Ярмарке с аттракционами крупно не везло. Моросящий дождь приглушил блики на хромовом покрытии электрических автомобильчиков и космических ракет. Неоновая подсветка даже на фоне ночного неба казалась какой-то тусклой. А о так называемой толпе посетителей и говорить нечего. Однако было всего два часа ночи, и дела еще вполне могли пойти на поправку.

Будь погода получше, — а она была скверной даже для октября, — и будь Бентли городом, а не заштатной деревушкой, то, возможно, вся картина смотрелась бы гораздо веселей. С наступлением темноты неоновые огни и обыкновенные лампочки засветили бы во всю силу, а вульгарно накрашенные, цыганского вида девицы за прилавками в считанные мгновения превратились бы в пленительных златокудрых Лорелей. Вот тогда бы действительно стало весело, а не как сейчас.

Это был четвертый из пяти дней, что луна-парку предстояло провести в «городе». Можно сказать, ежегодное событие. Впрочем, событие ли? Странствующие комедианты Ходжсоновского парка аттракционов знавали лучшие времена, хорошие и плохие условия, но давно ко всему привыкли и безропотно терпели любые неудобства. Однако среди шумных, грязных, зловонных атрибутов ярмарочной площади было и нечто такое, что тотчас бросалось в глаза. А появилось это нечто с тех пор, как Андерсон Тарп, в отсутствие своего брата Гамильтона, снял фасад старого павильона «кунсткамеры», где демонстрировались разные уродливые диковинки, чтобы заново написать на досках и холсте зловещие слова: ГРОБНИЦА ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ.

Глядя сквозь крошечные очки на нарисованные потеки «крови» на буквах, аркой начертанных над входом в виде разинутой пасти дракона, Хайрам Хенли нахмурился. На его лице читалось не столько типичное в таких случаях праздное любопытство, сколько неподдельная озабоченность. Губы беззвучно, как будто в благоговейном трепете, произнесли звуки, составлявшие зловещую надпись. Затем он засунул обтянутые перчатками руки еще глубже в карманы дорогого, изящно скроенного пальто и втянул шею в поднятый воротник.

Хайрам Хенли узрел в названии павильона нечто такое, что способно призывным набатом встревожить даже куда более приземленные умы. Узрел и невольно вздрогнул. «Великие Древние!» — еле слышно произнес он, и в его шепоте прозвучала нота жутковатого восхищения.

Исследования старинных мифов и давно позабытых легенд, а также интерес к древностям хеттской культуры на Ближнем Востоке и в Турции стоили Хенли места профессора археологии и этнографии в Мелдхэмском университете. «Ктулху, Йиб-Тстл, Йог-Сотот, Сумман — Великие Древние!» На его лице вновь появилось выражение благоговейного трепета. Увидеть памятник древней культуры… и где! На деревенской ярмарке… Невероятно!

И все же бывшего профессора не столько удивило, сколько встревожило странное собрание артефактов Андерсона Тарпа. А вот то, что владелец этого жалкого балагана назвал свою коллекцию столь громким именем, отнюдь не удивительно. Впрочем, Хенли знал, что на свете наверняка найдутся те, кто счел бы уже само название ярмарочного балагана кощунственным, не говоря уже о выставленных в нем экспонатах. К счастью, таких людей было мало — о культе Ктулху слышали лишь считанные единицы, в основном признанные авторитеты в области оккультных знаний, да с полдесятка разрозненных группок, объединяющих любителей эзотерики. Правда, Хайраму вспомнились далекие дни, когда он без зазрения совести тратил университетские деньги на поиски древностей, которые, если верить зазывной надписи, в данный момент демонстрировались в стенах разрисованного драконами и чертями ярмарочного балагана.

Дело в том, что Хенли уже приходилось слышать об этой Гробнице Великих Древних, в которой, за грубыми стенами из досок и парусины, украшенных безвкусной мазней, хранились реликты эпохи, прекратившей существование миллионы лет тому назад, когда Вавилон был всего лишь небрежным эскизом в замыслах зодчего Татниса III. Фигурки и фрагменты покрытых иероглифами табличек, испещренные мудреными письменами папирусы, зловещего вида статуэтки из зеленого нефрита и почти превратившиеся в труху фолианты, изъеденные книжным червем. Хенли имел все основания полагать, что многие из этих раритетов пребывают сейчас за фасадом дома ужасов Андерсона Тарпа.

Разумеется, там наверняка найдутся и прочие «диковинки», какие обычно можно увидеть в увеселительных заведениях такого рода: двухголовый зародыш в банке со спиртом, подобным же образом заспиртованный щенок с пятью лапами, фальшивая мумия, завернутая в полоски красно-зеленой ткани, огромные летучие мыши («вампиры»), неподвижно висящие вверх ногами в проволочных клетках прямо под потолком, вне досягаемости испуганных женщин и загипнотизированных жутковатым зрелищем мужчин и детей. Хайрама Хенли все это нисколько не интересовало. Тем не менее правой, затянутой в перчатку рукой он нащупал в кармане пальто серебряную монетку, без которой перед ним не распахнулись бы двери, ведущие в дом ужасов Тарпа.

Хайрам Хенли был тощим, невысоким мужчиной средних лет. Худощавое тело, укутанное в плотное пальто, лысеющая голова и крошечные очки, за которыми прятались водянистые глаза, затянутые в перчатки руки, которые он обыкновенно держал в карманах, коротковатые брюки, не полностью прикрывавшие башмаки из черной лакированной кожи — все это придавало ему в высшей степени чудаковатый вид. И все же интеллект Хенли был очевиден, на его высоком челе эрудита ясно читался глубокий ум. Его глаза, несомненно, повидали немало загадочных событий, а ноги, бесспорно, исходили множество далеких дорог, так что, несмотря на обманчивое впечатление, которое производила внешность бывшего университетского преподавателя, его тощая фигура требовала к себе пиетета со стороны прочих представителей рода человеческого.

Скорчившийся на крошечном стульчике в будке для продажи билетов Андерсон Тарп был, напротив, высок, более шести футов ростом, хотя и столь же тощ, как профессор. Его волосы преждевременно поседели, однако Тарп сознательно отпустил их до плеч в духе причесок ученых мужей прошлого, дабы произвести впечатление на публику, которая по наивности заподозрила бы в нем немалую эрудицию… вроде той, что читалась во взгляде человека, который в данную минуту предстал перед окошечком кассы, протягивая ему шестипенсовик. Крошечные глазки Тарпа под черными бровями гипнотизера смерили Хенли коротким изучающим взглядом, однако уже в следующее мгновение хозяин павильона приветствовал посетителя почти искренней улыбкой и, протянув ему билет, попытался вернуть и шестипенсовик.

— Только не от вас, сэр, ну что вы, нет! Ни в косм случае! Не от человека, которого так искренне интересуют тайны. Не от человека вашего положения. Я никак не могу принять ваши деньги, сэр. Ваш приход для нас великая честь!

— Благодарю вас, — сухо ответил Хенли, близоруко сощурившись, и прошел в шатер, расположенный сразу же за билетной кассой. Улыбка медленно сползла с лица Тарпа, сменившись коварным выражением. Балаганщик быстро ссыпал в карман несколько монет, полученных за проданные билеты, и, отодвинув холщовый полог, проследовал за Хенли внутрь затхлого «музея» с посыпанным опилками полом.

В главном, довольно просторном помещении шатра его поджидала жалкая кучка посетителей — не более десяти человек. Но сколь искусно ни изображал Тарп интерес к ним, его планы простирались лишь на одну персону — бывшего профессора. Комплимент, который он высказал Хенли в билетной кассе, был отнюдь не бескорыстной лестью. Тарп моментально узнал в посетителе ту самую высокообразованную «муху», ради поимки которой, собственно, и создавалась «мушиная липучка», а именно новая загадочная надпись над входом в бывшую выставку уродов.

Умники вроде этого, размышлял Тарп, уже не раз наведывались в Гробницу Великих Древних. От многих из них он слышал, что некоторые его артефакты — предметы, которыми он сейчас владел и которые в свое время собрал его брат, из тех, что хранились в отдельной, огороженной части полотняного шатра, — были невообразимо древними. Одного из таких посетителей настолько впечатлил и напугал вид этих старинных вещей, что он опрометью выскочил из заведения Тарпа и больше сюда не возвращался. Это случилось в мае, и хотя с той поры прошло уже полгода, Тарп так и не приблизился к пониманию сути загадочных предметов, которые когда-то привез его брат Гамильтон из дальних уголков мира. Именно из-за них в 1961 году, спасая свою жизнь, Андерсон и вынужден был его убить.

Тогда он здорово запаниковал, хотя ему ничто не мешало отвести от себя подозрения, сообщив в полицию о гибели брата. Старожилам Ходжсоновской ярмарки уже давно было известно, что с Гамильтоном Тарпом случилось нечто ужасное и непоправимое. Относительно его здравомыслия имелись самые серьезные сомнения, хотя вслух этого, разумеется, никто не говорил. Андерсона наверняка признали бы невиновным в убийстве брата — в суд дело передали бы лишь ради соблюдения формальностей, — однако он все равно запаниковал. И кроме того, возникли некоторые… последствия.

Тело Гамильтона он тайно зарыл в земле под «кунсткамерой». Что касается старожилов ярмарки, то они с радостью поверили в рассказ Андерсона о внезапном отъезде его брата в очередную долгосрочную экспедицию, пристрастие к которым и стало причиной всех этих неприятностей.

Андерсон задумался…

Они с братом выросли на ярмарке; правда, тогда она вместе со всеми аттракционами принадлежала их отцу. «Ярмарка Тарпа» была известна по всей Англии своими умеренными ценами и безукоризненным поведением владельца. Куда бы Тарп-старший ни приезжал со своими павильонами, — надо сказать, «кунсткамера» с уродцами была его самым любимым детищем, — его работникам выходила хорошая выручка. Сборы резко пошли на спад лишь после смерти старого Тарпа.

Финансовые неудачи были в значительной степени связаны с пристрастием юного Гамильтона к старинным книгам и сомнительного характера легендам, а также любви к путешествиям, приключениям и неутолимой жажде знаний. Его первой расточительной затеей стала поездка, имевшая целью поиск сокровищ на далеких островах Тихого океана, предпринятая на основе неточной и явной сфальсифицированной карты. В его отсутствие — он отправился в путешествие на пару с одним негодяем-авантюристом — за ярмарочным шатром присматривал Андерсон. Дело приняло скверный оборот, и после возвращения Гамильтона братья стали владельцами лишь нескольких каменных табличек, украшенных омерзительными изображениями, плюс пары статуэток, сотворенных руками безвестных аборигенов. Самым отвратительным из этой коллекции был зловещего вида крылатый идол, похожий на осьминога. Гамильтон поместил эту уродину в задней части вагончика, ибо выставить ее на всеобщее обозрение означало бы отпугнуть скептически настроенную публику.

Правда, этот самый идол явно имел дурное влияние на младшего из братьев. У Гамильтона вошло в привычку вставать по ночам, чтобы посмотреть на него, пока Андерсон мирно спит. Однако тот нередко просыпался и слышал, как во время таких ночных визитов его брат разговаривал с идолом. Пару раз он даже слышал сквозь сон, как Гамильтону кто-то отвечал, и это особенно его встревожило! До того как брат снова отправился в странствия по дальним уголкам великих аравийских пустынь, этот обожающий тайны мечтатель начал страдать от жутких ночных кошмаров.

И вновь в отсутствие Гамильтона дела пошли самым скверным образом. Андерсон вскоре был вынужден продать Белле Ходжсон весь ярмарочный городок, оставив себе и брату лишь «паноптикум». Прошел год, затем еще один, прежде чем Гамильтон вернулся из своих странствий. Он тотчас же потребовал причитающуюся ему часть доходов, не предпринимая, однако, никаких усилий к тому, чтобы далее самому зарабатывать на хлеб. Андерсон не стал с ним спорить. За время отсутствия Гамильтон сильно изменился, из мечтательного юноши он превратился в зрелого, угрюмого мужчину, и Андерсон стал даже немного его побаиваться.

Однако были и куда более очевидные изменения. Иными стали не только привычки Гамильтона, изменилась и сама внешность. Так, например, младший из братьев постоянно носил лохматый черный парик, как будто пытался скрыть преждевременное облысение, которое, однако, ни для кого на ярмарке не было секретом и раньше никоим образом его не беспокоило. Гамильтон замкнулся в себе, сделался неразговорчивым и стал избегать людей. Он ни с кем не общался и лишь изредка, с явной неохотой вступал даже в самые обычные разговоры.

Более того, перед вторым своим продолжительным отъездом Гамильтон, похоже, завел интрижку с одинокой темноглазой гадалкой, юной «мадам Зала» — особой цыганских кровей. Однако после возвращения он охладел к ней, а люди стали часто замечать, что, когда он проходит мимо нее, черноглазая ворожея осеняет себя языческим крестом. Однажды Гамильтон и сам это заметил и, побелев от ярости, поспешил скрыться в «кунсткамере», где пробыл до конца дня. Мадам Зала быстро собрала пожитки и ночью укатила куда-то в своем вагончике, ничего никому не объяснив. Люди решили, что Гамильтон чем-то пригрозил ей, однако предпочли не вмешиваться. Тот, со своей стороны, заявил, что Зала была «шарлатанкой низкого пошиба, неспособной вызвать даже кишечные газы!»

Балаганщики сошлись во мнении, что Гамильтон сильно изменился, а ближе к концу в нем проявились первые признаки надвигающегося помешательства…

И самое главное, Гамильтон возобновил ночные рандеву с похожим на осьминога идолом, хотя теперь такие визиты случались чуть реже. Пусть и ненамного реже, но они, тем не менее, явились провозвестниками куда более зловещих событий, ибо вскоре Гамильтон поместил идола в самом «паноптикуме», в отдельном, довольно просторном углу полотняного шатра, и если и заходил туда, то не один…

Из окна своего вагончика Андерсон Тарп наблюдал любопытную картину: заглянув в «кунсткамеру», посетители, все как один на вид образованные люди, направлялись вслед за братом к вышеупомянутому закутку. При этом Андерсон никогда не видел, чтобы кто-то выходил оттуда! В конечном итоге, когда его брат сделался еще более нелюдимым и замкнутым, Андерсон самым нешуточным образом взялся шпионить за ним, о чем позднее серьезно пожалел.

Между тем Гамильтон произвел некие изменения в интерьере «кунсткамеры». Он полностью отгородил одну ее треть для хранения коллекции раритетов, собранных во время путешествий. Тогда Андерсона чрезвычайно удивило, что брат совсем отказался от демонстрации своих сокровищ кому бы то ни было, кроме нескольких избранных лиц. Это были те самые представители «привилегированной публики», которые следовали за Гамильтоном в его частный музей и больше оттуда не выходили.

Разумеется, Андерсон в конечном итоге решил, что ответ на эту загадку столь же прост, сколь и фантастичен. Во время своих странствий Гамильтон где-то приобрел познания в науке грабежа, которую теперь с успехом практиковал в своей «кунсткамере». Тела? Он закапывал их в землю, после чего ярмарка перебиралась на новое место. Но деньги… куда же он девал деньги? Видимо, именно они или, скорее, их отсутствие и были главным мотивом Гамильтона. Уж не прячет ли он где-нибудь награбленное, дожидаясь дня, когда вновь отправится в странствия в очередную экзотическую страну? Не имея и малой доли от темных махинаций Гамильтона, Андерсон решил обратить ситуацию себе на пользу и, так сказать, взять брата с поличным.

И все-таки лишь в начале весны 1961 года Андерсону удалось наконец «подслушать» разговор между братом и очередным, причем явно преуспевающим, посетителем «кунсткамеры». Гамильтон выделил этого джентльмена, явно образованного, из числа прочих посетителей и пригласил в свой передвижной домик. Андерсон, хорошо зная привычки брата и подозревая, что именно должно произойти, спрятался поблизости, на расстоянии, позволявшем подслушать предстоящий разговор.

Всего разговора он так и не услышат, однако разобрал достаточно много, чтобы сделать вывод: Гамильтон посвящен в изрядное число эзотерических тайн. Впервые слух Андерсона уловил такие диковинные имена, как Ктулху и Йиб-Тстл, Тсатоггуа и Йог-Сотот, Шудд-Мьель и Ньярлатотеп, имена чудовищных богов доисторических времен. Упоминал брат также и следующие слова: Ленг и Лх-Йиб, Мнар, Иб и Сарнат, Р'лайх и красный Зот, и Андерсон понял, что это города и страны, считавшиеся древними даже в далекие времена на заре веков. Он услышал, как брат описывал и называл манускрипты, книги и таблички с письменами. Андерсон даже вздрогнул: некоторые из этих древностей хранились в числе прочих экспонатов в гамильтоновской коллекции. В частности, он услышат названия таких писаний, как «Некрономикон», «Хтаат Аквадинген», Пнакотикскис рукописи и «Текст Р'лайха». Похоже, гипнотизм Гамильтона заключался в его поразительной эрудиции в том, что касалось древних мифов и преданий.

Поняв, что брат и его гость собрались выйти из домика наружу, Андерсон быстро юркнул за соседний шатер, чтобы продолжить наблюдение. Он заметил раскрасневшееся лицо нового наперсника Гамильтона, его возбужденную жестикуляцию, а затем до его слуха донеслось произнесенное шепотом предложение брата. Джентльмен согласно кивнул, широко раскрыв глаза, в которых читались одновременно и восторг, и ужас. Затем посетитель ушел, а Андерсон заметил на лице брата выражение жутковатого триумфа и чего-то еще… ну, конечно же, торжествующего зла!

Но именно лицо посетителя — того самого, что производил впечатление человека, не стесненного в средствах, однако склонного к весьма сомнительным начинаниям, — вызвало у Андерсона великое беспокойство. Он узнал это лицо и при первой же подвернувшейся возможности украдкой просмотрел журналы по археологии и антропологии, которые его брат в последнее время читал с таким интересом. Все было именно так, как он и думал: намеченная Гамильтоном жертва оказалась не кем иным, как известным археологом, чье имя, Стейнтон Гэмблер, высоко почиталось в кругах любителей приключений и ученых благодаря его пристрастию к авантюрным экспедициям. Андерсон ощутил нарастающее беспокойство: брат просто не мог бесконечно лишать страну выдающихся личностей. В один прекрасный день его поймают с поличным и тогда…

Тот день тянулся для Андерсона ужасно медленно, и когда наступила ночь, он пораньше отправился спать. Однако, услышав, как зашевелился Гамильтон, он тут же вскочил. Вскоре до его слуха донесся приглушенный шепот. Следуя за источником звуков, он, как и предполагал, оказался рядом с «паноптикумом». В следующее мгновение из-за облаков показалась луна, и он увидел Гамильтона в обществе Стейнтона Гэмблера.

Андерсон поспешил за ними в направлении полотняного шатра и проскользнул в распахнутую пасть дракона. Перед пологом, заменявшим дверь в уголок, где располагался личный музей его брата, он остановился и занял место, с которого мог наблюдать за происходящим. Вскоре он услышал, как чиркнула спичка, и за пологом вспыхнуло пламя свечи. После этого смолкнувший ненадолго шепот возобновился, а свет скользнул по внутреннему пространству «музея». Андерсон отступил назад на пару шагов. Теперь он вполне отчетливо слышал негромкий разговор и даже уловил плохо сдерживаемое возбуждение в голосе Гэмблера.

— …но это — настоящая фантастика! Я давно верил что, что подобные раритеты могли чудом сохраниться, и это убеждение не раз стоило мне доброго имени и репутации ученого, и вот теперь… Молодой человек, вы прославитесь на весь мир! Вы это понимаете? Да известно ли вам, что находится здесь? Это же самые что ни на есть убедительные доказательства существования культа пресловутого Ктулху! Что за жуткие жертвоприношения… что за варварские ритуалы! Где, где, скажите, вы все это нашли? Я непременно должен это знать! А вот этот самый идол, который по вашим словам, якобы способен вызывать дух самого Ктулху! Да разве кто поверит в подобное? Я, разумеется, знаю, что Венди-Смит…

— Венди-Смит! — грубо оборвал его Гамильтон. — Можете забыть всех этих Венди-Смитов и Гордонов Уолмсли! Они не раскрыли тайну, а лишь коснулись ее поверхности! Я же проник в самые ее глубины! Исследователи, мечтатели, мистики — жалкие дилетанты! Да они бы умерли, все до единого, доведись им увидеть то, что видел я, и побывать там, где посчастливилось ступать моим ногам. Никто из них даже мечтать не смел о том, что узнал я!

— Но зачем вы прячете его здесь? Почему не откроете это место для всех желающих? Почему не сообщите всему миру о вашей находке? Опубликуйте статью, непременно опубликуйте! Мы вместе могли бы…

— Вместе? — Голос Гамильтона зловеще затрепетал, подобно огоньку свечи на ветру. — Вместе?! Доказать, что культ Ктулху существовал? Показать его всему миру? Опубликовать статью? — В темноте его смешок прозвучал особенно издевательски, и Андерсон услышал, как Гэмблер сделал резкий вдох. — Мир еще не готов, Гэмблер, да и звезды этому не благоприятствуют! Вы, подобно многим вашим предшественникам, хотите предупредить мир об Их присутствии, о днях Их владычества, что может, в свою очередь, привести к новому открытию: Они уже здесь! Действительно, Венди-Смит был прав, даже слишком прав — ну и где сейчас этот Венди-Смит? Нет, нет. Их не волнуют обычные дилетанты, за исключением тех, которые представляют для Них опасность и должны быть уничтожены! Иа, Р'лайх! Вы не мечтатель, Гэмблер, вы не верующий! Вы недостойны попасть в число Великих Жрецов! Вы… вы опасны! Желаете доказательств? Я предоставлю вам доказательства! Слушайте и смотрите…

Андерсон дорого заплатил бы за возможность увидеть то, что происходило дальше, поскольку в следующее мгновение Гамильтон задул свечу. Ранее ему удалось найти в холсте довольно крупную дырку, позволявшую неплохо разглядеть закуток, в котором находился идол. Тогда его взгляду предстал полукруг, составленный из покрытых какими-то письменами каменных табличек и похожий на осьминога идол, возвышавшийся на пьедестале в виде трона. Сейчас же, в темноте, этот «глазок» был совершенно бесполезен.

Оставалось полагаться лишь на слух. Через несколько секунд из «музея» донесся голос Гамильтона — необычно вибрирующий, однако далекий оттого, чтобы сорваться на крик. Это было какое-то заклинание, которое отличали жуткие каденции и отсутствие размеренного ритма. Младший Тарп произносил не слова, а какие-то нечленораздельные звуки, череду вербальных несовместимостей, которую не смог бы воспроизвести ни один человеческий артикуляционный аппарат! Когда заклинание закончилось, последовал сдавленный вздох удивления Гэмблера, обреченного на смерть. Андерсон был вынужден отпрянуть от смотрового отверстия, чтобы не быть замеченным в зеленоватом свечении, неожиданно возникшем вокруг дьявольских раритетов на нечестивом алтаре его брата.

Неожиданно свечение сделалось еще ярче. Заполнив собой весь «музей», оно заструилось наружу сквозь незаметные днем крошечные прорехи в его полотняных стенах. Это было необычное зрелище. Ничего подобного Андерсон никогда не видел: свет словно извивался и подергивался в каком-то жутковатом медленном танце. Андерсон вновь оказался свидетелем происходящего — тени Гамильтона и его собеседника четко вырисовывались на фоне полотняной стены. Теперь не было никакой необходимости тайно подглядывать, поскольку разворачивавшаяся на глазах Гамильтона драма вряд могла быть более зримой и четкой. Центр зеленоватого сияния попеременно то обретал яркость, то тускнел, пульсируя, словно некое таинственное сердце из чистого света. Гамильтон застыл с одной стороны, вскинув руки в торжествующем жесте. Стейнтон Гэмблер весь съежился. Он прикрыл руками лицо, словно в попытке защитить глаза от нестерпимого жара, или же, что более вероятно, от некоего жуткого зрелища, представшего его взгляду!

При этом Андерсон с удивлением отметил одну вещь: хотя Гэмблеру полагалось истошно вопить от страха, до его слуха не доносилось ни единого звука. Он даже подумал, что внезапно оглох. Гамильтон в эти мгновения также должен был громко кричать, ибо кадык его двигался в безумном ритме заклинания, точнее, в полном отсутствии ритма. Его откинутая назад голова, вздымающиеся плечи — что это, как не свидетельства его нечестивого триумфа? Тем не менее все происходило в полной тишине! Отсюда Андерсон сделал вывод, что странный зеленый свет каким-то образом изменил нормальный ход вещей, полностью лишив мир звуков; что своей изумрудной пульсацией он поглотил финальный акт чудовищной пьесы кошмарного театра теней. В следующее мгновение ядро света запульсировало еще быстрее и ярче. Гамильтон метнулся к беззвучно кричавшему ученому и, схватив его за воротник, толкнул в это свечение.

Ядро мгновенно уменьшилось в размерах, как будто проглотило самое себя и превратилось в сияющий шар раскаленного света. Но где же Гэмблер? Испуганному взору Андерсона было видно, что на фоне матерчатой стены осталась лишь одна слабая, смутно вырисовывавшаяся тень. Это была тень его брата!

Лучи зеленого света, словно по мановению волшебной папочки погасли, вслед за этим вернулись звуки, и Андерсон услышал собственное участившееся дыхание. Он тут же насторожился и приник к потайному «глазку», чтобы увидеть, что произойдет дальше. Внутри полукруга все еще виднелось зеленое свечение с единственной яркой точкой внутри. Гамильтон наклонился к этому стремительно тускнеющему свету, и из его горла вырвались звуки — низкие, басовитые, трепещущие благоговением:

Пока Гамильтон читал свое нечленораздельное заклинание, которое завершали две малопонятные строки — свет продолжал меркнуть; вскоре осталось лишь тусклое зеленое свечение, и тогда брат заговорил по-английски. Однако модуляции голоса и паузы позволили Андерсону сделать мгновенный вывод, что это не что иное, как перевод только что отзвучавших строк:

И тогда Андерсона Тарпа охватил неописуемый ужас: только что на его глазах человека принесли в жертву чудовищному древнему божеству. Ему стоило немалых усилий не закричать. Он невольно попятился назад и… наткнулся на клетку с летучими мышами.

Прежде чем он успел броситься наутек, одна за другой, быстро сменяя друг дружку, произошли три вещи. Последние лучи зеленого света полностью погасли, и «музей» на мгновение погрузился во тьму, которую, однако, тут же сменил яркий свет. И пока Андерсон приходил в себя, из-за матерчатой двери появился Гамильтон. Его глаза злобно сверкали, лицо было искажено гримасой ярости.

— Ты! — с нескрываемым отвращением процедил он и схватил брата за воротник пижамы. — Что ты видел?

Андерсон рывком высвободился и сделал шаг назад.

— Я… я видел все, впрочем, я и раньше обо всем догадывался. Это же надо, мой брат — убийца!

— Избавь меня от своих лицемерных высказываний! — усмехнулся Гамильтон. — Если ты давно об этом знал, то успел стать пособником убийцы. — В его глазах появилось рассеянное выражение. — Да и в любом случае никакое это не убийство, хотя тебе этого не понять!

— Конечно, куда мне! — на этот раз пришла очередь Андерсона усмехаться. — Ты принес жертву твоему так называемому богу, Великому Ктулху! Были ведь и другие жертвы, верно?

— Были, — кивнул Гамильтон, который, как показалось Андерсону, погрузился в состояние транса.

— А где же тогда деньги?

— Деньги? — Отсутствующее выражение в глазах Гамильтона тут же исчезло. — Какие деньги?

Андерсон понял, что брат не притворяется и действительно не понимает вопроса. Так неужели главным его мотивом были отнюдь не деньги? Не личная выгода? А это значит…

Значит, все эти слухи и намеки на безумие брата, что ходили по их ярмарке, вовсе не досужие домыслы, не имеющие под собой никаких оснований?

Как будто в ответ на невысказанные вопросы, Гамильтон заговорил снова. Слушая его, Андерсон не мог не поверить в его слова.

— Ты такой же, как и все остальные, Андерсон. Ты не видишь дальше своего носа. И виной тому твоя безудержная алчность. Деньги? Ты думаешь, что Их интересует богатство? Нет, оно Им безразлично, так же, как и мне. Они богаты своей тысячелетней историей… Им принадлежит будущее.

Глаза Гамильтона вновь яростно блеснули.

— Им? Кого ты имеешь в виду? — нахмурившись, спросил Андерсон и попятился.

— Ктулху и остальным. Ктулху и Глубоководным, Их братьям и Им подобным, спящим вечным сном в исполинских склепах там, внизу. Иа, Р'лайх, Ктулху фхтагн!

— Да ты просто спятил!

— Ты так думаешь? — спросил Гамильтон и, шагнув к брату, приблизил к нему лицо. — Спятил, говоришь? Может быть, но только я вот что тебе скажу: когда ты и тебе подобные будут сведены до уровня домашнего скота, прежде чем Земля очистится от привычных тебе форм жизни, ваши жалкие стада будет пасти кучка преданных жрецов, среди которых окажусь и я. Я, ставший на службу Великому Ктулху!

Глаза Гамильтона вспыхнули сатанинским огнем.

Услышанное окончательно уверило Андерсона в том, что его брат безумен. Однако, несмотря на этот чудовищный вывод, он попытался извлечь из него хотя бы какую-то выгоду.

— Гамильтон, — произнес он после недолгого раздумья, — никто не может запретить тебе поклоняться каким угодно богам, но только не забывай о том, что нам с тобой нужно на что-то жить. Твое поклонение Ктулху может принести нам неплохие деньги. Если только…

— Нет! — злобно прошипел Гамильтон. — Мне довольно одного поклонения Ктулху. Больше мне ничего не надо. Вот здесь, — он кивком головы указал на огороженный участок «музея» у себя за спиной, — находится Его храм. Приносить Ему жертвы и одновременно думать о собственном благополучии было бы просто кощунственно. И когда Он придет, то может отвергнуть меня!

При этих словах глаза Гамильтона расширились, и он вздрогнул.

— Ты не знаешь Его, Андерсон. Он бог, великий и ужасный, страшный и могущественный. Сейчас Он находится далеко от нашего мира, покоится в глубинах Р'лайха, но Его небытие — это скорее не смерть, а сон, и Он непременно пробудится ото сна! Когда звезды встанут на нужные места, мы выберем тех, кто ответит на Зов Ктулху, и тогда Р'лайх возвысится вновь, и вселенная содрогнется в изумлении! Ведь в древнем мире даже горгоны были Его жрицами! А ты говоришь мне о каких-то деньгах! — Гамильтон вновь презрительно усмехнулся. Судя по всему, в ту минуту он находился в полной власти безумия. Однако усмешка тут же сменилась коварной улыбкой: — И ты бессилен что-либо сделать — если скажешь другим хотя бы слово об увиденном, я под присягой заявлю, что ты с самого начала был моим пособником! Что касается тел, их никто никогда не найдет! Они отправились к спящему Ктулху, отправились в лучах света, который Он посылает мне, когда я, обращаясь к тьме, взываю к Нему! Так что доказать ничего не удастся…

— Может, и не удастся, но что в скором времени тебя упекут в сумасшедший дом, в этом я не сомневаюсь!

Шпилька угодила точно в цель. На мгновенно побледневшем лице Гамильтона появилось выражение испуга.

— В сумасшедший дом? Ты не посмеешь! Тогда я не смогу служить ему, приносить жертвы и…

— Можешь не беспокоиться, — прервал его Андерсон. — В мои планы не входит сажать тебя в сумасшедший дом. Прошу тебя, посмотри на вещи моими глазами. Покажи мне только, как ты добиваешься этого своего зеленого свечения. Ну, не своего, а спящего Ктулху. И мы сможем с тобой ладить по-прежнему, вот только нужно решить вопрос с деньгами…

— Нет, Андерсон, — едва ли не с нежностью в голосе ответил ему брат, — так не пойдет. Ты мне не поверишь, даже если я представлю тебе свидетельство моей принадлежности к сонму жрецов великого Ктулху, скрытое под этим париком, который я вынужден постоянно носить — Знак Ктулху. Все равно я не смогу почитать моего великого повелителя и служить Ему так, как ты говоришь. Извини, Андерсон. — Теперь на его лице появилось печальное выражение, а в следующий миг он выхватил из ножен, спрятанных под пиджаком, длинный нож. — Я пользуюсь им в тех случаях, когда они сильнее меня или готовы оказать сопротивление. Ктулху это не нравится, потому что Он предпочитает получать их целыми и невредимыми, но… — взмахнув рукой с зажатым в ней ножом, Гамильтон недоговорил.

Андерсона спасла стремительность движений — он успел отскочить в сторону, а в следующий миг лезвие вспороло воздух там, где только что находилась его грудь. Затем братья сошлись в жестоком поединке — Гамильтон тщился нанести Андерсону удары ножом или укусить его, а последний отчаянно сопротивлялся, пытаясь сохранить себе жизнь. Обезумевший Гамильтон, похоже, обладал силой трех обычных людей и вскоре опрокинул брата на землю. Сцепившись, они покатились по полу.

В конечном итоге с головы младшего брата слетел парик. Андерсону — омерзение от представшей его взгляду картины вдруг придало ему сил — удалось вывернуть руку Гамильтона и вогнать нож прямо в грудь безумцу. Затем Тарп быстро вскочил на ноги и испуганно отпрянул от жуткого создания, что корчилось в предсмертных муках на усыпанном опилками полу, создания, которое еще недавно было его братом. Вот только брат ли это? Голову этого существа венчал странный головной убор, представлявший собой копошащуюся массу белых червей толщиной с палец, чем-то напоминающую обитательницу морей актинию, впившуюся, как вампир, во все еще живой мозг!

Позднее, когда наступило утро, Андерсон понял: даже если бы и существовал человек, которому можно было всецело довериться, он все равно не сумел бы толково объяснить, что стряслось минувшей ночью, всего несколько часов назад. Ему самому все эти события казались нереальными, и в памяти остались лишь обрывки того, что последовало за жуткой смертью брата. Примерно полчаса он ждал, понимая, что в шатер в любой момент, привлеченные странным светом и шумной возней, могут заглянуть люди. И тогда они увидят тело Гамильтона… но он был вынужден ждать, не в силах прикоснуться к бездыханному телу — по крайней мере до тех пор, пока белые черви продолжали шевелиться. Его брат умер почти мгновенно, а вот жуткая «корона» прожила дольше…

Затем, когда омерзительная — паразитирующая? — тварь замерла в неподвижности, Андерсон взял себя в руки и заставил выкопать яму в мягкой земле под слоем опилок. Задача была не из легких, потому что копать пришлось в полной темноте и в присутствии жуткого изваяния Ктулху. Позднее Андерсон вспоминал, насколько мягкой, к его великому удивлению, оказалась земля. А еще она была влажной, хотя под полотняным шатром ей надлежало быть сухой и твердой. Кроме того, Андерсону запомнился сильный морской запах, застарелый запах гниющих водорослей и придонной слизи. Этот запах был ему хорошо знаком, поскольку долго сохранялся после каждого «жертвоприношения» Гамильтона. Раньше Андерсон не придавал этому значения, видя здесь случайность, однако теперь ему стало ясно: запах возникал вместе с зеленым светом, равно как и необычное состояние абсолютной тишины.

Затем, чтобы побыстрее привести все в порядок, он — утоптав землю и убрав свидетельства того, что в шатре копали землю, — откинул в сторону полог, заменявший дверь, чтобы немного проветрить помещение. Но, сделав все для того, чтобы устранить следы кошмарного ночного происшествия, Андерсон еще долго не мог расслабиться. Напряжение последних часов не отпускало его даже утром, когда забрезжил рассвет и обитатели луна-парка начали пробуждаться ото сна.

Когда в полдень Ходжсоновская ярмарка окончательно открылась для посетителей, Андерсон все еще был охвачен тревогой, опасаясь разоблачения. Всякий раз, вступая в разговоры с окружающими, он чувствовал, как его кожа покрывается холодным потом. Страх лишь ненадолго отпускал его в перерывах между ярмарочными представлениями. Но самые неприятные минуты в тот день он пережил, когда в «музей» Гамильтона нахально попытался заглянуть какой-то подросток в кожаной куртке. Андерсону пришлось едва ли не коленом под зад выпихнуть наглого юнца наружу, хотя в шатре не осталось ни единого следа ночного происшествия.

Впоследствии Андерсон удивлялся тому, что схватка с братом не привлекла ничьего внимания. Тем не менее это было именно так. Даже цепные псы, охранявшие ярмарку, не стали поднимать шума. А ведь именно эти четвероногие стражники всякий раз по возвращении Гамильтона из заморских странствий становились более нервными, чем обычно, часто рычали и лаяли. Андерсон решил, что зловещее «состояние тишины», сопровождавшее зеленое свечение, рассеялось ночью над всей территорией ярмарки и «нейтрализовало» собачий лай. Или, может быть, животные все-таки что-то слышали, но молчали из страха?.. Пожалуй, второе предположение было ближе к истине, поскольку позднее выяснилось, что многие собаки скулили всю ночь, забившись под вагончики своих хозяев…

Два дня спустя ярмарочный городок снялся с места и отправился странствовать дальше, а тело Гамильтона Тарпа осталось лежать в земле. Худшие опасения Андерсона, наконец, оставили его, и к нему понемногу вернулось былое спокойствие. До известной степени этому содействовал тот факт, что странствующие балаганщики проницательно (хотя и по совершенно неверным причинам) связали беспокойство Андерсона с его злосчастным безумным братом. Поэтому, едва они заметили отсутствие Гамильтона, Андерсон лишь пожал плечами в ответ:

— Да кто его знает, где он? Может, в Тибете. Или в Египте. Или в Австралии. Он снова куда-то уехал, не сказав мне ни слова. Так что его может носить где угодно.

Хотя подобные вопросы неизменно носили вежливый и сочувственный характер, Андерсон понимал: на самом деле любопытство окружающих искренним не назовешь. В душе обитатели ярмарочного городка были только рады, что его брат «снова куда-то уехал».

Прошло полтора месяца, в течение которых странствующие балаганщики регулярно останавливались в деревнях и небольших городках. Все это время Андерсону удавалось гнать от себя воспоминания о смерти брата и собственном в ней участии — практически все, за исключением того жуткого существа, обитавшего у Гамильтона на голове. Это было незабываемое зрелище: «анемон», еще долго шевелившийся после того, как его хозяин испустил дух. Гамильтон назвал эту штуку символом своей принадлежности к касте жрецов, он так и сказал: «Знак Ктулху»… но скорее всего то была редкая форма раковой опухоли или же разновидность некоего червя-паразита вроде солитера. Андерсон всякий раз содрогался, вспоминая зловещую жреческую «корону» брата, что, впрочем, неудивительно. Восседая на голове Гамильтона, эта уродина производила впечатление разумной. Мысль о том, насколько глубоко эта штуковина могла уходить корнями в голову безумца, была еще более неприятной…

Нет, лучше не думать о том, как щупальца мерзкого существа шевелятся внутри мозга Гамильтона, хотя, судя по всему, именно эта тварь и стала причиной его помешательства. Андерсон не считал себя человеком слабым, однако теперь подобные мысли все чаще и чаше тревожили его, казалось бы, уравновешенное состояние духа; когда же его стали посещать кошмары, он возложил вину за них на все ту же жуткую тварь.

Сначала они были смутными и неконкретными: какие-то непонятные силуэты на фоне туманных горизонтов, бескрайних просторов и пустынных морских побережий; далекие острова с причудливыми шпилями и башнями — такие далекие, что диковинные существа, обитавшие на них, казались спящему Андерсону чем-то вроде насекомых. Впрочем, его это и не огорчало. Их очертания постоянно менялись и были не слишком приятны глазу. Эти формы отличала примитивная простота, из чего напрашивался вывод, что он находится в давно забытых человечеством первозданных краях. От этих грез Андерсон неизменно пробуждался в мрачном настроении духа.

Однако с приходом лета его сны приобрели иной характер, стали визуально более четкими и, главное, по-настоящему пугающими, а не просто неприятными, как раньше. Такие видения (откуда взялась эта неясная убежденность, Андерсон не знал) имели фоном скудно освещенные недра одного из островных городов — не то зал, не то склеп фантастических размеров и пропорций. И всегда он преклонял колени перед идолом в виде осьминога… за исключением одного случая, когда это был не идол, а реальное, наделенное зловещим сознанием живое Существо!

Но еще хуже стало после того, как некий странный голос заговорил с ним на языке, который Андерсон сначала не сумел разобрать. Он дрожал, стоя перед кошмарным созданием, восседавшем на похожем на трон пьедестале; созданием, чьи размеры в сотни раз превышали размеры каменной статуэтки из «кунсткамеры». Нет, конечно, это был всего лишь сон, и Андерсон осознавал нереальность происходящего, однако щупальца кошмарного существа извивались и подергивались, а клешни цеплялись за переднюю часть трона. А затем раздавался его голос…

Пробуждаясь от подобных кошмаров, Андерсон понимал, что они не более чем порождения сатанинских образов той ночи — с её зеленым светом, запахом моря и адской «короной» на голове брата. Ведь как только он просыпался, первым, что ему вспоминалось, был тот жуткий голос; он издавал звуки, подобные тем, которые Гамильтон произносил до появления зеленого света и после того, как принес в жертву незадачливого ученого. Год приближался к концу, и сны становились все неприятнее и тревожнее день ото дня. Несколько раз у Андерсона возникало ощущение, что спящий Ктулху вскоре зашевелится и проснется!

Стоило Андерсону пробудиться, как перед его мысленным взором тут же с поразительной четкостью возникали увиденные во сне кошмары. Он сделал неутешительный вывод: с ним повторяется та же история, что произошла с его братом, когда тот возвратился из второй поездки в дальние страны. Андерсону Тарпу было чего испугаться. Да, он видел жуткие сны, в которых, по признанию Гамильтона, и появляется Ктулху. А разве сны не возвещают грядущий великий ужас?

И все же в менее мрачном расположении духа Андерсон все чаще ловил себя на мыслях о зловещем оружии Гамильтона — пульсирующем зеленом свете. Будучи человеком довольно начитанным, он кое-что слышал об успехах, достигнутых человечеством в области лазерных технологий. Вскоре он убедил себя в том, что для «жертвоприношений во славу Ктулху» брат использовал какую-то зарубежную научную разработку. Эх, выяснить бы, как он это делал!..

Одна загвоздка: наука такого уровня требует сложного оборудования! Ломая голову над этим вопросом, Андерсон, как ему казалось, нашел наконец разгадку: какими бы аппаратами или техническими устройствами ни пользовался его брат, они наверняка надежно спрятаны внутри похожего на осьминога идола — или даже встроены в каменные таблички с загадочными письменами, образующие над ним полукруг. Возможно, подобно лучам электрических «глаз», которые управляли качкой и порывами холодного воздуха в «Ноевом ковчеге», аттракционе их ярмарки, заклинания Гамильтона — не что иное, как своеобразный звуковой детонатор, приводящий в действие скрытую лазерную установку или какое-то аналогичное устройство. Запах моря и гниющих водорослей — это, должно быть, естественное последствие такого рода процессов, подобно тому, как угарный газ и отработанная смазка являются техническими отходами при работе двигателей, а запах озона сопутствует электрическим разрядам.

И таблички, и идол находились на своем прежнем месте. Единственным новшеством в «музее» стало отсутствие разделительной перегородки. Привезенные Гамильтоном древние артефакты были все так же выставлены в «кунсткамере» для обозрения посетителей. Но что, если их разместить точно так, как и раньше — вдруг получится узнать, как применяется «заклинание»? Что тогда? Удастся ли ему в таком случае вызвать зеленый свет? А если удастся, сможет ли он, Андерсон Тарп, использовать его в тех целях, в которых он предлагал применять его Гамильтону? По всей вероятности, ответ на этот и другие вопросы кроется в книгах покойного брата…

Андерсон не сомневался, что в собрании древних книг, которые медленно, но верно гнили в чулане их вагончика, содержится масса намеков на подобные вещи. Сначала он принялся читать трухлявые тома из чистого любопытства. Многие из них были на непонятных ему языках, вроде старонемецкого или латыни, и по крайней мере один написан шифром, похожим на тот, что Андерсон видел на каменных табличках в «музее».

Среди прочих книг в коллекции Гамильтона отыскались «Комментарии к „Хтаат Аквадинген“» Фири и основательно зачитанный экземпляр другой книги того же автора, «Комментарии к „Некрономикону“». А еще одна, переписанная от руки корявым почерком, оказалась собственно «Некрономиконом» — или, точнее, его переводом. Прочитать ее Андерсон не сумел, ибо она была на немецком языке в самом архаичном его варианте. Кроме того, среди книг брата Андерсон обнаружил большой конверт, набитый пожелтевшими от времени листами бумаги. Из надписи на нем явствовало, что это — «Исполненный Ибн Шоддатхуа перевод „папируса Мум-Натх“». Что касается более узнаваемых трудов, то в коллекции имелись и такие известные произведения, как «Золотая ветвь» Фрэзера и «Культ ведьм в Западной Европе» Маргарет Мюррей, однако по сравнению с вышеназванными раритетами это было легкое чтение, своего рода беллетристика.

В декабре и конце января Андерсон Тарп все свободное время посвящал изучению старинных книг. В конечном итоге он стал — насколько это было возможно — знатоком жутковатой ктулхианской мифологии. Он узнал о Старших Богах, а также добрых силах и божествах, которые существовали в «мире и славе» близ Бетельгейзе, звезды в созвездии Ориона, о могуществе зла Великих Древних. Он прочитал об Азатоте, кощунствующем посреди бесконечности, о вездесущем Йог-Сототе, обитающем одновременно во всех временах и пространствах; о богоподобном существе Ньярлатотепе, посланце Великих Древних; о Хастуре Ужасном — адском создании, «повелителе межзвездных пространств»; о плодовитом Шуб-Ниггурате, «черном козле с тысячью младых» и, наконец, о самом Великом Ктулху, непостижимом средоточии зла, просочившемся со звезд подобно космическому гною, когда Земля была молода и жизнь на ней лишь только зарождалась…

Существовали и другие, не столь могущественные боги и создания, более или менее забытые или имеющие косвенное отношение к центральной ветви мифологий. Андерсон прочел о Дагоне и Глубоководных, о Йиб-Тстле и Ночных призраках, о народе чо-чо, Йиге, Чаугнаре Фаугне, Ниогтхе и Тсатоггуа; об Атлах-Нахе, Ллойгоре, Зхаре и Итакве, о Шудд-Мьеле и рожденном от метеора Глааки, о пламенном Ктугхе и отвратительных Псах Тиндала.

Он узнал о том, как из-за своих жутких ритуалов Великие Древние были заточены в темницы, где томятся уже целую вечность, готовые вновь воцариться на Земле… Ктулху, завладевший безумным сознанием его брата, покоился в глубинах Р'лайха, ожидая того времени, когда звезды примут «правильное положение», чтобы те, кто покорно служит ему — будь то люди или кто-то еще, — смогли наконец совершить таинства, которые позволят ему вновь стать властителем его бывших наземных царств. Все это вызывало у Андерсона огромный интерес.

Чем больше он читал, тем больше осознавал фантастическую глубину этой темы, хотя и пытался уверить себя, что с его стороны это всего лишь мимолетный интерес к подобного рода абракадабре. Тем не менее ночью 2 февраля 1962 года ему было явлено своего рода знамение: кошмар до того сильный, что память о нем еще несколько недель не отпускала Андерсона, особенно когда до него дошло значение даты, на которую пришелся этот сон. Разумеется, это случилось на Сретенье — особенный день для тех, кто интересуется оккультными науками. Итак, наступило Сретенье, и Андерсону Тарпу привиделись подводные базальтовые башни циклопических пропорций. Ему было известно, что в этих гробницах спит омерзительный Повелитель Ктулху, спит и видит грезы о грядущем владычестве…

Но на этом видение не кончилось. Во сне Андерсон прошел сквозь эти стены, чтобы снова оказаться во внутренних покоях и преклонить колени перед спящим богом. Увы, сон Древнего был беспокоен: его демонические клешни шевелились, а сложенные крылья трепетали, будто пытались распрямиться и перенести его сквозь океанскую толщу в ни о чем не подозревающий верхний мир! Затем, как и в прошлый раз, до сознания Андерсона Тарпа донесся голос — и на этот раз он прозвучал по-английски!

— Ты хочешь поклоняться Ктулху? — со зловещей интонацией вопросил трубный глас. — Ты делаешь вид, будто хочешь стать ЕГО жрецом? Я вижу, что НЕТ, ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ, но все равно дерзаешь выведывать его секреты! Предупреждаю тебя: убийство одного из жрецов Ктулху — великий грех, и все же ты совершил его. Это грех, оскорбляющий ЕГО. Еще БОЛЬШИЙ грех — пытаться разгадать его секреты, не состоя у Него на службе. Однако несмотря ни на что, ТЫ ПЫТАЕШЬСЯ РАЗГАДАТЬ ИХ! Помни о моём предупреждении и живи дальше. Живи и молись своему жалкому богу, чтобы тебе довелось погибнуть при первой волне Великого Пробуждения. Пеняй на себя, если навлечешь на себя гнев Великого Ктулху!

Голос умолк, однако эхо его стихло не сразу. Парализованному страхом Андерсону показалось, будто к нему, сидящему в зловонной слизи у подножия тропа, тянутся зловещие щупальца Ктулху…

В следующий миг в его сознание, с каждой секундой становясь все громче, ворвался многоголосый вой, и когда щупальца спящего бога оказались в опасной близости от него, Андерсон с криком пробудился на мокрых от холодного пота простынях. И тогда он понял, что за стенами вагончика царит суматоха. Все сторожевые псы, от мала до велика, как сидящие на цепи, так и свободно разгуливающие по территории ярмарочных балаганов, оглашали ночное пространство жутким воем. Казалось, будто они воют на бесстрастные звезды, а на их завывания откликаются сотни таких же взбудораженных псов во всей округе.

Утром балаганщики с жаром обсуждали причину столь странного беспокойства собак, и на основании найденных клочков шерсти все пришли к выводу, что виной тому была бродячая кошка, имевшая несчастье застрять под одной из повозок и разорванная на части огромным датским догом. Это объяснение нисколько не убедило Андерсона, который никак не мог взять в толк, почему столь же странным образом вели себя и собаки в соседнем городке, почему они подхватили столь неестественный лай и вой своих собратьев, обитающих среди ярмарочных павильонов…

Следующие две недели Андерсон, к своей великой радости, спал спокойно и поэтому решил вернуться к изучению ктулхианской мифологии. Отчасти это было вызвано любопытством, отчасти (как ему думалось) необходимостью. Он по-прежнему надеялся, что научится использовать зеленый свет себе во благо. Его решимость подкрепляло то, что в последнее время кассовые сборы были крайне скудны. Вот почему он вновь отгородил угол шатра и все свободное время уделял в равной степени книгам Гамильтона по оккультным наукам и терпеливому изучению каменного идола и покрытых письменами табличек. Никаких намеков на скрытые механизмы он так и не нашел, однако довольно быстро обнаружил то, что счел первым реальным шагом к осуществлению своих амбиций.

Все оказалось просто: поверхность каменных табличек была испещрена загадочными письменами, представляющими любопытную смесь клинописных значков и скоплений точек, причем на каждой скрижали имелись и те и другие. Это бросилось ему в глаза уже давно и особого удивления не вызвало, однако в конечном итоге Андерсон узнал эти значки — точно такие же он видел в переписанном от руки отрывке «Некрономикона». Более того, в этой работе имелись переводы по меньшей мере на два языка, причем один из них оказался архаичной формой немецкого.

Познания Андерсона в немецком языке, даже в его современном виде, были более чем скромны, отчего ему пришлось обратиться за помощью к Гансу Мюллеру, старому балаганщику. Однако зрение у того давно ослабело, так что вряд ли он смог бы выполнить просьбу Андерсона, будь даже текст составлен на современном немецком языке. Правда, уступив его настойчивым уговорам, Мюллер все-таки перевел одно из предложений — сначала на современный немецкий, а уж потом на английский: «Gestorben ist nicht, was fbr ewig ruht, und mit unbekannten Aconen mag sogar der Tod selbst sterben». Означало это примерно следующее: «Тот, кто спит вечным сном, не обязательно мертв. Со временем умирает даже сама смерть».

Услышав эти слова, произнесенные с сильным акцентом, Андерсон еле удержался от удивленного возгласа. Он уже знал их: это было не что иное, как вариация того самого парадоксального двустишия, которым его брат однажды завершил злодейское «жертвоприношение Великому Ктулху».

Что же до второй группы значков, начертанных на табличках, то здесь Андерсона ждало разочарование. Они также встречались в старинной книге и поначалу показались ему чем-то вроде шифра, однако в немецком варианте их не обнаружилось. Мюллер же, хотя и не испытывал желания возиться с заплесневелым, зловещим фолиантом, высказал в конце концов догадку, что эти значки никакой не шифр, а лишь обычные буквы некоего давно забытого языка. Андерсону осталось только признать правоту старика. На полях пожелтевшей страницы, прямо напротив «шифра», стояла пометка, сделанная рукой его брата: «Да, но как это произносится?»

Этой ремаркой Гамильтон не ограничился, поставив еще и дату. Отсюда Андерсон сделал вывод: запись была сделана еще до второго, рокового периода скитаний брата по дальним странам. Как знать, что довелось повидать Гамильтону в этих странствиях, что испытать? Лишь в одном сомнений не возникало: он побывал в неведомых местах, пережил много странностей — и в результате вернулся домой с жуткой «короной» на голове.

Наконец Андерсон решил, что этот бессмысленный с виду набор букв (о чем бы ни шла речь, о естественном процессе или магическом действе) — на самом деле формула, посредством которой знающий человек может вызвать к жизни странный зеленый свет в «храме Ктулху», устроенном его покойным братом. В общем, Андерсон поблагодарил старого Мюллера, и когда тот ушел, принялся дальше изучать старинную книгу, весь вечер проломав голову над ее содержанием. Когда опустились сумерки, перед его глазами забрезжил свет вдохновения…

Через несколько дней «музей» превратился в Гробницу Великих Древних. Кроме того, Андерсон зашел в городскую типографию и оставил заказ на печать новых входных билетов. На них, кроме нового названия аттракциона и новой цены, с обратной стороны можно было прочесть загадочную надпись:

Хозяева других аттракционов ни сном ни духом не ведали ни об этой затее Андерсона, ни о его познаниях в области оккультных наук, реальных или гипотетических, из-за которых эта затея стала возможна. Вернее, не знали до тех пор, пока ярмарка не перебралась на новое место. Известно об этом им стало уже из местной прессы, опубликовавшей рекламные анонсы, в которых сообщалось об их приезде. Разумеется, Белла Ходжсон и без того старалась заблаговременно оповещать публику о перемещениях луна-парка, однако вряд ли ее оскорбила подобная самодеятельность Андерсона Тарпа. Любая хорошая реклама, которую он сам придумал и сам же оплатил, могла лишь способствовать большему притоку публики ко всем аттракционам передвижной ярмарки.

Очень скоро план Андерсона стал приносить реальные плоды: если сборы и не увеличились, то по крайней мере объявление начало привлекать к «музею» более эрудированных посетителей. Его единственной целью, конечно же, был поиск таких людей. Андерсон не оставлял надежды, что хотя бы один из них сумеет перевести загадочные письмена — и это, в свою очередь, поможет ему вызвать к жизни загадочный зеленый свет.

Такие авторитетные люди обязательно должны существовать. Его брат приобрел оккультные знания за относительно короткое время, а ведь у многих других на это уходит целая жизнь. Вне всякого сомнения, рано или поздно он найдет человека, который отыщет разгадку, и тогда секрет смертоносного оружия окажется в его, Андерсона, руках. Когда же это произойдет, он опробует свечение на несчастном, раскрывшем ему тайну, а значит, о ней никто больше не узнает. А потом… потом возникнет масса интересных вариантов…

В первой половине апреля в передвижном домике Андерсона побывало несколько любопытных посетителей; некоторые из них оказались самыми настоящими чудаками, людьми не от мира сего, однако было среди них и несколько искренне увлеченных и по-настоящему эрудированных типов. Обыкновенно владелец павильона вытягивал из них все, что они знали о древних загадках, имевших отношение к мифологии Ктулху, одновременно стараясь выведать, в какой степени они владеют древними наречиями и мертвыми языками. Дважды ему пришлось испытать разочарование, ибо дважды он оказывался на неверном пути. Как-то раз, увидев идола и таблички с письменами, впечатленный посетитель подарил ему книгу Уолмсли «Комментарии к расшифровке кодов, криптограмм и древних надписей». Впрочем, книга ничем не помогла Андерсону, поскольку оказалась слишком сложной для его понимания.

В апреле один посетитель любезно поделился с ним адресом так называемого оккультного детектива, некоего Титуса Кроу, которого мог заинтересовать этот вопрос. Прежде чем покинуть луна-парк, этот джентльмен, таинственный художник по имени Чандлер Дэвис, настоятельно посоветовал Андерсону раз и навсегда забыть о древних богах, ибо ничего хорошего из такого увлечения не выйдет, как их ни изучай — всерьез или из праздного любопытства.

Оставив без внимания слова художника, Андерсон в тотже день написал Титусу Кроу на его лондонский адрес, присовокупив к письму скопированные им значки и просьбу сделать заключение относительно их смысла — или, что более желательно, привести их фонетическую расшифровку. После этого он стал с нетерпением ожидать ответа. Тот пришел в начале мая, но, к разочарованию Андерсона, содержал лишь короткую записку от Кроу, который, подобно Дэвису, порекомендовал ему не соваться в подобные дела и вообще оставить эту опасную тему. Никаких объяснений не прилагалось, как и предложения продолжить переписку. Кроу даже не потрудился вернуть копию зашифрованных надписей, столь усердно срисованных из «Некрономикона».

В ту ночь, будто вослед двойному предостережению, Андерсону опять приснился затонувший Р'лайх. В очередной раз он увидел себя коленопреклоненным перед троном спящего Ктулху и услышал голос, отозвавшийся в его сознании зловещим эхом. Во сне кошмарное создание, восседавшее на пьедестале, уже не казалось абсолютно застывшим, как раньше, а голос его звучал более требовательно и грозно:

— Тебя предупреждали, НО ТЫ ВСЕ РАВНО ЛЕЗЕШЬ, КУДА НЕ СЛЕДУЕТ! Хотя Великое Пробуждение состоится уже совсем скоро, и над миром уже нависла тень Великого Ктулху, ты все еще пытаешься разгадать Его секреты, надеясь обернуть их себе во благо! В эту ночь тебе будет знак; если тебе не дорога жизнь, можешь не придавать ему значения, но подумай, что будет, если Ктулху лично явится к тебе во сне, как раньше являлся к другим!

Проснувшись следующим утром, Андерсон узнал, что ночью местных собак вновь охватил приступ безумного беспокойства — точно такой же, как и три месяца назад, на Сретенье. Совпадение показалось ему крайне странным и потому вызвало нешуточное беспокойство, которое лишь усилилось после того, как он прочел утренние газеты.

Неужели об этом поведал ему во сне таинственный голос — вот он, «знак»? Неужели это последнее предостережение? Тогда, пожалуй, знак этот был явлен многим, ибо ночь оказалась богатой на зловещие и необъяснимые происшествия: пациентов психиатрических лечебниц по всей стране охватило странное возбуждение, нормальные с виду люди совершали жуткие самоубийства — то есть, образно выражаясь, произошел выплеск магмы безумия. Кроме того, в двух центральных газетах сообщалось, что Чандлер Дэвис был помещен в психиатрическую клинику Вудхолм.

Дэвис, как выяснилось, изобразил жуткую картину под названием «Пейзаж Г'харне», и разгневанная домохозяйка тут же её сожгла. Это вызвало у художника приступ помешательства, от которого он так и не оправился. Более того, через несколько дней в тех же газетах появилось известие о смерти Дэвиса!

Будь Андерсон Тарп натурой не столь толстокожей, его честолюбивые планы не такими навязчивыми, а ощущения не притуплены постоянной близостью старой «кунсткамеры», он, возможно, и пережил бы ужас, знакомый лишь горстке людей. Но Андерсон был человек неотесанный и, в отличие от брата, от избытка фантазии не страдал. Все предзнаменования, свидетельства и предостережения он отбросил прочь уже через пару дней после памятного кошмара и сопутствующих ему аномалий. Иными словами, Тарп не оставил своих занятий, все еще надеясь раскрыть тайну зеленого света и единолично завладеть ею.

Время тянулось медленно, месяц за месяцем. Между тем, посетителей у Гробницы Великих Древних становилось все меньше и меньше, несмотря на отчаянные усилия Андерсона. Чем явственней сокращались сборы, тем больше он падал духом. И хотя он по-прежнему давал рекламные объявления в газеты, и время от времени в его «музей» заглядывали эксцентричные любители оккультных знаний, ни один из них так и не смог прибавить ничего существенного к тому, что ему уже было известно о мифологии Ктулху. Навязчивое желание отыскать разгадку отрывка из «Некрономикона» также оставалось неудовлетворенным.

Андерсон пару раз обращался к старому Гансу Мюллеру с просьбой перевести этот фрагмент, даже предлагал немцу немалые деньги, однако тот не проявил к его предложению ни малейшего интереса — говорил, что слишком стар для роли переводчика. Мол, зрение у него уже слишком слабое, а денег на его нехитрые нужды много и не надо. Кроме того, ему не нравилась сама книга. Однако старик скрыл от Андерсона, что увиденное им на ломких, пожелтевших страницах попросту не поддавалось переводу.

Таким образом, Андерсона в очередной раз постигло разочарование.

В середине октября угрюмый владелец Гробницы Великих Древних избрал новую тактику. Не важно, сколь упорно и скрупулезно Андерсон изучал книги покойного брата, все равно ему не хватало знаний, чтобы должным образом проанализировать имевшуюся в его распоряжении информацию. Но ведь наверняка есть люди, посвятившие подобным исследованиям всю свою жизнь, и если не удалось завлечь их в свой шатер, значит, нужно просто написать им и изложить суть проблемы. Нет, конечно, ему уже приходилось просить содействия (у того же Титуса Кроу, к примеру), однако теперь он не станет обращаться к разного рода сектантам и оккультистам — исключительно к светилам науки. Следующие несколько дней он посвятил поискам адреса профессора Гордона Уолмсли из Гуля, всемирно известного специалиста по шифрам, чья книга «Комментарии к расшифровке кодов, криптограмм и древних надписей» вот уже почти семь месяцев хранилась в его передвижном домике. Пусть она и оказалась чересчур сложна для понимания, однако ее автору наверняка не составит труда расшифровать отрывок из «Некрономикона». Андерсон быстро набросал письмо профессору и в третью неделю октября отправил его по почте. Откуда ему было знать, что в это время Уолмсли выполнял поручение Археологического музея Буэнос-Айреса и усердно занимался расшифровкой иероглифов, обнаруженных в руинах древних сооружений на склонах горы Аконкагуа близ Сан-Хуана. Письма Андерсона Тарпа он не получил — точнее, добралось оно до него не сразу, поскольку было отправлено на его йоркширский адрес. Кроме того, ученый муж, увлеченный работой над аргентинской находкой, удостоил полученное послание лишь беглым взглядом. Позднее профессор обнаружил, что куда-то его засунул, и снова отыскать не смог. Так листок бумаги со зловещими письменами канул, на счастье, в небытие.

Тем временем Андерсон с нетерпением ожидал ответа и вместе с другими балаганщиками и обслугой луна-парка готовился к празднованию Хэллоуина. Дело было в Батли, небольшом городке в северо-восточной части Англии, на границе с Шотландией. Именно тогда, в двадцать седьмую ночь месяца, владелец «кунсткамеры» получил третье и последнее предупреждение. День выдался холодный и влажный, с моря дул сильный солоноватый ветер, вызвавший в памяти Андерсона неприятные образы.

Утром двадцать восьмого октября, проснувшись в мокрой от пота постели, Андерсон Тарп решил, что увиденный им невыразимый кошмар навеян вчерашней непогодой. От этого, однако, его воспоминания менее жуткими не стали.

Во сне он вновь побывал в затонувшем Р'лайхе, но на сей раз город предстал перед ним в грозной реалистичности, которой недоставало предыдущим видениям. Андерсон чувствовал на себе тяжкий груз океанической толщи, от которого, казалось, вот-вот раскрошатся кости, ощущал смертельный холод черной воды. Когда ему едва не выдавило глаза, Андерсон попытался закричать — и тогда ему в рот хлынуло море, разрывая горло, легкие и желудок сокрушительной массой, столь же плотной, как и металл. И хотя этот ужас длился всего секунду, Андерсон понял: в океанских глубинах, пред троном Повелителя Р'лайха, Великого Бога, на заре времени спустившегося на Землю с далеких звезд, он нашел собственную смерть, стал жертвой во имя всемогущего Ктулху…