<p>Брайан Ламли</p> <p>Порча</p>

Джемисон в бинокль разглядывал одинокую фигуру на пляже — парня у края моря — и говорил:

— В его возрасте я с удовольствием занялся бы этим делом. Стал бы морским тряпичником или поэтом; может быть, скорее поэтом? Или просто бродяжничал бы по всему миру. Но у моих стариков были другие соображения. Что и к лучшему, надо полагать. «У поэзии нет будущего, сынок. Нет его и у мечтателей, и у бродяг», — так сказал мой отец, а он был врачом и знал свое дело. Каков отец, таков и сын, да? — Он опустил бинокль и улыбнулся собеседникам. — Все же, думается, я был бы доволен такой работой.

— Прочесывать пляж летом? О, это очень даже понятно! — ответил ему Джон Тремэйн, директор технического колледжа Сент-Остелла. — Запах моря, круг горизонта вдали, морской ветер в волосах и крики чаек? Уж точно получше, чем непрерывные вопли сопляков! Солнечные искры на волнах и теплый песок под ногами. Весьма соблазнительно. Но время года теперь неподходящее, да и мои лета уже не те. — Он покачал головой. — Нет, спасибо. Меня вы не увидите бредущим, засунув руки в карманы, вдоль полосы прилива и роющимся в грудах водорослей. — Помолчав, он передернул плечами и продолжил: — Во всяком случае теперь. С другой стороны, в молодости, когда я преподавал искусство и художественные ремесла: столярное и плотницкое ремесло и вообще работу по дереву… я хочу сказать: работать с деревом — это совсем не то, что жить на деревьях, — так вот, сейчас самое подходящее время для прогулок по пляжу. Я в свое время немало этим занимался. Да, честное слово. Осенью на берег выбрасывает самые лучшие куски.

— Куски? — Джилли Вайт возвратилась из неизвестных далей, куда на время забрела ее мысль, моргнула красивыми, хоть и затуманенными зелеными глазами, уставясь на Тремэйна, потом обвела взглядом остальных в поисках ключа или подсказки. — Извините, Джон, но я не совсем…

— Плавник, — улыбнулся учитель. — Все эти исковерканные, выглаженные песком корни. Их выбрасывает прибой, когда ветер дует с моря. Выбеленные, узловатые, причудливые сучья. Теперь это в далеком прошлом, однако… — Он чуть ли не вздохнул, снова пожав плечами, и закончил: — Да, поиски плавника — тогда я был ближе всего к занятию морского тряпичника.

И Дорин, его высокая, стройная, высокомерная, но довольно приятная жена, добавила:

— Вы ведь часто бывали у нас, Джилли. Наверняка вы заметили работы Джона. Все они вырезаны из плавника, выброшенного на берег.

Теперь все смотрели на Джилли…

Их было всего четверо — пятеро, если считать дочь Джилли Вайт, Энни, устроившуюся с книгой на коленях в ложбинке песчаной дюны. Она расположилась в двадцати пяти футах от взрослых и не слышала разговора. Пучки бурьяна над ее головой напоминали кустистые брови погребенного в песке гиганта. Они топорщились над девочкой, свернувшейся в уродливой глазнице дюны. Вот где пребывали мысли Джилли: с пятнадцатилетней дочкой в складке песка и с шаркающим, сутулым морским тряпичником по ту сторону дюн, у самой воды, над пеной прибоя и темным от влаги песком.

Все они тепло укутались от морского ветра, дувшего не столько пронзительно, сколько постоянно и устойчиво. Если пробыть на ветру достаточно долго, он заморозит уши и начнет пробираться под одежду. Так было и сейчас: сентябрь еще не подошел к концу, но бриз создавал ощущение поздней осени.

— Резьба Джона? — переспросила Джилли, по-прежнему словно издалека, хоть и сидела совсем рядом с остальными на открытой к морю веранде доктора (бывшего доктора) Джеймса Джемисона. И вдруг словно включилась: — А, те работы! Из плавника! Да, конечно же, я их заметила — и восхищалась ими, честное слово. Право, какая я глупая! Извините, Джон, но, когда вы сказали «куски», мне представились какие-то обломки. Что-то, разбитое на куски, понимаете?

«Она и сама выглядит довольно хрупкой, — думал Джемисон, — Еще не разбита, но определенно надтреснута… как будто сломается от малейшего прикосновения». И, отвлекая внимание от Джилли, он спросил:

— Моряцкие поделки, говорите? Как интересно. Я бы с удовольствием как-нибудь посмотрел.

— В любое время, — отозвался Тремэйн. — Но, извините, что я вас поправляю, Джейс, это не моряцкие поделки.

— О? — удивленно взглянул на него старик. — Вот как?

Директор открыл рот, приготовившись к объяснению, но его жена вмешалась, не дав ему вымолвить и слова:

— Моряцкими поделками называют обычно ремесленные изделия старых моряков, доктор. — Она немного стеснялась обращаться к людям просто по имени. — Ну, это тоже своего рода искусство. — И, прищелкнув языком — видимо, бриз раздражал ее, — она пригладила несколько взъерошенных, неряшливых прядей, прежде чем продолжить пояснение. — Так называли странные поделки, вырезанные из раковин или моржовой кости и тому подобного.

— Ах, — воскликнул Джемисон, — ну конечно! — И, покосившись на Джилли, которая, немного побледнев, сидела съежившись и дрожала, он тепло улыбнулся ей. — Вот видите, Джилли, милая, не вы одна сегодня путаетесь. Весь этот плавник, и моряцкие поделки, и ветер, насквозь продувающий мозги: тут каждый может сбиться и перепутать факты. Не пройти ли нам в дом, а? Рюмочка коньяку пойдет всем на пользу, и я испытаю на вас свое новое открытие: ломоть отличного пирога с дичиной из деревенской булочной. Хоть буду спокоен, что я вас накормил, напоил и обогрел, прежде чем отпустить домой.

Но когда гости направились в дом, отставной доктор торопливо поднял бинокль, чтобы еще раз осмотреть полоску берега. В таком далеком от проторенных путей местечке не ожидаешь увидеть на пляже много народу — тем более в это время года. Тряпичник, впрочем, еще не скрылся из виду: ссутулившись и повесив голову, он медленно волочил ноги по песку. И, как видно, Энни, углубленная в книги и сдержанная, если не сказать — замкнутая дочь Джилли, наконец-то заметила его. Больше того, она встала и направилась за ним по пляжу.

Джемисон вздрогнул, когда Джилли тронула его за рукав. И тихо (даже доверительно, подумалось доктору) сказала:

— Все в порядке. Тут не о чем беспокоиться. Молодой Джеф с Энни просто дружат. Они вместе учились в школе… ну, какое-то время. В начальной школе, понимаете?

— О боже! — Джемисон моргнул чуточку склеротичными стариковскими глазами. — Надеюсь, вы не подумали, будто я за ними подсматриваю, то есть за вашей дочерью. А что касается этого… вы сказали — Джеф?

— Все в порядке, — повторила она и потянула его в дом. — Все в полном порядке. Вы, может быть, сталкивались с ним в деревне, и он, возможно, возбудил в вас профессиональный интерес. Вполне естественно. Но он совершенно безобиден, уверяю вас…

Джилли, которая ела медленно, может быть, чтобы уклониться от участия в разговоре, еще не покончила с угощением, когда Тремэйны собрались уходить.

— Все равно, — сказала она, — мне придется дождаться Энни. Она не задержится… знает, что нельзя оставаться на улице, когда темнеет.

— Вас не смущает, что она гуляет с деревенским придурком? — Слова Джона прозвучали очень уж резко: кажется, он прикусил губу, отвернувшись, чтобы Дорин помогла ему надеть пальто.

— Не обращайте на моего мужа внимания. — Дорин изобразила на лице нечто, не слишком напоминавшее улыбку. — Его послушать, так все дети — придурки. Кажется, это профессиональная учительская черта.

— Лично я скорее назвала бы мальчика несчастным, — отозвалась Джилли. — Но конечно, в такой маленькой деревушке он заметен, как мозоль на пальце. Я рада, что у него есть друг… Энни.

И Джон немного смягчился:

— Вы, конечно, правы. И может быть, я ошибся в выборе профессии. Ну и Дорин во многом права. Когда целыми днями работаешь с ребятами, особенно со строптивыми подростками, тем более в наши дни, когда нельзя и бровью повести на маленького паршивца, не то что надрать ему задницу…

Дорин, уже в дверях, вздернула подбородок:

— Кажется, я ничего подобного не говорила. Ничего столь грубого, во всяком случае!

— О, ты же понимаешь, о чем я, — брюзгливо проворчал Джон, выйдя вслед за женой и столкнувшись с ней, когда та остановилась на верхней ступеньке.

Затем дружно, но довольно рассеянно они обернулись к Джемисону, чтобы поблагодарить его за гостеприимство.

— Не за что, — ответил хозяин. — И я вскорости к вам загляну полюбоваться на ту резьбу.

— Прошу вас, — откликнулся Джон.

А Дорин добавила:

— Мы ждем вас в любой вечер или на выходных. Мы так рады, что вы здесь поселились, доктор.

— О, бога ради, зовите меня Джеймс! — Джемисон помахал им на прощание, закрыл дверь, повернулся к Джилли и вздернул густую седую бровь.

Джилли пожала плечами:

— Может, они немножко надутые, но ведь мы соседи. А здесь бывает одиноко.

Они подошли к широкому окну в боковой стене и стали смотреть, как Тремэйны отъезжают по дороге к своему дому, стоявшему всего в миле отсюда. Джилли жила на полмили дальше, а еще в пяти-шести сотнях ярдов стояла крошечная деревушка — всего несколько рыбацких домиков, скрытых возвышенным скалистым мысом, называвшимся Южной Косой. На дальней стороне деревни такой же мыс — Северная Коса — замыкал бухту, в которой прятались причалы.

Джемисон еще с минуту наблюдал за скрывающейся вдали машиной Тремэйнов, потом перевел на Джилли взгляд, в котором сквозило восхищение. Она заметила, склонила голову к плечу и спросила:

— А? Что-нибудь?..

Старик, смутившись, что его поймали, принялся неловко оправдываться:

— Милая моя, уж не сердитесь, но, скажу вам, вы очень привлекательная женщина. Конечно, я здесь еще недавно, чужак, но, по-моему, в деревне не слишком много сносных холостяков…

Теперь Джилли нахмурилась. Ее губы шевельнулись: для вопроса, или упрека, или гневной отповеди, — но он предупредил ее ответ:

— Простите, простите! — Он вскинул вверх руки. — Понимаю, не мое дело. И я все забываю, что ваш муж… что он…

— Да, он умер меньше полутора лет назад, — сказала Джилли.

Старик вздохнул.

— Я никогда не умел вести себя у постели больного и с возрастом не исправился, — сказал он. — Я удалился сюда ради одиночества — отдохнуть от всего, что было, — и обнаружил, что отделаться от старых привычек не удалось! Для своих пациентов я был целителем, отцом исповедником, другом и защитником. Не думал, что так трудно будет перестать им быть.

Она покачала хорошенькой головкой и слабо улыбнулась:

— Джеймс, я не сержусь на вас за комплименты, заботу и любопытство. Мне даже веселее оттого, что еще есть люди… которым не все равно. Кто о ком-то заботится. Или о чем-то.

— Но вы нахмурились…

— Это не из-за слов, — объяснила она, — а из-за того, как вы их сказали. Точнее, из-за вашего выговора.

— Из-за выговора?

— Мой муж говорил очень похоже. Вы же знаете, он тоже был американец.

— Нет, я не знал. И у него был такой же акцент? Новоанглийский акцент, говорите? — В голосе Джемисона вдруг прорезались новые, иные нотки озабоченности, не похожие на отцовскую заботу, какую он проявлял к Джилли прежде. — А можно спросить, откуда он был родом, ваш муж? Из какого города?

— Джордж был из Массачусетса, из какого-то городка на побережье или рядом. По-моему, Ипсвич? А может, Аркхем или Инсмут. Он рассказывал обо всех трех, так что я не уверена. И я, признаться, полная невежда в географии Америки. Но у меня наверняка где-то осталось его свидетельство о рождении, если уж вам так интересно.

Старик сел и пригласил Джилли последовать его примеру.

— Интересно? — переспросил он. — Да нет, пожалуй. Не будите спящую собаку, верно?

— Спящую собаку? — Она опять нахмурилась.

И он со вздохом пояснил:

— Видите ли, я практиковал несколько месяцев — всего несколько месяцев — в Инсмуте. Очень странное место, Джилли, даже для нашего времени. Да нет, вам лучше не знать.

— Теперь вы меня заинтересовали, — возразила она. — То есть что в нем было такого странного?

— Ну, если уж вы хотите знать, главным образом население: выродившееся потомство частых смешанных браков, умственно отсталое… они очень напоминали молодого Джефа. Да, я с ним сталкивался, и что-то в этом пареньке… некоторые черты внешности… — Но тут старик замолк, заметив, быть может, как трепещут, вздрагивают руки Джилли на подлокотниках кресла.

Перехватив его взгляд, она сложила руки на коленях, сжала так, что побелели пальцы. Очевидно, что-то в его рассказе сильно растревожило ее. Так что…

— Давайте-ка сменим тему, — предложил он, выпрямившись в кресле, — и примите мои извинения за то, что коснулся частных дел. Но такая женщина, как вы — молодая и привлекательная, — в подобном захолустье, — вам, конечно, следует подумать о будущем, о том, чтобы отсюда выбраться. Потому что, пока вы здесь, вас постоянно будут преследовать воспоминания. А старая пословица гласит: «С глаз долой…»

— «…из сердца вон»? — закончила она за него.

Он кивнул:

— Что-то в этом роде. Возможность начать заново, в каком-нибудь поселке или городе, где достаточно сносных холостяков… — Тут он суховато улыбнулся. — Ну вот, я опять лезу в личные дела.

Джилли не ответила на его улыбку, однако сказала:

— Я действительно подумываю переехать, вернее, подумывала, но есть несколько обстоятельств, которые меня останавливают. Прежде всего, так мало времени прошло, с тех пор как Джордж… как его…

— Понимаю, — кивнул Джемисон. — Вы еще не нашли времени и сил смириться с этим.

— И второе: не так-то просто будет все продать — во всяком случае за приличную цену. Вы сами знаете, как легко вы приобрели свой дом.

И снова старик кивнул:

— Люди уезжают или умирают, и никто не вселяется в их дома, так? Ну, кроме старых скупердяев вроде меня.

— Да и понятно, — сказала Джилли, — В деревне ни школы, ни работы, и рыба уже много лет ловится плохо, хотя в последнее время уловы, кажется, немного выросли. А удобства? Ближайший универмаг в Сент-Остелле! И дороги вокруг деревни в плохую погоду превращаются в смертельные ловушки. То лужи и рытвины, то их вообще размывает. Зачем бы кто-то захотел здесь поселиться? Разве что несколько отдыхающих на летний сезон, да совсем редко, — кто-то вроде вас уедет сюда после ухода на пенсию. А кроме того…

— Да? — с хитринкой подхватил он. — Кроме того?.. Джилли, во всех ваших объяснениях мне слышится противоречие. Вы привели несколько веских оснований, почему здесь нельзя оставаться, и несколько очень шатких — почему надо остаться.

Она чуточку сжалась, и руки вернулись на подлокотники кресла, вздрагивая, как две испуганные птицы…

— Дело в моей дочке, — сказала она, помедлив. — В Энни. Я думаю, нам придется еще немного задержаться здесь, хотя бы ради нее.

— О?

— Да. Она… она занимается на пианино у мисс Хардинг из деревни и дважды в неделю берет уроки языка в вечерней школе в Сент-Остелле. Они ей нравятся; она уже настоящий маленький переводчик, знаете ли, и я хотела бы, чтобы она продолжала.

— Языки, говорите? — Старик поднял брови. — Что ж, переводчик легко найдет работу — или может преподавать, если захочет.

— Вот и я так думаю! — оживилась Джилли. — Для нее в этом будущее. У нее редкий талант. Она даже жесты читает!

— Простите?

— Язык жестов, каким пользуются глухонемые.

— А, да, конечно. Но высшее образование?..

— У нее отличные оценки, — поспешила на защиту дочери Джилли. — Она бы без труда поступила в университет. Но ведь о чем одни мечтают, другим ни к чему. И, если совсем честно… она не из общительных. Ей будет неуютно вдали от дома.

Джемисон опять понимающе покивал.

— Немножко замкнутая, — заметил он.

— Она еще очень молода, — быстро ответила Джилли. — И я такой была когда-то. Я ведь знаю, все проходят через эти периоды. Ей и так досталось — я имею в виду смерть отца и все такое, — так что нам придется подождать. Вот и все.

Теперь, решительно показав, что разговор о дочери закончен, Джилли должна была, в свою очередь, менять предмет разговора. И при этом она вернулась к предыдущей теме.

— Вы знаете, — сказала она через минуту, — может быть, вам покажется, что это слишком мрачное увлечение, но меня невольно заинтересовал ваш рассказ об Инсмуте… о его странных обитателях.

«Обитатели, — повторил Джемисон, но повторил беззвучно, про себя. — Да, пожалуй, слово подходящее».

Наверное, ему пришлось бы ответить. Но минутой раньше, когда Джилли еще не закончила говорить, дверь веранды скользнула в сторону, пропустив Энни. Девочка встала на фоне вечернего неба, ее волосы безжалостно трепал ветер, большие зеленые глаза с любопытством заглядывали в комнату. Должно быть, она слишком долго пробыла на ветру и успела замерзнуть.

Задвинув за собой дверь, она прошла к огню погреться и спросила:

— Что это ты говорила, мама? Что-то о странных обитателях?

Джилли пожала плечами:

— Мы с мистером Джемисоном говорили о своем, милая, так что не будь любопытной.

На том и конец: появление Энни оборвало разговор. Но Джемисон, задвигая шторы на веранде, невольно обратил внимание на унылый, понурый силуэт на песчаных дюнах: Джеф, отбрасывая длинную уродливую тень, возвращался в деревню.

Пора было отвезти домой и Джилли с Энни.

Неделю простояло ненастье. Джеймс Джемисон посиживал в кресле у раздвижного окна и поглядывал через дюны и пляж, на бурный ревущий океан. Но сколько бы ни лил дождь, как бы ни грохотал прибой, как бы ни раскалывали небо молнии и сколько бы ни перекатывался гром, рано или поздно на пляже появлялась унылая фигурка. Молодой Джеф, как предпочитала называть его Джилли. Несчастный деревенский парень.

Иногда мальчик, вернее, пожалуй, молодой человек волочил ноги вдоль линии прибоя. Случалось, он подходил слишком близко к воде, и гребень прибоя окатывал его пеной. Джемисон упорно наблюдал за ним в дорогой сильный бинокль и временами наводил резкость на лицо Джефа.

Нависший лоб и почти лысая голова; широкие мясистые губы, глаза навыкате и чешуйчатый выступ подбородка с пробивающейся щетиной; грубая кожа и особенно эти странные складки или гребни между ушами и воротником…

Однажды к вечеру под конец недели, когда немного распогодилось, Джемисон высмотрел на пляже и Джона Тремэйна. Проселки снова размыло, так что директор на пару дней был свободен от своих обязанностей и мог уделить время любимому увлечению. Разумеется, шагая вдоль берега, он то и дело нагибался и осматривал тот или иной кусок плавника. Но в то же время на пляже появился и «деревенский придурок», и их пути пересекались. Встреча развернулась в перекрестье бинокля Джемисона.

Тремэйн присел на корточки перед темной кучей водорослей, а Джеф вышел к нему из-за дюны. Вот и встреча: директор замечает парня и резко вскакивает, отшатывается от него и, кажется, грозит узловатым концом ободранной от коры ветви! Второй растерянно останавливается и стоит, бессмысленно всплескивая руками, безмолвно шлепая губами в молчаливом протесте.

Что двигало Тремэйном: отвращение, ненависть или ужас? Или его просто ошеломила внезапность столкновения? Так или иначе, по-видимому, неприязнь директора к строптивым юнцам удваивалась в отношении тех, кто был не столько строптив, сколько, скажем, несчастен.

Тем, впрочем, все и кончилось: вряд ли это можно было назвать стычкой, и они сразу разошлись, вернее, Тремэйн зашлепал к дому, а Джеф остался стоять, глядя ему вслед. Конец. Кстати, сценка напомнила Джемисону, что он обещал зайти посмотреть резьбу по плавнику, — по меньшей мере одна причина для ответного визита.

На выходных Джемисон позвонил Тремэйнам по телефону, чтобы узнать, остается ли приглашение в силе, и воскресным вечером преодолел на машине пустынную милю до соседнего дома. Машину он оставил на обочине. Поскольку, кроме него, Тремэйна и Джилли, у покрытой рытвинами дороги никто не жил, вряд ли она могла создать помеху движению.

— Видел вас на днях на берегу, — обратился он к Джону, когда его усадили и вручили бокал. — Прочесывали пляж, а?

Тремэйн кивнул:

— Наш разговор снова меня завел. Нашел пару очень славных корешков.

— У вас, верно, на них глаз, — заметил старик, не скрывая лести. — Да, я вижу, у вас и здесь несколько «славных корешков», не считая законченных работ. Но, простите, по-моему, это не столько резьба, сколько скульптура, созданная ветром, волнами и песком… Вы умудрились вдохнуть в нее новую жизнь с помощью наждака и лака, воображения и бесконечного искусства. Вы вернули им собственную, полную драматизма жизнь!

— В самом деле? — Тремэйн был ошеломлен обилием похвал.

Он не распознал за лестью намерения втереться к нему в доверие. Ведь Джемисон, видя, в какой крошечный мирок он попал, не сомневался, что директор школы и его жена наверняка осведомлены обо всем происходящем здесь. Они знают ответы на вопросы, которых он не мог задать Джилли в ее теперешнем состоянии.

Потому что старик подозревал — более чем подозревал, — что обстоятельства довели Джилли Вайт до грани нервного срыва. Но что это за обстоятельства? Здесь оставались оборванные нити, которые Джемисон должен был связать, прежде чем принять твердое решение или выбрать определенный образ действий.

Потому отставной врач и посетил этим вечером Тремэйнов. Как-никак те были ближайшими соседями его и Джилли и ближе всего по положению в обществе. Между тем как жители деревни — хотя бы они по праву и считались солью земли — относились совершенно к другой категории. К тому же молчальники… Из них ничего не вытянешь.

— Да, действительно, — возвращаясь к плавнику, ответил наконец старик на польщенный, хотя и удивленный вопрос Тремэйна, — я имею в виду хотя бы вот этот стол, за которым мы сидим и выпиваем; стол из выброшенного волнами дерева — но как выделяется узор, какая тонкая полировка! — На деле стол был довольно уродливым. Джемисон кивнул на противоположную стену. — И как не восхищаться той подставкой для цветочных горшков, настолько черной, что дерево кажется лакированным.

— Лак для яхт, — надулся от гордости Тремэйн. — А черная потому, что это эбеновое дерево.

— Диоспирос, — подсказала Дорин Тремэйн, выйдя из кухни с подносом. — Очень тяжелое тропическое дерево. Бог весть сколько его носило по морю, пока не выбросило сюда.

— Поразительно! — воскликнул Джемисон. — И не только подставка. Ваши познания — не только в древесине, но и во многом другом, как я заметил, — делают вам большую честь.

Жена напыжилась и засуетилась не меньше мужа:

— Надеюсь, вы любите палтуса, а, Джеймс?

— И весьма, — не остался в долгу Джемисон. — Насчет рыбы не беспокойтесь, милая леди. Я не из тех, кто воротит нос от доброго куска рыбы.

— Я покупаю в деревне у Тома Фостера, — отозвалась она. — Мне нравится его рыба, но не его общество. — И Дорин наморщила нос.

— Том Фостер, — повторил, покачав головой, Джемисон. — Нет, по-моему, я его не знаю.

— И не надо вам его знать, — сказал Джон и помог старику встать и пересесть к обеденному столу. — Может, Том и хороший рыбак, но больше в нем ничего хорошего нет. Ни в нем, ни в его цыганистой жене.

Джемисон, усаживаясь, моргнул старческими глазами и с любопытством спросил:

— У него жена — цыганка?

— Она не цыганка, — покачала головой Дорин. — Нет, вовсе не цыганка, хоть и похожа. Кажется, у нее прабабка из Полинезии. Здесь, в Девоне и Корнуолле, во многих прослеживаются черты предков — женщин, завезенных к нам из Индии и Полинезии, во времена, когда туда часто ходили торговые суда. Так или иначе, Фостеры — опекуны того самого молодого Джефа. Впрочем, спасибо и на том, что хоть кто-то взялся о нем заботиться.

— Хм! — буркнул Джон Тремэйн. — Заботиться полагалось бы его матери. А еще лучше — отцу… Хотя, как мы знаем, это уже невозможно.

— И всегда было невозможно, — добавила Дорин. — Во всяком случае не обошлось бы без жалоб, обвинений и осложнений всякого рода.

Глядя, как она раскладывает рыбу, Джемисон признался:

— Боюсь, я совсем запутался. Не могли бы вы… Я хочу сказать, нельзя ли объяснить?

Тремэйны переглянулись и дружно воззрились на старика.

— Ох! — сказал он. — Не коснулся ли я какой-нибудь мрачной тайны? Ну что ж, если мне этого знать не положено, то и не говорите. В конце концов, я недавно в этих краях…

— Нет, — остановила его Дорин, — дело не в том. Просто…

— Больной вопрос, — пояснил Джон. — Вернее, теперь уже не больной, но дело не из тех, о которых приятно поговорить. Тем более когда оно касается вашего соседа или даже бывшего соседа.

— Моего соседа? — нахмурился Джемисон. — Джорджа Вайта? Да, он был вашим соседом, но никак не моим. Так что за тайна?

— Вы ничего не почувствовали? — опять вмешалась Дорин. — Я о бедняжке Джилли… Не удивлялись, почему они с Энни так заступаются за…

— За того проклятого деревенского придурка, — уловив паузу, закончил Джон.

Старик неторопливо кивнул.

— Кажется, начинаю понимать, — сказал он. — Есть некая связь между Джорджем Байтом, Джилли, Энни и…

— Да, и Джефом, — подтвердила Дорин. — Но давайте сначала закончим есть? Я не вижу никаких причин скрывать от вас. Вы ведь врач или были им — и наверняка сталкивались с такими случаями и даже с более тяжелыми… но мне не хочется портить аппетит.

Так что они поели более или менее молча. Кулинарное искусство Дорин Тремэйн не вызывало нареканий, как и ее выбор белого вина.

— Это было пятнадцать-шестнадцать лет назад, — начал Джон Тремэйн, — и мы тогда были почти новичками в этих местах примерно как вы сейчас. В то время здесь было довольно многолюдно: рыба хорошо ловилась, и деревенька процветала: в летние месяцы на пляже и в магазинах бывало полно народу. Сейчас-то остались только почта, пивная да булочная. На почте продают расхожий товар и ведется большая часть дел, и на причале можно купить свежую рыбу, прежде чем ее загрузят для отправки вглубь страны. Вот и все. А тогда…

— Они даже построили несколько новых домов — деревня росла. В том числе этот дом и ваш тоже. Потому они более современные. Но дорога заканчивалась у вашего дома, и ее с тех пор толком не ремонтировали. Дом Джилли и Джорджа, наверное, лет на двадцать старше: и стоит он ближе к деревне, не так одиноко. Они собирались продолжить дорогу и застроить ее новыми домами, но не получилось. Цены на стройматериалы рванули вверх, лето не приносило больше особого дохода, и уловы быстро падали.

— Вайты жили здесь уже год или два. Они познакомились и поженились в Ньюки и переехали сюда по той же причине, что и мы: жизнь здесь дешевле, чем в больших поселках. Джордж, кажется, нигде не работал. Он получил по наследству коллекцию великолепных золотых изделий и понемногу распродавал их скупщикам в Труро. А Джилли брала редакторскую работу в местных издательствах.

Снова взяла слово Дорин:

— У Джорджа были замечательные ювелирные изделия из золота. Я купила у него брошь и время от времени надеваю ее. По-моему, это уникальная работа. Красивая, хотя очень странная. Не хотите ли взглянуть?

— Очень хочу, — согласился старик. — Покажите, пожалуйста.

Она ушла за брошью, а Джон продолжил рассказ:

— Словом, Джилли в то время была беременна Энни, но Джордж был не из домоседов. У них имелась машина — та же развалюха, что и сейчас, больше стоит, чем ездит, — и он выбирался на ней в Сент-Остелл, Труро, Ньюки и бог весть куда еще. Отсутствовал по два-три дня, а часто целыми неделями. Совершенно не думал о Джилли, у которой уже подходил срок. Но позвольте мне не вдаваться в подробности. По-видимому, Джордж давно уже был порядочной гнидой. Едва Джилли забеременела, он начал — начал…

— Гоняться за женщинами? — Старик выпрямился в кресле. — Распутничать, вы хотите сказать.

Дорин вернулась с коробочкой в руках.

— Да уж, Джордж Вайт был распутник, тут и говорить нечего! — вступила она. — Страшный распутник, просто негодяй. И все время беременности бедняжки Джилли он распутничал по окрестным городам.

— В самом деле? — спросил Джемисон. — Вы говорите с такой уверенностью… Но как вы узнали?

— Знаем, — сказал Джон, — потому что его видели! Кое-кто из местных видел, как он заходил… скажем так, в дома с дурной репутацией. И кое-кто из местных бобылей с не слишком высокими представлениями о морали знал, какую репутацию составил Джордж в этих… э… заведениях. Но вы знаете, Джеймс, — а я уверен, что, как врач, вы не можете этого не знать, — что посеешь, то и пожнешь. В случае с Джорджем это подтвердилось неоднократно.

— Тут разговор заходит в слишком деликатную область… — Дорин встала. — А у меня есть дела на кухне. Так что простите… — И, оставив коробочку с брошью на столе, она покинула комнату, прикрыв за собой дверь.

— Джордж что-то подхватил, — тихо сказал Джон.

— Что он сделал?

— Ну, я не могу объяснить по-другому. Он подхватил страшную отвратительную заразу, вероятно, от одной из женщин, с которыми… э-э… общался. И это еще не все.

— Чего же еще? — Джемисон покачал головой. — Бедная Джилли.

— Вот уж верно, бедная Джилли! Потому что малютке Энни не исполнилось и несколько месяцев, когда эта шлюшка из Ньюки появилась в деревне со своим омерзительным младенцем — и объявила Джорджа Вайта его отцом.

— А! — понимающе кивнул Джемисон. — И этим младенцем был Джеф, не так ли?

— Конечно! Тот самый кретин, усыновленный Фостерами, который и теперь шляется по деревне. Умственно отсталый пятнадцатилетней мальчишка — хотя по силе и по виду ему можно дать все восемнадцать, — и на самом деле он незаконный сын Джорджа Вайта и сводный брат Энни. А мне очень нравится Джилли… вот почему я нахожу это… это существо несносным!

— И даже опасным, — вставил Джемисон.

— Что? Это как же? — опешил его собеседник.

— Я был у себя на веранде, — пояснил старик, — как раз вчера, и видел вас с этим… молодым человеком. Между вами, кажется, вышла небольшая стычка?

— Вот именно! — сказал Тремэйн. — Объявился вдруг — я и не заметил, откуда он взялся, — и кто знает, что творится в его уродливой башке. Так можно напугать человека до смерти. Высовывается из-за дюны и пыхтит, как выброшенная на песок рыба. Надо сказать, чертовски большая рыба. Ух! А между прочим, Том Фостер его использует.

— Как? Как использует? — Джемисон не скрывал удивления. — Вы говорите о физическом насилии?

— Нет, ничего такого! — махнул рукой Тремэйн. — Нет, но вы видели, как этот дебил плавает? Мой бог, не будь он полоумным, его бы взяли в команду олимпийцев! А что? В воде он настоящая морская свинья! Вот так Фостер его и использует.

— Боюсь, что я все-таки не понимаю, — признался Джемисон, выражая полное недоумение, — Вы хотите сказать, что этот Фостер как-то использует мальчика для ловли рыбы?

— Да, — кивнул рассказчик. — И будь погода немного получше, вы бы не так часто видели нашего придурка на берегу. Нет, он бы чаще выходил в море с Томом Фостером на его лодке. Парень плавает — кажется, в любую погоду — и приводит рыбу для своего выродка-опекуна.

Джемисон громко рассмеялся, но вдруг резко оборвал смех и спросил:

— Но… неужели вы в это верите? Что человек может пасти рыбу? Ведь это совершенно неправдоподобно!

— Да ну? — отозвался Тремэйн. — Вы так думаете? Тогда не верьте мне на слово, а зайдите, когда в следующий раз будете в городе, выпить в «Приют моряка». Поболтайте с любым из местных рыбаков и порасспросите, как получается, что у Фостера улов всегда лучше, чем у других.

— Но загонять рыбу… — начал возражать старик.

Тремэйн перебил его:

— Нет, этого я не говорил. Я сказал, что он приводит рыбу, — каким-то образом он ее привлекает. — И он добавил со слабой улыбкой: — Да, я понимаю, конечно, как глупо это звучит. Однако… — Он поджал губы, пожал плечами и умолк.

— Так, — подытожил Джемисон. — Отчасти правда, отчасти слухи… но что касается меня, я все еще не все понимаю. Например, что за ужасную болезнь подхватил, как вы говорите, Джордж Вайт? Что вы подразумеваете под «ужасной»? Все венерические заболевания достаточно ужасны.

— Да, наверное, — ответил Тремэйн, — но не так ужасны. Есть ужас и ужас, а эта болезнь просто чудовищна. К тому же он передал ее своему придурковатому отпрыску.

— Что вы говорите?

— Посмотрите на Джефа, и вы узнаете, как выглядел Джордж перед тем, как…

— Умер?

— Нет, — мрачно покачал головой Тремэйн, — не так просто. Джордж не просто умер. Он лишил себя жизни.

— А, — сказал старик. — Самоубийство?

Тремэйн кивнул:

— Понимаю, что это ужасные слова, но для подобного человека — с его сексуальными аппетитами — это только к лучшему. С подобной болезнью… да он стал ходячей бомбой с часовым механизмом!

— Боже мой! — воскликнул Джемисон. — Но разве он не обследовался? Вы не знаете, что это была за болезнь? Кто его лечил?

— Он не желал обращаться к врачу. Джилли настаивала, но он только все больше уходил в себя. И ей одной известно, каково ей жилось с ним в последние несколько недель. Но ведь она уже пятнадцать лет держалась, наблюдая, как это постепенно проступает в нем… Господи, какая сильная женщина!

— Ужасно, ужасно, — пробормотал Джемисон и вдруг нахмурился. — Но Джили и ее ребенку — я говорю об Энни, — по-видимому, ничего не передалось?

— Слава богу, нет, — сказал Тремэйн. — Думаю, можно предположить, что, как только Джилли узнала о болезни Джорджа, она… они перестали… ну, вы меня понимаете.

— Да, — кивнул Джемисон, — конечно понимаю. Они оставались мужем и женой только по названию. Но если Энни и Джеф родились с разрывом всего в несколько месяцев и если молодой Джеф страдает, скажем так, врожденными дефектами… в самом деле, Энни очень посчастливилось.

— Именно так, — подтвердил Тремэйн. — И что удивительного, если у ее матери так плохо с нервами? Мы с женой знакомы с Вайтами гораздо дольше, чем вы, Джеймс, и я могу вас заверить: ни одна женщина так не тряслась над своим ребенком, как Джилли над Энни.

— Не тряслась?

— Да, — сказала вернувшаяся с кухни Дорин. — Стоит девочке чихнуть или кашлянуть, да хоть бы у нее прыщик вскочил, как мать начинает суетиться вокруг нее. Вообще-то у Энни безупречная кожа, но если будущим летом увидите их вместе на пляже и кожа у девочки хоть чуть-чуть покраснеет или начнет шелушиться от солнца и песка — обратите внимание на реакцию Джилли.

— Просто чудо, — заключил Тремэйн, — что она вообще выпускает девочку из дому.

Перешли на другую тему. Разговор продолжался, и примерно через полчаса Джемисон взглянул на часы.

— Мне уже пора, — сказал он. — Я еще хотел посмотреть несколько программ по телевизору. — Он обратился к Дорин: — Пока я не ушел, может быть, вы покажете мне вашу брошку? Вы во время нашего разговора были… э-э… заняты на кухне, а мне не хотелось без вас открывать коробочку.

— Да, — кивнула она. — Вы очень любезны, что дождались меня.

Дорин открыла маленькую, выстланную бархатом коробочку и передала ему. Брошь была приколота к подушечке на дне, и старик не стал ее вынимать, просто поворачивал коробочку в руках, рассматривая украшение со всех сторон.

— Вы совершенно правы, — заговорил он через минуту-другую. — Она, несомненно, красива и в то же время очень необычна. Но я не в первый раз вижу подобную работу по золоту. И вы знаете… — Он помолчал и нахмурился, как видно подбирая слова.

— О? — откликнулась женщина. — С ней что-то не так?

— Ну, — начал Джемисон и снова остановился, прикусив губу. — Видите ли, просто… не знаю. Может, не стоит об этом упоминать.

Дорин забрала коробочку с брошью и возразила:

— Но теперь вы просто обязаны высказаться до конца. Обязаны! Вы думаете, с моей брошью что-то не так? Но что в ней может быть плохого? Или это подделка? Золото низкой пробы? Или вовсе не золото? — Ее голос звучал с каждым словом все пронзительнее, срываясь на крик. — Что такое, Джеймс? Меня обманули?

— Относительно цены, которую вы за нее заплатили? Может быть, и нет. Дело в значении этой вещицы. В том, что она означает. Дорин, она приносит несчастье.

— Как это — несчастье?

— Ну, мое хобби — этнография, я увлекаюсь ею так же, как ваш муж — работой по дереву. И, судя по необычному стилю и туземному исполнению… полагаю, можно сказать, что эта брошь привезена из Южных морей и изготовлена, возможно, местным знахарем-колдуном.

— Что? Колдуном? — Дорин невольно взялась за горло.

— О да, — кивнул Джемисон. — Такие выплавляются из сплава местного золота с другими блестящими металлами, чтобы наложить на них проклятие и затем позаботиться, чтобы вещица попала в руки врага. Своего рода симпатическая магия — с точки зрения несчастной жертвы, весьма несимпатичная.

Дорин, не в силах оторвать взгляд от содержимого коробочки, призналась:

— Она мне никогда особенно не нравилась. Я и купила ее, только чтобы как-то помочь Джилли, чтобы сказать себе, что хоть немного поддержала их дом деньгами. Учитывая похождения Джорджа, у них наверняка было туго со средствами.

Муж забрал у нее коробочку, прищурившись, рассмотрел брошь и сказал:

— По-моему, вы не ошиблись, Джеймс. Вещица очень неприятного сорта. Совершенно неземная. Эти сложные узоры совсем не похожи на земные растения, а скорее… на что же? На переплетение водорослей или щупалец? И края гребенчатые, как у некоторых раковин. Я хочу сказать, она, конечно, поражает взгляд, пока не присмотришься получше. А потом — да, вы совершенно правы. Она выглядит грубым изделием какого-нибудь дикого островитянина!

Он возвратил украшение жене, но та заявила:

— Я немедленно ее продам! Кажется, я знаю, кому из ювелиров Джордж Вайт сбывал остальные. — Она покосилась на старика. — Не подумайте, будто я суеверна, но лучше не рисковать. Никогда не знаешь, где побывала эта вещь.

— Милая леди, вы совершенно правы, — уверил ее Джемисон. — Но сам я, интересуясь подобными изделиями и будучи знахарем совершенно иного сорта… я нахожу вещицу очаровательной. Так что если вы решите ее продать, прежде чем обращаться к скупщику, предложите ее мне. И сколько бы вы за нее ни заплатили, в убытке не останетесь.

— Это так любезно с вашей стороны, — сказала Дорин, провожая его до дверей. — Но вы уверены?

— Абсолютно, — ответил старик. — Позвоните мне утром, когда все обдумаете, и скажите, сколько я вам должен.

Тремэйны проводили его до машины.

Зима пришла скоро и оказалась суровой, заперла почти всех деревенских жителей по домам. Рыбацкие лодки спрятались за молом, и только «Приют моряка» еще приносил какой-то доход.

Направляясь по размытой дороге в Сент-Остелл и объезжая вечно залитые водой рытвины, директор колледжа Джон Тремэйн проклинал день, когда он купил свой дом: а) ради дешевизны и б) ради уединения и дикой, драматической красоты. Уединение оказалось отменным, но без диких зим вроде этой он вполне мог обойтись, а уж драматизмом был сыт по горло. Дождаться весны и сколько-нибудь пристойного предложения, и они с Дорин переедут в куда более удобное жилье в Сент-Остелле. Там дороже, но какого черта… продаст машину, будет ездить на работу на велосипеде и сэкономит деньги на бензине и ремонте.

Что касается Вайтов: Джилли с Энни более или менее привязаны к дому, но их теперь постоянно навещает этот американский джентльмен. Джеймс Джемисон привязался к ним почти как к родным и никогда не показывается на пороге без какого-нибудь гостинца. Чаще всего приносит еду: свежий пирог из булочной, хлеб с головкой сыра, иной раз бутылку хорошего вина. Оно и к лучшему, потому что на старенькую машину Джилли нельзя полагаться, а Энни надо посещать уроки языка и игры на фортепиано. Джемисон безропотно возит девочку туда и обратно и не желает взять ни пенса за свою любезность.

К тому же, когда Энни слегла с больным горлом, а ее мать чуть не сошла с ума от беспокойства, Джемисон тщательно осмотрел девочку и поставил диагноз — легкий ларингит. Прописанные им средства — принимать таблетку аспирина три раза в день, а в промежутках полоскать горло соленой водой — оказали чудодейственное влияние и на мать, и на дочь. Но его врачебные услуги на этом не кончились. Несколько раз повидав Джилли в состоянии, когда нервы ее были совсем расстроены, старик и ей назначил лечение, хоть и поворчал, что не надо бы, поскольку он оставил практику. Тем не менее прописанные таблетки помогли, успокоив нервы, хотя все, что она принимала прежде, не помогало. Правда, они не избавили ее от беспокойства и страха за Энни, но теперь, даже когда она тревожилась и суетилась, руки ее почти не дрожали и она способна была гораздо дольше удерживать внимание на одной мысли. И кошмары стали сниться гораздо реже, так что Джилли с удовольствием объявила, что ей лучше спится.

Временами, в более мягкую погоду, Энни пешком ходила к учительнице музыки, в старенький домик мисс Хардинг на дальнем краю деревни. Джилли обычно провожала дочь до полдороги и заодно заходила в булочную или покупала бакалейные товары на почте. Но зима стояла морозная, и такие дни выдавались редко: гораздо чаще Джеймс Джемисон подъезжал как раз к тому времени, когда Энни пора было на урок, и подвозил ее в деревню. Дошло до того, что Джилли стала его ждать, а Энни, обычно столь замкнутая, относилась к нему почти как к отцу или дедушке.

Однажды в середине января, когда ветер высоко вздымал прибой над пляжем и нес с моря колючую снежную крупку, старик с юной пассажиркой, прибыв к дому мисс Хардинг, нашли там взволнованно дожидавшегося их Тома Фостера. Точнее сказать, тот ждал Джемисона.

Старик пару раз сталкивался с Томом Фостером в «Приюте моряка» и находил его угрюмой, бородатой, обветренной скотиной, имевшей привычку с размаху грохать пустой кружкой по стойке бара, чтобы привлечь внимание бармена и заказать следующую. У него было мало друзей среди других рыбаков: более необщительного человека Джемисон еще не встречал. Однако сегодня ему понадобился друг… вернее сказать, понадобился врач.

Старая дева, мисс Джулия Хардинг, заставила Фостера дожидаться в маленьком зимнем садике перед дверью: он был не из тех, кого прилично пригласить в дом. Однако Фостер, еще стряхивавший брызги с волос и нетерпеливо приплясывавший на месте — расхаживать туда-сюда не позволяла теснота, — бросился к Джемисону, едва мисс Хардинг ввела его в сад.

— Мой парень, — прохрипел он и схватил Джемисона за руки, — спать не может, так чешется. Знал, что вы девку возите к училке, вот и ждал. Но вы зайдите поглядеть на парня. Окажите услугу, а уж Том Фостер услуг не забывает. Только это больше для Джефа, чем для меня. Он всю шкуру расчесал, вот как. А у меня машины нет в город его везти… да он и не хочет к городскому доктору. Но насчет вас он не прочь, ежель вы его посмотрите.

— Вообще-то, я больше не практикую… — Старик явно растерялся и не знал, что делать.

Но Энни взяла его за другую руку.

— Пожалуйста, сходите, — попросила она. — Ну пожалуйста, сходите посмотрите Джефа. И я с вами пойду!

Мисс Хардинг погрозила Энни пальцем:

— А как же ваш урок, юная леди? — Но, обратившись за поддержкой к Джемисону и Фостеру, она не встретила одобрения и, тут же замотав головой, укорила себя: — Да о чем это я думаю? Если с бедным мальчиком стряслась беда, это, уж конечно, важнее музыки. А с ним наверняка беда, раз мистер Фостер здесь, уж он-то по пустякам беспокоиться не станет — он и вовсе ни о чем не беспокоится, разве что о рыбе, да и то нечасто!

— Эт-точно, — промычал Фостер, то ли не заметив укола в словах сплетницы, то ли пропустив его мимо ушей. И посмотрел на Джемисона. — Идемте?

— Ну что ж, — вздохнул тот, — думаю, не будет вреда, если я осмотрю мальчика, а старую докторскую сумку я всегда вожу в багажнике… хотя теперь в ней не так уж много лекарств. Однако… — Он махнул рукой и провел Энни и Фостера обратно к машине, повез их к дому Фостеров, стоявшему напротив мола на набережной.

Жена Фостера, маленькая, черноволосая, смуглая женщина, все же далеко не такая уродливая и хмурая, как ее муж, вытерла руки о передник, чтобы пожать Джемисону руку, впуская его в дом. Она ничего не сказала, только показала на распахнутую дверь спальни.

Джеф лежал в комнате, грубое одеяло топорщилось на нем, и в помещении отчетливо пахло рыбой, впрочем, как и во всем доме. Наморщив нос, Джемисон оглянулся на Энни, но та как будто не замечала вони; девочка думала только о здоровье Джефа. Когда она приблизилась к кровати, лежащий, видимо, почувствовал ее присутствие: раздувшаяся уродливая голова показалась из-под одеяла, и на нее уставились светящиеся зеленые глаза. Но…

— Нет-нет, девонька, — проворчал Том Фостер. — Знаю, он твой дружок, но тебе здесь нельзя. Он голый под одеялом, и расчесы на вид гадкие. Так что ты выходи, а мамаша Фостер там за тобой присмотрит. — И эта грубая скотина почти ласково вытолкнула ее из комнаты.

Когда Фостер закрыл за ней дверь, Джемисон придвинул стул к постели и заговорил:

— Ну, молодой человек, давай-ка попробуем успокоиться. Я пришел посмотреть, что с тобой такое. — И он стал отворачивать край одеяла.

Неуклюжая ладонь с короткими пальцами и толстыми перепонками тут же вцепилась в край одеяла и натянула его обратно. Джемисон заметил кровь под острыми ногтями, дрожь исковерканного тела под одеялом и ужас в огромных влажных, о, таких глубоких глазах.

Фостер тут же шагнул вперед.

— Эй, ты, это… не надо, парень, — сказал он. — Это ж доктор. Друг твоей девчонки и ее мамки. Ты дай, он посмотрит, как ты расчесался.

Существо по имени Джеф (вблизи его никак нельзя было назвать человеком) приоткрыло рот, и Джемисон увидел зубы: маленькие, но острые как иголки. Впрочем, в оскале не было угрозы: просто губы обиженно приоткрылись, как будто в безмолвной мольбе, и пальцы медленно разжались, позволив старику отогнуть одеяло.

Фостер не отходил от врача, но, сколько ни присматривался, не приметил ни малейших признаков отвращения к открывшемуся зрелищу: к этому чешуйчатому телу, которое еще пять лет назад специалист в Сент-Остелле признал тяжелейшим из виденных им случаев ихтиоза, а за прошедшее время положение стало по меньшей мере в два раза хуже, — к этому телу под шеей с толстыми складками, к расчесанным до мяса пятнам на руках и на груди с клочьями грубой серой кожи. Когда старик открыл свою сумку и потребовал горячей воды и чистых полотенец, Фостер удовлетворенно кивнул. Да, он все правильно сделал, и этот Джемисон — хороший, настоящий врач, готовый помочь всякому живому существу, даже такому, как это, под одеялом.

Но когда Фостер собирался выйти, чтобы исполнить приказания доктора, тот придержал его за локоть и спросил:

— Том, он вам дорог?

— А? — буркнул Фостер. — Да ведь мы с моей старухой пятнадцать лет его растили. А за пятнадцать лет ко всему привыкнешь, даже к такому, в котором все только хуже делается. А уж насчет людей — пусть они даже искорежены, как мой бедолага, — да уж со временем и такого полюбишь, как же иначе!

Джемисон кивнул и посоветовал:

— Тогда присматривайте за ним получше.

И он отпустил Фостера.

Энни видела, как миссис Фостер вынесла из комнаты Джефа влажные порозовевшие полотенца. А потом Том Фостер позволил ей войти.

Старик складывал свои инструменты в сумку. Девочка сразу бросилась к кровати. Теперь под одеяло была подложена чистая белая простыня, подоткнутая под раздутый подбородок Джефа. На шее у него была повязка, придерживавшая компресс на левом ухе; правая рука лежала поверх одеяла, и на бинтах проступали розовые пятна просочившейся крови.

— Что же это? — выдохнула Энни, прижав руку ко рту и круглыми глазами уставившись на Джемисона. Лицо ее вытянулось и побледнело, став еще бледнее обычного. — Ох, что же это такое?

— Кожное заболевание, — ответил он девочке, — паразитической природы: нечто вроде вшей или чесотки, но думаю, я все вычистил. Впрочем, беспокоиться не стоит. Наверняка для него это было довольно мучительно, но, конечно, не смертельно. Уверяю тебя, Джеф поправится.

Том Фостер проговорил:

— Ежель я могу что для вас сделать, мистер Джемисон, вы только скажите. Я не забываю тех, кто мне или моим услугу оказал. Нет, никогда.

— Что ж, Том, — отозвался Джемисон, — может, я как-нибудь и зайду к вам за свежей рыбой — и этого вполне хватит, чтобы заплатить мне за работу. Но сейчас я хотел бы поговорить о другом. — Он обернулся к девочке. — Энни, не подождешь ли ты в машине?

Энни сидела на стуле у кровати. Она держала Джефа за руку, и они смотрели друг на друга, и Джемисон невольно заметил разительное сходство в глубоком зеленом оттенке их глаз. Впрочем, только в оттенке. Правда, глаза у Энни были слегка, почти незаметно выпуклыми, но в остальном…

…Даже в его теперешнем состоянии и несмотря на то что глаза его сейчас выпучивались еще больше обычного, все же старик без колебаний признавал их наиболее человеческой чертой во внешности Джефа!

Тут парень отнял свою руку у девочки, и его короткие толстые пальцы быстро задвигались, посылая торопливые сигналы, которые она явно понимала и даже начала отвечать такими же знаками. Этот «разговор» длился минуту, не более, после чего Джеф обратил водянистый взгляд на Джемисона и искривил лицо в подобии улыбки. Энни сказала:

— Он просит поблагодарить вас от него. Так что спасибо. — И она встала, вышла из комнаты и из дома.

У дверей Джемисон, понизив голос, обратился к Тому Фостеру:

— Вы знаете, что я с него соскреб и выскреб?

— Откуда мне знать? — возразил Том. — Это ж вы доктор.

— Да? — отозвался старик. — Зато вы — рыбак, и вы говорите мне, будто никогда такого не видели? Ну что ж, тогда я вам скажу: это были рыбьи вши, Том. Копеподы, мелкие рачки, паразитирующие на рыбах. Ну что, мистер Фостер, скажете, вы никогда не видели рыбьих вшей?

Его собеседник отвел взгляд и медленно кивнул:

— Видал, конечно. Обычно на камбале и вроде того, на тех, что на дне кормятся. Но чтоб на человеке?! В человеческом мясе?! — Теперь он покачал головой. — Я просто верить не хотел, вот что.

— Ну вот, теперь можете поверить, — сказал Джемисон. — И заполучить их он мог, только подолгу плавая в море. Они пробрались под кожу, там, где чешуйки крупнее всего, и присосались, как клещи к собаке. Зарылись очень глубоко, так что я уверен, они уже давно там сидят.

— Да? Вы это к чему? Я, стало быть, за ним не присматриваю, так? — рассердился Том. — Да говорю вам, я их раньше и не видел! И вообще, вы мне вот чего скажите: если они на нем так долго, что ж он раньше-то не чесался?

Старик кивнул:

— Да, думаю, на этот вопрос я могу ответить. Дело в том, что у него кожа пересохла. А им нужна влажность, поэтому они стали докапываться до влаги его крови. А когда он стал чесаться, только ухудшил дело. Вот как это произошло. А теперь скажите мне вот что, Том: когда вы в последний раз выходили в море? Ручаюсь, что давно!

— А-га! — Фостер прищурился, выставил подбородок, — Вот, значит, как, мистер Джемисон. Наслушались сплетен, да? И что наплели вам болтливые деревенские языки? Что Том Фостер заставляет несчастного дурачка плавать, чтоб загонять для него рыбу? Ха! — Он помотал головой. — Так вот, вранье это. Он плавает, потому как любит плавать, потому как хочется ему в воду — в любую погоду, ежель я не запрещаю! Вот и вся правда в тех сплетнях. Спросите, правда ли он знает, где искать рыбу? Верно, знает, потому у меня и улов всегда хорош — лучше всех! Ну вот, что мне еще сказать?

— Ничего, Том, — ответил Джемисон. — Зато вы можете кое-что сделать для парня. Если ему хочется плавать — не мешайте ему, а деревенским не обязательно это видеть. А если он снова наберет паразитов… вы видели, как я работал, и знаете, что нужно делать. Но в любом случае нельзя позволять ему опять так пересыхать. Мне кажется, его коже необходима соленая вода.

Град прекратился, и Энни ждала у самого дома, укрывшись от ветра за его стеной. Дверь оставалась открытой, и, значит, она не могла не слышать разговора между старым врачом и Фостером. Однако она молчала, пока они не сели в машину.

— У него были рыбьи вши? — Это прозвучало не изумленным восклицанием, а обычным уточнением.

Джемисон, заводя машину, ответил:

— О, каким только странным инфекциям и паразитам не подвержены люди. Я слышал, что СПИД — вирус иммунодефицита — перешел от обезьян, а ужасное «коровье бешенство» можно получить, съев зараженную или неправильно приготовленную говядину. Да, а орнитоз? От попугаев, подумать только! Что касается этого бедняги: что я могу сказать? Он любит плавать…

— Очень странно, — заговорила девочка, когда Джемисон выехал из деревни, — но мой отец… он не любил моря. Совсем не любил. У него было столько книг… о море и о всяких созданиях… но он его боялся. Говорил, оно его заманивает. Говорят, он покончил с собой, самоубийство, и, наверное, так оно и было, но он, во всяком случае, настоял на своем. Помню, он однажды сказал мне: «Если придет для меня время уходить, живым оно меня не получит». Он под конец говорил много бессмыслицы, но это, я думаю, было сказано о море.

— Почему ты так думаешь? — спросил Джемисон, покосившись на нее и заметив, что девочка тоже смотрит на него, видимо, ожидая его реакции.

— Да потому, что он это сделал: прыгнул со скалы на Южной Косе прямо на камни. Его выбросило на берег с изломанными костями.

— Ужасно! — Старик свернул на пустынную дорогу к дому Джилли. — И все же вы с матерью остались жить здесь, на самом берегу…

— По-моему, это потому, что она хочет в чем-то увериться, — ответила девочка. — Может быть, во мне?

Джемисон увидел Джилли, стоящую на ступенях крыльца, и остановил машину перед домом. Он охотно продолжил бы разговор, добился бы от девочки объяснения последнему, загадочному замечанию или разузнал побольше о книгах — книгах ее отца о море. Но Джилли уже шла к ним, и Энни, быстро тронув старика за плечо, попросила:

— Лучше ей не знать, что мы были у Фостеров. Если она услышит про рыбьих вшей на Джефе, опять разволнуется. — И, выходя из машины, громко сказала: — Спасибо за поездку. — И добавила шепотом: — И за то, что помогли Джефу.

Зима тянулась медленно.

Джемисон проводил часть времени в поездках, посещая окрестные маленькие города, добираясь даже до Фалмута и Пензанса. Немного помогали развеять скуку постоянные «вечера общения». Они собирались поочередно у Джилли, Тремэйнов и Джемисона. Однажды вечером старик даже подбил Джилли побывать с ним и Тремэйнами в обветшалом «Приюте моряка».

В тот раз Энни отправилась с ними. Ей по возрасту еще не полагалось пить — и даже бывать в пивных, — но хозяин ее, конечно, знал и подал ей апельсиновый сок. Так или иначе, в этом заведении не приходилось опасаться полицейской проверки.

Их столик стоял у большого камина, где стреляли и шипели поленья. Народу почти не было, так что обслуживание оказалось безупречным. Атмосфера тихого веселья, отличная сельская кухня, хлеб прямо из деревенской пекарни. Даже Джилли соображала яснее обычного и в кои-то веки воспрянула духом, а что касается Тремэйнов, то, отбросив привычный неприятный снобизм, они показали себя с наилучшей стороны.

Такова была лицевая сторона, однако имелась и изнанка. Она проявилась под конец вечера в образе рыбака Тома Фостера и его неуклюжего воспитанника Джефа, когда эта парочка ввалилась с холода и угрюмо уселась в темноватом углу. Не похоже было, чтобы они заметили компанию у камина, однако Фостер, прищурившись, внимательно оглядел зал, прежде чем направить своего подопечного и приятеля в самое укромное место.

И веселье внезапно прокисло.

— Проверяет, нет ли кого из его врагов, — тихо проговорил Тремэйн. — И я его понимаю. Боится, наверное, как бы на него не донесли.

— Врагов? — перепросил Джемисон. — Других местных рыбаков, вы хотите сказать? На что они могут донести?

— Сами видите, — ответил Тремэйн и кивнул на бармена, направлявшегося к Фостерам с подносом. — Пинта для Тома и полпинты для этого… молодого Джефа. Он разрешает мальчишке выпивать здесь — алкогольный напиток, заметьте, — а парень не старше нашей Энни. Я хочу сказать: одно дело держать этого… скажем, несчастного калеку в деревне и совершенно другое — намеренно мутить его и без того слабую голову спиртным!

Энни, заметно напрягшись, тут же заступилась за парня.

— Джеф не дурак, — сказала она. — Он не слишком хорошо говорит, и он не такой, как другие, но он не глупый. — И она послала Тремэйну острый взгляд. — И он не какой-нибудь грубиян.

Директор разинул рот:

— Ну, я!..

Он не успел опомниться, как вмешалась Дорин:

— Джон, ты сам напросился! Ты же знаешь, что Энни дружит с мальчиком. Возможно, она его единственный друг! Тебе следовало бы думать, что говоришь.

— Но я… — начал возражать Тремэйн, однако тут вступил Джемисон:

— О, оставьте это! Не будем портить приятный вечер. Мы вполне можем придерживаться разных мнений без того, чтобы из-за них ссориться. Если Том Фостер поступает неправильно, пусть так. Но я скажу: пусть парень хоть от чего-то получит удовольствие.

— Совершенно с вами согласна, — сказала Дорин, сердито глянув на мужа. — Видит бог, у него не так много радостей.

На этом они замолчали и все кончилось. Сказанные слова не возьмешь обратно, и уютный вечер и легкое веселье вдруг пропали. Они пытались продолжать, но было поздно. Джон Тремэйн принял надменный, неприступный вид, а его жена стала холодной и отчужденной. Джилли снова ушла в себя, а молодая Энни присутствовала лишь телесно, что же до ее мыслей, они блуждали неизвестно где…

С тех пор такие сборища стали реже. Их дружба — или то, что связывало Тремэйнов, Вайтов и Джемисона, — стала холоднее, сохранялась только по необходимости: будучи самозванной элитой общества, они не могли слишком свободно общаться с теми, кто стоял ниже на социальной лестнице.

Старик оказался между ними — ни то ни се. Не теряя связи с Тремэйнами, Джемисон в то же время никогда не упускал случая поддержать Джилли и Энни. Более того, временами он захаживал в «Приют моряка» и завел осторожную дружбу с обычно недружелюбными местными жителями. Тремэйны считали его то ли блаженным, то ли святым, а Джилли и Энни Вайт — обе — видели в нем посланника Божьего.

Однажды вечером в начале марта Джилли позвонила старику под тем предлогом, что у нее закончились таблетки, прописанные им для нее. Но Джемисон чувствовал, что за этим звонком стоит нечто большее. В голосе женщины слышалось одиночество, и старик догадывался, что ей нужно с кем-то поговорить… или чтобы с ней кто-то поговорил.

Он сразу же поехал к ней.

Джилли успела приготовить к его приходу стакан шерри. Получив месячный запас таблеток и предложив ему сесть, она призналась:

— Я так глупо себя чувствую… Позвонила на ночь глядя, хотя весь день помнила, что лекарство кончается. Надеюсь, вы не в обиде?

— Вовсе нет, дорогая, — ответил старик. — Разве что я чуточку беспокоюсь, не слишком ли много вы их принимаете. Видите ли, по моим расчетам у вас еще должен был остаться двухнедельный запас. Конечно, я могу и ошибиться. Память у меня уже не та, что прежде. И все же?..

— О, — замялась она. И тут же опомнилась: — Ан нет, наоборот, память у вас отличная. Это я виновата. Я как дура… ну, рассыпала таблетки, и мне не хотелось принимать те, что побывали на полу.

— Вполне разумно, — похвалил он, — и вообще, я слишком давно не интересовался, как вы себя чувствуете. Но, видите ли, Джилли, я ведь не молодею и врачебные привычки уходят. Мне очень не хотелось бы думать, что мои таблетки причиняют вам какой-либо вред.

— Вред? Совсем наоборот, — возразила она. — По-моему, я чувствую себя лучше. Стала спокойнее — может, слегка легкомысленнее, но… Вот вы, Джеймс, сейчас пожаловались на память. Ух, мне бы такую память, как ваша! Нет, я не думаю, что дело в ваших таблетках — хотя, может быть, побочный эффект, — но я то и дело на чем-нибудь спотыкаюсь. И не только в словах или в мыслях, но и чисто физически. Теряю равновесие и чувствую иногда такую слабость… Может, вы замечали?

— Да, побочный эффект, — кивнул он. — Возможно, вы правы. Но в такой глуши легко стать рассеянной и забывчивой. Ведь вам здесь и поговорить не с кем. Изредка видитесь со мной — ну и с Энни, конечно, — а больше никого! — Он озабоченно обвел взглядом комнату. — Кстати об Энни, где она?

— Спит. — Джилли приложила палец к губам. — Теперь, когда погода стала лучше, она много гуляет по берегу. Гуляет и читает, такая умница! Вы никогда не удивлялись, почему она не ходит в школу? Им больше нечему ее учить, вот почему. Она рано закончила школу, вскоре после того, как ее отец… Джордж… как он… — Она запнулась, приложила руку ко лбу, как будто забыла, что хотела сказать.

— Да, понимаю, — кивнул старик и замолчал.

Через минуту Джилли моргнула, тряхнула головой, словно разгоняя туман, и сказала:

— Простите, о чем это я?

— Я просто спрашивал, не могу ли еще что-нибудь для вас сделать, — ответил Джемисон. — Помимо доставки таблеток. Может, вам хочется поговорить? Как-никак всем нам не хватает общения, дружеских бесед…

— Поговорить? — повторила она, и ее лицо прояснилось. — Ах, поговорить! Теперь я вспомнила! Это о том, что вы мне однажды начали рассказывать, но нас тогда прервали. Кажется, Энни. Да, она как раз объявилась, когда вы рассказывали о… о… кажется, о каком-то городке на американском побережье. О местах, откуда был родом Джордж, да?

— Инсмут? — сказал старик. — Да, я припоминаю тот случай. Но, кажется, вы тогда сильно разволновались. И, Джилли, наблюдая за вами как врач — или как бывший врач, — я вижу, что странные или необычные темы оказывают на вас очень неприятное действие. Вы уверены, что хотите услышать рассказ про Инсмут?

— Правда, некоторые разговоры на меня плохо действуют, — признала она, — и в то же время меня увлекает все связанное с историей моего мужа или его родни. Особенно все, что касается его генеалогии. — Она заговорила быстрее: — Ведь что мы на самом деле знаем о генетике — о тех чертах, что передаются из поколения в поколение, о том, что достается нам от предков? Мне думается, я слишком долго ничего не хотела знать о прошлом Джорджа. Здесь такое творилось, Джеймс… — Она схватила его за руку. — Жуткие перемены, нечеловеческое уродство… и мне нужна уверенность, что такое не повторится ни со мной, ни с моей дочерью! — Она бормотала так быстро, что слова сливались. — А если все же повторится, я должна знать, что делать… что делать, если…

И тут она замолчала как отрезала, даже не закрыв рта, словно осознала вдруг, что наговорила слишком много, слишком быстро и слишком уж отчаянно.

И старик после долгого молчания тихо сказал:

— Может, мне лучше повторить вопрос, милая: вы уверены, что хотите услышать от меня об Инсмуте?

Джилли глубоко вздохнула, усилием воли усмирила дрожь тонких рук, лежавших на подлокотниках кресла.

— Да, я действительно хочу узнать все об этом месте и его жителях, — проговорила она.

— А когда я уйду и вы останетесь одна, что вам приснится ночью, Джилли? Честно предупреждаю, вас вполне могут преследовать кошмары.

— Я хочу знать, — твердо ответила она. — Кошмары — да, вы правы, лучше бы без них. И все же я должна знать.

— Энни говорила, у вас остались от мужа какие-то книги, — продолжал отговаривать ее Джемисон. — Не лучше ли поискать ответа в них?

— В книгах Джорджа? — Она пожала плечами. — Эти жуткие книги. Он прямо зарывался в них. Но когда прошлым летом сгребали и жгли водоросли, я попросила Энни бросить их в огонь. — Джилли нервно и, пожалуй, виновато передернула плечами. — Что удивительного? Все равно я не могла бы их прочесть: они были не на английском, я даже не могла узнать язык. И хуже того, от них исходило такое… К ним даже притронуться было противно.

Старик кивнул, прищурившись:

— И вы хотите, чтобы я рассказывал об Инсмуте, когда от одной мысли о нескольких заплесневелых книжонках вам делается плохо? И вы попросили девочку их сжечь, даже не зная, сколько они стоят и о чем они? Вы знаете, может быть, хорошо, что я вовремя появился, Джилли. У вас явно навязчивая идея, а навязчивые идеи слишком легко переходят в психоз. И потому…

— Вы не хотите со мной говорить, — закончила она за него и откинулась в кресле. — Я больна от беспокойства — или, может быть, из-за своей «навязчивой идеи», если хотите, — и вы не желаете мне помогать.

Старик сжал ее руку, покачал головой.

— О Джилли! — воскликнул он. — Вы меня неправильно поняли. Психология совсем недавно стала областью медицины, но я не так уж стар, чтобы совершенно ею не интересоваться. Нет, я кое-что знаю о человеческой психике: более чем достаточно, чтобы заверить вас — с вашей все в порядке.

Она ошеломленно уставилась на него, и Джемисон пояснил:

— Видите ли, моя дорогая, вы наконец открылись, открыто осознали свою проблему и тем самым сделали большой шаг к тому, чтобы от нее избавиться. Так что я, конечно, готов вам помочь.

Она облегченно вздохнула и, овладев собой, спросила:

— Но если для этого требуется рассказать мне про Инсмут?..

— Пусть будет так, — согласился старик. — Только прошу вас меня не перебивать, потому что я очень легко сбиваюсь.

И когда Джилли с готовностью кивнула, он начал…

— За время своей практики в Инсмуте я встречался с очень странными и прискорбными случаями. В этих местах обычны были родственные браки, так что в местных жителях течет порченая кровь. Я бы предпочел подобрать иное выражение, но не могу найти более точного. И «инсмутская внешность» — так говорят об очень странной, почти нечеловеческой наружности некоторых горожан — о главном симптоме порчи.

Впрочем, среди множества мифов и легенд, связанных с этим городом и с внешностью горожан, есть несколько весьма причудливых, дающих противоположное объяснение: они утверждают, что дело не столько в родственных браках, сколько в смешанных… что «порчу» вызвала связь между моряками-горожанами и женщинами с одного из островов Южных морей, с которым местные много торговали в старину. Более того, легенды говорят, что распутные «морские волки» заводили связь не только с туземными женщинами, но и… думаю, об этом лучше пока не упоминать, поскольку слухи такого рода вполне могут оказаться чистой фантазией.

Хорошо, однако по поводу происхождения или источника городских проблем — я имею в виду реальный источник, — вполне возможно, тут есть по меньшей мере некоторая связь с этими давними морскими торговцами и тем, что они привозили из своих странствий. Безусловно, некоторые из них женились на туземках и привозили их на родину — что в наши дни никого бы особенно не взволновало, но в середине девятнадцатого века к такому относились весьма неодобрительно, — а эти женщины, в свою очередь, могли захватить с собой кое-что из личного имущества и свои обычаи: несколько местных побрякушек, кое-какую одежду, «местную кухню», само собой… и, может быть, даже предметы своей… религии? Если религия не слишком громкое слово для примитивных туземных культов.

Так или иначе, мне удалось проследить источник порченой крови — если дело в ней — до тех времен. А что касается «инсмутской внешности» и ее ужасных проявлений в городских обитателях… думаю, ее следует считать болезнью, а возможно, и проявлением нескольких заболеваний.

Относительно формы, в которой проявляется заболевание (с этого момента Джемисон начал лгать или, по крайней мере, уклоняться от истины), — что ж, не зная, кто он, я счел бы отличным представителем или образчиком, если хотите, вашего соседа: того несчастного паренька, что живет у Фостеров. Приятеля Энни, молодого Джефа. Конечно, я не вижу связи — насколько мне известно, ее и не существует, — но в этом юноше проявляется нечто очень похожее на клеймо Инсмута, если не то же самое заболевание. Стоит взглянуть на его состояние.

Нездоровая чешуйчатость кожи, проявляющаяся сильнее, чем при самом тяжелом ихтиозе; странная, шаркающая походка; глаза больше обыкновенных — со временем больным все труднее смыкать веки; речь — если они вообще говорят, — состоящая из гортанных восклицаний; и общее искажение черт лица, придающее ему сходство с рыбой или лягушкой… Все это представлено в молодом Джефе. Тремэйн, например, говорит, что мальчик больше всего напоминает ему выброшенную на песок рыбу! И если каким-то образом ему передалась инсмутская порча… ну, неудивительно, что подобное вызывает самые ужасные фантазии. По-моему, неудивительно.

Старик замолчал и пристально всмотрелся в лицо Джилли. За время его рассказа она сильно побледнела, вжалась в глубину кресла и стиснула подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. Однако она не поддалась дрожи, в которой обычно проявлялось ее нервное состояние, и все ее внимание было сосредоточено на рассказчике.

Джемисон ожидал от Джилли отклика на первую часть повествования, и она, помедлив, нашла в себе силы заговорить:

— Вы упомянули о местных побрякушках, которые могли прихватить с собой туземки с островов Южных морей. Не подразумевали ли вы украшений и, если так, видели ли вы что-нибудь из них? Я хотела сказать: какие именно побрякушки? Вы можете их описать?

Старик нахмурился было, но тут же произнес:

— А! — И понимающе кивнул. — Но я думаю, мы говорим о разных вещах, Джилли. Потому что, упоминая туземных женщин и их имущество, я подразумевал именно побрякушки: подвески и бусы из морских ракушек, украшения из скорлупы кокосовых орехов… и тому подобное.

Но я, надо думать, понимаю, о чем говорите вы… Потому что я, конечно же, видел брошь, купленную миссис Тремэйн у вашего мужа. О да… а я интересуюсь такого рода изделиями и потому перекупил ее! Но на самом деле единственными «побрякушками», о которых рассказывалось в дошедших до меня историях, были дешевые украшения, что моряки предлагали островитянам на обмен. Обмен? Скорее грабеж среди бела дня. Потому что те «побрякушки», которые, видимо, интересуют вас… с ними несчастные дикари расставались ради дешевых бусин и никому не нужного барахла, а эти были по-настоящему дорогие изделия — странной выделки, но выполненные из драгоценного, золотого сплава. Инсмутские моряки все равно что украли их у туземцев! Вы спрашиваете, приходилось ли мне их видеть? Да, видел, и не только то украшение, которое купил у Дорин Тремэйн…

Старик говорил все более взволнованно, по-видимому увлекшись предметом разговора. Однако теперь, остыв, он собрался с мыслями и поглубже уселся в кресле, прежде чем продолжить.

— Ну вот, — заговорил он наконец. — Предупреждал ведь я, как легко меня сбить. Вот теперь, знаете ли, я совершенно потерял нить!

— Я спрашивала вас о туземных драгоценностях, — напомнила Джилли. — Думала, не могли бы вы их описать или, по крайней мере, рассказать, где вы их видели? И еще вы говорили… о тех прежних моряках и существах, с которыми они сходились, — кроме островитянок. Мне это почему-то кажется… ну, интересным.

— А! — отозвался старик. — Но относительно последнего, моя дорогая, уверяю вас, это чистая фантазия. Что же касается драгоценностей… где я их видел? Да в Инсмуте, разумеется, где же еще? Там есть музей — ну, нечто вроде музея — больше напоминает святилище или мемориал. Могу рассказать, если вы еще не передумали. И если уверены, что это вас не слишком растревожит.

Он проницательно взглянул на нее. Но Джилли зашла уже слишком далеко, и сбить ее было невозможно.

— Пожалуйста, расскажите, — кивнула она. — Обещаю вам, я постараюсь… не расстраиваться. Так что, пожалуйста, продолжайте.

— Этнография — наука о происхождении и обычаях людей — всегда была для меня чем-то вроде хобби, — начал он, — а старый ветхий Инсмут, хоть и не без недостатков, был полон источников — собственных, часто очаровательных легенд и преданий, — которые я пока очень смутно обрисовал вам.

Кое-кто из тех женщин, честно говоря, не могу назвать их леди, обращавшихся ко мне за медицинской помощью, принадлежали к той линии крови. Кровь не всегда порченая, но определенно туземная. Сколько бы поколений ни отделяло их от смуглолицых предков, в них оставалось что-то от Южных морей. И среди моих пациенток — клиенток, так сказать, — были несколько, заинтересовавших меня своими украшениями… странные пряжки или брошки, браслеты и ожерелья. Я заметил несколько таких изделий, отличавшихся единым, довольно грубым стилем и очень похожим узором.

Но вот подробно их описать довольно сложно. Растительный орнамент? Едва ли. Арабески? Это ближе к истине: странные листья и другие растительные узоры в странном и сложном переплетении… только это были не земные растения. Океаническая флора: водоросли и морские травы — и скрытые среди узора странные ракушки и рыбы — особенно рыбы, — образовывали неземные картины, которые можно было приписать скорее рыбам или земноводным. А за завесой морских трав и водорослей иногда просвечивали здания: странные, приземистые пирамиды и необычные, угловатые башни. Как будто неведомый художник — кем бы или чем бы он ни был — пытался передать представление о затерянной Атлантиде или иной подводной цивилизации.

Старик снова помолчал.

— Ну вот. Я описал их, как умел. Конечно, я никогда не приближался к инсмутским женщинам настолько, чтобы рассмотреть их украшения во всех подробностях, зато я расспрашивал, откуда они взялись. Однако они все были неразговорчивы и почти ничего не сказали мне… ну, кроме одной, моложе других и отличавшейся от общего типа. Она-то и направила меня в музей.

В свое время там располагалась церковь — пока в город не вторглась порченая кровь, вытеснив ортодоксальную религию, — да, каменная церковь с низкими башенками, но давно лишенная святости. Она стояла рядом с другим величественным прежде зданием. Довольно обширный дворец с колоннадой, на фундаменте которого еще читалась выцветшая надпись: «Тайный орден Дагона».

— Дагона, говорите? Но это очень интересно!

— Много лет назад это большое здание, несомненно, тоже было местом поклонения… или какого-то культа. Как вам этнографическая головоломка? Ведь рыбий бог Дагон — получеловек-полурыба — был божеством филистимлян, а позже перешел к финикийцам под именем Оанна. И вот эти островитяне-полинезийцы за тысячи миль и полмира от них приносили жертвы или, по крайней мере, возносили молитвы тому же самому богу. И в Инсмуте двадцатых годов девятнадцатого века их потомки хранили прежний обычай! И знаете, дорогая, как бы глупо это ни звучало, я невольно гадаю, не сохранился ли он до сих пор… то есть до наших дней.

Ну вот, я опять отвлекаюсь! Так о чем я? А да, та старая церковь, вернее, музей.

Готического вида, с закрытыми окнами и непропорционально высоким фундаментом. В этом наполовину ушедшем в землю подвальном этаже и располагался, собственно, музей. Там, под пыльным стеклом в незапертых витринах, я увидел просто сказочную коллекцию золотых изделий и украшений… Что меня поразило, так это отсутствие этикеток, а также хранителя или экскурсовода для защиты от воров и просвещения посетителей! Правда, посетители там были редкостью. Я, по правде сказать, ни разу не застал ни одного — не видел там даже церковной мыши!

Но изделия из странных золотых сплавов… о, они просто завораживали! И маленькая, видимо, тщательно подобранная коллекция в несколько сот книжных томов: очень древних книг, тихо гниющих на сырых открытых полках.

Не считая одного-двух заглавий весьма неприятного содержания, я не нашел ни одной знакомой. И поскольку даже заголовки были мне недоступны, не стал трудиться, листая страницы. А вот что касается экзотических, чуждых нам ювелирных изделий… будь я вором, я вполне мог бы вынести оттуда под плащом целое состояние в редких запретных томах, и никто не остановил бы, не обвинил и не обыскал меня. В сущности, порывшись в памяти, я припоминаю, что несколько книг и украшений в самом деле были похищены из музея двадцать с лишним лет назад. Не то чтобы золото считалось в Инсмуте большой редкостью: местные моряки навезли его в таком избытке, что в начале девятнадцатого века один из них даже открыл мастерскую для переплавки своих трофеев в золото. Я заходил и туда, но нашел мастерскую в полном упадке… как и весь старый город после… э… ходили слухи об эпидемии, и правительство в двадцать седьмом — двадцать восьмом годах двадцатого века вводило войска. Но это уже другая история.

И, чуть помявшись — в нежданном припадке скрытности, — Джемисон поспешно подвел черту под своим рассказом, проговорив:

— Ну вот и все, моя милая. Относительно вашего вопроса о странных ювелирных изделиях… я постарался ответить на него наилучшим образом. Так что я еще могу вам, э-э, рассказать? Боюсь, что нечего.

Но теперь уже Джилли впилась взглядом в лицо старика. Потому что она заметила несколько случайных оговорок и крупных пробелов в его повествовании и тут же потребовала объяснений.

— О золоте… да, я поняла, — сказала она, — но кое-чего вы совсем не объяснили. Мне даже кажется, вы уклоняетесь от некоторых вопросов. А я хоч-чу… я хоч-чу… — Она с размаху ударила ладонью по подлокотнику, стараясь совладать с заиканием. — Я хочу знать! О связи — так вы выразились? — тех моряков с кем-то иным, кроме женщин-островитянок. Вы сказали, это чистая фантазия. Пусть даже фантазия, я хочу знать. И об их… верованиях, об их религии и к-к-культе Дагона. И, рассказывая о чужих украшениях, вы сказали про мастера: «кем бы или чем бы он ни был!» Как это надо понимать? И вы упомянули про эпидемию — что это было? Разве эпидемия — повод, чтобы правительство вводило войска? Джеймс, если вы вправду мне друг, вы же видите: я д-должна знать!

— Пока что я вижу, что расстроил вас, — ответил старик, погладив ее по руке. — И думаю, что понимаю, почему эти вопросы так вас волнуют. Вы пытаетесь связать все это с Джорджем, верно? Вы думаете, что и у него в крови была порча. Джилли, если и так, это не ваша вина. И если эта порча на самом деле заболевание, то это, возможно, и не его вина. Нельзя же винить себя в том, что у вашего мужа было в некотором роде… прошлое. А если и было, теперь ведь все это кончилось? Вы не должны думать… что все продолжается.

— Тогда убедите меня в обратном, — попросила она, чуть успокоившись оттого, что можно было говорить открыто. — Расскажите мне все, чтобы я лучше поняла и смогла решить.

Джемисон кивнул:

— О, я мог бы рассказать, хотя мне пришлось бы повторять старушечьи сказки — мифы и слухи — и байки рыбаков о морских девах и тому подобном. Но, учитывая, в каком состоянии ваши нервы, лучше не надо.

— Да, мои нервы, — повторила она. — Погодите…. — Джилли принесла стакан воды и проглотила две таблетки. — Вот видите, я выполняю указания доктора. А теперь вы послушайтесь меня и расскажите. — И, откинувшись в кресле, она обхватила себя за локти. — Пожалуйста, если не ради меня… ради Энни.

И, понимая, о чем она думает, мог ли он отказать ей?

— Хорошо, — проговорил старик. — Но, моя дорогая, то, что вас беспокоит, это наверняка… иначе и быть не может — ужасная болезнь, и не более того. Так что не путайте фантазии с реальностью — это путь к безумию.

И после короткого раздумья он поведал остальное…

— Рассказы, которые до меня дошли… ну, они неправдоподобны. Легенды, порожденные первобытной невинностью и невежеством туземцев. Видите ли, у этих островитян есть собственные мифы о Дагоне, и они передаются из поколения в поколение. Их кровь и внешность настолько выродились, порча обрела над ними такую власть — возможно, с незапамятных времен, — что они решили, будто созданы по образу своего творца, рыбьего бога Дагона.

Именно такие истории они рассказывали морякам, добавляя, что в обмен на поклонение Дагон дарует им все богатства океана, изобилие рыбы и странные золотые сплавы, вымывавшиеся, возможно, из жил в местных горах в сезон дождей. Конечно, именно местные знахари — жрецы Дагона и его Тайный орден — изготавливали из этого золота украшения, отчасти дошедшие до нас.

Но современные легенды — их можно услышать в Инсмуте и его окрестностях — гласят, что в обмен на хорошие уловы и золото островитяне отдавали своих детей морю, так называемым Морским Существам, служителям Дагона и других родственных ему… э-э… божеств глубоких вод, таких как великий Ктулху и Мать-Гидра. И те же легенды утверждают, что инсмутские моряки, возжелав чужого золота, благосклонности полузабытых богов из сомнительных мифов и обещанной им вечной жизни, согласились по их примеру приносить в жертву Дагону и Морским Существам свою молодежь. Только те оказались не столько жертвами, сколько супругами! Таким образом, и эти легенды винят в «инсмутской внешности» порчу от смешанных браков: от смешения Морской и чистой человеческой крови. Но, разумеется, таких браков быть не могло, поскольку морского народа не существует! И никогда не существовало, что не помешало горстке самых опустившихся инсмутцев перенять их культ, чему свидетельство — облупленный белоколонный дворец, посвященный Тайному ордену Дагона.

Осталась только эпидемия конца двадцатых годов…

Ну, семьдесят лет назад наше общество не отличалось нынешней терпимостью. И, увы, когда разошлись слухи об инсмутской порче — о множестве выродившихся, больных и изуродованных горожан, правительство отреагировало с излишней резкостью. Впрочем, несомненно, в то время такую же реакцию вызвало бы, скажем, известие о СПИДе: панику и применение силы. Так вот, последовало несколько рейдов и множество арестов. Было сожжено или взорвано множество ветхих старых домов на набережной. Однако никого не обвиняли в преступлениях и не представили на суд; все ограничилось уклончивыми заявлениями о заразной болезни и тайным распределением множества задержанных по военным тюрьмам.

Население старого Инсмута сильно сократилось, и за последние семьдесят с лишним лет город очень медленно приходил в себя. Теперь там, сами понимаете, работают современные лаборатории, где патологоанатомы и прочие ученые — часто из числа горожан — продолжают изучение порчи и пытаются по возможности помочь потомкам тех, кто уцелел после правительственных рейдов. Я сам там работал, хотя и недолго, потому что эта работа, мягко говоря, не вдохновляет. Я видел больных на самых разных стадиях вырождения и многим из них мог предложить лишь самую элементарную помощь. Поскольку врачи и другие специалисты сходятся в том… словом, все согласны, что помочь тем, кто несет в себе инсмутскую кровь, в настоящее время невозможно. И пока испорченный ген не растворится в общем обширном генном пуле, постоянно будут появляться люди с инсмутской внешностью…

Джемисон никогда не видел Джилли такой спокойной — слишком спокойной. Затишье перед бурей, подумалось ему. Она не мигала, устремив взгляд вдаль, но в глазах стояла не обычная пустота, а отражение какой-то мысли. Наконец, после долгого молчания, старик решился окликнуть ее:

— Ну что, Джилли? Вас все еще что-то беспокоит?

Ее взгляд сосредоточился на собеседнике, и она ответила:

— Да. Еще одно. Вы что-то сказали про вечную жизнь… что инсмутским морякам была обещана вечная жизнь, если они станут поклоняться Дагону и другим божествам того же культа. Но… если они отступались от культа, отказывались от поклонения? Видите ли, под конец Джордж часто бормотал во сне и я часто слышала от него, что он не хочет вечной жизни — такой жизни. Он, конечно, подразумевал свое состояние. Но я не могу поверить… нет-нет, могу! Верю, что он верил в такое! Так как вы думаете: в-в-возможно ли, чтобы мой муж когда-то принадлежал к этому старинному к-культу? И может ли в нем быть частица истины? Хоть что-то, понимаете?

Джемисон покачал головой:

— Хоть что-то? Только в его сознании, моя дорогая. Видите ли, состояние Джорджа ухудшалось, так что он просто был психически нездоров. Он мог совершать ту же ошибку, что и вы, — искать объяснений тому, что объяснить невозможно. А пообщавшись с этими сектантами и зная легенды, он мог поверить, что некоторые вещи существуют в действительности. А вот вам этого делать не следует. Просто нельзя!

— Н-но эта п-порча в крови? — сказала она, понизив голос до шепота, словно издалека. — В его крови, и в крови Джефа, и… а Энни?

— Джилли, теперь послушайте меня, прошу вас! — Старик твердо взял ее за руку. Из всей лжи и полуправды, высказанной им за последние полчаса, последняя была самой серьезной ложью. — Джилли, я знаком с вами и Энни — особенно с Энни — уже довольно давно, и, исходя из своих знаний об инсмутской порче, а также из всего, что я знаю о вашей дочери, я готов поручиться своей репутацией, что она так же нормальна, как вы или я.

При этих словах она вздохнула и немного расслабилась.

Приняв это движение как сигнал к прощанию, Джемисон встал.

— Мне пора идти, — сказал он. — Уже поздно, а я хотел еще кое-что сделать перед сном. — Уже направляясь к дверям, он попросил: — Будьте добры, передайте Энни от меня привет. Очень жаль, что я ее не застал. Впрочем, может, и к лучшему, поскольку нам нужно было поговорить.

Джилли проводила его — спотыкаясь на ходу, отметил он, — и уже в дверях сказала:

— Н-не знаю, к-как вас благодарить. Мне теперь гораздо спокойнее. И так всегда после разговора с вами.

Она дождалась, пока он сядет в машину, и слабо помахала ему на прощание, прежде чем закрыть дверь.

Отъезжая от дома, старик заметил, как что-то мелькнуло за занавесками верхнего окна. Это была спальня Энни, и он на мгновение увидел ее лицо — ее огромные глаза — в просвете между неплотно задвинутыми шторами.

Он задумался, давно ли она не спит, да и спала ли вообще? А если нет, много ли она подслушала. А может быть, все это уже было ей известно?

Долгая зима с разнообразными осложнениями — ларингитом у Энци и гриппом у Дорин Тремэйн — медленно переплавлялась в весну. Зеленые ростки в садиках и на подоконниках деревенских домов распускались цветами; низкое небо становилось день ото дня светлее и голубее.

Но среди этих перемен были и другие, отнюдь не такие естественные и куда менее благодатные, — и Джемисон был им свидетелем.

Он видел шляющегося по берегу Джефа — точь-в-точь один из деревенских юнцов, — когда тот шаркал вдоль полосы прилива. Нет, Джеф не был похож на других юнцов, и различие становилось все глубже.

Джемисон следил за ним в бинокль, когда парень устало тащился по берегу: косолапая походка, сутулые плечи, опущенная голова и поднятый воротник. Хотя погода заметно улучшилась, он больше не плавал в море. О, он смотрел в море — то и дело останавливался, поднимал уродливую голову, вглядываясь в широкий водный горизонт, — с жадной тоской, думал старик, пытаясь прочитать чувства, проступавшие на этом далеком и близком лице, но прежнее родство с водой и сила, бесполезно, но явственно проступавшая в нем на суше, казалось, покинули его. Проще говоря, мальчику становилось все хуже.

Старик слышал сплетни в деревенской пивной. Уловы выросли, но Тому Фостеру уже не везло так, как в предыдущие годы: он утратил свою чудесную удачу, и полоумный мальчишка уже не направлял его лодку к самым уловистым местам. Во всяком случае так считали другие рыбаки, но сам Фостер однажды вечером в «Приюте моряка» откровенно признался старику, в чем дело.

— Это все парень, — озабоченно говорил он. — Не в себе он. Говорит, море его манит, а он, мол, боится. Не, он ходит на берег, все смотрит на прибой, как барашки бегут к берегу, а вот кататься на них уж не хочет. Не пойму, о чем это он, только все плачется, мол, «не готов» и не знает, будет ли когда готов, а если «уйдет сейчас», ему, стало быть, конец! Один бог знает, что ему в голову взбрело уходить! А правду сказать, он хворает. Ну и вот, я знаю, он со мной пойдет, ежель я позову, только я его не прошу. Одно хорошо: в ванне лежит подолгу, отмокает в пресной воде, так что с кожей у него неплохо, и рыбьих вшей теперь не нахватается.

И обветренный старый моряк пожал плечами — вовсе не беззаботно, — допил пиво и закончил свое рассуждение словами:

— Не плавает в море — не нахватается рыбьих вшей — проще простого. А вот насчет остального… тревожусь я за него, вот что.

— Ответьте мне на один вопрос, — попросил Фостера старик. — Почему вы взяли его к себе? Вы ничем не были обязаны. Я хочу сказать, мальчик — ребенок — ведь вам не родня? Он был подкидышем, и с самого начала имелись осложняющие обстоятельства.

Фостер покивал:

— Это моя женка, хозяйка, значит, его взяла. Ее прабабка рассказывала о таких мальцах — она маленькой-то жила на тех островах. Вот матушка Фостер, стало быть, и расчувствовалась. Ну и я потом тоже, сколько ведь мы за ним присматривали. Хотя мы всегда знали, кто его папаша. Какие тут секреты, сразу было видно. Теперь уж его нет, а раньше он свою долю платил.

— Джордж Вайт давал вам деньги?

— Ага, на Джефа, — с готовностью признал Фостер. — Факт. Бедолага распродавал свои драгоценности — украшения и прочее — в окрестных городах. Ради парня, эт-точно, ну и ради собственных удовольствий… так я слышал. Только то не мое дело…

И еще бедняжка Джилли Вайт. Она, вернее, ее здоровье тоже приходило в упадок. Ее постоянно тревожили кошмары, становившиеся все настойчивее и страшнее, уродливее. Сильно нарушились и речь, и двигательные реакции: она заикалась, часто повторяла сказанное, то и дело падала, исполняя самые простые дела по дому и во дворе. По правде сказать, она стала чем-то вроде пленницы в собственном доме: лишь изредка рисковала выйти на берег, посидеть с дочкой на слабом, но приятном весеннем солнышке.

А сны…

Дело затянулось надолго, но Джемисон был терпелив: он умудрился вытянуть кое-что относительно содержания кошмаров у самой Джилли, а остальное дополнила Энни, когда он подвозил ее домой с уроков языка в Сент-Остелле. Не приходилось удивляться тому, что в центре самых тяжелых сновидений оказался Джордж Вайт, бывший муж Джилли: не его самоубийство, как можно, пожалуй, было ожидать, а его болезнь, прогрессировавшая все быстрее до самого конца.

В особенности ее преследовали во сне лягушки и вообще земноводные, а также рыбы… но не создания природы. Ужас этих сновидений состоял в том, что они представали совершенно чуждыми, чудовищными мутациями или гибридами человека и чудовища. И человеком этим был Джордж Вайт, его лицо и некоторые особенности фигуры передавались этим амфибиям и рыбам и, слишком часто, существам, сочетавшим признаки обоих родов и более того! Короче говоря, Джилли видела во сне Морских Существ, и Джордж принадлежал к их подводному обществу!

А Энни рассказала, что мать бормочет и бредит, вскрикивает в ужасе перед «этими огромными глазами, которые никак не закроются», и «чешуей, жесткой и грубой, как наждак», и «складками на теле Джорджа, которые открывались внутрь и пульсировали, как… как жабры, когда он храпел или задыхался во сне»! Впрочем, по дороге в город и обратно Энни обсуждала с Джемисоном не только преследовавшие мать кошмары. Она была совершенно откровенна со стариком.

— Я знаю, вы видели меня у окна в тот раз, когда привозили ей таблетки и долго говорили с мамой, рассказывали про Инсмут. Я услышала ваши голоса, встала с постели и подслушивала с верхней площадки лестницы. Я сидела совсем тихо и слышала чуть ли не каждое сказанное вами слово.

И Джемисон кивнул:

— Вещи, о которых она, вероятно, не стала бы говорить, если бы знала, что ты не спишь? Тебя… обеспокоил наш разговор?

— Может быть, немножко, но… вообще-то нет, — призналась она. — Я знаю больше, чем думает мама. Но вот насчет того, что вы ей говорили в связи с моим отцом и ее снами о нем… ну, я хотела бы кое-что узнать, а маме об этом рассказывать необязательно.

— Вот как?

— Да. Вы сказали, что видели этих больных жителей Инсмута «на всех стадиях вырождения». И мне хотелось бы знать…

— Хотелось бы знать, каковы эти стадии? — подхватил старик и продолжил: — Ну, есть стадии и есть состояния. Все обычно определяется с самого начала. Порча может проявиться с рождения, а может сказаться значительно позже. У одних «инсмутская внешность» практически не проявляется, а другие с ней рождаются.

— Как Джеф?

— Да, как он. — Джемисон кивнул. — В значительной степени это зависит от доли инсмутской крови в родителях… или, очевидно, хотя бы в одном из них. Или от линии предков.

И тут, как будто невпопад, не раздумывая, Энни сказала:

— Я знаю, что Джеф — мой брат по отцу. Потому мама и позволяет нам дружить. Она чувствует себя виноватой из-за отца… за него, я хочу сказать. И она считает Джефа родственником. Ну, в некотором роде.

— А ты? Что ты о нем думаешь?

— Вы спрашиваете, отношусь ли я к нему как к брату? — Девочка нерешительно покачала головой. — Вообще-то не знаю. Наверное, отчасти так. Я не считаю его отталкивающим, если вы об этом.

— Нет, конечно нет, и я тоже не считаю! — торопливо ответил старик. — Будучи врачом, я привык принимать многие отклонения от нормы, даже те, что отталкивают других людей.

— Отклонения от нормы? — Энни склонила голову набок, взглянув на Джемисона с любопытством, а может быть, и с вызовом.

— Скажем, отличия, — поправился он.

Помолчав минуту, она попросила:

— Продолжайте. Расскажите мне о них, о стадиях и состояниях.

— Одни, как я уже говорил, рождаются с такой внешностью, — отвечал Джемисон, — а у других она развивается постепенно. Некоторые сохраняют в целом — в основном — нормальный вид. Даже сейчас в Инсмуте таких хватает. Еще всегда есть горсточка тех, кто сохраняет приемлемый… ну, скажем, человеческий вид долгие годы и изменяется только под конец, но тогда превращение происходит очень быстро. В госпитале, где я работал, кое-кто из генетиков — они сами были инсмутцами — пытался изменить несколько генов своих пациентов, надеясь если не полностью предотвратить перерождение, то хотя бы продлить пребывание в человеческом облике у тех, кто, вероятно, подвержен изменениям.

— Человеческий облик, перерождение, генетика… — Энни задумчиво кивала. — Но эти слова и ваши объяснения говорят вовсе не о болезни, а о превращении — да, вы сами сказали это слово! Как куколка превращается в бабочку или головастик в лягушку. Только вместо головастика… — Тут она осеклась и, нахмурившись, откинулась в кресле. — Все это очень загадочно, но думаю, что ответы где-то рядом, и я, кажется, начинаю понимать. — И, выпрямившись так, что натянулся ремень безопасности, она воскликнула: — Смотрите-ка, мы уже подъезжаем к дому! — Девочка повернулась, сбоку уставившись на Джемисона. — Мы уже в деревне, а у меня есть еще вопросы — всего один-два, не больше.

Старик послушно снизил скорость, оставляя ей время на разговор, и поторопил:

— Тогда спрашивай.

— Этот культ Дагона, — проговорила она. — Культ инсмутского Тайного ордена — он все еще существует? То есть ему и теперь поклоняются? И если так, что, если кто-то их вида или крови не захочет оставаться одним из них, если он станет отступником… сбежит? Я знаю, мама вас об этом уже спрашивала, но вы ей, в сущности, не ответили.

— Думаю… — проговорил Джемисон, останавливая машину перед домом Джилли, — думаю, такой предполагаемый отступник навлек бы на себя большую беду. Что бы он стал делать, если бы… или когда его настигли бы изменения? Некому было бы помочь ему — я имею в виду, что рядом не оказалось бы никого из его рода.

Мать Энни вышла на крыльцо и остановилась там, бледная и неуверенная. Но Энни, выбираясь из машины, не сводила проницательного взгляда со старика — и Джемисон видел, как все складывается у нее в голове, и не сомневался, что девочка действительно знает больше, чем думает ее мать.

На вторую неделю мая события стали разворачиваться быстрее. Первые туристы и отдыхающие прибыли в деревню и остановились в двух-трех дешевых пансионах: эти горожане каждый день выбирались на пляж, хоть и ворчали на не установившуюся до сих пор погоду.

В окулярах бинокля Джемисона появлялся порой и Том Фостер со своим уродливым воспитанником, и часто они, казалось, спорили, вернее, младший вырывался, а старший тащил его за собой, укоризненно качая головой и настойчиво показывая в ту сторону, откуда они пришли. Несмотря на слабость в последнее время, в несчастном мальчике еще осталось достаточно сил, чтобы упрямо тащиться дальше, оставив приемного отца отдуваться и браниться ему вслед. А если парень появлялся один — дергаясь, как неуклюжее пугало на песке под ветром с океана, рвавшем редкие пряди грубых волос, еще державшихся у него на макушке, — он неизменно обращал взгляд на неспокойную воду, словно завороженный морскими просторами…

Это случилось довольно теплым воскресным днем. Тремэйны, Джемисон и Энни Вайт оказались на берегу вместе или, точнее сказать, одновременно. Как и молодой Джеф.

Старик держался за полосой дюн, где было легче идти, и направлялся к дому Джилли Вайт, мимо Тремэйнов. Те вышли подышать воздухом и оказались на две сотни ярдов впереди Джемисона, поэтому пока что не замечали его. А Энни виднелась вдалеке маленьким пятнышком: она устроилась с книгой в излюбленной ложбинке, под поросшей травой дюной, ярдах в ста от дома матери. Сегодня она вынужденно держалась поближе к дому, по той простой причине, что Джилли уже несколько дней как слегла в постель. Она страдала физической и умственной слабостью, а может быть, переживала нервный срыв.

На пляже почти не было отдыхающих, и уж совсем немногие надели купальные костюмы и решились первый раз окунуться. Но ближе всех к воде был Джеф, который шел от деревни, обходя расположившиеся на песке семейства. Джемисон захватил с собой бинокль. Старик навел резкость и поймал себя на том, что прискорбный вид юноши слегка огорчает его.

Тот теперь то и дело спотыкался; отвислые губы широко раскрылись, а вздувшийся подбородок отвис на грудь. Даже с такого расстояния видно было, что его глаза затянуты пленкой, а чешуйчатая кожа стала совсем серой. Он жадно хватал ртом воздух, и тяжелые плечи поднимались и опускались в такт дыханию.

На глазах у старика эта странная фигура сорвала с себя бесформенную куртку и отбросила ее в сторону. Потом парень шагнул еще ближе к полоске сырого песка у края прибоя. Здесь плескались детишки, подпрыгивали, смеясь, в мелких волнах. Заметив Джефа, они прервали игру и посторонились, попятились от него, а затем бросились бежать.

Предчувствуя, что должно случиться, Джемисон прибавил шагу. И Тремэйны тоже пошли быстрее, сворачивая на рыхлый песок пляжа. Они находились ближе к юноше, так что могли лучше заметить его поведение и состояние, и они, как видно, тоже почувствовали в воздухе нечто странное.

Джемисон, словно забыв о возрасте и старческой слабости, зашагал еще быстрее: ему хотелось оказаться как можно ближе к разворачивающейся сцене. Он приостановился, лишь услышав крик — странный, булькающий вой, — и тут же заспешил дальше, поднялся на дюну по отпечаткам ног, оставленных Тремэйнами. Отсюда, с возвышенности, с расстояния не больше полутора сотен ярдов, ему было видно все.

Энни, заслышав жуткий вой, вскочила на ноги и выбежала на гребень дюны, откуда виднелся берег. А ее брат по отцу стоял по колено в воде, срывал с себя рубаху и драные брюки и издавал те же невыносимые для нервов звуки: выл, шипел и визжал на море!

Энни бросилась к нему по берегу, Тремэйны помчались следом, и Джемисон, чтобы не отстать, пустился бегом. Он смутно отметил, что Джилли появилась на заднем крыльце и стоит там, пошатываясь, в одном халате. Она побелела как привидение, нетвердо держалась одной рукой за перила, а другую прижимала к губам.

Энни уже бежала по воде к обезумевшему — или страдающему — мальчику. Джон Тремэйн сбросил ботинки, попробовал воду, зачем-то закатал обшлага брюк и с плеском побрел за ними. Между тем Джемисон, пыхтя и отдуваясь, приблизился к месту событий.

Джеф перестал выть и шипеть, он вцепился в руку Энни, стиснул ее, нетерпеливо указывая на море. Потом, выпустив ее, показал знаками:

«Идем со мной, сестра, потому что я должен уйти! Я не готов, но все рано должен! Оно зовет меня… море зовет, и я больше не могу оставаться… я должен идти!»

Увидев, что она колеблется, он перестал делать знаки и силой потащил ее на глубину. Но теперь уже ясно было, что он безумен, не в себе, и его зубы блестели, как желтоватая рыбья кость, когда он вновь стал бормотать и завывать, обращая невнятную мольбу к неведомым морским владыкам.

Джемисон уже был совсем рядом, а Тремэйн — еще ближе. Директор колледжа схватил Энни, пытаясь вырвать ее из рук парня. Джеф выпустил девочку, бросился на Тремэйна и, прокусив тонкую рубашку, вцепился острыми зубами ему в плечо. Тремэйн вскрикнул от боли, попятился и опрокинулся в воду, накрывшую его с головой.

Но парень увидел, что натворил, понял, что провинился, и, хотя кровь Тремэйна перемазала ему лицо и стекала из округлившегося рта, казалось, опомнился… хотя бы отчасти. Покачав головой, Джеф знаками попрощался с Энни и шагнул дальше в море, упал грудью в волну и поплыл.

Он поплыл, и сразу стало ясно, что он в своей стихии. Провожая его взглядом, Джемисон думал: «Какая жалость, что парень к ней не приспособлен…»

Тремэйн выкарабкался на берег. Энни вернулась на отмель, где вода доходила ей до коленей, и смотрела вслед Джефу, скрывавшемуся вдали. Джемисон помог Тремэйну подняться, смочил в соленой воде носовой платок и приложил его к кровоточащему укусу между плечом и шеей. Дорин Тремэйн устремилась к мужу, заламывая руки и вопрошая, что же теперь делать!

— Отведите его домой, — посоветовал старик. — Оставьте мой платок на ране, пока кровь не остановится. Обработайте антисептиком, потом наложите тугую повязку. Когда Джон оправится от шока, отвезите его в Сент-Остелл: пусть сделают уколы против столбняка и что там еще положено. Только не откладывайте. Вы поняли?

Она кивнула и повела мужа с берега.

Энни стояла у самой воды. Она промокла до пояса и была поражена до глубины души, с трудом переводя дыхание, таращилась на старика, приоткрыв рот. Потом повернулась к морю, проговорила:

— Джеф… Джеф…

— Идем-ка домой, — сказал Джемисон, взяв ее за руку.

— Но Джеф… что с Джефом?

— Мы сообщим береговой охране, — кивнул Джемисон, желая утешить девочку, и накинул свой пиджак ей на плечи.

— Он сказал… сказал, что не готов.

Она позволила старику отвести себя от воды.

— Никто из нас не был готов, — пробормотал Джемисон, — к этому.

На полпути к дому они услышали гортанный крик. Кричала Джилли Вайт и махала рукой со своего обращенного к морю крыльца на небо, на горизонт, на море, на пляж… и, наконец, на дочь с Джемисоном. Выражение ее лица быстро менялось: пустоту мгновенно заполнил всепоглощающий ужас, а потом глаза закатились и стали неподвижны, как белые камешки.

Колени у нее подогнулись, и Джилли упала ничком, вздрагивая, пуская слюни и невнятно мыча…

Береговая охрана не нашла ни следа Джефа, хотя их катера бороздили прибрежные воды с рассвета до темноты и весь день в понедельник. Врач, специалист из Сент-Остелла, тщательно осмотрел Джилли и в тихой приватной беседе с Джемисоном согласился с диагнозом старика. Энни этого разговора не слышала. Конечно, после ухода врача она стала расспрашивать, но Джемисон сказал ей, что это подождет, пока все как-нибудь не уладится. И во всяком случае пока все так, как есть, без надежды на улучшение, главное для Джилли — покой. Он, Джемисон, останется под рукой и с помощью Энни позаботится о Джилли, пока не возникнет необходимость что-то решать.

Впрочем, до сих пор старик не просил и не получал от Энни особой помощи, нет, потому что она проводила все время на берегу, вышагивая милю за милей вдоль воды и вглядываясь в море. Она возвращалась только поесть да поспать, когда заканчивались силы. Так продолжалось четыре дня, пока разбухшее тело Джефа не выбросило на галечную отмель в нескольких милях дальше по побережью.

Тогда Энни уснула и проспала сутки.

А на следующее утро — посидев у постели матери и убедившись, что та спит, хотя и неспокойно, — Энни ушла со стариком в знакомую ложбинку дюны и села с ним на песок, согретый первым, по-настоящему теплым днем.

Он был в рубашке с короткими рукавами, в легких брюках и полотняных туфлях: одет для хорошей погоды. И на коленях у него лежала закрытая книга. Протянув ее девочке, Джемисон сказал:

— Я нашел ее в тот день, там, где ты оставила. Все собирался вернуть. Тебе повезло, что никто на нее не наткнулся и что дождя не было.

Энни взяла тяжелый старый том и отложила в сторону.

— Вы читали? — спросила она.

Он покачал головой:

— Это твоя собственность. Я ведь не знаю, может, ты делала в ней записи. Я уважаю чужие тайны, как и свои.

Она взяла его за руку и прислонилась к его плечу, давая понять, что, как бы ни было, они друзья.

— Спасибо вам за все, что вы сделали, особенно для мамы, — заговорила Энни. — Я хочу сказать: я так рада, что вы приехали сюда, в деревню. Даже зная, что вам пришлось приехать, — она хитро покосилась на него, — все равно рада. Вы пробыли здесь всего несколько месяцев, а кажется, о, как давно я вас знаю!

— Для меня это комплимент, — отозвался Джемисон.

— Мне кажется, с вами можно говорить, — быстро продолжала девочка. — С самого начала так казалось, с самой первой встречи. А когда вы помогли Джефу… ну, с тех пор я знала наверняка.

— Да ведь мы и говорили, — заметил старик. — Не забирались в глубину, по-настоящему глубоко — до сих пор, да? — но мы говорили. Может быть, это вопрос доверия или некоего родства?

— Да, — кивнула она, — я знаю, что могу доверить вам секреты. Я хотела бы рассказать маме, но она не стала бы слушать. Из-за нервов. Она сразу начинала беспокоиться, качала головой и уходила. Просто убегала от меня, спотыкаясь. И с каждым днем становилось хуже. Но вы… вы совсем другой.

Он улыбнулся:

— Ну что ж, таков всегда был мой жребий. Я, помнится, как-то сказал Джилли, что во мне порой видели отца исповедника. Довольно странно, ведь я не католик.

— А кто вы? — спросила Энни, склонив голову набок. — Во что вы верите? Или вы атеист?

— Вроде того, — пожал плечами Джемисон. — Хотя кое во что я верю. Но только не в Бога, каким Его принято представлять. Ты ведь об этом спрашиваешь? А во что веришь ты?

— Верю в то, о чем рассказывал мне отец, — мечтательно ответила девочка. — Что-то в его рассказах было красиво, что-то уродливо, а что-то — страннее самых странных мифов и сказок из самых странных книжек. Но вы, конечно, понимаете, о чем я говорю, хотя я и сама не совсем уверена. — Говоря, она взяла книгу и прижала ее к груди.

На старинном переплете из кожи, потемневшей и блестящей, как старый дуб, между ее растопыренными пальцами просвечивало заглавие, состоявшее всего из трех высоких букв, набранных готическим шрифтом: «Э. О. Д.».

— Ну, — отозвался Джемисон, — у тебя и у самой есть такая книга. Одна из самых странных, верно? Она, конечно, весьма необычна. Твоя мама как-то говорила мне, что просила тебя сжечь книги…

Девочка опустила взгляд на книгу и сказала:

— Отцовские книги? Да, она хотела от них избавиться. Это одна из них. Я много их читала и старалась разобраться. Иногда мне казалось, будто понимаю, а потом смысл снова терялся. Но я знала, что это очень важно, а теперь понимаю почему. — И девочка вдруг загорелась, схватила его за локоть. — Пожалуйста, хватит притворяться! Мне уже почти все известно… так не расскажете ли вы все до конца? Я вам клянусь: что бы вы ни рассказали, я не выдам. По-моему, вы уже должны были это понять.

Старик кивнул и мягко высвободил руку:

— Да, думаю, можно рассказать. Только при условии, что ты не испугаешься и не вздумаешь сбежать… как твой отец.

— Он очень испугался, да? — спросила она. — Но я никак не могу понять, зачем он украл книги и инсмутские драгоценности. Если бы он их не взял, может, они оставили бы его в покое.

— Думаю, он намеревался продать книги, — объяснил старик. — Чтобы как-то прожить, понятно. Он, конечно, знал, что они очень редкие и ценные. Но после того как он бежал из Инсмута, сменил имя и в какой-то мере почувствовал себя уверенно, он стал соображать яснее и догадался, что появление любой из книг наверняка выдаст его — укажет, где его искать. Поэтому он их сохранил.

— Но ведь украшения он продавал? — нахмурилась девочка.

— Потому что золото совсем не то, что книги, — улыбнулся Джемисон. — Оно принадлежит одному человеку. Люди, купившие украшения, конечно, надевают их иногда, но в то же время тщательно охраняют и не выставляют напоказ, скажем, на полках библиотеки. А твой отец позаботился не продавать их скопом. Одно туда, другое сюда, так что в одном месте никогда не скапливалось помногу. Может быть, раньше он не собирался расставаться и с украшениями, но пришло время, когда ему пришлось их продать.

— Однако члены Тайного ордена Дагона не слишком тщательно их берегли? — вопросительно заметила девочка.

— Потому что они считали Инсмут своим городом и чувствовали себя в безопасности, — ответил Джемисон. — А также и потому, что члены ордена редко обманывали доверие. Опять же потому, что за предательство предусмотрено наказание.

— Наказание?

— Таков закон, Энни. В каждом обществе свои законы, верно?

Ее огромные глаза всматривались в него, и Джемисон чувствовал, сколько в них доверия — взаимного доверия. И он спросил:

— Так что ты еще хочешь узнать?

— Очень многое, — задумчиво протянула Энни, — только я пока не знаю, как спросить. Надо все хорошенько обдумать. — И тотчас же снова насторожилась. — Вы сказали, мой отец сменил имя?

— О да. В порядке веселой гонки, которую он задал нам… вернее, мне. Я ведь гонялся за ним все эти годы. Но в конечном счете украшения его выдали. Всю эту зиму, разъезжая по округе, я скупал их в соседних городках. Удалось вернуть почти все. А что касается имени… по-настоящему его звали не Вайт, а Уэйт: он дальний, очень дальний потомок инсмутских Уэйтов. Один из его — и моих — предков плавал с торговыми судами Обеда Марша в Полинезию. Впрочем, я хронологически ближе к тем старым мореходам, чем был бедняга Джордж.

Она моргнула, ошеломленно помотала головой; старик впервые застал ее врасплох и улыбнулся ее удивлению.

— Вы тоже Уэйт? — спросила она. — Но ведь… Джемисон…

— Ну, на самом деле это означает «сын Джеми», — поправил он. — Сын Джеми Уэйта из старого Инсмута. Я тебя поразил? Неужели так страшно узнать, что родство, которое ты ощущала, существует в действительности?

И после коротенькой заминки, снова вглядевшись в его лицо, она ответила:

— Нет. — И покачала головой. — По-моему, я давно догадывалась — отчасти. А Джеф, бедный Джеф… Да ведь значит, вы ему тоже родной, и, по-моему, он тоже знал! Видно было по глазам, когда он на вас смотрел.

— Джеф! — Старик помрачнел и пожал плечами. — Какая жалость. Но с ним был безнадежный случай, развитие навсегда осталось бы незаконченным. Всего лишь рудименты жабр — бесполезных, недоразвитых, атрофированных. Атавизм, линия, которую мы считали окончательно вычищенной, и все же она иногда проявляется. Бедный мальчик представлял один из таких случаев: он оказался в ловушке между наследством предков и своими — или отцовскими — генами, перестроенными научными методами. И два облика противоборствовали, вместо того чтобы слиться.

— Атавизм, — повторила она. — Какое ужасное слово.

Старик со вздохом пожал плечами:

— Да, но как еще назвать то, чем был и как выглядел Джеф? Но со временем, девочка моя, наши посланники — наши агенты — будут ходить среди людей, неотличимые от них, и будут приняты в их среде. Пока наконец мы, Морские Существа, не станем одной расой — истинной расой земноводных, изначально задуманной природой. Мы были первыми… да ведь мы вышли из моря, из колыбели самой жизни! Со временем и земля, и море будут принадлежать нам.

— Посланники, — повторила Энни, вслушиваясь в звучание слова. — А на самом деле агенты. Шпионы, «пятая колонна».

— Наш авангард, — кивнул он. — И, как знать, ты можешь стать одной из них. Во всяком случае я об этом думал.

Она погладила свое горло и вдруг встревожилась:

— Но ведь мы с Джефом были ровесниками и одной крови. Если его… жабры? Те складки ведь были жабрами? Но… — Энни продолжала гладить или, вернее, ощупывать свое горло, пока он не поймал ее за руку:

— Твои скрыты внутри, как и у меня. Генная модификация в тебе, как и во мне, выразилась в совершенстве. Вот почему дезертирство твоего отца нас так разочаровало и зачем, среди прочих причин, я выслеживал его. Я хотел посмотреть, как он будет размножаться и окажется ли потомство удачным. В твоем случае так и получилось. Но не с Джефом.

— Мои жабры? — Она снова погладила горло и тут вспомнила: — А! Ларингит! Когда в декабре у меня болело горло и вы меня осматривали! Две-три таблетки аспирина в день, сказали вы маме, и пусть четыре-пять раз в день полощет горло теплой водой с растворенной в ней ложкой соли.

— Ты не хотела показываться никому другому, — напомнил старик. — Интересно, почему? Почему ты выбрала меня?

— Потому что не хотела, чтобы меня осматривали другие врачи, — ответила она. — Только вы.

— Родство, — повторил он. — Ты сделала правильный выбор. Но можешь не беспокоиться: твои жабры — пока это чуть заметные розовые щели у основания гортани — столь же совершенны, как у любого зародыша или младенца Морского Существа, рожденного на суше. И останутся такими… о, очень долго, так же долго или даже дольше, чем оставались — и останутся — мои, пока я не буду готов. Тогда они проявятся снаружи. Месяц или около того они, развиваясь, будут очень чувствительны, а трубочки, вроде пустых вен, будут доставлять воздух твоим сухопутным легким. В это время в море ты будешь чувствовать себя так же свободно, как на суше. И это будет чудесное время, милая!

— Вы хотите, чтобы я… ушла с вами? Стала бы…

— Но ведь ты уже стала! Тебя окружает слабый, но отчетливо уловимый запах, Энни. Да, и меня тоже, и так же пахло от твоего сводного брата. Но его можно ослабить, принимая разработанные нами таблетки, и полностью перебить особым одеколоном.

На этот раз молчание длилось гораздо дольше, и девочка снова взялась за его руку, погладила голую кожу от локтя к запястью. В этом направлении кожа казалась совершенно гладкой, а вот снизу вверх…

— Да, — сказала она. — Наверное, вы правы. У меня кожа такая же, как ваша… чешуйки не заметны. Они тонкие, розовые и золотистые. Но если мне придется уйти с вами, как же мама? Вы так и не сказали мне, что с ней.

Теперь старик, так долго говоривший правду, вынужден был солгать. Должен был, потому что она никогда не приняла бы правды или, вернее, приняла бы, но это разбило бы ее веру. Но другого выхода не было.

— Твоя мама… — Старик понурился, отвел взгляд и начал заново: — Твоя мама, твоя милая Джилли… боюсь, что ей недолго осталось жить. — Это по крайней мере было правдой. Но ладонь Энни взлетела к губам, и потому он поспешно продолжил: — У нее БКЯ, Энни, — болезнь Крейцфельда-Якоба, так называемое коровье бешенство, и болезнь зашла очень далеко. — И это тоже была правда, но не вся правда.

Энни смотрела на него, приоткрыв рот:

— Она знает?

— Как я мог ей сказать? А ты сможешь? Она, может быть, уже никогда не придет в себя. А если придет, то будет беспокоиться только о тебе. И мы никак не можем рассказать ей о… о… Ты меня понимаешь. Нет, Энни, не смотри на меня так. Ничего нельзя сделать. От этого не существует лекарств, и никакая больница ей не поможет. Я хотел, чтобы она до конца пробыла здесь, с тобой. И конечно, я останусь и буду помогать до конца. Тот врач из Сент-Остелла со мной согласился.

К девочке наконец вернулся голос:

— Значит, ваши таблетки ничем ей не помогали.

— Плацебо. — Теперь Джемисон лгал. — Сахарные пилюли, приносившие ей некоторое облегчение, потому что она думала, будто я ей помогаю.

Нет, это было не так, и он не пытался помочь Джилли. Она никогда не отпустила бы дочь. И дочь не согласилась бы уйти, пока жива была мать. Так что те таблетки содержали синтетические прионы — простые белки, неотличимые от вируса коровьего бешенства у человека, разработанные в тайных лабораториях старого Инсмута. Они и теперь разъедали мозг Джилли, с каждым днем все быстрее.

Энни отняла руку от лица:

— Долго?

Он покачал головой:

— Не долго. После того что случилось вчера, скажу — уже недолго. Может, несколько дней. В лучшем случае месяц. Но мы с тобой будем здесь. И, Энни, то, что она не дожила, останется нам. Тебе, как и мне, предстоит долгая… о, очень долгая жизнь.

— Значит, это правда? — Она взглянула на него, и Джемисон взглянул на Энни, но не увидел ни слезинки в ее совершенно не отличающихся от обычных глазах. — Правда, что мы живем очень долго? Но ведь не вечно?

Он покачал головой:

— Не вечно, хотя иной раз кажется, что так. Я часто теряю счет своим годам. Но я твой предок, это правда.

Энни вздохнула и поднялась. Смахнула с платья песок и протянула ему руку, помогая встать:

— Тогда пойдем побудем с мамой… дедушка.

Теперь он улыбнулся по-настоящему широко, как улыбался только близким, показав маленькие острые рыбьи зубы.

— Дедушка? — переспросил он. — Собственно, нет. На самом деле я прапрадед твоего отца. А тебе, Энни… тебе придется добавить еще одно «пра».

И рука об руку они пошли по песку к дому. Юная девушка и старый — очень старый — человек?..