1.0 — скан и верстка — XtraVert, 1.1 — выделение произведения, замена ID-а — Isais.
— Я знаю, чего ты хочешь.
Вздрогнув, Элизабет оторвала взгляд от учебника по социологии и увидела довольно невзрачного молодого человека в куртке защитного цвета. На мгновение лицо показалось ей знакомым. Он был с нее ростом, щупловатый и… какой-то нервный. Да, нервный. Хотя он стоял неподвижно, такое было впечатление, что внутри его всего колотит. К его черной шевелюре давно не прикасались ножницы парикмахера. Грязные линзы очков в роговой оправе увеличивали его темно-карие глаза. Нет, конечно, она его раньше не видела.
— Сомневаюсь, — сказала она.
— Ты хочешь клубничный пломбир в вафельном стаканчике. Угадал?
Она еще раз вздрогнула и в растерянности захлопала ресницами. Да, она действительно подумала, что хорошо бы сделать короткую паузу и съесть мороженое. Она готовилась к годовым экзаменам в кабинке на третьем этаже Дома студентов, и, увы, конца не было видно.
— Угадал? — повторил он с нажимом и улыбнулся. И сразу в его лице, еще секунду назад таком напряженном, почти отталкивающем, появилось что-то привлекательное. «Миленький» — это слово вдруг пришло ей на ум, и, хотя в отношении взрослого парня такое определение было бы, пожалуй, оскорбительным, в данном случае оно выглядело уместным. Она улыбнулась ему в ответ, сама того не желая. Вот уж чего ей совсем не хотелось: тратить драгоценное время на какого-то психа. Ничего не скажешь, подходящий он выбрал момент, чтобы обратить на себя внимание. Ей еще предстояло одолеть ни много ни мало шестнадцать глав «Введения в социологию».
— Спасибо, не надо, — сказала она.
— Ну и зря, так можно заработать головную боль. Ты ведь уже два часа сидишь не разгибаясь.
— Откуда такие точные сведения?
— Я за тобой наблюдал. — Он одарил ее улыбкой этакого сорванца, но она его улыбку не оценила. Как нарочно заболела голова.
— Можешь больше не трудиться, — сказала она излишне резко. — Я не люблю, когда меня вот так разглядывают.
— Извини.
Ей стало жаль его, как иногда бывает жалко бродячих собак. Он был такой нескладный: куртка висит как на вешалке, носки разного цвета. Один черный, другой коричневый. Она уже хотела улыбнуться ему, но сдержалась.
— У меня на носу экзамен, — объяснила она почти доверительно.
— Намек понял. Исчезаю.
Она задумчиво посмотрела ему вслед, а затем снова углубилась в учебник. Но в голове засело: клубничный пломбир.
В общежитие она пришла в двенадцатом часу ночи. Элис валялась на кровати и читала «Маркизу О» под аккомпанемент Нейла Даймонда.
— Разве эта вещь включена в программу? — удивилась Элизабет.
Элис села на кровати.
— Расширяем кругозор, сестричка. Повышаем интеллектуальный уровень. Растем… Лиз?
— А? Что?
— Ты меня слышишь?
— Кажется, ты в отключке.
— Я познакомилась сегодня с парнем. Странный, знаешь, парень.
— Ну еще бы. Оторвать саму Элизабет Роган от любимого учебника!
— Его зовут Эдвард Джексон Хамнер. Да еще «младший». Невысокий, тощий. Волосы последний раз мыл, наверное, в день рождения Джорджа Вашингтона. И носки разного цвета. Черный и коричневый.
— Я-то думала, тебе больше по вкусу наши, из общежития.
— Это другое. Я занималась в читалке на третьем этаже, он спрашивает: «Как насчет мороженого?»
Я отказалась, и он вроде отвалил. Но после этого мне уже ничего не лезло в голову, только и думала о мороженом. Ладно, сказала я себе, устроим маленькую передышку. Спускаюсь в столовку, а у него уже тает в руках клубничный пломбир в вафельных стаканчиках.
— Я трепещу в ожидании развязки.
Элизабет хмыкнула.
— Отказаться было неудобно. Ну, сели. Он, оказывается, в прошлом году изучал социологию у профессора Браннера.
— Чудны дела твои, Господи. Подумать только, чтобы…
— Погоди, сейчас ты действительно упадешь. Ты же знаешь, я пахала как зверь.
— Да. Ты даже во сне сыплешь терминами.
— У меня средний балл — семьдесят восемь, а чтобы сохранить стипендию, нужно восемьдесят. Значит, за экзамен я должна получить минимум восемьдесят четыре. Короче, Эд Хамнер говорит, что Браннер каждый год дает на экзамене практически один и тот же материал. А Эд — эйдетик.
— Ты хочешь сказать, что у него… как это называется?.. фотографическая память?
— Вот именно. Смотри, — она раскрыла учебник, между страниц которого лежали три исписанных тетрадных листка.
Элис пробежала их глазами.
— Тут что, все варианты?
— Да. Все, что в прошлом году давал Браннер, слово в слово.
— Это невозможно, — тоном, не терпящим возражений, сказала Элис.
— Но они охватывают весь материал!
— И тем не менее, — Элис возвратила листки. — Если эта пугало…
— Он не пугало. Не называй его так.
— Хорошо. Уж не склонил ли тебя этот молодой человек к тому, чтобы ты вызубрила эту шпаргалку и не тратила попусту время на подготовку?
— Нет, конечно, — ответила Элизабет через силу.
— А даже если бы здесь были все варианты, по-твоему, это честно?
Она не ожидала от себя столь бурной реакции, с языка сами слетали обидные слова:
— Тебе хорошо говорить. Каждый семестр в списке отличников, и за все платят предки, голова ни о чем не болит… Ой, прости. Я не хотела…
Элис передернула плечами и снова раскрыла «Маркизу О».
— Все правильно, — сказала она подчеркнуто бесстрастным тоном. — Нечего соваться в чужие дела. И все же… что тебе мешает проштудировать учебник? Для собственного спокойствия.
— Само собой.
Но в основном она штудировала конспект Эдварда Джексона Хамнера-младшего.
Когда она вышла после экзамена, в коридоре сидел Эд в своей армейской курточке защитного цвета. Он с улыбкой поднялся ей навстречу.
— Ну, как?
Она не удержалась и поцеловала его в щеку. Давно она не испытывала такого восхитительного чувства облегчения;
— Кажется, попала в «яблочко».
— Да? Здорово. Как насчет гамбургера?
— С удовольствием, — ответила она рассеянно. Она еще вся была там. На экзамене ей попалось именно то, что было в конспекте Эда, почти дословно, так что она благополучно миновала все рифы.
За едой она спросила, сдал ли он уже свой экзамен.
— Мне нечего сдавать. Я ведь закончил семестр с отличием. Хочу — сдаю, хочу — нет.
— Почему ж ты тогда сидел в коридоре?
— Я должен был узнать, чем там у тебя кончилось.
— Эд, стоило ли из-за меня… Это, конечно, мило с твоей стороны, но… — ее смутила откровенность его взгляда. На нее часто так смотрели — она была хорошенькая.
— Да, — тихо сказал он. — Стоило.
— Эд, спасибо тебе, ты спас мою стипендию. Правда. Но, понимаешь, у меня есть друг.
— Это серьезно? — он попытался придать вопросу оттенок беспечности.
Более чем, — ответила она ему в тон, — Вот-вот помолвка.
— Везунчик. Он сам-то знает, как ему повезло?
— Мне тоже повезло, — сказала она, вызывая в памяти лицо Тони Ломбарда.
— Бет, — вдруг сказал он.
— Что? — она вздрогнула.
— Тебя ведь так никто не называет?
— Н-нет. Никто.
— И он тоже?
— Нет…
Тони звал ее Лиз. Иногда Лиззи, что ей совсем уже не нравилось.
Эд подался вперед.
— Но тебе хотелось бы, чтобы тебя называли Бет, ведь так?
Она засмеялась, маскируя этим свое смущение.
— С чего ты взял, что…
— Не важно, — опять эта улыбка шкодливого мальчика. — Я буду звать тебя Бет. Красивое имя. Что же ты не ешь свой гамбургер?
Вскоре закончился ее первый учебный год, и пришло время прощаться с Элис. Отношения между ними стали натянутыми, о чем Элизабет искренне сожалела. Она чувствовала свою вину: не стоило, конечно, распускать хвост, когда объявили оценки по социологии. Она получила девяносто семь — высший балл на всем отделении.
В аэропорту, ожидая посадки на самолет, она убеждала себя, что ее действия не более аморальны, чем зубрежка, которой ее вынуждали заниматься в кабинке библиотеки. Нельзя же назвать зубрежку серьезным изучением предмета. Повторяешь, как попугай, чтобы после экзамена сразу все забыть. Она нащупала конверт, торчавший у нее из сумочки: извещение о стипендии на следующий год, две тысячи долларов. Этим летом она будет подрабатывать вместе с Тони в Бутбэе, штат Мэн, и эти деньги плюс стипендия решат все проблемы. Спасибо Эду Хамнеру, теперь она проведет чудесное лето. Все идет как по маслу.
Знала бы она, какое лето ее ожидает.
Июнь выдался дождливый, перебои с горючим ударили по туризму, и чаевые, которые Элизабет получала в «Бутбэйской харчевне», оставляли желать лучшего. Но еще больше ее удручала та настойчивость, с какой Тони торопил ее с женитьбой. Он собирался устроиться на работу в студенческом городке или где-то рядом; его заработка и ее стипендии должно было хватить им на жизнь, и она могла спокойно получить степень бакалавра. Странно, но сейчас эта перспектива скорее пугала ее, чем радовала.
Вдруг все разладилось.
Она не в силах была понять причины, но ни с того ни с сего, на пустом месте, все как-то стало разваливаться. Однажды — ближе к концу июля — с ней случилась настоящая истерика, со слезами; хорошо еще, ее соседка Сандра Акерман, тихоня с виду, неожиданно убежала на свидание.
В начале августа ей приснился кошмарный сон.
Она лежала, беспомощная, в открытой могиле. На лицо падали капли дождя. Вдруг наверху выросла фигура Тони в защитном желтом шлеме строителя.
— Выходи за меня замуж, Лиз. — Он произнес это без всякого выражения. — Выходи за меня замуж или пеняй на себя.
Она пыталась заговорить, сказать «да»; она готова была на все, лишь бы он вытащил ее из этой жуткой размокшей ямы. Но язык не слушался ее.
— Ну что ж, — сказал он, — пеняй на себя.
Он отошел от края. Она по-прежнему не могла пошевелиться.
И тут она услышала рев бульдозера.
Секундой позже она увидела желтую махину, толкавшую своим стальным лезвием гору земли. Из открытой кабины выглядывало окаменевшее лицо Тони.
Он решил похоронить ее заживо.
Недвижимая, безгласная, она могла лишь наблюдать за происходящим с застывшим в глазах ужасом. В яму посыпались комья грязи…
Знакомый голос крикнул:
— Прочь! Оставь ее! Прочь!
Тони выскочил из кабины и побежал.
Волна облегчения захлестала ее. Она бы заплакала, если бы могла. Над разверстой ямой, точно могильщик, стоял ее спаситель, Эд Хамнер, в мешковатой куртке, волосы растрепаны, очки сползли к кончику носа.
— Вылезай, — мягко сказал он. — Я знаю, чего ты хочешь. Вылезай, Бет.
Только сейчас ноги подчинились ей. Она всхлипнула, слова благодарности сами хлынули наружу. Эд кивнул ей с ободряющей улыбкой. Она взяла протянутую руку и на мгновение опустила взгляд, чтобы удобнее поставить ногу. А когда снова подняла, то увидела свою ладонь в мохнатой лапе ощеренного, готового укусить матерого волчищи с горящими красными глазами. Она проснулась в холодном поту и несколько минут сидела в постели, дрожа всем телом. Даже после теплого душа и стакана молока она не смогла себя заставить выключить ночник. Так и спала при свете.
Через неделю Тони не стало.
Она пошла открывать в халате, ожидая увидеть Тони, но это был Дэнни Килмер из его бригады. Дэнни был весельчак и балагур; он и его девушка пару раз проводили время вместе с Тони и Элизабет. Но сейчас вид у него был серьезный, чтобы не сказать, болезненный.
— Дэнни? — удивилась она. — Что слу…
— Лиз, ты должна взять себя в руки. Ты должна… О Господи! — Он стукнул по косяку грязным кулачищем, и она увидела у него на глазах слезы.
— Тони? Что-нибудь с…
— Он погиб. Произошла… — но его уже не слышали. Элизабет потеряла сознание.
Неделю она прожила как во сне. Подробности случившегося она узнала из короткой, до обидного короткой заметки в газете и, конечно, от Дэнни за кружкой пива в «Харбор Инн».
Их бригада ремонтировала дренажную систему под дорожным полотном. Часть дорожного покрытия была снята, и Тони стоял с флажком, предупреждая водителей об опасности. С холма спускался красный «фиат» с молоденьким парнишкой за рулем. Тони помахал ему флажком, но тот даже не притормозил. У Тони за спиной находился самосвал, отпрыгнуть было некуда. Паренек поранил себе голову и сломал руку, его била нервная дрожь, но он был трезв как стеклышко. Полиция обнаружила странные ямки на всем протяжении тормозного пути: в отдельных местах словно асфальт подтаял. У паренька была высшая водительская квалификация — просто машина ему не подчинилась. Тони оказался жертвой редчайшего из дорожных происшествий: аварии в чистом виде.
Шок и депрессия, которая за ним последовала, усугублялись чувством вины. Богини судьбы взяли решение их участи в свои руки, и втайне Элизабет была этому рада. Ей не хотелось выходить замуж за Тони, а точнее, расхотелось… после ночного кошмара.
Накануне отъезда домой у нее произошел нервный срыв. Она долго сидела в уединенном месте на камне, и вдруг хлынули слезы. Она плакала, пока хватало сил, но облегчения ей это не принесло, только внутреннюю опустошенность.
И тут раздался голос Эда Хамнера:
— Бет?
Успев почувствовать во рту медный привкус страха, она резко повернулась, ожидая увидеть ощеренного волка. Но это был всего лишь Эд Хамнер, загорелый и какой-то беззащитный, без своей армейской куртки. На нем были красные шорты до колен, белая футболка, вздувавшаяся на его тощем теле, подобно парусу, и легкие сандалии. Слепящее солнце, отражавшееся в очках, не позволяло прочесть истинное выражение его посерьезневшего лица.
— Эд? — с сомнением спросила она, почти уверенная, что это плод ее расстроенного воображения. — Неужели…
— Да, я.
— Но как ты…
— Я подрабатываю в «Лейквуд Тиэтр» в Скохегане и вот столкнулся с твоей подружкой по общежитию… Элис?
— Да.
— Она мне все рассказала, и вот я здесь. Бет, бедняжка. — Он слегка отклонился, и стекла его очков перестали слепить ее. Ничего волчьего или хищного — ничего, кроме выражения искренней симпатии.
Опять хлынули слезы, плечи затряслись от рыданий. Он прижал ее к себе, и она быстро успокоилась.
Обедали они в ресторанчике «Молчунья» в Уотервилле, милях в двадцати пяти от кампуса — пожалуй, именно на такое расстояние ей и хотелось отъехать. Эд хорошо вел машину — новенький «корветт», — без рисовки и без суетливости, которой она от него почему-то ожидала. Ей не хотелось говорить, не хотелось, чтобы ее подбадривали. Словно угадав ее желание, он включил тихую музыку.
Еду он заказал, опять-таки ни о чем не спросив: рыбное блюдо. Ей казалось, что она не голодна, но, когда перед ней поставили тарелку, она с жадностью набросилась на еду.
Когда она подняла глаза, тарелка была пуста. Эд курил сигарету, наблюдая за ней. Она сказала с нервным смешком:
— Ну вот, горюющая барышня слопала целую порцию. Ты, наверно, считаешь меня чудовищем.
— Нисколько. Тебе пришлось несладко, и теперь надо восстанавливать силы. Как после болезни, точно?
— Точно.
Он взял ее руку в свою, осторожно сжал и тотчас отпустил.
— Сейчас ты быстро пойдешь на поправку, Бет.
— Думаешь?
— Уверен, — сказал он. — Расскажи мне про твои планы.
— Завтра лечу домой. А что потом — неизвестно.
— Но ты вернешься к новому семестру?
— Даже не знаю. После того, что случилось, все это кажется таким… мелким. Ушла цель. И просто радость.
— Все вернется, можешь мне поверить. Через полтора месяца сама увидишь. Тебе ведь не остается ничего другого.
Последняя фраза прозвучала как вопрос.
— Ты прав… Можно мне тоже сигаретку?
— Разумеется. Только они с ментолом. Извини, других нет.
Она закурила.
— Как ты догадался, что я не люблю ментоловые?
Он пожал плечами.
— Тип, что ли, не такой.
Она улыбнулась.
— А знаешь, ты смешной.
Улыбнулся и он, подчеркнуто вежливо.
— Нет, правда. Примчался… Я ведь никого не хотела видеть, и все же я рада, что это оказался ты, Эд.
— Иногда приятно видеть человека, с которым тебя ничего не связывает.
— Пожалуй, — она помолчала. — Эд, кто ты? Помимо того, что ты мой чудесный ангел-хранитель? — Она вдруг почувствовала непраздность этого вопроса.
Он повел плечами.
— Да, в общем, никто. Один из тех смешных субъектов, что снуют по кампусу со стопкой книг под мышкой.
— Неправда, Эд. Ты не такой.
— Такой, такой, — улыбнулся он. — Не расставшийся со школьными прыщиками, не приглашенный ни в одно студенческое общество, не сделавший ничего достойного внимания. Обыкновенный книжный червь, протирающий штаны ради хороших отметок. Когда следующей весной здесь появятся представители крупных фирм, чтобы провести собеседования с выпускниками, Эд Хамнер скорее всего подпишет с кем-нибудь из них контракт и навсегда исчезнет с горизонта.
— Очень жаль, — сказала она негромко.
Он снова улыбнулся, и это была горькая улыбка.
— А твои родители? — спросила она. — Где вы живете, чем ты занимаешься дома?
— В другой раз, — сказал он. — Надо отвезти тебя обратно. Завтра у тебя долгий перелет и трудный день.
Оставшийся вечер она провела одна и впервые со дня смерти Тони сумела расслабиться, забыть о том, что где-то внутри все наматывается и наматывается пружина, грозя вот-вот лопнуть. Ей казалось, что она легко уснет, но тут она обманулась. Мозг сверлили всякие вопросики.
Но ведь Элис проводила лето в Киттери, а это в восьмидесяти милях от Скохегана. Наверно, приезжала в «Лейквуд» на спектакль.
«Корветт», последняя модель. Дорогая игрушка. Явно не по карману рабочему сцены в «Лейквуд Тиэтр». Богатые родители?
В ресторане он заказал то, что заказала бы она сама. Возможно, единственное в меню блюдо, которое могло пробудить у нее чувство голода.
А сигареты с ментолом., а поцелуй при расставании, именно такой, какого она ждала. А…
Он знал, что она уезжает домой, она сама ему об этом сказала. Но откуда ему было знать, что она летит самолетом? И что перелет будет долгим?
Все это смущало ее. Смущало потому, что она уже готова была влюбиться в Эда Хамнера.
Подобно зычному голосу лоцмана, оглашающего, сколько футов под килем, эти его слова звучали у нее в ушах, пока она не уснула.
Он не приехал проводить ее в маленький аэропорт Огасты, и это огорчило ее сильнее, чем можно было ожидать. Она думала о том, как легко привыкнуть к человеку, почти как к наркотику. Сев на иглу, иной пытается убеждать себя, что может соскочить в любую минуту, хотя…
— Элизабет Роган, — прозвучало из динамика, — пожалуйста, подойдите к белому телефонному аппарату.
Она поспешила снять трубку и услышала голос Эда:
— Бет?
— Эд! Как я рада тебя слышать! А я, знаешь, подумала, что ты…
— Что я приеду тебя проводить? — рассмеялся он — Ну, в этом ты как раз не нуждаешься. Ты у нас взрослая и сильная. Тут моя помощь излишня. Так я тебя увижу здесь в сентябре?
— Я… да, скорее всего.
— Отлично, — секундная пауза, а затем: — Я ведь люблю тебя. С первой минуты.
Она онемела. Язык присох к гортани. В голове роились десятки мыслей.
Он тихо засмеялся.
— Не надо ничего говорить. Сейчас не надо. У нас еще будет время. Очень много времени. Приятного путешествия, Бет. Счастливо.
И он отключился, оставив ее с белой трубкой в руке и с тысячью вопросов, от которых голова шла кругом.
Сентябрь.
Элизабет вернулась к занятиям, как женщина к прерванному вязанию. Ее соседкой снова была Элис — так уж пошло с первого дня, когда компьютер, помогавший расселять студентов-первокурсников, соединил их имена в одну пару. Несмотря на различные характеры и наклонности, они хорошо уживались. Элис всерьез занималась химией и имела довольно высокий балл. Элизабет больше смотрела по сторонам, чем в книги, хотя и у нее были свои профессиональные интересы — педагогика и математика.
Они по-прежнему ладили, но после лета в их отношениях появилась прохладца. Элизабет объясняла ее себе щекотливостью ситуации с экзаменом по социологии и сознательно не возвращалась к этой теме.
Трагические летние события подернулись дымкой. Смешно сказать, но иногда ей начинало казаться, что Тони — всего лишь один из ее бывших одноклассников. Вспоминать о нем было больно, и она избегала говорить о нем с Элис, но боль, безусловно, притупилась.
Больнее было от другого: Эд Хамнер не звонил.
Прошла неделя, две, наступил октябрь Она раздобыла телефонный справочник и нашла его имя. Что толку? После его имени стояло «Милл-стрит», улица такой протяженности, что всякие поиски бесполезны. Она продолжала ждать и отказывала всем, кто пытался назначить ей свидание, а таких было немало. Элис удивлялась, но помалкивала; она совсем закопалась в биохимических экспериментах, рассчитанных на полтора месяца, и почти все вечера проводила в библиотеке. Элизабет видела, что раз или два в неделю ее соседке приходят длинные белые конверты, обычно после первой пары, но не придавала им значения. В этом была заслуга частного сыскного агентства — оно никогда не печатало на конверте обратного адреса.
Когда загудел селектор, Элис занималась.
— Лиз, ты не подойдешь? — попросила она. — Скорее всего это тебя.
Элизабет подошла.
— Да?
— Лиз, к тебе тут молодой человек.
— Как его зовут? — В ее голосе звучала досада, а в голове мелькали привычные отговорки. Мигрень! Давненько она не пускала ее в ход.
Дежурная откровенно забавлялась:
— Его зовут Эдвард Джексон Хамнер. И не какой-нибудь, а
Элизабет теребила ворот халата.
— Бог ты мой. Скажи ему, что я сию минуту выйду. Через минуту. Нет, через две, хорошо?
— О’кей, — удивилась дежурная. — Ты там смотри не лопни.
Элизабет сорвала с вешалки брюки. Передумала, схватила короткую легкую юбочку. Взвыла, нащупав на голове бигуди, и начала их выдергивать.
Элис наблюдала за ней, не говоря ни слова, а потом еще долго задумчиво глядела ей вслед.
Он был все такой же, нисколько не изменился. Зеленая армейская куртка по виду на два размера больше.
Одна дужка очков замотана изолентой. Джинсы стоят колом. И, конечно, носки… один зеленый, другой коричневый.
И все предельно ясно: именно он, такой вот, ей и нужен.
— Где ты раньше был? — спросила она, идя ему навстречу.
Он заложил руки в карманы куртки и смущенно улыбался.
— Я решил дать тебе возможность развлечься. Присмотреться к другим парням. Сделать выбор.
— Я уже сделала.
— Отлично. Может, в кино сходим?
— Все что угодно.
С каждым днем она все больше убеждалась в том, что не было второго такого человека, который бы так безошибочно угадывал ее настроения и желания. Их вкусы во всем совпадали. Если Тони нравились фильмы с насилием, вроде «Крестного отца», то Эд предпочитал комедию или «бескровную» драму. Однажды, когда она хандрила, он повел ее в цирк, и это был полный восторг. Если они договаривались позаниматься вместе, то действительно занимались, а не просто слонялись по третьему этажу Дома студентов. На танцплощадке он был особенно хорош в старых танцах, которые она так любила. Они даже взяли приз за номер «Когда мы были молодыми». А еще он понимал, когда ей хочется дать волю страсти. Он никогда не давил, не подгонял. С другими парнями у нее было такое чувство, будто все кем-то расписано: от прощального поцелуя в щечку (свидание № 1) до совместной ночи в квартирке друга (свидание № 10). У Эда были собственные апартаменты на Милл-стрит. Элизабет часто приходила туда, и ни разу у нее не возникло ощущения, что она попала в любовное гнездышко провинциального Дон Жуана. Он ничего не требовал. Он хотел того же, чего хотела она, и именно тогда, когда она хотела. Одним словом, их роман бурно развивался.
Возобновились занятия после зимних каникул. Элис с головой ушла в свои дела. Элизабет украдкой посматривала на соседку, которая с озабоченным видом теребила в руках большой конверт. Лиз подмывало спросить, не случилось ли чего, но так и не спросила. Да и что спрашивать — скорее всего в конверте были результаты очередного эксперимента по биохимии.
Когда они возвращались из ресторана, пошел сильный снег. Эд остановил машину у двери общежития.
— Завтра у меня?
— Да. Я приготовлю кукурузные хлопья.
— Отлично, — он поцеловал ее. — Я тебя люблю, Бет.
— А я тебя.
— Может, останешься на ночь? — вопрос был задан как бы между прочим, — Я о завтрашнем вечере.
— Как скажешь, Эд.
— Ну и чудно. Спокойной ночи.
— Тебе тоже.
Элизабет вошла к себе на цыпочках, но Элис не спала, она сидела за письменным столом.
— Элис, ты что это так поздно?
— Мне надо с тобой поговорить, Лиз. Об Эде.
— А в чем дело?
Элис тщательно подбирала слова:
— Боюсь, что, когда я закончу, между нами все будет кончено. Мне бы этого очень не хотелось, поэтому выслушай меня внимательно.
— Тогда, может, не стоит начинать?
— Я все же попробую.
Возникшее было у Элизабет чувство любопытства сменилось гневом:
— Уж не шпионила ли ты за Эдом?
Элис встретилась с ней взглядом и промолчала.
— Ты завидовала?
— Нет. Если бы я тебе завидовала, я бы давным-давно отсюда съехала.
Элизабет была обескуражена. У нее не было оснований не верить подруге. Ей вдруг стало не по себе.
— Меня насторожили два момента, связанные с Эдом Хамнером, — начала Элис — Первое. Ты написала мне подробное письмо о смерти Тони и упомянула о том, как, мол, удачно мы с ним встретились в «Лейквуд Тиэтр»… как он после этого сразу примчался в Бутбэй и помог тебе обрести почву под ногами. Так вот, Лиз, мы с ним не встречались. Меня там близко не было.
— Но…
— Но как же он узнал о смерти Тони? Понятия не имею. Во всяком случае, не от меня. И второе. Его так называемая эйдетическая память. Лиз, неужели ты это серьезно? Да он не помнит, в каких он носках!
— Это совсем другое, — сухо возразила Лиз, — Это…
— Летом Эд Хамнер был В Лас-Вегасе, — спокойно продолжала Элис, — Вернулся он в середине июля и снял номер в мотеле «Пемакид» на берегу Бутбэйского залива, сразу за городской чертой. Он словно ждал, когда тебе понадобятся его услуги.
— Абсурд! И откуда ты знаешь, что Эд был в Лас-Вегасе?
— Перед началом учебного года я встретила Шерли Д’Антонио. Она подрабатывала в ресторане Пайнса, как раз напротив театра. Эда Хамнера там близко не было. Тут мне окончательно стало ясно, что тебя водят за нос. Я пошла к отцу, все ему рассказала и получила «добро».
— На что? — не поняла Элизабет.
— На то, чтобы обратиться в частное сыскное агентство.
Элизабет резко вскочила.
— Все, Элис. Довольно.
Сейчас она сядет на автобус, идущий в город, и проведет эту ночь с Эдом. Она давно была готова к такому повороту.
— Тебе не мешало бы все знать, — сказала Элис — А там уж делай свои выводы.
— Я знаю только то, что он хороший и добрый, а…
— А любовь слепа, да? — Элис горько усмехнулась. — А что, если я тебя тоже по-своему люблю? Тебе это никогда не приходило в голову, Лиз?
Элизабет внимательно на нее посмотрела.
— В таком случае твоя любовь проявляется весьма странно. Что ж, продолжай. Возможно, ты права. Возможно, ты заслужила такое право. Я тебя слушаю.
— Ты с ним знакома тыщу лет, — тихо произнесла Элис.
— Я… что ты сказала?
— Публичная школа 119 в Бриджпорте, штат Коннектикут.
Элизабет онемела. Она шесть лет прожила с родителями в Бриджпорте, на новое место они переехали в год, когда она закончила второй класс. Да, она ходила в школу 119, но…
— Элис, ты в этом уверена?
— А ты его не помнишь?
— Естественно, я его не помню! — Однако память услужливо напомнила ей первое ощущение, что где-то она видела Эда.
— Хорошенькие болоночки не помнят беспородных щенков. Вы с ним учились в первом классе. Он мог в тебя по уши влюбиться. Может, он сидел на задней парте и глаз с тебя не сводил. Или посматривал издалека во дворе школы. Ничем не примечательный недопесок в очечках, с металлическими скобками на передних зубах. Конечно, ты его не запомнила, но он-то тебя наверняка запомнил.
— Что еще?
— Сыскное агентство нашло его по отпечаткам пальцев, дальше было просто: найти тех, кто его знал. Агента, которому поручили это дело, некоторые моменты ставили в тупик. Меня тоже. Жутковатые, прямо скажем, моменты.
— Ну еще бы, — мрачно отреагировала Элизабет.
— Эд Хамнер-старший был прирожденный игрок. Работал в шикарном рекламном агентстве в Нью-Йорке. Увез он семью в Бриджпорт с такой поспешностью, словно скрывался от преследования. По словам агента, ни одна крупная игра в покер не проходила без его участия. Во всех казино он оставил свой след.
Элизабет закрыла глаза:
— Да, эти люди честно отработали свои доллары — вон сколько грязи.
— Тебе виднее. Короче, в Бриджпорте отец Эда попал в новую заварушку. Он занял кругленькую сумму у какой-то местной акулы. Это для него кончилось двумя переломами. По словам агента, на несчастный случай непохоже.
— Что еще? Избиение ребенка? Растрата казенных денег?
— В 1961 году он перебрался в Лос-Анджелес, все та же реклама. До Лас-Вегаса уже было рукой подать. Он стал летать туда на субботу-воскресенье. Проигрывался в пух и прах. А затем он стал брать с собой Эда-младшего. И сразу начал выигрывать.
— По-моему, ты это все сочинила. От первого до последнего слова.
Элис положила перед собой досье.
— Здесь все материалы, Лиз. Возможно, кое-что из этого суд изъял бы из дела за недоказанностью состава преступления, но агент уверен: людям, с которыми он встречался, не было смысла говорить неправду. Эд-старший называл сына «мой талисман». Поначалу никто особенно не возражал против присутствия ребенка за игральным столом, хотя это было нарушением закона. Слишком желанным клиентом считался Эд-старший. Со времени, однако, тот перешел на рулетку, причем ставил исключительно на «чет-нечет» или «красное-черное». Так вот, к концу года перед мальчиком закрылись двери всех казино. Тогда его отец переключился на другую игру.
— Какую же?
— Биржу. В шестьдесят первом, когда Хамнеры перебрались в Лос-Анджелес, они снимали клетушку за девяносто долларов, и глава семьи ездил на подержанном «шевроле». Спустя шестнадцать месяцев они уже жили в собственном доме в Сан-Хосе, Эд-старший оставил работу и разъезжал на новехоньком «сандерберде», а его жена на «фольксвагене». Да, закон запрещает несовершеннолетнему находиться в казино штата Невада, но на биржевые ведомости запрета, как ты понимаешь, не существует.
— Ты намекаешь на то, что Эд… что он мог… Элис, ты с ума сошла!
— Ни на что я не намекаю. Разве только на то, что он, по-видимому, знал, чего хочет его отец.
Элизабет вздрогнула: ей показалось, будто эти слова кто-то шепнул ей прямо в ухо.
— Последующие шесть лет, с небольшими перерывами, миссис Хамнер провела в различных психолечебницах с диагнозом «нервное расстройство», однако, по словам санитара, с которым говорил агент, это был самый настоящий психоз. Она утверждала, что ее сын — прихвостень дьявола. В шестьдесят четвертом она пырнула его ножницами. Пыталась убить. Она… Лиз? Лиз, что с тобой?
— Шрам, — пробормотала Элизабет, — Мы были в университетском бассейне, и я увидела у него глубокую вмятину… вот здесь, — она показала точку над левой грудью. — Он тогда сказал, что напоролся в детстве на кол в заборе.
— Мне продолжать?
— Почему бы и нет. Хуже уже не будет.
— В шестьдесят восьмом его мать вышла из дорогой клиники в Долине Ван-Джоакин. Они втроем отправились путешествовать. На трассе 101-го шоссе есть стоянка для пикника, там они сделали привал. Пока Эд-младший собирал хворост для костра, миссис Хамнер разогнала машину и вместе с мужем сиганула с высокого утеса в океан. Не исключен вариант, что она рассчитывала сбить машиной собственного сына. Эду тогда было под восемнадцать. От отца ему осталось наследство — ценные бумаги на сумму один миллион долларов. Через полтора года Эд перебрался на восточное побережье и поступил в наш колледж. Вот, собственно, и вся история.
— Новых скелетов в шкафу не предвидится?
— Тебе этого мало?
Элизабет прошлась по комнате.
— Теперь понятно, почему он избегал разговоров о своих родителях. Тебе непременно надо было разворошить их могилы, да?
— Предпочитаешь ничего не видеть. — Элис смотрела, как Лиз надевает пальто. — Сейчас ты, конечно, к нему?
— Угадала.
— Ты ведь его любишь.
— Вот именно.
— Элис подошла к подруге и слегка встряхнула ее за плечо.
— Ты можешь на секунду поджать свои коготки и просто
Лиз медленно повернулась к Элис.
— Это уже ни в какие ворота не лезет.
— Да? Он подсказал тебе правильные ответы на экзамене, как раньше подсказывал своему папаше, в каком секторе остановится металлический шарик! Не прослушал он никакого курса по социологии, я проверила! Просто нахватался всяких терминов, чтобы пустить тебе пыль в глаза!
— Замолчи! — Лиз закрыла уши руками.
— Он знал, что будет на экзамене, знал, когда погиб Тони, знал, что ты летишь домой самолетом. Он даже знал, в какой момент психологически выигрышно снова появиться в твоей жизни после летнего перерыва.
Элизабет высвободилась и направилась к двери.
— Лиз, послушай, прошу тебя. Я не знаю, как он это делает. Он и сам, возможно, не знает. Я допускаю, что он не желает причинить тебе зла, но уже причинил. Пользуясь тем, что ему известно каждое твое сокровенное желание, он заставил тебя полюбить его. Но это не любовь. Это насилие.
Элизабет хлопнула дверью и побежала вниз по лестнице.
Она успела на последний городской автобус. Валил густой снег, и автобус продирался сквозь заносы, как хромоногий жук. Элизабет сидела сзади, погруженная в свои мысли. Кроме нее, в салоне было еще шесть или семь пассажиров.
Он попал в самую точку с ментоловыми сигаретами. И с тем, что ее мать все домашние зовут Диди. Первоклашка, который заглядывается на хорошенькую девчушку, а той и невдомек, что…
Любит? А может, ей просто доставляет удовольствие находиться в компании того, кто всегда заказывает в ресторане блюда по ее вкусу, и никогда не ошибается в кинотеатре с выбором фильма, и вообще делает только то, что нравится ей? Не превратился ли он для нее давно в своего рода зеркало, которое показывает ей лишь то, что она хочет увидеть? Он замечательно угадывает с подарками. Когда вдруг похолодало и она начала мечтать о фене, кто ей его подарил? Эд Хамнер, кто же. Заглянул случайно к «Дэйзу» — и вот, пожалуйста. Она, само собой, пришла в восторг.
Она сошла на углу Мэйн и Милл-стрит, холодный ветер обжег лицо, и она поежилась, а автобус уже отъехал с мягким ворчаньем. Задние фары помигали в сумерках и растворились.
Никогда еще ей не было так одиноко.
Эда дома не оказалось.
Она стучала минут пять, а потом в растерянности стояла под дверью, не зная, как быть дальше. У нее не было ни малейшего представления, чем Эд занимается и с кем встречается, когда они не видятся. Об этом как-то речь не заходила.
Может, зарабатывает сейчас покером на новый фен?
Неожиданно решившись, она встала на цыпочки и поискала над дверью, где, она знала, лежал запасной ключ. Пальцы нашарили ключ, и он со звоном упал к ногам.
Она вставила ключ в замочную скважину.
В отсутствие Эда квартира выглядела совсем другой — неживой, как бутафорская мебель в театре. Ее всегда забавляло, что человек, совершенно безразличный к своему внешнему виду, сделал из квартиры игрушку, хоть фотографируй для модного журнала. Квартирка была вся точно специально устроена для нее, а не для него. Ну это, положим, бредовая мысль. Бредовая?
Словно впервые она отметила про себя, как ей нравится заниматься, сидя на этом стуле, или смотреть телевизор. Как сказала бы Златовласка, усевшись на стул Младшего Медвежонка: «В самый раз». Не слишком твердо и не слишком мягко. Идеально. Как и все остальное, что ассоциировалось у нее с Эдом Хамнером.
Из гостиной вели две двери — в кухоньку и в спальню.
За окном разгулялся ветер, и старый дом скрипел, как бы вжимаясь в землю.
В спальне она постояла над железной кроватью. Тоже в самый раз. Внутренний голос не удержался от язвительного вопроса: «Шикарная кроватка, а?»
Элизабет остановилась перед стеллажами, взгляд скользнул по корешкам книг. Одно название привлекло ее внимание. Она сняла книгу с полки: «Что мы танцевали в пятидесятых?» Томик раскрылся на танце «Стролл». Пояснения обведены жирным красным карандашом, а на полях крупно, с вызовом: БЕТ.
Уходи, сказала она себе. Еще что-то можно спасти. Если он сейчас вернется, я не смогу смотреть ему в глаза. То-то Элис восторжествует. Не зря платила денежки.
Но она уже не могла остановиться. Слишком далеко все зашло.
Она подошла к чулану и повернула ручку, но дверь не поддалась. Заперто.
На всякий случай она пошарила над дверью и сразу нащупала ключ. «Не делай этого», — предупредил ее внутренний голос. Она вспомнила, что случилось с женой Синей Бороды, когда она открыла запретную дверь. Но остановиться сейчас значило навсегда остаться в неведении. Она открыла дверь.
И в тот же миг у нее возникло странное чувство, что Эд Хамнер-младший жил именно здесь.
Чулан являл собой страшный кавардак: гора скомканной одежды, книги, теннисная ракетка без струн, изношенные спортивные тапочки, разбросанные конспекты, пачка табака «Боркум Рифф», наполовину рассыпанного. Зеленая армейская куртка валялась в дальнем углу.
Она подняла с пола книжку. «Золотая ветвь» Фрэзера. Подняла вторую. «Древние ритуалы, современная мистика». Третью. «Гаитянское ву-ду». Последняя книжка, в старом, потрескавшемся переплете, с почти стершимся заглавием, запахом своим напоминала тухлую рыбу. «Некрономикон». Она открыла наугад и с омерзением отшвырнула книгу. Низкопробная похабщина.
Она потянулась к куртке Эда, как к спасительной соломинке, даже самой себе в этот момент не признаваясь, что собирается шарить по карманам. Под курткой обнаружилась жестяная коробочка.
Она с любопытством повертела ее в руках, внутри что-то погромыхивало. В таких жестянках мальчишки обычно хранят свои сокровища. На крышке рельефными буквами было написано: «Бриджпортские леденцы». Она сняла крышку.
Сверху лежала куколка. Куколка, с которой она играла в далеком детстве.
Элизабет затрясло.
Куколка была одета в красный нейлоновый лоскут, оторванный от шарфика, который Лиз потеряла два-три месяца назад. Потеряла в кино, где она была вдвоем с Эдом. Ручки куколки обернуты мохом. Уж не кладбищенский ли? Волосы… волосы были какие-то не такие. Белые шелковистые, неумело приклеенные к розоватой целлулоидной головке, тогда как ее «натуральные» волосы были песочного цвета и грубее. Эти скорее напоминали волосы Элизабет…
В детстве.
Она сглотнула слюну. В первом классе им всем выдали маленькие ножницы с круглыми лезвиями. Неужто ее тайный воздыхатель подкрался к ней сзади и…
Элизабет отложила в сторону куколку и снова заглянула в коробку. Голубой чип для игры в покер с необычным шестигранником, нарисованным на одной стороне красными чернилами. Ветхая газетная вырезка с некрологом мистера и миссис Хамнер. Оба улыбались бессмысленной улыбкой с приложенной к некрологу фотографии, и оба лица были опять-таки заключены в шестигранники, но уже черные. Еще две куколки, мужская и женская. Сходство с лицами на фотографии было пугающим.
И кое-что еще.
Пальцы у нее так дрожали, что она едва не выронила вещицу. Из груди вырвался сдавленный стон.
Это был игрушечный автомобильчик типа «Склей сам» — такие продаются в сувенирных лавках. Красный «фиат». На радиаторе — клок от рубашки бедного Тони.
Она перевернула автомобильчик. Весь низ был раскурочен.
— Докопалась, значит, тварь неблагодарная.
Она вскрикнула и выронила игрушку вместе с жестянкой. Все эти омерзительные сокровища рассыпались по полу.
Он стоял в дверях, разглядывая ее в упор. Она не подозревала, что в человеческих глазах может быть столько ненависти.
— Ты убил Тони, — сказала она.
Он криво усмехнулся:
— Интересно, как ты это докажешь.
— Не важно, — ее удивила твердость собственного голоса. — Главное, я теперь знаю. Больше мы с тобой не увидимся. Никогда. А если ты… проделаешь это… с кем-нибудь еще, я сразу пойму. И тогда тебе не поздоровится. Можешь мне поверить.
Лицо его исказила гримаса.
— Вот она, твоя благодарность. Я дал тебе все, что ты хотела. Кто дал бы тебе столько? Разве я не сделал тебя счастливой?
— Ты убил Тони! — она сорвалась на крик.
Он шагнул ей навстречу.
— Да, ради тебя. А на что способна ты, Бет? Ты не знаешь, что такое настоящая любовь. Я полюбил тебя с первой минуты и люблю вот уже семнадцать лет. А что твой Тони? К тебе все само плыло в руки. Потому что ты красивая. Все к твоим услугам, и одиночества можно не опасаться. Не надо… прилагать усилия, как некоторым. Всегда найдется какой-нибудь очередной Тони. Все, что от тебя требовалось, — это улыбнуться и сказать «пожалуйста», — он возвысил голос: — А мне ничего не давалось само! Думаешь, мне не хотелось? Да не тут-то было. Отец сам из меня тянул что мог. Я не услышал от него ни одного доброго слова, пока не сделал его богатым. И мать была такая же. Я вернул ей мужа — думаешь, она воспылала благодарностью? Она меня ненавидела! Шарахалась, как от прокаженного! Считала выродком! Я ей и то, и это, а она… Бет, не надо! Не на-аа-а…
Она наступила на детскую куколку — свое подобие — и раздавила ее каблуком. И сразу отпустило сердце. Страх прошел. Перед ней был не мужчина — жалкий мальчишка, не умеющий даже подобрать носки одного цвета.
— Теперь ты мне ничего не сделаешь, Эд, — сказала она. — Ничего. Что, разве не так?
Он повернулся к ней спиной.
— Уходи, — сказал он упавшим голосом, — Только коробку оставь. Хоть это.
— Ладно, так и быть. Пустую.
Когда она поравнялась с ним, он дернулся, словно желая остановить ее, и тут же весь обмяк.
Она уже была на втором этаже, когда он выскочил на лестницу и истерично закричал ей вслед:
— Иди, иди! Но учти, ни с одним мужчиной тебе не будет так, как со мной! А когда ты состаришься и они перестанут исполнять твои желания, ты меня еще вспомнишь! Ты еще пожалеешь о том, что так легко все отбросила!
Она вышла на заснеженную улицу. Легкий морозец приятно холодил лицо. Ей предстояло пройти пешком добрых две мили, но это ее не смущало. Ей даже хотелось пройти по морозу. Хотелось очиститься.
Странно, но ей по-своему было жаль этого взрослого мальчика, чья изуродованная душа с кулачок разрывалась под напором сверхъестественных сил. Да, ей было жаль этого мальчика, который пытался сделать из взрослых людей послушных солдатиков и в ярости давил их, если они артачились или разгадывали его намерения.
А что сказать о ней? О ней, от природы награжденной всем, чего лишен он, хотя тут не было ни его вины, ни ее заслуги? Она вспомнила свой спор с Элис. С каким слепым безрассудством, с какой безоглядной ревностью хваталась она за того, с кем было не столько хорошо, сколько удобно.
Неужели она так ничтожна, чтобы хотеть так мало?
Господи, сохрани и помилуй.
Половина пути осталась позади. На мосту она помедлила, и вот вниз, одна за другой, полетели магические атрибуты Эда Хамнера. Последним вниз полетел игрушечный красный «фиат», он несколько раз перевернулся в воздухе и наконец исчез в снежной метели. Дальше она шла налегке.