Действующие лица

Ромул Августул — император Западной Римской империи

Юлия — его жена

Рея — его дочь

Зенон Исаврийский — император Восточной Римской империи

Эмилиан — римский патриций

Марес — военный министр

Тулий Ротунд— министр внутренних дел

Спурий Тит Мамма — префект кавалерии

Ахилл — камердинер

Пирам — камердинер

Аполлион — антиквар

Цезарь Рупф — предприниматель

Филакс — актер

Одоакр — князь германцев

Теодорих — его племянник

Фосфорид — камергер

Сульфурид — камергер

Повар, слуги, германцы

Спурий Тит Мамма. Эй! Эй!

Эй!

Пирам. Потише, молодой человек!

Спурий Тит Мамма. Наконец-то! А я уж решил, что все тут повымерли. Устал я, как пес. (Тяжело дыша, опускается в кресло.)

Ахилл. А вы кто будете?

Спурий Тит Мамма. Спурий Тит Мамма, префект кавалерии.

Пирам. Что же вам угодно?

Спурий Тит Мамма. Я должен видеть императора.

Ахилл. Вы просили об аудиенции?

Спурий Тит Мамма. Сейчас не до формальностей. У меня срочное донесение.

Пирам. Спурий Тит Мамма, при дворе римского императора не бывает ничего срочного.

Спурий Тит Мамма. Донесение из Павии. Худые вести от императорского полководца Ореста.

Пирам. Худые вести из Павии.

Ахилл. Слишком уж Павия ничтожный городок, чтобы вести оттуда могли быть по-настоящему худыми.

Спурий Тит Мамма. Великая Римская империя рушится! (Спокойствие обоих камердинеров выводит его из равновесия.)

Пирам. Этого не может быть.

Ахилл. Такое громадное учреждение, как Римская империя, не может рухнуть целиком.

Спурий Тит Мамма. Приближаются германцы!

Ахилл. Спурий Тит Мамма, они приближаются уже пятьсот лет.

Спурий Тит Мамма. Долг патриота велит мне повидать императора. И немедленно!

Ахилл. Нам не надо патриотизма, который противоречит общепринятым нормам поведения.

Спурий Тит Мамма. О Боже! (Растерявшись, отпускает Ахилла.)

Пирам (успокаивая его). Позвольте, молодой человек, дать вам совет. Если вы меня послушаетесь, мигом добьетесь своего. Сходите к обер-гофмейстеру. У него прием через два часа. Ровно в десять. Зарегистрируйтесь как приезжий и сразу исхлопочите у министра внутренних дел разрешение сообщить двору важную новость. И в течение ближайших дней вы, вероятно, сумеете, и может быть даже лично, передать ваше сообщение императору.

Спурий Тит Мамма. К обер-гофмейстеру?..

Пирам. Справа за углом, третья дверь налево.

Спурий Тит Мамма. К министру внутренних дел?

Пирам. Седьмая дверь направо.

Спурий Тит Мамма (все еще в растерянности). Стало быть, в течение ближайших дней…

Ахилл. В течение ближайших недель.

Спурий Тит Мамма. Несчастный Рим! Ты погибаешь из-за двух лакеев! (В отчаянии убегает налево.)

Ахилл. Я принужден с прискорбием отметить, что нравы в нашу эпоху падают все сильнее.

Пирам. Кто недооценивает нас, роет могилу Риму.

Пирам и Ахилл. Salve, Цезарь!

Ромул. Salve. Сегодня что, Мартовские Иды[1]?

Ахилл. Так точно, государь, Мартовские Иды. (Кланяется.)

Ромул. Исторический день! По закону сегодня положено награждать чиновников и вообще всех государственных служащих. Пережиток давнего суеверия. Надеялись предотвратить покушение на императора. Позовите министра финансов!

Ахилл. Министр финансов сбежал, ваше величество!

Ромул. Сбежал?

Пирам. Вместе с государственной казной, государь.

Ромул. Зачем? Ведь казна пуста.

Ахилл. Надеется, что его побег прикроет полное финансовое банкротство государства.

Ромул. Он не дурак! Кто хочет избежать большого скандала, нарочно устраивает маленький. Присваиваю ему звание «Спаситель отечества». А где он теперь?

Ахилл. Нанялся в одну экспортную виноторговую фирму в Сиракузах.

Ромул. Надеюсь, такой усердный работник сумеет в частной торговле оправиться от убытков, которые принесла ему государственная служба. Возьмите! (Снимает с головы лавровый венок, отламывает два листка и вручает обоим камердинерам.) Возьмите по золотому лавровому листу и обменяйте их на деньги. Только верните все, что останется сверх вашего жалованья. Мне из этих денег надо еще заплатить повару, первому человеку империи.

Пирам и Ахилл. Будет сделано, ваше величество!

Ромул. Когда я садился на престол, в этом золотом венке, символизирующем императорскую власть, было тридцать шесть листков, а сейчас только пять. (Задумчиво разглядывает венок и снова надевает его.) Подайте утреннюю трапезу!

Пирам. Завтрак?

Ромул. Утреннюю трапезу. У себя в доме я пока устанавливаю, что такое классическая латынь.

(Садится, разбивает яйцо.) Август[2] ничего не снес?

Пирам. Ничего, сударь.

Ромул. А Тиберий[3]?

Пирам. Юлии ничего не кладут.

Ромул. А Флавии?

Пирам. Домициан[4] снес. Но ведь ваше величество не желает есть его яйца.

Ромул. Домициан был скверным императором. Пускай несется сколько угодно, я его яиц есть не стану.

Пирам. Как прикажете, государь.

Ромул. А это чье яйцо?

Пирам. Как всегда, Марка Аврелия[5].

Ромул. Вот это приличная несушка. Остальные императоры ничего не стоят. А еще кто-нибудь несется?

Пирам. Одоакр[6]. (Несколько смущен.)

Ромул. Смотри-ка!

Пирам. Два яйца.

Ромул. Здорово! А как мой полководец Орест, которому надлежит одолеть этого германца?

Пирам. Ничего.

Ромул. Ничего. Ну, я на его счет не очень и обольщался. Хорошо бы нафаршировать его каштанами и подать нынче к ужину.

Пирам. Будет исполнено, ваше величество.

Ромул. А о курице, носящей мое имя, ты ничего не скажешь?

Пирам. Это самое талантливое и благородное создание из всех, какие у нас есть. Высочайшее достижение римского куроводства.

Ромул. А яйца оно несет, это благородное создание?

Ахилл. Почти, ваше величество.

Ромул. Почти? Как это понимать? Курица либо несется, либо нет.

Ахилл. Пока еще нет, государь.

Ромул. Значит, нет! Что ж, кто ни на что не годен, годен на сковородку. И пускай заодно со мной и Орестом повар поджарит еще Каракаллу[7].

Пирам. Ваше величество, Каракаллу и Филиппа Араба[8] вы ели позавчера со спаржей.

Ромул. Пускай тогда возьмет моего предшественника, Юлия Непота. Он тоже ни черта не стоит. А впредь я желаю, чтобы по утрам мне подавали яйца Одоакра. Мне он симпатичен. Вот у кого выдающийся талант. Раз уж германцы пришли, надо по крайней мере взять лучшее из того, что у них есть.

Тулий Ротунд. Ваше величество!

Ромул. Что тебе, Тулий Ротунд?

Тулий Ротунд. Ужас! Катастрофа!

Ромул. Знаю, мой милый министр внутренних дел, я уже два года не плачу тебе жалованья, и вот сегодня, когда я намеревался это сделать, министр финансов удрал с государственной казной.

Тулий Ротунд. Государь, наше положение такое отчаянное, что о деньгах уже никто не думает.

Ромул. Стало быть, мне опять повезло.

Тулий Ротунд. Префект Спурий Тит Мамма проскакал два дня и две ночи, чтобы доставить вашему величеству вести из Павии.

Ромул. Два дня и две ночи? Ничего себе! За такое выдающееся спортивное достижение стоит посвятить его в рыцари.

Тулий Ротунд. Я сейчас же приведу рыцаря Спурия Тита Мамму к вашему величеству.

Ромул. А он не устал?

Тулий Ротунд. Совсем изнемог — и телом и душой.

Ромул. В таком случае, Тулий Ротунд, проводи его в самую тихую комнату, какая есть в доме. Спортсменам тоже нужен отдых.

Тулий Ротунд. Ваше величество, а как же его донесение?

Ромул. То-то и оно. Самую скверную весть приятно выслушать, когда ее приносит хорошо отдохнувший, чисто вымытый и свежевыбритый человек, особенно если он хорошо поел. Пускай явится завтра.

Тулий Ротунд (совершенно растерян). Ваше величество, но он привез весть, которая взорвет мир.

Ромул. Мир взрывают не вести. Его взрывают события, которые мы не властны изменить, ибо, когда мы о них узнаем, они уже свершились. Вести лишь будоражат мир, вот мы и стараемся их по возможности подольше не слышать.

Ахилл. Антиквар Аполлион.

Аполлион (кланяется). Ваше величество!

Ромул. Мне пришлось дожидаться тебя три недели, антиквар Аполлион.

Аполлион. Простите, ваше величество. Я ездил на аукцион в Александрию.

Ромул. Ты предпочитаешь аукцион в Александрии банкротству Рима?

Аполлион. Дела, ваше величество, дела.

Ромул. Ну и что! А бюсты, которые ты приобрел у меня, тебе разве не по вкусу? В особенности Цицерон — ценная была вещица.

Аполлион. Это, ваше величество, особый случай. Пятьсот слепков удалось разослать по гимназиям — теперь их в германских первобытных лесах уйму понастроили.

Ромул. Господи помилуй, Аполлион, неужто же Германия цивилизуется?

Аполлион. Свет разума не остановишь! Когда германцы будут цивилизованными, они перестанут лезть на Рим.

Ромул. Если германцы придут в Италию или в Галлию, они получат культуру из наших рук, а если останутся в Германии, они создадут культуру своими силами, и это будет ужасно. Так ты возьмешь остальные бюсты или нет?

Аполлион. Надо бы мне их получше разглядеть. На бюсты спроса почти нет, в моде еще только великие боксеры да пышные гетеры. А тут у некоторых, кажется, еще и стиль какой-то сомнительный.

Ромул. Каждый бюст создан в том стиле, какого он заслуживает. Ахилл, подай Аполлиону стремянку.

Юлия. Ромул!

Ромул. Что, моя дорогая?

Юлия. Хоть бы в такую минуту ты перестал жевать!

Ромул. Пожалуйста, Юлия.

Юлия. Я, Ромул, очень беспокоюсь. Обер-гофмейстер Эбиус намекнул мне, что получены ужасные вести. Я, правда, Эбиусу не слишком доверяю, он ведь германец, его настоящее имя Эби…

Ромул. Эбиус — единственный, кто свободно говорит на всех пяти международных языках — по-латыни, по-гречески, по-еврейски, по-германски и по-китайски. Впрочем, я, признаться, не вижу разницы между германским и китайским. Но, как бы то ни было, Эбиус набрался такой учености, какая римлянину и не снилась.

Юлия. Ты просто германофил, Ромул.

Ромул. Чепуха, я люблю их куда меньше, чем моих кур.

Юлия. Ромул!

Ромул. Пирам, поставь моей жене прибор и принеси первое яйцо Одоакра.

Юлия. Подумал бы о моем больном сердце.

Ромул. Вот поэтому садись и ешь.

Юлия. Ты мне скажешь наконец, что за страшная весть пришла сегодня утром?

Ромул. Понятия не имею. Гонец, который ее доставил, спит.

Юлия. Так вели же его разбудить, Ромул!

Ромул. Жена, побереги свое сердце.

Юлия. Как государыня…

Ромул. Как государь я, наверное, последний римский император и уже поэтому занимаю довольно жалкое место во всемирной истории. Так или иначе, я кончу худо. Но в одном я дорожу своей репутацией. Никто не посмеет сказать, что я хоть раз позволил себе зря разбудить человека.

Рея. Здравствуй, отец.

Ромул. Здравствуй, дочка.

Рея. Как ты спал?

Ромул. С тех пор как я — император, я всегда хорошо сплю.

Пирам, поставь прибор для принцессы и принеси второе яйцо Одоакра.

Рея. О Боже, Одоакр снес второе яйцо?

Ромул. Этот германец неутомим. Хочешь ветчины?

Рея. Нет.

Ромул. А холодного жаркого?

Рея. Нет.

Ромул. А рыбки?

Рея. Тоже нет.

Ромул. А спаржевой настойки? (Хмурится.)

Рея. Нет, отец.

Ромул. С тех пор как ты стала брать у актера Филакса уроки драматического искусства, ты совсем потеряла аппетит. Что же ты репетируешь?

Рея. Предсмертный плач Антигоны.

Ромул. Брось ты эти старомодные трагические вирши! Возьмись-ка за комедию, это нам больше подходит!

Юлия. Ромул, ты же понимаешь, что девушке, у которой жених уже три года томится в германском плену, неприлично играть комедию.

Ромул. Успокойся, жена. Кто дышит на ладан, как мы, тот способен понять только комедию.

Ахилл. Военный министр Марес просит разрешения обратиться к вашему величеству. Неотложное дело.

Ромул. Не понимаю, почему военный министр вечно является именно тогда, когда я беседую о литературе. Пусть придет после трапезы.

Юлия. Ахилл, передай военному министру, что императорское семейство радо его видеть.

Ромул. Ты, дорогая жена, опять стала не в меру воинственной.

Марес. Ваше величество!

Ромул. До чего бледны сегодня мои приближенные! Меня уже министр внутренних дел этим поразил. Что тебе нужно, Марес?

Марес. Как министр, ответственный за ход войны с германцами, я вынужден просить ваше величество немедленно принять префекта кавалерии Спурия Тита Мамму.

Ромул. Этот рекордсмен все еще не спит?

Марес. Солдату не пристало спать, когда он знает, что его император в беде.

Ромул. Беззаветная преданность моих офицеров начинает меня обременять!

Юлия. Ромул!

Ромул. Что, Юлия?

Юлия. Сию же минуту прими Спурия Тита Мамму!

Ромул. Это ни к чему. Пирам только что доложил, что Одоакр снес третье яйцо.

Юлия. Ромул, империя рушится, солдаты проливают кровь, а ты все время говоришь только о своих курах.

Ромул. После того как гуси спасли Капитолий, для этого есть все основания. Спурий Тит Мамма мне больше не нужен. Германский князь Одоакр взял Павию, это ясно, ибо курица, носящая его имя, снесла три яйца. Такие соответствия необходимы, не то в мире не было бы уже совсем никакого порядка.

Рея. Отец!

Юлия. Это неправда!

Марес. К сожалению, правда, ваше величество. Павия пала. Рим потерпел самое тяжелое поражение за всю свою историю. Префект привез последние слова командующего войсками Ореста, который со всей своей армией попал к германцам в плен.

Ромул. Я знаю, что говорят мои полководцы перед тем, как сдаться в плен: «Покуда кровь течет в наших жилах, мы не сдадимся». Все это говорили. Военный министр, прикажи префекту кавалерии лечь наконец спать.

Юлия. Ты должен что-то сделать, Ромул, ты должен немедленно что-то сделать, не то мы пропали!

Ромул. Сегодня после обеда я набросаю обращение к моим солдатам.

Юлия. Все твои солдаты до последнего перебежали к германцам.

Ромул. В таком случае я произведу Мареса в рейхсмаршалы.

Юлия. Твой Марес — набитый дурак.

Ромул. Это верно, но где найдешь в наше время разумного человека, который согласится быть военным министром Римской империи? Я велю опубликовать бюллетень о моем здоровье.

Юлия. Какой от этого прок?

Ромул. Дорогая, чего ты еще от меня хочешь? Достаточно того, что я управляю государством.

Аполлион. Ваше величество, за этого Овидия я даю три золотых.

Ромул. Четыре. Овидий был великий поэт.

Юлия. Ромул, кто это?

Ромул. Антиквар Аполлион из Сиракуз, я продаю ему мои бюсты.

Юлия. Кто тебе позволил разбазаривать великих поэтов, мыслителей и государственных деятелей, принадлежащих нашему славному прошлому?

Ромул. У нас распродажа уцененных товаров.

Юлия. Не забывай, что эти бюсты — единственное, что тебе оставил мой отец Валентиниан.

Ромул. Он еще и тебя мне оставил, дорогая.

Рея. Я не могу этого больше вынести! (Встает.)

Юлия. Рея!

Рея. Пойду учить монолог Антигоны! (Уходит направо.)

Юлия. Видишь, родная дочь перестала тебя понимать!

Ромул. У нее голова забита трагическими ролями.

Аполлион. Три золотых и шесть сестерциев — я, ваше величество, больше не дам.

Ромул. Возьми еще несколько бюстов, и сочтемся сразу.

Тулий Ротунд. Ваше величество!

Ромул. Ну, что тебе еще, Тулий Ротунд?

Тулий Ротунд. Император Восточной Римской империи Зенон Исаврийский[9] просит убежища.

Ромул. Зенон Исаврийский? Стало быть, он тоже не чувствует себя уверенно в своем Константинополе?

Тулий Ротунд. Никто уже себя в этом мире не чувствует уверенно.

Ромул. Где же он?

Тулий Ротунд. В прихожей.

Ромул. А его камергеры Сульфурид и Фосфорид тоже здесь?

Тулий Ротунд. Только им и удалось бежать вместе с ним.

Ромул. Если Сульфурид и Фосфорид останутся за дверью, Зенон может войти. Византийские камергеры очень уж строги. Заприте их в птичнике.

Тулий Ротунд. Слушаюсь, государь.

Зенон. Привет тебе, благородный венценосный брат!

Ромул. Привет!

Зенон. Привет тебе, благородная венценосная сестра!

Юлия. Привет тебе, благородный венценосный брат!

Зенон. Помощи я прошу, о солнце вселенной…

Ромул. Мой дорогой Зенон, я вовсе не настаиваю, чтобы ты непременно прочел длинные стихи, которые по византийскому церемониалу следует произносить императору, когда он просит убежища.

Зенон. Я не могу обмануть доверие моих камергеров.

Ромул. А я их не впустил.

Зенон. Попросту не впустил?

Ромул. Я велел их запереть в птичнике.

Зенон. Отлично! Раз они меня не видят, я сегодня в порядке исключения не буду пользоваться положенными формулировками. Сил уже нет! С тех пор как я бежал из Константинополя, мне по три раза в день приходилось повторять две тысячи строк «Помощи я прошу» перед разными политическими деятелями. Голос сорвал.

Ромул. Садись.

Зенон. Спасибо. (С облегчением садится к столу.) Знаешь, Ромул, когда мои камергеры со мной, я просто тону во всех этих предписаниях и правилах. Я должен как положено двигаться, как положено говорить, как положено есть и пить. Спасенья от этого нет. Но стоит им уйти, как во мне просыпается сила моих предков-исаврийцев, просыпается испытанная, твердая как скала вера… А решетки у твоего птичника надежные?

Ромул. Можешь быть спокоен. Пирам, поставь прибор для Зенона и принеси яйцо.

Пирам. У нас осталось только яйцо Домициана.

Ромул. На этот случай оно годится.

Зенон. Мы, собственно говоря, уже семь лет находимся в состоянии войны друг с другом. Лишь германская угроза приостановила столкновение наших армий. (Несколько смущен.)

Ромул. В состоянии войны? Я про это ничего не знаю.

Зенон. Но ведь я же отнял у тебя Далмацию.

Ромул. А разве она была моей?

Зенон. При последнем разделе империи она отходила к тебе.

Ромул. Между нами, императорами, говоря, я давно уже не ориентируюсь в международном положении. Что тебя заставило покинуть Константинополь?

Зенон. Моя теща Верина вступила в союз с германцами, и меня изгнали.

Ромул. Странно. Ты же был в такой дружбе с германцами…

Зенон. Ромул! (Обижен.)

Ромул. Насколько я в курсе сложных взаимоотношений на византийском престоле, ты сам заключил союз с германцами, чтобы сбросить с трона своего сына.

Юлия. Ромул!

Зенон. Германцы наводнили наши империи! Границ уже почти нет! Мы больше не можем идти врозь. Мелочная подозрительность, разделявшая наши империи, теперь — непозволительная роскошь. Мы должны спасать нашу культуру.

Ромул. А по-твоему, культуру можно спасти?

Юлия. Ромул!

Аполлион. За обоих Гракхов, Помпея, Сципиона и Катона — два золотых восемь сестерциев.

Ромул. Три золотых!

Аполлион. По рукам! Только я прихвачу еще Мария и Суллу. (Опять лезет на лестницу.)

Юлия. Ромул, я требую, чтобы ты немедленно выгнал этого торговца древностями.

Ромул. Мы не можем себе этого позволить, Юлия. Надо же платить за корм для кур.

Зенон. Вы меня поражаете. Мир охвачен пожаром, а вы позволяете себе острить. Гибнут тысячи людей, а вы валяете дурака. Причем тут корм для кур, когда надвигаются варвары?

Ромул. В конце концов, и у меня есть свои заботы.

Зенон. По-видимому, здесь еще не до конца осознали, чем грозит миру германизм. (Барабанит пальцами по столу.)

Юлия. Я все время это говорю!

Зенон. Успех германцев нельзя объяснять чисто материальными факторами. Надо смотреть глубже. Наши города капитулируют, наши солдаты перебегают к противнику, наши народы нам больше не верят, потому что мы сами в себе сомневаемся. Мы должны собраться с духом, Ромул. Пора нам вспомнить о былом величии, воззвать к памяти Цезаря, Августа, Траяна, Константина. Другого выхода нет. Без веры в себя и в наше международное значение мы пропали.

Ромул. Ну, хорошо. Давай верить.

Зенон. Ты веришь? (Усомнившись.)

Ромул. Неколебимо.

Зенон. В наше великое прошлое?

Ромул. В наше великое прошлое.

Зенон. В наше историческое предназначение?

Ромул. В наше историческое предназначение.

Зенон. А ты, императрица Юлия?

Юлия. Я всегда в это верила.

Зенон. Прекрасное чувство, не правда ли? Сразу повеяло чем-то положительным. Давно бы так!

Ромул. Ну, а теперь?

Зенон. Что ты хочешь этим сказать?

Ромул. Вот мы верим.

Зенон. Это самое главное.

Ромул. Что же дальше?

Зенон. Это неважно.

Ромул. Но раз у нас такие взгляды, надо что-то делать.

Зенон. Все сделается само собой. Надо только найти какую-нибудь идею, чтоб противопоставить ее лозунгу германцев: «За свободу и крепостное право». Я предлагаю: «За Бога и рабство!»

Ромул. Не знаю, на нашей ли стороне Бог, сведения об этом довольно противоречивы.

Зенон. За справедливость, против произвола!

Ромул. Тоже не годится. Я скорей за практичный реальный лозунг. Ну, например: «За куроводство и сельское хозяйство!»

Юлия. Ромул!

Марес. Германцы двинулись на Рим!

Зенон. Когда отходит ближайший корабль на Александрию?

Ромул. Завтра в половине девятого. А зачем тебе туда?

Зенон. Попрошу убежища у императора Эфиопии. Я намерен продолжать оттуда непримиримую борьбу с германизмом, хотя иногда мне кажется, что лучше попасть в руки германцев, чем в руки моих камергеров.

Юлия. Ромул, германцы двинулись на Рим, а ты все еще завтракаешь.

Ромул. Это привилегия политиков. Марес, я произвожу тебя в рейхсмаршалы.

Марес. О государь, я спасу Рим. (Падает на колени и взмахивает мечом.)

Ромул. Только этого мне недоставало. (Опять садится.)

Марес. Единственная надежда на спасение — тотальная мобилизация. (Решительно встает.)

Ромул. Это что за слово?

Марес. Я его только что придумал. Тотальной мобилизацией называется сосредоточение всех сил народа на достижении военных целей.

Ромул. Мне это не нравится даже чисто стилистически.

Марес. Тотальная мобилизация должна охватить все области империи, которые не успел захватить враг.

Зенон. Маршал говорит дело. Наше спасение только в тотальной мобилизации. Вот она, идея, которую мы искали: «Все за оружие!» — это каждому понятно.

Ромул. Война стала разбоем со времени изобретения дубинки. Если мы теперь объявим еще и тотальную мобилизацию, она превратится в безумие. Рейхсмаршал, я отдаю в твое распоряжение пятьдесят человек моей лейб-гвардии.

Марес. Ваше величество, у Одоакра сто тысяч вооруженных до зубов германцев.

Ромул. Чем талантливее полководец, тем меньше ему нужно солдат.

Марес. Ни один римский военачальник еще не подвергался такому унижению. (Отдает честь и выходит налево.)

Аполлион. За весь этот хлам я даю десять золотых.

Ромул. Мне было бы приятнее, Аполлион, если бы ты с большим уважением говорил о великом прошлом Рима.

Аполлион. Слово «хлам» определяет антикварную стоимость этих вещей, а не выражает исторической оценки.

Ромул. Но ты мне платишь эти десять золотых тут же на месте!

Аполлион. Как всегда, ваше величество. Один бюст я не беру. Вон тот — короля Ромула. (Отсчитывает десять золотых.)

Ромул. Помилуй, мой тезка как-никак основал Рим.

Аполлион. Ученическая работа. Потому он весь и крошится.

Зенон. Ромул, ты меня еще не представил этому господину.

Ромул. Аполлион, это император Восточной Римской империи Зенон Исаврийский.

Аполлион. Ваше величество! (Холодно кланяется.)

Зенон. Посетите как-нибудь, любезный Аполлион, остров Патмос, он мне пока еще верен. Там у меня найдется много интересного из греческой старины.

Аполлион. Это можно, ваше величество.

Зенон. Поскольку я завтра еду в Александрию, неплохо бы получить задаточек.

Аполлион. Искренне сожалею. Царствующим особам я принципиально не даю задатка. Времена нынче бурные, политические учреждения шаткие. Покупатели теряют интерес к античности и предпочитают изделия германских ремесленников. Нынче в большом ходу примитивы. Это отвратительно, но о вкусах не спорят. Я, к сожалению, должен проститься с вашими величествами.

Ромул. Мне жаль, Аполлион, что ты угодил в самый развал моей империи.

Аполлион. Что вы, ваше величество. Как антиквар, я только развалом и живу. А за бюстами я пришлю слуг. (Еще раз кланяется и уходит налево.)

Зенон (задумчиво качает головой). Не понимаю! Знаешь, Ромул, уже много лет мне не дают кредита. Мне все больше кажется, что у нас с тобой совсем невыгодная профессия.

Тулий Ротунд. Ваше величество!

Ромул. Ну, Тулий Ротунд, наш рекордсмен наконец заснул?

Тулий Ротунд. Я не по поводу Спурия Тита Маммы, я по поводу Цезаря Рупфа.

Ромул. Это еще кто?

Тулий Ротунд. Важная персона. Он обратился к вашему величеству с письмом.

Ромул. С тех пор как я стал императором, я писем не читаю. Кто же он все-таки такой?

Тулий Ротунд. Фабрикант штанов. Это германская одежда, которую надевают на ноги. У нас она тоже входит в моду.

Ромул. А он богат?

Тулий Ротунд. Невероятно!

Ромул. Наконец-то нашелся разумный человек.

Юлия. Ты его немедленно примешь, Ромул.

Зенон. Интуиция мне подсказывает, что это наш спаситель.

Ромул. Просите фабриканта штанов сюда.

Цезарь Рупф. Император Ромул!

Ромул. Здравствуй. Это моя жена, императрица Юлия, а это император Восточной Римской империи Зенон Исаврийский.

Чего ты от меня хочешь, Цезарь Рупф?

Цезарь Рупф. Мой род, в сущности, происходит из Германии, но уже при императоре Августе мы поселились в Риме и с тех пор занимаем видное положение в текстильном деле.

Ромул. Очень рад.

Цезарь Рупф. Как фабрикант штанов, я, ваше величество, готов пойти на все!

Ромул. Само собой разумеется.

Цезарь Рупф. Я знаю, что консервативные круги Рима настроены против штанов, они же всегда против прогресса.

Ромул. Где начинаются штаны, кончается культура.

Цезарь Рупф. Как император вы, конечно, можете позволить себе подобные остроты, но как человек дела я трезво сознаю, что штанам принадлежит будущее. Современное государство, если оно ходит без штанов, обречено. Есть глубокая связь между тем, что германцы носят штаны, и тем, что они достигли таких успехов. Эта связь не видна представителям наследственной власти, никогда не вникающим в суть. Но деловому человеку она ясна. Только в штанах Рим сможет выстоять под напором германских орд.

Ромул. Был бы я таким же оптимистом, как ты, любезный Цезарь Рупф, я бы и сам влез в эту сказочную одежду.

Цезарь Рупф. Лично я поклялся, что надену штаны лишь тогда, когда последний тупица поймет, что без штанов человечеству не сдобровать. Это вопрос профессиональной чести, ваше величество, я тут на попятный не пойду. Либо все надевают штаны, либо Цезарь Рупф закрывает дело.

Ромул. Что же ты хочешь мне предложить?

Цезарь Рупф. Ваше величество, вот международная фирма «Цезарь Рупф», а вот Римская империя, не так ли?

Ромул. Конечно.

Цезарь Рупф. Поговорим начистоту, без всяких сантиментов. За мной миллиарды сестерциев, а за вами — пропасть.

Ромул. Точнее не скажешь.

Цезарь Рупф. Сперва у меня была идея просто купить Римскую империю целиком.

Ромул. Это нам надо серьезно обсудить. Во всяком случае, посвящаю тебя в рыцари. Ахилл, подай меч!

Цезарь Рупф. Спасибо, ваше величество, я уже скупил все ордена, какие было возможно. Видите ли, здраво рассудив, я все-таки отказался от покупки. Римская империя до того развалила свое хозяйство, что восстановление его даже международной фирме обойдется слишком дорого, да и окупится ли это вообще? У нас тогда опять будет огромное государство, а кому это надо? Одно из двух: или фирма, или империя, и я скажу без обиняков — пусть лучше фирма, она дает больше прибыли. Я против покупки, император, но я не против деловых контактов.

Ромул. Каким же ты мыслишь себе контакт между моей империей и твоей фирмой?

Цезарь Рупф. Самым естественным. Как деловой человек, я стою за все естественное. Думай сообразно с естеством, не то разоришься — вот мой девиз. Для начала мы выставим германцев за дверь.

Ромул. Вот это-то и трудно.

Цезарь Рупф. Делец мирового масштаба не знает слова «трудно», если у него есть мелочь в кармане. На мой запрос Одоакр выразил готовность убраться из Италии за десять миллионов.

Ромул. Одоакр?

Цезарь Рупф. Да, германский вождь.

Ромул. Невероятно. А я думал, что его-то уж нельзя купить.

Цезарь Рупф. Всех теперь можно купить, ваше величество.

Ромул. А что ты потребуешь с меня за помощь, Цезарь Рупф?

Цезарь Рупф. Когда я уплачу эти десять миллионов и вложу в империю еще несколько миллиончиков, да так, чтобы она совсем не потонула — здоровому государству это не положено, я попрошу, не говоря уже о том, что ношение штанов будет объявлено строго обязательным, чтобы вы отдали за меня вашу дочь Рею, ибо кому же не ясно, что лишь так можно подвести естественную базу под наши деловые контакты.

Ромул. Моя дочь помолвлена с одним разорившимся патрицием, который уже три года томится в германском плену.

Цезарь Рупф. Как видите, ваше величество, меня это не беспокоит. Вам нечего будет возразить, если я скажу, что Римская империя уцелеет, лишь породнившись с солидной фирмой, иначе вас оккупируют германцы, которые семимильными шагами с грохотом приближаются к Риму. Сегодня во второй половине дня вы мне дадите ответ. Если это будет отказ, я женюсь на дочери Одоакра. Фирма «Рупф» должна позаботиться о наследнике. Я в самом соку, но бури деловой жизни, по сравнению с которыми все ваши сражения — одна мельтешня, помешали мне обрести счастье в объятиях любимой супруги. Не так-то просто сделать выбор. С политической точки зрения разумнее было бы взять в жены германку. Но признательность к моей второй родине побуждает сделать это предложение вам. Я не могу допустить, чтобы на суде истории фирму «Рупф» заподозрили в узкопартийных интересах. (Небрежно кланяется, выхватывает у Зенона из рук шляпу и выходит налево.)

Юлия. Ромул, немедленно поговори с Реей.

Ромул. О чем, дорогая?

Юлия. Она сейчас же выйдет за этого Цезаря Рупфа.

Ромул. Я готов продать ему Римскую империю за пригоршню сестерциев, но не намерен торговать своей дочерью.

Юлия. Рея добровольно пожертвует собой ради империи.

Ромул. За последние столетия мы столько раз жертвовали собой для государства, что пора государству пожертвовать собой для нас.

Юлия. Ромул!

Зенон. Если твоя дочь сейчас же не выйдет замуж, мир погибнет.

Ромул. Мы погибнем. А это нечто совсем другое.

Зенон. Мы — это мир.

Ромул. Мы провинциалы, которые его даже понять не могут.

Зенон. Такому, как ты, нечего делать на троне римских императоров! (Стукнув кулаком по столу, уходит направо.)

Первый слуга. Мы пришли за бюстами.

Ромул. О пожалуйста, вот они, около стен.

Первый слуга. Это императоры. Не уроните. Чуть что, им сразу каюк.

Юлия. Ромул! Меня называют Юлия, мать отечества, и я этим почетным титулом горжусь. И теперь я обращаюсь к тебе как мать отечества. Ты целый день сидишь за завтраком, ты интересуешься только своими курами, ты не хочешь выслушать гонца, ты отказываешься провести тотальную мобилизацию, ты не выступаешь на врага, и ты не желаешь отдать свою дочь единственному человеку, который может нас спасти. Чего же ты тогда хочешь?

Ромул. Дорогая Юлия, у меня нет желания задержать ход мировой истории.

Юлия. В таком случае мне стыдно, что я твоя жена! (Быстро уходит.)

Ромул. Убери прибор, Пирам. Моя утренняя трапеза окончена. (Вытирает рот салфеткой.)

Ахилл, воды!

Спурий Тит Мамма. Ваше величество! (Падает на колени.)

Ромул. Ты кто такой?

Спурий Тит Мамма. Префект Спурий Тит Мамма.

Ромул. Чего тебе?

Спурий Тит Мамма. Я скакал сюда из Павии два дня и две ночи. Я загнал семь лошадей, меня трижды ранили стрелы противника, и, когда я прибыл сюда, меня к тебе не допустили. Вот, государь, послание твоего последнего полководца Ореста, написанное перед тем, как он попал в руки врага! (Протягивает Ромулу свиток пергамента.)

Ромул. Ты ранен, измучен. К чему это непомерное усердие, Спурий Тит Мамма?

Спурий Тит Мамма. Ради жизни Рима!

Ромул. Рим давно умер. Ты жертвуешь собой ради мертвеца, ты сражаешься за мираж, ты отдаешь жизнь разлагающемуся трупу. Иди спать, префект, в наше время твой героизм стал позой. (Величественно поднимается и выходит в среднюю дверь на заднем плане.)

Спурий Тит Мамма (кричит). Этот император позорит Рим!

Спурий Тит Мамма. Я устал, я устал, я смертельно устал.

Повар. Юлий Непот, Орест, Ромул, цып, цып, цып…

Зенон. Опять раздавил яйцо. Что тут кругом только куры? Сандалии у меня стали липкими и пожелтели совсем.

Тулий Ротунд. Куроводство — единственная страсть императора.

Гонец. В Риме германцы! В Риме германцы!

Тулий Ротунд. Опять дурная весть. И так весь день.

Зенон. Все из-за этой куромании. Надеюсь, император хоть сейчас пошел в дворцовую капеллу помолиться за свой народ.

Тулий Ротунд. Император спит.

Зенон. Мы судорожно пытаемся спасти цивилизацию, а император спит… Отчего здесь так пахнет дымом?

Тулий Ротунд. Мы сжигаем архивы.

Зенон (поражен как громом). Вы… жжете… архивы?.. Зачем это, объясните Бога ради?

Тулий Ротунд. Ценные документы, раскрывающие тайну римских методов управления государством, ни в коем случае не должны попасть германцам в руки, а на эвакуацию у нас нет денег.

Зенон. И вы решили попросту сжечь архивы? Не скрываете даже, что начисто потеряли веру в конечную победу добра. Запад и впрямь не стоит того, чтобы ему помогать, он прогнил до мозга костей. Ни вдохновения, ни мужества!.. Ох, опять яйцо! (Вытирает сандалии и уходит налево.)

Спурий Тит Мамма. Сто часов глаз не смыкал. Сто часов.

Тошно слушать это вечное кудахтанье. Я устал, я ведь так устал. Из Павии сюда галопом, да еще потерять столько крови.

Тулий Ротунд. А вы бы сели за домом, с той стороны. Там вроде потише.

Спурий Тит Мамма. Да я туда уже ходил. Там принцесса занимается актерским мастерством, а у пруда император Восточной империи читает псалмы.

Марес. Тише. (Снова засыпает.)

Тулий Ротунд. Не говорите так громко, а то разбудите рейхсмаршала.

Спурий Тит Мамма. До чего же я устал. А тут еще этот дым, этот едкий вонючий дым!

Тулий Ротунд. Да вы хоть сели бы.

Спурий Тит Мамма. Если я сяду, я засну.

Тулий Ротунд. Это, по-моему, самое естественное, что при вашей усталости следует сделать.

Спурий Тит Мамма. Я не хочу спать, я хочу мстить.

Марес. Неужели нельзя человеку спокойно поработать? Стратегия — дело интуиции. Прежде чем резать, надо, как и в хирургии, сосредоточиться. На войне самое страшное — это кутерьма в ставке. (С досадой свертывает карту, берет шлем, подходит к дому, берет щит и останавливается.) Кто-то намалевал на моем щите вражеский лозунг. И на стене тоже.

Тулий Ротунд. Здешняя служанка — германского происхождения.

Марес. Созовите военный трибунал!

Тулий Ротунд. На это уже действительно нет времени, рейхсмаршал!

Марес. Саботаж!

Тулий Ротунд. Не хватает людей. Надо же кому-нибудь помочь обер-гофмейстеру уложить вещи.

Марес. Вы и помогите. А что еще сейчас делать министру внутренних дел?

Тулий Ротунд. Я должен найти законные основания для перевода резиденции на Сицилию.

Марес. Вы своим пораженчеством не подорвете мой боевой дух. Стратегическое положение с каждым часом улучшается. Оно улучшается от поражения к поражению. Чем дальше германцы проникнут на полуостров, тем скорее они попадут в мешок, и тут, опираясь на Сицилию и Корсику, мы легко с ними справимся.

Спурий Тит Мамма. Вы сперва справьтесь с императором.

Марес. Мы ничем не рискуем. Флота у германцев нет. Стало быть, на островах мы неуязвимы.

Спурий Тит Мамма. Но и у нас ведь нет флота. Что же нам дадут острова? А германцы, сидя в Италии, будут неуязвимы.

Марес. А мы тогда построим флот!

Спурий Тит Мамма. Построим? Да у государства нет ни гроша.

Тулий Ротунд. У нас еще есть время об этом подумать. Основная проблема сегодня — как попасть на Сицилию.

Марес. Я прикажу привести трехмачтовое судно.

Тулий Ротунд. Трехмачтовое? Они безумно дороги, мы себе этого позволить не можем. Достаньте-ка лучше галеру.

Марес. Меня ко всему еще разжаловали в корабельные маклеры. (Шатаясь, уходит в дом.)

Тулий Ротунд. Вот видите, разбудили рейхсмаршала.

Спурий Тит Мамма. Я ведь так устал.

Тулий Ротунд. Единственное, на что я надеюсь, — найти на Сицилии дачу, за которую с нас не слишком дорого возьмут.

Эмилиан (озирается). Это вилла императора в Кампанье?

Тулий Ротунд. Вы кто такой?

Эмилиан. Привидение.

Тулий Ротунд. Что вам угодно?

Эмилиан. Император — нам отец родной, не так ли?

Тулий Ротунд. Конечно, отец каждому патриоту.

Эмилиан. Я патриот. Пришел навестить отчий дом. (Озирается.) Грязный курятник. Загаженный дом. Канцелярия. У пруда облезлая Венера, плющ, мох. В бурьяне, куда ни ступи, яйца, несколько я уже раздавил, и где-то наверняка похрапывает император.

Тулий Ротунд. Вы лучше спрячьтесь, а то вызовут лейб-гвардию. У нее теперь учения на лугу за парком.

Эмилиан. Она дремлет на лугу за парком, убаюканная кудахтаньем кур. Не будем нарушать эту благодать.

Юлия. Эбиус! Эбиус! Кто видел обер-гофмейстера Эби?

Эмилиан. Мать отечества.

Тулий Ротунд. Он разве не пакует вещи, ваше величество?

Юлия. С утра куда-то исчез.

Тулий Ротунд. Значит, уже сбежал.

Юлия. Типично по-германски! (Исчезает.)

Спурий Тит Мамма. Однако бегут как раз римляне. (На мгновение его охватывает гнев, но он тут же остывает и, чтобы не заснуть, принимается бегать взад-вперед.)

Эмилиан (садится в кресло рейхсмаршала). А вы министр внутренних дел Тулий Ротунд?

Тулий Ротунд. Вы меня знаете?

Эмилиан. Мы, бывало, летом частенько вместе ужинали, Тулий Ротунд.

Тулий Ротунд. Что-то не припомню.

Эмилиан. Ничего удивительного. За это время рухнула мировая держава.

Тулий Ротунд. Скажите хотя бы, откуда вы взялись?

Эмилиан. Прямиком из жизни! И сразу попал в нелепое призрачное царство римского императора.

Спурий Тит Мамма. Я устал, я просто как собака устал.

Марес. Я забыл мой маршальский жезл.

Эмилиан. Прошу вас. (Подает ему маршальский жезл, который лежал на земле.)

Тулий Ротунд. Понимаю. Вы прибыли с фронта, вы герой. Вы проливали кровь за родину. Чем я могу быть вам полезен?

Эмилиан. Вы можете что-нибудь сделать, чтобы остановить германцев?

Тулий Ротунд. Сегодня этого никто не может. Наше сопротивление рассчитано на длительный срок. Божьи мельницы не скоро мелют.

Эмилиан. Значит, вы не можете быть мне полезны.

Носильщик. Куда нам с этими сундуками?

Тулий Ротунд. Они пойдут в Неаполь.

Мы живем в горькое время, в трагическую эпоху, и все-таки столь совершенная, высокоорганизованная система правопорядка, как Римская империя, опираясь на свои внутренние ценности, справится и не с такими кризисами. Германцев победит наша более высокая культура.

Спурий Тит Мамма. Я смертельно устал.

Эмилиан. Вам нравится Гораций? Вы владеете высоким италийским стилем?

Тулий Ротунд. Я юрист.

Эмилиан. А мне нравился Гораций. Я владел высоким италийским стилем.

Тулий Ротунд. Вы поэт?

Эмилиан. Когда-то я был представителем высшей культуры.

Тулий Ротунд. Тогда продолжайте писать, продолжайте слагать стихи, в конце концов дух одолеет плоть.

Эмилиан. Я иду из тех краев, где живодеры одолели дух.

Рея.

Спурий Тит Мамма. Не могу я сейчас слышать классиков. Сразу засыпаю. (Уходит налево.)

Филакс. Давайте дальше, принцесса, но более наполненно, драматичнее. «Что ты со мной…»

Рея.

Филакс. «Нет у смертных и нет у мертвых». Дайте надрыв, принцесса! Побольше безысходной печали! «Нет у смертных…» — еще раз!

Рея.

Филакс. «С Ахероном венчают меня».

Рея. С Ахероном венчают меня.

Филакс. Трагичнее, принцесса! И более ритмично, прошу вас. Это должно рваться наружу как вопль. И побольше души, не то эти бессмертные стихи ни до кого не дойдут. Сразу чувствуется, что у вас нет реального представления об Ахероне, о боге смерти. Вы говорите о нем как о чем-то абстрактном. За вашими словами нет подлинного переживания. Для вас это еще литература, это не наполнилось правдой жизни. Очень, очень жаль. Вслушайтесь: «С Ахероном венчают меня».

Рея. С Ахероном венчают меня.

Что вам нужно?

Эмилиан. Кто ты?

Рея. У меня больше права спросить, кто ты такой?

Эмилиан. Я то, что возвращается, если идти туда, куда я ходил. Кто ты?

Рея. Я — Рея, дочь императора.

Эмилиан. Рея, дочь императора. Я тебя не узнал. Ты прекрасна, но я забыл твое лицо.

Рея. Мы были знакомы?

Эмилиан. По-моему, да.

Рея. Ты пришел из Равенны? Мы дружили в детстве?

Эмилиан. Мы дружили, когда я был человеком.

Рея. Ты не хочешь назвать свое имя?

Эмилиан. Оно вписано в мою левую руку.

Рея. Покажи эту руку!

Какой ужас.

Эмилиан. Убрать?

Рея. Я не могу на нее смотреть. (Отворачивается.)

Эмилиан. Значит, никогда не узнаешь, кто я. (Прячет руку.)

Рея. Дай, я погляжу. (Протягивает правую руку.) Эмилиан кладет в нее свою левую.

Перстень! Перстень Эмилиана!

Эмилиан. Перстень твоего жениха.

Рея. Он умер?

Эмилиан. Сдох.

Рея. Перстень врос в мясо. (Внимательно рассматривает руку, держа ее в своей.)

Эмилиан. Он врос в мою оскверненную плоть.

Рея. Эмилиан! Ты Эмилиан!

Эмилиан. Я им был.

Рея. Я не узнаю тебя, Эмилиан. (Пристально в него вглядывается.)

Эмилиан. Ты никогда меня уже не узнаешь. Я иду из германского плена, дочь императора.

Рея. Я ждала тебя три года.

Эмилиан. Три года в германском плену — это вечность, дочь императора. Человека нельзя так долго ждать.

Рея. И вот ты пришел. Пойдем со мной в дом моего отца.

Эмилиан. Германцы приближаются.

Рея. Это нам известно.

Эмилиан. Ступай и возьми нож.

Рея. Что ты хочешь сказать, Эмилиан?

Эмилиан. Я хочу сказать, что женщина может сражаться с ножом в руках.

Рея. Нам не нужно больше сражаться. Римская армия разбита. У нас уже нет солдат.

Эмилиан. Солдаты — это люди, а люди могут сражаться. Смотри, сколько тут еще людей — женщин, рабов, стариков, калек, детей, министров. Ступай, возьми нож!

Рея. Но это бессмысленно, Эмилиан. Мы должны сдаться германцам.

Эмилиан. Три года назад я сдался германцам. И вот во что они меня превратили, дочь императора. Ступай, возьми нож.

Рея. Я три года тебя ждала. День за днем, час за часом. А теперь я тебя боюсь.

Эмилиан. «С Ахероном венчают меня». Разве не эти стихи ты читала? Они стали правдой, твои стихи. Ступай, возьми нож! Иди! Иди!

Филакс. Постойте, принцесса. Занятие еще не окончено. Мы подошли к кульминации, к прекраснейшему месту классической литературы.

Рея. Не нужна мне больше литература… Я знать не желаю ни о какой поэзии. Теперь я поняла, кто такой бог смерти. (Исчезает в доме, Филакс устремляется за ней.).

Тулий Ротунд. Марк Юний Эмилиан возвратился из германского плена. Я потрясен!

Эмилиан. Тогда отправляйтесь на фронт и не тратьте время на потрясение.

Тулий Ротунд. Милый друг, вы, видимо, пережили много тяжелого и заслужили наше уважение. Но не следует думать, что мы здесь, в резиденции императора, ничего не пережили. Выслушивать одну горькую весть за другой и быть бессильным что-либо сделать — что может быть тяжелее для государственного деятеля?

Гонец. Германцы движутся к югу по Аппиевой дороге! Германцы движутся к югу по Аппиевой дороге!

Тулий Ротунд. Вот видите, к югу. Они идут прямо на нас. Стоило заговорить о дурных вестях, как пришла еще одна.

Марес. Все галеры в разгоне.

Тулий Ротунд. Одна должна быть в неаполитанской гавани.

Марес. Она переметнулась к германцам.

Тулий Ротунд. Бога ради, рейхсмаршал, нам необходимо раздобыть корабль.

Марес. Попробую найти рыбачью лодку. (Снова скрывается.)

Тулий Ротунд. Все было подготовлено, чтобы заново создать империю в Сицилии. Я задумал социальные реформы, хотел ввести для портовых рабочих страхование от несчастных случаев. Но если мы не найдем корабля, я не смогу осуществить свои планы.

Спурий Тит Мамма. Опять запах гари. Опять этот въедливый запах гари.

Цезарь Рупф. Господа, надеюсь, вы трезво отдаете себе отчет, что после падения Рима империя не будет стоить и ломаного гроша. К экономическому банкротству прибавилось военное поражение, из которого Римской империи уже не выкарабкаться.

Эмилиан. Вы кто такой?

Цезарь Рупф. Цезарь Рупф, владелец международной фирмы по производству штанов и жилеток.

Эмилиан. Что вам угодно?

Цезарь Рупф. Любому хоть сколько-нибудь сведущему государственному деятелю ясно как день, что Рим будет спасен, только если я раскошелюсь на несколько миллионов. Я требую подобающего ответа на свои весьма солидные предложения. Да или нет. Народное ликование или крушение мира. Либо я увожу домой невесту, либо империя идет ко всем чертям.

Эмилиан. Господин министр внутренних дел, что это за представление?

Тулий Ротунд. Одоакр согласился очистить Италию за десять миллионов. Этот тип — фабрикант штанов — готов их заплатить.

Эмилиан. На каких условиях?

Тулий Ротунд. Он хочет жениться на принцессе Рее.

Эмилиан. Позовите принцессу.

Тулий Ротунд. Вы полагаете…

Эмилиан. И соберите придворных.

Господин фабрикант штанов, вы получите ответ на ваше предложение.

Спурий Тит Мамма. Сто часов я не спал. Сто часов. Я устал, я падаю с ног, так я устал.

Рея. Ты звал меня, Эмилиан?

Эмилиан. Да, я тебя звал. Иди сюда.

Ты ждала меня три года, дочь императора.

Рея. Три года. День за днем, час за часом.

Эмилиан. Ты меня любишь?

Рея. Я люблю тебя.

Эмилиан. Всей душой?

Рея. Всей душой.

Эмилиан. Ты сделаешь все, что я скажу?

Рея. Все.

Эмилиан. И возьмешь нож?

Рея. Возьму, если хочешь.

Эмилиан. Так велика твоя любовь, дочь императора?

Рея. Моя любовь к тебе безгранична. Я не узнаю тебя, но я люблю тебя. Я боюсь тебя, но я люблю тебя.

Эмилиан. Тогда бери в мужья это роскошное шароподобное брюхо и рожай ему детей. (Указывает на Цезаря Рупфа.)

Зенон. Наконец-то на Западе нашелся хоть один разумный человек.

Придворные. Выходи замуж, принцесса. Выходи замуж!

Тулий Ротунд. Принеси нашей любимой родине эту жертву, девочка.

Рея. Я должна с тобой расстаться?

Эмилиан. Ты должна со мной расстаться.

Рея. Я должна полюбить другого?

Эмилиан. Ты должна полюбить того, кто спасет твою родину.

Рея. Но я люблю тебя!

Эмилиан. Вот я и жертвую тобой, чтобы Рим не погиб.

Рея. Ты хочешь меня опозорить, как опозорен сам?

Эмилиан. Мы должны подчиниться необходимости. Наш позор укрепит Италию, в нашем паденье она обретет новые силы.

Рея. Но если ты меня любишь, ты не можешь от меня этого требовать.

Эмилиан. Я могу требовать это только от тебя, потому что ты меня любишь.

Эмилиан. Ты сделаешь как я сказал, дочь императора. Твоя любовь безмерна.

Рея. Я сделаю, как ты сказал.

Эмилиан. Ты станешь его женой.

Рея. Я стану его женой.

Эмилиан. Подай же руку этому прочно стоящему на земле фабриканту штанов.

Ну, Цезарь Рупф, теперь ты получил руку единственной дочери императора. На золотого тельца мы наденем свадебный венок, ведь по сравнению с тем неслыханным надругательством, которое совершается над человечеством, сводничество в наши дни просто добродетель.

Цезарь Рупф. Принцесса, поверьте: мои слезы чисты, как золото самой высокой пробы. Благодаря нашему союзу международная фирма штанов достигнет такого уровня, какого наша промышленность еще не видывала.

Марес. Империя спасена!

Зенон.

Тулий Ротунд. Сейчас же прекратите жечь архивы!

Голос Ахилла. Император!

Рея. Отец!

Эмилиан. Добро пожаловать, повелитель хорошо накрытого стола и мягкой постели! Здравствуй, Цезарь кур и гений кладки яиц! Мир тебе, кого солдаты величают Ромул Малый!

Ромул (спокойно). Кто ты такой?

Эмилиан. Покойник встал из гроба, мертвец явился с того света, распятый сошел с креста, на котором распинают твоих подданных.

Ромул (пристально вглядывается). Ты Эмилиан, жених моей дочери.

Эмилиан. Ты первый, кто узнал меня, император Ромул. Даже твоя дочь меня не узнала.

Ромул. Но ты не сомневайся в ее любви. Взор становится острым лишь к старости. Добро пожаловать, Эмилиан. (Садится в кресло у двери.)

Эмилиан. Я убежал из германского плена, император Ромул. Перебил слуг, которые меня стерегли, задушил собак, которые меня преследовали. Я шел сюда пешком, государь. Я измерил бесконечные просторы твоего государства, милю за милей, шаг за шагом. Я видел твою империю, властитель мира.

Ромул. С тех пор как я стал императором, я не покидаю своей загородной резиденции. Расскажи мне про мою империю, Эмилиан.

Эмилиан. Я шел мимо разоренных городов, через дымящиеся деревни, сквозь порубленные леса, по истоптанным пашням. Я видел твой народ, император Ромул, я видел изможденных детей, изнасилованных женщин, изувеченных мужчин. Я видел лес из виселиц и тучи клекочущих коршунов, закрывающих солнце, я слышал крики раненых, стоны пленных и утробный хохот торговцев оружием.

Ромул. То, что ты говоришь, для меня не тайна, но рассказывай дальше, Эмилиан.

Эмилиан. Для тебя это не тайна, а ты кормишь своих кур?

Ромул. Император отстранился от дел.

Эмилиан. Ты знаешь, как страдает твой народ, и спокойно садишься обедать?

Ромул. Император отступился от своих подданных.

Эмилиан. Пал Рим, твоя гордая столица, враг захватил твою империю, а ты спишь!

Ромул. Император отдал свое государство врагам.

Эмилиан. А знаешь ли ты своих врагов, римский император?

Ромул. Император знает свой народ.

Эмилиан. Так узнай же своих врагов! Взгляни на мои руки, на эти изувеченные, покрытые язвами пальцы! Римский император, ты отдал свое государство извергам, которые хуже зверей. Вот я стою перед тобой среди твоих кур и твоей жалкой свиты — стою весь в грязи, истоптанный, битый плетьми, со шрамами от ярма на шее. Тебе еще нужны доказательства? Показать тебе клеймо, которым я, римлянин, отмечен на вечные времена? Так гляди же, что я тебе покажу, рискни взглянуть на то, что я тебе покажу! (Срывает с головы капюшон, видно, что он скальпирован.)

Рея. Эмилиан. (Судорожно его обнимает.)

Эмилиан. Я, римский офицер, желавший мира и веривший в разум человеческий, тайно отправился к твоим врагам, чтобы примирить Рим и Германию. А они содрали мне кожу с черепа, император всей земли.

Ромул. Император все видит, но он не дрогнет.

Эмилиан. Иди к тому, кому ты предназначена, дочь императора. Мне нет до тебя дела!

Твоя дочь, римский император, стала женой фабриканта штанов, и твоя империя спасена ценой моего позора.

Ромул. Император не дает благословения на этот брак.

Цезарь Рупф. Папа!

Рея. Я выйду за него замуж, отец. Ты не можешь помешать мне спасти отечество.

Ромул. Моя дочь выполнит волю императора. Император знает, что делает, когда отдает свою империю огню, когда дает упасть тому, что должно разбиться, и попирает то, что принадлежит смерти.

Выполняй свои обязанности, Пирам. Корми кур! Август! Тиберий! Траян! Адриан! Марк Аврелий! Одоакр! (Бросает курам зерно и, сопровождаемый камердинерами, удаляется.)

Тулий Ротунд. Сейчас же возобновить сожжение архивов.

Эмилиан. Долой такого императора!

Ромул. После хорошего ужина вдвойне приятно искупаться. Сегодня был волнующий день, а я таких не выношу. Чтобы прийти в себя, лучше всего принять ванну. Я ведь, Ахилл, не трагический герой.

Ахилл. Угодно вашему величеству накинуть императорскую тогу или прикажете подать халат?

Ромул. Давай халат. Я сегодня больше не буду управлять государством.

Ахилл. Вашему величеству еще нужно подписать обращение к римскому народу.

Ромул. Отложим до завтра.

(Смущенно) Принеси парадный халат. Этот очень уж непригляден.

Ахилл. Парадный халат государыня уже упаковала, ваше величество. Он принадлежал ее отцу.

Ромул. Ах так? Тогда помоги мне влезть в эти лохмотья. (Надевает халат и снимает лавровый венок.) Я все еще в лавровом венке. Забыл снять, когда купался. Повесь его над кроватью, Пирам. (Отдает Пираму лавровый венок, тот вешает его над кроватью.) Сколько там еще листочков?

Пирам. Два.

Ромул. Сегодня у меня был тяжелый день. Хоть свежим воздухом подышать. Ветер подул в другую сторону, и дым унесло. После обеда началась просто пытка. Только и радости, что архивы сгорели. В кои-то веки мой министр внутренних дел отдал разумный приказ.

Пирам. Историки будут в отчаянии, государь.

Ромул. Чепуха. У них найдутся источники понадежнее наших государственных архивов. (Садится на правый диван.) Дай Катулла[11], Пирам… или моя жена его тоже упаковала? Он ведь из библиотеки ее отца.

Пирам. Именно что упаковала, государь.

Ромул. Ну, ничего. Катулла я попробую почитать на память. Хорошие стихи где-то застревают. Налей вина, Ахилл.

Ахилл. Угодно вашему величеству фалернского или сиракузского?

Ромул. Фалернского. В такие времена надо пить самое лучшее.

Пирам. Ваше величество, это последняя бутылка фалернского семидесятого года.

Ромул. Оставь ее здесь…

Ахилл. Императрица желает поговорить с вашим величеством.

Ромул. Пускай императрица войдет. Второй светильник мне больше не нужен.

Юлия. Обер-гофмейстер сбежал к германцам. Я же тебя предупреждала насчет этого Эби.

Ромул. А ты хотела, чтоб германец умирал за римлян?

Юлия. Я пришла поговорить с тобой в последний раз.

Ромул. Ты в дорожном костюме, дорогая.

Юлия. Этой ночью я отплываю на Сицилию.

Ромул. Тебе нашли рыбачью лодку?

Юлия. Плот.

Ромул. А это не опасно?

Юлия. Оставаться еще опаснее.

Ромул. Ну что ж, счастливого пути.

Юлия. Мы, вероятно, долго теперь не увидимся.

Ромул. Мы уже никогда не увидимся.

Юлия. Я буду продолжать сопротивление. Любой ценой.

Ромул. Самое нелепое, что можно придумать, — это сопротивление любой ценой.

Юлия. Ты пораженец.

Ромул. Я просто считаюсь с фактами. Если мы станем защищаться, наша гибель будет еще страшнее. Может быть, это и величественно, но кому это нужно? Зачем раздувать пожар, когда все и так уже сгорело.

Юлия. Ты, стало быть, не хочешь, чтобы Рея вышла за этого Цезаря Рупфа?

Ромул. Нет, не хочу.

Юлия. И на Сицилию не хочешь ехать?

Ромул. Император не спасается бегством.

Юлия. Ты поплатишься головой.

Ромул. Прикажешь мне потерять голову заранее?

Юлия. Мы уже двадцать лет женаты, Ромул.

Ромул. Чего ради ты вспомнила этот прискорбный факт?

Юлия. Было время — мы любили друг друга.

Ромул. Ты отлично знаешь, что это вранье.

Юлия. Значит, ты на мне женился, чтобы стать императором?

Ромул. Ну, конечно.

Юлия. И ты смеешь спокойно говорить мне это в лицо?

Ромул. Разумеется. Наш брак был ужасен, но я не давал тебе повода заблуждаться насчет того, зачем я на тебе женился. Я женился на тебе, чтобы стать императором, а ты вышла за меня, чтобы стать императрицей. Ты стала моей женой, потому что я происхожу из высшей римской аристократии, а ты дочь императора Валентиниана от его рабыни. Я тебя узаконил, а ты меня короновала.

Юлия. Выходит, мы были нужны друг другу.

Ромул. Конечно.

Юлия. В таком случае твой долг — ехать со мной на Сицилию. Мы принадлежим друг другу.

Ромул. У меня нет по отношению к тебе никакого долга. Ты получила от меня все, чего хотела. Ты стала императрицей.

Юлия. Нечего меня попрекать. Мы действовали одинаково.

Ромул. Нет, не одинаково. Между нашими поступками есть существенное различие.

Юлия. Я этого не нахожу.

Ромул. Ты за меня вышла из честолюбия. Всеми твоими поступками движет честолюбие. Вот и теперь ты из честолюбия не хочешь признать, что война проиграна.

Юлия. Я уезжаю на Сицилию потому, что люблю родину.

Ромул. У тебя не может быть родины. Ты любишь абстрактную идею государства, ведь именно она дала тебе возможность, выйдя замуж, стать императрицей.

Юлия. Ну хорошо. Отчего не сказать правду? Отчего не поговорить друг с другом начистоту? Да, я честолюбива. Самое дорогое для меня — императорская власть. Я правнучка Юлиана, последнего великого императора. И я горжусь этим. А ты кто? Сын обнищавшего патриция. А тоже ведь честолюбив, иначе не стремился бы стать повелителем мира, а остался бы тем ничтожеством, каким был.

Ромул. Я пошел на это не из честолюбия, а по необходимости. То, что для тебя — цель, для меня — средство. Я стал императором из серьезных политических соображений.

Юлия. Когда же у тебя появились серьезные политические соображения? Двадцать лет, пока ты сидел на троне, ты только ел, пил, спал, читал и разводил кур. Ты никуда не выезжал из этой виллы, никогда не бывал в столице и довел финансы империи до того, что мы вынуждены жить, как поденщики. Единственное, что ты умеешь, это высмеять всякую мысль, которая тебе угрожает. Тобой руководили серьезные политические соображения? Да это наглая ложь. В мании величия Нерона или в безумии Каракаллы больше политического смысла, чем в твоем пристрастии к курам. Тобой владела только лень.

Ромул. Вот именно. Таково мое политическое кредо — ничего не делать.

Юлия. Ради этого не стоило становиться императором.

Ромул. Только это и придало моему бездействию смысл. Какой же прок от безделья частного лица?

Юлия. А император, бездельничая, подрывает основы государства.

Ромул. Как видишь.

Юлия. Что ты хочешь этим сказать?

Ромул. Ты сама поняла, в чем смысл моего безделья.

Юлия. Но как же можно сомневаться в необходимости государства?

Ромул. Я не сомневаюсь в необходимости государства вообще, я сомневаюсь лишь в необходимости нашего государства. Оно до меня уже стало великой державой, и от этого пошли массовые убийства, открытый разбой, угнетение и ограбление других народов.

Юлия. Если ты такого мнения о великой Римской империи, не понимаю, зачем ты стал императором.

Ромул. Римская империя веками держится на том, что ею правит император. Таким образом, у меня не было другой возможности ликвидировать империю, кроме как самому стать императором.

Юлия. Либо ты помешался, либо весь мир сошел с ума.

Ромул. Я уверен в последнем.

Юлия. Стало быть, ты на мне женился только для того, чтобы разрушить Римскую империю?

Ромул. Других побуждений у меня не было.

Юлия. И ты с самого начала думал только о гибели Рима?

Ромул. Ни о чем другом.

Юлия. Ты сознательно препятствовал спасению империи?

Ромул. Вполне сознательно.

Юлия. Ты разыгрывал циника и прожорливого скомороха только для того, чтобы нанести удар в спину?

Ромул. Можно и так это формулировать.

Юлия. Ты меня обманул.

Ромул. Это ты во мне обманулась. Ты полагала, что я так же одержим властью, как ты. На это ты и рассчитывала. Да только расчет твой был неверен.

Юлия. Зато ты рассчитал верно.

Ромул. Риму конец.

Юлия. Ты предал Рим.

Ромул. Нет, я осудил Рим.

Юлия. Ромул!

Ромул. Отправляйся на Сицилию. Мне больше нечего тебе сказать.

Ахилл. Государь!

Ромул. У меня пустой кубок. Налей еще вина.

Ты дрожишь?

Ахилл. Так оно и есть, ваше величество.

Ромул. Что с тобой?

Ахилл. Ваше величество не любит, когда я говорю о военном положении.

Ромул. Я же тебе это строго-настрого запретил. Военное положение я обсуждаю только со своим парикмахером. Он единственный, кто хоть что-то в этом смыслит.

Ахилл. Но вот и Капуя пала.

Ромул. Это, однако, не повод проливать фалернское.

Ахилл. Прошу прощения. (Кланяется.)

Ромул. Шел бы ты спать.

Ахилл. Принцесса Рея хотела поговорить с вашим величеством.

Ромул. Пускай войдет.

Рея. Отец!

Ромул. Войди, дитя мое. Сядь рядом со мной.

Что ты хотела мне сказать?

Рея. Отец, Рим в опасности.

Ромул. Странно, что нынче все хотят поговорить со мной о политике ночью. А на это есть обед.

Рея. О чем же мне говорить?

Ромул. Ну, о чем говорят с отцом ночью? О том, что у тебя на сердце.

Рея. У меня на сердце Рим.

Ромул. Стало быть, Эмилиана, которого ты так дожидалась, ты больше не любишь?

Рея. Что ты, отец!

Ромул. Но не так пылко, как раньше, не так, как прежде любила?

Рея. Я люблю его больше жизни.

Ромул. Так расскажи мне про Эмилиана. Если ты его любишь, то он тебе дороже, чем эта развалившаяся империя.

Рея. Отец, разреши мне выйти замуж за Цезаря Рупфа.

Ромул. Этот Рупф, доченька, и мне по душе, хотя бы потому, что у него есть деньги. Но он выдвигает совершенно неприемлемые условия.

Рея. Он спасет Рим.

Ромул. Это меня и пугает. Если фабрикант штанов рвется спасти римское государство, он, должно быть, спятил.

Рея. Но другой возможности спасти родину нет.

Ромул. Я с этим вполне согласен. Родину можно спасти только за деньги, не то она погибнет. Приходится выбирать между губительным капитализмом и капитальной гибелью. Но ты не можешь выйти замуж за этого Цезаря Рупфа, дитя мое, ты ведь любишь Эмилиана.

Рея. Я должна его бросить во имя спасения родины.

Ромул. Это легче сказать, чем сделать.

Рея. Отечество превыше всего.

Ромул. Ты все-таки слишком долго разучивала трагедии.

Рея. Разве мы не должны любить свою родину больше всего на свете?

Ромул. Нет, мы должны ее любить меньше, чем человека. Прежде всего родине не стоит слишком доверять. Никто не становится убийцей быстрее, чем родина.

Рея. Отец!

Ромул. Что, дочка?

Рея. Не могу же я бросить родину на произвол судьбы.

Ромул. Тебе нужно это сделать.

Рея. Мне не жить без родины.

Ромул. А без любимого как жить? Куда возвышеннее и куда труднее хранить верность человеку, чем государству.

Рея. Речь идет о родине, а не о государстве.

Ромул. Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя родиной.

Рея. Наша беззаветная любовь к родине сделала Рим великим.

Ромул. Но наша любовь не сделала Рим хорошим. Своими добродетелями мы откармливали изверга. Как от вина, мы хмелели от величия нашей родины, но то, что мы любили, стало горше полыни.

Рея. В тебе нет чувства благодарности к родине.

Ромул. Отнюдь! Я просто не похож на героического отца из трагедии, который желал государству приятного аппетита, когда оно пожирало его детей. Выходи-ка ты замуж за Эмилиана!

Рея. Эмилиан меня отверг, отец.

Ромул. Если в твоей любви есть хоть капля подлинного чувства, это не может вас разлучить. Ты останешься с ним, даже если он тебя оттолкнет, ты будешь с ним, стань он даже преступником. А от родины ты можешь оторваться. Раз она стала разбойничьим вертепом и притоном палачей, отряхни ее прах со своих ног, ибо твоя любовь к ней бессильна.

Рея. Если я к нему вернусь, он опять меня прогонит. Он будет снова и снова меня отталкивать.

Ромул. А ты возвращайся к нему снова и снова.

Рея. Он меня больше не любит. Он любит только Рим.

Ромул. Рим погибнет, и ничего, кроме твоей любви, у него не останется.

Рея. Мне страшно.

Ромул. А ты учись побеждать страх. Это единственное искусство, которым в наше время надо владеть. Не бояться видеть вещи, как они есть, не бояться поступать как подобает. Я всю жизнь старался этому научиться. И ты теперь тоже старайся. Иди к нему.

Рея. Хорошо отец, я так и поступлю.

Ромул. Вот и правильно, дитя мое. Я люблю тебя такую. Ступай к Эмилиану. Давай попрощаемся. Ты меня уже не увидишь, я ведь умру.

Рея. Отец!

Ромул. Германцы меня убьют. Я на такую смерть всегда и уповал. Это моя тайна. Жертвуя собой, я жертвую Римом.

Рея. Отец!

Ромул. Но ты должна жить. Ступай теперь, дитя мое, ступай к Эмилиану.

Пирам. Ваше величество.

Ромул. Что тебе?

Пирам. Императрица отбыла.

Ромул. Вот и хорошо.

Пирам. Не угодно ли вашему величеству лечь спать?

Ромул. Нет, мне надо еще кое с кем потолковать. Принеси-ка еще бокал.

Пирам. Слушаюсь, ваше величество. (Приносит второй бокал.)

Ромул. Поставь его рядом с моим. Налей вина.

А теперь и мне налей.

Пирам (наливает). Вот, ваше величество, все фалернское и выпили.

Ромул. Тогда иди спать.

(Ромул сидит неподвижно, пока не затихают шаги.) Иди сюда, Эмилиан. Мы одни.

Эмилиан. Ты знал, что я тут?

Ромул. Минуту назад ты влез ко мне в окно. Я увидел твое отражение в своем бокале. Не хочешь ли присесть?

Эмилиан. Я постою.

Ромул. Поздно ты пришел. Уже полночь.

Эмилиан. Есть дела, для которых полночь — самое подходящее время.

Ромул. Как видишь, я тебя жду. Бокалы полны отличного фалернского. Мы можем чокнуться.

Эмилиан. Быть по сему.

Ромул. Выпьем за твое возвращение.

Эмилиан. За то, что свершится этой ночью.

Ромул. Ты о чем?

Эмилиан. Выпьем за справедливость, император Ромул.

Ромул. Справедливость ужасна, Эмилиан.

Эмилиан. Она ужасна, как мои раны.

Ромул. Ну что ж, за справедливость!

Эмилиан. Мы одни. И, кроме ночи, нет свидетелей тому, что римский император и беглый пленник германцев подымают за справедливость две чаши кровавого фалернского.

Ромул. Господи, министр внутренних дел, что случилось?

Тулий Ротунд. Ваше величество наступили мне на пальцы. (Стонет.)

Ромул. Мне очень жаль. Но не мог же я в самом деле предполагать, что ты расположился у меня под диваном. Стоит выпить за справедливость, и министр внутренних дел тут же поднимает крик.

Тулий Ротунд. Я, ваше величество, намеревался лишь замолвить словечко за введение в Римской империи всеобщего страхования по старости. (Смущаясь, вылезает. Он в таком же черном плаще, как Эмилиан.)

Ромул. У тебя кровь на руке, Тулий Ротунд.

Тулий Ротунд. Я со страху руку кинжалом порезал.

Ромул. С кинжалом, мой дорогой Тулий, следует обходиться особенно осторожно. (Идет налево.)

Эмилиан. Ты хочешь кликнуть камердинеров, император Ромул?

Ромул. Зачем, Эмилиан? Ты ведь знаешь, что ночью они спят. Но надо же чем-то перевязать рану моему министру внутренних дел.

Ромул. Прости, повелитель Восточной Римской империи. Я не предполагал, что ты спишь у меня в шкафу.

Зенон. Ничего. При той бродячей жизни, какую я веду после бегства из Константинополя, я ко всему привык.

Ромул. Я искренно тебе сочувствую.

Зенон (выходит из шкафа и с удивлением оглядывается по сторонам. Он тоже в черном плаще.) О, да здесь уже кто-то есть!

Ромул. Не обращай внимания. Они попали сюда совершенно случайно. (Берет с верхней полки шкафа платок.) Там внутри еще кто-то.

Зенон. Мой камергер Сульфурид.

Ромул. Добрый вечер. Ты мог бы, венценосный брат, спрятать его в другом шкафу. А куда ты девал своего камергера Фосфорида?

Зенон. Он у тебя под кроватью, император Ромул.

Ромул. Нечего ему смущаться. Пускай вылезает.

Сульфурид. Мы пришли, ваше величество…

Фосфорид. …чтобы прочесть вам элегию…

Сульфурид. …которую ваше величество не имело удовольствия дослушать до конца.

Ромул. Пожалуйста. Только не этой тихой ночью. (Садится и дает Тулию Ротунду платок.) Перевяжи рану, министр внутренних дел. Я не люблю крови.

Ах, наш рекордсмен тоже не спит?

Спурий Тит Мамма. Я устал. Я смертельно устал… (С трудом поднимается.)

Ромул. Ты обронил кинжал, Спурий Тит Мамма.

Спурий Тит Мамма (растерянно поднимает кинжал и прячет его под черным плащом.) Я не спал уже сто десять часов.

Ромул. Может быть, тут еще кто-нибудь спрятался? Выходите, пожалуйста!

Марес. Прости, государь, мне хотелось поспорить с тобой о тотальной мобилизации.

Ромул. А кого это ты прихватил на дискуссию, рейхсмаршал?

Марес. Моего адъютанта.

Ромул. И ты, повар? С тем самым ножом, которым ты зарезал столько императоров?

Вы, я вижу, все в черном. Один вылез у меня из-под кровати, другой из-под дивана, третий из шкафа. Сгорбившись в три погибели, вы просидели там полночи. Зачем?

Тулий Ротунд. Мы хотим поговорить с тобой, римский император.

Ромул. Император не знал, что наш этикет требует от желающих с ним поговорить подобной акробатики. (Встает и звонит.) Пирам! Ахилл!

Ахилл. Государь!

Пирам. Ваше величество!

Ромул. Ахилл, императорскую тогу! Пирам, лавровый венец!

Ахилл, убрать стол и вино! Настал торжественный миг.

Теперь идите досыпайте.

Император готов вас выслушать. Что вы ему скажете?

Тулий Ротунд. Верни нам провинции.

Марес. Верни легионы.

Эмилиан. Верни империю.

Ромул. Император не обязан давать вам отчет.

Эмилиан. Ты несешь ответственность перед Римом.

Зенон. Ты ответишь перед историей.

Марес. Ты опирался на нас.

Ромул. Я не опирался на вас. Если бы вы завоевали мне мир, у вас было бы основание так говорить. Но я потерял мир, который не вы завоевали. Я кинул его сам, как фальшивую монету. Я свободен. Мне до вас нет дела. Вы только мошки, которые кружат в моем сиянии, вы только тени, которые исчезнут, когда я перестану светить.

Лишь один из вас вправе с меня спрашивать, с ним одним я и буду говорить. Подойди, Эмилиан.

Не мне говорить с тобой как с офицером, потерявшим честь. Я — человек штатский и в офицерской чести никогда не разбирался. Я говорю с тобой как с человеком, хлебнувшим горя и претерпевшим пытки. Я люблю тебя как сына, Эмилиан. Как человек, который пострадал, как тысячекратно униженная жертва власти, ты мог бы стать величайшим укором для тех, кто, как я, не хочет защищаться. Чего ты требуешь от своего императора, Эмилиан?

Эмилиан. Я требую ответа, император Ромул.

Ромул. Хорошо, я дам тебе ответ.

Эмилиан. Что ты сделал, чтобы твой народ не оказался под пятой германцев?

Ромул. Ничего.

Эмилиан. Что ты сделал, чтобы Рим не был унижен, как я был унижен?

Ромул. Ничего.

Эмилиан. Как же ты думаешь оправдаться? Ты обвиняешься в измене родине.

Ромул. Не я изменил родине. Рим сам себе изменил. Он знал правду, а предпочел силу. Он знал человечность, а предпочел тиранию. Он вдвойне унизился — перед самим собой и перед народами, которые оказались в его власти. Ты стоишь у призрачного трона, Эмилиан, у трона римских императоров, и я последний, кому он достался. Я хочу раскрыть тебе глаза, чтобы ты взглянул на этот трон, на эту гору нагроможденных черепов, на потоки крови, дымящиеся на его ступенях. Какого ты ждешь ответа с вершины гигантского здания римской истории? Глядя на твои раны, что может сказать император, восседающий над трупами своих и чужих сыновей, над гекатомбами жертв, сваленных к его ногам, павших на войнах во имя чести Рима и на аренах на потеху Риму? Рим ослабел, это старик, едва держащийся на ногах, но вина с него не снята и преступления ему не отпущены. Этой ночью пришла пора. Сбылись проклятия, которые посылали Риму его жертвы. Ненужное дерево валят. Топор ударил по стволу. Идут германцы. Мы проливали чужую кровь, теперь приходится платить собственной. Не отворачивайся, Эмилиан, не прячь глаз от того, кто обнаружил перед тобой давние грехи нашей истории, еще более страшные, чем твои раны. Речь идет о справедливости, за которую мы пили. Теперь ты мне отвечай: есть у нас право защищаться? Есть у нас право на большее, чем быть просто жертвами?

Ты молчишь.

Ты снова с теми, кто, как воры, забрались ко мне этой ночью. Поговорим начистоту. Да не будет отныне меж нами и тени лжи и тени притворства. Я знаю, что вы прячете под черными плащами, я знаю, к чему потянулись теперь ваши руки. Но вы просчитались. Вы надеялись расправиться с безоружным, а я поражаю вас силой правды и пронзаю острием справедливости. Не вы на меня напали, я нападаю на вас. Я не обвиняемый, я вас обвиняю. Защищайтесь! Разве вы не знаете, перед кем стоите? Я сознательно погубил родину, которую вы хотите защищать. Я ломаю у вас под ногами лед, я выжигаю из земли ваши корни. Что же вы молча жметесь у стен, бледные, как зимняя луна? Вам надо выбирать — убейте меня, если уверены, что я не прав, или сдайтесь германцам, если поняли, что у нас нет больше права защищаться. Отвечайте!

Отвечайте!

Эмилиан (высоко заносит кинжал). Да здравствует Рим!

Ромул. Где же, однако, германцы?

Пирам. В Ноле, ваше величество.

Ромул. Зачем же тогда кричать? Выходит, здесь они будут только завтра. В таком случае я иду спать. (Встает.)

Пирам. Как вам будет угодно, ваше величество. (Снимает с Ромула императорскую тогу, лавровый венок и халат.)

Ромул (намеревается лечь. Вдруг настораживается.) Ахилл, у меня еще кто-то лежит возле кровати.

Ахилл. Это Спурий Тит Мамма, ваше величество. Он храпит.

Ромул. Слава Богу, наконец-то рекордсмен заснул. Не будем его тревожить. (Перешагнув через префекта, укладывается в постель.)

Ромул. Пирам!

Пирам. Что, ваше величество?

Ромул. Когда германцы явятся, пусть войдут.

Ахилл. Какое прекрасное свежее утро.

Пирам. Не пойму, как в день всеобщего заката могло взойти солнце?

Ахилл. Даже на природу уже нельзя положиться.

Пирам. Шестьдесят лет, при одиннадцати императорах, мы служили Римской империи. Исторически необъяснимо, что еще при нашей жизни она перестанет существовать.

Ахилл. Я умываю руки. Я честно исполнял свои обязанности.

Пирам. Мы были во всех отношениях единственными устойчивыми столпами империи.

Ахилл. Когда нас не станет, по праву скажут: античности пришел конец.

Пирам. Подумать только, наступит время, когда будут говорить не по-латыни и не по-гречески, а на каком-то немыслимом языке, вроде германского.

Ахилл. Представить себе, что главари германцев, китайцев и зулусов, чей культурный уровень в тысячу раз ниже нашего, берут бразды мировой политики.

Arma virumque саnо[12]. Я всего Вергилия знаю наизусть

Пирам. А я Гомера. Менин айиде тхеа[13].

Ахилл. Так или иначе, нас ждут ужасные времена.

Пирам. Да, мрачная эпоха средневековья. Не хочу быть пессимистом, но, по-моему, от нынешней катастрофы человечество уже никогда не оправится.

Ахилл и Пирам. Salve, Цезарь.

Ромул. Salve. Я задержался. Меня утомило это непредвиденное скопление посетителей. Едва перелез через рекордсмена, который все еще храпит у моей кровати. Минувшей ночью я больше управлял государством, чем за все двадцать лет своего правления.

Ахилл. Конечно, ваше величество.

Ромул. Какая странная тишина. И так пусто кругом, словно все нас покинули.

Где моя дочь Рея?

Ахилл. Принцесса…

Пирам. И Эмилиан…

Ахилл. И императрица…

Пирам. Министр внутренних дел, рейхсмаршал, повар и все остальные…

Ромул. Ну?

Ахилл. Утонули при переправе на Сицилию.

Пирам. Эту весть принес один рыбак.

Ахилл. Уцелел, должно быть, только Зенон Исаврийский со своими камергерами — они отправились в Александрию с очередным рейсом.

Ромул. Моя дочь Рея и мой сын Эмилиан… (Смотрит на камердинеров.) Я не вижу у вас на глазах слез.

Ахилл. Мы слишком стары.

Ромул. А я должен умереть. Меня убьют германцы. Уже сегодня. Горе меня теперь не задевает. Тот, кому скоро умирать, не оплакивает мертвых. Я никогда не был спокойнее и бодрее, чем сейчас, когда все уже позади. Подать утреннюю трапезу!

Пирам. Завтрак?

Ахилл. Но германцы, ваше величество, германцы могут каждую минуту…

Пирам. И принимая во внимание всеобщий траур в империи…

Ромул. Чепуха. Империи, которая могла бы объявить траур, больше нет, а сам я хочу умереть так, как жил.

Пирам. Как прикажете, ваше величество.

Ромул. Почему последнюю трапезу мне подают на этих старых жестяных тарелках и в этой треснувшей чашке?

Пирам. Парадный императорский сервиз ее величество увезла с собой. Он принадлежал ее отцу.

Ахилл. А теперь лежит на дне морском.

Ромул. Ничего. Для предсмертной трапезы эта убогая посуда, пожалуй, даже лучше. (Разбивает яйцо.) Август, разумеется, опять ничего не снес.

Пирам. Ничего, государь.

Ромул. А Тиберий?

Пирам. Юлии ничего не кладут.

Ромул. А Флавии?

Пирам. Домициан снес. Но ведь ваше величество не желает есть его яйца.

Ромул. А это чье яйцо? (Доедает яйцо.)

Пирам. Как всегда. Марка Аврелия.

Ромул. А еще кто-нибудь несется?

Пирам. Одоакр. (Несколько смущен.)

Ромул. Смотри-ка!

Пирам. Снес три яйца, ваше величество.

Ромул. Эта курица нынче установит рекорд. (Его величество пьет молоко.) У вас торжественный вид. Что это сегодня с вами?

Ахилл. Вот уже двадцать лет как мы служим вашему величеству.

Пирам. И сорок лет предшественникам вашего величества.

Ахилл. Шестьдесят лет мы были готовы прозябать в нищете, дабы служить императорам.

Пирам. Любой извозчик зарабатывает больше императорского камердинера. В конце концов, это надо было сказать, ваше величество.

Ромул. Признаю. Но учтите, что извозчик получает больше самого императора.

Ахилл. Фабрикант Цезарь Рупф предлагает нам места камердинеров.

Пирам. Четыре тысячи сестерциев в год и три раза в неделю свободные вечера.

Ахилл. На такой работе было бы время писать мемуары.

Ромул. Фантастические условия. Вы свободны. (Снимает с головы лавровый венок и дает каждому по листику.) Последние два листика моего золотого венка. И последняя финансовая операция моего правительства.

Ромул. Что там, однако, за шум?

Ахилл. Германцы, ваше величество. Пришли германцы.

Ромул. Придется их принять.

Пирам. Быть может, ваше величество пожелает опоясаться императорским мечом?

Ромул. А разве он не заложен?

Ахилл. Его не брал ни один ломбард. Меч ржавый, а драгоценные камни вы, ваше величество, давно уже выломали.

Пирам. Принести его?

Ромул. Лучше всего, дорогой Пирам, оставить императорский меч там, где он валяется.

Пирам. Вашему величеству ничего больше не нужно?

Ромул. Еще немного спаржевой настойки.

Теперь можете идти. Императору вы больше не нужны. Вы были безупречными слугами.

Германец. Римлянин!.

Ромул. Здравствуй!

Молодой человек. Умри, римлянин!

Германец. Убери меч, племянник!

Молодой человек. Как прикажешь, дядюшка.

Германец. Прости, римлянин.

Ромул. Отчего же, пожалуйста. Ты — настоящий германец? (Недоверчиво на него глядит.)

Германец. Древнейшего рода.

Ромул. Этого я уж не понимаю. Тацит пишет, что все вы варвары — великаны с дерзкими голубыми глазами и рыжими волосами, а глядя на тебя, подумаешь — переодетый византийский ботаник.

Германец. Я тоже представлял себе римлян совсем иначе. Говорили, что вы бесстрашные герои, а оказывается, ты единственный, кто не сбежал.

Ромул. У нас порой бытуют совершенно ложные представления о расах. А то, что у тебя на ногах, это и есть штаны?

Германец. Ну да.

Ромул. В самом деле странная одежда. А где же ты их застегиваешь?

Германец. Спереди.

Ромул. Очень практично. (Пьет спаржевую настойку.)

Германец. Что ты пьешь?

Ромул. Спаржевую настойку.

Германец. Можно попробовать?

Ромул. Сам настаивал.

Германец. Отвратительно. У этого напитка нет будущего. Пиво лучше. (Садится рядом с Ромулом за стол и снимает шляпу.) Должен тебя поздравить. У тебя в парке над прудом отличная Венера.

Ромул. А что в ней особенного?

Германец. Подлинный Пракситель.

Ромул. Вот незадача. Я-то всегда думал, что это грошовая копия, а теперь антиквар уехал.

Германец. Позволь-ка! (Рассматривает скорлупу яйца, которое съел Ромул.) Недурно.

Ромул. Ты куровод?

Германец. Страстный.

Ромул. Удивительно! Я ведь тоже куровод.

Германец. Ты тоже?

Ромул. Я тоже.

Германец. Наконец-то есть с кем поговорить. Это в парке твои куры?

Ромул. Мои. Отличная домашняя порода. Импортные — из Галлии.

Германец. Несутся?

Ромул. Ты сомневаешься?

Германец. Скажи честно. Судя по яйцу, неважно они несутся.

Ромул. Ладно, признаюсь, они несутся все хуже и хуже. Между нами, куроводами, говоря, это меня тревожит. В хорошей форме только одна несушка.

Германец. Серая с желтыми крапинками?

Ромул. Как ты догадался?

Германец. Это ведь я велел доставить ее в Италию. Хотелось проверить, как она себя будет чувствовать в южном климате.

Ромул. Могу тебя поздравить. Отличная порода, ничего не скажешь.

Германец. Сам вывел.

Ромул. Ты, я вижу, выдающийся куровод.

Германец. В конце концов, как правитель, я вынужден этим заниматься.

Ромул. Как правитель? А кто ты, собственно, такой?

Германец. Я Одоакр, князь германцев.

Ромул. Рад с тобой познакомиться.

Одоакр. А ты кто?

Ромул. Я — римский император.

Одоакр. Мне тоже очень приятно завести такое знакомство. Я, правда, и раньше знал, с кем говорю.

Ромул. Ты знал?

Одоакр. Прости меня за притворство. Врагам бывает неловко оставаться с глазу на глаз, и я решил, что для начала разговор о куроводстве будет уместнее, чем разговор о политике. Позволь представить моего племянника. Поклонись, племянник.

Племянник. Как прикажешь, дядюшка.

Одоакр. Оставь нас одних, племянник.

Племянник. С удовольствием, дядюшка. (Уходит.)

Одоакр. Ты, значит, Ромул. Все эти годы я много о тебе думал.

Ромул. А ты, стало быть, Одоакр. Для меня ты был олицетворением врага, а, оказывается, ты такой же куровод, как и я.

Одоакр. Настала минута, которой я ждал столько лет.

Ромул. Как видишь, я готов.

Одоакр. К чему?

Ромул. Умереть.

Одоакр. Тебе грозит смерть?

Ромул. Всему миру известно, как германцы обходятся с пленными.

Одоакр. Ты слишком поверхностно знаешь своих врагов, император Ромул, если полагаешься на то, что о них болтает весь мир.

Ромул. А чего ты можешь хотеть, кроме моей смерти?

Одоакр. Сейчас увидишь. Племянник!

Племянник. Что прикажешь, дядюшка?

Одоакр. Поклонись римскому императору, племянник.

Племянник. Как прикажешь, дядюшка (Кланяется.)

Одоакр. Ниже, племянник.

Племянник. С удовольствием, дядюшка.

Одоакр. Стань перед римским императором на колени!

Племянник. Как прикажешь, дядюшка. (Преклоняет колена.)

Ромул. Что это значит?

Одоакр. Встань, племянник.

Племянник. С удовольствием, дядюшка.

Одоакр. Выйди, племянник.

Племянник. Как прикажешь, дядюшка. (Уходит.)

Ромул. Ничего не понимаю.

Одоакр. Я пришел не за тем, чтобы тебя убить, римский император. Я пришел, чтобы вместе со всем моим народом вступить к тебе в подданство. (Тоже преклоняет колена.)

Ромул (насмерть перепуган.) Но это же безумие.

Одоакр. И германец может поступить разумно, римский император.

Ромул. Ты что, издеваешься?

Одоакр (встает). Ромул, о курах мы с тобой поговорили, отлично понимая друг друга. Неужели нельзя, понимая друг друга, поговорить о судьбах наших народов?

Ромул. Говори.

Одоакр. Можно сесть?

Ромул. Нечего спрашивать, ты победитель.

Одоакр. Ты забываешь, что я только что вступил к тебе в подданство.

Ромул. Садись.

Одоакр. Ты видел моего племянника. Его зовут Теодорих[14].

Ромул. Видел.

Одоакр. Очень воспитанный молодой человек. «Как прикажешь, дядюшка», «С удовольствием, дядюшка». И так с утра до вечера. Его поведение безукоризненно. Он весь народ заразил своей добропорядочностью. К девушке не прикоснется, пьет только воду, спит на голой земле. Каждый день — боевые учения. И сейчас в прихожей небось тренируется.

Ромул. Так он же герой!

Одоакр. Воплощенный идеал германца. Мечтает о мировом господстве, и весь народ вместе с ним. Потому мне и пришлось затеять этот поход. Я был один, а против меня племянник, стихотворцы и общественное мнение — пришлось уступить. Я надеялся вести войну гуманно, ведь римляне почти не оказывали сопротивления.

Но чем дальше я продвигался на юг, тем больше преступлений совершала моя армия. И не потому, что она кровожаднее других армий, а потому, что всякая война — зверство. Я был в ужасе. Хотел даже прервать поход. Собирался взять деньги у фабриканта штанов, — моих полководцев еще можно было купить, я еще мог, наверное, все сделать по-своему. Какое-то время еще мог. Но вскоре я уже ничего больше не смогу. Тогда мы окончательно станем народом героев. Спаси меня, Ромул, на тебя вся моя надежда.

Ромул. Какая надежда?

Одоакр. Остаться в живых.

Ромул. А что тебе грозит?

Одоакр. Мой племянник пока еще кроток, он еще вежлив, но в один прекрасный день он меня убьет. Знаю я эту германскую преданность.

Ромул. И поэтому ты решил вступить ко мне в подданство?

Одоакр. Всю жизнь мне хотелось увидеть подлинное человеческое величие, непохожее на дутое величие моего племянника, которого, увидишь, они еще назовут Теодорихом Великим — я этих историков знаю! Я — мужик и ненавижу войну. Я ищу человечности, которой я не мог сыскать в дремучих германских лесах. Я нашел ее в тебе, император Ромул. Твой обергофмейстер Эби тебя раскусил.

Ромул. Эби был у меня при дворе по твоему заданию?

Одоакр. Он был моим шпионом. Но он доносил о хорошем, о настоящем, о справедливом человеке, о тебе, Ромул.

Ромул. Он доносил тебе о дураке. Всю жизнь я отдал на то, чтобы приблизить день, когда Римская империя рухнет. Я считал себя вправе судить Рим, раз я сам готов был умереть. Я требовал от моей страны неслыханных жертв, поскольку я жертвовал собой. Я спокойно смотрел, как льется кровь моего народа, который я обезоружил, — ведь я решил пролить свою собственную кровь. И вот я должен жить. Моя жертва не будет принята. Мне суждено быть тем, единственным, кто уцелеет. Мало того. Перед твоим приходом мне сообщили, что моя дочь, которую я люблю, погибла вместе с женихом. Погибла моя жена и весь мой двор. Я принял эту весть с легкостью — ведь я думал, что сам умру, а теперь эта весть беспощадно меня разит, безжалостно меня опровергает. Все, что я сделал, стало бессмыслицей. Убей меня, Одоакр.

Одоакр. Ты это говоришь от горя. Преодолей свою боль и прими меня в подданство.

Ромул. Ты боишься. Победи свой страх и убей меня.

Одоакр. Ты думал о своем народе. Ромул, подумай теперь о своих врагах. Если ты не примешь меня в подданство, если мы с тобой не будем действовать сообща, мир достанется моему племяннику. Тогда возникнет новый Рим — Германская империя, столь же бренная, как и Римская, и столь же кровавая. Если это случится, дело всей твоей жизни — гибель Рима — и впрямь станет бессмыслицей. Ты не вправе растоптать собственное величие, Ромул, ты — единственный человек, который умеет править этим миром. Будь милостив, прими меня в подданство, стань нашим императором, защити нас от кровавого величия Теодориха.

Ромул. Я больше не могу, германец. Даже если бы и хотел. Ты выбил у меня из рук оправдание моих поступков.

Одоакр. Это твое последнее слово?

Ромул (преклоняет колена.) Убей меня! На коленях тебя молю!

Одоакр. Я не могу тебя заставить помогать нам. Дело плохо. Но я не в силах тебя убить. Я ведь люблю тебя.

Ромул. Если ты не хочешь меня убить, я найду выход. Единственный человек, еще жаждущий моей крови, спит у меня под кроватью. Пойду разбужу его. (Встает.)

Одоакр (тоже поднимается.) Это не выход, Ромул. Ты просто отчаялся. Твоя смерть тоже бессмыслица — в ней был бы смысл, если бы мир был таким, каким ты его себе представлял. А мир не таков. Твой враг тоже человек, и так же, так ты, он хочет быть справедливым. Надо покориться судьбе. Ничего другого не придумаешь.

Ромул. Присядем-ка опять.

Одоакр. Что нам еще делать?

Ромул. А как ты поступишь со мной?

Одоакр. Переведу тебя на пенсию.

Ромул. На пенсию?

Одоакр. Другого выхода нет.

Ромул. Выход на пенсию, пожалуй, самое страшное, что может со мной случиться.

Одоакр. Не забудь, что и меня ждет нечто ужасное. Тебе придется провозгласить меня королем Италии. Это будет началом моего конца, если я сразу же не приму меры. Итак, хочу я или нет, придется начать мое царствование с убийства. (Обнажает меч и устремляется направо.)

Ромул. Что ты собираешься делать?

Одоакр. Убить племянника. Я покуда еще сильнее, чем он.

Ромул. Теперь ты отчаялся, Одоакр. Если ты убьешь своего племянника, на его место придут тысячи новых Теодорихов. Твой народ мыслит не так, как ты. Ему нужен культ героев. Не в твоей власти это изменить.

Одоакр. Сядем-ка опять.

Ромул. Мой дорогой Одоакр, я хотел играть роль судьбы, а ты хотел избежать своей судьбы. Но обоим нам судьба быть политиками, потерпевшими крах. Мы надеялись освободиться от мира, ты от Германской империи, я от Римской, а теперь придется приводить в порядок их развалины. Нельзя их оставлять без присмотра. Я осудил Рим — меня пугало его прошлое; ты осудил Германию — тебя пугало ее будущее. Мы были во власти призраков, ведь мы не распоряжаемся ни тем, что было, ни тем, что будет. У нас есть власть лишь над настоящим, но мы о нем не думали и потерпели крах. Теперь придется, сидя на пенсии, заново пережить свою жизнь, оплакивая дочь, которую любил, сына, жену и всех несчастных, которые у меня на совести.

Одоакр. А мне придется управлять государством.

Ромул. Жизнь внесла поправки в наши планы.

Одоакр. И весьма горькие.

Ромул. Стерпим и это. Попробуй за те немногие годы, которые тебе предстоит править миром, внести разум в безумие. Подари германцам и римлянам мир. Принимайся же за дело, князь германцев. Правь теперь ты! Пройдет несколько лет, о которых всемирная история и не вспомнит, — не героические это будут годы, но их причислят к счастливейшим годам нашей беспокойной земли.

Одоакр. И тут мне придется умереть.

Ромул. Утешься. Меня твой племянник тоже убьет. Он не простит, что ему пришлось стоять передо мной на коленях.

Одоакр. Начнем же выполнять наш невеселый долг.

Ромул. Ладно, не будем мешкать. Сыграем еще раз комедию напоследок. Будем вести себя, словно расчеты наши оправдались, словно дух взял верх над человеческой плотью.

Одоакр. Племянник!

Племянник. Что прикажешь, дядюшка?

Одоакр. Позови моих полководцев, племянник.

Племянник. Как прикажешь, дядюшка. (Уходит направо.)

Одоакр. Германцы! Овеянные пылью, утомленные долгими походами, опаленные солнцем, вы завершили свой поход. Вы стоите перед римским императором. Воздайте ему честь.

Германцы! Вы глумились над ним, вы пели о нем похабные песни на проселочных дорогах и ночью у лагерного костра. Но я узнал, как человечен этот человек. Никогда я не видел никого более великого, и никогда вы не увидите более великого среди моих преемников. Теперь твое слово, римский император.

Ромул. Император объявляет империю распущенной. Взгляните еще раз на этот цветастый шар, на эту мечту о великой империи, которая парит над нами, гонимая легким дуновением моих губ; взгляните на эти просторы, которые тянутся вдоль моря, где танцуют дельфины, на богатые провинции, где земля золотится от пшеницы, на кишащие людьми города, где бурлит жизнь, на солнце, которое согревало людей, а достигнув зенита, сжигало все кругом, — и вот этот шар в руках императора обращается в ничто.

Ромул (встает). Я провозглашаю вождя германцев Одоакра королем Италии.

Германцы. Да здравствует король Италии!

Одоакр. Я, со своей стороны, предоставляю римскому императору виллу Лукулла в Кампанье. Сверх того, ему определяется пенсия в шесть тысяч золотых в год.

Ромул. Нищая жизнь римского императора позади. Вот тебе лавровый венок и императорская тога. Императорский меч ты найдешь среди садовой утвари, а сенат — в римских катакомбах. Достаньте мне теперь со стены бюст моего тезки, царя Ромула, основателя Рима.

Большое спасибо. (Берет бюст под мышку.) Я покидаю тебя, князь германцев. Теперь я пенсионер.

Германцы. Да здравствует Ромул Великий!

Спурий Тит Мамма. Сюда его, императора! Я его убью!

Одоакр. Опусти меч, префект. Императора больше нет.

Спурий Тит Мамма. А империя?

Одоакр. Распущена.

Спурий Тит Мамма. Значит, последний императорский офицер проспал гибель империи! (Потрясенный, опускается в императорское кресло.)

Ромул. На этом, милостивые государи, Римская империя прекратила свое существование.

Эта комедия трудна тем, что кажется легкой. Ревностному поклоннику немецкой литературы с ней нечего делать. Ведь стиль для него — то, что звучит торжественно. В Ромуле он увидит только страсть к остротам и поместит пьесу где-то между Тео Лингеном[15] и Шоу. Такая участь не будет, однако, для Ромула столь уж неподходящей. Двадцать лет он разыгрывает шута, и людям, его окружавшим, не приходило в голову, что и в его шутовстве была своя система. Об этом стоит поразмыслить. Моих героев прежде всего нужно показывать с внешней стороны. Это следует иметь в виду актерам и режиссерам. Практически говоря, как надлежит изображать Эмилиана? Он целые дни, может быть, недели шел окольными путями мимо разоренных городов, наконец добрался до императорского особняка, который хорошо знал, и вдруг спрашивает: «Это вилла императора в Кампанье?» Если в этой фразе не послышится скептическое удивление при виде упадка и превращения в курятник виллы, которая все-таки является императорской резиденцией, то этот вопрос прозвучит риторически, так же как и тогда, когда, робея и подчиняясь ее очарованию, он спрашивает возлюбленную: «Кто ты?» Он действительно ее уже не узнает, он действительно ее забыл, он лишь подозревает, что когда-то знал, когда-то любил эту женщину. Эмилиан — противоположность Ромулу. Его судьбу надлежит судить по-человечески, как бы глазами императора, который за поруганной офицерской честью увидел «тысячекратно униженную жертву власти». Ромул принимает Эмилиана всерьез, как несчастного человека, который был в плену, подвергался пыткам. Единственное, с чем он не согласен, — это с требованием: «Ступай, возьми нож!», с пренебрежением к любимой ради того, чтобы жила империя. Человечность должна быть найдена актерами в каждом моем образе, иначе их нельзя сыграть. Это относится ко всем моим пьесам, однако самая большая трудность встает перед исполнителем роли Ромула: он не должен слишком быстро завоевывать симпатии публики. Это легко сказать, но, вероятно, почти невозможно выполнить, и все же этим следует руководствоваться. Сущность императора должна раскрыться только в третьем акте. Фраза префекта в первом акте: «Этот император позорит Рим!» — и фраза Эмилиана во втором: «Долой такого императора!» должны прозвучать убедительно. Если в третьем акте Ромул судит мир, то в четвертом мир судит Ромула. Взгляните же, что за человека я изобразил: остроумного, вольного в поведении, гуманного, но в конечном счете человека, который действует с предельной твердостью и беспощадно требует того же от других, то есть опасного субъекта, который наперед обрекает себя на смерть; это и страшно в императоре-куроводе, в судье мира, рядящемся шутом, трагедия которого заключена в комедии его конца, в переходе на пенсию, и у которого все же — только тем он и велик — хватает благоразумия и мудрости примириться с судьбой.

Действующие лица

Анастасия

Флорестан Миссисипи

Фредерик Рене Сен-Клод

Граф Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе

Министр Диего

Служанка

Три священника

Трое в плащах, каждый из них держит правую руку в кармане

Два санитара

Профессор Юберхубер

Врачи-психиатры

Первый из трех вошедших. Руки за голову.

Второй. Встань между окон.

Третий. Повернись лицом к напольным часам.

Первый. Легкая смерть. Легче не бывает.

Сен-Клод. Дамы и господа, как вы, должно быть, изволили заметить, меня только что расстреляли, а незадолго до этого кончилась бессмертная Девятая. Пуля, я думаю, вошла в мое тело где-то между лопаток — сказать точнее я при всем желании не могу (он ощупывает рукой спину), — прошила внутренности, поразила сердце и вышла, мне кажется, вот здесь из груди, пробила фрак, погнула орден «Pour le merite»[17], что сопряжено с неприятностями, поскольку и фрак, и орден не мои, после чего повредила напольные часы; так примерно я себе это представляю. Мое нынешнее состояние не лишено приятности. Если не считать вполне понятного изрядного удивления, что после всего, что случилось, я все еще перед вами, чувствую я себя преотлично. Особенно это касается моей печени, которая вдруг перестала меня беспокоить. Она была поражена коварной болезнью, которую я, до того как умереть, трусливо пытался скрыть, руководствуясь исключительно принципами морали, но которой, должен теперь признаться, я обязан значительной частью своего излишне радикального миросозерцания. Моя смерть, которую вы только что видели, эта весьма тривиальная, но, к великому сожалению, — до чего странные выражения приходится теперь употреблять (он качает головой) — эта, стало быть, к великому сожалению, не такая уж необычная смерть случится, как легко догадаться, только в самом конце пьесы, ибо если уж появились типы с повязками на рукавах, то все кончается, игра уже проиграна. Но по соображениям, которые я назвал бы терапевтическими, мы показали мое убийство в самом начале — и сразу предвосхитили одну из самых жутких сцен. Кроме того, — об этом тоже нельзя не сказать — к моменту моей мучительной смерти здесь будут валяться и другие трупы — обстоятельство, которое сейчас могло бы вас смутить, но в котором нет ничего необычного, если иметь в виду, что в этой комедии речь, между прочим, идет о браке моего друга Миссисипи. Между прочим, потому что тут затрагиваются отнюдь не безоблачные судьбы трех мужчин (три патетических поясных портрета, изображающих слева направо Сен-Клода, Юбелоэ и Миссисипи, двое крайних в черной рамке опускаются сверху и остаются висеть в глубине сцены), которые по разным причинам вбили себе в голову ни больше ни меньше как отчасти изменить, отчасти спасти мир, но которым, надо сказать, ужасно не повезло — на их пути встретилась женщина (сверху опускается портрет Анастасии, тоже в черной рамке, и повисает между Юбелоэ и Миссисипи), которую нельзя было ни изменить, ни спасти, так как она больше всего на свете любила удовольствия — во всяком случае, отметим задним числом, очень даже привлекательная жизненная позиция, — так что и эту комедию с полным на то правом можно было бы назвать «Любовь графа Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе», или «Приключения господина Сен-Клода», или коротко и ясно: «Госпожа Анастасия и ее любовники». (Произнося эти слова, он указывает на соответствующий портрет.) Правда, в результате осложнений все в конце концов рушится, да и вообще сюжет развивается самым решительным образом, что само по себе прискорбно, но тут уж — из любви к истине — ничего изменить нельзя, тем более теперь, когда известен финал. (Портреты снова исчезают.) И если вы видите, как один из немногих оставшихся в живых бредет, пошатываясь, мимо обоих окон — вот, пожалуйста (за окнами нетвердой походкой проходит граф Юбелоэ с синим флагом в руках), размахивая благочестивым флагом и торопясь вслед за смешной процессией Армии Спасения, то вы должны нас простить, такого просто быть не могло, так как мы находимся на втором этаже дома, об этом вы можете судить хотя бы по тому, что видите со своих мест верхушки деревьев, речь идет о кипарисе и яблоне. Но давайте все же начнем нашу историю. Мы могли бы, к примеру, начать с того, как я в Румынии затеваю ту самую революцию, которая привела к свержению царя Михаила, или как граф Юбелоэ в Тампанге, убогом захолустье в глубине Борнео, в пьяном виде пытается вырезать слепую кишку пьяному малайцу. (Сверху опускаются две картины, изображающие эти события.) Но останемся здесь, в этом знакомом нам помещении. Вернемся назад (картины опять поднимаются вверх), нам это сделать нетрудно, так как мы остаемся на этом же месте — хотя не совсем ясно, где, собственно, находится этот дом — сперва автор выбрал юг, отсюда кипарис, храм и море, затем север — отсюда яблоня и собор, — стало быть, давайте вернемся назад, в то время, когда до печального события, свидетелем которого вы были в самом начале, оставалось еще пять лет, назад в сорок седьмой или сорок восьмой год, на пять лет в прошлое, считая от настоящего момента, если такое вообще возможно. Итак, стоит месяц май, окна слегка приоткрыты (окна немного приоткрываются), на столике красная роза, над напольными часами висит портрет первого мужчины, которому выпало счастье жениться на Анастасии, портрет сахарного фабриканта, его звали Франсуа. Служанка вводит моего старого друга Миссисипи (служанка и Миссисипи входят через правую дверь), он, как всегда, корректен, на нем, как всегда, черный сюртук, он подает миловидной служанке трость, пальто и цилиндр, а я в это время — к сожалению, в прежней жизни мне часто приходилось лазить в окно — удаляюсь испытанным путем — путем, может быть, для покойников и не совсем привычным, но откуда мне, только что умершему, без всякой подсказки знать их способы превращения в ничто… Короче, пока я отправляюсь в то место (недоверчиво смотрит куда-то в глубь земли), о котором я не имею ни малейшего представления (вылезает в левое окно), пять лет тому назад господин Миссисипи принимает здесь важное решение.

Служанка. Мадам сейчас придет.

Анастасия. Что вам угодно?

Миссисипи. Меня зовут Миссисипи. Флорестан Миссисипи.

Анастасия. Вы мне написали, что должны поговорить со мной по срочному делу.

Миссисипи. Да, по срочному. К сожалению, из-за своей занятости я смог прийти только после обеда.

Анастасия. Вы были другом моего мужа?

Миссисипи. Его внезапная смерть — большой удар для меня. (Кланяется.)

Анастасия (слегка смущаясь). Он умер от паралича сердца.

Миссисипи (снова кланяется). Примите мои глубокие соболезнования.

Анастасия. Можно пригласить вас на чашку кофе?

Миссисипи. Вы очень добры.

Анастасия. В своем письме вы настоятельно просили меня выслушать вас. Ради моего покойного супруга. (Она бросает взгляд на портрет.) В противном случае я бы не приняла вас всего через несколько дней после смерти Франсуа. Надеюсь, вы меня понимаете.

Миссисипи. Еще как понимаю. Я тоже воздаю должное покойникам. (Бросает взгляд на портрет.) Не будь мое дело столь срочным, я бы не осмелился обременить вас своим визитом, тем более что и я скорблю об утрате.

Несколько дней назад скончалась моя молодая супруга (после короткой паузы, со значением). Ее звали Мадлен.

Анастасия. Мне очень жаль.

Миссисипи. У нашей семьи тот же домашний врач, что и у вашей, — старый доктор Бонзельс. Он-то и сообщил мне печальную весть о смерти вашего супруга. У моей супруги доктор Бонзельс установил ту же причину смерти — паралич сердца.

Анастасия. Я тоже прошу вас принять мои сердечные соболезнования.

Миссисипи. Чтобы понять суть моего дела, нужно с самого начала объяснить вам, уважаемая госпожа, кто я такой. Я прокурор.

Анастасия в паническом страхе роняет на пол чашку.

Анастасия. Простите мне мою неловкость.

Миссисипи (кланяется). О, пожалуйста. Я привык к тому, что повсюду внушаю страх и трепет.

Анастасия. Вы не положили себе сахару. Прошу вас, угощайтесь.

Миссисипи. Благодарю вас.

Анастасия (улыбаясь). Что привело вас ко мне, господин прокурор?

Миссисипи. Причина моего визита — ваш супруг.

Анастасия. Франсуа не вернул вам долг?

Миссисипи. Речь не о денежном долге. Мы с вами совершенно незнакомы, сударыня, и я искренне сожалею, что вынужден говорить о вашем супруге неприятные вещи, но он вас обманывал.

Анастасия (холодно). Кто вам это сказал?

Миссисипи (спокойно). Моя неподкупная наблюдательность. Я наделен даром обнаруживать зло, где бы оно ни таилось, и невообразимо страдаю от этого дара.

Анастасия. Не пойму, как вы решились выдвинуть столь нелепейшее обвинение сразу после смерти моего супруга, и к тому же в комнате, где еще витает его дух. Ваше обвинение чудовищно.

Миссисипи. Еще чудовищнее факт, что ваш супруг мог злоупотреблять доверием такой женщины, как вы. Неужели вы не догадываетесь, что я пришел к вам не просто так, а только потому, что нас связывают роковые обстоятельства? Прошу вас проявить твердость духа и спокойно выслушать меня. Взаимная пытка столь ужасна, что мы должны быть предельно внимательны друг к другу.

Анастасия (после короткой паузы, деловым тоном). Простите мне мое вполне понятное волнение. Внезапная смерть Франсуа истощила мои силы. Еще чашечку?

Миссисипи. С удовольствием. Моя профессия требует железных нервов.

Анастасия. Позвольте, я положу вам сахару?

Миссисипи. Благодарю вас. Сахар успокаивает. К сожалению, я могу уделить нашей беседе не больше получаса. Сегодня мне еще предстоит добиться смертного приговора в суде присяжных. Нынешние присяжные туповаты. (Он пьет кофе.) Вы все еще сомневаетесь, что ваш муж был вам неверен?

Анастасия. Клянусь, он невиновен.

Миссисипи (после краткой паузы). Ладно. Вы настаиваете на его невиновности. А если я назову имя женщины, с которой ваш супруг вас обманывал?

Анастасия (вскакивает). Кто эта женщина?

Миссисипи (помолчав). Ее имя я уже называл: Мадлен.

Анастасия (в ужасе, так как ей вдруг все стало ясно). Ваша жена?

Миссисипи. Моя супруга.

Анастасия (испуганно). Но она же мертва?

Миссисипи (подчеркнуто спокойно). Разумеется. Она скончалась от паралича сердца. (С достоинством.) Нас с вами, сударыня, обманывали ваш покойный супруг и моя покойная супруга.

Анастасия. Это ужасно!

Миссисипи. В супружеской жизни немало ужасного (Он вытирает платком пот со лба.) Можно попросить вас еще чашечку кофе?

Анастасия (подавленно). Простите. Я совсем растерялась. (Наливает.)

Миссисипи (с облегчением). Итак, первый этап нашего мучительного пути можно считать пройденным! Вы сознались, что знали о неверности вашего супруга. Тем самым мы добились очень многого. Вы давно получили доказательства?

Анастасия (глухо). Несколько недель назад. Когда я нашла подписанное Мадлен письмо, полное страстных любовных излияний, это открытие поразило меня, как удар судьбы. Я никогда не пойму поступка своего мужа.

Миссисипи. Вы не знали моей жены. Это была чрезвычайно милая женщина, молодая, редкой красоты, из неимущих слоев. Ее неверность ввергла меня в пучину ада. Я тоже нашел письмо, на котором беспечно был проставлен рабочий адрес вашего супруга. Их любовь пылала уже так сильно, что они забыли об элементарной осторожности.

Анастасия. После смерти мужа я хотела забыть о его неверности, хотела, чтобы Франсуа остался в моей памяти таким, каким он когда-то страстно любил меня, того Франсуа я никогда не перестану любить. Извините, но поначалу я избегала ответов на ваши вопросы именно по этой причине. Вы заставили меня снова думать о том, что произошло.

Миссисипи. Как супруг женщины, с которой ваш муж вас обманывал, я, к сожалению, не мог этого избежать.

Анастасия. Я вас понимаю. Мужчинам нужна полная ясность. (Она встает.) Благодарю вас, господин прокурор, за то, что вы и меня, слабую женщину, наделили этой ясностью. Теперь я все знаю о Франсуа, это ужасно — знать все. (Обессиленно.) А сейчас вы должны меня извинить, я очень устала. Ваша супруга и мой муж мертвы. Мы уже не можем потребовать у них отчета. Не можем умолять их о любви. Теперь они потеряны для нас навсегда.

Миссисипи (серьезно). В этот торжественный момент, когда нас коснулись первые лучи истины, я, как прокурор с двадцатипятилетним стажем, просто обязан призвать вас рассказать наконец друг другу всю правду, какой бы страшной она ни была.

Анастасия. Я вас не понимаю.

Миссисипи. Это касается смерти вашего мужа.

Анастасия. Я действительно не понимаю, чего вы хотите.

Миссисипи. То, что в самом начале моего визита вы совершенно немотивированно назвали причину смерти вашего супруга, ваш панический страх, когда я назвал свою должность, — все это сказало мне многое.

Анастасия. Прошу вас выражаться яснее.

Миссисипи. Если пожелаете, я могу говорить абсолютно ясно. Я сомневаюсь в причине смерти вашего мужа.

Анастасия (быстро). Многие люди умирают в возрасте пятидесяти лет от паралича сердца.

Миссисипи. Уже его портрет говорит о том, что такой пышущий здоровьем мужчина не может умереть от паралича сердца. Кроме того, люди, которыми я интересуюсь, никогда не умирают от паралича сердца.

Анастасия. Что вы хотите этим сказать?

Миссисипи. Вы действительно не хотите избавить меня от необходимости бросить вам в лицо обвинение, что вы отравили своего мужа?

Анастасия (растерянно глядя на него). Вы так думаете?

Миссисипи (недвусмысленно). Думаю.

Анастасия (все еще как громом пораженная). Нет, нет!

Миссисипи. Возьмите себя в руки. Должны же вы испытывать какое-то облегчение от того, что вас настигло правосудие.

Анастасия (с неожиданной яростью). Нет!

Врач, доктор Бонзельс, установил, что смерть моего мужа однозначно наступила от паралича сердца. Я позволю себе предположить, что с медицинским заключением должен считаться даже прокурор.

Миссисипи. Мы принадлежим к тому слою общества, сударыня, в котором научный диагноз в сомнительных случаях всегда сводится к параличу сердца.

Анастасия. Поскольку я сказала вам все относительно неожиданной для всех нас смерти своего супруга, прошу вас удалиться.

Миссисипи (с озабоченным видом). В этом крайне неприятном случае я буду вынужден продолжить нашу беседу в другом месте и в других обстоятельствах.

Анастасия. Я не могу помешать вам выполнить ваш так называемый долг.

Миссисипи. Можете, если без предубеждений обдумаете свое нынешнее положение. У вас есть редкая возможность поговорить с прокурором в своем собственном доме. Или вы хотите сделать это в зале суда, в присутствии возмущенной публики? Надеюсь, что нет. Мне совершенно непонятно, почему вы столь упорно не желаете видеть абсолютно гуманный смысл моего предложения. Признаться в убийстве значительно легче за чашкой кофе, чем перед судом присяжных.

Анастасия (тихо). Я к вашим услугам.

Миссисипи (с облегчением). Вот так-то лучше.

Анастасия. Но никакая сила не заставит меня признаться в преступлении, которое вы мне приписываете. Похоже, вас ввело в заблуждение ужасное недоразумение.

Миссисипи. Заблуждаются только обвиняемые, прокурор не заблуждается никогда.

Анастасия. Я буду бороться изо всех сил, чтобы доказать свою невиновность.

Миссисипи. Молитесь Богу, сударыня, чтобы он избавил вас от этой борьбы. Бороться со мной — чистое безумие, но люди тем не менее снова и снова пытаются это делать. Сопротивляются минуты, часы, дни, а потом признают себя виновными. Я поседел, наблюдая за своими жертвами. Неужели и вам хочется извиваться у моих ног, словно червь какой-нибудь? Поймите же, что я опираюсь на нравственные устои мира. У того, кто мне сопротивляется, нет никаких шансов. Признаваться нелегко, но носить в себе вину невообразимо трудно.

Анастасия. Кто вы, собственно, такой — моралист или палач?

Миссисипи. Моя внушающая страх профессия заставляет меня быть тем и другим.

Анастасия. Вы не можете ни с того ни с сего выдвигать против меня нелепейшие обвинения.

Миссисипи. В таком случае мне, к сожалению, придется назвать имя графа Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе.

Анастасия (медленно). Мне это имя неизвестно.

Миссисипи. Вы и граф Юбелоэ провели молодые годы в Лозанне, где ваш отец был учителем в женском пансионе, а граф воспитывался в родовом замке. Вы расстались и несколько лет назад снова встретились в этом городе. Вы в качестве супруги вашего теперь уже покойного мужа, он в качестве главного врача и основателя благотворительной больницы Святого Георга.

Анастасия (медленно). Теперь я вижусь с ним крайне редко.

Миссисипи. Шестнадцатого вы попросили у него два кусочка белого ядовитого вещества, совершенно неотличимого от сахара, он рассказал вам о нем в связи с постановкой «Гёца фон Берлихингена», когда вы заговорили о смерти Вайслингена[18], вы оба — любители искусства и были в театре вместе.

Анастасия (упрямо). Он не давал мне яда.

Миссисипи. Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе во всем признался.

Анастасия (резко). Неправда!

Миссисипи. Когда я пригрозил ему отобрать диплом врача, он — вероятно, чтобы избежать тюремного заключения, — в страшной спешке покинул наш город и подался в тропики.

Анастасия (вскакивает). Бодо уехал?

Миссисипи. Граф бежал.

Анастасия (после долгой паузы, глухо). Зачем вы пригрозили ему таким ужасным наказанием! Благотворительная больница Святого Георга — дело всей его жизни.

Миссисипи. Я действовал в соответствии с законами, которые распространяются на врачей. (Помолчав.) Согласно его показанию, сделанному в состоянии глубочайшего отчаяния, вы якобы сказали ему, что хотите этим ядом умертвить пса, что, разумеется, ни в коем случае не оправдывает выдачу яда.

Анастасия (быстро). Я должна была умертвить нашу собаку. Она тяжело заболела.

Миссисипи (вежливо). А теперь позвольте мне чуть-чуть вмешаться в ваши домашние дела.

Миссисипи. Как вас зовут?

Служанка. Лукреция.

Миссисипи. У вашей госпожи есть собака, Лукреция?

Служанка. Она околела.

Миссисипи. Когда?

Служанка. Месяц тому назад.

Миссисипи. Можете снова заняться своими делами, Лукреция.

Прошел месяц, как вы потеряли свою собаку, а пять дней назад взяли яд у друга юности графа Юбелоэ-Цабернзе. Два кусочка быстродействующего яда в форме сахара. В тот же день умер ваш супруг. Долго ли мы будем еще ломать эту комедию, сударыня, унизительную как для вас, так и для меня? Вы заставляете меня прибегать к средствам, которыми прокурор пользуется крайне неохотно. Мне даже пришлось выяснить кое-что у вашей служанки.

Анастасия тоже встает со своего места. В пылу борьбы персонажи могут устроить небольшой танец вокруг кофейного столика.

Анастасия (тихо). Я не убивала своего мужа.

Миссисипи. Стало быть, вас не убеждает здравая логика?

Анастасия. Я невиновна.

Миссисипи. Никакая логика в мире не заставит вас признаться в убийстве?

Анастасия. Я не убивала своего мужа.

Миссисипи (медленно). Значит, неописуемое отчаяние Мадлен, когда она предположила, что смерть ее любовника была актом мести его оскорбленной супруги, было самообманом?

Анастасия (с горящими глазами). Ваша жена была в отчаянии?

Миссисипи. Мысль, что вы могли убить своего мужа, доводила Мадлен до безумия.

Анастасия (с едва скрываемым триумфом). Она страдала перед смертью?

Миссисипи. Ужасно.

Анастасия (ликующе). Я добилась того, чего хотела! Отчаянием она тысячекратно оплатила мне каждую секунду своих наслаждений! Я убила обоих! Он погиб от моей руки, а она рассталась с жизнью из-за него! Они сдохли, как две собаки, околели, как скоты!

Миссисипи снова садится, то же делает Анастасия.

Миссисипи. Вы, следовательно, отравили своего мужа, сударыня.

Анастасия. Да, я его отравила. Мы любили друг друга, он меня обманул, и я его убила.

Миссисипи. Утром шестнадцатого мая вы пошли к Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе, ваш старый знакомый и друг вашего мужа дал вам яд, полагая, что вы хотите умертвить собаку, а вы положили яд за завтраком своему мужу вместо сахара.

Анастасия. Он взял кусочек и умер.

Миссисипи. И вы все это сделали?

Анастасия (до жути величаво). Да, сделала.

Миссисипи. И не раскаиваетесь в своем ужасном поступке?

Анастасия. Я готова повторить его.

Миссисипи (белый как мел). Я заглянул в бездну страсти.

Анастасия (равнодушно). Можете меня увести.

Миссисипи (медленно, с торжественным видом встает). Я пришел не для того, чтобы вас арестовать. Я пришел просить вас стать моей женой.

Анастасия (встает, пошатываясь). Вы хотите?..

Миссисипи (деловым тоном). Я прошу вашей руки.

Анастасия. Моей руки?

Миссисипи. Я человек состоятельный, моя должность хорошо оплачивается, я очень религиозен, помимо основной профессии, занимаюсь коллекционированием старинных гравюр, большей частью идиллических ландшафтов, которые, как мне кажется, лучше всего отражают первоначальное неиспорченное состояние природы; меня ожидает достаточно высокая для нашего сословия пенсия.

Анастасия (сильно побледнев). Это чудовищно!

Миссисипи (снова кланяясь). Чудовищна человеческая жизнь, сударыня.

Могу я попросить еще чашечку кофе? (Смотрит на часы.) У меня осталось еще двенадцать минут.

Анастасия (механически наливает ему кофе). Я при всем желании не могу понять ваше поведение. Сначала вы вынуждаете меня сознаться в преступлении, которое любого мужчину повергло бы в неописуемый ужас перед коварством женской натуры, а потом хладнокровно просите меня стать вашей женой.

Миссисипи (кладет себе в чашку сахар, спокойно). Выслушайте мое ужасное признание: я отравил свою жену тем же похожим на сахар ядом, что и вы своего супруга.

Анастасия (после долгой паузы, в ужасе). Вы тоже?

Миссисипи (твердо). Я тоже.

Конфисковав у графа Юбелоэ остатки яда — речь шла еще о двух кусочках, — я отправился домой и за обедом положил один кусочек Мадлен в черный кофе. Через полчаса она тихо отошла в мир иной.

(Глухо.) Эти полчаса были самыми ужасными в моей жизни.

Анастасия (потрясена). Так вот, значит, что нас связывает.

Миссисипи (устало). Мы оба сознались в своих преступлениях.

Анастасия. Вы убили, и я убила. Мы оба — убийцы.

Миссисипи (твердо). Нет, сударыня. Я не убийца. Между вашим и моим преступлением огромная разница. То, что вы сделали, повинуясь чудовищному побуждению, я совершил из соображений нравственного порядка. Вы своего мужа убили, я свою жену казнил.

Анастасия (в смертельном испуге). Казнили?

Миссисипи (гордо) Казнил.

Анастасия. Даже не знаю, как понимать ваши ужасные слова.

Миссисипи. Буквально. Я отравил свою жену, потому что своей супружеской неверностью она заслужила смерть.

Анастасия. Ни в каком законе не написано, что супружеская неверность наказывается смертью.

Миссисипи. В законе Моисея.

Анастасия. Это было несколько тысячелетий назад.

Миссисипи. Поэтому я решил во что бы то ни стало ввести его снова.

Анастасия. Вы сумасшедший.

Миссисипи. Я всего лишь высоконравственный человек, сударыня. Наши законы за эти тысячелетия пришли в никудышное состояние. Они похожи на изъятые из обращения бумажные деньги, которые, следуя доброму обычаю, еще имеют хождение в обществе, поклоняющемся только наслаждению, давшем простор грабежу, ведущем меновую торговлю женщинами и нефтью. Только неисправимые идеалисты верят, что чек, которым расплачивается правосудие, имеет платежное покрытие. Наш гражданский кодекс, в сравнении с законом Ветхого Завета, который устанавливал смертную казнь для обоих виновных в нарушении супружеской верности, — чистая насмешка. Поэтому я был просто обязан лишить свою жену жизни. Надо было повернуть назад ход мировой истории, которая лишилась закона и обрела свободу, не знающую, что такое нравственная ответственность.

Анастасия. В таком случае мне совершенно непонятно, почему вы просите моей руки.

Миссисипи. Вы красивы. И в то же время виновны. Вы трогаете меня до глубины души.

Анастасия (неуверенно). Вы меня любите?

Миссисипи. Вы убийца, сударыня, а я прокурор. Но лучше самому быть виновным, чем наблюдать, как ведут себя виновные. Виноватый может раскаяться, тот, кто наблюдает за преступниками, подвергается смертельной опасности. Двадцать пять лет я смотрел в лицо преступлению, его вид сокрушил меня. Ночи напролет я молил Бога дать мне силы любить хотя бы одного человека. Все было напрасно. Я больше не могу любить, эту способность я утратил, я могу только убивать. Я стал хищным животным, вцепившимся человечеству в глотку.

Анастасия (содрогаясь от ужаса). И тем не менее вы выразили желание жениться на мне.

Миссисипи. Сделать этот шаг меня вынуждает стремление к абсолютной справедливости. Я осудил Мадлен в частном порядке, не от имени государства. Сделав это, я пошел на сознательное преступление против современных законов. За этот проступок меня следует наказать, несмотря на то что мотивы моих действий ясны как день. Но в это недостойное время я вынужден сам стать своим судьей. Я вынес приговор. Я приговорил себя к женитьбе на вас.

Анастасия (встает). Господин прокурор.

Миссисипи (тоже встает). Сударыня.

Анастасия. Я терпеливо выслушивала ваши чудовищные речи. Но то, что вы сказали сейчас, переходит всякие границы. Заключая брак со мной, вы хотите наказать себя за убийство своей жены.

Миссисипи. Я хочу, чтоб и вы рассматривали брак со мной как наказание за убийство своего мужа.

Анастасия (холодно). Вы, стало быть, считаете меня рядовой преступницей?

Миссисипи. Вы убили своего мужа не во имя справедливости, а потому что любили его.

Анастасия. Любую другую женщину, убившую, подобно мне, своего мужа из любви к нему, вы бы отдали под суд?

Миссисипи. Я употребил бы на это все свое честолюбие. Только в очень немногих случаях мне не удалось добиться для обвиняемых смертной казни, и каждый раз я заболевал и оказывался на грани смерти.

Анастасия (после долгой паузы, решительно). Вызывайте полицию!

Миссисипи. Это невозможно. Мы неразрывно связаны нашими преступлениями.

Анастасия. Я не хочу облегчать себе наказание.

Миссисипи. Об этом не может быть и речи. Предлагая вам вступить со мной в брак, я стремлюсь не к облегчению вашего наказания, а к его безмерному отягощению.

Анастасия (близка к обмороку). Вы предлагаете мне брак, чтобы иметь возможность бесконечно мучить меня!

Миссисипи. Чтобы иметь возможность бесконечно мучить нас. Наш брак будет адом для обеих сторон!

Анастасия. Но в этом же нет смысла!

Миссисипи. Мы должны применять радикальные средства, сударыня, если хотим возвыситься нравственно. Сейчас вы убийца, благодаря нашему браку я превращу вас в ангела. Во имя совершенной нравственности я требую, чтобы вы стали моей женой!

Анастасия (пошатываясь, уходит за ширму). Вызовите полицию!

Миссисипи. За двадцать пять лет работы в качестве прокурора мне удалось добиться более двухсот смертных приговоров — к такой цифре в западном мире никто еще не приближался даже отдаленно. Так позволю ли я слабой женщине уничтожить этот сверхчеловеческий труд? Мы оба принадлежим к высшим кругам современного общества, сударыня, я прокурор, а ваш муж был владельцем сахарного завода, давайте же покажем пример высшей ответственности. Выходите за меня! Примем на себя мученичество этого брака!

Анастасия (кричит в крайнем отчаянии). Вызовите полицию!

Миссисипи (с ледяным спокойствием). Наш брак будет триумфом справедливости в эпоху, когда убийство, супружеская неверность, грабеж, разврат, ложь, поджог, эксплуатация и богохульство отнюдь не обязательно наказываются смертью!

Анастасия (смертельно побледнев). О Господи!

Миссисипи (требовательно). Выходите за меня!

Анастасия (в отчаянии смотрит на портрет в глубине сцены). Франсуа!

Миссисипи. Итак, вы согласны стать моей женой?

Анастасия. Я согласна стать вашей женой.

Миссисипи (снимает с пальца обручальное кольцо). В таком случае передайте мне кольцо вашего покойного супруга.

А теперь возьмите кольцо Мадлен.

Отныне вы моя жена.

Анастасия (глухо). Я ваша жена.

Миссисипи. Прежде чем мы оформим брак по закону, вам надо полгода отдохнуть в Швейцарии. В Гриндельвальде, Венгене или, может быть, в Адельбодене. У вас расшатаны нервы. Горный воздух пойдет им на пользу. Проспекты названных курортов вам пришлют из туристического бюро.

Цилиндр, трость и пальто!

Мы обвенчаемся в кальвинистской церкви. Гражданские формальности уладит министр юстиции, церковные — земельный епископ Енсен. Это мои друзья, в молодые годы мы вместе учились в Оксфорде. Жить мы будем здесь, отсюда на десять минут ближе до суда присяжных. Если для моей коллекции старинных гравюр окажется мало места, мы сделаем пристройку. Как верная супруга вы будете делить радости и горести моей профессии. Мы будем вместе присутствовать на казнях, которых я добьюсь в суде. Они бывают только по пятницам. Кроме того, я хотел бы, чтобы вы взяли на себя заботу о душах приговоренных к смерти, особенно тех из них, которые принадлежат к беднейшим слоям населения. Вы будете приносить им цветы, шоколад и сигареты — тем, кто курит. Чтобы разобраться в моих старинных гравюрах, вам будет достаточно посетить несколько лекций в университете. (Он кланяется, затем неожиданно кричит.) А сегодня я все-таки добьюсь смертного приговора!

Анастасия (хватается руками за голову и в отчаянии кричит). Бодо! Бодо!

Миссисипи. Согласимся, дамы и господа, таким было драматическое начало брака, который хотя и стал для нас адом, да еще каким адом, но в то же время — и это самое главное — решительно облагородил нас. Я поспешил в суд присяжных, Анастасия словно окаменела, я ликовал, как же, справедливость восторжествовала, а моя жена смертельно побледнела. К сожалению, ее отчаянный крик «Бодо, Бодо», который она издала, схватившись руками за голову, — вы только что были свидетелями этого — я не мог услышать. В тот момент я был уже на лестнице или даже на улице: обстоятельство, о котором я сожалею, не потому, что не доверяю своей супруге, я и сейчас считаю ее невиновной и неспособной на ужасный грех супружеской измены, неспособной согрешить даже в мыслях, но я бы тогда придал больше значения факту, что она была связана чисто дружескими чувствами с таким экзальтированным и несдержанным в проявлении своих фантазий человеком, как этот граф. (Видно, как за окном нетвердой походкой проходит граф Юбелоэ.) Воспоминания детства, которым она хранит верность. Многого тогда можно было бы избежать. Многого, только не краха моих поистине титанических усилий по коренной переделке мира на основании закона Моисея. Но горестного финала нашей совместной жизни избежать удалось бы. И все же полные душевных мук годы моего второго брака были для меня самыми счастливыми, в том числе и в профессиональном отношении: как известно, мне удалось поднять число смертных приговоров с двухсот до трехсот пятидесяти, из которых только одиннадцать не были приведены в исполнение — этому помешали подписанные премьер-министром при скандальных обстоятельствах акты помилования. Наша супружеская жизнь шла вполне размеренным ходом по намеченному пути. Характер моей жены, как и предполагалось, заметно улучшился, она стала с большим пониманием воспринимать религиозные чувства, стоя рядом со мной, сдержанно и спокойно наблюдала за казнями, не утратив из-за рутинности процедуры сочувствия к несчастным. (Спереди над сценой опускается картина, изображающая Анастасию и Миссисипи, присутствующих на казни.) Каждодневное посещение тюрьмы, вскоре ставшее для нее внутренней потребностью, всякий раз возбуждало в ней готовность помочь, и ее стали называть «тюремным ангелом», короче, это было плодотворное время, блестяще подтвердившее мой тезис, что только скрупулезное следование закону, коренящемуся в метафизике, способно сделать человека лучшим, возвышенным существом. (Картина снова поднимается вверх.) Так прошло несколько лет. Мы показали начало нашего супружества, давайте же покажем и его конец. Комната почти не изменилась. Сейчас служанка повесит две гравюры — Рембрандта и Зегерса (справа входит служанка и вешает гравюры), этого достаточно, чтобы создать у вас впечатление о нашей обстановке; остальные гравюры находятся частью в кабинете, дверь в глубине справа, если смотреть из зрительного зала, частью в будуаре Анастасии и в ее спальне, дверь слева, частью в передней, ближняя дверь справа. Рядом с портретом сахарного фабриканта, ушедшего из жизни при столь печальных обстоятельствах, все еще висит портрет моей первой жены Мадлен, умершей той же смертью, что и фабрикант, как видите, это была белокурая, немного сентиментальная молодая женщина (рядом с портретом сахарного фабриканта, не убиравшимся еще с первого акта, появляется портрет Мадлен), оба портрета в траурной рамке. (Тем временем служанка выходит в правую дверь.) Кроме того, в комнате находится мой друг Диего, он входит в комнату не из напольных часов, во что было бы просто невозможно поверить, нет, я провел его через правую дверь. (Диего появляется из напольных часов и перед зеркалом, сквозь которое виден зрительный зал, поправляет галстук.) Диего, судя по знакам отличия, — министр юстиции страны, в которой находится комната; что это за страна, точно определить невозможно. Диего — об этом тоже надо сказать — всей душой сочувствует филантропической деятельности моей жены и активно в ней участвует. Он — почетный член Совета, пекущегося о заключенных, этот Совет возглавляет моя супруга. Уважаемые дамы и господа, теперь вы в курсе дела, мы можем начинать. Министр закуривает сигару — это значит, он хочет со мной поговорить.

Министр. Так, значит…

Миссисипи. Минуточку (он тоже закуривает сигару).

Министр. Так, значит, твой брак…

Миссисипи (снова обращается к зрителям). Не забудем и о том, что сейчас ночь, темная ноябрьская ночь. Мы уже поменяли освещение, с потолка свисает горящая люстра, окутывая все коричневатым золотистым облаком.

Министр. Так, значит, твой брак с «тюремным ангелом» длится уже пять лет.

Миссисипи. То, что жена оказывает мне такую большую моральную поддержку, доставляет мне огромное удовлетворение.

Министр. Такое и впрямь нечасто встретишь, чтобы жена утешала тех, кого ее супруг отправляет на виселицу.

Твое трудовое рвение поражает. Ты только что настоял на трехсот пятидесятом смертном приговоре.

Миссисипи. Еще один триумф моей карьеры. Хотя отправить на виселицу убийцу своей тети и не составляло большого труда, но никогда еще мой успех не вселял в меня столько уверенности. Ты пришел поздравить меня.

Министр. Хотя я и восхищаюсь тобой как юрист, но как министр юстиции должен от тебя отмежеваться.

Миссисипи. Это мне внове.

Министр. В конце концов, международное положение слегка изменилось. Я политик. Я не могу себе позволить стать таким же непопулярным, как ты.

Миссисипи. А я не позволю, чтобы общественное мнение сбило меня с пути.

Министр. Ты гений, судьи не в силах с тобой тягаться. Правительство опять порекомендовало тебе быть милосерднее.

Миссисипи. Я нужен правительству.

Министр. Был нужен. В том-то и вся разница. Курс на ужесточение выносимых приговоров был крайне необходим. Надо было строго наказывать за политические убийства, восстановить порядок. Но теперь лучше подложить свинью оппозиции и вернуться к более умеренному правосудию. Надо то обезглавливать именем Всевышнего, то миловать во имя дьявола, этого не удается избежать ни одному государству. Твой подход к делу однажды спас нас, но сейчас он таит для нас угрозу. Он выставил нас в глазах всего западного мира в безнадежно смешном свете и без нужды восстановил против нас левых экстремистов. Мы обязаны предпринять необходимые шаги. Генеральный прокурор, добившийся трехсот пятидесяти смертных приговоров и осмеливающийся публично заявлять, что необходимо снова ввести закон Моисея, больше неприемлем. Не спорю, если внимательно присмотреться, мы все сегодня немножко реакционеры, но нельзя же в самом деле действовать так радикально, как ты.

Миссисипи. Что решило правительство?

Министр. Премьер-министр требует твоей отставки.

Миссисипи. Он поручил тебе сообщить мне об этом?

Министр. Я потому и пришел сюда.

Миссисипи. По закону о государственной службе чиновники могут быть уволены только в том случае, если они уличены в преступлении, в мошенничестве, в связях с другими странами или с партией, замыслившей переворот.

Министр. Ты отказываешься уйти в отставку?

Миссисипи. Отказываюсь.

Министр. Совет министров тебя заставит.

Миссисипи. Правительство должно отдавать себе отчет в том, что оно выступает против Первого юриста мира.

Министр. Твоя борьба безнадежна. Ты самый ненавистный человек в мире.

Миссисипи. Ваша борьба тоже безнадежна. Благодаря мне вы самое ненавистное правительство в мире.

Министр (после паузы). Но мы же вместе учились в Оксфорде.

Миссисипи. Верно.

Министр. Не могу понять, как человек твоей культуры и твоего отнюдь не низкого происхождения получает такое большое удовольствие от смертной казни. Мы ведь принадлежим к лучшим семьям страны, и уже одно это должно бы требовать от нас известной сдержанности.

Миссисипи. Вот именно.

Министр. Что ты хочешь этим сказать?

Миссисипи. Моя мать была итальянской принцессой, а мой отец — американским пушечным королем, не так ли? Твой дедушка — знаменитый генерал, проигравший множество сражений, а твой отец — губернатор колоний, усмиритель многих негритянских бунтов. Наши семьи приказывали рубить головы направо и налево, я же требую смерти виновных. Их называли героями, меня называют палачом. Если мои профессиональные успехи компрометируют лучшие семьи страны, то я тем самым лишь показываю их в правильном свете.

Министр. Ты наносишь нам удар в спину.

Миссисипи. Ты наносишь удар в спину прежде всего справедливости.

Министр. Как министр юстиции я должен оценивать справедливость по тому, приемлема она политически или нет!

Миссисипи. Справедливость должна оставаться неизменной!

Министр. Все в мире меняется, мой дорогой Флорестан, не меняется только человек. Это надо осознать, чтобы править страной. Править — значит управлять, а не казнить. Идеалы — это прекрасно, но я стараюсь придерживаться возможного и обходиться без них. Публичные выступления не в счет. Мир плох, но не безнадежен, безнадежным он становится только тогда, когда к нему подходят с абсолютными мерками. Справедливость не топор палача, а договор.

Миссисипи. Для тебя она прежде всего доход.

Министр. Я был свидетелем на твоем бракосочетании. Но завтра на Совете министров я буду вынужден голосовать против тебя. (Кладет сигару на пепельницу.)

Миссисипи. Мне больше нечего сообщить правительству.

Министр. Я выполнил поручение премьер-министра и поговорил с тобой. Пожалуйста, проводи меня отсюда.

Сен-Клод. (не поднимая головы). Добрый вечер, Поль.

Миссисипи (с трудом преодолевая волнение). Ты?

Сен-Клод. Да, я. Ты своего добился, Поль. Стал Генеральным прокурором, известен под именем Флорестан Миссисипи, газеты полны сообщений о твоих деяниях, у тебя квартира, обставленная старинной мебелью разных эпох, и, надо думать, красивая жена. (Он пускает кольцо дыма.)

Миссисипи. А тебя как теперь зовут?

Сен-Клод. Еще красивее, чем тебя: Фредерик Рене Сен-Клод.

Миссисипи. Похоже, и ты неплохо устроился.

Сен-Клод. Я тоже многого достиг: стал гражданином Советского Союза, полковником Красной Армии, почетным гражданином Румынии, депутатом польского парламента и членом политбюро Коминформа.

Миссисипи. Как ты попал сюда?

Сен-Клод. Через окно.

Миссисипи. Тогда я его закрою. (Подходит к заднему окну справа и закрывает его.) Что тебе надо от меня?

Сен-Клод. Когда так долго живешь за границей, то, возвратясь, навещаешь первым делом старых знакомых.

Миссисипи. Через границу ты, разумеется, перешел нелегально.

Сен-Клод. Само собой. В конце концов, мне поручено возродить здесь коммунистическую партию.

Миссисипи. Под каким названием?

Сен-Клод. Партия народа, веры и родины.

Миссисипи. И какое это имеет отношение ко мне?

Сен-Клод. Тебе ведь пора постепенно подыскивать себе новое место, дорогой Поль.

Миссисипи (медленно подходя к столу). Что ты хочешь этим сказать?

Сен-Клод. Я полагаю, тебе не остается ничего другого, как согласиться с требованием премьер-министра.

Миссисипи (медленно присаживается к столику напротив Сен-Клода). Ты подслушал мой разговор с министром юстиции?

Сен-Клод (удивленно). С чего ты взял? Я просто подкупил министра внутренней безопасности.

Миссисипи. Меня пугает интерес к моей личности, проявляемый гражданином Советского Союза.

Сен-Клод. Во всем мире о тебе идет такая дурная слава, что даже мы тобой заинтересовались. Я пришел сделать тебе предложение.

Миссисипи. Не пойму, что между нами может быть общего.

Сен-Клод. Коммунистическая партия этой страны нуждается в настоящем руководителе.

Миссисипи. Очень странное предложение.

Сен-Клод. Триста пятьдесят смертных приговоров — может ли быть лучшая рекомендация для такого поста?

Миссисипи встает, подходит к окну справа и стоит спиной к публике.

Миссисипи. А если я откажусь?

Сен-Клод. Тогда мы возьмемся за твои слабые места.

Миссисипи. У меня нет слабых мест. В моральной чистоте моих намерений не сомневается ни один человек.

Сен-Клод. Чепуха. У каждого человека есть своя смертельная слабость. Твоя слабость не в атаках на общество, она в тебе самом. Ты подходишь к миру с меркой абсолютной нравственности, а это возможно только потому, что мир видит в тебе нравственного человека. Твое влияние сразу рухнет, если удастся развеять ореол вокруг твоих добродетелей.

Миссисипи. Такое невозможно.

Сен-Клод. Ты в этом уверен?

Миссисипи. Я шел дорогой справедливости.

Сен-Клод (спокойно). Ты забыл, что я вернулся.

Миссисипи (смертельно побледнев). Ты прав. Я не ожидал еще раз увидеть тебя в этой жизни.

Сен-Клод. К сожалению, наша встреча была неизбежной. Ты ведь занял столь видное место в обществе не только благодаря своим смертным приговорам. Ты носишь имя Флорестана Миссисипи, ведешь свое происхождение от итальянской принцессы, учился в Оксфорде. Ты, как солнце, вспыхнул в этом мире, и мир, ослепленный твоим огнем, не поинтересовался твоим происхождением.

Миссисипи (задыхаясь). Луи!

Сен-Клод. Вот так-то, Поль! Спроси у мрака, из которого ты вынырнул!

Миссисипи. Я знать о нем больше не хочу!

Сен-Клод. Тем больше ему хочется узнать о тебе.

Миссисипи. Гиена!

Сен-Клод. Вот ты и заговорил нашим прежним языком. Это радует. Не будем забывать о нашем благородном происхождении. Наше зачатие стоило не больше пяти лир, а когда мы появились на свет, водосточный желоб окрасился кровью. Мокрые от сточных вод крысы учили нас жизни, о необратимом движении времени нам напоминали паразиты, ползавшие по нашим телам.

Миссисипи. Замолчи!

Сен-Клод. Пожалуйста. Давай снова присядем на эти стулья в стиле Людовика Четырнадцатого.

Миссисипи. Расставаясь тридцать лет назад, мы пообещали друг другу никогда больше не встречаться.

Сен-Клод (затягиваясь сигарой). Верно.

Миссисипи. В таком случае уходи.

Сен-Клод. Я остаюсь.

Миссисипи. Хочешь нарушить свое слово?

Сен-Клод. Само собой. Держать данное слово — это роскошь, непозволительная для людей нашего происхождения. Кто мы такие, Поль? Сперва мы воровали всякое тряпье, чтобы прикрыть свое тело, потом грязные медные монеты, чтобы набить брюхо заплесневелым хлебом, затем мы были вынуждены продавать самих себя, несчастные жертвы жирных бюргеров, завывавших над нами от похоти, словно коты в марте, наконец с оскверненными задницами, но с гордостью молодых предпринимателей на заработанные с таким трудом деньги мы открыли бордель: я был хозяином, ты — швейцаром.

Миссисипи (тяжело дыша). Надо же было как-то жить!

Сен-Клод. А зачем? Если бы мы тогда приковали себя к ближайшему фонарю, никто бы не протестовал.

Миссисипи. Я для того и терпел эту чудовищную нужду, чтобы однажды в углу мокрого подвала в руки мне попала полуистлевшая Библия, по которой я учился читать ночи напролет, коченея под светом газового фонаря. Разве остался бы я в живых еще хоть один день, если бы меня не затопило видение закона, хлынувшее в наш мрак, словно огненное море? Что бы я ни делал с этой минуты, какие бы глубокие унижения ни переживал, какие бы мерзкие преступления ни совершал, все было посвящено одной цели — учиться в Оксфорде и, став прокурором, восстановить закон Моисея, руководствуясь мыслью, что человечеству, чтобы двинуться вперед, надо вернуться на три тысячи лет назад.

Сен-Клод (в ярости). А у меня разве не было видения, как сделать лучше этот провонявший голодом, сивухой и злодеяниями мир, этот ад, звенящий песнями богачей и воплями обездоленных? Разве не нашел я в кармане убитого сутенера «Капитал» Маркса и не жил этой ужасной, навязанной мне жизнью только ради того, чтобы когда-нибудь провозгласить мировую революцию? Мы с тобой — два последних великих моралиста нашей эпохи. Мы оба ушли в подполье. Ты скрываешься под личиной палача, я — под личиной советского шпиона.

Миссисипи. Убери руку с моего плеча.

Сен-Клод. Извини.

Миссисипи. Ты пришел меня шантажировать?

Сен-Клод. Если ты не возьмешься за ум.

Миссисипи. Десять лет я выполнял в твоем борделе презренную работу, и за это ты дал мне возможность учиться. Мы больше ничего не должны друг другу.

Сен-Клод. Есть вещи, за которые нельзя расплатиться. Это жизнь. Ты выбрал жизнь, я дал ее тебе. Я указал тебе страшный окольный путь, ведущий от животного к человеку, и ты вступил на него. Теперь моя очередь предъявлять требования. Я не случайно вытащил тебя из сточной канавы. Речь идет о жизни или смерти коммунистической идеи. Ты слишком многообещающий гений, чтобы не попытаться извлечь из тебя капитал.

Миссисипи. Я с одинаковым усердием боролся и против Запада, и против Востока.

Сен-Клод. Я не имею ничего против, когда сначала убивают одного, а затем другого. Только бы не нападать на двух сразу, иначе все окажется чудовищной глупостью. Речь идет не о наших симпатиях, а о действительности. Наша всемирно-историческая незадача в том, что за строительство коммунизма взялись именно русские, которые для этого совершенно не годятся, и эту катастрофу нам надо предотвратить.

Миссисипи. Ты, конечно же, не осмеливаешься выступать с этой теорией публично!

Сен-Клод. В конце концов, я вхож в дом Молотова. Я не собираюсь кончать жизнь самоубийством, я хочу совершить мировую революцию. Коммунизм — это учение о том, как господствовать над миром, не прибегая к угнетению человека человеком. Так я понимал это учение в светлые дни своей юности. Но я не могу воплотить это учение в жизнь без насилия. Поэтому мы должны считаться с мировыми державами. Они — шахматные фигуры, ими мы будем делать наши ходы. Мы должны знать, каково положение вещей, мы должны знать, чего хотим, и мы должны знать, что делать. Вот три трудные вещи. Мир в целом стал безнравственным. Одни боятся за свой бизнес, другие — за свою власть. Революция должна выступить против тех и других. Запад утратил свободу, а Восток — справедливость. На Западе фарсом стало христианство, на Востоке — коммунизм; то и другое учение предало само себя; в мире сложилась ситуация, идеальная для настоящего революционера. Однако разумный расчет вынуждает нас делать ставку на Восток. Россия должна победить, Запад рухнет, и в момент русского триумфа надо во имя коммунизма поднять восстание всех против Советского Союза.

Миссисипи. Ты бредишь.

Сен-Клод. Я вычисляю.

Миссисипи. Только закон способен изменить мир.

Сен-Клод. Вот видишь, мы опять вернулись в дни нашей юности, под сырые своды подвала. Закон! Когда речь заходила о законе, мы целыми ночами до крови колошматили друг друга и, смертельно устав, до рассвета осыпали один другого мусором. Мы оба жаждали справедливости. Но ты хотел справедливости небесной, а я земной! Ты хотел спасти воображаемую душу, а я — реальное тело!

Миссисипи. Нет справедливости без Бога!

Сен-Клод. Есть только справедливость без Бога. Помочь человеку может только человек. Но ты поставил на другую карту: на Бога; и поэтому ты отрекаешься от земли, ибо для того, кто верит в Бога, человек всегда плох, ведь добро отдано только Богу. Почему же ты все еще колеблешься? Закон Бога человек не может выполнить, ему надо создавать себе собственный закон. Мы оба проливали кровь, ты казнил триста пятьдесят преступников, я не считал свои жертвы. То, чем мы с тобой занимаемся, называется убийством, и заниматься этим надо осмысленно. Ты действовал от имени Господа Бога, я — от имени коммунизма. Мое дело достойнее твоего, ибо я тружусь во имя будущего, ты же — во имя вечности. Мир нуждается не в избавлении от грехов, его нужно избавить от голода и угнетения, не на небеса он должен надеяться, а только на землю. Коммунизм — это современная форма Закона. Ты все еще приносишь в жертву людей, а я уже действую; там, где ты еще теолог, я уже ученый! Брось в огонь своего Бога, и ты обретешь человечность, обретешь упоительную мечту нашей юности.

Миссисипи. Не пускай мне дым в лицо.

Сен-Клод. Отличная сигара! (Гасит ее в пепельнице.) Так ты не присоединяешься к нам?

Миссисипи. Нет.

Сен-Клод. Я уже сказал тебе: нам нужна твоя голова.

Миссисипи. Звучит двусмысленно.

Сен-Клод. Теперь уже вполне однозначно. Мне нужна была твоя голова в качестве инструмента, теперь я возьму ее в качестве добычи. Документы, согласно которым ты являешься отпрыском итальянской королевской династии, подделаны мной. Деньги на учебу ты получал из дома терпимости.

Миссисипи. Что ты собираешься делать?

Сен-Клод. Поскольку я могу заполучить тебя только в том качестве, в каком ты мог бы нам пригодиться, я беру тебя таким, каков ты есть, — нашим палачом. Есть только одна борьба, способная привлечь массы, — борьба против того, кто вынес триста пятьдесят смертных приговоров, в том числе и двадцати одному коммунисту.

Миссисипи. Это были подлые убийцы!

Сен-Клод. Профсоюзы требуют от правительства твоего решительного осуждения; если правительство откажется, они объявят всеобщую забастовку.

Миссисипи (тихо). Я не могу тебе помешать.

Сен-Клод. Ты не можешь мне помешать, а я не могу тебя переделать! (Открывает окно.) Прощай, я снова исчезаю. Мы были братьями, которые искали друг друга в ночи, оказавшейся слишком темной. Мы кричали, звали, но так и не нашли один другого! Шанс был исключительный, да время оказалось неподходящим. Все у нас было — у тебя ум, у меня сила, ты внушал ужас, я пользовался популярностью, мы оба имели идеальную родословную. Мы могли бы стать парой всемирно-исторического значения! (Встает на подоконник.)

Миссисипи. Луи!

Сен-Клод. Ты слышишь их пение, их восторженный рев, слышишь ли ты эту песню, друг моей юности, дрожащий шакал, с которым я в детстве бегал по коридорам подвала, отчаянно страдая от людского равнодушия, сжигаемый жаждой братства? Только здесь еще с воодушевлением поют эти строфы, только здесь еще верят в них, только здесь мы могли бы еще построить подлинный коммунизм, а не его уродливую фикцию, только здесь, и нигде больше. И что же встало на нашем пути? Бог, которого ты вытащил с какой-то свалки. Ну и комедия! Твое место в сумасшедшем доме, Поль.

Анастасия. Вы еще не спите?

Миссисипи. Уже полночь. Вам давно пора спать, мадам. Не забывайте, что завтра вам предстоит посещение женской тюрьмы в Санкт-Иогансене.

Анастасия (неуверенно). Здесь кто-то был?

Миссисипи. Я был один.

Анастасия. Я слышала разговор.

Миссисипи. Я говорил со своей памятью.

Анастасия. Булыжник!

Миссисипи. Возьмите себя в руки. Скоро нам предстоят еще большие разрушения.

Анастасия. Флорестан!

Миссисипи. У меня остались только вы, мадам, тюремный ангел, которым я прикрываюсь от всего человечества.

Юбелоэ. Хотя уже зажглись люстры, я прошу вас, дамы и господа, не подниматься со своих мест, а побыть немного со мной, и делаю это только потому, что в этой запуганной истории играю немаловажную роль. Как Сен-Клод обнажил перед вами предшествующую жизнь Генерального прокурора, так и я хочу пролить свет на прежнюю жизнь Анастасии. Вы меня знаете, вы уже дважды видели, как я парил по воздуху, между кипарисом и яблоней. Я граф Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе. Разумеется, я спустился сверху. Как видите, не совсем трезвый. Я мешаю ходу спектакля, тут тоже мне нечего возразить. И все же без меня нельзя обойтись, мое выступление нельзя смягчить. Оно смешно, более чем смешно, оно пришлось не ко времени, как и я сам, как и моя гротескная жизнь. Прямо-таки мучительно видеть, как появляюсь вдобавок ко всему еще и я. Помощи от меня, разумеется, больше ждать не приходится. Вы сами это увидите. Однако сейчас, в этой критической точке сценического действия, к которой вас, дамы и господа, коварный автор ловко подвел в качестве зрителей, а нас, актеров, заманил на сцену, возникает вопрос, какова роль во всем этом автора, несет ли его безо всякой цели от одного эпизода к другому, или же он руководствуется каким-то тайным замыслом. О, я верю, что он создал меня не просто так, не под впечатлением случайного любовного приключения, а потому, что ему надо было выяснить, что происходит, когда с определенными идеями сталкиваются люди, которые принимают эти идеи всерьез и со смелой энергией, с безумным неистовством и неутолимой жаждой совершенства пытаются воплотить их в жизнь. Верю, что так оно и есть. Как и в то, что любознательного автора волновал вопрос: в состоянии ли дух в какой бы то ни было форме изменить мир, который просто существует, не задумываясь над тем, что реальность — как форма материи — не поддается улучшению? Я верю, что автору в бессонную ночь вполне могло прийти в голову такое подозрение и он решил разобраться в этом. Однако же, дамы и господа, заслуживает большого сожаления то, что автор, однажды создав нас, в дальнейшем не проявил участия к нашей судьбе. Точно также он создал и меня, графа Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе, единственного, кого он полюбил со всей страстью, ибо я один в этой пьесе взял на себя похождения любви, это благородное приключение, которое составляет высшее достоинство человека независимо от того, вышел ты из него победителем или проигравшим. Но, вероятно, именно поэтому он наградил меня проклятием поистине смешной жизни и дал мне в жены не Беатриче, не Проэцу или иную даму, какой католик обычно старается почтить своих бравых героев, а Анастасию, созданную не по образу неба или ада, а исключительно по образу этого мира. И вот этот любитель жутких историй и никчемных комедий, этот сотворивший меня писака-протестант и законченный фантазер разбивает меня на части, чтобы добраться — вот уж любопытство так любопытство! — до самого ядра моего существа, он унизил меня, чтобы сделать меня похожим не на святого — до святых ему нет дела! — а на себя самого, чтобы швырнуть меня в плавильную печь своей комедии не как победителя, а как побежденного, полагая, что это единственная ситуация, которая поджидает каждого человека. И все это только ради того, чтобы увидеть, в самом ли деле милость Божия бесконечна в этом конечном мире, на что мы никогда не теряем надежды. Но давайте попросим снова поднять занавес. (Занавес поднимается. Посреди сцены — большой щит, покрытый цветными рисунками. Внизу видны ноги Анастасии и министра, похоже, министр и супруга господина Миссисипи обнимаются. Юбелоэ продолжает тоном базарного зазывалы.) На этом щите, опущенном сверху и занявшем всю середину сцены, мы видим, что произошло на следующий день и следующую ночь, то есть за время, которое мы пропустили. Как и ожидалось, положение Генерального прокурора стало серьезным: слева вверху, если смотреть из зрительного зала, торговец вразнос продает специальный выпуск газеты с кричащим заголовком: «Генеральный прокурор — швейцар в публичном доме». Справа вверху изображен премьер-министр, у него бледный вид. В центре Сен-Клод произносит речь перед членами профсоюза. Слева внизу разъяренная толпа, люди несут плакаты, на которых написано: «Смерть преступнику — убийце трехсот пятидесяти человек!» Справа вы видите полицейских, которые охраняют ночью дом Генерального прокурора, в воздухе летят камни, их бросают из толпы в сторону виллы; упав на красный ковер, они напоминают распустившиеся цветы. Теперь вы в курсе дела. Когда щит поднимется, вы обнаружите уже знакомую вам комнату в соответствующем состоянии. Зеркала в стиле fin-de-siècle разбиты. Богиня любви осталась без головы. Кое-где видна голая кирпичная стена. Повсюду осколки оконных стекол. Ставни закрыты, сквозь щели проникают косые лучи ноябрьского солнца. Десять часов утра. Я иду направо, в прихожую, где потребую от служанки пропустить меня к Генеральному прокурору. На этот случай у меня припасены очки с синими стеклами. (Юбелоэ хочет надеть их и роняет; нагнувшись, чтобы поднять очки с пола, он замечает ноги Анастасии и министра. Смертельно побледнев, он поднимается.) Анастасию вы обнаружите в ситуации, которая мучительна для меня и неожиданна для вас: женщина, которую я люблю, в объятиях человека, которого ей ни за что не следовало бы любить; она стоит на том же месте, где мы оставили ее тридцать три часа тому назад.

Миссисипи. Прежде чем этот грязный щит окончательно поднимется вверх, чтобы показать вам лживую сцену — весь этот эпизод от начала до конца преувеличен до непристойности, будь это правда, я, как человек проницательный, давно бы все установил, — так вот, прежде чем все это произойдет, я хочу описать вам следующую сцену. (Министр за щитом отступает назад и удаляется через правую дверь, видны только его ноги; только после этого щит поднимается. Анастасия неподвижно стоит у стола, держа в руках газету.) Это случилось сегодня утром. Я работал всю ночь, на этот раз надо было обосновать смертный приговор одному сутенеру, дело оказалось довольно запутанное. За окном бушует толпа, в комнате рядом дрожит от страха моя супруга. Я вхожу в комнату и вижу своего тюремного ангела, она держит в руках экстренный выпуск газеты. Я говорю жене, что газета пишет правду. Они видели во мне законного сына американского пушечного короля и итальянской принцессы. Мадам, выкиньте это из головы, я всего лишь сын уличной проститутки, имя которой мне неизвестно, также как и имя моего отца.

Анастасия. Я на мгновение задумалась, затем подошла к Миссисипи и торжественно опустилась перед ним на колени.

Миссисипи. Я расстроганно спросил: мадам, вы меня не презираете?

Анастасия. В ответ я поцеловала ему руку.

Миссисипи. Я тихо сказал: мадам, цель нашего брака достигнута, мы покаялись. Быть может, уже нынешним вечером с треском провалится моя попытка восстановить закон Моисея. Вы слышали, какое столпотворение было этой ночью. Презренные камни в этой комнате, разбитые зеркала, обезображенная богиня любви говорят о многом. Они говорят горькую правду об утраченной иллюзии. Что мешает нам открыто признаться в отравлениях, которые мы совершили — вы из любви, я из соображений морали, — и умереть вместе мученической смертью? Я готов, мадам!

Анастасия. Я торжественно поднялась и поцеловала его в лоб.

Миссисипи. Такая вот сцена. Она потрясла меня и не может не потрясти вас. Я рассказываю вам о ней, хотя именно в этот момент меня осадила в суде присяжных беснующаяся толпа, и, когда эти люди вскоре начнут гонять меня по всему зданию, вверх по лестницам, по галерее, вниз по лестницам, а затем в фойе, под статуей богини правосудия, жестоко изобьют и оставят лежать истекающего кровью — все это произойдет через несколько часов, — я не буду чувствовать ничего, кроме прикосновения губ этой необыкновенной женщины: неувядаемый лавровый венок, расцветший на моем опозоренном челе.

Анастасия. Всю ночь они забрасывали дом камнями и пели свои песни.

Министр. Звонить мне было безрассудством.

Анастасия. От ужаса я совсем потеряла голову.

Министр. Как хорошо целовать тебя, когда мир трещит по всем швам.

Анастасия. Ты избавишь меня от этого человека. Я хочу целовать только тебя.

Министр. Ты будешь целовать меня всегда. Швейцару в публичном доме не помогают.

Анастасия. Всеобщая забастовка коснется и тебя.

Министр. Моя власть вне опасности. Она основана не на страстях людей, а на их усталости. Тоска по переменам велика, но тоска по порядку всегда сильнее. Она-то и приведет меня к власти. Механизм тут простой. Премьер-министр должен уйти, министр иностранных дел прибывает из Вашингтона только через час. Он опоздает. Мне нужно использовать несколько минут, когда я буду единственным представителем правительства, и парламент провозгласит меня новым премьер-министром.

Анастасия. Ты отдашь моего мужа на растерзание толпе?

Министр. Хочешь его смерти?

Анастасия. Пусть он умрет.

Министр. Ты животное, но я люблю животных. У тебя нет никакого плана, ты живешь мгновением; ты предашь меня также, как предала своего мужа, а вслед за мной и других. Настоящее для тебя всегда будет сильнее прошлого, а будущее — сильнее настоящего. Никому не дано постичь тебя; кто рассчитывает на тебя, тот погибнет, и только тот, кто любит тебя так, как я, будет обладать тобой всегда. Нет, детка, я не стану выдавать твоего мужа разъяренной толпе. Я накажу его сильнее, чем требует твоя ненависть, я отправлю его туда, куда отправляют безумцев.

Анастасия (она не добилась, чего хотела). Прошу тебя, уходи. Тебе пора в парламент.

Министр. Просто невыносимо встречаться с тобой только в тюрьмах, где за нами отовсюду наблюдают узники и надсмотрщики. Здесь мы по крайней мере одни.

Юбелоэ (громовым голосом). Сударыня, позвольте мне увидеть свою возлюбленную!

Министр (испуганно выпускает из своих объятий Анастасию). Меня здесь не должны видеть ни при каких обстоятельствах!

Юбелоэ (подходит к Анастасии и целует ей руку). Прошу простить меня за отчаянное и неуместное вторжение в ваши апартаменты и за мой потрепанный костюм, но речь идет о последней надежде некогда благородного, а ныне совершенно сломленного человека, о последней милости, которую вы можете оказать несчастной душе. Меня зовут…

Анастасия (кричит). Бодо!

Юбелоэ (стоит сначала неподвижно, затем и он вскрикивает душераздирающим голосом). Анастасия! (Он шатается и, смертельно побледнев, падает на стул, стоящий справа.) Немного черного кофе, пожалуйста.

Анастасия (служанке). Приготовь быстрее кофе.

Служанка (выходя в правую дверь). Боже мой, господин граф!

Юбелоэ (бледен как смерть). Прости, Анастасия, что я не сразу узнал тебя, но в тропиках я стал очень близорук.

Анастасия. Мне очень жаль.

Юбелоэ. Пустяки. (Встает.) Ты на свободе?

Анастасия. Я свободна.

Юбелоэ. Помиловали?

Анастасия. Я не была в тюрьме.

Юбелоэ. Пять лет назад я дал тебе яд в виде кусочка сахара для вашей китайской собачки, которая так любила сладости, а ты отравила им своего мужа.

Анастасия. Меня не арестовали.

Юбелоэ (растерянно глядя ей в лицо). Из-за тебя я покинул континент и в диких джунглях Борнео основал тропический госпиталь!

Анастасия. Твое бегство не имело смысла.

Юбелоэ. Разве меня не лишили диплома врача?

Анастасия. Против тебя не принималось никаких мер.

Юбелоэ (глухо). Если сейчас не принесут кофе, я сойду с ума.

Анастасия (недоверчиво). Ты хотел попасть к Генеральному прокурору?

Юбелоэ. Я прибыл в этот город на стареньком пароходе из жарких тропиков. Я полагал, что тебя приговорили к пожизненному заключению. Я хотел сдаться с условием: еще хоть раз в жизни увидеть тебя. Я пришел сюда, чтобы получить разрешение посетить тебя в тюрьме.

Анастасия (испуганно). Бодо!

Юбелоэ. Уже адрес Миссисипи, сад, дом, входная дверь, картина Пикассо в прихожей показались мне ужасно знакомыми, но моя далеко зашедшая близорукость, галлюцинации, которыми я страдаю после перенесенной в Батавии желтой лихорадки, заставляли меня думать, что я ошибаюсь. Я ведь знаю, что не могу до конца доверять своим чувствам. Я переболел всеми тропическими болезнями. Холера ослабила мою память, а из-за малярии я стал хуже ориентироваться в пространстве. Потом вышла служанка. Это была Лукреция. У меня почти не осталось сомнений, но ведь за пять лет многое могло измениться. Она могла найти себе новое место. Но и Лукреция меня не узнала, вероятно, виной тому синие очки, которые я ношу после того, как на Южном Борнео перенес глазную инфекцию. Меня дважды не пустили в дом. Тогда я решил действовать. Я вошел в эту комнату, поздоровался, поклонился, подошел ближе, поцеловал даме руку — и оказался перед тобой.

Анастасия. Да, оказался передо мной.

Юбелоэ. Анастасия, тропики здорово меня измотали. Здоровье мое подорвано. Я знаю, что могу ошибиться, страшно ошибиться. Поэтому скажи мне честно и открыто, не жалея меня: все это ужасная ошибка моего больного ума? Или же ты жена Генерального прокурора Флорестана Миссисипи?

Анастасия (спокойно). Да, я его жена.

Юбелоэ (кричит). Значит, все-таки жена! (Он пошатнулся.)

Анастасия (испуганно). Бодо!

Анастасия. Принеси же наконец кофе, мой гость опять потерял сознание!

Служанка. О Господи!

Министр. Мне нельзя терять ни минуты. Я во что бы то ни стало должен быть в здании правительства!

Анастасия. Мой гость в любой момент может прийти в себя!

Министр. Катастрофа, я знаю, будет катастрофа! Если министр иностранных дел выступит раньше меня, он станет премьер-министром.

Юбелоэ (медленно открывает глаза). Прости, Анастасия, я просто физически не могу больше выносить все эти треволнения.

Юбелоэ. Пойми я хоть часть из того, что здесь происходит, мне бы сразу стало лучше. Я просто не понимаю, почему ты вышла за Миссисипи.

Служанка. Кофе!

Юбелоэ (берет чашку, помешивает кофе, остается на ногах). Государственный прокурор просто не может жениться на женщине, зная, что она отравила своего мужа.

Анастасия. Он женился на мне, потому что и он отравил свою жену.

Юбелоэ (застыл, держа в руке чашку). Он тоже?

Анастасия. Он тоже. Ядом, который он конфисковал у тебя.

Юбелоэ. Как и ты, подмешав его в черный кофе?

Анастасия. Как и я, подмешав его в кофе. Чтобы восстановить закон Моисея.

Юбелоэ. Чтобы восстановить закон Моисея.

Анастасия. Наш брак должен был стать искуплением наших преступлений.

Юбелоэ. Искуплением ваших преступлений.

Анастасия (резко). Только, ради Бога, не падай снова в обморок.

Юбелоэ. Нет, в обморок я больше не упаду. Истина одним махом превратила меня в камень.

Анастасия (испуганно). Бодо, тебе нехорошо?

Юбелоэ. Дай мне немного коньяку.

Анастасия. Кофе тебе поможет скорее.

Юбелоэ. Не можешь же ты от меня требовать, чтобы я в этом доме пил кофе.

Юбелоэ. Я дал тебе яд, твердо веря, что ты собираешься отравить им свою собаку. Отчаявшись до предела, я бежал в тропики, чтобы жизнью среди охотников за скальпами и малайцев, деятельной любовью к людям искупить твою вину, я отказался от той, которую люблю с детских лет, чтобы этой жертвой заново освятить наши отношения, а ты тем временем выходишь замуж за человека, преступление которого во много раз тяжелее моего, и живешь с ним в отличных условиях, недосягаемая для закона!

Министр. Мне надо в парламент, иначе не быть мне премьер-министром!

Юбелоэ (удивленно). Кто это был?

Анастасия. Всего лишь министр юстиции.

Юбелоэ (в отчаянии). Что ищет у тебя министр юстиции?

Анастасия. Моя жизнь тоже превратилась в ад.

Юбелоэ. Разве дело всей твоей жизни уничтожено женщиной? Разве это ты безрассудно отказалась от высокого положения в обществе и бежала в глубь убогого острова Борнео и разве ты столь же безрассудно вернулась сюда? Ты перенесла холеру, солнечный удар, малярию, сыпной тиф, дизентерию, желтую лихорадку, сонную болезнь и хроническое расстройство печени?

Анастасия. А тебя заставляли каждую пятницу присутствовать при казни? В твои обязанности входило каждый день навещать в тюрьме людей, которым вынес приговор твой собственный супруг и которые осыпают тебя страшными проклятиями? Тебе приходилось день за днем жить с нелюбимым мужем, который приговорил тебя к смерти, но оставил в живых? Ты должен был придерживаться сложнейших предписаний и абсурднейших правил только потому, что они записаны в законе Моисея? Неужели ты не видишь, что мы оба прошли через страшные испытания, ты — физические, я — душевные? Ты имел возможность бежать, я же была вынуждена терпеть здесь нравственные муки.

Первый священнослужитель. Как представители Синодального совета…

Второй. …епархии…

Третий. …и религиозной общины нашего города…

Первый. …мы пришли, уважаемая…

Второй. …дорогая…

Третий. …милостивая…

Первый. …госпожа, поблагодарить вас в этот трудный час.

Второй и третий. Поблагодарить вас!

Первый. Поблагодарить за…

Все трое. …необыкновенную…

Первый. …помощь, которую вы, уважаемая…

Второй. …дорогая…

Третий. …милостивая…

Первый. …госпожа, все время оказывали заключенным. Вы раз за разом совершали этот сестринский подвиг милосердия. Так пусть же в этот критический момент будет для вас…

Второй и третий. …утешением…

Первый. …поддержкой и даже…

Все трое. …отрадой…

Первый. …то, что мы не только благодарим, но и надеемся.

Второй и третий. Надеемся!

Первый. Надеемся, что вы, уважаемая…

Второй. …дорогая…

Третий. …милостивая…

Первый. …госпожа, будете и впредь печься о заключенных нашего города. Благодарить вас, надеяться на вас и верить вам…

Второй и третий. …верить вам…

Первый. …наша задача на вечные времена.

Все трое.

Юбелоэ (хватается за голову). Это же был епископ Енсен!

Анастасия. Меня называют тюремным ангелом.

Юбелоэ (в отчаянии опускаясь на стул). А меня они выбросили из общинного церковного совета!

Анастасия (страстно). Неужели же ты не понимаешь, что только ты один можешь меня спасти?

Юбелоэ (удивленно). Разве тебе угрожает опасность?

Анастасия. Мой муж, когда его лишат должности Генерального прокурора, хочет вместе со мной пойти в полицию и заявить, что мы отравители.

Юбелоэ (пораженный). Анастасия!

Анастасия. Этой же ночью.

Юбелоэ (побледнев). Что ты собираешься делать?

Анастасия (твердо). Я не хочу, чтобы меня бросили в этот мрачный мир подземелий, не хочу! Есть лишь один путь спасти нашу любовь, Бодо. Бежать вместе в Чили! Это единственная страна, которая не выдаст убийцу. Твои миллионы будут как раз кстати! Мы полетим самолетом. Он отправляется сегодня, в десять вечера, я узнавала. Пять лет я ждала тебя, и вот ты здесь. В Чили мы будем счастливы.

Юбелоэ (медленно поднимается со стула). Мы не можем бежать, Анастасия. Я потерял все свое состояние.

Анастасия (смертельно побледнев, тоже поднимается). Бодо!

Юбелоэ. Тропики совершенно разорили меня и в финансовом отношении.

Анастасия (содрогаясь от ужаса). Замок Юбелоэ-Цабернзе?

Юбелоэ. Перешел в собственность фармацевтических фабрик.

Анастасия. Мариенцорн в Бунцендорфе?

Юбелоэ. Пошел с молотка.

Анастасия. Замок Мон-Парнас на Женевском озере?

Юбелоэ. Конфискован.

Анастасия. А твой тропический госпиталь на Борнео?

Юбелоэ. Сгнил. Местная медицина оказалась сильнее. Я хотел помочь людям, хотел облегчить им жизнь и в результате стал нищим. Рваная одежда, которую ты видишь на мне, эта вопиющая к небу куртка, этот свитер, который мне связала в Батавии одна миссионерка, эти обтрепанные брюки и стоптанные башмаки — вот и все, что у меня осталось.

Анастасия. Но тебе ведь принадлежит еще клиника Святого Георга для бедных. Нам много не нужно, Бодо. Ты врач, я буду давать уроки игры на фортепьяно.

Юбелоэ. Перед отъездом я подарил клинику Союзу помощи алкоголикам.

Анастасия (бессильно опускается на стул). А мой муж заставил меня все мое состояние завещать Союзу падших девушек.

Юбелоэ (в ужасе). Мы оба вконец разорены.

Анастасия. Мы пропали.

Юбелоэ (робко). Мы не пропали, Анастасия. Теперь нам осталось только сказать правду.

Анастасия (настороженно). Что ты хочешь сказать?

Юбелоэ. Ты призналась своему мужу?

Анастасия (недоверчиво). В чем?

Юбелоэ. В том, что ты моя возлюбленная.

Анастасия (тихо). Ты хочешь сказать ему об этом?

Юбелоэ (твердо). Я должен. К правдивости я всегда относился особенно серьезно.

Анастасия (решительно). Это невозможно.

Юбелоэ (неумолимо). В ту ночь, когда умер Франсуа, ты стала моей.

Анастасия. И вот теперь, пять лет спустя, ты, как глубоко порядочный человек, хочешь предстать перед моим мужем и объяснить ему, что я тебя соблазнила?

Юбелоэ. Другого пути нет.

Анастасия. Но это же смешно.

Юбелоэ. Смешно все, что я ни делаю. В молодости я читал книги о великих христианских святых. Я хотел стать похожим на них. Я боролся с бедностью, я шел к язычникам, я стал в десять раз больнее, чем святые, но, что бы я ни делал, с какими бы ужасами ни сталкивался, все каждый раз оборачивалось своей смешной стороной. Смешной стала даже моя любовь к тебе, единственное, что у меня еще осталось. Но это наша любовь. Мы должны терпеть ее смехотворность.

Анастасия. Из-за твоей порядочности на нас всякий раз обрушивались чудовищные несчастья. Вспомни Лозанну. Ты не женился на мне, потому что хотел сперва сдать экзамены, в результате меня втянул в свою шайку один дивизионный офицер. Я соблазнила тебя, но и тогда ты не хотел ничего делать. Чтобы стать наконец твоей женой, я убила Франсуа, а ты бежал в Тампан. И вот теперь ты хочешь признаться в нашей любви не кому-нибудь, а моему мужу, который в наказание за измену отравил свою первую жену. Пять лет я притворялась, понимая, что он убьет меня, если узнает правду. Я стада тюремным ангелом. Стала женщиной, о которой с уважением отзываются священнослужители. И вот появляешься ты и хочешь открыть глаза моему мужу, да еще в довольно критический момент. Это же безумие — сказать ему правду.

Юбелоэ. Правда всегда безумна. Ее надо выкрикивать, Анастасия. Я выкрикну ее в этой комнате, прямо в лицо этому гибнущему миру наших прегрешений. Разве ты хочешь лгать, лгать без конца? Нашу любовь может спасти только чудо. Мы должны сказать правду, если хотим верить в это чудо.

Анастасия (удивленно). Ты веришь в чудо?

Юбелоэ. Наша любовь неотделима от чуда.

Анастасия. Но это же чушь!

Юбелоэ. Это единственная разумная вещь, которая нам еще осталась. (Он закуривает сигарету.) Я скажу твоему мужу правду. В ней дотла сгорит наша подлость, и наша любовь возродится из пепла. (Он раздавливает сигарету.) Когда вернется твой муж?

Анастасия. Не знаю.

Юбелоэ. Я подожду. Посижу среди этой мебели и картин, подожду его прихода.

Юбелоэ (побледнев). Анастасия!

Анастасия. Чего тебе?

Юбелоэ. Ты меня любишь?

Анастасия. Я люблю тебя.

Юбелоэ. Тогда подойди и поцелуй меня.

Теперь я знаю, что ты будешь любить меня всегда. Я верю в нашу любовь, как верю в чудо, которое нас спасет.

Анастасия (пылко). Давай убежим! Без оглядки! Ни о чем не думая! И никогда не вернемся сюда!

Юбелоэ. Нет. Я подожду. Подожду чуда.

Анастасия. Опять надвигается туман.

Юбелоэ. И толпа.

Анастасия. В этом году в ноябре над рекой каждый вечер поднимался туман.

Юбелоэ. Стол в стиле бидермейер, два стула в стиле Людовика Четырнадцатого, буфет в стиле Людовика Пятнадцатого. Комод в стиле Людовика Шестнадцатого, софа в стиле ампир. Ненавижу эту мебель. Уже в Лозанне я ее ненавидел. Я вообще ненавижу мебель.

Анастасия (хотя не слышно никаких звуков). На кафедральном соборе пробило восемь.

Юбелоэ. Десять часов. Я жду уже десять часов.

Анастасия. Стрельба. Все время стреляют.

Юбелоэ. И все время слышно пение. Такие песни поют, когда гибнет мир.

Анастасия. Сейчас в Чили разгар лета, а ночью на небе виден Южный Крест.

Юбелоэ. Правда — вот наш крест. Я скажу твоему мужу правду. Я крикну ему правду в лицо.

Анастасия. Швейцару в публичном доме.

Юбелоэ. Самый порядочный человек в Тампане тоже был швейцаром в публичном доме. Он всегда жертвовал что-нибудь для моего тропического госпиталя, всегда. (Юбелоэ садится за столик.) Стол в стиле бидермейер. Два стула в стиле Людовика Четырнадцатого, буфет в стиле Людовика Пятнадцатого. Комод в стиле Людовика Шестнадцатого. Софа в стиле ампир. Ненавижу эту мебель. Уже в Лозанне я ее ненавидел. Я вообще ненавижу мебель.

Анастасия. Как ты думаешь, самолет в такой туман полетит?

Юбелоэ. Теперь они летают в любую погоду. Даже если летят к черту. Правду. Я скажу ему правду.

Анастасия. Ты выпил больше пяти бутылок коньяку.

Юбелоэ (неожиданно взрывается). Нельзя же выносить этот ад одиннадцать часов подряд! Рембрандт Харменс ван Рейн, жил с тысяча шестьсот шестого по тысяча шестьсот шестьдесят девятый, пейзаж с башней, гравюра.

Министр. Пока эти двое, мужчина и женщина, ждут в своей комнате, я тем временем стал премьер-министром. Положение кажется катастрофическим, весь мир затаил дыхание, акции стремительно падают, распространяются невероятные слухи, но на самом деле сложилась идеальная ситуация для захвата власти.

Лежа на диване в своем новом кабинете — прежний премьер-министр уже лежит в санатории, — я рву на части фотографию нелегально пробравшегося к нам агента и бросаю клочки в огонь. (Рвет фотографию и бросает клочки в огонь.) Он глуп, только и всего. Как будто можно бояться революции против отдельного человека. Человеком жертвуют, а сброд, называемый обществом, остается. Давно доказано, что каналий нельзя уничтожить, так сделаем на них ставку и всегда будем в выигрыше. (Аплодисменты.) Чернь любит кровожадность вначале, безмерные надежды, бездумный авантюризм, но в определенный момент бунта благосклонность толпы поворачивается в другую сторону. Сперва ее горячит желание поживиться чем-нибудь, потом остужает страх потерять все. В этот точно рассчитанный момент и надо выступить в роли спасителя порядка. Вот где кроется шанс. (Аплодисменты.) Воспользуемся им. Армия готова. Хорошо. Полиция оснащена дубинками. Еще лучше. Клянусь всеми святыми… Иоганн, виски! (Слуга приносит стакан виски.) Я еще остаюсь в тени. Еще позволяю одному дураку травить другого, а толпе с поднятыми вверх кулаками — гнаться за нашим несчастным Генеральным прокурором, который в этот самый момент, грязный и истекающий кровью, перелезает через забор своего сада, чтобы там упасть под деревом, кажется, это яблоня. Неудачное место, если тебя найдут. Беги, кролик, беги. Вот он поднимается и, хромая, тащится к террасе.

Юбелоэ. Геркулес Зегерс, жил с тысяча пятьсот восемьдесят девятого по тысяча шестьсот сорок пятый, старая мельница, гравюра. (Пошатнувшись.) Я скажу ему правду… Ты меня любишь?.. Чудо произойдет. Я скажу ему правду, и мы будем свободны.

Анастасия (спокойно). Мой муж.

Миссисипи. Добро пожаловать на родину, господин граф.

Анастасия. Флорестан!

Миссисипи. Не будем забывать о нашем госте, дорогая Анастасия. Несокрушимая выдержка — вот единственное, что мы еще можем позволить себе в этом постоянно меняющемся мире. (Он кланяется.) Граф Юбелоэ, вы пришли, чтобы явиться с повинной? Поскольку моя жена и я решили сделать то же самое, нам уже ничего не помешает.

Юбелоэ. Господин Генеральный прокурор! Вы женились на женщине, которой я дал яд, что тут говорить, это удар для меня, страшный удар, но вы хотите восстановить закон Моисея. Я склоняю голову перед такой титанической жаждой справедливости. Это возвышенная идея. Почтительно склоняю голову. Насколько я могу судить — не без содрогания — по ужасному виду вашей одежды и по вашему разбитому, исцарапанному лицу, вы, господин Генеральный прокурор, тоже потерпели крах. На нашу с вами долю, господин Миссисипи, выпало потерпеть крах в этом столетии. Полный крах. Мы уже ничего не решаем, история нас отринула, вас, благодаря неустанному труду и железной энергии выкарабкавшегося из хлябей большого города, и меня, графа, потомка древнего патрицианского рода, чьи предки принимали участие в крестовых походах. По песням на улице можно догадаться о постигшей вас участи, мою участь толпа тоже решит с язвительным смехом. В этом гибнущем мире — а в том, что он гибнет, никто уже не сомневается — нам осталось только одно: решительно и фанатично, с безумной смелостью говорить правду. (Он все еще пошатывается.) Мы должны, господин Генеральный прокурор, со всем мужеством, не жалея сил встать на сторону правды, ужасной, может быть, даже смешной, но — правды. (Он падает на стул слева и хватается за голову.)

Миссисипи. Принесите таз с холодной водой, Лукреция.

Анастасия (холодно). Он пьян.

Миссисипи. Сейчас он протрезвится и закончит свою речь.

Анастасия. Пять бутылок коньяка за день.

Миссисипи. Подайте таз графу, Лукреция.

Служанка. Господин граф, вот таз.

Миссисипи. Окуните лицо в воду, граф Юбелоэ.

Миссисипи (служанке). Можете идти, Лукреция.

Юбелоэ (тихо). Простите, но чересчур долгое ожидание меня вконец обессилило.

Миссисипи. Вы что-то хотели мне сказать? Продолжайте.

Юбелоэ (встает). Господин Генеральный прокурор! Я должен сказать вам правду. От своего имени и от имени вашей жены. Правда в том, что ваша жена и я… что мы… что я люблю вашу жену.

Миссисипи. Прижмитесь к стене!

Юбелоэ. Коммунисты!

Министр (в окне справа). И вот они уже жмутся к стенам, липнут к своим пошлым обоям.

Сен-Клод (в окне слева). Я разнесу вдребезги эту мебель в стиле Людовика Шестнадцатого, Пятнадцатого и Четырнадцатого, эти люстры в стиле ампир.

Министр. Зеркало в стиле рококо.

Сен-Клод. Гравюры.

Министр. Вазы.

Сен-Клод. Лепные потолки.

Министр. Остатки гипсовой Венеры.

Сен-Клод. Вместе с буфетом, на котором она стоит. Я уничтожу весь этот хлам, я превращу весь этот смехотворный мир в пепел. (Исчезает.)

Министр. Чтобы согреть мое будущее правление.

Миссисипи (пронзительно). Мадам, идите в свою комнату. Там вы будете в безопасности.

Миссисипи (стараясь перекричать пулеметный огонь). Встретимся в центре комнаты. К сожалению, я должен просить вас, граф, из-за огня пробираться туда ползком.

Юбелоэ. Уже ползу, господин Генеральный прокурор.

Миссисипи. Мы лежим, граф, прижавшись к полу, засыпанные гипсом, оба в крови. Что же вы ищете здесь, господин граф, наконец-то протрезвевший в моих руках призрак давно прошедших веков? Почему же покинули свой кров, прохладу отцовских покоев, почему не хотите сидеть вечером под луной в Цабернзе, окруженные паутиной, под выцветшим флагом на башне замка, со своими миллионами? Почему вас потянуло в неведомый мир, к неведомым приключениям?

Юбелоэ. Мне было очень жаль людей.

Миссисипи. Вы любили их всех?

Юбелоэ. Всех.

Миссисипи. Вместе с их грязью, с их жадностью?

Юбелоэ. Со всеми их пороками.

Миссисипи. Зачем вы притворяетесь, ваше графское высочество?

Юбелоэ. Вы меня раскусили?

Миссисипи. Я тебя раскусил.

На, прими поцелуй Иуды! Я, судья этого мира, отрекся от тебя, любящего мир. Христианство мертво, две каменные скрижали, которые Бог выломал на горе Синай, рухнут и погребут тебя под собой. Прокляни тот час, в который ангел, спускаясь с небес, покалечил тебя, в который дух, как стрела молнии, поразил тебя, превратил тебя в ничтожество, которое едва держится на ногах, в жалкого филантропа, плавающего в море абсента и дешевого шнапса. Все, что вы делали, господин граф, было впустую, вы промотали все, что имели, в зеленых джунглях утонули, заросли лианами ваши тропические госпитали. Что же осталось?

Юбелоэ. Ничего, кроме моей любви.

Миссисипи. Вы любите Анастасию?

Юбелоэ. Только ее, всегда только ее.

Миссисипи. Тогда вы больше не любите человечество?

Юбелоэ. Человечество, о котором я мечтал, сидя в родовом замке, под штандартами моих предков, которое я любил, обливаясь горючими слезами, рассыпалось в ничто, осталась только Анастасия. Только благодаря ей я снова полюбил человечество.

Миссисипи. И что же вы имеете от этой любви к женщине, которая вам не принадлежит?

Юбелоэ. Ничего, кроме надежды, что душа моей возлюбленной не погибнет, пока я ее люблю, ничего, кроме этой веры.

Миссисипи. Слаба же ваша любовь, господин граф! Что бы стало с Анастасией, если бы у нее была только ваша любовь? Она превратилась бы в создание мрака, жаждущее все новых и новых жертв, в сгусток плоти, алчущий объятий, с незаживающей раной мужеубийцы в боку!

Юбелоэ. А чем стала Анастасия благодаря закону Моисея, который вы ей предложили?

Миссисипи. Тюремным ангелом, которого любили даже те, кого я приговорил к смерти.

Юбелоэ (сжимает Миссисипи руками). Ваш брак не внушает вам никаких сомнений?

Миссисипи. Это образцовейший брак двадцатого столетия.

Юбелоэ. Вы верите своей жене?

Миссисипи. Несокрушимо.

Юбелоэ. И что, что она стала лучше?

Миссисипи. Она стала лучше.

Юбелоэ. В то, что вас связывает правда, а не страх, безотчетный страх?

Миссисипи. Я верю в нее так же, как верю в закон.

Юбелоэ. Ты глупец, чей хребет я сейчас перешибу, колосс на глиняных ногах, которому я сейчас брошу правду в лицо. Как можно любить женщину за ее дела? Разве тебе неведомо, что дела человеческие обманчивы? Любовь твоя малодушна, а закон твой слеп. Я же люблю эту женщину не за ее праведные поступки, а за то, что она несчастна. Не как обретенную, а как утраченную любовь.

Миссисипи (озадаченно). Что вы хотите этим сказать?

Юбелоэ. Господин Генеральный…

Миссисипи. Граф Юбелоэ-Цабернзе, я прошу вас объясниться!

Юбелоэ. Господин Генеральный прокурор, я должен сообщить вам, что Анастасия была моей возлюбленной еще в то время, когда она была замужем за Франсуа.

Миссисипи. Бунт подавлен. Правительство победило. Вставайте, господин граф.

Юбелоэ. Встаю.

Миссисипи (спокойно). Вы хотите сказать, моя жена отравила сахарного фабриканта из любви к вам?

Юбелоэ. В этом причина его смерти.

Миссисипи. Откройте дверь в спальню моей жены, граф Юбелоэ-Цабернзе!

Юбелоэ (неуверенно). Вы хотите спросить Анастасию?

Миссисипи. Я просто обязан это сделать. Вы обвинили мою жену в нарушении супружеской верности. Я без всякого снисхождения проверю ваше обвинение. Но мы с вами должны понимать: ответ моей жены уничтожит одною из нас. Или я предстану перед вами как последний глупец, или же вы передо мной — как окончательно свихнувшийся алкоголик, который свои бредовые желания выдает за действительность.

Юбелоэ. Я восхищаюсь вашим трезвым подходом к делу, сударь.

Миссисипи. Анастасия!

Анастасия. Зачем я понадобилась?

Миссисипи. Мадам, граф Юбелоэ хочет задать вам один вопрос. Поклянитесь, что будете говорить только правду.

Анастасия. Клянусь.

Миссисипи. Клянетесь Богом?

Анастасия. Клянусь Богом.

Миссисипи. В таком случае спрашивайте, граф Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе.

Юбелоэ. Анастасия, я хочу задать только один вопрос.

Анастасия. Спрашивай!

Юбелоэ. Ты любишь меня?

Анастасия. Нет!

Юбелоэ (после долгого молчания, нетвердо держась на ногах). Как ты можешь так говорить, Анастасия!

Анастасия. Я тебя не люблю.

Юбелоэ. Это неправда.

Анастасия. Я поклялась говорить правду.

Юбелоэ. Но ты же была моей возлюбленной!

Анастасия. Я никогда не была твоей возлюбленной.

Юбелоэ. Ты отдалась мне в ночь накануне смерти Франсуа!

Анастасия. Ты никогда не прикасался ко мне!

Юбелоэ (кричит, словно взывая о помощи). Но ты же только потому убила Франсуа, что хотела выйти за меня замуж!

Анастасия. Я убила, потому что любила его.

Юбелоэ (опускается на колени перед столиком, у которого стоит Анастасия). Сжалься надо мной! Скажи правду! Сжалься же надо мной! (Держится руками за столик.)

Анастасия. Я сказала правду.

Юбелоэ (посрамленный). Скоты! Вы скоты!

Миссисипи (резко). Вы услышали правду. Анастасия вас не любит.

Юбелоэ. Скоты! Скоты!

Миссисипи (с достоинством). Граф Бодо фон Юбелоэ-Цабернзе, сумасбродные утверждения, почерпнутые в недрах тропических лесов и, к сожалению, усугубленные вашим пристрастием к алкоголю, оказались несостоятельными. Анастасия никогда не была вашей возлюбленной! Таким образом вы, к несчастью, увеличили число своих правонарушений, к противозаконной выдаче опасного яда добавилась грубая клевета, обстоятельство, вне всяких сомнений, подтверждающее, что вы безудержно деградируете не только в физическом, но и в моральном отношении.

Врач. Я профессор Юберхубер из городской психиатрической больницы.

Миссисипи (не обращая на них внимания). Признайтесь, что вы солгали.

Юбелоэ. Вы скоты!

Профессор Юберхубер. Департамент здравоохранения уполномочил меня доставить вас в клинику. По личному распоряжению нового премьер-министра. Прежний уже находится под нашей опекой. Ваш случай настолько интересен, господин Генеральный прокурор, что я без промедления пригласил сюда весь конгресс врачей-психиатров.

Миссисипи. Господин граф, вы только что торжественно провозгласили, что правду нужно говорить в лицо — фанатично, безоговорочно, с безумной смелостью. Вы не сдержали слово, я глубоко разочарован. Теперь моя очередь возвестить правду, господин профессор…

Профессор Юберхубер. Мой дорогой Генеральный прокурор?

Миссисипи. Я хочу сделать признание.

Профессор Юберхубер. Ну что ж, давайте, дорогой Генеральный прокурор.

Миссисипи. Вы должны отвести меня не в сумасшедший дом, а в тюрьму.

Профессор Юберхубер. Само собой разумеется.

Врачи. Типичный случай шизофрении.

Миссисипи. Я отравил свою первую жену.

Профессор Юберхубер. Разумеется.

Врачи. Навязчивая идея.

Миссисипи. А моя вторая жена отравила своего первого мужа.

Профессор Юберхубер. Ну конечно же.

Врачи. Типичная галлюцинация.

Миссисипи. Я сказал правду, только правду, ничего, кроме правды.

Профессор Юберхубер. Несомненно.

Врачи. Сейчас наступит кризис.

Миссисипи. Отведите мою жену и меня в тюрьму.

Профессор Юберхубер. Само собой.

Врачи. Кризис наступил.

Миссисипи. Я сказал правду, всю правду, ничего, кроме правды.

Профессор Юберхубер. Доставьте его в сумасшедший дом.

Миссисипи. Я клянусь.

Профессор Юберхубер (с поклоном). Не огорчайтесь по поводу его слов, сударыня. Такого рода больные охотно выдают себя за убийц, а лиц, которых они любят, — за уголовников. Нам это известно. Он скоро поправится. Чем опаснее болезнь, тем больше триумф медицины.

Анастасия. Ты сказал правду, а я предала тебя.

Юбелоэ. Страх оказался сильнее твоей любви.

Анастасия. Страх всегда сильнее.

Юбелоэ. Чудо свершилось.

Анастасия. Мы свободны.

Юбелоэ. Но разлучены.

Анастасия. Навечно.

Юбелоэ. Вера утрачена.

Анастасия. Ушла, как капля воды в песок.

Юбелоэ. Надежда исчезла.

Анастасия. Растаяла, как облачко.

Юбелоэ. Осталась только моя любовь.

Анастасия. Любовь смешного человека.

Анастасия. Взлетел самолет на Чили.

Сен-Клод. Пусть себе самолет летит в республику Чили. Отпустим с миром и графа, хватит ему мешать нам. В сутолоке большого города он погибнет, быть может, от ножа в пьяном угаре, а если повезет, то и в больнице для бедных, которую он же и основал. Оставим его в покое и обратимся к другому утру. Декорации довольно грустные. Вы в этом убедитесь, когда взлетевший самолет окончательно растворится вдали: комната в ужасном состоянии, она в полном запустении, мебель не поддается никакому описанию, все усеяно гипсом и битой штукатуркой. Сами увидите. Только посреди сцены стоит, производя нереальное впечатление, совершенно целый кофейный столик, все еще в стиле бидермейер, накрытый, как и вначале, на две персоны, правда, на этот раз не для Анастасии и господина Миссисипи, а для Анастасии и меня, не станем умалчивать и об этом. То, что в этом месте я снимаю с себя бороду, говорит о многом. (Он снимает бороду.) Вы уже догадались, что я снова разорился и был вынужден начать все сначала. Конец мятежа был ужасным, триумф нового премьер-министра — абсолютным, последствия для моей карьеры — тяжелыми, Красная Армия меня разжаловала, польский парламент лишил мандата, короче, моя реабилитация снова отменяется. Я снова попросту ошибся. Может быть, уважаемые дамы и господа, для вас такой поворот дела и лучше. А мне не остается ничего другого, как рассказать, каким образом трем человекам был поставлен мат в одной партии.

А сейчас вы слышите первые залпы салюта со стороны античного храма, Город готовится отпраздновать свадьбу нового премьер-министра. (За окнами проходят Диего и его невеста, двое детей несут шлейф ее платья.) Вы видите, как высокопоставленная пара идет мимо окон к собору, видите его, которого мы уже хорошо знаем, и ее, новую первую леди, издательницу очень популярной у здешних читателей «Evening post», раскрасневшуюся, в платье от Диора. Похоже, власть укрепилась, порядок восстановлен, прежняя роскошь и великолепие снова утверждаются в своих правах. На фоне этого торжественного события, на фоне несмолкающих приветственных возгласов ликующего народа, на фоне вдохновенного выступления сводного хора женских училищ, городской филармонии и мужского певческого союза, исполняющего Девятую симфонию Бетховена, наконец, на фоне величественно-гулкого звона соборных колоколов прискорбным образом выделяется следующая сцена.

Это был Генеральный прокурор. Ему удалось убежать из сумасшедшего дома. Когда он лез в окно, меня, к несчастью, еще не было в комнате, иначе бы мой друг Поль увидел, как я бреюсь перед последним осколком этого зеркала, и ему наконец все бы стало ясно. А так он понятия не имел о моем присутствии здесь, а я, в свою очередь, не знал о его присутствии, и если бы я позже смог открыть ему глаза, это уже не имело бы смысла: так стремительно расправилась с ним судьба, которую он сам себе уготовил. Анастасия — еще одна смехотворная причина моей смерти, не будь ее, я уже давно был бы в безопасности — пришла немного позже. Она была в городе, якобы в женской тюрьме Святого Иоанна, на самом же деле она безуспешно пыталась поговорить с новым премьер-министром. Он как сквозь землю провалился, мы знаем причину: «Evening post». Ей не оставалось ничего другого, как отказаться от своей затеи. Она сходила в банк и теперь возвращается в свою квартиру в одежде дамы-благотворительницы, в своем плаще и с сумочкой из крокодиловой кожи.

Анастасия. Миссисипи сбежал!

Сен-Клод (равнодушно). Что ты говоришь.

Анастасия. Санитары и полицейские окружили его в городском парке.

Сен-Клод. Охота на зайца. (Оборачивается.) Где ты была?

Анастасия. В женской тюрьме Святого Иоанна.

Сен-Клод. Вздор. В банке. (Он берет у нее из рук сумочку, открывает, вынимает конверт и засовывает себе в карман.) Сколько?

Анастасия. Пятьсот.

Сен-Клод. Хорошо.

Анастасия. Ты побрился.

Сен-Клод. Я изменился?

Анастасия. Да.

Сен-Клод. Тогда надевай свое вечернее платье. Американский посланник устраивает прием на своей загородной вилле.

Анастасия. Какое тебе дело до американского посольства?

Сен-Клод. Это шанс незаметно выскользнуть из города. Никто и не подумает, что я отправлюсь этой дорогой.

А иначе зачем бы мне надевать фрак твоего мужа? (Он берет ее за руку и окидывает испытующим взглядом.) Накануне мне пришла в голову блестящая идея. Мы бежим вместе.

Анастасия (испуганно). Меня разыскивает полиция?

Сен-Клод. Нет. Меня разыскивает партия. Она исключила меня из своих рядов.

Анастасия. Чем это тебе грозит?

Сен-Клод. Теперь она сделает все, чтобы ликвидировать меня. Партия точно знает, что бояться ей следует только тех, кто всерьез относится к идеалам, которые она якобы представляет. Мы отправимся в Португалию.

Анастасия. И что мы будем там делать?

Сен-Клод. До сих пор мировая революция повсюду сходила на нет. Я хочу снова провозгласить ее оттуда, из другого уголка планеты. Это потребует значительного напряжения сил. Мы начнем в канализационных проходах, поднимемся в ночлежки, оттуда перейдем в притоны, и наконец я построю для тебя вполне приличный бордель.

Сен-Клод. Кофе!

Анастасия. Ты прибился ко мне с пустыми руками. Ты был одинок, без друзей, тебя ненавидели даже твои товарищи. Ты явился ко мне, преследуемый тайными агентами, и я укрыла тебя. Ты был болен, и я ухаживала за тобой. Ты изголодался, и я спала с тобой. Лежа в моей кровати с балдахином, ты сумел реорганизовать свою знаменитую партию. Ты даже собирал в моей комнате своих товарищей, этих бродяг в непромокаемых плащах, топтавших своими грязными башмаками мои персидские ковры. У меня ты планировал свою революцию, а теперь, когда дело в очередной раз провалилось, ты любезно предлагаешь мне в качестве благодарности место проститутки в борделе.

Сен-Клод. Я предлагаю тебе только то, что соответствует твоему призванию. Ты стала моей любовницей, чтобы обезопасить себя и с нашей стороны, и я сделал тебя своей любовницей, чтобы убедиться в твоих способностях. Для той роли, которую я тебе предлагаю, ты подходишь как нельзя лучше.

Анастасия. Ты воображаешь, что я паду так низко?

Сен-Клод. Для жены Генерального прокурора это будет не падением, а подъемом. Кто ты такая? Женщина, использовавшая в своих целях множество мужчин. В своей новой роли ты будешь самым естественным средством выкачивания из господствующих классов денег, которые пойдут на финансирование уничтожения этих классов. Это единственный шанс использовать тебя не для эксплуатации, а на благо человечества.

Анастасия. Сутенер!

Сен-Клод. Шлюха!

Служанка. Кофе.

Сен-Клод (не оборачиваясь). Налей в чашки.

Анастасия (смертельно побледнев, хватается за медальон, который висит у нее на шее). А если я не пойду с тобой?

Сен-Клод. Куда же ты денешься?

Анастасия. Премьер-министр мой друг.

Сен-Клод. В его положении связь с отравительницей вряд ли будет кстати.

Анастасия. Он ничего не знает.

Сен-Клод. Я его просветил.

Анастасия. Очень мило с твоей стороны.

Сен-Клод. Если ты не убежишь со мной, к тебе наведается полиция.

Анастасия. Резонно.

Сен-Клод. Единственный политик, который может позволить себе роскошь выносить тебя, — это я.

Анастасия. Посмотрим.

Сен-Клод. Кофе готов?

Анастасия. Готов.

Сен-Клод (подходит к столику). Сахар положили?

Анастасия. Нет.

Сен-Клод берет из сахарницы кусочек сахара, кладет в чашку, стоящую справа, помешивает ложечкой. Он подносит чашку ко рту, не пьет, отводит руку с чашкой в сторону, внимательно смотрит на Анастасию, ставит чашку на стол.

Анастасия (неуверенно). Ты не пьешь?

Сен-Клод. Там уже был сахар. (Он вытирает пот со лба) Лучше я выпью кофе в городе, милочка. Тебе повезло. Пользы от этого тебе не было бы никакой, потому что банковского служащего, с которым ты собиралась бежать, сегодня вечером арестуют. К сожалению, с ним будет значительная сумма денег, которые ему не принадлежат. Видишь, я тоже предпринял кое-какие меры предосторожности. Иди надевай вечернее платье, нам пора ехать. По крайней мере ты не зря уложила вещи в чемодан.

Анастасия. Я согласна. Мы едем в Португалию. (Выходит в дверь слева).

Сен-Клод. Итак, она пошла в свою комнату. Я посмотрел ей вслед, засмеялся, со страхом взглянул на свою чашку, перегнувшись через столик, взял ее чашку и выпил кофе. (Он проделывает все это.) О, я знал ее, отравленный кофе остался нетронутым, и если бы я, в безмерной надежде все-таки совершить где-нибудь революцию, не счел, что меня не узнали, когда я в пустом гараже крал только что украденную, заново покрашенную автомашину — персонал гаража убежал смотреть на публичную свадебную церемонию, — если бы я, возвращаясь через сад, обратил внимание на трех человек, неумело прятавшихся кто за яблоней, кто за кипарисом, — с этим столь полезным созданием, с этой вавилонской блудницей я бы покорил весь мир!

Миссисипи (кланяясь). Сударыня!

Анастасия (после паузь). Флорестан!

Миссисипи. Можете спокойно называть меня Поль. Весь мир знает мое имя.

Анастасия. Это же безумие — прийти сюда.

Миссисипи. Нет ничего безумного в том, сударыня, чтобы навестить свою жену, перед тем как навсегда исчезнуть. Второй раз из сумасшедшего дома не убежишь.

Анастасия. Я очень рада, Поль, что вместе с вами могу отправиться в тюрьму, чтобы сознаться в наших преступлениях.

Миссисипи. Оставьте эту мечту, сударыня, она была слишком прекрасна. Я засыпал письмами канцелярию своего преемника. Он мне не вериг. Он считает, что я сумасшедший.

Анастасия. Я тоже писала вашему преемнику. Он и мне не верит. Он считает меня «тюремным ангелом».

Миссисипи. Не хотите сесть?

Анастасия. Разумеется! (Указывает на кресло.) Прошу вас.

Миссисипи. Мы пили кофе, когда познакомились с вами пять лет тому назад, давайте же сделаем то же самое сейчас, перед тем как расстаться. Место то же самое, но, к большому сожалению, оно сильно изменилось: обои содраны, богиню любви почти не узнать, мебель в стиле Людовиков Четырнадцатого, Пятнадцатого и Шестнадцатого поломана, и только кофейный столик в стиле бидермейер, к счастью, остался цел.

Можно попросить вас передать мне сахар? (Она передает ему сахарницу.) Благодарю вас. Мне срочно надо подкрепиться. Бегство далось мне с большим трудом. Я вижу, столик накрыт на две персоны, мадам. Вы кого-то ждали к завтраку?

Анастасия. Я ждала вас.

Миссисипи. Вы знали, что я приду?

Анастасия. Я догадывалась.

Миссисипи. А этот чемодан? Вы куда-то уезжаете?

Анастасия. Здоровье мое подорвано. Мне надо снова отдохнуть в Адельбодене.

Миссисипи. В этом вызывающе шикарном платье?

Анастасия. Я надела его ради вас.

Миссисипи. Я никогда не видел его на вас.

Анастасия. Я надевала его в тот день, когда умер Франсуа. (Она смотрит на портрет.)

Миссисипи. Видите, для нашего расставания я тоже выбрал достойное одеяние. (Нетерпеливо.) Не хотите выпить кофе, сударыня?

Анастасия. Хочу. Он меня подкрепит. (Пьет.)

Миссисипи (облегченно вздохнув). Мы пять лет прожили в браке, сударыня, в счастливом браке. (Пьет.) Черт побери, в нем слишком много сахара.

Анастасия. Пять лет. Я делала все, что вы от меня требовали. Шла к узниками, утешала их и смотрела, как они умирают. Я никогда не забывала, зачем я это делаю. Помня данное вам обещание, я каждый день думала о Франсуа. (Смотрит на портрет.)

Миссисипи. А я о Мадлен.

Вы остались верны мне.

Анастасия. Я осталась вам верна, так же как я сохранила верность Франсуа. (Она с облегчением допивает свой кофе.) Налить вам еще чашку?

Миссисипи. Да, спасибо.

А вы не совершили клятвопреступление, сударыня?

Анастасия. Как, вы пришли, чтобы задать мне этот вопрос? Так вот почему вы вернулись, вот почему сидите здесь в этой ужасной мантии!

Миссисипи. Забудьте о том, что я ваш муж, забудьте о часах, которые вы провели со мной, забудьте о ваших задушевных беседах с заключенными. Пусть я предстану перед вами в этот момент только как Генеральный прокурор, который обязан следовать своему страшному долгу даже по отношению к любимому человеку. О! (Он стонет, хватается за правый бок и опускается на стул.)

Анастасия (внимательно наблюдая за ним). Вы больны?

Миссисипи. Вдруг сильно закололо в боку, вероятно, приступ ревматизма. Должно быть, я простудился, лежа вчера под яблоней. (Он встает.) Но мне уже лучше. Продолжим допрос, сударыня.

Анастасия. Я не понимаю вашего поведения, сударь.

Миссисипи. Вы вынуждаете меня предпринять шаги, которые я однажды уже предпринимал.

Служанка. Милостивый государь?

Миссисипи. Вы помните графа Бодо Юбелоэ-Цабернзе, Лукреция?

Служанка. Граф часто бывал у вас, когда еще был жив старый господин.

Миссисипи. Целовались ли госпожа и граф в отсутствие сахарного фабриканта?

Служанка. Еще как.

Миссисипи. Принимала ли госпожа графа в своей спальне?

Служанка. А как же.

Миссисипи. Когда это было, Лукреция?

Служанка. В ночь перед смертью старого господина.

Миссисипи. Почему фабриканта не было дома, Лукреция?

Служанка. Он заночевал в другом месте.

Миссисипи. Благодарю вас, Лукреция, можете возвращаться к своей работе.

Сударыня, в ту самую ночь, когда вы принимали в своей спальне графа Юбелоэ-Цабернзе, ваш супруг Франсуа нарушал супружескую верность с моей женой Мадлен в моей собственной спальне. Я припоминаю, что тоже не был дома: мне пришлось председательствовать на международном конгрессе прокуроров. Сударыня, вы отдаете себе отчет в том, что мне, как вашему мужу, почти невозможно поверить в вашу невиновность?

Анастасия. Если вы мне не верите, я не могу вам помочь.

Миссисипи. Человек не может знать другого человека до такой степени, чтобы обходиться без веры, но мне этого мало: я должен быть уверен, что вы не совершили клятвопреступления. Речь идет о смысле самого закона. От его имени мы заключили наш брак. Брак бессмысленный, если мне не удалось изменить вас, одного-единственного человека, если все эти пять лет вы только притворялись, если ваш грех больше того, что мне известно, если ничто не затронуло вас до глубины души. Я должен знать, кто вы такая! Ангел или дьявол!

Анастасия (встает). Этого нельзя знать, в это можно только верить.

Миссисипи (тоже встает). Фраза, которая в ваших устах, сударыня, может звучать и свято, и кощунственно.

Анастасия. Еще раз клянусь Богом: я сказала правду.

Миссисипи (после долгой паузы). Вы поклянетесь в этом и тогда, когда я поставлю вас перед последним испытанием?

Анастасия (недоверчиво). Что вы имеете в виду?

Миссисипи. Перед смертью.

Анастасия (выжидательно смотрит на Миссисипи). Вы хотите меня убить?

Миссисипи. Разве вы не узнаете типичный симптом? Обычно он сразу исчезает, и через некоторое время наступает безболезненная смерть.

Анастасия (вскакивает). Вы меня отравили?

Миссисипи. В кофе, который вы выпили, был тот самый яд, которым вы отравили своего мужа Франсуа, а я свою жену Мадлен.

Анастасия. В кофе?

Миссисипи. В кофе. Возьмите себя в руки, сударыня! Мы подошли к ужасному мгновению нашего брака. Вы стоите перед лицом смерти.

Анастасия. Я хочу к доктору Бонзельсу!

Миссисипи (задерживает ее). Вы же знаете, что вам не в состоянии помочь ни один врач в мире.

Анастасия. Я хочу жить! Я хочу жить!

Миссисипи (силой удерживая ее). Вы должны умереть!

Анастасия (жалобно). Зачем ты это сделал?

Миссисипи. Чтобы узнать правду!

Анастасия. Я сказала правду!

Миссисипи. Ты любила только Франсуа?

Анастасия. Только его.

Миссисипи. Ты никогда не принадлежала другому человеку, никогда не нарушала супружеской верности?

Анастасия. Никогда!

Миссисипи. А платье, которое сейчас на тебе? Ради кого ты так оделась, кого ждала?

Анастасия. Тебя, только тебя.

Миссисипи. Ты спускалась в темницы к заключенным, ты видела, как они кладут свои головы под нож гильотины. Не клянись больше Богом, поклянись этими мертвецами, к которым теперь принадлежишь и ты.

Анастасия. Клянусь!

Миссисипи. Тогда поклянись и законом, ради которого я убивал тридцать лет подряд.

Анастасия (тяжело дыша). Клянусь законом.

Миссисипи. Я чувствую, как из твоего тела уходит жизнь, как оно все тяжелее обвисает в моих руках. Как ты холодна в моих объятиях. Есть ли смысл лгать и сейчас, перед лицом Бога?

Анастасия. Я сказала правду.

Миссисипи. Тогда есть ли смысл в законе? Разве не лишено смысла то, что я убивал? Разве не бессмысленны все эти войны, эти революции, следующие одна за другой, слившиеся в один-единственный чудовищный трубный голос смерти? Разве меняется человек, когда его наказывают? И есть ли смысл в Судном дне?

Анастасия. Я клянусь, я клянусь.

Сен-Клод. Ты здесь, Поль?

Миссисипи (тихо). Луи!

Сен-Клод. Ты разве не в сумасшедшем доме?

Миссисипи (тихо). Я еще раз вернулся сюда.

Сен-Клод. Это твоя жена?

Миссисипи. Я ее убил.

Сен-Клод. Зачем?

Миссисипи. Чтобы узнать правду.

Сен-Клод. И ты ее узнал?

Миссисипи (медленно подходит к столику, снова прижимая руку к правому боку). Моя жена не лгала. Она не нарушала супружеской верности.

Сен-Клод. Разве надо было убивать женщину, чтобы узнать это?

Миссисипи. Она была для меня целым миром. Мой брак был ужасным экспериментом. Я боролся за этот мир и победил. Ни один человек не может лгать, умирая как, как умерла она.

Сен-Клод. Перед ней надо бы снять шляпу, раз она смогла это сделать. Да она просто святая.

Миссисипи. Она была единственным человеком, который меня поддерживал, и теперь я знаю, Луи, что любил ее.

Сен-Клод. Это не пустяк.

Миссисипи. Но я устал. Меня знобит. Я снова чувствую холод нашей юности, когда под газовым фонарем я читал Библию, а ты — «Капитал».

Сен-Клод. Хорошие были времена, Поль!

Миссисипи. Лучшие в нашей жизни, Луи! Мы были полны страстного ожидания и необузданных желаний, полны трепетной надежды на лучшую жизнь. (Он встает.) Мне плохо. Отведи меня в мою комнату.

Миссисипи (с внезапной подозрительностью). Почему ты сюда пришел?

Сен-Клод. Проститься с тобой.

Миссисипи. Ты знал, что я здесь?

Сен-Клод. В сумасшедшем доме тебя не оказалось.

Миссисипи (смеется). Ты собираешься уехать?

Сен-Клод. В Португалию. Хочу снова начать все сначала.

Миссисипи. Мы должны каждый раз начинать все сначала. Мы истинные революционеры. Я еду с тобой, брат.

Сен-Клод. Мы должны быть вместе.

Миссисипи. Мы с тобой создадим бордель. Я буду швейцаром, ты — распорядителем. И когда мир полетит в тартарары, мы водрузим над поколебленным мирозданием красное знамя справедливости.

Миссисипи. У меня кружится голова от усталости. Вместо тебя я вижу только тень, которая становится все темнее и темнее. (Падает грудью на столик.) Я не сдамся. Никогда. Во что бы то ни стало я восстановлю закон Моисея.

Первый. Ты приговорен к смерти, Сен-Клод. Руки за голову!

Второй. Встань между окнами.

Третий. Повернись к напольным часам.

Первый. Легкая смерть. Легче не бывает.

Сен-Клод продолжает стоять. Трое в плащах выходят в дверь справа.

Сен-Клод. Они вогнали пули в мое тело, эту историю вы уже знаете.

Миссисипи (выпрямляясь за столом). Вот так мы и погибли, палачи и жертвы, в одно и то же время, погибли по своей собственной вине.

Министр (появляется в окне справа). Тогда как я, жаждущий одной только власти, держу в объятиях мир…

Анастасия. Блудница, не изменившаяся и после смерти.

Сен-Клод. И все же, лежим ли здесь, в этих развалинах…

Миссисипи. Умираем ли у побеленной известью стены…

Сен-Клод. Мы возвращаемся, как возвращались всегда.

Миссисипи. Каждый раз в новом обличье, тоскуя по все более далеким райским кущам…

Сен-Клод. Снова и снова выталкиваемые из вашей среды…

Миссисипи. Переполненные вашим равнодушием…

Сен-Клод. Тоскующие по вашему братству…

Миссисипи. Вихрем несемся мы над вашими городами…

Сен-Клод. Пыхтя, вертим могучие лопасти…

Миссисипи. Приводя в движение мельницу, которая сотрет вас в порошок.

Действующие лица

Ангел

Девушка Курруби

Акки

Навуходоносор — царь Вавилона

Нимрод — бывший царь Вавилона

Наследный принц — сын обоих

Архиминистр

Утнапиштим — верховный богослов

Протогенерал

Первый солдат

Второй солдат

Третий солдат

Полицейский

Банкир Энггиби

Виноторговец Али

Табтум — гетера

Первый рабочий

Второй рабочий — сознательный

Жена первого рабочего

Жена второго рабочего

Палач

Гиммил — торговец ослиным молоком

Много поэтов, народ и т. д.

Ангел. Дитя мое, всего несколько мгновений назад ты удивительнейшим образом была создана моим повелителем, Господом Богом, поэтому выслушай мои слова. Я, переодетый нищим и шагающий рядом с тобой, — ангел, жесткая и твердая материя, по которой мы двигаемся, — Земля, если только я не слишком отклонился от траектории полета, а эти белые блоки — дома города Вавилона.

Девушка. Да, мой ангел.

Ангел (достает и изучает географическую карту). Широкий поток, что течет мимо нас, — Евфрат. (Он спускается с набережной, окунает палец в воду и подносит его к губам) Похоже, он состоит из неисчислимого множества росинок.

Девушка. Да, мой ангел.

Ангел. Изогнутый светлый предмет над нами — пожалуйста, подними немного голову — луна, а необъятное облако над головой, молочно-белое и величественное, — туманность Андромеды, ты ее знаешь, ведь мы оттуда спустились. (Похлопывает рукой по карте.) На карте все указано.

Девушка. Да, мой ангел.

Ангел. Тебя, идущую радом со мной, зовут Курруби, ты, как я уже сказал, всего несколько минут назад была создана Господом. Он — теперь об этом можно сказать — протянул правую руку в пустоту, слегка потер средний палец о большой, и тут же на его ладони возникла, пританцовывая, ты.

Девушка. Припоминаю, мой ангел.

Ангел. Отлично, помни об этом всегда, ибо отныне ты разлучена с тем, кто создал тебя из ничего и на чьей ладони ты танцевала.

Девушка. И куда мне теперь идти?

Ангел. К людям.

Девушка. А что это такое — люди?

Ангел (смущенно). Дорогая Курруби, должен признаться, что я не очень разбираюсь в этой области мироздания. Лишь однажды, много тысяч лет назад, я прослушал доклад на эту тему. Судя по всему, люди — существа такие же, как мы с тобой сейчас, что я считаю крайне непрактичным, так как они наделены многими органами, назначение которых мне непонятно. Я рад, что скоро снова смогу превратиться в ангела.

Девушка. Значит, теперь я человек?

Ангел. Ты существо в облике человека. (Откашливается.)

Согласно докладу, который я прослушал, люди размножаются с помощью друг друга, ты же создана Господом из ничего. Я бы назвал тебя так — Человеконичто. Ты вечна, как Ничто, и бренна, как человек.

Девушка. И что же я должна принести людям?

Ангел. Дорогая Курруби, я прощаю тебе твои многочисленные вопросы, потому что тебе нет еще и четверти часа от роду. Но ты должна знать: благовоспитанная девушка ни о чем не спрашивает. Тебе ничего не надо нести людям, это тебя принесли им.

Курруби (после небольшого раздумья). Я этого не понимаю.

Ангел. Дитя мое, нам не дано понять того, что исходит от Господа.

Курруби. Прости.

Ангел. Мне поручили передать тебя в руки ничтожнейшему из людей.

Курруби. Я обязана тебе подчиниться.

Ангел (снова склонившись над картой). Самые ничтожные из людей — нищие. Поэтому ты будешь принадлежать некоему Акки, единственному, если карта не обманывает, нищему, оставшемуся на Земле. Должно быть, это живой памятник тому, что ушло навсегда. (Гордо) Что за превосходная карта! На ней обозначено все.

Курруби. Если нищий Акки — ничтожнейший из людей, он, видимо, несчастный человек.

Ангел. По молодости лет ты ничего в этом не понимаешь. Что сотворено, то прекрасно, а что прекрасно, то счастливо. В своих долгих странствиях по Вселенной я не встречал ни крупицы несчастья.

Курруби. Да, мой ангел.

Ангел. В этом месте Евфрат делает дугу. Здесь мы должны ждать нищего Акки. Давай присядем и поспим. Путешествие утомило меня, кроме того, когда мы огибали Юпитер, один из его спутников врезался мне между ног.

Ангел. Подойди поближе. Обними меня. Мы прикроемся этой замечательной географической каргой. Среди своих солнц я привык к другим температурам. Меня знобит, хотя, судя по карте, здесь одно из самых теплых мест на Земле. Кажется, мы залетели на холодную планету.

Навуходоносор. Мои войска на севере достигли Ливана, на юге — моря, на западе — пустыни, а на востоке — таких высоких гор, что конца им не видно. Теперь весь мир принадлежит мне.

Архиминистр. От имени кабинета министров…

Утнапиштим. …церкви…

Протогенерал. …армии…

Палач.…правосудия…

Все четверо. …поздравляем ваше величество короля Навуходоносора с установлением нового миропорядка.

Навуходоносор. Девятьсот лет я провел в качестве подставки для ног царя Нимрода[20], в весьма неудобном, скрюченном положении.

Архиминистр (кланяясь). Ваше величество, Нимрод арестован.

Протогенерал. Армия взбунтовалась, когда он пошел на Ламаш.

Утнапиштим. Теперь все повернулось по-другому.

Архиминистр. На следующие девятьсот лет.

Навуходоносор. Мне надо торопиться, чтобы все привести в порядок. Жизнь коротка. Я должен воплотить в жизнь идеи, которые приходили мне в голову, когда я был подставкой для ног Нимрода.

Архиминистр. Ваше величество намерены построить воистину социальное государство.

Навуходоносор. Просто поразительно, архиминистр, как ты угадываешь мои мысли.

Архиминистр. Ваше величество, цари всегда мыслят социально, когда они унижены.

Навуходоносор. Когда правил Нимрод, частное хозяйство всякий раз процветало, а государство влачило жалкое существование.

Архиминистр. Число банкиров и нищих выросло до угрожающих размеров.

Навуходоносор. Сейчас я не имею возможности выступить против банкиров. Вы не забыли о состоянии наших финансов? Но нищенство я все же запретил. Выполнен ли мой приказ?

Архиминистр. Нищие перешли на государственную службу. Теперь они собирают налоги, ваше величество. Только нищий по имени Акки изо всех сил держится за свой жалкий промысел.

Навуходоносор. Его наказали?

Архиминистр. Не помогло.

Навуходоносор. Выпороли?

Протогенерал. Немилосердно.

Навуходоносор. Подвергли пытке?

Палач. На его теле не осталось места, которое бы не рвали раскаленными щипцами, не осталось кости, которой не раздавили бы страшным грузом.

Навуходоносор. И он все еще отказывается?

Архиминистр. Его ничем не проймешь.

Навуходоносор. Именно из-за этого Акки я и пришел на ночь глядя к берегу Евфрата. Проще всего было бы приказать, чтобы его повесили. Но великому властителю не мешает все же попробовать гуманный подход. Поэтому я решил один час своей жизни посвятить ничтожнейшему из моих подданных. Накиньте на меня нищенский плащ, который я приказал достать из гардероба придворного театра.

Архиминистр. Повинуемся, ваше величество.

Навуходоносор. Приклейте мне рыжую бороду — она подойдет к этому рванью.

Навуходоносор. Смотрите же, что я сделаю, чтобы создать образцовое царство с ясными целями, в нем найдется место всем, все найдут себе самое приятное занятие. Мы стремимся не к могуществу, мы стремимся к совершенству. В совершенстве не должно быть ничего излишнего, нищий же — нечто ненужное. Я хочу уговорить этого Акки поступить на государственную службу; чтобы продемонстрировать ему его собственное ничтожество, я предстану перед ним в облике нищего. Если же несчастный будет настаивать на своем, он будет повешен на этом фонаре.

Архиминистр. Мы восхищены мудростью вашего величества.

Навуходоносор. Не восхищайтесь тем, чего не понимаете.

Архиминистр. Разумеется, о царь.

Навуходоносор. Удалитесь. Но так, чтобы быть у меня под рукой, если я позову. А до тех пор не показывайтесь на глаза.

Ангел (радостно). Смотри, а вот и человек.

Курруби. Он одет так же, так ты, и у него такая же рыжая борода.

Ангел. Дитя мое, мы встретили того, кого ищем. (Навуходоносору.) Рад познакомиться с нищим Акки из Вавилона.

Навуходоносор (сбитый с толку при виде переодетого ангела). Я не нищий Акки. Я нищий из Ниневии. (Строго) Я полагал, что, кроме меня и Акки, других нищих нет.

Ангел (обращаясь к Курруби). Не знаю, что и думать, дорогая Курруби. Моя карта врет: оказывается, в Ниневии тоже есть нищий. Двое нищих живут на Земле.

Навуходоносор (в сторону). Я велю повесить министра информации: в моем царстве живут двое нищих. (Ангелу) Откуда ты пришел?

Ангел (смущенно). Из земли за Ливаном.

Навуходоносор. Великий царь Навуходоносор установил, что за Ливаном земля кончается. Этого же мнения придерживаются все географы и астрономы.

Ангел (смотрит на свою карту). За Ливаном есть еще несколько деревень: Афины, Спарта, Карфаген, Москва, Пекин. Вот взгляни! (Показывает царю точки на карте.)

Навуходоносор (в сторону). Велю повесить придворного географа. (Ангелу) Великий царь Навуходоносор завоюет и эти деревни.

Ангел (обращаясь к Курруби, тихо). То обстоятельство, что мы встретили второго нищего, меняет положение. Теперь я должен выяснить, кто из них беднее, нищий Акки или этот нищий из Ниневии. И сделать это следует мягко, тактично.

Ангел. А вот и еще один человек.

Курруби. Он тоже одет, как ты, мой ангел, и у него такая же рыжая борода.

Ангел. Если и этот не нищий Акки, то я попал впросак.

Навуходоносор (в сторону). Если и этот не нищий Акки, то придется повесить и министра внутренних дел.

Навуходоносор (откашливается). Если не ошибаюсь, ты нищий Акки из Вавилона?

Ангел. Знаменитый нищий Акки, слава о котором распространилась по всей земле?

Акки (достает бутылку со шнапсом и пьет). Мне дела нет до моего имени.

Навуходоносор. У каждого человека есть имя.

Акки. Кто ты?

Навуходоносор. Тоже нищий.

Акки. В таком случае ты никудышный нищий, ибо с точки зрения нищенства твои принципы никуда не годятся. У нищего нет ничего, ни денег, ни имени, он зовет себя то так, то этак, он берет себе имя, как берут кусок хлеба. Скитаясь по миру с сумой, я каждое столетие выпрашиваю себе новое имя.

Навуходоносор (с достоинством). Человечество крайне заинтересовано в том, чтобы каждый сохранял свое имя, чтобы каждый оставался тем, кто он есть.

Акки. Я таков, каким мне нравится быть. Кем только я не был в своей жизни, а теперь вот стал нищим Акки. Но если хочешь, я могу стать и царем Навуходоносором.

Навуходоносор (возмущенно вскакивает). Это невозможно.

Акки. Нет ничего проще. Этот элементарный прием обычно усваивают в самом начале карьеры нищего. В своей жизни я был царем семь раз.

Навуходоносор (взяв себя в руки). Нет царя могущественнее Навуходоносора!

Акки. Ты имеешь в виду малыша Нави?

Навуходоносор. Нави?

Акки. Так я зову своего друга, вавилонского царя Навуходоносора.

Навуходоносор (помолчав, с достоинством). Не могу поверить, что ты знаком с великим царем царей.

Акки. Великим? Да он же недоросль — телом и духом.

Навуходоносор. На барельефах его изображают исполненным достоинства, высокого роста.

Акки. Так то на барельефах. Кто их делает? Наши же вавилонские скульпторы. У них все цари похожи один на другого. Я хорошо знаю Нави, тут меня не проведешь. К сожалению, он не слушает моих советов.

Навуходоносор (удивленно). Твоих советов?

Акки. Он приглашает меня во дворец, когда попадает в затруднительное положение.

Навуходоносор (озадаченно). Во дворец?

Акки. Это самый глупый царь из всех, какие мне встречались. Царствование дается ему с трудом.

Навуходоносор. Править миром — возвышенная и трудная задача.

Акки. Нави повторяет это все время. Это же говорили все цари, которых я знал. Отговорка, не более того. Каждому, кто не стал нищим, нужна отговорка, почему он им не стал. Предстоят плохие времена. (Пьет. Обращаясь к ангелу.) А ты кто?

Ангел. Тоже нищий.

Акки. Имя?

Ангел. Я пришел из деревни, в которой еще не дают имен.

Акки. Где находится эта симпатичная деревня?

Ангел. По ту сторону Ливана.

Акки. Умные там живут люди. Чего же ты хочешь от меня?

Ангел. В наших краях нищенство совсем захирело. Я едва могу прокормить себя, а мне ведь надо еще содержать дочурку, видишь, она прикорнула у меня под боком.

Акки. Нищий, который терпит лишения, — дилетант.

Ангел. Наш общинный совет, оплатив путевые расходы, направил меня к могущественному и достославному нищему Акки, чтобы я научился у него искусству попрошайничества. Пожалуйста, сделай из меня порядочного и солидного нищего.

Акки. Ваш общинный совет поступил мудро. Есть же еще дельные советы на земле.

Курруби (в замешательстве, ангелу). Ты лжешь, мой ангел.

Ангел. Небеса не врут никогда, дитя мое. Но им порой трудно объясняться с людьми.

Акки (Навуходоносору). А ты зачем ко мне пришел?

Навуходоносор. Я знаменитый и великий Анашамаштаклаку, затмивший всех первый нищий Ниневии.

Акки (недоверчиво). Ты первый нищий Ниневии?

Навуходоносор. Анашамаштаклаку, первый нищий Ниневии.

Акки. Что же тебе надо?

Навуходоносор. Нечто прямо противоположное тому, чего хочет этот нищий из деревни по ту сторону Ливана. Я пришел уговорить тебя, чтобы ты перестал быть нищим. И я тоже. Мы, правда, привлекаем иностранных туристов, но сколько ни цени романтику Древнего Востока, а времена все же изменились. Нам следует подчиниться запрету, который великий Навуходоносор наложил на наше сословие.

Акки. Вот как!

Навуходоносор. В социально организованном мире не должно быть нищих. Для него оскорбительно и дальше мириться с бедностью, которую несет с собой нищенство.

Акки. Гм!

Навуходоносор. Все другие нищие в Ниневии и Вавилоне, Уре и Уруке, даже в Алеппо и Сузе выбросили свои сумы и посохи, ибо царь царей Навуходоносор всем дает работу и хлеб. Ныне они живут относительно лучше, чем раньше.

Акки. Ну и ну!

Навуходоносор. Благодаря нашему выдающемуся искусству нищенства мы не знали такой нужды, как наши собратья по ремеслу, хотя и наши беды воистину велики, судя по тому, так мы одеты. Но и со всем нашим искусством мы не добьемся в нынешнюю эпоху экономического процветания большего, чем, к примеру, наши самые низкооплачиваемые работники — поэты.

Акки. Черт побери!

Навуходоносор. По этой причине, почтеннейший, я решил отказаться от своего ремесла и поступить на службу к его величеству царю Навуходоносору. Прошу тебя сделать то же самое и в восемь часов явиться в министерство финансов. Это твой последний шанс подчиниться указу. Навуходоносор выполняет свои обещания, в противном случае он может повесить тебя на фонаре, к которому ты прислонился.

Акки. Ты нищий Анашамаштаклаку из Ниневии?

Навуходоносор. Первый нищий Ниневии, пользующийся наилучшей репутацией.

Акки. И зарабатываешь не больше поэта?

Навуходоносор. Не больше.

Акки. Все дело в твоем неумении попрошайничать. Я один содержу пятьдесят вавилонских поэтов.

Навуходоносор (осторожно). Должно быть, это связано с тем, что поэт в Ниневии зарабатывает чуть больше, чем в Вавилоне.

Акки. Ты первый нищий Ниневии, я первый нищий Вавилона. Я давно мечтаю помериться силами с лучшим нищим из другого города. Посмотрим, чье искусство выше. Если побеждаешь ты, то мы поступаем на государственную службу, сегодня в восемь утра, а если я, то ты возвращаешься в Ниневию и продолжаешь нищенствовать, как я здесь, в Вавилоне, несмотря на все опасности, которые сопряжены с отправлением нашей высокой миссии. Светает, люди только-только просыпаются. Не самое благоприятное время для нищего, но тем выше должна быть наша сноровка.

Ангел. Моя дорогая Курруби, наступает исторический момент: сейчас ты познакомишься со своим мужем, беднейшим, ничтожнейшим нищим.

Курруби. Как я могу это сделать, мой ангел?

Ангел. Очень просто, дитя мое: кто проиграет это состязание, тот и есть ничтожнейший из людей. (Он гордо постукивает пальцем себе по лбу.)

Акки. Вон бредут по Вавилону — из одной части города в другую — двое рабочих, голодные, им понадобится три часа, чтобы успеть к утренней смене на кирпичный завод в Машераше. Начинай, нищий из Ниневии.

Навуходоносор (жалобно). Почтенные рабочие, подайте милостыню вашему товарищу, потерявшему здоровье на шахтах Нево.

Первый рабочий. Почтенные рабочие! Не болтай чепухи.

Второй рабочий. У Нево они получают на десять медных монет в неделю больше. Пусть сами заботятся о своих инвалидах.

Первый рабочий. Особенно теперь, когда на строительство правительственных зданий идет гранит, а не кирпич.

Второй рабочий. Гранит, видите ли, больше подходит для вечности.

Акки. Гоните-ка каждый по медяку, мошенники. Набиваете брюхо на сребреник в неделю, я же берегу честь трудового народа, не позволяю себя эксплуатировать, нищенствую и голодаю! Гоните в три шеи владельцев кирпичного завода или же каждый гоните по медяку.

Второй рабочий. Как я могу совершить революцию в одиночку?

Первый рабочий. А у меня семья!

Акки. А у меня разве нет? Мои семьи бегают в каждом переулке. Гоните монету, иначе погибнете от рабства, как от всемирного потопа. Куда это годится — позволить умереть с голоду главному труженику Вавилона!

Акки (подбрасывает вверх монеты). Первую схватку выиграл я!

Навуходоносор. Странно. Рабочие в Ниневии реагируют на все иначе.

Акки. Вон слева ковыляет Гиммил и ставит у дверей бутылки с молоком.

Навуходоносор. Гони десять медяков, грязный торговец ослиным молоком, до смерти замучивший своих молочниц, не то я натравлю на тебя налогового инспектора Мардука.

Гиммил. Инспектора Мардука? Того, что получает взятки от городского молочного магазина? Натравишь на меня? Именно сейчас, когда в моде коровье молоко и я разоряюсь? Не дам ни гроша, вшивая тварь!

Акки (бросает ему под ноги два выпрошенных у рабочих медяка). Вот, Гиммил, отдаю все свое состояние за бутылку лучшего ослиного молока. Я нищий, а ты торговец ослиным молоком, мы оба занимаемся частным бизнесом. Да здравствует ослиное молоко, да здравствует частный бизнес. Вавилон вскормлен ослиным молоком, вавилонские патриоты пьют ослиное молоко!

Гиммил (в восторге). Вот тебе две бутылки и сребреник. С таким вавилонянином я готов схватиться со всей государственной торговлей коровьим молоком. Вавилонские патриоты пьют ослиное молоко! Великолепно! Этот лозунг куда лучше, чем: «С коровьим молоком — по пути прогресса!» (Уходит налево.)

Навуходоносор. Странно. Я не в лучшей форме.

Акки. А теперь простейший случай, наглядный пример попрошайничества. Гетера Табтум идет со служанкой на базар за свежими овощами. Задачу можно решить легко и элегантно.

Навуходоносор (жалобно). Подайте милостыню, благородная госпожа, царица добродетели. Подайте бедному, порядочному нищему, у которого три дня во рту маковой росинки не было.

Табтум. Вот тебе сребреник. Помолись перед храмом великой Астарты, чтобы мне везло в любви. (Дает Навуходоносору сребреник.)

Акки. Ха!

Табтум. Почему ты смеешься, негодяй?

Акки. Я смеюсь, прелестная молодая госпожа, оттого, что этому бедолаге из Ниневии ты дала всего один сребреник. Он неопытный нищий, красавица, и, чтобы его молитва имела хоть какую-то силу, ему надо дать два сребреника.

Табтум. Еще один сребреник?

Акки. Еще один.

Табтум (обращаясь к Акки). Кто же ты?

Акки. Я настоящий нищий, профессионально подготовленный, с высшим образованием.

Табтум. Ты тоже помолишься за меня богине любви?

Акки. Вообще-то я молюсь редко, но для тебя, прекраснейшая, сделаю исключение.

Табтум. И твои молитвы помогают?

Акки. Еще как помогают, госпожа. Когда я возношу молитвы Астарте, от моих псалмов дрожит ложе с балдахином, на котором возлежит богиня. У тебя будет больше богатых мужчин, чем их наберется в Вавилоне и Ниневии вместе взятых.

Табтум. Тебе я тоже дам два сребреника.

Акки. Я буду счастлив, если ты одаришь меня улыбкой твоих прекрасных уст. Этого будет довольно.

Табтум (удивленно). Ты не возьмешь моих денег?

Акки. Не сердись на меня, обольстительная. Я благородный нищий, прошу подаяния только у царей, министров финансов и великосветских дам и беру не менее золотого. Улыбка на твоих устах, прекраснейшая из прекрасных, одна только улыбка — и я счастлив.

Табтум (заинтригованно). И сколько же дают тебе великосветские дамы?

Акки. Два золотых.

Табтум. Я дам тебе три золотых.

Акки. Тогда ты, прекрасная госпожа, самая что ни на есть великосветская дама.

Акки. Даже госпожа Хамурапи, супруга архиминистра, не дает больше.

Табтум. Хамурапи? Эта содержанка из пятого квартала? В следующий раз ты получишь четыре золотых.

Акки. Ну и как?

Навуходоносор (почесывает в затылке). Должен признать, пока победа на твоей стороне.

Ангел (обращаясь к Курруби). Этот Акки талантливый нищий. Похоже, Земля — интереснейшая звезда. По крайней мере для меня, побывавшего на множестве планет.

Навуходоносор. Чувствую, на меня находит вдохновение.

Акки. Тем лучше, нищий Анашамаштаклаку. Вон собирается в дорогу Энггиби, генеральный директор банка «Энггиби и сын». Он в десять раз богаче царя Навуходоносора.

Навуходоносор (вздыхая). Бывают же такие бессовестные капиталисты.

Навуходоносор. Тридцать золотых, великий банкир, тридцать золотых.

Энггиби. Откуда ты, нищий?

Навуходоносор. Из Ниневии. Моя клиентура только из высшего общества. Я еще ни разу не получал меньше тридцати золотых.

Энггиби. Купцы из Ниневии не умеют считать деньги. В мелочах они расточительны, зато скаредны в больших сделках. Так и быть, дам тебе золотой, потому что ты чужеземец.

Энггиби (к Акки). Ты тоже из Ниневии?

Акки. Я прирожденный вавилонский нищий.

Энггиби. Как местный житель, ты получишь сребреник.

Акки. Я никогда не беру больше медяка. Я потому и стал нищим, что презираю деньги.

Энггиби. Ты презираешь деньги, нищий?

Акки. Нет ничего презреннее этого подлого металла.

Энггиби. Я дам тебе золотой, как и нищему из Ниневии.

Акки. Только медяк, банкир.

Энггиби. Десять золотых.

Акки. Нет.

Энггиби. Двадцать золотых.

Акки. Проваливай, денежный мешок.

Энггиби. Тридцать золотых.

Энггиби. Ты отказываешься принять тридцать золотых от генерального директора крупнейшего вавилонского банка?

Акки. Величайший нищий Вавилона просит у банка «Энггиби и сын» только медяк.

Энггиби. Как тебя зовут?

Акки. Акки.

Энггиби. Такой характер нельзя оставить без награды. Евнух, дай ему триста золотых.

Акки. Ну как?

Навуходоносор. Не знаю. Сегодня мне не везет. (Про себя) Этого молодца я еще сделаю своим министром финансов.

Ангел. Я отдам тебя этому нищему из Ниневии, милая Курруби.

Курруби. Я так рада. Я люблю его. Он такой беспомощный.

Навуходоносор (удивленно). Кто это был?

Акки. Вавилонский поэт. Он получил гонорар.

Навуходоносор (с облегчением). Видимо, я разучился примитивному попрошайничеству. В Ниневии я занимаюсь художественным нищенством. Вон солдаты тащат государственною преступника, злодеяния которого, по единодушному мнению историков, привели мир на край бездны. Кто выпросит его у солдат, тот и выиграет состязание.

Акки (потирает руки). Согласен. Маленький, но в художественном отношении вполне чистый эксперимент.

Первый солдат. Мы тащим Нимрода, бывшего вавилонского царя, которого мы поймали и связали.

Нимрод. Взгляните, нищие, как скрутили меня мои же солдаты, как под их ударами течет кровь по моей спине! Я оставил столицу, чтобы подавить мятеж герцога Ламашского, и кто же занял мой трон? Тот, кто был подставкой для ног!

Навуходоносор. Он оказался находчивее.

Нимрод. Теперь я внизу, но я снова вознесусь наверх, теперь Навуходоносор наверху, но он снова рухнет вниз.

Навуходоносор. Этого никогда не случится.

Нимрод. Это повторяется много тысяч лет. Я хочу пить.

Нимрод. Грязная вода Евфрата в твоих ладонях вкуснее вина вавилонских царей.

Курруби (робко). Хочешь еще попить?

Нимрод. Я увлажнил губы, этого достаточно. А в благодарность запомни, дитя мое: если солдаты захотят овладеть тобой, врежь им промеж ног.

Курруби (испуганно). Зачем ты это говоришь?

Нимрод. Ни один царь не даст тебе лучшего совета, девушка. Главное, что ты должна уметь в этом мире, — это обходиться с собаками.

Первый солдат. Заткните глотку бывшему царю.

Курруби (со слезами, ангелу). Ты слышал, что он сказал, мой ангел?

Ангел. Не пугайся его слов, дитя мое. Увидев, как первые лучи неизвестного светила касаются вод Евфрата, ты поймешь, что мир прекрасен.

Первый солдат. Тащите бывшего царя дальше.

Навуходоносор. Эй!

Первый солдат. Чего хочет этот бродяга?

Навуходоносор. Подойдите поближе.

Солдаты. Ну?

Навуходоносор. Наклонитесь, мне надо вам что-то сказать.

Солдаты (наклоняются к нему). Ну?

Навуходоносор (тихо). Вы знаете, кто я?

Солдаты. Не-а.

Навуходоносор (тихо). Я верховный главнокомандующий Навуходоносор.

Солдаты. Хе-хе.

Навуходоносор. Повинуйтесь, и вы станете лейтенантами.

Первый солдат (коварно). Что ваша милость прикажет?

Навуходоносор. Отдайте мне бывшего царя.

Первый солдат. Как ваше величество прикажет.

Первый солдат. Придурок какой-то.

Курруби. О!

Ангел. Успокойся, дитя мое. Просто несчастный случай, он не нарушит гармонии мира.

Акки. Зачем вы поколотили этого славного нищего из Ниневии, солдаты?

Первый солдат. Негодяй утверждал, что он царь Навуходоносор.

Акки. Твоя мать еще жива?

Первый солдат (удивленно). Да. Она живет в Уруке.

Акки. А отец?

Первый солдат. Умер.

Акки. Ты женат?

Первый солдат. Не-а.

Акки. Есть невеста?

Первый солдат. Сбежала.

Акки. В таком случае тебя оплачет только твоя мать.

Первый солдат (не понимая). Что?

Акки. Как тебя зовут?

Первый солдат. Мумабиту, солдат армии царя Навуходоносора.

Акки. Очень скоро отрубят тебе голову, Мумабиту, очень скоро, солдаты царя, вашу плоть сожрут коршуны, а кости обгложут собаки.

Солдаты. Это почему?

Акки. Наклоните-ка ваши головы ко мне, скоро их не будет у вас на плечах.

Солдаты (наклоняются к Акки). Ну?

Акки. Вы знаете, кого сбили с ног?

Первый солдат. Нищего, который заливал нам, что он царь Навуходоносор.

Акки. Он сказал правду. Вы побили царя Навуходоносора.

Первый солдат. И ты хочешь, чтобы мы поверили?

Акки. Вы, верно, никогда не слышали про привычку царей переодеваться нищими, садиться на берег Евфрата и изучать жизнь народа?

Солдаты. Никогда.

Акки. Об этом знает весь Вавилон.

Первый солдат. Я родом из Урука.

Второй. Я из Ура.

Третий. А я из Ламаша.

Акки. Родились там, а умрете в Вавилоне.

Первый солдат (испуганно косится на Навуходоносора). Вот беда.

Второй солдат. Хуже не придумаешь.

Третий. Он хрипит.

Акки. Нави известен изощренными, жуткими казнями. Лугальцагизи, наместника Аккад, он велел живьем бросить громадным священным змеям.

Первый солдат. Нави?

Акки. Навуходоносор мой лучший друг. Я архиминистр Хамурапи, переодетый нищим. Тоже изучаю жизнь народа.

Солдаты (вытягиваются по стойке смирно). Ваше превосходительство!

Акки (важно). Что еще?

Первый солдат (в ужасе). Он вздыхает!

Второй. Он стонет!

Третий. Он шевелится!

Акки. Его величество приходят в себя.

Солдаты (в отчаянии падают на колени). Помогите вам, ваше превосходительство, помогите!

Акки. Что их светлость хотели от вас?

Первый солдат. Он повелел отдать бывшего царя.

Акки. Тогда отдайте его. Я постараюсь, чтобы вам отрезали только уши.

Солдаты (в ужасе). Уши!

Акки. В конце концов, вы избили его величество.

Первый солдат (покорно). Возьмите бывшего царя, ваше превосходительство, вот он. Мы связали его и заткнули ему глотку, чтобы он не досаждал вам своей болтовней. (Швыряет Нимрода на землю рядом с Акки.)

Акки. Тогда спасайте свою жизнь. Его величество поднимаются!

Акки (хвастливо). Взгляни-ка на этого храброго низвергнутого царька! Я выпросил его у солдат.

Ангел (радостно). Ты выиграл поединок нищих, Акки из Вавилона.

Курруби. Земля прекрасна, мой ангел. Я могу принадлежать тому, кого люблю.

Навуходоносор (глухо). Солдаты были грубияны. Как ты это сделал?

Акки. Очень просто. Я выдал тебя за вавилонского царя.

Навуходоносор. Но ведь я же сделал тоже самое.

Акки. В этом, видишь ли, и заключается твоя ошибка. Никогда не утверждай, что ты царь, все равно никто не поверит. Лучше пусть об этом скажет кто-нибудь другой.

Навуходоносор (мрачно). Ты победил.

Акки. Никудышный ты нищий, ниневиец. Стараешься, а все без толку.

Навуходоносор (устало). Стараться, мучиться — в этом смысл нашего жалкого ремесла.

Акки. Как плохо ты разбираешься в нищих. Мы тайные учителя, воспитатели народа. Мы ходим в лохмотьях из любви к нищете человеческой, мы прославляем свободу, не подчиняясь никакому закону. Мы жрем, как волки, и пьем без меры, обнаруживая свойственный нищете ужасный голод и неутолимую жажду, под мостами, где мы спим, полно вещей минувших эпох, мы собираем их, чтобы было видно: когда меняются времена, все стекается к нищим. Возвращайся в свою Ниневию и нищенствуй лучше, чем доселе. А ты, нищий из дальних краев, действуй так, как мы тебе показали, и деревня по ту сторону Ливана будет твоей.

Табтум (к Акки). Вот тебе четыре золотых. (Подает Акки четыре золотые монеты.)

Акки. Ты щедрее всех, госпожа. Я расскажу об этом мадам Хамурапи.

Табтум (ревниво). Ты идешь к Хамурапи?

Акки. Приглашен к завтраку.

Табтум. А что там подают?

Акки. Как всегда у архиминистров. Соленую рыбу из Красного моря, эдамский сыр и лук.

Табтум. А у меня будет щука из Тигра.

Акки (вскакивает). Щука из Тигра?

Табтум. В масле, со свежей редиской.

Акки. В масле!

Табтум. Цыплята по-шумерски.

Акки. Цыплята!

Табтум. А к ним рис и ливанское вино.

Акки. Нищенский завтрак!

Табтум. Приглашаю тебя.

Акки. Принимаю приглашение. Твою руку, красавица. Хамурапи с ее мещанским завтраком подождет.

Ангел (встает). Раз этот удивительный человек ушел, пришла пора раскрыть себя.

Навуходоносор. Твой лик ослепляет меня, огонь твоего облачения опаляет меня, мощь твоих крыл повергает меня наземь.

Ангел. Я ангел Божий.

Навуходоносор. Чего ты хочешь, величественный?

Ангел. Я сошел к тебе с небес.

Навуходоносор. Зачем ты сошел ко мне, ангел? Что ты хочешь от нищего из Ниневии? Ступай, посланец Божий, к царю Навуходоносору. Он один достоин принять тебя.

Ангел. Цари, о нищий Анашамаштаклаку, небеса не интересуют. Напротив, чем беднее человек, тем благосклоннее к нему небеса.

Навуходоносор (удивленно). Почему?

Ангел (задумывается). Представления не имею. (Задумывается снова) Вообще-то это странно. (Извиняющимся тоном.) Я не антрополог. Я физик. Моя специальность солнца. По преимуществу красные великаны. Мне поручили разыскать самого ничтожного из людей, но не наделили способностью понять замысел небес. (С облегчением.) Вероятно, это оттого, что чем человек беднее, тем ярче проявляется в нем совершенство, разлитое в природе.

Навуходоносор. Ты полагаешь, что я ничтожнейший из людей?

Ангел. Уверен в этом.

Навуходоносор. Беднейший?

Ангел. Беднейший из бедных.

Навуходоносор. И что ты должен мне передать?

Ангел. Нечто неслыханное, неповторимое: милость Божию.

Навуходоносор. Покажи мне эту милость.

Ангел. Курруби!

Курруби. Да, мой ангел?

Ангел. Подойди сюда, Курруби! Подойди, сотворенная рукой Господа! Предстань перед ничтожнейшим из людей, нищим Анашамаштаклаку из Ниневии.

Ангел (радостно). Ну? Замечательная милость небес, великолепная милость, не правда ли, нищий из Ниневии?

Навуходоносор. Ее красота, посланец Божий, превосходит твое величие. Ты лишь тень в сравнении с ее красотой, я лишь ночь в сравнении с этим сиянием.

Ангел. Красивая девушка! Славная девушка! Только этой ночью сотворена из ничего.

Навуходоносор (в отчаянии). Она не для меня, не для бедного нищего из Ниневии! Не для этого недостойного тела. Уходи, ангел, она не для меня, иди к царю Навуходоносору!

Ангел. Исключено.

Навуходоносор (умоляюще). Царь один достоин принять это чистое, возвышенное создание. Он оденет ее в шелка, он раскинет у ее ног драгоценные ковры и увенчает ее голову золотой короной!

Ангел. Он ее не получит.

Навуходоносор (горько). Значит, ты хочешь отдать эту святую последнему нищему?

Ангел. Небеса знают, что делают. Бери ее. Добрая девушка, благочестивая девушка.

Навуходоносор (в отчаянии). И что же делать с ней нищему?

Ангел. Разве я человек, чтобы знать ваши обычаи? (Задумывается.) Курруби!

Курруби. Да, мой ангел!

Ангел. Ты видела, что сделал удивительный нищий Акки?

Курруби. Все видела, мой ангел.

Ангел. Поступай как он. Ты принадлежишь этому нищему из Ниневии и должна помочь ему стать таким же умелым нищим, как Акки. (Навуходоносору) Она поможет тебе нищенствовать, Анашамаштаклаку.

Навуходоносор (испуганно). Это сокровище должно просить милостыню?

Ангел. Сомневаюсь, чтобы у небес был иной замысел, раз уж они дарят ее нищему.

Навуходоносор. С Навуходоносором она бы правила миром, со мной будет просить милостыню!

Ангел. Тебе не мешает наконец усвоить, что править миром пристало небесам, человеку же пристало просить милостыню. А потому продолжайте собирать подаяние. Но не переусердствуйте. Не берите ни слишком много, ни слишком мало. Будет достаточно, если вы, нищенствуя, сколотите приличное состояние средних размеров. Прощайте.

Курруби (испуганно). Ты покидаешь меня, мой ангел?

Ангел. Я ухожу, дитя мое. Я доставил тебя к людям и теперь улетаю.

Курруби. Я их еще не знаю.

Ангел. А я разве знаю, дитя мое? Мне должно покинуть их, тебе же — остаться с ними. Нам надо быть послушными. Прощай же, дитя мое Курруби, прощай.

Курруби. Останься, мой ангел.

Ангел (расправляет крылья). Не могу. В конце концов, у меня есть профессия. Мне надо исследовать землю. Я тороплюсь измерять, вести разведочные работы, собирать материал, открывать новые чудеса непостижимой Вселенной, ибо до сих пор, дитя мое, я знал материю только в газообразном состоянии.

Курруби (в отчаянии). Останься, мой ангел, останься.

Ангел. Я улетаю! Растворяюсь в серебристой утренней дымке. Мягко поднявшись вверх и сделав несколько широких кругов над Вавилоном, я исчезну, превращусь в белое облачко, которое растает в сиянии небес.

Курруби. Останься, мой ангел.

Ангел (издали). Прощай, Курруби, дитя мое, прощай! (Исчезая) Прощай.

Курруби (тихо). Останься! Останься!

Курруби (тихо). Он улетел.

Навуходоносор. Исчез в просторах мироздания.

Курруби. А я осталась с тобой.

Навуходоносор. А ты осталась со мной.

Курруби. Я зябну в утреннем тумане.

Навуходоносор. Вытри слезы.

Курруби. А люди разве не плачут, когда их покидает небесный ангел?

Навуходоносор. Конечно, плачут.

Курруби (внимательно смотрит ему в лицо). Я не вижу слез в твоих глазах.

Навуходоносор. Мы разучились плакать, зато научились проклинать.

Навуходоносор. Ты боишься меня?

Курруби. Дрожу всем телом.

Навуходоносор. Не бойся людей, бойся Бога: он создал нас по своему образу и подобию. Все вокруг создано им.

Курруби. Все созданное им прекрасно. Мне было хорошо в его руке, я близко видела его лик.

Навуходоносор. А он взял и бросил свою игрушку мне, самому ничтожному и жалкому созданию, какое только можно было отыскать во Вселенной, — нищему Анашамаштаклаку из Ниневии. И вот ты стоишь передо мной, сошедшая со звезды. Твои глаза, твое лицо и твое тело исполнены небесной красоты, но такая польза от твоего небесного совершенства самому бедному человеку на этой несовершенной земле? Когда небеса научатся давать каждому то, в чем он нуждается? Нищие и бессильные жмутся друг к другу, как овцы, и голодают, могущественный сыт, но одинок. Нищий жаждет хлеба, так пусть небеса и пошлют ему хлеба. Навуходоносор изголодался по человеку, значит, небеса должны послать ему тебя. Почему небеса ничего не знают об одиночестве Навуходоносора? Почему, посылая тебя на землю, они насмехаются и надо мной, нищим, и над царем Навуходоносором?

Курруби (задумчиво). Я получила трудное задание.

Навуходоносор. В чем оно?

Курруби. Заботиться о тебе, просить для тебя милостыню.

Навуходоносор. Ты любишь меня?

Курруби. Ты рожден женщиной, чтобы любить меня вечно, я создана из ничего, чтобы любить тебя вечно.

Навуходоносор. Мое тело под этим плащом изъедено проказой.

Курруби. Я все равно люблю тебя.

Навуходоносор. Из-за любви к тебе люди будут набрасываться на тебя, как голодные волки.

Курруби. Но я люблю тебя.

Навуходоносор. Тебя прогонят в пустыню. Ты околеешь в красных песках под палящим солнцем.

Курруби. Но я люблю тебя.

Навуходоносор. Тогда поцелуй меня, если любишь.

Курруби. Я поцелую тебя.

Навуходоносор (когда Курруби поцеловала его, сбивает ее с ног и начинает пинать). Вот так я поверг на землю ту, что люблю больше всего на свете, вот так пинаю ногами тебя, милость Божию, от которой зависит мое блаженство. Получай! Получай! Это мои поцелуи тебе, мой ответ на твою любовь. Пусть небеса видят, как обошелся нищий с их даром, как ничтожнейший из людей воспринял то, что царь Навуходоносор одарил бы своей любовью и осыпал бы золотом Вавилона!

Акки (удивленно). За что ты пинаешь эту девушку, нищий из Ниневии?

Навуходоносор (злорадно). Расплачиваюсь пинками за этот дар небес. Свеженький дар, сотворенный только прошлой ночью, можешь сам убедиться. Предназначен для ничтожнейшего из людей и передан лично мне ангелом. Хочешь, я отдам ее тебе?

Акки. Сотворена только прошедшей ночью?

Навуходоносор. Из ничего.

Акки. В таком случае это не очень полезный дар.

Навуходоносор. Зато дешевый. Я уступаю ее тебе в обмен на пленного.

Акки. Но он все-таки бывший царь.

Навуходоносор. В придачу получишь золотой, который я выпросил.

Акки. А за его историческую роль?

Навуходоносор. Два сребреника.

Акки. Никудышная сделка.

Навуходоносор. Ну как, согласен на обмен?

Акки. Только потому, что ты совершенно беспомощный нищий. На, бери! (Бросает к его ногам Нимрода.) А ты, девушка, теперь принадлежишь мне. Поднимайся.

Курруби, опустив голову, медленно поднимается.

Акки. Так, значит, тебя принес сюда ангел. Я люблю всякие небылицы. Что ж, поверю в невероятное и стану повсюду рассказывать об этом, лучшей пропаганды для моей профессии и не придумаешь. Дай я обопрусь на тебя, сотворенная из ничего. Ливанское вино немного ударило мне в голову, я чуть-чуть пошатываюсь. Ты никогда не узнаешь землю, но не расстраивайся, я ее знаю. Тебя сбили с ног только однажды, меня сбивали тысячи раз. Пошли. Сходим на рыночную площадь. Время благоприятное, сегодня базарный день, чувствую, нас ждет хороший улов. Посмотрим, много ли нам подадут, тебе с твоей красотой и мне с моей рыжей бородой, тебе, избитой нищим, и мне, гонимому царем.

Курруби (тихо). И все же я люблю тебя, нищий из Ниневии.

Архиминистр ((ошеломленный). Ваше величество…

Навуходоносор. Даю нищему Акки срок десять дней. Если он согласится стать чиновником, то может занять любую высшую государственную должность, если нет, отдайте его моему палачу. А ты, генерал, веди войска в земли за Ливаном. Завоюй все эти дурацкие селения — Спартен, Москин, Карфагау и Паку или как они там называются. Мы же с пленным Нимродом, усталые и печальные, оскорбленные небесами, возвращаемся в наш дворец, чтобы и дальше воспитывать человечество.

Акки. Убирайтесь отсюда, ворье, нечего дрыхнуть на моем саркофаге.

Акки. А вы, вороны в белых хламидах, окунайте свои телеса в грязные воды ниже по течению. Нечего тут кряхтеть.

Курруби. Кто эти люди?

Акки. Прокаженные. Надеются исцелиться в Евфрате.

Курруби. Земля не такая, как думает ангел. На каждом шагу я встречаю несправедливость, болезни, отчаяние. Люди несчастны.

Акки. Главное, они хорошо подают. Вот смотри. Мы снова насобирали кучу всякой всячины. Сделаем перерыв на обед, а потом снова примемся за дело в висячих садах. (Он ставит мешок на землю.)

Курруби. Да, мой Акки.

Акки. Ты делаешь успехи. Я доволен. Лишь за одно хочу тебя пожурить: ты улыбаешься, когда тебе подают монетку. Не делай этого. Тут больше к месту печальный взгляд, он впечатляет.

Курруби. Я постараюсь.

Акки. Потренируйся, а завтра проверим. Лучше всего окупается отчаяние. (Вынимает из кармана добытое.) Жемчуг, самоцветы, золотые монеты, сребреники, медяки — в Евфрат все это! (Бросает все в оркестровую яму.) Вот единственное упражнение, которое помогает нищему всегда быть в форме. Все дело в расточительстве. Я собираю миллионы — и миллионы выбрасываю в реку. Только так можно избавить мир от богатства. (Он продолжает шарить в карманах.) Оливы. Это полезная вещь. Бананы, банка сардин, шнапс и шумерская богиня любви, из слоновой кости. (Разглядывает ее.) Но тебе нельзя на нее смотреть, она создана не для таких юных девушек, как ты. (Бросает богиню в свое жилище под мостом.)

Курруби. Да, милый Акки.

Акки. «Да, мой Акки, да, милый Акки», — и так весь день. Тебя что-то печалит.

Курруби. Я люблю нищего из Ниневии.

Акки. Имя которого ты забыла.

Курруби. Его так трудно выговорить. Но я не перестану искать своего нищего. Я найду его, когда-нибудь, где-нибудь. Днем, на площадях Вавилона и на ступеньках дворцов, я думаю о нем, а ночью, когда далекие звезды освещают каменные улицы, я ищу его образ в море их света. Тогда он вблизи, тогда он со мной. Он где-то лежит на земле, мой возлюбленный, в дальней стороне и видит мое лицо, большое и белое, в звездном облаке, откуда я прилетела вместе с ангелом.

Акки. Твоя любовь так же безнадежна, как и весь Вавилон. Отсюда делаем вывод: раз в этом городе жить нельзя, будем жить за его счет. Так я решил стать нищим. Тебя мне тоже подали, как милостыню, хотя и несколько странным образом. Ты принадлежишь мне, дитя мое, выкинь из головы своего нищего из Ниневии. Мы находимся под самым лучшим вавилонским мостом, какой только я смог отыскать. Нельзя осквернять мои апартаменты мыслями о человеке, способном за час выпросить всего один золотой и два сребреника. (Удивленно.) Что это тут развешено? Конечно же, поэмы. Здесь были поэты.

Курруби (радостно). Можно мне почитать их стихи?

Акки. Вавилонское поэтическое искусство сейчас в таком глубоком кризисе, что читать стихи не рекомендуется. (Берет один листок и, бегло осмотрев его, бросает в Евфрат.) Любовные стихи. С тех пор как я обменял тебя на бывшего царя, они не пишут ничего другого. Свари-ка лучше суп. Вот тебе кусок говядины, только что выпросил.

Курруби. Да, мой Акки.

Акки. Я же пока удалюсь в свой любимый саркофаг.

Акки (строго). Что ты делаешь в этом саркофаге?

Поэт. Сочиняю стихи.

Акки. Здесь не место сочинять стихи. Это саркофаг моей дорогой Лилит, когда-то она была моей возлюбленной. Кроме того, в нем я пережил всемирный потоп. Легко, словно птица, носился я в нем по бурному морю.

Поэт. Простите, но я сейчас работаю над нашим национальным эпосом о Гильгамеше. Я забрался в этот саркофаг, потому что в нем особенно хорошо думается. Только что я приступил к сцене, в которой появляется могучий небесный бык Хумбаба.

Акки (строго). И что происходит с этим быком?

Поэт. Его уничтожают.

Акки. Я уверен, что этот эпос о Гильгамеше никогда не дойдет до потомства. Уничтожить быка. Полезную рабочую силу! Приручи его наш национальный герой, и никому не пришлось бы работать, со всем справлялся бы мускулистый небесный бык. Марш отсюда! Сочиняй где-нибудь в другом месте! Вот еще несколько луковиц.

Полицейский. Жаркий денек, Акки, тяжелый денек.

Акки. Здравствуй, полицейский Нево. Я бы с удовольствием встал, чтобы поприветствовать тебя, так как отношусь к полиции с особым почтением, но мне надо беречь спину. Когда я последний раз побывал в полицейском участке, ты рвал мое тело раскаленными щипцами и подвешивал к ногам изрядный груз.

Полицейский. Я действовал строго по предписанию, которое требует перевоспитывать строптивых нищих в примерных государственных чиновников. Я хотел тебе добра.

Акки. Очень мило с твоей стороны. Могу предложить тебе саркофаг одного чрезмерно усердного полицейского.

Полицейский. Я лучше присяду на этот камень. (Садится.) Саркофаги наводят меня на грустные мысли.

Акки. Это трон последнего вождя жителей пещер. Мне он достался от его вдовы. Выпей глоток красного халдейского.

Полицейский. Спасибо. Я устал. Нагрузки в нашей работе возрастают с каждым днем. Мне только что пришлось конфисковать учебники и арестовать географов и астрономов.

Акки. В чем же их вина?

Полицейский. Земля оказалась обширнее, чем они считали. По ту сторону Ливана есть еще несколько селений. В нашем государстве наука тоже должна быть совершенной.

Акки. Это начало конца.

Полицейский. Войско выступило, чтобы покорить эти селения.

Акки. Всю ночь оно с грохотом шло по Гильгамешскому мосту на север. Чувствую, нас ждет полный разгром.

Полицейский. Я чиновник, мое дело повиноваться, а не рассуждать.

Акки. Чем совершеннее государство, тем глупее у него чиновники.

Полицейский. Это ты сейчас так говоришь. А когда сам станешь чиновником, то научишься восхищаться нашим государством. У тебя откроются глаза на его совершенство.

Акки. Вот как. Потому ты и явился сюда. Все еще надеешься воспитать из меня чиновника.

Полицейский. Я умею добиваться своего.

Акки. Это я заметил в полицейском участке.

Полицейский. Я здесь по делам службы.

Акки. Мне тоже так кажется.

Полицейский (вынимает записную книжку). Сегодня последний срок.

Акки. В самом деле?

Полицейский. Ты побирался на рыночной площади.

Акки. По ошибке.

Полицейский. У меня для тебя новость.

Акки. Еще одни раскаленные щипцы?

Полицейский. Новый указ. В знак признания твоих способностей тебя назначают начальником управления по взысканиям и банкротствам, министерство финансов тоже интересуется тобой, среди чиновников ходят слухи, что тебя ждет прекрасная карьера.

Акки. Карьера, полицейский Нево, меня не интересует.

Полицейский. Ты отказываешься занять высокий пост?

Акки. Я хочу остаться свободным художником.

Полицейский. Будешь по-прежнему просить милостыню?

Акки. Это моя профессия.

Полицейский (засовывает записную книжку в карман). Плохи твои дела, нищий.

Акки (хочет подняться). Пожалуйста, полицейский Нево, можешь опять отвести меня в участок.

Полицейский. Незачем. Палач сам придет сюда.

Акки. Маленький толстяк?

Полицейский. Да нет. У нас этим занимается высокий и тощий. Мастер своего дела. Истинное удовольствие наблюдать за ним. Высочайшая техника!

Акки. Ты имеешь в виду знаменитого вегетарианца?

Полицейский (качает головой). Не обижайся на меня, но в палаческом деле ты не разбираешься. Ты пуТаешь с нашим палача из Ниневии, наш любит хорошие книги.

Акки (с облегчением). Тогда все в порядке.

Полицейский. Он уже идет к тебе.

Акки. Буду рад с ним познакомиться.

Полицейский. Дело серьезное, нищий Акки, предупреждаю тебя! Он повесит тебя, если к его приходу ты не поступишь на государственную службу.

Акки. Я к его услугам.

Курруби (испуганно). Они хотят тебя убить?

Акки. Не волнуйся, девочка моя. Мне так часто грозили смертью в моей бурной жизни, что я к этому уже привык.

Первый поэт. Новая тема!

Второй. Замечательная тема!

Третий. Какой материал!

Четвертый. Какие возможности!

Все вместе. Рассказывай, нищий, рассказывай!

Акки. Ладно, слушайте макаму моей жизни. Жил я когда-то, не зная печали, да эти деньки давно миновали. Рос в семье отца — богатого купца. В доме ковер на ковре, ели на серебре, золота не считали, но трудные дни настали. Жадный Энггиби пришел в Вавилон, и все исчезло, как сон. Сожгли на костре отца и мать, некого было спасать.

Поэты. Некого было спасать.

Акки. Из горной страны Элам пророк спустился к нам, меня, сироту, подобрал и добрым отцом мне стал. Одетый в рванье и хлам, богам воскурял фимиам, молился у алтаря, да, видно, все было зря. Быстро летят года, и снова приходит беда. Сменился жреческий трон, и все исчезло, так сон. Сожгли на костре и богов, и пророка, никто не избегнул рока.

Поэты. Никто не избегнул рока.

Акки. Меня подобрал боевой генерал, закованный в латы. Был он верным солдатом царю и за это, как верный вассал, богатство и почести получал. Он взял меня в свой дворец и был мне как родной отец. Но быстро летят года, и снова приходит беда. Сменился царский трон, и все исчезло, как сон, — почести, должность, дворец, пришел генералу конец. Сгорел и он, как пророк, всему приходит срок.

Поэты. Всему приходит срок.

Акки. Все погибают в свой срок, будь то купец, иль пророк, или большой генерал. Тогда я себе сказал: слушай и помни, сынок, будь как этот песок, ничем никогда не владей — и тебя не растопчет злодей и, на расправу скор, палач не бросит в костер. Пусть быстро летят года, пусть снова пришла беда. Сменилась в городе власть, царь куролесит всласть. Остался на весь Вавилон единственный нищий, но он умом изрядно остер и не взойдет на костер. Пусть в пламени сгинут плащ и борода, он сам не сгорит никогда.

Первый поэт. А теперь макаму про ночь любви, которую ты провел с принцессой Фетис.

Второй. О том, как ты выпросил царские сокровища.

Третий. О великанах Гоге и Магоге.

Акки. Хватит с вас. У меня гости. Курруби, не забывай про суп.

Полицейский (удивлен количеством поэтов). Ну и ну, твое жилище прямо-таки кишит поэтами.

Акки. Действительно. Я тоже поражен. Видно, придется снова наводить порядок под сводами моста.

Полицейский. О, воспетый множеством поэтов! Ты окончательно решил отдаться в руки палача?

Акки. Окончательно и бесповоротно.

Полицейский. Горькое решение, но оно достойно уважения.

Акки (удивленно). Что это с тобой, полицейский Нево? Ты такой торжественный и кланяешься не переставая.

Полицейский. Тебя, почтеннейший, должен волновать и печалить вопрос, что будет с Курруби, когда тебя не станет. Меня это тоже волнует. Вавилонцы завидуют тебе. Они возмущены, что Курруби живет в нищете. Они пытаются отнять у тебя девушку. Тех пятерых, что напали на тебя, ты поколотил.

Акки. Шестерых. Ты забыл генерала, которого я сбросил с Инштарского моста. Он, как комета, мелькнул и скрылся в темных глубинах.

Полицейский (снова кланяется). Девушке нужен покровитель, почтеннейший. Я в жизни не встречал девушки красивее. Во всей Вавилонии только и говорят, что о ней, отовсюду, из Ура, Урука, Халдеи и Уца, стекаются люди, чтобы воздать должное ее красоте. Весь город в любовной лихорадке. Все думают о Курруби, все мечтают о ней, все влюблены в нее. Три брата знатного рода утопились из-за нее. Дома, улицы, площади, висячие сады, гондолы на Евфрате полны вздохов, полны песен, банкиры начали сочинять стихи, чиновники — писать музыку.

Энггиби.

Полицейский. Вот видишь!

Энггиби.

Акки (удивленно). Банкир!

Али.

Полицейский. Еще один.

Акки. Виноторговец Али!

Энггиби. Я удивлен, виноторговец Али. Ты позаимствовал мой стихотворный размер.

Али (с достоинством). Это мой размер, банкир Энггиби, прошу меня извинить, мой.

Поэты. Мой размер! Мой размер!

Акки. Всегда одно и то же. Как только кто-то начинает писать стихи, его тут же обвиняют в плагиате.

Полицейский.

Акки. Полицейский Нево! Что это взбрело тебе в голову! Ты должен искоренять стихотворцев, а не умножать их число.

Полицейский. Прости. Внезапный порыв. Вообще-то я чужд поэзии, но когда вчера ночью над Евфратом встала большая желтая луна и я задумался о Курруби — мне вдруг захотелось посвятить ей стихотворение, раз уж все вокруг было полно поэзии.

Первый рабочий. Это нищий Акки, он утверждает, что выторговал девушку, которую принес на землю ангел.

Второй рабочий. Чепуха все это. Ангелов выдумали священники.

Али. Ты встречал девушку красивее? Откуда же ей взяться, как не с неба?

Второй рабочий. Пусть это выясняет полиция.

Полицейский. У полиции нет оснований сомневаться в существовании ангелов. Напротив, именно к атеистам она с давних пор относится с подозрением.

Второй рабочий. Кто подаст этому нищему еще хотя бы медяк, тот капиталист. Он эксплуатирует девушку!

Первый рабочий. Каждый вечер он пригоршнями выбрасывает свои богатства в Евфрат. Золото и серебро!

Второй рабочий. И при этом содержит одних только поэтов. Как будто мы тоже не умеем сочинять стихов.

Акки (в ужасе выскакивает из саркофага). Прошу вас, не надо!

Табтум. Скандал! Позор!

Акки. Приветствую тебя, юная госпожа.

Табтум. Вот, значит, эта красотка. Разве у нее зубы лучше, чем у других? Бедра эластичнее? Фигура красивее? Таких девочек пруд пруди. И почти задаром.

Курруби. Не смей трогать меня. Я тебе ничего не сделала.

Табтум. Ничего не сделала? Послушайте только эту невинную овечку! И прикасаться не смей к этому ягненку! Уж я трону тебя, можешь не сомневаться. Отвадила от меня весь Вавилон и еще прикидывается недотрогой!

Курруби. Я никого от тебя не отваживала. Я люблю нищего из Ниневии, только его одного.

Табтум. Любишь нищего из Ниневии? Вавилонские банкиры тебе нужны — и никто больше! (Она хочет вцепиться Курруби в волосы, Курруби ищет защиты у Акки.)

Первый рабочий. Отцепись от девчонки, шлюха!

Али. И это должен слушать ребенок!

Энггиби. Эта девушка из другого круга.

Табтум. Из другого круга? Ишь какая! Мой круг всегда был хорош для банкиров и виноторговцев.

Акки. Чем ты недовольна, прекраснейшая?

Табтум. Разве есть во всем Вавилоне дом скромнее, чем мой? И грудь красивее моей?

Акки. Что-то я не пойму, какое отношение твоя грудь имеет к Курруби.

Табтум. Я стараюсь быть красивой и юной, сижу на диете, принимаю ванны, делаю массаж, и что же получается? Стоило появиться этой особе, как вся моя клиентура принялась сочинять стихи.

Энггиби (стоя на лестнице справа). Курруби нас возвышает!

Али (стоя на лестнице слева). Курруби нас вдохновляет.

Первый рабочий. Теперь мы знаем, ради чего вкалываем.

Второй рабочий. Ради сребреника в неделю.

Полицейский. Мы стали духовно богаче.

Али, Энггиби, рабочие, полицейский (вместе, торжественно).

Акки. Я не потерплю у себя в доме никаких стихов. Хватит!

Остальные (к ним присоединяются откуда-то вынырнувшие поэты).

Табтум. Значит, вы стали духовно богаче? Могу себе представить. С этим у малышки ничего не выйдет. В нашей профессии честно отрабатывают свое.

Жена первого рабочего. Мой старик бродит под Гильгамешским мостом? В этом злачном месте?

Первый рабочий. Но послушай, мать. Я совершенно случайно проходил мимо.

Жена второго рабочего. И мой тоже здесь!

Второй рабочий. А тебе какое дело? Может, напомнить, чем ты занимаешься с нашим подрядчиком?

Жена первого рабочего. У моего работяги пятеро детей, а он тут рискует жизнью. Всем известно, что мужчина умирает, переспав с этой чертовкой. Это научно доказал профессор из Содома.

Табтум. Вот уж действительно она чертово отродье.

Жена второго рабочего. Она произошла от привидения Лабарту, чудовища с лицом льва. Девушка, в которую влюбляются все подряд, выросла там, где привидение сбросило в печную трубу перо со своих крыльев.

Второй рабочий. Привидение Лабарту, черти, небеса — все это поповские выдумки!

Гиммил. Небеса наказали Вавилон, это же ясно, а милость оказали нищему. Почему? Потому что нищий пьет ослиное молоко, а вы — коровье. Да здравствует нищий Акки! Да здравствует девушка!

Табтум. Разве я не покупала у тебя ослиное молоко, чтобы купаться в нем? А теперь ты заступаешься за эту девицу!

Второй рабочий. Ослиное молоко? Пьет этот нищий? Да от него за версту несет шнапсом и вином.

Первый рабочий. Если вороны и коршуны отведают его мясца, они спьяну рухнут на землю.

Али. Он опустошил мой винный погреб!

Энггиби. А у меня хитростью выманил триста золотых.

Табтум. Я дала ему аж семь монет!

Обе жены рабочих. Он опустошает весь город.

Первый рабочий. Паразит!

Второй рабочий. Асоциальный элемент!

Полицейский (кланяется). Целиком и полностью…

Энггиби. А как он обходится с девушкой?

Али. Заставляет ее готовить!

Первый рабочий. Ему и его поэтам!

Али. А в чем она ходит!

Второй рабочий. Босиком!

Энггиби. В рванье!

Первый и второй рабочий. Он учит ее просить милостыню, учит просить милостыню!

Энггиби. Самое время вздернуть его на виселицу.

Первый рабочий. Подождем царского палача.

Все вместе. Подождем палача!

Полицейский. Девочка моя. Меня зовут Нево. У меня есть домик на Ливанской улице. К новому году меня произведут в вахмистры. Род Нево всегда славился хорошими мужьями. В наших кругах об этом все знают. Ты будешь счастлива. Я мечтаю только о том, чтобы ты целиком и полностью…

Первый рабочий (выбегает вперед). Девушка. Меня зовут Хасан. Я мечтаю только о том, чтобы ты целиком и полностью была счастлива. Я живу почти что за городом, у меня есть маленький садик. Моя старуха приготовит тебе славную комнатку. Ты будешь жить простой, здоровой жизнью, ты останешься довольна.

Жена первого рабочего. Он с ума сошел!

Второй рабочий (протискивается вперед). Девушка. Мое имя Синдбад. Твое место в здоровой пролетарской среде. Моя старуха тоже приготовит тебе славную комнатенку. Я займусь твоим просвещением. Я открою тебе глаза на происки капиталистов. День и ночь я буду готовить тебя к священной борьбе за дело рабочего класса!

Жена второго рабочего. Кажется, мой тоже свихнулся на своей классовой борьбе!

Гиммил (падает перед Курруби на колени). Дитя мое. Я Гиммил. У меня есть доходный дом вблизи Евфрата. Я живу на седьмом этаже, к твоим услугам лифт и вид на висячие сады. Ты будешь дышать воздухом бюргерского уюта и узнаешь, что такое счастье!

Женщины. Гоните ее из города, гоните ее из города!

Али. Дитя мое. Я Али, владелец виноторговой фирмы, дома в городе и виллы на берегу Тигра. Тебе нужна скала, дитя мое, на которую ты могла бы опереться. Я и есть эта скала. На меня можно опереться. Я уверен…

Поэты (выныривая из укрытии). Курруби наша, Курруби наша.

Энггиби. Я Энггиби, генеральный директор всемирно известного банковского дома «Энггиби и сын», но дело не в этом. Мои дворцы, акции и поместья не вечны, как и все на свете. Важнее то, что тебе нужно живое, доброе человеческое сердце; такое сердце бьется в моей груди!

Женщины. Гоните ее из города! Гоните ее из города!

Поэты (хором). Курруби наша! Курруби наша!

Ангел. Курруби, дитя мое Курруби!

Все (в страшном ужасе). Ангел!

Курруби. Ангел, мой ангел!

Ангел. Пролетая мимо, я совершенно случайно заметил тебя в этой веселой неразберихе.

Курруби. Помоги мне, мой ангел!

Ангел. Дитя мое, какое это замечательное открытие — земля! Я восхищен, я счастлив. Меня бьет дрожь от восторга, обилие чудес переполняет меня воодушевлением, промысел Божий внушает мне трепет. Я не устаю изучать, исследовать. В волнении летаю я над землей, пою хвалу ее красе, постигаю новое, делаю заметки. Днем и ночью беспрерывно, без устали занимаюсь я своими исследованиями. И при этом я еще ни разу не окунался в море, в эти воды вокруг. Я изучил только средние широты и Северный полюс. Смотри, что я там нашел — застывшую росу. (Показывает сосульку.) Я исследовал много солнц, но нигде не встречал ничего похожего.

Курруби. Нищий из Ниневии меня бросил, мой ангел. Я люблю его, а он меня бросил.

Ангел. Недоразумение, дитя мое, простое недоразумение. Он вернется, только не теряй терпения. Земля так невообразимо прекрасна, что человек легко теряет голову. Это естественно. Нельзя без волнения взирать на эту синеву небес, на красноватый песок и серебристый блеск ручья. Как тут не воздеть молитвенно руки, как не содрогнуться от восторга! А растения! А звери! Белизна лилии, желтый окрас льва, коричневый — газели. Даже у людей разный цвет кожи. Взгляни-ка на это чудо. (Показывает на подсолнух.) Разве найдешь такое на Альдебаране, на Канопусе, на Альтаире?

Курруби. Люди преследуют меня, мой ангел. Несчастье принесла я в город Вавилон. Слезы несет в море Евфрат. Любовь ли, ненависть ли — все меня убивает.

Ангел. Все уладится, дитя мое, все уладится самым лучшим, самым чудесным образом. (Он расправляет крылья.)

Курруби. Не покидай меня, мой ангел! Останься со мной! Защити меня своей божественной силой. Отнеси меня к моему возлюбленному!

Ангел. Мне нельзя терять времени. Я не позволяю себе ничего лишнего. Ведь очень скоро мне возвращаться в туманность Андромеды и ползать по красным исполинам. Я должен исследовать, дитя мое, должен исследовать. Все новые и новые тайны открываются передо мной.

Акки (устало). Ну вот, он тоже начал сочинять стихи.

Ангел.

Курруби. Останься, мой ангел, останься!

Ангел. Прощай, Курруби, прощай, дитя мое. (Улетая.) Прощай.

Курруби опустилась на колени и закрыла лицо руками.

Поэты (осторожно высовывая головы из саркофагов). Значит, это все-таки был ангел.

Гиммил (запинаясь). Прилетел средь бела дня.

Полицейский (вытирая пот со лба). И сел на голову нашего национального героя.

Первый рабочий (все еще будто во сне). Замечательный вестник Божий.

Жена первого рабочего (тоже мечтательно). Из себя такой высокий, в крыльях разноцветные перышки.

Второй рабочий. Он пролетел надо мной, как огромная летучая мышь.

Энггиби. Я жертвую на колокол. Колокол Энггиби.

Али. А я учреждаю столовую Али — бесплатный стол для богословов.

Женщины. Мы идем исповедоваться.

Оба рабочих и Гиммил. Мы немедленно вступаем в церковную общину!

Полицейский. К счастью, я всегда ходил в церковь!

Энггиби. Вавилоняне! К нам спустился ангел. Настал час прозрения. Как банкир и человек холодного ума я говорю: грядут смутные времена.

Первый рабочий. Заработки стали хуже!

Гиммил. Всем подавай коровье молоко!

Али. Потребление вина падает.

Энггиби. А тут еще неурожай.

Жена первого рабочего. Землетрясение!

Жена второго рабочего. Нашествие саранчи.

Энггиби. Неустойчивая валюта, в прошлом году эпидемия кори, а в позапрошлом — чумы. А все почему? Потому что мы не верили в Бога. Все мы в большей или меньшей степени были атеистами. Теперь все зависит от того, как мы обойдемся с девушкой, которую ангел принес на землю, спустившись из туманности Андромеды.

Гиммил. Она не должна просить подаяние.

Первый рабочий. Ей надо уйти от Акки.

Второй рабочий. От этих поэтов.

Жена первого рабочего. От этих чернильных душ.

Табтум. Погрязших в паутине и пожелтевших пергаментах.

Энггиби. Окажем девушке наивысшую честь, какую мы способны оказать, и небеса будут к нам благосклонны.

Али. Провозгласим ее нашей царицей.

Энггиби. Иначе нас ждет беда. Нельзя враждовать с небесами. Со всемирным потопом мы кое-как справились, но экономический кризис — это еще большая катастрофа.

Жена первого рабочего. Отведем девушку к царю!

Поэты. Останься с нами, Курруби, останься с нами.

Курруби. Я хочу остаться с тобой, нищий Акки, под этим мостом, рядом с Евфратом, вблизи твоего сердца.

Голоса. В Евфрат нищего!

Полицейский. Ты знаешь о моем чувстве, нищий. Ты знаешь, что у меня есть свой домик на Ливанской улице и что я, Нево, в состоянии сделать Курруби счастливой. В скромных рамках, естественно. Но теперь мой долг отвести девушку к царю, а твой — отпустить ее. (Вытирает пот со лба.)

Толпа. Да здравствует полиция!

Курруби. Помоги мне, Акки.

Акки. Не могу, дитя мое. Нам нужно расстаться. Десять дней бродили мы по улочкам Вавилона, по его площадям, в лохмотьях, а по ночам ты спала, тихо дыша, в самом теплом из моих саркофагов, под негромкий скулеж моих поэтов. Никогда я не просил милостыню так гениально. Но теперь мы должны расстаться. Я не имею на тебя никаких прав. Я случайно выменял тебя, частичка небес прилепилась ко мне, клочок божественной милости, невесомый и светлый, но порыв ветра уносит его от меня.

Курруби. Я обязана слушаться тебя, мой Акки. Ты взял меня к себе. Ты кормил меня, когда я хотела есть, поил, когда меня мучила жажда. Когда меня одолевал страх, ты пел мне свои чудные песни, когда я зябла, ты укрывал меня своим плащом, когда я уставала, ты нес меня на своих сильных руках.

Акки. Иди к царю Навуходоносору, дитя мое.

Первый поэт. Останься с нами, Курруби, останься со своими поэтами!

Толпа. К Навуходоносору! К Навуходоносору!

Поэты.

Курруби. Прощай, мой Акки, прощайте, мои поэты.

Поэты.

Толпа (издали). Курруби! Наша царица Курруби!

Акки. Ничего не имею против ваших жалобных стонов, поэты, но вы преувеличиваете. Говорите, что поедаете отбросы, а сами с аппетитом лопаете мой суп. Я сомневаюсь в искренности вашего отчаяния. Высокое кулинарное искусство — это единственная способность человека, о которой нельзя сказать ничего дурного. Не злоупотребляйте ею, поэты.

Человек в парадном костюме. Приветствую тебя, нищий Акки, приветствую тебя.

Акки. Чего тебе надо?

Человек в парадном костюме. Просто дух захватывает, до чего хороша девушка. Голова кругом идет. Я видел с моста, как ее уводили.

Акки (сердито). Я бы воспитал из этого ребенка лучшую нищенку в мире, а теперь она станет просто царицей.

Человек в парадном костюме. Недобрый будет брак, дикий.

Акки (в ярости). Царь на руках ее будет носить!

Человек в парадном костюме. Не будет между ними мира. Не хотел бы я видеть это. Как подумаешь о том, что царь пинал девушку ногами, так в дрожь бросает при мысли о ее будущем.

Акки. Пинал ногами?

Человек в парадном костюме. На берегу Евфрата.

Акки. На берегу Евфрата?

Человек в парадном костюме. В то утро.

Акки (вскакивает). Значит, нищий из Ниневии — царь?

Человек в парадном костюме. Я был там и все видел. Его величество переоделись нищим.

Акки. Зачем?

Человек в парадном костюме. Чтобы уговорить тебя поступить на государственную службу. А потом ангел передал ему девушку. Возвышенный миг, торжественный миг!

Акки (в страхе вытирает пот со лба). Миг, который мог бы плохо для меня кончиться. Мне опять повезло. (Подозрительно.) А ты кто?

Человек в парадном костюме. Палач.

Акки. Привет. (Пожимает ему руку.)

Палач. Здравствуй.

Акки. Ты в гражданской одежде.

Палач. Вешать нищих в мундире я не имею права. У меня четкие предписания.

Акки. Хочешь супчику с говядиной?

Палач. Это что — ловушка? Меня в нее не заманишь.

Акки (с невинным видом). Какая ловушка?

Палач. Ты ушел от ламашского палача, так же как от палачей из Аккада и Киша[22].

Акки. Это были палачи на службе у герцогов, а не у царя. Меня повесит только царский палач. Тогда у меня будет чем гордиться, я предпочитаю все лучшее. Чтобы почтить тебя, приглашаю на суп с говядиной.

Палач. Тронут, тронут. Оклад у меня такой, что не очень-то разгуляешься. О супе с говядиной знаю только понаслышке.

Акки. Садись на этот трон давно истлевшего властителя мира.

Палач (осторожно усаживаясь). Ты в самом деле не заманиваешь меня в ловушку?

Акки. Да нет же.

Палач. Я неподкупен. Что бы мне ни предлагали, золото или плотские утехи, все отскакивает от меня как от стенки горох. Когда совсем недавно я должен был повесить целое племя в Мизии, мне предложили множество ослов и овец. Но тщетно. Мизийцы тысячами висели под вечерним солнцем, ряд за рядом.

Акки. Я тебе верю.

Палач. Пожалуйста, испытай меня.

Акки. А какой в этом смысл?

Палач. Ну пожалуйста, прошу тебя. Ничего я так не люблю, как испытывать себя на стойкость.

Акки. Ладно. Будь у меня для тебя невеста, юная, с упругими бедрами…

Палач (гордо). Исключено.

Акки. Мальчик с розовой кожей, гибкий…

Палач (сияя). Не соблазнишь, не соблазнишь.

Акки. А если я шепну тебе на ухо, в каком месте Евфрата лежат мои сокровища?

Палач. Ничего не выйдет. Будешь повешен. (Ликующе.) Ты видишь? Меня зовут Зиди Неподкупный.

Акки. За это ты получишь самый лучший кусок мяса. Обед!

Поэты. Звон! Чудесный звон!

Акки. Это поэты, почтеннейший.

Палач. Очень рад, искренне, от всей души рад!

Акки. Омар, карманник, и Юсуф, взломщик. Мои соседи, они живут вон под тем мостом.

Палач. Знаю, знаю. Я должен повесить их на следующей неделе.

Фигуры (кряхтя). Есть! Мы хотим есть!

Акки. Вот ваша доля, воронье племя!

Палач. До чего вкусный суп. Ну прямо праздник для моих костей.

Акки. Я вижу, ты доволен.

Палач. Доволен, доволен. Превосходная говядина. Не обед, а пиршество. Но ты все равно будешь повешен.

Акки (подливает палачу в миску). Вот тебе еще.

Палач. Не суп, а объедение.

Акки. Хочешь бутылочку лучшего египетского вина? (Наливает всем вина.)

Палач. Я жажду, жажду всей душой. Это же вакханалия, настоящая вакханалия. Мы отмечаем юбилей. В сотый раз запрещают твою профессию, в десятый раз тебя собираются повесить. Я подсчитал. Я пунктуален, когда дело касается нашей отечественной истории. Веду дневник. Возникают империи, исчезают империи — я все записываю. А люди? Они меняются вместе со временем. Меняют профессии, моды, религию, сословия, обычаи. Без дневника легко попасть впросак. Ты один не меняешься. Что бы ни случилось, кто бы тебя ни преследовал, ты остаешься нищим. Твое здоровье. (Все пьют.) Ты настойчив, как настойчив наш архиминистр со своими бесчисленными царскими канцеляриями. Выпьем и за его здоровье. (Все пьют.) Он, как и ты, непотопляем. Управляет царями, тайно правит миром с помощью своих чиновников. А третий — это я. Так выпьем, наконец, и за мое здоровье. (Все пьют.) Я тоже не меняюсь, во все времена остаюсь палачом. Могу с гордостью возвестить об этом небесам. Бюрократы, нищие и палачи. Вот тайный остов мира, остающийся неизменным.

Акки. Выпьем то, что осталось.

Палач. Выпьем. Остатки сладки. Жаль, что я пришел сюда по долгу службы. Мир станет беднее, когда я расправлюсь с тобой. Но пора браться за свое мрачное ремесло. Суп мы съели, мясо тоже, бутылка пуста. Хочешь висеть вон на том фонаре или предпочитаешь городской парк?

Акки. Я бы предпочел фонарь перед царским дворцом.

Палач. Прекрасная идея, но ее трудно осуществить. Фонари перед дворцом зарезервированы для членов правительства. Проще всего повесить тебя на перилах моста. Мой подручный уже наверху. Эй, Халеф!

Голос сверху. Да, мастер. Одну минутку.

Палач. Покорнейше прошу.

Палач. Хочешь сделать какое-нибудь распоряжение?

Акки. Все, что у меня есть, я завещаю поэтам. Не знаю только, что делать с антикварной лавкой в переулке Всемирного потопа.

Палач. У тебя есть антикварная лавка?

Поэты. Антикварная лавка?

Акки. Выпросил на прошлой неделе. В тот день на меня нашло вдохновение, я был в великолепной форме.

Палач. Антикварная лавка — это предел моих желаний.

Акки. Я не знал, что ты интересуешься такими вещами.

Палач. Сидеть в окружении скульптур и читать классиков — что может быть лучше?

Акки (качая головой). Странно. Палачи из Ламаша, Киша и Аккада тоже тянулись к образованию.

Палач. Горько признаваться, но у меня однообразная, безрадостная жизнь. Знай себе вешай, а впереди никакого просвета. Разве что какой-нибудь министр изредка бросит подачку. Вот у тебя совсем другое дело. Ежедневное общение с поэтами, шумные празднества, суп с говядиной.

Акки. Больших палачей откармливают как на убой, а маленьких держат на голодном пайке. Я готов пойти тебе навстречу. Меняю свою антикварную лавку на твое ремесло.

Палач (нерешительно). Ты хочешь стать палачом?

Акки. Это единственная профессия, которую мне еще не удавалось выпросить.

Палач (падает на царский трон). Боже мой!

Акки (обеспокоенно). Что с тобой, Зиди Неподкупный, опора тайного остова мироздания?

Палач. Воды! Скорее! Не то у меня будет сердечный приступ.

Акки. Выпей шнапсу. Тебе станет лучше. (Он осторожно, все еще с петлей на шее, слезает с царского трона и подает палачу бутылку.)

Палач. Голова закружилась. Где же наша честь, наша вавилонская гордость?

Акки (удивленно). А что им делать здесь, под сводами Гильгамешского моста?

Палач. Я имею право уступить свою должность каждому, кого казню. Это записано в договоре, который я подписал еще самонадеянным юношей, когда мечтал изучать искусство. Думал заработать денег. Но ни один даже самый жалкий рабочий, ни один паршивенький министр, ни один вшивый бродяга не соглашался стать палачом и сохранить себе жизнь. Даже в самые глухие тысячелетия. Вошедшая в пословицу вавилонская гордость оказывалась сильнее жажды жизни.

Акки. Вот видишь, я всегда считал, что гордыня погубит Вавилон.

Палач. Я потрясен твоим предложением избавить меня от этой мучительной жизни. Ты в самом деле хочешь обменять свою антикварную лавку на мою презреннейшую, убогую профессию?

Акки. Ты видишь свою работу в ложном свете, палач. Профессии, особенно низменные, надо возвышать, придавать им новый смысл, иначе они обречены. Вот я, к примеру, был однажды миллиардером.

Палач (удивленно). Миллиардером?

Поэты. Расскажи, нищий, расскажи!

Акки. Ну что ж, послушайте макаму о профессиях, которые я выпросил. (Он вынимает голову из петли и держится за веревку рукой.) В чудесную ночь, майскую ночь я обольстил миллиардерову дочь и таким вот манером сам стал миллиардером. Человек упорный, стойкий и непокорный, чтоб остаться самим собой, объявил я богатству бой. Послушай же до конца исповедь мудреца. С утра до ночи я кутил что есть мочи, в долги залезал и все пропивал, леса и замки дарил куртизанкам, спускал без стыда целые стада, проиграл в одиночку золота бочку, табун коней и пару тысяч свиней, дорогие предметы, зеркала и самоцветы — все до последнего сундука пошло с молотка, не прошел и год, а я уже банкрот, в кармане ни гроша, зато нараспашку душа, и под этот шумок еще с пяток особ торгового звания лишились своего состояния; страна разорилась, власть переменилась. Вот так, мой гонитель, поступает мыслитель, спасая от зла престиж ремесла.

Один из поэтов. А дочь миллиардера?

Акки. Вышла замуж за судебного исполнителя. (Он отбрасывает петлю. Веревка скользит вверх и исчезает.) Лежа на бумаге в своем саркофаге, думал я день и ночь, как бы людям помочь, старался понять, отчего опять люди добрые кое-как прозябают, а подлые победу справляют, и, накопивши сил, я про себя решил обдуманно, а не сдуру пуститься в новую авантюру. Где шармом, а где нахрапом, то лестью, то тихой сапой, прищелкивая каблуками, расшаркиваясь сапогами, поддакивая аристократам, патриотам и бюрократам, везде лебезил без меры и втерся-таки в доверие к одному генералу, которому жить оставалось мало. Умирая, сей господин мне завещал титул и чин, и, значит, выпало мне войну объявить войне и гром побед заглушить, ради этого стоило жить, видно, при всем при том, не зря я вилял хвостом, я придумал, верьте не верьте, как войну избавить от смерти; когда я войско вел на Аккад, каждый из трехсот тысяч солдат умереть был рад, но я проиграл сражение века, не потеряв ни одного человека. Все живыми вернулись домой, ни один не пал как герой. Вот, палач, мудреца завет: лучше кровопролитных побед бескровное поражение.

Палач. Вот это достижение! Как тебе удалось? Ведь поражения влекут за собой большие потери.

Акки. Я не отдал приказ о наступлении.

Палач. Удивительно! Достойно восхищения!

Акки. Видишь, как можно воспользоваться самой жалкой профессией. Любое дело способно приносить добро.

Палач (осторожно). И ты считаешь, что в антикварной лавке я заработаю на суп с говядиной? Хоть бы раз в месяц попировать от души.

Акки. Суп с говядиной у тебя будет трижды в неделю, а по воскресеньям гусь.

Палач. Вот это да! Какой поворот событий!

Акки. Давай свой мундир, палач.

Палач. В этом чемоданчике. После тебя я должен был повесить географов и астрономов.

Акки. Повесить — значит отпустить.

Палач. Тебе будет недоставать поэтов. Сожалею.

Акки. Напротив. Я заранее радуюсь тишине царских палат. (Он надевает плащ палача.)

Первый поэт. Не надевай эту одежду.

Второй поэт. Не лишай себя чести.

Третий поэт. Не становись палачом.

Четвертый поэт. Как теперь мы будем воспевать тебя?

Акки. Ваша вечная беда в том, вавилонские поэты, что вы не чувствуете приближения опасности. Разве вы не видите, что надвигается большая беда? Курруби ищет своего нищего, а находит царя. Днем и ночью идут аресты, армия уже на марше, государство непогрешимо: за каждым из нас найдется какой-нибудь грешок. Хотите, расскажу вам свою последнюю, самую горькую макаму? Макаму об оружии слабых?

Первый поэт. Расскажи нам последнюю, самую горькую макаму!

Поэты. Пока ты не ушел, пока не исчез!

Второй поэт. Пока нас не погнали на государственную службу.

Акки. Хочешь выжить в этом мире — запомни, как дважды два четыре: ты мир сперва познай и вслепую не шагай по неведомой дороге, чтоб не протянуть ноги. От того, кто у власти, всякие напасти, не будь смешон и не лезь на рожон с голыми руками или держа в них только камень, все равно не одолеть слабому сильного, только смех это вызовет у тех, кто жестоки и сильны и до зубов вооружены; подвиг слабого нелеп, беспомощен и слеп. А теперь послушайте нищего, которого преследовали, пытали и не раз на смерть обрекали. Власть имущие зверствуют все пуще, на твой дом и подругу норовят наложить руку, коли положат на них глаз, но то, что презирают, без внимания оставляют. Это умному наука, тут, видишь ли, вот какая штука: кто к чему-нибудь стремится, может жизнью расплатиться, шансы выжить у того, кто не имеет ничего. А теперь, приятель мой, послушай вывод мудрости земной: ходи по миру гол и бос — доживешь до седых волос. И запомни наперед: хитрость города берет. Бродягой по свету шляйся, пьянствуй и унижайся, прикинься поэтом или рабом — и тебя впустят в каждый дом. Сноси позор и обиду и не подавай виду, что умеешь любить, надеяться и грустить, не руби правду-матку сплеча, лучшие чувства спрячь под одеждой палача. (Надевает на лицо маску и стоит в красном палаческом облачении.)

Нимрод. Ну, царь Навуходоносор, что это с тобой? Почему ты уже несколько дней и ночей не спишь, сидя в своем дворце, почему топаешь ногами по моим плечам?

Навуходоносор. Я люблю Курруби.

Нимрод. Выходит, ты любишь девушку, которую обменял на подставку для ног.

Навуходоносор. Я велю тебя высечь.

Нимрод. Валяй! Все равно не сможешь терзать меня так, как я тебя терзаю.

Навуходоносор. Молчи, башка, застрявшая у меня между ног.

Нимрод. Молчу.

Навуходоносор. Говори! Говори!

Нимрод. Вот видишь, ты не выносишь даже моего молчания.

Навуходоносор. Расскажи о Курруби. Ты ее видел. Она дала тебе попить грязной воды из Евфрата.

Нимрод. Ты завидуешь мне?

Навуходоносор. Я завидую тебе.

Нимрод. Она была закрыта покрывалом. Но и под ним я увидел ее красоту, прежде чем ты узнал ее.

Навуходоносор. Ее красота озаряет Вавилон божественным светом, и даже в мой дворец долетают песни влюбленных.

Паж.

Нимрод. Слышишь? Даже паж сочиняет стихи.

Паж.

Навуходоносор (тихо). Палач.

Акки. Ваше величество?

Навуходоносор. Казни пажа, сочиняющего стихи.

Паж.

Акки. Разумно, ваше величество. Энергичные решения всегда к месту. (Выходит направо.)

Паж.

Навуходоносор (тихо). Пусть умрут все, кто любит Курруби.

Нимрод. Тогда тебе придется истребить все человечество.

Навуходоносор. Я велю выжечь тебе глаза.

Нимрод. Выжги мои глаза, залей уши свинцом, заткни мне рот! Мои воспоминания тебе не вырвать из моего тела.

Навуходоносор. Архиминистр!

Архиминистр. Ваше величество? Навуходоносор. Брось бывшего царя в самое глубокое из моих подземелий.

Архиминистр. Я законодатель. В законе написано, что ноги царя должны покоиться на плечах его предшественника. Падет закон, падет и царь.

Навуходоносор. Тогда измени закон.

Архиминистр. Невозможно. Иначе рухнут пятьсот тысяч параграфов вавилонского законодательства, логически вытекающих из закона о власти царя, и в стране воцарится хаос. (Он удаляется.)

Нимрод (со смехом). Мне он тоже всегда говорил об этом.

Навуходоносор. Но количество параграфов каждый раз вырастало. До бесконечности.

Нимрод. Как и количество канцелярий.

Навуходоносор. Мне остается только подставка для ног.

Нимрод. И твой сын, наследный принц.

Навуходоносор. Твой сын.

Нимрод. Наш сын, наследник нашего могущества. Никому не известно, кто произвел его на свет. Мы оба пьяные пробирались тайком к его матери.

Навуходоносор. Мы связаны одной цепью, я и ты.

Нимрод. Навсегда, навсегда.

Навуходоносор. Вот уже многие тысячи лет.

Вместе. Сверху я, снизу ты, снизу я, сверху ты, и так без конца.

Навуходоносор. Палач!

Акки (входит слева). Ваше величество?

Навуходоносор. Подойди ближе.

Акки. Пожалуйста, ваше величество.

Навуходоносор. Ближе ко мне. Можешь снять свою маску.

Акки. Лучше не надо.

Навуходоносор. Я чувствую себя не в своей тарелке, если тебя нет рядом.

Акки. Не забывайте о том, что нас разделяет, ваше величество.

Навуходоносор. Ты самый низкооплачиваемый чиновник моего двора, а выполняешь самую трудную работу. Вот тебе чек на тысячу золотых.

Акки. Лишь бы он попал в хорошие руки.

Навуходоносор. Ты единственный в моем царстве, кто не притворяется, не выдает себя за другого.

Акки. Вы немного преувеличиваете, ваше величество.

Навуходоносор. Географы и астрономы уже наказаны?

Акки. Подземелья очищены от них.

Навуходоносор. С нищенством покончено?

Акки. Полностью.

Навуходоносор. А с Акки?

Акки. Даже вы не узнали бы его, окажись он перед вами.

Навуходоносор. Повешен?

Акки. Взлетел наверх.

Навуходоносор. Болтается туда-сюда под вечерним ветром?

Акки. Вращается в высоких кругах.

Навуходоносор. Впервые после Всемирного потопа чувствуется прогресс. Человечество принимает более четкие формы, движется навстречу гуманности. В социальной сфере мы навели порядок, теперь надо разобраться с интеллектуалами и выступить либо против поэтов, либо против богословов.

Акки (вздрагивает). Только не поэты. У нас всегда была такая тишина в подземельях, а теперь даже паж сочиняет стихи.

Навуходоносор. Ты его еще не казнил?

Акки. Согласно дворцовому церемониалу, казнь пажей производится в ночные часы. Давайте, ваше величество, примем меры против богословов. Они не так шумливы.

Навуходоносор. Мы решим этот вопрос после беседы с верховным теологом. Выполняй свой долг, готовь государственную виселицу.

Навуходоносор. Утнапиштим!

Утнапиштим. Что ты хочешь от меня, царь Навуходоносор?

Навуходоносор. Плюнь в лицо голове, что зажата у меня между ног.

Утнапиштим. По закону, который ты сам же и утвердил, я освобожден от этой церемонии.

Навуходоносор. Тогда предай подставку под моими ногами вечному проклятию.

Утнапиштим. Мой долг — молиться во благо человечества.

Навуходоносор. Можешь сесть.

Утнапиштим. Благодарствую.

Навуходоносор. Мне нужен совет.

Утнапиштим. Я слушаю.

Навуходоносор (немного поколебавшись). Ты был с нами в то злосчастное утро, когда на берегу Евфрата появился ангел.

Утнапиштим. Событие, способное сбить богослова с толку. Я отказывался верить в ангелов и написал несколько трактатов против этой веры; пришлось даже сжечь на костре двух профессоров теологии, разделявших эту веру. Мне казалось, Богу не нужны помощники. Он всемогущ. И вот меня почти что вынудили пересмотреть мои устоявшиеся взгляды на ангелов, а это не так просто, как кажется людям непосвященным, ибо на всемогущество Господа нельзя поднимать руку.

Навуходоносор. Я тебя не понимаю.

Утнапиштим. Не беспокойтесь, ваше величество. Мы, теологи, тоже почти никогда не понимаем друг друга.

Навуходоносор (смущаясь). Ты видел, как я пинал девушку ногами.

Утнапиштим. Это потрясло меня.

Навуходоносор (с болью). Я люблю эту девушку, Утнапиштим.

Утнапиштим. Мы все любим это дитя.

Навуходоносор. Весь город слагает о ней стихи.

Утнапиштим. Знаю, я тоже пытался воспеть ее в стихах.

Навуходоносор. И ты тоже? Самый старый из людей.

Я оскорблен небесами.

Утнапиштим. Ты ревнуешь только к самому себе, царь Навуходоносор.

Навуходоносор (смущений). Продолжай.

Утнапиштим. Если мы, о царь, хотим разобраться в тайнах мироздания, которые, не скрою, существуют, мы должны исходить из предположения, что небеса всегда правы.

Навуходоносор (мрачно). В моем конфликте с небесами ты встал на сторону небес. Очень жаль, но мне придется тебя казнить. Палач!

Акки (радостно). Значит, все-таки богословы, ваше величество. Прошу вас.

Утнапиштим (с достоинством встает со своего места). Как тебе будет угодно.

Навуходоносор (испуганно). Садись, дорогой Утнапиштим. Я не тороплюсь. Палач немного подождет. Продолжай.

Акки. Только не давайте себя разжалобить, ваше величество. С богословами надо быть построже. (Выходит.)

Утнапиштим (холодно). Ты, кажется, склонен думать, что обманул небеса, выдав себя в ту ночь за нищего. Это смешно. Ангела ты ввел в заблуждение, но пославшие его небеса точно знали, кому он передавал девушку. Тебе, царь Навуходоносор. По-другому и быть не могло, ибо Господь не только всемогущ, но и всеведущ, как я доказал.

Навуходоносор (мрачно). Девушка предназначена небесами ничтожнейшему из людей.

Утнапиштим. Никогда не следует воспринимать слова небес буквально, их надо понимать в самом общем смысле. Если смотреть с того громадного расстояния, с какого небеса взирают на нас, то все люди покажутся почти одинаково ничтожными. Бог хотел одарить тебя своей милостью, а ты по собственной глупости отверг его дар.

Навуходоносор (немного помолчав, дружелюбно). То, что я сказал о твоей казни, конечно, чепуха.

Утнапиштим. Благодарю тебя.

Навуходоносор. И вообще в моем царстве надо способствовать развитию богословия. Все остальные науки я велю запретить.

Утнапиштим. Как ни похвально твое усердие, но злоупотреблять им не следует.

Навуходоносор. В таком случае повесим только поэтов.

Утнапиштим. Мне очень жаль.

Навуходоносор. В совершенном государстве недопустимо распространять вымыслы. В своих стихах поэты рассказывают о несуществующих чувствах, публикуют вымышленные истории и фразы, лишенные смысла. Я думаю, богословие должно быть заинтересовано, чтобы истребить все это.

Утнапиштим. Совсем не обязательно.

Навуходоносор. Палач!

Акки (входит слева). Иду, тороплюсь. Государственная виселица для верховного теолога приготовлена.

Навуходоносор. Я повелеваю арестовать поэтов.

Акки (испуганно). Поэтов?

Навуходоносор. Их нужно истребить.

Акки. Тогда уж только эпиков. Они спокойнее других.

Навуходоносор. Лириков и драматургов тоже.

Навуходоносор. Тем самым конфликт между государством и церковью улажен.

Утнапиштим. Уже в который раз.

Навуходоносор. И ты полагаешь, мне следует жениться на девушке?

Утнапиштим. Удивляюсь, что ты до сих пор этого не сделал.

Архиминистр (входя справа). Ваше величество! Ангел на глазах у всех спустился с неба в городской парк, он ловит колибри и собирает кокосовые орехи, перепархивая с пальмы на пальму.

Утнапиштим (радостно). Мой секретарь сообщает, что число вступивших в лоно государственной веры превзошло наши самые смелые ожидания.

Архиминистр. В политическом смысле явление внеземного создания оказывает не такое уж положительное влияние. Народ в восторге. Толпа прорвалась во двор резиденции и требует, чтобы ваше величество женились на Курруби. Девушку, увенчанную цветами, в паланкине банкира Энггиби несут сюда.

Утнапиштим. Мятеж?

Архиминистр. Стихийное восстание. Оно, правда, отличается консервативно-вавилонским характером, но все же вызывает некоторые опасения.

Навуходоносор и Нимрод (одновременно). Подавить!

Архиминистр. Нужно не подавлять восстание, а направить его к нужной нам цели.

Навуходоносор и Нимрод (одновременно). Наш трон в опасности. Мы слушаем тебя, архиминистр.

Архиминистр. Ваши величества! Вавилонский трон, это возвышенное сооружение, берущее начало в седой древности, основанное нашим национальным героем Гильгамешем, это подлинное средоточие земли, к которому тянутся все народы…

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Какая точная, какая остроумная формулировка!

Архиминистр. …в ходе тысячелетий стало вызывать такое недоверие, что его повсюду рассматривают как позорное правление всех времен.

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Как ты осмеливаешься говорить такое. Палач!

Архиминистр. Ваши величества, вам незачем беспокоить палача. Речь идет не о моем личном мнении, а с констатации политического характера.

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Продолжай.

Архиминистр. У вавилонян считается хорошим тоном придерживаться республиканских взглядов. Сборище возбужденного народа во дворе резиденции — только симптом. Надо действовать решительно, не то исчезнет царство.

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Как исчезает с приходом весны снег в северных районах.

Утнапиштим. Что же делать, архиминистр?

Архиминистр. Надо немедленно сделать царицей девушку Курруби, красота которой покоряет даже меня, старика.

Утнапиштим. Постулаты религии и государственные интересы смыкаются самым тесным образом.

Архиминистр. Никогда еще заведомо гиблое дело не разрешалось столь удачно. Как политик, я восхищен. У нас появилась возможность метафизически закрепить то, что в политическом отношении было крайне неустойчивым. В Курруби, в небеса верят сегодня все. Если мы сделаем девушку нашей царицей, идея республиканизма исчезнет на несколько тысячелетий. Надо только подчиниться массам, и все будет в полном порядке. Можно надеяться, что вскоре у нас появится новый наследник престола. Хотя благодаря превосходной работе моих канцелярий даже не очень способный правитель вряд ли сможет принести много вреда, но с политической точки зрения это, разумеется, нежелательно.

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Введите девушку.

Архиминистр (восторженно). Вот она!

Утнапиштим. Входи, дочь моя.

Архиминистр. Входи, дитя мое.

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Добро пожаловать к нам.

Курруби (останавливается в испуге). Двойное существо.

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Ты стоишь перед царем Вавилона.

Курруби (видит переодетого палачом Акки). Кто этот человек в красном?

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Палач.

Курруби (испуганно). Кто это?

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Безобидное существо, иногда оно тут гуляет.

Курруби (боязливо подходит ближе). Ты самый могущественный из людей?

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Самый могущественный.

Курруби. Чего ты от меня хочешь?

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Вавилоняне желают, чтобы ты стала моей женой.

Курруби. Я не могу стать твоей женой.

Навуходоносор. Ты любишь?

Курруби. Я люблю.

Навуходоносор. Поэта?

Курруби. Поэтов я люблю за то, что они поэты.

Навуходоносор. Тебя видели со старым мошенником и сочинителем на улицах, а ночью под мостами.

Курруби. Нищего Акки я люблю, как любят отца.

Навуходоносор (с облегчением). А кого ты любишь любовью девушки?

Курруби. Нищего из Ниневии с труднопроизносимым именем, великий царь.

Навуходоносор. Нищего из Ниневии?

Курруби (обрадованно). Ты его знаешь?

Навуходоносор. Забудь о нем. Он был печален, расстроен и одинок.

Курруби. Я не могу забыть его.

Навуходоносор. Он пропал. Его имени нет в списках моих канцелярий.

Курруби. Я ищу его.

Навуходоносор. Это был призрак, возникший в тумане над Евфратом.

Курруби. Я его видела.

Навуходоносор. Он мог тебе присниться.

Курруби. Я его поцеловала.

Навуходоносор. Ты любишь того, кого нет на свете.

Курруби. Он есть, потому что я его люблю.

Навуходоносор. Тогда уходи.

Курруби (кланяясь). Благодарю тебя, великий царь.

Курруби (узнает сначала Нимрода). Пленный, которому я дала напиться.

Нимрод. Да, это я.

Курруби. Нищий из Ниневии, которого я люблю.

Навуходоносор. Нищего, которого ты ищешь, не существует. Это был ночной призрак, он растворился, превратился в ничто. Ты любила нищего, теперь же тебя любит царь. За пинки, полученные от меня, я дам тебе всю землю. Знатные люди империи будут склоняться перед тобой, я принесу небесам неисчислимые жертвы. (Хочет подвести ее к трону.)

Курруби (словно пробудившись). Ты не царь. Ангел отдал меня тебе, потому что ты нищий.

Навуходоносор. Я никогда не был нищим, я всегда был царем. В тот раз я только переоделся нищим.

Курруби. Это сейчас ты переоделся царем. На берегу Евфрата ты был человеком, которого я любила, а теперь ты призрак, которого я боюсь. Давай убежим!

Навуходоносор. Дорогая Курруби, мне надо править миром.

Нимрод (злорадно). Я буду им править!

Навуходоносор. Прочь отсюда!

Курруби. Забудь об этом страшном сне. Ты не царь. Стань снова нищим, каким ты был всегда. Уйдем из этого каменного дома, из этого каменного города. Я буду просить для тебя милостыню, заботиться о тебе. Мы будем спать на земле, прижавшись друг к другу, под звездным небом.

Навуходоносор. Верховный богослов!

Утнапиштим. Чего ты хочешь от меня?

Навуходоносор. Бывшему царю едва не удалось снова сесть на трон, а девушка требует, чтобы я стал нищим. Она не понимает, что я никогда не был нищим. В человеческих делах она неопытна. Общение с ангелами и особенно с поэтами вскружило ей голову. Поговори ты с ней.

Утнапиштим (сердечно). Я вавилонский богослов, дитя мое.

Курруби (радостно). О, значит, ты думаешь о Боге?

Утнапиштим (улыбаясь). Я все время думаю о Боге.

Курруби. Ты хорошо его знаешь?

Утнапиштим (с легкой скорбью). Увы, не так хорошо, как ты, дитя мое, ты вблизи видела его лицо. Я всего лишь человек, а от людей Бог скрыт. Нам не дано видеть его, нам дано только искать его. Ты любишь царя, дитя мое?

Курруби. Я люблю нищего, которому отдал меня ангел.

Утнапиштим. Царь и этот нищий — одно и то же лицо. Следовательно, ты любишь царя.

Курруби (опускает голову). Я могу любить только нищего.

Утнапиштим (улыбаясь). Значит, ты хочешь, чтобы царь стал нищим?

Курруби. Я не хочу ослушаться ангела.

Утнапиштим. Который отдал тебя нищему, а нищий оказался царем. Ты в замешательстве, я понимаю. Не знаешь, стать ли тебе царицей или царю стать нищим. Разве не так, дочь моя?

Курруби. Так, ваше преподобие.

Утнапиштим. В дни моей молодости, когда начался Всемирный потоп, я был убежден, что небеса, выражаясь нашим странным языком богословия, предъявляют нам, людям, абсолютные требования, но чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю, что это не совсем верная точка зрения. Небеса требуют от нас прежде всего возможного. Они знают, что нас нельзя одним махом сделать совершенными существами, так нас можно только погубить. Поэтому небеса любят нас при всем нашем несовершенстве. Они терпеливы с нами и удовлетворяются тем, что снова и снова наставляют нас на путь истинный, как отец наставляет маленького сына, чтобы таким образом воспитать нас в течение тысячелетий.

Курруби. Да, ваше преподобие.

Утнапиштим. Поэтому мы совершаем ошибку, когда видим в небесах слишком строгую инстанцию, которая предъявляет нам чрезмерные требования; такие требования вносят в наши души смятение и оборачиваются бедами. Ты понимаешь меня, дитя мое?

Курруби. Ты добр ко мне, преподобный отец.

Архиминистр. Можно поздравить?

Навуходоносор. Мы как раз уговариваем ее.

Утнапиштим. Точно так же обстоит дело с тобой и царем. Понимая волю небес слишком буквально и требуя, чтобы царь стал нищим, потому что ангел отдал тебя нищему, ты нарушаешь человеческие порядки. Людям хочется, чтобы небеса одаривали своей милостью их царей, а не их нищих, им хочется видеть тебя царицей, а не жалкой нищенкой в лохмотьях. Только будучи царицей, ты сможешь помогать людям, дитя мое, а они нуждаются в твоей помощи. Ты будешь наставлять царя на истинный путь, благодаря тебе он будет творить добрые дела. Выходи за него, и молитвы о мире и справедливости будут услышаны.

Архиминистр. Пора действовать! В колоссальную статую его величества со сменяемой головой толпа швыряет камни!

Утнапиштим. А как моя статуя?

Архиминистр. Украшена розами и невредима.

Утнапиштим. Слава Богу, они все еще в лоне нашей церкви.

Нимрод. Должна немедленно выступить армия.

Архиминистр. Но как? Она отправилась в поход на селения по ту сторону Ливана. Осталось только пятьдесят солдат дворцовой стражи.

Утнапиштим. Вавилон погибнет от бесконечных завоевательных походов!

Навуходоносор (жалобно). Не успел стать царем, как снова превратился в подставку для ног. Так быстро ситуация еще никогда не менялась. Мы все катимся в пропасть.

Архиминистр. Вы слегка преувеличиваете, ваше величество. Люди вроде нас всегда найдут способ оказаться наверху.

Нимрод и Навуходоносор (вместе). Что же делать, архиминистр?

Архиминистр. Ваши величества, прежде всего нужно выяснить причину бунта.

Нимрод и Навуходоносор (вместе). Выясни, архиминистр.

Архиминистр. Разве только желание видеть Курруби царицей приводит вавилонян в бешенство? Крики толпы вроде бы подтверждают это, но у опытного политика иной взгляд на вещи. Причина мятежа в другом: авторитет государства разрушает явление ангела.

Утнапиштим. Я протестую. Вклад в богословие высказываний ангела, которые я собрал, может быть выяснен только после тщательною анализа, но с точки зрения государства они безвредны, в них нет ничего крамольного.

Архиминистр. Его высокопреосвященство не так меня понял. Моя критика направлена не против ангела, а против его появления. Это же просто яд. Сейчас, к примеру, он парит над висячими садами и окунает голову в море. Я спрашиваю: разве можно так себя вести? Государство, здоровый авторитет возможны только тогда, когда земля остается землей, а небеса небесами. Земля — это реальность, которую создают политики, а небеса — высокая теория богословов, она касается только их, и никого другого. Если же небеса становятся реальностью, как случилось с появлением ангела, порядок на земле рушится, ибо перед лицом воочию представших небес государство поневоле превращается в фарс, и вот перед нами результат этой космической неразберихи: восставший против нас народ. А почему? Только потому, что откладывается женитьба. Стоило ангелу немного полетать над нами — и уважение к нам исчезло.

Нимрод и Навуходоносор (вместе). Нам это понятно.

Навуходоносор. Поэтому лучше всего объявить, что никакого ангела нет.

Утнапиштим. Это невозможно. Его все видели.

Архиминистр. Мы объявим, что это был придворный артист Уршанаби.

Навуходоносор. Ты противоречишь сам себе. Еще недавно ты приветствовал появление ангела.

Нимрод. Ты хотел укрепить метафизические основы нашей власти и искоренить республиканские идеи.

Архиминистр (кланяясь). Чем чаще политик противоречит самому себе, тем он значительнее.

Утнапиштим. Мне, как богослову, ангел тоже совсем некстати, но его появлению церковь обязана своим обновлением.

Архиминистр. За разрыв с церковью надо наказывать смертной казнью.

Утнапиштим. Я не прочь пожертвовать частью атеистов, но взамен хочу половину государственных доходов.

Архиминистр. Невозможно, ваше высокопреосвященство.

Утнапиштим. Тогда я отказываюсь объявлять, что ангела будто бы не было.

Архиминистр. Мятеж грозит нам всем.

Утнапиштим. Но не мне, архиминистр. Народ выступает против монархии, а не против церкви. В настоящее время я самый популярный политик в Вавилоне. Половину доходов — или я создаю государство, в котором власть будет принадлежать церкви.

Архиминистр. Треть.

Утнапиштим. Половину.

Архиминистр. Но тогда я требую, чтобы вы энергично опровергли появление ангела, ваше высокопреосвященство.

Утнапиштим. Об этом будет возвещено со всех амвонов.

Архиминистр (все еще колеблясь). Но я же хотел примириться с небесами.

Утнапиштим. Примиритесь, ваше величество. Это можно сделать и в частном порядке. Нужно жениться. На небесах ценят счастливые семьи.

Архиминистр. Я и теперь не имею ничего против примирения, если оно произойдет в частном порядке, но в будущем явление ангелов следует готовить тщательнее.

Нимрод и Навуходоносор (вместе). Нам надо еще прийти к единому мнению относительно происхождения Курруби.

Архиминистр. Мы объявим ее внебрачной дочерью герцога Ламашского.

Нимрод и Навуходоносор (вместе). Немедленно приготовь соответствующие документы.

Архиминистр (достает пергамент). Документы уже составлены в моих канцеляриях.

Нимрод и Навуходоносор (вместе). Немедленно совершить официальный акт.

Протогенерал. Мы разбиты. Стража перешла на сторону народа. Ворота разбивают тараном.

Нимрод. Мы пропали.

Навуходоносор и Утнапиштим (вместе). Успокойтесь, ваше величество, возьмите себя в руки. Пока мы еще в состоянии вершить государственные дела, не все пропало.

Навуходоносор (радостно). Я снова наверху.

Архиминистр (торжественно, обращаясь к Курруби). Дитя мое, чтобы почтить тебя и выразить тебе свою любовь, его величество провозглашает тебя внебрачной дочерью герцога Ламашского, дочерью не очень удачливого, но высокочтимого политика, скончавшегося в прошлом году. Он оставил тебя в корзине на берегу Евфрата при обстоятельствах, которые еще предстоит выяснить нашим историкам. Этим объясняется и твоя нынешняя нищета. Документ официальный, усомниться в твоем происхождении никто не смеет. Мы просим тебя подтвердить это народу.

Курруби (в ужасе). Объяснить людям?

Архиминистр. Это простая формальность. Мы сейчас же, в сопровождении десяти горнистов, идем на балкон.

Курруби. Я должна отречься от того, что создана Богом?

Утнапиштим. Разумеется, нет, дочь моя.

Курруби. От того, что ангел принес меня на землю?

Утнапиштим. Да нет же, доченька. Мы знаем, откуда ты явилась, и рады, что увидели это чудо. Никто из нас не требует, чтобы ты навсегда забыла об этом. Напротив. Храни эту тайну в своем сердце, как я храню ее. Это священная истина. От тебя мы требуем только одного — объяснить это чудо людям, которые все необыкновенное рассматривают как сенсацию.

Курруби. Ты сказал, преподобный отец, что всегда думаешь о Боге. Ты не можешь допустить такого.

Утнапиштим (с болью). Так будет лучше, дочь моя.

Курруби. Значит, ты тоже согласен с архиминистром?

Утнапиштим. Да нет же, дочь моя. Но мой долг не дать небесам навредить себе же. Головы вавилонян забиты суевериями о многоруких призраках и крылатых богах, церкви с большим трудом удается держать людей в повиновении, проповедуя единобожие. Явление ангела внесло бы сумятицу, породило бы ложные представления.

Курруби (к Навуходоносору). Ты слышишь, возлюбленный мой, что от меня требуют?

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Мы должны это требовать.

Курруби. И мне надо предать небеса, откуда я спустилась на землю, по воле которых мы любим друг друга?

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Так складываются обстоятельства.

Курруби. Ты не хочешь бежать со мной?

Навуходоносор и Нимрод (вместе). Мы не должны терять рассудок.

Курруби. Тогда отпусти меня, вавилонский царь.

Навуходоносор. Но почему?

Утнапиштим. Я не понимаю тебя, доченька.

Архиминистр. Ведь все складывается хорошо, дитя мое.

Курруби. Я ухожу искать нищего, которого люблю.

Навуходоносор. Я был этим нищим.

Курруби. Ты лжешь.

Утнапиштим, архиминистр и протогенерал (вместе). Мы это подтверждаем. Мы это подтверждаем.

Курруби. Вы никогда не говорите правду. Отреклись даже от ангела. Отпустите меня. Я хочу найти возлюбленного, которого потеряла.

Навуходоносор. Твой возлюбленный — я.

Курруби. Я не знаю тебя.

Навуходоносор. Я Навуходоносор, царь.

Нимрод. Ты Навуходоносор, бывший царь.

Курруби. Я не знаю, кто ты. Ты принял облик моего возлюбленного, но ты не мой возлюбленный. Ты то царь, то подставка для ног. Нищий, которого я ищу, настоящий, а ты одна видимость. Его я поцеловала, а тебя не могу. Он пинал меня ногами, ты же не можешь этого сделать, ибо не осмеливаешься отойти от своего трона, боясь потерять его. Твоя сила — бессилие, твое богатство — нищета, ты любишь не меня, а себя самого. Ты вроде есть, но тебя нет. Отпусти меня, царь вавилонский, я уйду из твоего города.

Навуходоносор. Ты видела фундамент моего могущества — наследника. Он тут прыгал через веревочку. Мое царство унаследует идиот. Без твоей любви я пропал. Я не могу прикоснуться к другой женщине.

Курруби. Я люблю нищего и предам его, если не уйду от тебя.

Архиминистр. Конфуз, полный конфуз! А все оттого, что девушек стали создавать просто из ничего.

Навуходоносор (спокойно). Впустите народ.

Протогенерал. Ваше величество…

Навуходоносор. Пусть войдет народ.

Утнапиштим. Это конец династии.