Снег… Он шёл не переставая. Маленькая, невзрачная часовня и многочисленные неуклюжие строения приобретали постепенно всё более опрятный вид. Вечерние сумерки оказались не в силах сдержать очарования первого снега. Их словно накрыло тончайшим белым покрывалом. И лишь величественное здание созерцало пелену падающих снежинок с холодным равнодушием.

Два высоких шпиля, на которых гордо красовались кресты, издали являли взорам аббатство Сен-Виктор. Здание аббатства полностью сооружённое из серого камня, в готическом стиле, узкое и непомерно длинное, с многочисленными арками и колоннами, покрытое сплошь витиеватой резьбой, нанесённой умелой рукой скульптура — оно вызывало молчаливое удивление со смесью настороженности у тех немногих, кто впервые оказывался в этом месте. Но то было лишь первое впечатление, ибо здесь, на окраине Парижа, царило тихое, умиротворённое спокойствие. Стоило лишь бросить короткий взгляд на монастырский сад, как приходило понимание этой истины. Ибо там трудилась небольшая группа монахов. Они покрывали хворостом крышу деревянного строения, в котором содержался монастырский скот, пытаясь как можно надёжнее защитить животных от снега. Закончив работу, соблюдая заведённый порядок, монахи цепочкой, один за другим, торопливо двинулись назад, в аббатство.

— Господи Иисусе!

Один из братьев, монахов — августинцев, споткнулся и едва не растянулся на каменистой площадке, уложенной неровными булыжниками. Его вовремя успели подхватить два других монаха, идущие вслед за ним. В тот же миг раздался негромкий, мягкий голос:

— Не давший упасть — да благословен будет!

— Не давший упасть — да благословен будет! — чуть нестройно повторили два десятка монахов и, осенив себя крестным знамением, продолжили путь. Выстроившись вереницей, они, брат за братом, преодолевали длинную лестницу, ведущую из монастырского сада к зданию аббатства.

Из-под подолов черных ряс то и дело мелькали потрёпанные сандалии и огрубевшие пятки.

Головы покрывали капюшоны, скрывая лица и придавая в заснеженных сумерках монахам вид загадочный и несколько потусторонний.

Едва последний августинец миновал лестницу, как громко зазвонили колокола аббатства Сен-Виктор, призывая всех к вечерней молитве. Поёживаясь от холода, пряча руки в широких рукавах ряс, монахи по одному исчезали в высоких стрельчатых дверях величественного здания, тем самым обозначая начало девятого канонического часа, коий получал дальнейшее продолжение на ступенях амвона главной часовни аббатства. Расположившись в строгом соответствии с монастырским уставом и бросая умиленные взгляды на статую Христа, подле которой находился преподобный аббат Буандре, они приступили к божественному изложению Градуала. Время от времени песнопение вызывало на лице почтенного аббата лёгкую гримасу раздражения. Видимо, в такие мгновения он вспоминал трактат «О пении» Ги де Шарле, ученика святого Бернара, который советовал воздержаться от пения псалмов братьям, не готовым должным образом передать божественную силу молитвы. Пожалуй, некоторым братиям-монахам следовало бы заняться пением «Veni Creator», источавшим раскаяние и сокрушение сердца, где звучанию голоса не придавалось особого значения.

А посему почтенный аббат, призвавший на время богослужения всё своё долготерпение и выдержку, не сумел сдержать облегчённого вздоха, когда чтение псалмов завершилось. И снова раздались удары колокола. Семь ударов — они означали семь часов вечера, время отхода ко сну.

Монахи, опустив глаза долу, стали молча расходиться по кельям.

Едва последний из них покинул часовню, как аббат преклонил колени перед статуей Иисуса Христа и, осенив себя святым крестом, пробормотал:

— Прости их, Господи… и дай мне силы далее терпеть эти муки!..

Он тяжело поднялся и собирался было уже покинуть часовню, но внезапно вздрогнул и отпрянул в испуге назад. Мгновением позже у него на лице появилось отчётливое недовольство. В часовне, совершенно бесшумно, появился ещё один монах. В руках он держал горящий факел.

Он не был похож на всех остальных. Мощную фигуру не могло скрыть даже монашеское одеяние.

На лице видны были следы сабельных ударов. Один из них — наиболее глубокий, спускался со лба до самого подбородка, разделяя надвое левый глаз. Отчего мрачное лицо приобретало откровенно угрожающее выражение.

Аббат Буандре неторопливо приблизился к вошедшему и внушительно произнёс:

— Я просил тебя никогда не подкрадываться ко мне. И вообще, как у тебя получается… незаметно появляться? Впрочем, неважно, — аббат махнул рукой, понимая, что и на этот раз не услышит ответ. Да он и не мог его услышать. Человек, стоявший перед ним, был нем. — Иди, проверь приёмную, хоры, кладовую, постройки осмотри… и не забудь лазарет. Ворота закрой на засов.

Братья не должны покидать стены монастыря в ночное время. И спрячь это, — аббат, слегка поморщившись, указал на кончик шпаги, торчавший из-под рясы, рядом с правой сандалией. — А я тем временем навещу бедняжку. Подумать только… и ей приходиться прятаться. Неисповедимы пути Господни! — Аббат снова перекрестился и, более не мешкая, удалился.

Раздалось лёгкое шуршанье. Странный монах водрузил факел в пустой держатель на стене и стянул с себя рясу. Под рясой оказалась тонкая кольчуга поверх длинной рубашки. Монах ослабил ремни на поясе, к которым была пристёгнута шпага, приподнял их, и уже хотел снова закрепить, как взгляд его упал на ножны. На изуродованном шрамами лице появилось загадочное выражение. Он поднёс ножны к факелу. Пламя ярко осветило надпись на ножнах: «И смерть отступала, и преданность сверкала, отвага голову склоняла. Не слуге, но другу — король Франции».

Странные слова… Из груди монаха-воина вырвался судорожный вздох. Видимо, значение этих слов ему было хорошо известно. Он вернул ножны на место, подтянул ремни, быстро накинул на себя рясу и, сжав в широкой, жёсткой ладони факел, покинул часовню. Спустя несколько минут он уже выходил в монастырский двор.

А почтенный аббат Буандре тем временем вошёл в небольшую келью, что находилась в Западной части монастыря. Келья эта отличалась от всех других скудной мебелью и перегородкой из грубого холста. Возле двери, слева от стены, лежала охапка соломы, а по другую стороны ширмы раздался девичий голос, полный скрытого очарования:

— Это ты, добрый друг мой?

— Нет, дитя, — со всей возможной мягкостью ответил аббат Буандре.

Он откинул полог и прошёл на другую сторону. Из обстановки здесь имелся старый сундук, простенькая, но опрятная кровать, стол с письменными принадлежностями и стопкой книг и стул, на котором сидела юная особа в скромном и далеко не новом суконном платье, коричневом, с отделкой слегка вытертыми чёрными бархатными лентами. При появлении аббата девушка присела в поклоне — гладко причёсанная каштановая головка в благонравном чепце склонилась, приоткрыв сзади нежную девичью шейку, — и прикоснулась губами к протянутой для благословения руке. Затем выпрямилась и, устремив на аббата глубоко признательный взгляд выразительных карих глаз, застыла в почтительной позе.

— Бедное дитя, тебе ли находиться здесь, среди братьев нашего аббатства? — Буандре огорчённо покачал головой и продолжил столь же сокрушённым голосом: — Господь свидетель, я всеми силами пытаюсь помочь тебе, но я слишком слаб.

— Не стоит беспокоиться обо мне, — тихо молвила в ответ девушка. — Мне ли роптать на судьбу, когда рядом со мной вы… и мой ангел-хранитель.

Аббат негромко кашлянул и с некоторой опаской оглянулся в сторону входной двери. И уж затем, понизив голос, прошептал:

— Признаться, дитя моё… именно из-за него я и пришёл. Мне неловко просить, но всё же… не могли бы вы избрать другое место для своих прогулок? Он пугает братьев. Сказать правду, и мне порою становится не по себе, когда я его вижу. Что уж говорить о несчастных крестьянах, которые везут скудную пищу в монастырь. Один из них после встречи с этим человеком, стал заикаться. Лишь молитвы, вознесённые Господу, позволили избавиться от столь неудобного недуга.

— Можете не беспокоиться, святой отец, — с присущей ей мягкостью и смирением отвечала Изабель, — впредь мы никогда больше не станем прогуливаться в монастырском саду.

— Да благослови тебя Господь! — аббат, осенив её крестным знамением, покинул келью.

После его ухода Изабель, словно сразу обессилев, опустилась на стул. Красивые тёмные глаза, глядевшие на распятие на грубой каменной стене, затопила тоска, а нежные губы раскрылись, чтобы издать печальный шёпот:

— Я не ропщу, Господи. Пусть всё вершится только по воле Твоей, ибо только от Неё зависит моя жизнь. И если Ты решишь отнять её у меня, я и тогда не стану роптать. Я лишь обращусь к Тебе с мольбой — даровать свою милость тому, кто заслуживает её больше меня…

Тем временем тот самый странный монах, с оружием под потрёпанной рясой и следами боевых ранений на лице, заканчивал осмотр двора. Он двигался вдоль ограды по направлению к воротам, когда с другой стороны послышался негромкий решительный голос:

— Она здесь. Не может быть никаких сомнений!

Вслед за чем раздались приглушённые голоса и явственный лязг оружия.

Странный монах опустился на корточки, медленно уложив горящий факел перед собой, и закидал его снегом. Издав лёгкое шипенье, огонь погас. Монах вскочил на ноги и быстро направился в сторону той самой двери, откуда чуть ранее вышел. При этом он старался не упускать из виду всё пространство перед воротами, которые ему так и не удалось закрыть. Густой снег, валивший теперь крупными хлопьями, мешал ему наблюдать за надвигающей опасностью, но он же скрывал его от возможных врагов. В тот миг, когда он исчез в проёме двери, во двор монастыря вступили около двух десятков вооружённых людей.

Когда странный монах ворвался в келью к Изабель, она уже готовилась ко сну. Шелковистые каштановые волосы девушки струились мягкими волнами по её плечам и спине. Она стояла на старенькой вытертой циновке, брошенной у узенькой кровати, в полу расшнурованном платье, прижимая к груди обветшалую ночную сорочку. Едва завидев его, она сразу всё поняла:

— Они здесь? — только и спросила Изабель упавшим голосом. Разжавшиеся девичьи руки выпустили притиснутую к груди рубашку, и она мягкой бесформенной грудой легла к ногам девушки. Воин в монашеской рясе опустил глаза. — Я знаю, что они здесь, иначе бы ты не вошёл ко мне. Я останусь и приму свою участь. А ты беги… беги, мой добрый друг, спасай свою жизнь.

В ответ странный монах молча подошёл к постели и сдёрнул с неё покрывало. Затем накинул его на плечи Изабель и подхватил её на руки. Они лишь на мгновение встретились взглядами.

Неизвестно, что именно увидела в глазах своего друга и защитника Изабель, но с того момента она более не произнесла ни слова.

А странный монах с ней на руках покинул келью. Мгновением позже он нырнул в полутёмный коридор. Он шёл так быстро, как только мог, укутывая Изабель плотнее в ветхое покрывало.

Сумрачный коридор привёл к запертой маленькой двери. Здесь странный монах опустил девушку на пол и взялся за засов. Дверь бесшумно отворилась. В лицо обоим колко ударили тысячи снежинок. Не обращая на них внимания, он вышел наружу и быстро настороженно осмотрелся.

После чего вернулся, опять поднял Изабель на руки и снова вышел, уже с нею на руках.

Сжимая драгоценную ношу, он целенаправленно двинулся к ограде монастыря. Где-то там должна была находиться калитка. Поднявшийся к ночи ветер сёк его лицо и руки острой снежной крупой, запутывался в волосах, превращая их в седые космы. До ограды оставалась самая малость, когда до слуха беглецов донёсся явственный шум. И что самое странное, шум шёл со стороны ограды. Ещё не видя опасности, странный монах осознал, что их загоняют в ловушку. По всей видимости, те, от кого они с Изабель скрывались в аббатстве и от кого бежали сейчас, успели расставить своих людей повсюду. Это предполагало предательство со стороны одного из братьев аббатства. Но рассуждать на эту тему было некогда. Следовало принять решение. И он его принял. Он резко свернул вправо и побежал в сторону одиноко возвышающейся колокольни.

Он не видел врагов, но чувствовал их дыхание за спиной. Достигнув колокольни, он вбежал внутрь и, опустив Генриетту, быстро задвинул тяжёлый деревянный засов на двери.

Прошло менее минуты, когда дверь начали сотрясать мощные удары. Вслед за ними раздались угрожающие голоса:

— Откройте дверь и сдавайтесь. Только так вы сохраните свою жизнь!

Изабель устремила на монаха умоляющий взгляд.

— Я знаю, что это ложь. Они не пощадят нас. Но ты… ты можешь спасти свою жизнь. Они не станут тебя преследовать, если получат меня.

Ответом стал угрюмый взгляд и вздёрнутая рука. Она показывала Изабель на узкую лестницу, что вилась спиралью вдоль стены до верхнего основания башни. Странный монах нагнулся и без видимого труда оторвал по кругу нижний край своей рясы вплоть до самого колена.

Почувствовав полную свободу в движениях и избавившись от опасности запутаться в складках собственной одежды, он вытащил шпагу и снова устремил взгляд на девушку. Её глаза невольно наполнились слезами. Не нужно было никаких слов. Его поступки говорили о том, что он позволит прикоснуться к ней не раньше, чем сам расстанется с жизнью.

В этот миг раздался оглушительный треск, и в досках двери показалось острие топора. Один за одним гулко сыпались новые и новые удары. Дверь сотрясалась, во все стороны летели щепки.

Изабель смотрела на своего спутника так, словно прощалась с ним навсегда. Все её чувства выразились в лёгком рукопожатии. Покрывало сползло с её плеч, странный монах подхватил его, резким движением снова накинул его ей на плечи и жестом велел двигаться вверх по лестнице.

Подчинившись, Изабель побежала по ступенькам — выше, выше. Следом за нею, спиной вперёд, не спуская жёсткого сосредоточенного взгляда с уже почти выломанной двери, стал подниматься и странный монах. Несколько долгих мгновений старинная дубовая дверь ещё сдерживала натиск нападавших, но вот она обрушилась с грохотом, и внутрь ворвались несколько вооружённых шпагами и кинжалами людей с перекошенными азартом погони лицами.

Несколькими часами ранее на одной из грязных улочек Парижа, служивших прибежищем для всякого рода нищих и убогих, раздался кислый голос:

— Агриппа! А здесь не так плохо как мне казалось!

— Проклятье на твою голову, итальянец, говори тише, — раздалось в ответ шипенье, видимо, принадлежащее тому самому Агриппе, к которому и был обращён голос.

На деле голоса принадлежали двум отталкивающей наружности существам. Одеяние этих двоих состояло из разного рода драных и засаленных обносков, коими погнушался бы самый нищий попрошайка, ибо даже он, распоследний бедолага, не опустился бы до столь безобразного вида.

Шляпы «господ» также заслуживали брезгливого внимания. Для начала следовало сосредоточиться на цвете, или вернее на его отсутствии, ибо при всём желании невозможно было понять, какого они когда-то были колеру. Равно как и оставался загадкой замысел шляпника, явившего свету причудливые формы сих достойных изделий. Радовали глаз только перья, торчавшие на шляпах — они были лишь слегка ощипаны. Под стать общему обличью были и лица этой странной пары. Глядя на них, возникала уверенность в том, что некоторые люди и по сей день воспринимают воду единственно как способ утолить жажду.

Итак, два чумазых человека в отвратительной нищенской одежде двигались по узкой улочке, зажатой с двух сторон жалкими полуразвалившимися лачугами. Они ступали с осторожностью, опасаясь наступить на очередного нищего, коих здесь обретало неимоверное количество. Часть из них лежали прямо на земле, другие полулежали, опираясь спиной о более-менее целые стены, третьи стояли на коленях с протянутой рукой. Всех их чужакам приходилось обходить. И в довершение ко всему стоило быть постоянно настороже, дабы не усугубить своё и без того беспримерное рваньё порцией выплеснутых из окна помоев.

— И это Париж? Куда я попал? — бормотал время от времени тот, кого назвали «итальянец». — Все опасности ничто по сравнению с унижением, которое мне приходится терпеть в этой кошмарной одежде и на этих жутких улицах.

— А кто говорил «что здесь не так плохо»? — тут же возле уха раздался насмешливый шёпот его спутника.

— Злая шутка… очень злая. Мне следовало выразиться несколько иначе. К примеру…

— Помолчать немного. На нас уже поглядывают с подозрением. Этих людей трудно обмануть. Они безошибочно определяют «своих». Необходимо убираться отсюда, и как можно скорей.

— Агриппа, друг мой… выведи меня отсюда, отведи на берег реки, и в обмен ты получишь мою вечную признательность.

— Берегись! — неожиданно вскричал тот, которого называли «Агриппа». Он схватил своего спутника за плечо и рывком оттянул назад. В ту же минуту раздался страшный грохот.

Обвалилась часть крыши дома, мимо которого они проходили. Куски черепицы упали прямо посреди улицы и разлетелись на мелкие осколки, причиняя значительный ущерб всем, кто оказался в непосредственной близости. Вслед за стонами раненых, раздалось невнятное бормотанье, в котором слышался явный ужас:

— Камнепад… какие несчастья ещё меня подстерегают?

В этот миг раздался громкий крик: «Внимайте и слушайте!»

Разносясь по улицам, призыв этот повторялся раз за разом. Оба нищих пошли так быстро, как только позволяло положение, и вскоре оказались на небольшой площади. Далеко впереди возвышался длинный мост, а рядом с ними постепенно стала образовываться толпа — больше и больше с каждой минутой — люди выходили из дверей, группки выворачивали из всех переулков, весьма разношёрстные личности сбегались, сходились, сползались к площади со всех сторон. Не сговариваясь, оба нищих поспешили вслед за ними, оказавшись очень скоро в огромной толпе.

Подобно волнам, она бурлила и перекатывалась — от угла улицы до самого берега Сены.

Незнакомцы остановились позади, пропуская самых нетерпеливых и любопытных вперёд, и, хотя видеть главных действующих лиц не могли, голос глашатая всё же услышали:

— Двенадцатый месяц 1585 года! Да будет вам известно, жители Парижа! Его святейшество Папа издал Буллу. Отныне каждый католик свободен от присяги, данной Генриху Наваррскому. Святой церковью он признан еретиком. Он также лишён права наследовать трон, ибо лишь истинная вера может править нашим королевством. Наш добрый король с покорностью принял волю его святейшества Папы. Его величество издал эдикт. Отныне и навсегда, католическая вера является единственно истинной. Любая иная вера подлежит преследованию, а люди её исповедующие — смерти.

В то время как толпа разразилась восторженными криками, один из двух нищих исторг испуганный шёпот:

— Да убережёт нас матерь Божья! Бежим отсюда, Агриппа!

Его спутник наклонился и едва слышно прошептал:

— Да ты испугался. Не будь у тебя на физиономии этой грязи, я бы поклялся, что у тебя лицо стало зелёного цвета. Пусть вести и скверные, но присутствие духа терять не следует, иначе…

— Меня не это напугало, — раздался в ответ едва слышный дрожащий голос.

— А что же? — Агриппа, с удивлением проследил за движением головы своего спутника. Тот указывал на двух монахов, что ехали впереди на мулах. — И что в них такого ужасающего?

— Перстень на левой руке. Я увидел его, когда он дёрнул поводья. Рукав рясы сполз… И перстень, перстень у него на пальце, понимаешь?!.

— Перстень у монаха… странно, но уж никак не опасно…

— Ты не понимаешь, Агриппа, — вновь послышался смятенный шёпот. — Перстень не обычный.

Золотой круг. На нём три драгоценных, круглых камня: белый, голубой и красный. Это знак.

Такой перстень может носить лишь один человек… — голос стал едва слышен, — «Чёрный Папа».

— Верно, ты ошибся…

— Клянусь тебе, Агриппа, это он! Бежим отсюда. Бежим скорее!..

— Напротив. Последуем за ним, если это действительно он. Надо выяснить, что за дела привели его в Париж.

— Ни за что на свете. Лучше уж эти мерзкие улицы и эта вонючая одежда. Это верная смерть, Агриппа. Его всегда сопровождают. Несколько человек следят за всем, что происходит в непосредственной близости от него. Нет, даже не проси!..

— Тогда, оставайся здесь и слушай всё, о чём будут говорить. Я скоро вернусь.

Один из нищих побрёл вслед за теми самыми монахами, которые и стали предметом горячего обсуждения. Вслед ему раздался голос, полный глубокого сочувствия:

— Прощай, друг мой! Прощай навсегда!..

«Ничего необычного, на первый взгляд. Ряса, капюшон — такие же, как у любого другого святого брата», — думал Агриппа, незаметно наблюдая за неторопливым продвижением монахов. Время от времени они понукали мулов, но не слишком усердно. В них не чувствовалась ни беспокойства, ни суеты, ни настороженности. Что ничуть не мешало Агриппе следовать за ними на расстоянии пятидесяти шагов и голосом, полным отчаяния и мольбы, издавать протяжные крики:

— Хлеба… во имя всего святого… во имя Господа милосердного… подайте кусок хлеба!

Он кричал так часто, как только мог, старательно изображая полное бессилие, выражавшееся в неуверенной шаркающей походке и сгорбленной спине. Эта роль не только увлекала его, но и доставляла наслаждение. Он мог преспокойно разгуливать в городе, где едва ли не каждый мечтал увидеть его мёртвым.

Тем временем монахи свернули вправо. Видимо, там находилась незаметная улочка, которую Агриппа смог разглядеть, лишь вплотную приблизившись. Точнее, это была не улочка, а тупик — на это обстоятельство указывала каменная стена в конце её.

Каменная стена?.. Агриппа в это мгновение проклял себя за опрометчивость. Завернув вслед за монахами, он увидел не только каменную стену в конце улочки. Между ней и им находились оба монаха и не менее трёх десятков вооружённых до зубов людей. От мрачных взглядов, устремлённых на нежелательного свидетеля, Агриппу прошиб холодный пот. В центре этого скопища угрюмых лиц, возвышалась фигура с властным взглядом. Агриппа только и успел заметить меховую накидку, всем известный рубец на щеке и лёгкий поклон в сторону одного из монахов.

Понимая, что отсчёт его смертного часа уже начался, Агриппа принял совершенно безумное решение. Испустив пронзительный невнятный вопль, он с криком:

— Мой добрый король, спасите от голодной смерти!.. — метнулся вперёд.

Этот крик настолько потряс присутствующих, что они даже не подумали помешать нищему, который подбежал к человеку в меховой накидке. Бросившись перед ним на колени, он ухватился за край его плаща и стал молить о милостыне. Правда, чуть позже к нищему протянулись несколько рук, но их остановил повелительный голос, в котором слышалось нескрываемое польщённое самолюбие:

— Оставьте его!

Вслед за этими словами раздался звон монет. Серебряные монеты, одна за другой, падали на землю и отскакивали в стороны. «Нищий» буквально ползал по земле, торопливо и жадно собирая монеты, чем вызвал на лице господина презрительную усмешку. На нищего перестали обращать внимания, как только послышался тот же властный голос:

— Король труслив. После смерти младшего брата он пребывает в уверенности, что все беды обрушившиеся на род Валуа, не что иное, как кара Господня в ответ за преследование гугенотов.

Десять лет назад он заключил с ними позорный мир и передал им в распоряжение восемь крепостей. И хотя нам удалось аннулировать этот договор, позиции гугенотов за эти годы стали много сильнее. Его немилость по отношению к королю Наварры есть не что иное, как притворство. Он ненавидит католическую лигу, и вернёт ему своё расположение при первом же удобном случае. Мы не должны этого допустить.

— Я здесь именно по этой причине. Мы готовы действовать. Все наши договорённости остаются в силе. Однако, мне нужны письменные свидетельства, заверенные вашей личной подписью и печатью, — раздался голос одного из монахов. И звучал он не менее уверенно.

— Они у вас будут сегодня вечером!

Лёгким кивком выразив согласие и понимание, монахи развернули мулов и тронулись в обратный путь. К тому времени нищий успел подобрать все монеты. Непрестанно кланяясь и невнятно бормоча слова благодарности, он пятился назад, затем отвернулся и медленно побрёл прочь. До его слуха донёсся вопрос господина со шрамом:

— Нашли её?

— Да, монсеньор. Она прячется в аббатстве Сен-Виктор!

— Вы знаете, что делать.

— А если… монахи вступятся за неё?

— Хм… Сомневаюсь. Пусть тогда получат по заслугам, но только… от имени еретиков. Никто не должен стоять на моём пути.

Завернув за угол, Агриппа тяжело перевёл дух, отерев с лица холодный пот, которым успел покрыться, несмотря на зимнюю непогоду. Он едва спасся, благодаря своей находчивости и предусмотрительно выбранному для прогулки по городу образу. Но зато неожиданно сумел — тут по лицу его расползлась довольная ухмылка — ещё и денег заработать. Но самую большую ценность из сегодняшнего «улова» имел разговор, который ему посчастливилось услышать и который влёк за собой далеко идущие последствия, а кроме того, представлял очень серьёзную угрозу. По всей видимости, его друг-итальянец не ошибся. Агриппа уверился в этой мысли, увидев, как склонилась голова гордого Гиза. Ну что ж, стоило признать, что в итоге день проведён с большой пользой.

Оставалось позаботиться о ночлеге для себя и своего спутника. Агриппа со всех ног поспешил обратно на площадь. Низкие лиловые тучи прорвались наконец сильным снегопадом. Как ни странно, он обнаружил итальянца на том самом месте, где оставил его. Увидев Агриппу, тот донельзя обрадовался, ибо не надеялся более на встречу.

— Надо спешить, — бросил на ходу Агриппа, — у нас появился ночлег.

— Далеко? — только и спросил его спутник. В данную минуту мысль о ночлеге, несмотря на обильный снегопад, заботила его менее всего.

— Не очень. Улица Сен-Виктор. За ней находится аббатство. Хотя, должен признаться, нас там не ждут. И не исключено, что будут не очень рады.

— Мы сделаем всё возможное, дабы показать себя с наилучшей стороны.

— Вот достойные слова. Надеюсь, ты не разочаруешься в них.

— О чём это ты толкуешь?

— О чём же ещё? О ночлеге, мой друг. Только о ночлеге. А он не всегда бывает таким, как мы ожидаем.

Спустя четыре часа они уже подходили к воротам аббатства Сен-Виктор. Открытые настежь ворота словно приветствовали их прибытие. Впечатление было, пожалуй, весьма обманчивым, учитывая обстоятельства, коим они стали свидетелями. Несмотря на ночь и сильный снегопад, во дворе аббатства происходила необычная для такого позднего времени суета: мелькали десятки огней, доносились всполошенные восклицания и обрывки фраз на латыни. Ощущалось беспокойство, имеющее неясную пока причину. Не только разгулявшаяся непогода, но и любопытство заставило спутников войти в отворенные ворота и поспешить вслед за растревоженными местными обитателями. Очень скоро они оказались около колокольни. Группа монахов с факелами, которые усилившийся снегопад едва не гасил, опасливо воззрились на пришельцев в нищенских отрепьях. Агриппа, а вслед за ним и его спутник, проскользнули мимо этих подозрительных взглядов внутрь часовни и застыли на пороге.

Прямо у их ног лежали два мёртвых тела. Ещё один мертвец покоился на ступенях винтовой лестницы, уткнувшись головой в стену. Всё вокруг было залито кровью — каменные плиты пола и стёршиеся от множества ног, поднимающихся и спускающихся по ним, ступени; кровавые брызги, потёки и мазки покрывали и стены часовни. Агриппа осторожно перешагнул через трупы, ступил на край лестницы и начал подниматься. Почти сразу же пришлось перешагнуть через ещё одно мёртвое тело. Дальнейший путь оказался свободен лишь до конца третьей по счёту спирали. Здесь, у основания маленькой площадки лежали ещё два покойника. Агриппе пришлось, перекрестившись, сдвинуть их в сторону, чтобы освободить себе дорогу. Его острый взгляд выхватил небольшой вышитый герб на груди одного из мёртвых. Этот маленький знак вызвал у него неподдельное удивление. Продолжив восхождение по крутой лестнице, он едва слышно пробормотал:

— А я глупец, полагал, что увижу здесь друзей нашего любимого герцога де Гиза. И с чего католикам вздумалось нападать на своё же аббатство? Клянусь Наваррой, ответ на этот вопрос стоит опасности, которой я подвергаюсь.

Агриппа продолжил беседу с самим собой, но уже мысленно, целенаправленно двигаясь наверх, стараясь производить как можно меньше шума. Наткнувшись на очередной труп, он вытащил из-под лохмотьев кинжал и прижался спиной к стене, вдоль которой вилась лестница. Действие оказалось совершенно не лишним, так как сверху стали доноситься обрывки фраз. Ещё несколько минут ушло на то, чтобы достигнуть верхнего основания башни. Это была большая площадка с многочисленными арками, меж которыми метались снежные хлопья. В центре возвышались два огромных колокола. Под одним из них трое монахов суетились над неподвижным телом. Оставаясь незамеченным, Агриппа приблизился к монахам и только тогда увидел, чем именно они занимались.

Все трое хлопотали над тяжело раненым человеком. Судя по кровоточащим повязкам и на бедре, и чуть повыше груди, и возле правого колена, этот воин выдержал неравный бой. Даже в таком беспомощном состоянии он производил сильное впечатление своим мощным сложением. По пути сюда Агриппа насчитал восемь мёртвых тел. Не оставалось сомнения в том, кто именно их убил.

Один из монахов приметил его, но ничего не сказал и продолжил возиться с раненым. Тот практически не подавал признаков жизни. Агриппа уже собирался уйти, когда раздался глубокий стон. Агриппа подошёл ближе. Неожиданно раненый открыл глаза и, схватив одного из монахов за рясу на груди, подтянул к себе. Раздался хриплый голос, наполненный болью и яростью:

— Скорей… в Шенонсо…

Аббат Буандре, а это был именно он, глаза вытаращил от удивления. Но раненый снова впал в беспамятство. Могучая рука безвольно повисла. Аббат осторожно убрал руку со своей груди и с опаской пробормотал:

— Чудеса, да и только. Целый год молчал, а тут — надо же! — заговорил. Не иначе как Господь смилостивился над несчастным, — он, а за ним следом и два других монаха набожно перекрестились. Когда два других брата вновь занялись раненым, аббат тихо добавил:

— Бедное дитя, несчастная Изабель… Тебя больше некому защитить, некому помочь…

Агриппа услышал и увидел достаточно, чтобы понять, что именно здесь произошло. Но вопросов не убавилось. Он попытался воссоздать единую картину событий, дабы определить, какую пользу это могло принести всем им. У него появилось ощущение, будто он натолкнулся на нечто очень значимое — возможно, некую тайну, которую бдительно стерегут враги. Пожалуй, следовало продолжить поиски этой загадочной девушки. Узнать, зачем она понадобилась герцогу Гизу и почему он послал за ней… людей короля. А ведь герцог не мог ими распоряжаться. Более того, они с королём враждуют. Но он ясно слышал приказ герцога о нападении на аббатство.

Следовательно, одно из двух: либо Гиз получил гораздо большую власть, нежели предполагалось, либо… попросту устроил маскарад.

Последняя мысль была любопытной. Однако от неё очень скоро пришлось отказаться, поскольку на площадке совершенно неожиданно появились ещё несколько человек. И на этот раз это действительно были люди герцога — один из них назвался именем Галардон и сообщил, что явился по приказу герцога де Гиза. Между ним и аббатом Буандре произошёл короткий разговор, сути которого Агриппа не уловил. Оба стояли в дальнем углу, говорили тихо, время от времени бросая взгляды в сторону раненого. По завершении разговора Галардон покинул башню в весьма раздражённом состоянии, удостоив Агриппу лишь одним презрительным взглядом, что весьма того порадовало и он в очередной раз мысленно похвалил себя за выбранный для сегодняшней богатой событиями прогулки образ.

Собравшийся спуститься вниз Агриппа, столкнулся на верхних ступенях лестницы с поднимающимся ему навстречу его другом-итальянцем. Взгляд, каким он окинул Агриппу, как-то не вязался ни с его жалким видом, ни с его тревожным, если не сказать трусливым поведением на площади. Агриппу неприятно удивила столь резкая перемена в сотоварище и он почувствовал себя… одураченным, что ли: складывалось впечатление, что сегодня не он вёл, а его вели — к какой-то неясной пока цели.

Итальянец подошёл к раненому и резко велел монахам отойти. Те крайне неохотно поднялись и отступили — всего на шаг. Нищий опустился на колени подле раненого и произнёс, глядя в его приоткрывшиеся, мутные от боли глаза:

— Господь Истинный!

— В крови живущий! — раздался в ответ едва слышный шёпот раненого.

Услышав эти слова, аббат Буандре, мгновенно покрывшись мертвенной бледностью, шаг за шагом стал отступать назад, на лице его всё явственнее прорисовывался глубокий ужас. Агриппа и оба монаха, онемев от изумления, наблюдали за этой жутковатой сценой. Итальянец ниже склонился над раненым. Все отчётливо расслышали два слова: «Мария» и «Гета». Итальянец поднялся и устремил властный взгляд на аббата Буандре.

— Молчи и заботься о нём. Он уедет, как только окрепнет. — Это прозвучало как приказ.

Отвернувшись, он сделал знак Агриппе следовать за собой и направился к лестнице.

Поражённый столь внезапным преображением своего товарища, которого, признаться, он, Агриппа, считал изнеженным, трусоватым и капризным, искренне недоумевая, отчего король выбрал ему в спутники именно его, теперь же вынужден был задуматься. Скорым шагом они покинули часовню, направившись, к великому удивлению Агриппы, назад к воротам.

— Там, наверху, раненый упомянул два имени: «Мария» и «Гета». Ты знаешь, кто эти женщины? — не смог сдержать он любопытства.

— А это не женщины, — его спутник ответил, даже не оглянувшись.

— И Мария? — не мог скрыть удивления Агриппа.

— Это моё имя!

— Мария? Ты шутишь? — вырвалось у Агриппы. Молчание в ответ, похоже, означало, что его спутник совсем не расположен шутить. — Пусть будет Мария. Многие мужчины предпочитают мужчин… Так почему же ты не можешь взять женское имя?.. Это не совсем обычно, но почему бы нет…

— Не советую тебе насмехаться над моим именем, — раздался жёсткий голос, — лучше уж называй, как прежде, «итальянец».

— Насмехаться? Да упаси Господь, я и не собирался… — Агриппа почувствовал неловкость, а потому решил сменить тему разговора: — Куда мы направляемся?

— На постоялый двор! — последовал краткий ответ.

— Мы могли бы остаться в монастыре. Это было бы гораздо удобнее и ближе, — заметил Агриппа.

— Я не собираюсь там ночевать! — столь же короткий ответ.

— Тогда зачем мы туда идём? — справедливо поинтересовался Агриппа.

— Возможно, нам удастся застать там «Чёрного Папу».

— «Чёрный Папа»? Ты же говорил, что боишься его больше всего на свете. И откуда ты мог узнать, где именно он остановится?

— Его спутник сказал, когда они отъехали с места встречи. Ты в это время собирал монеты у ног герцога де Гиза.

— А здесь, мой дорогой друг, вполне уместно задать простой вопрос. Ты кто такой, чёрт бы тебя побрал?

— Тамплиеры? Конечно, знакомо. Этот орден был уничтожен более двух с половиной веков назад.

Но к чему этот вопрос? И какое отношение имеют тамплиеры к тебе, и тому, что происходит?

Задавая эти вопросы, Агриппа неотступно следовал за своим спутником. Улица, по которой они шли, выглядела абсолютно пустынной. Нигде ни единого огонька — ни в окнах домов, ни на самой улице. Одиноко стоявшие светильники, мимо которых они проходили, выглядели совершенно безжизненными. Снегопад и мощные порывы ветра с лёгкостью гасили едва мерцающее пламя.

Спутникам в буквальном смысле слова приходилось продвигаться едва ли не на ощупь. Каждое мгновение они рисковали оказаться под колёсами кареты, копытами лошади или попросту сбиться с пути и свалиться в какой-нибудь овраг или яму. Преобразившийся вдруг итальянец с поражающим Агриппу упорством двигался вперёд. По мнению Агриппы, в такую непогоду первым делом следовало бы найти убежище и отогреться. Хоть под лохмотьями и находилась одежда, она не могла спасти от пронизывающего холода. Тем временем его спутник стал замедлять движение, а затем и вовсе остановился. Агриппа расслышал его голос:

— Это должно быть где — то здесь!

Следом… Агриппа аж рот разинул от удивления. Его спутник… начал уменьшаться на глазах. Он становился ниже и ниже ростом, пока совсем не пропал из виду. Агриппа не сразу сообразил, что он попросту… спустился по лестнице. Но вот и он сам увидел засыпанную снегом ступеньку — лестница вилась полукругом вдоль каменной стены. Спустившись по ней, Агриппа услышал несомненный всплеск воды. Он двинулся было вперёд, но тут же резко остановился. В мутном от снега сумраке прозвучал предостерегающий голос:

— Сейчас ты свалишься в Сену. Бери левее. Увидишь ещё одну лестницу. Спустись по ней. Слева увидишь арку. Входи и жди.

Агриппа молча повиновался. Арка вела в подземелье. Так, во всяком случае, показалось ему вначале. И находилось оно под той самой дорогой, с которой они свернули. Агриппа и не подозревал, что они шли так близко к берегу Сены. Впрочем, предположение по поводу подземелья также оказалось неверным. Скорее это был маленький грот или, может, канал.

Вторая мысль появилась после того, как под ногами захлюпала вода, принеся с собой весьма неприятные ощущения.

Но впереди он вдруг увидел пылающий костёр и прибавил шагу, предвкушая тепло — в этих блужданиях по заснеженному ночному городу Агриппа совершенно закоченел. Костёр горел на маленькой песчаной площадке, окружённой каменной россыпью. Вокруг костра сгрудились десятка полтора таких же грязных оборванцев, как и они сами. На Агриппу никто не обратил внимания — видимо, подобные появления были здешним завсегдатаям не в новинку. Он подошёл к выступу, на котором и располагалась песчаная площадка. Поток воды сворачивал вправо — Агриппа проследил за её движением: на расстоянии шагов десяти в нижней части стены виднелось тёмное отверстие, к верхнему краю которого примыкали края ржавой решётки — вода проникала в грот сквозь её отверстия и, сливаясь в единый ручеёк, уходила дальше, в сторону реки.

Агриппа легко взобрался на площадку, подошёл к костру и протянул руки к огню — по телу разлилось блаженное тепло. Взгляд его скользнул по греющейся у костра компании — пляшущие языки пламени выхватывали из темноты хмурые равнодушные чумазые лица, рваньё, подобное тому, в которое были одеты и они — одни и те же лица, одни и те же обноски — словно близнецы.

Казалось, этим людям нет дела ни до чего и ни до кого — и Агриппу это обстоятельство устраивало. Висящее над площадкой с костром глухое, плотное молчание тревожило, но не настолько, чтобы отказаться от жаркого огня и, какой-никакой, а крыши над головой.

Он уже успел согреться, когда появился его спутник. И это не был уже прежний нищий, с которым они колобродили сегодня по парижским улочкам — то забавное приключение, которое начиналось как шутка двух дворян, возжелавших поразвлечься, спустившись с высот своего положения на парижское дно, закончилось неожиданно мрачными и загадочными событиями.

Перед Агриппой предстал высокий черноволосый человек с тонкими, почти женственными чертами лица. Исключение составлял лишь нос с небольшой горбинкой и коротко стриженые смоляные волосы. Взгляд же являл полную противоположность изысканно-утончённой внешности. В нём читалась уверенность в себе, властность и сила. Под каменным сводом прозвучал голос, который с полнотой отразил это впечатление.

— Агриппа Д’Обинье, я, Мария Де Ла Форте, обращаюсь к тебе со смиренной просьбой: дай клятву молчания и верности. Ты видел и слышал достаточно. И только потому открыл я тебе своё имя и привёл сюда.

Агриппа, насмешливо прищурившись, негромко ответил:

— Ни ты и никто другой, за исключением моего господина, короля Наваррского, не получит от меня клятвы верности. Требуя её, ты становишься моим злейшим врагом. Мы прибыли в Париж единственно по приказу моего короля и лишь для служения ему. Всё, что может быть увидено или услышано, должно быть передано ему. Ему одному.

— Следовательно, ты отказываешься? — в упор глядя на Агриппу, спросил Мария Де Ла Форте.

— Я полагал, что ты служишь моему господину. Видимо, я ошибался, — Агриппа, устремил на своего спутника неприязненный взгляд и продолжил предупреждающим тоном: — Сейчас мы расстанемся. Я уйду. Но прежде… один совет: никогда не попадайся мне на пути, иначе я тебя убью.

Мария Де Ла Форте отвесил лёгкий поклон и снова заговорил, с ещё большей твёрдостью.

— Я был наслышан о твоих деяниях, ещё до того, как мы встретились. Я знаю, что твоё умение и твоя храбрость дважды спасли жизнь королю Наварры. Но сейчас у тебя нет выхода. Либо ты дашь клятву, либо умрёшь.

— Скорее, умрёшь, ты, — угрожающе произнёс Агриппа. Он положил руку на пояс, где под обносками скрывалась шпага, сверля взглядом своего неблагодарного спутника. Совсем рядом раздалось странное шуршанье. И это шуршанье издавал… песок. Агриппа только и успел отскочить назад. Он выхватил шпагу и прижался спиной к холодной стене, с неослабевающим вниманием наблюдая за всем, что происходило в непосредственной близости от него. Нищие у костра неожиданно словно сбросили с себя тупое равнодушие — они окружили Агриппу, взяв в плотный полукруг, блеснули кинжалы. Не более четырёх шагов разделяло этот грозно ощетинившийся клинками строй от Агриппы — вот оно, мгновение до гибели — при всей своей безудержной храбрости Агриппа понимал, что обречён, и это осознание дышащей в лицо смерти обозлило его ещё больше.

— Предатель, лицемер, — с яростью вскричал Агриппа, устремляя взгляд, полный ненависти, в сторону Марии Де Ла Форте. — Я верил тебе, а ты заманил меня в ловушку.

— Клятву или ты умрёшь, — холодно ответил Мария Де Ла Форте. Он выдвинулся на шаг вперёд всех прочих и смотрел прямо в лицо Агриппе.

— Ты её не получишь!

— Я дам тебе возможность изменить решение!

— Прежде я убью и тебя, и несколько твоих сообщников, будь уверен. А посему дайте дорогу или сражайтесь, — Агриппа сжал сильнее рукоять шпаги и слегка пригнулся, готовясь ринуться в бой.

Мария Де Ла Форте снова заговорил. Под каменным сводом раздались слова, которые не могли вызвать у Агриппы ничего, кроме безграничного удивления:

— Господь упаси, сударь. У меня и в мыслях не было оскорбить вас подозрением в трусости.

Предлагая вам иную возможность, я имел в виду ваше благородство и ничего более. Вы должны понять, о чём именно идёт речь, прежде чем примете окончательное решение. Я вам всё расскажу — и вы поймёте, почему я прошу дать вас такую клятву. Если, выслушав меня, вы решите не принимать клятвы, тогда нам придётся убить вас. Если же вы измените решение, каждый из нас с глубоким уважением примет его. Ваша репутация, храбрость, благородство, не позволяют усомниться в правильности выбора, вне зависимости от того, каким именно он будет, ваш выбор. Всё, что я прошу — это выслушать меня. По истечении этого разговора мы с вами станем или братьями, или смертельными врагами. Увы, в данной ситуации ни у вас, ни у нас нет особого выбора. Вы готовы выслушать меня?

— Клянусь Папой, ваши слова звучат более чем странно, — изумлённо ответил Агриппа, — однако, я заинтригован. Потому я выслушаю вас со всем вниманием. Но предупреждаю сразу: моё мнение останется неизменным. Я бы отказал даже королю Франции в подобной просьбе, ибо не признаю никого, кроме моего господина.

Молча кивнув, Мария Де Ла Форте жестом пригласил Агриппу сесть поближе к огню. Чувствуя спиной угрюмые взгляды и угрожающе нацеленные на него клинки, Агриппа тем не менее двинулся к костру, чем заслужил искру если не восхищения, то уважения в глазах этого странно организованного нищего сброда. Он сел на песок, положив шпагу рядом с собой. Мария Де Ла Форте устроился напротив. Прочие участники недавней сцены вновь расположились вокруг костра. Каменный свод тускло мерцал в отблесках пламени, а от стен отражалось слабое эхо голоса, полного таинственности и несущего с собой неясную тревогу:

— Не так давно вы спросили меня о тамплиерах. Вот вам мой ответ. Тамплиеры, вернее, то, что осталось от них после упразднения их ордена Папой — влились в наши ряды и стали частью нового ордена. Мы создали этот орден, дабы иметь возможность открыто бороться с нашими врагами, но были повержены ими. От полученных ран, мы не можем оправиться до сего времени.

Тогда погибли лучшие из лучших. С той поры мы обладаем лишь тенью былого могущества. А наши враги с каждым годом становятся всё сильнее и сильнее. Но мы будем бороться, пока будет жив хотя бы один из наших братьев. И такие люди, как вы, нужны нашему ордену. Но только как соратники. Всех остальных, кто раскрыл или может раскрыть нашу тайну — мы уничтожаем. И заботимся мы вовсе не о собственном спокойствии, а о той единственной цели, которая стоит всех наших жизней.

— Я всё ещё далёк от понимания, — негромко произнёс Агриппа, — хотя…

— Терпение, — остановил его Мария Де Ла Форте, — сейчас вы всё узнаете. И прежде всего вы узнаете, что все эти люди вокруг вас являются братьями ордена известного под названием… — он помедлил, внимательно глядя в лицо Агриппы. — «Орден Антихриста».

— «Орден Антихриста»? — бледнея, прошептал потрясённый Агриппа. — Чернокнижники?

Колдуны? Проливающие на свой проклятый алтарь кровь человеческих жертв? Вот почему тот монах так испугался. Он понял, кто вы. Я слышал о вас, но не думал…

— Это всё ложь, — не повышая голоса, ответил Мария Де Ла Форте, — мы не таковы, какими нас рисует молва. И наш орден имеет другое название. Мы называем себя «Противники креста», ибо отвергаем всё, что подразумевается под словами «святой крест».

Он не успел договорить, как Агриппа вскочил на ноги со шпагой в руках. Его тут же окружили, пресекая путь к бегству, и тем самым вынудили отступить назад.

— Отвергаете святой крест? — вскричал Агриппа, вновь прижимаясь спиной к стене и прожигая взглядом своих врагов. — Да вы и есть слуги антихриста. И все вы будете прокляты. Убивать вас — святое дело для каждого, кто верит в Господа нашего.

— Вот как? — перед Агриппой возникло лицо Марии Де Ла Форте с горящими глазами. — «Святой крест»? Где же ты видишь святость? Это ли не орудие изощрённейшей пытки? Ты видишь различия между святым крестом, дыбой или виселицей? Именно на нём пролилась кровь Иисуса Христа. Именно на нём обрекались на муки тысячи и тысячи людей. Изо дня в день, из года в год, сотни, тысячи лет, людей мучают и убивают на кресте. И по сей день ты можешь видеть, как их заживо сжигают на «святых крестах». Именем этого креста измываются, пытают, мучают, убивают, нарушая тем самым главную из всех заповедей завещанную нам Господом. Скажи, Агриппа, когда ты стоишь перед этим крестом, кому ты молишься? Мученикам или палачам?

Первые приняли на нём смерть, но другие его создали. И разве не творит зло тот, кто глядя на крест с мучеником, возносит молитву Создателю? Мы веруем в Господа, Святого Духа и Иисуса Христа, но только в сердце своём. Нам не нужен этот кровавый крест для того чтобы укреплять свою веру. Он нужен тем, кто использует его для того, чтобы властвовать, наживаться и убивать.

Агриппа, сам того не замечая, опустил шпагу. Он был настолько сражён услышанным, что пришёл в полную растерянность. Он чувствовал себя так, словно его расчленили пополам. Одна часть всё отвергала, другая же… стремилась признать истину этих слов.

— Этот зловещий орден, эти люди становятся всё могущественнее. Их ряды пополняются всеми, кто стремится к наживе и власти. Кто творит ужасные деяния, прикрывая их состраданием и святостью. Они ввергают нас в кровавые распри, заставляя страдать и мучиться изо дня в день, — с тихой яростью продолжал Мария Де Ла Форте. — Именно они решают, какой должна быть наша вера в Господа. Именно им дали право открыто убивать от имени Господа и во имя святого креста. И ты знаешь о ком речь… «Орден Иезуитов» — лишь часть смертельной паутины. Прежде они были известны под названием «Дети Гекаты» и поклонялись языческим Богам. Тайное общество, орден, чьи деяния настолько ужасны, что одно упоминание о них способно лишить воли даже самого отважного человека. Чернокнижники, колдуны, отравители, палачи и изуверы, приносящие в жертву людей, подобно безмолвным агнцам. Это и есть подлинное зло. Это и есть

— «Антихрист». Наш орден борется против них, и только против них. Наши ряды тают, тогда как они становятся всё могущественнее. Они побеждают с помощью золота и страха. И это истина.

Каждый из нас, мог бы многое рассказать, но кто нас услышит? — Мария Де Ла Форте, сделал глубокий вздох и, словно успокоившись, мягко продолжил: — Остаётся объяснить сцену на колокольне. Как ты уже понял, раненый — один из наших братьев. Он охранял девушку. Её имя Изабель. Многим она известна как дочь герцога Д’Эгийон. Теперь она является герцогиней Д’Эгийон. Она стала ею после того, как была введена во владение наследством. Чуть более года назад, на замок в котором она жила, было совершено нападение. Вся семья, включая и герцога, была уничтожена. По счастливой случайности её не оказалось в замке в ночь нападения. Сразу после нападения мы нашли её и спрятали так, чтобы её не могли найти убийцы. Сегодня же она была похищена.

— И вы хотите найти её? — Агриппа уже полностью овладел собой и слушал очень внимательно. К нему приходило понимание того, кто эти люди и какие цели они преследуют. А вместе с ним наступало и облегчение. Больше всего его радовала мысль, что он ошибся, предполагая в бывшем спутнике негодяя и предателя. — Почему она так важна для вас?

— Я не могу ответить на этот вопрос. Никто из нас не сможет. Мы попросту не знаем ответ. Но нам известно, что Иезуиты придают ей очень большое значение. Одного этого было достаточно, чтобы защищать Изабель. Но впоследствии нам стало известно о переговорах, которые они вели с герцогом де Гизом. Они готовы поддержать его стремление получить трон Франции в обмен на её жизнь.

— Это кого хочешь заставит задуматься, — пробормотал Агриппа и тут же, вскинув взгляд, громко добавил: — Сударь, я многое услышал от вас. С чем-то я согласен, с другим же нет. Однако не могу не признать благородство ваших побуждений и поступков. Достаточно ли будет, если я поклянусь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не скажу ничего, что могло бы навредить вам или вашим друзьям?

— Достаточно, сударь! — Мария Де Ла Форте поклонился, произнося эти слова.

— Что ж, у вас есть моя клятва. Я даю её с лёгким сердцем, — Агриппа в свою очередь поклонился.

Выпрямившись, он решительно добавил: — И не только это, сударь. Выслушав всё, я понимаю, что не могу оставаться в стороне. Посему выскажу некоторые свои соображения. Принимая во внимание слова вашего раненого друга по поводу «Шенонсо» и облачение нападавших, могу почти с уверенностью сказать, что похищение Изабель — дело рук Екатерины Медичи.

— Мы пришли к одинаковому выводу, сударь!

— И вы знаете, зачем она понадобилась королеве — матери?

Мария Де Ла Форте лишь пожал плечами в ответ.

— Ума не приложу. Даже предположений нет.

— Иезуиты, герцог Де Гиз, королева-мать… Слишком много внимания даже для герцогини.

Полагаю, нам следует отправиться в Шенонсо и постараться узнать ответ хотя бы на один из этих вопросов.

— Да, вы правы. Впрочем, сначала нам необходимо навестить кое — кого, но прежде, пожалуй, нам стоит одеться потеплей и вооружиться как следует. — Мария Де Ла Форте открыто улыбнулся и протянул свою руку. Агриппа с дружелюбием пожал её. При этом он покосился на оборванцев, которые успели спрятать свои кинжалы, но так и не проронили ни слова, и поинтересовался:

— Они, что… все немые?

— Всего лишь мера предосторожности. Немому не задают вопросов, и ему не приходится на них отвечать. Когда настанет час, каждый из них скажет своё слово.

Снегопад и не думал униматься. Скорее наоборот становился всё гуще, плотнее, словно природа вознамерилась прикрыть целомудренной белизной всю грязь и кровь, заполняющие жизнь столицы от королевских покоев до самого безобразного дна. Бесконечной чередой на Париж опускались крупные снежные хлопья. Ветер слегка утих, и холод стал ощущаться не столь остро, как прежде. Занавешенная плавно танцующими в воздухе снежинками ночь виделась спокойной и безмятежной, но этот невинный обман рушился, стоило только вглядеться в происходящие в городе события.

В те минуты, когда вблизи набережной Сены происходил столь важный разговор, на улице Сент-Антуан появилась группа всадников. Отфыркиваясь от залетающих в ноздри снежинок и оскальзываясь на подмёрзшей мостовой, лошади доставили своих седоков к особняку Рошпо, роскошному, величественному зданию в два этажа, каждый из которых венчали колоннады со скульптурами. Четверо всадников спешились, двое остались в седле. Массивные двери особняка распахнулись. На пороге возникла одетая в белую сутану фигура, каковая склонилась в поклоне и изрекла:

— Святой отец ждёт монсеньора герцога!

Четверо вновь прибывших и привратник вступили в огромный мраморный зал, лишь смутно освещаемый десятком светильников. От них по всем стенам расползались колеблющиеся тени.

Все пятеро, миновав зал, подошли к маленькой двери, скрытой за выступом стены в правом углу зала. Здесь человек в белой сутане остановился и учтиво, но непререкаемо произнёс:

— Войти может только герцог де Гиз. Только он один и никто больше.

После короткого молчания послышался спокойный голос:

— Пусть будет по-вашему. Ведите.

Человек в белой сутане поклонился и отворил дверь. Герцог де Гиз прошёл в маленькую приёмную, где его встретили четыре человека, облачённые в доспехи и вооруженные до зубов.

Один из них отворил перед герцогом следующую дверь. Герцог оказался в уютно обставленной, хорошо натопленной комнате. Пол устилали ковры. У камина стояли два кресла, между которыми расположился небольшой столик. На столике стоял стеклянный графин с красноватой жидкостью, которую игра пламени в камине превратила в блистающий рубин, и два кубка. В кресле справа сидел сухопарый человек лет сорока с совершенно безликой внешностью, но очень острым взглядом. Длинные чёрные волосы, обрамляя сухощавое лицо, ещё более остро подчёркивали выступающие скулы. Чёрная сутана придавала сидящей в кресле фигуре мрачноватую значительность, колени прикрывала алая шаль. Герцог де Гиз направился к камину, на ходу расстёгивая застёжки своего плаща. Плащ вместе с меховой накидкой бесшумно упал на ковёр, а герцог занял свободное кресло.

— По какой причине, вы изменили место нашей встречи, святой отец? — принимая кубок с вином из его рук, по привычке прямо и грубо поинтересовался герцог де Гиз.

Генерал ордена Иезуитов бросил на него холодный взгляд с некоей невысказанной мыслью и лишь потом спокойно произнёс:

— Нищий, которому вы, монсеньор, дали милостыню. Он и стал причиной.

— Не понимаю.

— Он выглядел слишком здоровым для человека, который живёт одними подаяниями.

— Так вы полагаете… что за нами могли следить?

— Скоро у нас будет ответ на этот вопрос, а пока я хотел бы взглянуть на бумаги.

Герцог Гиз поставил кубок на стол, извлёк из внутреннего кармана камзола свёрнутый в трубку лист бумаги и протянул его генералу Иезуитов. Тот молча принял свиток, так же молча развернул и погрузился в чтение. Пока он читал, герцог де Гиз из-под полуопущенных ресниц наблюдал за выражением его лица. Но лицо генерала оставалось совершенно бесстрастным, пока он не закончил читать. Свернув прочтённый документ, он положил его рядом с графином и, вперив в герцога испытующий взгляд, сухо произнёс:

— Этого вполне достаточно, монсеньор. Остаётся только одно. Мы окажем вам необходимую помощь в полной мере лишь после исполнения вами этого последнего условия.

— После? — несколько раздражённо переспросил герцог де Гиз. — Не стоит забывать, с кем вы разговариваете, святой отец. Я дал вам гораздо больше того, что мог дать кто — либо во Франции.

И как мне видится, могу вполне рассчитывать на помощь уже сейчас. Ибо именно сейчас я в ней нуждаюсь более всего.

Герцог де Гиз снова поймал на себе этот странный, словно бы оценивающий взгляд, в дополнение коему в уголках губ могущественного Иезуита появилась лёгкая усмешка. Голос его звучал по-прежнему спокойно, но в нём появились жёсткие нотки.

— Мы с вами заключили договор. И в этом договоре, ко всему прочему, значилась женщина, которую именуют герцогиней Д’Эгийон. Вы должны были либо передать её нам живой, либо предоставить неопровержимые доказательства её смерти. Лишь после выполнения этого пункта договора мы обещали предоставить свою помощь. И если вы не готовы признать нашу договорённость в полном объёме, тогда мне придётся возвратить вам и это, — Иезуит кивнул в сторону свитка.

— Не стоит принимать необдуманных решений, святой отец, — с некоторой поспешностью отозвался герцог де Гиз, — тем более, что это всего лишь незначительная задержка. Сегодня мы едва не захватили её. Я знаю, кто именно похитил герцогиню.

— И кто же?

— Это были люди Екатерины Медичи. Сейчас королева-мать находится в своём замке. Думаю, и герцогиню повезли туда же. Завтра же я отправлю в замок доверенного человека. Он договорится с королевой… Разве мною сказано нечто смешное?.. — заметив откровенную насмешку во взгляде Иезуита, герцог де Гиз нахмурился и стал быстро мрачнеть.

— Королева, никогда не отдаст эту женщину добровольно. Думаю, на этом можно заканчивать наш разговор. Поутру я уезжаю. У вас, монсеньор, есть три месяца для того, чтобы выполнить свои обязательства. По истечении этого времени все наши договорённости потеряют свои силу.

Документ, который вы соизволили принести, я также оставляю вам. Либо всё, либо ничего. И да благословит вас Господь! — генерал Иезуитов поднялся, небрежным жестом осенил герцога крестом, попрощался едва заметным кивком и исчез за драпировкой из красного бархата. Герцог де Гиз лишь мельком увидел, как открылась дверь, которую прежде он не заметил.

Пока герцог де Гиз прикидывал в уме, как следует отнестись к неприкрыто вызывающему поведению Иезуита, тот проследовал по узкому коридору в сопровождении молодого человека, держащего в правой руке светильник, коим он освещал путь. На руке отсутствовал большой палец, и это сразу бросалось в глаза. Ещё прежде, чем они подошли к покоям генерала Иезуитов, сопровождающий тихо проронил:

— В пять утра… все будут ждать.

— Пусть ждут. Я сам скажу, что надо делать, — раздался в ответ повелительный голос.

— Аллея вдов! Мы почти на месте!

Два десятки вооружённых мужчин, предвододимые Агриппой и Марией Де Ла Форте, приближались к одиноко стоявшему зданию, окруженному со всех сторон каменной стеной высотой в два человеческих роста. Все люди в отряде облачены были в белые плащи, что делало их практически неразличимыми на фоне заснеженного пейзажа.

Ворота постоялого двора были наглухо затворены. Это задержало отряд совсем ненадолго.

Несколько человек устремились к стенам. Совместными усилиями они помогли подняться на стену самому ловкому. Оказавшись на гребне стены, он мгновенно исчез по ту сторону ограды.

Оставалось только ждать, когда он сумеет отворить ворота.

— Что это был за камень — у тебя на груди? — оглядывая улицу, тихо спросил Агриппа.

— Мы все носим такие камни, — так же тихо ответил Мария, — и он всегда состоит из трёх сторон.

Они, олицетворяют …

— Отца, Сына и Святого духа?

— «Справедливость», «Смирение» и «Смерть». Эти три слова и определяют девиз нашего ордена.

— И что, у вас тоже есть свой генерал, или как вы там его называете?

— Да, есть. Мы его называем по имени. Другие же называют его так же, как и весь наш орден.

— Антихрист?

— Мне не нравится, как ты произносишь это слово.

— А как ещё можно произносить его произносить? Проклятье!.. Будь я католиком, так каждый раз крестился бы об упоминании вашего ордена. Так что это за старик?

— С чего ты взял, будто это старик?

— А кто ещё? Если он возглавляет орден…

— Возможно, ты скоро его сам увидишь. Я послал за ним. Его помощь может нам очень понадобиться. Никто не знает, чего именно можно ждать от наших врагов. Они слишком коварны.

— Вот как…

— Тсс!.. — Мария указал рукой на створы, которые в это мгновение начали открываться. Сделав знак своим людям, он быстро двинулся к воротам. Два десятка человек бесшумно влились в распахнутый проём. Чуть помедлив, Агриппа вслед за остальными вошёл внутрь. Та же тишина и безмятежность, что и на улице. Старый дом в два этажа с большим количеством окон. Стог сена, присыпанный снегом, две повозки без лошадей. Слева тянулся длинный сарай — по все видимости, конюшня.

— Обыщите всё. Он должен быть здесь, — послышался негромкий приказ Марии Де Ла Форте.

Раздался резкий шипящий свист. Тишину и благодушие декабрьского заснеженного утра вдребезги разбил рой стрел, которыми неожиданно наполнился морозный воздух.

— Берегись! — во всю мощь лёгких закричал Агриппа и бросился в сторону пустой телеги. Ловко поднырнув под неё, он налёг всем телом, чтобы её перевернуть. Она подалась на удивление легко — краем глаза он увидел рядом с собой ещё двоих в белых плащах — втроём они легко опрокинули повозку и укрылись за нею, словно за щитом. То и дело с обратной стороны телеги раздавался глухой удар. Стрелы, одна за другой, нескончаемым смертоносным потоком летели в их сторону.

Наконец повозка перестала сотрясаться от вонзающихся в неё стрел, и на постоялый двор вернулась тишина. Агриппа отважился выглянуть. Увиденное потрясло его: большая часть отряда со стрелами в теле распласталась на окрашенном кровью снегу. Но где нападавшие?.. Скрываясь за утыканной стрелами повозкой, он переместился вправо и снова выглянул. Некоторые окна в доме оказались распахнуты, но пусты. Шагах в десяти от себя он увидел вторую перевёрнутую повозку, за которой прятались ещё четверо их соратников. У одного в груди торчала стрела, белый плащ был залит выплёскивающейся из груди толчками кровью. Мария Де Ла Форте ранен!.. Заметив Агриппу, он знаком велел ему оставаться на месте. Но Агриппа не мог наблюдать безучастно, как друг, каковым привык он считать итальянца, истекает кровью.

Агриппа переложил шпагу в правую руку, вынул из ножен кинжал и успел шепнуть двум воинам, скрывающимся вместе с ним за опрокинутой повозкой, чтобы следовали за ним, но ничего предпринять они не успели.

Двор вдруг заполнился множеством негромких звуков: хрустом снега, шелестом плащей, позвякиванием оружия… Это могло означить лишь одно — враги явили себя воочию, не видя более резонов скрываться и наносить удары из-за угла. Двор быстро заполнялся людьми в чёрных плащах, вооружённых шпагами и кинжалами. Их, пожалуй, было несколько десятков.

Повозки, за которыми прятались от стрел Агриппа, Де Ла Форте и их оставшиеся в живых товарищи, из щитов могли теперь превратиться в ту самую мышиную нору, в которой их просто добьют.

Нет, умирать, как крысы, они не собирались. С криком ярости, они бросились на врагов, в несколько раз превышающих их числом. Агриппе пришлось отбиваться сразу от трёх противников — их бешеный натиск вынудил его, отступая, лишь отбиваться. Рядом два товарища Агриппы сражались с непостижимой стойкостью. Раз за разом опрокидывали они нападавших, пытаясь пробиться вперёд, но так и не смогли этого сделать. Ещё трое их товарищей, защищавших своего раненого предводителя, упали замертво. Прорвавшиеся через их заслон воины в чёрных плащах добили Марию Де Ла Форте кинжалами.

— Будьте вы прокляты, подлые убийцы! — вскричал Агриппа, с болью в сердце наблюдая эту расправу. Он был в ярости, но ясно осознавал, что с минуты на минуту на них обрушится вдвое больше противников. И тогда ничто не спасёт их от смерти. Отскочив назад, он изловчился и нанёс нацеленный удар в грудь. Один из его противников рухнул на снег. Чуть поодаль упали ещё двое в чёрных плащах. Трое. Ещё пятеро валялись возле второй телеги. А в живых оставалось не менее трёх десятков. И теперь все они готовы были обрушиться на троих оставшихся в живых. Агриппа почувствовал укол в левой руке, немного пониже локтя. Кинжал выпал у него из рук. Он отскочил назад и уже было распрощался с жизнью, но неожиданно его противники отхлынули назад. Агриппа остался в полном одиночестве.

С изумлением Агриппа увидел, как люди в чёрных плащах быстро рассредоточились по двору, беря в клещи открытые ворота. Там явно что-то происходило. Неужели пришла помощь?.. По строю черноплащников внезапно прокатилась волна, и в самом центре строй прорвался. Агриппа заметил человека, с ног до головы облачённого в белые одежды. Он продвигался вперёд, устилая свою дорогу мёртвыми телами. Агриппа горящим взглядом наблюдал за его действиями.

Казалось, ещё мгновение и этот храбрец рухнет замертво. Но нет. Он буквально врезался в гущу чёрных плащей и уничтожал одного за другим молниеносными ударами. За спиной храбреца стали появляться люди в белых плащах. Они сразу вступали в сражение, но Агриппа следил только за тем, самым первым.

Он увидел, как тот воткнул кинжал в горло своего противника и тут же режущим ударом распорол лицо второго. В каждом ударе этого человека чувствовалась глубокая ненависть к врагам. Он убивал и убивал. Агриппе казалось, что сражение длится уже целую вечность, тогда как на самом деле оно длилось считанные минуты. Он начал осознавать действительность, когда лязг металла перестал звучать и крики ярости уступили место стонам раненых. Агриппа слышал, как предводитель приказал погрузить раненых и убитых на повозки и обыскать постоялый двор.

Зажав рану на окровавленной руке, он подошёл к перевёрнутой повозке. Там, возле тела своего друга, он опустился на колени и начал молиться. Рядом с ним раздался голос:

— Он прожил достойную жизнь и будет погребён с честью!

Агриппа поднял голову. Перед ним стоял тот самый предводитель. Только сейчас он увидел кольчугу на его груди. Она была погнута во многих местах и окрашена кровью. Твёрдый взгляд упирался прямо в Агриппу. Агриппе же понадобился лишь один короткий взгляд для того, чтобы всё понять.

— Тебя выведут из Парижа и помогут добраться до твоего короля! Здесь ты можешь умереть.

Расскажешь ему всё, что посчитаешь нужным. Нас не ищи.

Агриппа ни слова не произнёс в ответ. Он молчал и тогда, когда его друга бережно уложили в повозку, когда впрягали в неё выведенных из конюшни лошадей. Он молчал и думал о том, что никогда не забудет эту ночь и человека, который спас его от смерти.

Холодным утром несколькими днями спустя на правом берегу реки Шер появилась карета, запряжённая парой серых лошадей. Она двигалась по накатанной колее, мимо многовековых деревьев, направляясь в сторону величавого замка с длинной галереей, который, словно роскошный мост, соединил оба берега Шера. Окна кареты были плотно занавешены чёрным бархатом, надёжно скрывая от посторонних взглядов тех, кто находился внутри. На левой дверце было изображено сломанное копьё, а под ним надпись «От этого все мои слёзы и боль моя».

Карета двигалась медленно, словно везла нечто хрупкое. Прошло не менее получаса, прежде чем она свернула вправо и, сделав полукруг, въехала на большую площадку, нависавшую над рекой в непосредственной близости от моста, упиравшегося в ворота замка.

Карета остановилась, кучер слез с козел и открыл дверцу. Внутри послышалась возня, а мгновением позже показалась старческая рука. Кучер поддержал руку, помогая её обладателю выбраться. Очень медленно и осторожно кучер извлёк наконец из недр кареты человека, укутанного в меха. На вид ему казалось не менее ста лет. Глубокие морщины бороздили лицо, седая борода пряталась в укутавшие всё его щуплое тело меха, а остекленевший взгляд выражал только усталость. Он едва мог передвигаться, но говорил довольно внятным голосом.

Поблагодарив кучера за помощь, он собирался было направиться к воротам, но в это мгновенье они открылись и показались два стражника в серебристых доспехах. Встав по обе стороны ворот, стражи застыли.

Из ворот замка вышли три женщины. Две из них, присев в реверансе, остались у ворот, провожая взглядами третью — полную, маленького роста женщину в чёрном платье с высоким стоячим воротником, поверх которого был накинут меховой плащ, скреплённый на груди серебряной пряжкой, сотканной искусным ювелиром из множества тонких колец, и ниспадавший до самой земли. Сделав знак прибывшему оставаться на месте, женщина миновала мощёный камнем мост.

Екатерина Медичи, вдовствующая королева — мать, сама вышла встречать прибывшего старца.

Приветливая улыбка, обращённая к гостю, не могла скрыть усталости на её лице.

— Лука Горико, я желала видеть тебя и страшилась встречи. Мы трижды встречались, и всякий раз твои предсказания были столь ужасны, что мне хотелось отдать тебя в руки палача. Я потеряла всё. Остался лишь единственный сын и единственная надежда. Ты должен укрепить эту надежду. Идём со мной!

— Моя королева, — склонившись в поклоне, ответствовал старец, и голос его прозвучал более уверенно, нежели голос королевы. Это был тот самый астролог, который с точностью предсказал смерть короля Франции Генриха II. Именно его проклял Монтгомери, увидев, что нанёс своему господину смертельную рану.

Королева, взяв астролога под руку, повела в сторону донжона, возвышавшегося справа от замка, который был построен в духе Ренессанса в виде двух башен — узкой и широкой. Сливаясь по воле архитектора, они очень напоминали своим строением маяк. Единственная дверь в башне Марк отворилась, едва они подошли к ней. Их встретил слуга в тёмной ливрее. С его поддержкой немощный астролог поднялся по лестнице на следующий уровень. Здесь гостя ждала натопленная комната и обильная еда. Слуга помог ему избавиться от мехов и подвёл к стулу с высокой спинкой. Тяжело опустившись на его сиденье, обитое узорчатым шёлком, старец принял из рук слуги кубок с вином.

Молча наблюдавшая за происходящим королева, лишь перешагнувшая порог комнаты, предназначенной гостю, жестом отпустила слугу. Поклонившись, тот вышел. Королева заняла место на другом конце стола, но ни к вину, ни к пище не притронулась, продолжая пристально смотреть на астролога. Пригубив вина, старец негромко заговорил. Старческий голос время от времени прерывал кашель. И тогда в уголках губ выступали капли крови.

— Ваше величество, чем я могу помочь? — произнося эти слова, Горико достал лоскут красной материи и вытер кровь с губ.

— Вы знаете, когда настанет ваш час? — неожиданно спросила астролога королева.

— Я проживу не более трёх месяцев, моя королева! — не задумываясь, ответил астролог.

— А сколько…

Горико поднял морщинистую руку и умоляюще произнёс:

— Нет, моя королева. Я не отвечу на этот вопрос, хотя точно знаю в какой год, и в какой день это произойдёт.

— Хорошо, Горико. Ты предсказал смерть моего супруга, ты предсказал смерть моих детей. И всякий раз твои зловещие предсказания исполнялись, но сейчас, — королева устремила на астролога взгляд, в котором чувствовались осколки той ненависти, которую она питала к нему на протяжении последних 30 лет, — сейчас я хочу ещё раз проверить твой талант предсказателя.

— Я готов. — Старик с трудом поднялся и поклонился.

— Сюда! — королева подошла к резной дубовой двери и, бесшумно отворив её, вошла, оглянувшись и удостоверившись, что астролог следует за ней. Шаркая ногами, старец вошёл следом. Королева указала на ложе под балдахином. — Взгляни. — Она отдёрнула шёлковую ткань, украшенную золотыми кистями. — Что ты можешь сказать мне о ней?

Взгляду астролога предстала обнажённая девушка. Длинные каштановые волосы её шелковистым водопадом стекали с высокой подушки, на которой покоилась её голова. Глаза её были открыты, но признаков жизни почти не наблюдалось — лишь грудь её едва заметно поднималась и опускалась в такт неглубокому дыханию.

— Семена мака. Она одурманена ими…

— Это не столь важно, — перебила его королева, — что ты можешь сказать об этой девушке?

— В ней всё совершенно, — медленно выговорил астролог, скользнув взглядом по обнажённому телу, — благородство крови не вызывает у меня сомнений. Эти груди, словно спелый плод, стройный стан, ноги — в них нет ни малейшего изъяна, они словно изваяны умелой рукой скульптора… Взгляните, насколько изящна линия бёдер. Как красив этот изгиб возле колен, шея совершенно безупречна, что же до лица… мне никогда не приходилось видеть столь гармоничных черт. Она совершенна во всём, но…

— Но?.. — подхватила королева, внимательно наблюдавшая за астрологом.

Старец склонился и вгляделся в широко распахнутые глаза девушки.

— Хм… — пробормотал он. — Если только это не следствие одурманивания… её глаза… они очень странного цвета… в точности напоминают блеск золота… — астролог внезапно замер. Затем медленно выпрямился и, устремив на королеву потрясённый взгляд, прошептал:

— Чаша… Императора?

Глаза Екатерины Медичи вспыхнули.

— Ты понимаешь, Горико? Лучшие королевские династии по сравнению с ней не более чем жалкое подобие величия. И она, именно она спасёт династию Валуа. Она возляжет с королём Франции.

Она родит мне внука. И он по праву будет править Францией. Я хочу этого. И так будет.

Астролог молча отвернулся и, сгорбившись, направился к двери.

— Остановись, Горико! — гневно вскричала королева. — Ты поможешь мне, или я велю казнить тебя. Ты более не выйдешь из этого замка.

— Это не спасёт ни вас, ни вашего последнего сына.

Астролог вышел в другую комнату и, опираясь на край стола, медленно опустился на стул. Он снова вытер кровь со своих губ. Прядь бороды успела окраситься в красный цвет.

— Как ты посмел? — в дверях появилась королева. Весь её облик пылал гневом. — Ты снова предсказываешь смерть? Ты смеешь угрожать?

Насмешливая улыбка астролога вызвала новый приступ кашля. По телу прошли судороги. Тяжело дыша, астролог собирался с силами. Королева опустилась в кресло, усилием воли погасив вспышку гнева.

— Моя королева хотела получить совет? — с большим трудом выговорил наконец он, вытирая кровь. — И вот вам мой совет. Отвезите её туда, откуда взяли. На ней лежит печать смерти. Она умрёт насильственной смертью и унесёт с собой жизни тех, кто будет с нею рядом. Вашим мечтам не суждено сбыться. Вы лишь обретёте могущественных врагов.

— Я начинаю понимать тебя, — королева задумчиво постукивала кончиками пальцев по резному подлокотнику, — ты имеешь в виду Иезуитов? Они тоже хотят получить её. Но не станут враждовать со мной. Не посмеют.

— Ваше величество, прошу вас, выслушайте меня. «Первый Никейский собор» — вам что-нибудь говорят эти слова?

— Продолжай.

— Я астролог, и уж потом верующий, моя королева. Потому и хочу сообщить вам нечто очень важное. Молю запастись терпением и не перебивать меня. Ибо, как только я закончу, ваше величеством поймёт, почему я сейчас решил заговорить об этом… — он взялся за грудь, несколько раз глубоко вздохнул, затем положил обе руки на край стола и продолжил: — Более 12 веков назад произошли сразу три важных события. Два из них были столь незначительны, что никто не придал им значения. Третье же имело столь огромную важность, что мелкие подробности просто остались незамеченными большинством участников, — астролог остановился, переводя дыхание, подавил приступ кашля и заговорил вновь. — Итак, в 325 году Константин Великий созвал так называемый Вселенский собор для того, чтобы утвердить единство церкви. 318 епископов из разных стран определяли, какой именно должна быть вера в Господа нашего. В то время, и вашему величеству это известно не хуже, чем мне, существовали серьёзные разногласия между святителем Николаем и Арием. Доводы Ария оказались столь убедительными, что святитель Николай, не сдержавшись, ударил его перед всем собором. К Константину подошёл командующий его армией и сказал:

«Мой император, эти люди с умилением говорят о любви, призывают прощать своих врагов, но сами бьют, когда с ними не соглашаешься». Император надолго запомнил эти слова, — астролог на мгновение остановился. — Эта история получила своё продолжение, когда император тяжело заболел. К нему в опочивальню явился командующий 12-м легионом. Этот легион занимал особое положение. На протяжении столетий в нём служили лучшие из лучших. Император по просьбе святых отцов хотел направить легион в Галлию. Там, по слухам, пустила корни языческая секта.

Они приносили человеческие жертвы Гекате — богине мрака, ночных видений и чародейства.

Королева несколько раз осенила себя крестным знамением.

— Когда легионер вошёл в опочивальню императора, там находились несколько священников.

Они установили в его изголовье святой крест. Завидев этот крест, легионер пришёл в ярость. Он сломал крест о колено, при этом гневно восклицая:

— Как посмели вы принести это мерзкое орудие пыток в опочивальню к величайшему из императоров?!

— Господи Иисусе, — шептала, крестясь, королева, — безбожник, богохульник…

— Символом 12-го легиона всегда был «белый Единорог». Но с того дня он получил новое название. — Астролог помолчал. — «Антихрист» — не дьявол, но… «не признающий креста».

— Император его казнил, надеюсь? — королева, всё ещё находясь под впечатлением услышанного, осеняла себя крестным знамением.

— Удивительно, но с той поры никто больше не слышал о 12–м легионе. Он исчез. Испа… рился… — астролог, схватившись за грудь, зашёлся кашлем. Из угла рта потекла кровь. Справившись с приступом кашля, старец прошептал:

— Эта проклятая болезнь… выводит всю кровь… из моего тела…

Он вытер кровь с губ и некоторое время сохранял молчание. Астролог выглядел совершенно измученным. Ему с трудом давалась столь длинная речь. Но свой рассказ он намерен был завершить во что бы то ни стало.

— Вместе с легионом исчез и любимый сын Константина. Что странно, именно тогда и появилось это предание о «Чаше Императора». Ещё более странно выглядит слух, который распространился после смерти Константина. Молва утверждала, что у императора случались видения. И потому перед самой смертью он отдал приказ своему сыну…

— Это не слух, — резко перебила астролога королева, — я знаю, о чём ты говоришь. Его сын должен был тайно основать императорскую династию. И она должна была стать тем источником, который сохранит кровь великого императора. Доказательство тому находится в соседней комнате. И тебе это известно.

— А вот второй слух… Молва утверждала, будто император возложил на 12-й легион тайную миссию. Якобы это было связано с Николаем Святителем. Он верил в Господа, но сомневался в людях. Оттого и приказал легионерам тайно наблюдать за отцами церкви. Вера в Господа могла быть основана только на любви, на любое иное действие ответ должен был дать 12-й легион.

— И сколько истины в этих слухах? — королева устремила напряжённый взгляд в сторону Горико, который протянул подрагивающую руку к кубку. Глотнув вина, он глубоко выдохнул и только потом ответил:

— Судить вашему величеству, но несколько лет назад я стал свидетелем очень необычного сражения. Мы направлялись в Аквитанию.

— Уж не к Генриху ли Наваррскому? — мрачно поинтересовалась королева.

Астролог едва заметно пожал плечами.

— Я оказывал услуги многим вельможам.

— Продолжай свой рассказ, Горико, — сдержанно отозвалась королева. Астролог почтительно наклонил голову и продолжал, переводя дыхание после каждой фразы:

— Со мной в карете ехали ещё четверо. Это была пожилая чета, священник и молодой человек лет двадцати двух или чуть более. Он меня сразу заинтересовал. И не только выразительностью своего лица. Одет он был бедно, но сложён великолепно, лицо несомненное красиво, но это была не изнеженная красота, а скорее холодная. Правильный нос, открытый лоб, тонкие губы, очень выразительные голубые глаза, коротко стриженые светлые волосы, и, что необычно для дворянина, ни усов, ни бороды. Меня не оставляла мысль, что я знаком с ним, хотя вспомнить, где мы могли ранее встречаться, не мог. Ближе к вечеру третьего дня пути на нас напали разбойники в чёрных масках — шестеро вооружённых до зубов головорезов. Их не интересовали ни золото, ни драгоценности — им нужен был только священник. Все мы были напуганы, а этот молодой человек…

— И что с ним?

— Он убил всех, моя королева. Потом забрал священника и ушёл. Позже я понял то, что от меня ускользало. Он был похож на… камень. Такой же… твёрдый. Таким я и представлял его всегда…

— Я не понимаю тебя, Горико!

— «Белый единорог», моя королева, 12-й легион, Антихрист… Называйте как угодно. Они охраняли «Чашу императора» — значит, у них имелись веские причины. И они придут за ней.

Придут и другие — те, кто желает ей смерти…

— Кто они — те, кто хотят убить её? Ты всё знаешь, Горико, — угрожающе понизила голос королева. — Назови мне имена этих людей. Я хочу знать, кто они, Горико… Я должна знать всё. И прежде всего я хочу узнать причину. Почему её хотят убить?

Астролог лишь отрицательно качал головой. С его уст сорвался едва слышный шёпот:

— Поздно… слишком поздно… не спасётся никто… ни Валуа… ни Бурбон…

Разговор с астрологом принудил Екатерину Медичи принять самые строгие меры, призванные оградить пленницу от ненужного внимания. Она была переведена в замок, в покои, смежные с опочивальней самой королевы. У дверей была поставлена надёжная охрана. Никто не мог входить к пленнице без дозволения королевы. Исключение составляли лишь несколько особо доверенных слуг, которым надлежало заботиться о пленнице.

Лишь уверившись в том, что её распоряжения выполняются надлежащим образом, королева-мать решилась на поездку, о которой давно неотступно думала. Уже на следующее утро из замка выехали две кареты. В первой находилась лишь королева и астролог Горико. Во второй — две придворные дамы и личная горничная Екатерины. В поездку взяли лишь самые необходимые вещи. Королева желала, чтобы цель, как и сама поездка, оставались в тайне. Путь лежал в Шартр, где король Франции принимал покаяние, как самый обыкновенный смертный.

Мерное постукивание колёс и лёгкое покачивание незаметно погрузили измученного болезнью астролога в дремоту. Укутанный в меха, он клевал носом.

— Не смейте спать, Горико! Я не для того лишила себя общества своих придворных дам, чтобы позволить вам бездарно проспать всю дорогу. Я всю ночь не могла уснуть. После нашей беседы возникло ещё больше вопросов. Я знаю, вам тяжело разговаривать. Посему я буду задавать вопросы, а вы отвечайте коротко или кивайте.

Астролог разомкнул веки и слегка кивнул.

— Хорошо, — королева вздохнула, собираясь с мыслями. — Ты упоминал о «Белом Единороге». Если они защищали герцогиню, следовательно, я ошиблась, когда предположила в качестве защитников Иезуитов?

Горико снова кивнул.

— Так, значит, я должна считать Орден иезуитов врагами?

В ответ последовал неопределённый взгляд. Королева приподняла брови.

— Ты полагаешь, они не станут мстить? Или они не настолько могущественны, как говорит о них молва?

— Сотни и сотни… — раздался слабый голос Горико, — воинов… живущих и умирающих… во имя чести…

— Во имя чести… — задумчиво повторила королева. — Пожалуй, это тот рычаг, который позволит использовать Орден нам во благо. Гизы совершенно вышли из-под контроля. Генрих Лотарингский со своей Католической лигой, похоже, как и Беарнец, метит на престол. Пора бы его осадить. И Иезуиты вполне могут нам в этом помочь. А герцогиню мы используем, как приманку для Иезуитов — если правда то, что ты сказал, оно непременно придут за ней рано или поздно. И вот тогда мы поторгуемся… — мысль явно нравилась королеве-матери всё больше и больше. — После того, как она родит мне внука, она не будет больше мне нужна. Герцогиня в обмен на жизни Гизов — достойный обмен. Как считаешь, Горико?..

Астролог, мерно покачиваясь в такт ходу кареты, сидел, откинувшись на подушки, закрыв глаза и беззвучно шевеля губами.

— Горико? — настойчивее окликнула королева.

Астролог с трудом приоткрыл глаза и прерывающимся голосом произнёс:

— Звёзды… часто предрекают… события… кровавые и ужасные… но страшнее всего… когда ты понимаешь, что они… начинают сбываться…

Ближе к вечеру обе кареты въехали во двор старого монастыря. Аббат-настоятель сопроводил Екатерину к дверям часовни и, учтиво поклонившись, оставил её одну. Королева вошла.

Небольшое, мрачное помещение тускло освещалось парой свечей, у двери на полу лежала примятая охапка соломы, рядом с которой стояли глиняная миска со скудной пищей и кружка, наполовину полная водой. В дальнем углу, у изваяния распятого Христа, на каменных плитах, раскинув крестом руки, лицом вниз лежал король Франции, одетый лишь в длинную, рваную рубаху из грубого холста. На спине под рваной материей были видны свежие рубцы и следы крови — итог самобичевания в очередной раз ударившегося в покаяние короля.

Заслышав шаги, Генрих приподнял голову и спросил дрожащим голосом:

— Кто здесь?

Не услышав ответа, король торопливо поднялся с полу и, встав на колени, нервно обернулся. В скудном свете свечей он увидел тучную женщину в чёрном платье, стоящую на коленях, молитвенно сложив руки. Она горячо молилась.

— Матушка? Вы здесь? Вы решили помолиться за мои грехи? — с облегчением и радостью произнёс король.

— Все мы достаточно молились Всевышнему, — осенив себя крестом, королева поднялась и, устремив на сына властный взгляд, добавила: — Пора подумать о том, что Господь доверил вашему величеству.

Король встал на ноги и одарил мать хмурым взглядом.

— Я вернусь не раньше, чем получу прощение за свои грехи. Франция может подождать, но не Господь! Он должен видеть моё раскаяние, ибо я долго грешил.

Королева подошла к сыну и, взяв его за руки, произнесла так мягко, как только могла:

— Ваше величество, Франция охвачена смутой. Гизы стремятся захватить то, что принадлежит по праву только вам. После того, как вы прославили имя святой католической веры, протестанты открыто выказывают своё неповиновение. И у вас всё ещё нет наследника. И это обстоятельство больше всего угрожает трону.

— Что я могу сделать, матушка? — с несчастным видом прошептал король. — Мы с Луизой молились. Мы просили Господа не единожды, но он так и не услышал нас.

— Господь не может не услышать ваше величество. Он видит ваше раскаяние, ваши страдания, — королева устремила нежный взгляд на сына, легко, с любовью коснувшись его растрёпанных волос, и продолжила: — Вам известно, как сильно я всегда любила вас. Сейчас же эта любовь увеличилась многократно. Я потеряла супруга и всех своих сыновей. Вы единственный, ради кого я ещё продолжаю жить и бороться. Так не оставляйте же одну свою несчастную матушку, Генрих.

Король склонился и, прижавшись губами к руке матери, тихо прошептал:

— Что я должен сделать, матушка?

— Приезжайте в замок Шенонсо, так скоро, как только сможете. Луизу я тоже извещу. Вы должны узнать о том, что я составила завещание. В нём я передаю Шенонсо, место, где я провела самые лучшие дни моей жизни — Луизе. Она всегда была вам преданной, любящей супругой и потому заслуживает самого лучшего к себе отношения.

— Я буду у вас не позже чем на следующей неделе, матушка.

— Я не ожидала иного ответа, — королева ласково провела тыльной стороной ладони по небритой щеке сына и, приподнявшись, поцеловала его в лоб. — Жду вас в замке, сын мой.

Королева ушла, оставив сына в одиночестве. Король с печальной нежностью долго смотрел вслед женщине, которую он всегда любил и почитал, затем отвернулся и, опустившись на колени, прошептал:

— Господь мой, пришло время, когда я должен позаботиться о своём несчастном народе. Умоляю, не оставляй меня, не позволяй греховным мыслям вновь овладеть мною. Спасения, Господи!..

Спасения и отпущения грехов прошу у тебя, как самый сирый и самый несчастный из людей…

Ну вот наконец и Нерак. Агриппа вздохнул с глубоким облегчением. Дни, полные опасений и тревожных мыслей, остались позади. Он брёл по знакомым улицам, с удовольствием вдыхая воздух свободы. Собственный же вид, явно оставляющий желать куда лучшего, не беспокоил его совершенно. Несмотря на то, что одежда его была основательно испачкана и никак не могла похвастаться отсутствием дыр, а раненую руку поддерживала какая-то грязная тряпица, рукоять шпаги блестела — что ж, не удивительно, ибо весь путь от Парижа до Нерака он коротал своё свободное время за её чисткой и полировкой.

Он выполнил поручение своего короля. Выполнил, заплатив высокую цену, очень высокую.

Мысли Агриппы вернулись к недавним событиям. Нередко за последние дни он задавался вопросом, как ему следует отнестись к словам человека, который спас ему жизнь и, судя по всему, являлся главой некоего таинственного ордена. После того кровопролитного сражения, в котором погиб весь отряд Марии Де Ла Форте и он сам, Агриппа больше не видел своего спасителя. Но тот сдержал своё слово: ему помогли выбраться из Парижа.

Путь от Парижа до Нерака стал для Агриппы ещё одним нелёгким испытанием. Повсюду он видел пожарища и опустошение. Толпы фанатиков, призывающих резать гугенотов, как свиней.

Виселицы, костры, шайки головорезов и мародёров… Самое печальное, что, вернувшись в Нерак, Агриппа встречал на улицах такие же искажённые ненавистью и яростью лица. С той лишь разницей, что здесь фанатики призывали уничтожать католиков и проклинали кардиналов. Везде ненависть, одна лишь ненависть…

Агриппа взошёл на маленький мост и остановился, облокотившись на каменный парапет. Он бездумно смотрел, как внизу, под ним, плещется вода. Возможно, он бы долго ещё стоял, наслаждаясь течением маленькой речушки, однако неожиданно его внимание привлекла внушительная толпа на другом берегу.

Присмотревшись, он увидел двух молодых людей. Они вели ожесточённую схватку на шпагах.

Именно за ними и наблюдала толпа. Одного из них Агриппа узнал — это был юный граф Шеверни, «Бледный граф», как его называли при дворе за неестественно белый цвет лица. Он состоял в свите короля. А значит, вполне мог знать, где сейчас находится его величество. Агриппа торопливо перешёл мост и направился в сторону дуэлянтов.

Когда он приблизился к месту дуэли, сражение кипело вовсю. Оба соперника отлично владели шпагой. Атаки чередовались с отступлениями, выпады следовали один за другим — стремительные, нацеленные на один-единственный удар, который и должен был определить победителя. Агриппа остановился в стороне и молча наблюдал за поединком. Вот оба одновременно остановились. Молча сбросили с себя камзолы и, несмотря на холод, продолжили бой в одних рубашках. Наблюдая за ними, Агриппа понимал, что такая яростная схватка быстро измотает и вытянет силы из обоих дуэлянтов. И тогда всё закончится очень быстро. Он оказался прав. Шпага юного графа пронзила грудь противника. Тот упал на колено, выронил шпагу, а затем опрокинулся на спину. Грудь раненого бурно вздымалась, на рубашке расплывалось кровавое пятно. Раздался хриплый голос:

— Я умираю…

Граф Шеверни вложил шпагу в ножны. Затем опустился на одно колено рядом с поверженным противником и негромко произнёс:

— Пусть Господь вас простит, я же более не таю обид.

— Я был не… единственный… она недостойна вашей любви, — раздался в ответ прерывающийся голос.

Граф Шеверни нахмурился.

— Если вы говорите об этом в такую минуту, значит так и есть! — он поднялся. Оглянувшись, граф подозвал к себе четырёх зевак. Дав им несколько монет, он попросил отнести тяжело раненого маркиза домой. Маркиза унесли, а Агриппа подошёл к графу. Тот не сразу заметил его, погружённый в какие-то невесёлые раздумья.

— Насколько помнится, вы были друзьями, — негромко произнёс Агриппа.

Граф Шеверни словно очнулся от забытья.

— А, это вы, сударь, — негромко произнёс он, слегка склонив голову в сторону Агриппы, — не далее как вчера король справлялся о вас.

— Вам известно, где находится его величество? — коротко спросил Агриппа. Он понимал, что граф не собирается обсуждать причину ссоры с другом.

— На мельнице. Его величество пребывает в прескверном расположении духа. Вчера стало известно о том, что Папа Римский отлучил его от церкви. С того времени король сам не свой.

— Вы не могли бы одолжить мне одного из тез двух коней, — Агриппа указал на пригорок, где мирно паслись две лошади, — они ведь ваши, как я понимаю. Мне необходимо повидать его величество.

— Одна лошадь принадлежит маркизу. Но вы можете взять любую, я возмещу маркизу все убытки.

— Благодарю вас, сударь. Но полагаю, что смогу это сделать сам, — Агриппа поклонился и направился было к лошадям, но граф Шеверни неожиданно его окликнул.

— Сударь, не окажете ли вы мне услугу?

— Какую именно? — поинтересовался Агриппа.

— Не соблаговолите ли вы отправиться в мой замок… прямо сейчас?

— Благодарю вас, сударь. Но первым делом я должен повидать короля, — отказался Агриппа и уже повернулся, чтобы уйти, но снова услышал голос графа. Тот подошёл к нему и с некоторой отрешенностью, словно мысли его бродили где-то очень далеко, произнёс:

— Я бы не просил вас, сударь, ибо знаю лучше других, с каким нетерпением вас ждут. Но… это дело чести, и мне просто необходимо, чтобы меня сопровождал такой человек, как вы. Прошу вас…

Агриппа, хотя и был удивлён, но не показал этого. Он ещё раз поклонился и коротко ответил, что готов сопровождать графа. Через минуту они уже сидели в сёдлах. Агриппе раненая рука причиняла неудобство, но это было всё же лучше, чем передвигаться пешком. Путь оказался коротким. Спустя четверть часа они уже въезжали во двор замка графа. Оставив лошадей на попечение слуги, оба вошли в замок. Агриппа молча следовал за графом, не понимая ни смысл этой поездки, ни его намерений. Он только видел, что им владеет холодная решимость. И решимость эта выражалась в каждом движении. Слуги, завидев их, испуганно жались по углам, но граф вообще не обращал на них внимания.

Они миновали парадный зал, поднялись по мраморной лестнице и подошли к дубовой двери, которую граф, не останавливаясь, распахнул резким толчком ладони настежь — массивная бронзовая ручка визгливо скрипнувшей двери гулко ударила по стене. Раздался испуганный женский вскрик, когда граф, намеренно громко стуча каблуками по узорному паркету, вошёл в комнату, жестом пригласив замешкавшегося Агриппу следовать за собой. Остановившись подле резной кровати под роскошным винно-красным с золотом балдахином, граф молча, с презрением рассматривал некоторое время две застывшие в ужасе фигуры на смятом вышитом шёлковом покрывале — мужскую и женскую. Брошенные на пол камзол кавалера и кружевной пеньюар дамы, да и недвусмысленно сплетённые в прерванном объятии тела прояснили Агриппе, сделавшему шаг в комнату и остановившемуся у двери, не только открывшуюся его взору картину, но и смысл слов графа и его поверженного противника на дуэли, свидетелем которой стал Агриппа не долее получаса назад.

Женщина первой пришла в себя и, стягивая на груди распущенный ворот батистовой сорочки, оттолкнув окаменевшего от страха любовника, спустилась с высокой постели, облизнула припухшие губы и сделала шаг к графу, мягко качнув бёдрами.

— Супруг мой, это недоразумение… Позвольте, я всё объясню…

— Замолчите, сударыня, — резко прервал её граф Шеверни, — мне уже успели объяснить, что из соперников моих можно собрать двор, не меньше королевского. Одним, правда, сегодня едва не стало меньше…

— Анри… — голос графини стал томно-снисходительным. — Право же, что за дикость… Вы же знаете, я люблю только вас. Маленькие шалости… их даже королева-мать вполне поощряет.

— Речь идёт о моей чести, сударыня. Впрочем, полагаю, ни вам, ни вашему очередному любовнику это слово не знакомо — обернитесь: ваш кавалер явно желает покинуть нас, не попрощавшись.

Мужчина, который успел тихо сползти с кровати, застыл, согнувшись, с протянутой к висящей на спинке кресла перевязи со шпагой рукой.

— Ну что же вы, сударь?.. Вы сделали верный выбор — именно шпага понадобится вам сейчас более всего. За шпагу, сударь, за шпагу! Защищайтесь, или, клянусь честью, я сверну вам шею, как недобитой на охоте перепёлке. Ну?!

Граф рывком расстегнул колет — пуговицы горохом посыпались на дорогой паркет, сбросил с плеч камзол, оставшись в одной рубашке с распахнутым воротом. Шпага со свистом покинула ножны и острие её угрожающе блеснуло.

Бледный до зелени молодой человек отпрянул, не сводя пустого от страха взгляда со шпаги графа, но всё же сделал шаг и, нерешительно вытянув свой клинок из ножен, встал в позицию.

Шпага в его руке подрагивала, но первый выпад шпаги графа парировала… Почти успешно — рука молодого человека дрогнула, клинок скользнул по клинку, отразив луч заходящего солнца, и острие шпаги графа пронзило сердце неудачливого любовника. Ослабевшая рука выпустила шпагу, гарда её звякнула о паркет в наступившей тишине неестественно громко, напомнив удар погрeбального колокола. Неотрывно глядя в бледное лицо графа широко раскрытыми голубыми глазами, которые медленно заполняло осознание фатальности и необратимости происходящего, молодой человек отступил на шаг, другой, прижав ладонь к смертельной ране на груди, споткнулся, наступив на серебряную пуговицу, отлетевшую с колета графа, и, вдохнув со всхлипом последний раз в жизни, опрокинулся на окно. Звон разбитого стекла смешался с криком графини, разноцветные витражные осколки брызнули в разные стороны, придав этой трагической сцене оттенок комедии масок, мёртвое уже тело упало на камни замкового двора.

Агриппа, ставший свидетелем семейной сцены и второй за день дуэли графа, молча смотрел, как граф, подойдя к неверной супруге, отступившей к дальней стене и глядевшей на окровавленную шпагу в его руке с ужасом, как-то сразу ссутулился и с горечью произнёс:

— Я ведь любил вас больше жизни. Я готов был умереть ради одной вашей улыбки. Вы же… твердили мне о своей любви, но, стоило лишь мне ступить за порог, оскверняли это святое чувство. Вы растоптали всё, во что я верил, чему поклонялся. Простить я вас не в силах, но и лишить вас жизни не могу. Возьмите столько золота, сколько вам нужно, и прочь отсюда. Прочь — в монастырь, к новому любовнику, куда угодно.

На мгновение задержав взгляд на некогда горячо любимом лице, сейчас подурневшем от пережитого страха, граф резко отвернулся и быстрым шагом покинул опочивальню супруги.

Агриппа последовал за ним. Как ни странно, графиня Шеверни всколыхнула в нём сочувствие.

Граф проявил себя человеком чести — и упрекнуть в такой ситуации его не смог бы и самый строгий блюститель чести и морали, но… но… Незавидное положение женщины вызывало в Агриппе щемящую сердце жалость к красивой женщине, которая могла бы блистать в свете, составить счастье достойного человека и в одночасье лишилась всего.

— Анри… простите меня… — донёсся им вслед дрожащий голос графини.

Агриппа нагнал Шеверни во дворе. Граф молча поблагодарил его отрывистым кивком и предложил сопроводить его к королю. Они уже садились в седло, когда запыхавшийся слуга окликнул графа:

— Ваше сиятельство!

Граф обернулся.

— Ваша жена… госпожа графиня… она… Она покончила с собой…

— Как? — только и спросил с каменным лицом граф.

— Заколола себя… шпагой…

Граф некоторое время молчал, опустив глаза, а потом негромко проронил:

— Отвезите тело графини в монастырь. Пусть помолятся за неё и похоронят… с достоинством… как подобает графине Шеверни.

Граф тронул коня. Они вместе с Агриппой выехали из замка и направились обратно в Нерак.

Далее путь их лежал к королю.

«Чем не мельник», — думал Агриппа, приближаясь к королю Наварры. Тот сидел в одиночестве на пеньке возле мельницы. Прямо над венценосной головой со скрипом, медленно вращались деревянные крылья. Вся неприхотливая одежда, включая и весьма невыразительную шляпу, которую Беарнец потом снял и отложил в сторону, была выпачкана в муке. Даже на лице были заметны белые пятна. И так невысокого роста, сидя он казался ещё ниже. Когда Агриппа с графом Шеверни спешились и подошли к нему, он занимался тем, что стряхивал муку со своей бороды. И хотя вид у него был вовсе не королевский, в уголках глаз, как всегда, мелькали весёлые искорки.

— Ваше величество, — оба сняли шляпы и поклонились. Граф Шеверни тут же учтиво отошёл на почтительное расстояние, понимая, что король желает говорить со своим посланцем наедине.

— Не стоит так строго соблюдать этикет, друзья мои, — Генрих Наваррский всегда говорил непринуждённо, голос у него был приятный, хотя и несколько хрипловатый. — Берите пример с моих придворных. Как только я приезжаю на мельницу, у всех находятся неотложные дела.

Вначале это обстоятельство меня задевало. Ну а потом я осознал, насколько приятна может быть такая работа. Труд мельника, он совсем не лёгкий. И одиночество весьма и весьма способствует хорошему результату.

— Вам нельзя оставаться одному, — осторожно заметил Агриппа.

— И почему же? — поинтересовался король.

— Ваше величество, произошло очень много событий. Папа издал буллу, отлучающую вас от церкви и лишающую права на трон Франции. Герцог де Гиз собирает армию. Вы для него — самый главный враг. Король Франции объявил вас врагом короны. Сюда можно добавить ещё и призыв католической церкви уничтожать протестантов. А вы наш предводитель, наш король, наше знамя. Причин слишком много, чтобы не позволять вам оставаться в одиночестве и без всякой охраны. Слишком многие желают вашей смерти, мой король.

— Ты прав, мой добрый друг Агриппа, — с печальным видом отвечал король, — все эти кузены и дяди кардиналы только и мечтают отнять у меня последний клочок земли. Это, между прочим, одна из причин, побудившая меня обучаться ремеслу мельника. Если они позволят оставить мне эту мельницу, я обучусь ещё и ремеслу пекаря. Кто — то же должен кормить любовников моей милой Марго. А их немало.

— Вы шутите… в столь непростых обстоятельствах и в вашем положении…

— А что не так с обстоятельствами и моим положением? — усмехнувшись, весело удивился Генрих Наваррский. — Слава Господу, король Франции меня ненавидит меньше, нежели короля Испании.

Тёща всё время пытается отравить, супруга изменить, её кузены — убить. Я уж не говорю о Папе.

Он, хоть и не доводится мне родственником, однако старается не меньше других. Разве это не повод для веселья, мой добрый Агриппа?

Агриппа не смог удержаться и громко расхохотался. Генрих же Наваррский, широко улыбаясь, встал с места и, похлопав по плечу Агриппу, глубокомысленно обронил:

— Кстати, я и на самом деле не собираюсь расставаться с мельницей. Понимаешь, Агриппа, я уже свыкся с мыслью, что она принадлежит мне. Так что придётся поломать голову над тем, как нам её сохранить. Здесь неподалёку есть красивый луг, — Генрих Наваррский взял Агриппу под руку, — там ты и расскажешь обо всём. Красота цветов немного смягчит горечь от вестей, которые ты привёз. Ибо, как мне видится, ничего хорошего я не услышу.

Агриппа кивнул головой.

— Против нас восстают все. Герцог де Гиз оказывает огромное влияние на короля. Что ещё хуже, его буквально боготворит весь Париж. К тому же мне стало известно, что герцог пользуется поддержкой Папы. Я лично наблюдал встречу Гиза с «Чёрным Папой». Иезуиты так же оказывают ему поддержку. В этом не приходиться больше сомневаться.

— Подробней, мой друг Агриппа. Подробней…

Беседа продлилась более часа. За это время они успели обойти весь луг. Агриппа рассказал всё без утайки. Всё, за исключением… последних событий связанных с таинственным орденом и его главой, о которых он не мог и не хотел упоминать. Генрих Наваррский всё это время очень внимательно слушал. А потом стал задавать вопросы — он спрашивал обо всём, особенно его интересовало, что Агриппа видел по пути в Париж и обратно. Агриппа откровенно рассказал и о ненависти по отношению к протестантам, и о шайках головорезов и мародёров, которые бродили в поисках добычи. Короля интересовала любая мелочь. И лишь нахмуренные брови показывали, как именно относится он ко всему услышанному. Хотя чего греха таить, здесь в Дофине, дела обстояли не многим лучше.

Уже возвращаясь обратно к мельнице, он продолжал расспрашивать Агриппу, но уже об эпизоде в монастыре Сен-Виктор. Агриппа видел, что его заинтересовала история с похищением герцогини. Возможно, причиной тому явилась особа королевы — матери, которая тоже приложила руку к этой загадочной истории. Одного упоминания о ней оказалось достаточно, чтобы Генрих Наваррский пришёл в возбуждённое состояние. Приключение его явно заинтересовало и, судя по прищуренным глазам и усмешке, Беарнец нашёл в этой истории нечто для себя полезное — в перспективе.

Графа Шеверни они застали там, где оставили — у мельницы. Король коротко осведомился, готов ли тот отправиться в небольшое путешествие. В ответ граф поклонился:

— Я всегда готов служить моему королю!

— А вас не смущает, что итогом этого предприятия может стать… преждевременная смерть? Вы можете умереть раньше положенного срока.

— Я готов, сир! — твёрдо повторил граф.

— С вашего позволения, я тоже поеду, — Агриппа вопросительно взглянул на короля. Тот выглядел весьма торжественно в эту минуту. Под стать этой торжественности прозвучал и голос:

— Друг мой, Агриппа, твоё предложение весьма любезно и как нельзя более кстати, учитывая, что без тебя осуществить это предприятие не представляется возможным. Полагаю, нам следует помочь несчастной девушке, а, кроме того, считаю своим святым долгом порушить замыслы моей разлюбезной тёщи, явно имеющей в отношении герцогини какие-то далеко идущие планы.

Возьмите с собой ещё десять человек, коней, оружие. Можете забрать у казначея все мои деньги.

У меня всё одно их осталось совсем немного.

— Это излишне, сир. Я готов взять на себя все возможные расходы.

Генрих Наваррский с искренней симпатией посмотрел на графа Шеверни.

— Вы нравитесь мне всё больше и больше, граф. Готовы рисковать своей жизнью, готовы предложить свои деньги, не задаёте вопросов. Я принимаю ваше предложение, сударь. И в качестве благодарности дам два добрых совета. Первый: не попадайтесь на глаза моей супруге.

Второй: никому больше не предлагайте того, что предложили мне. Ну и последнее. Пока вы будете вызволять герцогиню, я тоже не останусь без дела. Я намереваюсь всё время до вашего возвращения… прилежно играть в карты. Надеюсь, мне удастся выиграть пару экю, чтобы должным образом вознаградить вас за труды.

При слове «герцогиню», граф Шеверни бросил удивлённый взгляд в сторону Агриппы. Тот знаком дал понять, что всё расскажет, как только закончится разговор с королём.

Прощаясь, Агриппа не сдержался и сказал то, что вертелось у него на языке.

— Сир, я столько времени рядом с вами, но так и не смог понять, когда вы говорите серьёзно, а когда шутите.

Генрих Наваррский легко засмеялся.

— Смерть Христова! А как ещё разговаривать, когда нет ни золота, ни армии, ни короны. Хотя всё это должно иметь место. Вот потому и приходится держать речи таким образом, чтобы часть моих слов оставалась загадкой. Умный человек решит, будто я что-то скрываю. А мне это и надобно…

Никто из собеседников даже не подозревал, что человек, о котором они говорили, находится так близко от них. Но всё обстояло именно так. Генерал Иезуитов, облачённый в простую монашескую рясу, неторопливо проезжал через Нерак. Он находился в составе небольшого каравана. С ним ехали ещё несколько монахов, а также торговцы, которых сопровождала не только небольшая охрана, но и слуги. Слуги по большей части сидели на повозках, доверху набитых тюками. Тюки и мешки были закреплены верёвками и кожаными ремнями. Караван спокойно миновал Нерак и двинулся дальше, в сторону Испанской части Наварры.

Караван, в котором ехал Клаудио Аквавива, генерал ордена Иезуитов, двигался по равнине.

Кастилия встретила караван холодным ветром и толпами измождённых людей — преимущественно мавров. Погрузив свой скудный скарб в повозки, которые они сами и тащили, несчастные медленно брели по дороге, желая уйти как можно дальше от этих страшных мест.

Всё чаще и чаще попадались на пути виселицы. На обнажённой груди казнённых был выжжен зловещий знак: крест в обрамлении ветви и меча — так святая инквизиция метила главных своих врагов — еретиков. Будто ужасный, зловонный частокол, виселицы сопровождали караван до самой Сории. Караван ехал по пустынным улицам города, который словно вымер — ни одного прохожего, ни единого торговца или нищего, лишь торопливо, опустив глаза и стараясь не привлекать внимания, скользнул мимо старик с вязанкой хвороста.

На единственной среди равнины скале в окрестностях города была сооружена мощная крепость, многочисленные башни которой вкупе с крепостной стеной образовывали овал, придавая ей с высоты птичьего полёта вид огромного судна. Высокие стены, четырёхугольные башни, дающие защитникам круговой обзор, делали крепость неприступной, а облик её грозным.

Караван, выйдя из города и неторопливо проехав по равнине, остановился у подножия скалы.

Отделившиеся от него пять мулов с седоками продолжили подъём к крепости по выбитой в камне дороге и уже через четверть часа оказались у приотворённых ворот, что позволило им без помех въехать в круглый, мощёный камнем двор с каменными же постройками, объединёнными множеством лестниц и переходов. Ворота немедленно были заперты за спиной приезжих.

Вооружённые воины в доспехах, не говоря ни слова, знаком предложили следовать за собой спешившимся путешественникам, которые здесь разделились: четверо направились к ближайшему зданию, а Аквавива, последовав за своим провожатым, добрался до западной части замка и через облицованный мрамором тоннель вошёл в огромный зал, украшенный большим количеством скульптур, имеющих явно римское происхождение.

Римский же стиль преобладал и в убранстве помещения. Прежде иного обращало на себя внимание стоящее у противоположной входу стены высокое кресло с причудливо изогнутыми позолоченными ножками и обитыми красным бархатом сиденьем и подлокотниками. Было что-то в этой вызывающей роскоши такое, что именовать его хотелось скорее троном. По бокам стояли, словно стражи, две статуи обнажённых мужчин.

В центре зала притягивало взгляд необычное сооружение: четыре плиты белого мрамора длиною в человеческий рост образовывали форму креста с приподнятыми внешними концами, смыкаясь в центре, где музыкально журчала вода в маленьком фонтанчике, имеющем форму правильного восьмиугольника, который украшала скульптура девушки с приподнятыми ладонями — именно из них и били струйки воды. Сооружение напоминало цветок, где фонтан являлся источником благоухания, сердцевиной, а плиты, в изголовье каждой из которых было углубление в виде чаши — лепестками.

Ещё около десятка фонтанов гораздо больших размеров размещались в зале, создавая ощущение почти восточного или патрицианского великолепия. Вокруг одних были разбросаны пёстрые подушки, зовущие прилечь, наслаждаясь журчанием водяных струй, другие окружали пышные цветники, удивляющие богатством форм и расцветок. И ни одного солнечного луча не проникало под своды поражающего воображение чертога, ибо окна не были предусмотрены его создателями. Зал освещался факелами на стенах и вычурными светильниками, спускающихся с потолка на бронзовых цепях.

Прогуливающиеся меж фонтанов юноши и девушки, облачённые в полупрозрачные туники и мягкие кожаные сандалии, негромко, вполголоса переговаривались, создавая, на первый взгляд, атмосферу умиротворяющего спокойствия и непринуждённости, но более пристальный взгляд отметил бы, что на лицах застыло едва уловимое беспокойство, жесты были нервны и несколько суетливы, будто всеми ими ожидалось пришествие чего-то или кого-то опасного или пугающего.

Появление Аквавивы осталось почти незамеченным — несколько равнодушных взглядов, и не более.

Аквавива выбрал место возле фонтана, присев на окружавшую его кольцом мраморную скамью.

Лёгкая водяная пыльца опускалась бриллиантовыми брызгами на цветы и освежающей завесой висела над струями фонтана.

Наконец, кажется, произошло то, чего с таким тревожным нетерпением ожидали все присутствующие: в зале появилась небольшая процессия. Впереди, в длинной чёрной тунике, отделанной узкой золотой тесьмой, шёл невысокого роста мужчина лет пятидесяти, чьи чёрные, как вороново крыло, волосы спускались до пояса, собранного из изящных золотых ажурных пластин. Глубокий шрам, пересекавший его лицо от лба до подбородка и уродующий некогда благородной формы нос, придавал взгляду пронзительных чёрных глаз поистине зловещее выражение. За ним следовали два стражника с опущенными вниз обнажёнными мечами.

Все присутствующие склонились в почтительном поклоне.

— Мы приветствуем тебя, Гета! — волной прошелестело по залу благоговейное приветствие.

И лишь Аквавива не изменил расслабленной позы при торжественном появлении на сцене нового персонажа — Геты, главы Ордена «Дети Гекаты». Скользнув взглядом по единственному в зале не склонившим перед ним голову человеку, тот лишь слегка сощурил глаза да линия узких губ стала на мгновение ещё жёстче. Не останавливаясь, Гета вышел в один из множества дверных проёмов. Сопровождавшие его стражники остались у затворившейся за его спиной двери тёмного дерева.

Аквавива не торопясь поднялся и, провожаемый тревожными взглядами, подошёл к двери, за которой скрылся глава Ордена — стражники с непроницаемыми лицами отступили в сторону, пропуская его в комнату, где на разбросанных по низкому широкому ложу шёлковых подушках возлежал Гета. Примостившаяся у его ног молодая девушка со смуглой кожей массировала ему ступни, умащая их благовонными маслами.

— Ты недоволен? — Гета указал рукой на место против себя. Голос у него был мягкий, а взгляд выражал доброжелательность.

Аквавива приподнял подол сутаны и, тоже опустившись на подушки, указал взглядом на служанку.

— Она глуха от рождения. Когда её привели, я отрезал ей язык. Так что опасаться нечего. Говори свободно.

— Ты обманул меня, — Аквавива прямо встретил чуть насмешливый взгляд Геты. — Я едва не поплатился своей жизнью. Что это за люди в белых плащах? Это по твоему приказу они встряли туда, вмешиваться куда не должны были ни при каких обстоятельствах?

Гета резко помрачнел и оттолкнул служанку ногой. Испуганно заморгав, та отпрянула и торопливо отползла к стене. В голосе Геты прозвучало бешенство:

— Опять они. Что произошло?

— Я догадался, что за мной следят и сам устроил западню. Отправил сорок человек. В живых остались только трое. Они рассказали, что им удалось перебить всех преследователей, когда появился отряд в белых плащах и напал на них. Один видел на груди предводителя этих людей герб в виде…

— Белого Единорога?

— Значит тебе известно, кто они, — Аквавива нахмурился.

— Мы не ожидали, что они появятся в Париже, будь они прокляты. Когда же Геката заберёт их мерзкие души?.. — с бессильной злобой процедил Гета.

— У вас есть враги, и вы не в силах справиться с ними? — Аквавива не смог скрыть удивления.

— Не всё так просто, — Гета поманил пальцем служанку. Она подползла и, не поднимая глаз, снова стала массировать ему ноги. Справившись со вспышкой гнева, Гета вновь заговорил: — Это не просто враги. Это те немногие, которых стоит серьёзно опасаться всем нам. Они уже не раз нарушали наши планы. Следовало вам сообщить о них раньше, однако мы предполагали, что они пребывают в Италии.

— Кому они служат?

— Самое скверное, что никому. Только своей чести. Как мы сохранили свой Орден, пронеся его сквозь века, так и они сохраняли свои порядки. «Белый Единорог» появился задолго до Рождества Христова. Это был символ одного из римских легионов. Волею Константина Великого он превратился в тайный меч. Делая империю христианской, Император опасался, что вера может быть использована кое-кем ради утверждения собственного могущества. Легиону надлежало тайно следить за порядком в империи. В случае необходимости они должны были вмешаться и восстановить порядок. Это касалось и власти, и веры. Для осуществления этой цели, им были передано золото и личная печать императора. В один день пять с половиной тысяч человек приняли Христианство и дали клятву выполнить волю императора. После этого легион перестал существовать — остался только «Белый Единорог». Они хотят утвердить веру, но без церкви. Наши братья и сёстры ищут их повсюду — мы не жалеем золота, но окончательно покончить с ними пока не в силах. Они появляются ниоткуда, наносят удар и снова исчезают.

— Как велики их ряды?

— На сегодняшний день их осталось не более пятисот. Несколько лет назад они скрывались в Неаполе, затем их след обнаружили в Клевах. После они объявились во Франции. Именно там мы вновь встретились с ними лицом к лицу. Мы приготовили несколько ловушек, и нам удалось их основательно потрепать. Но они утащили эту дьяволицу перед самым нашим носом. Мы больше месяца шли за ними по пятам, но потом след оборвался. Мы полагали, что они снова ушли. И сейчас я узнаю, что они вновь объявились в Париже. Мы отправим туда наших людей. Попросим помочь наших друзей. Возможно, на этот раз удастся с ними покончить.

Аквавива внимательно выслушал Гету и, немного помолчав, произнёс:

— Следовало рассказать мне об этих людях раньше. Возможно, я бы сумел помочь. Хотя и сейчас не поздно. Думаю, общими усилиями и с Божьей помощью мы справимся с ними.

— Мне безразлично с чьей помощью, лишь бы отправить их всех в ад.

— Меня интересует ещё один вопрос. Что насчёт обещанного золота? Я получу его?

— Женщина мертва?

— Нет, — вынужден был признаться Аквавива, — но герцог де Гиз обещал захватить её и передать мне. Только в этом случае я поддержу его. А без моей поддержки ему не видать трона, и он это знает.

— Вы получите золото. В обмен вы просто скажете мне, где её можно найти. Мы не станем ждать действий герцога де Гиза, а сами решим проблему.

— Вряд ли вам это удастся. Она находится у королевы-матери, в замке Шенонсо.

— Неважно, где она находится, — с мрачной решимостью ответил Гета, — эта женщина должна быть умерщвлена, ибо для нас она одна гораздо опаснее, нежели все остальные враги вместе взятые.

Аквавива поднялся с места, давая понять, что ему пора.

— И вы не останетесь? — с непонятной усмешкой спросил у него Гета.

— Я слуга Божий, — коротко ответил Аквавива, отлично понимая, что именно стоит за этим приглашением.

— Что ж, золото в замке — я распоряжусь, чтобы помогли его погрузить. Вы получите нашу признательность и вдвое больше золота, если поможете уничтожить «Единорога». А о женщине больше не беспокойтесь. Мы сами всё сделаем.

Аквавива лишь кивнул в ответ и вышел.

В зал, в котором за время столь содержательной беседы Аквавивы с Гетой возобновились негромкие разговоры и движение, вошли музыканты. Нежная мелодия поплыла под сводами, часть факелов и светильников погасли, погрузив помещение в полумрак. В сопровождении двух вооружённых мечами стражей появился Гета, прошёл к трону и опустился на обитое алым бархатом сиденье. Из боковых арочных проёмов, ступая неслышно, словно призраки, вошли несколько десятков монахов — каждый с зажжённой свечой в одной руке и кинжалом в другой — и окружили крестообразное сооружение из плит.

— Пришёл час вашего величия, дети мои! — раздался мягкий голос Геты.

С подносами, уставленными бокалами венецианского стекла с рубиновой жидкостью, пятеро полуобнажённых мавров стали обходить гостей в белых туниках. Каждый из них брал дрожащей рукой бокал и безропотно выпивал до дна. У всех в глазах плескался ужас, но бокалы, один за другим, уже пустые возвращались на подносы. Мавры, почтительно склонив головы, ожидали, когда гость осушит бокал, о чём возвещали лёгким звоном висящих у них на мизинцах маленьких колокольчиков. Когда все бокалы опустели, мавры покинули зал. Музыка смолкла.

Напряжённое молчание, полное тревожного ожидания, внезапно прервалось судорожным вздохом и глухим ударом упавшего тела. Подавшиеся в испуге в стороны гости открыли всеобщему взору одну из девушек, лежавшую на мраморном полу в беспамятстве — глаза её были открыты, но прежний ужас ушёл, и одно лишь безучастие заполняло их. Стражи Геты подняли девушку и бережно уложили на одну из плит мраморного креста.

Ещё трое юношей, тоже рухнувшие в бесчувствии, повторили судьбу девушки — их тела заняли три оставшиеся плиты. Головы всех четверых легли точно в чашеобразные выемки в изголовьях.

По знаку Геты восемь монахов приблизились к фонтану в сердцевине жертвенника и, преклонив колени, укрепили свечи по углам восьмиугольника. Заметавшиеся язычки пламени вычернили тени, и стоявшая в центре фонтана прекрасная статуя стала казаться зловещей.

Повинуясь лёгкому кивку Геты, монахи обнажили тела юношей и девушки, распоров их полупрозрачные одеяния кинжалами. Обступившие жертвенник братья начали медленное движение вокруг плит, образующих крест, шепча то ли молитву, то ли заклинание на неизвестном языке. Голоса их то становились едва слышны, то наполнялись силой и взлетали высоко под каменные своды, придавая всему происходящему мрачную таинственность.

Четверо из восьми монахов склонились над телами. Кинжалы их, едва касаясь остриями, начали вырезать знаки на обнажённой груди каждой из жертв — струйки крови сопровождали всякий надрез. Кровавые слова на латыни: «Валуа», «Наварра», «Гиз» — появились на груди юношей, «Чаша» — у девушки. Монахи с окровавленными кинжалами в руках отступили. Другие четверо, стоявшие у изголовий страшного крестообразного ложа, быстрым, почти незаметным движением рассекли горла жертв — кровь из ран хлынула в выемки-чаши под их головами.

Гета с трона с едва скрываемым наслаждением наблюдал за ужасом, разлившимся по побелевшим лицам людей в полупрозрачных туниках.

— Такова будет и ваша участь, — изрёк он. — Здесь вы — агнцы, а агнцы — ваши судьи. Приведите же их, — велел Гета.

С десяток ягнят, с испуганным блеянием постукивая копытцами, появились в зале, окружённые плотным кольцом монахов, не позволяющих животным в панике разбежаться. Чаши жертвенника до краёв наполнились кровью, отдельные алые струйки бежали по телам и плитам вниз, к догорающим свечам.

Гета сошёл с трона и приблизился к жертвеннику, с неослабным вниманием наблюдая за поведением ягнят, которые поначалу только беспорядочно метались. Один из ягнят вдруг робко подошёл к одной из плит и стал с жадностью пить кровь. Гета опустил взгляд на кровавую надпись на груди жертвы — «Гиз».

— Он умрёт первым, — пробормотал Гета, продолжая следить за ягнятами. Вот и кровь второй жертвы, ещё одного юноши, привлекла внимание ягнят. На сей раз на груди жертвы значилось «Валуа».

— Следующим будет король.

Ещё один ягнёнок, словно насытившись, отошёл от жертвы, олицетворяющей короля Франции и жадно припал к другой чаше — той, в которой покоилась голова жертвенного воплощения Генриха Наваррского.

— Третьим умрёт Беарнец, — задумчиво прошептал Гета, — и его поразит та же рука, что и короля Франции.

Оставалась нетронутой лишь выемка с кровью девушки. Наблюдая за тем, с какой осторожностью все ягнята обходят её, Гета мрачнел всё больше и больше. С уст его сорвались едва слышные слова:

— Если она не погибнет, мы все умрём! Ну же, дети мои… смелее… она должна умереть… должна!..

Но ягнята не желали приближаться к каменному лепестку, на котором покоилось тело девушки.

По знаку Геты монахи вновь двинулись вокруг алтаря, произнося заклинание на чужом языке. И, словно подстёгнутые монотонно звучащими голосами братьев, сразу несколько ягнят бросились к чаше девушки. Они пили так, словно их не поили много дней — пили долго и, когда чаша полностью опустела, неохотно и вяло разбрелись по залу.

— Геката благословляет нас, — ликуя, воскликнул Гета. — Предсказание не свершится. Род Константина погибнет. Ты меня слышишь, великий император?! — Гета с искажённым ненавистью лицом наклонился к жертве, — не ты нас уничтожил, а мы тебя низвергли…

Неожиданно струя крови из раны выплеснулась прямо ему в лицо. По телу девушки прошла дрожь, оно судорожно выгнулось и, последний раз дёрнувшись, окончательно неподвижно замерло. Теперь уже навсегда.

Гета издал яростный вопль.

— Скорее, во Францию, В Шенонсо! Возьмите всё… всё — яд, кинжал, золото… Найдите и разбейте Чашу, ибо она снова готова наполниться!..

— Герцогиня, очнитесь… Вы слышите меня?

Тяжкая муть дурмана понемногу отступала, пелена перед глазами рассеивалась — Изабель разглядела склонившееся над собой женское лицо, несколько обрюзгшее, с тяжёлыми веками над выцветшими от возраста глазами с холодным, оценивающим взглядом.

— Герцогиня…

Глубоко вздохнув, Изабель попыталась приподняться, но головокружение заставило её вновь откинуться на подушки.

— Так я… не умерла? — слабый голос девушки прозвучал с глубокой горечью.

— Нет. У вас отменное здоровье, сударыня. И это обстоятельство не может не радовать.

— Кто вы? Мне кажется знакомым ваше лицо…

— Екатерина Медичи. Вам известно это имя?

Изабель невольно вздрогнула, с трепетом глядя на эту невысокую полноватую женщину — «Чёрную Королеву», как именовали её современники за пристрастие к траурным нарядам, которые она не снимала после смерти горячо и страстно любимого мужа.

— Вижу, что известно, — холодно произнесла королева — мать, — сейчас вам принесут платье и драгоценности. Я пришлю двух горничных. Они позаботятся о том, чтобы вы выглядели надлежащим образом. Сегодня состоится торжество в честь окончания королевского покаяния и поста. Вечером приедет мой сын, король Франции. К его приезду вы должны быть готовы. Если сумеете покорить короля, ваша дальнейшая судьба будет устроена, а жизнь обеспечена. Вы официально войдёте во владение наследством. А к тому времени я лично подыщу для вас подходящего супруга.

— Супруга? — В глазах Изабель показались слёзы. — Нет, нет, я не могу!.. Выйти замуж… это невозможно!

— И почему же? — ледяным тоном осведомилась королева.

Изабель пугал этот взгляд, как внушала невольный страх и сама королева, но и молчать она не могла.

— Я помолвлена…

— Ах да, — протянула королева, окидывая Изабель презрительным взглядом, — я слышала об этой истории. Кажется, его звали Ренар Шатобриан. Забудьте, сударыня, и это имя, и вашу с ним помолвку. И постарайтесь впредь не произносить фразы подобные «не могу» или «не хочу». Я не привыкла слышать такие слова, и будет лучше, если вы сразу усвоите эту истину, — в голосе королевы послышалась внятная угроза. — К счастью или несчастью, вы нужны мне. Когда вы исполните всё, что от вас требуется, я отпущу вас. Надеюсь, вы всё поняли, герцогиня?

— Могу я исповедаться, ваше величество? — смиренно опустив мокрые от слёз ресницы, тихо спросила Изабель.

— Вас отведут к священнику, как только вы будете готовы. Это всё?

— Я хотела… я хотела узнать, что стало с тем человеком, который…

— Ваш любовник? Слуги короля его убили. И достаточно вопросов, сударыня. Я навещу вас позже. К моему приходу вы должны быть одеты.

Как только дверь за королевой захлопнулась, Изабель в отчаянии прошептала:

— Ты был мне братом… отцом… Несчастный Сервитер!.. Стоило ли меня спасать? Моя жизнь хуже смерти. Повсюду мрак… только мрак…

— Госпожа! — две горничные, вошедшие в опочивальню, присели в почтительном реверансе.

Следом слуги внесли большую деревянную бадью, которую споро заполнили горячей водой. С помощью горничных Изабель погрузилась в исходящую паром воду. Служанки вымыли её душистым мылом, умастили тело ароматными маслами, расчесали и уложили в изысканную причёску, украшенную жемчужинами, волосы, и, наконец, облачили в роскошное платье.

Горничная застёгивала на шее Изабель жемчужное ожерелье, когда вернулась Екатерина Медичи. Весьма придирчиво осмотрев девушку, королева осталась довольна и даже соизволила милостиво улыбнуться Изабель.

— За дверью тебя ждёт стражник, который проводит тебя в часовню, и он же будет сопровождать тебя, если тебе вдруг вздумается прогуляться. Не смей выходить из комнаты без плаща и вуали — ни к чему тебе привлекать лишние взгляды.

Послушно надев бархатный плащ на меховой подкладке и накинув капюшон, с которого спускалась на лицо плотная вуаль, Изабель вышла вслед за королевой. Ожидавший девушку охранник, бросив на неё бесстрастный взгляд, поклонился.

— Я хотела бы исповедаться, — негромко произнесла Изабель, обращаясь к своему стражу.

— Вас уже ждут, госпожа. Следуйте за мной! — склонив голову в новом поклоне, ответствовал тот.

В замке царил суетливый переполох. Слуги торопились подготовить замок к приезду Генриха III.

То и дело на пути Изабель возникали препятствия в виде нагромождённой мебели или служанки с огромным ворохом белья. Девушка, погружённая в невесёлые мысли, впрочем, мало что замечала вокруг, молча следуя за своим провожатым. Пропустив её внутрь часовни, он прикрыл створку за её спиной и остался снаружи дожидаться её возвращения.

Изабель прошла в исповедальню. Опустившись на скамью, она услышала негромкий, мягкий голос:

— Что мучает тебя, дитя моё?

— Я всё время думаю о смерти. Это ведь грех, святой отец? — Изабель говорила тихо, и в голосе слышались душевные муки и боль.

— Конечно, дитя моё. Господь дал нам жизнь, и лишь ему одному решать, когда забрать её обратно. Но почему ты думаешь о смерти, дитя? Судя по голосу, ты ещё слишком юна для подобных мыслей. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать, святой отец. А мысли о смерти преследует меня лишь последний год. Прежде я была счастлива. Очень счастлива. Я любила жизнь и всё, что меня окружало.

— Расскажи всё, дитя моё. Облегчи душу перед Господом.

— Я росла, окружённая любовью. Мой отец, герцог Д’Эгийон, был очень добр ко мне. Матушка же души во мне не чаяла. У меня был старший брат, которого я любила, и который любил меня.

Когда мне исполнилось пятнадцать, появился ещё один человек, к которому я сильно привязалась. Он был нем от рождения, но я его хорошо понимала. Этот человек… он недавно умер, защищая мою жизнь. Он не раз спасал и утешал меня, когда другой, которого я полюбила всей душой, тот которому отдала своё сердце, бросил меня, оставил одну… — Изабель старалась сдержать свои чувства, но слёзы помимо воли текли и текли из её глаз.

— Не сдерживай слёзы, дитя моё. Каждая из слезинок несёт в себе твои страдания… — с участием сказал священник, услышав судорожный вздох и подавленные рыдания. — Продолжай, дитя.

— Его звали, Ренар Шатобриан, — Изабель сумела справиться со слезами, но не с дрожью в голосе.

— Я впервые увидела его, когда мне исполнилось 17 лет. Он доводился нам дальним родственником и приехал погостить. Я влюбилась в него, как только впервые увидела. Я во всём призналась матушке, а она рассказала отцу. Препятствий для брака не имелось, потому уже через месяц мы были помолвлены. Ренар казался мне необыкновенным человеком, не похожим на других. Он превосходил всех знакомых мне молодых людей не только красотой и статностью, но и глубоким умом. Засыпая вечером, я мечтала лишь о том, чтобы увидеть его поутру, услышать его голос… — Девушка закусила губы, стараясь справиться с подступающими к горлу рыданиями.

— Я слушаю тебя, дитя моё.

— Я гостила у тётушки, когда на наш замок было совершено злодейское нападение. Все мои близкие, и даже слуги в замке были убиты. Вернувшись домой с Сервитером, который сопровождал меня в той поездке, мы застали ужасную картину. Замок был полон мёртвыми телами. Никого, никого не осталось в живых!.. С той поры я не знала ни одного спокойного дня.

Те, кто уничтожил мою семью, много раз пытались убить и меня. Мой отважный Сервитер не однажды спасал меня, мою жизнь…

— А что же, твой жених? — после короткого молчания спросил священник.

— Когда ему стало известно обо всём, он… — голос Изабель дрогнул, — отказался от меня. Когда мне сообщили об этом, я не поверила. Презрев опасность, я направилась к нему, но слуга сказал, что ему не велено пускать меня и передал письмо, — девушка помолчала, затем голосом, полным глубокого отчаяния, продолжила: — Это письмо причинило мне не меньшую боль, чем смерть моей семьи. Он сообщал, что отказывается от меня и считает нашу помолвку разорванной. Я год провела в аббатстве, скрываясь там от преследователей. И весь этот год каждый день я задавала Господу один и тот же вопрос: в чём моя вина? Но Господь не ответил мне. Тогда я просила Его забрать у меня жизнь, чтобы соединиться с моей семьёй. Мне больше не нужна моя жизнь — она состоит только из боли и страданий… У меня не осталось никого и ничего. Даже надежды, — прошептала Изабель.

— Тебе тяжело, дитя моё. Но отчаиваться не стоит, ибо Господь милостив. Он всегда оставляет надежду страждущим.

Священник покинул исповедальню. С глубочайшим участием смотрел он вслед исчезнувшей за дверью часовни девушке.

Недалеко от замка, в густых зарослях Агриппа и граф Шеверни уже более двух часов наблюдали за хлопотливой суетой, царящей как в замковом дворе, так и, судя по мелькавшим в окнах силуэтам слуг, в самом замке. Отворенные настежь ворота вызывали особую настороженность и опаску Агриппы.

— Неспроста это, клянусь священной Буллой Папы… — тихо говорил он графу, на что тот, пожав плечами, заметил, что это ровным счётом ничего не значит.

— Наверняка ловушка, — не успокаивался Агриппа, — думаю, они нарочно оставили открытыми ворота. Не иначе, прознали о наших планах и готовятся к встрече.

— Откуда они могли узнать?

— А откуда они узнают наши тайны? Везде шныряют соглядатаи королевы-матери.

— Полагаю, вы преувеличиваете опасность, — возразил граф Шеверни, — распахнутые ворота ещё ничего не значат. Заметьте, все обитатели замка взбудоражены. Возможно, они просто готовятся к некоему торжеству. Или ждут приезда гостей.

— С чего им праздновать? Король с утра до вечера кается. Гиз сидит в Париже, и ведёт себя так, словно король не молится, а уже умер.

— Не знаю, не знаю… Я считаю, нам просто следует войти в замок и убедиться в том, что герцогиня на самом деле находится там.

Агриппа чуть не расхохотался, но тут же из опасения, что их раньше времени обнаружат, подавил неуместный приступ веселья.

— И каким образом вы собираетесь войти в замок? — язвительно поинтересовался он у графа.

— Через ворота, — последовал ответ. — Я, в отличие от вас, католик. К тому же её величество благоволила моей матушке. Не будет ничего странного, если я заеду засвидетельствовать своё почтение вдовствующей королеве.

— Ну, допустим. А как я туда войду?

— В качестве моего друга.

— Предположим. А как пройдут остальные восемь человек? Те самые, что остались нас дожидаться в деревне? Или вы уже успели позабыть о наших спутниках?

— Сударь, слишком много вопросов, на которые я не в состоянии ответить вам прямо сейчас. И уж тем более я не имею понятия о том, как именно нам следует действовать. Я предлагаю войти в замок и осмотреться. А там будет видно. По крайней мере, нам, возможно, удастся выяснить, там ли герцогиня — не исключено, что наши сведения устарели и её уже успели куда-нибудь перевезти.

— Мудрые слова, — не мог не признать Агриппа. — Так вы считаете, я смогу сойти за католика?

— А вы полагаете, в замке найдутся люди, которые потребуют доказательств крепости вашей католической веры?

— Ваша правда, сударь. Так и быть, я принимаю ваше предложение. Надеюсь, оно на деле окажется столь же привлекательным, как и на словах. — Агриппа уже намеревался подняться на ноги, но граф придержал его за рукав.

— Не сейчас, — прошептал граф, указывая рукой налево от замка, откуда быстро приближалась внушительная кавалькада всадников, над которой развевались знамёна. Когда кавалькада приблизилась, оба наблюдателя различили на знамёнах герб — три орла на золотом поле.

— Помяни его святейшество Папу, и узреешь католическую лигу, — пробормотал Агриппа.

— Это Гизы, — так же тихо произнёс граф Шеверни. — Я вижу предводителя — похоже, это герцог Де Гиз собственной персоной. Как мне видится, наше положение несколько осложняется.

— Если только его не привела сюда та же причина, что и нас. Тогда дело не просто осложняется, но и начинает скверно попахивать.

— Тем лучше, — прошептал граф Шеверни, вызвав тем самым удивлённый взгляд Агриппы.

Впрочем, вспомнив недавние трагические события, свидетелем которых он был, Агриппа понял смысл этой странной реплики — измена и гибель супруги оставили неизгладимый след в душе молодого человека. Потеряв опору в жизни, разочаровавшийся в любви, он согласился на это опасное и почти безнадёжное мероприятие исключительно ради игры со смертью. Вслух Агриппа ничего не сказал, но поклялся себе, что не позволит Шеверни совершить глупость.

— Что будем делать? — граф Шеверни устремил вопросительный взгляд на Агриппу. Тот пожал плечами.

— А у нас есть выбор? Пойдём и поищем герцогиню Д’Эгийон. А заодно выразим своё почтение главе католической лиге.

— А что по поводу его величества? Нет желания выразить и ему своё почтение?

— Никакого. Пусть себе молится. Что ни говори, это дело святое.

— Хм… похоже, покаяние короля уже закончилось. Взгляните.

По дороге, по которой совсем недавно пронеслась кавалькада герцога Гиза, тянулась вереница карет, сопровождаемая королевскими гвардейцами. Следом за ними показались всадники и тяжело гружёные повозки. Не вызывало сомнений, кому принадлежала эта огромная свита.

— Да-а-а… — протянул Агриппа, — чёрт нас дёрнул приехать в такое время. Похоже, вы были правы, сударь. У них действительно торжество. Я уж и думать не хочу о том, что его величество Генриха III могла привести в Шенонсо та же причина, что и нас, и, по всей вероятности, герцога де Гиза. Не много ли соперников для нас? Может, нам стоит оставить эту затею и вернуться в Нерак?

— Я собираюсь пойти до конца. А вы, сударь, вольны поступать по своему усмотрению.

— Легко вам говорить, вот только меня король знает в лицо. И, если увидит, может задать очень неприятный вопрос, на который у меня не найдётся ответа. Чем это может закончиться, понятно и полному болвану. Но я всё же рискну и пойду с вами.

Граф взглянул на Агриппу с симпатией и признательностью.

— Дождёмся, пока суматоха, вызванная приездом короля, уляжется. И попытаемся проникнуть в замок.

— Ну уж здесь, мой храбрый друг, я с вами расхожусь во мнении, — возразил Агриппа, — по мне, так нам самое место в конце королевского кортежа. Там столько всяких придворных, что сам дьявол не разберётся. Куда уж замковой страже понять, что нас с вами обделили приглашением на королевский праздник…

— Отличная мысль, — граф Шеверни поднялся.

Вскочив в сёдла привязанных неподалёку лошадей, они сделали по лесу небольшой крюк и, стараясь не привлекать к себе внимания, не спеша объехали повозки и смешались с небольшой группой придворных. Спустя четверть часа они въехали вместе с королевской свитой во двор замка Шенонсо, став свидетелями трогательной сцены встречи сына с матерью. Пока спешившиеся придворные кавалеры помогали извлечь из карет уморившихся в дороге дам, вкупе с их пышными юбками, подрастрепавшимися в пути причёсками, увенчанными модными высокими токами, и поблёскивающими из-под меховых накидок драгоценностями и наперебой выказывали почтение хозяйке замка, Агриппа и Шеверни приступили к торжествам, о поводах коих могли только догадываться — но, впрочем, к чему знать причину празднества, коли можно спокойно налить в кубок вина и отведать жареной оленины прямо с вертела?.. И поразмыслить попутно о планах предстоящего опасного предприятия.

Галерея, красиво дополняющая ансамбль замка и придающая ему особое очарование, была выстроена на мосту, соединяющему два берега реки Шер, по приказу Екатерины Медичи. Замок Шенонсо некогда был подарен Генрихом II её сопернице — Диане де Пуатье. После трагической гибели короля, Екатерина поспешила вернуть одно из «Сокровищ короны», изгнав из замка ненавистную любовницу мужа, страстно обожаемого королевой до самой его кончины. Именно здесь Екатериной устраивались пышные торжества в честь своих сыновей — рано умершего Франциска II и ныне царствующего Генриха III. Приуроченное к возвращению Генриха из Польши в 1577 году, торжество это запомнилось надолго и ввело в моду балы с переодеваниями, ставшие затем любимым развлечением двора.

К вечеру того же дня второй этаж галереи, где размещался богато декорированный бальный зал, был переполнен дамами в изысканных туалетах, блистающих драгоценностями, кавалерами, разодетыми не менее роскошно, и снующими с подносами слугами в камзолах цветов королевы-матери. Длинные столы ломились от яств и вин. Более всех усердствовал его величество король Франции, восседающий во главе стола и подающий гостям пример отменным аппетитом и отличным настроением. Он часто и громко смеялся, шутил, любезничал с матерью и даже собственноручно наливал ей вина. Герцог Гиз, сидящий по левую руку короля, тоже удостоился благоволения его величества и сам улыбался ему с такой приветливостью и дружелюбием, словно между ними никогда не возникало не только вражды, но и простых недоразумений.

Свиты короля и герцога, подражая своим хозяевам, вежливо меж собою раскланивались, улыбались и демонстрировали полное согласие, хотя сверкавшие порой во взглядах искры ярости и ненависти лучше всяких слов говорили о сдерживаемых с трудом чувствах и предпочтении вести иные беседы, не столь благостные и фальшивые, где вместо почтительных фраз и куртуазных поклонов в разговор вступили бы шпаги и кинжалы.

Праздничный ужин сменился танцами. Взгляды дам радостно засверкали, подобно украшавшим их наряды драгоценным камням, и, подхваченные кавалерами, они с наслаждением погрузились в очарование пышного бала, с блаженством отдаваясь пленительному волшебству музыки, обворожительному чародейству танца и волнующему обаянию флирта. Король и здесь был в центре внимания — и не только благодаря богато расшитому золотом и сверкающими камнями камзолу и большой жемчужине, покачивающейся в мочке правого уха. Блистающий весельем и остроумием, он танцевал танец за танцем, приглашая всякий раз разных дам, явно не желающий отдавать предпочтение какой-то одной из них. Екатерина Медичи пристально наблюдала за сыном.

Незаметно для разгорячённых весёлым балом придворных в зал вошли Агриппа и граф Шеверни, укрывшись в малоосвещённой нише и с напряжённым вниманием разглядывая пёструю толпу гостей.

— Вы видите герцогиню? — услышал Агриппа тихий вопрос графа.

— Может, и вижу, но наверняка не скажу. До сего дня я ни разу не видел этой достойной дамы и понятия не имею, как она выглядит.

— Час от часу не легче, — пробормотал граф Шеверни. — Тогда расходимся в разные стороны. Надо отыскать герцогиню. Встретимся у выхода из галереи.

Агриппа едва заметно кивнул и растворился в шумной, возбуждённой толпе дам и кавалеров, только что закончивших танец. Граф остался на месте и продолжал прислушиваться к разговорам гостей в надежде услышать имя герцогини Д’Эгийон, поскольку, как оказалось, ни он, ни его спутник не знали герцогини в лицо.

Он настолько погрузился в мысли, наблюдая за танцующими, что не сразу расслышал женский голос рядом с собой. И лишь когда маленькая ручка тронула его за плечо, граф обернулся. Перед ним стояла молодая женщина — обладательница смуглой кожи, быстрых чёрных глаз и пухлых губок, на которых играла обещающая многое улыбка. Граф поклонился.

— Граф Шеверни к вашим услугам, сударыня!

— Лючия Д’Амалиани, графиня де Метсо. Я спросила, отчего вы так грустны, сударь.

— Что, простите?.. — растерялся граф Шеверни.

— У вас очень грустное лицо. А глаза полны печали. Это странно на таком великолепном балу.

— Вам показалось, сударыня. Я попросту задумался.

— А если б я сейчас призналась в том, что вы мне понравились? — на щёчках девушки заиграли очаровательные ямочки, а в глазах блеснули лукавые искорки.

— Я бы восхитился подобной смелостью, но посоветовал бы вам обратить ваше внимание на более галантного кавалера, — учтиво склонив голову, ответил граф Шеверни.

Графиня Метсо вздохнула и, бросив на него чуть разочарованный взгляд, негромко произнесла:

— О! Я так и думала. Причина вашей грусти — женщина. Вас отвергли? Предали?

— Прошу прощения, сударыня, мне не хотелось бы огорчать вас своими бедами в столь обворожительный вечер. И очень сожалею, что не могу составить вам достойную компанию, — поклонился молодой человек.

— Ах, как жаль!.. Я пробуду в Париже ещё несколько месяцев, а потом уеду домой, в Италию.

Если вы пожелаете меня увидеть, я буду очень рада встрече. Прощайте, сударь, — и, одарив графа пленительной улыбкой, девушка упорхнула, смешавшись с толпой придворных.

Проводив её взглядом, Шеверни обратил внимание на новых персонажей: пятеро мужчин в дорогих одеждах остановились у входа в галерею и, обменявшись жестом некими знаками, разошлись по залу, двигаясь вдоль стен галереи и внимательно всматриваясь в лица танцующих дам. Один из них держал в руке алую розу. Было ощущение, что по странному совпадению они занимались примерно тем же, что и граф с Агриппой — искали какую-то даму.

Музыка смолкла и распорядитель бала громко возвестил:

— Герцогиня Д’Эгийон!

— Слава Папе, — пробормотал Агриппа и, как и все заинтригованные таким торжественным представлением неизвестной особы гости, устремил взгляд на вход в зал, откуда появилась юная девушка в платье розового рытого бархата, богато украшенном фландрийскими кружевами и матово сияющим жемчугом, с высоким стоячим воротником, каковые совсем недавно вошли в моду и вызывали бурный восторг всех парижских модниц. Она шла через длинный зал-галерею, скромно опустив глаза и явно чувствуя себя неловко под множеством оценивающих взглядов.

— Проклятье, — вырвалось у Агриппы, который во все глаза наблюдал за приближением герцогини, — теперь понятно, почему все за ней охотятся. Она красива, как сто ангелов вместе взятых.

Изабель склонилась в глубоком реверансе перед королём, который, приподняв бровь, с восхищённым изумлением и явным удовольствием созерцал прелестное видение.

— Встаньте, герцогиня, — мягко произнёс он, протянув руку, которую девушка безмолвно приняла.

— Вы прекрасны, милое дитя. Позволите ли вы поухаживать за вами этим вечером?

В глазах Екатерины Медичи сверкнуло торжество. Мечты её, кажется, начинали сбываться — король был очарован юной герцогиней. Впрочем, от неё не укрылся и жадный взгляд герцога де Гиза.

Агриппа, наблюдая разворачивающуюся перед его взором сцену, прикидывал, удастся ли улучить минуту, когда герцогиня останется в одиночестве, чтобы переговорить с нею.

Граф Шеверни, тоже пристально вглядывавшийся в девушку, которую им надлежало вырвать из рук королевы-матери, был отвлечён звуками борьбы у себя за спиной. Резко обернувшись, он успел увидеть, как человеку — граф узнал одного из тех пятерых, что бродили по залу в поисках некоей дамы, — зажали рот и втащили в одну из боковых ниш, скрывающих дверь в соседнюю комнату. Не раздумывая, Шеверни бросился вслед, вынимая на ходу шпагу, и увидел, что опоздал: в основании шеи несчастного торчала рукоять кинжала. Убийца выпустил из рук мёртвое тело и, перепрыгнув через него, выхватил из ножен клинок. Граф обрушил на него яростную атаку, но — было непонятно, как такое получилось — шпага его вырвалась из руки, отлетев в сторону, и ударилась со звоном о стену, и сразу же он почувствовал, как острие клинка его противника упёрлось ему в горло.

— Последуешь за мной — и ты умрёшь! — раздался угрожающий тихий голос.

Убийца быстро покинул комнату, оставив графа Шеверни в глубочайшем смятенье.

— Как такое могло получиться? — бормотал он, поднимая шпагу. — Чёрт, у меня такое чувство, что это не я учился у лучших фехтовальщиков Парижа…

Бросив взгляд на мёртвое тело, он покинул комнату. Вернувшись в зал, Шеверни первым делом огляделся по сторонам, но убийцы не увидел — тот словно растворился в веселящейся толпе.

Только что окончившийся танец оставил короля с его новой дамой — герцогиней Д’Эгийон в самом центре зала, недалеко от графа. Он услышал, как король, склонившись к руке девушки, произнёс:

— Я ненадолго оставлю вас, моя дорогая, мне необходимо переговорить с матушкой. Только никуда не уходите, сударыня, ибо я скоро вернусь, и вы подарите мне ещё один танец.

Король ушёл. Герцогиня Д’Эгийон осталась на какое-то время одна. Давно ожидавший такой возможности Агриппа, начал проталкиваться сквозь толпу, приближаясь к девушке. Никто не заметил, как худощавый мужчина вынул из кармана крошечный пузырёк и брызнул чем-то из него на алую розу, которую держал в руке, после чего бросился на колени перед Изабель и, протягивая ей розу, воскликнул:

— Самой очаровательной даме — самый прекрасный цветок!

Девушка не успела взять преподнесённую столь пафосно розу — раздался свист клинка, и срезанная головка цветка упала на мраморный пол.

— А вот и проклятый убийца, — пробормотал Шеверни, следя за тем, как тот спокойно вкладывает шпагу в ножны.

Пылкий поклонник герцогини неприметно скрылся в толпе придворных. Озадаченные гости сохраняли гробовое молчание, не зная, как реагировать на столь вызывающий поступок.

Герцогиня, мертвенно побледнев, неотрывно смотрела в лицо человеку, срезавшему розу своей шпагой. Вернувшийся после разговора с матерью король, исподлобья глянул на наглеца и мрачно поинтересовался:

— Что вы себе позволяете, сударь? Кто вы такой?

— Моё имя Шатобриан, государь, — молодой человек поклонился и с удивительным в такой ситуации хладнокровием продолжил: — Я прибыл сюда за своей наречённой. Я благодарен вам за радушный приём, оказанный моей невесте, и забираю её с собой.

Единый потрясённый вздох пронёсся по огромному залу, когда молодой человек подхватил герцогиню под руку и повёл к выходу. Среди изумлённых взглядов и удивлённого шепотка он провёл девушку через зал и скрылся вместе с нею.

Король от неожиданности и беспримерной дерзости Шатобриана как-то растерянно молчал.

Герцог де Гиз едва сдерживался — при любом стечении обстоятельств, он не мог позволить герцогине покинуть замок. Королева — мать столь выразительно смотрела на сына, что он не мог не понять этого взгляда.

— Задержать обоих! — разнёсся по галерее гневный голос короля Франции.

Изабель, покорно следующая за бывшим своим женихом, который быстро вёл её коридорами замка, прошептала:

— Ты… здесь?

— Молчи и повинуйся каждому моему слову, — раздался в ответ тихий голос, — рядом с нами десятки убийц. Каждый из них в любое мгновение может нанести смертельный удар. Снаружи их в десятки раз больше, — он вёл её к лестнице, — чтобы ни случилось, держись рядом со мной, иначе мы оба умрём.

Изабель изо всех сил сжала руку Шатобриана, сердце её трепетало и вместо страха, который следовало бы испытывать в эту минуту, она чувствовала себя совершенно счастливой: он не оставил, не предал, он пришёл, чтобы спасти её!.. Блаженная улыбка блуждала по её лицу, в то время как Шатобриан был мрачен. Крик опомнившихся стражей нагнал молодых людей на лестнице:

— Именем короля! Задержите герцогиню Д’Эгийон и человека по имени Шатобриан!

Шатобриан ускорил шаг, принуждая Изабель идти быстрее. Им удалось беспрепятственно выйти во двор. Ворота замка были распахнуты настежь, но путь к свободе преграждали около двух десятков стражников. Подняв над головами факелы, они внимательно осматривали всех, кто появлялся из дверей замка.

— Вот они! Они здесь! — раздались торжествующие вопли.

Шатобриана и Изабель окружили стражники. Несколько из них ринулись на беглецов, обнажив шпаги — один тут же рухнул с распоротым бедром, другого клинок Шатобриана легко, почти играючи, чиркнул под подбородком и воин упал, захлeбываясь собственной кровью, третий получил удар шпагой в живот и остался корчиться на припорошенной снегом брусчатке двора, четвёртого смерть настигла, когда он попытался зайти беглецам со спины — шпага каким-то кошачьим движением извернувшегося Шатобриана вошла ему прямо в сердце. Камни двора окрасились кровью. Шатобриан, стремительно двигаясь вокруг Изабель, не позволял никому ней приблизиться.

С балкона донёсся голос короля:

— Шатобриан, ваше умение владеть шпагой не может не вызывать глубочайшего восхищения, однако должен заметить, что положение ваше безнадёжно. Сдавайтесь, сударь, или нам придётся вас убить.

Услышав голос короля, воины отступили. Изабель же подняла умоляющий взгляд на Шатобриана и прошептала:

— Послушай его величество, сдавайся. Не думай обо мне. Ты должен жить, Ренар. Должен жить!..

— Наверное, ты права, — неожиданно услышала она в ответ. — Ваше величество, — возвысил голос Шатобриан, — не согласитесь ли вы дать мне немного времени на раздумья? Мне совсем непросто… отказаться от невесты.

— Конечно, сударь, — милостиво согласился король, — но только не долго. Не стоит испытывать наше терпение.

— Сир, — раздался рядом с королём недовольный голос герцога де Гиза, — позвольте мне наказать этого человека, как он того заслуживает.

— Мы должны быть снисходительны к нашим врагам, — нравоучительно заметил в ответ король. — К тому же, — продолжал его величество, — мы не сделаем ничего, что могло бы подвергнуть опасности жизнь герцогини Д’Эгийон. Пусть он подумает.

Шатобриан, сжав руку Изабель, прошептал:

— Не смотри на ворота, и не отходи от меня ни на шаг!

— Матушка, ещё один сюрприз? — вскричал радостно король, обращая к матери очаровательную улыбку, заметив плывущие по реке костры. — О, это изумительно! Хочется слагать стихи, глядя на эту красоту!

На какое-то время все забыли о существовании пленников. Их охраняли, но не трогали, ожидая решения короля. Внезапно смутный гул, уже какое-то время явственно слышимый и усиливающийся с каждой минутой, обратился в тяжёлый топот множества ног. Ворота, которые за время схватки Шатобриана со стражами успели запереть, слетели с петель под мощным ударом — стражников, охраняющих ворота, разметало в стороны. Показались ровные ряды копий, со всех сторон окружённые щитами, на которых вздымался белый единорог, горделиво вскинувший передние копыта. Кольцо стражников, окружавшее пленников, распалось.

Громовой окрик прогремел над затихшим замком:

— Поднять щиты!

Щиты раздвинулись, открывая ровные ряды воинов, готовых к бою. Шатобриан быстро втолкнул Изабель внутрь, под их защиту, и скомандовал:

— Сомкнуть щиты!

Щиты сомкнулись, скрыв Изабель.

— Отступаем!

Панцирь из щитов, ощетинившийся со всех сторон копьями, начал быстро отходить назад.

Последним отступал Шатобриан. Повсюду царило такое смятение, что никто и не подумал их преследовать и уж тем более атаковать. Ошеломлённое молчание нарушали только стоны раненых. Наконец раздался обескураженный голос короля:

— Кто-нибудь может объяснить мне, что всё это значит? Продемонстрированный нам строй очень напоминает железную черепаху римских легионеров. Кстати, кузен, — король повернулся к герцогу де Гизу и с откровенной иронией спросил: — Ваше предложение по поводу Шатобриана — оно всё ещё в силе?

— Вы видели?

Агриппа кивнул на тихий вопрос графа Шеверни и приложил палец к губам, показывая, что сейчас не время для разговоров. Осторожно пробравшись через полный суматохи двор замка к конюшне, они взнуздали лошадей и покинули Шенонсо, сразу за воротами пустив коней в галоп.

Почти следом за ними из ворот замка выехал большой отряд в полсотни всадников с факелами в руках. Спутники пришпорили коней, хотя погоня была снаряжена явно не ради них двоих.

Свет луны и идущая вдоль берега дорога позволяла гнать во весь опор. Но, свернув в лес, они вынуждены были придержать коней, а потом и вовсе пустить их шагом. Затенённая вековыми стволами деревьев, растущих по её обочинам, дорога едва различалась. Спутники то и дело рисковали стать жертвой низко нависающих ветвей.

— Я всё видел, — Агриппа наконец нашёл время для ответа. Лошадь под ним, споткнувшись о выступающий из земли корень, затанцевала на месте и беспокойно заржала. Агриппа похлопал её по шее, стараясь успокоить.

— Я видел, как Шатобриан совершил убийство. Но последующие события не укладываются в моей голове. У вас есть объяснение?

— Для начала, — ответил Агриппа, при помощи узды и шпор заставляя свою лошадь вновь пойти вперёд, — стоило мне его увидеть, как поручение его величества представилось мне делом совершенно невыполнимым. В отличие от вас, сударь, я и прежде встречал этого человека.

Однажды он спас мне жизнь. Скажу больше, если он совершил убийство, как вы говорите, а я нисколько не сомневаюсь в ваших словах, то я полагаю, что у него имелись на то серьёзные причины.

— Я и сам пришёл к тому же мнению, — признался граф Шеверни, — этот человек совершил поступок, который под силу далеко не каждому. Пока мы с вами ломали головы над планом освобождения герцогини, он просто пришёл и забрал её — под самым носом королевы-матери, короля и герцога Гиза.

— Тсс!.. — вдруг пришипел предостерегающе Агриппа. — Слышите? Справа… Там идёт сражение!

Неужели погоня настигла Шатобриана и герцогиню? Я обязан этому человеку жизнью и должен отплатить ему по крайней мере тем же. Вы вправе не вмешиваться, если не желаете этого.

— Я с вами, друг мой.

Разглядев достаточно широкий зазор между деревьями, Агриппа направил своего коня на шум битвы. Граф, пришпорив лошадь, последовал за ним.

Вскоре меж деревьев появился просвет и впереди стал виден обширный луг или поле — в неверном свете луны было не разобрать, — на котором действительно кипел бой. Небольшой отряд, тот самый, что совершил столь молниеносное и эффектное похищение герцогини на глазах у всего королевского двора, сомкнув щиты, защищался от взявших его в кольцо всадников и вооружённых пиками и арбалетами пеших воинов, превосходивших его числом в несколько раз.

Как только между сомкнутых щитов появлялась щель, в неё смертоносным потоком устремлялись стрелы. Только весьма слаженные действия отряда не позволяли нападавшим взять верх.

Осаждённые медленно продвигались в сторону деревьев, видимо, надеясь найти там спасение.

Их противники разгадали их замысел и начали перестраиваться, сосредотачивая основные свои силы на пути отряда к спасительной стене леса. Но оказалось, что это был лишь отвлекающий маневр со стороны защищавшихся — неожиданно передний ряд щитов раскрылся и туча арбалетных болтов буквально скосила первые ряды нападавших. Следом копейщики устремились на смешавшийся строй осаждающих.

Отряд расходился веером, образуя щетинящийся копьями железный клин и отсекая конников от пеших противников. Левое и правое крыло отряда сдерживало боковые удары, пока центр атаковал. Этот манёвр стал решающим — всадники были опрокинуты и спасались бегством, а за ними и пешие воины стали покидать поле брани.

Отряд вновь перестроился в фалангу. Преследовать разбегающихся врагов воины не стали, видимо, опасаясь ловушки, быстро развернулись и двинулись в направлении реки. Не успевшие прийти на помощь отряду Агриппа и Шеверни — настолько быстро всё произошло, — пустили лошадей вслед за уходящим отрядом и скоро нагнали его. Услышав приближающийся стук копыт их коней, отряд остановился и, развернувшись, выставил им навстречу щиты, преграждая дорогу. Агриппа громко крикнул:

— Агриппа Д,Обинье и граф Шеверни — к Шатобриану!

— Следуйте за нами! — раздался суровый голос. — Сейчас не место и не время для разговора.

Последний ряд разомкнул щиты, вновь развернулся, и отряд продолжил своё продвижение.

Агриппа и граф верхом двинулись за ними.

Когда зимнее бледное солнце поднялось над горизонтом, последовал приказ остановиться. За остаток ночи отряд успел перебраться на другой берег реки, что позволяло больше не беспокоиться о погоне. Привал устроили в непосредственной близости от воды, среди больших валунов, разбросанных вдоль берега, и являющих собою естественную линию защиты на случай внезапного нападения. Часть воинов остались бодрствовать, охраняя лагерь, остальные, укрывшись плащами, улеглись спать прямо на земле.

Агриппа и граф Шеверни стреножили лошадей и пустили их пастись, а сами отправились на поиски Шатобриана.

Они застали Шатобриана сидящим на валуне, обнажённым до пояса и с зажатой в зубах палкой.

В правом боку, пройдя навылет, торчала стрела. Двое его соратников хлопотали вокруг него.

Один только что обломил торчавший со стороны спины наконечник. Зашипев сквозь зубы от боли, Шатобриан медленно выдохнул и, открыв глаза, невнятно скомандовал второму воину:

— Астрен, давай!

Поименованный Астрен взялся двумя руками за стрелу и с силой дёрнул — стрела вышла из раны, из которой выплеснулась струя крови. Шатобриан встал и, зажав рану рукой, пошатываясь, направился к реке. Пожалуй, время для разговора было малоподходящим, посему Агриппа и Шеверни, переглянувшись, собирались уже было отойти, когда появилась герцогиня Д’Эгийон.

Кавалеры склонились перед девушкой в поклоне.

Её роскошное бархатное платье, несмотря на накинутый поверх явно мужской плащ с меховой подкладкой и капюшоном, плохо перенесло приключение: подол был испачкан, кружева местами отпоролись; изящные атласные туфельки промокли, пышные кружевные розетки на них поникли и напоминали увядшие цветы в грязи; причёска растрепалась и сохранившиеся ещё в ней несколько жемчужин выглядели здесь, среди каменных валунов, странно и нелепо. И всё же на лице её сияла улыбка.

— Где он? — спросила Изабель, и сразу несколько голосов ответили ей, сопровождаемые кивками и указующими жестами. Девушка обернулась и поспешила к берегу, где Шатобриан, сидя на прибрежном камне, обмывал водою из реки рану.

— Боже мой! — вырвалось у Изабель. Приподняв испачканный бархатный подол, она оторвала оборку от нижней юбки тонкого полотна и, опустившись рядом на колени, отвела испачканные кровью руки Шатобриана и принялась сама бережно и тщательно промывать рану.

— Не надо, — Шатобриан отчего-то не хотел смотреть в глаза девушки, робко искавшей его взгляда, и упорно отводил свои, — я сам. — Он взял из её рук лоскут материи и крепко перетянул рану.

Вернувшись в лагерь, где уже успели разжечь костры, Шатобриан подвёл к одному из них Изабель, усадил поближе к огню, закутал ей ноги полами плаща. И только после этого оделся сам, накинул плащ и сел напротив, по-прежнему не встречаясь с девушкой взглядом.

Приглашающе кивнув подошедшим к костру Агриппе и графу Шеверни, Шатобриан подтянул сползающий с плеч плащ и, подбросив хвороста в костёр, обратил свой взгляд на Агриппу.

— Я ведь просил вас не искать более со мной встречи. И вам, сударь, тоже не советовал попадаться на моём пути, — перевёл он взгляд на графа Шеверни.

— Видите ли, сударь, — в некотором замешательстве произнёс Агриппа. — В каком-то смысле наши с вами цели совпадают. Дело в том, что прибыли мы в Шенонсо за тем же, за чем, как оказалось, и вы. По приказу его величества Генриха Наваррского мы должны были… выкрасть герцогиню из замка.

Лицо Шатобриана помрачнело, взгляд стал угрожающим, а рука невольно потянулась к оружию.

— Вы не так поняли, сударь, — Агриппа открыто взглянул в лицо Шатобриана, — мы просто не могли позволить герцогу де Гизу осуществить свою затею. Мы лишь желали защитить герцогиню.

Клянусь честью.

— Это так, — подтвердил граф Шеверни и, гордо вскинув голову, продолжил: — Подозревать нас в чём-то ином — значит нанести оскорбление.

Шатобриан пытливо вглядывался в лица молодых людей и, не отыскав в них и тени неискренности, кивнул каким-то своим мыслям.

— Возможно, это и к лучшему, ибо сейчас не обойтись без помощи друзей, — прошептал он и, бросив пристальный взгляд в сторону Изабель, продолжил уже вслух:

— Герцогиню неоднократно пытались убить. И эти попытки будут продолжаться. Не знаю, какие цели преследовала королева-мать — пока для меня это загадка, но Гиз, как вы знаете, жаждет её смерти. Вряд ли он испытывает к Иза… — Шатобриан осёкся и, бросив быстрый взгляд на девушку, поправился: — герцогине ненависть. Всё дело во власти, которую он может получить в обмен на её жизнь. Но даже Гиз — меньшее из зол. Её смерти желают весьма и весьма могущественные люди. Те двое в замке — тот, кого я убил, — взгляд в сторону Шеверни, — и второй, с отравленной розой, — глаза Агриппы понимающе блеснули, — если бы я не успел вмешаться, герцогиня была бы уже мертва.

Агриппа взглянул на девушку, в присутствии которой Шатобриан так открыто говорил о дышащей ей практически в лицо смерти. Поймав его смущённый взгляд, Изабель невесело улыбнулась, чуть приподняв уголки губ, и ответила на его вопросительный взгляд:

— На мою жизнь покушались столько раз, что я уже давно смирилась с мыслью, что рано или поздно смерть настигнет меня…

— Я вам это говорю только по одной причине… — Шатобриан обвёл пристальным взглядом Агриппу и графа Шеверни, — у меня есть к вам просьба. И прежде чем вы согласитесь её выполнить, вы должны узнать, чем это может грозить лично вам.

— Ренар, — с укором прошептала, бледнея, Изабель, почувствовав, к чему он ведёт.

— Я не Ренар, — резко ответил Шатобриан. — Перестань меня называть этим именем. Всё, что якобы было между нами — ложь. Нас ничто не связывает и не может связывать. Я согласился на помолвку с тобой лишь по одной причине: опасность стала слишком очевидной. Мы ждали нападения каждое мгновение. Кто- то должен был находиться рядом с тобой постоянно, ибо мы не знали, с какой стороны и чьими руками будет нанесён удар. Молчи и слушай! — Шатобриан вскинул ладонь, останавливая Изабель, собиравшуюся что-то сказать. — Герцог Д’Эгийон был нашим другом. Он знал, кто ты, но, презрев опасность, принял под свой кров и воспитал тебя, как родную дочь. Все, кого ты до сего дня считала своей семьёй, были преданы тебе и защищали, как умели.

— Защищая, вы лишь сделали меня несчастной, — прошептала Изабель. Слова Шатобриана глубоко ранили её прямо в сердце. Не сумев удержать слёз, девушка, зарыдав, бросилась прочь, в темноту. Плащ, в который она куталась, соскользнул с её плеч и остался лежать у костра.

Агриппа и граф Шеверни сочувственно смотрели ей вслед. Шатобриан даже головы не повернул и, глядя на пламя, подбросил ещё хвороста в костёр.

— Она любит вас, — граф Шеверни с плохо скрываемой неприязнью глядел на Шатобриана.

— Её чувства ничего не значат для меня. Но даже если бы это было не так… — Шатобриан на мгновение замолчал, а потом продолжил решительно: — Даже если бы это было не так, я бы повторил всё слово в слово. Я даже защищать её больше не в силах. Это приводит к невосполнимым потерям в наших рядах. Ибо враги используют герцогиню Д’Эгийон как приманку, зная, что мы не оставим её в беде. Ещё одно подобное сражение — и мы все погибнем.

Это единственная причина, по которой я хочу обратиться к вам с просьбой: отвезите её в Наварру, как собирались. Там она будет в безопасности. Но прежде… дайте клятву, что будете защищать её от всех, включая и вашего сюзерена.

Повисло молчание.

— Я не могу дать такую клятву, — наконец твёрдо сказал Агриппа, — я никогда не пойду против своего короля, даже если он совершит неблаговидный поступок.

Шатобриан перевёл тяжёлый взгляд на графа Шеверни.

— А вы, сударь?

— Я клянусь заботиться о герцогине как преданный брат, — просто ответил граф. — Я предоставлю ей свой замок и буду оберегать от всех и вся. Даю клятву с лёгким сердцем. А теперь, когда вы получили моё слово, я в свою очередь хотел бы получить ответы на некоторые вопросы. Мне всё ещё непонятно, что именно происходит. И это опасно прежде всего для самой герцогини. Я должен знать, от кого или от чего я её защищаю.

Шатобриан коротко кивнул.

— Это справедливо, сударь. Но должен вас предостеречь. Я вверяю герцогиню вашей чести, но если вы всё же вольно или невольно причините ей вред, я отыщу вас и убью, не дав времени на молитву. Это не угроза, сударь. Это обещание. Или, если хотите, клятва.

— Вы меня изумляете, сударь, — признался граф Шеверни. — Мне казалось, вас тяготит обязательство защищать герцогиню. Однако последние ваши слова говорят, что, отказываясь её оберегать, вы руководствуетесь какими-то иными резонами.

Агриппа молча слушал. Его отказ дать клятву исключал участие в обсуждении судьбы девушки. И всё же Агриппа поклялся в душе, что сделает всё возможное для спасения и защиты герцогини Д’Эгийон.

— Так слушайте же, сударь, — подбрасывая хворост в костёр, Шатобриан сделал молчаливый знак одному из своих людей. Тот прихватил плащ, упавший с плеч девушки, и направился в сторону Изабель, которая, зябко обняв себя за плечи, невидяще смотрела на реку. Шер мягко катил вдаль свои волны, тихое журчание воды успокаивало, утешало, убаюкивало. Изабель полуобернулась, когда воин накинул ей на плечи плащ, и лёгким кивком поблагодарила его, покачав, однако, отрицательно головой на предложение вернуться к огню.

Видя это, Шатобриан поднялся и, подойдя к девушке, осторожно взял её за руку. Изабель молча смотрела на него, и в глазах её стояла боль.

— Пожалуйста… — тихо попросил молодой человек. Девушка несколько мгновений пристально смотрела ему в глаза, а потом вздохнула и подчинилась. Шатобриан усадил её на прежнее место и, сняв с себя плащ, укутал им Изабель поверх её плаща, сам оставшись в камзоле и кожаном колете.

— Ваша рана открылась, — заметил Агриппа, указывая на расплывающееся по колету кровавое пятно.

— Всего лишь царапина, — спокойно ответил Шатобриан. — Давайте закончим этот разговор, ибо всем нам необходим отдых. Итак, я постараюсь очень коротко объяснить происходящее. Люди, которые хотят убить Изабель, очень могущественны. Они многим сильнее нас: у них есть золото, у них есть власть, они имеют влияние и на церковь. Но они никогда не выступают открыто. Это тайный Орден, поклоняющийся богине мрака Гекате и проповедующий жестокость и неразборчивость в средствах, что роднит их с нашими врагами Иезуитами. Они стремятся к неограниченной власти. Но когда-то — много веков назад им было предсказано, что ужасную смерть всем им принесёт человек древнего рода, от которого происходит и Изабель — она одна осталась из этого рода. Этот зловещий Орден — «Дети Гекаты», как сами они себя именуют, будет следовать за вами по пятам и, полагаю, ещё не один раз попытается уничтожить герцогиню Д'Эгийон, используя как оружие, так и яды. Поэтому вы постоянно должны быть настороже.

Собственно, это всё, что я могу вам сказать.

Шатобриан вновь подбросил хворост в костёр. Изабель неотрывно смотрела на него, но он не поднимал глаз. Повисшее молчание подсказало Агриппе и Шеверни, что молодых людей следует оставить наедине — завтра они расстанутся и, возможно, навсегда… Переглянувшись, они поднялись и тихо удалились. Шатобриан и Изабель даже не заметили их ухода.

Изабель встала, подхватив плащ Шатобриана, соскользнувший с её колен, которые он им укутал, и, обогнув разделявший их костёр, подошла к тому, кого знала и любила под именем Ренара.

Накинув плащ ему на плечи, она чуть задержала на них свои ладони, но он отстранился, не отрывая взгляда от догоравшего костра и бросив в огонь очередную сухую ветку. Изабель опустилась перед ним на колени и заглянула в лицо.

— Такой храбрец, а боишься моих прикосновений.

Не в силах выдержать её взгляд, он отвёл глаза и ответил после паузы:

— Я не боюсь. Просто… костёр догорает.

— Костёр? — переспросила Изабель и, словно на что-то решившись, кивнула. — Хорошо, пусть будет костёр. Но ответить на единственный вопрос откровенно ты можешь?

— Спрашивай.

— Ты не хочешь подвергать меня опасности и потому отсылаешь. Ты намерен уничтожить Орден, что охотится за мной. Не отрицай, — быстро произнесла Изабель, — я всё слышала. Ты готов умереть за меня, но не позволяешь мне любить тебя. Когда ты покинул меня, тогда… мне казалось, что мир опрокинулся, и жизнь кончилась — вот когда я перестала бояться смерти…

— Я…

— Молчи!.. — Изабель порывисто прижала свои пальцы к его губам. — Молчи… Не лги, ибо никакие благие намерения не могут оправдать ложь. Посмотри же на меня, Ренар! — Она коснулась ладонями его лица, принудив наконец посмотреть ей в глаза. — Посмотри и ответь: что у тебя на сердце?.. За этой каменной маской я вижу, я чувствую глубокие страдания. Тебе не обмануть меня напускной холодностью, Ренар…

Шатобриан медленно отнял ладони девушки от своего лица — на мгновение, лишь на краткое мгновение задержав их в своих руках, и, вновь опустив глаза, с горечью прошептал:

— Ты делаешь меня слабым… Этот разговор ничего не изменит. Ничего…

Он рывком встал на ноги, помог подняться Изабель и уже громко произнёс твёрдым голосом:

— Сударыня, вам следует отдохнуть. Ночь на исходе. Рано поутру мы двинемся дальше, а послезавтра вы отправитесь в Наварру, — и, оставив девушку у догорающего костра, стремительным шагом покинул её.

Изабель повернула голову и посмотрела в ту сторону, куда ушёл Шатобриан. Руки её сжались, линия губ стала твёрже, а на лице отразилась решимость.

Они шли до позднего вечера. Ближе к полуночи отряд добрался до небольшой деревни, где им удалось наконец переночевать в тепле и сытно поесть, чего они были лишены последние сутки.

Воины расположились в двух крепких сараях на окраине, вокруг которых разожгли костры и выставили охрану. Агриппа, Шеверни и девушка разместились в двух маленьких комнатках дома, принадлежащего приветливой старушке. Агриппа готовился к отъезду — утром они с графом и герцогиней должны были отбыть в Наварру. Граф Шеверни, которому не спалось, бродил по лагерю, мимо костров, изредка перебрасываясь парой слов с караульными.

Внезапно он с удивлением увидел Изабель, которая переходила от костра к костру, внимательно вглядываясь в лица воинов, несущих караул. Догадавшись, кого девушка разыскивает, граф счёл своим долгом подойти к ней и негромко сказать, указав в сторону ветхой сторожки, из трубы которой поднималась в звёздное небо тонкая струйка дыма:

— Сударыня, полагаю, вам следует заглянуть туда. Я прослежу, чтобы вам никто не помешал.

— Благодарю вас, сударь, — порывисто протягивая ему руку, с признательностью молвила девушка. — Я надеюсь, мы с вами станем друзьями.

Граф, склонившись, поцеловал её руку и, с симпатией улыбнувшись, кивнул. Изабель тепло улыбнулась в ответ и направилась к указанной сторожке. Оглянувшись на пороге на остановившегося в отдалении графа, она открыла чуть скрипнувшую дверь и вошла.

В убогой комнатке, освещаемой лишь огнём, горевшим в маленьком очаге, и слабым светом простенького светильника — глиняной плошки с плавающим в жире фитильком, стоящей на колченогом столе, за которым в расстёгнутом камзоле, обнажавшим свежую повязку, Шатобриан что-то писал серебряным карандашом на смятом листе бумаги. Обернувшись на скрип двери, молодой человек застывшим взглядом смотрел на вошедшую девушку в плотно запахнутом плаще. Крепко стиснутые зубы явственнее обозначили скулы на его лице, рука непроизвольно сжалась, чуть согнув карандаш.

— Если ты откажешься от меня, я умру… — плащ упал с плеч Изабель, оставив её в тонкой батистовой сорочке. Взявшись за завязки, она медленно потянула за них, распуская ворот, и сорочка, скользнув, упала к её ногам.

Шатобриан поднялся на ноги. Серебряный карандаш, прокатившись по столу, глухо звякнув, упал на пол. Прошло мгновение, показавшееся Изабель вечностью, и молодой человек шагнул к ней. Едва касаясь, провёл ладонью по распущенным волосам девушки и, приблизив свои губы к губам Изабель, судорожно сглотнув, прошептал:

— Даже у меня не хватит сил, чтобы отказаться от мечты…

Изабель обвила руками его шею, издав счастливый вздох, губы их встретились. Подхватив девушку на руки, Шатобриан бережно опустил её на охапку сена, покрытую плащом, служившую ему скромной постелью…

Когда, застонав, они разомкнули объятия, огонь в очаге почти догорел. Проникающий в маленькое тусклое окно лунный свет озарил смятый плащ и всё ещё сплетённые в страстном порыве тела. Капли пота, словно крошечные жемчужинки, сияли на висках влюблённых, в волосах запутались сухие травинки. Изабель, приподнявшись на локте, с тихой нежностью смотрела в лицо Ренара, счастливо улыбаясь. Ласково коснувшись пальчиками его губ, она шепнула:

— Ты принадлежишь мне и только мне. Ты никогда не сможешь этого изменить. Я люблю тебя всей душой. И если в тебе недостаточно любви, я восполню это своим чувством. Эта ночь соединила нас навеки. Я не приму иного…

— Ты опоздала, — прошептал в ответ, целуя её пальчик, Шатобриан. Его голос заставил её затрепетать, ибо в нём не было больше той холодности, от которой стыло её сердце, — сегодня между нами более не останется секретов. Я впервые увидел тебя, когда мне исполнилось четырнадцать. А тебе было всего восемь. Мы с отцом приехали в Эгийон. Пока он разговаривал с герцогом, я вышел в сад. И там увидел девочку в голубом платье. Склонившись над прудом, она пыталась научиться плавать, разгребая руками воду у берега.

— Я помню это! — Изабель тоже рассмеялась. — Я подражала уткам, и была уверена, что так я быстро научусь плавать.

— Ты была такая забавная — сосредоточенная, с растрепавшимися локонами и мокрыми по локоть рукавчиками, но в тот день я так и не решился подойти к тебе. Потом я часто бывал в вашем замке — я видел, как ты росла и из смешной девочки превращалась в красивую девушку. Всякий раз, посещая с отцом Эгийон, я втайне надеялся увидеть тебя. Даже себе самому не смел я признаться, что уже тогда любил тебя.

— Ты любил меня? Все эти годы? — Изабель никак не могла поверить. — Но отчего же ты ни разу не сказал мне о своей любви? Как ты мог отвергать меня, зная, что я так сильно тебя люблю?..

— Скоро ты узнаешь всё. Но эта ночь принадлежит нам, только нам двоим. Пусть уйдут все невзгоды и заботы. Пусть уйдёт всё. Сейчас есть только ты и я, — Шатобриан протянул к ней руки. Принимая их, она прошептала:

— Я готова умереть в твоих объятиях…

Губы их слились. И больше не было слов — лишь любовь сейчас владела ими.

…Рука об руку выйдя утром из дверей сторожки, Шатобриан и Изабель увидели, что отряд выстроился шеренгой. Щиты лежали у ног воинов, копья, воткнутые остриём в землю, придавали открывшейся их взорам картине какую-то мрачную значительность, а суровые лица соратников лишь подчёркивали, что происходит нечто важное. Агриппа и граф тоже были весьма озадачены представшим зрелищем.

Из строя воинов раздался осуждающий голос, обращённый к Изабель, заставивший её побледнеть:

— Он жизнь готов был за вас отдать, а вы и чести его лишили!

— Обращайтесь ко мне, — резко бросил Шатобриан.

Двое воинов вышли из общего строя и встали перед ним.

— Легион «Белый Единорог» выражает тебе своё презрение. Ты потерял свою честь и больше не можешь быть нашим предводителем. Мы возвращаемся без тебя. Отныне всё, что касается Легиона, не касается тебя.

— Я подчиняюсь вашему решению! — Шатобриан склонил голову.

— В чём его вина? — гневно вскричала Изабель. — За что вы изгоняете его? Разве не был он предан вам настолько, что готов был отказаться от своей любви ради миссии вашего Легиона?!

— Каждый, кто вступает в Легион, даёт клятву оберегать жизнь и честь императорской семьи.

Проведя ночь с вами, Шатобриан преступил эту священную клятву.

В полном молчании отряд поднял щиты, копья и начал движение. Спустя несколько минут возле догоравших костров остались только четверо: Изабель, с чувством вины глядящая на Шатобриана, он сам, молча провожающий взглядом уходящий отряд, и ничего не понимающие Агриппа с графом де Шеверни.

— Как они могли так подло поступить с тобой?..

— Они правы, — негромко ответил Шатобриан на взволнованный вопрос Изабель. — А тебе надо готовиться к отъезду. Время пришло. Мы должны расстаться.

— Оставить тебя здесь одного, раненого… Никогда! — пылко вскричала Изабель, — я…

— Чаша императора… — обронил Шатобриан.

— Что? — Изабель вздрогнула.

— Ты слышала эти слова прежде?

— Конечно. Все знают эту легенду. Но я не понимаю…

— Ты — Чаша императора.

— Легенда о Белом Единороге, который защищает Чашу императора… Папа святейший, так это всё правда?!. — воскликнул потрясённый Агриппа, осенённый догадкой.

— Позаботьтесь о ней. Помните: как бы не сложилась моя судьба, Легион всегда будет её защищать.

Не попрощавшись, Шатобриан повернулся и зашагал прочь. Изабель умоляюще потянула вслед ему руки, собираясь остановить, но услышала голос графа Шеверни:

— Заклинаю вас, госпожа, не делайте этого. Ему сейчас очень тяжело. Дайте ему время.

— Только я виновата во всём, — бессильно опустив руки, горестно прошептала Изабель. — Я предложила ему выбор между моей смертью и его бесчестием…

— Матушка, вот вы где!.. — с облегчением воскликнул Генрих, входя в маленькую полутёмную комнату, где у постели в дальнем её углу, окутанном сумраком, сидела королева-мать.

Приблизившись, король разглядел на высоких подушках старческое лицо в глубоких морщинах и струйку крови, стекающую по подбородку на холщовую рубаху, в которую был облачён лежащий в постели старец. На маленьком столике с гнутыми ножками стоял ковш с водой. Окунув в воду платок, королева стёрла кровь с лица тяжело больного.

— Я вас ищу по всему замку, матушка! Кто этот древний старик? — несколько раздражённо спросил король, не обладавший терпением, если только это не касалось служения Господу.

— Горико, — коротко ответила королева и, вновь смочив платок в воде, вытерла выступившую кровь с губ старика.

— Тот самый? — король побледнел.

— Да, — сегодня Екатерина была немногословна. Беседуя с сыном, она не отрывала взгляда от безжизненного лица астролога. Отпущенный ему Господом срок истекал.

— Он ничего не говорил?.. Обо мне? — осторожно поинтересовался король.

Неожиданно веки старика дрогнули. Остекленевшие глаза смотрели прямо на короля. Издав лёгкое восклицание, Генрих в испуге отступил на шаг.

— Ты проклят… как и все… Валуа… — прошелестел едва слышный надтреснутый голос. — Найди её… найди и женись… Только так… ты сможешь… избежать смерти…

Король побледнел ещё больше, но, совладав с объявшим его ужасом, приблизился и наклонился к астрологу.

— О ком ты говоришь?

— Я знаю, о ком он говорит.

Король выпрямился и устремил на мать хмурый взгляд:

— Что здесь происходит, хотел бы я знать?

— Он, — Екатерина указала на астролога, который, обессилев, закрыл глаза и вновь погрузился в забытье. — Он, Горико, — с силой повторила она, — пророчит тебе смерть, как предсказывал некогда кончину твоему отцу и братьям.

— Я чувствовал… я знал, мои молитвы… Господь их не услышал, — король прислонился спиной к стене и медленно сполз по ней вниз, руки бессильно упали на колени, взгляд выражал полную обречённость.

— Возьми себя в руки! — жёстко прозвучал решительный голос матери. — Я не допущу этого! Мы разрушим проклятье — у тебя появится законный наследник, и ты будешь жить.

— Разве мы в силах противостоять провидению? — с отчаянием шептал король. — Моя милая супруга, мои любимые друзья… вы, матушка…

— Вот о твоих друзьях и поговорим, — вновь перебила его королева. — Пора им заняться делом. Ты дал Жуайезу и Д’Эпернону титулы герцога. Пусть первый займётся Гизом, а второй — Наваррой.

— Это опасно, матушка. Разве вы не видели, с какой наглостью ведёт себя герцог де Гиз? Я не могу подвергать жизнь Жуайеза опасности.

Королева поднялась с кресла и устремила холодный взгляд на сына.

— Ведите себя, как подобает королю. Встаньте.

Король молча подчинился.

— Вы сделает всё так, как я говорю. Чего стоит жизнь ваших друзей по сравнению с вашей собственной? Или вы не видите, что происходит вокруг? Гиз и Генрих Наваррский пытаются занять ваше место на троне. Они готовы на всё. И в этой борьбе не уместны жалость или сострадание. Никогда не забывайте об этом, сын мой, и никогда не щадите своих врагов, ибо вас никто не пощадит.

Королева-мать вышла. Король, поколебавшись, направился вслед за нею.

Екатерина Медичи, взяв из рук слуги подсвечник, спустилась в подземелье замка, где она застала одного из братьев Руджиери — Козьму, осторожно переливавшего зеленоватого цвета жидкость из одного флакона в другой. Разложенные перед ним на столе пучки засушенных трав придавали ему вид аптекаря.

— Ты мне нужен, Козьма, — не отвечая на его почтительный поклон, без предисловий заговорила королева. — Я хочу доверить тебе очень важное дело.

— Всё, что в моих силах, ваше величество, — Руджиери, отложив флаконы, вновь поклонился.

— Отправишься на Юг. Ты должен найти одну женщину. Имя её — герцогиня Д'Эгийон. Она мне нужна живой и здоровой. Когда отыщешь её, дашь мне знать. И ещё… — слегка помедлив, добавила королева, — её, скорее всего, охраняют. Те, кто охраняют её, называют себя «Белым Единорогом». Без своего вожака они не представляют опасности. Ты понимаешь, что я имею в виду? — увидев согласный кивок, она продолжила: — Вечером я пришлю к тебе двоих людей.

Используй их по своему усмотрению. Возьмёшь всё необходимое, — на последнем слове Екатерина сделала ударение, — и рано утром отправишься в путь. Я останусь в замке и буду ждать от тебя вестей. Исполнишь моё поручение — получишь достойную награду. Ты всё понял?

Руджиери склонился в поклоне. Видя, что королева собирается уходить, он извиняющимся голосом произнёс:

— А разве ваше величество не хочет попробовать новый аромат духов? Я их приготовил для вас.

Мне кажется, они с точностью передают всё великолепие моей королевы.

— Отнеси их моему сыну, это немного отвлечёт его, — ответила королева, направляясь к двери.

Когда Екатерина вышла, Руджиери негромко пробормотал:

— Она хочет, чтобы я убил этого человека и вернул герцогиню. Ну что ж, ваше величество, на сей раз простой благодарности будет недостаточно, ибо я собственными глазами видел, на что тот способен.

В то самое время, когда королева-мать вернувшись в свои покои, собиралась отправиться к вечерне, в Париже, в аббатстве Сен-Виктор аббат Буандре напутствовал Сервитера, поправившегося настолько, чтобы быть в силах покинуть стены монастыря:

— Мне неведомы ваши помыслы, сын мой, но я вижу благость ваших поступков. Потому с лёгким сердцем благословляю тебя в дорогу. Считай аббатство своим домом и возвращайся, когда пожелаешь — здесь ты всегда найдёшь приют и понимание.

Сервитер поблагодарил аббата от души, затем вскинул на плечо узелок со скудными пожитками и покинул аббатство.

Шатобриан приближался к Блуа. Он шёл так быстро, как только мог. Тревога за судьбу Изабель, терзающая его сердце, и накатывающие приступы слабости из-за воспалившейся раны отнимали у молодого человека последние силы. Мысли его временами путались, становясь всё бессвязнее, странные видения посещали его. Заметив впереди постоялый двор, Шатобриан направился было прямо к нему, но почувствовал, что силы окончательно оставили его. Он сделал ещё несколько шагов, опустился на землю, привалившись спиной к ограде постоялого двора, и закрыл глаза.

«Я только немного отдохну, и снова двинусь в путь», — это была последняя ясная мысль Шатобриана. И он провалился в беспамятство.

Послышался скрип колёс, а вскоре из-за поворота показалась повозка, в которой сидели пожилой мужчина и юная девушка.

— Отец, останови лошадь, посмотри, этому человеку нужна помощь! — раздался обеспокоенный девичий голосок.

— Господь поможет, — опасливо озираясь по сторонам, ответил тот, кого девушка назвала отцом, но лошадь всё же попридержал. Звался он Амос и жил недалеко от Блуа, занимаясь тем, что ссужал деньги под залог. Он с дочерью возвращался домой, когда она так некстати попросила остановиться.

— Здесь много злых людей, Авиталь, — понизив голос, добавил Амос. — Нам надо поскорее уезжать отсюда.

— Я только взгляну, что с ним.

Тяжело вздыхая, мужчина уступил. Опираясь о его руку, Авиталь, так звали девушку, спустилась с повозки и, плотно укутав лицо накидкой, направилась в сторону Шатобриана. Опустившись на колени подле молодого человека, она вгляделась в его лицо, затем осторожно дотронулась рукой до его щеки. После чего поднялась и сделала знак отцу. Тот молча направил повозку в её сторону.

— Помоги мне, отец, — только и сказала Авиталь.

— Твоё добросердечие нас когда-нибудь погубит, — пробормотал он. Подчиняясь просьбе дочери, он сошёл повозки. В это мгновение из харчевни вышел высокий мужчина в богатой одежде.

Увидев повозку и людей, он громко, с презрением спросил:

— Ты что здесь делаешь, еврей?

— Племянник… Напился, ваша милость, — нашёлся Амос.

— Неужели и среди вас есть пьяницы?

— Только этот, ваша милость!

— Ну так забирай его отсюда и уезжай!

— Сию минуту, ваша милость, — бросив укоризненный взгляд на дочь, засуетился Амос. Вдвоём, под брезгливым взглядом господина, они подтащили Шатобриана к повозке, с трудом приподняли и уложили поверх тюков, которыми она была нагружена. Забравшись в возок, они продолжили прерванный путь.

Бедный домишко Амоса с улицы ничем не отличался от десятков других: деревянные стены с низенькими окнами, крыша, покрытая черепицей, и полукруглая сверху дверь, скреплённая, словно бочка, двумя железными полосами. Внутри царила такая же нищета: две охапки соломы на полу, покрытые ветхими, но аккуратно заштопанными одеялами, стол с кривыми ножками, два стула, немного медной посуды. Чёрный котёл у противоположной стены, прямо над которым поднимался дымоход. Одним словом, типичное жилище нищего. Но только на первый взгляд.

Амос, подойдя к котлу, ухватился за его верхний край и потянул на себя. Котёл неожиданно подался и вместе с импровизированным дымоходом и отошёл в сторону, открывая проход в другую часть дома. От входа тянулся большой зал, справа от которого были видны занавеси, прикрывающие проёмы, ведущие ещё в четыре комнаты. Вдоль стен, затянутых голубым шёлком, расположились полки и шкафы, уставленные серебряной и стеклянной посудой. Красивый стол, окружённый изящными креслами. Полы были устланы коврами.

В первой из четырёх комнат стояла низкая кровать с резными ножками, на которую Амос и Авиталь уложили Шатобриана, всё ещё находящегося без сознания. Амос с плохо скрываемым неудовольствием смотрел, как дочь сбросила накидку с плеч и, засучив рукава платья, наклонилась над больным. Он услышал её озабоченный голос:

— Надо определить причину жара, помоги его раздеть, отец!

— Поможем ему, а он потом вернётся сюда и оставит нас без гроша, — забубнил было Амос, но, поймав укоризненный взгляд дочери, нехотя подошёл к больному и стал раздевать его. Под кожаной безрукавкой оказалась кольчуга. Она была основательно помята.

— Немалых денег стоит, — пробормотал Амос, оглядывая её со всех сторон, затем он поднял взгляд на дочь и с тревогой добавил: — У нас могут быть серьёзные неприятности. Это не простой человек. Он, возможно, даже рыцарь. И, возможно, служит самому графу.

— Поздно об этом думать, — заметила на это Авиталь.

— Тут ты права, — покивал Амос, — но вот если он умрёт, нам придётся ещё хуже…

С трудом освободив тело от кольчуги, отец и дочь увидели кровавое пятно, расплывшееся по рубашке, и обменялись понимающими взглядами. Когда они стали снимать рубашку, обнажив грудь в ужаснувших их шрамах, Шатобриан застонал и открыл глаза. Он увидел пробор, деливший на две ровные части тёмные волосы, маленький лоб и вздёрнутые кверху брови, смуглое лицо с нежными чертами и глаза, полные участия. До него донёсся успокаивающий голос:

— Потерпи немного. Твоя рана воспалилась — я обмою её и смажу смесью из трав. Можешь мне доверять, я знаю толк в лечебных растениях.

— Как твоё имя? Кого я… должен благодарить? — прошептал Шатобриан.

— Меня зовут Авиталь. А это мой отец, Амос. Благодарность твоя нам не нужна…

— Что ты такое говоришь?.. — зашипел Амос на ухо дочери. Потом изобразил радостную улыбку и с неискренним дружелюбием сказал:

— Поправишься, тогда и поговорим. Сейчас тебе следует отдохнуть. Я и моя дочь позаботимся о тебе, как следует, — после чего вышел.

Авиталь виновато взглянула на больного, но тот закрыл глаза и словно погрузился в сон. Вскоре отец вернулся с широкой медной миской, наполненной горячей водой.

— Дай ему немного вина, — попросила Авиталь, внимательно оглядывая покрасневшую рану.

— Зачем? — сварливо спросил Амос.

— Прошу тебя…

— Хорошо, хорошо… Что за день, одни убытки…

Ворча, Амос снова вышел и возвратился с оловянным кубком, меньше чем наполовину заполненным вином. Авиталь тщательно обмывала рану и не сразу обратила внимание на отца, который так и не донёс кубок с вином до губ раненого. Застыв, он, не мигая, смотрел на амулет, висящий на волосяной нити на шее Шатобриана — камень с тремя углами.

— Я знал, что все эти шрамы не к добру. Он воин… — Амос сорвался с места и, вручив вино дочери, куда-то ушёл.

Укоризненно покачав головой, она оставила на время рану и напоила раненого вином. Закончив промывать рану, девушка отправилась за травами — их следовало смешать, заварить кипятком и дать настояться, прежде чем накладывать на рану. В зале она увидела отца, сидящего за столом и что-то внимательно разглядывающего. Заинтересовавшись, Авиталь подошла поближе и поняла, что рассматривал он, вне всякого сомнения, золотую монету.

— Отец, что это?

Амос обратил совершенно бледное лицо в сторону дочери и, едва заметно кивнув в сторону занавеси, за которой находился раненый, с ужасом прошептал:

— Мы погибли… Он убьёт нас, как только придёт в себя. Господь покарал нас за грехи…

— Отец, ты не в себе, — Авиталь с тревогой всматривалась в лицо отца, пытаясь найти объяснение всем этим странным словам.

— Смотри, — Амос поднял золотую монету со стола и ткнул в неё пальцем, — этой монете более тысячи лет. На ней изображено три угла. В каждом углу буква «С», а в середине чаша…

— И что? — спросила Авиталь, рассматривая монету.

— У него на груди точно такой же знак, только из камня: три угла, три буквы и чаша. Он — хранитель Чаши…

Неожиданно Амос изменился в лице. Он сполз на пол и, встав на колени, потянул дочь за руку, призывая последовать своему примеру. Она испуганно обернулась. И наткнулась на твёрдый взгляд. Раненый стоял перед ними, придерживая рукой у раны кусок полотна, которым покрыла её Авиталь.

— Ты нам… враг? — Авиталь задала этот вопрос со спокойным достоинством. В ответ человек, которому она задала вопрос, отрицательно покачал головой. Затем раздался слабый голос:

— Ещё вина, пожалуйста… И пусть твой отец встанет. Не надо бояться — я вознагражу вас за доброту, но мне нужна его помощь, — Шатобриан пошатнулся, но Авиталь, бросившись к нему, поддержала и не дала упасть. Следом поспешил на помощь и Амос. Совместными усилиями они помогли ему добраться до постели. И здесь снова услышали его слова:

— Найди нужного человека. Я щедро заплачу. Он должен будет отправиться в Неаполь по важному делу. Времени осталось совсем мало. Сделай всё быстро…

Авиталь оставалась у постели Шатобриана до самого утра. Ночью она наложила травы на рану и крепко перевязала. Они, несомненно, оказали благотворное влияние — к утру жар почти спал, дыхание выровнялось. Но девушка не уходила. Она следила за состоянием раненого и с беспокойством думала об отце. Тот ушёл глубокой ночью и всё ещё не вернулся. Она не знала, куда он направился и зачем. Авиталь то и дело наклонялась над раненым и вытирала пот с его чела. Нередко она задерживала взгляд, вглядываясь в черты лица молодого человека — в такие мгновения у неё в глазах появлялась нежность. Но затем, словно устыдившись своих каких-то потаённых мыслей, покидала комнату лишь для того, чтобы через минуту вернуться обратно.

Когда утром Шатобриан открыл глаза, девушка по-прежнему находилась подле него. Он устремил на неё благодарный взгляд.

— Я ведь вначале принял тебя за ангела. У тебя доброе сердце, Авиталь. Надеюсь, мне представится возможность отблагодарить тебя.

Авиталь зарделась. Его слова по непонятной ей самой причине проникли в самую душу. Она в смущении отвела взгляд и, помедлив, ответила:

— Помогая тебе, я и не думала о благодарности…

— И всё же я твой должник, прекрасная Авиталь.

Эти слова привели девушку в такое замешательство, что, прикрыв ладонями заалевшее лицо, она выскочила из комнаты. Заглянув в маленькое зеркальце, она взволнованно осмотрела свои пунцовые щёки и сияющие глаза.

— Уж не жар ли у меня? — в смятенье пробормотала Авиталь и с озабоченностью ущипнула себя за щёку.

В это мгновение вернулся отец в сопровождении худощавого паренька лет двадцати. Это был её кузен. Он на ходу поздоровался с Авиталь и вместе с Амосом скрылся в комнате раненого.

Девушка услышала голос отца:

— Это мой племянник, Ниссим. Ты можешь полностью доверять ему. Он выполнит всё в точности и не расскажет никому. Жизнью своей клянусь, что так и будет.

— Пусть отправляется в Неаполь и найдёт там еврея по имени Тувия и передаст слово в слово то, что сейчас услышит, но только наедине с ним. Пусть скажет: «Белый Единорог собрался в плаванье».

— Позор королю! Смерть Генриху Наваррскому и всем еретикам! Слава Гизу!

Крики, словно волны, катились по улицам Парижа. Взбудораженные горожане выбегали из домов, выглядывали из окон, стекались со всех сторон, чтобы стать свидетелями торжественной процессии. Первыми шли священники с большими крестами в руках. Следом двигалась многотысячная толпа — что было совершенно необычным, люди эти в большинстве своём были отлично вооружены пиками, мушкетами, аркебузами, были и такие, кто держал в руках пращи.

Иные носили доспехи и имели при себе мечи или шпаги. Шествие то и дело разражалось угрожающими выкриками в адрес гугенотов и клеймило короля за слабость в борьбе против них.

Ликующие приветственные крики раздались, когда впереди показалась кавалькада под знамёнами Гизов. Генрих де Гиз, привстав в стременах, лично приветствовал процессию, проявляя тем самым знак уважения, что было с восторгом воспринято как ещё одно доказательство любви к простому народу.

Спешившись, он вместе с некоторыми своими приближёнными занял место в первых рядах шествия, что вызвало в толпе волнение и движение, ибо всем хотелось слышать, что будет говорить великий Гиз, как часто именовали герцога его сторонники. А говорить Гиз умел не только красноречиво, но и с пылом, достойным истинного католика. Суть же его речей, как правило, сводилась к одной главной мысли: следовало безжалостно уничтожать протестантов, ибо именно они виновны во всех бедах, преследующие Францию последние годы.

Проведя среди своих горячих почитателей и сподвижников несколько часов, герцог, воодушевлённый столь жаркой поддержкой, вскочил в седло и направился в Лувр. Перед самыми воротами дворца ему пришлось задержаться из-за преградивших ему путь двух монахов, дожидавшихся герцога. Гиз остановил коня и, бросив на них высокомерный взгляд, твёрдо произнёс:

— Никаких условий более. Передайте его преосвященству, что я могу принять дружбу и взамен готов предложить свою. Не забудьте рассказать о том, что вы видели сегодня в Париже. И добавьте, что король Испании милостиво предложил свою помощь в борьбе против еретиков. Уже завтра мы двинемся на них всей своей мощью и уничтожим их от мала до велика. Ему решать, как следует поступить. Но пусть не тянет с ответом. И ещё, — с угрозой добавил герцог, — советую всем вам с должным уважением относиться к герцогине Д'Эгийон. Вскоре я собираюсь встретиться с ней и надеюсь застать её в добром здравии.

Герцог де Гиз пришпорил коня и поскакал вперёд. Монахи сопроводили его отъезд низкими поклонами. Едва он исчез из виду, оба торопливо пошли по улице в противоположном направлении. Спустя четверть часа монахи постучали в дверь незаметного среди иных дома с маленьким балконом. Их тотчас же впустили. Пройдя через помещение, где находилось ещё около десятка людей в монашеских одеяниях, под которыми ясно просматривались шпаги, прибывшие монахи прошли в следующую комнату. Здесь их приветствовал генерал Ордена Иезуитов, поднявшийся им навстречу. Никто, включая герцога де Гиза, не подозревал о том, что он вновь объявился в Париже. Один из двух вошедших монахов обратился к генералу со словами:

— Святой отец, думаю, настала пора нам расстаться. Мне необходимо переговорить с моим господином.

Главный Иезуит кивнул, соглашаясь. Монах поклонился и торопливо вышел. Аквавива обратился ко второму:

— Сьенцо, судя по поведению наших друзей, ты принёс дурные вести?

Монах, которого назвали «Сьенцо», откинул капюшон. Показалось грубое лицо мужчины лет сорока пяти. То был один из самых надёжных людей в Ордене, и генерал ему полностью доверял.

Низкий хриплый голос этого человека не был ни услужливым, ни почтительным:

— Так и есть, святой отец. Нам довелось встретиться с герцогом Гизом. Он даже не соизволил выслушать нас, не захотел уединиться. Он просто высказал свою волю.

— Что именно он сказал?

— Что готов предложить свою дружбу в обмен на дружбу Ордена. Никакие условия более не имеют свою силу. Кроме того, он довольно ясно дал понять, чтобы мы не причиняли вреда герцогине Д'Эгийон. И ещё он говорил о помощи, которую ему обещал король Испании.

— Проклятье, — вырвалось у главы Ордена. Принесённые вести заставили его помрачнеть. — Он знает, что Папа поддержит только католика в притязаниях на престол. Он понимает, что нам не на кого больше опереться во Франции и тем самым ставит в безвыходное положение. Мы не можем отказаться от сотрудничества с ним.

— Возможно, следует отказаться от дружбы с Гетой? — осторожно заметил Сьенцо. — Многим братьям не нравится, что мы поддерживаем отношения с этими людьми. Они говорят о своей вере в Господа, но ведут себя подобно язычникам, принося человеческие жертвы.

— Ты полагаешь, есть разница между тем, что делают они, и тем, как наказывает святая инквизиция? — на губах генерала появилась лёгкая усмешка. — Разве имеет значение, как именно умрёт еретик? Нам важна лишь его смерть, а не способ умерщвления. Очищая святой крест, мы заботимся лишь о вящей славе Господа. Пути же Господа неисповедимы. К тому же, — продолжал задумчиво Аквавива, — ты сильно недооцениваешь этих людей. Знаешь, на чём основано их могущество? На слабостях сильных мира сего. Для них это некое таинство, возможно, даже игра, участие в которой заставляет их кровь бежать по жилам быстрее и испытывать новые волнующие ощущения в их пресыщенной развлечениями жизни. Закрывая глаза на некоторые вольности Геты и его шайки, оказывая им мелкие услуги, мы получаем взамен золото и тем самым укрепляем наши ряды многократно. Возможно, настанет день, когда мы решим наказать их, но пока мы должны быть им друзьями, ибо они слишком сильны. Вражда с Гетой смерти подобна.

— Как же тогда нам следует поступить, святой отец? — с прежней осмотрительностью спросил Сьенцо.

— У меня нет ответа на этот вопрос. Мы не можем отвергнуть дружбу ни герцога Гиза, ни Геты.

Можно не сомневаться, что его человек передаст ему слова Гиза. Выводы напрашиваются сам собой. Эти люди одержимы мыслью убить герцогиню Д'Эгийон. И, следовательно, герцог де Гиз станет им врагом после сегодняшнего дня. Мне непонятна эта их настойчивость, ибо я не вижу достаточных причин для смерти герцогини. Возможно, о них знает лишь сам Гета. Человек этот хранит очень много опасных тайн и никогда откровенно не говорит о том, что именно им движет.

В любом случае, мы должны подождать и посмотреть, чем закончится противостояние. А заодно и заверить в нашей дружбе как Гету, так и герцога де Гиза. Этим займёшься ты лично. — Генерал Ордена Иезуитов сплёл пальцы и так же сосредоточенно продолжил: — Прежде чем мы займёмся составлением послания Гете, я бы хотел услышать обо всём, что тебе удалось узнать о нём самом и его людях, ведь последнее время ты почти постоянно находился рядом с ними. Говори, Сьенцо, я слушаю тебя.

— Как вы и приказывали, святой отец, — поклонившись, начал тот, — я неусыпно наблюдал за людьми Геты. Я был с ними, когда они планировали проникнуть в замок Шенонсо и убить там герцогиню. Что происходило в самом замке, я не знаю, но видел, как в замок ворвались вооружённые люди, на щитах которых был изображён Белый Единорог.

— «Белый Единорог»?.. Любопытно… Продолжай.

— Я наблюдал, как они отступили и углубились в лес. Но там их ждала ловушка. Внезапно появившиеся отряды атаковали «Белых Единорогов». Человек Геты по имени Маккаво, тот самый, что только что ушёл отсюда, — счёл нужным добавить Сьенцо, — говорил с предводителем нападавших перед самым сражением.

— Они не доверяют нам, иначе сообщили бы о том, что готовится, — раздумчиво вставил Аквавива.

— Я пришёл к такому же выводу, святой отец. Я не понял, откуда они появились, но, несомненно, ловушка была приготовлена заранее. Значит, люди Геты знали об их появлении. Позже, когда мы шли за ними следом, мне довелось подслушать разговор…

— А чем закончилось сражение? — перебил его главный Иезуит.

— «Белые Единороги» вырвались из ловушки и ушли. Несколько человек из числа сподвижников Геты тайно двинулись за ними. Я также был в их числе. Мы проследили их вплоть до того момента, когда отряд покинули три всадника — двое мужчин и женщина. Один из людей Геты последовал за этой тройкой, я же остался следить за отрядом.

— И что же?

— Нам удалось подслушать разговор. Отряд направлялся в Ломбардию, в город Комо. По всей видимости, у них там находится лагерь. Они говорили о том, что собираются как следует отдохнуть после последней вылазки.

— Они оставили герцогиню и покинули Францию? — удивился Аквавива. — Не может ли быть, что ты ошибаешься, Сьенцо?

— Нет. Мы следили за ними ещё один день. Они направились в Ломбардию, ошибки быть не может.

— И тем самым полностью развязали руки Гете. Он с лёгкостью уничтожит и герцогиню, а зная о месте, где располагается лагерь «Единорогов», и их самих. Глупцы. Стоило столько времени сражаться, чтобы так бесславно погибнуть. Ну что ж, — в глазах генерала Ордена появилось загадочное выражение, — шансы на успех у наших друзей значительно возросли. И мы просто обязаны им помочь, иначе они справятся без нашей помощи…

Шатобриан открыл глаза и до хруста потянулся, с удивлением осознав, что рана больше его не беспокоит и боль ушла, благодаря неусыпной заботе Авиталь. Авиталь… Шатобриан то и дело ловил на себе её пристальный взгляд, но девушка, зардевшись, тут же отводила глаза. Молодой человек счёл, что она, равно как и её отец, опасается его. И эта мысль была неприятна ему.

«Неужели, — думал он, — они и вправду полагают, будто я смогу отплатить им злом?»

Шатобриан чувствовал себя достаточно окрепшим для того, чтобы продолжить путь, и собирался в ближайшее время покинуть этот дом. Первым делом он намеревался посетить замок Шеверни.

Он должен убедиться, что Изабель в полной безопасности, и только потом… Взгляд Шатобриана вспыхнул мрачным огнём. Он найдёт и уничтожит мерзкий Орден, иного не дано. Они больше не будут только защищаться, нет — пора самим наносить удары!..

«Они?.. — с горечью подумал он. — Кто — „они“?.. Теперь я остался один. Легион изгнал меня из своих рядов. Но разве это поражение? Я люблю Изабель и не откажусь от неё никогда. И клятву эту я дал самому себе задолго до того, чем стал одним из „Белых Единорогов“. Они поймут, что произошло, не могут не понять!..»

Шатобриан сознавал правомерность решения своих соратников, но в душе так и не принял их резонов. Он не считал, что преступил данную Легиону клятву, ибо честь Изабель была неотделима от его собственной. Но как объяснить эту истину всем остальным? Да и стоит ли?..

«Возможно, пришло время распустить „Белых Единорогов“, — думал, лёжа на спине, Шатобриан.

— У всех легионеров есть жёны и дети — так отчего бы им не провести остаток жизни в кругу семьи, в спокойствии и достатке? Разве могу я требовать, чтобы они всякий раз оставляли всё, что им дорого, и бросались спасать то, что бесценно для меня? Нет. Пусть это решение положит начало новой жизни. Я же буду сражаться до конца».

Эта мысль стала решающей. Он быстро поднялся с постели и оглянулся в поисках одежды.

Чистая, аккуратно сложенная, она лежала на стуле. Чуть поодаль стояли начищенные до блеска чёрные сапоги, шпага с ножнами была прислонена к спинке стула. Шатобриан вынул шпагу из ножен. Ни единой капли крови, ни единого пятнышка — шпага просто блестела. Наверное, это Авиталь всю ночь занималась его одеждой. Чувство признательности затопило его сердце. Всё-таки она славная, эта так странно порой на него поглядывающая девушка.

Он надел штаны, затем сапоги и потянулся к рубашке. Поверх рубашки, по обыкновению, он накинул кольчугу. Затянул ремешки, стягивая её вокруг своего тела. Затем взял кожаную безрукавку, затянул ряд свисавших тесёмок. И наконец опоясался шпагой. Прихватив плащ, молодой человек вышел из комнаты. В зале за накрытым столом ждали его отец и дочь. Оба поднялись, когда он появился, и пригласили отобедать вместе с ними. Поблагодарив, Шатобриан присоединился к трапезе. Проснувшийся после болезни голод и предстоящая дальняя дорога заставили его со всем вниманием отнестись к еде, что, впрочем, не мешало слушать сбивчивую речь хозяина дома:

— Я видел несколько вооружённых отрядов, — волнуясь, рассказывал Амос, — все идут из Парижа, на Юг. Говорят, что Гизы объявили войну протестантам. Будто они поклялись, что не успокоятся, пока не уничтожат всех еретиков. Как только они закончат с ними, сразу же возьмутся за нас.

Это происходит всякий раз после войны. Казна опустошаются, вот они и пополняют её за счёт крови евреев. Будто нельзя просто попросить. Неужто пожалеем золота для спасения жизни? Но кто нас слушает? Нас только ненавидят. Узнать бы ещё, за что именно…

— Отец!.. — Авиталь бросила укоризненный взгляд на отца и извиняющийся — в сторону молодого человека. — Не сердись на него.

— За что? — удивился Шатобриан. — Он говорит правду. Но ко мне это не имеет отношения. Я уже несколько лет поддерживаю отношения с неаполитанскими евреями. И они ни разу не дали мне повода пожалеть о нашей дружбе.

— А кто вам его осмелиться дать, этот повод? — Амос было хихикнул, но, заметив укоряющий взгляд дочери, тут же посерьёзнел.

— Ты ошибаешься. Нас многое связывает, но только не страх. А теперь я должен уйти. И поблагодарить вас за всё, что вы для меня сделали.

— Ты уходишь… Сейчас?.. — упавшим голосом спросила Авиталь. Она смотрела на него с таким отчаянием, что Шатобриан на мгновение растерялся.

— Мне пора. Я направлялся в Париж, но лишь для того, чтобы отправить сообщение с нужным человеком. То самое, которое повёз твой племянник.

— Погоди, — Амос поднялся из-за стола и вышел. Шатобриан бросил озадаченный взгляд на Авиталь. Та не находила себе места — то бросала на него умоляющий взгляд, то отводила глаза и заливалась пунцовым румянцем, словно смущаясь своих мыслей. Казалось, девушка хочет, но никак не может решиться что — то сказать. Вернувшийся Амос неодобрительно глянул на взволнованную дочь и сказал, обращаясь к Шатобриану:

— Возьми! Они тебе понадобятся, — на стол перед молодым человеком лёг туго набитый кошелёк.

— Здесь немало, — Шатобриан подбросил кошелёк в ладони, проницательно взглянув на Амоса. — Ты с такой лёгкостью расстаёшься с деньгами?

— Вовсе не с лёгкостью, — вырвалось у Амоса, что вызвало негромкий смех Шатобриана. Амос, услышав смех, насупился.

— Не обижайся, — миролюбиво произнёс Шатобриан. — Я всего лишь хотел понять, что руководит твоими поступками. И вижу друга, который искренне хочет помочь. А потому я готов поручить тебе одно важное дело, которое доверил бы далеко не каждому.

Хмурое лицо Амоса разгладилось, глаза заинтересованно сверкнули. Напряжённо прислушивающаяся к разговору Авиталь с неожиданно проснувшейся надеждой подняла голову.

— Не хочешь ли ты отправиться вместе с дочерью в Неаполь?

— Куда? — вопрос застал Амоса врасплох. — Что я буду делать в Неаполе?

— Ждать меня.

— Отец!.. — воскликнула с заблиставшими радостью глазами Авиталь и, устыдившись своего порыва, закрыла лицо ладонями.

— На тебя можно положиться, а твоя дочь умеет хорошо лечить раны. Хороший лекарь — это то, что всегда нам не хватает. Подожди, — добавил Шатобриан, увидев, что Амос собирается заговорить. — Сейчас я сообщу тебе то, что известно лишь немногим. — Молодой человек понизил голос. — На верфях Неаполя готовится к спуску фрегат. Над ним работали лучшие корабелы Венеции.

— Мой племянник, — догадался Амос. Шатобриан кивнул.

— Ты отправишься в Неаполь, к тому же человеку, что и Ниссим. Тувия покажет тебе фрегат. У него же ты возьмёшь золото на покупку оружия для двухсот воинов. Покупай всё: мушкеты, аркебузы, сабли, шпаги, кинжалы, пики, топоры. И тридцать шесть орудий — самых лучших. Ты же поможешь подобрать команду для корабля.

— Команду? — растерялся Амос. — Но я никогда в глаза не видел ни одного моряка.

— Найдёшь знающего человека, пусть поможет. Но я прошу тебя скрыть от него, кому принадлежит фрегат — никто не должен знать истину. Ты понимаешь? — встретив его вопросительный взгляд, Амос понятливо кивнул.

— Одним словом, корабль должен быть готов к отплытию как можно скорее. Если ты согласен, тогда нужно выезжать в Неаполь незамедлительно.

— Я, — Амос переглянулся с сияющей дочерью, — с радостью буду служить тебе.

— Тогда в путь, — Шатобриан поднялся и, бросив тёплый взгляд в сторону отца и дочери, добавил:

— И ещё одно. Найдёшь мастеров-резчиков. Пусть нос корабля украсит фигура Белого Единорога.

Я хочу, чтобы враги видели, кто именно сражается против них.

Генрих Наваррский обедал в окружении ближайших друзей. Обед, как всегда, протекал шумно.

Однако шутки за столом звучали лишь до того мгновения, пока королю не сообщили о том, что некто, не пожелавший назвать своего имени, хочет встретиться с его величеством. После короткого молчаливого обмена взглядами, Агриппа, сидевший рядом с королём, поднялся и вышел из зала. Очень скоро он возвратился в сопровождении молодого человека. Король, внимательно прищурившись, разглядывал посетителя без всякой тревоги, ибо верный Агриппа никогда не привёл бы к нему человека, не будучи абсолютно уверенным, что от того не исходит опасность. Молодой человек, отвесив лёгкий поклон, протянул Генриху какие-то бумаги.

— Что это? — принимая документы у него из рук, спросил король Наваррский.

— Прочтите, сир, и вам всё станет понятно, — последовал почтительный ответ.

— Надеюсь, эти бумаги не знак трогательной заботы моей любимой тёщи, — пробормотал, усмехнувшись, Беарнец. За столом раздались короткие смешки, которые сразу же утихли, стоило сотрапезникам заметить, с какой сосредоточенностью погрузился в чтение полученных документов король. Дочитав, он свернул бумаги, встал с места и, протянув их обратно молодому человеку, приветливо произнёс:

— Рад вас приветствовать в нашем скромном жилище, монсеньор!

Услышав эти слова, Агриппа без сил опустился в кресло и озадаченно уставился на визитёра, хорошо, как Д’Обинье казалось ранее, ему знакомого. Генрих же продолжил:

— Должен сразу предупредить: у меня нет денег, чтобы оплачивать услуги таких людей, как вы.

Если вы, юноша, ищете способ разбогатеть, то вам лучше обратиться к герцогу Гизу. У него достаточно золота — с лёгкой руки моего кузена, короля Испании.

— Я здесь для того, чтобы предложить свою помощь в обмен на маленькую услугу, — последовал ответ.

— Сделка? Любопытно. В чём же именно может выразиться ваша помощь? И какой услуги вы ждёте от меня? Да что с тобой такое? — король не мог скрыть удивления, когда наконец обратил внимание на лицо Агриппы, который строил какие-то загадочные гримасы. Посетитель незаметно улыбнулся.

— С вашего позволения, сир, я могу сказать это только вам одному, — обратился он к Генриху Наваррскому.

После краткого размышления король пригласил следовать молодого человека за собой. Отойдя на расстояние, где их тихого разговора не мог расслышать никто из присутствующих, напряжённо наблюдающих за происходящим и готовых в любой момент прийти на помощь своему королю, Генрих выслушал гостя и изумлённо воскликнул — столь громко, что услышали все:

— И это всё, что вы просите? Признаться, монсеньор, мне даже несколько не по себе. Подобная услуга мне ничего не будет стоить за исключением удовольствия. Вам же придётся очень нелегко. Я чувствую себя, как во время карточной игры, когда приходится мошенничать ради выигрыша.

— Благо, сам признаётся, — раздалось за столом недовольное бурчание.

Король подошёл к столу и с непередаваемым наслаждением объявил:

— Полагаю, нам следует прервать обед. Как мне видится, нас ждёт вечер, полный увеселений.

Тем временем граф Шеверни возвращался домой из Нерака. Прибыв в замок, он первым делом осведомился у слуг о гостье. Услышав, что она вышла в сад, граф направился на её поиски. Ещё издали он заметил голубую накидку — погружённая в печальные раздумья, Изабель не спеша шла по аллее, ничего не замечая вокруг.

— В это время года сад малопривлекателен. Но уже через несколько недель вы сможете увидеть всю красоту этого места.

Изабель обернулась, заслышав голос. На осунувшемся лице появилась приветливая улыбка.

— Это вы, сударь, — произнесла она, протягивая ему обе руки, — я надеялась, что вы приедете.

Граф Шеверни взял её руки в свои и, склонившись, поцеловал одну из них. Выпрямившись и открыто улыбаясь, он ответил:

— Признаюсь, сударыня, я спешил домой. Мне не терпелось узнать, как вы устроились. Всем ли довольны? Относятся ли к вам с должным почтением? Нет ли у вас…

— Остановитесь, сударь, — мягко перебила его Изабель, — я прекрасно устроилась. Малейшее моё пожелание тут же исполняется. Однако не стоит так беспокоиться обо мне. Я давно перестала обращать внимания на роскошь и удобства.

— Мы постараемся изменить ваше мнение, сударыня. С вашего позволения, — граф Шеверни предложил ей руку. Поблагодарив его улыбкой, Изабель приняла её. — Здесь есть тропинка, — граф Шеверни указал свободной рукой влево. — Несколько лет назад я приказал выстроить беседку прямо на берегу озера для… — граф неожиданно замолчал и лицо его омрачилось.

Изабель легонько пожала его руку и с участием произнесла:

— Я всё знаю, сударь.

— И что вы думаете?

— Вы не заслуживали такого отношения к себе, однако… — Изабель, помолчав, продолжила со всей откровенностью: — Однако я склонна признать ваш поступок несправедливым.

— Меня предали, сударыня. Заверяли меня в любви, но как только я уезжал… — граф снова замолчал. Мрачное выражение не сходило с его лица. Они шли рука об руку и разговаривали так, словно знали друг друга много лет.

— Она предала вашу любовь, но что стало с вашими чувствами? Я понимаю, что испытывали вы, но поймёте ли вы, какие чувства владели ею, если она решилась на столь ужасный поступок?

Простите её сударь. Простите сами и попросите прощения у своей супруги. Вот мой совет.

— Я сам думал о мессе, — признался граф Шеверни, — но события развивались столь стремительно, что мне не удалось выбрать для этого времени.

Они вышли на ту самую тропинку, о которой упоминал граф. Вскоре показалась и беседка.

Маленькая крыша была покрыта соломой, внутри беседки стояли две изящные скамеечки.

Обрывистый берег, на котором она стояла, нависал над водой, что позволяло наслаждаться красотой озера. Граф помог девушке устроиться на одной из скамей, сам сел напротив.

— В вас чувствуется беспокойство, — заметила Изабель, — если это следствие нашего разговора…

— Нет-нет, сударыня, — поспешно ответил граф Шеверни, — вовсе нет. Но должен признаться, что вы очень тонко подметили состояние, в котором я пребываю. Дело в том, что против нас начались военные действия. Положение осложняется тем, что приходится противостоять сразу двум могущественным врагам: с одной стороны надвигается католическая лига во главе с герцогом де Гизом, с другой — армия короля Франции.

— Король и Гизы объединились? — удивилась Изабель.

— Нет, — граф невесело рассмеялся, — каждый воюет за себя и против всех. Это совсем не просто понять. Мы этим занимаемся уже второй день, но так и не пришли к определённому выводу. Вам же не стоит вообще об этом думать.

— Я и не думаю, — вздохнула Изабель.

— О чём же ваши мысли? Могу я узнать?

— О нём, — тихо промолвила в ответ Изабель и устремила взгляд на озеро. — Вам я признаюсь, сударь. С той поры как мы расстались, я пребываю в смятении. До сей поры я не могу понять, почему с ним обошлись с такой жестокостью. Меня мучает и то, что я оставила его одного, раненого…

— Он сам того желал. Вам не в чем себя винить, — возразил граф Шеверни.

— И ещё — почему он желал отослать меня? Не потому ли, что нам угрожала смертельная опасность? Одни сомнения… И эти сомнения рвут мне душу. — Изабель обернула к графу бледное лицо и упавшим голосом добавила: — А более всего меня гнетёт наше расставанье. Я не знаю, увижу ли его вновь?.. А если он… считает меня виновной в том, что произошло? Если не захочет меня более видеть? Я не смогу жить, если это так…

— Почему все женщины так сложно устроены? — пробормотал граф Шеверни. — Вам бы запастись терпением, сударыня, а не строить предположения, одно печальнее другого.

— Мы чувствуем, а не рассуждаем, — тихо ответила Изабель.

— Я бы несколько перефразировал, сударыня. Ваша любовь создаёт уйму вопросов, заслышав которые, хочется немедленно скрыться.

Изабель послала графу благодарную улыбку, понимая, что это всего лишь неудачная попытка избавить её от грустных мыслей. Не желая долее злоупотреблять его вниманием, девушка встала и протянула ему руку, но тут же со сдавленным криком отпрянула, указывая куда-то за спину графа. Шеверни выхватил шпагу и заслонил собою Изабель. К ним со всех сторон, беря их в плотное кольцо, приближалось не менее двух десятков вооружённых людей. Они были окружены.

Внезапно раздался громкий насмешливый голос:

— Полагаю, господа, вам следует сложить оружие!

— Король Наваррский! Мы спасены! — радостно вскричал граф Шеверни. К месту действия стремительно приближалась большая группа людей во главе с Генрихом Наваррским.

Окружившие герцогиню и графа злодеи, мгновенно сориентировавшись, поспешно ретировались и молниеносно скрылись за деревьями. Граф едва сдержал себя от желания броситься за ними в погоню. Лишь мысль о стоящей позади него женщине, которая нуждалась в защите, остановила этот порыв.

— Ваше величество, вы как нельзя более кстати, — приветствовал учтивым поклоном подошедшего короля граф Шеверни. — Я оставлю герцогиню на ваше попечение. Сам же я должен…

— Поверьте, им придётся нелегко и без вашего вмешательства, — прекрасно поняв, что именно собирался сделать граф, ответствовал Генрих. — Однако я хотел бы увидеть наконец женщину, внимания которой с таким упорством добивались мои любимые родственники. Поднимите голову, сударыня, я хочу взглянуть на вас.

Изабель присела перед королём в почтительном реверансе, выпрямилась и открыто взглянула в лицо королю. Генрих Наваррский, взяв её за руку, восхищённо произнёс:

— Вы само очарование, сударыня! — и, запечатлев на нежной ручке герцогини поцелуй, весело добавил: — Знай я заранее, насколько вы прекрасны, никогда не согласился бы на эту сделку.

Подумать только, чего я буду лишён! Вы могли бы украсить этот унылый город своим присутствием.

— Ваше величество, — граф счёл должным вмешаться в разговор, видя, что он смущает девушку. — С вашего позволения, я провожу герцогиню в замок. Она только что испытала большое потрясение и очень устала…

— Герцогиню? — Генрих Наваррский рассмеялся, чем вызвал изумлённые взгляды всех присутствующих. — Клянусь целомудрием Марго, это забавно, — сквозь смех пробормотал он.

— Ваше величество, — с некоторым вызовом произнёс граф Шеверни, — хочу представить вам герцогиню Д'Эгийон, — граф повернулся к Изабель, которая молча, с неприятным удивлением наблюдала за весельем короля и его приближённых, которые хоть и мало понимали, о чём идёт речь, но считали своим долгом поддержать хорошее настроение короля. Генрих же с наигранной печалью в голосе произнёс:

— Ежели вы сказали правду, сударь, так в скором времени у его святейшества Папы появится ещё один повод для отлучения меня от церкви, ибо я собираюсь не позже сегодняшнего вечера выдать её замуж… за родного брата!

Король и его окружение вновь разразились громким смехом.

— При всём уважении, ваше величество, — резко произнёс граф Шеверни, видя, как побледнела при этих словах Изабель, — это очень злая шутка.

— Мне необходимо сесть, — всё ещё смеясь, Генрих Наваррский, примостился на скамеечке, где не так давно сидел граф Шеверни. — В последний раз я так весело смеялся в Лувре, когда меня хотели отравить. Или вы полагаете, — он бросил иронический взгляд на графа, а затем на Изабель, — что я настолько дурно воспитан, что могу шутить подобными вещами? — И уже более спокойным тоном продолжил: — Не далее, как несколько часов назад, я лично разговаривал с герцогом Д’Эгийон. Он предъявил бумаги, не оставляющие сомнения в его принадлежности к этому славному роду. Герцог просил вашей руки, сударыня, — король устремил взгляд на Изабель, которая в замешательстве продолжала молча взирать на его величество. — Вы не имеете отношения к фамилии Эгийон, но это лишь временное неудобство. Думаю, уже к вечеру вы получите истинное право на титул герцогини. Я пообещал, что лично поведу вас к венцу. Что, впрочем, неудивительно, после того, что пообещал сделать ваш будущий супруг.

— Вы не можете принудить меня к браку, — тихо, но твёрдо произнесла девушка.

— А кто говорит о принуждении? — удивился король. — Герцог меня заверил, что вы с радостью примете его предложение руки и сердца.

— Я не знаю, кто этот человек, но он ошибается, рассчитывая на моё согласие.

— Даже так?.. — короля, казалось, озадачили эти слова. Он было задумался, но тут же радостно вскричал: — Агриппа, чёрт бы тебя побрал, я нуждаюсь в твоей помощи! Это прелестное дитя наотрез отказывается выходить замуж за герцога Д'Эгийон…

— Полагаю, она изменит своё решение, как только встретится со своим суженым лицом к лицу, — ответил Агриппа. Он на ходу вложил шпагу в ножны и приблизился к беседке. — Нескольким негодяям удалось сбежать, — коротко сообщил он королю и, заметив негодующие взгляды графа Шеверни и Изабель, улыбаясь, добавил: — Вашему величеству следовало несколько иначе сообщить госпоже имя её будущего супруга.

— И как же, по твоему мнению, я должен был это сделать?

— Всего лишь два слова, мой король, и этого бы хватило.

— Агриппа, ты испытываешь моё терпение! И что же это за слова?

— «Белый Единорог», мой король!

— А ты, похоже, оказался прав, — заметил король, с удовлетворением наблюдая за Изабель, по вспыхнувшему лицу которой в одно мгновение пронеслось множество самых противоречивых чувств — от негодования до всеобъемлющего счастья, ибо именно в этот миг девушка увидела… его. Ноги сами понесли её вперёд. Наблюдая за её стремительным «бегством», Генрих Наваррский покачал головой:

— О, женщины, — пробормотал он негромко, — то тверды, как камень, то тают, как свеча…

— Это ты!.. — прошептала Изабель и, обвив руками шею любимого, прижалась к его груди.

Наконец раздался голос его королевского величества:

— Думаю, пора идти в церковь, если, конечно, будущая герцогиня не собирается вновь изменить своё мнение.

— Ты, это ты!.. Это и вправду ты…

За прошедший вечер Изабель успела сотни раз повторить эти слова — то с радостью, то с удивлением, то с любовью, а порой в них слышались недоверие и сомнения. День прошёл, словно во сне. Даже во время венчания она не сводила глаз со своего возлюбленного. У неё едва хватило сил, чтобы вымолвить одно слово «да», лишь после того, как король попросил епископа повторить этот вопрос несколько раз. Сейчас же, когда они уединились в роскошной спальне замка Шеверни, столь любезно предоставленной им графом, она расхаживала в ночной рубашке по комнате и бросала счастливые взгляды в сторону постели, откуда наблюдал за ней новоиспечённый супруг.

— Может, тебе стоит немного успокоиться, — раздался оттуда осторожный голос, — тогда я смогу тебе всё рассказать.

— Ты и вправду герцог Д'Эгийон? — остановившись, неожиданно спросила у него Изабель.

— Правда. Но ты можешь называть меня так, как тебе нравится, — Шатобриан, будем и далее называть его этим именем, ибо он не собирался открыто заявлять о себе, указал супруге место рядом с собой. В ответ она отрицательно покачала головой:

— Мне будет легче выслушать тебя стоя!

— Ну хорошо, как хочешь. С чего же начать?.. — он лишь на мгновение задумался, а затем уверенно заговорил: — Я уже рассказывал о том, как увидел тебя впервые. Тогда я был откровенен не до конца. Тебя привёз к нам в замок человек по имени Шатобриан. Так он себя называл, во всяком случае. Я никогда не пытался узнать его настоящее имя. В тот же день у меня с отцом состоялся серьёзный разговор. На тот момент мне ещё не исполнилось и четырнадцати, когда я впервые услышал о существовании «Белого Единорога». Мой отец был одним из них. Он рассказал мне о сражениях, в которых принимал участие, но ни словом не упомянул ни о цели Ордена, как стали называть Легион, ибо он давно превратился в нечто большее, чем просто воинское соединение, ни о причинах твоего появления в нашем замке.

Тогда же он сообщил о том, что мне уготована та же участь: я должен был стать частью Легиона.

Я безропотно принял волю своего отца. Меня отправили в Ломбардию — там, близ города Камо, у подножия гор, и располагался наш лагерь. Здесь же отец объявил всем о моём якобы загадочном исчезновении. Не знаю, была ли в том необходимость, ибо все бумаги, доказывающие моё происхождение, находились у преданного человека, но воспользоваться ими я смог бы только в случае крайней необходимости. Признаться, я и не предполагал, подобное развитие событий, — он широко улыбнулся, но встретив сердитый взгляд супруги, продолжил серьёзным тоном: — С того самого дня я стал жить в лагере. Я нёс тяготы наравне со всеми, учился владению оружием и готовился к битвам. Потом пришло время сражений. В одном из походов, очень тяжёлом и кровопролитном, был убит человек, которого все мы знали под именем Шатобриана. Он был нашим командующим. Мне удалось вывести и спасти от полного уничтожения наш отряд, после чего я был избран новым предводителем. За эти годы я всего несколько раз бывал дома и с каждым новым посещением всё сильнее привязывался к тебе. Как-то я признался отцу, что полюбил тебя. Услышав мои слова, он в гневе стал упрекать меня. Вот когда я узнал, что ты ведёшь свой род от императора Константина. «Белые Единороги» оберегали тебя и многие годы лелеяли мечту воссоздать славный род императора, соединив тебя узами брака с одним из могущественных правителей. Я же не желал такой участи для тебя, поскольку не хотел, чтобы ты стала орудием в руках людей честолюбивых и не слишком разборчивых в средствах. На мои возражения отец призвал меня вспомнить клятву, которую я дал, не имея представления, кому именно она давалась и о каком императоре шла речь…

— Но это несправедливо! — гневно вскричала Изабель. — Как они смели упрекать тебя в том, что ты нарушил клятву?!.

— Думаю, это был всего лишь повод. Они устали сражаться. Да и за что сражаться? Даже слепец увидит бесполезность нашей борьбы. Церковь окрепла. Нам не под силу вернуть её к истокам праведности или сделать такой, какой завещал нам император. Но мы можем и должны уничтожать тех, кто представляет большую опасность для всех нас. Мы должны помогать тем, кто действительно нуждается в нашем содействии. И я надеюсь на твою помощь, — он открыто улыбнулся Изабель, но она встретила эту улыбку хмурым взглядом.

— Ты не всё мне сказал. Ты не назвал причину, по которой меня хотят убить. Зачем им моя смерть?

— Всего лишь глупое предсказание. Люди, которые с таким упорством охотятся за тобой, считают, что только кровь императора может уничтожить их тайное общество. Если же тебя не станет, не будет и угрозы. Самое страшное состоит в том, что они верят в это предсказание. И потому в течение многих лет выслеживают и убивают всех, кто имел несчастье оказаться потомком императора.

— А ты не веришь в предсказания? Значит, в Легионе тебя все знают как…

— Шатобриана. Полагаю, людям, угрожающим тебе, следовало бы обратить взор в мою сторону — вот кого им стоит опасаться. Потому что я не могу позволить, чтобы их планы осуществились. Ты будешь укрыта на время в надёжном месте. И пробудешь там до той поры, пока угроза твоей жизни не исчезнет.

— Следовательно, ты женился на мне только для того, чтобы оберегать и прятать? И пока я буду наслаждаться жизнью, ты станешь рисковать своей ради моих никчёмных удовольствий?!

— Изабель, — забавляясь её разгневанным видом и раскрасневшимся личиком, нежно произнёс Шатобриан, — ты не забыла? Сегодня мы с тобой стали супругами, и это первая наша брачная ночь. И вместо того, чтобы одарить мужа лаской и любовью, ты стоишь посреди комнаты в воинственной позе и угрожающе сверкаешь глазами. Иди же ко мне, любовь моя…

Изабель, сразу растеряв свой задор, опустила упёртые в бока руки и нерешительным шёпотом призналась:

— Мне всё ещё не верится, что мы обвенчались…

Тихо рассмеявшись, Шатобриан подхватил её на руки и опустил на постель.

— Может быть, это поможет тебе поверить?.. — шепнул он едва слышно. Губы их встретились, и всё ушло — и беспокойство, и сомнения, и неуверенность. Остались лишь блаженство и всеобъемлющая нежность…

…Утро принесло с собой чудесное ощущения спокойствия и счастья. Окинув взглядом, полным любви, спящего супруга, Изабель осторожно выбралась из постели и подошла к окну. Она провела самую чудесную ночь в своей жизни!.. Счастливо улыбаясь, она отодвинула занавесь, прикрывающую окно — ей хотелось увидеть начало дня своей новой жизни. Раздался звон разбитого стекла, а вслед за ним испуганный вскрик Изабель разрушил очарование ясного утра.

Мгновенно проснувшийся Шатобриан вскочил с кровати и метнулся к жене. По балкону промелькнула фигура человека, а Изабель, обернувшись к мужу, сделала к нему шаг и начала медленно оседать. Крик, полный боли и ярости вырвался из груди Шатобриана, когда он увидел, что сквозь пальцы рук, сжимающих рукоять кинжала, просачиваются тонкие струйки крови, окрашивая белоснежную рубашку в алый цвет…

Двенадцать пар крепких рук…раз за разом заставляли опускаться в воду длинные вёсла. Каждый раз когда происходило это действие поднималась лёгкая волна и маленькое судно ускоряло ход.

Молодой человек облачённый в незамысловатый хитон прохаживался вдоль дюжины полуобнажённых мужчин и зычным голосом раздавал команды. Итальянец от рождения, он обладал именем которое вызывало одновременно и жаркие споры и недовольство окружающих.

Мария Де ла Форте…или центурион Мауро, как многие его называли, закупив необходимые припасы возвращался в крепость. Путь был близкий. Оттого, путешествие не заняло много времени. Судно стало замедлять ход и вскоре бросило якорь вблизи стен покрытых зеленоватыми наростами. Справа тянулась каменная площадка. На ней появились люди. Они выходили из ворот крепости и направлялись прямиком к судну. Почти все были мужчины крепкого сложения. Двое из них ловко подхватили брошенные с судна верёвки и быстро обвязали их вокруг железных колец.

Спустили трап. Прихватив бочонок, первым с борта ринулся Мауро. Не успел он опустить бочонок, как в воздухе раздался дикий крик:

— Она умерла…умерла…умерла…

Крик полный боли, отчаяния…раздавался раз за разом. Люди на судне и на площадке…замерли.

Все как один устремили взгляд в сторону крепости. Куда же они смотрели? Постараемся выяснить это обстоятельство. С каменной площадки мы входим через малые ворота в крепость и оказываемся во…внутреннем дворе с многочисленными деревянными постройками. Здесь много детей. Они смеются и играют. Женщины…они заняты повседневными делами, но лица у многих счастливые. На губах играют радостные улыбки. Они пропадают лишь когда их взгляд опускается на небольшое каменное строение в Западной части крепости. Строение очень напоминающее своими формами…мавзолей. Ни одного окна, только маленькая дверь сквозь которую можно пройти лишь основательно пригнувшись. Именно оттуда и раздавались крики. Для того чтобы яснее понять происходящее, мы сделаем ещё несколько десятков шагов и перешагнём за порог мавзолея. Сплошной мрак…но вот появился лёгкий свет. Он исходит от пламени свечей. А свечи горят в изголовье…красивого, но чрезвычайно бледного юноши. Глаза его плотно закрыты.

Юноша, обнажённый по пояс, лежит на каменном пьедестале словно покойник. Но это не так.

Руки, свисающие по обе стороны пьедестала, слегка дёргаются. По телу…прокатываются лёгкие судороги, губы едва шевелятся. Но вот…красивые черты лица исказил подлинный ужас. Снова зазвучал страшный крик:

— Она умерла, умерла… — юноша приподнялся, несколько раз дёрнулся всем телом и без сил упал обратно. Голова ударившись об камень вызвал глухой звук.

— Это становится опасным, — раздался тревожный шёпот. Из тёмного угла вынырнул старик с седой бородой. Это был не кто иной, как…Лука Горико. Он устремил обеспокоенный взгляд в строну юноши, а затем повернулся и устремил вопросительный взгляд в сторону человека, который возник у него за спиной. Его силуэт лишь смутно освещало пламя свечей. Однако и этого было достаточно для того чтобы разглядеть высокий рост и мощные формы. Однако голос незнакомца прозвучал почти безжизненно:

— Мы пройдём до конца. Силы быстро покидают моё тело. Я не могу доверить легион человеку, который слаб настолько, что не может справиться с собственными чувствами. В бою он лучше всех остальных, но любовь…делает всех нас слабыми. Продолжай, Горико. Я должен узнать…всё.

Астролог… некоторое время находился в нерешительности, а затем всё же подошёл к пьедесталу.

А затем и наклонился над безжизненным телом юноши. В пламени свечей отразился завораживающий взгляд. Голос Горико прозвучал под стать его взгляду.

— Что ты видел? — прошептал он. — Расскажи, что ты видишь?

Из груди юноши вырвался судорожный вздох, а вслед за ним раздался горестный шёпот:

— Изабель… вся в крови. В животе…кинжал…она протягивает ко мне руки…она умоляет помочь, но…я не могу…не могу…она умирает…я виновен в её смерти…я не должен был жениться на ней… я забыл о «клятве Единорога»… это расплата…

— Что ты чувствуешь?

— Смерть…она прокралась в меня…невыносимая боль…

— А где твои…родители? — Горико нагнулся ещё ниже. Его голос становился всё более загадочным и притягательным. — Где герцог и герцогиня Д'Эгийон?

Губы юноши стали совершенно белого цвета.

— Они…умерли несколько лет назад когда на них напали… «Дети Гекаты»…

— «Дети Гекаты»? Ты видишь…этих людей?

— Да… безобразный мужчина…он измывается над молодой особой…убивает её…это обряд…он посвящает её кровь…женщине-идолу.

— Кого ты ещё видишь?

— Невысокий мужчина в чёрной одежде…генерал ордена иезуитов…он разговаривает с…Папой.

— О чём?

— Им кто- то мешает…они собираются устранить неугодных…они собираются убить…меня. Они говорят что я опасен для церкви…

Услышав эти слова, Горико выпрямился и полуобернувшись бросил вопросительный взгляд в сторону своего спутника.

— Этого достаточно, — раздался голос наполненный тихой радостью. — Я услышал всё что желал услышать. Разбуди его…

Горико не без облегчения кивнул головой, а в следующее мгновение…положил руку на обнажённую грудь юноши и громко произнёс:

— Ренар…просыпайся!

Он повторил эти слова несколько раз подряд, прежде чем стали происходить резкие изменения.

Юноша несколько раз резко дёрнулся. Руки — упёрлись ладонями об края каменной плиты и стали приподнимать тело. Едва юноша принял сидячее положение, как глаза его широко распахнулись.

Вначале они выражали ужас и боль, затем в них появилось бессмысленное выражение. Через мгновение исчезло оно уступив место глубокому удивлению. Юноша переводил взгляд с астролога на человека стоявшего за его спиной и крутил головой во все стороны словно пытаясь избавиться от некого наваждения. Он делал это до той поры, пока не раздался мягкий голос астролога:

— Успокойся мой мальчик. Это был всего лишь сон. Если ты помнишь, я погрузил тебя в это состояние с твоего согласия.

— Сон? — раздался изумлённый голос. — Так я спал?

— Сон лишь одно из возможных значений, — поправил его астролог, — . Существует немало иных значений определяющих состояние в котором ты находился. Некоторые называют это «трансом», я же глубоко верю в то, что именно в такие мгновения человек может узнать свою судьбу. Для этого достаточно проследить за собственной душой. Нашей душе известно всё что должно произойти. Именно она позволяет отчётливо увидеть и осмыслить события прошлого, а порой… даже заглянуть в будущее.

Юноша слушал астролога очень внимательно. Когда тот закончил, он с тихой радостью произнёс лишь два слова:

— Она жива!

Разговор продолжился четверть часа спустя в полутёмной спальне того самого незнакомца, который наблюдал за Ренаром вместе с астрологом. Он больше не мог стоять на ногах. И тому была причина. В последнем сражение он получил несколько тяжёлых ран. Даже сейчас, спустя много дней, когда он лежал с туго перевязанной грудью, местами из ран выступала кровь. Именно на неё и смотрел юноша когда услышал хриплый шёпот этого человека.

— Ты пришёл в себя, Ренар? Ты готов к нашему разговору?

— Мой господин! — юноша низко поклонился.

— Хорошо, ибо мне осталось совсем немного, а легиону нужен предводитель. И ты им станешь.

— Я? — переспросил поражённый юноша. Он устремил недоверчивый взгляд на своего предводителя и негромко, но с отчётливой обидой, спросил: — Вы смеётесь надо мной?

В ответ, предводитель не без труда перевернулся на правый бок, и потянувшись, вытащил свёрнутый свиток из под своей подушки. Держа его в руке, он торжественно прошептал:

— Прежде чем ты примешь решение, узнай главное. Я держу в руках святое послание величайшего из императоров. Приняв его, ты тем самым клянёшься посвятить свою жизнь тому, что изложено в этом послание. Ты клянёшься бороться против самого страшного зла — людей которую используют веру человека как оружие для достижения власти. Они называют себя слугами Божьими, но вместо любви и прощения проповедуют кровь и мщение. Власть духовная в стократ опаснее власти мирской, ибо каждая ошибка влечёт за собой погубленные души и разбитые сердца. Всё это и гораздо больше ты найдёшь в послании императора. Прочитав эту рукопись, ты узнаешь много тайн, каждая из которых способна вызвать ненависть могущественных людей. Ибо речь о сокровищах. Но не только о них. Всё это будет в твоей власти. Ты станешь одним из самых могущественных людей. Ты сможешь распоряжаться многими жизнями, но только…не своей собственной. Лишь с течением времени ты узнаешь, насколько тяжела ноша главы ордена, предводителя легиона «Белый Единорог». И потому я спрашиваю тебя, Ренар, сын и наследник славного рода. Готов ли ты отказаться от всего, что тебе дорого? Готов ли ты принять новое имя?

Готов ли служить великому императору как служили до тебя все остальные? Готов?

Вслед за последними словами возникло тяжёлое молчание. Предводитель «Белых Единорогов» смотрел на юношу и видел великое смятение которое им владело.

— Что тебя мучает? Что не даёт принять решение? — тихо спросил он.

— Изабель! — раздался в ответ мучительный шёпот. — Я люблю её. И она меня любит. Скоро должна состояться помолвка. Как я смогу отказаться от неё? И смогу ли? У меня может не хватить сил. А она…что будет с ней?

— А разве…ты не видел что произойдёт в случае, если вы поженитесь?

Эти слова заставили юношу резко побледнеть. Он поднял на предводителя мучительный взгляд.

Понимая его значение, предводитель с откровенным участием прошептал:

— Ты знаешь правду. Ты знаешь кто она. И ты знаешь, какая участь её ждёт, в случае если ты попытаешься изменить судьбу этой девушки. Обретя могущество, ты сможешь любить её и защищать…но только втайне от всех.

— Вы не должны быть вместе!

Услышав ещё один голос, юноша резко обернулся. В комнате появился астролог. Он остановился в шаге от Ренана и тихо произнёс:

— Не поддавайся своим чувствам, мой мальчик, ибо день когда вы с Изабель воссоединитесь — станет последним для вас обоих. Вы умрёте. Я это вижу и предостерегаю тебя, что делал всего лишь раз. Когда король Франции посмеялся над моими предсказаниями и погиб на поединке с Монтгомери, я поклялся никому более не говорить истину. Но сейчас я нарушаю свою клятву ради тебя.

— Не надо больше слов. Я всё понял.

Юноша с совершенно бледным лицом подошёл, а затем и опустился на колени перед своим предводителем. Его голос прозвучал необычайно твёрдо.

— Я клянусь служить верно и с честью выполнять волю императора!

— Да будет так! — раздался в ответ торжественный голос умирающего. — Отныне у тебя остаётся лишь одно имя «Белый Единорог». Спрячь этот свиток и позови всех центурионов. Они должны узнать мою волю.

Сжимая свиток в руках, юноша покинул опочивальню. Предводитель повернул голову в сторону астролога. С его уст сорвался прерывающийся шёпот:

— Мы не ошиблись?

— Нет! — раздался твёрдый ответ. — Ренар — самый достойный из всех твоих людей. Не пройдёт и года как о нём узнают все. Он принесёт вашему ордену славы больше чем все предшествующие поколения вместе взятые. Злые люди будут произносить его имя со страхом, несчастные же с любовью и надеждой.

— Да будет так, Горико. Сколько мне осталось?

— Ты умрёшь этой ночью! — тихо ответил астролог.

— Я ждал такого ответа, — на губах предводителя появилась мучительная улыбка. — Скоро я отправлюсь в последнее плавание. Господь, да прими душу своего раба.

Разговор на том прервался. И не потому что раненный больше не мог говорить. В комнату, один за другим стали заходить мужчины с серьёзными лицами. Очень скоро вся комната наполнилась ими. Несколько десятков человек застыли. Все взгляды были направлены в сторону постели. И оттуда в последний раз раздался гордый голос:

— Две тысячи лучших воинов которых когда либо видел мир. С Божьего благословения, я вёл вас многие годы вперёд. Сейчас же это честь принадлежит ему, — его рука медленно поднялась и указала на Ренара. Все взгляды устремились к нему. Юноша же сохранял торжественное молчание и смотрел только на предводителя. — «Белый Единорог», отныне он поведёт вас.

Ренар вспоминал события этого вечера в мельчайших подробностях. После того тело предводителя было с почестями упокоено в море, он сразу же отправился в путь. И по пути не раз вспоминал слова этого человека, пророчество астролога которые едва ли не с точностью совпадали с тем, что привиделось ему самому. На сей раз возникли особенно чёткие картины. Это произошло, когда он уже подъезжал к Парижу. Пришлось оставить лошадь и идти пешком. Она внезапно занемогла. Его любезно согласился подвезти один крестьянин. Телега была забита мешками, но тем не менее ему досталось местечко на самом краю. Устроившись на краю телеги, он сразу же погрузился в глубокие раздумья. Думал ли он, уезжая три года назад из родного дома, что станет одним из тех, кем восхищался? И не только, но и возглавит орден «Белого Единорога»?

Конечно, нет. Эта поездка казалась ему увеселительной прогулкой. Возможностью проверить свои силы на деле. Побывав в нескольких десятках стычках, он сумел заслужить уважение, но и понятия не имел, к каким последствиям это может привести. Готов ли он к таким переменам в жизни?

Сейчас уже поздно задавать этот вопрос, — с некоторой грустью думал Ренар, — изменить больше ничего нельзя. Теперь все только и делают, что смотрят на меня и слушают, что я им скажу. Все эти люди зависят от моих поступков, и я не могу не оправдать их надежды. Но у него оставалось ещё одно дело, которое он был обязан завершить. По этой причине, он и решил отправиться домой.

Следовало попрощаться с родителями и…с ней. При мысли о Изабель из груди Ренара помимо его воли вырвался судорожный вздох. Он не знал, что ей сказать и как он сможет ей всё объяснить. Но сказать надо. Она ведь наверняка ждёт и готовится к помолвке. Он сам считал дни до их встречи и вот такое…

Следовало отвлечься от тяжёлых мыслей. Когда Ренар думал о Изабель, он переставал замечать происходящее вокруг. Он мог не заметить опасность под самым своим носом. Так и произошло когда они проезжали через лесистую местность. Откуда — то, неожиданно возникли трое грязных людей вооружённые топорами. Спустя мгновение появился всадник с мечом в руках. Они окружили телегу и угрожая оружием стали требовать чтобы они покинули телегу и вывернули все карманы. Ренару понадобился один короткий миг для того чтобы оценить реальную угрозу.

Разбойники, меньше всего ожидали от него каких- либо действий. Поэтому, они даже с места не успели сдвинуться, когда он перекатившись через телегу, подскочил к всаднику и схватив за руку державшую меч, быстро опрокинул на землю, выхватил оружие и быстро вскочил в седло. Сразу после этого он двинул лошадь на разбойников. Те издавая душераздирающие крики бросились прочь. Он даже не подумал их преследовать. Вместо этого он повернул голову ожидая активных действий со стороны поверженного противника. Но того и след простыл. Хозяин лошади сбежал.

Только хруст веток за густыми рядами деревьев указывали на его присутствие. Убедившись, что крестьянину ничего более не грозит, Ренар ещё раз поблагодарил его и тут же пустил вновь приобретённого коня в галоп. Наблюдая за шлейфом пыли на дороге, крестьянин только и мог изумлённо качать головой. Он сам даже не успел испугаться разбойников. Настолько быстро всё произошло. Ренар же гнал коня в сторону дома. К счастью, ничего более не преграждало ему путь.

Хотя и встречу с разбойниками едва ли можно было считать преградой.

Спустя час у Ренара болезненно сжалось сердце. Показались стены родного дома. Чем ближе он становился к нему, тем хуже себя чувствовал. А ведь не так давно он так мечтал здесь оказаться.

Вот и ворота. Их успели отворить. Видимо его успели заметить со стен крепости. Не успел он въехать во двор, ка увидел родителей. Герцог и герцогиня Д'Эгийон широко улыбались наблюдая за его приближением. Ренар на ходу соскочил с седла и бросился в объятия матери. Она целовала его и беспрестанно шептала нежные слова. Это могло продолжаться целую вечность если б не фигура отца. Ренар отошёл от матери и крепко обнялся с отцом.

— А ты возмужал, изменился, — с трудом сдерживая свои чувства, произнёс герцог с гордостью оглядывая своего сына. Ренар решил сразу же обо всё сказать. Так было бы лучше для всех.

— Нам надо поговорить, — оглядывая родителей виноватым взглядом, заговорил Ренар, — я уеду сегодня…

— Как сегодня? — герцогиня совершенно растерялась услышав эти слова. Герцог же устремил на сына удивлённый взгляд.

— О чём ты говоришь? Ты не можешь уехать. Мы готовились к вашей помолвке. Изабель только и ждёт твоего приезда. А ты говоришь об отъезде.

Ренар устремил на отца красноречивый взгляд. Тот начал понимать…

— Ты стал одним из них, — догадался он. На его лице появилось радостное выражение. Они с герцогиней обменялись понимающими взглядами. После этого вновь раздался голос герцога. — Это событие совсем не повод отказываться от удовольствия побыть дома. Тебе известно, что я сам принадлежу к ордену и твоя мать…

— Ты не понимаешь…впрочем неважно. Просто я должен отправиться в обратный путь уже сегодня.

— Да что с тобой такое? — герцог не на шутку разозлился. — Приезжаешь после стольких лет отсутствия и говоришь об отъезде. Тогда зачем вообще ты приехал? Разбить нам сердце?

Не только герцог, но и герцогиня смотрели на него с откровенным недоумением. Они думали что слова сына не более чем шутка. Как ещё они могли отнестись к его словам? Всё было давно решено. Все ждали. И вот, всё рушится на глазах.

— Где она? — спросил у матери Ренар.

— В саду, — ответила герцогиня, понимая, кого именно он имеет в виду.

Выждав мгновение, Ренар направился на розыски Изабель. Он не желал тянуть с разговором. С каждым мгновением, он всё яснее чувствовал, что ему сложно находиться в родном доме. Всё оставалось родным, но странным образом начало меняться. Даже родители. Он понимал, что причина в этих переменах заключена в нём самом. Но от понимания этой истины становилось ещё тяжелее. Родители следовали за ним. Оба выглядели совершенно растерянно и даже не знали, что и думать. Втайне оба надеялись, что это всего лишь лёгкая прихоть Ренара. Даже если не принимать в расчёт их чувства, была ещё Изабель. Они знали, как сильно он любит её. Он просто не мог уехать. Он не должен был уехать.

Ренар ещё издали услышал её голос. Вернее, это был смех. Счастливый смех. Мгновением позже он увидел и её. Она была не одна. Рядом с ней находился Сервитер, человек который день ночь охранял Изабель от всех и всего хотя она сама и не подозревала об этом. Изабель воспринимала Сервитера как доброго друга. Вначале, она позволила ему находиться рядом с собой, лишь уступив просьбам герцога, но потом сдружилась с молчаливым спутником. Зная что он никогда и ничего, никому не скажет, она в его присутствии говорила обо всём что только могло взбрести ей в голову. Даже сейчас, когда Изабель напрочь не замечала того, что с небольшой горки спустились трое людей и направляются прямо к ней, она с пылом и радостью вела оживлённый разговор с немым слугой. Сервитер всё время улыбался, слушая её речи. Отчего шрамы приобретали ещё более угрожающие формы. Но она уже привыкла ко всем этим гримасам. Они ничуть её не смущали. Её речь лилась без конца.

Внезапно Ренар остановился и в мгновение ока совершенно изменился в лице. Заметив эти перемены, родители втайне порадовались. Ещё более их порадовали слова которые в это мгновение явственно достигли их уха.

— Ты знаешь как сильно я люблю Ренара? Наверняка знаешь. Я уже сотню раз тебе это говорила.

Даже может немного больше. Впрочем это неважно. И если тебе кажется, что всё дело во внешности, так ты заблуждаешься. Хотя, Ренар и красив, но меня привлекло совершенно иное.

Что именно? А вот ответ на этот вопрос ты никогда не узнаешь. Может тебе и кажется, что я сама не знаю на него ответ? Конечно, знаю. Но не скажу. Знаешь почему? Могу просто умереть. У меня от одной мысли о нём сердце замирает…вообще перестаёт биться. Я не знаю смогу ли прожить ещё один день. Именно столько осталось до нашей помолвки. До того мгновения когда я снова его увижу. Его взгляд…ты видел как он смотрит на меня? Его глаза так ярко сияют, в них столько чувств, что я совершенно перестаю собой владеть. Только и могу что глупо улыбаться. Хотя в иные мгновения могу блеснуть красноречием. Мне нравится разговаривать. Думаю, ты и это уже успел понять. Но когда я с ним, все слова пропадают. Я хочу столько всему ему сказать, но не могу. И вместо того, чтобы протянуть к нему руки и во весь голос закричать: «Ты знаешь как сильно я люблю тебя», появляются гадости, вроде «Вы здесь, сударь…вы приехали». А разве непонятно, что он приехал? Так зачем же задавать этот глупый вопрос? Ты куда показываешь рукой? Позади меня кто-то есть? — Изабель повернулась, чтобы тут же замереть на месте. Она не мигая смотрела на людей которые быстро приближались к ней. Особенно на одного из них. Он остановился в двух шагах и поднял на неё свой взгляд. Изабель не могла оторвать взгляда от его полных грусти глаз.

Её сердце дёрнулось ему навстречу. Она была более не в силах удержать свои чувства. Ренар увидел глаза полные любви и увидел как она подалась вперёд. Ещё мгновение и у него больше не хватит сил сделать то, что он обязан был сделать.

— Сожалею сударыня, что стал невольным свидетелем вашей беседы, — каким- то чудом ему удалось придать голосу холодность. Он увидел, что Изабель остановилась. Он увидел растерянный взгляд и ещё два угрожающих со стороны родителей. Эти два взгляда призывали его замолчать.

— Я приехал лишь по единственной причине. Желаю сообщить вам, что…помолвка не состоится. Я вынужден освободить себя и вас от взятых обязательств. Причина проста. И она исключает любые дальнейшие встречи или разговоры. Мне сделали выгодное предложение в…Италии и я сочетался браком. Я уже женат.

Ни единого слова в ответ. Ренар не мог отвести взгляда от удаляющейся фигуры Изабель. Едва прозвучало последнее слово, как она рванулась с места и побежала прочь.

— Негодяй, — раздался рядом с ним гневный голос отца, — ты хотя бы представляешь что она сейчас чувствует? Чтобы твоей ноги не было больше в моей доме. Прочь отсюда.

Бросив эти слова, герцог подхватил супругу и поспешил вслед за Изабель. Герцогиня перед уходом окинула сына презрительным взглядом. Вот и всё что он заслуживал на прощание. Едва все ушли как рядом с Ренаром раздался вкрадчивый голос Сервитера.

— Думаю, нам стоит немного размяться. Скажу больше. Я тебя не убью только по одной причине.

Хоть ты и подлец, но она тебя любит.

Ренар устремил на Сервитера благодарный взгляд чем несказанно удивил последнего. А вслед за этим, он расстегнул камзол и показал Сервитеру медальон, который висел у него на груди. На медальоне был изображён белый единорог взвившийся на дыбы. Увидев его, потрясённый Сервитер опустился на колени и с почтением прошептал:

— Мой господин!

— Охраняй её, как охранял до сего дня. Я всегда буду рядом и приду на помощь в случае опасности.

И помни. Никто не должен знать того, что узнал ты. Я уйду через сад. Настанет час и мы снова встретимся.

Как ни старался Ренар держать себя в руках, но последние слова выдали его истинные чувства. В них было столько муки, что её нельзя было не услышать. И Сервитер услышал. Он поднялся и устремил взгляд на удаляющегося Ренара. За эти короткие мгновение его взгляд преобразился.

Прежде в нём полыхала ярость, а сейчас он смотрел с глубоким сочувствием. Он ясно осознавал, что всё сказанное им было не что иное, как ложь. Он только не мог понять причину. Оставалось уповать лишь на Господа. Ибо всё происходило лишь по его воле.

Ренар же углубился в лес. Едва скрывшись из виду, он без сил прислонился к стволу дереву и закрыл глаза. Из уст вырвался прерывающийся шёпот:

— Как больно…

Этот роман был создан в соавторстве и с помощью моих добрых друзей. Все сведения об участниках создания этой книги можно найти на форуме Gold Team по адресу: http://goldteam.su/forum/index.php?s=84fb24e23035e4b8d6871ac7c6aade40&showforum=264

Думаю, мы могли бы вполне продолжить эту книгу. Могу даже признаться в том, что у меня есть некоторые мысли по поводу продолжения. Но этот роман плод общего труда. Посему и решение будет приниматься всеми.