лицо…
Может быть, вот этот?
Я приблизился к алкогольному прилавку, за которым сосредоточенный продавец тридцати неполных (или полных) лет упаковывал в полиэтиленовый пакет три бутылки водки «AstaQeff». Одинокий сосредоточенный покупатель считал купюры, морщась, когда попадалась чересчур мелкая. Возможно, покупатель предпочел бы приобрести водочку подороже, но финансы были на пределе, а продукция красноярских водкоделов подкупала своею ценою.
— Ты-то сам ее пил? — будущий обладатель трех бутылок уже закончил подсчет кредиток, но еще не решался передать их продавцу. Имелось у него некое опасение, что ли. Сорт новый, то-се.
Продавец замялся. Он не был похож на активного потребителя той продукции, которой торговал, однако правила предписывали ему свой товар, по возможности, расхвалить.
— Я ее пил, землячок… — пришел я на выручку.
— Ну и как? — будущий покупатель все еще держал свои денежки на весу, медля расплачиваться.
— Песня, а не водка, — со смаком проговорил я. — Полный звездопад. Пастух и пастушка. Царь-водка, короче, настоящая сибирская, ядреная. Ее под соленый грибочек да под пельмени…
Покупатель невольно облизнулся и больше не раздумывал: сунул деньги, взял пакет и был таков.
— Спасибо за рекламу, — уважительно проговорил продавец. — А то они меня замучили, эти алкаши, своей простотой. Как будто я попробовал все то, что продаю. Да у меня язва, если хотите.
— Верю, — кивнул я. — Кстати, водка и в самом деле хорошая, имейте в виду…
— Возьмете пару бутылочек? — оживился продавец. — Я вам, хотите, со скидкой уступлю, как оптовому…
Я улыбнулся и покачал головой:
— Проторгуетесь. К тому же я ищу другую водку, редкую.
— К вашим услугам! — продавец сделал широкий жест рукой в сторону витринки. На ней гордо красовались напитки с «фамильными» этикетками: «Смирнофф», «Петрофф», «Романофф». — У нас большой ассортимент, все самое лучшее везем сюда. Выставка достижений, как-никак. Народ по привычке ходит.
Я изобразил на лице разочарованность:
— А вот водки «Селиверстофф» у вас нет…
Медленно произнося название вымышленной водки, я внимательно вглядывался в лицо продавца. Если вдруг это он, то должен, черт возьми, отреагировать на фамилию. И реакция была — но не та, на которую я надеялся.
Продавец с удивлением захлопал глазами.
— Первый раз слышу, — признался он. — Это наша или импортная?
— Наша, — объяснил я, по-прежнему разглядывая лицо торговца. — Сделана в городе Саратове…
Нет, явный промах. Географическое название «Саратов» вообще оставило продавца равнодушным. Точно не он.
— Ну, извини, браток. Спасибо, — проговорил я, отходя.
И услышал в спину удивленное:
— Да не за что…
Следующей моей жертвой стал торговец видеокассетами — парень в ковбойке, жующий жвачку и запивающий ее иностранным соком из большой бумажной коробки. Бизнес у него, как видно, шел слабенько. Невзирая на общую толчею, я был пока единственным, кто задержался у кассетного ряда. Остальные посетители Выставки Достижений спокойно проходили мимо его прилавка, не обращая внимания на зазывной рекламный щит с изображением Шварценеггера.
Увидев во мне потенциального покупателя, парень выплюнул жвачку, отставил в сторону пакет с соком и деловито спросил:
— Интересуетесь видео?
— Более или менее, — сообщил я в ответ, проводя пальцем по бумажным наклейкам на кассетах, составленных в один ряд. Копии были, в основном, «пиратские», а наклейки — самодельные. Русский бизнес. В Нью-Йорке или в Лос-Анджелесе таким бизнесменам, подторговывающим ворованным кино, накостыляли бы по шее, да еще и затаскали по судам. Но Америка от нас далеко, и притом зритель — не в претензии. Американский обыватель еще только пристраивается в хвост очереди, чтобы попасть на новый фильм Лукаса или Спилберга. А у нас уже этот шедевр все давно посмотрели на видео, фыркнули и сказали: «Ничего особенного!»
— Ищете что-то конкретное? — между тем осведомился представитель племени «пиратов». Может быть, именно эту отрасль бизнеса имела в виду мадам Полякофф, когда говорила мне о кривой дорожке? Кстати, и в лице этого видеопродавца есть что-то общее с той старой карточкой. Или мне это кажется?
— Что-то конкретное, — подтвердил я, подавив снова в себе желание четко сообщить торговцу о предмете своих поисков. Нет, так можно спугнуть. Осторожнее, Макс, осторожнее. Следи за реакцией. Стели помягче — жестче будет ему падать.
— Фильм чей, штатовский? — стал уточнять продавец. — Триллер? Фантастика? Ужасы? Эротика? Мягкое порно?
— Триллер, — ответил я, подумав. — Но и ужасы имеются.
— Название помните? — продолжал довольно профессионально допрашивать меня этот видеофлибустьер. — Может, фамилию режиссера? Или кто в главной роли?..
— Не знаю, — с огорчением сообщил я. — Припоминаю только сюжет этой картины. В общих чертах. Хотите, расскажу?
— Давайте, — согласился отзывчивый «пират». В отличие от торговца водкой он, похоже, свой ассортимент знал не понаслышке. Прекрасно.
— Короче, так, — сказал я с задумчивым видом. — Начала не помню и концовку — тоже. Зато помню середину. Там какой-то хмырь пожилой, такой дедушка, скрывается и от мафии, и от ФБР…
Рассказывая, я наблюдал за выражением лица своего собеседника. Пока выражение было заинтересованным — и только.
— …Этот дедуля, — продолжал я, — делает вид, будто бежит в Мексику. А сам скрывается в столице. В Вашингтоне, значит. Там у него внук занимается кое-какой торговлишкой. Он и прячет деда… Не вспомнили?
На лице торговца кассетами не отразилось ничего, похожего на тревогу.
— Что-то знакомое, — произнес он.
— А внука этого старикана звали Питером, — с нажимом произнес я.
И тут торговец неожиданно улыбнулся. Очень довольно.
— «Угроза», — сказал он с просветленным лицом. — Другой перевод названия — «Опасность». Триллер. Режиссер Крис Твентино. В главных ролях — Кларк Порше и Брюс Боур. Один час сорок пять минут. По роману какого-то поляка, фамилия на «ский».
Черт бы побрал мою конспирацию! Оказывается, все давно придумано американцами и поляком. И даже кино снято.
— Достоевский? — переспросил я. Должно быть, вид у меня в эти минуты был довольно-таки глупый.
— Вроде того, — серьезно ответил видеоторговец. — Только покороче, типа «Сербский». И там, в фильме, не внук Питер, а внучка Пегги, вы перепутали. Ее еще играет Джессика Линч.
— Вы уверены, что внучка? — проговорил я все с тем же идиотским любопытством. — А чем тогда фильм кончается, не помните? — Мне вдруг стало необычайно важно узнать, что там вышло в финале. Я едва удержался от вопроса о судьбе киношного агента ФБР. Психоз, не иначе.
Первый мой вопрос продавец кассет счел, наверное, риторическим, а на второй ответил снисходительно и небрежно:
— В конце все погибают.
Такой конец мне абсолютно не понравился. По крайней мере, агент ФБР обязан был уцелеть.
— Неужели все? — переспросил я недоверчиво.
— Не сомневайтесь, — успокоил меня этот чертов видеознаток. — Фирменный стиль Твентино, коронка. В «Психованных кобелях» даже и собаки к концу дохнут, про людей уж не говорю… Так будете покупать «Угрозу»?
— Не буду! — решительно отказался я. — Это все-таки не тот фильм. Насчет внука Питера я железно помню, меня не собьешь!
И с этими словами я гордо удалился. Краем глаза я уловил разочарование на лице торговца краденым кино, но мне было наплевать. Погибают у него все к концу, видите ли! Некрофилы. Что он, что его любимый Твентино.
Чем дальше я пробирался вдоль плотного ряда торговых точек, тем слабее делались мои шансы кавалерийским наскоком зацепить лебедевского внука. Два моих первых подозреваемых были скорее исключением из правил, чем правилом здешних мест: в роли продавцов выступали здесь, по преимуществу, тетки средних лет. Иногда — дядечки средних лет. Женщины помоложе — гораздо реже, хотя и встречались. Парней, которых можно было бы принять за внучат Ольгуши и Валюши, практически не было. Даже угрожающего вида хлопушки — и те продавала здесь представительница слабого пола; кстати, вполне симпатичная.
— Купите бомбочку, — посоветовала она мне, когда я на мгновение задержался возле ее веселого взрывчатого товара. — Грохот гарантирую. А внутри там конфетти.
— Я подумаю, — произнес я и пошел себе дальше. Бомбочек в моей жизни и так хватает по милости Партизана. И безо всякого конфетти. Хотя, увы, и без симпатичных продавщиц. Мне вдруг пришло на ум, что, возможно, мадам Полякофф из Саратова просто ошиблась и у Лебедева — вовсе не внук, а внучка. Как там в американском фильме «Угроза»? Петти? Значит, по-нашенски будет Пелагея, что ли?
Эта маразматическая идея одолела меня именно в тот момент, когда я прошел торговый ряд до конца, искомого Пети так и не обнаружив. Последняя палатка была книжной, однако и там за прилавком торчала очкастая пигалица неприступного вида — из тех, что даже на вопрос «Который час?» предпочитают на всякий случай отвечать: «Да пошел ты, ка-а-зел!» Чтобы не приставали.
Я отвернулся от книжной палатки, вздохнул и глянул на часы. Срок в полтора дня, выделенный мне с барского плеча генералом Голубевым, стремительно таял. Вот еще час — под хвост псу. Психованному кобелю из фильма этого садиста Твентино. И никакого тебе Пети.
— Петя! — неожиданно услышал я за спиной со стороны киоска. — Я могу теперь идти домой?
Я обернулся. Говорила пигалица. Ее собеседником был плотный невысокий парень, который тоже возник за прилавком, неизвестно откуда взявшись. Хотя нет, известно: из подсобки.
— Ладно, ступай, — разрешил парень Петя. Он был тут, видно, за старшего.
Я вернулся к прилавку и принялся вновь перебирать книжечки, ожидая дальнейшего развития событий. Пигалица, отпросившись, еще не уходила.
— А ты мне засчитаешь рабочий день? Я ведь и вчера тебя заменяла, сверхурочно… А позавчера у нас викторина была, в «Останкино»…
— Виолетта! — строго сказал Петя. — Не мельтеши. Отпускаю — уходи, а то ведь могу и передумать…
Маленькая книготорговка со звучным именем Виолетта решила не рисковать и исчезла. Я даже не успел заметить куда — так быстро она испарилась со своего рабочего места. Только тень метнулась туда-сюда Затем книгоначальник Петя остался за прилавком один. Тогда-то он, наконец, заметил покупателя. Как водится, одинокого: продавцам книг на Выставке Достижений везло ничуть не больше, чем торговцам кассетами. И даже торговкам хлопушками.
— Желаете что-нибудь приобрести? — осведомился Петя. Да, такой, пожалуй, и мог бы быть хорошим внуком при беглом дедуле. Эдаким заботливым, обстоятельным внуком.
— Желаю, — любезно отозвался я. Помнится, в Саратове на площади имени Театральной Революции я уже морочил однажды одного книготорговца. Опыт имеется, слава Богу.
— Выбирайте, — профессиональным жестом коробейника Петя принялся предъявлять свои сокровища. — Вот здесь полное собрание Черника, дальше — новинки издательства «Унисол», очень рекомендую. А вот, если интересуетесь, хороший Джером Джером издательства «Меркурий»…
— Мне нужен один детектив, — перебил я. — Называется «Игра в прятки».
Петя наморщил лоб:
— «Игра в прятки»… «Игра в прятки»… А кто автор, не помните?
— Отлично помню, — сказал я медленно и раздельно. — Некто Валентин Лебедев. Большой любитель поиграть в прятки.
Если не ошибаюсь, еще поэт Маяковский писал что-то про тротиловый эквивалент обычных слов, расположенных во взрывоопасном порядке. Во всяком случае мои последние реплики для Пети оказались посильнее гранаты. Он отшатнулся в глубь своей палатки, да так резко, что с боковых стеллажей вниз полетели тома и томики. Еще один такой рывок — и продавец разнес бы сам свою торговую точку, сделанную из фанеры и металлических спиц.
— Аккуратнее, Петя, — заботливо проговорил я. — Не разроняйте книжечки. Они могут потерять товарный вид.
Побледневший Петя бестолково взмахнул руками и выдавил:
— Какой еще Лебедев?.. Не знаю такого…
— Собственного дедушку? — укоризненно спросил я. — Ладно врать-то, юноша. Дело серьезное.
— Не понимаю, о чем вы… — Петя был еще бледен, однако голос его уже не дрожал. Быстро входит в норму, молодец. — Валите отсюда, а то сейчас милицию позову…
— Ну уж нет, — мягко оборвал я внука. — Милицию ты не позовешь. А Минбез и звать не надо, я уже пришел… Ну как, поговорим?
— Нечего мне с вами говорить, — в Петином голосе появился металл. — Я ничего не слышал, ничего не видел и ничего не знаю. Хотите задать вопросы — вызывайте повесткой к себе на Лубянку…
Я хотел уже сказать этому герою, что повестку мне выписать — раз плюнуть, но не успел. Меня отвлекло какое-то движение метрах в пятнадцати. Боковое зрение не подвело: расталкивая праздных покупателей, в мою сторону двигалась деловитая парочка. Один рыжий, другой седой. Кого-то они, мне отдаленно напоминали — не внешне, но чем-то неуловимым, что трудно было передать словами. Походкой, выражением лиц (вернее, морд — какие у мордоворотов, в самом деле, лица?). Любопытно, на кого же эти двое все-таки похожи? Ах да: на рукастого с блондинчиком — вот на кого. На двух покойничков, погибших при исполнении своего бандитского задания. А отнюдь не ограбления, как пытался меня уверить товарищ Голубев.
У меня оставалось всего несколько секунд.
— Я не знаю, где ты прячешь деда, — быстро-быстро заговорил я, поглядывая на мордоворотов. — И знать не хочу. Передай ему только мой номер телефона, — я дважды протараторил цифры, — и пусть позвонит мне вечером. Если меня не будет, пусть звонит по любому дежурному телефону Управления, спрашивает Филикова. Главное, чтобы он не попался в руки этим… Вот тогда будет беда…
Умный Петя проследил за моим взглядом и больше не играл в Зою Космодемьянскую. Очевидно, о существовании в природе «добрых людей» или кого-то наподобие он уже имел представление. И, наверное, как раз-таки от деда.
— Понял, — прошептал он. — Но как же…
— Не твоя забота! — Я уже направлялся в сторону парочки, надеясь перехватить их подальше от книжного лотка. О существовании внука Пети, кажется, они не догадывались. Зато мой «жигуль», по моей идиотской небрежности оставленный прямо у южного входа на Выставку Достижений, привел их сейчас точно и прямо ко мне. Где, интересно, они меня перехватили — возле Управления или возле библиотеки? Наверное, следили от самой конторы. Ну, конечно: информатора у них на Лубянке больше нет, приходится самим шевелиться. И, главное, я, дурак, даже лишний раз не удосужился взглянуть в зеркало заднего вида! Горькую думу думал, балбес. Головоломку складывал, орясина. Вот тебе сейчас будет головоломка. Так сломают, что не починишь.
Моя историческая встреча с двумя мордоворотами произошла на уровне прилавка с хлопушками. Увидев меня снова, симпатичная Пегги (или Пелагея, или как ее там?) поинтересовалась:
— Надумали все-таки купить?
Настоящих покупателей, кажется, и у нее было не густо, счет шел на единицы. И то правда: весной хлопушки — не по сезону. Я и сам бы, наверное, не стал покупать, если бы не оставил в машине свой верный «Макаров». А пока…
— Дайте две! — Я торопливо кинул деньги на прилавок и схватил первые же два близлежащих снаряда. — За что тут дергать?
— Так вот же проволоч… — симпатичная продавщица еще не успела договорить, как я уже дергал за проволочку.
Товар действительно оказался качественным. Гром двух хлопушек дуплетом и в самом деле имел видимость маленького взрывчика, причем оба моих новых знакомца немедленно оказались обсыпанными липкими конфетти. Подлая, кстати, выдумка: каждую бумажечку потом замучаешься отклеивать от костюма. Кое-кто считает, вероятно, будто это очень-очень смешно. Ну, кому как. Двоим мордоворотам — ни в коем случае.
— С Новым Годом! — заорал я, надеясь привлечь внимание почтеннейшей публики из числа прохожих к своей персоне. А заодно и к двум сопутствующим персонажам, которые, опомнившись от взрывчика, бросились за мною. Мой вопль сделал свое дело: народ стал оборачиваться и даже расступаться, образуя для меня узкий коридор. «Во дают!» — услышал я чей-то восторженный возглас с левого фланга. «Это, сынок, реклама цирка…» — донеслось до меня откуда-то справа. Оборачиваться на своих преследователей означало бы терять драгоценные доли секунды, но я и так легко мог предположить, как они сейчас выглядят. Как два клоуна — Рыжий и Белый. Вот вам, детки, простой пример боевого камуфляжа: всего две хлопушки превращают двух громил в милых цирковых обалдуев. Которые, как минимум, теперь стрелять по мне не станут — слишком много благодарной публики вокруг.
Примерно этого я и добивался.
Книжная лавочка с внуком Петей осталась уже далеко позади. Теперь наша процессия мчалась по уютной аллейке мимо наглухо заколоченных павильончиков, похожих на бесплатные сортиры из застойных еще времен — и потому поставленных на капремонт. Сильно подозреваю, что где-нибудь сзади доски давно оторваны сообразительными гражданами и павильончики используются по соответствующему назначению. И притом бесплатно, как в былые времена, времена обволакивающих блюзов. Радио «Ностальжи».
На мое счастье, всю дорогу до самых южных ворот публика — в виде посетителей ВВЦ — не выпускала наш рекламный пешепробег из виду. Когда же, по моему мнению, прохожих на пути было меньше, чем мне хотелось бы, я исполнял свой коронный хит «С Новым Годом! С Новым Годом!» — и радостное оживление вокруг было обеспечено. Мои преследователи, поначалу глубоко оскорбленные внезапным нападением (они-то предполагали сами напасть первыми!) и хамским способом ведения боевых действий, теперь бежали за мною молча. Бесшумно, как бульдоги. Один бульдог Рыжий, а другой — Белый. И притом оба — в крапинку: результат конфетти.
Я искренне надеялся, что удача улыбнется мне. Слишком долго она водила меня за нос, брала меня на измор, делилась истиной в час по чайной ложке. Теперь я должен был первым добежать до своего «жигуленка» и, по возможности, не дать себя поймать. Слишком много мордоворотов мне уже и так повстречалось за последнее время: и рукастый с блондинчиком, и группенфюрер Булкин, и толстые официант с сержантом из гостиницы «Братислава», а вот теперь и эти двое. Хватит, хватит. Довольно.
Я хотел, чтобы мне повезло, — и мне
Через пару секунд за моей спиной раздались громкие охи и звон. Я потерял секунду на то, чтобы оглянуться, и сразу все понял. Мои преследователи оказались куда меньшими гуманистами, чем ваш покорный слуга, и на ходу все-таки снесли старушенцию с пути. Бабуля отлетела в одну сторону, коляска — в другую. Бабуле, надо заметить, повезло — после соударения она, тем не менее, смогла удержаться на ногах. Коляске повезло несравненно меньше: она опрокинулась. Громкий звон, сопровождавший крушение, мог быть бы издан младенцем в одном-единственном случае. Если бы тот был стеклянненьким с головы до попки, такой вот природной аномалией.
Однако старушкин младенец отнюдь не был стеклянненьким. Потому что его вообще не было. Коляска под завязку наполнена была бутылками.
Бабуля вовсе не выгуливала ребеночка на лоне природы. Она просто пополняла свою коллекцию пустой стеклянной тары. Дзынь! Дрринь! Бллямс! — и нет больше коллекции. Начинай, бабка, заново.
— Падлы гнилые! Жопы с ручками! Ездюки гребаные! — запричитала бабуля, имея в виду моих преследователей. — Чтобы у вас руки-ноги отсохли! Чтобы у вас бошки поотрывало! Чтобы зенки ваши поганые повылезли!..
Я, со своей стороны, отнюдь не возражал бы, чтобы старушкины проклятья исполнились немедленно. Тогда бы у меня наверняка вновь появился шанс благополучно удрать.
Увы, вопль бабки для высших сил был сочтен неавторитетным, и пожелания пропали даром. Как и я сам. Мордовороты подхватили меня у самой дверцы моего боевого «жигуля» и, молча и целеустремленно выкручивая мне руки, потащили к своему собственному авто, который был припаркован в пяти метрах от моего. Мордоворот Рыжий и громила Белый. Два веселых гуся. Прощай, бабка. Не поминай лихом — как сказал сегодня утром бедняга Потанчик вечному капитану Пеньку.
Руки мне за спиной обмотали чем-то наподобие ремня безопасности. Полагаю, в качестве временной меры. Ибо, при наличии свободного времени, я почти наверняка выпутался бы из этих крепких, но негибких пут. Думаю, понимали это и оба мордоворота. Из чего я сделал печальный вывод, что много времени у меня не будет. Однако раз не убили сразу, тут же, в первом попавшемся безлюдном переулочке, — стало быть, чего-то еще хотят. «Добрые люди» — они ведь добрые. Сразу к стенке не ставят. Стало быть, на ближайшее будущее главная моя задача проста: вести себя так, чтобы отпущенного мне маленького времени стало хоть немного побольше. А там посмотрим.
Белый клоун, сидя за рулем, помалкивал. Зато уж Рыжий, поместившийся теперь рядом со мною на заднем сиденье, работал за двоих. Сперва он влепил мне пару раз по физиономии. Удары получились так себе, слабенькими, вполсилы, ибо этот ублюдок в конфетти врезал мне левой рукой. И не потому, что был левша. А потому, что в правой держал пистолет.
— Слушай сюда, — проговорил мордоворот после второго и покамест последнего удара.
— Слушаю, — с готовностью откликнулся я и немедленно заработал по физиономии еще разок. Оказывается, я должен был не поддакивать, но именно слушать. «Так точно. Есть. Яволь». Последние слова я, разумеется, сказал про себя. И молча изобразил на побитом лице внимание. Мое послушание понравилось Рыжему.
— Умный мальчик, — похвалил он. — Это хорошо. А теперь скажи нам, где прячется старик, — и мы тебя, может быть, отпустим.
— Какой старик?
Вместо ответа — новая оплеуха. Сцена в машине чем-то напоминала мне мой же собственный разговор с Петрушей Селиверстовым. Вся разница, что я не лупил его в наказание за неудачный ответ.
— Итак, — повторил Рыжий, — спрашиваю вторично. Где старик?
Как известно, честность есть лучшая политика. Может быть, рискнуть ответить честно?
— Не знаю, — проговорил я. Что было, между прочим, чистейшей правдой. Я ведь действительно не знал.
Сразу две оплеухи. Третья, подозреваю, будет рукояткой пистолета.
— Врешь, — не поверил мне рыжий мордоворот. — Ты обязан был уже узнать. Последний раз предупреждаю по-доброму…
Ничего себе «по-доброму»! — мысленно возмутился я. Что же, интересно, тогда «недоброе»? Пуля между глаз? Впрочем, я — человек покладистый. Рыжему была предложена чистая правда, которой он пренебрег. Значит, получит порцию вранья.
— Ладно, знаю, — сказал я со вздохом.
— Адрес! — немедленно потребовал мордоворот. Надо же, какой настырный! Не терпится ему.
— Я знаю только посредника… Там такая конспирация… — пробормотал я. «Посредник» — это убедительно. Если бы я сейчас же, обливаясь горючими слезами, выдумал им адрес Лебедева, это было бы слишком просто. И неправдоподобно.
— Адрес посредника? — стал дожимать меня обрадованный Рыжий. Ему казалось, что дело пошло. Плохо ты знаешь, дорогой, Макса Лаптева.
— Улица Большая Черкизовская, — сказал я после десятка секунд видимых колебаний. Ровно столько должен колебаться честный человек, которому под дулом пистолета предлагают заложить своего ближнего. — Номер дома не помню, но могу показать…
— Поехали! — скомандовал рыжий мордоворот мордовороту белому. Не знаю уж, о чем думал Рыжий те тридцать пять минут, которые мы потратили, чтобы добраться до Б. Черкизовской. Зато могу точно сказать, о чем думал в эти минуты я сам. Полагаете, о смысле жизни? Черта с два!
Я думал о старом завистнике господине Бредихине, гадая лишь об одном: заряжает ли он свою двустволку или нет?
9 ноября 1982 года Москва
Ни с того ни с сего Константин Устинович вспомнил стишок:
Он не мог вспомнить ни автора, ни название стихотворения, и уж тем более он не был в состоянии припомнить, как стишок звучал дальше. Это его сначала раздражало, потом бесило и, наконец, совсем выбило из колеи — так что он потерял нить разговора, перестал прислушиваться и только, как заведенный, повторял про себя: «А из нашего окна… А из нашего окна… А из нашего… Что же там дальше, черт побери?!» Отчаявшись, он бросил взгляд на окно, словно где-то там могла скрываться подсказка. Однако из этого кабинета не то что площадь — даже узенькую полоску ноябрьского неба невозможно было увидеть в принципе. Окно было наглухо занавешено официальными кремовыми шторами и запечатано двойными рамами с тонированным бронебойным стеклом. Федорчук клялся и божился, что стекла выдержат чуть ли не прямое попадание управляемой ракеты, но, конечно, врал: знал, что на стариков никакой дурак не позарится, а специально в целях технического контроля никто уже не станет проверять оконную броню на прочность, тем более таким идиотским образом. Константин Устинович не любил Федорчука (груб, суетлив, неугомонен) и втайне надеялся, что рано или поздно живчика уберут из Комитета. Как — неважно и куда — тем более неважно, хоть в МВД. Иногда Константину Устиновичу даже мечталось, что однажды какой-нибудь пацан из роты кремлевской охраны, выпив лишнего, засадит каменюгой в окошко с кремовыми шторами. Константин Устинович почти не сомневался, что федорчуковская броня окажется обычным советским барахлом и что десятки, а может быть, сотни красивых осколков запутаются в шторах, а может быть, каменюга снесет к чертям собачьим и шторы, и он, член Политбюро Константин Устинович Черненко, увидит в образовавшемся проеме голубовато-серую полоску неба и, если повезет, даже кусочек Красной площади, хотя, впрочем, он сам не имеет понятия, выходит ли это окошко на Красную площадь. И вообще — выходит ли туда хоть одно окошко в этом проклятом здании с кремовыми шторами. «Но у кого-то ведь выходит! — с внезапным отчаянием подумал Черненко. — Кто-то ведь написал этот поганый стишок! И эта сволочь может в любой момент подойти к окну и смотреть, смотреть сколько душе угодно. Даже форточку, наверное, может открыть, гадина!..»
Видимо, отчаяние, охватившее вдруг Константина Устиновича, каким-то образом отразилось на его лице, поскольку Андропов неожиданно запнулся и, недовольно морщась, проговорил:
— Товарищ Черненко, вы, я вижу, с этим не согласны?
Константин Устинович мгновенно очнулся. Он понятия не имел, о чем именно только что говорил Андропов, но сработали рефлексы, и он ответил чисто автоматически, ни секунды не раздумывая:
— Что вы, Юрий Владимирович! Я полностью с вами согласен…
Лицо Андропова разгладилось.
— Что ж, тем лучше, — произнес он. — Значит, мы начнем экстренное заседание, не дожидаясь Леонида Ильича… Он ведь знает о происшествии, да?
— Ему сообщили, — подал голос кто-то сбоку, кажется, Капитонов.
— Вот и хорошо, — кивнул Андропов и, тут же спохватившись, добавил: — То есть, конечно, ничего хорошего! Происшествие настолько серьезно, что мы обязаны незамедлительно принять решение. Это ведь не шутки, безопасность всей столицы под угрозой!
На последних словах встрепенулся Гришин.
— Я понимаю, товарищи, что это настоящее ЧП, — быстро сказал он, заглядывая всем в глаза, словно ища поддержки, — но, может быть, не стоит преувеличивать Вполне возможно, что речь идет о заурядной провокации…
Пока он говорил, все сидящие за столом предпочитали не смотреть в глаза первому секретарю МГК, и потому к концу своей тирады сам Гришин невольно сник.
— Заурядной, вы говорите? — строго и четко спросил Андропов. — Вот уж не думаю! Факт провокации, Виктор Васильевич, еще можно допустить, но уж заурядной назвать ее нельзя категорически!
— Правильно! — поддержал Андропова кто-то сбоку. Кажется, Громыко.
— Правильно, Юрий Владимирович! — вновь рефлекторно поддакнул Черненко. Ему вдруг пришло в голову, что это происшествие — прекрасный повод для того, чтобы не только осадить зарвавшегося Гришина, но и выгнать из Комитета торопыгу Федорчука. Пусть мильтонов дрессирует, в МВД ему самое место. Стекла он, видите ли, бронебойные вставил. Но на кой черт нам броня, если в эти окна ни хрена не видать?
— Правильно, правильно! — прошелестели еще два голоса, справа и слева. Кажется, Горбачев и Соломенцев. Два Михаила Сергеевича, а он, Черненко, выходит, оказался между ними. «Надо загадать желание, есть такая примета, — пришло в голову Константину Устиновичу. — Только какое же у меня желание? Леонид Ильич, человек широкой души, на моем месте наверняка пожелал бы счастья для всех, даром, каждому по потребностям… И чтобы никто не ушел обиженным. А вот я, чего я хочу? Чтобы в окошко можно было видеть площадь? Чтобы убрали на хрен солдафона Федорчука? Чтобы мне хоть кто-нибудь подсказал, что там дальше в этом сволочном стишке, который пристал, как зараза. А из нашего окна… А из нашего… Тьфу!»
Тем временем Андропов легонько постучал по столу, призывая присутствующих к порядку, так что от последнего «Правильно!», запоздало выдавленного кем-то сзади (кажется, Демичевым), уцелел только первый слог.
— Пожалуйста, товарищ Федорчук, — холодно проговорил Андропов. — Сообщите нам все факты, которыми вы в настоящий момент располагаете. Ну же, мы ждем!
Константин Устинович с радостью увидел, как побагровевший Федорчук вскочил со своего стула, словно бы подброшенный вверх крепким пинком под зад, и, держа в руках веер мятых листков, испуганно зачастил:
— Сегодня в 17.05 в Приемную ЦК КПСС позвонил неизвестный и стал угрожать терактом, если, как он выразился, руководство партии и правительства «не прекратит в стране этот бардак». Вверенный мне Комитет государственной безопасности, его Пятое и Девятое управления сейчас пытаются установить личность звонившего. В связи с чрезвычайными обстоятельствами к поискам подключены войска специализированного назначения в составе Первого Главного Управления, а именно группа «Б», группа «Каскад» и группа «Зенит». На восемнадцать часов тридцать минут новыми данными по этому делу мы, к сожалению, не располагаем.
Секунд на двадцать воцарилась тишина, а затем чей-то голос из угла (кажется, Катушева) осторожно поинтересовался:
— «Каскад» — это те парни, которые дворец Амина брали?
— Так точно, — покорно отрапортовал Федорчук.
После этих слов в кабинете возник легкий шумок.
Андропову вновь пришлось сердито постучать по крышке стола.
— Не отвлекайтесь, товарищи, — чуть повысив голос, произнес он, бросая не самый теплый взгляд на задавшего неуместный вопрос. — Председателю Комитета госбезопасности лучше знать, какие подразделения подключать к этому делу. Если нужен «Каскад» — значит, так тому и быть. Правильно, товарищ Федорчук?
— Так точно, — деревянным голосом ответил багровый председатель КГБ. Он машинально то сминал, то аккуратно расправлял злополучные листки бумаги, которые держал в руках. Со стороны можно было подумать, что Федорчуку не терпится в туалет.
— Мне кажется, товарищи, — сурово заметил Андропов, укоризненно поглядывая в угол, куда забился, кажется, Катушев, — что не все из присутствующих осознают серьезность угрозы. Я попросил бы товарища Федорчука разъяснить одно из слов, упомянутое в его сообщении о телефонном звонке в Приемную ЦК…
Председатель КГБ растерянно посмотрел на Андропова, расправил один из нервно смятых листков и сказал:
— Вы имеете в виду слово «бардак», Юрий Владимирович? Сотрудники нашего Аналитического управления провели, — Федорчук тревожно приник к бумажке и затем продолжил, — контент-анализ и предполагают, что в «бардак» неустановленный террорист мог вложить три разных значения. Во-первых, он мог иметь в виду…
В дальнем конце кабинета кто-то не выдержал и полузадушенно хихикнул. Кажется, Пономарев.
Федорчук немедленно сбился и принялся судорожно шарить глазами по спасительной бумажке, отыскивая нужную строчку. Вид у него был самый жалкий.
«Спекся Федорчук, — удовлетворенно подумал Черненко. — Чем бы ни кончилось дело, в Комитете он не задержится… Черт, ну как же там дальше, в этом стихотворении?»
Андропов нахмурился.
— Борис Николаевич, вы не правы, — процедил он, обращаясь к Пономареву. — Ничего смешного в данной ситуации я не вижу. А вы тем более не правы, товарищ Федорчук, — добавил он, глядя на председателя КГБ, который к тому времени успел превратиться из багрового в ярко-красного.
— Виноват, — пробормотал Федорчук, пытаясь утереть выступивший на лбу пот одним из скомканных листочков. Неприятные шуршащие звуки тотчас же заполнили комнату. Еще кто-то в дальнем углу сдавленно захихикал и немедленно постарался замаскировать свою вылазку громким вымученным кашлем. Кажется, это был Долгих.
— Прошу внимания, товарищи, — весьма нелюбезным тоном вновь призвал всех к порядку Андропов и постучал по столу уже погромче. — А если вы, товарищ Долгих, простужены, то извольте сидеть дома…
Возникла пауза, которую опять попытался заполнить Федорчук. Судя по всему, он нашел нужную строчку и прижал ее ногтем, чтобы та не вырвалась.
— Наши аналитики полагают, — срывающимся голосом объявил председатель Комитета, — что под вышеупомянутым словом «бардак» звонивший мог подразумевать, с одной стороны…
Упреждая аполитичные смешки своих коллег, Юрий Владимирович быстро перебил Федорчука.
— Я не о том слове вас спросил, — с нескрываемым раздражением проговорил он, делая досадливый жест рукой. — Объясните собравшимся товарищам, какой смысл вы вкладывали в слово «теракт».
Федорчук просиял: наконец-то он понял, что от него хотят.
— Звонивший имел в виду взрыв ядерной бомбы в центре Москвы, — четко отрапортовал он. — Он так и сказал по телефону: мол, взорву атомную бомбу.
В кабинете наступила напряженная, звенящая тишина. Всем сразу стало не до шуток. Только Гришин, испуганный перспективой оказаться крайним во всей этой истории, робко поинтересовался:
— А какие мы имеем основания ему верить? Лично я до сегодняшнего дня никаких сигналов о том, что ядерное устройство…
— Погодите, Виктор Васильевич, — отмахнулся Андропов. — Я потом вам дам слово. А пока я попрошу товарища Федорчука огласить информацию, содержащуюся в Особой папке № 31.
Федорчук, обрадованный предельно четкой командой, выудил из кучи мятых листочков необходимый и прочел текст, почти не запинаясь.
На сей раз молчание присутствующих стало почти похоронным.
— Ну что же, давайте обменяемся мнениями, — с тяжелым вздохом предложил Андропов.
Опять возникла пауза. В конце концов молчание нарушил один из двух Михаилов Сергеевичей. Горбачев.
— Все это похоже на фантастику, — высказался он. — Может, и не спрятано в столице никакой бомбы? По-моему, это блеф, Юрий Владимирович. Кто-то нарочно хочет нас запугать. Возможно, мы вообще зря сообщили об этом звонке Леониду Ильичу. Он ведь и так последнюю неделю себя неважно чувствует, Чазов от него ни на минуту не отходит…
Андропов отрицательно покачал головой:
— Боюсь, что бомба существует, хотим мы того или нет. Просто мы до сих пор почти ничего не знаем о ней. И — что самое неприятное — мы до сих пор не знаем, кто может об этом знать. Курчатов слишком рано умер и, похоже, унес тайну с собой…
— Но ведь, кроме Курчатова, есть и другие, — осторожно сказал Михаил Сергеевич.
— Кто же, например? — осведомился Андропов, глядя на смельчака в упор. Тишина в кабинете стала зловещей. Все поняли, кого именно имел в виду Горбачев, и всем стало не по себе. Федорчук, окончательно смяв свои секретные листки, хищно уставился на Горбачева, с профессиональным интересом ожидая, когда будет названа ужасная фамилия ссыльного академика.
Некоторое время в кабинете было тихо, и Константин Устинович искренне понадеялся, что самый молодой член Политбюро дипломатично промолчит, не станет лезть на рожон. Константину Устиновичу нравился Горбачев. Черненко не хотелось, чтобы у того были неприятности.
К счастью, ответить Горбачеву помешал назойливый телефонный зуммер. Юрий Владимирович поморщился, затем все-таки снял трубку и некоторое время слушал. Лицо его постепенно прояснялось.
— Так, — сказал он, наконец, — так… Отлично… Молодцы… Да, конечно, представьте список, и все будут награждены… Так, жду.
Андропов аккуратно положил трубку на рычаг и, улыбнувшись, сказал присутствующим:
— Все обошлось. Ложная тревога.
Люди, собравшиеся в кабинете, возбужденно заговорили, смеясь, перебивая друг друга. Неуместная выходка Горбачева была сразу же забыта — по крайней мере, до тех пор, пока не понадобится ее вспомнить. Константин Устинович даже ощутил нечто вроде легкой симпатии к недотепе Федорчуку. Симпатии, впрочем, непонятной и очень кратковременной.
— Минутку, товарищи, — продолжил Андропов, поднимая руку. Веселый шум в кабинете стал быстро стихать. — Я очень рад, что все так быстро закончилось. Звонивший действительно оказался сумасшедшим, его засекли при попытке позвонить вторично. Ни к какой бомбе, ни к каким физикам он отношения не имеет. Насколько я понял, он просто несчастный псих. И у него отнюдь не вялотекущая, — Андропов бросил взгляд на Федорчука, — а самая что ни на есть натуральная шизофрения… Хорошо, оперативно сработали парни из «девятки», да и московское ГУВД показало себя на высоте… Я думаю, Виктор Васильевич, со своей стороны, поощрит отличившихся милиционеров.
— Непременно, — бодро сказал Гришин, моментально превращаясь в именинника. — Московский городской комитет наградит всех ценными подарками…
— Ты уж не жмись, — под общий смех проговорил Андропов, весело поблескивая очками. — Знаю я твои ценные подарки: часы да чернильные приборы. Ты уж расстарайся, отвали сыщикам что-нибудь посущественнее. Телевизоры там или путевки в Болгарию, на Золотые пески.
— Телевизоры хорошие есть в премиальном фонде Моссовета, — замахал руками Гришин. — Они и дадут… Мы только попросим, и они сами все дадут и еще спасибо скажут, что попросили.
Смех вокруг стал еще громче; даже помрачневший было Горбачев заулыбался вместе со всеми.
— А я вот давно спросить хочу, — произнес Константин Устинович, стараясь преодолеть шум. — Кто-нибудь из вас знает стихотворение:
Если знаете, скажите, что дальше-то там? Вертится в голове, а вспомнить никак не могу.
— Что-то знакомое, — пожевал губами довольный и счастливый Гришин. — Исаковский или Лебедев-Кумач. Я в детстве точно знал, а сейчас забыл.
Андропов прищурился:
— Я вроде помню еще две строчки. Сказать?
— Ну да, ну да! — закивал Константин Устинович.
Тогда Андропов продекламировал с выражением:
Слова его были внезапно прерваны новым телефонным зуммером.
— Андропов у аппарата, — весело сказал Юрий Владимирович в трубку. — Что-о-о? — Тон его голоса мгновенно изменился, и он начал приподниматься с места, не выпуская трубки из пальцев. Смех и разговоры в кабинете тут же стихли, и все вокруг, еще ничего не понимая, стали подниматься со своих мест.
— Когда? — спрашивал, между тем, Андропов, вцепившись в трубку. — А реанимация?.. Так… Не приходя в сознание?.. Да, мы все сейчас выезжаем, немедленно. — Он бросил трубку на рычаг и проговорил скорбным голосом: — Дорогие товарищи! Коммунистическая партия Советского Союза, весь советский народ понесли тяжелую утрату…
В знакомом дворике на Большой Черкизовской произошли некоторые изменения — причем к лучшему. Наш мэр был бы доволен. Раньше на возможность строительных работ здесь скупо намекали лишь кучи щебня, досок и отделочного кирпича. Да еще монбланы мусора, да еще маленькая ямка-траншея, вырытая для неизвестных нужд. Теперь же намеки стали реальностью. По-настоящему строить на этом участке пока еще не начинали, но уже явно зашевелились. Горы мусора превратились в горки, и из-за них даже стали видны дверь в близлежащую хибарку старика Бредихина и верхний краешек лестницы. А вот ямка-траншея, наоборот, отныне была укрыта от посторонних глаз за деревянным забором: должно быть, ее успели углубить до размеров котлованчика. Не исключено, глубокого.
Белый клоун, по-хозяйски въехавший в указанный мною дворик, про бывшую ямку за забором не знал. А потому запарковал автомобиль крайне неудачно. Я бы сказал — опасно. Ибо местность здесь стала довольно уклончивой и при малейшей проблеме с тормозами машина легко протаранила бы новую ограду. И могла бы сковырнуться вниз вместе с обоими клоунами и со мной в придачу.
«Тормоза-то у вас хорошие?» — хотел поинтересоваться я у двоих клоунов, увидев, что «на скорость» машину не поставили. Но раздумал интересоваться. Из вежливости. Черный рычаг ручника внешне выглядел симпатично, и, я надеюсь, сам тормозной механизм в недрах машины тоже был в хорошем состоянии. Главное в тормозах что? Послушание. Отжимаешь рычаг — стоим, отпускаешь — едем, допустим, под уклон.
— Ну, где твой посредник? — спросил Рыжий, подозрительно оглядываясь. Дуло пистолета маячило в нескольких сантиметрах от моего носа, и нос чесался немилосердно.
— Здесь он, здесь, — проговорил я, борясь с желанием почесать нос о спинку переднего сиденья. — Развяжите мне руки, и я схожу к нему. Можете держать меня под прицелом.
Рыжий осмотрел местность и остался доволен. Вокруг не было ни души. Строительный народ, как видно, работал здесь в другую смену. Или был выходной. Или забастовка.
— Вместе пойдем к посреднику, — обрадовал меня рыжий мордоворот. — И рук я тебе не развяжу. Ишь чего захотел! Может, тебе еще дать за пистолет подержаться?
«Спасибо, у меня свой есть», — произнес я мысленно. Жаль, что свой так далеко — в «бардачке», в своей машине. Отправляясь на поиски внука, не стал брать его с собой, а зря.
— Что молчишь? — Рыжий легонько ткнул дулом мне в щеку. Приласкал.
Я сделал глубокий вдох, потом выдох. И объявил:
— Ничего не получится. Если он хоть что-то заподозрит, то ничего не скажет. Старик — кремень.
Рыжий покосился на часы. Наверное, и у него есть строгое начальство, которое тоже требует достижений. Вынь да положь ему Лебедева в кратчайшие сроки. Интересно бы узнать, кто же у этих «добрых людей» начальник? Ведь не скажут, черти…
— А ты уж сделай так, чтобы не заподозрил. Спугнешь — тебе же хуже будет. Правильно я говорю? — обратился рыжий мордоворот к седому.
— Угу, — ответил тот лениво, пальчиком поглаживая проволочную оплетку рулевого колеса.
— К посреднику может подняться только один человек. — Если бы руки мои не были связаны, я показал бы Рыжему для наглядности один пальчик. — Один. И сказать пароль…
Последнее слово чрезвычайно обрадовало Рыжего. Он поймал меня на слове! Умный клоун, все понимает, даром что весь вечер у ковра.
— Так-так, — ухмыльнулся он. — Пароль. Выходит, старик-кремень в лицо тебя и не знает вовсе?
— Я… Он… — забормотал я с глупейшим видом. С видом человека, который только что проговорился. По правде сказать, у любого, у кого руки связаны за спиной, а перед носом — дуло, вид так и так не самый умный. Так что мне особенно и притворяться не пришлось.
— Не знает? — тычок дулом в мою щеку добавил к вопросительному знаку знак восклицательный.
— Нет, — выдавил я, опуская глаза.
— Вот видишь, как все просто! — Рыжий клоун улыбнулся шоферу Белому в подтверждение простоты своего плана. — Ты нам сейчас скажешь пароль, а к посреднику сходит один из нас. Узнаем мы адрес — считай, тебе повезло. Не узнаем… — Рыжий выразительно помолчал.
— Угу, — поддакнул Белый, отколупывая от пиджака последние разноцветные крупинки конфетти.
Я помолчал, словно бы обдумывая предложение или припоминая пароль. На самом же деле нужную фразу я заготовил заранее. Если соваться сейчас к злому старику Бредихину — так только с ней..
Рыжий снова сверился с циферблатом, помрачнел и изготовился снова мне врезать. Нет, граждане, я определенно не мазохист. Испуганно подавшись назад, я произнес:
— Надо сказать ему, что пришел насчет квартиры…
— И все-е? — протянул недоверчиво Рыжий, не дослушав. Вот торопыга!
— Нет, не все, — я мотнул головой. — Надо обязательно сказать: «Я — от Оливера». Вот теперь пароль весь.
— А кто такой Оливер? — с интересом осведомился Рыжий. Экзотическое имечко его заинтересовало. Честно говоря, я тоже не прочь был бы узнать, кто это. Пока же о нем известно мне было очень немного: что у него есть доллары и что старику Бредихину с берданкой имечко это почему-то очень не нравится… Ну, и достаточно.
— Представления не имею, — искренне ответил я. — За что купил, за то и продаю. Может, Оливер Твист?
Диккенса рыжий мордоворот определенно не читал, а про твист слышал, наверное, что это такой старинный танец. Типа вальса или танго. Поэтому он только фыркнул:
— Тви-ист! Скажи еще — ламбада.
Седой шофер-клоун тоже издал звук, похожий на смех, а я только пожал плечами. Насколько можно пожать плечами, если твои руки связаны за спиной. Дескать, за что купил… Не нравится — не ешьте.
— Ты пойдешь, — приказал Рыжий своему напарнику. Тот сразу поскучнел. Очевидно, он привык действовать руками. Произнести две фразы в нужной последовательности и в нужное время было бы заданием для него тяжелейшим. Белый клоун с тоской взглянул на руль, потом на свои руки и пробормотал без энтузиазма:
—Угу…
Рыжий напарник Белого клоуна произнес с нажимом:
— Ты пойдешь. Понял, что нужно сказать?
Седой мучительно заворочал своими извилинами, потом кивнул.
— Что? — решил проэкзаменовать его Рыжий.
— Сказать, бля, что насчет, бля, этой пришел… Квартиры…
— Дальше! — с раздражением продолжил свой допрос Рыжий. Я с любопытством наблюдал над этой милой иллюстрацией к народной мудрости «Сила есть — ума не надо».
— Дальше?.. — Белый клоун снова задумался. — А потом, бля, насчет танца сказать…
Рыжий покраснел. Цвет его лица почти приблизился к цвету его волос. Он сделался похожим на вождя краснокожих из старого фильма про индейцев. Только индейские вожди в тех же фильмах отличались степенностью, а этот уже еле сдерживался. Возможно, лишь присутствие пленного (меня) мешало ему начать снимать скальп с напарника-дубины.
— Ка-ко-го тан-ца?! — выговорил Рыжий по слогам. — Ты охренел?
Белый клоун обиделся.
— Ламбады, бля, — ответил он недовольным голосом. — Сам же сказал…
Настала моя очередь. Я громко заржал. Захохотал и загыгыкал. Это и в самом деле было смешно. Рыжий клоун раздраженно двинул мне в зубы. Без размаха — просто чтобы я заткнулся.
Я вынужденно заткнулся, ощупывая языком зубы. Вроде все на месте. Затем я вновь подал голос:
— Может, все-таки я пойду?
Чего я хотел меньше всего — так это идти. И искренне надеялся, что после моего оскорбительного гыгыканья. Рыжий никогда со мною не согласится. Хотя бы назло. Скорее, он сам потащится к посреднику за адресом…
Мысль о том, что идти придется действительно ему самому, наконец-то посетила рыжую голову. Некоторое время он, как видно, еще раздумывал — смотрел то на меня, то на шофера, перебирая варианты. Однако никаких вариантов получше у него в данный момент не было. Как в старой загадке про волка, козу и капусту. Чур — я не капуста!
Рыжий витиевато выругался. Белый клоун поглядел на него с уважением. Сам он, похоже, кроме простенького слова из трех букв ничего художественного изобразить не смог бы.
— Пойду я, — подвел итог Рыжий, хорошенько отругавшись. Мой план начал претворяться в жизнь. Я опустил голову, чтобы Рыжий вдруг не заметил на моей физиономии оттенок самодовольства. — Ну, где его дверь?
— Вон та, — я показал головой в направлении бредихинской хибары.
— Там, где лестница без перил? — уточнил Рыжий, уже прикидывая, как лучше подойти.
— Вроде там, — кратко подтвердил я. — Так мне объяснили.
— Курятник, а не дом, — оценил Рыжий бредихинскую халупу.
— Ломать пора, — согласился я. — И строить здесь закусочную из стекла и бетона. А потом еще…
Мои бодрые разговоры в строю Рыжему не понравились. Он профилактически дал мне по зубам, на всякий случай проверил крепость узла на моем ремне и даже подтянул узел потуже.
— Гляди за ним во все глаза! — приказал он Белому. — Если что, стреляй. Пистолет держи наготове. Понял?
— Угу, — ответил Белый клоун и после паузы с запинкой добавил: — Бля.
Он вытащил свой шпалер, направил на меня и грозно завращал глазами. На человека неискушенного это могло бы произвести большое впечатление. На искушенного — весьма среднее. Пистолет он не снимал с предохранителя. Возможно, верил, что справится со мною без оружия. Сила-то у него и вправду была — иначе они бы меня фиг скрутили.
— Правильно, — сказал Рыжий. — Так держать.
Дав последнюю инструкцию, он открыл заднюю дверцу и выбрался из машины. Хлопнула дверца. Хлопок был почти настоящий — какой бывает, когда замок щелкает. Правда, на этот раз замок щелкнул немножечко вхолостую: Рыжий поспешил и насмешил людей. Меня, по крайней мере. Моя задача упростилась в два раза. Оставалось еще решить проблему с Белым клоуном…
Я бросил взгляд в сторону Рыжего. Тот уже скрылся за горкой мусора и скоро обязан был появиться на бредихинской лестнице. Сколько у меня будет времени после того, как Рыжий постучит в дверь? Минута-полторы. Сначала мордоворот повторит все мои ошибки: будет стучать до тех пор, пока не догадается, что дверь не заперта. Потом начнет озираться. Потом войдет… Может, в моем запасе даже две минуты. Но лучше рассчитывать на полторы… Так, теперь шофер. Ишь, смотрит на меня во все глаза и целит прямо в нос. Нос зачесался с новой силой, как только я о нем вспомнил.
— Мне бы поссать, — жалобным тоном сказал я Белому.
— Потерпишь, — рассудительно ответил тот.
— Я прямо очень хочу… я от ВДНХ еле дотерпел… — заныл я, нагнетая страсти. — Мочевой пузырь может лопнуть… прямо здесь, в салоне…
Я не надеялся разжалобить шофера-мордоворота. Я хотел, чтобы слова мои подействовали на него по-другому. Такие типы, привыкшие подчиняться, весьма гипнабельны.
Поныв еще секунд пятнадцать, я заметил, что слова мои сработали. Ну, еще немного! Белый беспокойно заерзал на сиденье: он уже вспомнил про собственный мочевой пузырь и ему тоже захотелось. Давай-давай, ерзай. Чем больше ты станешь об этом думать, тем сильнее тебе будет хотеться. Я заметил, как на лестнице уже в пределах моей видимости показался Рыжий. Вот он постучал в дверь…
— Был такой астроном, Тихо Браге, — проныл-простонал я. — В древности. На банкете у короля захотел отлить. Но неудобно ему было отпроситься поссать…
— Почему, бля, неудобно? — осведомился Белый, ерзая все сильней на сиденье.
— Потому что король рядом был… — разъяснил я, гримасничая, как от боли. — И знаешь, чем все закончилось? — Я переигрывал, и Рыжий бы раскусил мои фокусы. Но не Белый.
— Чем? — с тревогой спросил мой шофер-конвоир.
— Умер, — стонущим голосом закончил я эту ужасную историю про Тихо Браге. — Лопнул мочевой пузырь… О-ох! Ну пусти, а то я прямо здесь…
Белый, однако, уже меня не слушал. Под, влиянием моего рассказа он презрел все инструкции и выскочил прочь из машины. Как я и надеялся, пристроиться он решил именно к заборчику перед машиной. Сквозь переднее стекло я видел его мощную спину. Мочись-мочись, мысленно подбодрил я его. Не бери пример с Тихо Браге.
Если хорошенько откинуться на сиденье, то длинный рычаг ручного тормоза можно двигать от себя ногой, а кнопку давить лодыжкой. Чуть от себя… Кнопочку… Еще от себя… Еще кнопочку… Шаг за шагом. Мочевой пузырь у Белого, на счастье, был будь здоров, и опорожнял его Белый вдумчиво… Шаг рычага — кнопочка — шаг… Машина слегка пошевелилась. Но еще не в такой степени, как требовалось… Мне оставался еще буквально один шажок, от силы два — как вдруг Белый обернулся. Не потому что заподозрил что-то неладное, а потому что закончил свое дело и теперь удовлетворенно застегивался. Пистолет у него был где-то в кармане или в кобуре под мышкой. Не на виду.
— Ты что де… — начал он, пытаясь одновременно и застегнуться, и вытащить свой шпалер.
Я с лихорадочной поспешностью вновь стал давить на рычаг ручника. Поспешишь — дальше будешь. От цели. Нога соскочила, а я потерял секунду, стараясь вернуть эту чертову ногу на исходную позицию. Тем временем Белый уже добрался до пистолета и целился через стекло мне в голову. Если бы он не был шофером этой «тачки», я стал бы покойником. Но целых две секунды жизнь мне спасало профессиональное скупердяйство: убить меня означало бы разбить переднее стекло…
Я опять потянул на себя тормоз… Дьявол, как неудобно ногой! Шаг рычага — кнопоч… Нога соскочила, и я понял, что проиграл. Больше лишних секунд у меня не осталось. По напряженному лицу Белого я понял: сейчас он продырявит стекло и…
Та-тах!
Это стрелял на Белый. Выпалили где-то в отдалении, в районе дверей бредихинской хибары, а я получил секунду. Рывок! — и машина с отпущенным тормозом стронулась с места, подминая гневного шофера…
Ба-бах!
Вот это уже Белый клоун выпилил по переднему стеклу. Хорошо, да только поздно: я уже выкатился из задней дверцы и падал в песок. Захрустел под тяжестью кузова хлипкий зеленый заборчик, заорал шофер-мордоворот, увлекаемый собственной машиной в котлованчик… Виноват, это был, оказывается, уже целый котлован довольно приличной глубины. Котлованище. Через мгновение только край багажника выглядывал из ямы. И — ни шума, ни криков внизу.
Я заворочался в куче песка, стремясь встать. Удалось мне пока только сесть, и из положения сидя я принялся осматривать двор — дабы обнаружить второго из «добрых людей». Рыжего клоуна.
Сначала я вообще ничего не увидел. Потом заметил, наконец, некоторые следы его присутствия: дверь хибары старика Бредихина уже была открыта и болталась на одной петле, а от лестницы, ведущей вниз, остался жалкий огрызок. Пока я рассматривал эти следы разрушений, из двери выглянул сам Бредихин. И во время нашей первой встречи старик с берданкой выглядел страшновато, а уж теперь — и вовсе напоминал первобытного охотника. Если, конечно, допустить наличие у первобытных людей огнестрельного оружия.
— Квартиру ему… — сказал Бредихин и радостно сплюнул вниз. После чего дверь со скрипом встала на прежнее место.
Я проследил за траекторией плевка Бредихина и понял, что Рыжего мне опасаться больше нечего: мусорная горка под бредихинской лестницей увенчалась неподвижной фигурой в костюме в крапинках конфетти. Рыжий затылок был неподвижен. Как видно, рыжий мордоворот точно исполнил мою смертельную инструкцию: сказал и про квартиру, и про Оливера.
И старик наконец-то дал достойный отпор. На квартирный вопрос дал недвусмысленный квартирный ответ из двух стволов.
Никаких угрызений совести я не почувствовал. Старик сделал то, что давно хотел. А двух «добрых людей» мне жалко не было: сами напросились. Кто-то им, конечно, приказал. Они, разумеется, постарались исполнить. В меру возможностей. Теперь уже — ограниченных. До нуля.
Я снова попытался встать и снова — безуспешно. Кажется, я все-таки ушибся, когда выпрыгивал из машины. Однако это было меньшим из двух зол. Большее — вместе с заборчиком и автомобилем — покоилось в котловане.
На песке рядом с моей короткой сидячей тенью возникла еще одна. Чуть-чуть подлиннее, самую малость.
— Что же вы наделали! — с упреком сказал детский голос.
Я медленно повернул голову. Пацан лет десяти в желтой панамке и аккуратном синем костюмчике стоял за моей спиной. Глаза у него были зеленые — как результат арифметического сложения цветов панамки и костюмчика. В руке пацан держал кинжал. Сперва я решил, будто кинжал деревянный или пластмассовый, но, присмотревшись, осознал свою ошибку. Это была профессиональная зэковская работа: ее всегда узнаешь по прихотливой плексигласовой рукоятке с розочкой.
— А что я такого наделал? — спросил я вооруженное дитя, машинально оглядев кучу песка, куда я приземлился. Мне пришло в голову, что я ненароком мог раздавить песочный замок и что теперь обиженный мальчик пырнет меня ножом. Благо у него-то руки свободны.
— Еще спрашиваете! — пацан по-взрослому вздохнул и указал пальцем на поваленный зеленый забор. — Ваша работа?
— Как тебе сказать… Скорее нет, чем да, — весьма неопределенно ответил я ребенку. — Машина, по крайней мере, не моя.
— Все равно, — сказало рассудительное дитя. — За этот забор Оливер вам точно голову открутит. Он его только вчера поставил и покрасил…
— Может, мне убежать побыстрее? — поинтересовался я у мальчика. — Пока Оливера нет.
— От него разве убежишь… — грустно поведал пацан. — Его только придурочный Кол не боится. — Ребенок с ножиком кивнул в сторону бредихинской хибары, и я таким образом узнал дворовое прозвище Николая Федоровича. «Кол» — звучит грозно. Впрочем, дедушка старый, ему можно.
— А если я все-таки попытаюсь сбежать, — осторожно произнес я, — ты меня не выдашь Оливеру?
— Не выдам, — очень серьезно пообещал пацан.
— Вот и отлично. — И я предпринял очередную попытку встать. На сей раз затея моя увенчалась успехом. Вот только идти по улице со связанными руками — занятие обременительное.
Мальчик был, видимо, того же мнения.
— Дядя, а у вас руки связаны, — напомнил мне он голосом школьного учителя, застукавшего ученика за списыванием.
— Неужели? — пробормотал я. — Да, действительно. Жалко, что твой столовый ножичек туповат, а то бы ты смог разрезать этот ремень.
Ребенок насупился. Слова мои уязвили его в самое сердце.
— Он не столовый, — сурово возразило мне зеленоглазое дитя. — И это не ножичек, а настоящий охотничий кинжал. Знаете, какой он острый? Хотите, докажу?
— Ну, попробуй, — скучающе сказал я, словно делая пацану одолжение. Повернувшись к нему спиной, я добавил: — Но ремень этот такой толстый…
— Подумаешь! — выпалил за спиной ребенок и стал с ожесточением пилить мои путы. Кинжал был и впрямь заточен отменно и, если бы я вовремя не спохватился и не обернулся, дитя в творческом порыве отпилило бы мне еще и большой палец.
— Хороший ножик, — похвалил я, уберегшись от членовредительства. Руки мои теперь были не только свободны, но и, как ни странно, целы. Следовало бы прочесть ребенку лекцию о вреде холодного оружия или даже конфисковать опасный предмет. Однако с моей стороны это было бы свинством.
— Это не ножик, — упрямо повторил пацан. — Говорю же вам — охотничий кинжал. Вы глухой, что ли?
— Ладно, — согласился я. — Тебе виднее. Ты мне помог — и я тебе помогу. Скоро сюда приедет милиция. Если ты хочешь, чтобы твой кинжал А остался с тобой, спрячь его подальше…
— Подумаешь, милиция, — пренебрежительно сказал пацан. — Разве они чего могут? Оливер сказал, что вся здешняя милиция у него в кармане.
— Ну, смотри… — Я, как мог, отряхнулся от песка и заковылял по направлению из опасного дворика. Нет, с ногой, кажется, было все в порядке. Просто отсидел. Сейчас ее разомну — и все пройдет.
Прежде чем покинуть дворик, я все-таки обернулся. Зеленоглазый пацан, потеряв интерес к поваленному забору и машине в котловане, играл на песке сам с собой в ножички. Вернее сказать, в кинжальчики. Острие не хотело держаться в рыхлом песке, но ребенок был настойчив.
— Эй! — окликнул я его напоследок. — А кто такой, кстати, Оливер?
Пацан оторвался от своего занятия и взглянул в мою сторону с упреком. Даже странно было, что такой взрослый дяденька задает такие ерундовые вопросы. Словно бы я его вдруг спросил, в какую сторону идет дождь — сверху вниз или снизу вверх.
— Оливер — это который в нашем дворе строит, — сказал он.
— Что строит? — уточнил я, про себя удивившись. По моим расчетам, Оливер должен был быть, как минимум, местным «крестным отцом».
— Ресторан, — коротко ответил мальчик и больше уже не обращал на меня никакого внимания. Из-за своей глупости я сразу и быстро ему надоел.
Растет в народе авторитет московских строителей, думал я, отыскивая в ряду декоративных телефонов-автоматов хотя бы один работающий. А может быть, все прочие авторитеты так здорово падают, что строительский укрепляется сам собой? Во всяком случае надо поздравить нашего дорогого мэра. Все его предшественники предпочитали только строить рожи. А в самом лучшем случае — строить планы. А наш-то, энергичный…
Тут я обнаружил нормальный телефон-автомат и сразу выкинул мэра из головы. Сперва я позвонил в мавзолей, наслушался длинных гудков и бросил трубку. Если через полчаса никто не подойдет, я поеду туда сам. Не может быть, чтобы мавзолейный профессор Селиверстов так долго обедал. Или вдруг у них консилиум? Обсуждают, может статься, состояние здоровья мумии…
Следующий звонок я сделал в МУР. Не майору Окуню, ясное дело, а моему приятелю Сереже Некрасову.
У Некрасова новостей не было. Он подтвердил мне то, о чем я и так знал или догадывался. Диверсант, взорвавший памятник Первопечатнику, так и не найден (да-да, безоболочное взрывное устройство). В деле об убийстве журналистки Бурмистровой — никаких подвижек, висяк чистейшей воды. А мой напарник капитан Маковкин, говорят, уехал в Казахстан.
— Я знаю, — сказал я Некрасову. — Это была моя идея…
— Есть какие-то результаты? — поинтересовался мой друг, как мне показалось, несколько ревниво.
— Главный результат в том, что мне удалось его отправить в Казахстан, — успокоил я Некрасова. — В остальном ваш дорогой МУР топчется на месте. А наша контора и вовсе дело это закрывает… Потому, собственно, я и звоню тебе, а не на Лубянку.
— Радость моя не поддается описанию, — сообщил мне Некрасов. — Так что там у тебя? Покойники?
— Двое, — сказал я и выложил Сереже правду-матку. Ту, что можно по телефону.
Сережа записал координаты дворика, пообещал проследить лично и деловито осведомился, что нужно узнать мне.
— То, что и всегда, — я не стал уточнять, поскольку Некрасов уже давно знал значение этой моей просьбы. Простой набор: личности покойников плюс их место работы. Плюс… а вот об этом придется сказать дополнительно. — И еще, возможно, у обоих будет такая татуировка в виде стрелочки. Ты должен…
— «Стекляшка»? — с удивлением перебил Некрасов.
— …Вот именно, — я снова перехватил инициативу. — Пошли тогда запрос на Рязанский — их кадры или нет.
— Так они нам и ответят, — хмыкнул Сережа. — Что, я не знаю «Стекляшку»? Наведут тень на плетень… В этом, между прочим, ваша контора с этой похожи…
Я проглотил некрасовскую шпильку, которую в иные времена расценил бы как прямой выпад. Но сейчас некогда. Потом, Сережечка.
— И все-таки, — настаивал я. — Попробуй. К МУРу они ведь получше относятся, чем к нам. Составь слезный запрос. Намекни, что на Петровке, мол, и так знают, что эти кадры у них уже не работают…
— «Дикие»? — повторно изумился Некрасов. — И сразу парочка? Что-то мне все это очень не нравится, Макс…
А уж мне-то как не нравится! — подумал я, вешая трубку. В этой истории вообще столько тумана, что ни черта не разглядеть даже в двух шагах. Ну зачем, спрашивается, я мучаюсь? Мне ведь ясно приказали: дело закрыть и расслабиться. И не нагнетать. Вот сейчас я поеду на Лубянку, соберу все свои бумажки в папочку…
Вместо того чтобы по прямой ветке доехать до Лубянки и начать целеустремленно исполнять приказ генерала Голубева, я с пересадкой добрался до ВДНХ, пропутешествовал к южному входу и обнаружил на стоянке свой «жигуль» в целости и сохранности. Все было на месте, даже мой «Макаров» вместе с запасной обоймой в «бардачке». Ну, теперь-то я тебя, голубчик, из рук не выпушу! Теперь-то я буду во всеоружии. И если на моем пути встретятся хоть Джек-Потрошитель, хоть Партизан или даже дам Оливер — мы еще посмотрим кто кого…
Я захлопнул дверцу своего «жигуленка» и отправился звонить. Если и сейчас в хранилище В. И. Ленина никто не поднимет трубку, то я уж точно явлюсь туда и наведу шмон. «Где профессор Селиверстов? А?» — спрошу я у мумии.
Мумию, однако, допрашивать не пришлось. Всего через каких-то семь длинных гудков трубку, наконец, сняли. Не веря своей удаче, я немедленно протараторил свой вопрос.
— Константин Петрович в больнице, — сообщил мне ворчливый голос какой-то старушенции. — Гипертония у него. Звоните через неделю… — И с этими словами старушенция вознамерилась положить трубку.
— Постойте! — крикнул я. — А в какой он больнице? Я бы хотел его навестить, я его друг детства…
— Сплошные друзья детства, — хмыкнула в трубку проницательная бабуля, — и у всех молодые голоса… Ладно, записывайте. Клингородок, это возле метро «Сокол»… Четвертый корпус, где сердечники. Палата тринадцать…
Все-таки число «тринадцать» — к несчастью. Судьба бедняги Потанина — яркое тому подтверждение. Да и тут — все наперекосяк. Друзья детства с молодыми голосами — это худшее, что я мог ожидать.
— А давно звонили эти… ну, другие друзья? — обеспокоенно спросил я. Если она скажет «вчера», то пиши пропало.
— Минут тридцать назад, — объяснила старушенция. — Аккурат когда я на дежурство заступила… Даже нет, минут двадцать назад.
— И вы им сказали, где его искать? — допытывался я.
— А почему бы не сказать, — сухо ответила старушка из мавзолея. — Не государственная, чай, тайна. Да и человек повежливее вас… «Спасибо» да «извините»…
— Спасибо, — сказал я быстро. — Извините.
И, повесив трубку, кинулся к «жигуленку». Где располагался Клингородок, я хорошо знал, да и корпус сердечников был мне известен. Моя родная тетушка довольно часто здесь леживала и уверяла, будто обслуживание здесь — лучшее в Москве. Лучше даже, чем в Кремлевке.
Правда, в Кремлевке тетушке моей никогда лежать не доводилось.
Я повернул ключ зажигания. Вхолостую. Второй раз — то же самое. И третий. И десятый. Я не мог сказать, что для меня все это было неожиданностью. Аккумулятор меня предупреждал по-хорошему, а я плевал на предупреждение. Вот и доплевался. И именно тогда, когда каждая минута на счету. Пррроклятье! Да заводись ты!
Вхолостую. Вхолостую. Вхоло… Неужели схватился? Нет, показалось.
Оставалось одно дедовское средство. Я выскочил из машины и огляделся. В этот час прохожих тут было немного. Разве что парочка юнцов с интересом наблюдали за моей перекошенной физиономией.
— Эй, парни! — воскликнул я. — Помогите!
Парни лениво прошлепали в мою сторону и остановились рядом с «жигуленком».
— Подтолкните машину, пожалуйста! Опаздываю, сил нет! Не заводится, проклятая. Выручите…
Юнцы рассматривали меня с неторопливым интересом. Каждому было лет по семнадцать. Ни один из них и не собирался меня выручать. Задаром.
— Поможем, — пообещал один из юнцов. — По пять долларов каждому.
Долларов у меня с собой не было.
— Может, рублями возьмете? — спросил я, делая в уме сложные пересчеты. Сколько же сейчас стоит один бакс? Вроде моих наличных должно хватить.
Второй из юнцов с презрительной гримаской назвал сумму в рублях. Я выхватил бумажник и немедленно одарил юнцов необходимой суммой. В бумажнике остались какие-то жалкие крохи. Только-только на бензин.
Юнцы небрежно приняли деньги, пересчитали, рассовали по карманам.
— Ну, давайте, братцы, — попросил я нетерпеливо. — Опаздываю!
Парни поглядели по сторонам, потом переглянулись.
— А мы передумали, — сообщил один.
— Машина твоя — тяжелая, — поддакнул другой. - Гони еще столько же, или мы пошли…
— Столько же у меня нет, — жалким голосом сказал я. — Ну, парни, имейте совесть, я ведь заплатил. — На самом деле все во мне кипело, но я еще давал шанс этим юным шакалам.
— Тогда мы пошли, — сказал первый из шакалов, и оба уже вознамерились удалиться. Их было двое, оба успели поднакачаться, я был один, а вокруг — ни души.
— Никуда вы не пойдете, — со злостью проговорил я. Со злостью, но тихо — так лучше доходит. — Видите, что у меня в руке? — Я уже держал «Макаров». — Видите, какое у меня плохое настроение?
Физиономия моя, как видно, ничего хорошего не предвещала. Юные шакалы оторопели. Лох оказался при оружии, и уже неизвестно было, чем все может кончиться.
— Мы пошутили, — заныл один. — Ну, че ты сразу?..
— А я не шучу, — я снял пистолет с предохранителя. Звук щелчка был слышен отменно. — Теперь слушайте. Сейчас я сяду за руль, а вы будете толкать сзади. Попытаетесь удрать — пуля догонит… Ну, пошли!
Юнцы снова переглянулись. Вокруг по-прежнему никого не было, и у меня вид был очень серьезный. А уж у моего пистолета — вид серьезней некуда. Сдавленно матерясь, они принялись толкать мой «жигуленок» и делали это до тех пор, пока мотор все-таки не завелся, а я не приказал:
— Хватит!
При звуках моей команды юнцы бегом бросились от моего «жигуля», но я тут же заорал:
— Стоять! Назад!
Малолетние шакалы нехотя вернулись.
— Деньги обратно! Живо!
Поглядывая на пистолет, оба юных кусочника безропотно вернули мне награбленное.
— А теперь — пошли вон. И помните…
Продолжать я не стал, потому что мы все торопились: они — скрыться с моих глаз, а я — уехать в противоположном направлении. Надо было спешить. Молодые друзья детства пожилого маэстро Селиверстова не нравились мне все больше и больше. Гораздо больше, чем даже та молодежь, которую я только что отпустил. Выруливая на проспект Мира, я подумал: не умирает ли во мне Макаренко? Поворачивая на Сущевский, я все еще думал об этом, а на Ленинградском проспекте решил: это, в конце концов, — не самое главное. Главное — чтобы я сам в себе не умер. Перспектива пасть на боевом посту мне тоже, была не по душе…
А потом я уже не думал ни о чем постороннем. Только об одном: четвертый корпус, тринадцатая палата. Вперед, Макс, вперед!
Четвертый корпус был зданием одноэтажным и чертовски запутанным. Но я хорошо помнил местоположение десятой палаты, где обычно отлеживалась моя тетушка. Я помнил даже, по каким коридорам двигаться, чтобы на тебя обращали поменьше внимания, и где украсть белый халат, если своего не было.
Консерватизм — это прекрасно: халаты висели на прежнем месте.
Порядок — это просто замечательно: палата номер тринадцать обнаружилась две палаты спустя после десятой.
А заботливый врач — это вообще полный восторг: когда я влетел в палату к Селиверстову, некто в белом халате склонился над единственным в комнате больным. В руках эскулап держал шприц. Как видно, я попал в самый разгар медицинских процедур. Врач недовольно обернулся на мои шаги, и я уже собирался закрыть за собой дверь — дабы не мешать торжеству медицины, — как обратил внимание на одну маленькую странность.
Рот больного был заклеен лейкопластырем.
Рот. Заклеен. Лейкопластырем.
У меня оказалось чуточку больше времени, чем у другого самозванца в белом халате. Потому что у него рука была занята шприцем с какой-то дрянью, а у меня — свободна.
— На месте! — крикнул я, оказавшись проворнее. Но болван не захотел на месте. Он вообразил, что я не попаду в него из «Макарова». Я же намеревался выстрелить ему в руку и действительно промахнулся. Практики у меня мало: стрелять по людям, даже самым плохим, на моей службе приходится все-таки не каждый день. Вот я и промазал.
Угодил ему прямо в грудь. Белый халат немедленно набух красным. На кафельный пол со звоном брякнулся пистолет — такой же «Макаров», как и мой. Шприц упал на одеяло, но, к счастью, не иглою вниз.
Я подбежал к постели больного. Селиверстов уже слабо пытался освободить руки и отклеить пластырь. Похоже, он едва не задыхался.
Я отодрал пластырь одним рывком: болезненно, но быстро.
— Вы в порядке?
Селиверстов меня узнал и кивнул. В глазах его я прочел что-то вроде облегчения, однако мне некогда было разбираться в нюансах. Молодые друзья, как правило, в одиночку не ходят. Надо было удирать.
— Идти можете? Если нет, я вас понесу…
— Смогу… — слабым голосом проговорил Селиверстов. — Я уже немного оклемался… после вчерашнего приступа… — Мавзолейный специалист осторожно привстал с постели, сделал несколько шагов. Я нетерпеливо поглядывал по сторонам, но все было тихо.
Еще минуты полторы.
Второй молодой друг встретился нам неподалеку от дверей палаты номер восемь: там на стене располагался телефон-автомат, и еще один самозванец-белохалатник, очевидно, намеревался звонить и сообщать кому-то, что все в порядке. Интересно, как мы с ним разминулись?
Думаю, тот же самый вопрос измучил молодого друга, пока он нашаривал оружие. Я оставил его с простреленным плечом мучиться уже над другими проблемами и усадил, наконец, старика Селиверстова в свой «жигуль». Мотор я предусмотрительно не выключал и поэтому сразу газанул. Вблизи ворот Клингородка кто-то еще пытался нас остановить — еще один белый халат. Был ли это тоже один из «добрых людей» или просто поборник ограничения скорости легкового транспорта — выяснить не удалось. Омерзительно бибикая, я направил свой «жигуль» прямо на него, и тот счел необходимым отскочить в сторону.
Больше нас никто не преследовал. Селиверстов, сжавшись на переднем сиденье, тяжело дышал и смотрел куда угодно, но только не на меня.
— Константин Петрович, — сказал ему я. — Если бы вы мне не соврали, многих неприятностей удалось бы избежать.
— Это было не вранье, — прошелестел мавзолейщик.
— Ну да, — желчно перебил я. — Военная хитрость…
— А почему, интересно, я должен был вам тогда доверять? — с тихим вызовом осведомился Селиверстов. Впрочем, в лицо мне он по-прежнему предпочитал не смотреть. — Вы явились ко мне вместе с каким-то милицейским дебилом… Почем я знал, что вы с ним — тоже не их тех, кто охотится за Валькой?
— И вы отправили меня в Саратов… — Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. — Просто гениально.
Селиверстов промолчал. Мне стало немного досадно за свой резкий тон. В конце концов он спасал своего родственника… Как там называется муж двоюродной сестры? Шурин? Деверь?
— Ладно, — проговорил я устало. — Кто старое помянет… Но теперь-то вы мне можете все рассказать? Без ваших военных хитростей, а?
21 декабря 1986 года Москва
Во время обеда потревожить Главного мог только камикадзе. В любое другое время Главный был вполне доступен, приветлив, демократичен (хотя само слово «демократия» терпеть не мог), к нему можно было ворваться без приглашения, без звонка и даже без стука… Но только не между часом и половиной третьего. В эти часы целый этаж дома в Костянском переулке замирал: корреспонденты и литсотрудники ходили на цыпочках, девочки из секретариата совершали по коридору сложные балетные па, чтобы успеть быстро разнести по отделам гранки и при этом не издать ни единого звука, а со случайными посетителями даже при закрытых дверях старались изъясняться конспиративным шепотом, еще лучше — с помощью азбуки для глухонемых. Даже бачок в туалете приучен был с часа до половины третьего не скрежетать, как обычно, а нежно, по-голубиному, ворковать…
И вдруг ритуал был злодейски нарушен. Без десяти два на этаже показался припорошенный снегом человек в тулупе, кроличьей шапке на два размера больше, в невероятных альпинистских ботах на платформе и левисовских джинсах. Снежный человек, наплевав на приличия, шумно пробежал вдоль по коридору, волоча за собой огромную кожаную сумку. Боты, очевидно, были снабжены острыми металлическими подковками или шипами из нержавейки, а потому производили отчетливый цокающий звук, как будто по редакционному паркету мчался мустанг-иноходец. Шумный человек был очкаст, очки запотели, и, прежде чем добраться до редакторской двери, возмутитель спокойствия успел слепо ткнуться в посторонние двери, чертыхнуться, поздороваться, извиниться и, в конце концов, попасть туда, куда надо. Сотрудники отделов тем временем начали с ужасом выглядывать из кабинетов, предполагая, по меньшей мере, увидеть роту пьяных хунвэйбинов, но, узнав снежного человека, сочувственно переглядывались между собой: самоубийца, чистый самоубийца!
Сопротивление секретарши Главного человек с сумкой сломил, как тяжелый танк «Леопард», легко сминающий на учениях декоративные проволочные заграждения, и без семи минут два возник на пороге редакторского кабинета — заснеженный, мокрый, счастливый плюс улыбка в тридцать два зуба (тридцать своих и два искусственных).
Шумному человеку определенно повезло. Главный сегодня был донельзя благодушен. Когда дверь распахнулась, он как раз допивал свой кофе с молоком, принесенный из буфета, и одновременно дочитывал «Правду». Утром он ее просматривал навскидку, а во время обеда, не торопясь, изучал с красным карандашом в руках, высчитывал тенденции. Сегодня тенденции были более чем благоприятными, поэтому Главный не испепелил пришельца взглядом и даже не приказал вывести его и шлепнуть у ближайшей стенки. Мало того, он и не хряснул кулаком по бордовому тому энциклопедического словаря на столе (предназначенному специально для надлежащих распеканий нерадивых сотрудников) и не закричал, болезненно морщась: «Заявление — на стол! И чтобы духу твоего…» Он просто поднял глаза ох газеты и со вздохом попросил:
— Через полчасика, а? Видишь же, обедаю.
Снежный гость не пожелал ждать полчасика. Он быстро приблизился к столу, бросил шапку на одно кресло, а кожаную сумку — на другое. Затем пальцами наскоро протер очки и радостно выдохнул:
— Он! Возвращается!
Главный озадаченно отложил «Правду» вместе со всеми тенденциями и спросил с удивлением:
— Кто возвращается?
Пришелец опешил. Он-то был уверен, что его поймут с полуслова и не потребуется никому ничего объяснять. Тем более и времени не было для объяснений.
— Кто возвращается, Юра? — повторил Главный.
— Да академик же! — воскликнул пришелец Юра. — Сегодня, поездом. Умоляю, выделите мне разворот! Или первую полосу… Нет, все-таки лучше разворот: я дам на полосу снимков и на полосу очерк. Александр Борисыч, это ведь НАША сенсация. И «Комсомолка», и «Известия» будут молчать в тряпочку или дадут тассовку в десять строк. А мы — целый разворот! Грандиозно, правда?!
— Погоди-погоди, — начал было Главный. — Какой еще академик… — Тут вдруг до него дошло. Он почему-то снял очки, тоже медленно протер их салфеткой, водрузил на место и спросил, неожиданно перейдя на шепот: — На самом деле возвращается, официально?
Юра обиженно развел руками, словно глупый вопрос оскорбил лично его.
— Нет, неофициально, — ядовито ответил он, наплевав на всяческую субординацию. — В ящике под вагоном едет.
— Ладно, не петушись, — нахмурился Главный, бросая быстрый взгляд на телефонный аппарат с гербом на диске.
— Информация надежная?
— Из первых рук! — гордо объявил Юра. — Я дозвонился до Горького и сам с НИМ говорил.
— Ты дозвонился? — недоверчиво переспросил Александр Борисович. — Да ведь у НЕГО там не было телефона, я точно знаю.
— Не было, — радостно согласился Юра. — А теперь стал. Как только Горбачев с ним захотел поговорить, тут же и телефон провели. За два часа провели… Вру — за полтора!
Главный вновь поглядел на телефон с гербом, задумался, потом решительно снял трубку.
— Не доверяете? — понимающе усмехнулся Юра.
— Доверяю, — очень серьезно заявил Главный. — Если бы я тебе не верил, разве я бы рискнул ТУДА соваться с ТАКИМ вопросом?
Юра с интересом следил за его лицом, пока тот осторожно наводил справки по «вертушке». Сперва лицо Главного было непроницаемым, потом поскучнело, пошло множеством озабоченных морщинок.
— Какая там государственная тайна, — резко спросил Главный в трубку после долгой паузы, — когда он уже сегодня приезжает. И если мы не пошлем корреспондента на вокзал, то мы первые распишемся в собственной глупости. Почему? Да потому что западники наверняка прибегут встречать, и их-то вы не остановите… Нет, я не грублю. Просто надоело… Да, понял. Постараюсь… Да… Ну, бывайте здоровы.
Главный аккуратно положил трубку на рычаг и негромко, но с чувством выругался.
— Что вам ТАМ сказали? — с любопытством осведомился Юра.
— Намекнули, что я старый болван, — с сердцем отозвался Главный, машинально допивая свой кофе, который уже остыл и подернулся светло-коричневой пенкой. — Дали понять, что академик, может быть, и едет обратно, но вокруг этого нельзя-де устраивать нездоровой шумихи… Как будто он не из ссылки, а с курорта возвращается…
— Значит, не дадите разворота, — поник Юра. — Но ведь идиотизм же, полный идиотизм молчать, делать вид, что ничего не произошло!
Главный печально вздохнул:
— Сам знаю. Ты мне вот, Юра, другое скажи. Зачем, по-твоему, они решили, вдруг академика вернуть, а?.
Юра непонимающе уставился на редактора:
— То есть как «зачем»? Вы что, считаете его ссылку нормальным делом? Законным?
— Мало ли у нас чего ненормального и незаконного, — отмахнулся Главный, — и ничего, небо не обвалилось, живем. А вот академика вдруг взяли — и в Москву обратно вернули. Наверное, и звездочки Героя, и ордена теперь возвратят, которые он за водородную бомбу получил…
— Само собой возвратят, — согласно кивнул Юра. — И что касается причины — нечего мудрствовать. Международная общественность…
— Клали они на международную общественность, — спокойно перебил Главный. — Раньше сколько ни кричали за бугром про права человека, академик твой отбывал ссылку, как миленький. Поверь мне, Юра, все это неспроста.
— Вы что же, Александр Борисович, не верите в перестройку и новое мышление? — с грустной ехидцей пробормотал Юра.
Главный вздрогнул, погрозил Юре пальцем, затем громко произнес в сторону молчаливых телефонных аппаратов на своем рабочем столе:
— Я, Юра, верю и в перестройку, и в новое мышление, и в курс партии, намеченный на последнем пленуме.
Произнеся эту фразу-заклинание, Главный отодвинулся подальше от телефонов и добавил вполголоса:
— При Никите, милый Юрочка, тоже была перестройка. И фестиваль был, и общественность твою международную в Москве с почетом принимали, и в президиум усаживали… А потом ррраз — и наши баллистические ракеты оказались на Кубе. Помнишь?
— Я вас не понимаю, — тихо отчеканил Юра, нахлобучивая шапку и взваливая на плечо кожаную сумку с фотоаппаратами. — Но я понимаю, что вы мне отказываете.
— Верно подмечено, — проговорил Главный. — Не могу я тебе, Юра, дать под это дело разворот. Полосу тоже не могу. Так что…
Пасмурный Юра, не дослушав, повернулся и пошел к двери.
— Да постой ты! — остановил его Главный. — И не дергайся тут, словно тебя током бьет. На вокзал поезжай обязательно, фотографируй, очерк напиши строк на пятьсот. Попробуем что-нибудь сделать, мне самому интересно. По крайней мере, я тебя прикрою. Можешь всем говорить, что выполняешь мое задание. Идет?
— Идет, — удивленно произнес Юра. — Только я вас все равно не понимаю…
— И не надо, — объявил Главный. — Вот помру я, придет другой редактор… какой-нибудь прожектор перестройки… тогда и поймешь. Топай давай, ты и так здесь наследил своими башмаками.
По дороге на Ярославский Юра в который раз попытался разобраться в логике шефа, но так ничего и не придумал. Главный был журналистом старой закалки, а долгие годы руководящей работы привили ему склонность говорить раз в десять меньше, чем знаешь, и, по возможности, вообще изъясняться ребусами. Какое отношение к сегодняшнему приезду академика могут иметь Никита, ракеты на Кубе и даже звездочки Героев, полученные за водородную бомбу, так и осталось совершенной загадкой. Будь у Юры времени чуть побольше, он бы докопался до решения этого малопонятного ребуса, но тут подоспела нужная станция, и Юра почел нужным отложить свои остроумные догадки на потом.
На Юрино счастье, милицейского кордона на платформе все-таки не было, а значит, не пришлось судорожно раздумывать, как преодолеть оцепление, сделать снимки и при этом не разбить камеру. Правда, в густой толпе на перроне мордоворотов в шляпах было раза в три побольше, чем репортеров. Однако ведь репортеры все-таки были, пусть и зарубежные. Опытным глазом Юра углядел двух коллег из «Штерна», двух продрогших японцев из «Асахи» с потрясающей фототехникой, длинноногую американку с Си-Би-Эс, закутанную в искусственную норку, улыбчивого Тимоти из «Гардиана» и Гришу с Би-Би-Си. Были еще какие-то незнакомые журналисты, которые, впрочем, могли оказаться тоже ШЛЯПАМИ, только работающими на Контору внештатно. Все мордовороты, надо отдать им должное, рук пока не распускали, а всего лишь стояли в шахматном порядке живыми телеграфными столбами и зыркали вокруг глазами-лампочками из-под шляп. Мельком Юра подумал, что у рыцарей без страха и упрека головные уборы не по сезону и кто-нибудь во славу Отечества сегодня может заработать грипп или даже менингит. Впрочем, и эту интересную мысль Юра не успел толком обдумать: где-то в отдалении загудело, заволновалась толпа на платформе, вдали вспыхнули огоньки тепловоза, приближаясь все ближе, ближе… Теперь Юра ни о чем больше не думал, а только работал. На грудь он быстро повесил «Практику», на плечо — «Зенит-ТТЛ» с телеобъективом, а в руки взял верный «Никон» с таким расчетом, чтобы успеть схватить академика в любом ракурсе. Не для газеты, так для Истории. Для Истории-то ему снимать никто запретить не может.
Сначала в видоискателе проплыли вагонные окна вместе с лицами, приклеенными к окнам изнутри и даже чуть сплющенными о стекла. Затем в фокус попала дверь, и ее Юра уже не выпустил из виду, продавливаясь сквозь толпу и глядя на мир только через оптику фотоаппарата. Дверь еще немного проехала, потом все-таки остановилась. Защелкали вспышки, на ступеньках вагона появился ополоумевший дядька с узлом, дико поглядел на репортеров, на мордоворотов и стал стремительно проталкиваться отсюда подальше. Снова фигура в дверях, снова вспышки блицев — и опять не то: пышная дама с толстой дочкой увидела толпу, испугалась, заохала, потом все-таки рискнула вылезти и завязла в толпе. Западники, презрев галантность, и не подумали расступиться, дать ей дорогу, опасаясь потерять удобную точку съемки. Правда, и отечественные мордовороты в шляпах не поспешили продемонстрировать свои рыцарские качества: как стали столбами, так и стояли. В конце концов Юрин фотоглаз потерял даму из виду. За дамой последовало еще трое дядек с баулами, потом древняя бабуля, потом какой-то кавказец в папахе и бурке… Академик показался в дверях одним из последних, когда многие репортеры зазря отщелкали до трети своего боезапаса. Вспышки ослепили его, но, тем не менее, он храбро спустился в толпу и, загребая одной рукой, как неопытный пловец, стал протискиваться к зданию вокзала. Юра знал, что машина ждет академика неблизко, с другой стороны вокзала, так что метров триста ему все равно придется пройти вместе с толпой журналистов и мордоворотов, которые разом утратили телеграфно-столбовую неподвижность и теперь образовывали в толпе нечто вроде арматуры или каркаса. Очаровашка с Си-Би-Эс оказалась предусмотрительнее всех своих коллег: заботливо подхватив академика под руку, она одновременно что-то уже спрашивала его на ходу, поднося микрофон на длинном штативе почти к самому облачку пара из губ академика. Со своего места Юре не были слышны ни вопрос, ни ответ, однако Юра и не старался пока прислушиваться. Его дело сейчас — снимать, все вопросы можно задать уже потом.
Перед входом в здание вокзала стало чуть попросторнее, и Юра, втиснувшись в одну из боковых дверей, обогнал толпу и заспешил к академиковой машине. С водителем, тоже Юрой, было заранее договорено, академик еще во время телефонного разговора с Горьким согласился на первое интервью, поэтому репортер Юра легко открыл дверцу и плюхнулся на заднее сиденье.
— Идут? — спросил шофер Юра своего тезку.
— Сейчас будет, минуты через две, — переводя дыхание, сообщил Юра № 1. — Если эта американка его не замучит своими вопросами…
Американка сжалилась, очевидно, только через десять минут, и именно тогда усталый академик возник, наконец, возле машины, открыл дверцу и буквально упал на переднее сиденье. Шофер выскочил из машины, принял из несколько поредевшей толпы академиковы чемоданы и стал грузить их в багажник.
— Здравствуйте, — тем временем проговорил Юра академику. — Вы не думайте, я буду молчать, отдыхайте.
— A-а, Юрочка, — узнал академик, поворачиваясь вполоборота. — Чертовски рад вас видеть… — Говорил он тихим, но вполне бодрым голосом. — Наоборот, не молчите, рассказывайте что-нибудь. Я, знаете, к Горькому толком не успел привыкнуть, а вот от Москвы, похоже, отвык…
Тезка-шофер упаковал-таки чемоданы, влез в кабину, заботливо укрыл колени академика клетчатым пледом и только тогда позволил себе стронуть автомобиль с места. Вокзальная толпа вместе с мордоворотами и репортерами быстро скрылась из виду.
— Да что рассказывать? — застенчиво проговорил Юра, складывая свою фотоаппаратуру обратно в кожаную сумку. — Набокова вот разрешили…
— Неужто «Лолиту»? — поразился академик.
— Пока «Защиту Лужина», — виновато объяснил Юра. — До «Лолиты» мы еще не дозрели… А у Марка Захарова в Ленинском комсомоле новый спектакль пошел, «Диктатура совести», что ни спектакль — все митинг, и все о политике…
— Что-то название странное, — вежливо заметил академик. — Если уж диктатура — так какая там, к дьяволу, совесть…
Объяснить смысл названия Юра не успел. Машина вильнула и резко затормозила. Сквозь стекло было видно, что дорогу им перегородил большой длинный автомобиль. Дверь автомобиля открылась, оттуда вылез грузный человек в штатском, приблизился к академиковой машине, постучал в боковое стекло.
— Открыть? — почему-то вполголоса спросил Юра.
— Ну конечно, — ответил академик, не задумываясь. — Ему же холодно стоять там, на дороге.
Юра отжал запирающее устройство и открыл заднюю дверцу. Грузный человек ловко забрался на заднее сиденье и хлопнул дверцей.
— С приездом, — густым голосом сказал гость.
— Спасибо, — учтиво отозвался академик. — Слушаю вас.
— Ради бога извините, что мы вас перехватили прямо по дороге, — предупредительным тоном произнес мужчина в штатском. — Но дело не терпит отлагательств. — Он вытащил из внутреннего кармана запечатанный конверт, вскрыл его и через спинку переднего сиденья передал академику. — Скажите только, да или нет?
Академик близоруко взглянул на листок, прочитал и сказал:
— Нет. Первый раз об этом слышу.
Человек в штатском деликатно взял листок из рук академика, спрятал обратно во внутренний карман, а потом устало спросил:
— Но теоретически такая возможность есть?
— Есть, — согласился академик. — И даже довольно высокая. Товарищ Сталин ведь был не просто плохим человеком. Он был НЕПРЕДСКАЗУЕМО плохим человеком. Я понятно выражаюсь?
— Игорь Васильевич… Гога Фролов… Володя Григоренко, — каждое имя Лебедев произносил медленно, бережно, с оттенком какого-то почтительного удивления. — Они ведь меня прикрыли от Сталина. Ничего не знали, но прикрыли… Спасли.
— Вам тогда было лет двадцать семь?
Лебедев кивнул головой:
— Около того. Двадцать шесть. Меньше, чем сегодня Петьке. Только я был худым и все время хотел жрать… Потому, дурак, и полез в эту тридцатку. Там кормили, как на убой… Хотя почему «как»? — На губах старика возникло нечто вроде грустной усмешки. — Просто на убой. По окончании этой работы нас всех должны были
Последнюю фразу старик произнес на редкость скучным тоном. Так буднично и спокойно пожилые люди говорят о вещах давно надоевших, привычных, рутинных. Я должен купить картошки. Я должен заплатить за квартиру. Я должен был с пулею в затылке валяться в мерзлой февральской яме. Дело давно минувших дней. Обычное, расстрельное. Сорок три года Валентин Лебедев продолжал существовать в природе как исключение из правил. Вместо тридцати
— И вас больше тогда не искали? — осторожно спросил я, чувствуя вдруг в своем голосе еле заметное дребезжание. То ли от волнения, то ли оттого, что старый генераторный зал мавзолея обладал какими-то особыми акустическими свойствами. И из-за них в человеческом голосе неожиданно начинало позвякивать ржавое железо. Пропыленное, уже хрупкое, очень-очень опасное… Тьфу, чертовщина!
— Повезло мне, — задумчиво объяснил Лебедев. — Иосиф Виссарионович, отец родной, очень вовремя коньки отбросил. А вот товарищ Берия на меня бы легко вышел… Но он, на мое счастье, поверил акту. Нет человека — нет проблемы. Все они думали, что меня нет. Потому что те, кто вместо тридцати в яму спустили на одного меньше, тоже жить хотели… Арифметика простая, Максим Анатольевич.
— Понимаю, — проговорил я. И снова в зале мне послышалось легчайшее «звяк-звяк-звяк». В прошлый раз, когда мы здесь беседовали с великим конспиратором Селиверстовым и он нас упорно посылал в глушь, в Саратов, никаких акустических эффектов я не замечал. Более того: и сам господин Селиверстов, дурача нас тогда саратовскими сказками, вряд ли до конца чувствовал
Так было задумано сорок три года назад: один большой сюрприз на всех. Прощальный подарочек от маленького человека с большими усами. Электрический фокус для товарищей потомков.
Оскаленный череп, нарисованный на жестянке, был уже основательно попорчен ржавчиной. Да и целиком вся эта старая табличка «Опасно!», намертво приклепанная к серой панели аварийного генератора, успела хорошенько проржаветь. Только до коричневой кнопки на самом верху ржавчина так и не сумела добраться. Пластмасса.
— Понимаю… — повторил я. Звяк-звяк-звяк. Нет, это у меня в ушах звенит. Старое железо электрощитов и старая жесть устрашающей таблички были, разумеется, ни в чем не виноваты. Настоящая опасность пряталась гораздо глубже, дальше, умело маскировалась, мимикрировала. Лишь незрячий коричневый глаз кнопки выглядывал наружу и помигивал. Тем, кто знал. Тем, кто
Десять минут назад
Пара глубоких вдохов и выдохов уберегли меня от немедленной попытки к бегству. Я остался на месте и только сказал старику:
— Да да, я это уже слышал. Вероятность, что установка случайно сработает, уменьшилась. А злой умысел? Ведь она здесь осталась, и генератор остался, и все механизмы. Ведь это атомная бомба, а не новогодняя хлопушка, черт возьми! В самом центре Москвы, понимаете?!
Кажется, мне удалось вывести Лебедева из равновесия. Возможно, именно потому, что те же самые вопросы он наверняка задавал себе сам.
— Я знаю,
Я невольно бросил взгляд на ржавую жестянку рядом с кнопкой:
— Но ведь кто-то мог догадаться…
Лебедев пренебрежительно отмахнулся:
— Может быть, и ходили какие-то слухи… Даже наверное ходили. Но это было чересчур невероятно, чтобы быть правдой.
— И все-таки…
— И все-таки любой мог строить догадки. Но
— Допустим, вы правы, — примирительно произнес я. — Но теперь-то, согласитесь, все изменилось. Убили Фролова и Григоренко. Ищут вас. Зачем? Выходит, кто-то догадался?
— Нет! — воскликнул старик. — Никто не мог знать, что
— В «Московском листке»?
— Ну да… — Лебедев устало потер лоб старческой ладошкой. — Я ведь не читаю бульварных листков, возраст не тот. Но Георгий был очень встревожен, когда позвонил. Там был какой-то намек на тридцатку, и Георгий испугался за меня… И он, и Володя, и Игорь Васильевич, пока был жив, никогда ведь меня не спрашивали,
— И дальше что было? — спросил я. Мне предстояло еще выяснить много деталей, прежде чем общая картина для меня смогла бы проясниться. — Итак, Фролов позвонил вам, что потом? После звонка?
— Да-да, — слабо кивнул Лебедев и ответил несколько невпопад: — Бедный Гога. Он считал меня талантливым физиком… Ему всю жизнь казалось, что он за меня отвечает… Он сказал мне тогда, по телефону насчет статьи: «Это неспроста, Валентин. Может, тебе лучше уехать?..» Я сказал, чтобы он не беспокоился, а потом позвонил ему, но в трубке был уже чужой голос. И я позорно бежал… Гарун бежал быстрее лани. Мне стало страшно, Максим Анатольевич, поймите! И не осуждайте.
— Я вас не осуждаю, Валентин Дмитриевич, — проговорил я машинально. Думал же я о том, сколько времени было потрачено впустую из-за лебедевской хитрости. — А, кстати, трюк с якобы отъездом в Саратов и в Алма-Ату вы сами придумали? Вам почти удалось меня обмануть, а мой напарник из МУРа — до сих пор в Алма-Ате.
Лебедев чуть заметно улыбнулся:
— Это все идея Кости. Он-то и придумал, чтобы в моей квартире, в случае обыска, был найден номер его рабочего телефона… А уж он, Селиверстов, направит погоню подальше от Москвы. И Ольга там, в Саратове, должна была сделать вид… Я их отговаривал вначале, но они так хотели мне помочь!
Вот и помогли, подумал я. Дилетантский план чуть не сработал. Правда, они не предусмотрели, что соседка мадам Полякова все-таки выболтает случайно про внука и даже вспомнит про ВДНХ. И глазастая Санька, не обнаружившая «дяди Вали» во время переезда «бабы Оли», тоже не была принята в расчет. А в результате мы имеем то, что имеем.
Я вновь обвел взглядом тронутую ржавчиной угрожающую табличку на панели рядом с кнопкой. Возможно, и три другие таблички рядом тоже содержали предупреждения или угрозы, однако надписи там были сделаны по-немецки, да еще готическим шрифтом — потому-то слова я не опознал. Мне, по правде сказать, хватило выше головы и текста на русском.
— Валентин Дмитриевич, — осторожно проговорил я, — у меня еще осталось к вам несколько вопросов.
— Задавайте свои вопросы, — махнул рукой Лебедев. — Теперь, когда я сказал
Об этом
— Только не обижайтесь, Максим, — смутился Лебедев. — Я бы и вам ничего не сказал, но… Под конец этой гонки я просто устал. И из двух зол предпочел выбрать меньшее. Не дожидаться ведь мне, когда те…
— «Добрые люди», — подсказал я.
— …Вот-вот. Не дожидаться же мне, в конце концов, когда они найдут Петьку и меня. А Лубянка — это все же зло знакомое…
— Как скажете, Валентин Дмитриевич, — не стал я спорить. Хоть горшком называйте, только не медлите. Время — не только деньги. Если бы Лебедев меньше раздумывал и быстрее выбрал бы нас, нескольких трупов в этом деле удалось бы, наверное, избежать… С другой стороны, радуйся, Макс, что хоть сейчас старик перешел на твою сторону. В принципе, воспоминания о Лаврентии Павловиче или Юрии Владимировиче могли бы и вовсе удержать его от этого шага. Да что там Лаврентий с Андроповым! Есть примерчики и посвежее…
— Поймите меня правильно, — все еще смущенно проговорил старик. Он вообразил, будто я замолчал, потому что обиделся за свое ведомство.
— Не волнуйтесь, — обнадежил я Лебедева, — я и не думал обижаться на вас. Да и за что, собственно? Просто я задумался… Убейте меня, Валентин Дмитриевич, но только я по-прежнему не понимаю смысла того, что сделала ваша тридцатка эти самые сорок три года назад.
Старик глянул на меня, как на бестолкового студента.
— Я же вам с самого начала все популярно объяснил. При включении аварийного генератора электрический ток поступает…
— Нет-нет, — поспешно прервал я Лебедева, опасаясь, что сейчас мне будет вторично прочитана уже знакомая лекция. — В технических деталях я более-менее разобрался… Меня
Лебедев развел руками:
— Он нам, извините, не докладывал. И кто бы из нас рискнул спросить?
— Согласен, — закивал я. — Согласен. Но все-таки? Мне в голову, по крайней мере, приходит пока только одна версия…
— Какая же? — заинтересовался старик. Я догадался, что и у него имеется какое-то возможное объяснение.
Я собрался с мыслями и попытался представить себя на месте Иосифа Виссарионовича. Получалось с трудом.
— Допустим, — начал я после мучительной паузы, — что он предвидел: после его смерти все здание зашатается. Начнут сомневаться в Учении, дойдут до Основ, отменят социализм и погасят свет в мавзолее вместе с выносом мумии. А как свет погасят, сам собой должен заработать аварийный генератор, который не совсем генератор… Ядерный гриб — и нет больше колыбели ревизионистов. Историческое возмездие Москве от покойного вождя. Ну, как вам гипотеза, Валентин Дмитриевич?
— Любопытна, — ответил Лебедев. — Но сразу видно, что вы, Максим, человек еще молодой. Вы того времени, в котором я жил, даже не нюхали… Тогда ведь никто из нас, даже сверхподозрительный Сталин, не мог подумать, что здание — как вы говорите — зашатается. Это бы показалось даже не вражеским наветом, а просто чушью. А уж про то, что когда-нибудь предложат Владимира Ильича выносить, — никто тогда и помыслить не мог.
— Но Сталина-то вынесли, — напомнил я, — и притом довольно скоро…
— Ах, Максим, — грустно вздохнул старик. — Вот вы говорите: «Сталин предвидел, что после его смерти…» Ну, не мог он ничего такого предвидеть! Не думал он, что его почти на десять лет «подселят» к Ленину. Он, к вашему сведению, вообще умирать не собирался. Почему-то ему к старости так стало казаться. Поверил, что он Бог, наверное…
— Интере-е-есно, — протянул я несколько озадаченно. — Так он, выходит, ничего не боялся? Тогда к чему вся эта затея с бомбой?
— По-моему, все довольно просто, — Лебедев посмотрел на меня, потом на заржавленный череп, украшающий табличку, потом снова на меня. — Сталин боялся. Любой Бог все равно боится заговора против себя. Какого-нибудь номенклатурного Люцифера из «ближнего круга»… Не мог же он всех своих сподвижников профилактически расстрелять, верно? Пришлось бы все равно набирать других — и что? Через неделю тоже расстреливать? Ему нужен был крупный козырь против всех — и он его получил. С моею, в том числе, помощью… Вот только старуха с косой не вписалась в расчеты великого и мудрого вождя. Он-то наверняка думал, что у него в запасе вечность. Но наступил год 53-й. А в шестьдесят первом году…
Слова Лебедева были внезапно прерваны бурными аплодисментами, раздавшимися позади нас. Я мгновенно обернулся. Аплодировал человек в белом халате. И в камуфляжном обмундировании, которое из-под халата выглядывало.
— Браво, господин Лебедев! — проговорил он. — Благодарю вас за прекрасную лекцию. Вы все замечательно объяснили… Между прочим, Максим Анатольевич, — обратился человек в халате уже ко мне, — бросьте-ка на пол свой пистолет. Носитесь везде со своим «Макаровым» как с писаной торбой. В добрых людей почем зря пуляете… Нехорошо! Я ведь без оружия.
Из-за его спины уже материализовалась парочка — тоже в халатах, но уже с десантными «Калашниковыми». Один ствол глядел на меня, другой был направлен в грудь Лебедеву. Парочка была все из той же, знакомой мне уже обоймы. Блондинчик и Рукастый, Белый и Рыжий клоуны, два псевдоврача в Клингородке… теперь вот эти. Двое из ларца, одинаковых с лица. Было такое впечатление, будто всех этих мордоворотов выстругивал один и тот же папа Карло — пусть даже из разных поленьев.
— Бросайте «Макаров», — уже нетерпеливо повторил предводитель «добрых людей», — если ваш пистолет не стеклянный, то ничего с ним не будет. Не разобьется.
Пришлось бросить. «Макаров» не разбился. Но радости мне это не доставило. Уже в который раз за последние несколько дней в меня целили из огнестрельного оружия. Теперь к тому же и автоматического.
— Прекрасно, — сказал незнакомец, — теперь ногой отшвырните пистолет подальше… Так, отлично… Теперь я бы желал, чтобы вы со мною поздоровались.
Мы с Лебедевым промолчали. У меня было странное ощущение, что этого незнакомца я знаю. Что я его где-то видел… или не видел, но каким-то образом общался. При этом лицо его я наверняка видел впервые. Лицо без особых примет.
Знакомый незнакомец, не дожидаясь наших приветствий, сказал сам:
— Здравствуйте! Валентин Дмитриевич, можете мне не верить, но я чертовски рад вас видеть. Я вас так долго искал…
С этими словами он подошел к Лебедеву, протягивая ему руку.
— Не имею чести знать вас, — сухо произнес старик, отворачиваясь.
— Как угодно, — незнакомец сделал неуловимый жест рукой, и Лебедев, даже не вскрикнув, рухнул на пол. Я дернулся было к нему, но мордовороты моментально защелкали затворами.
— Не беспокойтесь, Максим Анатольевич, — мимоходом заметил незнакомец. — Я его не убил. Он просто без сознания, скоро придет в себя… А вот вам, уж не взыщите, своего рукопожатия не предлагаю. Вы тоже приемчики всякие знаете, вдруг драться начнете?
— Что, не любите драться? — осведомился я, безуспешно пытаясь понять, откуда же я, черт возьми, знаю этого самоуверенного деятеля в камуфляже под халатом.
— Не люблю, — подтвердил мой собеседник. — Видите ли, дракой должны заниматься те, кто ничего другого не умеет. А я еще кое-что умею.
Он вдруг закрыл лицо руками, словно бы переживая большое горе. И всего через мгновение открыл.
Это было совсем другое лицо. И это другое я узнал. Этот человек и впрямь кое-что умел делать, помимо драки.
— Теперь-то поздороваетесь? — он глядел на меня с довольной усмешкой.
— Здравствуйте, Борис Львович, — покорно сказал я.
— Вот это другое дело, — объявил Борис Львович Сокольский, внук деда-физика Сокольского и по профессии — визажист. Оказывается, есть у него и еще одна профессия. Кто бы мог подумать!
Сокольский, похоже, наслаждался произведенным эффектом.
— Не ожидали?
— Не ожидал, — искренне ответил я.
— Есть многое на свете, друг Горацио… — продекламировал Сокольский, а затем коротко бросил: — Каталки сюда!
Один из двух мордоворотов, забросив на плечо автомат, скрылся за створкой одной из дверей, ведущих в генераторный зал. Потом снова появился, волоча за собой больничную каталку. Затем он втащил сюда и еще одну, точно такую же.
— Мы их прихватили в коридоре по дороге сюда, — объяснил мне Сокольский. — И, как видите, они пригодились.
Мордоворот тем временем легко поднял с пола Лебедева и уложил его на каталку. После чего настала моя очередь: под дулом автомата я взгромоздился на это ложе на колесиках и был крепко к нему привязан. Мельком я заметил, что старика Лебедева привязать не удосужились. Впрочем, он был в беспамятстве и все равно никакой помощи мне не смог бы оказать. Как, впрочем, и я — ему.
— Извините, что вынуждены вас привязать, — с шутовской улыбочкой сказал мне Сокольский, — но нам еще добираться до выхода из этого заведения. Вдруг вы попытаетесь бежать? А мне так интересно было бы с вами поговорить.
— Тут наши желания совпадают, — признался я. Лежать на каталке было ужасно неудобно и унизительно: ты беспомощен, и тебя катят, куда хотят.
Борис Львович глянул на часы. Я чисто автоматически отметил, что часы у него хорошие, «командирские». Странно, почему я не обратил на них внимания, когда Борис Львович предстал передо мною в образе скромного, застенчивого и кудлатого визажиста, хозяина таксы и мужа поэтессы Симочки.
— Прекрасно, что наши желания так удачно совпали, — довольно проговорил Сокольский. — Тогда еще двенадцать минут мы здесь с вами можем поболтать в свое удовольствие. Задавайте вопросы.
— А что будет через двенадцать минут? — тотчас же задал я первый вопрос. Не самый, быть может, важный, но зато самый насущный для меня.
— Ничего особенного, — ответил Сокольский. — Здесь начнется что-то вроде рабочего совещания, и коридоры опустеют. Мы укроем вас простынями и тихо вывезем. Они тут сами то и дело возят своих, подопытных животных, так что никто не удивится. Не оставлять же вас в этом зале, верно?
— И куда вы нас повезете? — не отставал я.
Сокольский поморщился:
— Вы задаете какие-то мелкие и пошлые вопросы, капитан Лаптев. Не ожидал. Времени у вас не так много, спросите лучше что-то поважнее. Например, кто мы такие и чего хотим.
— Кто вы такие? — дисциплинированно повторил я. — Чего вы хотите?
— Вот так уже веселее, — кивнул Сокольский. — Что ж, отвечу. Мы — те, кого лишили профессии, будущего, уверенности в завтрашнем дне. А чего мы хотим? Справедливости. Соображаете?
— Не очень, — ответил я. — Первая часть мне ясна. Как я понял, вы — «дикие». Вы все работали в Разведупре и вас оттуда… гм… уволили по сокращению штатов. Но что вы понимаете под справедливостью? Вы хотите снова работать в «Стекляшке»? Чтобы вас взяли обратно?
Сокольский усмехнулся:
— До чего же приятно иметь с вами дело, Лаптев. Куда приятнее, чем с вашим коллегой Потаниным, царство ему небесное. Вы нас, оказывается, уже вычислили. Правильно вычислили, хоть я терпеть не могу слова «дикие». Можно подумать, что там, на Рязанском, остались служить какие-то другие, поцивилизованней… Меня самого, правда, не уволили. Сам ушел, благо мое искусство позволяло отлично зарабатывать. Но парней-то, — Сокольский указал на молчаливых мордоворотов, — за что выбросили на улицу? Они-то ничего другого делать не умели! И разве они виноваты, что господа политики вынудили «Стекляшку» ужиматься, а?
— Не виноваты, — согласился я. — Но вы не ответили на мой вопрос насчет справедливости. И уж заодно — о том, что умеют и чего не умеют делать ваши парни. Мне показалось, что даже киллеры из них получаются так себе. Малоквалифицированные. Я ведь жив до сих пор… Может, их правильно уволили?
По выражению лица ближайшего ко мне Мордоворота я почувствовал: если бы не присутствие шефа, он бы немедленно продемонстрировал мне свою квалификацию убийцы… Но шеф команды не давал. Напротив — после моих слов он вкусно расхохотался.
— Максим Анатольевич, дорогой мой капитан! Жаль, что моя Симочка сочиняет стихи, в основном, про рыбок и насекомых. Я заказал бы ей для вас самую лучшую, самую прочувственную эпитафию. Но только вот сообразительность, увы, — не главное ваше достоинство. Да поймите вы, наконец: вплоть до вчерашнего дня никто вас и не собирался убивать! Вы, умненький-благоразумненький, нужны были нам живым и здоровым. Зачем нам самим разыскивать господина Лебедева, когда появились вы? Мои парни, бывает, работают грубовато — и лично я не одобряю всех этих пыток, полиэтиленовых мешков на голову и всего прочего. Это дикость, да. И как только вы взяли расследование в свои руки, я сказал себе: «Все. Теперь всю работу сделают за нас…»
Я почувствовал себя оплеванным. Выходит, меня вели с самого начала! Но к чему были эти фокусы с телеграммой, с группенфюрером?
Сокольский тут же растолковал и это:
— Вы — человек азартный, капитан. Не какой-нибудь там размазня Потанин. Чем больше препятствий, тем вы активнее. Посылая к вам этого глупого Булкина, я был уверен, что его «предупреждение» произведет противоположный эффект. Я угадал?
Мне оставалось только помалкивать. И втихаря пытаться ослабить путы на левой руке. Если долго мучиться…
— Я угадал, — сам себе ответил Сокольский. — Правда, я вас недооценил. Вчера вы оказались слишком проворны, да и мы с этим Селиверстовым проморгали. Раньше не додумались… Но это, в принципе, ничего не меняет. Главное — я нашел то, что хотел. Остальное нюансы.
— А что вы хотели? — осведомился я.
Сокольский погрозил мне пальцем:
— Любопытство — не порок, Максим Анатольевич, но… Но чего уж скрывать? Я нашел ее. Точное место, где она спрятана. Все подозревали, но не знали. Берия ее искал — не нашел. Пять генсеков даже думать о ней боялись. Горбачев… Ну, ладно, это уже история.
— Так что Горбачев? — уточнил я, надеясь выиграть время. Мне показалось, что узел уже ослаб. Еле-еле.
— Я же говорю вам — это история, — недовольно отмахнулся от моего вопроса Сокольский. — В девяносто первом, в августе, он грандиозно сблефовал… Теперь-то я понимаю
— Но вы-то откуда про нее узнали? — я почему-то вслед за Сокольским суеверно побоялся назвать Бомбу — Бомбой. Употребил местоимение. Как будто опасался, что
— Случайность, — легко объяснил Сокольский. — Подарок судьбы. Пока я служил в «Стекляшке», я вообще ни о чем не догадывался. Мало ли слухов! Но полтора месяца назад приказал долго жить мой дедуля-физик. Я думаю, ему бы не понравилось, что я порылся в его бумажках. Признаюсь, он мне не доверял и, наверное, правильно делал. Я ведь вас слегка надул, Максим Анатольевич, когда вы ко мне заявились. Дед далеко не все бумаги намеревался передать в музей. Кое-что он явно намеревался уничтожить… Но тут — внезапный инсульт, мой переезд, а потом несколько любопытных бумажонок, которые мне на многое открыли глаза. Бориса Львовича, представьте, тоже в пятидесятом вербовали в эту тридцатку и тоже пайком соблазняли, и деньгами, и близостью к Самому. Однако дедуля мой знал, что бесплатный сыр только в мышеловке бывает, а потому предпочел не высовываться. И в дневнике своем оставил любопытную запись… Ужасно догадливый был дед, даже не верится! Весь в меня.
Вот тебе и подарок судьбы, с горечью подумал я. Внуки бывают таким возмездием дедам, что те в гробах переворачиваются. Хорошо еще, что хоть Лебедеву с Петрушей повезло. А окажись на его месте Сокольский-младший? Давно бы выпытал из деда все секреты и прибрал бы их к рукам. Правда, сейчас уже не важно, кто чей внук. Сокольский-младший вместе со своими мордоворотами — здесь, а я — все никак не могу освободить одну-единственную руку. Как крепко привязал, подлец!
— Вы удовлетворили свое любопытство?. — между тем осведомился Сокольский, бросая взгляд на часы. — А то мои мальчики бьют копытами, намекая, что нам уже пора в путь.
На самом деле один из «мальчиков» просто очень знакомо ерзал. В сортир он хотел, а не в путь. Ну, это ты успеешь, подумал я, а вслух произнес:
— Если можно, еще пару вопросов.
— Коротких — можно, — барственно разрешил Сокольский.
Я никогда не думал, что профессионал, даже из «Стекляшки», станет так выпендриваться. Все-таки кадры в Разведупре — не чета нашим, решил я в очередной раз. Хотя в этот раз такая мысль меня нисколько не утешила. Поскольку сегодня выяснилось, что я тоже — кадр более чем посредственный.
— Один вопрос — насчет журналистки, — начал я.
— Какой еще журналистки? — с некоторым удивлением переспросил Сокольский. — Вы имеете в виду Марину… Марью… из «Московского листка», я правильно вас понял?
— Именно, — подтвердил я. По-моему, узел все-таки ослаб. Теперь важно было не останавливаться на достигнутом.
— Да, такая неприятность вышла, — повздыхал Сокольский. — Увы, везде соломки не подстелешь… Главное, началось все отлично: девица заглотнула наживку и сама начала раскапывать. Еще бы неделю — и такой бы скандал грянул по Москве… Сорвалось!
Слова Бориса Сокольского так меня удивили, что я даже забыл про чертов узел. Вот уж действительно: любопытство — не порок, а большое это самое.
— Зачем скандал? — я глянул в лицо предводителю «диких»: не шутит ли? Но тот не улыбался. — Вы собирались оповестить о сталинском подарке всю столицу? Ничего не понимаю!
Вопрос мой получился совсем даже не коротким, но и весьма пространным. Однако Сокольский посчитал нужным дать мне разъяснения. Как профессионал профессионалу.
— Вы не мыслите глобально, Максим Анатольевич, — заявил он мне снисходительным тоном. — Марина или Маша — не помню — все равно не нашла место, зато слух, наконец, перестал бы быть слухом. Без прессы хорошенько напугать
Сокольский заметно воодушевился. На последних словах он уже начал жестикулировать — и сделался сразу похож на одного московского политика. Такого клоуна в клетчатом пиджаке. К счастью, у того-то не было Бомбы.
— И что вы потребуете от
— Первое требование, — торжественно запел светик, — остановить сокращение армии. Офицер должен быть уверен… — Тут вдруг Сокольский сообразил, что он не на митинге и не перед телекамерой. И опомнился. И укоризненно покачал головой, оборвав свою речь. — Мне кажется, дорогой капитан, вы просто тянете время. Если будем живы, договорим с вами в другой раз. Точнее, если
— Подождите! — торопливо крикнул я. Ответ Сокольского объяснял далеко не все, да и узел оказался крепче, чем я думал. — Но почему вы тогда убили журналистку?
— Не убивали мы журналистку, — досадливо поморщился Сокольский. — Наоборот, если бы знали, мы бы к ней свою охрану приставили! Идиотское совпадение. Нашел бы этого бандита, лично бы придушил. Такой план подпортил, шакалья порода! — В голосе Бориса Львовича была нешуточная печаль, и я поверил. На Машу, естественно, ему было наплевать, но вот собственный хитрый план ему было жальче некуда. Узнаю школу «Стекляшки».
— Как же вы теперь напугаете
— Почему — без прессы? — изумился уже Сокольский. — Не на одной ведь девчонке этой свет клином сошелся! В том же «Листке» есть полным-полно честных щелкоперов, которые счастливы будут получить настоящую сенсацию. Чем честнее, тем лучше. Мы ведь не туфту ему предложим, а самый наиправдивый материал. Дайте нам еще неделю…
Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Звук был такой, словно где-то неподалеку открыли три бутылки шампанского. Умеренно шипучего, без громкой пальбы.
На лбу очень удивленного Сокольского на мгновение вздулась красная вишенка, и он, не договорив, опрокинулся навзничь. Кажется, он даже не успел осознать, что именно произошло. Оба мордоворота в халатах тоже были застигнуты врасплох; хрипя, они повалились на пол вместе со своими автоматами. Все-таки я был прав — квалификация «диких» оставляет желать много лучшего. На мое счастье.
— Неделю! Ишь чего захотел…
Привязанный к каталке, я не мог повернуться и посмотреть, однако этот голос трудно было с чем-то спутать.
— Юлий! — воскликнул я.
Чрезвычайно довольный напарничек появился в поле моего зрения. В руке он держал пистолет с тем самым глушителем, который конфисковал у группенфюрера Булкина.
— Привет! — жизнерадостно сказал напарник. Выглядел он посвежевшим, загорелым и очень счастливым. Просто весь лучился. — А я только что из Алма-Аты. Утром прилетел. И сразу пришел сюда разыскивать этого вруна Селиверстова… А тут такая, можно сказать, компания. Я специально постоял, послушал. Очень много интересного узнал!
— Это просто фантастика, Юлий, — с чувством проговорил я, — насколько вы вовремя…
— Я всегда вовремя, — весело согласился напарничек, живо осматриваясь по сторонам. Взгляд его перебегал с предмета на предмет, пока не задержался на ржавой черепушке рядом с надписью «Опасно!». Юлий присвистнул: — Вот это да! Где я раньше был, вот болван…
— Мы оба болваны, — согласился я с самокритикой, дожидаясь, пока Юлий сообразит, наконец, меня отвязать. — Но победителей не судят. Теперь-то дело по-настоящему закончено. Вам, Юлий, обязательно дадут теперь майора…
— А вам что, не дадут? — осведомился напарничек. Он просто прилип глазами к ржавой черепушке, как пацан.
Если бы не моя нежная привязанность к проклятой каталке, я бы непременно махнул рукой. А так — просто сказал:
— Сомневаюсь… да и переживу. Главное — чтобы не мешали работать. Мне ведь еще Партизана искать, будь он неладен!
Юлий наконец-то оторвал взгляд от таблички и посмотрел, улыбаясь, на меня. Какой-то странный блеск обнаружился вдруг в его глазах. Он приблизился к моей каталке, покровительственно похлопал меня по плечу, но отвязывать не стал.
— Все в порядке, — небрежно заметил он. — Никого больше искать не надо. Партизан — это я.
21 августа 1991 года
Борт самолета, следующего рейсом «Москва — Симферополь»
Никто не заметил, когда именно министр обороны ухитрился так надраться. Пока мчались по серой от дождя Москве в черных блестящих «членовозах», колесами разбрызгивая по пути мелкие лужицы пополам с грязью, министр обороны был как стеклышко. Пока спешно загружались в правительственный лайнер, негромко переругиваясь между собой и второпях оттаптывая друг дружке ноги, министр обороны был как огурчик. Пока самолет набирал высоту и горящая надпись на стенке салона, неотвратимая, как «мене, тэкел, фарес», напоминала пассажирам о бренности мира, а заодно о необходимости не курить и привязать ремни, министр обороны по-прежнему был ни в одном глазу. Однако к тому моменту, когда лайнер протаранил вязкую пелену облаков, лег на заданный курс и зловещая надпись на стенке погасла, маршал уже был готов. Отстегнув ремни, он принялся вразвалочку бродить по просторному салону — тепленький, добрый, веселый, помятый, в полурасстегнутом парадном мундире, на котором глухо звякали все награды, когда-либо полученные министром за дело, за старание или просто за выслугу лет. Наград было много, они упорно кренили маршала влево, но он отважно сохранял равновесие при помощи двух бутылок отличного «Наполеона» в правой руке: одной нетронутой, а другой — крепко початой и теперь небрежно закупоренной какой-то плебейской картонной пробочкой, явно самодельной. Судя по всему, маршалу теперь понадобилась компания, чтобы совместно превратить полупустой сосуд в окончательно и бесповоротно пустой. Министр бдительно осматривался, словно был это не элитный французский коньяк, а всего лишь домашняя самогонка. Или — того лучше — противотанковая горючка, коктейль «Молотов», который маршал обязан был сию минуту швырнуть под гусеницу ближайшего вражеского танка. В общем, себя в бою не пожалеть, а Родину сберечь.
Танка поблизости не обнаружилось, зато на танкоопасном направлении по правую руку от министра была замечена подходящая компания в лице однофамильца знаменитого русского марксиста. Правда, руководитель «девятки», заметив намерения маршала, тут же шустро откинулся в своем кресле и вглухую притворился спящим, однако министр обороны еще не потерял надежды привести свой замысел в исполнение. Будь перед ним обычный армейский, а не гэбэшный генерал, министр привычно сорвал бы его с места бравым окриком «Сми-ррна!» и заставил бы выпить с начальником, как миленького. Но однофамилец маршалу не подчинялся, а потому министр пошел на хитрость. Он вытащил самодельную пробочку и поднес горлышко бутылки к самому носу якобы спящего генерала с таким видом, как будто подносил нашатырный спирт упавшему в обморок. Не открывая глаз, начальник «девятки» машинально принюхался, вздохнул и продолжал валять дурака, изображая безмятежный здоровый сон.
— Ну и черт с тобой, — громко сказал министр обороны, вновь ищуще окидывая взглядом салон. — Мы с Геной выпьем… Генка, эй, Генка, ты где?
К ужасу министра обороны, Гены в самолете почему-то не оказалось. Маршал тревожно обшарил салон, заглянул под кресла, проверил туалет и только тогда закричал пассажирам:
— Поворачиваем! По… ворачиваем назад! Геннадия забыли!
Тут он еще раз пересчитал присутствующих и продолжил упавшим голосом, с тихим отчаянием:
— Да мы… да мы вообще половину наших в Москве… — демонстрируя, как он старался и как ему жалко, что порадовать шефа нечем.
— На совесть ваши испортили ему связь, — как бы между прочим заметил Олег из ВПК.
— Заставь Генералова бору молиться… — пробурчал в ответ председатель Комитета, но фразы не закончил.
Пока ВПК и КГБ обменивались репликами, министр обороны добрел, наконец, до кресла, где восседал спикер Верховного Совета — величавый, благообразный и абсолютно, сволочь такая, трезвый. У самого кресла министр запнулся о ковровую дорожку, чудом сохранил равновесие и обе бутылки и ласково спросил у спикера:
— Выпьешь со мною, Толик? Хоть ты уважь старика…
Спикер поднял голову, оскорбленно взглянул на маршала, как на какое-то недоразумение, и, громко выговаривая каждое слово, ответил:
— Во-первых, извольте на «вы», мы с вами брудершафт не пили…
— Чего-чего? — опешил министр обороны.
— …Во-вторых, — как ни в чем не бывало продолжил спикер, — я вам никакой не Толик, прошу называть меня по имени и отчеству…
— А как тебя… то есть вас… по отчеству? — с недоумением проговорил министр обороны. — Мы ведь раньше…
— …И, в-третьих, — все тем же непоколебимым тоном закончил свою речь спикер, — я с путчистами не пью.
Министр удивленно всмотрелся в лицо спикера, словно увидел его впервые, затем понимающе кивнул и не без зависти поинтересовался:
— Думаешь, удастся отвертеться?
Спикер торжественно поджал губы, ничего не ответил и стал пристально рассматривать в окошечко иллюминатора синевато-белые облака внизу. Примерно с минуту маршал терпеливо ожидал ответа на свой вопрос и, не дождавшись, объяснил сам:
— Тебе-то, может, и удастся. Ты ведь хитрый, ни одной бумажки не подписал. А все наши разговорчики на даче к делу не подошьешь…
— Я решительно отказываюсь вас понимать, гражданин маршал, — холодно процедил спикер Верховного Совета, не отрываясь от иллюминатора. — И не впутывайте меня в ваши нечистоплотные игры. В отличие от вас я никогда не изменял присяге и своему президенту.
Министр обороны нахмурился и даже как будто немного протрезвел от таких слов.
— Во-от как ты теперь заговорил, Толечка, — тяжело обронил он. — А я-то с тобой еще выпить собирался, коньяк на тебя, суку, переводить. Да я лучше теперь его в очко выплесну, чем тебе налью!
— Полегче на поворотах, маршал, — скривившись, буркнул под нос спикер. Он, как и прежде, пялился в иллюминатор, словно бы там, за стеклом, на высоте пяти тысяч метров и разворачивалось нечто весьма интересное. Наподобие ангельского стриптиза.
— Я тебе дам «полегче»! — громко, как на плацу, проговорил министр обороны. — Слушайте все! Сука и есть сука. Будешь сидеть на нарах со всеми. Это ведь ты первый во всем виноват, ты! Сам нам вкручивал, что ты, мол, школьный друг президента, что от тебя, мол, у президента нету никаких секретов… Трепло вонючее. А про бомбу спрятанную он тебе, дружану своему, оказывается, не сказал…
— Нет никакой бомбы! — злобно ответил спикер. Правда, ответил не маршалу, а стеклу иллюминатора: голову к собеседнику он так и не повернул. — Это все блеф, ловушка для идиотов…
— Очень интересно, — хмыкнул со своего места военно-промышленный Олег. — Если это блеф, что же ты, зараза, вместе с нами из Москвы мотанул? Остался бы, как Генка, проверил бы на собственной заднице.
Председатель Комитета с шумом захлопнул свою секретную книжку и сказал тусклым голосом:
— Я тут освежил в памяти кое-что из физики и из гражданской обороны, насчет поражающих факторов. Короче, где бы в Москве ни рвануло, всем хана. Хоть в Бирюлево, хоть в Кремле. Бомба такой мощности все разнесет, а что не разнесет, то пепел засыпет, а кому не хватит пепла, есть еще проникающая радиация…
— Нет в Москве бомбы, — напряженно повторил спикер иллюминатору. — Это такая же легенда, как и метрополитен-3 под правительственной веткой для самых-самых случаев… как и хрустальный гроб в Завидово… как и обломки HЛO на военной базе под Можайском…
Министр обороны встрепенулся:
— Были какие-то обломки в восемнадцатом ангаре. Только я их еще в прошлом году выбросить приказал. Прапоры тамошние очень просили: так воняют, дескать, что просто сил нет…
— Вот видишь, Толик, — рассудительно заметил Олег из ВПК. — А ты говорил: легенда. Так вот и бомбочка сталинская могла где-то залежаться. Чтобы в нужный момент — ба-бах!
— Президент никогда бы не пошел на такой риск, — проговорил из своего угла спикер. Он бросил быстрый взгляд на Олега и снова вперился в иллюминатор. — Он ведь слабак известный. Даже если бы он сумел ту бомбу отыскать…
— Ага, — перебил Олег. — Обратите внимание, Толик уже не отрицает, что бомба все-таки есть. Может, ты знаешь заодно, где она спрятана? Молчишь, спикерская морда?
Спикер Верховного Совета отлип, наконец, от своего иллюминатора и закрыл лицо руками.
— Не знаю, не знаю я! — воскликнул он. — Горбачев ни разу со мной о бомбе не говорил. Но я не думаю, я просто не верю, что он способен…
— Отчего же нет? — недовольно обронил председатель Комитета. — Он мог все заранее рассчитать, и тогда он хитрее нас всех, вместе взятых. Если после девятнадцатого бомба взорвется, кто окажется в выигрыше? Нас уже нет, тех, что в «Белом доме», тоже нет. А президент жив-здоров и въезжает на белом коне… допустим, в Питер. И — никакой оппозиции, вся страна в трауре, а он, президент, опять отец нации. Тем более что взрыв, конечно, будет списан на нас. У кого был чемоданчик с кнопкой? У министра обороны. Нажал спьяну не на ту кнопку и сам себя взорвал… Красиво, правда?
— Он на такое никогда не пойдет… — застонал, как оплеванный, спикер. — Он…
— Пойдет или не пойдет, уже не имеет значения, — подвел черту военно-промышленный Олег. — Мы уже летим к нему и, значит, мы уже капитулировали.
Из кабины высунулось лицо второго пилота.
— Товарищ председатель Комитета государственной… — начал было он.
— Короче, — прервал его шеф КГБ. — Связь налажена?
— Так точно, — браво отрапортовал пилот. — Президент уже на линии, можете говорить.
Председатель Комитета пташкой метнулся в пилотскую кабину. Через пару минут он вышел обратно с перекошенным лицом и, ни слова не говоря, сел на свое место.
— Ну что, — затеребил его Олег-из-ВПК, — поговорил с ним?
— Поговорил, — потерянно пробормотал председатель.
— Спросил насчет бомбы?
— Спросил…
— Ну, а он, он что? — тревожно высунулся из своего угла спикер.
— Засмеялся, — скорбно ответил председатель.
Министр обороны удивленно взмахнул рукой и чуть было не выпустил драгоценные бутылки.
— Засмеялся — и все? — поразился он.
Председатель Комитета тоскливо вжал голову в плечи и смахнул непрошеную слезу.
— Нет, не все, — признался он застенчиво. — Еще он сказал, что мы все мудаки.
— Идиотские шутки, — сердито пробормотал я. — Развяжите меня, наконец. У меня руки-ноги затекли от этих веревок… Думаете, приятно лежать вот так на этой глупой больничной каталке?
Юлий мимоходом изобразил на лице сочувственную гримасу:
— Наверняка неприятно. Но придется потерпеть, напарник. Честное слово, это ненадолго.
Он подошел вплотную к серой панели, за которой должен был находиться аварийный генератор, прислонился щекой к старому металлу и ласковым, почти мечтательным тоном произнес:
— Вот она, голубушка. Золотко мое. Славное, урановое…
Он разговаривал с панелью, как с ребенком — разве что только не сюсюкал во весь голос. «Ребенок» молча сносил все ласки Юлия, а тот, казалось, уже готов был расцеловать даже ржавую жестянку с черепушкой и словом «Опасно!». Но из-за своего маленького роста никак не мог дотянуться. Табличка с кнопкой находилась на высоте, недоступной для коротышки Юлия.
Я по-прежнему еще ничего не понимал. Шутка была неуместной и затягивалась, освобождать меня от пут никто не собирался. Да, кроме Юлия, и некому было. А тот продолжал мечтательно обнимать стену, шепча ей что-то неразборчивое. Был он похож на пьяницу, внезапно подружившегося с фонарным столбом. Правда, напарник мой пьяным не был. Может быть, спятил? Бывают же случаи спонтанного помешательства. Солнышко пригрело в Алма-Ате, и ум за разум зашел. Я немедленно вспомнил, что именно я и законопатил его в столицу Казахстана, искать беглого Лебедева; мне стало стыдно. Маленький Юлий ведь уже дважды спасал мне жизнь и наверняка заслуживал лучшего обращения. Боюсь, что тезка Цезаря имел основания на меня обижаться.
— Ну ладно, Юлий, — я неловко заворочался на неудобном ложе. — Я понимаю, что вы могли обидеться на меня… Готов извиниться за Алма-Ату… за что угодно. Развяжите, и я все объясню…
Напарничек отклеился от стены, снисходительно выслушал мой лепет и, подойдя к каталке, вновь похлопал меня по плечу. С самым что ни на есть доброжелательным видом. По-приятельски.
— Какие там обиды, дружище, — рассеянно произнес он. — Алма-Ата — неплохой теплый городишко, фрукты дешевые… Это ведь я должен извиняться. Мне пришлось вас немного обмануть для пользы дела, конечно, не из вредности, не подумайте. Так вы мне очень нравитесь, ей-богу. Из всех чекистов, которых я знаю, вы — самый умный…
Похвала Юлия отчего-то меня совсем не обрадовала. Лучше бы он меня обложил. Лучше бы назвал меня кем угодно — гэбэшной мордой, лубянским отродьем, минбезовским дуболомом, — но только бы развязал. Однако как раз этого мой милый напарничек делать не собирался. Что-то он затеял, не иначе. Судя по выражению его физиономии, нечто увлекательное и веселое. Вроде уже известного фокуса с ананасом, только еще смешнее.
— …Да-да, Максим Анатольевич, — продолжал тем временем Юлий, легонько катая мою каталку туда-сюда. — Вы очень умный. У вас светлая голова. Будь моя воля, я бы вас сделал сразу генералом…
— Что вы такое несете, Юлий? — простонал я. Я вдруг очутился в положении младенца, которого заботливо укачивают в коляске. Только вот спать мне совершенно не хотелось. Напротив, больше всего мне сейчас хотелось проснуться. Терпеть не могу снов-кошмаров. В особенности — наяву.
— Нет, правда, Максим Анатольевич, — напарничек наконец-то оставил в покое мою каталку и снова приблизился к стене. — Помните наш разговор в Саратове, в гостинице «Братислава»? Когда вы мне рассказали про Партизана, я чуть не прослезился. Мне ужасно понравилось это слово! Пар-ти-зан… Пар-ти-заннн! Чувствуете музыку? Как будто колокол звонит, верно?
«И поэтому не спрашивай, по ком звонит колокол, — очень к месту припомнилась мне цитата. — Он звонит по тебе».
— Слово как слово, — буркнул я, стараясь отогнать похоронное настроение. — К тому же вы тогда не очень-то поверили моей версии…
— Ну как же я мог не поверить, — всплеснул ручками Юлий, — когда вы все так замечательно угадали? Конечно, мне пришлось немножко напустить туману… Но я же говорю — не из вредности! Так надо было.
Я все еще пытался цепляться за ускользающий от меня здравый смысл, но кошмар уже настигал меня своею мохнатой лапой.
— Не хотите же вы сказать, Юлий, — задушенным голосом проговорил я, — будто все эти взрывы в Москве…
Юлий жизнерадостно расхохотался. Подпирая стену, он стоял в наполеоновской позе и хохотал громко, смачно, с удовольствием. Как человек, который после долгих усилий все-таки добился своего и теперь торжествовал победу. Металлическое звяканье снова материализовалось в зале и для начала по-хозяйски вплелось в смех моего напарника.
— Точно! — с восторгом отозвался Юлий. — Верно! Вы как в воду глядели! А как вам мой шедевр с памятником Первопечатнику? Филигранная работа, скажите! Это вам не «роллс-ройсы» и «мерседесы» подрывать этих жирных ворюг, тут нужно искусство, глазомер, фантазия… Я ведь специально с вами поездом в Саратов не поехал, чтобы успеть насладиться зрелищем. Представьте: раннее утро, еще толком не рассвело, памятник на фоне неба такой скучный, темненький… И тут — ба-бах! Сполохи огня, дымный след, фейерверк! И обломок строгой геометрической формы улетает ввысь… Это надо испытать, Максим Анатольевич, это надо почувствовать. Разрыв, стихия огня — и ты его Бог, хозяин, властелин… Осознали?
— Осознал, — произнес я тускло. — Бог, властелин с самодельным безоболочным взрывным устройством… Романтично до слез.
Капитан Маковкин, он же Партизан, оценил мою иронию. Но не огорчился, а с полным пониманием кивнул:
— Смотрите в корень, коллега. Рано или поздно детские игрушки надоедают. Хочется не фокусов, а чего-то большого. Огромного хочется,
Я ничего не ответил — и потому что сказать было, увы, нечего, и потому что был занят: узел все-таки поддавался с большим трудом. Мои надежды освободиться без посторонней помощи пока оставались призрачными.
— Проклинали, — сам себе подтвердил Юлий. — И напрасно. Окунь, наоборот, был рад, что Лубянка берет на себя чужую работу. Только удивлялся очень чекистской глупой перестраховке. «Во всей Москве, — говорил мне, дурашка, — убивают каждой твари по паре. И физиков, и лириков, и бывших членов ЦК… И везде безо всякой политики…» Деньги, мол, и бабы — вот и вся политика… Тоже мне, философ выискался, майор Окунь! Смешно?
— Смешно, — покладисто сказал я. Ах, если бы узел был столь же покладист! Но веревка есть предмет неодушевленный, ее не уговоришь.
— Но я тогда не стал смеяться над ним, — признался мне Юлий. — Нарушение субординации, он — майор, я — капитан. И что вся философия его дурацкая, я ему тоже не стал говорить. Зато сказал ему, как положено, про честь мундира. «А вдруг, — говорю, — они мокрушника найдут и нас же дураками выставят? Дескать, МУР увильнул, а Лубянка — молодец…» Окуню нашему это, конечно, не понравилось. Тут я и подбрасываю ему мысль про напарника. Майор — к генералу, тот — к министру. А кто напарник? Инициатива наказуема, капитан Маковкин. Я соглашаюсь. Правильный ход?
— Правильный, — ответил я. — Правда, я пока в толк не возьму, отчего убийство Фролова вас так уж заинтересовало… — Говорить и одновременно выпутываться было довольно сложно. Насколько я помню, лишь один исторический деятель мог делать несколько дел одновременно. Он самый, тезка капитана Маковкина. Гай Юлий Циммерман.
— То-то и оно, — важно произнес напарничек. — Я как фамилию Курчатова услышал, сразу сделал стойку. «Ку-ку», думаю. Стало быть, кокнули того самого Фролова, про которого в «Листке» на днях писали. И тут наш Окунь, олух, как раз и рассказал мне про ваши подозрения. Я тогда впервые подумал про вас: «Какой умный чекист!» Честное слово, подумал, не сойти мне с этого места!..
Очень хорошо, подумал я, вот и не сходи. Стой у своей стены, оттуда не видно, привязана моя рука или уже свободна. Моя, кстати, была все еще привязана. Но уже намечались подвижки, как сказал бы наш последний генсек.
— Все так совпало, что уже не могло быть случайностью, — Юлий бережно погладил серую панель за своей спиной. Словно бы проверял, что аварийный генератор по-прежнему у него сзади, а не пустился в бега, воспользовавшись недосмотром. — Сперва газета с такими намеками и потом, как по заказу, убийство. И кто-то что-то ищет… И я еще не знаю кто, но уже догадался что! Вам, наверное, показалось сначала, будто я придурок какой, коротышка недоделанный? Капитан Маковкин от горшка два вершка, точно?
Я промолчал. Ведь именно так я и подумал, черт возьми!
Напарничек Юлий самодовольно выпятил грудь:
— Многие ошибаются, Максим Анатольевич. Не вы первый, не вы последний. Тем более с Алма-Атой вы отлично придумали, просто класс! Выходит, мы в расчете…
— Выходит, — кисло пробормотал я. Кисло — потому что с проклятым узлом все еще не выходило. То ли я слишком сильно дернул, то ли слишком слабо, но только веревка никак не торопилась мою руку отпускать. Очень рука моя веревке понравилась.
— А ведь я не придурок, — доверительно сообщил мне Юлий. — В голове кое-что имеется. Вам, конечно, интересно узнать, как я про бомбу догадался? — Слово «бомба» напарничек проговорил нежно. И рот у него был до ушей от переполнявших чувств.
— Интересно, — согласился я. Это и впрямь было мне крайне интересно. Я даже на время прекратил трепыхаться, чтобы послушать.
Юлий опять погладил стенку за спиной. Погладил, проверил, обнаружил ее на прежнем месте и весело сказал:
— Я на Петровке с восьмидесятого года!
И замолчал, проверяя, как на меня подействует эта ценная информация. Подействовала, вообще говоря, слабовато.
— Ну и что? — с недоумением поинтересовался я.
Юлий хитро подмигнул: мол, потерпите, не все сразу. И продолжил:
— Леонид Ильич Брежнев скончался в восемьдесят втором.
Снова — испытующее молчание и подмигивание.
— Интересная новость, — без энтузиазма отозвался я. — А восемьдесят два минус восемьдесят будет два. Правильно я вычел?
Мое арифметическое действие неожиданно привело Юлия в неописуемый восторг.
— Пра-виль-но! — воскликнул он. — Именно два!
Мне уже дали сержанта. И когда началась эта ноябрьская заварушка, меня включили в поисковую группу. Я потом даже благодарность получил от Моссовета и ценный подарок. Чернильный прибор!
— Какая еще заварушка? — не понял я. — Вы это о чем, Юлий?
— Да вот такая заварушка! — очень довольно передразнил меня напарничек. — Вы когда на Лубянку пришли работать? Году, наверное, в восемьдесят восьмом?
— В восемьдесят шестом, — призадумавшись, ответил я. — В марте… А это имеет отношение к делу?
— Месяц не имеет, а год — имеет, — заявил Юлий. — Стало быть, в розыске и поимке того психопата вы участия не принимали…
— Что за психопат? — заинтересовался я. Было забавно слышать это слово из уст Юлия. После его вдохновенного рассказа о взрыве памятника Первопечатнику я уже не сомневался, с кем имею дело. Один психопат ищет другого. Театр абсурда.
— Обычный такой шизофреник, ростом повыше меня, — напарничек жестами показал размеры шизофреника. — Когда наша группа его выловила, он и не сопротивлялся нисколько, только орал…
— А что, интересно, орал? — полюбопытствовал я.
— Не помню… не важно, — отмахнулся Юлий. — Важно, Максим Анатольевич, совсем другое. Таких типов, которые по телефону обещают все взорвать к такой-то матери, всегда было полным-полно. Кого задерживали, кого — нет, но высокое начальство обычно на эти сигналы плевало. А тогда, в ноябре восемьдесят второго, как с цепи сорвались. Вынь да положь им террориста, сам Андропов рвет и мечет…
— Погодите-ка, Юлий, — перебил я его. — Так ведь это все просто объяснялось, наверное: умер Брежнев, все опасались беспорядков… — Похоже, я уже привык к своему лежачему положению и временами чуть не забывал, что я привязан. Увлекательная беседа, значит. Не оторваться. Напарничек обрадованно замотал головой:
— Вот и не угадали! Леонид Ильич дуба дал уже
— Глубже? — мои простые вопросы, видимо, устраивали Юлия. Ему достаточно было хоть минимального интереса собеседника, дальше уж он заводился сам. Качество чрезвычайно ценное. В особенности, если учесть, что этот самый собеседник капитан Лаптев в перерывах между вопросами предпочитает выпутываться из неудобного положения. Ему бы, собеседнику, выпутать для начала одну руку…
— Так глубоко копнул, что сам удивился, — важным голосом подтвердил Юлий. — Казалось бы, у того психа шиза так и просвечивала. Обычно грозили простую бомбу подложить, а этот-то — про атомную трепался. Откуда бы ему в Москве атомную взять, не военная ведь база, не полигон?.. А начальство как озверело! Вы бы видели, Максим Анатольевич, их тогдашние физиономии. Такой бенц со Старой площади получили, что потом еще неделю очухаться не могли. Вот я тогда и покумекал… — Напарничек сделал торжественную паузу. — Была у них, стало быть, причина бояться. Значит, есть где-то бомба, но никто взять ее не может. И раз есть, так почему бы
Простая логика моего милицейского напарника поразила меня. У напарничка не было деда-физика и архивных документов, зато мозги его закручены были в одном направлении. Правду говорят, что охота пуще неволи. Юлий вздохнул и через пару секунд слегка покаялся:
— Нет, привираю я. Тогда, в восемьдесят втором, не было у меня намерения бомбу эту искать. Я только подумал, что неплохо бы узнать… И забыл надолго об этом, лет на пять. Потом вдруг вспомнил и хорошая такая мысль у меня появилась. Большая, красивая… Я ее еще лет пять обдумывал, не меньше. И так поворачивал, и эдак. Красотища! Пока обдумывал, баловством все больше занимался… Суеты на неделю, удовольствия на пять секунд. Правда, то кафе на Алтуфьевском взлетело в воздух неплохо… Эффектно, Максим Анатольевич, приятно вспомнить… Но тоже ведь фокус, не больше. И тут вдруг появляется та заметочка в «Московском листке». Сразу все стало ясно. Пока я прикидывал, как и что, замочили физика на Алексея Толстого. Выходит, пора было мне поспешать. Понял я, что кто-то еще имеет здесь свой пиковый интерес, да только ведь и я не промах… Сенсаций они захотели! — Напарничек неприязненно покосился на мертвого Сокольского. Казалось, он сейчас подойдет и еще пнет покойника ногой… Нет, остался стоять у стены, время от времени ее поглаживая. Помолчал, потом продолжил: — Журналистам только дай волю! Раззвонят по всей стране, а там, глядишь, еще найдутся умные мужички. Тоже, как и я, начнут думать… — Юлий досадливо махнул рукой. На его лице даже возникла огорченная мина.
— Значит, это вы Машу Бурмистрову… — тихо произнес я.
— Никак нельзя ее было в живых оставлять, — с оттенком сожаления заметил Юлий. — Я против нее лично ничего не имел, но статья ее… Вредной оказалась для дела. И в блокноте ее, который в сумочке ее лежал, такие заметочки нашлись, что ой-ей. Сообразительная была девица, не по летам. Эти, «дикие», — напарничек снова удостоил брезгливой гримасой Сокольского и двух убитых мордоворотов, — ей только палец протянули, а она уже собиралась всю руку оттяпать. Рано или поздно они бы сами ее и шлепнули… Так какая разница, я или они? У меня она хоть не мучилась, а эти бы ее располосовали из своих автоматов.
Юлий еще раз глянул на трупы «диких» и больше уже не обращал на них внимания. Сожаление скоро пропало с его лица, уступив место привычной жизнерадостной гримасе. Не умел, наверное, мой напарничек долго грустить и печалиться, не получалось у него.
После простодушного его признания в убийстве Маши мне стало мучительно трудно продолжать с ним спокойный разговор. Однако и молчать долго было бы опасно. В любую минуту он мог приблизиться и проверить, крепко ли я привязан. Вдох — выдох, вдох — выдох… Надо спросить еще что-нибудь, раз он пока расположен поговорить. Ну, например…
— А зачем вам бомба эта, Юлий? — спросил я.
Вместо ответа Партизан Маковкин залез в карман, вытащил свернутую в несколько раз какую-то цветную бумажку, развернул и издали показал мне.
— Вот она, красота, — торжественно произнес он.
Я напряг зрение и увидел, что Юлий держит в руках страницу из газеты, наподобие «Собеседника». А на ней — несколько ярких картинок, исполненных в самой реалистической манере.
Фантазия живописца была небогатой. Ядерный гриб над американским Капитолием. Ядерный гриб над Эйфелевой башней. Над Тауэром. Над Колизеем. И самая большая репродукция — грибовидное облако, взметнувшееся над Красной площадью. Подробности издали я не увидел, но все было понятно уже и так. Колизей и Тауэр были далеко, а Красная площадь — вот она!
— Американский художник, — благоговейно прошептал Юлий. — Гений. Вот кто бы меня понял. Одного он только не догадался: надо быть
От таких слов меня пробрал озноб.
— Юлий, — попытался я образумить впавшего в транс Партизана. — Если бомба взорвется, мы ведь тоже погибнем, понимаете? И я, и вы сами…
— Прекрасная смерть, — торжественно сказал Юлий. — Не пугайтесь, это доли секунды. Превратимся в пар. А наши души, воспарив над взрывом, увидят все великолепие ядерного распада. Я прочитал в одной книжке…
Судя по дальнейшему пересказу, книжка сильно смахивала на «Откровения Иоанна Богослова». Дурдом, мрачно подумал я. Каждый лезет не в свое дело. Визажисты готовят перевороты, официанты пролезают в Сияющие Лабриолы, а милицейские капитаны толкуют Апокалипсис, намереваясь под этим соусом взорвать пол-Москвы. И только я, капитан Минбеза Макс Лаптев, занимаюсь своим прямым делом: лежу на больничной каталке, слушаю бред и пытаюсь отвязаться. Видимо, и я тоже — псих. Веселая компания, прими меня, прими.
— Юлий, — сделал я последнюю попытку воззвать к остаткам его разума. — Но что, если никакой бессмертной души у человека нет? Что тогда?
Чего-чего, а религиозного фанатизма у моего напарничка вовсе не обнаружилось.
— Может, и нет души, — легко согласился он. — Но какая разница? Красота-то останется. — Он бережно сложил свою вырезку из газеты и снова спрятал где-то на груди. — И я, маленький ничтожный человек,
Он вдруг очень внимательно поглядел на меня. Радостная мина на его лице показалась мне на мгновение приклеенной маской.
— Вы думаете, я псих, — полувопросительно-полуутвердительно сказал он. — Псих вроде того, что мы поймали в восемьдесят втором, да?
Я не ответил. Рука моя была почти свободна, я берег силы.
— Это неправда, — сообщил мне Юлий. — Я не псих. У того типа
Он погладил стенку как-то особенно бережно.
— В школе меня дразнили малявкой, клопом, гномиком. Они у меня всегда все отнимали… Мои бенгальские огни! Хлопушки! Я пошел в милицию, чтобы сам все у всех отнимать… — Радостная улыбка то и дело превращалась в болезненную гримасу. — И вот, наконец, я отнял у них. Очень Большую Хлопушку! И я сам дерну за веревочку!
Он отошел от стенки и очень спокойно прикинул расстояние от полу до кнопки. Потом он осмотрелся в поисках подставки. Я тем временем судорожно старался высвободить руку. Осталось совсем немного.
— Пожалуй, я возьму вот это, — сам себе сказал Юлий и взялся за вторую каталку. Пыхтя, он приподнял ее край, и старик Лебедев сполз на пол. — Молодец, — сам себя похвалил Юлий и уже вознамерился подкатить свободную больничную каталку к стене.
И тут он укоризненно проговорил:
— Ай-яй-яй!
Я и опомниться не успел, как Юлий снова ловко прикрутил к каталке мою руку, которую мне только что удалось почти освободить. Заодно он проверил и остальные путы и удовлетворенно кивнул: — Вот теперь полный порядок. Отвязаться хотел капитан, надо же!
Вероятно, у меня стал такой смешной вид, что Юлий не преминул добавить:
— Не сердитесь, Максим Анатольевич. Я все сделаю
Надеюсь, что нет, подумал я про себя, наблюдая, как Юлий ловко встает на каталку и, балансируя, подбирается к кнопке.
Подобрался, глубоко вздохнул и сказал:
— Поехали!
Юрием Гагариным он себя, что ли, в этот момент вообразил? Чужая душа — потемки, как говорил Конфуций. Особенно если ее нет.
Палец Партизана коснулся кнопки.
Нажал.
Ничего не произошло.
— Развяжите меня, Юлий, — устало попросил я. — Видите, вы добились своего, взорвали бомбу… мы уже на небесах. Развяжите мою бессмертную душу, раз все кончено.
Юлий соскочил с каталки. Лицо его потемнело, он сердито погрозил мне кулаком.
— Какого черта? — крикнул он. Затем лицо его прояснилось и засияло ярче прежнего. — Я вспомнил! — он радостно потер руки. — Ну, конечно, чтобы заработал аварийный генератор, надо вырубить основное питание. Правильно?
— Понятия не имею, — откликнулся я. — Я вам не электромонтер.
— Не скромничайте, Максим Анатольевич, не скромничайте, — Юлий обнаружил, наконец, два больших рубильника, попытался дотянуться, не смог и стал подкатывать к ним свою лестницу-каталку. — Ваш ученый спор с товарищем Лебедевым я, правда, слушал не с начала… — бормотал он на ходу, — но ваша версия мне понравилась… Обесточивают мумию, включается аварийное питание и… — Юлий уцепился за самый большой рубильник и повис на нем, как обезьянка.
— Смотрите не упадите, — посоветовал я, ощущая странное спокойствие. Кто-то зашевелился внизу, рядом с моей каталкой. Или воскрес Сокольский, или, что вернее, очнулся старик Лебедев. Ну, слава Богу!
— Не упаду-у-у! — На последнем «у-у» Юлия рубильник под его тяжестью сдвинулся с мертвой точки. Верхние лампы, ярко вспыхнув, погасли, а через несколько секунд тускло зажглись снова. Одновременно с этим за стеной генераторного зала глухо заработали какие-то механизмы… Но не в том месте, где висел жестяной череп.
Юлий Маковкин, капитан МУРа, он же террорист по прозвищу Партизан, все еще держался за рубильник, мутным взором уставившись на плафоны.
— Это… почему?.. — захныкал он. — Я все сделал… правильно…
— Правильно, — успокоил его я. — Отключили основное питание, включилось резервное, бомба взорвалась, мы уже на небесах… Развяжите меня, какого черта вам еще надо?
Кто-то осторожно тронул узел, потом вцепился в него. Нет, это вовсе не Юлий снизошел к моей просьбе. Бывший напарничек все еще стоял, раскорячившись, на каталке и держался за рубильник. А вот освобождал меня старик Лебедев — в меру своих старческих сил, медленно, но мне грех было жаловаться. Через каких-то пару минут руки мои и ноги были свободны.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я у Лебедева.
— Как человек, которого сильно стукнули по голове, — подумав, ответил Валентин Дмитриевич.
— Идти можете?
— Попробую…
— Тогда позовите сюда людей, — попросил я Лебедева. — Тут кое-что успело произойти, пока вы… пока вас…
Старик показал себя молодцом.
— Я уже заметил, — только и сказал он, мельком глянул на трупы мордоворотов, а потом заковылял к выходу из зала. Разминая на ходу руки и ноги, я подошел к Юлию. Тот по-прежнему висел на рубильнике и громко хныкал. Никто бы не подумал, что этот маленький человечек всего каких-то несколько минут назад намеревался испепелить половину Москвы — просто так, для эстетического удовольствия.
Я обыскал Маковкина и перво-наперво сунул себе за пояс Юлиев пистолет с глушителем. В карманчике пиджака нашлась и пара наручников, и я нацепил «браслеты» на руки Партизана. И только потом обхватил его и, как куклу, поставил на пол.
— Я все сделал правильно… правильно… — тоненько ныл несчастный Партизан. — Не было никакой ошибки…
— Не было, — не стал спорить я. — Кроме одной.
— Какой?! — Юлий отчаянно дернул меня за рукав. В наручниках делать это было неудобно, и я легко высвободился.
— Вы забыли про шестьдесят первый год… Тогда Никита Сергеевич очень воевал с культом и клялся в любви к ленинским нормам…
— При чем тут год?! — отчаянно взвизгнул Маковкин. — При чем тут Хрущев?! Ведь Кукурузник точно не нашел
Я испытал сильное и острое желание оставить все его вопросы без ответа. Пусть бы помучился. Это отравило бы ему остаток его дней.
— При чем?! — не отставал Маковкин. Он был убийцей, психопатом, террористом… но он все-таки был моим напарником и спасал меня. Следовало быть благодарным, и я объяснил.
Юлия Маковкина подвела торопливость. До сих пор он продумывал все мелочи, но в последний момент пошел ва-банк, не выяснив одной существенной детали. Той самой, которую Лебедев узнал в свое время от своего родственника, Константина Селиверстова. Той, что позволяла ему молчать многие годы, не опасаясь случайной катастрофы.
Хрущев любил Владимира Ильича в три раза больше, чем Сталин. И делал все, чтобы доказать эти чувства.
Бомба в мавзолее по-прежнему была. И ее действительно должен был приводить в действие аварийный генератор. И двадцать девять умельцев были уничтожены в один день — из-за того, что знали эту тайну.
Но в шестьдесят первом году, сразу после выноса Сталина из мавзолея, в усыпальнице Ильича был сделан ремонт и обновлено оборудование. Из Германии прибыл контейнер с тремя новенькими аварийными генераторами, которые и были размещены в генераторном зале.
Инженеры не стали трогать старый, громоздкий и, видимо, ненадежный генератор, оставшийся здесь со сталинских времен. Просто отключили его. Табличку с черепом и словом «Опасно» хотели даже снять, но она была приклепана на совесть, и ее оставили. Пусть ржавеет.
20 сентября 1993 года Москва
Генерал Голубев был сама любезность.
— А, Макс, заходи, — улыбаясь, проговорил он. — Как отдохнул?
— Ничего, — сдержанно ответил Лаптев. — Нормально…
— Наши ребята все тебе прямо иззавидовались, — доверительно продолжал генерал. — Они в Москве куковали, в кабинетах, а ты все лето плюс бархатный сезон…
— Я в отпуск не просился, — заметил Лаптев. Так, между прочим.
Генерал замахал руками:
— Помню, помню я! Но пойми: так было лучше для всех, в том числе и для тебя самого. Ты в отпуске — с тебя и спроса нет… В Крыму был, я слышал?
— В Севастополе, — подтвердил Лаптев. — У новых родственников по линии супруги.
Голубев не без зависти спросил:
— Загорал, купался? Эх, мне бы в Крым…
— Погода была не очень хорошая, — сказал Лаптев, не желая расстраивать начальство по пустякам. — Сплошные дожди. А в солнечные дни — вкалывал у Ленкиных родителей на плантации…
— Куркули? — живо осведомился генерал. — Кулаки-мироеды?
— Во-во, — признался Лаптев. — Те еще эксплуататоры. Так что отдохну уж в Москве. В кабинете.
— Ну, и отлично, — кивнул Голубев. — Рад, что ты в форме. У нас тут в столице много интересных новостей. Может быть, слышал?
— Кое-что, — осторожно произнес Лаптев. — То, что в газетах было… Например, что генерала Кондратова из МУРа убирают…
— Туда ему и дорога, — равнодушно сказал Голубев. — Сам виноват, распустил уличную преступность… И пресса тут, конечно, помогла. «Листок» этот крикливый все лето капал на мозги президенту: отомстите за Машу, отомстите… Вот и отомстили.
— Погодите, — с недоумением проговорил Лаптев. — Но Кондратов-то здесь при чем? Он же оргпреступностью занимался?
Генерал пожал плечами:
— Начальник всегда виноват. Прохлопал у себя под носом этого Маковкина — значит, отвечай. Кстати, ты про приговор читал?
— Читал, — мрачно ответил Лаптев. — И суд этот, и приговор — просто маразм. Он ведь больной, Юлий, я же еще тогда написал в рапорте! Его не судить, его лечить надо было… Так нет — закрытый процесс и исключительная мера наказания…
Генерал поморщился:
— Знаю, Макс. Все понимаю. Только пойми и ты: политически было очень важно, чтобы такой опасный террорист получил по заслугам. В назидание, так сказать, другим. Народ наш любит, понимаешь, чтобы наказание было неотвратимо…
— Народ? — хмуро переспросил Лаптев. — Ладно, допустим. Но ведь ему навесили еще и не меньше десятка ЧУЖИХ терактов! Уж я-то знаю, где в Москве взрывал Партизан, а где — кто-то другой…
Генерал участливо поглядел на Лаптева:
— Эх, Макс! Ты, как младенец, ей-богу. Как будто вчера родился. Есть статистика, а у нее — свои законы. Ты ведь не будешь спорить, что Ионесян, Джек-Чикатило, Рома Воронежец и прочие потрошители получили то, что заслужили? И правильно. А сколько чужих покойников на них списали, как ты думаешь? Так-то.
— Гнусно все это, — заметил Лаптев.
— Такова жизнь, — подтвердил Голубев, — гнусная. Нормальная, в общем, жизнь… Все, о мертвых мы с тобой поговорили. Давай-ка о живых. Про Лебедева твоего могу рассказать, если хочешь.
— Хочу.
— С ним все в полном порядке. Он теперь живет в Волынском-3, работает в закрытом НИИ. Всем обеспечен в лучшем виде.
— Волынское-3… — Лаптев задумчиво потер лоб. — Да, слышал вроде. Но там режим, говорят, как в тюрьме?
— Преувеличение, — твердо заверил Голубев. — Там самый настоящий санаторий. Кормят, как в раю. Родственники могут посещать раз в месяц. А охрана? Так его же безопасность охраняют. Зато теперь к нему никто не подберется, ни «дикие», ни домашние… Кстати, о «диких», — генерал сочно рассмеялся. — Вот уж «Стекляшку»-то из-за этого Сокольского и его гавриков так трясли! На Рязанском теперь проверка за проверкой. Ходят слухи, что их опять будут ужимать. Сокращение штатов, ха!
— А сокращенных — куда? — поинтересовался Лаптев.
— Не наше дело, Макс, — строго произнес генерал. — Пусть хоть в грузчики идут.
— Но ведь не пойдут в грузчики-то, — возразил Лаптев. — В рэкетиры пойдут. Потом появится какой-нибудь новый Сокольский и тогда…
— Тогда и будем разговаривать на эту тему, — генерал покачал головой. — Ох, любишь ты, Макс, паниковать раньше времени. Займись-ка лучше теми делами, что есть.
— А что есть? — полюбопытствовал Лаптев.
— Все то же самое, — обрадовал его генерал. — Депутат Безбородко написал еще три километра жалоб…
Лаптев тихонько застонал.
— Крепись, Макс, — продолжал генерал, — это еще не все. Твой Лабриола сейчас знаешь кто? Советник по делам нетрадиционных верований при… — Голубев по слогам назвал инстанцию, которую экс-официант решил облагодетельствовать своими советами.
— С ума сойти, — Лаптев покрутил пальцем у виска. — Они соображают там, с кем имеют дело? Я подготовлю рапорт…
— Не только, — милостиво разрешил Голубев. — Можешь поднять еще дело «Мертвой головы». По оперативным данным, этих ребят сейчас приголубил некто Карташов. Вот и приглядись к ним ко всем. Тем более что и этот твой вернулся… группенфюрер. Тоже у Карташова околачивается.
— То есть как это «вернулся»? — удивленно переспросил Лаптев. — Его ведь только недавно посадили, в Саратове. За хранение оружия.
— Как видишь, выпустили. Условный срок — и свободен…
— Весело, — пробормотал Лаптев. — Его, значит, выпустили, а мне — дисциплинарное взыскание. Так кто из нас преступник?
— Не ершись, Макс, — сказал генерал. — Все в порядке. Говорю же, твой отпуск пошел тебе на пользу. Пока ты отдыхал, там — наверху — передумали. Дисциплинарное взыскание снято, а ты — герой и молодец. Даже ценный подарок для тебя имеется, от Моссовета. Что бы ты хотел больше — часы или чернильный прибор?
— Лучше бы деньги, — буркнул Лаптев.
— Бери часы, — широко улыбнулся генерал, сделав вид, что не расслышал лаптевского пожелания. — Вот они! «Командирские». — Он вытащил часы из ящика стола и вручил их Лаптеву.
Часы были точь-в-точь такие же, как у покойного Сокольского. Только поновее.
— Поздравляю! — генерал пожал Лаптеву руку. — А теперь можешь идти работать. Все жалобы Безбородки — уже на твоем рабочем столе.
Лаптев не уходил. Глядя своему начальнику прямо в лицо, он вдруг быстро спросил:
— А с НЕЙ что сделали?
— С кем?
— С НЕЙ… Убрали ее из мавзолея?
Генерал нахмурился. Потом вздохнул:
— Любопытный ты, Макс. Сил нет. Я ведь не имею права тебе все рассказывать.
— Не имеете, — спокойно согласился Лаптев. И по-прежнему ждал, не уходил.
— Хорошо, — Голубев принял решение. — Поскольку ты все равно посвящен и давал подписку… Нет, Макс, не убрали.
— Но почему?
— Эксперты были против, — объяснил генерал. — Механизм старый, и они опасаются, что при транспортировке… По крайней мере, они не исключают. Это ведь не гроб из мавзолея выносить, сам понимаешь.
— Ерунда какая-то, — тихо сказал Лаптев. — Абракадабра какая-то. Она так и будет себе лежать в самом центре Москвы?
— А почему бы и нет? Корпус там прочный, утечки радиации пока не обнаружено. Пусть лежит, есть не просит.
— Но как же… — начал было Лаптев.
— А вот так же, — отрезал генерал. — Мало ли боеголовок хранится у нас на складах! Будет еще одна. Главное, чтобы газеты ничего не пронюхали, а они не пронюхали. И точка.
— Я все-таки хотел бы… — произнес Лаптев жалобным голосом.
Генерал смягчился. Он вышел из-за стола, подошел к капитану и по-отцовски потрепал его по плечу.
— Все образуется, Макс, — участливым тоном проговорил он. — Со временем все придет в норму. Может, я, старик, не доживу до спокойных времен, а ты — обязательно.
— Все образуется, — механически повторил Лаптев вслед за генералом, хотя до спокойных времен он тоже дожить не надеялся. В какой-то физической книжке он недавно вычитал, какой период полураспада у урана-235. Примерно четыреста миллионов лет.
Автор выражает глубокую благодарность
москвичам
Особую благодарность автор выражает своим молодым саратовским друзьям, чьи советы и пожелания позволили автору сделать роман «Опасность», возможно, не таким скучным.