Казалось, весь дом, от подвала до чердака, состоял из разного хлама. Дед, наверное, в последние годы тащил сюда все, что попадалось под руку. Скрипучие половицы аккомпанировали моим розыскам. Я обнаружил множество пустых пузырьков и флаконов, хомут для лошади, несколько мотков пряжи, сломанную удочку, металлический сейф с дыркой на месте замка, ковбойскую шляпу, уродливые гипсовые маски, чучело филина с выпученными страшными глазами, корпус телевизора, массу брюк и рубашек в совершенно рваном состоянии, старинные часы с кукушкой, кипы обгрызенных мышами книг, мольберт и десяток портретов в рамках, глиняные кувшины и чашки, изъеденный молью ковер, целую коллекцию окурков и многое другое, не считая дряхлой мебели, на которую было опасно не только садиться, но даже притрагиваться. В поисках меня сопровождал молодой кот, этакий кошачий подросток, встретившийся мне на пороге дома, проворный и хитрый. Вылакав из миски молоко, он бродил за мною следом, думая, что теперь ему перепадет нечто мясное. Я не стал его прогонять, посчитав, что этот кот принадлежал деду и был свидетелем последних дней его жизни. Но свою колбасу не отдал.

Самым любопытным из всего, что я обнаружил, была стопка коленкоровых тетрадок, примостившихся под лестницей в подвал. Я вынес ее на застекленную веранду, уселся в кресло-качалку и стал разбирать. Кот лег на часть из них, словно надежный сторож, и поцарапал копями.

– Чуешь, стервец, запах деда? – погрозил я ему пальцем.

Да, тетрадки несомненно принадлежали моему почившему в Бозе предку. Я помнил его заковыристый, с мелкими завитушками почерк – по тем письмам, которые хранились в нашей семье. Кот что-то проурчал в ответ, а я начал листать эти манускрипты с выцветшими от времени чернилами. Они представляли собой сборник каких-то совершенно идиотских рецептов, которые были бы уместнее в средние века, нежели в наши дни, венчающие двадцатое столетие. Назывались «рецепты» по-разному, например: «Как видеть приятные и вещие сны», или «Как содействовать успеху в любовных предприятиях», или «Как оградить себя от боязни высоты», или «Как омолодить тело, лицо и сердце, сохранив разум», или «Как научиться смотреть сквозь стены», а были и вовсе несуразные, вроде: «Как выйти сухим из воды, не окаменев при этом». И прочая чепуха в подобном духе. К тому же сами «рецепты» были тщательно зашифрованы. Вот, скажем, после заголовка «Как удручить неприятного гостя» шло: «Возьмите три дольки кр., одну чайную ложку пр., потом л. и м., см., под., на с., два ч., выл., вып., см., драже, op., не б. Все. Записано со слов бабки Марьи из Костромской губернии». Я незлобиво посмеялся над этой бабкой Марьей и чудачеством своего деда, который, оказывается, занимался подобной ерундой чуть ли не всю свою сознательную жизнь. Но это явилось для меня новостью. Нет, я знал, что дед был неплохим костоправом, лекарем-самоучкой, успешно вправлял сместившиеся диски больным. К нему даже приезжали корреспонденты, как к специалисту по народной мануальной терапии, правда почему-то из «Пионерской правды». Ездили и настоящие страдальцы из Москвы и Санкт-Петербурга. Знал я и то, что себя дед считал чуть ли не колдуном, обладателем огромной мистической силы, и мы в семье лишь добродушно поддакивали ему, поскольку магия его в принципе никак не проявлялась. Наоборот, в житейских делах он постоянно попадал впросак, теряя то кошелек с деньгами, то сумку с продуктами, то оказываясь поколоченным какими-либо пьяными молодцами. В сущности, он был неплохим, по-своему веселым и компанейским стариканом, хотя помнил я его довольно смутно. Последние двадцать лет он жил отдельно от нас, приобретя дом в этом поселке со странным названием Полынья.

Мне было девять лет, когда он уехал. А лет через пять ненадолго снова появился в Москве с оказией. Я запомнил его словоохотливым, высоким стариком с седой, но пышной шевелюрой, с покрытым тонкими морщинами загорелым лицом, по-прежнему гибким, подвижным, с сильными руками. Выглядел он лет на десять моложе своих шестидесяти пяти. Очевидно, сказывался здоровый образ жизни, вдали от шума городского.

«Приезжай ко мне в Полынью, малый, – сказал мне напоследок дед. И многозначительно добавил: – Не пожалеешь!..»

Я конечно же пообещал приехать, как только… так сразу… Хотя это и не входило в мои планы. На носу висела моя свадьба с Миленой. Я не хотел обманывать деда, но не спешил и огорчать отказом. Он, видно, почувствовал мою незатейливую ложь, поэтому грустно заметил: «Дурачок ты, ведь, когда я умру, будет поздно. Будет совсем не то». Я пылко ответил, что он проживет еще девяносто девять лет, не обратив внимания на его последнюю фразу. А зря. Сейчас, вспоминая, я подумал, что он вложил в нее какой-то особый смысл. Уже зная, что оставит мне этот дом в наследство, он хоть таким образом надеялся вытащить меня в эти края после своей смерти.

Когда дед уехал, на этот раз навсегда, мама сказала: «А ты знаешь, дружок, ведь вы очень похожи. В твои годы он выглядел так же, как ты. Значит, и ты в его станешь таким же. Нет, правда, в вас очень много общего – и во внешности, и в характере. Поразительно!» Что ж тут такого, подумалось мне, ведь он мой дед. Так и должно быть. Внуки чаще бывают похожи на родителей своих отцов, чем на них самих. Генетическая связь передается через поколение – это двадцать третий закон Ома. И я даже загордился своим сходством с дедом, поскольку после нашей последней встречи стал считать его человеком необычным, неординарным, жертвующим собой ради других людей. Ведь он мог получать бешеные деньги за свое костоправство, добиться всероссийской славы. А вместо этого продолжал жить скромно, уединенно, вправляя вывихнутые суставы совершенно бескорыстно. Об этом свидетельствовал весь жалкий вид его дома. Если, конечно, он не зарыл где-нибудь на огороде сундук с золотом… Теперь, сидя на веранде, я с грустью вспоминал своего деда, глядя на его смешные и не нужные никому тетрадки, на которых развалился дымно-черный кот. «Следовало бы их сжечь, – подумалось мне. – Кому нужно это средневековое посмешище?» И я уже решил развести за домом небольшой костерок, но что-то остановило меня. Какая-то сила сделала меня на несколько минут ленивым и безвольным, равнодушным ко всему. Я вяло смотрел на тетрадки и попыхивал папиросой. «Да хрен с ними! – подумал я. – Пусть лежат там, где и лежали. Все равно их сгрызут мыши. Им тоже надо чем-то питаться».

Я встал, согнал с тетрадок кошачью породу, собрал их в кучу и понес обратно в подвал. Бросив их под лестницу, я вдруг замер в некотором остолбенении. Чуть поодаль от ступеней, на земляном полу лежали два предмета, которых, я уверен, здесь не было, когда я брал коленкоровые тетрадки. Я просто не мог не заметить эти два изящных меча старинной работы. Или у меня случилось расстройство зрения? Правда, иногда я бываю немного рассеян и порою часто ищу то, что лежит под самым носом. Например, какую-нибудь зажигалку, которая мирно валяется рядом с пепельницей. Но мечи, согласитесь, гораздо крупнее, чем зажигалка. И вот что еще удивительно: на них не было пыли, которая покрывала все вокруг. Мечи сверкали холодом стали, и даже сам этот блеск уже должен был привлечь мое внимание. Чудеса какие-то! Неприятный холодок пробежал по моей спине, словно кто-то незримый находился тут же, в подвале, и наблюдал за моими действиями. Мне стало не по себе. Я быстро обернулся, но конечно же рядом никого не было. Хотя где-то наверху раздался скрип половиц. Все это мне страшно не понравилось. Я впервые почувствовал какую-то тревогу, и впервые мне показалось, что в этом доме я нахожусь не один.

Нагнувшись, я взял в руку один меч. Он был достаточно тяжел, с массивной рукоятью и длинным, обоюдоострым лезвием, достигавшим чуть ли не полутора метров. Эфес был украшен затейливой змеиной резьбой. Такой меч, безусловно, представлял значительную ценность, и им наверняка пользовались лет четыреста назад. Если только он не был выкован каким-нибудь умельцем в местной кузнице. Где же дедуля раздобыл эту археологическую редкость? Взмахнув мечом, я сделал несколько выпадов, чувствуя себя этаким рыцарем Ланселотом, сражающимся за честь Дамы. Меч со свистом разрезал воздух, а потом его лезвие в щепки раскрошило прислоненную к стене доску. «Серьезное оружие», – подумал я. Нет сомнения, эти мечи представляли самую ценную мою находку за сегодняшний день. Я взял их в обе руки, поднялся по лестнице и отнес в облюбованную мной комнату. Туда же, скрипнув половицей, заглянул и пронырливый кошара.

– Так вот кто тут шуршит, скрипит, пугает? – Я направил на кота два острия. Тот испуганно попятился. Завернув мечи в старое покрывало, я положил их под кровать. И все же меня продолжали мучить сомнения: каким образом они оказались под лестницей в подвале?

Надо сказать, что весь дом представлял собой довольно странное сооружение. И не слишком удобное для жилья, по крайней мере на мой вкус. Центральное место занимала большая круглая комната – зал, как я ее сразу же окрестил. Здесь стоял длинный стол, несколько кресел, на стенах – подсвечники. От зала шесть дверей вели в другие шесть комнат, гораздо меньших размеров. Все они соединялись между собой коридором и являлись, таким образом, проходными. Из первой комнаты был выход на улицу, во двор. Из второй – шла лестница в подвал. Эта комната была приспособлена под кухню, здесь стояла газовая плитка и прочие причиндалы для принятия пищи. Третья комната соединялась с верандой, – и отсюда же вела лестница на чердак. Из четвертой комнаты можно было опять же выйти во двор, только с обратной стороны дома. А из пятой – снова попасть в подвал. В шестой комнате еще одна лестница снова вела на чердак, который был разделен на две половинки. В общем, какая-то мешанина из дверей и лестниц, причем многие запоры были сломаны, и в доме можно было не только свободно бродить, как в роще, но и при желании искусно спрятаться. Я выбрал для себя и Милены комнату под номером пять, а гости, если они пожелают приехать, пусть выбирают сами. Дело в том, что, прежде чем уехать в Полынью, я позвонил некоторым своим приятелям, пригласив их скрасить мое одиночество и отдохнуть в замечательном месте, почти бальнеологическом курорте. Одни согласились, другие отказались наотрез, видимо почувствовав, что представляет из себя мой «курорт». Странно и обидно, но дольше всего мне пришлось уговаривать свою собственную жену, Милену. Только после того, как я расписал ей во всех красках, какой удивительный «дворец» достался мне в наследство (хотя я и сам не имел представления, что такое дедулин дом), она скрепя сердце согласилась.

Все они должны были приехать через неделю, в следующую субботу. К этому времени я надеялся навести здесь полный порядок. Но когда я увидел, сколько работы предстоит мне сделать, я ужаснулся. Чтобы вычистить, выскоблить, вымыть и починить всю эту рухлядь, потребовалась бы не неделя, а целый месяц. Да и то, если будет работать целая бригада мастеров. Ладно, решил я, не стоит отчаиваться, наведу хотя бы косметический блеск. И для этого прежде всего надо было выбросить из дома весь хлам, а потом уже браться за обустройство нашей комнаты. По правде говоря, голова у меня шла кругом. Но глаза боятся – руки делают. И я потащил к дверям бесполезный металлический сейф с зияющей дырой.

И тут вновь произошло нечто странное. Пока я волок ржавую громадину, поражаясь силе своего деда, сумевшего втащить ее в дом, – все было нормально, но лишь только я остановился передохнуть, как мне послышался чей-то слабый голос, даже писк, словно он принадлежал бестелесному существу. Я напряг слух, и до меня донеслось: «Кис… кис-кис… кис…» Это уже походило на чертовщину. Кто-то звал моего кота-шалопая. Моего ли? Ведь у него был прежний хозяин. Дедуля? Не он ли подзывает его с того света? Я огляделся, прислушался. Голосок стал звучать явственнее, и я определил, откуда он идет. Из-за входной двери. Я стоял в полной нерешительности: что делать? Меня одолевали два чувства – тревога и злость. Наконец я шагнул к двери, которая состояла из двух половинок: нижняя – деревянная, а верхняя – из стекла. Но за стеклом никого не было видно, хотя голос продолжал доноситься явно из-за двери. «Кис… кис… кис-кис:..»

Ладно, подумал я, поглядим. И рванул дверь на себя. Передо мной стояла маленькая девчушка, лет семи, с заплаканными синими глазами. Она испуганно отшатнулась от меня, слабо пискнув. Я чуть не расхохотался.

– Кис… – повторила она всего одно слово. А потом добавила: – Ой, я и забыла, что вы умерли!

Эта неожиданная реплика меня весьма позабавила.

– Не я. Умер дедушка Арсений. А я его внук.

– Правда?

– Могу показать паспорт. А ты кого ищешь, малышка?

Это маленькое существо было прелестно: льняные волосы, пухлые губки, расшитый бисером красный сарафан. И испуг в ее синих глазищах уже совсем прошел. Прелестна была даже ее детская непосредственность, позволившая ей спутать меня с человеком, который был старше на сорок лет. Но для таких детей все люди от двадцати лет и выше – глубокие старики.

– У меня котик пропал.

– Сейчас посмотрим, не этот ли?

Я вернулся в дом и нашел дымно-черного проходимца на кухне. Он сумел добраться-таки до моей колбасы, забравшись целиком в рюкзак. Вытащив усатого разбойника, я отнес его девчушке.

– Он?

– Да! – обрадовалась она, схватив его обеими ручонками. Кот, надо заметить, так и не выпустил из зубов сервелат.

– Не корми его сегодня, – посоветовал я. – Он славно позавтракал. Как звать-то?

– Федор.

– Его имя меня мало интересует.

– А меня – Алена.

– Рад познакомиться, Аленушка. Будем дружить. Заходи в гости. Только без Федора.

– Ладно! – важно согласилась она. – А вы будете теперь тут жить?

– Да.

– Ой-ой!

– Что такое, детка?

– Жалко. Жалко, – сказала она. И добавила в третий раз: – Как жалко.

Потом, не произнеся больше ни слова, повернулась и побежала, прижимая кота к груди.

Я пожал плечами и вернулся в дом.

Теперь, пожалуй, следует рассказать немного о себе. Я – полубезработный артист, приближающийся к тридцати годам, но так и не сделавший себе карьеры ни в кино, ни в театре. Снялся, правда, в трех фильмах, но роли были маленькие, эпизодические: в одном я должен был изображать мертвецки пьяного приказчика, падающего под стол (и я считаю, что это у меня здорово вышло, поскольку я действительно явился на съемки, как говорится, «в дупель»), в другом играл террориста-народовольца, стреляющего в царского сановника, после чего меня зверски избивали городовые (эта роль мне понравилась значительно меньше), а в третьей картине у очень знаменитого режиссера я сражался на мечах с викингом – главным героем. По сценарию он должен был проколоть меня на третьей минуте. Но в жизни я фехтовал гораздо лучше его и за это время мог бы изрубить его на куски, если бы мне, конечно, позволили это сделать. А так приходилось изображать из себя неумеху и постоянно подставлять ему свою грудь. И то он сумел вонзить в нее меч лишь с четвертой попытки. Самое обидное, что моя фамилия – Свиридов – даже не попала в титры этого фильма.

Любопытно, что все три картины были исторического плана, из-за чего моя жена Милена заключила, что я «не современен». Не знаю, возможно. Нынешняя жизнь привлекает меня куда меньше прошлой, а в будущее и вовсе смотреть и противно, и не хочется. Наверное, мне следовало податься в архивариусы. В Больших и Малых Императорских театрах мне тоже как-то не повезло: меня туда просто не подпустили, а играл я в одном маленьком заштатном театрике на окраине Москвы. Но даже и здесь были свои звезды и примы, которые держали меня на ролях типа: «Барин, вам кофий в постель подавать или на голову?» Иногда я подрабатывал на телевидении дублированием «мыльных опер», а как-то раз один жуликоватый оператор предложил мне сняться в порнографическом фильме, пообещав и хорошие деньги, и удовольствие. Но я отказался, несмотря на всю свою покладистость. Помешала врожденная стыдливость, а может быть, и боязнь, что моя усатая морда попадет в кадр. Второе – вернее. И если бы ее увидела Милена… Хотя с какой стати ей смотреть порнохлам? Это вопрос, над которым я как-то не задумывался. Я даже уверен, что Милена вполне могла позволить себе посмотреть этот фильм в какой-нибудь развеселой компании. Она всегда была девушкой свободного полета мысли. Наша семейная жизнь с ней периодически давала сбои, напоминая плохо работающий синхрофазотрон. То мы собирались разводиться, проклиная друг друга, то пылко и истерично бросались в объятия, клянясь в любви до гробовой доски. Есть такие сумасшедшие семейные пары, уверяю вас.

Милена работала в нашем же театре гримершей и пользовалась здесь значительно большей популярностью, чем я. В ней был какой-то удивительный шарм: может быть, из-за чуть вздернутой верхней губки, или раскосых, часто меняющих свой оттенок глаз, или небольшой родинки на левой щеке. Или из-за того, что она всегда вела себя независимо. А при желании могла какому-нибудь наглецу засветить и в глаз. Дома она не утруждала себя никакой работой, кроме маникюра, так что при ней я был и кухаркой, и прачкой, и полотером. И мужем-любовником. Но все свои обязанности я исполнял исправно, не стыдясь и не огорчаясь, не вставая в позу обиженного боцманом матроса. Я человек не гордый и не щепетильный. Могу терпеть очень долго. Хотя все же до определенного предела.

Кроме того, у меня было несколько увлечений, которым я отдавался всей душой и которые заменяли мне некоторые неудобства в семейной жизни и неурядицы в работе. Я страстно любил различные пиротехнические спецэффекты, применяемые на съемках, изучал их, разрабатывал сам, покупал всякие дымовые шашки, кровавые накладки с капсулами, взрыватели и прочее. Некоторые, признаюсь честно, воровал в киномастерских. Вообще любил всевозможные технические новинки, способные вызвать неожиданный эффект. Часть из них я захватил с собой сюда, в Полынью. На всякий случай. Для смеха. Но смеяться, по-видимому, нам доведется не скоро…

Когда мы в Москве получили эту идиотскую телеграмму, то вначале ничего не поняли. Белиберда какая-то. «ПОХОРОНЫ – ДОМА – НАСЛЕДСТВО – ДЕД – АРСЕНИЙ». Чьи похороны, и почему они состоятся дома, а не на кладбище, и какое наследство имеет в виду наш чудаковатый дедуля, подписавший эту телеграмму? Мы гадали целый вечер, но так ничего и не сообразили. Я предлагал взять бутылку коньяка, чтобы «соображение» потекло быстрее, но меня никто не поддержал. На всякий случай мы отправили дедуле свою телеграмму, где просили разъяснить суть его послания. Но, к сожалению, как теперь ясно, к этому времени дедуля был уже мертв. И ответа на наш запрос не последовало. Но через две недели пришло письмо от Лидии Гавриловны Краб, жившей в соседнем от дедули доме и с которой он более-менее дружил. Между ними было что-то вроде пасторального романа. Она с неподдельной горечью писала, что наш дедуля утонул еще два месяца назад, но никто этому не верил, поскольку тело не было найдено, хотя одежда осталась на берегу, и только теперь, недавно, утопленника прибило к камышам, страшно разбухшего и изъеденного раками, и тогда самые худшие опасения подтвердились, а похороны уже состоялись на местном кладбище… То, что письмо пропитано искренними слезами, было ясно и дураку. Потом поселковый совет прислал нам справку о его смерти, а из уездной нотариальной конторы последовало официальное извещение, что наследником всего движимого и недвижимого имущества Арсения Прохоровича Свирнадского являюсь я – Вадим Евгеньевич Свиридов… Таким образом, все окончательно прояснилось лишь к июлю сего года. Делать нечего – надо было собираться и ехать в Полынью, чтобы поклониться праху моего деда да вступить во владение недвижимостью. Мама с отцом отбывали в зарубежную командировку, Милена согласилась приехать лишь через неделю, и я отправился в сей неведомый край один.

Надо объяснить, что представляет из себя этот поселок – Полынья. Расположен он где-то посередине между Москвой и Брянском, в достаточно глухом и уединенном месте. Чтобы добраться до него, надо вначале проехать на поезде, затем пересесть на рейсовый автобус, который довезет вас до небольшого уездного городка, и лишь потом своим ходом по проселочной дороге протопать километров десять. Слева будут скалы, справа – болотистая топь. Так вы попадете в Полынью, и если пройдете поселок насквозь, то упретесь в широкое озеро, которое как бы замыкает его с третьей стороны. Вот и получается, что та дорога, по которой вы шли, является единственным путем сюда.

Можно, конечно, переплыть озеро (где, кстати, и утонул мой дед) на лодке, но далее идут вообще непроходимые леса, к которым опять же примыкает болото. Да, не слишком веселенькое местечко оставил мне в наследство дедуля. Так думал я вначале, когда стоял на пустынной центральной улице и мне казалось, что из-за всех оконных штор ближайших домов меня с подозрением разглядывают притаившиеся там жители. Гадают, наверное, что это за турист с рюкзаком и двумя чемоданами решил смутить их сельский покой? И не следует ли его тотчас же, без лишних разговоров, бросить в болото…

Но потом Полынья показалась мне не такой уж и отвратительной. Я узнал, что в поселке есть и телефонная связь, и продуктовый магазинчик, в котором можно было купить все, что угодно (продукты туда поставлялись раз в неделю), и своя пекарня, и кузница, и медпункт с единственным доктором и медсестрой, и начальная школа с таким же единственным учителем, ведущим все предметы, и газетный киоск со старыми журналами, и местный милиционер, и даже свой, выбранный сельским сходом староста – глава самоуправления. В общем, все как у людей, только в очень маленьких масштабах. Домов в Полынье было около пятидесяти, а жителей – сто сорок-сто шестьдесят. Многие из них имели «джипы», на которых ездили по надобности в уездный городок N.

Были и достопримечательности. Например, водонапорная башня, с которой можно было обозревать окрестности, а посмотреть на бесконечно синюю прохладу озера, на высоченные, мохнатые пики елей, на страшно и сладко притягивающую зеленую муть болот несомненно стоило. Или взять дворец-особняк с мраморными колоннами некоего «нового русского», нувориша, который сдуру решил обосноваться в Полынье и за полгода выстроил настоящий Тадж-Махал. Или местное уютное кладбище с памятниками и склепами, где человек, умеющий видеть и думать, смог бы прочесть всю столетнюю историю этого поселка. Туда-то я первым делом и отправился…

По дороге меня поразило одно странное обстоятельство: соседство (или соперничество?) двух, казалось бы, несовместимых храмов. Впрочем, если в отношении первого – а это была ветхая, на треть разрушенная церковь – я могу применить это слово с полной, абсолютной уверенностью, то ко второму – какому-то дикому, эклектичному зданию с уродливым куполом, напоминающему то ли католический костел, то ли обезображенную синагогу, то ли вообще языческое капище, – слово «храм» едва ли подходило. Зато внешне оно было в полном порядке и напоминало ухоженного, толстого и глупого ребенка, сосущего шоколадку. Странно, но в то и в другое здание входили и выходили люди. Значит, в них велись службы. У меня не было никакого желания, даже из простого любопытства, заглядывать внутрь уродливого монстра, и я, естественно, оставив у входа свои вещи, вошел в церковь. Помолившись у образа Николая Угодника, я огляделся. Утреннюю литургию вел средних лет священник с усталым, аскетическим, но полным какого-то внутреннего света лицом. Внимали ему человек десять, в основном женщины. Горело несколько свечей… Лики святых с грустной тревогой и надеждой глядели на нас. Тихо плыл голос священника, наполняя души словами Священного Писания, и я, стоя под самым куполом, ощущал и умиротворение, и радость от сознания того, что и меня не покидает благодать Божья… Осторожно выйдя из церкви, я подобрал свои чемоданы и направился к виднеющемуся впереди кладбищу.

Я бродил среди ухоженных могильных холмиков, читая надписи на плитах, памятниках, останавливаясь перед низкими склепами, пока не наткнулся на свежую могилу своего деда.

На металлической табличке рядом с крестом было выгравировано: «Арсений Прохорович Свирнадский, 1929–1997». Но меня поначалу остановила не столько эта надпись, которую я не успел прочесть, сколько странное, отлитое из чугуна и железа надгробие: два скрещенных меча и две руки, держащие их, словно вылезающие из земли. И эти мечи были точь-в-точь как те, которые я позже обнаружу в подвале под лестницей. Забегая вперед, скажу, что вечером я вспомню об этой странной аллегории и призадумаюсь: а чьи руки держат эти мечи? Сейчас же я просто остановился, пораженный столь чудным памятником. Кто установил его? По воле ли моего деда? Я стоял, скорбно наклонив голову, пытаясь вызвать в памяти образ моего предка (или даже выжать из себя слезу), но в голове и на сердце было отчего-то пусто, как в приготовленном для покойника склепе. Душа моя отчаянно противилась жалости. Я вспоминал нашу последнюю встречу пять лет назад, но лицо деда ускользало, расплывалось в какой-то зыбкой дымке, будто у него и вовсе не было лица, лишь контуры тела. Даже звуки его голоса не доносились до меня из прошлого. «Ну вот я и приехал к тебе, дед, встречай!» – подумалось мне. Тотчас же я пожалел о своей глупой мысли, потому что мне почудилось, что земля действительно как-то зашевелилась, стала потрескивать искорками, словно там, на глубине трех метров, кто-то пытался скинуть крышку гроба, подняться из могилы. Мне отчетливо послышался тяжелый вздох – я мог поклясться в этом. Попятившись назад, я споткнулся о другой могильный холмик и чуть не упал. «Нет, – решил я. – Полынья действительно странное место». Но теперь мне почему-то расхотелось так скоро уезжать отсюда. С какой стати? Будь что будет. Я проживу здесь две недели, а потом уеду в Москву вместе с Миленой и моими гостями. Ведь не заберет же меня нечистая сила, даже если она и поселилась в этом поселке? Но я знал и другое: есть на земле такие места, которые являются как бы энергетическим скоплением зла. В таких точках человек всегда испытывает какую-то тревогу, страх, вплоть до мистического ужаса, потому что предчувствует беду. Она витает в воздухе, заполняет дома, ею дышат, ее едят и пьют, отравляя свою жизнь. И Полынья наверняка была одним из таких мест. Зачем же дед поселился здесь, с какой стати? Или он надеялся на свою силу, свой дух, способный предотвратить зло? Изменить мир, хотя бы в рамках одного поселка? Но человек в подобной схватке обречен на поражение. И он проиграл… Он опустился в Полынью, и она поглотила его, как то озеро, в котором он утонул. Сила, помноженная на гордыню, порождает бессилие. И хотя эти слова, стучавшие в моей голове, словно бы предупреждали меня об опасности, я твердо решил: нет, я не уеду отсюда. Я буду хитрее, чем дед, я приму вызов.

Подхватив чемоданы, я быстро пошел назад, к выходу. Путь мой лежал к домику Лидии Гавриловны Краб, где я должен был забрать ключи от жилища деда.

На пороге низенького дома стояла полная, широкая женщина, вглядываясь в меня из-под приставленной ко лбу ладони. Когда она пошла мне навстречу, двигаясь как-то боком, я подумал: «Вот уж действительно, лучшей фамилии ей и пожелать нельзя». Сходство с крабом увеличивал и блестящий кожаный жакет, стягивающий ее туловище, словно панцирь. Я опустил чемоданы на землю, почувствовав, что сейчас она начнет меня обнимать. Так оно и вышло.

– Как похож!.. Как похож! – запричитала она, облобызав мои щеки. – Ведь ты Вадим, внучек Арсения?

Пришлось сознаться, хотя из озорства мне хотелось назваться каким-нибудь Парамоном Мормышкиным; но я тотчас же понял, что такую женщину обманывать – грех. Она просто светилась редкостной простотой и добродушием, располагая к себе с удивительной легкостью. Было ей около шестидесяти. Наверное, деду на старости лет нужна была именно такая подруга жизни. И если они были вместе, то я рад за его последние счастливые дни. Ведя меня в дом, она говорила без умолку, то смеясь, то скапливая в глазах слезы – в зависимости от темы.

– Можно, я буду называть вас тетушкой? – неожиданно для самого себя спросил я. Мне как-то не хотелось обращаться к ней строго официально: Лидия Гавриловна.

– Ну конечно! – обрадовалась она, выставляя на стол различную снедь. – Меня и Арсений звал знаешь как? – Тут она вдруг стала густо краснеть: – Пышка.

– Очень мило, – согласился я.

Второй раз она покраснела, когда сказала, что у нее хранятся и запасные ключи от дома деда. Я смекнул, что посторонней женщине дед вряд ли стал так доверять: все сходилось на том, что они жили вместе.

– Оставьте их у себя, – попросил я. – Я думаю, это будет приятно деду, который, несомненно, смотрит сейчас на нас из заоблачной выси и радуется.

– Истинно так! – воскликнула она. – Он на небесах! – И залилась слезами. Это были уже четвертые слезы за время нашей короткой встречи, и я уже не утешал ее, зная, что они быстро иссякнут. Она все время порывалась меня накормить, но я не был голоден. Лишь выпил стакан чая с ежевичным вареньем, которое завернул в масленый блин.

– О, это был святой человек! – говорила между тем тетушка Краб. – Если б ты только знал! Как он тебя ждал, негодник! – И она, проворно перегнувшись через стол, ударила меня ладонью (клешней?) по лбу, отчего я чуть не подавился своим кушаньем. – Ведь это он избавил меня от болей в позвоночнике. А сколько людей к нему приезжало, скольких он вылечил! Да дело даже не в этом… Он был как… как солнечный луч, пробивший грозовую тучу!

Я вновь поперхнулся, никак не ожидая от нее столь поэтичной метафоры. Но, очевидно, в детстве она писала стихи, а может быть, баловалась ими и теперь. Такое увлечение свойственно полным женщинам, чьи сердца разрываются от неутоленной любви. Милая Пышка, как тебе, наверное, сейчас горько и одиноко… Чем я мог утешить ее? Должно быть, мне следовало задержаться здесь подольше, как-то развеять ее тоску, но я торопился скорее попасть в дом деда. Грустно вздохнув, тетушка Краб взяла с меня слово, что я непременно явлюсь к обеду.

…Разгребать хлам в доме дедули я окончил лишь к семи часам вечера. Назавтра я планировал заняться стиркой и сушкой белья, а также разными мелкими столярными работами. Сев перекурить на крыльцо, я вспомнил о своем обещании. Кроме того, чувство голода подсказало мне мои дальнейшие действия. И я снова отправился к своей доброй соседке. Она стала бранить меня за столь долгое ожидание, поскольку уже несколько раз подогревала то борщ, то котлеты, то солянку. На столе я углядел бутылочку наливки, которая оказалась очень кстати после трудового дня.

– Это хорошо, что у тебя отменный аппетит! – возрадовалась тетушка Краб. – Значит, глистов нет. – Она почему-то искренне считала, что вся Москва заражена этими желудочными паразитами. – Арсений также любил вкусно поесть…

Но ожидаемых слез на сей раз не последовало. Тетушка Краб переключилась на другую тему – стала рассказывать о жителях Полыньи. Несмотря на свое добродушие, она оказалась отменной сплетницей. Я слушал вполуха, подливая ей и себе рябиновку.

– Наш поселковый староста, Илья Ильич Горемыжный – тьфу! Мямля, тюфяк, настоящий мыльный пузырь! Его и выбрали-то только за огромный рост, а так от него никакого толку. Вся власть здесь принадлежит одному человеку, прохиндею этому, Намцевичу, который особняк с колоннами отгрохал. Видел небось? А ведь в детстве бегал тут с голой попой, гусей с хворостиной пас. – Она вдруг понизила голос, оглянувшись на дверь. – Ты с ним не связывайся… Нехороший он человек, темный, и с гориллами его тоже… Они все в такой пятнистой одежде шляются…

– В камуфляже, – подсказал я.

– Не знаю, в каком таком муфляже, но все они – звери дикие, без души, без совести. Сказывают, – и тетушка Краб стала говорить совсем шепотом, – в особняке какие-то безобразия происходят, пакости. Ну их к бесу! А милиционера нашего, Петра Громыхайлова, они совсем споили, он у них заместо ширмы. Что велят – то и сделает. Это он вам в Москву телеграмму послал, ну, насчет Арсения… Небось перепутал все с похмелья.

– Точно, – подтвердил я.

– А Намцевич нам какое-то чудище возле церкви выстроил, хочет в новую веру обратить. – Тут тетушка Краб истово перекрестилась. – Там какой-то отец Монк проповедует. И вместо распятия у них – голая девка изображена, с головой псиной.

– Ну уж! – усмехнулся я.

– Сама не была, врать не буду, а сказывают… И ведь многие уже соблазнились… Монк им деньги за посещение приплачивает. Сначала деньги, а потом душу-то и заберет… Ты туда тоже не ходи.

– Да я, тетушка, православный.

– Вот и хорошо! Жалко мне батюшку нашего, отца Владимира. Совсем они его затуркали. А ведь раньше цветущий мужчина был, кровь с молоком. Понятное дело, почитай, один против них всех и борется. С Божьей, конечно, помощью… Эх, горюшко наше! – И тетушка Краб лихо махнула рюмку наливки. Потом продолжила: – Про доктора нашего Мендлева ничего сказать не могу. Скользкий он какой-то, не ухватишь. И рожа всегда кисло-сладкая. И борода козлиная. И поди, медсестру свою украдкой тискает, Жанку. Нет, не знаю я, что он за человек… А вот учитель, Клемент Морисович, настоящий двурушник. Иуда. Днем он в школе преподает, сеет разумное, а глядь, через час уже у Намцевича, сына его репе-ти-тирует.

– У нас многие репетиторством занимаются, – вступился я за учителя. – Жить-то надо, а деньги не пахнут.

– Э-э, не скажи, малый! Деньги-то как раз больше всего и воняют. И есть, есть люди, которые на них плюют! – Тут тетушка Краб и сама от души сплюнула на пол. – Возьми кузнеца нашего, Потапа Ермольника. Ты ему хоть сколько предлагай, а за дурной заказ не возьмется. Не тот человек. Потому как душа для него важнее.

– Тетушка, не он ли смастерил это надгробие на могиле деда? – насторожился я.

– Он, он, милый! Они с Арсением шибко дружны были.

– А что означают эти мечи? И руки из земли?

– Да откуда ж мне знать! Это ты у него спроси, у Потапа. Может, сам придумал, а может, и Арсений когда-то намек дал. Нет, не знаю… А еще есть у нас местный дурачок, Мишкой Стрельцом звать, – продолжала старая сплетница, хотя мне хотелось расспросить ее поподробнее о кузнеце Ермольнике. – Он к водонапорной башне приставлен, сторожем. Ты его по рыжей шевелюре узнаешь. Так ведь тоже додумался – деньги брать за вид сверху. А как же, би-изнес! Но балагур, смех!.. У озера рыбаки живут, с ними дружить надо, у них лодки, рыба. Пекарь наш тоже персона важная, хлебная. Хочешь не хочешь, а лишний раз поклонишься. Продавщица магазина Зинаида – тоже не из последних. Возьмет и закроет на замок лавку, вот и кукуй без продуктов. Но у нее горе сейчас страшное: сына заарестовали где-то в Мурманске, за убийство. Матросом он был. И говорят даже, что приговорили к расстрелу. Но… – Тут тетушка вновь снизила голос до шепота. – Слух пошел, будто бы убег он. Да в наши края и подался. Не приведи Господь! – Она перекрестилась, не позабыв и о рюмке с наливкой. А я уже чувствовал себя не то чтобы пьяным, но каким-то туманным, плывущим в дрему. Но до меня продолжал доноситься голос тетушки Краб: – Газетчик, который иногда в киоске сидит, Дрыновым кличут, тот вообще помешанный. Духов вызывает заклинаниями…

– Спирит, что ли? – спросил я сонно.

– А? Нет, спирт не пьет, трезвенник. Язва у него… А вот что тебе интересно будет – так то, что появляется у нас иногда по ночам девушка красоты неописуемой, и никто не знает, откуда она, да и живая ли вообще. Ее так и прозвали: Девушка-Ночь.

– Что же она вытворяет? – поехидничал я. – Кровь пьет?

– А ты не смейся, не смейся! Не дай Бог, встретишь ее ночью. Она так тебя в себя влюбит, что ни о ком другом думать не будешь… Постой, а ты женат ли?

– Женат, тетушка, женат. И приедет моя вторая половина через неделю. Так что твоей Девушке-Ночь надо поторопиться. А то моя Милена ей бока-то намнет.

– Тьфу на тебя! Не веришь, а я правду говорю. Ведет она своего избранника к Волшебному камню, говорит ему слова, которых он и слышать не слыхивал, и любят они друг друга до исступления…

– И многих она так… защекотала? – хотел я рассмеяться, но почему-то не получилось, словно смех застрял где-то в горле.

– Были, были молодцы, – загадочно ответила тетушка Краб. – Один умом тронулся, другой с водонапорной башни сиганул. А третий и вовсе сгинул. Наверное, в болоте.

– Где же этот Волшебный камень находится?

– У болота и лежит. Неподалеку от дома Арсения. Твоего теперь дома.

– А не сходить ли мне к нему прямо сейчас?

– Толку-то? Она сама тебя должна к нему подвести. Да и не шути ты так на ночь-то глядя.

Тетушка Краб продолжала говорить, а я, думая о Волшебном камне и Девушке-Ночь, медленно погружался в сон. Странные, застывшие картинки, словно кто-то крутил диафильм, вспыхивали в моем отключающемся сознании. Они начали мелькать все быстрее и быстрее, пока не слились в какую-то фантасмагорическую панораму, охватившую разом всю Полынью, где стены и крыши домов стали прозрачными, а я, невидимый, плыл над поселком и видел тайную жизнь всех, кого упомянула тетушка Краб. И жизнь их была подобна смерти… Потом я увидел плывущую рядом со мной Девушку-Ночь, она действительно была прекрасна, и мы покинули эту землю, взмыв вверх, к звездам. Одна-единственная звезда была наша, где мы должны были окончить свой воздушный путь. «Вадим, – говорила мне Девушка-Ночь. – Вадим!»

– Вадим! – повторяла тетушка Краб, тормоша меня за плечо. – Что-то ты совсем скис, дружочек.

– А? Сморило… Больно хороша наливочка-то. Ну так что там дальше было? – Я протер глаза.

– Где? Я тебе про электрика нашего рассказывала.

– Да шут с ним! Я тока боюсь. Меня Девушка-Ночь интересует. Когда она последний раз появлялась?

– Будет тебе о ней думать! Еще накличешь на ночь. Ты, вижу, совсем с ног валишься. Давай-ка я тебе где-нибудь здесь постелю, ты и поспишь до утра. В обжитом-то доме и сон крепче.

– Нет, тетушка. – Я поднялся. – Пойду в свой. – Произнеся это слово, я впервые осознал, что у меня есть наконец-то дом.

– А не забоишься?

– Еще чего! Дураков не трогают.

Уже на пороге, когда тетушка Краб перекрестила меня, я вдруг вспомнил, о чем хотел спросить ее.

– А кто такая Аленушка, девчушка с синими глазами? И с котом Федором.

Тетушка Краб улыбнулась, прямо расцвела от ласки.

– Это дочка нашего батюшки, отца Владимира. Умница. Общая любимица. А ты где это ее встретил?

– Так… – махнул я рукой. – Довелось.

Потом попрощался и пошел к своему дому, который белел в лунном свете метрах в трехстах отсюда. Липы тянулись вслед за мной по обе стороны тропинки, как почетный эскорт. Я слегка покачивался, а один раз чуть не упал, споткнувшись о какую-то вылезшую на моем пути корягу. В голове все еще шумело. Мне вдруг непреодолимо захотелось лечь на землю под каким-нибудь деревом, свернуться калачиком и заснуть. Но это желание неожиданно так же быстро прошло, и я из озорства загорланил на весь поселок дурацкую песню на слова собственного сочинения:

На этом поэтическое вдохновение покинуло меня, и я грустно пошел дальше, огорчаясь, что мне не дано писать так же, как Фет. Что-то белое мелькнуло рядом, между липами. Мелькнуло и спряталось. Я остановился, вглядываясь в деревья.

– Эй! – тихо позвал я и подождал минуты две. Но вокруг стояла тишина. И все же я знал, что кто-то следит за мною. – Ну не хотите – как хотите! – громко произнес я и пошел дальше. Меня не покидало ощущение, что кто-то продолжает двигаться параллельно со мной, прячась за цветущими липами, от запаха которых слегка кружилась голова. И еще я чувствовал, что меня изучают, как некий любопытный экземпляр, словно я – непонятный зверек, к которому и хотят, но не решаются приблизиться. Подойдя к дому, я обернулся и крикнул в лунную пустоту:

– Ладно, будем считать, что знакомство состоялось! – Потом толкнул незапертую дверь (я позабыл это сделать, отправляясь к тетушке Краб), еле добрался до своей комнаты номер пять, пройдя не через зал, что было бы гораздо проще, а блуждая по другим помещениям, совершая, таким образом, обходной маневр, бросился наконец-то на кровать и захрапел.

Спал я, наверное, часа три, а вот что меня разбудило – так это ледяной холод, словно меня засыпали снегом. Я приподнял голову – сквозь открытое окно лился серебристый лунный свет. «Странно, – подумал я. – Я точно помню, что оно было закрыто». Дверь также была распахнута настежь, как бы приглашая в черный провал. Я чиркнул спичкой, но она тотчас же потухла: по комнате гулял сквозняк. И тут я услышал не только скрип половиц, но и явные шаги, которые раздавались где-то поблизости. То ли в коридоре, то ли в зале. Осторожные шаги, словно кто-то подкрадывался (или, наоборот, удалялся?). В этом доме, полном шорохов и скрипов, трудно было сообразить сразу – кто где находится и куда идет. А из-за расположения комнат, когда дважды можно было попасть в дом, подвал и на чердак и шесть раз в зал, не считая того, что все они еще и соединялись друг с другом через коридор, – вообще гоняться за предполагаемым посетителем можно было хоть до утра. «Дедуля соорудил настоящий лабиринт, – с тоской подумал я. – Здесь хорошо в прятки играть». Я больше не слышал шагов, но все же поднялся с кровати, поискал в рюкзаке свой фонарик, вытащил один из мечей и, как Дон Кихот, ринулся на поиски врагов…

Я кружил по всему дому, открывая одну комнату за другой, несколько раз проходя через зал, спускался в подвал по одной лестнице и поднимался по другой, забирался на чердак, но неуловимый противник словно бы насмехался надо мной. Иногда мне слышались его шаги и даже где-то хлопали двери, а порою казалось, что я схожу с ума, поскольку вокруг стояла мертвая тишина, но я чувствовал, что он притаился за моей спиной. Безусловно, если я гонялся не за тенью, а за реальным человеком, – он знал дом лучше меня. Наконец я устал от этих бесполезных поисков, вернулся в свою комнату, крепко затворил обе двери, окно и лег на кровать, положив рядом с собой меч.

Но спать уже не хотелось. Мысли мои крутились вокруг этого проклятого дома. Какого дьявола дед нагородил тут столько шарад? Нормальному человеку спокойно поспать нельзя. Если бы он был жив, он бы ответил на мой вопрос. Надо было приехать к нему, когда он меня звал. И какого хрена он полез в начале апреля в это озеро? Конечно, дед обливался ледяной водой даже в морозы, но… Но! Я чуть не подскочил на кровати. Мое сознание пронзила простая и очевидная мысль: ведь дед не умел плавать! Я вспомнил эпизод из детства, когда мы стояли на берегу Останкинского пруда, кругом плескались ребятишки, а дедуля не позволял мне лезть в воду, потому что… потому что и сам не умел плавать. Вот так дела… Но это означает, что его сбросили в воду… Убили, утопили. Да, несомненно. И сделал это кто-то из жителей поселка. Или несколько человек. Гордый от своей невероятной догадки, я сел на кровати и стал бешено раскуривать папиросу. И никто об этом не знает – только я. И мне надо обязательно выяснить… найти преступника. Так я и сделаю, иначе – грош мне цена. Иначе я недостоин носить звание его внука. Решив с завтрашнего дня начать свои поиски, я вновь откинулся на подушку. Как вести расследование, А еще не знал, но, подумав, что утро вечера мудренее, уснул со спокойной совестью.

А утром, еще раз обойдя весь дом и заглянув в подвал, я вдруг совершенно случайно обнаружил, что коленкоровые тетрадки деда исчезли…

Признаться, эта пропажа меня мало расстроила. Толку от дедовых рецептов все равно не было. Они представляли ценность разве что как память о нем. Но, значит, ночью здесь действительно кто-то был. Об этом говорили и отпечатавшиеся в пыльном подвале следы – тупоносые башмаки размера этак сорок четыре-сорок пять. Собственно говоря, и у меня такой же размер, но ношу я кроссовки. Но в большей степени меня волновало то, как я поведу свое расследование об убийстве деда? Опыта у меня в этой области никакого не было. Можно было бы, конечно, дождаться одного из моих гостей – капитана московской налоговой полиции Маркова, моего старого друга (тот хоть соображает в этих делах побольше моего), но он и остальные приедут лишь через пять дней. А мне не терпелось поскорее заняться поисками преступника (или преступников?), и, кроме того, тешила какая-то дурацкая мысль, что и один в поле воин. А возможно, я просто насмотрелся фильмов про одиноких сыщиков-любителей, всегда побеждающих при любых обстоятельствах и хватающих в финале картины виновного за хвост. Я был уверен, что подобный триумф непременно ждет и меня. Но с чего же начать? Поселок Полынья мне был совершенно незнаком. Я был здесь чужаком, изгоем, и ко мне наверняка все относились с подозрением. Исключая разве что тетушку Краб. И первым делом я отправился прямо к ней.

Она сидела на крылечке и вязала чулок, а увидев меня, суетливо стала собирать на стол.

– Наливочки больше не дам, и не проси! – строго сказала она, будто я именно за этим и явился. – Ты вчера был оч-чень хорош! Слышала, как ты шел и горланил что-то про Девушку-Ночь. Не накликал на свою голову?

– Мы с ней провели славно времечко, – уклончиво отозвался я и напрямик спросил: – Тетушка, были ли здесь у моего деда враги? Ну, такие, которые желали бы его смерти?

Она призадумалась. Я в это время прихлебывал чай с молоком.

– Да нет вроде, – сказала она наконец. – Он, почитай, всех тут лечил. Климат-то у нас такой, что у кого – то ревматизм, то радикулит, то этот… ос… остеохандра…

– А что же доктор ваш, Мендлев кажется? Он что же, больными не занимался?

– Вот они-то, пожалуй, были друг дружке конкурентами, – согласилась тетушка. – Но чтобы до смертоубийства дошло – нет.

– Ладно. Оставим пока доктора в покое. Займемся другими персонами.

– А ты что задумал, Вадимка? – шепотом спросила тетушка. – Неужто думаешь, что Арсения… – Она даже побоялась выговорить это слово, приложив обе ладони к груди.

– Есть такая догадка, тетушка, – угрюмо сказал я. – Дело в том, что дед не умел плавать, а выловили его из озера. С какой стати он туда полез?

– Он мне никогда не говорил, что плавать не умеет. Ты точно знаешь?

– Точно, и прошу вас, тетушка, помочь мне.

– Так всегда, охотно. – Она снова засуетилась, будто бы именно сейчас надо было куда-то бежать, хватать убийцу и тащить его на Гревскую площадь, где уже приготовлена виселица.

– Вот что, тетушка, – остановил я ее порывы. – С этого часа назначаю вас своим помощником, Ватсоном. Основную работу буду делать я, а вы, как местный житель, разбирающийся в хитросплетениях и интригах местной жизни, знающий все тайны Мадридского двора, походите по знакомым, поспрашивайте, поинтересуйтесь, не знает ли кто чего, не слышал ли, не имел ли на деда зуб. Задание ясно?

– Вадим! – взмолилась тетушка Краб. – Да говори ты простым языком. А то: ватман какой-то, Мадрид… Испанцев здесь сроду не было.

– Ладно. Ваша задача: походить по домам, покалякать и, будто бы вспоминая деда, перевести разговор на него. Узнать: кто радуется его смерти, а кто искренне опечален. Так мы сузим круг подозреваемых.

Тетушка смотрела на меня, округлив от удивления глаза.

– Ясно? – рявкнул я довольно решительно.

– Ой! – Она даже подскочила. – Все поняла, все. Сейчас же и пойду.

– Можно не торопиться, – сказал я более мягким тоном. – Главное, действуйте с предельной осторожностью. Хитро. Чтобы не выдать себя. Вы можете наткнуться на главного преступника, и он обо всем догадается. И тогда, вполне возможно, и вы и я окажемся на дне того же самого озера.

Мне не хотелось понапрасну запугивать старушку, но она должна была ясно представлять себе всю степень опасности. Было бы весьма печально, если бы в Полынье появилась еще одна жертва. Сам же я решил действовать следующим образом: вызвать огонь на себя, показать всем, что я подозреваю, что дед умер не своей смертью, и с этой целью я и приехал в Полынью – найти преступника. Это был единственный способ заставить его занервничать, как-то проявить себя, привлечь его внимание к моей персоне. Это был рискованный ход, но иного выбора у меня не было. И рано или поздно мы обязательно должны были бы сойтись лицом к лицу.

Сбегав домой и взяв соломенную сумку, я отправился в магазин за продуктами, посчитав, что в этом центре народного парламентаризма я засвечусь быстрее всего.

На перекресток я вышел одновременно с пятидесятилетним мужчиной, сухощавым, с короткой бородкой, в круглых очках и панамке. Некоторое время мы шли рядом, делая вид, что не замечаем друг друга. Он также держал в руке соломенную сумку – изделие местных умельцев. Наконец мужчина повернул голову в мою сторону, приподнял панамку и сказал:

– Разрешите представиться – доктор Мендлев. А вы, насколько я понимаю, племянник покойного Арсения Прохоровича?

«Ну вот, – подумал я. – На ловца и зверь бежит. Будем считать его номером первым».

– Нет. Я его внук. Вадим Евгеньевич Свиридов.

– Густав Иванович. Поселок наш маленький, и о вас уже прошел некоторый слух. Очень рад, что в Полынье появился еще один интеллигентный человек. А то, знаете ли, живем мы довольно дико… Ну-с, вы ведь тоже собрались в магазин?

– Вне всякого сомнения. Наши соломенные сумки выдают конечную цель.

– Да-с, это продукция одного здешнего мастера. Разрешите прежде всего принести вам свои глубокие соболезнования…

– Полноте, прошло столько времени. Скажите лучше, что это на нас надвигается столь устрашающим образом?

Из-за поворота вышла группа женщин, числом около пятнадцати, и, размахивая соломенными сумками, направилась в нашу сторону. Шедшие впереди несли транспарантик, на котором было написано: «Движение свободных матерей Полыньи – ДСМП». Сопровождал группу раскачивающийся словно на шарнирах милиционер с багрово-красным лицом и в сдвинутой на затылок фуражке.

– Ах, это! Это у нас такая женская организация. Не то феминистки, не то… – Доктор Мендлев не окончил фразу, мы посторонились, пропуская демонстрацию, причем милиционер (очевидно, это и был Петр Громыхайлов, нанятый местным нуворишем) чуть не отдавил мне ногу своим сапогом. – Бациллы демократии, – равнодушно добавил Густав Иванович.

– Все как у людей?

– Ну что вы! Цивилизация добралась и до наших Богом забытых мест.

– А милиция на что? Чтобы не произошло столкновения с «Движением свободных отцов Полыньи»?

– Нет. Очевидно, блюститель идет по своей надобности.

– Этой «надобности», мне кажется, ему уже хватит.

– Вы наблюдательны, Вадим Евгеньевич. Да-с, господин Громыхайлов страдает этой извечной русской болезнью.

– Ну отчего же она только «русская», Густав Иванович? Вы нам льстите.

– Так ведь пьют-с. И страшно. Уверяю вас как врач.

– Да и пусть пьют, коли жизнь такая.

– А какая, Вадим Евгеньевич?

– Да хреновая, мать ее за ногу, Густав Иванович, в кочерыжку.

Вот так, мило и светски беседуя, мы подошли к продуктовому магазинчику, который представлял собой одноэтажное, хотя и чрезвычайно длинное и широкое здание. Внутри помещение было разделено на несколько отсеков, где были и съестные припасы, и хозяйственные принадлежности, и кое-что из одежды, обуви, и даже некоторые ювелирные изделия. У прилавка глазели человек пять-шесть покупателей, а продавщица (она же и хозяйка магазина) сидела за кассой. На ее одутловатом, крутобровом лице глаза полнились какой-то невыплаканной тоской.

– Зинаида Алексеевна! – обратился к ней доктор Мендлев. Я заметил, что у него несколько необычная, осторожная манера общения с людьми, словно он каждого считал своим постоянным пациентом, который передвигается на своих двоих лишь по странному недоразумению. – Не привозили ли еще лекарства по моему списочку?

– Только обзидан и сомапакс, – механически ответила продавщица, заглянув в бумажку.

– Что ж! Давайте хоть это, – вздохнул доктор. – И пять банок шпрот.

Я побросал в сумку различные консервы, выбрал для Милены симпатичное янтарное колечко, расплатился и вышел из магазина вслед за доктором Мендлевым.

– Героическая женщина, знаете ли, – произнес он. – Сына приговорили к расстрелу, а она держится.

– Так ведь он, насколько мне ведомо, бежал?

– Точно-с. – Доктор удивленно вскинул брови. – А ваша разведка неплохо работает.

– Абвер, – отозвался я. – Для того и прибыл, чтобы навести кое-какие справки.

– Какие же?

– По поводу смерти моего деда. – Я решил, что пора переходить в наступление.

– Зайдем теперь в булочную? – предложил доктор, никак не среагировав на мое заявление.

Пекарня размещалась неподалеку. Лотки со свежеиспеченным белым и ржаным хлебом лежали прямо на прилавке, за которым стоял пузатенький дядя с рыжими усами. А над его головой висел красочный плакат: «Коммунистам, фашистам и гомосексуалистам – хлеба нет и не будет!»

– Суровая неизбежность, – согласился я с призывом на плакате. – А как вы определяете – кто есть кто? Вдруг кто-нибудь из них, теряя разум от запаха булки, прикинется демократом?

– Видите ли, – смущенно ответил за хозяина пекарни доктор Мендлев, – у нас в поселке всего один коммунист. И тот покупает хлеб через соседку. Правильно, Ким Виленович?

– Оно так, – важно согласился рыжий пузырь. – Но бдительность не помешает. – И он вдруг с подозрением уставился на меня, словно определяя, не отношусь ли я к одной из этих трех категорий.

– О нет, – угадал его мысли доктор Мендлев. – Наш гость, вне всякого сомнения, достоин любых хлебобулочных изделий. Ручаюсь.

– И даже по заниженным ценам, – добавил я.

Когда мы вышли на улицу, доктор Мендлев предложил зайти к нему в медицинскую часть, и я согласился. Мимо медленно проехал джип «чероки», в котором сидело два закамуфлированных человека с неподвижными лицами. Я ощутил на себе лишь острые взгляды двух пар глаз.

– И все-таки странно, что у вашего хлебного барона такие прокоммунистические имя и отчество. Как-то это не соотносится с его идейными взглядами. Сменил бы он их, что ли? А в остальном – у вас все, как в Москве. Мне кажется, что я даже никуда не уезжал. Просто столица вдруг уменьшилась до размеров Полыньи.

– Да, забавно, – согласился доктор. – Но это и естественно. С кого же еще брать пример в таких маленьких поселках?

Вскоре мы сидели в его кабинете: он – за своим столом, на котором лежали фонендоскоп, аппарат для измерения давления и даже переносной электрокардиограф, а я – на кушетке, покрытой клеенкой.

– Ну-с, выпьем за знакомство по мензурке чистого медицинского спирта? – предложил доктор Мендлев.

– Ну-с! – согласился я, и он достал из стеклянного шкафчика пузырек.

Мне почему-то этот человек начинал нравиться, хотя я и понимал, что в числе подозреваемых он – один из первых. Но весь его облик как-то не вязался с классическими признаками убийцы.

– Давно ли вы здесь обосновались, Густав Иванович?

– Лет пять.

Мы выжидающе смотрели друг на друга, словно оба знали, что нас интересует больше всего. Но неожиданно я свернул к другой теме.

– А что вы думаете об этой местной легенде? Девушка-Ночь, Волшебный камень…

Я заметил, как доктор испуганно вздрогнул, словно я уколол его в больное место. На мгновение он смешался, в глазах за стеклами очков появилась растерянность. Но он быстро взял себя в руки, плеснув в обе мензурки еще чуточку спирта.

– Ерунда… Ну какая может быть Девушка-Ночь, сами посудите? А вот Волшебный камень действительно существует. Сам ходил к нему не раз и трогал руками. Кстати, он лежит неподалеку от вашего дома. И представляет собой, скорее всего, какой-то осколок метеорита. По крайней мере, то, что он явно космического происхождения – несомненно.

– Вот как?

– Да-с. Молва приписывает ему волшебные свойства потому, что в любое время года он сохраняет тепло. Даже в зимнюю стужу снег вокруг него мгновенно тает. Почему такое происходит, я не знаю. Сколько раз мы писали в Москву, в Академию наук, но никто к нам так и не соизволил приехать. Заняты-с.

– Надо бы сходить, посмотреть. Вот почему его так облюбовала Девушка-Ночь: совершать таинство любви на таком камешке – одно удовольствие. Словно на кровати с подогревом.

– Да нет же никакой Девушки-Ночь, – почти в раздражении отозвался доктор.

– Ну хорошо, хорошо. А скажите, мой дед сильно мешал вашей практике? Ведь вы, кажется, платный доктор?

– Мешал, – думая о чем-то другом, проговорился Мендлев.

– И поэтому вы его убили?

Густав Иванович открыл рот, уставившись на меня, потом закрыл. Затем снова открыл и опять закрыл. Как выброшенная на берег рыба. Я чокнулся с его мензуркой и выпил.

– Ну, знаете ли… это нонсенс какой-то! Шуточки у вас, Вадим Евгеньевич…

В кабинет заглянула медсестра Жанна, этакая рыжая ведьмочка, стрельнув в меня зелеными, жадными глазами.

– К вам пациент, Густав Иванович. Дрынов.

– Проси. – Доктор посмотрел на меня. Я поднялся, чувствуя себя лишним. – Нет, нет, не уходите пока, я вас познакомлю. Это наша газетно-журнальная опора, через него проходит вся пресса. Отчаянный спирит, между прочим…

Вошедший мужчина был высок и бледен, с благородной седой шевелюрой. Долго тряся мне руку и заглядывая в глаза, он поинтересовался: как я отношусь к спиритическим сеансам?

– Нормально, – ответил я. – Особенно если духи ведут себя пристойно.

– Тогда завтра, в десять вечера, я жду вас у себя. Мы собираемся по вторникам.

– Я зайду за вами, – сказал мне на прощанье доктор Мендлев.

А я, немного поразмыслив, направил свои стопы к местной кузнице. Мне очень хотелось побеседовать с лучшим другом моего деда.

По дороге к кузнице, которая находилась на окраине поселка, мне встретилась Аленушка – синий цветочек этих не слишком веселых мест.

– Пойдем со мной! – предложил я ей. – Может быть, дядя Потап тебе подковку подарит. На счастье.

– А у меня уже есть одна. Он мне ее выко… вырял, – ответила малышка, но пошла рядом. – А у нас сегодня уроки рано закончились, – сообщила она спустя некоторое время.

– В каком же ты классе?

– В первом. А разве вы знаете дядю Потапа?

– Нет. Вот ты меня с ним и познакомишь. Постой, постой, а почему у вас нет каникул? Сейчас же лето.

– Да это не те уроки, не всамделишные. И не уроки они вовсе. А так.

– Как?

– Так.

– Ну как «так»? – Мне было забавно с ней разговаривать. С детьми вообще надо держать ухо востро, если начнешь задаваться, они быстро тебя раскусят и закроются в своей раковине. У нас с Миленой не было детей, хотя мне очень хотелось, чтобы она родила девочку. Но что за ребенок может появиться на свет, если мать заранее считает его своим врагом, который отнимает у нее молодость, красоту, возможность свободного общения со своими друзьями?

– А так.

Эта игра могла продолжаться бесконечно. Наконец маленькая упрямица смилостивилась. И открыла «страшную тайну»:

– Нам учитель книжки читает. Кому интересно – тот и приходит. Лена и Маринка не ходят, а мне нравится. И Коле тоже. И Роме. А еще Васютке, и Галке, и Свете.

– А Федора ты с собой берешь? – спросил я, вспомнив об обжоре.

– Нет, конечно, – всерьез ответила она. – Что-то он у меня заболел.

– Колбасы объелся. Вот, кажется, мы и пришли.

Двери кузницы были распахнуты настежь, а внутри, где в печи бушевал огонь, выбрасывая языки пламени, в металлическом скрежете и грохоте Гефест Полыньи со своим помощником ковали какое-то непонятное для меня, городского жителя, изделие, напоминающее длинную пику. Потап Ермольник был широк в плечах, жилист, с мускулистой шеей и, кажется, как и его олимпийский бог, тоже прихрамывал. Встретил он меня как-то угрюмо, не выразив никакого восторга по поводу моих родственных связей с его умершим другом. Было ему около шестидесяти, но силушки хватило бы еще лет на двадцать. Такие люди до последнего часа не желают смириться с тем, что должны оставить этот мир. Они будут вгрызаться в жизнь железными зубами, пока смерть не разомкнет их лезвием своей косы. Он искоса поглядывал на меня, поигрывая молотом, который я, наверное, поднял бы с трудом. Помощник Ермольника, молодой парень с вихрастыми соломенными волосами, был столь же дюж, как и его наставник. По-моему, визит Аленушки доставил им гораздо большее удовольствие, чем мой.

– Иди, Степа, погуляй пока, – сказал Ермольник своему помощнику, и тот, усадив на плечо хохочущую Аленушку, вышел из кузницы. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Я чувствовал, что мой визит вызывает у этого богатыря неприязнь. Но почему?

– Ну, чего пришел? – грубо произнес Ермольник.

– Хочу поговорить.

– Хочу и дай – вот два слова, которые вы и знаете.

– Зачем вы так? Меня интересует смерть моего деда, – спокойно отозвался я.

– Где ж ты раньше был, парень? Когда он тебя ждал тут. Говорил: вот скоро приедет, скоро уже… Дождался. Приехал.

– Хочу задать вам всего…

– Опять «хочу»! – сердито перебил меня он.

– Ладно. Почему вы установили столь странное надгробие на могиле деда? Скрещенные мечи, руки из земли… Что это все значит?

– Скажу тебе правду. О том меня просил твой дед еще два года назад.

– Но почему?

– Почему? – Кузнец усмехнулся, а угрюмое лицо его от этого как-то сразу подобрело. – Он сам растолковал мне – «почему». Потому что это борьба двух стихий – темных и светлых. Которая происходит не где-нибудь, а в душе человека. Борьба эта вечна и продолжается даже после смерти – так считал твой дед. Вот почему руки тянутся из-под земли – оттуда, где покоится мертвое тело. Понимаешь: борьба после смерти.

– Странно… – произнес я в полной растерянности. – Мне кажется, это уже не похоже на аллегорию… А вы ковали когда-нибудь для деда настоящие мечи?

– Да. Года четыре назад.

– Зачем они ему понадобились?

– Не знаю, парень. Он не всегда посвящал меня в свои замыслы.

– Хорошо, а были ли у него тут враги?

– Что ты имеешь в виду?

– Не думаете ли вы, что его могли убить?

Ермольник хмуро посмотрел на меня, отошел к чану с холодной водой, зачерпнул полную жестяную кружку и долго пил, запрокидывая голову все выше и выше. Затем вытер ладонью губы. И только после этого ответил совершенно будничным голосом:

– Мне незачем думать. Потому что, видишь ли, я знаю.

– Что знаете?

– Что его утопили.

– И молчали до сих пор?! – почти выкрикнул я. – Как? Кто это сделал?

Кузнец произнес всего одно слово:

– Они… – Потом похлопал меня по плечу и добавил: – Вот что, парень, потолкуем об этом в другой раз. Больше я тебе пока ничего не скажу. А как-нибудь вечерком загляну домой. Ты же постарайся вести себя потише. Не высовывайся.

– Но…

– И хватит об этом! – строго оборвал он меня, и в его словах была такая сила, что я молча опустил голову. Кого он имел в виду, кто такие «они»? И тут взгляд мой упал на его башмаки – тупоносые, большого размера, никак не меньше сорока пяти. Не эти ли ботиночки оставили следы в моем доме сегодняшней ночью? Но если у меня побывал кузнец, зачем ему понадобились тетрадки деда? У меня накопилось много вопросов, но ответов на них я здесь уже не получил бы, потому что Ермольник закричал над самым моим ухом:

– Степка! Хватит прохлаждаться! Иди сюда, жаровня стынет!

Идя к выходу, я обернулся и задал все же последний вопрос:

– Скажите, а что выйдет из этой железяки?

– А ты попробуй угадай. – Он хитро сощурился.

– Что-нибудь для ограды или ворот.

– Нет, пальмовая ветка, – ухмыльнулся кузнец. И сердито добавил: – Давай, парень, топай отсюда, не мешайся…

Я вышел из кузницы, взял Аленушку за руку, и мы пошли к поселку. «Ладно, – подумал я в некотором раздражении. – Сам разберусь, кто убил деда. Главное – я теперь это точно знаю. И что убийц было несколько. По крайней мере, не меньше двух».

– А вон папа идет! – выкрикнула вдруг Аленушка и побежала вперед, к шедшему нам навстречу священнику, которого я видел накануне в церкви. Он с улыбкой подхватил ее на руки, поцеловал и подождал, пока я подойду ближе.

– Здравствуйте, батюшка, – сказал я, наклоняя голову. – Вы уж нас извините, это я виноват, уговорил ее пойти со мной в кузницу.

– Ничего, ничего, – ответил он, продолжая улыбаться. – Она у меня самостоятельная, просто сладу нету. Я уже слышал о вас. Приехали надолго?

– Как получится.

Мы были с ним примерно одного возраста, только курчавая борода пшеничного цвета, прорезанное ранними морщинами лицо да усталый, но какой-то мягкий и теплый взгляд делали его старше. Я вспомнил, о чем мне говорила тетушка Краб: какую титаническую борьбу с сектой проповедника Монка вел здесь этот человек, сражаясь практически в одиночку за души прихожан. На стороне Монка были деньги Намцевича и отравленное годами безверия сознание людей, а на его – один лишь истинный свет. И я подумал о той схватке двух стихий, которые выковал по желанию своего друга кузнец Ермольник. Может быть, дед прав, сражение добра со злом продолжится и после твоей смерти. Возможно, что и мертвый ты принимаешь в нем участие. Своим именем, поступками, памятью… Дальше мы пошли все вместе. Я разговорился с отцом Владимиром. Меня конечно же интересовал дед.

– Часто ли он посещал церковь? – спросил я.

Священник смущенно кашлянул.

– Должен вас огорчить. Он был не слишком усердным прихожанином. Скажу больше: за те четыре года, что возглавляю приход, мне довелось видеть его в храме всего несколько раз. Но приватные беседы с ним мы вели. В его доме.

Меня почему-то поразило это откровение. Я не мог представить себе отца Владимира в таком месте, где и сам-то чувствовал себя неуютно, где таился страх и какая-то неведомая мне опасность.

– Да, да, – снова улыбнулся священник. – Вижу, что вы удивлены. Должно быть, и вам этот дом внушает некую неприязнь. Я предлагал Арсению Прохоровичу освятить его, и коли там поселилась нечистая сила, она бы покинула те стены. Но он всякий раз отказывался. Наверное, это моя беда, что я так и не смог его убедить, – грустно добавил он.

– О чем же вы беседовали, отец Владимир? – спросил я. – Простите, меня влечет не простое любопытство, а желание понять: что же за человек был мой дед, какая борьба шла в его душе и кто в ней в конце концов одержал верх?

– Его любили и уважали здесь, в поселке, – мягко отозвался священник, наблюдая, как Аленушка рвет полевые цветы. – А такие чувства плохой человек не вызовет… Его будут бояться, тайно презирать, но любить – никогда… Мы говорили о разном. О Боге и вере, о человеческих заблуждениях, о тех силах, что тянут человека вниз, к дьяволу, об исцелении души и тела и возможно ли одно без другого. Мне искренне жаль, что он умер, так и не приняв последнего причастия. Внезапно. Жалко. – Это слово в его устах прозвучало почти так же, как сказала мне Аленушка при нашей первой встрече. И он словно бы повторил вслед за ней: – Жалко.

– Мне кажется – его убили, – внезапно сказал я, набравшись духу. Лицо отца Владимира чуть дрогнуло, он поднял на меня ясный взгляд.

– У вас есть доказательства тому?

– Пока только предположения.

– Что вы намерены делать?

– Искать. Искать убийц.

– Возможно, Бог уже наказал их, – задумчиво произнес он. И добавил: – Вам будет трудно справиться в одиночку.

– Но вы же ведете свою борьбу почти один, я знаю.

– То другая борьба, она не касается мирских дел. И протекает не здесь, не на земле. Я – всего лишь служитель Божий. Ну что ж, мне пора…

Он подозвал к себе Аленушку, и она прижалась щекой к его ладони. В ее руке был уже целый букет цветов.

– Вот еще одна моя опора, – с улыбкой сказал отец Владимир, потрепав ее по льняным волосам. – Примите на прощанье мой совет: даже борясь со злом, не уподобляйтесь ему, не закрывайте свое сердце наглухо, иначе со временем и вы сами переродитесь. Вы перестанете различать границы – где ложь, а где правда, где дозволен человеческий, а где лишь Божий суд, который необратим ни для кого из нас, и это перерождение, эта мутация станет гибельна для вас. Вы и не заметите, как окажетесь под сенью дьявола… Приходите ко мне почаще. Прощайте, сын мой. Бог вам в помощь.

Дорога из городка N. как бы переходила в главную улицу поселка, которую венчала площадь, находящаяся в центре Полыньи. От нее уже лучами расходились маленькие улочки, вдоль которых располагались дома жителей. Некоторые строения имели весьма запущенный вид, другие, наоборот, говорили о достатке хозяев. После разговора с отцом Владимиром я не стал заходить к себе, а, пройдя поселок насквозь, спустился к озеру. По дороге мне вновь встретился медленно проезжавший джип «чероки», в котором сидели те же два человека из зондеркоманды Намцевича в камуфляже. Складывалось такое впечатление, что они словно бы патрулируют улицы, приняв на себя обязанности Петра Громыхайлова. Вернее, подхватив их из рук пьяного милиционера. Что ж, может быть, в этом и не было ничего плохого. Какая разница, кто следит за порядком? Шофер «чероки» был брит наголо, а сидящий рядом с ним носил модную косичку на затылке, перехваченную резинкой. Оба они повернули головы в мою сторону и еще раз внимательно оглядели меня. Я приветливо улыбнулся, поспешив дальше.

Домики рыбаков было не трудно определить: возле каждого из них на длинных шестах сушились сети, а лодки были вытащены на берег. Возле одной из них сидело трое мужчин, покуривая трубочки. Несмотря на довольно жаркий день, рядом с ними дымился небольшой костерок. Я постоял на берегу, любуясь светло-голубой гладью со слепящими глаза солнечными бликами на поверхности воды, тянущей от нее свежестью и прохладой, и не мог представить, что именно это озеро, похожее на неупиваемую чашу чистой воды, поглотило моего деда. Странно, но я не чувствовал вражды или ненависти к расстилавшимся передо мной водам. Наоборот, они манили меня к себе, словно и я должен был пройти путем моего деда.

Постояв так некоторое время, я направился к группе рыбаков возле костерка. Они, прервав свою беседу, с любопытством посмотрели на меня.

– День добрый и хорошего вам улова! – сказал я. – А что здесь водится-то? Киты есть?

– Все есть, даже утопленники, – засмеялся один из них, с рябым лицом. – Рыбки хотите купить?

– Окуньков, пожалуй, взял бы, – согласился я. – Штучек десять.

– Как раз для вас и приплыли. – Рябой ушел в дом и вскоре вышел оттуда с ведерком. – Забирайте. Тару только потом не забудьте вернуть. Вы ведь внук Арсения?

– Да, – ответил я, расплачиваясь. – А вы его хорошо знали?

– Кто ж его не знал! Он тут всех лечил. Особливо нас, кто, почитай, весь день в сырости проводит. А вы тоже знахарствуете? Или так, баловством пробавляетесь?..

– Боюсь, что только «пробавляюсь».

– Жаль, жаль… Мы-то думали: вот, внук на смену деду приехал. Значит, оборвалась ниточка, закончилось его мастерство вместе со смертью.

Впервые я почувствовал какой-то стыд от того, что столь глупо транжирил время, вместо того чтобы хоть чему-то научиться у своего деда. Не за теми сокровищами гонялся. А овладей я его знаниями, так, наверное, и меня почитали бы, как его самого. А так кто я? Актеришка, мое место в буфете. Чтобы скрыть свое смущение, я поинтересовался:

– Где обнаружили его тело?

– Вон в тех камышах, – показал рукой один из рыбаков. – Мой брат, Валентин, наткнулся. Пошел ранним утром, извиняюсь, по нужде и углядел. Валька сейчас в городе, вам бы с ним потолковать надо.

– Обязательно.

– Как вернется, я его к вам пошлю.

– А как он… выглядел?

– Ну как выглядят утопленники, – вмешался рябой. – Полежи недельки три в воде, так и узнаешь… Лицо у него было сильно попорчено. Раки да окуни – самый первый враг для утопших.

Я невольно поглядел на плескавшихся в моем ведерке окуньков.

– Его с трудом-то и распознали, – продолжил между тем рябой. – Если бы не перстень на пальце…

– Какой перстень?

– Серебряный такой, с печаткой. Он его на указательном пальце носил.

Я вспомнил: да, был такой перстень у деда, он с ним никогда не расставался, говорил, что даже снять его не может. Фамильный. Достался от его отца, моего прадеда. Помню даже, что в последнюю нашу встречу он сказал, что оставит его после смерти мне, как единственному продолжателю рода. Намекал, что перстень этот заколдован, обладает магической силой. Я тогда как-то неумно посмеялся над ним, из-за чего он, кажется, втайне обиделся.

– И где сейчас этот перстень?

Рыбаки переглянулись, пожали плечами.

– Так ведь… его так и похоронили с ним. Да и зачем снимать? Грех это.

– А вы ничего такого странного не заметили? Может, следы какие-нибудь были на трупе? Раны.

– Нет, это вам все ж надо с Валентином поговорить. Мы тогда все далеко в озере были. А когда вернулись, его уже укрыли и увезли к доктору, на ледник. Милиционер наш и двое ребят от Намцевича.

– А они-то тут при чем?

– Вот поживете подольше – узнаете, – уклончиво отозвался рябой. – А доктор и вскрытие делал. Чего уж он там обнаружил, не знаю.

– А вам не кажется, мужики, что его… убили?

Рыбаки как-то притихли, отводя от меня взгляды.

Казалось, они ждали этого вопроса, или он всегда витал тут, на берегу, еще до меня. По крайней мере, они наверняка обсуждали его между собой – это было заметно по их растерянно-озабоченным лицам.

– Темное дело, – произнес наконец один из них. – Чего ему в воду-то было лезть в такое время? Мы и не видели никогда, чтобы он купался. Так, окунется у берега – и обратно.

– А может быть, он… того… сам? – предположил рябой. – Иногда бывает, что жизнь тебе – вот так! – И он провел ребром ладони по горлу.

– Не-а! – возразил другой. – Точно знаю. Арсений мне сам за день до этого говорил, чтобы я ему к воскресенью хорошую щуку выловил. Ждал он кого-то к себе в гости. Сказал: хочу угостить знатно. Ежели гостей ждут – в озере не топятся. Кто-то к нему должен был приехать.

– Но в то воскресенье никто из посторонних в поселке не появлялся? – быстро спросил я. – Вспомните.

Рыбаки зачесали в затылках.

– Нет… Кажется, нет… Сюда вообще редко кто приезжает… Сразу и видно и слышно.

– Значит, он мог ожидать кого-то из местных? Кому хотел оказать особые почести. Или с кем желал примириться, – предположил я. – Следовательно, до того с этим человеком у него произошел разрыв, ссора. «С кем же? – подумал я про себя. – С кем можно поссориться, как не с близким другом?»

Далее я развивал свою мысль так: первое – деда топят какие-то третьи лица, чтобы не дать ему возможность для примирения, поскольку оно может представлять для кого-то опасность; второе – сам друг убивает его, не зная, что дед желает с ним помириться, так как ссора достаточно серьезна; третье – эта ссора вообще не имеет никакого отношения к его смерти, а настоящая причина кроется в чем-то другом; четвертое – он действительно ждал какого-то важного гостя из города, но тот не приехал (или знал, что ехать бессмысленно, потому что дед уже мертв?); пятая (и самая невероятная) – дед и в самом деле покончил с собой, а чтобы замести следы самоубийства, заранее придумал какого-то мифического гостя. Но эта версия меня устраивала менее других, поскольку я знал о жизнелюбии дедули. Хотя, может быть, он уже был к этому времени смертельно болен и догадывался об этом? Все возможно… Вопросы, вопросы. Я чувствовал, что пора закругляться, больше мне от них ничего не добиться.

– А что это у вас флотилия такая маленькая? Всего семь лодок. И больше ни у кого из жителей мореходных плавсредств нет?

– Как же, у Намцевича имеется. Быстроходный катер. Он на нем гоняет иногда, рыбу пугает.

– Понятненько. Так когда Валентин вернется?

– Дня через три.

– Ладно, мужики, спасибо. Вы бы мне к субботе тоже рыбки наловили. Гости у меня будут.

– Сделаем, – пообещали мне.

Попрощавшись, я отправился к тетушке Краб, отдав ей свой «улов» вместе с ведерком. Она сразу же села чистить рыбу, пообещав угостить меня отменным блюдом: окуни, запеченные в сметанно-чесночном соусе с добавлением свежетоматного сока и гарниром из мелко порубленного папоротника. Нечто страшное. Но, как оказалось, весьма вкусное. Попутно она мне рассказывала о своем «улове», о той информации, которую ей удалось раздобыть через своих подружек-старушек. Мой «Ватсон» поработал на славу. Выяснилось, что за несколько дней до смерти дедуля имел весьма неприятные контакты, перешедшие в ссору, с тремя лицами. С проповедником Монком, с пекарем Раструбовым и, как ни странно, со своим ближайшим другом – кузнецом Ермольником.

– Давайте поконкретнее, тетушка, – сказал я, усаживаясь поудобнее. – В деталях. Главное подозреваемое лицо все же доктор Мендлев – у него с ним была давняя профессиональная вражда. Ну а с этими-то тремя что?

– Соседка моя, Марфа Терентьевна, видела, как накануне своей гибели Арсений стоял вместе с Монком возле его капища, а затем – ни с того ни с сего – вдруг как хвать его за козлиную бороду, да и потащил за собой. Метра три тянул, пока тот не вырвался и не убежал. Никто этого больше не видел, только она. Марфа-то тогда чуть со смеху не померла, говорит.

– Забавно. Дальше.

– Другая моя приятельница, Степанида, зашла как-то в пекарню, а там Арсений и Кимка, кричат друг на друга, ссорятся. А потом Арсений не выдержал и влепил ему здоровенную плюху. Так Раструбов аж в мешки с мукой повалился, весь обсыпался. А когда Арсений к выходу пошел, так пекарь ему и просипел вслед: дескать, убьет его за это. Степанида все это слышала, хотя и стояла в сторонке. Но в чем суть ссоры – не знает.

– Еще одно оскорбление действием, – заметил я. – Дедуля-то наш драчун был, а?

– Что ты! Рука тяжелая, – согласилась тетушка и покраснела. Видно, и ей кое-чего перепало от дедушкиных ласк.

– Ну а кузнец? Он-то в чем провинился?

– Говорила я с Зинаидой, продавщицей нашей из магазина…

– Стоп! – прервал ее я. – При этом присутствовали покупатели?

– Да… были… – растерянно ответила она.

– Ну вот и напрасно. Я же предупреждал, что надо действовать осторожно, расспрашивать наедине. Что же вы такая непослушная, тетушка? Ну ладно, продолжайте.

– За день до его исчезновения пошла она в кузницу. Только дошла, а из дверей Арсений выскакивает, сам не свой, аж трясется весь. Обернулся назад и кричит: «Старый ты дурак, Потап, такой ты сякой! Видеть тебя не могу! Верни, что у меня брал, иначе худо будет!» И пошел прочь.

– Так и сказал?

– Слово в слово.

Я задумался. Это уже было что-то серьезное, горяченькое. Мог ли Ермольник убить моего деда за какую-то вещь, которую тот ему дал? Выходит, сегодня днем он водил меня за нос? Или… или их ссора не стоит и выеденного яйца? Друзья порой частенько бранятся. Надо было выяснить: что требовал дед от кузнеца? То, что было дорого для них обоих, или просто какие-нибудь портняжьи ножницы? И в зависимости от этого – плясать дальше. А вообще-то у меня выходила какая-то странная «пляска»: то гопак с массовкой, то в одиночестве вприсядку, то смертельное и завораживающее танго с невидимым убийцей.

Неожиданно еще одна мысль мелькнула в моей голове. А ведь на сцене есть еще один персонаж, о котором я позабыл: сын Зинаиды, убийца, приговоренный к расстрелу. Скрывающийся предположительно где-то здесь, в районе Полыньи. По срокам совпадало, что он мог появиться в поселке в момент или чуть раньше исчезновения деда. А что, если… он прятался в его доме? Что, если… именно он убил хозяина? Очень удобно: убей деда и живи сколько влезет, никто тебя не найдет. Но тогда выходит… Тут я, признаться, похолодел. Выходит, что он и до сих пор прячется там, теперь уже в моем доме. И может быть, именно он прошлой ночью бродил по комнатам?

– Чего это ты так побледнел, Вадим? – заботливо спросила тетушка Краб. – Не плеснуть ли тебе наливочки?

– Плесните, – упавшим голосом отозвался я. Мысль, что под боком, где-то на чердаке или в подвале, затаился настоящий убийца и точит кухонный нож, меня, мягко сказано, весьма огорчила. Значит, я буду его следующей жертвой? Что ж, с его точки зрения, это было бы логично.

– Тетушка, а за что посадили сына Зинаиды? – на всякий случай поинтересовался я.

– Ой, Вадим, слухи-то разные ходят, а никто ничего толком не знает. Зинаида молчит, как мы ее ни трясли. Говорят, то ли насильником он был, то ли семью целую вырезал… Страсть!

– Страсть, – уныло согласился я. – Маньяк, значит? – Час от часу не легче. – Все-таки постарайтесь еще раз порасспросить Зинаиду. Это очень важно.

– Хорошо, миленький, попробую.

– А теперь вернемся к доктору Мендлеву. Честно говоря, он показался мне довольно необычным человеком. Интеллигентным. Вдумчивым. Вежливым. Меня интересует: почему он живет один, почему у него нет семьи?

– А была у него жена, была! – обрадованно заговорила тетушка. – Когда он приехал к нам, то привез с собой и супругу. Да интересную такую, красавицу! И моложе она его была лет на тридцать. Где он ее только такую ухватил, старый прыщ? Но, видно, не по сердцу ей тут пришлось. Покрутилась она с месяц, да и убежала.

– Бросила его?

– Бросила. Только ее и видели. Вот так-то – не женись на молоденькой, счастья не будет!

– Не повезло, значит… А Жанна, медсестра его?

– Ну-у… Эта-то на все горазда. Глядишь, скоро она докторишку-то и подцепит.

– Ладно, тетушка, на сегодня довольно. Выражаю вам благодарность за отличную работу. И за окуня с папоротниками.

– Служу Советскому Союзу! – горделиво ответила тетушка Краб. Все-таки у нее было чувство юмора.

Я поцеловал ее в лоб и пошел к себе домой. Было еще светло, и, приближаясь к дому, я насвистывал какую-то веселую мелодию. Наверное, чтобы поддержать себя, потому что мне было как-то неприятно смотреть на зловеще чернеющие проемы окон. Казалось, что кто-то стоит там и смотрит на меня. Ждет. Выбирает удобный момент. Для чего? Чтобы нанести удар? Войдя в дом, я тщательно запер за собой дверь и обошел все комнаты. Мои шаги звучали глухо, как в склепе. И я подумал, что в этот склеп я вошел добровольно.

Эту ночь я почти не спал, прислушиваясь к скрипу половиц в доме, шелестению листвы за окном, всматриваясь из-под полуприкрытых век в причудливую игру скользящих по стенам теней. Ночные шорохи, звуки, тени – все это принадлежало другому, потустороннему миру, который должен был исчезнуть с рассветом, но пока он владел этим домом, и я был его заложником. Я находился на какой-то зыбкой границе между реальностью и иллюзией, борясь с наваливающейся на меня дремотой, интуитивно чувствуя притаившуюся где-то опасность. Рассохшееся дерево иногда издает странные звуки, похожие на треск лопающегося в огне каштана. А здесь все, начиная от мебели до стен, как бы доживало свои последние дни и подобными тяжкими «вздохами» прощалось со своим последним хозяином. Нервы мои были напряжены. А тут еще сильный порыв ветра сорвал ставню где-то на другом конце дома, и она с равномерным стуком билась теперь в окно. Всего три дня назад я был в Москве и жил спокойной, хотя и несколько разболтанной жизнью, а сейчас она казалась мне столь далекой, словно ее и не было вовсе. Вольно ли или невольно, но дед втянул меня в свою орбиту даже после своей смерти, и я уже не мог из нее вырваться. Теперь мне предстояло жить по другим законам, принять его правила. Выполнить его волю, свершить то, что было им задумано и сути чего я пока не знал. И мне уже бесполезно было бежать из Полыньи – она настигла бы меня везде. Я знал это. Я должен был выстоять и исполнить свою миссию, какими бы трагическими последствиями она в итоге ни обернулась. Это был мой путь, и я обязан был осилить его до конца. Хотя бы раз в жизни.

Так прошла ночь. А когда настал рассвет, разгоняя темные тени и страхи, неся земле пробуждение, победительно шествуя по поверженной мгле, я вздохнул с облегчением, словно он явился мне на помощь, трубя гимн жизни. Я встал, встряхнулся, сбрасывая пелену туманного уныния, вышел из дома, умылся холодной водой, раздевшись по пояс, фыркая как морж, сделал получасовую зарядку, а потом принялся за работу. Ее накопилось достаточно. Для начала, чтобы еще больше разогреться, я стал рубить дрова, а когда вспотел, вытерся насухо полотенцем и ушел на кухню, поставив на плиту кофейник. Выпил большую чашку ароматного напитка и съел огромный бутерброд с ветчиной, а также целую банку сардин. И вновь принялся за дело. Натаскал из колодца несколько ведер воды, замочил в чугунном чане постельное белье, вытащил на солнце все одеяла и пледы, развесив их на веревках, нашел дедовские инструменты и начал столярничать, чиня колченогие стулья и кресла, подбивая лежанки, приколачивая ставни, забивая досками щели в стенах. Я залез на крышу и поправил расползшийся шифер. С левой стороны от дома болото подступало совсем близко к стене – если бы я сиганул сейчас вниз, то как раз угодил бы в зеленую жижу. Но я не стал этого делать, оставив сей эксперимент до другого удобного случая. Спустился по приставленной лестнице вниз и начал перекапывать огород, выпалывать сорняки. Потом принялся подправлять покосившийся забор. Самое смешное, что я, городской житель, никогда не занимался такой работой. И кроме выращивания в детстве кактусов, ничего натуроподобного со мной не случалось. Но теперь словно бы какое-то наитие опустилось на меня сверху. Все ладилось в моих руках. Я даже загордился собой и не заметил, что солнце давно уже стояло в зените. Тут я услышал за своей спиной снисходительно-небрежное:

– Ну-ну!

Обернувшись, я увидел прислонившегося к дереву рыжего пекаря, который поддерживал свое пузатое брюхо обеими руками. Сказав это, он добавил:

– Решили навести тут порядок? – Эта фраза прозвучала так, будто он имел в виду не дом деда, а всю Полынью.

– Много хлама скопилось, – отозвался я. У меня этот булочник отчего-то не вызывал никакой симпатии. Его тараканьи усы топорщились и шевелились, словно живые, а маленькие глазки буравили меня насквозь. Что могло послужить причиной ссоры между ним и дедом? И почему Раструбов пообещал убить его? Может быть, он выполнил свою угрозу? В облике пекаря было что-то грубо-животное, несмотря на всю его шарообразную и обтекаемую внешность.

– Надолго к нам? – спросил он, продолжая изучать мое лицо.

И тут я решил сделать рискованный выпад.

– Пока не найду того, кто убил деда.

– Что-о? – Усы Раструбова зашевелились еще сильнее, просто заходили ходуном, а взгляд стал отливать сталью. – Разве его убили? Откуда вы знаете?

– А вы? Вы ведь тоже знаете об этом, так?

Пекарь смешался, посмотрел в сторону.

– Нет, нет, – поправился он. – Я хотел сказать: почему вы так думаете? Арсений утонул – это всем известно.

– Да. Но мало кто знает, что он вообще не умел плавать. И не полез бы без нужды в воду. Значит, его туда сбросили. Живого или уже мертвого.

– Чего-то вы фантазируете, – промолвил пекарь, почесывая затылок. – У нас в Полынье и убийц-то никогда не было.

– Вот и завелись. Как тараканы.

– Что это вы на меня так смотрите?

– Скажите, Ким Виленович, что за ссора у вас вышла с моим дедом накануне его смерти?

– Какая ссора? Кто вам наболтал? Не было никакой ссоры. С чего это вы взяли? – Пекарь был явно смущен, лицо его пошло красными пятнами.

– Вы вроде бы даже угрожали ему? – Я продолжал его дожимать.

– Никогда такого йе было! – отрезал Раструбов. – Наговаривают люди. Злые языки чешут. Слушайте их побольше. Некогда мне тут с вами… Пойду я… Дела… – И он торопливо пошел прочь, но, прежде чем скрыться за поворотом, пару раз оглянулся. И мне показалось, что в его глазах, кроме страха, мелькнула затаенная угроза.

«Вот и еще одного зверя пробудил в его берлоге», – с немалой долей удовлетворения подумал я. Мне захотелось растрясти всю эту Полынью, сбросить с ее жителей маски, чтобы они проявили свою внутреннюю, истинную сущность. Обнажились, как в преддверии Страшного Суда. А катализатором выступит смерть деда. Мой замысел уже начал давать всходы: занервничал доктор Мендлев, ушел ошарашенным пекарь Раструбов, призадумался кузнец Ермольник, а сколько еще человек косвенным образом прослышали о моем расследовании и затаились в ожидании?

Вернувшись в дом и наскоро пообедав, я отправился к поселковому старосте, чтобы оформить необходимые документы на владение домом. Илью Ильича Горемыжного, высоченного, словно корабельная мачта, мужчину, я обнаружил в тенистой беседке возле его двухэтажного особнячка. Он вкушал сочную дыню, запивая ее брусничным морсом. Кисло улыбнувшись мне, он предложил разделить с ним трапезу.

– Угощайтесь, – сказал он, отрезая мне малюсенький кусочек.

– Увольте, не хочу.

– Да будет вам! Вкусная дыня-то.

– Так и на здоровье, а мне врачи запрещают. – Я угадал, что ему страсть как не хочется делиться своим лакомством, редким для сих мест. И по мере того, как я отказывался, лицо его все больше добрело.

– Ну как хотите! – с облегчением сказал он, вгрызаясь зубами в мякоть. – Вы, наверное, за печатью пришли? Документы при вас? Надо еще уплатить взносы за год вперед.

– Как скажете, – согласился я, с любопытством наблюдая за ним. Ему было лет шестьдесят, но выглядел он довольно моложаво. Аккуратно подстрижен, одет с некоторым изыском, даже по-своему красив, только в глазах была какая-то вялость, вековая лень его предков, желание посматривать на жизнь из окна безопасного жилища и ни во что не вмешиваться. И вздыхал он столь часто, словно нес на своих худых плечах непосильный груз. «Мыльный пузырь», – вспомнил я определение тетушки Краб. Удастся ли ему избежать острой соломинки, которая когда-нибудь проткнет его тонкую пленку? Немудрено, что при таком «народном правителе» всем в поселке распоряжается богатей Намцевич.

Горемыжный доел дыню, и мы пошли в дом, где он долго вертел в руках мои документы, рассматривал их и так и сяк, чуть ли не пробовал на зуб, прежде чем проделать необходимые формальности и проставить печати. Я уплатил взносы.

– Надолго к нам? – Этот вопрос за последнее время я слышал уже столько раз, что он мне изрядно поднадоел. Все словно бы задались целью поскорее сплавить меня отсюда. Чего они боятся? Что я разворошу их муравейник?

– Навсегда! – в сердцах отозвался я, с удовольствием наблюдая, как изменился в лице поселковый староста. У него даже как-то по-смешному отвисла нижняя челюсть, которую он не торопился захлопнуть. – Видите ли, – сжалился я над ним, – меня интересует загадочная смерть моего деда. Согласитесь, что в его гибели есть много неясного. Остались кое-какие вопросы, которые я желал бы прояснить. Вы поможете мне в этом?

– Нет!.. Нет… – почти испуганно вскричал он. – Зачем? Не надо этого делать. Все закончилось, было следствие, была экспертиза – он утонул в результате несчастного случая. И… и хватит об этом. Какие могут быть причины, чтобы возвращаться к этому заново? Не надо. Я прошу вас.

– А что вы так волнуетесь, Илья Ильич? Вас будто бы даже радует, что его смерть признана случайной? Вроде бы так оно поспокойнее, да?

– И ничего меня не радует – с чего вы так решили? Я его очень уважал и искренне жалею. Но… Ведь следствие-то закончилось? – жалобно добавил он, заглядывая мне в глаза, словно виноватый пес. – Может быть, оставим все как есть?

– Следователь мог ошибиться. Или его могли специально «ошибить», – сказал я.

– Да кому же это нужно?

– Убийце.

– Опять вы за свое! – Горемыжный развел руками, чуть не коснувшись кончиками пальцев двух стен. – Уезжали бы вы отсюда, ради Бога. Ну зачем вы приехали?

– Вступить во владение домом.

– Ну вот… вступили и… довольно. Почему вам неймется? Отдыхайте себе на здоровье, рыбку половите. На камешке нашем волшебном полежите, он хорошо хворь вытягивает. Вернетесь в Москву как огурчик. Знакомые вас и не узнают! Хотите, я покажу вам, где он лежит?

– А пойдемте! – согласился вдруг я. Мне и впрямь давно хотелось поглядеть на этот чудо-камень, занесенный в Полынью космическим ветром. А тут и проводник нашелся. Но лишь только я поднялся со стула, как внимание мое привлек один предмет, прислоненный в углу комнаты. Это была дедушкина трость – из ценных, красных пород дерева, с массивным набалдашником слоновой кости, искусно гравированная, с отточенным, стальным наконечником, на который для стойкости было нанесено алмазное покрытие, – с этой тростью он приезжал в прошлый раз в Москву, и стоила она безумно дорого, а подарена ему была неким индийским брамином, с которым он сначала длительное время состоял в переписке, а затем и познакомился лично. Тот брамин тоже был каким-то народным чудотворцем, поэтому они и нашли с дедом общий язык. Да за одну эту богатую трость его могли преспокойненько убить! Горемыжный проследил за моим взглядом и покраснел.

– Пойдемте! – поспешно сказал он, выталкивая меня плечом из комнаты.

«Ладно, решим эту загадку в следующий раз», – подумал я, спускаясь с крыльца. Но теперь поселковый староста казался мне не таким уж безобидным существом, каким он, возможно, прикидывался всю жизнь.

Мы спустились по улице к моему дому, прошли мимо него вправо, продираясь сквозь высокий папоротник, миновали стайку пугливых и худосочных березок, сиротливо ожидающих чего-то у края болота. В глубь его выдвигалась земляная коса, по которой мы добрались до утоптанной зеленой площадки, где в самом центре лежал огромный, черный, весь какой-то пористый валун, напоминающий широкое ложе с изголовьем. Земля вокруг него была выжжена, а в полутора метрах от краев уже таилась и коварно поджидала болотистая топь.

– Осторожно! – предупредил меня Горемыжный, когда я ступил назад, оглядывая редкостный камень. – Это болото засасывает за считанные секунды. Не успеете крякнуть.

Но «крякнуть» мне все же довелось – после того, как я присел на затейливое каменное ложе. Оно было столь горячо, что казалось, под ним или внутри его находится раскаленная печь. Я откинулся на спину, и камень как бы принял меня к себе, в себя, утратив свою жесткость и видимую твердость. Странно, но мне было мягко лежать, словно я находился в своей кровати. Тепло и удобно. Более того, через минуту я почувствовал необыкновенный прилив сил, какую-то особенную, пульсирующую во мне энергию, а вместе с тем предметы вокруг меня стали почему-то расплываться, рассеиваться в пространстве. Горемыжный как-то потускнел, сник, лучи ослепительного солнца начали проходить сквозь его тело, и вот он уже насквозь просвечивал, как кусок слюды. Голова моя кружилась, и мне казалось, что кружится по своей оси сам камень. У меня сейчас было столько сил, что я мог встать и сдвинуть этот чудодейственный обломок космического метеорита с места, поднять его на руки. Мне чудилось, что я лечу, поднимаясь все выше и выше, и вижу внизу себя – распростертого на этом ложе. Я не понимал природы этого странного явления, но теперь оно заботило меня меньше всего – какой смысл искать разумное объяснение непознанному? Все ли может вместить в себя человеческий разум? Есть вещи, которые навсегда останутся для нас тайной… Мне было хорошо, я ощущал невыразимое блаженство и почти терял сознание. Возможно, это было преддверие смерти. Но раз так, то такая смерть – прекрасна, и лучшей нельзя себе просто пожелать…

– Поднимайтесь! – услышал я далекий, доносящийся до меня словно из-под земли голос Горемыжного. – Нельзя долго лежать, вставайте!

Я почувствовал, как он тянет меня за руку, отрывает голову от камня. И я вновь обрел и дыхание, и возвратившееся ко мне сознание.

– Мы пришли в очень опасное, неудачное время, – сказал Горемыжный, когда я несколько пришел в себя. – Днем, когда солнце находится в самом зените, лежать на камне сопряжено с большим риском. И со мной когда-то было то же, что и с вами. Я видел это по вашему лицу. Можно просто не очнуться.

– Отчего это происходит?

– Не знаю. Загадка природы. Но другое дело – ночь. Ночью энергия камня как бы уменьшается. Или происходит что-то иное, но опасности гораздо меньше.

– И зимой так же?

– Круглый год.

– Знаете что, Илья Ильич? Вы – осел, извините за грубость. Вам бы тут курорт открыть да туристов зазывать, со всего бы света ездили. И миллиарды бы потекли – целый город можно отгрохать. Это же клад!

– Да есть тут один проект… – смущенно отозвался Горемыжный. – У Намцевича.

– Вот-вот. Он-то этот Волшебный камень в особняк свой и переправит. А заодно и Девушку-Ночь приспособит: клиентов принимать.

– Гм-м… Так вы уже слышали о ней?

– Конечно. Только свидеться не довелось.

– Мне тоже, – тяжко вздохнул поселковый староста и понуро наклонил голову. Видно, и его манила эта ночная красавица.

В глубокой задумчивости я возвратился к себе домой, расставшись по дороге с Ильей Горемыжным. Странный камень волновал и притягивал мое воображение. Что же за энергетическую силу таила в себе его поверхность? Направлена ли она была во благо человеку или, наоборот, вела его к черте смерти – через наслаждение и блаженство? Ведь часто мы идем за манящей нас птицей счастья не разбирая дороги, которая обрывается пропастью. Так и этот камень… Может быть, он послан на Землю для погибели смельчаков, решивших с его помощью утолить свои желания, достичь совершенно иного состояния духа, чем то, которое даровано праведной жизнью? Десятки экспедиций из самых различных стран отправляются то на поиски лохнесских чудовищ или реликтовых «снежных человеков», то заняты контактами со внеземными цивилизациями, пытаясь настичь НЛО, то безуспешно стараются проникнуть в Шамбалу, покоряя Гималаи. А здесь, в каком-то захудалом поселке Полынья, лежит чудодейственный камень, обладающий магической силой, ждущий своих исследователей, – и никто об этом не знает, никому до этого нет дела! «А ведь дед наверняка не случайно обосновался именно тут, – подумал вдруг я. – Он-то знал, что представляет из себя этот космический пришелец. И дом свой выстроил намеренно возле него, вблизи…» Возможно, камень как-то помогал ему в его работе, давал ему какие-то особые знания, откровения? А мог ли он явиться и причиной его смерти?

На сегодня у меня был запланирован еще один визит, и, немного отдохнув, я отправился к местному милиционеру Петру Громыхайлову, тем более что и с ним надо было решить кое-какие формальности. Но предварительно я заглянул в продуктовый магазин и купил у Зинаиды литровую бутылку водки «Смирнофф». Мне очень хотелось расспросить ее о бежавшем из тюрьмы сыне, но я не знал, как подступиться к этой женщине с окаменевшим от горя лицом. Да и вряд ли она стала бы откровенничать с совершенно посторонним для нее человеком. Узнать хотя бы – за что его посадили. Но в этом, я надеялся, мне должен был помочь мистер Смирнофф.

Из довольно просторного дома блюстителя закона не доносилось ни звука. Я несколько раз громко постучал в дверь, но приглашения не последовало. Тогда я толкнул ее и вошел внутрь. Громыхайлов спал на кровати, широко раскинув ноги в сапогах, фуражка его сползла на нос, а кобура с пистолетом валялась на полу. Стол был завален разнообразными закусками, начиная от соленых грибочков и огурчиков до полуобглоданных жареных цыплят, а вот в стоявшей тут же бутылке и стаканах было пусто. Я вытащил из сумки своего «Смирноффа», открыл и начал булькать в стакан. Милиционер приподнял голову, услышав знакомые звуки. Взгляд его следил за моей рукой. Затем Громыхайлов встал, не говоря ни слова, уселся напротив меня, и так же молча пододвинул свой стакан. Я налил ему столько же, сколько и себе. Глядя не друг на друга, а на огненную жидкость, мы чокнулись и опрокинули в себя водку. Потом захрумкали огурцами.

– Наконец-то… хоть один нормальный человек появился в поселке… – произнес свою первую фразу Громыхайлов и только после этого посмотрел мне в глаза. – А то я уж думал – так и умру среди придурков. Давай-ка повторим.

Я снова разлил водку.

– Мне надо свидетельство о смерти деда.

– Успеется.

Процедура возлияния и закусывания повторилась.

– А как насчет временного местожительства?

– А ты надолго к нам?

– Да пока водка в магазине не кончится.

– Дельно. Значит, на две недели. На большее у Зинки запасов не хватит.

Громыхайлов выглядел лет на сорок, хотя ему могло быть и больше пятидесяти, и меньше тридцати. Пьяницы как-то консервируются в районе «сороковника». У него были коротко стриженные волосы – ежиком, мясистый ноздреватый нос, короткая борцовская шея и какие-то очумелые глаза.

– Прозит! – сказал я.

– Будь! – отозвался он.

Потом мы откинулись к спинкам стульев и задымили.

– Меня зовут Петром.

– А меня Вадимом.

– Знаю. Ты чего к нам приехал?

– Слушай, Петя, как ты считаешь – убили моего деда или он сам утоп?

Милиционер хмуро посмотрел на меня, хмыкнул, поднял вверх указательный палец и покачал им перед моим носом.

– Но-но! – сказал он и повторил, продолжая покачивать пальцем: – Но-но!..

– Что – «но-но»? Переведи.

– Но-но… – в третий раз сказал он и потянулся к стакану. Я понял, что надо увеличить дозу. Но после очередной порции почувствовал, что и сам начинаю быстро пьянеть. Щедро смазав жареную ножку цыпленка горчицей и хреном, я с аппетитом умял ее.

– Так как насчет деда? – продолжил я. – Кому он тут у вас мешал, Петя?

– Я тебе как другу скажу, Вадик, – ответил милиционер, отправляя в рот щепотку квашеной капусты. – Будешь вынюхивать – завяжу узлом и посажу в погреб. Если даже его и убили, то теперь не вернешь, верно? Давай лучше на спичках потянем – кто за новым пузырем побежит?

– А не треснем? Вон еще полбутылки осталось. Ты мне все-таки ответь.

– Дурной ты какой-то. Русского языка не понимаешь. Немец, что ли?

– Точно, фашист. Пекарь мне хлеба не продает. – Я вдруг всхлипнул, представив, кар; на дне озера лежал дед, а над ним проплывали рыбки, не обращая внимания на утопленника, и лишь раки ползли к нему со всех сторон, а он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, чтобы отогнать их. – Когда ты пекаря посадишь? Он крысиный яд в булочки кладет.

– Я его застрелю, – пообещал Громыхайлов. – Вот прямо сейчас пойду и пристрелю как собаку. Хочешь, пойдем вместе, поглядишь. Слово даю.

– Не надо, – смилостивился я, размякнув. – У него детки маленькие. Он их раками кормит.

– Раками? Это интересно. Надо реквизировать. Я и не знал, что у него детки есть. Он ведь сирота. Вдовец.

– Ах, вдовец? Тогда я вот что тебе скажу, Петр Громыхайлов. Он свою жену на тот свет отправил – довел до петли. На него в Москве всероссийский розыск объявлен. И на старосту вашего тоже. И на доктора Мендлева – этот вообще вивисекцией занимается, без наркоза режет, органы на трансплантацию отправляет. В ЮАР. Я – сотрудник Интерпола. Мы за ним давно гоняемся…

Петя встал, качнулся, выпил стакан водки и нацепил на голову фуражку.

– Где будем делать засаду, товарищ майор? – спросил он, вновь рухнув на стул.

Мы несли какую-то чушь, опьянев до безобразия, и я уже позабыл – зачем и с какой целью явился сюда. Может быть, спросить дорогу к кладбищу? Наконец с большим трудом я вспомнил.

– Кто убил деда? – Перегнувшись через стол, я потряс Петю за лацканы его кителя.

– Я! – икнул он и вытащил откуда-то из-под стола бутылку армянского коньяка. – Это мне взятку дали – чтобы молчал. Хороший коньяк, у меня целый ящик.

– Тогда я тебя арестовываю. Сдать оружие!

– Не имеешь права. Ты не в форме. И у тебя ордера нет.

Пока Петя разливал коньяк, я достал из кармана блокнот и ручку, вырвал листок бумаги. Коряво написал на нем:

«Ордер. Выдан летом оперу и генералу Вадиму Свиридову. Может арестовывать любого и в любые часы до захода солнца. В случае сопротивления может стрелять на поражение. В глаз.

Министр МВД –…»

Расписавшись за министра, я протянул бумажку Громыхайлову. А он мне в ответ сунул стакан коньяка. Потом долго читал мою писульку, шевеля губами.

– Подпись настоящая, – сказал он, посмотрев в окно. – Жаль, солнце еще не село. Подчиняюсь. – И протянул мне свою кобуру, подцепив ее с пола.

Я положил ее на стол, и мы выпили. В голове шумело, как в бойлерной. Мне казалось, что она распухает, увеличивается, растет, словно гигантская тыква, а мысли прыгают в ней, как семечки. О чем я еще хотел спросить Громыхайлова? Зараза… никогда не надо мешать водку с коньяком. В комнату вошла женщина средних лет, поставила на пол ведерко с огурцами, осуждающе посмотрела на нас и сурово произнесла:

– У-у-у нажрались… – потом хлопнула дверью.

– Супруга моя, – пояснил Петя. – Злая-а… Житья от нее нет. И пилит, и пилит… Скоро пополам распилит, как чурку.

– Я тебя склею, – пообещал я. – Будешь как новенький.

– Спасибо, друг. Давай выпьем.

– Петя, – вспомнил вдруг я. – А сын Зинаиды – он где-то здесь, в Полынье?

– Да уж! Куда ему деваться? Должно быть, на болотах прячется.

– На Волшебном камне ночует? Удобно. Давай его вместе ловить. Ты заходишь слева, я – справа.

– Заметано. – Бутылка коньяка быстро пустела.

– А скажи-ка ты мне, болезный, за что его посадили? – Я чувствовал, что в ближайшее время отключусь, и задал свой вопрос на пределе сил. Милиционер долго думал, прежде чем ответить.

– Он… эта… псих. Целую семью вырезал. А девочек ссильничал… А потом… еще… – Глаза Пети закрылись, он опустил голову на стол, аккурат между двумя тарелками, и тихо уснул.

– Только не храпи, – сказал я и поднялся. Меня качнуло так, что я чуть не врезался в стену. Потом кое-как выбрался из дома, открыл калитку и побрел по улице. Редкие прохожие испуганно сторонились меня, но я всем мило улыбался и приглашал в гости, на свой день рождения, который должен был произойти в декабре. Еле добравшись до своего пристанища, я разыскал свою кровать и рухнул на нее замертво.

Разбудила меня тетушка Краб, которая о чем-то жужжала над ухом. Постепенно я стал разбирать отдельные фразы:

– …и дверь не запер… а связался-то с кем?., с пропойцем этим, Петькой… дружка нашел… а ведь дед твой не пил, капли в рот не брал… Вадим?.. Уж не умер ли?..

– Жив я, тетушка, жив, – сознался я, разлепляя веки. – Эта встреча для дела была нужна. Который час?

– Да уж девять минуло.

– Утра или вечера?

– Окстись, миленький! Ночь скоро.

– Понятно. – Я сбросил ноги с кровати. В голове все еще слегка шумело слабо накатывающими на берег морскими волнами. – Итак? Каковы наши результаты? Я пожертвовал своим здоровьем и репутацией трезвенника, чтобы выяснить у милиционера Громыхайлова следующее. А: он сознался, что сам убил деда, и Б: беглый каторжник прячется где-то неподалеку, возможно, вырыв нору под Волшебным камнем. Короче, все впустую, ничего толком я и не выяснил. Но зато слух обо мне прошел по всей Полынье великой…

– Это уж точно! О тебе уже кумушки в магазине судачили. И не стыдно?

– Тетушка, я занимаюсь серьезным делом, а вы обращаете внимание на каких-то кумушек. Кроме того, чем больше будет обо мне разговоров – тем лучше. Тем быстрее убийца захочет со мной встретиться. Если… – подумав, добавил я, – эта встреча уже не произошла. А каковы ваши успехи? – Мы уже перешли на кухню, где я варил кофе.

Тетушка ошарашила меня невесть откуда взявшимся в ее лексиконе милицейским сленгом.

– Зинаида раскололась, – победоносно сообщила она. – Я с ней целый час беседовала.

– Лампой в лицо светили? – полюбопытствовал я. – Морду расквасить обещали?

– Будет тебе, – обиделась моя милая помощница, которая, видно, вжилась в свою роль с удовольствием. – Сына ее арестовали за то, что он семью своего командира вырезал. Двух дочек изнасиловал. Потом еще одного убил, прохожего, просто так. Видно, рассудком тронулся. Или довели до такого состояния. Но Зинаида не верит. Говорит, подставили его, не может ее Гришка до такого дойти. Да и я его сызмальства знаю. Сомнительно мне очень.

– У матросов, нет вопросов, тетушка. Может быть, он изменился за время службы. Я вот думаю, не мог ли ваш Гришенька и деда нашего стукнуть? Если тот его случайно встретил и узнал?

– Да Гришка у него вроде родного был, с детства тут, в доме, ошивался. Арсений его как ученика обучал разным разностям. Науку свою передавал.

– Тем более. Что может быть приятнее, чем пришить своего учителя? Некоторым это доставляет особенное наслаждение.

– Не верю!

– Вы прямо как Станиславский. Ладно. Не верьте. Но Гриша этот у меня на особом подозрении. Не нравится мне его мурманский след. Уж больно кровавый… Тсс, тихо! – Я привстал, перестав помешивать ложечкой в стакане. Мы оба замерли. В доме кто-то был: слышались осторожные, крадущиеся шаги. Я обвел взглядом кухню, ища что-нибудь потяжелее. Ничего лучше утюга на подоконнике не обнаружил. Еле различимые шаги приблизились к двери. Человек стоял за ней и чего-то ждал. Тетушка закрыла ладонью рот, испуганно глядя на меня. Я ступил вперед, высоко подняв над своей головой утюг. В дверь тихо постучали. Затем раздался негромкий голос:

– Есть кто дома? Вадим Евгеньевич?

– Фу ты, дьявол! – с облегчением произнес я, опуская утюг. – Это Мендлев… Заходите!

Доктор открыл дверь и вошел на кухню, вежливо поздоровавшись с тетушкой. Та перекрестилась и стала поспешно собираться к себе.

– Хватит с меня, – сказала она. – Голова разболелась.

– А это у вас давление скачет, – сообщил доктор. – Зайдите ко мне завтра, Лидия Гавриловна, я вам таблетки дам.

– Не надо, голубчик, я уж по старинке, травами…

– Ну, как хотите, – поглядел ей вслед доктор. Потом обернулся ко мне: – Положите утюг-то, Вадим Евгеньевич. Или вы гладить собрались?.. Вы уже готовы?

– К чему?

– Сегодня же вторник, спиритический сеанс у Дрынова.

– А… нет, не готов. У меня у самого что-то с головой… странное.

– Надо бы и вам ко мне завтра зайти, давление измерить. А сеанс, между прочим, отменяется. Дрынов совсем разболелся. Гидраоденит у него. Неприятное, скажу вам, вздутие под мышкой. В народе его называют «сучье вымя». Прямо не знаю, как ему помочь, придется, наверное, вскрытие делать. А я ведь не хирург. А сеанс мы перенесли на пятницу. Собственно говоря, за этим я и пришел – чтобы предупредить вас.

– Спасибо. К пятнице я буду в форме. Кстати, о вскрытии, – вспомнил вдруг я. – Ведь это вы занимались трупом деда?

– Н-да, – важно согласился доктор. – Следователь попросил меня произвести его здесь же, чтобы не возить труп туда-сюда. Чистая формальность.

– И что вы обнаружили Любопытного? Я имею право знать, как ближайший родственник, – добавил я, видя, что Мендлев колеблется.

– Надо бы посмотреть записи, – пробормотал он. – Впрочем, у меня хорошая память. Значит, так… У него оказалась жировая дистрофия сердца. Печень: цирротические изменения… Сильно склерозированные сосуды. Можно было стучать скальпелем. Почки – отечные, с камнями и нефроптозом. Эмфизема легких, причем в них были обнаружены моллюски и водоросли… Мозговая ткань также отечная… Достаточно?

– Вполне. Только одно странно. Вы нарисовали портрет какого-то опустившегося пьяницы: цирроз, отеки… А я всегда предполагал, что у деда отменное здоровье. Да он и не пил вовсе.

Доктор Мендлев развел руками:

– Бывает, знаете ли, в медицине и не такое. С виду здоровяк, а копнешь поглубже – насквозь гнилой. Или наоборот. Еле дышит, а проживет до ста лет. Сие есть великая тайна природы. И модус вивенди здесь ни при чем.

– Ну ладно, с модусом мы еще разберемся. А вот не было ли на его теле каких-либо насильственных следов? Ушибы, кровоподтеки, переломы?

– Нет, – отозвался доктор, а глаза его за круглыми стеклами очков как-то странно блеснули.

«Врет! – подумал я торжествующе. – Ну ведь явно врет, клистирная клизма. А что, если мне поехать в город и настоять на эксгумации трупа?»

– А что вы скажете, Густав Иванович, о целебных свойствах этого вашего чудо-камня? Я сегодня полежал на нем и чуть не изжарился, как яичница.

– Ну-с, что сказать? Странное это явление, загадочное. Вполне возможно, что связано с сильнейшей радиацией. Так что особенно залеживаться на нем я вам не советую.

– Учту-с. Может быть, выпьете со мной кофейку?

– Нет, увольте. Пора спать. Спокойной ночи.

Я проводил его до калитки, а затем постоял немного под открывшимся звездным небом, где крутобокая луна с любопытством заглядывала в Полынью.

В эту ночь я прекрасно выспался: если кто и находился в доме кроме меня, то он не решился приблизиться – очевидно, из-за сильнейших паров алкоголя, способных свалить с ног не только привидение, но и вполне жизнеспособного мужчину. Но встал я в состоянии легкой качки, ощущая во рту неприятный вкус, а в теле – неизбежный в подобных ситуациях тремор. Меня облегчило холодное обливание и доведшая до изнеможения зарядка, после чего я набросился на завтрак, а потом с таким же остервенением на незаконченную работу по дому. К субботе все должно было сверкать, цвести и пахнуть розами. Мне хотелось, чтобы и Милена, и гости чувствовали себя здесь уютно, чтобы они не пожалели о том времени, которое проведут здесь. Надо было запастись большим количеством продуктов и горячительных напитков. Я взял рюкзак, сумку и отправился в магазин. Сделав один заход и вернувшись домой, я повторил свое путешествие.

Когда я проходил мимо затормозившего рядом джипа «чероки», меня окликнули:

– Эй!

Я обернулся. В джипе сидело два камуфляжника – бритый наголо и с косичкой на затылке.

– Если это вы мне, то надо кричать: «Эй, Вадим Евгеньевич!»

– Хорошо, – согласился бритоголовый. – Вадим Евгеньевич. Эй! Так правильно?

– Вполне. Чего угодно?

– Нам угодно передать вам приглашение на чашечку кофе. С бисквитами. От Александра Генриховича Намцевича.

– Очень любезно с его стороны. Но сейчас я занят.

– Он очень, очень просит вас пожаловать. – Бритоголовый открыл дверцу джипа, а второй, с косичкой, подвинулся. Я немного поразмыслил и уселся рядом. Все равно наша встреча с Намцевичем рано или поздно должна была состояться. Так почему не сейчас? Джип рванул с места и помчался по поселку, а через пять минут остановился перед массивными чугунными воротами, украшенными львами, тиграми и пантерами. Наверняка то была работа кузнеца Ермольника. Бритый посигналил несколько раз, и створки ворот разъехались в разные стороны. Там находился еще один охранник с навешенным на плече короткоствольным автоматом. Джип медленно проехал по усыпанной гравием дорожке и замер перед толстыми мраморными колоннами. Слева и справа все было усажено цветами. В особняке Намцевича было три этажа, кроме того, со всех четырех сторон поднимались угловые башенки с маленькими оконцами-бойницами. Все это сильно напоминало средневековый замок, не хватало только земляного рва и подъемного моста на цепи. Построить такое шикарное жилище в глуши, где нет необходимых строительных материалов, – для этого нужен был немалый талант. И огромные деньги. Видно, и то и другое у Намцевича имелось.

– Прошу вас! – сказал бритый, показывая на дубовую дверь.

Я пошел следом за ним, оставив в джипе свой рюкзак и сумку. Мы поднялись по устланной ковром лестнице на второй этаж и оказались в просторном помещении, где стояли гипсовые статуи древнегреческих богов и богинь, а на стенах висели картины с изображением различных мифологических сюжетов. Затем мы вышли на широкий, тянущийся вдоль всего этажа балкон. Там, за сервированным столиком, и сидел в кресле сам хозяин этого замка. При виде меня он поднялся и шагнул навстречу.

– Московскому гостю – наше глубокое почтение, сельские жители приветствуют вас, о лучезарный! – витиевато произнес он, протягивая холеную руку. Очевидно, у него был довольно веселый нрав. На вид лет сорока пяти, в меру упитанный, но без складок жира (наверное, каждое утро занимается на тренажерах), с серыми прохладными глазами, темным волосом, упрямой морщинкой меж бровей и полными чувственными губами.

– Здравия желаю, – просто ответил я.

Бритоголовый тем временем как-то незаметно исчез, словно его и не было. «Хорошо вышколен», – подумал я, присаживаясь за столик. Тут же, между кофейником, чашечками и блюдцами со сладостями, лежал и полевой армейский бинокль. Должно быть, Намцевич любил издалека подглядывать за жизнью в поселке.

– Вам со сливками? – любезно осведомился он, наливая мне кофе. – Или желаете ликерчику? Испанский, настоящий.

– Нет, я с лимоном.

– Извольте. Не стесняйтесь. Чувствуйте себя свободно.

– Это чувство, по правде говоря, не покидает меня никогда.

– Даже в тюрьме?

– Там не был.

– Ну ничего, у вас еще все впереди, – засмеялся Намцевич, показывая великолепные белые зубы. – Как говорится, от сумы да от тюрьмы… Да и Джавахарлал Неру однажды изрек, что настоящий мужчина для полноты жизни обязательно должен провести хоть какое-то время за решеткой. И я, следуя его совету, оттрубил целых шесть лет в Красноярском крае. За так называемые экономические преступления, хотя если разобраться, то мне уже тогда должны были дать Государственную премию. Видите, я с вами вполне откровенен.

– Постараюсь ответить вам тем же, – произнес я.

– Как вам показался наш поселок?

– Миленький.

– Надолго ли к нам? – Этот традиционный вопрос так навяз у меня в зубах, что я уже и не знал, как ответить. Решил пойти по наезженной колее.

– Зависит от разных обстоятельств.

– Каких же, если не секрет?

– Ну, если я вам скажу, что надумал расчертить тут поле для гольфа, а ваш замок сдвинуть поближе к озеру, вы же мне все равно не поверите?

Намцевич засмеялся.

– Отчего же? Я человек доверчивый. Оттого и попадаю все время впросак. Гольф так гольф. Могу даже дать кредит.

– Я подумаю. Но вообще-то меня интересует странная смерть моего деда. Есть в ней что-то загадочное.

– Так, так, так… – быстро проговорил Намцевич. – Вы знаете, мы с вами мыслим в одном направлении. И я вижу в этом что-то противоестественное. Здоровый мужчина и… Да, да, да. Странно. Но! Вполне допустимо. Смерть не выбирает.

– Правильно. Выбирают люди, которые являются орудием смерти.

– Кто же здесь мог желать зла вашему деду?

– Бывают же не явные, но тайные причины, согласитесь?

– Охотно соглашусь, охотно, – потер руки Намцевич. В глазах его даже засветилась какая-то радость. – Я в вас не ошибся: вы интересный собеседник. Жаль, что скоро вы нас покинете. Очень жаль.

– Я пока не собираюсь никуда уезжать.

– Вот как? А я читаю по вашему лицу, что вы – не жилец в здешних местах. – Фраза эта прозвучала как-то зловеще, хотя Намцевич продолжал улыбаться.

– Вы – физиономист, гранд-сеньор? – произнес я. – Или намеренно подталкиваете меня к отъезду?

– Боже упаси!.. Чтобы я… да никогда в жизни! Живите сколько угодно. Только… подальше от Полыньи. – Теперь это уже был не намек, а самое настоящее требование. Откровеннее не скажешь.

– Ну а если я все-таки останусь?

– Вы совершите ошибку. Такую же, как и ваш дед.

Странные глаза были у этого феодального владетеля: то ласковые и внимательные, то жесткие и пронизывающие, а то и рассеянные и какие-то совершенно безумные. «Уж не псих ли он? – подумал я. – Да и станет ли нормальный человек с таким огромным богатством запирать себя в каком-то захолустье?»

– Почему вы обосновались именно здесь? – спросил я.

– Безысходность, – коротко ответил он. – Большой мир мне наскучил. И я бы все равно не смог его получить весь. Мне нужен маленький мир, вот такой, как тут. В сущности, он ничем не отличается от того, большого. Я сделаю Полынью не только центром своих желаний, но и Меккой, куда будет стремиться каждый прослышавший о ней. – Глаза Намцевича вновь стали рассеянно-безумными. – Здесь будет новая форма жизни: вечная молодость, любовь, счастье… Короче говоря, земной рай. И порядок. Я сломаю все эти домишки, – он провел рукой, охватывая поселок, – и построю на их месте хрустальные дворцы. Люди начнут поклоняться новому богу…

– …к которому их приучает проповедник Монк? – перебил я звенящую речь. – Что же это за религия такая?

Намцевич как-то сник, устало откинулся на спинку кресла.

– А вы сходите к нему, послушайте, – посоветовал он. И добавил: – Перед своим отъездом.

– А может быть, и я захочу жить в вашем раю?

– Сначала мне надо расчистить Авгиевы конюшни, – с нажимом ответил он. – А кто мне мешает – тот будет отброшен на обочину.

– Вы всерьез считаете, что можно построить рай с помощью бульдозера? А как же душа с ее микрокосмом? Вместилище покоя и света.

– Бросьте. Живая кровь, текущая по венам и капиллярным сосудам, определяет человеческие желания. Чем она гуще, полнее, тем больше радости и здорового состояния духа. Любая болезнь – это порождение беспомощного разума. Вот здесь, – он постучал себя по виску, – сокрыты внутренние резервы организма. Об этом, кстати, говорил мне и ваш дед. Человек привык использовать свой мозг всего на семь процентов. Дальше – табу, тормоз. А мы должны научиться достигать тридцати, семидесяти, ста процентов. Вот тогда будут подвластны любые достижения. Вплоть до самых невозможных, не укладывающихся в сознании. А душа здесь ни при чем.

– В таком случае лучший человек – это компьютер.

– Опять вы все переворачиваете, Вадим Евгеньевич. Не хотите вы меня понимать.

– Наверное, в ваших планах какую-то особую роль играет и тот космический камешек возле моего дома? Так, Александр Генрихович?

– Возможно, – хмуро откликнулся он. – Экий вы прозорливый человечек!

В этот момент на балкон выскочила, почти вылетела черноволосая девушка и, словно разъяренная пантера, устремилась к Намцевичу. На меня она не обратила ни малейшего внимания.

Точеное, бледное, мраморное лицо ее было прекрасно, темные глаза пылали, а тонкие губы нервно подрагивали.

– Александр! Я жду тебя уже полчаса… Ты обещал! – выпалила она, уперев кулачки в бока. На девушке была надета просторная греческая туника красного цвета с разрезами. В этом доме вообще витал какой-то древнегреческий дух. Наверное, и сам Намцевич ощущал себя не иначе как Зевсом-громовержцем, вершащим судьбу более мелких олимпийских богов и копошащихся внизу людей.

– Валерия, поди вон, я занят, – сердито отозвался он.

Девушка, не говоря больше ни слова, круто повернулась и скрылась за дверью. Только каблучки гневно застучали по паркету.

– Издержки… производства, – невразумительно пояснил Намцевич, поймав мой вопросительный взгляд. – Пойдемте, я покажу вам кое-что.

Я поднялся вслед за ним и вышел в зал, где стояли гипсовые скульптуры и висели картины. Намцевич подвел меня к одной из них, а сам отступил в сторону.

– Это очень редкая работа кисти художника Трофимова… Он уже умер. Выполнил мой заказ и… скончался. Здесь изображена Лернейская гидра. Слышали о такой?

– Признаться, что-то смутно.

– Это древний миф. Гидра родилась от Тифона и Ехидны. Папочка Тифон был довольно забавным существом – с сотней драконьих голов, человеческим туловищем до бедер и извивающимися змеями вместо ног. Он мог рычать львом, лаять собакой, шипеть змеей и разговаривать голосом бога. Однажды он даже победил самого Зевса, вырезав у него жилы на ногах и бросив пленника в киликийскую пещеру. А остальные боги, спасаясь, бежали в Египет, где приняли образы разных животных. Между прочим, многие отождествляют Тифона именно с египетским божеством смерти и подземных сил Сетом. – Намцевич рассказывал с явным удовольствием, словно это была его излюбленная тема. Глаза его вновь стали как-то странно блуждать. – Не меньшим почетом пользовалась и мамочка Ехидна – чудовищный демон, полу-женщина-полузмея. Это она наплодила всякую нечисть – Химеру, Немейского льва, Сфинкса и прочую пакость, а однажды даже совокупилась с Гераклом, родив ему трех сыновей. Как видите, древнегреческие герои не брезговали вступать в половые контакты и с подобными монстрами.

– На безрыбье и рак… сгодится, – пошутил я, хотя мне был неприятен его рассказ. Было в нем какое-то тайное самолюбование, словно бы Намцевич рассказывал о своих ближайших и выдающихся родственниках. Он между тем продолжал:

– Деточка таких выдающихся родителей – Лернейская гидра – имела сто голов, одна из которых была бессмертная. По части ужасов она перещеголяла своих папу и маму. Выползала по ночам и пожирала все, что шевелится. В особенности любила лакомиться людьми.

С ней связан один из подвигов Геракла. Он выгнал ее из логова и начал рубить головы, но на месте каждой вырастало по две новых. Тогда он стал прижигать шеи горящими деревьями. А знаете что сделал с бессмертной головой?

– Что же? Заспиртовал ее в формалине?

– Нет. Навалил на ее голову огромный камень, который с тех пор стал обладать чудодейственной силой и способностью в любое время года сохранять тепло. Между прочим, Лернейская гидра жила на болоте.

– Намекаете на Волшебный камень возле моего дома?

– А почему бы и нет? Может быть, именно под ним сокрыта бессмертная голова Лернейской гидры? Мы же не знаем, сколько веков он тут лежит и в какой местности Геракл совершил свой подвиг.

– Хорошая сказочка. Хотите поковыряться под камнем, вытащить голову и напустить ее на Полынью?

– Хочу понять тайну бессмертия, – вполне серьезно ответил Намцевич. – Ваш дед обладал знаниями, которые даны не каждому. Он мог бы приоткрыть завесу над многими загадками, например: что есть хрупкая граница между жизнью и смертью? Но, к сожалению, сам… утонул. И унес свои открытия с собой.

– Он вам мешал, – медленно, с расстановкой сказал я. – Он не захотел вступить с вами в союз.

– Ерунда! – усмехнулся Намцевич. – Мы были с ним дружны.

– Сомневаюсь. Что общего могло быть между вами?

– Общее? Хотя бы интерес к человеческим страданиям и боли! Ведь он наблюдал их всю жизнь.

– Он не просто наблюдал, но и лечил, освобождал человека от мук.

– А почему вы думаете, что и я не занимаюсь тем же? Не освобождаю человека от мук душевных, ненужных сомнений и тревог, не успокаиваю воспаленный разум?

– Каким же образом?

– У каждого свой метод, – скромно потупился Намцевич. – Может быть, я лечу страхом?

Нашу ушедшую в философские дебри беседу прервало появление стройного молодого человека лет двадцати пяти и маленького чернявого мальчика с восковым лицом.

– Вы еще не знакомы? Клемент Морисович, здешний учитель. А это мой отпрыск и наследник – Максим.

– Очень приятно, – вяло произнес репетитор. Его голубые глаза смотрели как-то тоскливо, словно он испытывал сильное неудобство от своего присутствия здесь. А мальчик вообще напоминал безжизненную куклу, которая двигалась лишь по желанию других.

– Александр Генрихович, занятия мы закончили, а теперь, с вашего позволения, пройдемся вдоль околицы, я хочу объяснить Максиму названия некоторых трав и растений, – произнес учитель.

– Конечно, – согласился Намцевич. – Я дам вам кого-нибудь в сопровождение.

– Пора и мне, – сказал я. – Не буду больше отрывать ваше драгоценное время.

– Значит, мы договорились? – пытливо заглянул мне в глаза Намцевич, так и не пояснив, что именно он имеет в виду. Я уклончиво кивнул головой, также не вдаваясь в подробности.

– Мой шофер отвезет вас к вашему дому.

– Нет, пусть лучше вернет на то же место, где взял.

– Как вам будет угодно. Загляните ко мне перед отъездом.

– Боюсь, что это будет не скоро, – упрямо сказал я, чем вызвал его досадливую усмешку. Он хотел еще что-то сказать мне, но передумал. Мы попрощались.

Уже спускаясь по лестнице в сопровождении бритоголового, я мельком увидел быстро прошедшего по коридору человека, который скрылся за дверью. И хотя он был в поле моего зрения лишь пару секунд и я не смог четко разглядеть лица, но мне показалось, что я его знаю. И только потом, в джипе, я вспомнил и, пораженный, откинулся на спинку. Нет… слишком невероятно. Этот человек… напоминал мне – меня. Словно я посмотрел в зеркало и увидел за своей спиной неясное отражение своего двойника… Какой-то странный оптический обман рождался в этом поселке. Еще одна загадка начинала вырастать передо мной в Полынье.

Я сделал еще один рейд в продуктовый магазин, а затем сложил консервы на кухне, бутылки отнес в подвал, где было попрохладнее, и пошел бродить по поселку. Угрозы Намцевича (если это были действительно угрозы, а не игра моего воображения) на меня мало подействовали. В гораздо большей степени меня озадачило странное видение двойника. Но, может быть, этот человек, которого я видел со спины и чуть-чуть в профиль, – лишь плод моей разыгравшейся фантазии? Ну есть в его охране человек, чем-то похожий на меня, так что из того? Разве это повод для беспокойства? Да и мог ли я за пару секунд идентифицировать его с собой? Конечно же нет. Все это чепуха, не стоящая и ломаного гвоздя. Понемногу я стал забывать об этом происшествии. Теперь меня заботило другое. Слишком много людей, по моим подсчетам, оказывалось причастными в той или иной степени к загадочной смерти деда. Я стал перебирать их в памяти. Итак, начнем с доктора Мендлева, для которого дедуля был профессиональным конкурентом и само существование которого подрывало его материальное благополучие. Это могло явиться поводом для убийства, но способен ли сам доктор с его врожденной интеллигентностью на преступление? Следующим шел пекарь Раструбов, чьи угрозы прозвучали вслух, после того как дед врезал ему по харе. Здесь надо было выяснить причину ссоры и уж после делать выводы: достаточно ли она серьезна? Подобная же ссора произошла и с кузнецом Ермольником, и дед требовал от своего друга вернуть ему какую-то вещь. Могла ли эта вещь послужить мотивом убийства? Не ясно. Поскольку я вообще не знал, о чем идет речь. Четвертый подозреваемый – проповедник Монк, которого вспыльчивый дед оттаскал за бороду. С Монком мне еще предстояло встретиться, и я оставил его на закуску. Сильные подозрения вызывал прячущийся где-то здесь, в Полынье, сын продавщицы Зинаиды, уже совершивший серию убийств в Мурманске. Еще два человека находились у меня на крючке: поселковый староста Илья Горемыжный (мотив – ценная и редкая трость) и милиционер Петр Громыхайлов. В последнем случае не было никаких разумных объяснений, кроме шутливо-пьяного признания. Но пьяные иногда выбалтывают то, чего не скажет трезвый ни при каких условиях. И потом, Громыхайлова могли просто-напросто нанять для совершения убийства. Кто? Тот же Намцевич. Этот хозяин феодального замка вызывал у меня наибольшее опасение. Во-первых, он был явно ненормален. А во-вторых, какая-то ниточка связывала его с дедом. И эту ниточку он мог оборвать специально, чтобы спрятать концы в воду… Именно в воду, кольнуло меня, в озеро. Итак, восемь подозреваемых, восемь потенциальных убийц. Кто же из них? Но вполне вероятно, что существовал еще кто-то девятый, пока неизвестный мне, искусно скрывающийся за какой-то невинной маской. Им мог оказаться кто угодно. Кто-то из жителей поселка. Например, учитель. Или спирит Дрынов. Или кто-то из рыбаков. Или даже тетушка Краб. Почему нет? Я уж не говорю о таинственной Девушке-Ночь, в существование которой мне отчего-то хотелось верить. Я шел по поселку и подозревал каждого встретившегося мне человека, будь то ковыляющая бабулька с корзиной или нагловатый подросток с сигаретой в зубах. Все они казались мне какими-то выползшими из-под земли уродами, фантомами, выбравшими для своего пребывания поселок Полынью, и я – приезжий чудак – был единственным живым человеком среди них. Наступит час, и все они набросятся на меня, будут терзать и рвать на части, вернувшись в свое настоящее обличье нелюдей, монстров. Возможно, так же они поступили и с дедом.

Солнце припекало мне голову, а воображение все больше распалялось. Мне уже чудилось, что за мной неотрывно следят, наблюдают за каждым моим шагом. Вон тот старик, сидящий на бревнышке и притворяющийся спящим. Почему он вдруг открыл желтый слезящийся глаз и посмотрел в мою сторону? Почему следом за мной идет конопатый мальчишка в драной рубашке, чего ему надо? Зачем высунулась из открытого окна какая-то морда и уставилась на мою персону? Все, все здесь связаны какой-то тайной, состоят в одном заговоре. Все они – отрубленные головы Лернейской гидры, а самая главная голова – бессмертная – спрятана под Волшебным камнем. И их бесполезно рубить – они вырастут снова. Непроизвольно я ускорил шаг, а потом почти побежал, испытывая непонятный страх, словно в этот солнечный, жаркий день ледяные пальцы стали сжимать мое горло. Я чувствовал, что веду себя глупо, нелепо, но не мог остановиться.

Ноги вынесли меня за околицу, к водонапорной башне, и только тут, споткнувшись о какую-то корягу и упав, я замер, тяжело дыша, будто загнанный олень. Ко мне подошел какой-то невысокий человечек средних лет, с залысинами, оттопыренными ушами и разноцветными глазами: один серый, а другой – голубоватый, причем смотрели они в разные стороны. Я перевернулся на спину, с любопытством наблюдая за этим странным явлением природы.

– От кого это ты утекал? – спросил он, протягивая мне руку и помогая подняться на ноги. – Стырил что?

– А ты, наверное, Мишка-Стрелец, – догадался я. – Смотритель этой башни?

– Он самый. Давно тебя тут поджидаю.

– Зачем?

– Ну как же! Все, кто приезжает в Полынью, лезут на верхотуру и обозревают окрестности. С тебя два доллара. За бинокль отдельно – еще доллар.

– А если мне это неинтересно?

– Брось, не гнушайся. Залезешь – не оторвешься. Тебя еще придется оттуда метлой гнать.

– А почему тебя Стрельцом зовут?

– Я с детства сигареты стреляю. Угости папироской?

– Бери. Ладно, давай сюда бинокль. Погляжу, что за панорама такая.

Я нацепил на шею оптический прибор, отсчитал Мишке-Стрельцу рубли по курсу и полез по железной лестнице наверх. Там, на высоте примерно тридцати метров, находилась небольшая площадка, огороженная перильцами. Смотритель поднялся вместе со мной и встал рядом.

– Ну как? – выжидающе спросил он. – Здорово?

– Погоди ты! Я еще бинокль не отрегулировал.

Здесь было и в самом деле довольно интересно: весь поселок лежал передо мной как на ладони. Маленькие домики, словно игрушечные кубики, вросли в землю, а возле них суетились люди-муравьи. Слева расстилалось голубое озеро, по которому пробегали мелкие барашки волн, где-то в самом его центре покачивались три лодки, а к другому берегу подступала мохнатая и суровая рать елей и сосен. Прямо – там, где кончались дома, – начиналось болото, и оно тянулось на многие километры топкой слизью. Но были там и островки твердой суши, покрытые зеленой травой, а кое-где сиротливо стояли на своем посту чахлые деревца. Справа вилась узкая лента дороги, по которой я и пришел в Полынью из уездного городка N. Сейчас дорога была совершенно пустынна. Я вновь перевел бинокль на поселок и отыскал свой дом, подступавший к самому болоту. Затем посмотрел на соседний дом, где тетушка Краб копошилась в огороде. Словно почувствовав мой взгляд, она распрямилась, подняла голову и поглядела в сторону башни, приложив ладонь к бровям. Я стал наводить бинокль на другие объекты. Вон вышел из магазина милиционер Громыхайлов, нетвердо стоящий на копытах… Староста Горемыжный сидел в своей беседке, из которой торчали его длинные ноги… По улице торопливо шел доктор Мендлев, и стекла его очков блестели на солнце… Около кладбища застыли в соперничестве два храма – православный и тот, где читал свои проповеди Монк. Люди заходили и в церковь, и в этот уродливый «айсберг». Я увидел выскользнувшего из него пекаря Раструбова… За околицей, в кузнице, на минутку показалась кудлатая голова Ермольника: он глотнул воздуха и скрылся в черном проеме дверей… Неподалеку шествовал учитель с сыном Намцевича и охранником. В руках у мальчика был ворох цветов… А вот к ним присоединилась и Аленушка, и они пошли дальше все вместе. Учитель, Клемент Морисович, что-то объяснял им, показывая рукой на репейник… Сделав пол-оборота, я поглядел на особняк Намцевича. Он сидел там же, на балконе, а в руках у него был полевой бинокль, и он наводил его на меня. С минуту мы смотрели друг на друга через увеличительные стекла. Словно проводили разведку перед решающим поединком. Я весело помахал ему, и он точно так же ответил мне. Обмен любезностями состоялся. Рядом с Намцевичем, в кресле, застыло скульптурное изваяние – черноволосая красавица Валерия. Кто она? Кем ему приходится?.. Потом я отвернулся и вновь отыскал свой дом. Мне показалось что-то странное в его положении, что-то изменилось. Ну конечно! Минуту назад окно в мою комнату было закрыто, а сейчас оно распахнуто настежь. И там, в глубине, я увидел мелькнувшую тень. Какой-то человек находился в моей комнате… «Ну все! – подумал я. – Мне это надоело. Пора принимать самые решительные меры и делать облаву на незваных гостей. Какие бы силы им ни покровительствовали…» Способ выследить незнакомца я придумал давно и решил им воспользоваться в самое ближайшее время. Хотя, если разобраться, этот человек (или существо?) не причинял мне никаких неудобств, просто незримо присутствовал где-то рядом.

Закончив обзор, я вернул бинокль Мишке-Стрельцу, и мы спустились по лестнице вниз.

– Понравилось? – спросил он настороженно.

– Ничего кино, – сознался я. – Только звука нет.

– Ты, это, постой-ка… – произнес он, покосившись на шедшего мимо мужчину в малиновом берете. – Ты, я знаю, про деда своего все копаешь…

– Ну?

– Баранки гну… Есть у меня для тебя кое-что.

Мишка оглянулся, теребя в руках свою кепку. Он как-то мялся, не решаясь сказать. Словно боялся чего-то.

– Ну говори, раз начал.

– Я… эта… слышь, знаю, кто замочил старика.

– Кто? – Я почувствовал охватившую меня дрожь, мускулы напряглись, а глаза просто впились в лицо смотрителя. Губы его шевелились, он никак не мог собраться с духом.

– Ладно, – произнес он наконец. – Потом скажу. Вечером. Жди меня часикам к десяти к себе домой. Да закуску не забудь приготовить. Тогда и потолкуем.

– Хорошо! – согласился я, несколько разочарованный. – Приходи. Только обязательно.

– Ну так! – крикнул он мне вслед… И еще громче: – Водки бери не меньше литра!

– Буду ждать! – крикнул и я ему. И лишь потом подумал, что, наверное, напрасно мы обсуждаем наши дела столь громко…

Теперь мне захотелось посетить еще и проповедника Монка в его храме-капище. Поглядеть и послушать, о чем он толкует перед завороженными жителями Полыньи. Я не случайно назвал это уродливое здание айсбергом, по своему московскому опыту зная, что деятельность подобных сект видима лишь на одну восьмую часть; все остальное – скрыто от глаз непосвященных. Они начали вырастать на российской земле с середины восьмидесятых годов, как ядовитые грибы, обильно смачиваемые радиоактивными дождями. Впрочем, это явление расползалось по всему миру, приближая конец света.

Я открыл деревянные двери, взявшись за бронзовое кольцо, и ступил в полутемное помещение, где уже находилось несколько человек. И тотчас же громкий, чуть хриплый голос произнес:

– И вот еще один брат наш явился под сень Дома Радости, чтобы испить благоденственные капли из Чаши Жизни и Смерти! Приветствуем тебя, новый сподвижник нашей веры!

Я не сразу и сообразил, что Монк, стоявший на возвышении, окруженный четырьмя обритыми наголо служками в цветастых одеяниях, обращается именно ко мне. Он показывал на меня рукой, а в другой сжимал короткий жезл, с конца которого сыпались искры, наподобие бенгальского огня. Искрились и тонкие палочки, развешанные по стенам и углам помещения. Здесь пахло каким-то одурманивающим настоем трав, а лица собравшихся были как-то искажены, словно они преломлялись в амальгаме кривых зеркал.

– Привет, привет! – буркнул я довольно непочтительно. – Можете продолжать, вольно.

Монк постарался не заметить моей иронии, вновь обратившись к своей пастве, среди которой я заметил немало молодых людей. Была здесь даже Жанна – медсестра доктора Мендлева. Она отступила назад и отрокировалась ко мне, встав рядышком, почти касаясь моего плеча своей рыжей головкой. Ее зеленые глаза возбужденно блестели, будто только что она испытала плотское наслаждение.

– Я рада, что вы пришли, – шепнула она мне. – Вы не пожалеете. Это что-то… бесподобное.

– Вы уверены, Жанночка? – тихо сказал я. – Можно, я буду так вас называть? Не вешают ли вам лапшу на уши?

Она покосилась на меня, и я еще раз убедился в ее несомненной привлекательности: таких жгучих особ, способных сводить с ума неокрепших юношей, в средние века сжигали на кострах.

– Я всерьез займусь вами! – пригрозила она мне.

– Валяйте, – согласился я, нащупывая ее руку. Пальчики этой Салемской ведьмы податливо оказались в моей ладони, а коготки поскребли кожу. Зачем я стал заигрывать с ней? Не знаю. Наверное, подействовала вся эта одуряющая атмосфера, летящие искры, коварный терпкий запах и бубнящий голос Монка, чья речь не имела ни запятых, ни пауз:

– …вы прикоснулись к блаженству и оно не покинет вас более никогда и дома и в поле и в жизни загробной которая вижу я надвигается полчищами страшных существ детей ваших не бегите от них покиньте отрекитесь от близких несущих вам смерть лишь здесь освободитесь от уз и тягот и найдете приют и кров и счастье вечное а все остальное будет проклято мною служителем бога истинного потому что дана мне часть его и я есть он сам воплотившийся на земле и пришел чтобы открыть вам глаза и уйду с вами…

– Бред сивой кобылы, – прошептал я, вглядываясь в хрупкое, фарфоровое личико отца Монка, на котором выделялась длинная белая борода-кисточка. Маленькие и узкие глаза выдавали его монголоидное происхождение.

– Замолчите, – строго отозвалась Жанна, сжимая мою ладонь. – А то быть беде. Он нашлет на вас Гранулу.

– А что это такое? Объясните мне, темному.

– Это – смерть.

– Тогда пусть он засунет эту Гранулу в свою попу. Пойдемте отсюда, Жанночка. Эта ахинея никогда не закончится.

Неожиданно медсестра легко согласилась. Мы выскользнули за дверь, оставив за спиной монковское «блаженство».

– Над вами предстоит еще много работать, – сказала Жанна, прищуриваясь на ярком солнце и оглядывая меня, как арабского скакуна. Только в зубы не посмотрела.

– А вы заходите как-нибудь вечерком, – нагло ответил я. – Тогда и поработаем.

– И приду! – с вызовом сказала она. – А теперь мне пора к доктору.

Я поглядел ей вслед, отметив стройные ноги, и усмехнулся.

Поужинал я вместе с тетушкой Краб, но перед тем установил в своем доме кое-какие ловушки для назойливых и незваных гостей. Если они обладали материальной плотью, а не представляли собой бестелесные существа, то непременно должны были попасться хотя бы в одну из них. Для этого я распаковал один из своих чемоданов и достал «маленькие хитрости», которые в общем-то держал для друзей, чтобы нам было веселее проводить время. Но обстоятельства требовали их использования сейчас. В коридоре, возле каждой из комнат, я установил на полу крошечные капсулы, которые с треском взрывались, если на них наступить ногой. В своей комнате, под карнизом, поместил свой любимый японский фотоаппарат, задав ему автоматический режим работы: каждые полчаса он производил моментальный снимок. Здесь же, на кровать, я положил диктофон, реагирующий и включающийся на звук или голос, прикрыв его сверху старой газетой. В подвале на обеих лестницах я натянул лески возле верхних ступеней, и тот, кто надумал бы спуститься сюда, непременно бы загремел вниз. Чердак я также оборудовал соответствующим образом: здесь я разбросал тонкую металлическую проволоку-петлю. Ступивший в нее так запутывался, что уже не мог освободиться без посторонней помощи. Она «схватывала» и стягивала и ноги и руки. Но самый главный сюрприз поджидал пришельца в зале. Тут я усадил за стол надутую в человеческий рост резиновую куклу, которая изредка поворачивала голову и реагировала на посторонние шорохи; при этом включался вмонтированный в нее магнитофон, и она произносила зловещую фразу: «Крови хочу, крови! Наконец-то ты явился – иди ко мне!..» А вслед за этим раздавался леденящий душу смех. Голова куклы ужасала оскалом трупа, пролежавшего по меньшей мере с полгодика в сырой земле. Для вящей убедительности я натянул на нее свой свитер, а на темечко нахлобучил найденную здесь же шляпу. Теперь посмотрим, кто кого больше напугает… «Заминировав» таким образом свой дом, я с чистым сердцем отправился к тетушке Краб на блины со сметаной.

За ужином моя верная помощница удивила меня еще одной новостью: ей удалось выяснить у пасечника Матвея, разводившего пчел на южной окраине поселка, любопытную деталь. За день до своего исчезновения к нему заходил за медом дед и вполне серьезно сказал, что чувствует, что скоро умрет. Буквально его слова звучали так: «Жить мне осталось дня три-четыре…» Что это было: ворчливая старческая болтовня или действительно ощущение надвигающейся смерти? Или он просто был уверен, что его убьют? И ошибся всего на сутки? Как бы то ни было, но его прогнозы сбылись… Почему же он не принял никаких мер, чтобы обезопасить себя? Может быть, он знал, что это невозможно? Тетушка Краб в своих изысканиях постаралась на славу и превзошла меня – я ей даже позавидовал. Вот что значит женская хитрость и пронырливость! Пришлось объявить ей еще одну благодарность.

– А не знаете ли вы, что за черноволосая красавица живет у Намцевича? Валерией ее зовут, – поинтересовался я.

– Да мы и сами в поселке гадаем: жена не жена, может, полюбовница? А то и сестра. Или дочка. Шут ее знает. Надо бы с учителем поговорить, он у них в доме частый гость. А что, понравилась?

– Есть немного.

– Ты, я гляжу, в деда пошел. Такой же бабник.

– А он что же, приволочиться любил?

– Так все мужики – кобели окаянные. И он туда же, седина в бороду, а бес в ребро.

– За кем же он тут ухлестывал?

– Да вот за этой самой твоей Валерией… тьфу!

– Быть не может! – изумился я. – Она ж ему во внучки годится. Да и живет за семью замками.

– Что ж с того, коли приспичило? Я с ним разругалась даже однажды. Стыдить начала, а он только молчал да покрякивал.

– И как же на это реагировал сам Намцевич?

– Известно как! – в сердцах ответила тетушка. – Гневался да ругался. Обещал пристрелить старого ловеласа.

– Вот! – торжествующе сказал я. – Вот и еще один повод для убийства.

– Из-за бабы-то? Вряд ли…

– Из-за бабы, тетушка, Троянская война началась. Ну ладно, дорогая моя Мата Хари, пойду я. Спасибо за угощеньице.

Вернувшись домой, я подумал: а может быть, эта таинственная Валерия и есть та самая Девушка-Ночь, смущающая покой жителей поселка? Выбирающаяся в лунную полночь из замка и блуждающая в поисках одинокой жертвы, чтобы увлечь ее к Волшебному камню. В таком случае я не прочь встретиться на ее пути. Эта романтическая идея мне так понравилась, что я, размечтавшись, совсем позабыл о предстоящем визите Мишки-Стрельца. А время между тем приближалось к десяти часам. Скоро он должен был явиться и сообщить мне, кто убил деда. Я наскоро разложил на кухонном столе закуску, приготовил водку (на которую, честно говоря, не мог смотреть после нашего ударного возлияния с Петром Громыхайловым) и стал ждать. Быстро стемнело. Прислушиваясь к тишине в доме, я подумал: сработают ли сегодняшней ночью мои ловушки или нет? Попадется ли зверь в капканы или хитро обойдет их?

Стрелки часов показывали уже четверть одиннадцатого. Мишка-Стрелец запаздывал. Может быть, он вообще не придет, передумал? Или что-то помешало ему? Кто-то? Тот, кто видел, как мы разговаривали возле башни?.. Наконец во дворе звякнула калитка. Я посмотрел сквозь оконное стекло: чья-то тень двигалась по дорожке. Но шел этот человек как-то странно, спотыкаясь, покачиваясь, еле передвигая ноги. «Напился он, что ли?» – подумал я и перешел из кухни в соседнюю комнату, где находился главный вход в дом.

В дверь постучали, вернее, поскреблись – именно такой звук раздался в напряженной тишине. К верхнему стеклу вплотную приблизилось, почти вдавилось лицо Мишки-Стрельца. Оно было ужасно: залитое кровью, мертвенно-бледное, с вытаращенными, кричащими глазами. Я рванул дверь на себя, и Мишка-Стрелец, постояв несколько секунд на пороге, беззвучно шевеля губами, рухнул к моим ногам. В спине у него торчала рукоятка ножа…

Ошарашенный, я отступил в сторону и прислонился к стене. Кровь бросилась в голову, запульсировав в висках. Я почувствовал, как нервно дрожат кончики пальцев, а во рту появился какой-то едкий вкус. Сомнений не было – его убили по дороге ко мне. В моей короткой жизни мне еще не приходилось видеть смерть так близко. Она существовала где-то далеко от меня – на экранах телевизоров, на страницах газет, в беседах со знакомыми… И вот… вот она пришла. Я нагнулся над трупом, не зная, как быть дальше, что делать. Может быть, он еще жив? Нужна срочная помощь… Кто? Доктор Мендлев – это имя сразу же пришло мне на ум. Надо бежать к нему и привести его сюда. Нужен врач, и как можно быстрее. Я переступил через распростертое тело Мишки-Стрельца и выбежал во двор. Луна как раз скрылась за тучами, и меня обступала темнота. А что, если убийца прячется где-то неподалеку? Вон за тем деревом… за кустами малины… Там что-то белеет. Я озирался, напрягая зрение, и мне чудилось, что убийца все время находится за моей спиной, тихо подкрадывается… Собравшись с духом, я пересек двор, открыл калитку и побежал по улице.

Доктор Мендлев еще не спал. Выслушав мою сбивчивую речь, он быстро собрался, взял кое-какие инструменты и торопливо пошел со мной.

– Его убили, понимаете, убили… – говорил я. – Он шел ко мне, а его зарезали, как… как барана. Воткнули нож в спину… А он должен был мне сказать… сказать…

– Я понимаю, понимаю, – успокаивал меня доктор Мендлев. – Так что он должен был вам сказать? И кого убили, я так и не понял толком.

– Сказать… кто убил… нет, потом. Это Мишка-Стрелец.

– Ах, Стрелец! – Доктор вдруг остановился, словно ему расхотелось идти дальше. – Вон оно что!

– Да пойдемте же! Что вы встали?

– Ну-ну! – Мне показалось, что на лице доктора появилась недовольная гримаса. – Хорошо, идемте…

Мы вошли ко мне во двор и поднялись на крыльцо. И тут я остановился как вкопанный. Дверь была по-прежнему распахнута настежь, но… трупа на полу не было. Он исчез… Не осталось никаких следов, которые говорили бы о наличии здесь всего десять минут назад мертвеца.

– Ничего не понимаю, – произнес я, прикладывая пальцы к вискам. – Вот здесь, вот тут он лежал… и нож… Может быть, я сошел с ума? А, доктор?

– Возможно, – хладнокровно отозвался Мендлев. – Но у меня есть другое объяснение. Прислушайтесь!

Где-то неподалеку, кажется на кухне, тихо звякнул стакан и кто-то кашлянул.

– Давайте поглядим, – предложил доктор, – не ожил ли наш мертвец? Такое иногда случается в медицинской практике. Редко, но бывает.

Мы прошли по коридору и отворили дверь на кухню. За столиком сидел Мишка-Стрелец. В одной руке он держал стакан, в другой – вилку с нацепленным на нее огурцом. Рожа его была вытерта от крови, а разноцветные глаза нагло косились на нас.

– Заходите, чего встали? – нахально произнес он, пододвинувшись на скамье. Потом опрокинул в себя водку и захрустел огурцом. – Меня спасла хорошая закуска и выпивка. Угодил, хозяин, слов нет.

– Забыл вас предупредить, Вадим Евгеньевич, – сказал доктор Мендлев, протирая стекла очков. – Наш местный идиот, которого мы имеем честь наблюдать перед собой, большой любитель на подобные фокусы. Особенно с приезжими. Здесь-то его штучки хорошо знают… Когда же вам это надоест, Михаил Евграфович?

– А чё? Весело же. А то живем скучно, как в тине. Дай, думаю, развеселю нашего московского гостя. Будет что вспомнить, когда в столицу вернется.

Я опустился рядом с ним на скамью. Подумал. Потом встал, ухватил Мишку-Стрельца за шиворот и потащил к двери.

– Эй!.. Эй!.. Я еще за ваше здоровье не выпил!.. – забарахтался он. – Слышь, хозяин, положи на место…

– Да оставьте вы его, – вмешался доктор Мендлев. – Ну чего теперь, право… Пусть выпьет.

– Ладно, – сказал я, отпуская его. – Один – ноль в твою пользу. Поздравляю.

Мишка-Стрелец заулыбался.

– Вот так-то лучше… А то – сразу по мордасам! Юмор надо иметь, юмор. С ним жить пользительней.

– Это верно, – согласился и доктор Мендлев. – Только не такой черный. Когда-нибудь тебя в самом деле зарежут.

– Ну и пусть! Я уж достаточно погулял. Водку будете?

Мы переглянулись с доктором Мендлевым и кивнули.

Мишка-Стрелец еще больше расцвел, чувствуя себя, должно быть, хозяином положения, центром внимания, этаким пупом земли, вернее, поселка Полыньи. Он налил водки, болтая и подхихикивая, пока я не прервал его фразой:

– Значит, ты врал насчет того, что говорил мне у башни?

– Почему же? – ответил он, несколько смутившись. – Я и в самом деле кое-чего знаю. Насчет твоего деда.

Я заметил, как насторожился сидящий напротив меня доктор Мендлев. Но теперь уже было поздно останавливаться.

– Ты знаешь, кто его убил?

– Не гони так… Давай-ка еще выпьем да закусим.

Но у меня уже заканчивалось терпение. Я отобрал у Мишки стакан и сказал:

– Пока не выложишь все – не получишь.

– Я могу и из горла…

Пришлось спрятать и бутылку.

– Говори.

– Ну ладно, ладно. Значит, так. Стояла лунная апрельская ночь… Звезды сияли, как маленькие алмазы, а в воздухе разносился аромат дорогих духов…

– Укоротись, поэт хренов. Ближе к телу.

– Вот я о теле и толкую. Я стоял на верхотуре своей башни… чего-то спать не хотелось.

– Алкогольная бессонница, – вставил доктор Мендлев.

– Пусть. Ладно, стою. Смотрю вокруг. Вдруг вижу: двое тащат к озеру что-то тяжелое, какой-то мешок. Положили его в лодку и поплыли… Потом, где-то на середине озера, вытряхнули это из мешка, оно еще булькнуло здорово, и вернулись обратно к берегу. И разошлись. А на следующее утро на берегу нашли одежду твоего деда. А самого его больше никто живым не видел. Вот, собственно, и все. Давай водку.

– А ты не разглядел их, этих двоих «носильщиков»?

– Да далековато было… Хотя…

– Ну-ну, рожай. – Я повертел перед его носом бутылкой.

– Один из них был вроде бы в форме такой пятнистой. Камуфляжной. А второй… и по фигуре, и по всему… походил на нашего… – Мишка-Стрелец выдержал паузу, прежде чем закончить: – Петра Громыхайлова. Милиционера.

– Вот так так! – щелкнул пальцами доктор Мендлев, а я откинулся на спинку стула. Конечно, слова Мишки-Стрельца еще не доказательство: он мог спьяну и ошибиться, да и в воду могли сбросить не труп, а, например, что-то другое… Но под покровом ночи, втайне от всех? Странно… И одежда на берегу…

– Почему же ты ничего не рассказал следователю? – спросил я, наливая ему в стакан.

– Ага! Сейчас. Ты знаешь, кто следствие вел? Дружок Громыхайлова из города. Только бы я рот открыл – меня бы вмиг с башни и сбросили. Ищи дурака!

– Логично. А чего же сейчас разговорился?

– Так надоело молчать, в себе таить. Да и ты вроде человек неплохой. Может, распутаешь этот узелок. Я ведь твоего деда уважал. Жалко его. – Он даже всхлипнул от избытка чувств.

– Ну ладно, будет. О нашей беседе – никому ни слова. Это в твоих же интересах. Надеюсь, Густав Иванович…

– Конечно, конечно, – поспешно отозвался доктор. – Буду нем как рыба.

– А я – как покойник! – сказал Мишка-Стрелец и захихикал. – Здорово я тебя разыграл? А? Знай наших!

И тут я решил отомстить ему, чтобы сравнять счет.

– Мишка, – небрежно сказал я, – сходи-ка в зал, там у меня на столе еще одна бутылка водки стоит… Вот через эту дверь.

– Завсегда рад услужить в таком деле! – взвился он соколом и поспешил в темный зал, где его уже поджидала моя кукла с незабываемым личиком. Мы услышали ее громкий голос: «Крови хочу, крови! Наконец-то ты явился – иди ко мне!», затем – жуткий смех, а потом и дикий вой Мишки-Стрельца. Что-то там грохнулось, упало, раздался топот ног. Обезумевший от страха Мишка побежал не назад, а выскочил через какую-то другую дверь в коридор. Тотчас же с треском начали взрываться разбросанные по полу капсулы. Это еще больше подлило масла в огонь Мишкиной души. Мы слышали, как он бегает где-то по дому, орет благим матом, а в ответ раздаются взрывы капсул. Ловушки сработали. Только не на того, для кого я их приготовил.

– Что это с ним? – спросил доктор Мендлев.

– Должно быть, белая горячка, – невозмутимо отозвался я.

– А что это за взрывы какие-то? Словно стреляют?

– Так… пол трещит. Рассохся.

Наконец Мишка добрался до нас и ввалился на кухню, высоко подкидывая колени. Рухнул на скамью и потянулся к бутылке.

– О-один – од-д-ин, – заикаясь, произнес он.

Утром я проявил пленки, но на фотографиях ничего подозрительного, кроме попавшего в кадры самого себя, не обнаружил. Никто не попался и в хитроумную проволоку-петлю на чердаке, а также не сломал себе шею в подвале, запнувшись о леску. В общем, ловушки мои не подействовали, исключая разве что Мишку-Стрельца, который, вылакав с испугу всю мою водку, спал сейчас возле калитки на травке, так и не дойдя до своего дома. Впрочем, был ли у него дом или он так и жил в башне, в каморке смотрителя? Я растолкал его, дал опохмелиться и отправил восвояси. Потом принялся за мелкий ремонт, поскольку работы по дому еще оставался непочатый край. Где-то перед обедом я вышел прогуляться и направился к кузнице. Мне захотелось еще раз побеседовать с Ермольником. Я уже вышел за околицу, когда со мной произошло странное происшествие. В солнечной тишине, когда вокруг раздавался лишь успокаивающий стрекот кузнечиков, вдруг совершенно неожиданно что-то свистнуло над моим ухом и позади треснула ветка тополя. Я обернулся. Переломленная ветка висела, безжизненно покачиваясь. Я подошел поближе, еще не понимая, что произошло. Но нехорошее предчувствие уже овладевало мной. Поковырявшись перочинным ножиком в дереве, я вытащил маленькую пульку. Небольшую, но достаточную для того, чтобы выпустить мои мозги наружу. Тотчас пригнувшись, я начал лихорадочно озираться. Сейчас вполне мог последовать второй выстрел – а я даже не предполагал, кто и откуда стреляет. С чердака какого дома? С башни или из особняка Намцевича? Я почувствовал, как спина моя покрывается липким потом, а руки дрожат. Пятясь, я развернулся и что есть сил помчался к кузнице. В дверях стоял Потап Ермольник со своим помощником Степой: они наблюдали, как я петляю по тропинке, словно загнанный заяц.

– Ты чего это, парень? Физкультурой занимаешься? – спросил кузнец, когда я, тяжело дыша, остановился возле них.

– Биатлоном. Только таким, где не я стреляю по мишеням, а они по мне. – И я подкинул на ладони найденную пульку.

– От мелкокалиберной винтовки, – произнес кузнец, рассматривая ее. И добавил: – Запугивают. Если бы хотели убить, то не промахнулись бы. Значит, еще поживешь немного…

– Спасибо.

– Говорил я тебе – не высовывайся! Теперь сам себя вини.

– Что же делать?

– Уезжать отсюда.

– Они только того и хотят.

– Один все равно не справишься. Пошли в кузню…

Внутри полыхала жаровня, и красные блики заиграли на наших лицах. Я зачерпнул из чана холодной воды и стал жадно пить.

– Ну, чего хотел спросить? – Кузнец взялся за молот и ударил им по лежащей на наковальне раскаленной болванке, которую помощник сжимал длинными щипцами.

– Что за ссора у вас вышла с моим дедом накануне его смерти? И что он требовал у вас вернуть обратно?

Ермольник усмехнулся.

– А ты глубоко копаешь, парень. Я тебя недооценил. Выйдет из него толк, Степа?

– Выйдет. Чего ж не выйти? – кивнул соломенно-вихрастый помощник.

– Ну так как же, Потап Анатольевич? Ответите вы мне или будете по наковальне стучать?

– Постучу еще, пожалуй…

Я молча ждал минут десять, пока они обрабатывали болванку. Потом помощник сунул раскаленный металл в воду, а Ермольник отложил молот.

– Пойдем, парень, проветримся, – сказал он, и мы вышли из кузницы. Присели на низенькую скамейку. Ермольник достал папиросу и закурил, сплевывая табачные крошки на землю.

– Да из-за ерунды какой-то поссорились! – сказал он вдруг резко. – Я ему говорил, чтобы он не ходил к Намцевичу, а его тянуло туда, словно магнитом.

– Валерия? – произнес я.

Он покосился на меня, не поворачивая головы.

– Знаешь уже? Она. Старый пень. В любовь захотелось поиграть. Вот и доигрался.

– Значит, Намцевич или кто-то из его людей убили деда именно за это?

– Не только. Но и за это тоже. Были у него с Намцевичем и какие-то другие дела.

– Вы уверены в этом?

– Я, парень, ни в чем не уверен. Даже в том, что ты и сам не свел дружбу с Намцевичем.

– Ну конечно! Уж такую дружбу, что он спит и видит, как бы меня из Полыньи выжить…

– Угрожал?

– Было.

– Значит, дело серьезное. Ты бы призадумался.

– А вы что все тут – так его боитесь, что и дышать без его разрешения не смеете?

– Дышать-то еще дышим, а вот по струнке ходить уже учимся.

– Ну, ладно, ваше дело. Живите как хотите, хоть в стойле. А какую вещицу дед у вас требовал обратно?

– Какую… – Ермольник поморщился. – Да тетрадки эти, в которых он свои записи делал. Рецепты всякие… Поначалу он их мне отдал, на хранение. Боялся, что их у него украдут. Еще при жизни его дом кто-то раза два обшаривал… А потом, после ссоры-то, обратно затребовал. Я и отдал.

– А где сейчас эти тетрадки?

– Не знаю.

Я взглянул на него: лицо его было бесстрастно, непроницаемо. Подумав, я не стал ему сообщать, что видел эти тетрадки в первый же день своего пребывания в Полынье и что их похитили из моего дома. Если это сделал сам Ермольник, то он здорово играл свою роль.

– Как жалко! – вздохнул он вдруг.

– Что именно?

– Да то, что я с ним так и не помирился перед смертью…

Ермольник махнул рукой, встал и пошел обратно в кузницу.

Вскоре оттуда донесся стук молота. А я посидел еще немного, пожмурился на солнышко и тоже поднялся. К поселку я шел неторопливо, считая, что если и нахожусь сейчас на прицеле, то так тому и быть. От судьбы не убежишь. Но выстрелов больше не было…

День пролетел незаметно, а к вечеру разразилась гроза. Небо заволокло грязно-бурыми тучами – они наплыли с разных сторон, как вражеское полчище, угрожающе расползаясь все шире и шире, сливаясь в единую массу, готовую обрушиться на землю. Стало трудно дышать, грудь сковывала какая-то тяжесть. В воздухе резко запахло озоном. Я почувствовал, как учащенно колотится сердце, словно спеша куда-то, торопясь успеть на уходящий поезд-мечту. Что-то необычное должно было произойти в эти часы, я ощущал приближение неведомого, уже идущего мне навстречу, и томился в ожидании. Открыв дверь своего дома, я стоял на крыльце и видел, как быстро преображается природа, как напряженно, даже не шевеля листвой, застыли деревья, как пригнулись к земле цветы и трава, будто желая спрятаться от неминуемой бури. Улица передо мной была пустынна, едва различимая в быстро густевшем мраке. Все живое искало убежище, крышу, нору, щель, чтобы на время затаиться, сжавшись в комок. И вот – сверкнула первая молния, внезапно, стремительно, прямо передо мной, разрезав черное пространство, осветив мой двор и улицу… Я вздрогнул, сделав шаг назад. Но не блеснувшая молния напугала меня, нет. Перед калиткой стояла фигура девушки в белом, не шевелясь, застывшая, словно статуя. Я не видел ее лица, потому что на голову ее был наброшен капюшон, а через секунду темнота вновь сомкнулась вокруг нее. И тут прогремел оглушающий гром, будто тысячи литавр ударили одновременно. Потоки воды хлынули с небес…

Напряженно всматривался я в ночь, пытаясь разглядеть, кто стоит там, у калитки? А когда снова сверкнула молния, то холодок пробежал по моему телу: фигура в белом таинственным образом исчезла. Улица по-прежнему была пуста и безлюдна. Куда она скрылась? И была ли она вообще? Не знаю, сколько времени я простоял так, в каком-то немом ожидании. Продолжали сверкать молнии, громыхал гром, и струи воды били в мое лицо. Ветер завывал, как смертельно раненный зверь, стремящийся к своему последнему прыжку. Природа словно бы обезумела. Промокший насквозь, я покинул свой наблюдательный пост на крыльце и вернулся в дом. Вытерев полотенцем голову, я переоделся в сухое, поставил на плиту чайник, а чтобы еще больше согреться, вытащил из запасников бутылку вишневого ликера и пузатую флягу джина. Я приготовил себе изобретенный мною коктейль «Полынья»: равные доли того и другого плюс несколько капель лимонного сока и сверху – ягодка клубники. Блаженное тепло расползлось по моему телу после первого же глотка. Откинувшись на спинку стула, я попивал коктейль и ни о чем не думал. Просто смотрел в окно, в стекло которого настойчиво стучались дождь и ветер. Так продолжалось около часа… Я принимал уже третью порцию полюбившегося мне коктейля и незаметно пьянел. Вообще-то я никогда не пью в одиночестве. Но сегодня был какой-то особенный случай, когда можно было нарушить правила. В этот поздний вечер (а вернее, ночь, поскольку стрелки часов приближались к двенадцати) я чувствовал себя исключительно одиноко. Милена находилась за тридевять земель отсюда. Так же далеко были и все мои друзья. И сейчас мне казалось, что нас разделяет не только пространство, но и время, словно бы я попал в совершенно иное измерение, где люди живут не как… люди, а как призраки. Таким же призраком стал и я, очутившись в этой таинственной стране под названием Полынья.

Дождь все лил и лил, продолжая барабанить кончиками бесчисленных пальцев-щупальцев по стеклу, а ветер, прорываясь через щели в дом, завывая, сотрясал стены и крышу. Дом как бы ожил, проснулся, снова наполнился скрипом и шорохами. Еще одна молния сверкнула прямо перед моим окном, и мне показалось, что мое убежище сейчас расколется пополам – настолько сильно оно содрогнулось от оглушительного грома. Но корабль выстоял, выдержал ударившую в него гигантскую волну. И я, его капитан, потянулся за новой порцией коктейля. Если суждено пойти на дно – так хотя бы не трезвым. Окно трещало под напорами воды и ветра, стекло готово было лопнуть, а в какой-то комнате так и произошло: я услышал характерный звон. Но у меня не было никакого желания посмотреть, что там произошло. Утром, решил я. Сейчас эти мелочи не имеют никакого значения. Пусть этот чертов дом даже сгорит от удара молнии – я не пошевелю и пальцем. Пусть его зальет водой до самого чердака, мне будет все равно.

Новые, постукивающие звуки проникли в мое сознание – но это не были ни дождь, ни ветер. Я повернул голову к окну и увидел прильнувшее к стеклу лицо, бледное, покрытое капюшоном, с устремленными на меня широко раскрытыми темными глазами. Немигающий взгляд словно бы проникал в мою душу, ощупывал ее, стремился к слиянию и единству. Завороженный этим гипнотическим взглядом, я медленно поднялся, находясь в каком-то сомнамбулическом сне. Шагнул к окну и отворил его. Но женское лицо как-то плавно качнулось и отплыло в сторону. Именно отплыло, будто воздушный шарик, который держали за ниточку. Я высунулся и поглядел вокруг, но в кромешной тьме ничего нельзя было разобрать. И только сейчас я заметил, что дождь и гроза уже кончились. Утих и ветер. Лишь деревья продолжали отряхивать капли воды. А тишина надвигалась на меня со всех сторон.

– Валерия? – позвал я, почему-то уверенный, что это приходила она. И что она стоит где-то неподалеку, ждет, чтобы я вышел из дома. Так же медленно и заторможенно я повернулся, прошел по коридору, толкнул дверь и вышел на крыльцо. Я готов был поклясться, что чувствую совсем рядом ее легкое дыхание.

– Валерия? – снова произнес я шепотом. И услышал откуда-то из-за темнеющих передо мной деревьев еле различимое:

– Идем…

Я сделал несколько шагов, хотя что-то в глубине души назойливо стучало, пытаясь пробиться к сознанию, предупреждая не делать этого, остановиться, вернуться обратно в дом. Но я уже был охвачен каким-то адским пламенем, которое влекло меня, подавляя волю к сопротивлению.

– Идем… – вновь услышал я ласковый голос, и белая фигурка скользнула из-за деревьев, проплыла к калитке. И остановилась, повернувшись ко мне и поманив меня рукой. Я приблизился. Нервное напряжение достигло предела, и мне казалось, что еще немного – и я сойду с ума. В это время луна наконец-то выглянула из-за отступающих туч, и я увидел лицо этой девушки. Оно было такое же мраморно-бледное, как и у Валерии, но это была не она. Тоже прекрасное, выточенное словно из фарфора, с гладкой нежной кожей и ослепительными, сияющими глазами, в которых пряталась ночь. «Девушка-Ночь», – подумал я с каким-то мистическим ужасом, коснувшись кончиками пальцев ее золотистых волос, выбившихся из-под капюшона. Да, несомненно, это была именно она.

– Идем… – повторила она чуть слышно. – Идем…

– Куда? – Я вздрогнул.

– Идем. Идем, – ничего больше не объясняя, произнесла Девушка-Ночь. Она приблизилась ко мне, и вдруг, я даже не ожидал этого, ее руки обвили мою шею, притянув голову. Я увидел расширенные зрачки, а затем ее губы почти впились в мои. Этот поцелуй длился так долго, что я позабыл о времени, позабыл, кто я, и где нахожусь, и что со мной происходит. Жив ли я вообще или уже плыву вместе с Девушкой-Ночь в царство Смерти. Я не знаю, сколько времени мы так стояли, слившись в поцелуе и обнимая друг друга. Но в том, что это было живое существо, с горячей пульсирующей кровью и жарким телом, а не холодное явление из потустороннего мира, я уже не сомневался.

– Идем, идем… – поторопила меня она, отрываясь от моих губ.

– Но куда? – снова повторил я. – Вот мой дом. Приглашаю тебя.

– Идем… – Она словно бы и не слышала, о чем я говорю.

Взяв мою руку, Девушка-Ночь потянула меня за собой. И я не стал сопротивляться, послушно идя рядом с нею. Мы прошли по пустынной улице, спустились вниз, к зарослям папоротников, и я уже догадался – куда мы движемся и какова конечная цель. Но мною овладела странная и безмятежная легкость, я не ощущал своего тела, земной тяжести под ногами. Мне казалось, что я плыву, что оба мы, держась за руки, оторвались от поверхности и летим навстречу ожидающему нас счастью. Вот мелькнули березки, я почти коснулся их плечом… вот мы проплыли над болотом… а вот и Волшебный камень на земляной косе, темнеющий внизу жарким ложем… на который мы медленно опускаемся… и он принимает нас… он поглощает нашу энергию и отдает нам взамен свою, космическую… он заставляет биться наши сердца в ином, небесном ритме… я понимаю: это камень Любви… он создан для блаженства и покоя… он послан вслед за изгнанными из Рая людьми… райский осколок, чудом оказавшийся в Полынье… Я раздвоился: я вижу себя со стороны… Мы оба обнажены… мы обнимаем друг друга, переплетаемся, как две прекрасные, золотистые змеи… не в силах оторваться… теряя сознание от страсти…

– Идем… идем… идем… – шепчет Девушка-Ночь всего лишь одно слово, и мне хочется повторять вслед за ней…

Наш танец любви не кончается, а вспыхивает с новой силой. Мы познаем мир, и себя, и друг друга, преображаясь в существа, которым подвластно все, открыты все тайны, и Волшебный камень сбрасывает пелену с наших глаз… Мы снова плывем, слившись воедино, – у нас одно тело… мы покидаем эту землю… навсегда… и нет жалости к ней… она должна скоро погибнуть… и лишь потом, когда-нибудь… мы вернемся…

– Идем… Идем.

Она зовет меня, и я знаю, что пойду за ней, куда бы она меня ни привела. Ее глаза так близко, что я нежно целую их. Веди меня, Девушка-Ночь… Веди меня к смерти.

– Идем… идем… – слышу я сквозь угасающее сознание.

Мне кажется, что я сплю, но я продолжаю обнимать ее и любить… И наш полет длится бесконечно долго… Звезды сияют рядом с нами, мы можем коснуться их рукой… Они холодны, как кусочки льда… одна из них стремительно падает вниз… возможно, кто-то видит это с Земли… но мы для него – незримы… Девушка-Ночь ласково смотрит на меня, проводит рукой по моему лицу, закрывает мои глаза… Я засыпаю. Я засыпаю, положив голову ей на колени…

Я очнулся в своей кровати от жгущего мое лицо солнечного луча и пытливого взгляда. Принадлежал этот взгляд доктору Мендлеву, который сидел на стуле, закинув нога на ногу и сцепив на груди руки. Стекла его очков поблескивали.

– Нуте-с, хорошо, – сказал он. – Хорошо, что вы наконец-то очнулись.

– А… что было? – невнятно спросил я. Я чувствовал, что тело мое горит и ломит, а голова кружится. Мысли мои как-то путались, и я смутно вспоминал минувшую ночь… Была гроза, потом… меня позвала за собой Девушка-Ночь. И мы пришли к Волшебному камню… Мы любили друг друга. Потом… Как я вернулся обратно и оказался в своей постели? Куда подевалась она? Было ли это вообще или мне приснился чудесный сон? Я провел под одеялом рукой по своему телу: на нем не было ничего. Я был раздет догола. Вот так так…

– Что было? – переспросил доктор. – Не знаю. Шел мимо, гляжу: дверь вашего дома раскрыта настежь. Я и зашел, чтобы напомнить вам о сегодняшнем спиритическом сеансе у Дрынова. Но когда я заглянул в вашу комнату, то увидел вас в состоянии тяжелейшей горячки. Вы метались по подушке, бредили, звали кого-то… Я ввел вам два кубика аминазина. И вы успокоились. А сейчас выглядите гораздо лучше… Нехо-рошо-с! – добавил он строго.

«Что – „нехорошо-с“? – подумал я. – Что выгляжу лучше или что впал в горячку? Когда этот доктор начнет разговаривать нормальным языком?»

– Ночью вы, как я полагаю, где-то бродили? – продолжил между тем Густав Иванович. – Если в грозу, то это вообще безумие. Возможно, у вас начинается воспаление легких.

– Глупости, я совершенно здоров, – отмахнулся я. – Просто легкое головокружение. Знаете, доктор, произошла совершенно невероятная вещь… Я… только не считайте меня сумасшедшим… Я встретился с Девушкой-Ночь.

Доктор вздрогнул, словно его коснулись оголенные провода, лицо скривилось, а взгляд стал жестким и гневным.

– Не говорите ерунды! – сердито сказал он. – Девушки-Ночь не существует. Вы больны.

– Нет, Густав Иванович. Я был с ней. Она привела меня к Волшебному камню.

– Нет! – почти вскричал он. – Это неправда.

– Отчего вы так волнуетесь? Не приснилось же мне все это?

– Вот именно – приснилось. На кухне я обнаружил початую бутылку джина и ликера. Вы что, пили и то и другое? Хорошенькая смесь… Вот и свалились замертво.

– Предварительно раздевшись догола? Сомнительно. Будьте любезны, отвернитесь, я надену халат… А теперь пойдемте на кухню.

Меня слегка покачивало, и я все еще чувствовал себя не в своей тарелке. Поставив на плиту кофейник, я уселся и с сомнением поглядел на бутылку джина, решая сложный вопрос: пить или не пить? Потом, махнув рукой, плеснул себе в стакан немного жидкости.

– Не следовало бы! – осуждающе покачал головой доктор. Он явно был чем-то расстроен.

– Присоединяйтесь.

Густав Иванович все еще качал головой, но тем не менее произнес:

– Разве что ликерчика? Ну, налейте немного.

Мы выпили, глядя друг на друга. У доктора был какой-то жалкий, потерянный вид, словно он только что лишился крупной суммы денег.

– А вы знаете, эта Девушка-Ночь – чудо как хороша, – сказал я, чувствуя, что мой разговор неприятен доктору, но не в силах остановиться. Она и в самом деле занимала сейчас все мое воображение. Может быть, я был в нее влюблен? Странно, но я не ощущал никакого стыда или неловкости перед моей отсутствующей женой Миленой. Как будто я изменил ей не с живой женщиной, а с ирреальным явлением в образе Девушки-Ночь. Милена – это одно, а моя ночная чародейница – совершенно другое. Их жизненные судьбы никогда не пересекутся. Доведется ли и мне когда-нибудь увидеть вновь Девушку-Ночь?

– Перестаньте, – тоскливо отозвался доктор. – Охота вам меня дразнить.

– Да что же я такого сказал? Я просто констатирую факт. Эх, доктор! Если бы вы ее видели… Вы бы тоже не удержались и поплелись бы за ней на край света.

– Хватит!

– А вот что любопытно: как я добрался обратно? От Волшебного камня? Там же кругом болото. Я и в прошлый раз, когда мы были там с Горемыжным, чуть не оступился. А ночью? Да еще в таком эйфорическом состоянии духа. По идее, я сейчас должен лежать в болотной жиже, на самом дне… Может быть, это она меня вывела к дому?

– Ну довольно, довольно! – взорвался доктор и потянулся к бутылке. – Вы видели глупый сон. У вас нервы не в порядке. Я дам вам порошки и микстуру.

– Давайте лучше я угощу вас коктейлем «Полынья». Вот это микстура так микстура. И вот что: сходим-ка к Волшебному камню. Если я действительно был там ночью, то должны остаться какие-то следы.

– Без меня! – отрезал доктор, но приготовленный мною коктейль выпил. Я видел, что ему и хочется пойти вместе со мной, и что-то мешает, словно он не желал поверить в существование Девушки-Ночь. Некоторые научные мужи до того прагматичны в своих ортодоксальных учениях, что готовы отрицать даже реальные факты. А факты были таковы: когда я все же уломал доктора Мендлева и мы прошли на островок суши в болоте, где лежал Волшебный камень, то обнаружили там всю мою одежду. Выходит, я добирался до своего дома совершенно голый? Забавно… Хорошо, что мне не встретился кто-нибудь из жителей поселка, страдающий бессонницей. Тогда бы в Полынье появилась еще одна легенда, о каком-нибудь Лунном человеке.

– Ну-с, что вы теперь скажете? – торжествующе спросил я, собирая в охапку свои шмотки. Доктор заметно побледнел, губы его подрагивали.

– И все равно это ничего не доказывает, – упавшим голосом произнес он. – Вы могли прийти сюда в гипнотическом состоянии, раздеться, забыться во сне, а потом вернуться домой.

– Что же я, зомби?

Доктор не ответил: он был очень расстроен. Даже присел от огорчения на Волшебный камень и провел по нему ладонью. Затем резко поднялся, словно обжегся.

– Пойдемте отсюда, – сказал он. – Меня ждут дела.

На улице мы молча расстались, и я вернулся к себе. Сегодня был мой последний свободный день – завтра, в субботу, уже должны были приехать гости и моя жена. Оставалось закончить мелкие работы по дому и заранее приготовить какие-нибудь экзотические блюда. Но в этом мне должна была помочь тетушка Краб. Она пришла ко мне к обеду и принесла целого поросенка, купленного у жены Горемыжного. Пятачок с хреном и гречневой кашей должен был быть запечен в духовке. Пока же она принялась месить тесто, чтобы испечь расстегаи с грибами и луком, а также и торт с клубничной начинкой. Я же приготовил различные холодные закуски, сложив их затем на ледник.

О том, где я провел минувшую ночь и с кем, я умолчал. Иначе бы тетушка Краб сильно расстроилась. Она искренне верила, что Девушка-Ночь приносит несчастье. И с ней можно было согласиться, поскольку все любовники, по ее словам, кончали плохо: тонули в болоте, падали с башни или вообще исчезали бесследно. Что же, местная ночная Клеопатра брала суровую плату за свою любовь – жизнь. Совершали ли они самоубийство сознательно или что-то подталкивало их к этому? Вопрос, который волновал меня сейчас больше всего. Я и сам ощущал какие-то изменения, происходящие со мной. Будто испытал на себе воздействие какого-то запрещенного медицинского препарата и под влиянием его стал приобретать новые черты характера, видеть окружающее в иной плоскости. Бесспорно, минувшая ночь не прошла для меня бесследно. Нет, я не подумывал о самоубийстве – такие мысли даже не приходили мне в голову, но какая-то тяжесть каменным грузом все равно лежала на душе.

В половине десятого за мной зашел доктор Мендлев, и мы отправились к поселковому служителю прессы – Викентию Львовичу Дрынову. В его доме уже собрались все местные спириты: учитель Клемент Морисович Кох, сидящий в углу комнаты и просматривающий старую газету; булочник Ким Виленович Раструбов, нервно теребящий свои рыжие тараканьи усы и подозрительно покосившийся на меня; проповедник Монк с длинной белой бородой, заулыбавшийся при нашем появлении и закивавший головой, словно китайский болванчик; староста Илья Ильич Горемыжный, чье темечко чуть ли не доставало до потолка, рассеянно бродивший по помещению; сам хозяин с благородной седой шевелюрой и рыжая ведьмочка Жанна, сверкнувшая чудовищно зелеными глазами в нашу сторону.

– Думаю, что Вадима Евгеньевича Свиридова представлять нет надобности – все его уже знают, – произнес Дрынов. – А посему не будем терять времени. Предлагаю начать.

– Согласны, – ответил за всех пекарь.

Мы расселись вокруг большого круглого стола, покрытого черным бархатом, на котором лежало перевернутое блюдо, а на нем – человеческий череп, смотрящий пустыми глазницами прямо на меня. В углах комнаты горели четыре свечи. Слева от меня сидел поселковый староста, справа – Жанна, выглядевшая на этот раз очень сосредоточенно. Впрочем, у всех здесь были весьма серьезные лица, на которых играли красные блики. Установилась полная тишина, лишь изредка доносилось свистящее дыхание пекаря, страдавшего одышкой. Жанна наклонилась ко мне и шепнула:

– Если блюдо звякнет один раз, это означает – «Да». Два раза – «Нет».

– Начнем! – еще раз повторил Дрынов, строго оглядывая всех собравшихся.

Горемыжный громко высморкался, виновато взглянув на него. Дрынов коснулся кончиками пальцев бархата, и мы все повторили за ним этот жест.

– Есть ли кто в этой комнате, кроме нас? Ответьте! – замогильным голосом воззвал хозяин, прикрыв веки. Блюдце под черепом слегка звякнуло, хотя до него никто не дотрагивался.

– Присутствует… – шепотом выдохнул Горемыжный. Я заметил, что на лбу у него выступили маленькие бисеринки пота. Монк теребил своими тонкими пальцами длинную бороду, а учитель Кох напряженно впился взглядом в череп. Нога Жанны соприкоснулась с моей, но смотрела она также в центр стола.

– Кто ты? – продолжил Дрынов. – Дух человека или служитель Сатаны? Ответь.

Блюдце звякнуло несколько раз, потом еще и еще. Дрынов достал приготовленную бумагу и карандаш и начал считать. Каждое позвякивание означало порядковый номер буквы алфавита. В результате подсчетов обозначилась такая фраза: «Меня звали Борисом. Я был убит в Полынье в конце прошлого века».

– Твой убийца понес наказание?

Блюдце звякнуло два раза.

– Встретился ли ты с ним в загробном мире?

Одно позвякивание.

– Вы – в аду?

Блюдце подтвердило.

– Можно тебе задавать вопросы?.. – Он согласился. Дрынов провел рукой по своей шевелюре.

– Прошу вас, господа, спрашивайте. У нас мало времени. Дух Бориса может в любую минуту покинуть нас.

Первым вызвался доктор Мендлев. Нога Жанночки в это время все теснее прижималась к моей. Интересно, как на такую фривольность реагировал дух Бориса? Или ему было все равно, чем мы там занимались под столом?

– Когда я получу ответ на свое прошение из Министерства здравоохранения? – несколько смущенно произнес Густав Иванович.

– Никогда, – перевел позвякивание блюдца Дрынов.

Доктор с кислым видом откинулся на спинку стула.

– Бюрократы проклятые, – тихо проворчал он. – Третий год не могу добиться перевода…

– Та… которую я люблю… Ответит ли она мне взаимностью? – спросил учитель, а его бледные скулы покрыл яркий румянец.

Тут не надо было ничего и переводить: блюдце просто звякнуло два раза. Дрынов сожалеюще развел руками. «Кто же его пассия? – подумал я. – Уж не Валерия ли?» По крайней мере, в поселке она была единственной женщиной, достойной поклонения. Если, конечно, не считать Девушки-Ночь…

– У меня вопрос чисто материальный, – выдохнул Горемыжный. – Я собрался новый дом строить. Осилю или нет?

Ответ прозвучал несколько странно:

– Огонь, пришедший с неба, поглотит все.

– А когда я умру? – спросил вдруг Раструбов, не спуская глаз с черепа.

Блюдце начало свое позвякивание, а Дрынов торопливо записывал. Наконец он подсчитал буквы и с каким-то испугом взглянул на пекаря.

– Вы умрете в этом году, – прочитал он текст.

Лицо Раструбова пошло красными пятнами, глаза забегали, останавливаясь на каждом из нас.

– Как же… так?.. Не может того… быть! – с отчаяньем забормотал он. – Я совершенно здоров… Неправда.

Блюдце как-то обиженно звякнуло, чуть не подпрыгнув и не свалив череп.

– Тихо, господа, тихо! – воззвал Дрынов. – Оставим все обсуждения на потом. Дух Бориса может рассердиться и удалиться.

Пекарь замолчал, с ненавистью косясь на блюдце.

– Хочу спросить одно: что будет с тем, кто мне мешает? – произнес маленький Монк, продолжая теребить бороду. По-моему, он даже выдергивал из нее длинные волоски.

Закончив расшифровывать позвякивание, Дрынов зачитал:

– Смерть через распятие.

– А я снова вернусь к любви. Как и Клемент Морисович, – сказала Жанна. – Завладею ли я его сердцем?

– Да, но если другая женщина удалится из него, – перевел Дрынов. Потом взглянул на меня: – Хотите что-нибудь спросить?

– Конечно. – Я обвел взглядом собравшихся. – Кто убил моего деда?

– Протестую! – взорвался вдруг пекарь, не спускавший с меня злобных глаз. – Вы, молодой человек, явились сюда с определенной целью и… и не вмешивайте нас в свои игры!

– А вы вообще – труп, – отрезал я. – И лучше бы помолчали.

– Да как вы смеете! – закричал пекарь. – Это наглость! Я не позволю!

– Спокойно, господа, спокойно! – вновь вмешался Дрынов. – Смерть Арсения Прохоровича еще настолько свежа в нашей памяти, что… имеем ли мы право подвергать ее обсуждению?

– Но мы же интересуемся предстоящей смертью уважаемого Кима Виленовича, которая будет не менее свежа и горяча? – сказал я. – Что ж в том такого?

– Щенок… – тихо прошипел пекарь. Будь его воля, он бы убил меня взглядом.

– Как, господа, решим? – обратился к присутствующим Дрынов.

И тут блюдце само начало позвякивать. Хозяин схватил карандаш и стал поспешно записывать. Потом, когда блюдце умолкло, Дрынов прочитал:

– Дух Бориса может ответить на этот вопрос, но – в абсолютной темноте. Таково его условие… Потушите свечи, – обернулся он к Жанне.

Та встала и, обходя комнату, загасила их одну за другой. Помещение погрузилось в полный мрак, поскольку и шторы на окнах были плотно задернуты. Я услышал, как Жанна пробирается к столу, садится рядом со мной. Вокруг ничего не было видно. Лишь слышались какие-то шорохи, сдавленное дыхание. Мне показалось, что кто-то поднялся, скрипнула половица. У меня появилось такое ощущение, что за моей спиной стоит человек. Я напрягся, ожидая самого худшего. Если это западня, то они здорово придумали. В этой темноте, среди невидимых врагов, я был абсолютно беспомощен.

– Итак, – услышали мы голос Дрынова. – Я спрашиваю: кто убил Арсения Прохоровича? Или он умер в результате несчастного случая?

Блюдце молчало. Потом произошло нечто странное: оно звякнуло с такой силой, что казалось, раскололось пополам. Что-то упало со стола и покатилось по полу. Кто-то вскрикнул. Жанна нащупала мою руку и сжала ее.

– Включите свет! – громко произнес доктор Мендлев. – Сеанс окончен.

– Почему? – спросил кто-то.

– Блюдце разбилось.

– Дух Бориса удалился, – сказал Дрынов. – Мы чем-то обидели его.

Через несколько секунд под потолком вспыхнула лампочка – хозяин стоял возле выключателя. Блюдце на столе было действительно расколото на четыре части, а черепа не было. Он валялся в углу комнаты, и Дрынов, нагнувшись, бережно взял его в руки, словно это была его любимая игрушка. Все облегченно вздохнули, задвигались, откинулись на спинки стульев. Казалось, все они избежали какой, – то опасности. Но я был уверен, что кто-то из них вставал и подходил ко мне. Что ему было надо? Тревожное чувство не позволило мне расслабиться так же, как и всем остальным. Я покосился через плечо и обмер: к спинке моего стула были прикреплены оголенные провода, а другой их конец тянулся к розетке. И если бы я сейчас коснулся их спиной, то… Представив себе смерть от электрического удара, я содрогнулся. Я медленно отодвинулся и поднялся. Жанна проследила за моим взглядом и, будто бы увидев ядовитую змею, в ужасе закричала.

Итак, уже во второй раз меня хотели убить. Только теперь опасность была гораздо серьезнее: меня уже не предупреждали, а намеревались действительно смертельно ужалить. Кто положил провода на спинку стула, чтобы я, откинувшись, коснулся их? Я возвращался по полутемной улице и раздумывал. Там, в доме Дрынова, все были озадачены не меньше меня. Сам хозяин выдвинул сомнительную версию, что это проделки духа Бориса, чье терпение мы испытывали целый час. Но сделать это мог любой из них. Каждому из семерых не составило бы труда положить провода, воткнув предварительно штепсель в розетку. Все они хорошо ориентировались в комнате, поскольку собирались там не раз. А абсолютная темнота была не помехой. Но этот «кто-то», очевидно, заранее подготовился и знал, что я также приму участие в спиритическом сеансе. И предполагал, что в определенный момент свет в помещении будет потушен. А кто предложил погасить свечи? Кажется, сам Дрынов, выдав это за желание покойного Бориса. Вряд ли здесь было простое совпадение. Возможно, хитроумный замысел кого-то из участников сеанса. Пекаря, у которого я вызывал явную ненависть? Или тихий Горемыжный? Монк, учитель, доктор Мендлев? Потушившая свет Жанна? Дрынов? Или пробравшийся в темноте в комнату кто-то еще, посторонний? Ответа у меня не было…

Я почти подошел к дому, когда от дерева вдруг отделилась чья-то фигура и шагнула ко мне. На голове была натянута лыжная шапочка с прорезями для глаз. Я даже не успел ничего сообразить, как получил сильнейший удар ногой в грудь и отлетел назад, а в это время второй, стоявший за моей спиной, обрушил на меня еще один удар, в область шеи. Свалившись на землю, я почувствовал, что сейчас задохнусь от боли. Новые удары посыпались на меня с двух сторон – по спине, животу, затылку. Я обхватил голову руками и согнулся, прижав колени к груди. Я еще не потерял сознание, но знал, что это произойдет очень скоро. Потом меня приподняли и прошипели в самое ухо:

– Ну что? Понял теперь, что тебе надо делать? – и бросили, словно мешок с песком, обратно на землю.

Сколько времени я лежал так, распластавшись, – не помню. Но мне было весьма худо. Наконец, поднявшись кое-как, я огляделся. Мой дом был в двух шагах, а напавшие на меня бандиты исчезли. Ковыляя, держась рукой за грудь, я добрался до калитки, открыл ее, поднялся на крыльцо. И здесь чуть не упал от сильного головокружения. Потом вошел в дом, качаясь как тростник. Славно поработали ребята, подумал я, профессионалы… Но уже на кухне, ощупывая себя, я убедился, что, слава Богу, ничего не сломано, все кости целы. Очевидно, в их задачу не входило превращать меня в калеку. Это было еще одно предупреждение – на сей раз последнее. Кому-то очень хотелось, чтобы я испугался до смерти и убрался из Полыньи восвояси. Моя борьба приобретала самую пикантную остроту, где ставкой была – жизнь Вадима Свиридова. Я плеснул себе в лицо холодной воды, а затем налил целый стакан джина. И залпом выпил. Закашлявшись, посмотрел на себя в зеркало. Ничего себе видец! Под глазом уже расползался темно-бурый синяк величиной с блюдце, почти такое же, в которое назвякивал только что дух Бориса. Что завтра скажет Милена, когда увидит меня? Я приложил к синяку холодный утюг и закурил, задумчиво пуская в потолок кольца дыма. Что ни говори, а мой отдых в поселке Полынья удался на славу. Все тридцать три удовольствия… Будет что вспомнить в Москве. Если, конечно, я вообще туда вернусь. А не лягу на кладбище рядом с дедом. Но такая перспектива меня мало устраивала. Вывод: надо сматываться, пока не поздно. Но и уезжать, не закончив начатого дела, мне не хотелось. Я вообще парень очень упрямый, есть во мне нечто этакое баранье. И когда меня бьют ногами – мне это не нравится. Я стараюсь найти обидчиков и ответить им тем же… Мне пришлось выпить еще порцию джина, прежде чем я принял окончательное решение: остаюсь в Полынье.

В это время с улицы донесся голос:

– Эй, Вадим Евгеньевич! Вы не спите?

«Еще один ночной гость, – подумал я. – Надеюсь, без лома».

Я открыл дверь и вышел на крыльцо. Навстречу мне шла Жанна, помахивая сломанной веточкой.

– Ночь-то какая чудесная! – сказала она. – Пойдемте погуляем?

– Спасибо, уже нагулялся, – отозвался я, поворачиваясь к ней своим синяком.

– Ой! Что это с вами?

– Налетел на дерево. А дерево оказалось с кулаками.

– Ну вам просто страшно не везет! То электрические провода под боком, то… А кто это был? У нас в поселке вроде бы нет хулиганов.

– Значит, завелись. Хотите выпить?

– Хочу, – подумав, ответила Жанна.

Мы прошли на кухню, и я приготовил свой фирменный коктейль «Полынья».

– Пейте, пейте. Это вкусно. Сразу увидите скрытые пружины многих явлений в этом мире.

Она выпила свой бокал маленькими глотками, озорно поглядывая на меня.

– Какой у вас сейчас смешной вид! Как у пирата, пострадавшего во время абордажа. Знаете что: давайте сюда вашу аптечку, я все-таки медсестра. И обязана оказывать первую помощь.

Она обработала мой синяк свинцовыми примочками, смазала йодом поцарапанную щеку и разбитую губу. Потом строго приказала:

– Раздевайтесь.

– Рановато еще в постель, – отозвался я. – Давайте, Жанночка, немного поболтаем да выпьем. Это от нас никуда не уйдет.

– Дурачок, – улыбнулась рыжая ведьмочка. – Я хочу посмотреть, где вас еще настигло кулачное дерево.

Пришлось скинуть рубашку. На груди, боках, спине было довольно много синяков и подтеков, и Жанночка занялась их обработкой. Я держал в руке стакан и периодически прихлебывал. Надо было отдать должное ее профессиональному умению облегчать страдания больных. Здесь вообще, как погляжу, жили одни профессионалы. И били и лечили не хуже, чем в Москве.

– Ну все! Одевайтесь, – сказала она наконец.

– А стоит ли? Все равно потом придется снова освобождаться от одежды. – Я подошел к ней вплотную, мы молча обнялись и поцеловались.

– Не стоит, – прошептала она, расстегивая кофточку.

Утром я проснулся поздно. Жанны рядом со мной уже не было. Она улетела из моей постели, как ранняя зеленоглазая птичка, оставив смятые подушку и простыни – символы нашей ночной любовной борьбы. А я подумал: «Что это со мною происходит? В этой Полынье я превращаюсь просто в какого-то Казанову…» Прежде ничего подобного со мною не было. За все годы супружеской жизни я изменял Милене всего пару-тройку раз, и то не по какому-то там страстному увлечению, а находясь в тривиальном опьянении. А тут… Всему виною климат, решил я. И… наличие рядом с домом Волшебного камня.

Умывшись, я долго рассматривал в зеркало свой синяк. Благодаря стараниям Жанны он перескочил через стадию кровавого посинения и сразу вступил в фазу желто-лимонного вздутия. Хуже обстояло дело с ребрами, которые начинали ныть при каждом резком движении. Я наскоро позавтракал,₍ а потом стал собираться в город, куда в двенадцать часов дня прибывал рейсовый автобус с железнодорожной станции. На нем-то и должны были приехать мои гости. Но перед тем у меня произошла еще одна важная встреча. Когда я брился, в дверь дома громко постучали.

– Не заперто, входите! – крикнул я, повернувшись.

На пороге стоял бородатый и обросший мужчина с красным, обветренным лицом. В руке он держал ведерко, в котором плескалась рыба.

– Принимайте! – произнес он. – Это вам подарок от всех нас. Свежая, только что поймана. Я – Валентин, мой брат вам рассказывал обо мне.

– Очень рад… Но зачем же? Я заплачу.

– Нет. Пусть это будет как бы в память об Арсении. Он очень много для меня сделал. Можно сказать, на ноги поставил, когда я плашмя лежал.

– Ну, спасибо… Хотите выпить?

Рыбак отрицательно покачал головой.

– О чем вы хотели меня спросить?

– О деде. Ведь это вы обнаружили первым его труп? В камышах?

– Я.

– И что дальше?

– Пошел к Громыхайлову. Мы его вместе и вытащили на берег, где посуше. Там он и лежал с полчаса, пока джип не подъехал. А потом его увезли на ледник, к доктору Мендлеву. Вот, собственно, и все. – Валентин замолчал, но я чувствовал, что он чего-то недоговаривает. Не хочет или боится кого-то?

– Валентин, давайте начистоту: вам что-нибудь показалось странным в утопленнике? Вспомните, это очень важно. Я подозреваю, что моего деда убили. А потом сбросили в воду. Были какие-то следы на трупе?

Рыбак тяжело вздохнул, поглядел на меня выцветшими на солнце бледно-бледно-голубымиглазами. В нем шла какая-то внутренняя борьба.

– Оставьте вы это, – сказал он наконец. – Ну да, была вмятина на виске… Я еще подумал, что его волной об камень ударило. Труп-то ведь долго в озере был. И носило его, и кидало, как мячик.

– А могли и живого стукнуть, – промолвил я.

– Могли, – согласился он. – Только кому это надо?

– А тому, кто вас предупреждал не рассказывать об этом. Ведь вас предупреждали? Кто?

– Люди Намцевича… – неохотно отозвался он. – Которые тело увезли.

– Почему?

– Не знаю. Сказали, чтобы я рот на замке держал.

– Слушайте, Валентин, а почему они у вас тут всем распоряжаются? Словно опричники. Чего вы терпите?

Рыбак пожал плечами, как будто это положение было вполне естественным. И если Советскую власть сменила власть Намцевича, то так и должно быть. Кто-то всегда доберется до шеи и усядется там, свесив ножки.

– Пойду я, – сказал он. – Будьте здоровы…

Я проводил его до калитки, а затем отнес ведерко с судачками к тетушке Краб. Она пообещала запечь их к обеду в тесте. А разглядев мой синяк, всплеснула руками:

– С кем это ты подрался, Вадим?

– Лошадь копытом звезданула, – ответил я.

– Это какая же лошадь? Микиты, что ли? У нас только она одна в поселке и есть. Только ведь старая уже, еле ноги волочит. Чем же ты ее раззадорил?

– Пучок горящей соломы под хвост сунул. Хотел посмотреть, что из этого выйдет.

– Врешь ты все, охламон, сочиняешь!

– Вру, тетушка, вру. Весь мир на лжи держится…

В одиннадцать часов я пешком отправился в уездный городок N. Солнце припекало, вдоль дороги тянулись высоченные сосны, а вокруг не было ни души. Если кто собирался меня убить, то идеальнее места не сыщешь. Как-то неуютно было идти, чувствуя, что где-то в зарослях может таиться враг. Я пожалел, что оставил дома ракетницу, которую прихватил из Москвы. Вещица почти безобидная, но пугнуть могла. Где-то на полпути я услышал за спиной тарахтенье мотоцикла. Повернувшись, я отступил к обочине. Вскоре показался и сам владелец этого незаменимого в сельской местности транспорта. Петр Громыхайлов в милицейской форме затормозил рядом со мной.

– Куда путь держишь? – строго спросил он. – По ягоды собрался? – Удивительно, но милиционер был совершенно трезв.

– В город, – ответил я, настороженно глядя на него. Я не забыл, что это именно он тащил тяжелое тело (деда?) вместе с кем-то из охранников Намцевича к озеру. И следователем по этому делу был его близкий приятель. Все здесь было как-то взаимосвязано, переплеталось, и концы клубка надежно укрывались от моих глаз.

– И мне туда же. Садись в коляску, подвезу… Откуда синяк? – спросил он, когда мы поехали.

– С водонапорной башни свалился.

– Это ничего, бывает… А может, вмазал кто?

– Может, и вмазал.

Я вдруг подумал, что одним из тех, кто на меня напал минувшим вечером, вполне мог оказаться и сам Громыхайлов. Судя по всему, он крепко сидел на крючке у Намцевича. Какую наживку он проглотил?

– Петя, а ведь ты влип, – неожиданно произнес я.

Громыхайлов слегка покосился на меня. Его борцовская шея напряглась.

– Ну-ка? Договаривай…

– Кое-кто видел, как ты тащил что-то в мешке к озеру. С одним из барбосов Намцевича. Накануне исчезновения деда.

Наверное, мне не стоило открывать свои карты раньше времени, но я не мог остановиться. Мне хотелось поскорее разрубить этот гордиев узел. Здесь, на пустынной дороге, мы были одни и… будь что будет.

– Кхе-кхе!.. – хохотнул милиционер. – Шутник ты, Вадим. Юморист эстрадный. А если мы козу в озеро бросили?

– Зачем?

– Бодливая была очень.

– Это не я шутник, Петя, а ты. Жванецкий прямо.

– А кто же нас видел? – поинтересовался милиционер.

– Девушка-Ночь.

– Кхе-кхе… Ладно, сам догадался. Не иначе как Мишка-Стрелец. Один он по ночам не спит… Нет, Вадик, ошибаешься ты. Я к смерти твоего деда не имею никакого отношения.

– А кто имеет?

– А вот этого я не знаю.

– Не знаешь или не скажешь?

– Слушай, дружок, ты, часом, не в прокуратуре работаешь?

– Ага, в ней самой.

– Так у нас прокуроров не любят. – Громыхайлов вдруг затормозил так резко, что я чуть не вылетел из коляски. Он повернулся и молча положил свою тяжелую руку на мое плечо. – Тебя сейчас удавить или попозже? Мало вчера досталось? – с какой-то ласковой интонацией спросил милиционер.

– Лучше – попозже, – подумав, отозвался я. – Мне еще надо завещание составить.

– Тогда поторопись. У тебя жена, дети есть?

– Имеются. В разных городах России.

– Подумай о них, Вадик.

– Спасибо за заботу, Петя. Я подумаю.

Громыхайлов снова завел свою тарахтелку, и мы поехали дальше. Но больше не разговаривали. Я чувствовал, что настолько разворошил это осиное гнездо в Полынье, что жалить меня теперь начнут со всех сторон. Вскоре показались одноэтажные домики уездного городка N. Мы въехали на центральную площадь, куда должен был подойти рейсовый автобус, и Громыхайлов высадил меня. А сам отправился в местное управление милиции. У меня было еще полчаса в запасе. Я покрутился по площади, выпил в киоске кружку холодного пенистого пива, которое оказалось гораздо лучше московского, купил свежих газет. Потом пошел бродить по улочкам, разглядывая старинные здания, сохранившиеся еще с начала века. Судя по всему, это был когда-то типичный среднерусский городок, населенный купцами и мещанами, дворянами и служилыми людьми, держащими на своих плечах всю Россию. Наверное, если здесь и шло какое-то революционное брожение, то очень слабое, поскольку русский человек привык жить в спокойствии и порядке. Но все это спокойствие и порядок в один прекрасный момент ухнуло в полынью…

Рейсовый автобус пришел с большим опозданием, где-то около двух часов, но зато привез всех моих гостей и любимую женушку. Она спрыгнула первой и попала сразу же в мои объятия. Я поцеловал ее чуть вздернутую верхнюю губку и родинку на левой щеке и тут же вручил ей купленное у Зинаиды янтарное колечко. Милена недовольно поморщилась, сказав, что ненавидит янтарь. Вот всегда она так: говорит неправду, лишь бы позлить и как-то ошарашить меня. Такой уж у нее характер. Но колечко тем не менее немедленно надела на палец и залюбовалась им. Следом спустилась супружеская чета Барсуковых – оба они работали в каком-то рекламном агентстве, сочиняли стишки про шампуни, лосьоны и туалетное мыло. Потом посыпались и все остальные – журналист одной из молодежных газет Комочков, Ксения, любимая подружка Милены, и капитан налоговой полиции Егор Марков, как всегда нахохленный, словно озябший воробушек. С кем-то я обнялся, с кем-то поздоровался за руку, хотя все они были наши старинные друзья, с которыми мы были знакомы от десяти до двадцати лет. С Колей Комочковым я, например, сидел за одной партой, Барсуки жили в соседнем подъезде с незапамятных времен, капитан Марков вообще был моим каким-то троюродным родственником, а Ксения и Милена вместе ходили в одну спортивную секцию. В Москве мы часто собирались у кого-нибудь на квартире или выбирались на лоно природы, где жарили шашлыки, пили вино и веселились, пытаясь как можно дольше задержать уходящую молодость. Комочков и Марков были холостяками, Ксения также еще не выбрала себе спутника жизни, а Барсуковы успели наплодить троих «барсучат», хорошеньких и игривых, которым не хватало лишь трех характерных полосок на спине.

– Откуда синячище? – деловито спросил Марков. Он был небольшого роста, но жилистый и спортивный, а когда надо, то мог справиться и с тремя здоровенными отморозками.

– Из леса, вестимо, – отозвался я. – Дровишки собирал, да полено одно подпрыгнуло – и хрясь в глаз.

– Ты меня познакомь с этим поленом, я его обстругаю.

– Нет, это его какая-нибудь местная голубка клюнула, – предположила Ксения, дотрагиваясь до моего синяка. – С лиловой губной помадой.

– Не смей касаться моего мужа! – заявила Милена. – Своего заведи и трогай тогда сколько влезет.

– Нужен он мне больно, твой Вадик!

– Ах, значит, тебе мой муж не нужен? А ну забирай его немедленно.

– А что это за дырка такая на карте – Полынья? – спросил Комочков. Он был высокий и веснушчатый. Писал в свою газету в основном на бытовые темы и вел колонку уголовной хроники.

– Там живут вампиры, монстры и прочие чудовища с клыками, – пошутил Сеня Барсуков, который отличался веселым и незлобивым характером, а его супруга, изящная и подвижная брюнетка, Машенька, тут же сочинила стишок:

– Ты угадала, – отозвался я. – На ужин у нас будет поросенок с хреном.

– Если ты его приготовил сам, то я заранее отказываюсь, – сказала Милена.

– Можно подумать, что в нашем семейном гнездышке ты никогда не ела из моих рук ничего. По-моему, я не отходил от плиты ни днем ни ночью.

– Ночью надо заниматься другим делом, а не ловить кайф на кухне, – вставила Ксения, чьи волосы красились столь часто, что я уже забыл, каков их настоящий цвет. У нее были мелкие, но привлекательные черты лица, а тренированная шейпингом фигура – почти идеальная для тридцатилетней женщины. Когда-то у меня с ней был небольшой романчик, закончившийся неудачей и на который Милена посматривала сквозь пальцы.

– Берите свои сумки – дальше нам топать пешком, – сказал я, подхватывая вещи жены.

Мы тронулись в путь, весело переговариваясь и перебраниваясь. Так было всегда: стоило лишь нам собраться всем вместе, и легкое подтрунивание друг над другом не кончалось. Пока мы шли, беззаботно дурачась, мимо нас протарахтел на своем мотоцикле Петр Громыхайлов, глаза которого уже были налиты водкой и кровью. Да и транспортом своим он управлял как-то по наитию, вихляя из стороны в сторону. А потом в направлении города проехал джип «чероки» с тремя охранниками Намцевича. Они внимательно оглядели всю нашу процессию. И веселье мое почему-то пошло на убыль. Я вспомнил, что нас может ожидать в Полынье. И с тревогой подумал, имею ли я право подвергать жизнь своих друзей и жены опасности. Ведь совершенно неизвестно, как начнут развиваться события в этом поселке дальше. Не обернется ли все трагедией? Но мосты позади нас уже были сожжены…

Впереди показались черепичные крыши Полыньи, над которыми кружили вороны. Откуда они взялись, эти черные предвестники смерти? Но мои друзья продолжали веселиться, нисколько не проникнувшись внезапно поразившим меня унынием. Я по инерции отвечал что-то шутливое, а сердце продолжало сдавливать какое-то предощущение беды. Наконец мы подошли к моему дому. Возможно, за последнюю неделю я уже свыкся с его неказистым и мрачным видом, и он даже стал вызывать у меня нечто похожее на отеческую нежность к уродливому ребенку, но у друзей и жены это пристанище вызвало обидный для меня смех.

– Это и есть твое наследство? – спросила Милена, фыркнув.

– Его наследство в штанах, – тут же вставила Ксения довольно бесцеремонно. – А это какой-то ангар для искалеченных самолетов.

– Дом Эшеров, как у Эдгара По, – поправил Комочков. – Он не рухнет, когда мы войдем внутрь?

– Входите, входите, не бойтесь, – сказал я, открывая дверь. – Сейчас я покажу вам ваши апартаменты. Предупреждаю заранее: все комнаты проходные, так что не обессудьте. Все они соединяются друг с другом коридором, а третья дверь ведет в общий зал. Есть в некоторых помещениях еще и люки, через которые можно попасть в подвал или на чердак. Такая вот странная планировка, придуманная моим дедом. Все претензии по этому поводу – к нему.

– Наверное, он был большой шутник, коли построил такое чудище, – произнес Сеня Барсуков.

– А привидения в доме водятся? – спросила его жена. – Страсть как люблю заигрывать с нечистой силой.

– Еще наиграешься, – мрачно сказал Комочков и клацнул перед ее носом зубами.

– А мне нравится, – невозмутимо высказался Марков, и я благодарно взглянул на него. Хоть один человек не вытер ноги о детище деда. Но, оказывается, я поспешил с выводами. – В этой темнице наверняка произошло не одно убийство, – добавил Марков. – Я чую это.

– А может быть, еще и произойдет, – уточнил Комочков.

Я махнул рукой и начал разводить их по комнатам. Капитана Маркова поместил в первой, где был главный вход; Комочкова рядом с ним, на кухне; в третьей, с верандой, расположились супруги Барсуковы; в четвертой – с выходом на задний дворик, Ксения; ну а пятую я уже давно приготовил для нас с Миленой. Шестая комната оставалась незанятой. Я всем им дал ровно один час на отдых, а потом мы должны были собраться в общем зале.

Выпавший нам час отдыха мы с Миленой, не сговариваясь, решили использовать по-своему. Едва мы остались одни, как она прильнула ко мне, просунув руки под рубашку, а я приподнял ее и закружил по комнате. Иногда мы начинали вести себя как сумасшедшие, особенно если долго не виделись. Потеряв равновесие, я свалился вместе с ней на кровать. Потом в воздух полетела одежда, плавно опускаясь на пол… Но, очевидно, я слишком понадеялся на свои силы, которые были небеспредельны и чей запас сильно поизрасходовала ночная ведьмочка. Порох перед встречей с женой надо держать сухим.

– Ты сегодня не в форме, – разочарованно произнесла Милена, приподнимаясь и поправляя прическу.

– Извини, – сказал я. И добавил: – Я по тебе очень соскучился.

– Не заметно. Наверное, нашел здесь уже какую-нибудь крыску?

– А ты? Чем занималась в Москве ты? Ездила по знакомым?

– Будем ссориться? Начинай.

– Нет. Иди ко мне.

– Вот это уже другой разговор.

И мы вновь прильнули друг к другу. Все-таки мы представляли довольно странную пару, с абсолютно разными характерами и темпераментами, и, по идее, давно должны были разбежаться в разные стороны. Но, наверное, наши магнитные поля были заряжены на «плюс» и «минус», и вот это-то крепко-накрепко и сцепляло наши сердца. Другой такой ненормальной пары не было во всем свете. Взмокшие, уставшие от любви, мы так и уснули обнаженными, держа друг друга в объятиях.

Разбудила меня Ксения, которая накинула на нас простыню, а теперь недовольно отчитывала:

– Сам говорил – час, час! А уже прошло целых два. Где обещанное гостеприимство? Где развлечения? Где хотя бы холодное пиво? Все дрыхнут, как сурки. Марков куда-то ушел. Комочкова не добудишься. Барсуки заперлись. Вы тут как кошки… прости, Господи! Давайте вставайте. Показывайте местные достопримечательности.

– Ксения, скройся! – сказал я. – Дай одеться.

– Эка невидаль! – ответила она, но все-таки удалилась.

Я растормошил Милену, которая сладко потянулась.

– Вставай, голубка нежная. Гости расползаются, как майские жуки.

Пока моя женушка облачалась, я решил удивить ее своей находкой и вытащил из-под кровати завернутые в покрывало мечи.

– Смотри, что мне осталось от деда! Такой штучкой запросто можно отсечь голову. Попробовать, что ли, на Комочкове?

– Прелесть! – сказала Милена, касаясь пальчиком острого лезвия. Но потом, видя написанное на моем лице неподдельное восхищение, добавила: – Дрянь порядочная… Сдай в металлолом.

– Нарочно меня злишь?

– А мне нравится, когда ты расстраиваешься.

– Почему, родная?

– Потому что ты становишься такой… беззащитный. Как черепаха без панциря. И тебя хочется приласкать.

– Дурацкая логика. Подобные черепахи годятся только для супа.

– Значит, я хочу тебя съесть. – И мы опять чуть не оказались в постели.

Стрелки часов показывали половину шестого. Я вышел в зал, взял в руки медное блюдо с деревянной колотушкой, приготовленные заранее, и три раза громко ударил. Гонг означал, что пора пить чай. В чисто английской традиции. Двери комнат стали отворяться…

– Чего гремишь? – спросил заспанный Комочков. – Пожар?

– Наконец-то проснулся, – ответила за меня Ксения. – А где Марков?

– Хозяин, пару чая! – приказал Барсуков.

– Я страшно проголодалась, – заметила его супруга. – Где обещанный поросенок?

– Его съел наш бравый капитан, – сказала Милена. И обернулась ко мне: – Ну, давай, миленький, тащи самовар, чего вылупился?

– Ты ведешь себя бесцеремонно, – отозвался я с некоторой долей обиды, но поплелся на кухню. Кто, кроме меня, накормит эту орду?

Мы все уже сидели за большим длинным столом и пили чай с приготовленным тетушкой Краб клубничным тортом, когда появился Егор Марков, неся в руке мертвую гадюку.

– На болоте убил, – гордо сообщил он, бросая ее на стол.

– Убери немедленно эту гадость! – завизжала Ксения, опрокинув чашку. Казалось, змея все еще продолжает шевелиться.

– А что, не нравится? – удивился капитан. – Смотри, какая прелесть, как шкурка переливается, блестит…

– Ну, ты, Егорушка, совсем того… – поддержал Ксению Комочков. – Ты бы еще дохлую крысу приволок.

– Не было там крыс. Только гадюки.

– А зачем ты вообще потащился на болото? – спросил я.

– Люблю острые ощущения. Это успокаивает мои нервы.

– А как ты ее замочил, сыщик? – поинтересовался Барсуков. – Из пистолета застрелил?

– Нет. Стану я тратить патроны. Палкой по морде. И весь разговор.

– Методы у тебя какие-то… бериевские, – сказала Милена. – Она хоть призналась в чем-нибудь перед смертью?

– Всю малину выдала. Отвезу ее в Москву и сделаю чучело. – Марков взял гадюку за хвост и унес в свою комнату. Потом присоединился к нашему чаепитию с совершенно невозмутимым видом. – Ну, какова будет программа на вечер? – деловито спросил он, отхватив огромный кусок торта.

– Праздничный ужин в десять часов, – ответил я.

– Снова будешь бить в свой медный таз? – усмехнулся Комочков.

– Предлагаю сыграть в карты, – сказала Ксения. – На раздевание.

– Ты этим в Москве занимайся, – остановил ее я. – А здесь наслаждайся природой.

– А вот я не понимаю, как можно ею наслаждаться? Цветочками вашими, травкой, закатом. Все это можно посмотреть в кино, не слезая с кресла. И комары не покусают.

– Ты, Ксюша, чахлое дитя каменных джунглей. Дай тебе волю, ты бы всю землю забетонировала.

– А ты, Вадимка, кактус на подоконнике. Еще неизвестно, когда зацветешь. Так и проторчишь в горшке всю жизнь.

– Отлезь от моего мужа, – вмешалась Милена. – Он хоть и кактус, но уколоть может. Знаешь, какие у него под кроватью мечи лежат?

– Какие? Покажи.

Не только Ксения, но и все остальные стали меня упрашивать, и мне пришлось сходить в комнату и принести свои трофеи. Оружие стало переходить из рук в руки.

– Славная сталь! – сказал Марков, рубанув воздух.

Комочков также махнул мечом, но угодил им по стулу, разрубив спинку.

– Ну, хватит, хватит! – Я отобрал у них мечи, чувствуя, что они изломают всю мебель.

– Пошли, погуляем? – предложила Маша Барсукова.

Мы согласились и через несколько минут вышли на улицу. Я хотел повести их к Волшебному камню – показать самую яркую достопримечательность Полыньи, но потом решил оставить это лакомство на другой раз. Кроме того, уже начинались сумерки, и идти в это время на болото было опасно. И я повел своих гостей к озеру.

– А где все жители? – спросил Сеня. – Никого не видно. Словно мы попали в царство мертвых.

– Они здесь рано ложатся спать, – сказал я. – Другой часовой ритм.

– Так в этом озере утонул твой дед? – произнесла Милена, когда мы подошли к берегу. Она держала меня под руку и прижималась к плечу.

– Да, – мрачно ответил я, и в этот момент над нашими головами сверкнула ослепительная молния, зигзагом расколов темное небо, на которое вновь наползли тучи. Через секунду ударил гром.

– Бежим скорее обратно! – вскрикнула Ксения. – Сейчас начнется жуткая гроза!

– А я люблю плавать в грозу, – хладнокровно отозвался Марков и стал не спеша раздеваться. Скинув одежду и оставшись в одних плавках, он полез вводу. Мы молча наблюдали за ним, зная, что остановить нашего капитана, если он что-то задумал, невозможно.

– Сумасшедший! – встревоженно прошептала Милена.

Марков нырнул, а затем поплыл вдоль берега, делая размашистые гребки и громко отфыркиваясь.

«А чем я хуже его?» – подумал вдруг я.

– Ну, кто еще смелый? – подзадоривая, крикнул Егор.

В это время начался дождь – сначала мелкий, словно бы подкрадываясь к нам, а потом сразу же открылись все краны и на нас обрушились потоки воды. Я уже сбросил с себя одежду и тоже полез в озеро.

– Куда, идиот? – крикнула мне вслед Милена.

Но я плыл к Маркову, не обращая ни на кого внимания.

– Хорошая водичка, – сказал мне капитан. – Теплая.

– Угу! – согласился я, нырнув.

Толща воды сомкнулась над моей головой, и я поплыл с открытыми глазами, всматриваясь в песчаное дно. Глупая мысль закралась в мою голову: что дед где-то здесь, рядом со мной. Что он не утонул, а просто превратился в какую-то большую рыбу, может быть в сома, и лежит где-нибудь под корягой, шевеля усами и поджидая меня к себе в гости. На ужин. Что едят сомы? Мелкую рыбу? Сейчас он встретит меня и пробулькает: «Здравствуй, внучек! У тебя нарядные жабры и плавники. Как я рад, что ты тоже превратился в сома. Вместе нам будет веселее…» Я вынырнул и огляделся. Оказывается, к нам уже присоединились Комочков и Барсуков. Они брызгались друг на друга, а сверху нас всех поливал еще и небесный водопровод. Три женские фигурки, съежившись, стояли на берегу.

– Давайте сюда! – крикнул им Марков. – Здесь посуше!

Первой решилась Милена.

– Только у меня нет купальника, – отозвалась она.

– Ну и что? – подал голос Комочков. – Мы с Барсуком тоже голые плаваем.

– Милена, прекрати! – строго сказал я, но она уже разделась и, обнаженная, ступила в воду.

– Класс! – выразился Марков, нырнув словно дельфин.

Оставшиеся на берегу две грации, оказавшись в меньшинстве, не стали себя долго уговаривать, предпочтя присоединиться к нашей теплой компании. Скинув с себя всю одежду, они поплыли рядом с нами. Над нами сверкали молнии и гремел гром, лились потоки воды, а мы плескались в озере, словно расшалившиеся дети, хотя каждому из нас было под тридцать. Конечно, это было полное безумие – плавать в грозу, но нами овладела какая-то долгожданная свобода, которая никогда не пришла бы к нам в пыльной и загрязненной, будто большая помойка, Москве.

– Три русалки и четыре пингвина, – прокричал Комочков. – А где тутошний водяной? Или он дрыхнет?

– Сейчас мы его разбудим! – откликнулся я и нырнул. И вдруг почувствовал, как у меня сжимается сердце: кто-то стискивал его железными пальцами, останавливал… Меня повлекло вниз, на дно… Я успел вынырнуть и глотнуть воздуха, но какая-то сила не отпускала меня. И я увидел сверкнувшую молнию, а потом воды озера сомкнулись над моей головой.

Очнулся я на берегу, а мне казалось, что я все еще плыву где-то в озере: кругом была вода. Потом я сообразил, что это льет немилосердный дождь, и услышал рядом с собой голос Маркова:

– Очухался, а притворяется мертвым. Вставай, великий утопленник!

– Кто меня вытащил? – спросил я, оглядывая стоящих возле меня друзей.

– Кто же, кроме нашего боевого капитана, способен на это? – сказал Комочков. – Я бы лично не пошевелил и пальцем.

Милена склонилась надо мной, присев на корточки.

– Дорогой, тебе лучше? – спросила она, чуть не плача. А может, уже и поплакала – кто ее знает?

– Чего-то сердце прихватило, – ответил я.

– А мы думали, ты комедию ломаешь, – сказал Сеня. – Все-таки мы все дураки, что полезли в воду.

– Во всем виноват Марков, – сердито произнесла Ксения.

– А я вас заставлял? – тотчас же откликнулся он. – Голову надо иметь на плечах.

– Вот у тебя-то ее и нет. Кочан какой-то с ушами.

– Пошли домой! – произнес я, поднимаясь. – Там будем браниться. В тепле. А я, как заслуженный утопленник Советского Союза, помирю вас.

Пока мы шли обратно к дому, Милена держала меня под руку, словно боялась, что я сейчас вырвусь и снова нырну в озеро.

– Что же ты меня так пугаешь, негодник? – сказала она шепотом.

– А что бы ты стала делать, если бы я действительно утонул?

– Вышла бы замуж за Маркова. Я ему давно нравлюсь.

– Тогда Егорке не надо было бы меня спасать…

– Это он действительно сглупил.

– Может быть, вернемся и повторим финальную сцену?

– Нельзя войти в одно и то же озеро дважды. Мы придумаем что-нибудь другое. Такое же душещипательное.

– Хорошо, – согласился я.

Тогда я еще не знал, насколько наш разговор будет близок к истине. Когда мы вернулись домой, меня освободили от кухонных обязанностей, а подготовкой к ужину занялись женщины. Разогрели долгожданного поросенка, достали с ледника холодную закуску и все остальное, а Комочков стал открывать бутылки. Наконец стол был полностью сервирован, и мы уселись, горя желанием немедленно приступить к трапезе. Аппетит после купания в озере разыгрался нешуточный. Даже у меня, наглотавшегося доброй порции воды. И хотя я чудом избежал смерти, но меня не покидало какое-то странное ощущение, что я повторяю путь деда, и мое сегодняшнее спасение – лишь отсрочка. Самое главное ожидает не только меня, но и всех нас, явившихся в Полынью с беззаботным весельем, впереди.

Марков постучал вилкой по бокалу, призывая всех к молчанию.

– Хочу сказать тост! – произнес он строго. – Втяните языки и слушайте. Мы собрались здесь благодаря усилиям нашего дорогого полупокойника Вадима Евгеньевича Свиридова. Но есть еще одно обстоятельство, которое заставляет меня внести минорную ноту в наш праздничный ужин. Это – нелепая и трагическая смерть Арсения Прохоровича, моего дальнего родственника и кровного деда Вадима, в чьем доме мы имеем честь пребывать. Я мало знал этого воистину замечательного человека, но был много наслышан о его феноменальных способностях. Он исцелял людей – а это высшая мудрость и истинное призвание, которое дано не каждому. И если он сейчас… слышит нас, то пусть возрадуется и пребудет в мире и вечном покое! Помянем его, друзья, и не будем забывать о тленности всего сущего и близости неизбежной смерти! – Закончив свою витиеватую тираду, Егор лихо опрокинул в себя водку, не позабыв крякнуть при этом.

– Ну… ломанул! – с завистью произнес Комочков. – Где это ты так тостировать научился?

– Приходится, понимаешь ли, пить с разными барыгами ради дела, – ответил Марков, пережевывая ветчинку.

– А правда, что твой дед был… колдуном? – спросила вдруг Ксения.

– Не знаю. Наверное. Так он сам себя называл, – сказал я.

– И может явиться ночью? Как привидение?

– Ровно в полночь, – уточнил Комочков. – К тебе первой. Ты еще никогда не соблазняла привидение? Приготовься.

– А он был симпатичный мужчина?

– Как наш Вадим. Он и сам, должно быть, колдует по ночам. Лапки лягушек варит.

– Милена, твой муж знает какие-нибудь заклинания? Чем он тебя приворожил?

– Не скажу, – ответила Милена, поглаживая мое плечо.

А гроза тем временем продолжалась и становилась все сильнее и сильнее. Дом буквально сотрясался от сильных порывов ветра, и казалось, что на поселок надвигается ураган. В зале не было окон, возле стен горели лишь свечи, но мы все ощущали, что где-то над крышей сверкают молнии, и слышали рокочущие раскаты грома. Все это сливалось в какую-то тревожную симфонию дождя, ветра и грома, щемящих душу звуков, словно небесный оркестр принялся исполнять свой траурный марш. И мы, сидящие за столом, будто бы справляли поминки, и даже шутливый разговор не мог помешать напряженному ожиданию чего-то сверхъестественного, которое обязательно должно было случиться.

– Страшно как-то, – сказала вдруг Маша, оборвав подтрунивание Комочкова.

И он не стал продолжать, умолкнув на полуслове. Маша выразила чувства всех нас. Возможно, лишь Егор Марков не был охвачен этим мистическим страхом, который явился невесть откуда, проникнув в полутемный зал. Он продолжал орудовать большим кухонным ножом, разрезая поросенка на блюде на равные порции. Он был по-прежнему абсолютно спокоен и невозмутим.

– Ну, вот и готово, – сказал наш капитан. – Можно приступать жрать.

– Ты бы выражался поблагороднее, – заметил Комочков.

– Неужели ты ничего не чувствуешь, Егорка? – спросила Милена.

Марков покрутил головой, принюхался.

– Чувствую ароматный запах, – сказал он. – А что? Поросенок должен пахнуть навозом?

– Да нет же! Мне кажется, что сейчас кто-то незаметно вошел сюда и уселся рядом с нами. Восьмым.

Все притихли, опасливо оглядываясь.

– Тебе надо в Баден-Баден ехать, на воды, – произнес Марков, отправляя в рот кусачек мяса. – Вадим, отправь свою жену лечиться. У нее нервы не в порядке.

– Но я тоже чувствую это, – сказала Ксения, расширив от ужаса глаза.

– И тебя туда же! – вынес свой вердикт капитан. – В одну палату. А на дверь – амбарный замок. Ну, кто у нас еще страдает головокружением от страха? Будем дрожать или начнем есть поросенка?

Комочков молча разлил мужчинам водку, а дамам – вино.

– Все дело в грозе, – сказал он. – Электрические заряды в воздухе аккумулируют атавистическое начало в человеке. И он, словно пещерный житель, стремится спрятаться как можно дальше. Кроме того, новая обстановка… странный дом… Все естественно. Не надо их ругать, Егор. Мне и самому как-то не по себе.

– Если не ошибаюсь, ты был в некоторых горячих точках. Где стреляют. Неужели там тебе было спокойнее? – ядовито спросил Марков.

– Как ни странно – да. Война есть война. Там враг ясен. А вот когда его не видно и не слышно, но ты ощущаешь его присутствие, то… Все непонятное вызывает помутнение рассудка. Спокойный человек становится легковозбудимым, храбрец – трусом. А философ, привыкший докапываться до самой сердцевины непознанного, превращается в истеричную и нервную девицу, если ему выпадет счастье провести ночь на кладбище, среди мертвецов. Вспомните гоголевского Хому. Кажется, он сдвинулся с ума, когда на него полезла вся эта загробная нечисть?

– Ты, Коля, возбудитель вируса, только не гриппозного, а мистического, – сказал Марков. – Я читал некоторые твои статьи о полтергейсте в московских квартирах, о всякой загадочной чертовщине. Все это ерунда. Вам, журналистам, специально приплачивают, чтобы вы пугали народ. Когда человек начинает думать о небыли, то уже не обращает внимания на бытовые трудности. Все вы, газетчики, продажные девки. Вас надо пороть при большом скоплении зрителей.

– Хватит задираться, – остановил его Барсуков.

Но Маркова понесло на всех парусах. Он даже поднялся со своего стула.

– Я докажу вам, что ваш страх связан не с теорией Комочкова о каких-то там параллельных мирах, которую он старательно развивает на страницах своей бульварной газетки, а с элементарным невежеством. И переутомлением. – Егор вышел из-за стола, и мы еще не понимали, что он собирается сделать.

– Что ты задумал, Егорушка? – спросила моя Милена.

– Хочу сыграть с вами в одну игру.

– А как она называется?

– «Убийца в темном доме».

– Чего-то я не слышал о такой… – проворчал Сеня. – У нее хоть есть правила?

– Правила пишутся по ходу игры.

– Я категорически отказываюсь, – произнесла Маша, но Марков уже подошел к первому подсвечнику и потушил его.

– Эй, эй! – крикнул я. – Хватит дурачиться!

– Пусть гасит, – мрачно откликнулся Комочков. – Ему же хуже будет.

Прежде чем мы успели остановить Маркова, он быстро обошел зал, задул все свечи, и все вокруг погрузилось в темноту. Потом где-то хлопнула дверь. Очевидно, Егор вышел из зала.

– Индюк налоговый, – сердито произнесла Ксения. – Как его только в полиции держат?

– А там все такие, – отозвался Сеня.

– Я не могу найти свою вилку. И стакан, – сказал Комочков. Что-то на столе звякнуло, опрокинулось. – Кажется, я разлил водку… – добавил он.

– За это тебя надо убить, – тотчас же произнес Сеня. – Раз игра называется «Убийца в темном доме», то должен быть и труп. Непременно. Вот ты им и станешь.

– Хватит вам, – вмешалась Маша. – Это не смешно.

Все это стало мне напоминать недавний спиритический сеанс в доме Дрынова. Не хватало лишь, чтобы кто-нибудь снова подбросил электрические провода к моему стулу. Если дух Бориса действительно существует и блуждает где-то по поселку, то здесь его ждет гостеприимный прием с развлечениями. Рядом вдруг громко взвизгнула Милена.

– Эй! – шепотом сказала она. – Кто-то коснулся моей ноги. Это ты, Вадим?

– Я даже не пошевелился.

– А кто же тогда?.. Коля, ты?

– Если это Комочков, я ему морду набью! – пригрозил я.

– Была охота лезть к твоей жене, – пробормотал он. – Я пытаюсь водку нащупать.

– Может быть, он не там щупает? – предположила Ксения.

– Ой! – опять взвизгнула Милена. – А теперь кто-то до головы дотронулся… Брысь! У тебя здесь нет кошек?

– Была одна, прожорливая. Федором звали. Может, вернулась?

– А куда Егор подевался?

– Ну, все, надоело! Сейчас я включу свет. – Я поднялся и на ощупь направился к выключателю. Но сколько ни щелкал – электричества не было.

– Наверное, Марков заранее вывернул пробки, – предположил Сеня. – Вот скотина!

– Или что-нибудь случилось на станции, – ответил я. – Во время такой грозы могли отключить электроэнергию. Либо провода оборвались.

– А есть здесь автономная подстанция, в Полынье?

– Есть. Только генератор слабенький. Вряд ли его сегодня пустят. У кого есть спички? Зажжем хотя бы свечи.

Но спичек ни у кого не оказалось.

– Моя зажигалка пропала, – сказала Ксения.

– И моя тоже, – отозвалась Милена.

– Это все работа Маркова, чтоб ему провалиться! – высказался Сеня. – Он все заранее продумал. То-то сидел с таким хитрым видом, морда аж светилась…

– Ну что, так и будем сидеть в темноте? – спросила Маша.

– Пойду пошарю на кухне, – сказал я. – Где-то у меня там валялся коробок.

– Не ходи! – жалобно попросила Милена. – Мне страшно.

– Глупости. Егор только того и желает, чтобы мы все тут смертельно напугались.

Я потерял в этой кромешной темноте ориентировку и не знал, где находится кухня. Осторожно двигаясь вдоль стенки, я нащупал какую-то дверь и толкнул ее, оказавшись в комнате номер шесть, той самой – пустующей, которую не занимал никто из моих гостей. Помещение лишь на мгновения освещалось сверкавшими за окном молниями. Теперь надо было идти вправо по коридору, и тогда бы я добрался до кухни, миновав комнату Маркова, где был главный вход в дом. А слева находились наши с Миленой апартаменты. Подумав, я решил сначала идти к себе, чтобы взять фонарик. Но едва я вошел в свою комнату, как где-то позади меня раздался страшный, чудовищный вопль, который мог принадлежать и мужчине и женщине, но, скорее всего, какому-то нечеловеческому существу. Этот крик внезапно оборвался, словно его остановила чья-то рука, а меня всего просто передернуло. Неприятное ощущение еще больше усилилось, когда чья-то тень мелькнула передо мной и выскользнула из комнаты через вторую дверь. Я быстро схватил со столика фонарик и посветил вокруг. Комната была пуста, но здесь явно кто-то побывал. Я интуитивно чувствовал это. Между тем в зале раздался еще один крик, голосила женщина. Кажется, это была Ксения. А потом кто-то побежал по коридору. В довершение всего и на чердаке послышались чьи-то осторожные шаги. Я выскочил в зал, направив фонарик на моих гостей. Но за столом сидели только двое: Маша Барсукова и Милена. Остальные стулья были пусты.

Обе женщины смотрели на меня широко раскрытыми глазами, в которых таился страх.

– А где… все? – недоуменно спросил я. – Кто кричал?

– Ксюша, – с трудом выдавила из себя Милена. – А кто вопил первый раз – не знаю. Кажется, где-то в подвале…

– Потом Ксения вскочила и убежала, – добавила Маша, тесно прижимаясь к моей жене. – А Коля и Сеня пошли ее искать.

– Оставайтесь здесь, – предупредил их я. – Что-то странное творится в доме. Мне это не нравится.

– Ты хочешь нас бросить? – испуганно спросила Милена.

– Ничего с вами не случится. Если будете сидеть на месте. А я пойду поищу их.

Я открыл дверь в комнату номер три, где разместились Барсуковы, и пошел налево, в сторону кухни. Но здесь тоже никого не было. Между тем кто-то продолжал передвигаться по чердаку, там что-то рухнуло и загремело. «Марков, гад! – подумал со злостью я. – Всех довел до белого каления». Я пошел по коридору, миновал его комнату и добрался до шестой, откуда вела лестница на чердак. Поднявшись по ней, я отворил люк и выбрался наверх. Подсвечивая себе фонариком, я сделал несколько шагов и тотчас же угодил в собственную ловушку – в разбросанную по полу проволоку-петлю. Обе мои ступни оказались опутанными этой заразой. И в это время хлопнул второй люк, который вел в комнату номер три: кто-то поспешно покинул чердак. Я знал, что из этой проволоки мне не выбраться. Если я начну распутывать ее, то скорее всего руки будут намертво схвачены тонкими металлическими петлями. Это славное изобретение успешно применялось на наших границах и предназначалось для нарушителей и диверсантов.

– Эй, кто-нибудь! – закричал я. – Поднимитесь на чердак!

Мне пришлось ждать минут пять. Наконец из люка позади меня появилась голова Сени Барсукова.

– Ты чего орешь? – спросил он. – А где Ксения?

– А Николай где?

– Полез в подвал. Он думает, она там.

– Зря вы разделились. Нам всем нужно держаться хотя бы по двое. Иначе нас всех передавят поодиночке. Если это действительно кому-то нужно… Не подходи! – предупредил его я. – Здесь ловушка. – Я посветил фонариком, показывая на проволоку-петлю. – Не вляпайся, как я. Давай, осторожно попробуй меня распутать.

Пока Барсуков освобождал мои ступни, внизу, прямо под нами, снова раздался крик. Я узнал голос моей жены.

– Поскорее не можешь? – сердито сказал я.

– А какого хрена ты тут капканы наставил?

– На двуногого зверя, – отмахнулся я.

Наконец я был свободен, и мы осторожно пошли вдоль стенки, пробираясь ко второму люку. Спустились в третью комнату, а потом вошли в зал. Я посветил вокруг фонариком: за столом сидела только одна Милена, необычайно бледная. Даже косметика вроде бы испарилась с ее лица.

– А где Маша? – спросил я.

– Она… исчезла, – шепотом ответила моя жена. – Я держала ее за руку и вдруг… Раз – и нету. Словно кто-то вырвал ее. Что здесь творится, Вадим?

– Не знаю. Должно быть, все это проделки Маркова.

– Он был здесь до того, как Маша исчезла. Вошел, захохотал и сразу же скрылся. Мне кажется, я узнала его смех.

– А может быть, это был не он?

– Может быть.

– Я ему морду набью, – пообещал Барсуков.

– Слушай, Сеня, оставайся тут, с Миленой, а я пойду пошурую в подвале. Только ради Бога, держитесь вместе!

– Мы сольемся в неразрывном поцелуе, – довольно неуместно пошутил Сеня. Я погрозил ему кулаком и пошел в свою комнату, где был выход в подвал. Помня о проволоке-петле, я спускался по лестнице осторожно, так как где-то на ступеньках была натянута леска. Но она уже была разорвана до меня. Посветив на пол, я увидел лежащего человека. Это был Марков, а около его головы темнело несколько пятен крови…

Я быстро спустился вниз, склонился над Егором, перевернул его на спину. Он что-то промычал, не открывая глаз. Лоб его был сильно рассечен, но кровь уже запеклась и не сочилась. Наверное, произошло следующее: он спускался по лестнице, запнулся о мою леску и кубарем полетел вниз, стукнувшись головой о валявшийся тут же металлический брусок. Вот и доигрался в своего «Убийцу в темном доме». Сам чуть не оказался трупом. Я похлопал его по щекам, приводя в чувство.

– Э? Отстань… Что тут, где я? – пробормотал он, открыв глаза.

– Очухался, налоговый инспектор? – произнес я почти точно так же, как несколько часов назад сам Марков, когда я лежал на берегу озера. – Будешь знать, как по незнакомым подвалам лазать.

– Кажется, я знатно грохнулся. Какой болван натянул веревку? Впрочем, не отвечай, догадываюсь.

– Это была леска. Специально для таких придурков, как ты. Жаль, шею не сломал.

– Помоги подняться. Чего-то голова кружится.

– Немудрено. Наверное, сотрясение мозга. Хотя вряд ли… Чего там сотрясать-то?

– Ладно, остряк. Давай выбираться наверх. Водку еще не всю выпили?

– Да мы там все потерялись, как в глухом лесу. Сначала Ксения убежала… Потом Маша исчезла. Это ты вопил первый раз?

– Нет, – серьезно ответил Марков. – Я и сам не понял, что это было.

– Кто же тогда? – Я задумался, чувствуя, что капитан говорит правду. – Непонятно.

– Просто у тебя весь дом, нашпигован всякими привидениями.

– А зажигалки и спички ты украл?

– Ну, я.

– А пробки?

– Не выворачивал.

– Ерунда какая-то…

– Слушай, Вадим, я думаю, у тебя тут кто-нибудь еще живет. Когда я спускался в подвал, кто-то прошмыгнул внизу. Какой-то человечек, клянусь своим пистолетом.

– Мне тоже так кажется… Пошли искать остальных.

Мы выбрались наверх через люк в мою комнату и направились налево по коридору.

– Смотри-ка! – шепотом сказал Марков. – Там кто-то шевелится.

Дверь в комнату Ксении была отворена, а внутри стояли два человека, тесно прижавшись друг к другу. Они так страстно целовались, что даже не заметили нашего появления. И лишь луч фонарика, осветивший их лица, заставил разомкнуть объятия. Это были Коля Комочков и Маша Барсукова, которые испуганно посмотрели на нас.

– Все в порядке, – прошептал я. – Проверка документов.

Теперь я понимал, куда исчезла Маша и кто ее увлек за собой из зала. Но куда делась Ксения? Честно говоря, мне было все равно, чем они тут занимаются, хотя и несколько обидно за Сеню. А Марков повел себя более агрессивно.

– На Востоке вас обоих посадили бы в яму с голодными крысами, – сказал он.

– Пойдем, – остановил его я. – Это нас не касается. Обойдем дом с другой стороны. Надо же найти нашу крикунью.

Но теперь вдруг и у меня как-то неприятно засосало под ложечкой: я представил себе, что и моя жена, там, в зале, целуется с Сеней Барсуковым. А почему бы и нет? Что я знаю о них, об их тайной жизни? Что мы вообще знаем друг о друге? Мы видны лишь настолько, насколько сами хотим открыться другим, даже самым близким. А вся основная, самая большая часть души скрыта во тьме. И мой фонарик не высветит то, что может там оказаться… Мы прошли через все коридоры и помещения и снова уперлись в комнату Ксении, но ни Маши, ни Комочкова там уже не было. Тогда я открыл дверь в зал, где уже горели свечи, а за столом чинно сидели все пятеро наших друзей. Чета Барсуковых, держащаяся за руки, рядом – чуть смущенный Комочков, напротив него – Милена, а по левую руку от нее – Ксения, голова которой почему-то постоянно стремилась вниз, словно она клевала носом какие-то зернышки со своей груди. Приглядевшись внимательней, я вдруг догадался, что она совершенно пьяна.

– Ну где вы бродите? – сказала моя жена. – Я нашла спички.

– А что с Ксенией? – Я кивнул головой в сторону ее подруги.

– Мне пришлось влить в нее целый стакан водки, чтобы она успокоилась, – пояснил Барсуков.

– А ты выяснил, почему она орала?

– Выяснил… Кто-то в темноте наступил ей на ногу. Вот нервы и сдали.

– Это был я, – хмуро сознался Комочков. – Случайно. Я не хотел, братцы.

– Ясно, – сказал я. – Непонятно только одно: кому принадлежал первый крик? И если никому из нас, то кто-то действительно стремился испортить нам ужин.

– Кстати, поросенок уже остыл, – сказал Сеня. – Предлагаю продлить наше пиршество в Полынье, самом таинственном месте на всей планете. Что там Бермудский треугольник! Нет, правда, мне здесь начинает нравиться все больше и больше.

– А Маркову надо придумать какое-нибудь наказание, – добавила Милена. – Ни грамма спиртного!

– Это слишком жестоко, – поправил ее Сеня. – Пусть он лучше застрелится.

Тут Ксения очнулась, сфокусировав на мне и Егоре свое внимание. Потом громко икнула и нечленораздельно произнесла:

– Брав-во! Один получил по глазу, другой – по лбу! Бис…

– Не отправить ли ее в постельку? – предложил Марков. Но Ксения вцепилась в краешек стола, словно он собирался от нее уплыть в далекое море, и резко замотала головой.

– Пусть сидит. Только глядите, чтобы не упала, – сказала Маша. – А то и третий из нас что-нибудь себе расшибет.

– Все-таки, Марков, ты настоящая скотина, хоть и раненый, – заметил Барсуков. – Ну зачем ты все это придумал?

– Хотел показать вам, что мы сами создаем себе условия для страха. А что, интересно вышло? То ли еще будет.

– Готовишь второе действие?

– Так ведь в хорошей пьесе должно быть несколько актов. Так, Вадим? Ты актер, должен знать.

– В таком нервном ритме мы вряд ли доберемся до финала, – отозвался я, занимая свое место рядом с Миленой. Я подозрительно покосился сначала на нее, а потом на Сеню. Меня не оставляла мысль, что они здесь целовались так же, как там, в комнате, Маша и Комочков. Но Милена смотрела на меня нежно и ласково, чего с ней давно не случалось. Может быть, специально, чтобы усыпить мою бдительность? Я махнул рукой и потянулся за поросенком. Кто разберется в природе человеческих взаимоотношений?

Наверное, лишь мы с Марковым поглощали приготовленное четырехкопытное с аппетитом, остальные вяло ковыряли вилками в своих тарелках, а Ксения вообще продолжала клевать свои «зернышки» с груди. Чудовищная гроза тем временем продолжалась и, казалось, усилилась еще больше. Раскаты грома по-прежнему сотрясали стены дома, а потом произошло и вовсе что-то непонятное. Раздался такой грохот, будто бы на Полынью рухнул весь небесный свод. По крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление.

– Это не похоже на гром, – произнес Марков. – Какой-то взрыв, что ли?

– Лопнула огромная склянка с эфиром, величиной с гору, – предположил Комочков.

– Может быть, у вас тут есть скрытый артиллерийский склад? – добавил Барсуков.

– Поди выясни! – приказала мне Милена.

– Как же, была охота мокнуть, – отозвался я. – Если что и взорвалось, то узнаем утром.

И тут Ксения произнесла историческую и обнадежившую всех нас фразу:

– Утро в П-полынье не наступит никогда, ик!

Мы сразу же заспорили: стоит ли ее за такие скверно-пророческие слова немедленно отправить в постель или пусть побалдеет в нашей компании еще немного? Так и не придя к определенному решению, мы прислушались к трезвому предложению Сени Барсукова. Он сказал:

– А не лучше ли всем нам закончить наше ночное пиршество и разойтись по своим комнатам? Не пора ли баиньки?

– И то верно, – согласился Комочков, а за ним и все остальные. Странно, но на всех нас внезапно, словно выскочивший из-за угла убийца, напала какая-то непонятная сонливость. Можно было подумать, что грозовые разряды, сверкавшие над крышей дома, обладали этаким гипнотически-усыпляющим свойством. Я никогда бы не поверил, что можно захотеть спать под такими оглушающими раскатами грома. Все равно что находишься в железной бочке, по которой лупят молотом. У всех нас был такой вид, словно мы несколько дней и ночей без устали шли по какой-то бесконечно длинной дороге, а сейчас вдруг разом сломались, так и не достигнув цели, но зато обнаружив семь приготовленных для нас кроватей. «Или гробов?» – почему-то подумал я. Иногда меня посещают довольно мрачные мысли, несмотря на весь мой оптимизм и тягу к жизни.

– Вадим, помоги мне отвести Ксюшу! – велела мне Милена.

Лучше бы она сказала: отнесу, поскольку ее подруга вообще напрочь позабыла, что у нее где-то там существуют ноги. Мы взяли нашу крикунью под обе ручки и потащили в ее комнату. Марков с Комочковым уже ушли, в зале еще оставалась чета Барсуковых.

– А теперь уходи, – сказала Милена, когда мы уложили Ксению в постель. – Я сама ее раздену.

– Как угодно-с! – отозвался я. – Этим ты избавишь меня от лишних эмоций.

Я почему-то вернулся в зал, хотя мог пройти в свою комнату через коридор. Здесь уже никого не было, но свечи все еще горели. Эти безалаберные Барсуки позабыли их потушить!.. Один из подсвечников наклонился в опасной близости от вороха старых журналов, сложенных в углу. И свеча вот-вот должна была выпасть. Я подхватил ее, затушил и порадовался, что Бог надоумил меня возвратиться в зал. Потом, осмотрев подсвечник, я призадумался. Странно, он был укреплен достаточно надежно и не мог изменить своего вертикального положения. Если только кто-то не повернул его нарочно. Но кто? Да и как тут оказались старые журналы? Мне помнилось, что я выбросил их все на помойку, когда проводил в доме уборку. Последними из зала уходили Сеня и Маша, но с какой стати им устраивать в нашем жилище пожар? Нет, это невозможно, решил я. Но тогда подсвечник повернули после их ухода. И вновь передо мной замаячила тень кого-то восьмого, чьи явные и неявные следы ощущались повсюду. И либо я схожу от подозрительности с ума, либо эта хитрая бестия хочет нас всех тут угробить. Чего проще спалить дом со всеми гостями и хозяином, когда на них навалилась непонятная сонливость? Если бы я только знал, кто это и где его искать!.. Я беспомощно оглянулся, чувствуя, что силы наши не равны, со мной просто играют в прятки, и мне захотелось заорать во весь голос, чтобы этот Некто вышел, объявился, показал свое лицо… Но другой крик, страшный, истерический, ворвался в зал и оборвал мои мысли. Кричала женщина из комнаты номер три, там, где разместились Барсуковы. И я почему-то подумал, что ее убивают – убивает муж, Сеня, дознавшийся о связи своей жены с Колей Комочковым. Я знал о его ревнивом характере, и такое предположение могло иметь основания. Не раздумывая, я бросился в их комнату. Но моим глазам предстала другая картина: не окровавленная Маша, а бьющаяся в объятиях Сени, который успокаивал ее, как только мог.

– Там… там… – повторяла она одно слово и указывала рукой на застекленную веранду.

За моей спиной уже появились Милена и Комочков, прибежавшие на крик из соседних комнат, а вскоре появился сонный и злой Марков.

– Когда же это кончится? – сердито спросил он. – Сумасшедший дом какой-то! Что произошло на этот раз?

– Не знаю! – ответил я. – Ее что-то напугало на веранде.

– Так пошли поглядим!

Мы с Марковым и Комочковым обошли чету Барсуковых и открыли дверь на веранду. Здесь в кресле-качалке удобно устроилась моя резиновая кукла-монстр с изуродованным лицом трупа. Среагировав на звук, она повернула к нам свою голову и прошелестела заложенную в магнитофон фразу: «Крови хочу, крови! Наконец-то ты явился – иди ко мне!» Потом раздался положенный по программе жуткий смех. У Комочкова отвисла нижняя челюсть, и даже Марков слегка побледнел, не разобравшись, кто перед ним сидит в кресле-качалке. Кукла вновь произнесла свою зловещую фразу и засмеялась. Я подбежал к ней и стукнул по голове, где находился выключатель. Кукла-монстр обмякла и замолчала, уставившись на нас с какой-то обидой, словно мы не оценили ее самых добрых намерений.

– Все в порядке, – сказал я, поворачиваясь к друзьям. – Это всего лишь кусок резины и моток проволоки с катушками.

Но одного я не мог понять: как кукла оказалась здесь, на веранде? Ведь после того случая с Мишкой-Стрельцом я выпустил из нее воздух и унес в свою комнату, засунув в платяной шкаф. Кто вновь «оживил» ее и притащил сюда? Никто из моих друзей не знал, что у меня имеется эта штука. Кроме Милены.

Мы вернулись в комнату. Я тащил за собой куклу, ухватив ее за ногу, и голова монстра мягко шлепалась об пол. Увидев это чучело вновь, Маша опять закричала, а Сеня закрыл ей рот ладонью.

– Это все твои проделки? – прошипел он в мою сторону. – Завтра же мы уедем отсюда!

– Да будет… будет вам, – попытался я их успокоить, а Марков грозно произнес:

– Вадим, убери этого своего гада куда-нибудь подальше. У меня самого мурашки по коже бегают.

– Нет, сначала я ему набью морду! – пообещал Сеня, непонятно кого имея в виду: «гада» или меня? Но я счел за благо побыстрее ретироваться вместе со своей ношей в мою комнату.

Так, не хватало нам еще всем здесь перессориться… Ну ничего, подумал я, утро вечера мудренее. Если, конечно, оно когда-нибудь наступит, вопреки прогнозу Ксении. Может быть, нам всем уехать завтра же из Полыньи? Погрозив кукле кулаком, я выпустил из нее воздух и снова засунул в платяной шкаф. А дверцу еще и запер на ключ. Теперь не выберется. Если только вновь ей не помогут этого сделать. Вскоре пришла Милена, держа в руке зажженную свечку.

– Маша успокоилась, – сообщила она. – Твои шутки порой заходят слишком далеко.

– Да не делал я этого! – разозлился я.

– А кто же?

– Не знаю! Может быть… здесь, в Полынье, климат такой – неодушевленные вещи оживают. А что? Сидела она себе в шкафу, надоело, встала и погуляла, приперлась на веранду…

– Не глупи. Давай лучше ложиться спать. Все уже разошлись по своим комнатам.

Но нас ожидал еще один сюрприз… Едва Милена откинула одеяло, как в ужасе отшатнулась и прижалась ко мне. На простыне лежала гадюка. Судя по всему, та самая, которую притащил с болота Марков.

– Только, ради Бога, не ори! – шепотом произнес я. – У меня уже уши болят от ваших криков. Вот сейчас я точно набью кому-нибудь морду!

– Он же знал, как я боюсь змей, – чуть не плача сказала Милена. – Ведь специально нам подсунул!

Я выскочил из комнаты, а Милена поспешила за мной. Маркова мы застали уже лежащего в постели. Тепленького. Я рывком сорвал с него одеяло.

– Ну, что там опять случилось? – рассвирепел он. – Вы дадите мне когда-нибудь спать или нет?

– А ты пойди погляди, что у нас в постели валяется! Зачем ты нам гадюку подложил? Хорек налоговый.

– Какую гадюку? – Марков недоуменно уставился на нас, потом полез к тумбочке, открыл дверцу и вытащил узорчатую змею. Теперь пришел черед удивляться нам.

– А… там? – Милену начала бить мелкая дрожь.

– Пошли посмотрим, – деловито предложил Егор, натягивая джинсы. – Но если вы меня разыгрываете – берегитесь!..

Мы вернулись в нашу комнату, и я посветил фонариком на постель. Змея не подавала признаков жизни и в точности походила на ту, которая лежала в тумбочке Маркова. Впрочем, все гадюки выглядят одинаково. Но вдруг… она шевельнулась… приподняла узкую головку. Изо рта высунулось раздвоенное жало…

– На-зад! – скомандовал Марков, отстраняя меня и Милену руками. – Чертовщина какая-то… Может быть, это хахаль той, моей, и приполз к своей подруге?.. Такое бывает, я знаю. Сходить, что ли, за пистолетом?

– Не надо устраивать в моем доме пальбу. Да еще в три часа ночи.

Я осторожно, боком, подошел к постели и снова набросил на гадюку одеяло. Мы услышали тихое шипение. Затем я нагнулся и вытащил из-под кровати меч. Выставил перед собой, держа обеими руками.

– Егорушка, по моему сигналу откидывай одеяло, – шепотом произнес я. – Раз, два, три! – Одеяло взметнулось вверх, а я с размаху ударил мечом по узкой ленте, разрубив гадюку пополам. Обе половинки змеи продолжали извиваться, а Милена, глядя на них, громко вскрикнула. Не удержалась все-таки… Через некоторое время гадюка издохла, как-то свившись в клубок. А в нашу комнату уже заглядывали разбуженные Барсуковы. Если, конечно, они вообще ложились.

– Что это? – прошептала Маша.

– Змея… – Я подцепил кончиком меча обе половинки и выбросил их в открытое окно.

– Откуда? – спросил Сеня.

– Хрен его знает. Спроси что-нибудь полегче.

Я бы охотно поверил версии Маркова, что змея приползла к своей мертвой возлюбленной. Это было бы красиво и поэтично, но… Слишком многое подсказывало мне, что гадюку именно подложили в нашу постель. Возможно, даже каким-то образом усыпив ее на некоторое время. Чтобы мы также приняли ее за мертвую, взяли в руки. Все события этой сумасшедшей ночи складывались в одну цепочку: первоначальный жуткий крик, который не принадлежал никому из нас, когда Марков погасил свечи; перевернутый подсвечник над журналами; кукла на веранде, пришедшая туда самым чудесным образом; наконец, эта гадюка…

– Я сегодня ни за что не усну! – прошептала Маша.

– А я больше никогда не лягу в эту постель, – добавила Милена.

– Ладно, будите Комочкова, – сказал я. – Я должен сообщить вам очень важную вещь.

И когда все собрались в зале (кроме Ксении, которую не стали тревожить, – да это было бы и бесполезно), я рассказал им все, что произошло со мной в поселке Полынья за последнюю неделю, о своих подозрениях по поводу смерти деда, о попытках меня запугать, а позже – убить на спиритическом сеансе, о таинственном сожителе в нашем доме, о Волшебном камне и Девушке-Ночь (не упомянув лишь о моей встрече с нею), о Намцевиче и докторе Мендлеве, о проповеднике Монке и пекаре Раструбове, о тетушке Краб и всех остальных людях, с которыми меня свела судьба в этом поселке… Даже упомянул об исчезнувших тетрадях деда, которые, теперь я понимал это, могли играть важную роль во всей этой таинственной истории, отдающей мистическим привкусом и хладнокровным практицизмом. Я почему-то не сомневался, что за всеми загадочными событиями стоят реальные люди. И Марков с его трезвым аналитическим умом сыщика был единственным человеком, который согласился со мной.

– Деда убили – это ясно, – сказал он. – И нам нельзя уезжать отсюда, пока мы не распутаем весь этот змеиный клубок.

– А я считаю, что нам нужно убираться из Полыньи как можно скорее, – не согласилась с ним Маша. – Я предчувствую надвигающуюся беду. На всех нас. Мы все здесь погибнем.

– Хорошо, – произнес Марков. – Пусть женщины и те, кто захочет – уезжают. Но я остаюсь с Вадимом.

– Ну, тогда и я тоже, – хмуро кивнул Комочков. – Будет о чем написать в газете.

– А мы – пас! – ответил за себя и свою жену Барсуков. – Мне здесь осточертело. И потом, у нас трое детей. Кто о них позаботится?

– Пожалуй, и мы с Ксенией присоединимся к вам, – задумчиво произнесла Милена, и мне это было слышать больнее всего, хотя я и понимал, что она права. И я не мог рисковать ее жизнью. Жена не должна отвечать за поступки мужа.

Так мы разделились. Но наутро судьба преподнесла нам скверную шутку: и те, кто хотел уехать, вынуждены были остаться против своей воли.

Никто из нас не ложился, Милена, Ксения и Барсуковы уже собирали свои вещи, когда в дверь моего дома постучалась тетушка Краб. Она принесла вкусные пироги с рыбой и сообщила, что ночью, во время грозы, со склонов гор сошел большой оползень, закупорив единственную дорогу в город. Такое уже случалось в прошлом году, и восстановительные работы заняли целый месяц.

И тогда и сейчас поселок Полынья оказался отрезанным от всего мира…

Грохот оползня мы и приняли тогда за взрыв артиллерийского склада.

– Миленькое дельце! – сказала моя жена, покусывая верхнюю губку, – это был знакомый мне признак приближающегося раздражения. – И что мы теперь будем делать? Торчать в этой чертовой Полынье, искать убийцу твоего деда и ждать, когда нас пришьют? Неизвестно кто, где и когда… Какие-то мифические твари, населяющие твой дом. Дура я была, что позволила себя уговорить приехать сюда…

– Не все так мрачно, – попытался я ее утешить. – Смотри, уже и солнышко светит. И возможно, наши ночные страхи – лишь порождение темноты.

– Ну да! Гадюка-то была настоящая. – В этом с ней было трудно не согласиться. Но меня поддержал Марков.

– Чем быстрее мы найдем убийцу и разберемся во всем, тем спокойнее нам всем будет, – сказал он. – У Вадима есть восемь явных подозреваемых. Кроме того, показания Мишки-Стрельца и рыбака Валентина, первым обнаружившего труп. Исходя из этого, я бы сначала отбросил всякую чепуху, вроде Девушки-Ночь. – При этом он как-то странно покосился на меня и фыркнул. – Я разбил бы всех подозреваемых в убийстве на три группы. Первая, наиболее серьезная, – местный феодал Намцевич и скрывающийся где-то здесь, на болотах, маньяк-убийца Григорий, сын местной продавщицы магазина. У каждого из них могли быть свои причины, которые нам пока неизвестны: проживающая в замке Валерия, которой на старости увлекся Арсений Прохорович, – тут Марков снова фыркнул, – либо тетрадки с рецептами, большинство из которых, по моему глубокому убеждению, просто бред сумасшедших баб. Но причин мы не знаем, поэтому не будем делать и выводов. Вторая группа, потенциальная, – это доктор Мендлев, милиционер Громыхайлов – фу, какая невкусная фамилия! – и пекарь Раструбов. Третья, сомнительная: кузнец Ермольник, проповедник Монк и поселковый староста Горемыжный. Снова фамилия весьма гнусная, но это еще ничего не доказывает. Согласны?

Комочкову надоело его слушать, и он произнес:

– Нельзя ли покороче, герр полицай? Чего-то в животе урчит. И вообще, будем мы сегодня завтракать или нет?

– В связи с экстренными обстоятельствами продпаек урезается, – осадил его Марков. – Продолжаю. Нам надо быть готовыми к тому, что все эти восемь человек здесь ни при чем. И все они являются честнейшими и благородными людьми. Даже маньяк-убийца, с которым вышла элементарная судебная ошибка.

– А Намцевич? Который держит целую свору телохранителей? – спросил Барсуков.

– А что Намцевич? Милейший человек. Заработал свои кровные деньги на поставках музыкальных унитазов в приюты престарелых соратников Брежнева. Не будем судить о человеке по его внешнему виду. Я против. Значит? Значит, существует кто-то еще, пока нам неведомый.

– Я хочу есть, – снова застонал Комочков.

– Вадим, дай ему ушко от поросенка, я разрешаю.

– А пироги с рыбой? – вспомнил я о гостинцах тетушки Краб, которые лежали на кухне, в опасной близости от постоянного теперь местожительства Комочкова.

– Оставим на обед. Я еще не кончил. Вадим поступил мудро, вызывая столь явно огонь на себя, но рискованно. Теперь мы сменим тактику. Сделаем вид, что расследование больше не ведется, но будем осторожно и постепенно изучать всех. Времени у нас сейчас достаточно. Кроме того, мы имеем и неоценимого помощника в лице тетушки Краб, которая имеет здесь обширные связи. Надо, господа, учиться работать с информаторами. В налоговой полиции это немаловажный фактор. Но прежде всего надо шаг за шагом, сантиметр за сантиметром осмотреть весь дом. Скажу честно, мне не нравится то, что произошло минувшей ночью. Вадима определенно вновь хотели убить.

– Прежде всего следует пойти и поглядеть – нельзя ли как-то обойти этот дурацкий оползень или выбраться из Полыньи каким-то иным способом, – сказала Маша.

– Хорошо, пойдемте, – согласился Марков. – А домом займемся потом, после обеда.

Мы наскоро попили цветочного чая и вышли на улицу. Я чувствовал, что между нами происходит какое-то кисло-уксусное брожение, связанное с тем, что одни непременно хотели уехать, выбраться отсюда как можно скорее, а другие трое – Марков, Комочков и я – желали остаться и довести дело до конца. В дальнейшем эти разногласия и вынужденное совместное проживание в доме могли привести к крупной ссоре. Но я все же надеялся, что до этого не дойдет. Все-таки мы были знакомы и дружили слишком давно. Но в замкнутых пространствах, а именно это представляла сейчас собой Полынья, психологическая несовместимость может довести даже старых знакомых до открытой и явной вражды.

Когда мы вышли из поселка и добрались до перегораживающей дорогу груды камней, величиной этак с шестиэтажный дом, там толпилось уже несколько жителей, и среди них – староста Горемыжный и доктор Мендлев. Было ясно, что преодолеть такой громадный завал, который к тому же словно бы продолжал шевелиться, сползая в болото, можно лишь искусному скалолазу. Обойти его справа мешал ровно срезанный склон горы, слева – непроходимая топь. Я еще подумал: как мог случиться такой странный оползень, какая чудовищная молния должна была расколоть вершину горы, чтобы обрушить груду камней на дорогу – практически в самом узком ее месте? Не вызван ли завал намеренно, каким-нибудь целенаправленным взрывом? Но кому понадобилось подобное, для какого такого эксперимента, изолирующего жителей поселка от остального мира?

Марков, осматривающий оползень вместе со мной, будто бы угадал мои мысли.

– Да, странно, – тихо заметил он. – Очень похоже на взрыв, проведенный умелыми подрывниками. Но, в конце концов, природа порой любит подшутить над нашими понятиями о жизни, – со вздохом добавил он.

– Здесь может сгодиться только дельтаплан, – точно так же вздохнул Барсуков. А Милена в раздражении пнула один из камней своей ножкой и, не рассчитав силы удара, еще больше скривилась.

– Ну а если попробовать уплыть отсюда через озеро? – сердито сказала она.

– Не выйдет, – услышал ее голос Горемыжный. – Там дальше – леса, леса, леса… И болота, болота, болота…

– Более гнусного и подлого места я в своей жизни не встречала, – мстительно ответила ему Милена. – Наверное, даже в преисподней и то будет приятнее!

– Да вы не волнуйтесь, – несколько обиженно отозвался поселковый староста. – Помощь из города придет обязательно… Ну, недельки через две. Правда… телефонная связь нарушена. К несчастью. Но у нас есть автономная подстанция… Будем давать электричество – часика на три в день. А продуктов хватит – у всех же подсобное хозяйство. Да и магазин… Так что не тужите слишком сильно. А это ваши гости, Вадим Евгеньевич?

Пришлось познакомить его с женой и друзьями.

– Говорил же я вам – уезжали бы пораньше, сидели бы сейчас в Москве. А так… – Он развел руками, длиннющими, словно половые щетки.

– Вот и дали бы ему вовремя пинка под зад, – вновь съязвила Милена. И нарочно громко, чтобы все слышали, добавила: – Я лично всегда так поступаю.

Пришлось слегка ущипнуть ее за выпуклость, чтобы немного угомонилась. Обратно мы возвращались вместе с доктором Мендлевым, которого я также представил своим гостям.

– Значит, остаетесь у нас загорать еще почти на месяц? – поинтересовался он, словно это зависело от нашей воли.

– Куда же деваться? – ответил за всех я. – На перелетных птиц мы вроде бы не похожи.

– Перелетной птичкой я стану в Москве, – пообещала мне Милена. Сегодня что-то она была особенно не в духе. Я обнял ее за плечи, но этот жест улыбки на ее лице не вызвал.

Мендлев внимательно присматривался к ней, поблескивая стеклами очков. Потом вдруг изрек:

– А Девушка-Ночь похожа на вашу жену?

Я чуть не подавился сигаретой, услышав подобную предательскую откровенность. Какая муха его укусила?

– Не знаю. Не встречался, – хмуро ответил я. – Да и вы ведь уверяете, что она не существует в природе? Все это легенды, вымысел. Плод невежественного ума.

– Как сказать, как сказать… – туманно отозвался доктор.

А Милена уже уцепилась за его слова. Теперь пришла ее очередь толкнуть меня локотком в бок.

– Ты виделся с ней? Признавайся, – произнесла она, метая в меня молнии из глаз. – Когда? Где? Сколько раз? Как прикажешь это понимать? Чего молчишь?

– Успокойся. Девушка-Ночь похожа на ядовитую жабу. Она забегала ко мне на огонек, выдула чашку спирта и вылетела в окно, – ответил я.

– Врешь! – не унималась Милена. – Она – твоя любовница. Ты даже ни одной болотной кикиморы не пропустишь.

Разговор начинал принимать опасный оборот, тем более что он проходил на людях. Милена явно искала повод для ссоры. Что-то во мне в последнее время раздражало ее – я заметил это еще в Москве. Но сам доктор Мендлев неожиданно пришел мне на помощь.

– Девушка-Ночь, конечно же, всего лишь поэтический образ, – сказал он. – Но ею может оказаться любая реальная женщина. Даже вы, Милена… – А потом тотчас же сменил тему, не дав развить ее, хотя мне хотелось о многом его спросить. – Странный все-таки этот оползень… И в прошлом году был точно такой же. Словно кто-то проводил репетицию. А теперь подошло время премьеры. Вы заметили, что склон горы будто бы срезан?

– Скорее, взорван, – уточнил Марков.

– Да… да, – согласился доктор. – Странно.

– А я так думаю, – вставил Барсуков. – Все это ерунда и глупость. Просто ваш поселок расположен в очень скверном геологическом, географическом, энергетическом и прочее месте. Вот вам и валятся каждый год камни на голову, а по болотам бродят Девушки-Ночки, укрытые белыми простынями.

– Как знать, как знать… – снова туманно отозвался доктор и попрощался с нами. Он был чем-то явно расстроен. Тем, что его, как и нас, закупорили в этой Полынье, словно в бутылке, лишили свободы? Или он что-то прознал о моей мимолетной связи с рыжей Жанночкой, которая наверняка была и его любовницей?

В поселке наша группа как-то сама собой разделилась на две половинки. И отдельную единицу – Комочкова. Я предложил всем пойти к водонапорной башне, обещая показать невиданные красоты, но Милена заупрямилась. Она сейчас походила на норовистую лошадку, бьющую копытом о землю.

– Что ты нас, экскурсовод несчастный, таскаешь за собой, как баранов? – сказала она. – Ну и что мы увидим с твоей Пизанской башни? Как хорошо, свежо и прекрасно болото вокруг нас? Глаза бы мои его не видели… И тебя, кстати, тоже. Я купаться хочу. Давайте наймем лодку и покатаемся по озеру!

К ней тотчас же присоединились Марков и Ксения. А Комочков решил вообще уединиться, посидеть где-нибудь в теньке и подумать над смыслом жизни и своей будущей статьей. Он даже и название ей уже придумал: «Падение в Полынью, или Мистические реалии нашей жизни».

– Как, звучит? – спросил он меня.

– Там будет о смерти деда?

– Там будет обо всем, – хитро сощурился он.

– Тогда пиши, борзописец, – напутствовал его я, а вслед удаляющейся к озеру троице проворчал: – А вы катитесь, птицы водоплавающие…

И мы с Барсуковыми пошли к башне. Разлад в нашем милом семействе начинал крепчать. Я чувствовал, что не только мы с моей милой женушкой, но и все пятеро наших друзей переходим в какую-то новую фазу жизни, меняемся под воздействием невидимых причин. Как тут не согласиться с Комочковым о «мистических реалиях»? И даже случившийся оползень был закономерен, как необходимое звено в нашей мутации.

Мишка-Стрелец лежал на травке и листал затрепанную книжку, но, едва лишь увидел нас, вскочил на ноги.

– Дай закурить! – обратился он ко мне, глядя своим голубым и серым глазами в разные стороны. Его оттопыренные уши просвечивали на солнце. Тотчас же, без всякого перехода он продолжил: – Ну, значит, так: с вас каждого по три доллара минус налог за бездетность плюс полтора доллара за бинокль и еще один со всей группы. Итого: одиннадцать долларов двадцать пять центов. За деньгами могу зайти завтра.

– Мишенька, ты не перегрелся? – спросил я, поднимая с земли книжку: это оказались «Персидские письма» Монтескье, выброшенные мною на помойку, когда я разбирал хлам в доме деда. – В прошлый раз ты брал гораздо меньше.

– Изменились обстоятельства, – деловито сообщил он. – Наш поселок превратился в закрытую зону, а значит, и попасть на башню стало труднее.

Какая-то логика в его словах была.

– Ладно, – согласился я. – Полезли.

Вскоре мы все четверо оказались на небольшой площадке с перильцами. Первой стала осматривать окрестности в бинокль Маша.

– Мадам, обратите внимание налево, где плещется лазурь озера, а одинокая и крикливая чайка напоминает бегущую из сераля султана наложницу, – пыжился Мишка-Стрелец. – А прямо перед вами расстилается вытканный мхом болотный ковер, по которому так и хочется пройтись босиком…

Да, чтение Монтескье явно пошло ему на пользу. Потом бинокль взял Сеня, но, в отличие от жены, ему мало что понравилось.

– Пошло все это… – хмуро сказал он, – чайки, ягодки, ковры, мхи, рогатые олени и бегущие по волнам султаны… А вот это уже интересно.

– Что именно? – полюбопытствовал я.

– Наш Николя, вместо того чтобы писать статью, крутит щуры с какой-то рыжей цыпочкой.

– Это, наверное, Жанна, медсестра доктора Мендлева, – догадался я, а Маша отобрала у мужа бинокль и направила в ту сторону, куда показывал Сеня. При этом ее миловидное и нежное лицо приобрело какое-то странно-озлобленное выражение, словно бы начиная каменеть. Я заметил, что и Сеня косится на нее ледяным взглядом. Может быть, он догадывается о ее связи с Комочковым? Такие вещи никому не удается скрывать слишком долго: это все равно что выхватывать из клетки со спящим львом куски мяса – когда-нибудь да попадешься.

Получив бинокль, я не стал выслеживать нашего пишущего ловеласа, а навел его на замок Намцевича. И меня сейчас занимал не столько сам хозяин, сколько эта загадочная черноволосая красавица – Валерия, к которой я испытывал странное и неодолимое влечение, словно бы поздняя и последняя страстная любовь деда каким-то образом перетекла в меня. Я теперь исполнял его волю и желания. Но кто же из нас воплотился друг в друга: он в меня или я в него? В этом чудилось какое-то сверхъестественное начало, но мне в этот момент не хотелось о том думать, поскольку я увидел на широком балконе, где пил кофе с Намцевичем, любопытную картину. Там сидели двое: Валерия и местный учитель Клемент Морисович. Он что-то взволнованно объяснял ей, держа ее ладони в своих руках, а она отрицательно качала головой. Чувствовалось, что между ними происходит какая-то сцена. Объяснение? «Боже, как она прекрасна! – подумал я. И тотчас же меня посетила другая мысль: – Эге, а ведь наш Песталоцци наверняка влюблен в нее…» Конечно, в кого еще здесь можно влюбиться, кроме нее и Девушки-Ночь? А репетитор ходит в замок почти каждый день, и, судя по всему, юноша он весьма пылкого и романтического склада.

Надо бы познакомиться с ним поближе. Выходит, что он был в какой-то степени конкурентом моего деда? Еще один потенциальный убийца? Чего не сделаешь ради любви… А уж убить соперника… Валерия вдруг вырвала свои руки и отвернулась от учителя. Тот поднялся, и на его лице отразилось такое отчаяние, что я даже искренне посочувствовал ему. Клемент Морисович отошел в сторону, а на балкон вышел Намцевич, держа в руке мелкокалиберную винтовку. Учитель сухо поклонился ему и скрылся за дверью. Очевидно, они услышали шаги Намцевича и прервали свое объяснение. Эге, поглядим, что будет дальше. Я чувствовал себя как любопытный школяр, подсматривающий в замочную скважину. Намцевич что-то сказал Валерии, но она не ответила, отвернувшись и от него. А девушка-то, видно, с характером… Кем же она ему приходится? Намцевич приладил к плечу винтовку и стал стрелять. С каждым его выстрелом с веток деревьев падало по одной вороне. Не из этого ли ружьишка в меня пульнули, когда я шел к Ермольнику? Но с такой меткостью Намцевич запросто мог пробить мои мозги, значит, хотел всего-навсего пугнуть. Вскоре Намцевичу надоело охотиться на ворон, он зевнул, снова сказал что-то Валерии, и на этот раз они вместе ушли с балкона.

– Что ты там высматриваешь, как шпион? – услышал я бурчанье Сени. – Пошли вниз.

– Погоди, – ответил я. – Дыши воздухом.

А сам перевел бинокль на озеро. Где-то на середине его качалась лодка, а возле нее плавали Марков, Ксения и Милена. Судя по всему, им было очень весело втроем. Ладно, купайтесь. Потом я посмотрел на болото, подкрутив настройку. И здесь меня тоже ждало нечто любопытное. «Надо почаще лазить на эту башню, – подумал я. – Чего только не увидишь». Там, на болоте, какой-то человек прыгал по кочкам с ловкостью орангутанга, хотя сам он был довольно пузат. Достигнув отдаленного островка суши, он нагнулся, подобрал что-то с земли и положил в рюкзак. Затем повернулся в мою сторону лицом, и я узнал в нем пекаря Раструбова. Его характерные тараканьи усы топорщились, как стрелки. Эге! Чего это он там выискивает? И ведь не боится по болоту шастать… Видно, тропы знает. Передохнув, пекарь, вновь запрыгал по кочкам, удаляясь все дальше и дальше. Тут Барсуков буквально вырвал у меня из рук бинокль.

– Хватит, – сказал он раздраженно, изменив своему обычно спокойному и доброжелательному состоянию духа. – Куда поведешь нас теперь, Харон? Или тут больше смотреть не на что, кроме как на болотную тину?

– Почему же, – ответил я несколько обиженно, чувствуя себя здесь, в Полынье, как бы уже своим. – Найдем зрелища.

– Это точно, – согласился Мишка-Стрелец. – Зрелищ у вас будет предостаточно… Погоди-ка, – обратился он ко мне, чуть попридержав за рукав. – Ты… эта… ничего лишнего не сболтнул Петьке?

– Какому Петьке?

– Ну, Громыхайлову! Насчет того, что я видел его ночью? Когда они мешок тащили к озеру.

– Нет, – сказал я. И потом добавил, краснея: – Но у нас был с ним разговор. И по-моему, он догадался насчет тебя. Ты извини, Миша. Как-то все так получилось…

– Получилось, получилось! – разозлился он. – То-то я гляжу, он на меня зуб заимел… Сволота ты, Вадим, порядочная. Вот взять бы тебя за это да сбросить с башенки…

Барсуковы прислушивались к нашему разговору, стоя чуть поодаль. А я ощущал свою вину перед Мишкой и не знал, что ему ответить. Он между тем продолжал:

– Ведь они меня за это убьют, точно тебе говорю! Эх-ма… Лютой смертью погубят. Кишки вырежут вместе с сердцем. Такие люди… Что же теперь делать?

И бежать некуда – заперты мы здесь. Ладно! Была не была, лучше уж самому, разом…

И прежде чем я успел понять, что же он хочет сделать, Мишка-Стрелец перекинулся спиной через перила и полетел вниз. Радом вскрикнула Маша, и я, обернувшись, еле успел подхватить ее, падающую в обморок, прежде чем она повторила смертельный полет смотрителя башни.

Мишка-Стрелец висел внизу, не доставая метров двух до земли, раскачивался на упругой резиновой ленте, которая была привязана к его ноге, и дико хохотал… Потом до нас стали доноситься его веселые крики:

– Ну как, хорош трюк?.. Сам придумал! Мне бы в цирке выступать, ребятки!.. Я же обещал вам зрелища? Получите!.. Может, и деньги заплатите? А?.. Не слышу!..

Барсуков стоял красный, словно вареный рак, потрясал перед моим лицом кулаками и орал:

– Сумасшедший! Идиот! Все вы тут психи! Все до одного! И мы с Машкой скоро станем такими же!

Его супруга уже пришла в себя и сидела на площадке. Глаза ее как-то странно блуждали, будто она никак не могла сосредоточиться. Наконец она с трудом поднялась и произнесла:

– Пошли вниз, Сеня.

Мы спустились с этой проклятой башни, я спрыгнул на землю последним. Мишка продолжал раскачиваться, как обезьяна. Лицо его выражало высшую степень удовольствия.

– Пойдем искупаемся? – предложил я. – Охолодимся.

– Нет! – рявкнул Барсуков, пытаясь достать голову удалого Стрельца кулаком. Видя, что это ему никак не удается, он плюнул и снова зарычал на меня: – Дай ключи от дома, псих!

– Я-то тут при чем? А ключи под соломенным ковриком, на крылечке… Ну и уходите!

Я повернулся и пошел в другую сторону, а вслед мне Мишка-Стрелец крикнул:

– А все-таки, Вадим, ты не прав! Зря ты все Громыхайлову рассказал, зря!

Я тоже плюнул. Ладно, если он такой выкрутасник, пусть сам выпутывается из этой истории. Как хочет. А я умываю руки. Мне почему-то расхотелось идти к озеру и смущать своим видом веселящуюся троицу, портить им удовольствие. Я свернул к кузнице, поскольку у меня появилась одна интересная идея. Не знаю, правда, как к ней отнесся бы сам Ермольник…

Я не стал заходить внутрь кузницы, а просто стоял в дверях и смотрел, как он и его помощник чешут молотом по наковальне. На мое приветствие они не среагировали. Словно какая-то назойливая муха прожужжала над ухом. Нет, не рады мне здесь, не рады…

– Потап Анатольевич! – позвал я. – Да бросьте вы громыхать… как Громыхайлов. – Получился недурной каламбур. – Вышли бы на минутку, потолковать надо…

Но Ермольник стучал еще минут десять, прежде чем отложил молот, выпил кружку воды и высунул свое темное, матерое лицо из кузницы.

– Чего тебе, парень?

– Сколько охранников и слуг держит на своей вилле Намцевич? – напрямую спросил я, памятуя о том, что с Ермольником лучше не ходить вокруг да около.

– Зачем это тебе?

– Вы же уверены в том, что это они убили деда по приказу Намцевича. И ясно дали мне понять это. У меня есть и другие версии, но я хочу проверить вашу.

– Опять «хочу»…

– Да не цепляйтесь вы к словам! Мы сейчас все здесь оказались в одной западне. Так что нам лучше держаться вместе.

– Я сам по себе, – угрюмо ответил кузнец.

– Ну и зря. С вашим характером и силой… да за вами народ так и попер бы, случись что… Я вам не льщу, а констатирую факт. Ну так сколько?

– Человек десять, – неохотно отозвался Ермольник, но я разглядел на его губах под усами легкую усмешку. – И все вооружены, – добавил он, пыхнув в меня папироской. – Чуешь?

– Чую-чую… Чую и то, что вы там, на наковальне, вроде бы сабельку мастерите? А в углу цельная пика стоит. Что, к Куликовской битве готовитесь?

– Оружие не помешает… время идет лихое. А ты, парень, глазастый. Как Арсений. Ну и что ты надумал?

– Потап Анатольевич, я знаю, что это вы делали ограду и ворота к вилле Намцевича. Сможете мне изготовить еще один ключ к замку? Мне необходимо побывать там ночью. И если получится – кое с кем потолковать. Скажу честно: с Валерией. Мне кажется, что ее там держат вроде заложницы. По крайней мере, она должна многое знать. Очень много.

– Тянет тебя, значит, к ней? Ты, парень, гляжу, совсем как твой дед. Такой же бестолковый. В любви.

– Тянет, – признался я. – А вы, выходит, в этой самой любви целую свору собак слопали? То-то бобылем и живете.

Кузнец крякнул, видно, мои слова пришлись ему по душе.

– Подумай сам, что лучше: когда тебя баба за нос держит и вертит или когда у тебя нос в табаке и ты на нее чихаешь? – ответил он.

– Ладно, оставим этот философский диспут. Так сделаете ключик?

Ермольник долго смотрел на меня, словно оценивая, потом, так ничего и не ответив, ушел в кузницу. «Не вышло», – подумал я. Подождав минуты три, я поднялся и собрался уходить.

Но в это время из дверей снова вышел кузнец.

– Мне не надо ничего мастерить, – угрюмо сказал он. А потом протянул на заскорузлой ладони массивный ключ с двумя бороздками. – Вот дубликат.

– Спасибо, – сказал я и положил ключ в карман.

– Только пойдем вместе, – добавил Ермольник.

Я кивнул головой и пошел по тропинке к поселку.

А оглянувшись через несколько метров, увидел, что кузнец все еще стоит в дверях и каким-то тяжелым взглядом смотрит мне вслед. Затем он круто развернулся и скрылся в кузнице.

В поселке я задержался возле газетного киоска, где поболтал немного с Дрыновым – о том о сем…

Меня интересовал этот высокий и бледный спирит с благородной седой шевелюрой, непонятно каким ветром занесенный в Полынью. Ему бы где-нибудь на парапсихологических симпозиумах выступать, а он в будке сидит. Скрывается от чего-то? Была во всем его облике какая-то тайна, словно он носил маску, а за ней находилось истинное лицо. А за ним – еще одно. И так далее, до бесконечности…

– Скажите, Викентий Львович, а мой дед посещал ваши сеансы? – невзначай спросил я.

– Как же, как же, – кивнул тот головой. – Большим любителем был. Захаживал постоянно.

– И что же он спрашивал… у духов?

– Да разное, – замялся Дрынов, а мне показалось, что его бледность еще больше усилилась, стала почти смертельной. – Я уж и не упомню. Что-то о своих предках. Дальних-дальних. Они ведь, если не ошибаюсь, египетскими жрецами были? Или из Ассирии?

– Впервые слышу, – изумился я. – Это для меня новость.

– Да… мало мы еще знаем о переселении душ, – как-то невпопад произнес Дрынов. И еще более уклоняясь от темы, добавил: – А газет теперь не скоро получим… Когда-то?

Мне почему-то явственно представилась такая картина – словно бы по глазам полоснуло ослепительным лучом, разрезавшим темноту: комната, круглый стол, а за ним сидят все местные спириты – сам Дрынов, доктор Мендлев, булочник Раструбов, учитель Кох, староста Горемыжный, проповедник Монк и рыжая ведьмочка Жанна, и среди них – мой дед… гасится свет, вертится и позвякивает блюдце, а к деду уже тянутся в этом мраке все семеро, четырнадцать рук… семьдесят пальцев… впиваются в его тело… рвут плоть… и лишь сатанинский смех… и смерть…

– Что с вами, вам плохо? – услышал я голос Дрынова.

– Нет, – мотнул я головой, сбрасывая наваждение. Но ведь могло же, могло быть такое коллективное убийство? А почему это представилось мне именно здесь, перед Дрыновым?

– Вы как-то побледнели, – продолжил тот.

– Вы – тоже, – отозвался я.

– У меня – болезнь…

– А у меня целых три. Извините, Викентий Львович. – Я увидел, что по улице идут Комочков и Жанна, и пошел им навстречу. Парочка была еще та: оба рыжие, будто курага, и с зелеными глазами, в которых начинал разгораться огонь любви. Медсестра как-то сухо поздоровалась со мной, а потом тотчас же и попрощалась.

– Значит, до вечера! – крикнул ей вслед Комочков, чуть не облизываясь при этом. Я и не предполагал, что он такой сексуальный маньяк.

– А что у нас намечается на вечер? – поинтересовался я.

– Не знаю, что у вас, а лично меня она поведет к Волшебному камню. Как журналист я не имею права не исследовать такое таинственное явление.

– Ладно, исследуй. Только учти: камешек может быть кем-то уже ангажирован. Девушкой-Ночь, например. Это ее излюбленное место.

– Ничего, подвинется.

Странно, но, думая о Девушке-Ночь, я почему-то перестал ощущать ее реальность, и она вновь стала для меня легендой, вымыслом. Но ведь я был с ней и провел одни из самых счастливейших часов в своей жизни! Что происходит? Отчего она исчезает из моего сознания, как воплощение земной и небесной Любви? И вот я уже отзываюсь о ней пренебрежительно, шучу, как примитивный пошляк, словно бы речь идет о той же Жанночке, а не о чудесном явлении, которое коснулось меня.

Может быть, мне больше никогда в жизни не удастся достичь того состояния божественного восторга, в которое ввела меня Девушка-Ночь? И которое есть зыбкая грань между оживающей душой и умирающим телом…

Мы шли вместе с Комочковым к озеру, и я вспомнил то, о чем хотел спросить его в последнее время – о жене Барсукова.

– Слушай, монстр, давно это у тебя продолжается с Машей?

– Месяцев пять, – беззаботно отозвался он, насвистывая какую-то мелодию.

– У меня это в голове не укладывается.

– Странно. Вроде бы там достаточно свободного места.

– Он еще и острит! Как ты, олух, решился на такое? У них же трое детей, семья…

– Ну и что? Теперь, значит, ее нельзя считать женщиной? А может быть, она не любит Сеню? Подумай об этом, моралист из аббатства.

Я подумал. Но все равно не мог понять, что происходит. Какое-то огненное колесо катится на всех нас, готовое раздавить в лепешку. Я всегда считал Барсуковых идеальной парой. Или они делали вид? Или я слеп?

– Так у вас это серьезно? – спросил я с последней надеждой.

Комочков как-то тяжело вздохнул.

– Не знаю, Вадим. Не хочется об этом думать. Маша считает, что да. Она была бы даже не прочь развестись с Сеней. Он, кстати, пока ни о чем не догадывается.

– Вот именно – пока. А когда узнает… Он тебя убьет. Или Машу. А еще лучше замочит вас обоих.

– Чего уж мелочиться? Тогда и себя, и всех родственников… Видишь ли, я все равно не смогу связать свою судьбу с Машей, даже если она уйдет от Барсукова. Потому что… Только ты никому не проболтайся. Потому что через три месяца я сам… женюсь. Вот так-то… И не пялься на меня, как на таракана, все мужчины рано или поздно заводят семью. Пришел и мой черед.

– На ком же ты остановил свой выбор?

– Ну… есть там одна. Позже узнаете. Не бойся, все будете гулять на свадьбе.

– Чтоб тебе в будущем рогоносцем стать!

– Спасибо. Сие все равно неизбежно, так что я отношусь к этому с каменным спокойствием Командора.

– Да он-то вроде бы наоборот. За вдовицей и после смерти подглядывал.

– Ну и дурак! Смотри, а наши-то на бережку загорают…

Мы подошли к озеру. На травке лежал Марков, а по обе стороны от него Милена и Ксения. И зачем мы сюда приперлись?

– Эй! – крикнул я им. – Кто хочет сходить на кладбище?

– Катись отсюда, – повернула ко мне свое лицо Милена.

– Грубишь, ласточка. Я тебе там свежую могилку приготовил.

– Я, пожалуй, пойду гляну, – сказал Марков и одним прыжком вскочил на ноги. Стал натягивать джинсы.

– И я с вами! – поднялась Ксения.

– Милена, почки простудишь, шла бы ты домой, – посоветовал я жене. Но она ничего не ответила, перевернувшись на живот. «Ну совсем от рук отбилась», – подумал я с сожалением.

Перед входом на кладбище мы остановились около двух молебных домов: церковью и «айсбергом» Монка. Двери обоих были отворены, словно приглашая ступить внутрь.

– Ну что, ребятки, кто – куда? – спросил Марков.

Мы с ним пошли направо, в храм, а Комочков и Ксения изъявили желание послушать диковинного корейского проповедника. Словно мало им подобных сект в Москве. К нашему удивлению, в церкви никого не было. Кроме Аленушки, которая, стоя на коленях, молилась перед образом Божьей Матери. О чем она испрашивала Ее, это невинное дитя? Услышав наши шаги, девочка повернула голову, посмотрела с забавной строгостью и приложила пальчик к губам. Но мы и не собирались шуметь, прыгать или громко восторгаться, как иностранные туристы. Мы встали там, где нам указал Бог, и каждый остался наедине с Ним. Душа человеческая подобна Его телу, она так же загрязняется за день, месяцы, годы, что требует очищения, омовения светлым Духом. И где же это возможно, как не в церкви? Я молил Господа простить мне мои грехи, которых накопилось так много, что они покрывали меня, будто чешуей. Я часто нарушал заповеди Божии, порой и не задумываясь о том. Я лгал, прелюбодействовал, сквернословил, пил, забывал о посте и молитвах, да и многое другое. Только еще никого не убил. Но, может быть, и это – впереди? Как знать. Но если придется вступиться за Аленушку, которой будет угрожать смертельная опасность, разве не вправе я поднять меч на злодея? Я знал, что сделаю это. И буду убивать, обратившись из мирянина в воина, чтобы защитить и ее и веру. Сам Господь призовет меня взять в руки оружие, поскольку и Он был не только милосердным, призывающим любить врагов своих, но и правосудно карающим, принесшим меч. Ведь и в Евангелии сказано: «Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его – как солнце, сияющее в силе своей». Эти слова прозвучали в моем сознании внезапно, я не мог помнить их… Мне показалось, что их прошептал тихо прошедший мимо меня отец Владимир, который услышал мои мысли. Он обернулся, кротко и ласково взглянув на меня, а печальные глаза его словно предупреждали о надвигающейся беде. Она уже здесь, в Полынье, он знал это. Я продолжал молиться: о спасении своей души, о родителях, жене, близких, тех, кто уже умер… И чувствовал себя все крепче и сильнее, как бы освобождаясь от этой налипшей чешуи, которая незаметно способна изменить человека так, что он превратится в мутанта. И вернуться в человеческий облик ему будет уже невозможно…

Когда я вышел из храма на солнечный свет, Марков поджидал меня возле изгороди.

– Кто тот прелестный ребенок? – спросил он задумчиво.

– А это Аленушка, дочь священника, – ответил я. И почему-то добавил: – Последняя надежда Полыньи.

– Да… В Москве таких детей уж и не сыщешь…

– Далась тебе эта Москва, чтоб она провалилась. Это и вообще-то не город, а средоточие всего мирового зла. Не знаю, почему уж так получилось. Наверное, на то есть свои причины, которые нам неведомы…

Вскоре из соседнего «айсберга» выскочили возбужденные, веселые Николай и Ксения.

– Что вы там, хиханьку ловили, у Монка? – спросил Марков.

– А ты зайди, сам узнаешь, – потешался Комочков. – Какие узоры плетет! Долдонит без умолку, как попугай.

– Призывал какую-то Гранулу на церковь, священника и всех тех, кто будет туда ходить, – засмеялась Ксения. – Значит, и на ваши головы тоже. Я знаю, сухой спирт бывает в гранулах. Что он имел в виду?

– На его языке Гранула означает смерть, – вспомнил я, и веселящиеся как-то сразу попритихли.

Наступило молчание. Даже солнце вдруг скрылось за тучей и все вокруг посерело.

– Чего-то он раздухарился, Монк ваш, – нарушил тишину Марков. – Дать ему, что ли, по лбу?

– Не все так просто, – пояснил я. – За Монком стоит Намцевич. А у того вооруженная охрана. А мы все здесь – в западне. Вот так-то, мой бравый капитан. И еще неизвестно, что нас ожидает впереди.

– Ну, привез в миленькое местечко, – сказала Ксения. – Ладно, пошли на кладбище, будем готовиться к смерти.

Зря, конечно, она так сказала… Существует теория, что не только произнесенное слово, но даже мелькнувшая мысль рано или поздно материализуется – и бьет по тебе бумерангом. И вообще, все, что не имеет физического тела, никуда не исчезает, а заполняет окружающее нас пространство. Вселенную, космос. И я был уверен, что так оно и есть.

На кладбище, среди могильных плит, склепов и памятников, мы как-то неожиданно потеряли друг друга. Сначала отстал Комочков, разглядывая понравившиеся ему изваяния, потом куда-то упорхнула Ксения, словно залетевшая на погост бабочка, а когда я оглянулся, то со мной рядом не было и Маркова – его тоже унесла нелегкая. Я искал могилу деда,’ но, кажется, снова заблудился. И лишь после пятнадцатиминутного блуждания мне повезло: я наткнулся на запомнившееся мне имя на постаменте: «Кирюшин Коля. 1981–1982», и дух этого младенца повел меня по правильной дорожке. Вскоре я вышел к отлитому Ермольником памятнику – двум выползающим из земли рукам, которые держали скрещенные мечи. Я остановился перед могилой деда. Мое внимание сразу же привлек букетик полевых цветов, лежащий на холмике. Наверное, его принесла тетушка Краб или кто-то еще – ведь деда в Полынье чтили многие. Но и убили его тоже здесь. Где любовь – там и смерть, подумал я. Мне вдруг показалось, что какие-то неуловимые изменения произошли тут… Что-то нарушилось после моего первого посещения. Словно бы сам памятник чуть сдвинулся в сторону, накренился. Приглядевшись внимательней, я заметил, что это действительно так: один из мечей был чуть выше другого. Странно, ведь они были установлены абсолютно ровно. Казалось, что это пытался подняться покойник, сбросить давивший его многотонный груз сырой земли. И хотя я старался уверить себя, что, скорее всего, это связано с оседанием почвы (или причина в пронесшейся над Полыньей грозе?), но неприятное ощущение не покидало меня. Так же было и в тот, первый раз… Скверные шутки преподносит мне мое воображение на кладбище. Я вспомнил и свое появление в поселке, то, как вступил в дом деда, как рассматривал его старый хлам, как изучал тетрадки, как напугало меня незримое присутствие кого-то радом со мной. Все это было уже тогда, будто кто-то подавал мне какие-то знаки из потустороннего мира, которые я не мог или не желал понять. И эти мечи в подвале… И вновь тетрадки… Как жаль, что мне не удалось их сохранить, что я отнесся к ним столь беспечно. Конечно, все эти рецепты были средневековым бредом, но разве сейчас – все мы – не живем в том же средневековье? И хорошо еще, что вообще не вернулись к пещерной жизни… Мне вдруг вспомнился один рецепт, на который я тогда обратил внимание и который показался мне самым безумным, вызвав язвительный смех: «Как выйти сухим из воды, не окаменев при этом?» Что это означает? Кабалистика какая-то… Я повторил про себя: выйти сухим из воды… выйти сухим… и не окаменеть… Не умереть физически? Воплотиться во что-то? Не в камень, а в плоть? Нет ли тут какого-то потайного смысла? Выйти сухим… из озера? Нет, чушь! Мои мысли скакали так быстро, что я не мог ухватить ни одну из них, спокойно проследить до конца. Голова стала кружиться… Выйти сухим из озера и не окаменеть. Нет, не из озера – из воды – так было написано. А какая разница? И при чем здесь вообще этот рецепт? Он не имеет никакого отношения к смерти деда. А вдруг?..

Я содрогнулся, потому что чья-то рука легла мне на плечо. Рядом стоял Марков. А я смотрел на него совершенно отрешенным взглядом и не узнавал.

– Пойдем, – произнес он. – Я не хотел тебе мешать, но ты стоишь так уже минут десять.

– Да-да… конечно… – услышал я свой голос, который показался мне чужим. – Уйдем отсюда… скорее.

Мы так и не дождались ни Ксении, ни Комочкова, а когда терпение наше иссякло, пошли домой. Сами найдут дорогу.

– Мертвяки их утащили, вот что я тебе скажу, – пошутил Марков.

– Они не питаются журналистами, – в тон ему отозвался я. – Можно подавиться и умереть во второй раз.

«А можно ли действительно умереть дважды?» – тотчас же подумал я. Эта нелепая мысль пришла ко мне еще на кладбище, когда я стоял перед могилой деда. Умереть, выйдя сухим из воды… Какая-то чертовщина лезла мне в голову. Чтобы немного развеяться, мы по пути заглянули к тетушке Краб.

– Ну наконец-то! – всплеснула она руками. – Я уж думала, вы совсем меня позабыли.

На столе сразу же появились маринованные грибочки, огурчики, помидоры, зелень, печеная картошка – словно тетушка раскинула скатерть-самобранку. В центральное место даже опустилась бутылочка наливки.

– Сие есть высшее проявление мудрости, – одобрил Марков. – Вы светлый луч в этой темной Полынье.

Мы с аппетитом набросились на угощенье. А после третьей рюмки и вовсе размякли. Жизнь снова заблестела яркими красками. Какое-то умиротворение исходило от тетушки Краб, спокойствие, безмятежность. Она суетилась возле плиты, а мы поглощали пищу и лениво переговаривались.

– Тетушка! – вспомнил вдруг я. – А что делает пекарь на болотах? Я его сегодня видел с башни. Прыгает по кочкам, как жаба, и что-то собирает.

– Да он ведь… гадюк ловит, – ответила она и от отвращения передернулась. – А потом травы всякие, растения…

– Гадюк? – Марков выразительно посмотрел на меня. – Зачем ему это? Яд в булочки выдавливать?

– Он для доктора Мендлева старается. Тот ему за это приплачивает. Не знаю уж, для каких там таких медицинских целей… Может, мази делает. А Кимка, почитай, у нас в Полынье один-единственный, кто по болотам ползает, с детства такой. Все тропинки знает. И ведь не боится! Я бы сроду на болото не пошла. А он аж в такую глубь забирается!

– Сноровистый дядя, – похвалил я. – Наверное, для него эти болота как дом родной. А может быть, он не только доктору, но и деду змей да корешки таскал? Тот ведь у нас тоже всякие лекарства и рецепты составлял.

– Уж непременно, – согласилась тетушка. – Хотя и Арсений сам знал заветные тропки. Но до Кимки ему было, конечно же, далеко.

– А что, если эти тропки-то у них где-то и пересеклись? – предположил я. – Могли они поссориться из-за какого-то редкого растения? Или змейки? Могли. Чем дольше здесь, в Полынье, живешь, тем больше новых фактов открывается. Возьмем такой треугольник: доктор – пекарь – дед. Допустим, что пекарь находит на болоте то, что нужно и Мендлеву, и деду. Но он не торопится сделать выбор, тянет из обоих жилы. В булочной происходит между ним и дедом бурная сцена с оплеухой. Мстительный пекарь угрожает убить дедулю. Тем более что ему выгодно избавиться от человека, который и сам, рыская по болотам, может наткнуться на это «нечто». И тогда – прощай его заработок. К этому его подбивает и доктор Мендлев, для которого дед является конкурентом. Остальное – дело техники.

– Хорошо мыслишь, – усмехнулся Егор. – Одна неувязочка: мешок с телом к озеру тащили совсем другие люди. Милиционер и один из охранников Намцевича.

– Ну и что? А может быть, они тут совсем ни при чем? И откуда ты знаешь, что было в мешке? Мишка-Стрелец не видел. А если там был совсем другой труп? Или какая-нибудь… вещь. Которую надо утопить, чтобы спрятать.

– Но тело деда выловили именно из озера, хотя пекарю, если он убил его, проще было бы сбросить труп в болото. Как ты можешь объяснить это?

Я не знал – как, и поэтому молчал. Но чувствовал, что в моих словах что-то есть. Я высказал одну верную мысль. Но какую? Она крутилась у меня в голове, но я не мог сосредоточиться. Мешала тетушка Краб, которая вдруг стала говорить о какой-то дочке Аграфены, своей соседки, убежавшей смотреть оползень и до сих пор не вернувшейся.

– А время-то уже седьмой час, а она еще утром ушла, – вздыхала тетушка. – Не случилось ли чего? Может, ее на болото потянуло, она ведь такая бестолковая, малость с придурью…

– Если с придурью, так надо под замком держать, – в раздражении перебил ее я. – Сколько ей лет?

– Тринадцать.

– Ничего, найдется. Из Полыньи теперь никуда не убежишь.

Мы поднялись из-за стола и стали прощаться.

– Вадим, нехорошо как-то, – шепнула мне тетушка Краб, когда Марков уже спустился с крыльца и зашагал к калитке. – Страшно мне чего-то, ночью особенно. Как засну, так и вижу его: будто он стоит рядом и на меня смотрит.

– Кто?

– Да Арсений наш, кто же еще? Молчит и смотрит. И глаза какие-то… не его. Водяные… чужие. Боюсь я. К чему бы это, а? Может, и правда дух утопленника по ночам бродит?

– Ну будет вам, тетушка! – сердито сказал я. – Глупости все это. Меньше надо на ночь котлеток кушать. Выбросьте это из головы. А то обижусь.

– Ладно, Вадимушка, ладно, – поспешно отозвалась она. А вслед добавила: – Молчит и смотрит, словно не узнает…

Мы вернулись домой, где уже собрались все наши. Не хватало только Милены. Но я не очень беспокоился, потому что она могла назло мне проваляться на берегу озера до позднего вечера. Такой уж у нее был вредный характер: если она захотела мне насолить, то еще и наперчит в придачу. Марков предложил, не теряя времени, заняться осмотром дома, на предмет поисков внутреннего врага. На что Сеня Барсуков ответил язвительным замечанием:

– Главный враг сидит в нас самих.

– Глубокая мысль, – похвалил его Комочков. – Но, к сожалению, не новая.

– А иди-ка ты!.. – огрызнулся Сеня, и с его уст чуть не сорвалось грубое ругательство. Никто из нас не ожидал такой агрессивной озлобленности от добродушного Барсукова. Впрочем, складывалось такое впечатление, что нервы начинают пошаливать у всех. Исключая разве что Маркова, который был по-прежнему спокоен и хладнокровен.

– Начнем с подвала, – сказал он и поднялся. – Мне кажется, это самое уязвимое место в доме. Может быть, там есть какие-то потайные ходы или комнатки.

Вместе с ним пошли только я и Комочков, остальные не проявили никакого интереса к нашей затее. Бетонированные стены подвала были кое-где покрыты трещинами, через которые не проникал воздух. На земляном полу валялось еще много всякой рухляди, а возле обеих лестниц лежали цементные плиты. Зачем они понадобились тут деду? Мы попробовали сдвинуть их, но сил троих здоровых мужиков было явно недостаточно.

– Под ними может быть пустота, – предположил Марков. – Если они как-то и поворачиваются, то только с помощью скрытых рычагов.

– Думаешь, мы найдем там гробницу фараона? – съехидничал Комочков. – Или клад царя Соломона? Пошли отсюда, здесь мы только впустую тратим время…

Затем мы облазили чердак и обшарили все комнаты, но никаких следов присутствия постороннего не обнаружили. И вернулись в зал, где Ксения и Барсуковы играли в карты.

– Милена не приходила? – спросил я, хотя это и так было ясно. Впрочем, мне никто и не ответил. Марков толкнул меня в бок.

– Вижу, что беспокоишься, – сказал он. – Давай сходим к озеру.

– Еще чего!

– Ну так я один пойду, притащу ее на аркане.

– Валяй… – кивнул я и подсел к игрокам четвертым.

Прошел час, но ни Марков, ни Милена не появлялись. Между тем незаметно исчез и Комочков. Я догадывался, куда он пошел. И кто его там ждет. Мне почему-то захотелось сделать им маленькую пакость. И желание это было столь сильно, что я не удержался.

– Ребятки, – сказал я. – А почему вы не интересуетесь Волшебным камнем? Вы же никогда такое не видели и больше не увидите. Это же настоящее чудо природы. Давайте отправимся туда прямо сейчас?

– А плевать я хотел на твой камень! – отозвался Сеня, разглядывая карты. – Какие у нас там козыри?

– Пики, – ответила Ксения. Вот где настоящее волшебство: как это Машка постоянно умудряется выигрывать? Наверное, жульничает.

– А куда это подевался Николай? – озабоченно спросила Маша. Я чувствовал, что она находится на каком-то взводе и уже почти не в силах скрыть свою тайну. Скоро, очень скоро ее связь с Комочковым станет достоянием гласности – как величайшее открытие демократии.

– Утонул в болоте, – ответил ей Сеня. – Бульк!.. И все. Туда ему и дорога.

– Дурак! – произнесла его жена.

– А ты – бельмо.

За все время нашего знакомства я впервые видел, что они ссорятся. Я-то думал, что это прерогатива лишь моя и Милены. Наконец появился Марков.

– На озере ее нет, – сказал он. – Я обошел почти весь поселок – нигде. Что будем делать?

Какие-то нехорошие предчувствия стали овладевать мною. Но я упрямо продолжал смотреть в свои карты, хотя вместо дамы червей мне мерещилось язвительно улыбающееся личико моей жены: она подмигнула мне и высунула кончик языка, скорчив гримаску, словно говоря: «Так тебе и надо!» Я бросил даму-Милену на стол, отбившись ею от вальта Ксении.

– Николай тоже куда-то запропастился, – сказала Маша.

– Они сейчас вместе, – назло ей и мне произнес Барсуков.

Я посмотрел на часы: было уже половина одиннадцатого. Куда она могла деться? А что там тетушка Краб плела про дочку своей соседки? Та тоже исчезла. Похоже, в Полынье начинают пропадать люди…

– Сеня, ты снова в дураках, – сказала Ксения, выигрывая партию.

– А ты – в дурах! – грубо ответил тот, бросив карты на стол. – Надоело играть. Спать пойду. Ты идешь? – обратился он к жене.

– Нет, – холодно ответила она. – Буду ждать… Милену.

– Как знаешь, – ответил Сеня, удалившись в свою комнату.

Мы остались вчетвером, не зная, что предпринять дальше.

Тишину нарушила Ксения:

– Под утро мне приснился странный сон… будто мои руки и ноги схвачены тисками, я кричу и не могу вырваться. А вокруг меня стоите все вы, но… Это не вы. А ваши… двойники. Чем-то похожие на вас, но другие. Двойник Вадима, двойник Егора, Николая, Сени, Маши, Милены… Странно, правда? А потом в комнату вхожу – я сама. Тоже двойник. А кто же тогда на кровати? И где я – настоящая?

– Все потому, что ты вчера перепила, – пояснил ей Марков. – Спьяну еще и не такое может присниться.

– Неправда, я капельки в рот не брала, – нагло соврала Ксения.

– Мы тебя еле отволокли в койку, – сказал я. – Ты была пьянее самого пьяного матроса. Если такое вообще возможно.

– А чем закончился твой сон? – спросила Маша.

Ксения посмотрела на нее и прошептала:

– Смертью…

– И кто же кого убил?

– Мы все… друг друга.

– Бред какой-то, – разочарованно произнес Марков. – Я-то думал, что все мы перепились на радостях, что у нас появились двойники-братья… Вот что значит тяжелая форма женского алкоголизма.

А я вдруг вспомнил о том человеке, которого мельком увидел в особняке Намцевича, когда спускался по лестнице: ведь он был похож на меня. Я взглянул на часы: стрелки приближались к половине двенадцатого.

– Пошли искать? – спросил Марков.

И тут вдруг все мы услышали урчание подъезжавшей к дому машины. Она затормозила возле калитки. Открыв дверь, мы с Егором встали на крыльце. Нас осветил свет фар. Затем хлопнула дверца джипа. И донесся веселый голос Милены:

– Чао, мальчики!.. Все было как на Новый год, спасибо, что довезли…

Слегка покачиваясь, Милена шла по дорожке к дому, а джип, мигнув фарами, развернулся и медленно отъехал прочь. Я стоял, сцепив на груди руки, и походил, наверное, на Отелло перед финальной сценой.

– Па-асторонись! – скомандовала Милена, пытаясь пройти, протиснуться мимо нас.

– Привет, красавица! Где ты пропадала? – спросил Егор, отступив в сторону. От нее явно пахло вином. – Где ты накушалась, крошка?

– Вадим, у нас есть чего-нибудь выпить? – обернулась ко мне Милена. Сейчас она напоминала лису после удачного посещения курятника. Я еле удержался, чтобы не залепить ей пощечину. Впрочем, сам виноват, подумал я, следуя вслед за нею на кухню. Туда же пришел и Марков, а потом заглянули и Ксения с Машей. Милена нашла ополовиненную бутылку вермута и плеснула себе в стакан.

– А здесь, оказывается, живут замечат-тельные люди! – торжественно сказала она. – Во-он в том особняке возле горы. – Она махнула куда-то в сторону рукой, выплеснув при этом все содержимое стакана на мою рубашку. – Из-звини, родненький, я не хотела…

– Чего не хотела?

– Ничего не хот-тела… Облить тебя.

– Облить или обидеть? Я что-то не понял.

– И не поймешь… Меня пригласили в гости. К зам-мечательному человеку. А зовут его – Александр Генрихович… Он тут владеет всем. И нами тоже… – Она снова налила в свой стакан вермут. – Мы пили шампанское, настоящее, франц-цузское… Катались на катере… Там были еще гости… Учитель, славный такой мальчик, Клемент… Танцевали… А потом ужинали… Я чудесно провела вечер. Не то что с вами! О Господи, как же вы мне все надоели с вашими приевшимися шутками, этой… дружбой. – Она пнула ногой воздух, а мы все молча слушали ее. – Этим… союзом дураков! Мы зачем сюда приехали? Веселиться или искать какого-то убийцу? Какие-то тайны, майны… Вам что, в Москве забот мало?

– Постой, погоди, – остановил ее Марков. – Ты проболталась Намцевичу?

– Я ему все, все, все рассказала! – горделиво посмотрела на него Милена и вдруг прильнула к его груди. – Егор, ты тут единственный нормальный человечек… А мой муж – оползень. Это он загородил нам дорогу обратно.

Марков оттолкнул ее, она покачнулась и села на стул.

– Ну и пусть! – сказала она. – Видеть вас не могу…

– Валерия тоже была с вами? – хмуро спросил я.

Милена подозрительно покосилась на меня:

– Ты и с ней успел переспать, родимый? Браво! – Голова ее стала клониться на грудь, а рука со стаканом пошла в мою сторону, и через секунду весь вермут оказался на моих брюках. Теперь для полного счастья оставалось вылить остатки вина мне на голову. Я взял бутылку и спрятал ее подальше.

– Ну вот как с ними сотрудничать? – произнес Марков. – Вчера Ксения нажралась, как скотина, сегодня – эта… Давай, Вадим, неси ее в койку. Завтра поговорим.

Милена уже действительно спала, чуть не падая со стула. Я подхватил ее на руки и отнес в комнату. Потом раздел, укрыл одеялом, посмотрел на милое лицо и поцеловал в лоб, к которому прильнула прядь волос. Все-таки я любил ее, глупенькую… Но ложиться рядом не стал. Я взял свою подушку и ушел в соседнюю комнату, пустующую. Теперь будем спать порознь, решил я, пока она не попросит у меня прощения за все свои выкрутасы…

Перед сном я немного покурил на крыльце, вглядываясь в ночные звезды, окружавшие поселок. Мне показалось, что Полынья – это наш затерянный мир, где любовь переплелась с ненавистью, а дружба – с предательством, где есть и слабые и сильные, но ни те ни другие не могут найти своего счастья, довольствуясь лишь иллюзией, которая заключена в Волшебном камне, свалившемся – невесть откуда на грешную землю… Во зло или во благо? Можно ли принять в дар то, что тобою не выстрадано всеми усилиями души, не завоевано потом и кровью, не хранимо бережно, как талисман?

Щелкнула калитка, к дому приближался какой-то человек. Наконец из темноты вынырнул Комочков.

– Старик, все потом, – опередил он мои вопросы. – Ужасно хочу спать. Но у меня для тебя есть важные сведения…

Я постоял еще немного, пытаясь вновь настроить себя на лирико-философский лад, но ничего не вышло. Даже звезды теперь не мигали таинственным светом, а лишь коротали время перед пробуждением солнца.

А утром мы узнали страшную весть, которую принесла нам тетушка Краб: дочку ее соседки нашли возле болот. Она была изнасилована, а после задушена ее же ремешком. По поселку тотчас же поползли слухи о появившемся маньяке-убийце. Это была первая смерть, с которой я столкнулся после приезда в Полынью.

Убийство несчастной девочки взбудоражило весь поселок. Но до прихода тетушки Краб мы еще ничего не знали, хотя труп был обнаружен метрах в трехстах от нашего дома, в густых зарослях ивняка, подступавших к болоту. В десятом часу утра все мы сидели за большим столом в зале и благочинно завтракали, изредка перебрасываясь немногословными фразами. Все двери и окна были открыты, впуская солнечное утро. Но вместе с ним в дом проникала и тревожащая сердце атмосфера Полыньи, сплетенная из подозрительных звуков, шорохов, теней, мыслей. Что-то будоражащее, неясное, таинственное носилось в воздухе, и каждый из нас ощущал это, как и то отчуждение, которое начинало прорастать между нами. Семь сидящих за столом человек, представлявших когда-то единую флотилию, напоминали теперь подводные лодки, пустившиеся в автономное плавание. Вторая ночь в Полынье для моих гостей прошла более спокойно, если не считать наделавшей шуму истории с Миленой. Виновница ночного «торжества» вела себя, как скромная девочка, вернувшаяся из школы с двумя пятерками, искоса поглядывая на всех нас, будто не понимая, почему мы все сегодня с утра такие сосредоточенные и хмурые.

– Передай мне, пожалуйста, масло, – попросила она меня, а в голосе зазвучал серебряный колокольчик. – Что это у тебя вид, словно готовишься к гладиаторскому бою?

– Сама знаешь, – буркнул я.

– Ты, я вижу, переселился в соседнюю квартиру? – спокойно продолжила Милена. – Как это славно! Наконец-то я получу долгожданную свободу.

Я чуть не подавился бутербродом со шпротами от такой наглости. Все-таки она умела держать удары. Ей бы на ринге с Тайсоном выступать. А Сеню Барсукова, видно, радовали наши разногласия.

– Ты, я слышал, вчера крепко загуляла? – насмешливо спросил он мою жену.

– Слегка проветрилась, – ответила она небрежно. – Жаль, что вы не видели, как я управляла катером. А какие крутые виражи закладывала!

– Это ты умеешь, – подтвердил я. – Тебе бы не катером, подруга, а космическим кораблем управлять. Звезды бы на землю сыпались.

– Что ты рассказала Намцевичу обо всех нас? – спросил Марков, глядя на Милену в упор. – Признавайся.

– Ой, как страшно! – улыбнулась она. – Только не бей по голове, ладно? Ну-у… не помню. Мы слишком много шампанского выпили. Он что-то спрашивал, я что-то отвечала… Так, пустяки. Александр Генрихович, между прочим, приличный мужчина. Настоящий джентльмен. Отличный спортсмен, умница. Вежлив и остроумен. Просто душка. Я в него влюбилась. Серьезно. Но если вы думаете, что он ко мне приставал, то ошибаетесь. Так, легкий флирт, позволительный в светском обществе. Естественно, он поинтересовался, кто мы, откуда, чем занимаемся… А что, я сделала что-то не так? Мне надо было молчать, как белорусский партизан?

– Он спрашивал о том, чем здесь всю неделю занимался Вадим? – продолжил свой допрос Марков.

– Да-а… И очень смеялся. Он говорил, что Вадик помешался на смерти деда, ищет какого-то несуществующего убийцу…

– А про то, что Мишка-Стрелец видел, как один из его людей и милиционер тащили что-то тяжелое ночью к озеру, ты не рассказывала?

– Еще не успела, – язвительно ответила Милена. – Ты меня, Егор, совсем за дуру держишь?

– Ну хоть это хорошо… Все-таки на месте мужа я бы тебе как следует врезал.

– Вот будешь на его месте – врежешь. Может быть, мне это даже понравится. Ты ведь такой обаяшка. Так бы и съела вместе с капитанской формой и пистолетом.

– Хватит приставать к моей подруге, – вмешалась Ксения. – Она выполняла суперответственное задание – побывала в стане врага и вернулась живой и невредимой с ценными сведениями. Теперь мы знаем, что ваше дурацкое расследование Намцевича нисколько не беспокоит. Он даже забавляется, глядя на вашу мышиную возню.

– Потому что никто твоего деда не убивал, – добавила и Маша. – Он сам утонул. Не исключено даже, что глотнув лишнего. – Она посмотрела на Комочкова. – А ты где был, герой бумажного труда? Тоже на спецзадании?

– Ходил к Волшебному камню, – правдиво ответил Николай. – Это, скажу я вам… нечто! Приедем в Москву, добьюсь, чтобы сюда направили комиссию по аномальным явлениям. И сам приеду еще раз. И в газете напишу. Это будет потрясающая статья! Бомба! Она прогремит на весь свет. Загадочное явление природы в затерянном поселке Полынья. А что, если такие камни разбросаны по всей Земле? Может быть, где-нибудь в Африке, в Океании, Кордильерах? Кто знает… И какую функцию они выполняют? Нет, в этом есть что-то сенсационное. Спасибо, Вадим, что ты пригласил меня в гости. – Он перегнулся через стол и пожал мне руку. – Благодаря тебе я получу журналистскую премию года. Заработаю кучу денег.

– Скорее всего, ты заработаешь геморрой, если будешь слишком долго лежать на таких камнях, – поправил я. – Еще неизвестно, в чем его истинное предназначение. А может быть, Волшебный камень подавляет волю к сопротивлению, лишает силы духа? Уводит в страну грез и миражей.

– Хватит болтать! – снова вмешалась Ксения. – Вы как два юных натуралиста, начитавшихся о разных НЛО и прочей бесовщине. Все объясняется просто: камень – редкий минерал, излучающий тепло, а голова кружится от болотного газа, который скопился где-то очень близко. Вот и все загадки. Это вам любой специалист скажет. Я даже смотреть на него не пойду. Давайте лучше подумаем, что будем делать дальше? Нам тут еще целый месяц париться.

– А может быть, год? – тоскливо спросила Маша.

– Есть один вариант, – сказал я в некотором сомнении. – Правда, он довольно рискованный. Но можно попробовать выбраться из Полыньи. Если кто пожелает…

– Так чего ж ты молчишь? – взорвался Сеня. – Мне здесь все обрыдло. Я готов даже в дремучих лесах скитаться.

– Пекарь Раструбов, – сказал я. – Он исходил эти болота и знает тропки. Думаю, что он может вывести к дороге, обогнув оползень. Но учтите, булочник тут родился, у него навык. Он прыгает по кочкам, как горный козел. А один неверный шаг и… Венок заказывали, куда его положить?

Барсуковы переглянулись. Маша тяжело вздохнула, пожав плечами. Я понимал, что у них-то ситуация самая сложная: в Москве остались трое детей, правда с бабушками и дедушками, но через неделю родители обещали вернуться.

– Я, пожалуй, поговорю с Раструбовым, – хмуро сказал Сеня.

Поскольку я выполнял здесь обязанности и хозяина, и повара, и прислуги, и судомойки, то начал убирать со стола. Милена, естественно, и не думала мне помогать, хотя могла бы это сделать в виде добровольной повинности. Но неожиданного помощника я приобрел в лице Комочкова. Он принес стопку тарелок на кухню и сложил в раковину.

– Есть новости, – загадочным шепотом сообщил он. – Весьма любопытные.

– Выкладывай.

– Ты, конечно, догадываешься, что вчера вечером я встречался возле Волшебного камня с Жанной?

– Дальше не продолжай. Твои любовные победы меня не интересуют.

– Я не о том. Просто мне удалось кое-что выяснить. У нас, журналистов, есть свои приемы развязывать языки.

– Развязывая при этом ремешки на брюках?

– Сие к делу не относится.

– А ты знаешь, что Маша вчера весь вечер играла у мужа на нервах, постоянно интересуясь, куда это ты отправился и почему тебя нет так долго? Мне показалось, что он уже начинает догадываться. Ты играешь с огнем.

– Это она играет с огнем. Хорошо, я поговорю с ней. А знаешь, о чем мне проболталась Жанночка? – Комочков выдержал паузу, которой позавидовал бы настоящий артист. По крайней мере, я, как профессионал, оценил его умение. – Доктор Мендлев кого-то прячет в своем доме.

– Почему ты так думаешь?

– Не я, Жанна так считает. Во-первых, он ни разу не пригласил ее к себе в гости. А если она и заходила по делу, то дальше прихожей он ее не пускал.

– Ну и что? А она хотела бы, чтобы он пропустил ее до самой койки?

– Ну, коек хватает и в медицинском пункте, так что это для них не проблема. Но у него в доме вообще никто не бывает.

– Может быть, он нелюдим?

– А продукты, которые он закупает на двух-трех человек? А железные решетки и ставни на окнах? А – самое главное! – почему он разговаривает сам с собой? Жанна как-то недели две назад подошла к его дому – калитка была не заперта – и слышала его голос. Он с кем-то разговаривал, хотя тот, второй, и не отвечал. Такое впечатление, что он беседовал с книжным шкафом. Она пыталась подглядеть в щелочку между ставнями, но ничего не увидела. Вернее, разглядела только накрытый стол, сервированный на две персоны. Сам хозяин и тот, кого он держит взаперти, находились где-то рядом. Она хотела дождаться, когда они сядут за стол, но овчарка Мендлева выскочила откуда-то из-за угла и…

– …разорвала Жанну на куски.

– Нет. Они знакомы. Стала повизгивать и поскуливать, крутясь возле Жанны. И она вовремя удалилась, потому что через несколько секунд сам доктор вышел на крыльцо, позвал собаку и запер калитку. Закрыл – значит, из дома больше никто не должен был выйти. Соображаешь?

– А что сама Жанна думает по этому поводу? – Я уже домыл тарелки, потому что помощник из Николая оказался никудышный, и подтолкнул его к выходу. – Давай покурим на крылечке.

– Она думает, что все это очень странно.

– Глубокое наблюдение. Ну и зачем же она тебе все это рассказала?

– Я ее сам навел на разговор о докторе Мендлеве. Ведь он по твоим версиям проходит как подозреваемый номер один? Кого он может прятать в доме? Убийцу деда?

– Вот, значит, какие кроссворды вы решали на Волшебном камне… Забавно. Я-то думал, что вы слушали музыку звезд.

– Не утрируй. Я всегда стараюсь совмещать приятное с полезным. Как новость?

Новость была действительно интересной. Выходит, в доме доктора Мендлева кто-то прячется. Или он кого-то прячет. Связано ли это со смертью деда? Вполне возможно. Хотелось бы познакомиться поближе с тем, кого охраняют железные решетки и овчарка.

– Я готов пойти вместе с тобой, – угадал мои мысли Комочков. – Прокрадемся туда ночью, овчарке подбросим какое-нибудь отравленное мясо, влезем по приставной лестнице на чердак через слуховое окно, а там…

– А там доктор Мендлев пальнет в нас из дробовика: тебе картечью по яйцам, мне – по ушам. Нет, не годится. Надо действовать тоньше и умнее.

– А как?

– Не знаю. Надо подумать.

И тут мы увидели, как к нам по дорожке торопливо идет тетушка Краб. Она уже была в курсе того, что произошло в поселке: весть о разыгравшейся трагедии быстро облетела все дома. Такие новости подобно черному ворону перелетают с крыши на крышу, громким карканьем извещая людей о пришедшей беде, напоминая и о тленном существовании, и о неминуемой смерти каждого из нас.

Труп Алевтины (так звали дочь соседки) обнаружил ранним утром один местный старик, Ермолаич, который срезал ивовые прутья для своих корзин. На его крики и сбежались люди. Что же произошло? Алевтина убежала из дома посмотреть на оползень еще вчера утром, около десяти часов. Потом ее видели шедшей обратно к поселку в компании других подростков. Все они вроде бы собирались идти к озеру, купаться. Но потом компания разделилась, часть из них ушла к болоту, где намеревалась развести костер. Среди них была и Алевтина.

Все, что нам сейчас рассказывала тетушка Краб, мы потом узнали и из других источников, побывав на месте преступления через полчаса. Другую информацию, специфического свойства, мне удалось выяснить у доктора Мендлева и Петра Громыхайлова, который как единственный представитель милиции в поселке вынужден был на некоторое время протрезветь и заняться своими служебными обязанностями. Но созрел для этого он лишь к двум часам дня, а до тех пор труп девочки оставался лежать на том же месте, в зарослях ивняка. И только Мишка-Стрелец взял на себя добровольную охрану места преступления, отгоняя любопытных ребятишек и прочую публику. Куда-то запропастился и поселковый староста Горемыжный, еще один представитель официальной власти, видно убоявшись груза ответственности. Впрочем, и немудрено: подобные события в Полынье происходили крайне редко, а проще сказать – почти никогда. Последнее убийство случилось здесь, почитай, двадцать пять лет назад, как раз во время Мюнхенской олимпиады, когда разгоряченный футбольными баталиями болельщик запустил из окна подвернувшимся под руку будильником, который зазвенел сам по себе и в голове случайного прохожего. Прохожий позже скончался от гематомы, а болельщика (кстати, он был не местного производства, а приехавшим в гости к другу) заслуженно посадили. А так в Полынье все больше в моде были мелкие пакости: кто-то у кого-то что-то украдет, кто-то подерется…

Итак, подростки разожгли костер, а некоторые из них стали пугать Алевтину тем, что привяжут ее за веревку и опустят в болото, а потом вытащат. Такие у них теперь в ходу шутки благодаря телевизионным фильмам. Надо сказать, что эта девочка не случайно была выбрана объектом для столь странного эксперимента: физически развитая, она тем не менее отставала от сверстников в умственном отношении и была чрезмерно пуглива. Над ней постоянно издевались. Она убежала, а двое мальчишек пошли ее искать. Вернулись они одни, чем-то очень напуганные. Сказали только, что кто-то ломился сквозь заросли. Вот, собственно, и все. Больше Алевтину живой никто не видел. После того как Ермолаич обнаружил труп, а доктор Мендлев констатировал, что девочка была изнасилована и задушена, по поселку поползли разные слухи. Говорили и о том, что это злодеяние совершили сами подростки, и о маньяке-убийце Григории – сыне местной продавщицы Зинаиды, который скрывался где-то здесь, то ли на болотах, то ли в чьем-то доме, и об охранниках Намцевича из особняка, позволявших себе иногда излишнюю вольность, и даже о моих гостях – все они были тут люди пришлые, не знакомые никому. А проповедник Монк в своем «айсберге» громко вопил о пришествии Гранулы, которая наконец-то опустилась на Полынью в наказание за нерадивость в постижении его учения. При этом он призывал громы и молнии на отца Владимира и на всех тех, кто осмелится посещать соседнюю церковь. Страсти накалялись.

Мы втроем – я, Марков и Комочков – побывали там, где был найден труп девочки. Мишка-Стрелец тотчас же стрельнул у всех нас по сигарете, а потом немедленно высказал свою версию происшедшего. Довольно необычную.

– Знаете, кто ее угрохал? Сам Громыхайлов, – шепотом произнес он. – Петька, когда нажрется, как танк на всех баб лезет, будь перед ним хоть старуха, хоть девка. А Алевтина была уже в теле, и я видел, как он на нее косился. Дурак человек! Вот теперь с горя напился и носа не кажет.

– Что ты мелешь, заноза? – остановил его стоявший рядом старик Ермолаич. – Вот Петруха тебе язык-то подрежет!

– Не посмеет! Я про него та-акое знаю!.. По нашему менту самому тюрьма плачет. Он несколько лишку на свободе задержался. Пора сажать, как капусту.

– А где мать? – спросил я.

– Ее увели от греха подальше, – отозвался Ермолаич. – Сейчас бабки валерьянкой отпаивают… Уж как она убивалась – смотреть страшно!.. Хотела дочку с собой унести. Да девку-то теперь трогать нельзя – а ну как следы насильника остались? Мы ученые, фильмы-то смотрим… Вот пусть Громыхайлов ищет.

– Какие следы, которые он сам оставил? – не унимался Мишка-Стрелец. – Так он их подберет и в карман положит.

Мы стояли чуть в сторонке от трупа, накрытого с головой простынкой, а Марков рыскал вокруг, словно ищейка. Видно, не давала покоя старая профессия следователя МУРа – до его перехода в налоговую полицию. Он чего-то высматривал, вынюхивал, подбирал с земли, ощупывал, загадочно посвистывая. На нас он не обращал никакого внимания. Затем подошел к трупу, сдернул с жертвы простынку. Смотреть на мертвую было страшно и неприятно. Мы с Комочковым отвернулись.

– Странно, странно… очень странно, – услышал я за спиной голос Маркова.

– Ну? Чего там? – настырно спросил Мишка-Стрелец.

– Отлезь! – строго приказал Егор. – Займи свое место и не шевелись.

Он еще покрутился там некоторое время, а потом присоединился к нам. Мы вместе пошли в сторону дома. Меня и Комочкова разбирало любопытство.

– Ну? – первым не выдержал Николай, в точности повторяя вопрос смотрителя башни. – Чего там?

– Отлезь! – так же ответил Егор. – Я еще не разобрался.

– Но хоть улики какие-нибудь нашел? – поинтересовался я.

– Угу. Ситуация сложная. Но не безнадежная.

– Смотря для кого. Ей-то уже все равно.

– Одно могу сказать: перед смертью она была напугана до такой сильной степени, что… возможно, умерла уже до того, как насильник настиг ее. От разрыва сердца. Впрочем, это должно установить вскрытие. А где здесь найдешь приличного патологоанатома? Мы отрезаны от всего мира.

– А доктор Мендлев?

– Не смеши. Тут нужен профессиональный судмедэксперт. А твоему доктору Мендлеву только клизмы из кипятка ставить.

– Зря ты так. Он делал вскрытие трупа моего деда. Но… Вот что странно. Густав Иванович утверждал, что следов насильственной смерти не было, а рыбак Валентин говорил мне, что у деда была вмятина на виске, словно бы его стукнули чем-то тяжелым. Зачем ему надо было скрывать этот очевидный факт?

– Вот видишь! – порадовался Комочков. – Твой Мендлев сам замешан в убийстве. Или покрывает кого-то.

– Эх, если бы провести эксгумацию, – вздохнул Марков. – Можно будет попробовать этого добиться, когда дорога в город станет свободна.

Мы подошли к дому, где увидели застывший около калитки джип «чероки». В нем сидел бритоголовый охранник в камуфляже, который возил меня к Намцевичу. Он держал на коленях автомат и лениво позевывал.

– Это еще что за бельгийский наемник? – проворчал Марков. – А разрешение на оружие у него имеется?

Когда мы проходили мимо «бельгийца», тот кашлянул и произнес нечто нечленораздельное, но похожее на «Добрр утрр…».

– Привет-привет! – ласково отозвался я. В доме нас поджидала такая сцена: на столе в зале стояла корзина фруктов и высились три бутылки шампанского, а среди теплой компании наших друзей сидел и сам Александр Генрихович Намцевич собственной персоной, местный феодал, а теперь уже и король затерянного среди болот и лесов королевства под названием Полынья. Чувствовал он себя здесь превосходно, а главное – весело, что можно было сказать и обо всех остальных. Милена сидела справа от него, а Ксения – слева. Увидев нас, Намцевич легко поднялся со стула, пошел навстречу. На его лице играла улыбка, но серые глаза оставались прохладными, а между бровей лежала все та же упрямая морщинка.

– Акулам пера, знаменитым сыщикам и великим артистам – наше нижайшее! – вновь, как и тогда, в особняке, витиевато произнес он. – Вы уж извините, что я к вам без приглашения. Но если, как говорится, гора не идет к Магомету…

– Одна маленькая горка к вам все-таки пришла еще вчера, – напомнил ему я.

– И вновь прошу прощения, что увлек вашу супругу в поездку на катере, но… не мог устоять. Она прелестна. Я вас поздравляю и надеюсь, что вы простите меня за легкомысленное похищение Елены.

– Милены, – поправил я. – Вас опять потянуло на древнегреческие мифы?

– А… помните про мою Лернейскую гидру, браво! – засмеялся Намцевич. – Как приятно иметь дело с образованными людьми. Как я счастлив, что мы теперь все вместе. И должно быть, надолго. – Он усмехнулся. – Возможно, даже навсегда. Хотя я и предупреждал вас, что вам лучше уехать, Вадим Евгеньевич. А вы вот не послушались… Да еще и друзей сюда притащили. А ну как завал никогда не разберут? Ведь это ж… даже страшно подумать, что будет… – Голос его понизился до шепота. – Мы же останемся здесь до конца дней.

Представляете перспективу? Маленький поселок, отрезанный от всей цивилизации. Где зарождается новая жизнь. Где прошлое забыто, а будущее – туманно. Где… – Намцевич вдруг осекся и обвел нас полубезумным взглядом. Но вскоре глаза его вновь обрели прохладную серость.

Марков молча подошел к столу, налил себе бокал шампанского и выпил.

– Кислятина, – произнес он. – Не бойтесь, папаша, я вас выведу через болото.

Намцевич засмеялся. Хихикнула и Милена. Но все остальные хранили неловкое молчание, словно ожидая, что произойдет дальше.

– Итак, господа, сегодня вечером я всех вас приглашаю к себе в гости, – торжественно сказал Намцевич. – Я понимаю, что в связи с происшедшей трагедией на Полынью опустился траур, но… не будем забывать и о жизни. Кто знает – сколько нам еще осталось. Кто знает…

И с этими словами он удалился.

Посещение Намцевича оставило у меня в душе неприятный осадок, словно бы я глотнул в темноте незнакомую жидкость и теперь не мог понять: что же я выпил? Этот человек явно стремился к какой-то цели, которую я не видел, но чувствовал в ней нечто зловещее. С какой стати ему понадобилось приглашать нас всех в гости? Прихоть баловня судьбы или определенный умысел? Кроме того, передо мной вставали и другие вопросы, которых с каждым днем пребывания в Полынье накапливалось все больше и больше. Кого прячет в своем доме доктор Мендлев? Что выискивает пекарь Раструбов на болоте? Наконец, кто убил эту несчастную девочку? Мне казалось, что все это каким-то образом связано и со смертью деда. А тут еще прибавилась дополнительная головная боль от поведения Милены: наш семейный корабль начинал давать сильную течь.

Да и остальные гости вели себя не так, как ожидалось… И к приглашению Намцевича мы отнеслись по-разному. Милена, Ксения и Комочков решили непременно пойти вечером в его особняк. Барсуковы колебались. Ну а я и Марков наотрез отказались.

Мы взяли с ним хозяйственные сумки, сплетенные стариком Ермолаичем из ивовых прутьев, и отправились в продуктовый магазин, чтобы пополнить запасы провианта. Консервов у меня оставалось еще дня на четыре. А рассчитывать на постоянное хлебосольство тетушки Краб было бы уже сродни московской бесцеремонной наглости. По дороге нам встретился Мишка-Стрелец, который сообщил, что очухавшийся Громыхайлов приступил к дознанию и опросу подростков, а убитую перенесли в дом матери.

– Только вряд ли у него что-нибудь выйдет. Улики-то ты первый собрал, – произнес Мишка, в упор глядя на Маркова. Тот усмехнулся.

– А ты об этом помалкивай, – сказал он. – От вашего милиционера все равно мало толку.

– А что ты там нашел интересного? – спросил я.

– Потом узнаешь, – отозвался он. – Только чутье мне подсказывает, что это убийство не последнее. Ты бы, Мишка, предупредил жителей поселка, чтобы они не ходили поодиночке. Особенно в глухих уголках. Убийца может накинуться на любого, потому что он явно ненормален. И жертвой может стать не обязательно девушка или женщина. Сейчас под руку подвернулась Алевтина, а завтра мы можем найти труп старика.

– На чем основываются твои выводы? – поинтересовался я.

– На том, что я обнаружил, – невнятно ответил он. – Мне кажется, что убийца давно хотел сделать это. Но что-то его останавливало. А когда произошел оползень, то запрет исчез. Неизвестно почему, но случившийся обвал выступил катализатором, растормозил его сознание. Теперь он будет убивать и нагонять страх на жителей поселка. До тех пор, пока его не поймают.

Мы слушали Маркова внимательно, пытаясь угадать, куда он клонит. Но лицо капитана оставалось непроницаемым. Он всегда любил нагонять туман.

– Я предупрежу кого успею, – пообещал Мишка. – Только все равно мне кажется, что это дело рук самого Громыхайлова.

– А может быть, вполне добропорядочного человека, на которого никак не подумаешь, – возразил Марков. – В криминалистике таких случаев полным-полно. В прошлом году в Москве пол года, орудовал маньяк по кличке Квазимодо. Изувечил четырнадцать детей. А на поверку оказался журналистом одной из центральных газет, парламентским корреспондентом. И никто подумать не мог! Вот так-то… Даже Комочков его знал и нахваливал.

Мы подошли к магазину. Здесь нас поджидали одутловатое лицо продавщицы и абсолютно пустые полки. А ведь еще позавчера они ломились от различных консервов, сухих колбас, сала и прочей снеди.

– А где… все продукты? – спросил я Зинаиду. – Неужели мыши съели?

– Все на складе, опечатано, – ответила продавщица. – С сегодняшнего дня у нас карточная система. Строгое нормирование продуктов.

– Кто же это так распорядился?

– Александр Генрихович. Его указание.

– Разве вы уже подчиняетесь Намцевичу?

– А как же иначе?

– Ну вообще-то это разумно, – вмешался Марков. – И тут я его поддерживаю. А то слопают все к чертовой бабушке, а потом друг за дружку примутся. Ну а где же нам раздобыть эти самые карточки?

– У Намцевича. – Голос у продавщицы был печальный, будто она совсем недавно плакала. И я подумал, что ей сейчас действительно несладко, ведь по поселку ползут слухи, что убийство девочки – дело рук ее сына. Она наверняка знает, где он прячется, подумал я. Только как его выследить?

– Лучший способ держать людей в повиновении – это посадить их на голодный паек, – заметил между тем Марков. – Светлая голова у нашего Александра Генриховича. Ну а бутылочка водки нам не обломится?

Продавщица замахала руками:

– Спиртное вообще все вывезено!

– Круто. Придется самогон гнать, – сказал Марков и неожиданно резко спросил: – Ваш сын в детстве увлекался ловлей жуков, мух или бабочек?

Этот вопрос прозвучал так внезапно, словно Егор щелкнул курком пистолета. Даже я растерялся.

– Кто… Гриша? Нет… иногда, – испуганно пробормотала Зинаида. – А зачем вам это? Я не помню.

– Ну как же не помните? Такие вещи каждая мать очень хорошо знает. Были у него подобные увлечения?

– Кажется, да… Но вообще-то он больше любил рыбу ловить. Часами на озере пропадал. Да к чему вам все это знать?

– Так просто. Ну, к рыбе мы еще вернемся, а пока – прощайте. – И Марков, ничего больше не говоря, вышел из магазина. На улице я нагнал его и первым делом попросил объяснить столь странные вопросы.

– Надо, – коротко отозвался он. – Это может многое прояснить.

Больше мне не удалось выдавить из него ни слова.

Вечером возле церкви произошел скверный инцидент. Мы не были свидетелями, но к нам забежал Мишка-Стрелец и рассказал все в подробностях. Мертвую девочку принесли в церковь и стали готовить к отпеванию. Но Монк и его сподвижники стали требовать, чтобы Алевтину в последний путь провожали именно они. Ворвавшись в храм, они пытались вырвать мертвое тело и унести в свой «айсберг». Скандал разгорелся нешуточный. И если бы не оказавшийся в церкви кузнец Ермольник со своим помощником, то неизвестно, чем бы все закончилось. Они прекратили безобразную сцену, вытолкав сподвижников Монка на улицу. Сам проповедник вновь призывал свою Гранулу, грозя немыслимыми карами всем, кто участвовал в отпевании девочки. Выслушав Мишку-Стрельца, мы с Марковым понимающе переглянулись. К этому времени мы уже оставались в доме одни. Все остальные подались в особняк Намцевича.

– Не нравится мне все это, – сказал Марков. – Зреет большая гроза. Даже как-то дышать тяжелее стало. Словно кто-то кислородный шланг перекрывает и старается присвоить весь воздух. А не отправиться ли и нам к Намцевичу? Должны же мы получить хотя бы продуктовые карточки?

По правде говоря, мне и самому хотелось вновь побывать у нашего феодала. Была у меня и еще одна приманка – Валерия.

– Пойдем, – согласился я. – Делать-то все равно нечего.

Мишка-Стрелец плелся за нами и что-то бубнил себе под нос. Только сейчас я заметил, что он сильно пьян. И то лишь по одному признаку: глаза его не косили в разные стороны, а, наоборот, сходились у переносицы.

– Где ты раздобыл спиртное, дружок? – поинтересовался Марков, принюхиваясь. – Или Зинаида открыла тебе свой Сезам?

– Мне с башни видно-о все, ты так и знай! – запел вдруг Мишка. – К одиноким женщинам нужен особый подход…

– Какой же?

– Не скажу!

– Так я тебе сам отвечу, – сказал Марков. – Просто ты знаешь, где прячется ее сын, Гриша, и шантажируешь этим Зинаиду.

Мишка-Стрелец остановился как вкопанный. Глаза его стали нелепо вращаться, пытаясь сфокусироваться на Маркове.

– Откуда ты?.. Черт московский! Одно слово – сыщик…

– Значит, угадал? – продолжил Марков. Он взял Мишку за плечи и, хотя и был ниже его ростом, встряхнул так сильно, что казалось, кости смотрителя забренчали на весь поселок. – А теперь говори: где он скрывается? Иначе я из тебя дух вышибу. – С этими словами он нанес ему короткий удар в солнечное сплетение.

Мишка согнулся пополам, ловя ртом воздух. Потом он с трудом распрямился, опасливо косясь на кулаки Маркова.

– Когда ты его видел последний раз и где? – повторил Егор.

– Чего ж ты такой… дурной, – отозвался Мишка. – Прямо как гестаповец. У меня ж язва…

– Оставь его, – попросил я Маркова. – Он и так скажет.

– Скажу, – согласился Мишка. – Только не сейчас. Вот завтра возьму еще одну бутылку у Зинаиды, а потом вместе пойдем Гришку ловить. Ему теперь никуда не деться. Мы его, как медведя, обложим! В берлоге. Рогатины только возьмите. А медаль потом дадите?

– Дадим, дадим, – успокоил его Марков. – Ладно, иди проспись…

Ковыляющей походкой Мишка-Стрелец побрел к своей башне. А мы направились к особняку Намцевича, до которого было уже рукой подать.

– Поймаем этого маньяка – тогда многое прояснится, – сказал Марков. – Зря ты меня остановил. Я бы из него вытряс, где он прячется. Тогда бы прямо сейчас и занялись этим делом. У меня охотничий азарт начинается.

– Ничего, попридержи свой пыл до завтра.

Через пару минут мы стояли перед массивными чугунными воротами, из-за которых доносились громкие голоса и смех. В кармане у меня лежал ключ от этих ворот, и мне очень захотелось воспользоваться им, похвастаться перед Марковым. Но я сдержался: раз у него есть от меня секреты, то и у меня тоже будут. Нас заметил стоявший за решеткой охранник, позвал другого – бритоголового «бельгийца», как окрестил его Егор, и тот отправился отпирать ворота. Мы вошли во внутренний двор, а «бельгиец» вновь пробурчал что-то нечленораздельное, похожее на «Добрр-р вчр-р…». А навстречу нам уже шел сам Намцевич.

– Значит, все-таки соизволили принять мое приглашение? – улыбаясь, спросил он, протягивая каждому из нас по руке. – Ну и правильно. Я же не ядовитая гадюка, чтобы меня бояться. – Он взглянул на меня с каким-то намеком, а я подумал, что, возможно, о той змее в нашей постели ему рассказала Милена. Но могло быть и совсем иначе… Мне почему-то хотелось верить, что и гадюка, и смерть деда и девочки, и даже оползень, да и вообще все, что происходит или еще может случиться в Полынье, – все на его совести. Я понимал, как это глупо – вешать все на одного человека, но не мог отказать себе в удовольствии думать именно так. Этот человек внушал мне неприязнь. Может быть, я просто завидовал ему? Его богатству, умению жить по своим законам, не подлаживаясь и не завися от других, как это делал я? Или завидовал тому, что рядом с ним живет эта девушка – Валерия? Странно, но Намцевич каким-то образом и притягивал меня, и отталкивал.

– Все уже в сборе, – сказал он и повел нас в дом.

Мы поднялись на второй этаж, в тот самый зал, где стояли гипсовые статуи, а по стенам были развешаны картины. Но теперь тут также были установлены с десяток легких столиков, между которыми сновали слуги с подносами, звучала музыка, а в удобных креслах сидели приглашенные гости. Меня несколько удивило, что кроме наших друзей здесь были и поселковый староста Горемыжный с супругой, доктор Мендлев с Жанной, Дрынов, Раструбов, учитель, проповедник Монк, а также еще пять-шесть незнакомых мне человек. Позже я узнал, что они принадлежали к самым зажиточным семьям Полыньи. Но первым же делом я углядел Валерию, на которую трудно было не обратить внимание – столь ярко она выделялась среди остальных. Черные волосы обрамляли мраморное лицо древнегреческой богини, темные глаза блестели, а тонкие губы нервно подрагивали. На ней было надето бежевое вечернее платье, довольно открытое, подчеркивающее ее стройную, чуть хрупкую фигуру. Я видел ее всего третий раз в жизни: первый – когда она, словно разъяренная пантера, влетела на балкон, помешав нашему разговору с Намцевичем; а второй – когда она смирно сидела рядом с учителем, а я подгладывал за ними в бинокль с башни. Мне подумалось, что она принадлежит к натурам весьма неуравновешенным, холерического типа, у которых взрывы эмоций сменяются равнодушием и апатией к жизни. Она сидела за отдельным столиком, и, судя по всему, гости ее не особенно интересовали. Но едва мы вошли в зал, как она посмотрела на нас и как-то заметно вздрогнула, встрепенулась, словно что-то подхлестнуло ее. Она неотрывно следила за нами, повернув свою скульптурную головку. Нет, не за нами. Она смотрела не на Намцевича или Маркова, а именно на меня! Я был удивлен и польщен этим, ведь в первый раз Валерия не обратила на мою персону ни малейшего внимания. А теперь просто не спускала с меня глаз, будто весь вечер ждала этой встречи. Она даже приподнялась из-за столика, как бы намереваясь пойти мне навстречу. Я не мог ошибиться – наши взгляды встретились, сцепились в какой-то магнетической борьбе. Почему я так заинтересовал ее? Я понимал, что, должно быть, она видит во мне кого-то другого, но все равно плыл в сладостном тумане, стремясь к ней всеми силами своей души. Из этой прострации меня вывел голос хозяина дома. Намцевич уже подошел к Валерии, вновь усадил ее за столик и поднял бокал.

– Друзья мои! – сказал он. – Не удивляйтесь, что я собрал вас здесь всех вместе. Вы принадлежите к элите нашего островка, на котором мы оказались волею судьбы. Можно добавить, что все вы – духовная и материальная квинтэссенция Полыньи. Здесь есть и ее уроженцы, и занесенные сюда случайным ветром. Но нам теперь предстоит жить вместе, по новым правилам, поскольку мы отрезаны от всего мира. Следует забыть прошлое… на неопределенное время. Сейчас мы подобны древнегреческим богам, восседающим на вершине Олимпа…

«Эк, как круто берет!» – подумал я и тут только заметил, что все еще стою возле дверей – в полном одиночестве. Марков уже сидел за столиком вместе с Барсуковыми и Раструбовым, а за соседним Милена манила меня пальчиком. И я пошел к ней, усевшись между Ксенией и Комочковым. Намцевич между тем продолжал свою тронную речь.

– Ситуация сейчас такова, что Полынье необходим особый порядок. Вы знаете, какое трагическое событие произошло недавно. Чтобы ничего подобного не повторилось впредь, нужно особое внимание, тщательный контроль и забота обо всех жителях. Меня попросили установить спокойствие в Полынье. И я решил взять на себя эту тяжелую ношу. Так, Илья Ильич? – обратился он к Горемыжному. Тот поспешно закивал головой. – Я надеюсь, что никто из присутствующих меня не разочарует, а, напротив, будет помогать и всячески поддерживать. Ведь мы теперь представляем единый организм, который должен действовать слаженно и четко. А я постараюсь разрешить все возникшие проблемы. Пью за вас, дорогие друзья!

– Что это означает? – тихо спросила Ксения.

– Смена власти, – ответил ей Комочков. – Пей и не рыпайся. Он же ясно дал понять, что больные члены организма будут заменены протезами. Скажи спасибо, что попала в элиту.

– Спасибо! – громко фыркнула Ксения.

А мне тост Намцевича напомнил нашу недавнюю беседу с ним, где он говорил о желании владеть маленьким миром, в котором хочет установить земной рай. Что же, похоже, он добился своего… Тем временем начали раздаваться другие тосты, славившие хозяина особняка, а чуть позже шампанское и крепкие напитки ударили в головы, наполняя их весельем и бестолковым безумием. Возможно, так мне показалось, в напитки было что-то подмешано, какое-то наркотическое снадобье. Но я почти не притрагивался ни к ним, ни к пище и поэтому сохранял спокойствие и трезвый разум. Кроме того, мне не хотелось выглядеть пьяным перед Валерией, которая продолжала бросать на меня острые взгляды.

Скоро все это застолье стало напоминать мне пир во время чумы… Я глядел вокруг себя и видел, как меняются люди, словно чья-то умелая рука срывает с них привычные маски. Вот щебетал о чем-то на своем родном восточном языке проповедник Монк, теребя длинную белую бороду: он походил на заведенную куклу, ожившую в ночном кошмаре… Как оглобля перегнулся через стол Горемыжный, ловя длинными руками воздух… Прильнул к статуе Венеры пекарь Раструбов, лаская ее интимные места, всхлипывая от удовольствия… Неподвижно застыл Дрынов, уставившись немигающими глазами в одну точку… Плакал, рыдал учитель Клемент Морисович, закрыв лицо ладонями… Торопливо пил одну рюмку за другой доктор Мендлев, дико озираясь вокруг, будто ища кого-то невидимого… Танцевала в центре зала рыжая Жанна, постепенно освобождаясь от лишней одежды… Уснул за столиком Сеня Барсуков, опрокинув бутылки, сжимая в ладони руку жены… Маша чему-то беззвучно смеялась… А Комочков заливался хохотом, глядя на мрачного, сцепившего зубы Маркова… Милена пыталась ущипнуть меня как можно больнее и уже исщипала мне весь бок… Другие гости тоже вели себя как сумасшедшие, дико и необузданно. Кроме Валерии, которая осталась одна, после того как куда-то исчез Намцевич. Я встал, оттолкнув руку Милены, и направился к ней. Не говоря ни слова, она показала мне глазами на стул.

– Зачем Александру Генриховичу понадобилось превращать тут всех в безумных уродов? – спросил я.

– Это доставляет ему удовольствие, разве не ясно? – пожала она плечами. – Сейчас он сидит где-нибудь и наблюдает за нами и смеется.

– Он – сумасшедший?

– Возможно. Но дело не в этом.

– А в чем же?

– Позже. Сейчас я не могу с вами разговаривать. – Она легко встала из-за столика и добавила: – Моя комната – в левой угловой башне, а пройти туда можно через первый этаж.

– Когда я смогу увидеть вас?

– Когда вам удастся это сделать, – ответила Валерия, сделав упор на третьем слове, после чего быстро пошла к двери. Я смотрел ей вслед, чувствуя какую-то нереальность всего происходящего. И этот странный разговор с Валерией, и пир вокруг – все казалось мне зыбким полубредовым сном, словно я должен был скоро очнуться, чтобы погрузиться еще глубже в забытье. Я увидел, что Милена целуется с Комочковым, а Ксения держит над ними две тарелки и смеется. Я встал и пошел к их столику.

– Не пора ли нам домой? – спросил я, но они меня не услышали. Зато рядом раздался голос Маркова:

– По-моему, нас тут всех отравили.

Его тошнило, а лицо было зеленое и блестело от пота. Я подхватил его под руку и потащил на балкон, чуть не споткнувшись по дороге о вытянутую ногу Горемыжного. Там в кресле-качалке сидел Намцевич и попыхивал сигарой, глядя на разгоравшееся зарево на берегу озера.

– Капитану плохо? – спросил он. – Пить надо Меньше.

– Слушайте, Намцевич, чем вы тут всех опоили? – грубо спросил я. – Я и не знал, что вы такая… медуза, – подобрал я сравнительно безобидный образ.

– Человек ведь по натуре свинья, – спокойно отозвался он, кивнув в сторону зала. – И в этом вы можете легко убедиться. Жаль, что вы сами ничего не попробовали. Весь в деда. Такой же осторожный.

– Что там полыхает?

– Лодки. Горят лодки. Они теперь никому не нужны.

– Ваша работа? Чтобы никто не уплыл?

– А попробуйте по морю, аки посуху. Вы же верите в Христа.

– А вы – нет? Впрочем, не отвечайте. И так ясно. Слушайте, Александр Генрихович, не пора ли заканчивать эту катавасию? Велите своим нукерам отвезти нас домой.

– Что ж, пожалуй, – согласился он. – Мне и самому надоело. А о чем вы беседовали с Валерией?

– О вас. Я считаю, что вы ненормальный.

– Она тоже так думает?

– Спросите у нее сами.

– Лень. Да и скучно.

Спустя некоторое время он вызвал бритоголового «бельгийца», и я еле усадил всех своих друзей в джип. А потом, когда мы подъехали к дому, с еще большим трудом вывел их из машины. Но самых огромных усилий мне стоило развести их всех по комнатам и уложить спать. Сам же я остался один…

Утром меня постигло одно горькое разочарование, которое, очевидно, рано или поздно приходит почти ко всем мужьям, имеющим жен ветреных и привлекательных. Я стал рогоносцем. Впрочем, вполне возможно, был им уже давно. Но мог ли я судить свою жену, поскольку сам изменил ей в Полынье дважды, да еще и был без ума от Валерии? Но подобные факты всегда больно бьют по мужскому самолюбию, по нашей скотской привычке ставить собственное фирменное клеймо на все вещи, окружающие тебя, включая приписанных тебе судьбой или загсом жен. Так хочется владеть ими вечно, до смертного часа, а порой и после смерти, подобно африканским вождям, уносящим в могилу все свое одушевленное и неодушевленное имущество. В глубине души я всегда надеялся, что Милена сохраняет мне верность, несмотря на ее частое отсутствие или другие вольные шалости. Я не мог поверить, что это может случиться и со мной, словно я не был ни эгоистом, ни московским пустозвоном, а занимал какое-то особенное, привилегированное положение в Храме Мужской Доблести, а хроника нашей семейной жизни не изобиловала и моими «командировками», равнодушием к супруге, самосозерцанием, да и простыми пьянками, несущими и чревоточину, и разлад, и прочую бесовщину. Но мне было горько еще и потому, что она изменила мне с моим лучшим другом. А узнал я об этом так.

Я проснулся в седьмом часу утра, потому что меня мучила сильная жажда. Вышел из своей комнаты номер шесть, прошел через зал на кухню, которую у нас занимал Комочков. Николай лежал на кушетке в какой-то неестественной позе, вывернув набок голову, словно ему сломали шею, а лицо покрывала мертвенная бледность. Я даже испугался, что он умер. Но, наклонившись ко рту, уловил слабое дыхание. Я вспомнил, как он целовался в особняке Намцевича с Миленой, и меня охватила злость. Я не стал его будить, а, напившись из ведра воды, пошел обратно. Но по привычке вошел не в свою комнату, а в соседнюю, куда накануне отнес Милену, уложив ее в постель. Открыв дверь, я увидел на подушке две головы – ее и Маркова. Она спала на его плече, разметав волосы, а он обнимал ее одной рукой. Мне все стало ясно… Как только я вошел, Егор открыл сначала один глаз, затем другой и холодно уставился на меня, не произнося ни слова. Милена же продолжала тихо посапывать. Так мы смотрели друг на друга минуты две. Потом чуть виноватая улыбка тронула его губы.

– Скотина! – тихо, но выразительно сказал я, закрыл дверь и пошел к себе в комнату. Сначала меня обуревало желание вернуться обратно, сорвать с них одеяло, устроить драку и вообще излить на них свою ярость. Меня душила злость и обида.

«За что? – думал я. – Какая все-таки это подлость… и она и он… Ну как они могли?..» Потом мне захотелось заплакать. Какой-то комок подступил к горлу и стоял там довольно долго, мешая дышать. Я услышал, как из соседней комнаты кто-то вышел и осторожно пробрался через зал. Марков. Я подумал: а не пойти ли прямо сейчас к нему и расквасить морду? Или устроить дуэль на мечах? Эта мысль привлекла мое внимание, и я стал разыгрывать в воображении сцену, как мы бьемся этим оружием, бегая по всему дому, по лестницам, а в конце концов я пришпиливаю его, словно жука, к стенке. Финальная сцена меня несколько успокоила, но драться на мечах расхотелось. Потом я стал думать о немедленном разводе. Как только вернемся в Москву – сразу же… Бесповоротно. И никакие слезы меня не остановят. А будет ли Милена вообще плакать? Скорее всего, она просто посмеется и согласится с разводом. О Боже! Как безнравственно наше время! В патетических раздумьях о «временах и нравах» я впал в какую-то прострацию, не замечая, как быстро бегут стрелки часов… Мне казалось, что я переживаю страшную трагедию, настоящую драму, подобно героям Шекспира или Толстого, не отдавая себе отчета в том, что такие вещи случаются на каждом шагу в тысячах семей, а мой вариант – всего лишь песчинка на житейском пляже, где много солнца, моря, радости и благоглупостей, поэтому если и стоит отчаиваться, то только потому, что я увидел их в одной постели, а не прошел мимо. Вскоре я услышал, как в доме начинают шевелиться гости, где-то хлопнула дверь, очевидно, это проснулись Барсуковы – они вообще вставали рано. И я вдруг почувствовал к Сене горькую симпатию, как к собрату по несчастью, ведь Маша тоже изменяла ему. Но у него было одно преимущество передо мной – он не знал об этом…

Но видеть никого из гостей мне не хотелось. Проклятая Полынья, где открываются глаза на самые сокровенные тайны! Я осторожно вышел из своей комнаты, на цыпочках прошел через зал в апартаменты Ксении, где был запасной выход, и выбрался на задний дворик. Путь мой лежал к тетушке Краб. Кто еще мог утешить меня в этом гнусном и вероломном мире? Кто накормит меня вкусными пирогами и даст наливочки, чтобы погасить тоску? А эти балбесы пусть сами готовят себе пищу, мучаясь от запоздалого раскаяния и головной боли. Пусть поищут меня и думают, что я утопился в озере. Как дед. Пусть рвут на себе волосы и рыдают от горя. Вчера им было очень весело. Так надо было и оставить их всех там, у Намцевича. Я бы поглядел, как они плетутся утром домой, словно побитые собаки.

Размышляя таким образом и невольно ощущая себя маленьким мальчиком, которого лишили мороженого, я постучался в уютный домик тетушки Краб. Она долго не открывала дверь, и я уже начал беспокоиться, не случилось ли чего? Все-таки где-то по поселку бродит маньяк-убийца, а Марков (будь он неладен!) предупредил, что его очередной жертвой может стать любой одинокий человек. Но наконец в коридоре послышалось какое-то шуршание, словно там действительно ползал огромный краб, и тетушка отворила дверь. Выглядела она неважно: куда-то исчезла и розовощекость, и сердечное добродушие, и забавная суетливость. Потом я понял, что она чем-то очень сильно напугана, и не ей предстоит меня утешать, а мне – ее. Возможно, этот страх был связан со смертью девочки. Но тут оказались несколько иные причины.

– Снова он мне во сне являлся, – пожаловалась тетушка.

– Кто? – не сразу сообразил я.

– Арсений, дед твой. К чему бы это, Вадим? Чувствую, быть беде.

– Опять вы за свое? – расстроился я. – Как он хоть выглядит?

– В какой-то тине болотной, – испуганно ответила она, тотчас же зажав рот ладонью. Потом зашептала: – Сердитый такой, суровый… Молчит и смотрит, будто ждет от меня чего-то. Помощи какой-то… Я уж и в церковь ходила, свечку ставила, чтобы дух его угомонился… Ан нет! Все равно приходит. Боюсь я… Утянет он меня с собой…

– Живых надо бояться, тетушка, а не мертвых. Вы по вечерам поосторожней будьте, не ходите никуда. Да двери и окна запирайте. Маньяк этот пострашнее будет, чем покойник. К тому же, насколько я понимаю в привидениях, они бродят лишь тогда, когда тело не захоронено. А дедуля наш на кладбище, под большим слоем земли, да еще и памятником сверху придавлен. Так что при всем желании ему оттуда не подняться…

И тут вдруг меня резанула такая страшная мысль, что я даже на стул присел, а рука сама собой потянулась к графинчику с наливкой.

– Не рановато ли для зелена вина? – осуждающе спросила тетушка.

– В самый раз, – отозвался я, наливая полную рюмку. – У меня тоже свои неприятности. Только мне эти огорчения живые доставили… Погодите, дайте-ка подумать.

Махнув рюмку и отказавшись от предложенного пирожка, я вновь вернулся к поразившей меня мысли. Вот и вчера, здесь же, в разговоре с Марковым, я высказал предположение, что в озере, возможно, был утоплен совсем другой труп. А ненайденное тело деда покоится где-нибудь в болоте. Произошла подмена. Которая кому-то была выгодна. Кому-то нужно было, чтобы неизвестный утопленник, пролежавший на дне озера невесть сколько времени, был признан за труп деда. И дело не в том, что к тетушке Краб является привидение – все это чепуха! Здесь какая-то гораздо более хитрая игра… А то, что труп незнакомца к озеру тащил один из охранников Намцевича, лишь подтверждало мое предположение, что игру эту затеял сам хозяин особняка. А может быть, две эти смерти совсем не связаны друг с другом? Кого-то угрохали по приказу Намцевича, а кто-то, тот же пекарь Раструбов, убил деда. Да… но… Теперь меня смущало другое: перстень на пальце утопленника, о котором мне рассказали рыбаки и который принадлежал деду. Именно по нему определили личность покойника. Что-то здесь не сходилось. Из-за этого перстня вся моя версия лопалась, словно мыльный пузырь. Получалось не два трупа, а все-таки один.

– Тетушка, вспомните, – сказал я, – когда дед утонул в озере, кто-нибудь из жителей поселка или приезжих исчез бесследно? Уехал? Были такие случаи?

– Нет… не было, – ответила она. – Хотя… К Намцевичу часто приезжали всякие гости. И тогда тоже. А как они уезжают, все ли или кто остается, мы не знаем.

– Ну понятно, – произнес я. – Кто-то мог и нырнуть на дно. А перстень… У деда был перстень, его так и похоронили с ним?

– А как же? Он же был его фамильной реликвией. Массивный такой, с печаткой. Да его ведь и снять было невозможно. Врос в палец.

Нет, не сходились у меня концы с концами. Эх, Маркова бы сейчас сюда! И все-таки мне казалось, что я иду по верному следу… Если кто-то хотел, чтобы утопленника приняли за деда, то могли и палец отрубить, а перстень потом надеть на труп. Но как проверить это, как узнать, кто лежит в могиле? Дед или… Меня даже бросило в дрожь… А ведь это можно сделать… Если… Раскопать могилу и открыть гроб. Жуткая идея, но… осуществимая. У меня было одно преимущество перед теми, кто опознавал утопленника. То, что я знал с детства, они не ведали. У деда был один физический недостаток, отличие от других людей. И мама мне рассказывала о том же. Дед был шестипалый, на левой ступне у него были два сросшихся мизинца… Вот тот признак, по которому можно идентифицировать труп. И если бы я тогда был в Полынье, то все встало бы на свои места. Но и сейчас не поздно. Конечно, за эти месяцы мягкие ткани уже подверглись тлению, распаду, но кости-то сохраняются! Значит, если в могиле лежит человек с шестью фалангами на ступне, то это дед. Если же нет, то… труп деда надо искать в другом месте. Боюсь только, что найти будет уже невозможно. Но все равно проверить мою идею необходимо. Вот только как и когда это сделать? Идти одному ночью на кладбище с лопатой? От этой мысли меня всего передернуло. А тут еще и тетушка Краб вдруг запричитала:

– Ой, смотри, смотри, Вадим… вот он… возле стены… за спиной твоей!

Я быстро обернулся, но кроме выцветших обоев и коврика ничего не увидел. Должно быть, у бедной тетушки совсем крыша поехала. Впрочем, иллюзию человека могла дать тень от ракиты, маячившей в окне. От порыва ветра ветки задвигались, и тень тоже шевельнулась на стенке.

– Хлебните наливочки и успокойтесь, – посоветовал я.

– Какое уж тут спокойствие! – испуганно ответила она. – Мне так и чудится, что он где-то рядом.

– Скоро я все выясню. И поверьте, за всякой чертовщиной всегда скрываются живые люди. – И хотя я произнес это уверенным тоном, но на душе у меня стало как-то неспокойно. Нет, я не верил в загробную жизнь, в мистику, в привидений, но… в Полынье все же происходили странные вещи. Это надо было признать. А для себя я уже твердо решил, что, несмотря ни на что, выясню, кто же покоится в могиле, над которой установлен этот необычный памятник с надписью: «Арсений Прохорович Свирнадский. 1929–1997». Только когда я сделаю это, я еще не знал. А пока, попрощавшись с тетушкой и немного успокоив ее, я отправился назад, к своему дому.

За разговором с ней и моими догадками у меня совсем вылетели из головы другие проблемы, которые казались мне с утра самыми главными, почти общечеловеческого масштаба: измена жены. А теперь, возвращаясь по тропинке домой, я лишь грустно усмехался, вспоминая свое недавнее отчаянье. «Все проходит, – думал я, вдыхая запах цветущих лип. – И любовь, и горе». Так уж устроена жизнь, что нам не дано долго грустить и пребывать в печали. Где-то всегда ждет тебя новое счастье, или удача, или просто маленькая радость, которая все равно будет посильнее самой большой тоски. И даже собственная неизбежная смерть подобна всего лишь отдаленному раскату грома, а ты сидишь в теплой комнате и наслаждаешься уютом, глядя на огоньки пламени в камине, и надеешься, что она пришла за кем-то другим, а ты будешь жить вечно… Вот прошло всего два часа, а я готов простить все и Милене и Маркову и забыть то, что видел. Я вспомнил, как шел по этой же тропинке в первый день своего прибытия в Полынью, возвращаясь от тетушки Краб. Это было ночью, я был пьян и пел какую-то дурацкую песню, сочиненную на ходу, а кто-то следил за мной, прячась за липами. Не та ли Девушка-Ночь, с которой я позже встретился наяву и провел чудесные часы у Волшебного камня? Где она сейчас, когда появится вновь? И не привиделась ли она мне вообще? Нет, я слышал ее голос, это таинственно повторяемое: «Идем… идем…» Куда? Ведь она больше ничего не произносила. Куда же она звала меня? Только ли к Волшебному камню, к безбрежному морю любви? Или в иные, недоступные человеческому восприятию дали? Доведется ли мне снова увидеть ее, ощутить на устах вкус ее поцелуя, заглянуть в синюю пропасть глаз, обнять нежное тело и опустить лицо в золотую рожь ее волос? Да уже из-за одного этого стоило приехать в Полынью… чтобы сгинуть здесь навсегда.

Я подошел к дому, а навстречу мне из калитки вышли Барсуковы и Комочков. Неразлучный треугольник, с некоторой ехидцей подумал я.

– Слушай, Вадим, кто нас вчера доставил домой? – спросил Сеня. – Я ничего не помню.

– Я и приволок на своих плечах. Шесть рейсов сделал, – ответил я. – Хотел в болото бросить, да пожалел дурней.

– Н-да-а… – многозначительно протянул Комочков. – Видно, лишку хватили.

– А ты вообще утром загибался. Дыхание Чайн-Стокса – один вдох, два выдоха. Думал, пора свечку в руки.

– Ладно, я еще поживу…

– Поживи, поживи, – угрожающе напутствовал его Сеня.

– А куда это вы собрались?

– К пекарю, – ответила за всех Маша. – Хотим спросить его насчет этих тропок на болоте. Может быть, выведет?

– Валяйте, – сказал я и пошел к дому. Возле крыльца стояли два шезлонга, а в них полулежали Милена и Ксения, в купальниках. Загорали.

– Эй, привет! – крикнула мне моя женушка. – Ты где пропадаешь?

– В публичном доме, – грубо ответил я, хотя поначалу мне вообще не хотелось с ней разговаривать. Но она-то не знала, что я видел их ранним утром, а потому была весела и беззаботна. Как птичка. Та самая, которая долго не вьет долгожданного гнезда.

– Ну, это понятно, – сказала она. – А вот завтракать когда будем?

– Сейчас полевая кухня подъедет с солдатской кашей, – отозвался я и вошел в дом. Мне хотелось увидеть Маркова и переговорить с ним. Пришло время. Я обнаружил его в зале. Он сидел, насупившись, за столом и чистил свой пистолет. Взглянув на меня, Егор еще больше нахмурился и буркнул:

– А где у тебя старые валенки хранятся?

– Зачем они тебе? – опешил я.

– Да просто так спросил, чтобы грозу развеять…

– Ты все-таки скотина порядочная, – вновь, как и утром, повторил я.

– Да ладно, хватит… С кем не бывает? Ну хочешь, пристрели меня из этого пистолета? Или мне самому застрелиться? Как скажешь.

– Давно это у вас началось?

– Нет, – честно признался Марков, глядя мне в глаза. – Как только ты в Полынью уехал. Случайно все вышло как-то, глупо.

– Скорее, подло.

– Может, и так. Ты уж извини, дружище… Больше не повторится.

– Значит, попользовался – и хватит?

– Ну что мне теперь, на коленях ползать? – Марков вдруг поднес пистолет к виску и щелкнул курком. – Осечка. Доволен теперь?

– Да у тебя там пуль не было. Ладно. Но я тебе этого все равно не прощу.

– Что, врагами будем?

– Не врагами, но и по дружбе нашей прошла трещина.

– А мы ее замажем чем-нибудь. Давай выпьем?

Я немного подумал, и мне его идея показалась довольно здравой. Что еще делать мужикам в такой ситуации? Только водку пить. Я полез в подвал и принес из запасников бутылку «Абсолюта». Мы перешли на кухню, нарезали огурчиков, помидорчиков и налили по полному стакану.

– За то, чтобы вся мебель в квартире встала на свои места! – находчиво произнес Марков.

– И чтобы пылесос работал! – отозвался я.

…Когда через час Милена и Ксения пришли на кухню, мы уже приканчивали семисотграммовую бутылку и пили за вечную дружбу, будущих внуков и окончание войны на Шри Ланке.

– Ты только погляди на этих голубчиков, – с возмущением сказала Ксения. – Накачиваются тут и даже нас не кликнут.

– А вы вообще уходите, – икнул Марков. – Это наш колодец.

– Топайте, топайте отсюда, – поддержал его я. – Не женское это дело. У нас мужской разговор. За что я тебе хотел морду набить, Егор? Ты не помнишь?..

– Забыл… Ты вроде спер у меня что-то? Или я у тебя?..

– Мальчики, вы тут от тоски совсем одурели, – сказала Милена. – Шли бы на воздух, проветрились. На вас смотреть больно.

– А ты не смотри. Мне стыдно. Я голый, – сказал я и зачем-то стал укрываться скатертью. Тарелки при этом чуть не полетели на пол. Марков едва успел ухватить бутылку за горлышко.

– Я тоже голый, – подтвердил он. – У нас души обнажены. Вам этого не понять, женщины!

– Да мы вас всяких видели, – усмехнулась Милена. – Марш отсюда!

– Слушай, Егорунька, а ведь нам сегодня маньяка ловить надо, – вспомнил вдруг я. – Стрелец обещал показать, где он прячется. Пошли?

– Пошли, – согласился Марков, продолжая икать. – Где мой черный пистолет?

– На Большой Каретной, – съязвила Ксения. – Вон, из штанов торчит. Да не там щупаешь!

Марков похлопал себя по карманам.

– Точно, здесь. Тогда идем.

И мы выбрались на улицу. Там мы допили нашу бутылку и, обнявшись, пошли в сторону водонапорной башни. Солнце светило изумительно ласково, а на душе стрекотали какие-то глупые кузнечики. Хотелось петь и дурачиться, а вот ловить маньяка Гришу не было никакого желания. Наверное, такое же настроение было и у Егора, но мы продолжали идти к башне. До нее оставалось метров сто, когда я увидел, как от сарайчика, где жил Мишка-Стрелец, отделилась какая-то темная фигура и торопливо пошла в сторону‘Кузницы. Кажется, это был Ермольник. А может быть, и нет, поскольку солнце светило мне прямо в глаза. Но телосложением и широкими плечами этот человек напоминал кузнеца. Мы подошли к сарайчику, и Марков заорал во всю глотку:

– Выходи по одному, руки за голову, стволы и ножи на землю!

– Спокойно! – остановил его я и толкнул дверь. Мы вошли внутрь и сначала в полумраке ничего не могли разглядеть. Потом увидели Мишку-Стрельца. Он сидел за столом, а лицо было искажено гримасой боли. Из уголка рта сочилась кровь.

– Гр-рр… гр-рр… – захрипел он и с трудом поднялся. Сделал навстречу нам пару шагов и, заваливаясь на бок, рухнул на пол. Его разноцветные глаза немигающе уставились на нас.

– Опять придуривается! – со смехом сказал я. – Не надоело?

Марков нагнулся, перевернул безжизненное тело на живот. В спине под левой лопаткой у Мишки-Стрельца торчала рукоятка ножа.

– Мертв! – трезвым и холодным голосом произнес Марков.

Мой хмель улетучился так же быстро.

Вторая смерть пришла в Полынью… Пока Марков осматривал труп, я, глядя на помертвевшие черты лица местного балагура и затейника, невесело пошутил:

– Кажется, на этот раз он перестарался.

Было очевидно, что убийца вышел из сарайчика за несколько минут до нашего прихода. И им, несомненно, мог оказаться именно тот человек, которого я увидел в слепящих лучах солнца. Тогда он показался мне Ермольником, да и путь его лежал к кузнице. Но я мог и ошибиться. А если это был разыскиваемый нами маньяк? Ведь Мишка-Стрелец знал, где он прячется, и тот мог догадаться об этом… Да и с какой стати кузнецу убивать смотрителя башни? Мне было искренне жаль этого веселого и непутевого человечка, который и сам в чем-то являлся местной достопримечательностью. Без его подчас злых забав Полынья сильно осиротеет. Но его постигла участь всех придворных шутов. Если бы мы пришли хотя бы на полчаса раньше…

– Вот те раз! – произнес между тем. Марков, взявшись за рукоять ножа и вытаскивая его из спины. – Такие ножички в магазинах не продаются. Лезвие-то нестандартное. Сделано на заказ. Уж не в местной ли кузнице?

– Конечно, – согласился я. – Наверняка Ермольник ковал ножи чуть ли не для всех жителей поселка. Станут они бегать по магазинам, когда проще обратиться к местному мастеру. А инициалов каких-нибудь на рукоятке нет?

– Буква «М». Нож мог принадлежать самому Михаилу. – Марков впервые отозвался о покойном с таким уважением, назвав его полным именем. Он вынул свой носовой платок, завернул в него нож и спрятал в карман брюк.

– Еще какие-нибудь улики есть?

– Отсутствие улик – тоже улика, – туманно отозвался он. – По крайней мере, у меня есть основания предполагать, что наш маньяк тут ни при чем.

– Почему ты так думаешь?

– Не мешай следствию, ладно?

– Тоже мне, следователь! Ты в отпуске. Да и вообще, работаешь в другом ведомстве. Этим должны заниматься официальные органы.

– А где ты здесь их найдешь?

– Ну хорошо, – согласился я. – А помнишь, что Стрелец хрипел перед смертью? Он хотел назвать имя убийцы, выговорить его. Но у него выходили только начальные буквы. Так мне кажется. «Гр-р…» Это может означать… Гриша? Или же – Громыхайлов. Во-первых, Стрелец видел, как Громыхайлов тащил ночью труп к озеру. А во-вторых, он прилюдно обвинял его в убийстве девочки.

– Логично, – усмехнулся Марков. – Но твое, а вернее, его «гр-р…» может быть просто предсмертным звуком, бульканьем крови в горле. Не придавай этому такого большого значения. Гораздо важнее другое.

– Что именно?

– То, что Стрелец и не думал защищаться, а спокойно сидел за столом и позволил убийце зайти за спину. Значит, он его хорошо знал и не боялся. Да и удар нанесен профессионально, мастерски.

– Думаю, нам следует навестить Ермольника. Он сможет опознать нож. Если, конечно, не сам воткнул его в спину Стрельцу.

– Думать тебе никто не запрещает, – ехидно отозвался Марков. – Не строй из себя розыскную собаку.

– Ну ладно, а что ты собираешься делать дальше? – спросил я обиженно.

– А дальше нам уже делать нечего, – понизив голос, ответил он. – Кажется, сюда идут…

Марков отскочил за дверь, а я спрятался за выступом в стенке: слышались чьи-то шаги, приближающиеся к сараю. Егор подал мне знак, чтобы я не шевелился. Возвращается убийца? Дверь скрипнула, и в помещение вразвалочку вошел Петр Громыхайлов. Он близоруко щурился, привыкая к полумраку. А когда взгляд его скользнул по лежащему на полу трупу, Марков подпрыгнул и нанес ему сзади удар по затылку сцепленными кулаками. Милиционер рухнул, заняв свое место рядышком с Мишкой-Стрельцом.

– Сматываемся, – сказал Егор. – С полчасика он еще проваляется…

– Зачем ты это сделал?

– А ты хочешь, чтобы он нас застал на месте преступления? Да еще с орудием убийства в моем кармане. И как бы мы стали объясняться?

Выбравшись из сарая, мы постояли, привыкая к слепящему солнцу. Марков вынул нож и тщательно вытер его о траву, очищая от крови.

– Одно из двух, – сказал он. – Либо твой Громыхайлов убийца и вернулся, чтобы удостовериться в смерти Стрельца и забрать улику, либо он совершенно ни при чем, а забрел сюда случайно. Но в любом случае мы поступили правильно. Не надо, чтобы он нас видел. К чему лишние, неприятности?

– А теперь куда?

– Давай-ка заглянем к кузнецу да потолкуем с ним. Надо, как и он, ковать железо, пока горячо.

И мы направились к кузнице, оставив позади себя один труп и одно бесчувственное тело. Уже на расстоянии было слышно, как злобно, с какой-то яростью стучит молот, словно разделываясь с железным врагом, а потом вдруг наступила тишина. Из дверей кузницы вышел помощник Ермольника Степан и уселся на бревнышко, дружелюбно поглядывая на нас.

– Потап Анатольевич там? – спросил я, ответив на приветствие. Вихрасто-соломенный парень кивнул головой, разминая плечи.

– А он никуда не отлучался минут тридцать назад? – продолжил я, заслужив одобрительный взгляд Маркова.

– Так… было, – непонимающе моргнув глазами, ответил он. – Живот у него прихватило. А что?

– Нет, ничего.

Мы вошли в кузницу. Ермольник стоял возле бака с водой и жадно пил из большой кружки. Увидев нас, он нахмурился.

– Ну что, туристы, все шляетесь? – спросил он.

– А вы нас возьмите к себе в помощники, – сказал я.

– Кишка тонка.

Я не знал, как приступить к делу, а Марков молчал, словно доверяя всю инициативу мне. Он разглядывал стоявшие возле стен решетки для ограды, пики, кольца, даже пощупал их руками.

– Потап Анатольевич, – начал я издалека. – Хотелось бы с вами поговорить кое о чем… Как работается?

– Не крути, – отрезал он. – Или говори, или проваливайте.

– Тогда скажите, что за человек… Мишка-Стрелец?

Ермольник усмехнулся, глаза его сощурились: он смотрел не на меня, а на Маркова.

– Пустой он человек, зря только на белом свете живет. Таких убивать надо, – произнес наконец Ермольник.

Откровеннее не скажешь, я даже растерялся.

– Когда вы видели его в последний раз? – повернулся к нему Егор.

– Не люблю ищеек, – ответил кузнец весьма красноречиво. Но Марков, видно, привык к подобным штучкам.

– Сразу ясно, что вы побывали под следствием, – спокойно сказал он. – За что сидели?

– За драку. Вот с таким пронырой, как ты.

– И все-таки напрягите память: когда вы его видели в последний раз?

– А я его вообще в упор не вижу. И знать о нем ничего не хочу.

– Что так?

– А так, – коротко ответил кузнец.

– Вы с ним что, поссорились?

– А какое тебе дело?

Чувствуя, что между ними начинает вспыхивать вольтова дуга, я решил вмешаться. Конечно, характер у обоих был не сахар, но что вот так, сразу, они поведут себя как кошка с собакой, я не думал.

– Потап Анатольевич, вы много сделали ножей для жителей поселка?

– Ну, много, – ответил он, повернувшись ко мне, а голос его чуть смягчился.

– А вот это изделие вам знакомо? – Я жестом попросил Маркова показать нож. Тот неохотно протянул его мне, а я уже передал Ермольнику. Кузнец лишь чуть взглянул на него и вернул обратно. У него была отличная память на свои работы.

– Докторский, – сказал он. – Полгода назад для Мендлева делал.

– Понятно, – сурово произнес Марков, пряча нож в карман.

А мне показалось, что он сейчас добавит: «А теперь прошу следовать за нами…» Но он ничего не сказал, а просто повернулся и пошел к двери. Даже не попрощавшись. Напряженную обстановку пришлось смягчать мне.

– Вы на него не обижайтесь, – .сказал я. – От него две жены ушли. Одновременно.

– Оно и видно. Ты бы, парень, держался от него подальше. Он тебе еще устроит пакость.

– Собственно говоря, уже устроил. А ключиком вашим мы скоро воспользуемся. Может быть, даже завтра ночью.

– Ладно, дашь знать, – сказал кузнец и взялся за молот, заорав в сторону дверей: – Степка, иди сюда!

Маркова я нашел возле кузницы, сидящего на корточках. Он смачно плюнул и пружинисто поднялся.

– Жук навозный твой кузнец, – сказал он. – Будь моя воля, я бы на него вмиг статью подобрал. Да и подбирать не надо, у него на лбу весь Уголовный кодекс отпечатан.

– Ну это ты брешешь, – не согласился я. – Нормальный мужик, только занозистый. Как ты сам.

– Ладно, пойдем.

– Куда теперь?

– К доктору Мендлеву. Пощупаем его за горлышко.

Я не стал пока говорить Маркову, что доктор кого-то прячет в своем доме. Мне хотелось самому, в крайнем случае вместе с Комочковым, выяснить – кто этот незнакомец. Чтобы утереть Егору нос. Вполне возможно, что этим человеком мог оказаться маньяк Гриша. Мало ли какие отношения их могут связывать. Даже гомосексуальные. Ведь в свое время от доктора сбежала жена и, может быть, именно на этой почве. А если моя догадка верна, то Гриша мог воспользоваться ножом Мендлева, чтобы убить Мишку-Стрельца. Или это сделал тот, кто прячется в его доме. Что ж, посмотрим, как Марков станет «щупать» доктора за горло…

Мы пришли в медпункт, где Жанна, отличившаяся вчера вечером в танце живота и стриптизе, сидела с видом утомленного рыжего солнца, глотая какие-то пилюли.

– Это было ужасно! – ответила она на мой вопрос, каково ее самочувствие после вчерашнего. – Я ничего не помню.

– А мне понравилось, – соврал Марков. – Веселенький был пикничок. Хорошо бы повторить… Доложи-ка, красавица, доктору, что пришли двое больных люэсом, да поживее, а то у нас мозги вскипают.

Густав Иванович встретил нас смущенной улыбкой, поблескивая круглыми стеклами очков. Видно, и ему было стыдно за вчерашний вечер в особняке, хотя он-то вел себя наиболее скромно: просто хлестал одну рюмку за другой и искал кого-то глазами, словно именно ему должно было явиться привидение. Но это безобразное пиршество теперь каким-то образом объединяло нас в некое таинственное братство. «Элиту Полыньи», как сказал бы Намцевич. Может быть, это и было целью его вечера?

Без долгих разговоров Марков выложил нож перед носом доктора Мендлева.

– Ваша игрушка? – коротко спросил он.

– Моя! – обрадовался Мендлев. – Как она к вам попала?

Он попытался взять нож, но Марков накрыл его рукой.

– Я его вам потом верну, – пообещал он. – А пока скажите, где вы его потеряли?

– Да и не терял я его вовсе, – отозвался доктор. – Просто он исчез с моего стола. Недели две назад. Всегда тут лежал, возле фонендоскопа. Наверное, кто-то из пациентов прихватил.

– Вы хотите сказать: украл?

– Можно сформулировать и так.

– Странно.

– Конечно, странно. Кому он мог понадобиться? Свиней резать?

– Или людей.

– Что вы имеете в виду?

– Скоро узнаете. А скажите-ка, доктор, что у вас в том пузырьке, который вы поспешно задвинули в ящик стола, когда мы вошли? Ужасно жажда мучает.

Густав Иванович молча улыбнулся, встал, достал три мензурки, пузырек и разлил спирт.

– Это лучше того, что мы пили вчера, – сказал он.

– Да… – согласился Марков. – Гораздо лучше. А чем он вчера нас опоил, как вы думаете?

– Наверное, какой-нибудь экстракт белладонны с красавкой.

– Либо наркотические травы, – вставил я. – Но надо быть хорошим специалистом, чтобы разбираться в них. Очевидно, у него грамотный помощник. Вроде Раструбова. Ведь он часто приносит вам свои находки с болота? – Я не забывал, что мне надо выявить еще и возможную причастность пекаря и Мендлева к убийству деда. Но мой вопрос нисколько не смутил его.

– Да, я пользуюсь его услугами, – ответил он. – Иногда я составляю лекарства и по методам народной медицины.

– И яды тоже?

– Ядами занимался ваш дедушка, – холодно произнес доктор.

– А как часто его и ваши пути пересекались? В какой точке болота?

– Я вас не понимаю.

– Поставим вопрос иначе: сколько раз пекарь обещал вам то, что отдавал деду, и наоборот? И из-за какого редкого растения разгорелся главный конфликт?

– Вы говорите загадками, Вадим Евгеньевич. Хотите еще спирта?

– Я хочу, – ответил за меня Марков. – А ему хватит.

Минут через десять мы брели в сторону озера и рассуждали, врет доктор Мендлев или говорит правду, украл у него нож кто-либо из пациентов или он сам имеет прямое отношение к убийству Мишки-Стрельца.

Версия Густава Ивановича выглядела довольно правдоподобно.

– Но я ему все равно не верю, – сказал Марков. – Уж больно все гладко стелется.

– А тебе и положено никому не верить.

– Итак, у нас четверо подозреваемых. Ермольник, Громыхайлов, Гриша и – гипотетически – сам Мендлев. Но не исключено, что есть кто-то и пятый – пациент доктора.

– И вот что любопытно. Заметь, что все они имеют какое-то косвенное отношение к смерти деда. Девочку также могли убить либо Громыхайлов, либо маньяк Гриша, либо опять неизвестный. Какой-то заколдованный пасьянс получается. Как новый труп, так вокруг него те же лица, которые подозреваются в гибели дедули. А за ними – таинственная фигура умолчания. Что это – случайность? Мне так кажется, что все вертится вокруг деда. Найдя его убийцу, мы распутаем все эти узелки.

– И все-таки ты зря раскрыл перед Мендлевым некоторые карты из этого пасьянса, – укорил меня Марков. – Пекаря надо было держать в резерве. Теперь, если их действительно связывает серьезное дело, они будут осторожнее.

– У меня есть против доктора кое-какие козыри в запасе.

– Выкладывай.

– Подожду. Ты же мне тоже не все рассказываешь.

– Ладно. Только не зарывайся. Мы подошли к берегу, на котором лежали сожженные остовы лодок. Вся рыбацкая флотилия была уничтожена за одну ночь. Понурая группка рыбаков стояла чуть поодаль.

– Что это еще за кладбище погибших кораблей? – спросил Марков.

– Какой-то умный ход Намцевича, – пояснил я. – Пока вы давились белладонной и изображали театр времен императора Нерона, мы с ним наблюдали, как горит Рим.

– Понятно. Очевидно, он хочет, чтобы из Полыньи вообще никто не улизнул. Вот только зачем?

– Спроси у него сам. Валентин! – позвал я знакомого рыбака – того самого, кто первым обнаружил труп деда. – Как это все произошло?

– Ночью, – хмуро откликнулся он. – Когда мы спали. Кто-то облил их бензином и поджег. Найти бы эту сволочь!

– И неужели никто ничего не видел и не слышал?

– Куда там! Все так накушались на радостях, что… – И он махнул рукой.

– А что за радость-то? Русалок наловили?

– Да Намцевич нам ящик водки прислал. В подарок. Вот мы… и соблазнились.

– Тогда вопросов больше нет. Бойтесь данайцев, дары приносящих…

– А?

– Я говорю: спроси моего друга. Он вчера был у Намцевича, и его тоже опоили. Только что не подожгли. Еще успеется.

От группы рыбаков отделился один здоровенный мужик.

– А ну валите отсюда! – сказал он, угрожающе надвигаясь на нас. – Еще неизвестно, кто поджег! Может быть, ты сам со своими пришлыми? А Александра Генриховича не трожь, понял?

– А сколько он тебе платит, дядя?

Вместо ответа огромный кулак чуть не влетел мне в ухо, но Марков ловко перехватил руку и вывернул ее за спину. Мужик взвыл. И хотя он был раза в два крупнее Егора, но походил сейчас на беспомощный куль с песком. Остальные рыбаки, потоптавшись, нерешительно двинулись в нашу сторону. Марков оттолкнул к ним мужика и успокаивающе поднял руки.

– Все, ребята, все! Инцидент исчерпан. Будем дружить семьями.

– Уходили бы вы, правда, – посоветовал Валентин. – Мы тут сами разберемся. Без посторонних.

– Уже уходим. А ты все-таки подумай над моими словами, – сказал я.

Мы повернулись и пошли прочь, оставляя поле не состоявшейся битвы. И правильно сделали, потому что даже при всей сноровке Маркова нам бы не поздоровилось. Но зато я понял, что и среди рыбаков у Намцевича были свои люди. Не они ли и подожгли лодки?

– Что ты думаешь по этому поводу? – спросил я.

– То же, что и ты. Что мы влипли, как тараканы в дуст. А выход только один.

– Какой?

– Принять вызов и бороться. Я лично намерен так и поступить.

– С кем или с чем бороться? Мы еще даже не знаем, что нам угрожает.

– Не беспокойся. Очень скоро мы это узнаем. Я тебе гарантирую. Артподготовка кончается. Теперь жди наступления по всем фронтам.

– А тебе не страшно?

– Наоборот. Давненько я не попадал в такие веселенькие ситуации. Аж руки чешутся…

– Все-таки ты дурак, Марков. Недооцениваешь опасности. А здесь ею пропитан весь воздух. Я чувствую это. Мы просто плывем в ней, словно в густом тумане. И каждый шаг сопряжен со смертельным риском. И главное, реальность тут переплетена с какими-то мистическими явлениями, с запахами потустороннего мира. Я не могу объяснить, но мне кажется, что Полынья – это слепок с умирающего человечества, ждущего прихода Антихриста. Здесь сейчас сосредоточена основная борьба между силами добра и зла, света и тьмы. И мы втянуты в нее, каждый по-своему. А может быть, так и было предопределено нам судьбой… Ты меня понял?

Марков усмехнулся.

– Тебе бы, Вадимка, стихи писать. Или философские трактаты. И то и другое – глупость.

Мы подходили к церкви, из которой выносили гроб с телом девочки. Впереди шел бледный отец Владимир, неся перед собою крест. А рядом, возле «айсберга», в окружении своих многочисленных почитателей, стоял проповедник Монк и громко вещал:

– Вторая Гранула опустилась на Полынью! Вторая Гранула!

Значит, они уже знали, что Мишка-Стрелец убит…

Я не мог себе и представить, сколько злобной энергии может скопиться в этом маленьком и хрупком человечке с фарфоровым личиком и белой бородкой-кисточкой. Вокруг Монка стояли четыре обритых наголо служки в цветастых одеждах, а за ними – его паства, человек двадцать пять, в основном молодого и среднего возраста, жители поселка. Все они были возбуждены и подогреты зажигательными речами проповедника, раскачиваясь словно телескопические антенны, настроенные на нужную волну. Монк взмахивал коротким жезлом, с которого сыпались искры, и кричал:

– Вот они – сгинувшие в лжевере, уводящие детей ваших и застившие глаза! Глядите на них и возненавидьте! Мой свет озарит ваши души и пробудит сердца, идите ко мне, братья и сестры, склоните головы перед духом божественного Космоса, где я вижу ваши счастливые души!

Монк продолжал в том же бредовом духе, пересыпая свою речь проклятиями, предрекая близкое разрушение церкви и гибель отца Владимира. Это были уже явные угрозы, за которые в любом другом месте можно было бы схлопотать срок или по фарфоровому личику. Но он прекрасно знал, где и когда можно выкрикивать свои пропитанные ядом заклинания. Здесь, в Полынье, он был в полной безопасности. Даже наоборот, численное преимущество и сила были на его стороне. Похоронная процессия состояла всего из семи человек, среди которых я увидел и тетушку Краб, а возле церкви оставалось трое молодых парней, которые словно бы защищали вход в храм. Все это слишком явно напоминало сцены гонения на первых христиан, будто бы повторяющиеся через две тысячи лет в зловещем фарсе. Мне даже показалось, что вот сейчас Монк отдаст приказ – и его паства набросится на отца Владимира и его сподвижников, начнет бить и рвать их на клочья, а затем ринется в церковь. Но, увидав меня и Маркова (а мы подошли совсем близко и встали между его толпой и похоронной процессией), он несколько охладил свой пыл. Не думаю, что это произошло из-за того, что на сторону отца Владимира встали еще два человека. Скорее всего, наше появление – людей, которых сам Намцевич включил в элиту Полыньи, не входило в его планы. А мне вдруг захотелось повторить жест деда, ухватить Монка за бороду и потащить за собой по улице. Почему он сделал это? Только ли из-за того, что не принимал его проповеди, или тут скрывалась иная причина?

Между тем от процессии отделился отец Владимир и подошел к нам, что возбудило злобные выкрики с противоположной стороны. Казалось, они вновь готовы ринуться в драку. Марков хладнокровно повернулся лицом к толпе, скрестив на груди руки и поигрывая желваками на скулах. Он напоминал маленького, но когтистого зверька, умеющего постоять за себя, и его решительное спокойствие подействовало на «монковцев» отрезвляюще, словно холодный душ. Никто не посмел выступить вперед или хотя бы встретиться с ним взглядом.

– Прошу вас, – обратился ко мне отец Владимир. – Окажите мне одну услугу. – Он был чем-то сильно расстроен.

– Слушаю вас, – с готовностью отозвался я. – Что случилось? Вам мешает этот сброд?

– Нет-нет, это заблудшие души, которые требуют помощи. Они не ведают, что творят, но Бог вразумит их и не допустит, чтобы они исчезли бесследно… Я о другом. У меня пропала дочка…

– Аленушка? – поразился я. – Когда это случилось? Где?

Сердце екнуло в моей груди, и я, пытаясь отогнать от себя эту мысль, все равно первым же делом подумал о маньяке.

– Она ушла пять часов назад и до сих пор не возвращалась. Вы ведь знаете, что я ее часто отпускаю одну, но теперь… мне как-то тревожно. Я не могу сейчас сам отправиться на ее поиски, поскольку должен завершить обряд похорон. Но вы… Может быть, вы поможете мне?

– Конечно, – быстро ответил я. – Мы найдем ее. Не волнуйтесь. Где чаще всего она любит играть?

– Собственно говоря, поселок так мал… что… Я не знаю.

Отец Владимир вернулся к похоронной процессии, и она двинулась в сторону кладбища, а я объяснил Маркову, что случилось. Тем временем Монк увел свою паству в «айсберг», откуда стало доноситься крикливое пение.

– Говоришь, пять часов, как ее нет? – переспросил Егор. – Скверно. Но будем надеяться на лучшее. В конце концов, маньяки обычно выбирают или очень раннее время суток, или самое позднее.

Куда идти и где ее искать, мы не представляли. Но решили двинуться наугад в сторону болота. Прошли небольшой березовый лесочек, затем обшарили южную оконечность поселка, обогнув мой дом и Волшебный камень, и углубились к западу, постепенно приближаясь к тому месту, где произошел оползень. Но все наши поиски пока не приносили никакого результата. Мы опрашивали местных жителей, но никто из них не видел Аленушку. Сердце мое тревожно сжималось. Я вспомнил нашу первую встречу с ней и то, как мы оба напугали друг друга. Стоп! Ведь она тогда искала своего усатого разбойника, который забежал в мой дом. А что, если и сейчас она пошла следом за ним? Я предложил Маркову продолжить наши розыски в районе нашего дома. И мы вернулись назад, продираясь сквозь заросли ив. Мое предположение оказалось верным. Выйдя на небольшую полянку, которая золотой монетой лежала в тополиной роще, мы увидели среди ромашек черную спинку котенка. Он прыгал и играл с пойманной мышкой, не обращая на нас никакого внимания.

– Эй, Федор! Кис-кис! – позвал я, присаживаясь на корточки. Котенок повернул ко мне голову и махнул хвостом. А затем продолжил свои игры. – Где твоя хозяйка?

Аленушки здесь не было, иначе она бы откликнулась, услышав мой голос. Но зато сбоку раздался какой-то шорох, а за деревьями мы увидели фигуру человека, мелькнувшую и пропавшую, словно он спрятался за стволом тополя.

– Это кто же там вздумал со мной в прятки играть? – грозно произнес Марков и торопливо пошел в ту сторону. Я поспешил следом за ним. Человек вышел из-за дерева, смущенно кашлянул. Это оказался Дрынов, продавец газет, но меня поразил цвет его лица: обычно восковое и бледное, оно теперь приобрело какой-то пятнисто-фиолетовый оттенок.

– Что с вами? – спросил я. – Вам нездоровится?

– Нет, просто гуляю, – сказал он. – Дышу воздухом.

– А почему прячетесь? – Марков подозрительно смотрел на него.

– Я думал, это чужие.

– Какие чужие. Полынья отрезана от всего остального мира.

– Мало ли… А иной мир, астральный? – Дрынов говорил то ли всерьез, вконец помешавшись на своих спиритических сеансах, то ли пытался дурачить нас. Но глаза его как-то торопливо бегали.

– А что это вы в кулаке сжимаете? – продолжил Марков свой допрос.

– Так, бабочку поймал красивую. – Викентий Львович чуть разжал пальцы, показывая нам трепыхающееся насекомое с яркими синими крылышками. – Для своей коллекции. Люблю, знаете ли, подобные символы трансформации жизни. Ведь и после нашей смерти мы неизвестно во что превращаемся. Не так ли?

Я вспомнил, как Марков спрашивал у Зинаиды про ее сына: собирал ли тот в детстве насекомых? Вопрос этот был наверняка не праздный. Очевидно, у Егора были на то основания.

– Ну, я пошел, – сказал Дрынов. – Всего хорошего!

Он торопливо зашагал прочь, а Марков продолжал смотреть вслед, словно жалея, что отпустил его так быстро. Затем он повернулся ко мне и уверенно, но тревожно произнес:

– Девочка где-то здесь… Боюсь только, что мы уже опоздали.

Мы обшарили всю поляну и только на другом ее конце увидели на смятых цветах тело Аленушки.

– Вот дьявол! – выкрикнул Марков и бросился к ней. Он осторожно поднял ее на руки, а девочка вдруг сладко зевнула и открыла свои синие глазки. – Уф! – выдохнул он с облегчением. Да и я тоже не помню, как пришел в себя от внезапного испуга, что она мертва.

– А где Федор? – весело спросила она. – Опять убежал?

– Только дети способны играть до потери пульса, а потом брякнуться на травку и уснуть, – заметил мне Марков, опуская Аленушку на землю. – Пошли домой, принцесса. Отец заждался.

– Сначала я должна найти Федора, – упрямо отозвалась она.

Но черный проходимец уже сам, подпрыгивая, мчался ей навстречу: Она подхватила его на руки, лаская и целуя в усатую морду.

– А я бы его в болоте утопил, – шепнул мне Марков.

Все трое, а вернее четверо, мы отправились обратно. Возле ее дома, который находился за церковью, я сказал:

– Аленушка, обещай мне, что больше не будешь одна никуда ходить? Сейчас здесь стало очень опасно. Даже если твой четвероногий друг снова куда-нибудь убежит. Я сам пойду его искать. И поверь, сумею ему внушить, что так поступать тоже нельзя.

– Это точно, – подтвердил Егор. – Он может.

– А почему опасно? – спросила девочка. – Потому что Богородица на нас сердится?

– Возможно. Скорее всего, именно так. Наверное, много грехов накопилось, а одному твоему отцу трудно за всех молиться. Не огорчай его и будь умницей. А сейчас запрись дома и жди, когда он придет.

– Хорошо, – важно сказала девочка. – Я больше не буду.

Мы постояли, подождали, пока щелкнет дверной замок, и пошли к себе. Лично у меня словно камень с души свалился, потому что с самого первого дня я чувствовал какую-то ответственность за эту девочку, как будто она была моим ребенком – пусть даже не по крови, а по духу. Не знаю, почему у меня появилось такое ощущение после первой же встречи. Может быть, я просто полюбил ее, как маленькую звездочку, сияющую в ночи и дарящую своим светом последнюю надежду усталым путникам? И если бы с ней что-нибудь случилось, я бы не простил этого себе никогда. Любимое существо можно охранять и мысленно, на расстоянии, главное, чтобы твое желание было столь сильно, что никакие иные черные помыслы не смогли бы его одолеть.

Дома, кроме наших друзей, мы застали еще и пекаря Раструбова, чего я никак не ожидал. Он пил чай из моей любимой кружки и шевелил рыжими усами, словно огромный, пробравшийся за стол таракан.

– Вы слышали последнюю новость? – спросил нас Комочков: – И вообще, где вы шляетесь? Ким Виленович только что рассказал, что маньяк нанес свой второй удар – убил Мишку-Стрельца. Топором, по затылку.

– Вот как? – хладнокровно сказал Марков. – А почему вы думаете, что это дело рук маньяка?

– А кого же еще? – отозвался пекарь. – Ясно, что это Гришка, беглый убийца. Весь поселок шумит.

– А я слышал, что его замочили бревном. И не по голове, а по ягодицам, – довольно невесело пошутил Марков. – Нельзя доверять слухам. Но ясно одно: убийца ходит среди нас.

– Среди… вас? – испуганно переспросил пекарь, оглядывая собравшихся.

– Только вы себя тоже не исключайте, – посоветовал ему Марков. – Говоря «нас», я имею в виду всех жителей Полыньи.

Раструбов недоверчиво рассмеялся, после чего наступило какое-то неловкое молчание, словно каждый примерял на себя личину убийцы.

– Мы решили выбираться отсюда через болото, – произнес наконец Сеня. – Вот Ким Виленович согласился нам помочь.

– Только не бесплатно! – тотчас же отреагировал он. – Дело это трудное, опасное. За просто так я никого не поведу.

– Какая же будет ваша цена? – спросила Маша.

– Тысяча долларов. С каждого.

«Не хило, – подумал я. – Этот пекарь испечет еще много булочек». Я налил себе чаю, уселся за стол и с любопытством приготовился к предстоящему торгу. У меня таких денег не было, да я и не собирался отсюда никуда уматывать. Тем более через страшную трясину. Но меня удивило, что и Милена собиралась отправиться в этот вояж вместе с Барсуковыми и Ксенией. Значит, мы должны были остаться здесь втроем. Но откуда у моей женушки могла взяться эта сумма?

– Не косись на нее так, – заметила мой взгляд Ксения. – Я одолжу Милене.

– Ага, отдавать-то все равно мне придется!

– И зачем только я вышла замуж за человека, который способен лишь завести свою жену в болото, а чтобы вывести оттуда – у него нет ни цента, – съязвила Милена.

– Было бы лучше, если бы ты в этом болоте и осталась, – немедленно ответил я.

– Как только приеду в Москву, заберу свои вещи и ухожу к маме.

– Мама – это тот усатый грузин, с седьмого этажа?

– А хоть бы и он!

– Бедный кацо, лучше бы он оставался в своей Сванетии…

– Мы согласны, – прервал наш милый семейный спор Барсуков. – Вы получите свои четыре тысячи долларов.

– Когда?

– Как только мы окажемся в Москве.

– Э нет! – усмехнулся Раструбов. – Деньги вперед. Где же я потом стану вас искать?

– Вам недостаточно моего слова?

Пекарь посмотрел на Барсукова как на ненормального, которого уже бесполезно лечить. Даже ничего не ответил, только пожал плечами.

– Но… у нас нет с собой таких денег, – произнесла Маша.

– Мои золотые сережки стоят всего долларов двести, – добавила Ксения. – Если они вас устроят…

– Нет, – отрезал пекарь. – Так дело не пойдет. – Он насупился, глядя на всех нас. Потом вдруг сказал: – Тогда у меня есть другое предложение. Я провожу кого-нибудь одного через болото и возвращаюсь обратно. Этот человек едет в Москву, собирает полную сумму – все четыре тысячи – и приезжает через три дня в наш уездный городок, где я буду его ждать. Получив деньги, я вывожу из Полыньи всех остальных. Но только поодиночке, потому что гуськом, как на экскурсии, мы не пойдем. Думайте.

– Ну что ж, это разумно, – произнес Барсуков, который, очевидно, взял на себя роль начальника болотной экспедиции. – Мы согласны. Теперь надо решить, кто пойдет первым.

– Тот, кто сможет собрать за несколько часов требуемую сумму, – сказала Ксения. – У меня на книжке как раз лежат пять тысяч долларов. Я, пожалуй, готова рискнуть и пойти первой.

Возражений не последовало.

– Осталось только оговорить срок выступления, – произнес фельдмаршал Барсуков. – Но это уже зависит от вас, Ким Виленович.

Тот закатил глаза, высчитывая что-то. Видно, тоже ощущал себя великим стратегом.

– Дня через два-три, – ответил наконец он. – На рассвете.

Пекарь уже собирался уходить, но вдруг задержался в дверях.

– А не получится ли так, – сказал он, – что я выведу дамочку из Полыньи, а она так и останется в Москве? Мало ли что… Тогда что же, плакали мои денежки?

– Нас связывают многолетние узы чистой и бескорыстной дружбы, – несколько ехидно заметил я. – Мы все любим друг друга столь сильно, что каждый готов заменить выпавшего из гнезда. Не беспокойтесь.

– Хорошо же, – произнес Раструбов и удалился.

– Мне послышалась в твоих словах скрытая издевка, – сказала Милена. – На кого ты злишься, деточка? Ты сам нас сюда зазвал. Вот теперь и расхлебывай. Получай то, что хотел, и даже еще с наваром.

– По-моему, нам всем было хорошо, когда мы выбирались в какой-нибудь горный отель или на подмосковный пикник, – ответил я. – Никогда не возникало никаких проблем. Что же случилось теперь? Откуда эти постоянные трения?

– Тогда мы были свободны и в любой момент могли вернуться назад, – произнесла Маша. – А теперь мы… в тюрьме.

– Милая моя, весь мир – тюрьма. Так ответил один шекспировский персонаж Гамлету. Свободу надо ощущать внутри себя, вне зависимости от той местности, где ты находишься. Чем тебе плоха Полынья? Это та же Москва, только крошечная.

– А я вам скажу с точки зрения юриста, что свободы вообще не существует, – заметил Марков. – Это приманка для идиотов, которые хотят, чтобы какое-то красивое слово ласкало их слух. Нет, братцы, Вадим прав: весь мир – тюрьма. Добавлю только, что жить в ней все же прекрасно. Надо только перестать ныть и видеть всюду решетки. Мы ведь сами вешаем вокруг себя замки и запоры, не так ли?

Ему никто не успел ответить, поскольку возле калитки несколько раз просигналил джип.

– Кого еще черти носят? Новое приглашение на пир? – сказал я и вышел во двор. Там возле машины стояли два охранника Намцевича. У одного из них тянулся длинный шрам через левую щеку.

– Оружие в доме имеется? – спросил он.

– Нет. А что? Готовимся к войне? – отозвался я. – С кем, со Швейцарией? Давно пора разорить этих проклятых банкиров.

– В поселке убит еще один человек, – не обращая внимания на мой шутливый тон, произнес второй охранник, белобрысый, похожий на сельского паренька из деревни. – Мы вынуждены собрать все огнестрельное оружие и складировать в арсенале. В целях безопасности.

– Ну, какие же у нас могут быть бомбы да пистолеты? – ответил за моей спиной Марков, вышедший следом. – Стреляем, только когда пукаем.

– Проверять не будем? – спросил охранник со шрамом.

– А ордер на обыск есть? – Марков скрестил на груди руки.

Охранники некоторое время молча смотрели на него.

– Ладно, – сказал «шрам». – Советуем вам не выходить из дома после двенадцати часов вечера.

– Это что же, в Полынье вводится комендантский час?

– Нет, просто дружеский совет.

– Хорошо, мы учтем его, – сказал я.

Когда они уехали, Марков посмотрел на меня.

– Значит, уже собирают оружие… – задумчиво сказал он. – Дело серьезное.

– А ты все шутишь! Спрячь куда-нибудь подальше свой пистолет. Думаю, он нам еще пригодится.

– Теперь нам прежде всего пригодятся мозги. Если дело дойдет до большой заварухи, то перевес все равно будет не на нашей стороне.

– Мозги, говоришь? Тогда тебе крупно повезло, что я рядом.

Марков рассмеялся, толкнув меня в бок. Мы уже совсем позабыли о том, что произошло между нами ранним утром.

После скромного ужина, состоявшего из перловой каши с тушенкой, зелени с огорода и чая, мы разбрелись по своим комнатам. Настроение у тех, кто готовился к скорому отбытию из Полыньи, было приподнятое. Но и мы, остающиеся, были полны сил и энергии. Я пришел на кухню к Комочкову и предложил сегодня же вечером попытаться проникнуть в дом доктора Мендлева. У меня был интересный план, который я изложил Николаю. Маркова мы решили с собой не брать и не посвящать в наши действия – третий человек здесь был лишним. А вот помощь Милены мне бы потребовалась. Ее мастерство театральной гримерши было неоценимо, недаром она пользовалась такой популярностью в наших актерских кругах. Могла из юноши сотворить старика, а из женщины преклонного возраста – невесту на выданье. И я пошел к ней мириться, наступив на собственное тщеславие.

Она полулежала одетая на кровати и листала старые журналы. Бросив на меня внимательный взгляд, понимающе улыбнулась.

– Ну что, котик, соскучился по своей женушке? – мягко сказала она. – Тяжко одному-то спать?

Я еле сдержался, чтобы не уйти.

– Милена, давай поговорим серьезно. Твоя жизнь – это твоя жизнь, и я не восточный султан, чтобы держать тебя взаперти, в серале.

– Да у тебя и не получится.

– Я о другом… – А о чем другом, я стал забывать, глядя на ее изученное мною до малейшей морщинки лицо, милое и родное, и меня вновь потянуло на опасную тему наших взаимоотношений, на это проклятое минное поле, где каждый подвергался риску взорваться. Но мы же сами постоянно и устанавливали эти мины. – Почему ты так себя ведешь со мной? Я что, твой враг, в которого надо целиться из ружья?

– Ты – мой муж. А муж объелся груш, – ответила она.

– Что это значит? Что я недостоин тебя?

– Это значит, не надо меня насиловать.

– Да кто тебя насилует-то? Ты сама из кого хочешь душу вытащишь. Ты ведь изверг рода человеческого.

– Пришел сюда ругаться? Так поди вон.

Я прикусил язык, понимая, что ссориться мне с ней не с руки. Да я и не хотел ее оскорблять. Меня снова тянуло к ней, словно я был игрушечным парусником, плывшим в смастерившие его руки. Ну что я мог с собой поделать, если наша любовь-ненависть была так сильна, что не позволяла нам ни окончательно расстаться, ни соединиться навсегда. Наверное, мы всегда будем рядом, не вместе, но около друг друга, а разлучит нас только какая-нибудь неодолимая сила вроде смерти. Да и Милена сейчас, искоса поглядывая на меня, будто изучала заново и покусывала верхнюю губку, что я расценил как признак внутреннего волнения и ожидания.

– Почему мы не можем жить, как живут Барсуковы? – спросил я. И добавил: – Надо срочно заводить детей.

– Прямо сейчас?

– А хотя бы!

– Изволь, – согласилась она, расстегивая пуговки на платье.

– Ты все понимаешь слишком примитивно, – разозлился я, хотя и сам не понимал, чего я сейчас хочу.

Она снова застегнулась.

– Ты никогда не станешь настоящим человеком, – сказала Милена. – Потому что ты – мутант, продукт кислотных дождей. Как и большинство из нас. По облику мы еще люди, а по сути своей уже совершенно другие существа, с мягким мозгом, вялым сердцем, пустой душой, но с гиперсексуальными желаниями. Единственное достоинство. Хотя какое это достоинство? Так, блуд. А где найти мужчину, который любил бы тебя не за длинные ноги и красивую мордашку, а за то, что ты – единственная для него?

– Ну… я такой… – смущенно промямлил я. Она впервые говорила со мной так откровенно, и я даже не ожидал, что в ее головке кроются такие мысли. Я-то думал, что у нее между симпатичными ушками ничего подобного нет и быть не может.

– Нет, Вадим, ты не такой, – ласково сказала она. – Ты хороший и добрый, податливый, мягкий. Но ты не такой. Ты не сильный. Ты просто играешь разные роли, как в театре. Иногда можешь сыграть и супермена. Но когда спектакль заканчивается, ты снова надеваешь привычный халат.

– А Марков – такой? – коварно спросил я.

– При чем здесь Егор? – Она посмотрела на меня настороженно. Потом ответила: – Да, если хочешь знать. Он – цельный. Хотя и в нем много скотского. Но, по крайней мере, он не мутант… Извини, если я тебя обидела.

– Ну и ты меня тогда прости. Наверное, мы слишком невнимательны друг к другу. Но вот вернемся в Москву и тогда…

– Брось… – остановила меня она. – Там все будет по-прежнему. Те же люди, те же встречи, те же разговоры. Та же жизнь. Ничего не изменится.

– И наши с тобой отношения? А если попробовать?.

– Хорошо, – улыбнулась она. – Попробуем…

За этим разговором я совсем забыл, зачем пришел к ней. Но с другой стороны, я был даже рад, что у нас состоялся такой разговор. Но время шло, и Комочков ждал меня.

– Милена, ты должна превратить меня в смертельно больного человека, – сказал я. – В умирающего лебедя.

– Каким образом? – спросила она. – Дать тебе по башке кирпичом?

– Это лишнее. Просто загримируй меня, как ты это умеешь.

– Зачем? В какой пьесе ты хочешь сыграть?

– «Мнимый больной» Мольера. И больше ничего не спрашивай.

– Ну что же… – сказала она. – Поглядим, что можно сделать из цветущего мужчины.

Милена достала из сумочки свои гримерные принадлежности, разложила их на столе, установила зеркало. Оценивающе посмотрела на меня. Затем принялась за дело. По правде говоря, сначала я хотел сделать так, чтобы доктор Мендлев принял меня за раненного в голову, но в фальшивых наклейках и сиропо-клюквенной крови он бы быстро разобрался. А вот сыграть умирающего от какого-то внутреннего заболевания, чтобы он не догадался, я бы смог. В театре у меня как-то была подобная роль в пьесе современного автора: в первом акте я узнавал, что болен СПИДом, а все остальные три действия медленно умирал, решая попутно всякие сложные личные и мировые проблемы; но в конце спектакля зритель, со злорадством предвкушающий мою смерть (потому что сама пьеса была утомительна, нудна и вызывала массовый исход из зала), разочаровывался: я выздоравливал, поскольку болезнь моя оказывалась обыкновенной простудой. Это была моя единственная более-менее крупная роль в театре, но славы она мне не принесла. Цветов, по крайней мере, мне никто не дарил…

Закончив свою работу, Милена подсунула мне зеркало, и я увидел человека с серо-землистым цветом лица, заострившимся носом и подбородком, запавшими глазами, под которыми расплывались темные круги. Короче, без пяти минут покойник.

– Отлично! – произнес я бодрым голосом. – Это то, что нужно. Спасибо, милая.

Я обнял ее и поцеловал, забыв о фиолетовой помаде на губах. Но дело в том, что, пока она накладывала своими тонкими пальчиками грим на мое лицо, эта «рабочая» ласка так меня томила и возбуждала, что я не мог дождаться окончания сеанса. Неужели и все другие артисты, которых она гримирует, чувствуют то же? Но сейчас мне было плевать на них, на себя, на Комочкова, который меня ждал, и на весь свет. Я ощущал близость ее тела, снова вдыхал запах ее волос, целовал чувственные губы, гладил нежную кожу.

– Подожди… – прошептала она. – Так же нельзя…

– Можно… – Я видел, что ее широко раскрытые глаза призывно зовут меня. В ней пробуждался тот же неутомимый и страстный зверь, что и во мне. Было ли от него спасение? Мы снова любили друг друга, как прежде…

– Ты не похож на умирающего лебедя, – туманящим сознание голосом шептала она, и я так же тихо отвечал ей что-то. Наше любовное борение было обречено на безмолвное и сладостное слияние, в котором мы теряли контроль над рассудком и забывали наши обиды, нанесенные в иной борьбе – за самоутверждение. И в прошлые времена нас всегда мирила постель, но сейчас это бессознательное отключение от реальной жизни чуть не привело к подлинной драме: в самые напряженно-томительные секунды Милена, вскрикнув, прошептала другое имя, назвав меня Егором… И руки мои, вернувшись в подчинение к разуму, который взорвался яростью, стали сжиматься на ее хрупком горле. Всего лишь несколько мгновений я сдавливал ее шею, холодея от сладостного сознания, что она сейчас умрет – и это будет моей местью за все, а она хрипела и не могла вырваться. Я бы, наверное, так и задушил ее, но в этот момент в дверь постучали, и этот стук словно бы отозвался в моей голове. Я разжал руки и откинулся на подушку.

– Ну скоро ты там? – услышали мы голос Комочкова.

– Сейчас! – откликнулся я глухо и повернул лицо к Милене.

– Дурак… – прошептала она. – Ты чуть не убил меня.

– Может быть, это тебе бы понравилось, – сказал я. И мстительно добавил: – Извини, Валерия…

Мы молча оделись, стараясь не смотреть друг на друга. Нам было и хорошо, и плохо, и смешно, и досадно. Полный набор чувств. Где еще испытаешь такое, как не в Полынье?

– Давай подправлю грим, – деловито произнесла Милена, снова взявшись за свои кисточки. – Сейчас ты похож не на больного, а на сумасшедшего.

– Никогда больше не называй меня именами своих любовников, – сурово предупредил ее я. – Иначе я завершу то, что начал. – И она посмотрела на меня с каким-то потаенным уважением. Может быть, впервые за всю нашу совместную жизнь.

Минут через десять я вышел из ее комнаты в зал, где за столом, лениво играя в карты, сидели Барсуковы и Комочков.

– Ой, Вадим, что с тобой случилось? – испуганно спросила Маша. – Ты заболел?

– Перегрелся, – ответил я. – К утру пройдет. Пошли, Николай.

– Лучше бы тебе лечь, – посоветовал Сеня. – Пока кризис не минует.

– Тибетские монахи лечат болезни активными физическими упражнениями.

– Оно и видно, что ты не терял времени даром, – усмехнулся Комочков. – Я тебя уже полтора часа жду.

– А куда вы собрались? – поинтересовалась Маша.

– К доктору, куда же еще? – ответил я. – Лечиться будем.

Мы вышли на улицу. Времени было около одиннадцати, и уже вовсю светила луна. Мысленно я благодарил Комочкова за то, что он так вовремя постучал в дверь – иначе в Полынье появился бы еще один труп. Поистине, поселок любви и смерти…

Окна в домах, мимо которых мы проходили, уже не светились. Жители здесь ложились рано. И на улице, конечно же, никого не было. Лишь лай собак сопровождал наше торопливое шествие. Вскоре мы подошли к жилищу доктора Мендлева – высокому кирпичному дому на восточной окраине Полыньи, неподалеку от церкви и кладбища. Когда мы приблизились к калитке, во дворе глухо зарычала овчарка.

– Зови! – шепнул я Комочкову. – Буди этого Айболита.

– Густав Иванович! – закричал Николай. – Эй, доктор! Откройте!

И тотчас же в ответ ему яростно залаяла собака, бросаясь на проволочное заграждение, пытаясь перепрыгнуть через высокий забор. В одном из окон зажегся свет. Потом дверь в доме открылась, на порог вышел сам Мендлев, включив мощный фонарь.

– Кто там?

– Густав Иванович, срочно нужна ваша помощь! Идите сюда! – Комочков толкнул меня в бок: – Ну, теперь дело за тобой. Как ты думаешь, он давал клятву Гиппократа?

А доктор уже шел к нам. Он привязал собаку, открыл калитку и подхватил меня, чуть не упавшего ему на грудь. Вместе с Комочковым, поддерживая меня под руки, они довели больного до дома, ввели в прихожую, а затем в какую-то комнату, уложив на кушетку. Я тяжело дышал, блуждая взглядом по стенам, словно не узнавая ни доктора, ни Комочкова. По моему лицу катились крупные капли пота, которыми меня заранее наградил Комочков из пульверизатора. Одной рукой я держался за сердце, а другой – за живот, решив на всякий случай, что у меня должны болеть все внутренности. От печени до селезенки.

– Что с ним? – спросил Густав Иванович, надевая очки.

– А это уж вам карты в руки, – на преферансном языке ответил Николай. И, продолжая тасовать колоду, добавил: – Шли мы с ним вдоль берега озера, разговаривали, а потом он как повалится на землю, как сожмется, застонет… Я испугался, думал, концы отдает… Ну, немного пришел в себя. Хорошо, что ваш дом рядом. Еле довел. Что будем делать, доктор? Можно ли его сейчас трогать?

– Нет, пусть лежит, – поспешно отозвался Мендлев. – Очевидно, лучше ему остаться у меня до утра. – Он пощупал мой лоб, потом пульс. – Странно…

Доктор вышел в соседнюю комнату, затем вернулся с фонендоскопом и аппаратом для измерения давления. Но за это время мы успели обменяться с Комочковым парой фраз:

– Это не дом, а крепость, смотри, какие решетки.

– Лежи, больной, и побольше постанывай. Главное, что он хранит верность клятве Гиппократа, не выгнал тебя, чтобы ты подыхал под забором…

Мендлев начал выслушивать меня, бормоча себе под нос:

– Странно, странно… Пульс почти ровный… Тоны сердца ясные, неприглушенные… Может быть, перитонит?

– Точно, перитонит! – авторитетно заявил Комочков. – Он с утра за живот держался.

– Живот мягкий… Странно, странно… Наверное, кардиология. Что-то связанное с неврозом… На лицо явная астения…

Минут десять он ощупывал и выстукивал мое тело, а я продолжал громко дышать, мучительно корчиться, изредка постанывать. Не думаю, чтобы я переигрывал, хотя порой мне страстно хотелось рассмеяться, глядя на встревоженно-глупое лицо Николая. Наконец доктор беспомощно произнес:

– Не могу поставить даже предварительный диагноз. Главное, чтобы он сам ответил на мои вопросы. Подождем до утра, когда он придет в сознание. Но, скорее всего, это нейроциркуляторная дистония.

– Чего? – переспросил Комочков. – Точно. Она самая.

– Сейчас я дам ему валокордина и сладкого чая, а вы пока идите домой, – сказал доктор.

– А может быть, я останусь с ним до утра? – попросил Комочков. – Где-нибудь тут… на коврике. Как собака. Мне не привыкать.

– Нет, – твердо произнес доктор. – Я сам о нем позабочусь. А с вами мы увидимся утром.

Густав Иванович выпроводил Николая, затем вернулся ко мне. Накапал лекарства, влив в рот, укрыл пледом. Я продолжал изображать из себя смертельно больного, но уже в меньшей степени, постепенно затихая, словно погружаясь в сон. Мне было желательно, чтобы он поскорее оставил меня в покое. Доктор еще некоторое время потоптался в комнате, поглядывая на меня, потом потушил свет и тихо вышел. Прошло полчаса… Я не решался встать, чувствуя, что лучше выждать как можно дольше. И не ошибся. Доктор снова вернулся, пощупал мой лоб, пульс, неопределенно крякнул и ушел. В доме наступила тишина. Только через час я осторожно свесил ноги с кушетки. Теперь можно было действовать. Я вытащил из кармана приготовленный фонарик и подошел к двери. Пол под ногами предательски скрипнул. Интересно, крепко ли спит доктор? И что меня поджидает в других комнатах, которые я намеревался обследовать? Если он действительно прячет в доме маньяка и мне придется с ним столкнуться… то надо готовиться к худшему. Одному мне с ними двумя не совладать. Я не такой умелый боец, как Марков. Не поторопился ли я, отправившись в этот дом, словно в западню? Мне стало как-то не по себе. Легкий холодок побежал по телу, когда я представил, как мне проламывают голову какой-нибудь гантелей, а потом волокут к болоту и бросают в трясину. А Комочкову доктор скажет, что я почувствовал себя лучше и ушел на рассвете. Я посветил вокруг себя, выискивая что-нибудь тяжелое, какой-нибудь предмет, которым можно было бы защищаться в случае чего. Подхватив со стола бронзовую статуэтку Асклепия, я вышел в коридор. Справа от меня находилось две двери, напротив – еще три… В какой-то из этих комнат должен был спать доктор. А где-то – его гость, или пленник, или соучастник. Мне предстояло это выяснить. В любом случае, я уже не мог отсюда уйти, во дворе меня бы разорвала овчарка. Оставалось только продолжить свои изыскания. Я подошел к соседней двери и прислушался. Оттуда доносился легкий храп. Отлично. Мне повезло, что я сразу определил, где спит Густав Иванович. Теперь можно было действовать поспокойнее. Но сердце все равно продолжало колотиться у меня в груди, как взбесившийся метроном. На цыпочках я отошел от этой комнаты и тихонько отворил дверь в соседнюю. Луч фонарика стал шарить по темному помещению. Стол, диван, стеллажи книг, несколько стульев, магнитола, телевизор… Наверное, здесь был кабинет Мендлева. Я закрыл дверь, повернулся и пошел по коридору к первой комнате. Там стояла газовая плитка, холодильник, различная кухонная утварь. Ничего интересного. Но на всякий случай я вошел внутрь и заглянул в холодильник. Он был битком забит продуктами. Почувствовав вдруг сильный голод, я не удержался, отщипнул кусок вареной курицы и начал жадно есть. Потом сделал несколько глотков из початой бутылки с вином. Жанна была права: доктор основательно запасся пищей, словно ему действительно надо было кормить двух, а то и трех человек. Снова выйдя в коридор, я заглянул в соседнюю комнату. Здесь на столе лежали в тарелках остатки ужина, стояла бутылка вина, два бокала. Ну вот, это уже кое-что. Теперь я видел явные доказательства того, что у доктора в самом деле кто-то живет. Все здесь говорило о том, что ужин был рассчитан на две персоны. Где же тот, второй? Оставалась последняя, третья комната по коридору. Постояв перед дверью в некоторой нерешительности, я тихонько открыл ее, крепко сжимая в руке статуэтку Асклепия. Но комната была пуста…

Я водил лучом фонарика и удивлялся: все стены были увешаны рисунками. Это были портреты мужчин, только мужчин от двадцати до пятидесяти лет, и ни одной женщины. Выполненные карандашом или фломастером, они были очень живописны, разнообразны, живы, с легкой, стремительной линией, подчеркивающей характер натурщика, и все они смотрели на меня по-разному: одни хмуро, презрительно, другие весело, ласково, третьи гневно и злобно, словно требуя, чтобы я немедленно удалился. Несомненно, все эти работы были выполнены большим мастером, умевшим передать и взгляд и настроение. Кто же автор этих портретов? Неужели сам доктор Мендлев? Здесь было, наверное, три десятка рисунков. И некоторые из них, примерно половина, были отмечены крестами, проставленными в уголках картона. А потом я остановился как вкопанный: со стены на меня смотрел мой собственный портрет. Это был я – какой-то радостно-оживленный, с застывшей на губах улыбкой, изображенный так умело, словно бы неизвестный художник просто сфотографировал меня. И в уголке картона не было никакого крестика. Когда и кто нарисовал меня здесь, в Полынье? Или это было в другом месте? Но зачем, кому это понадобилось? Я стоял задумавшись, теряясь в догадках, пока в комнате неожиданно не зажегся свет.

– Вы уже чувствуете себя получше? – услышал я голос доктора.

– Да… значительно, – промямлил я, оборачиваясь. – Как-то само прошло…

– И часто у вас бывают такие приступы? – насмешливо спросил Густав Иванович. – Положите Асклепия.

– Когда приближается полнолуние, – ответил я, кладя на мраморный столик статуэтку, которую все это время продолжал сжимать в руке. – А может быть, лекарство подействовало.

– Я дал вам таблетку плацебо. Она безвредна. В таком случае вам лучше покинуть мой дом. Надеюсь, вы найдете дорогу обратно?

– Чьи это рисунки, Густав Иванович?

– Уходите, – решительно произнес доктор, поблескивая стеклами очков.

– А кто у вас еще живет? – нагло спросил я, ожидая, что мне сейчас все-таки придется воспользоваться бронзовым Асклепием, – поскольку у доктора появилось такое выражение, будто он готов броситься на меня.

– Немедленно уходите, – грозно повторил он. – Иначе вам придется иметь дело с моей овчаркой.

– Ладно, – ответил я, чувствуя, что зашел уже достаточно далеко. – Спасибо за гостеприимство. Но мне кажется, что вот этот человек в вашей галерее, – и я указал на свой собственный портрет, – еще не сказал своего последнего слова…

Я не успел отойти от дома доктора Мендлева и на десяток метров, как из-за дерева выскользнула человеческая фигура и ухватила меня за локоть.

– Тсс! Не дергайся, это я, – прошептал Комочков. – Я нарочно остался, чтобы подождать: а вдруг тебя начнут убивать?

– И что бы ты тогда стал делать?

– Побежал бы им помогать. Удалось что-нибудь выяснить?

– Я засветился. Доктор Мендлев оказался хитрее, чем мы думали. Он меня выгнал.

И я рассказал Комочкову о том, что произошло в доме, и об этой странной портретной галерее. Более всего меня озадачил мой собственный портрет. Остальные изображенные лица были мне неизвестны.

– Не думаю, чтобы все это нарисовал сам доктор, – сказал я. – Если бы он был таким заядлым художником-любителем, то наверняка в комнате висело бы много портретов жителей поселка. Да и здесь, в Полынье, знали бы о его увлечении. И вообще, с какой стати я попал в его галерею?

– А тебе не кажется, что крестиком отмечены те, кого уже нет в живых? – высказал предположение Комочков. – У меня лично возникает именно такая ассоциация. А то, что ты не обнаружил там неизвестного сожителя Мендлева, еще ни о чем не говорит. Этот человек мог находиться в комнате самого доктора. Ведь ты туда не заглядывал? Или еще где-нибудь, в потайном укрытии. Странно, что тебя вообще выпустили живым.

– Ничего странного. Просто я узнал его тайну не до конца. Подумаешь – увидел рисунки! Это не криминал. Да и нельзя было меня убивать, ведь ты-то был свидетелем, что я остаюсь в доме на ночь.

– Как же нам снова пробраться туда?

– Придумаем что-нибудь другое…

Мы вернулись к себе и разошлись по своим комнатам, но я долго не мог уснуть, ворочался, кашлял, отрывал голову от подушки и всматривался в лунную ночь за окном. Я вспоминал свое лицо на портрете, изображенное так умело, что оно казалось живым. Ни разу в жизни я не позировал ни одному художнику, тем более здесь, в Полынье. Человек, сумевший так меня нарисовать, был очень талантлив, если не сказать больше… Нет, им не мог быть провинциальный врач, похожий на сушеную сливу, с его немецкой педантичностью и склонностью к точным наукам. В художнике жила душа поэта, стремящаяся к безумному полету мысли. Он был явно не от мира сего, поскольку сумел схватить мой образ по памяти. Возможно, этот человек лишь мельком видел меня. Но где и когда? Я поднялся, зажег свечку и достал те фотографии, которые были сняты в автоматическом режиме, когда я устраивал западню на незваного гостя в Моем доме. Там на некоторых снимках был заснят и я, и мне подумалось, что, возможно, одна из этих фотографий исчезла. Тогда она могла послужить тем материалом, с которого сделан рисунок. Но все они были на месте. Я уже собирался убрать их обратно в сумку, как вдруг мое внимание привлек один из снимков. В прошлый раз я не увидел в нем ничего особенного. Но сейчас, вглядевшись в него попристальней, я обнаружил, что мое лицо, запечатленное на нем… какое-то странное. Вроде бы это и не совсем я. Лицо на фотографии вышло не очень отчетливо, часть его скрывалась в тени. А главное… и тут я вздрогнул от неожиданного открытия – одежда! Совершенно иная рубашка… Тот человек, попавший под объектив фотоаппарата, был одет не так, как я. Почему я сразу не заметил этого? Из-за качества снимка? Или потому, что заранее был настроен увидеть на всех фотографиях себя? Так или иначе, но теперь-то я был убежден, что в доме действительно побывал какой-то человек, похожий на меня. Не тот ли, кого я мельком увидел в особняке Намцевича? Значит, он существует… Если только тут нет какой-то мистической чертовщины. Тогда, может быть, и на рисунке в доме Мендлева изображен не я? Но это было бы слишком невероятно: портрет идеально соответствовал моему облику. А этот двойник на фотографии все-таки чем-то отличался. Более жестким профилем, подбородком, формой носа. Мне совсем расхотелось спать, и я начал расхаживать по комнате.

Эти мои шаги, наверное, и услышала Милена, которая отворила дверь и тихо ступила внутрь. Она была босиком, в короткой ночной рубашке, с распущенными волосами и каким-то странным выражением глаз – широко раскрытых, в которых мерцал огонек моей свечи. Она словно бы ничего не видела, но шла прямо ко мне. И ее бледное лицо было бесстрастно, как гипсовая маска.

Протянув руку, она коснулась моей щеки, а я, холодея от охватившего меня ужаса, не мог вымолвить ни слова. Я не понимал, что с ней происходит да и она ли это вообще? Пальцы ее были совершенно ледяные, словно принадлежали мертвецу. Я чувствовал, что еще немного, и из моего горла вырвется страшный крик.

– Где ты? – прошептала она. – Я не вижу. Почему ты молчишь?

Я отступил назад, к стене, прижавшись к ней спиной, но и она сделала шаг вперед, упершись в мою грудь обеими ладонями. А потом вдруг обхватила меня за шею и тотчас же прильнула к моим губам. И я тоже поцеловал ее, будучи не в силах сопротивляться. Милена откинула назад голову, посмотрела на меня совсем иным взглядом, рассмеялась и нежно проворковала:

– Ну что, милый, испугался? Это тебе за то, что ты хотел меня задушить. Будешь теперь знать, как обижать бедных девушек.

– Чертовка! – произнес я растерянно, все еще находясь под впечатлением колдовской сцены. – Да в тебе пропадает великая актриса. Я чуть рассудком не тронулся.

– Чуть-чуть тронуться тебе бы не помешало. Впрочем, я тебя и такого люблю.

– Правда?

– А когда я тебе лгала?

– Всю жизнь. – И я понес ее к нашему ложу, подхватив на руки.

Утром я проснулся поздно, а Милена еще продолжала посапывать, уткнувшись своим милым личиком в мое плечо. «Странные все-таки мы с ней существа, – подумал я. – Другие бы уже давно разбежались в разные стороны, а нас продолжает тянуть друг к другу, несмотря ни на что». А в этой Полынье я как-то заново полюбил ее, да с еще большей силой. Наверное, и она тоже. Но ведь где-то тут была еще и Валерия, которая также занимала в моем сердце особое место и к которой стремилась моя душа. Был Егор Марков, значивший для Милены очень много, хотя самим им владели совершенно иные думы, в чем я не сомневался. Была, наконец, таинственная Девушка-Ночь и моя любовь к ней, промелькнувшая мгновенно, тоже была… Я никогда не думал, что в моей жизни наступит когда-нибудь такой момент и я попаду в такое место, где буду поистине счастлив, подвергаясь тем временем вместе со всеми смертельной опасности. Любовь на краю пропасти – именно так я бы назвал свое нынешнее состояние.

Я осторожно отодвинулся от Милены, встал, оделся и вышел из комнаты. В зале тоскливо сидел один Сеня Барсуков, катая по столу хлебный мякиш.

– Послушай-ка, какое стихотворение я сочинил для малых деток, – сказал он.

– Неплохо, – похвалил я. – Сгодится для рекламного ролика путешествий.

– Нет, это для души, – сумрачно отозвался он. – Там, в агентстве, я пишу барахло. Ради куска хлеба. А настоящих стихов получается все меньше и меньше. Скоро ручеек совсем иссякнет. Нельзя даже самый маленький талант использовать ради заработка. Нельзя путать Мамону с творчеством. Ведь что такое дар Божий? Это действительно не яичница, которую проглотил и наелся. Это скорее неупиваемая чаша, которую ты жадно пьешь всю свою жизнь и не можешь напиться. Но как только ты начинаешь использовать эту чашу в корыстных целях, напиток кончается. А на дне – пустота. Ни единой капельки. Только воспоминания о чем-то светлом, и чистом, и радостном.

– Давай-ка хлебнем вермута? – предложил я. – Что-то мне не нравится твое настроение.

– Не хочу, – ответил он. – Пошли лучше поглядим на похороны. На сожжение трупа.

– Какие такие похороны?

– Этого вашего Мишки-Стрельца. Его тело отдали Монку, а уж тот совершит над ним какие-то свои обряды. Все наши уже отправились на площадь.

– Дурдом, – сказал я. – Не могут похоронить по-человечески. Ладно, пошли…

Поселковая площадь была запружена народом. В центре ее возвышался сложенный из дров и хвороста помост, на котором покоилось тело несчастного смотрителя башни, а рядом стоял сам проповедник Монк со своими служителями и выкрикивал в толпу звенящие фразы. Я прислушался, но до него было далеко, а пробираться вперед не очень-то и хотелось. Да и что он мог сказать путного, прощального? Доносилось лишь знакомое: «Гранула… Гранула…» Вся эта процедура показалась мне весьма отвратительной. Кто позволил ему устраивать крематорий в центре поселка? Здесь же не Бангладеш, где подобный обряд был бы уместен, а почти сердцевина России. Но вопрос о том, кто дал такое право, был неуместен: на четырех улочках, примыкавших к площади, стояло по джипу, в которых восседали охранники Намцевича. По двое в каждой машине. «А сколько их всего, этих камуфлированных барбосов? – подумал я. – Человек двенадцать, как говорил Ермольник. Не так уж и много…»

Между тем мистическое действо в режиссуре проповедника Монка продолжалось. Самым прискорбным для меня было то, что в толпе оказалось довольно много детей и подростков, которые с жадностью наблюдали за подготовкой к сожжению. Они, словно губки, впитывали в себя все жесты и выкрики Монка и его служителей, причем многие из них смеялись, подражая ему, как маленькие обезьянки. Здесь начисто отсутствовало не только таинство похорон, но и элементарное уважение к покойнику. Если Мишка-Стрелец и не заслужил подобного отношения при жизни, то хотя бы после смерти он мог рассчитывать на какое-то бережное отношение к своему телу. Сомневаюсь, что он высказывал когда-либо пожелание отдать свои бренные останки в руки Монка и его паствы. Но у покойника не было ни родных, ни близких, которые могли бы вступиться за него. И я также не мог противостоять этой вакханалии, разыгрывающейся среди бела дня, поскольку был бы просто сметен толпой, входившей в какой-то непонятный экстаз.

Мне вдруг показалось, что смерть Стрельца была предопределена и предназначена именно для этой цели: провести шумное похоронное шоу на площади, чтобы показать всему народу, как бесстыдно-ничтожна жизнь одного человека, как она беззащитна перед могуществом Монка и его новой религией. Конечно, лучшего человека для этой роли было бы не сыскать. Но если он был выбран жертвой для показательных похорон, а вернее, глумливого сожжения, то убившие его – преступники вдвойне. Они загубили не только одинокую душу, но и ввергают в бездну другие, оживленно наблюдающие вокруг помоста. С отвращением я смотрел на то, что творит Монк. Зачем ему надо, чтобы его служки разрисовывали – тело Стрельба желтой, белой и черной краской? Зачем изображают звезды на его груди и лбу? Совершают какие-то кабалистические пассы и телодвижения? Поют гнусавые гимны, двигаясь по кругу? И наконец – апогей безумия! – они стали перепиливать горло покойника длинной ножовкой, чтобы отчленить ее от тела. Я больше не в силах был смотреть на весь этот сатанизм, разум отказывался спокойно созерцать монковский обряд погребения. Я заметил, что многие люди вместе со мной стали покидать площадь, уводить своих детей. Это было невозможно вынести. Но джипы в проулках были поставлены так, что загораживали выход с площади, а дюжие охранники не пускали прорывающихся назад людей. И не только охранники… Возле них появились и добровольцы из местных жителей, крепкие молодые парни, которые тоже стояли молчаливой стеной, отталкивая народ. Словно кто-то специально задался такой целью: задержать на площади толпу, чтобы она досмотрела все до конца. Я знал, кто автор этой мистерии: Намцевич…

Позади меня взметнулся столб пламени, раздался возбужденный рев. Языки костра устремились высоко вверх, грозя обжигающим огнем небу, а проповедник Монк держал в поднятой руке голову Стрельца, продолжая безумно кричать, пока не бросил ее в желтое пламя. Страшный прилюдный обряд подошел к концу… Только тогда мы смогли покинуть площадь. Я потерял Барсукова, не нашел никого из своих друзей и в одиночестве вернулся домой. Встретила меня Милена, которая, как радивая хозяйка, подметала полы.

– Это на тебя не похоже, – сказал я. – Ты не заболела?

– Надо же когда-то попробовать, – ответила она. – А где ты был? Где вообще все?

– Там… на площади… – неопределенно произнес я. Мне не хотелось даже мысленно возвращаться к происшедшему. Слишком сильное потрясение было пережито мною.

– А я приготовила обед, – горделиво сообщила Милена.

– Умница, – сказал я, целуя ее. – Надеюсь, его можно есть? Или сначала дать попробовать собакам?

Я спустился в подвал, достал из запасников бутылку вермута и поднялся обратно. Выпив полный стакан, я немного успокоился, прошла нервная дрожь в пальцах. Вскоре пришли Комочков с Марковым, а за ними – и Ксения с Барсуковыми. Мы снова были все вместе.

– Ужасное зрелище! – произнесла Ксения. – И это в конце двадцатого века. Расскажи кто – я бы не поверила.

– Брось! – отмахнулся Марков. – Что двадцатый век, что пятнадцатый – какая разница? Человек остается самим собой во все времена. Копни его поглубже – и такое откроется!.. А это все цветочки. Наливай! – протянул он мне свой бокал. – Чего раззявился?

– И мне, – потребовал Комочков. – Я тебя полночи пас у доктора. Зря, что ли?

Потом мы пообедали теми макаронами, которые приготовила Милена и которые напоминали пересоленную стружку с дерева, а запили все это чем-то похожим на слабо разведенный стиральный порошок.

– Это компот, – пояснила Милена. – Я добавила туда крахмала для сытости.

– Вон из той баночки? – спросил я. – Поздравляю, там была сода.

– Ну какая разница? – откликнулась Ксения. – Все равно пить нельзя. Хорошо, что ты не держишь на кухне крысиного яда.

Милена обиделась.

– Вы все считаете, что я плохая хозяйка? – спросила она.

– Нет!.. Отнюдь!.. – заговорили все разом.

– Ты чудесная хозяйка, и лучше не сыскать. – Эти слова произнес Комочков. – Только лучше тебе испробовать себя не в гастрономии, а… скажем… в вязании свитеров.

– Тогда Вадима смело можно отправлять на работу в цирк, клоуном, – заметил Марков.

В это время в наружную дверь слабо постучали, и я, оставив их веселиться дальше, вышел на крыльцо. Передо мной стоял местный учитель – Клемент Морисович Кох, которого я меньше всего ожидал увидеть у себя дома.

– Здравствуйте, проходите, – сказал я. – Я угощу вас чудесными макаронами.

– Нет, нет, спасибо, – поспешно ответил он, словно чувствуя какой-то подвох. – Я сыт. Кроме того, мое дело к вам конфиденциального свойства.

– Слушаю вас.

– Давайте пройдемся, если это вас, конечно, не затруднит.

Мы вышли с ним на улицу, а потом свернули вниз, в сторону болота и березовой рощицы. Клемент Морисович смущенно молчал, ведя меня явно к Волшебному камню. Я чувствовал, что он хочет сказать мне что-то очень серьезное, поэтому не торопил с началом разговора. Наконец мы выбрались на земляную косу и прошли по ней до зеленой площадки, где лежал огромный пористый валун с блестящими от солнца черными боками и изголовьем.

– Здесь мое любимое место, – произнес Кох. – Думается как-то лучше… Уносишься, знаете ли, в какие-то мечты…

– Одна моя приятельница утверждает, что все это – следствие болотных газов, скопившихся где-то неподалеку, – сказал я, а сам подумал: «Не приводила ли и его сюда Девушка-Ночь?»

– Александр Генрихович считает, что под этим камнем сокрыта бессмертная голова Лернейской гидры, – усмехнулся учитель. – Глупость, конечно. Но звучит весьма романтично. Всем нам хочется верить в какой-то свой миф, близкий тебе по духу.

– А Намцевичу близки гидры, тифоны, химеры и ехидны?

– Они тоже жители нашего мира, как и феи, эльфы, небесные ангелы, – ответил Кох. И добавил с каким-то тягостным полувздохом: – Вам письмо. Я, собственно, должен был только передать вам его. Но мне необходимо сказать кое-что еще.

Он протянул мне незапечатанный конверт, в котором лежал лист бумаги.

– Это от Валерии, – пояснил он. И вновь последовал едва слышный вздох.

«Трудную миссию он на себя взял, – подумал я. – Если учесть, что он любит эту черноволосую девушку».

– Вы знакомы с содержанием письма? – спросил я на всякий случай.

– Что вы! Как вы могли такое подумать, – взмахнул он руками. – Если бы она желала этого, то не преминула бы сказать об этом. А так… нет, ни в коем случае!

Я углубился в чтение. В послании было всего несколько фраз: «Если вам дорога ваша жизнь и жизнь ваших друзей, то вы должны попытаться сегодняшней же ночью пробраться в замок, – она так и написала – „замок“, словно была заколдованной принцессой в плену у злого чародея, – и встретиться со мной. Вы знаете, где меня найти. Промедление недопустимо. Готовятся ужасные вещи. Условным сигналом будут четыре коротких удара в мою дверь. Я буду ждать вас и не спать всю ночь. Прощайте». Я свернул письмо и положил его в карман.

– Вы можете сказать мне, что здесь вообще происходит? – спросил я. – Вы часто бываете у Намцевича и должны знать или хотя бы предполагать.

– Больше я ничего не могу добавить, – ответил учитель, на чьих бледных щеках играл нездоровый румянец. – Поскольку это касается других людей. У меня такое правило.

– Но хотя бы – кто такая Валерия?

– И об этом я не вправе вам говорить. Если она пожелает, вы узнаете об этом от нее самой. Но зато я могу сообщить вам другое, что относится непосредственно к нам с вами. Помните тот спиритический сеанс у Викентия Львовича Дрынова?

– Конечно. Меня тогда чуть не убило электрическим током. Такое, знаете ли, не забывается…

– Вот-вот… об этих проводах. Я догадываюсь, кто подложил их на спинку вашего кресла. Этот человек находился тогда среди нас. Я не знаю причин, почему он собирался это сделать, и не могу пока назвать вам его имя, поскольку мне надо еще раз все тщательно проверить, но поверьте, это происшествие меня сильно расстроило, так как я относился к этому человеку со всем уважением.

«Меня бы это происшествие, удайся оно до конца, расстроило бы еще больше», – подумал я. Мне был симпатичен этот голубоглазый юноша с легким пушком на подбородке, сочинивший себе какие-то благородные правила, от которых не мог отступить ни на шаг. Он очень напоминал разорившегося дворянина, занесенного сюда из девятнадцатого века и вынужденного подрабатывать учительством.

– Через несколько дней я назову вам имя человека, намеревавшегося вас убить, – продолжил Клемент Морисович. – А пока прощайте! Честь имею.

– Постойте, – остановил его я. – Вам нравится Валерия?

– Это к делу не относится, – махнул он рукой и пошел прочь.

А я, посидев еще немного на Волшебном камне и перечитав послание, поспешил к Ермольнику, чтобы предупредить его о ночной вылазке.

Не знаю, поступил ли я правильно, решившись отправиться ночью в особняк Намцевича и не предупредив об этом своих друзей. Но послание Валерии было адресовано лично мне, и никому иному. Она ведь не остановила свой выбор на Маркове, или Комочкове, или Сене Барсукове. Но почему именно я вызвал ее столь пристальное внимание? Здесь тоже была какая-то загадка, хотя в глубине души я надеялся, что она просто прониклась ко мне неожиданной симпатией, а возможно – сердце мое трепетало – даже внезапно полюбила. Надеяться на это было, конечно, смешно и глупо, но мне хотелось так думать и верить. Но, по правде говоря, а совершал довольно рискованный ход: а что, если послание Валерии было ловушкой, средством заманить меня в западню? Да и написать его мог кто-либо другой, тот же Намцевич, договорившись предварительно с учителем, ведь я не знал ни ее почерка, ни то, какие внутренние мотивы двигали поступком Клемента Морисовича. Некоторые сомнения вызывал у меня также и Ермольник, сам вызвавшийся сопровождать меня в особняк Намцевича. Понятно, что он преследовал какие-то свои цели. Его постоянная угрюмость и настороженность говорили о том, что и на его душе лежит какой-то камень, отягчающий жизнь. И кроме того, я помнил о пропавших из моего дома тетрадках деда, об оставленных в подвале следах тупоносых ботинок, точно таких же, что носил кузнец. Но отступать было уже поздно.

Дождавшись, когда Милена уснет, я выскользнул из постели, оделся в темноте и осторожно прошел через зал в первую комнату, где был выход во двор, который, как сторожевой пес, охранял Марков. И хотя ступал я почти бесшумно, он тотчас же вскинул от подушки голову.

– Ты куда? – спросил шепотом Егор.

– Пройдусь немного, – уклонился я от ответа. – Голова побаливает.

– Врешь. И я с тобой.

– Спи, спи… Я ненадолго.

– Пистолет дать?

– Не надо. – У меня с собой и так было кое-что из моих пиротехнических спецэффектов. Не зная, что меня ждет в особняке, я на всякий случай захватил несколько «подарков» для хозяина и его охранников.

– Где тебя хоть искать, если не вернешься?

– У Намцевича, – немного помедлив, ответил я. А потом поспешил из дома. Времени было половина второго, и Ермольник уже поджидал меня на берегу озера. Я увидел его коренастую фигуру возле остова сгоревшей лодки.

– Все-таки пришел, парень? А я думал, что побоишься.

– Нам надо покинуть особняк до рассвета, Потап Анатольевич. Но сначала нужно туда попасть…

Я заметил в руках у Ермольника короткую чугунную дубинку, напоминающую древнерусскую палицу. Значит, и он тоже приготовился основательно.

– Вы видели, что сделали с трупом Стрельца? – спросил я.

– Сволочи… – произнес кузнец. – Хорошо хоть не над живым так изгалялись. Но дай срок, и за этим дело не станет.

– У вас есть в поселке верные люди?

– Найдутся.

– В случае чего можно будет на них опереться?

– Там видно будет, – хмуро отозвался Ермольник. – Пошли.

Через некоторое время мы стояли возле высокой ограды. Окна в самом особняке и в возвышающихся по углам башенках были погашены. Кроме одного – расположенного прямо напротив ворот. Очевидно, именно там находилась ночная охрана. Сколько их было: двое, трое? Вряд ли больше. Да и кого Намцевич мог опасаться здесь, в Полынье, где жители были разобщены и трусливо сидели по своим домам? Я бы нисколько не удивился, если они покорно примут все, что предложит им Намцевич. Меня всегда поражала терпеливая и какая-то безропотная природа русского человека, позволяющая сносить самые гнусные и подлые оскорбления, подставлять выю под очередное ярмо, словно так и должно быть.

Такие мысли одолевали меня, пока кузнец Ермольник тихо возился с замком в воротах. Наконец они слабо скрипнули и подались в сторону. На наше счастье, никакой сигнализации в ограде не было. Пригнувшись, мы вошли внутрь, и кузнец запер за собой ворота. Мы сразу же отступили в темноту, оставив позади полоску света, падавшую из окна. Но едва мы сделали несколько шагов, как из-за кустов выскочила огромная черная тень и помчалась на нас. Ермольник тихо присвистнул и вполголоса произнес:

– Спокойно, Тубо! Свои…

Мощный мастифф замер в полутора шагах от нас. Признаться, глядя на его разинутую пасть, мне стало не по себе. Такая милая собачка могла бы разорвать человека в два счета. Но кузнец, очевидно, хорошо знал ее. Он подошел к ней вплотную и положил руку на голову. Мастифф вильнул хвостом, выражая свое дружелюбие. Затем Ермольник обратился ко мне:

– Теперь, парень, не жалеешь, что я пошел вместе с тобой? Тубо привязался ко мне еще со щенячьего возраста. Иди, крошка, гуляй… – Последние его слова относились к четвероногому стражу особняка. Тот бесшумно нырнул в темную ночь, исчезнув так же внезапно, как и появился.

– А еще какие-нибудь подобные сюрпризы нас тут ожидают? – спросил я. – Крокодилы там или ягуары?

– Люди, – коротко отозвался кузнец. – Эти звери будут пострашнее животных.

– Ну разумеется, – согласился я. – Но только и мы с вами не ангелы. А все-таки скажите откровенно: вы ведь пришли сюда не только ради того, чтобы оградить меня от Тубо?

– Надо поискать открытое окно, – промолвил Ермольник, так и не пожелав открывать свои карты. – Тогда мы сможем пробраться внутрь особняка.

– И что вы там намерены отыскать? – Наверное, сейчас я был похож на назойливого щенка, вроде того мастиффа несколько лет назад. Кузнец тяжело взглянул на меня и наконец-то ответил более-менее вразумительно:

– Следы…

– Которые ведут к смерти моего деда?

Мой вопрос так и повис в ночном воздухе, но, собственно говоря, молчание Ермольника было достаточно красноречиво. Мы уже обошли особняк и вскоре натолкнулись на приоткрытое окошко. Я посветил внутрь фонариком: комната была пуста. Она предназначалась то ли под хозяйственную кладовку, то ли под склад, поскольку вдоль стен стояло множество картонных ящиков. Когда мы влезли, я заглянул в некоторые из них. Там были консервы, галеты, пластмассовые бутылки с минеральной водой. В общем, пищевые запасы. Должно быть, все они перекочевали сюда из продуктового магазина Зинаиды.

– Недурно бы и подкрепиться? – предложил я, но Ермольник лишь сверкнул глазами. Да я и сам почувствовал, что веду себя слишком беззаботно. А ведь в послании Валерия вполне серьезно предупреждала меня о грозящей опасности.

– Вот что, парень, – сказал Ермольник. – Там, куда я сейчас пойду, твое присутствие не потребуется. Поэтому разойдемся. Делай свое дело, но старайся не шуметь, иначе нам обоим отсюда не выбраться.

– Хорошо, – согласился я. – Давайте договоримся встретиться здесь же через час. Надеюсь, этого времени хватит и вам и мне.

Кузнец молча кивнул. Он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Я не знал, куда пойдет он, но мне надо было отыскать лестницу, ведущую в левую угловую башню, где меня ждала Валерия. Она говорила, что пройти туда можно через первый этаж, а склад, в котором мы очутились, располагался где-то в середине особняка. Мы вышли в коридор, и здесь наши пути разошлись. Ермольник пошел налево, я – направо, памятуя о том, что зашел к «своей» башне с тыла. Вскоре я оказался напротив главного входа, прямо под центральной лестницей. Охранники сидели в одной из ближайших комнат. Теперь надо было быть особенно осторожным, чтобы не налететь на них сдуру как куропатка.

Но, видно, Бог продолжал хранить меня в эту ночь. Дверь в левую комнату открылась (я еле успел прижаться к балюстраде), оттуда вышел зевающий «бельгиец» и стал подниматься по лестнице. Его кованые ботинки простучали буквально в нескольких сантиметрах от моей головы. Когда он скрылся, я шмыгнул в правую дверь, прошел через пустую комнату и выбрался в еще один, более узкий коридорчик. Как я уже догадался, отсюда можно было попасть в угловую башенку. Вот и заветная винтовая лесенка. Я поднялся на самый верх, где была небольшая площадка и одна-единственная дверь. Постучав в нее четыре раза, я прислушался. Но стояла полная тишина, если только не считать звук моего колотящегося сердца. Что случилось? Я ошибся и попал не туда? Или что-то изменилось в планах Валерии? На всякий случай я повторил условный сигнал, а потом нажал на ручку двери. Она не была заперта и отворилась. И мне ничего не оставалось, как войти в комнату. Я еще успел подумать, что уже вторую ночь как вор блуждаю по чужим домам, прежде чем на мою голову обрушился довольно ощутимый удар, после которого я свалился на пол. Но сознание не потерял. Надо мной стояла Валерия, держа в руках толстую книгу в наитвердейшем переплете.

– Чем это вы меня? – через силу поинтересовался я. – Часом, не «Капиталом» ли Маркса?

– Нет, это «Древняя и новая магия», – смущенно ответила девушка, помогая мне подняться и усаживая на кровать.

– Все равно больно. В следующий раз выбирайте что-нибудь полегче. Например, сборник анекдотов. Заодно и посмеемся. Разве вы не ждали меня? Кажется, я постучал условленным способом. Как вы и хотели.

– Я думала, это другой. Он только что был здесь.

– Кто? Намцевич?

– Нет. Хуже. И мне показалось, что он решил вернуться.

– А кто этот человек?

– Мне трудно вам объяснить, но поверьте, что он очень опасен.

– Вся Полынья играет в какие-то загадки. И прятки. Похоже, это нечто вроде местного вида спорта. Скажите хотя бы, зачем я вам вообще понадобился?

– Чтобы отразить готовящийся удар.

– Ну, один удар, ваш, я отразить не успел. Вряд ли сумею и следующий.

– Молчите! – Валерия прижала палец к губам и прислушалась.

Но кругом была тишина, только где-то далеко в поселке отрывисто пролаяла собака. Странный разговор мы вели в полутемной комнате, еле различая друг друга в узкой полоске лунного света. Валерия сидела рядом со мной, почти касаясь меня плечом, а ее точеный профиль был загадочно бледен, словно оживающий на листе бумаги рисунок. Я, скосив глаза на полупрозрачную кружевную ночную рубашку, не мог не залюбоваться почти обнаженной девичьей грудью с темнеющими сосцами. Но ее, казалось, мало тронуло мое неожиданное волнение. Она словно бы и не принимала меня за особу мужского пола. Так, за какое-то недоразумение в брюках, которое тем не менее должно в чем-то помочь.

– Он может подкрасться незаметно, – продолжила Валерия. – Он очень хитрый и… бесшумный. Тогда нам конец.

Я снова подумал о Намцевиче, но она, очевидно, имела в виду кого-то другого. Того, кто стоит за ним. Может быть, это Монк? Или есть еще кто-то, неизвестный ни мне, ни другим жителям Полыньи?

– Успокойтесь, – сказал я. – Клянусь, что помогу вам во всем. И хотя я не обладаю задатками супермена, но постараюсь оградить вас от неприятностей.

– Неприятности прежде всего ожидают вас и ваших друзей. А также и всех остальных, кто живет в поселке. И вы один можете противостоять им.

– Почему? Я самый обычный человек. Я просто неудавшийся актер. И совсем несчастливый муж. Я – никто.

– Неправда, – возразила Валерия. – Вы – внук… Арсения. А значит, только вы и готовы к борьбе, хотя сами пока не догадываетесь об этом. У вас есть тот же дар, что и у него. И он обязан проявиться. Только вы можете стать достойным противником. Остальные для него не представляют серьезной опасности. Их раздавят.

Меня немного задело, что она называет моего деда не по имени-отчеству, а этак фамильярно – Арсений, словно он был ее ровесником. И кого она постоянно имеет в виду? Кто этот монстр, левиафан, с которым мне нужно сразиться? А если я не хочу? Я всю жизнь избегал любых конфликтов и стремился жить в покое. К этому меня приучила изнеженная и сытая Москва. Я – типичный продукт нашего времени, и Милена в отношении меня и мне подобных абсолютно права. Мы не способны на героические поступки. Но сейчас, слушая Валерию, мне было и лестно и приятно, и я даже чуточку поверил в то, что смогу сыграть роль защитника и спасителя. И возможно, это будет самая лучшая роль в моей жизни. По крайней мере, я постараюсь исполнить ее «на бис». Но, в отличие от театра, здесь будут настоящие кровь и слезы, подлинные любовь и смерть. Это я хорошо чувствовал, а все предыдущие дни в Полынье лишь служили тому подтверждением.

– Что значил для вас мой дед? – задал я несколько коварный вопрос, поскольку знал о его последней любви к ней, к этой таинственной красавице, призванной подавать нектар богам либо самой восседать среди них. Но ее ответ превзошел все мои ожидания, просто ошеломил меня.

– Он… мой муж, – сказала она.

– Он был… вашим мужем? – как эхо, переспросил я, не в силах поверить. Кто из нас троих тронулся рассудком: она, я или мой дед перед своей смертью?

– Да, был, – ответила Валерия. – Это правда.

– И вы любили его?

– Нет. Ни единого дня.

– И все же были его официальной женой?

– Можно ли считать официальным обряд, совершенный Монком? Когда вы клянетесь в верности не друг другу, а извивающейся змее и целуете ее жало? Когда вам дают испить кровь, а вместо кольца погружают палец в горсть пепла? И наконец, вот это… – Она обнажила левое плечо, и на белоснежной коже я разглядел небольшое, величиной с копеечную монету, пятно. Это было клеймо, изображающее человеческий глаз со зрачком и ресницами. Он словно бы вглядывался в меня, в мое изумленное лицо. Неужели и деду поставили такую же мистическую отметину, призванную следить за всеми и за ним самим? Как вообще он решился на подобный обряд и почему не обратился к отцу Владимиру? Или это противоречило правилам игры? Неужели его любовь была так сильна и столь слепа, что он, не понимая происходящего, позволил превратить себя в куклу в руках Монка? Быть того не может.

– Такое же клеймо поставили и Арсению, – сказала Валерия, угадав мои мысли. – Правда, потом, чуточку отрезвев, он оттаскал Монка за бороду, но это уже не играло никакой роли.

– Но… почему, почему вы решились на это? – произнес я.

– Меня просто продали, – ответила Валерия. – Как рабыню. И поверьте, цена была достаточно высока.

– Я не понимаю. Неужели это сделал Намцевич?

– Да. И он имел на это полное право.

– Что же это за право такое? – Наш разговор становился все более фантастическим, мы словно плыли впотьмах к какому-то неясному берегу.

– Право сильного… Чьей воле я не могла противиться. Он слишком многое сделал для меня, – чуть слышно отозвалась Валерия. – Это он дал мне новую жизнь.

– Вы говорите так, будто… любите его. – Мне не хотелось в это верить, но я уже знал, что мне ответит Валерия.

– Да. Люблю. И ненавижу столь же сильно. Я не могу разобраться в своих чувствах. Иногда он мне кажется самым умным, искренним, великодушным человеком. А порой – исчадием ада, коварным и беспощадным хищником. Средоточием мирового зла. Потому что его сущность раздвоена и обе половинки борются друг с другом. По-настоящему он просто безумен и способен на все. И он заражает безумием всех, кто соприкасается с ним. Наверное, и я скоро сойду с ума, живя рядом с ним… Вы знаете, оползень на дороге был вызван искусственно. Они взорвали гору, чтобы отрезать поселок от остального мира. Я узнала об этом, случайно подслушав разговор.

– Зачем, с какой целью?

– Ему нужен человеческий материал для своих экспериментов. Ему нужны живые люди, чтобы проверить на них… некоторые знания, которыми он вскоре начнет обладать полностью. А потом он уничтожит весь поселок. Ему не нужны будут свидетели. Поверьте, в подвалах скоплено достаточно цианида, чтобы отравить всю питьевую воду. Или он придумает что-либо другое. Но сначала он убьет вас, по крайней мере, постарается, поскольку вы ближе всех подошли к тайне исчезновения Арсения.

«Не у него ли находятся тетрадки деда?» – подумалось вдруг мне. Хотя что в них может быть особенного? Но сказанного Валерией было достаточно, чтобы всерьез призадуматься. Хорошо, что она предупредила меня о замыслах этого человека. Но какие меры можно было предпринять нам, безоружным, против его цепных псов? Все преимущества были на его стороне.

– Валерия, а как вы попали к Намцевичу? Это не праздное любопытство. Вы… дороги мне, извините… – Последнюю фразу я просто промямлил себе в усы, а она посмотрела на меня более внимательно и чуть отодвинулась.

– Вы очень похожи на Арсения, вам это известно? – промолвила Валерия. – Как же я сразу не догадалась, что вы… О Господи!.. Только не смейте – слышите? – не смейте в меня влюбляться. Я вам запрещаю это. Не вздумайте пойти по стопам своего деда!

– А если это уже произошло?

– Вы с ума сошли! Уходите! – Но я видел, что она не злится, а лишь делает вид. – Вы хотите знать, как я оказалась радом с Намцевичем? Хорошо, но вряд ли вам это понравится. Александр вытащил меня из грязи, когда я была жрицей любви в каирском борделе. Правда, это был очень дорогой бордель, посещаемый самыми богатыми шейхами со всего Востока. Он не только выкупил меня, но и заставил забыть всю прошлую жизнь, начать все заново. И мне это удалось. Но зато душа моя теперь принадлежит ему.

– Я вам не верю, – сказал я, пораженный ее словами.

– И тем не менее это так. А теперь уходите. Вам пора. Скоро начнет светать.

Я поднялся, но она задержала меня еще на несколько мгновений. Подойдя совсем близко, она поцеловала меня в губы, а затем оттолкнула ладонью. И я отлетел, словно воздушное облако.

– Идите. И помните о нашем разговоре.

Ощущая на устах вкус ее мягких губ, я спустился по винтовой лестнице, прошел через коридор и комнату и оказался возле главного входа. Наверное, наша беседа так повлияла на меня, что я потерял чувство осторожности. Услышав мои шаги, из-за двери высунулся один из охранников Намцевича. Он увидел лишь мою спину, а я ускорил шаг, стараясь не поворачиваться к нему лицом. Одновременно я вытащил из кармана китайскую шутиху, начиненную черным порохом, и поджег фитиль.

– Эй! – крикнул охранник. – Стой!

Бросив позади себя шутиху, я побежал вперед. Свернув в тот коридор, который вел к складу, я зажег еще две китайские бомбочки и оставил за своей спиной. Через несколько секунд прогремел первый взрыв, затем еще два. Преимущество этих вполне безобидных штучек заключалось в том, что они давали много дыма, весьма едкого и разноцветного. Толкнув дверь в склад, я оказался лицом к лицу с Ермольником. Раздраженно поигрывая своей чугунной дубинкой, он бросил мне всего лишь два слова:

– Чего шумишь?

А затем первым полез в окно. Я же оставил в складе еще и припасенный мной заранее взрывпакет, который должен был наделать гораздо больше шума. Так и произошло. Когда мы пересекли двор и отпирали ворота, в доме раздался оглушительный взрыв. Впрочем, и так многие окна уже светились и в них мелькали тени. Прощальный фейерверк удался…

Мне понравилось бегать по ночному поселку, хотя за спиной у нас с Ермольником пару раз прощелкала автоматная очередь. Стреляли от главного входа, когда мы уже покинули особняк и, петляя, мчались по тропинке к кузнице. Но настоящей погони они так и не организовали, разбираясь со взрывами в особняке. Наверное, подумали, что ночные воры еще там, внутри.

Полночи я провел у Ермольника, в его невзрачном домике, и мы почти не разговаривали. Я не сообщил ему о том, что виделся с Валерией, а он – где провел свой час. Но, судя по всему, и он потрачен не бесцельно: кузнец был еще более замкнут и раздражен, а глаза выдавали тоску затравленного зверя. На что же наткнулся он, на какие следы?

Я спросил только, удалось ли ему что-нибудь обнаружить интересненького, и он молча кивнул своей кудлатой головой. Нам еще повезло, что нас никто не видел в лицо, поэтому можно было не опасаться, что Намцевич начнет охоту немедленно. А так – мало ли кто залез к нему ночью в особняк. Хотя меня не покидала одна мысль: если угроза, о которой говорила Валерия, так сильна, то почему Намцевич не прикончил меня еще раньше? Два, три, пять дней назад? Ведь это было бы очень просто, все равно что прихлопнуть муху. Или его что-то останавливало? Кто-то мешал. Мне хотелось верить, что этим «кто-то» была именно Валерия. Я думал о ее прошлой судьбе, и – странно! – мои чувства к ней не претерпели никакого изменения. У меня не появилось ни предубеждения, ни чувства неловкости, что я влюбился в бывшую жрицу любви, а попросту, если уж называть вещи своими именами, в проститутку. Я был уверен, что она и тогда, в прежней жизни, не была обыкновенной шлюхой. Как же тогда назвать Клеопатру, которая меняла мужчин каждую ночь? Нет, судьба подобных женщин особенная, они – истинные цветки любви, к которым слетаемся мы, пчелки мужского рода. Какая разница, кем была женщина до своего перерождения, до своего обновления? И я даже был благодарен Намцевичу, что он откопал в Каире эту жемчужину, омыл ее чистой водой и заставил сверкать прохладной белизной лунного света. Странные шутки сыграла судьба со всеми нами: дед был влюблен в Валерию до потери памяти, я – тоже (очевидно, это у меня наследственное), она же, равнодушная к нам обоим, любит и ненавидит Намцевича, который готовит какую-то страшную кару всей Полынье… Она заклинала меня не идти по стопам деда, но я все равно проделаю тот же путь до самого конца, пусть даже мне придется пройти через брачный обряд Монка. В эти минуты я почему-то напрочь позабыл о Милене, словно был старым холостяком, и облик моей жены спрятался где-то в глубине души.

Но пришло время возвращаться в свой дом, и на рассвете я покинул Ермольника. А по дороге чуть не налетел на медленно проезжавший джип с охранниками, успев спрятаться в кустах. Не хватало только вновь прыгать, подобно зайцу, ожидая выстрела в спину. Хватит. Пора съесть свою морковку и прижаться к теплой спине моей женушки, такой земной и понятной, не похожей ни на загадочную Валерию, ни на еще более таинственную Девушку-Ночь. И именно так я и поступил, пробравшись в свой дом.

Утром я рассказал Маркову и Комочкову, уединившись с ними на веранде, о своих ночных похождениях и о том, что нас всех ожидает в ближайшее время, если, конечно, принять предупреждение Валерии на веру.

– А по-моему, она просто сумасшедшая, – заметил Комочков. – Здесь, в Полынье, все немножко сдвинутые. Ну какой такой цианид в бочках? Мы что, в Гайане? И оползень был вызван вполне нормальным природным явлением.

– Поживем – увидим, – хмуро отозвался Марков.

– Если, конечно, еще поживем, – сказал я. – Но на всякий случай больше никому не говорите, чтобы не вызвать панику. Наши и так на пределе. Хорошо бы разжиться оружием.

– Ежели его нет, то оружие добывают в бою, – произнес Марков. – Намотай это на свой ус. Коли ты побывал ночью в особняке Намцевича, то мог свистнуть там пару автоматов.

– Каким образом? Прокравшись к охранникам под ковровой дорожкой?

– А я бы им закатил в лоб, и вся недолга. Зря я не пошел с тобой. Теперь такой возможности больше не будет. Особняк начнут охранять, как Грановитую палату.

Потом мы все вместе позавтракали, а еще чуть позже пришла тетушка Краб и принесла новую дурную весть: ночью в поселке была убита женщина, вдова, жившая одиноко и не причинившая за свою жизнь никому никакого вреда… Она была зарублена топором во сне. Убийца влез в окно и таким же манером выбрался обратно, а обнаружила мертвую ее соседка, у которой та покупала молоко. Не достучавшись в дверь, соседка заглянула в открытое окно и увидела страшную картину: несчастная буквально плавала в луже крови.

Марков тотчас же собрался и поспешил на место происшествия, а мы с Комочковым еле поспевали за ним. В доме уже толпился народ, и милиционер Громыхайлов безуспешно пытался вытолкать их вон.

– А, сыщик! – обрадовался он Маркову. – Давай помогай, коли сможешь. У меня голова кругом идет.

– Это, Петя, с похмелья, – заметил я дружелюбно, но Громыхайлов так зыркнул на меня, что я умолк.

А Марков уже приступил к осмотру помещения и трупа. Он действовал сноровисто и быстро, не то что наш растяпа-милиционер, который и в самом деле маялся, бестолково толкаясь из стороны в сторону. Мне даже его стало чуточку жалко, но потом я вспомнил о смерти Мишки-Стрельца и о странном визите Громыхайлова в его каморку, к еще не остывшему телу: ведь именно на нем висит подозрение в убийстве смотрителя башни. А кто совершил новое преступление? С какой целью? Ограбление тут начисто исключалось. Что можно было взять у бедной женщины? Нет, решил я, здесь орудовал маньяк, убивающий ради удовольствия. К этому же мнению пришел и Марков, закончив осмотр. Я заметил, что он снял что-то с шеи трупа и положил в спичечный коробок. Я помнил, что в этом же коробке у него хранилась и улика, которую он нашел на теле изнасилованной и убитой ранее девочки. Если ее оставлял маньяк, то, без сомнения, он делал это специально, – словно бы ставя на очередной жертве собственное клеймо.

– Вот так, – важно произнес Марков, обращаясь к нам. – Как я и предполагал, он будет убивать только одиноких людей. Потому что… потому что и сам одинок. Надо искать вдовца, старого холостяка или вообще какого-нибудь нелюдима.

– Здесь таких много, – заметил Громыхайлов. – Человек двадцать наберется. Значит, снова маньяк? Уже третьего погубил, зараза…

– Почему третьего? – снисходительно возразил Марков. – К убийству Стрельца он не имеет никакого отношения. На его совести только два трупа. Правда, сейчас он обошелся без своих сексуальных проявлений. Но след все равно оставил.

– Какой? – спросили мы с Комочковым почти синхронно.

– А такой, который позволит нам сузить круг подозреваемых. И есть еще ваш неуловимый Гриша, с которым я очень хотел бы познакомиться.

– Так мы сейчас организуем розыск, облаву, – встрепенулся Громыхайлов. Видно, это дело было ему по душе. – Мобилизуем народ, все закоулки обшарим, все щели проверим! Найдем, никуда он от нас не денется… Я сам, лично, займусь этим.

– Без толку, – сказал Марков. – Есть места, куда тебя просто не пустят. Например, особняк Намцевича.

– Так что… он может быть там?

– Вполне. Ты пока подожди со своей облавой. Успеется.

– А что же мне тогда делать? – Растерянный Громыхайлов, похоже, полностью отдал инициативу в руки столичного сыщика.

– Прежде всего позаботься о трупе. Чтобы ее похоронили по-человечески. А не так, как Стрельца. И собери мне данные на всех этих одиноких. Меня интересует одно: их увлечения. Начиная с раннего детства.

– Сделаю, – пообещал Громыхайлов.

Предупреждение Маркова о похоронах прозвучало не напрасно. У входа в дом уже стояли бритоголовые служки Монка, а также человек семь из его паствы, намереваясь забрать тело женщины с собой. Им противостояла небольшая группа прихожан церкви, в основном женщины, доказывая, что убитая была истинной православной и ее надо похоронить по христианскому обряду. Но те вели себя очень агрессивно, крича, толкаясь и пытаясь войти в дом. Скандал разгорался. И Марков и Громыхайлов уже хотели вмешаться в склоку, когда на помощь прихожанам неожиданно пришло подкрепление: это были с десяток крепких мужчин, которые имели при себе хорошо знакомые мне чугунные дубинки. Такие же, что и у Ермольника. Они быстро оттеснили «монковцев», заставив их в конце концов удалиться восвояси.

– Вы кто будете, ребята? – спросил я у одного из них.

– Отряд самообороны, – угрюмо ответил тот.

– А кто у вас за главного?

– Ермольник.

– Ну, тогда все в порядке. – И я отошел в сторонку. Меня обрадовало, что кузнец начал действовать, причем горазд о решительнее нас. По крайней мере, теперь мы были не одиноки. Можно было не сомневаться, что труп будет перенесен в церковь, а затем и похоронен как положено.

Когда мы возвращались домой, я не утерпел и спросил Маркова:

– Скажешь наконец, какие улики оставляет маньяк?

– Не скажу. У меня свой метод. Если начну болтать, то все провороню. Потерпи еще немного. Не сомневайся, след взят верный.

Я плюнул и пошел к тетушке Краб. Еще утром меня обеспокоил ее вид: темные круги под глазами, растрепанные волосы, пугливый взгляд. Куда подевалась все ее благодушие и старушечья аккуратность? Ее будто бы подменили за эти дни, подсунули двойника. Или ее снова терзает это навязчивое привидение деда? Так оно и оказалось.

– Тетушка, – предупредил ее я, внимательно выслушав «ночные страхи». – Вы сами себя накачиваете. Если не остановитесь, придется отправить вас в сумасшедший дом.

– Где же ты его возьмешь здесь, в Полынье?

– Организуем. Клиентов достаточно. Считай, каждый второй. А вот скажите-ка мне, дедушка ведь считал себя колдуном, не так ли?

– Так, так! – ответила она и закрестилась.

«Бедная женщина, – подумал я. – Она ведь даже не знает, что в свои последние дни, может быть недели, дедуля был мужем Валерии. Правда, такой брак не может считаться настоящим, но все же… Вот и еще одна трагедия невостребованной любви, на этот раз тетушки Краб. Да ее удар хватит, если я скажу ей об этом нонсенсе. Но как же она, христианка, могла жить с колдуном?»

– Значит, его магическая сила передалась ему от его отца или деда, – продолжил я. – Это наследственное. Но он не мог забрать ее с собой в могилу. Он должен был оставить ее… Мне, что ли? Поскольку других ближайших родственников нету.

– Да, верно… – зашептала тетушка Краб, оглядываясь на дверь. – Колдуны обычно тяжко умирают, скверно, коли нет поблизости сына или внука, кто может принять ее, силу эту… Мучают и себя и других. А и не всякий посторонний решится взять этот… дар, будь он неладен! Я уж и корила его, и ругала, а он только ухмылялся в усы. Но кажется мне, что это лишь блажь ему в голову запала. Не верила я в его колдовство. Просто знал он много да лечить людей умел.

– А теперь верите?

– Теперь почему-то верю, – вздохнула она. – Как являться стал. Видно, так и схоронили Арсения с его колдовством…

– В общем-то все это глупости, но чего в жизни не бывает? – произнес я. – Я-то никаким колдуном быть не собираюсь, и если он на меня как-то рассчитывал, то совершенно напрасно. Я хочу быть космонавтом. Или, на худой конец, поваром. А теперь собирайте-ка свои вещи да переселяйтесь ко мне. Нас там много, и вам будет безопаснее. Маньяк пострашнее привидения. Он одиноких выбирает.

– Нет, нет! – запротестовала она. – Я лучше запрусь покрепче, и ладно.

– Силой перенесу.

– Нет, Вадим, нет. Что ж мне на старости свой дом бросать? Здесь все родное.

– Ну смотрите. Завтра приду, проведаю.

И я оставил ее одну, хотя на сердце у меня было неспокойно. Вернувшись домой, я взял в сарае кое-какие инструменты, завернул их в холщовую ткань и спрятал под крыльцом. Они были необходимы мне для моей ночной работы, которую я непременно намеревался проделать. Я все же решился на этот полубезумный шаг – отправиться на кладбище, разрыть могилу деда и выяснить, кто же все-таки покоится в гробу? Я все думал: взять мне с собой Комочкова или Маркова? Одному было идти не то что тревожно, но просто страшно, хотя я и не верил во всякие там загробные штучки и прочие кладбищенские истории. Но и Марков и Комочков наверняка стали бы отговаривать меня от этой затеи, и в конце концов я бы согласился с ними. А меня просто жег какой-то зуд, я должен был проверить свои подозрения. Словно какая-то сила влекла меня к могиле деда. И сейчас, ужиная вместе со всеми, я не мог дождаться, когда мы покончим с нашей скудной пищей и разойдемся по своим комнатам.

– Посмотрите на хитрую рожу Вадима, – заметил вдруг Марков. – Никак, снова в ночное собрался. Коней пасти.

– А мы его не пустим, – сказала Ксения. – Свяжем как душевнобольного.

– Пусть идет, – вздохнула Милена. – Его теперь не остановишь. Честно говоря, мне даже нравится, что он начал принимать самостоятельные решения.

– Твой муж совсем оборзел, – сказала Маша. – Как, впрочем, и мой.

– Это ты… ты во всем виновата! – вскипел вдруг Сеня. Я еще не видел его в такой ярости. Мне даже показалось, что он сейчас ударит свою жену. Но, прошипев что-то неразборчивое, Барсуков умолк и угрюмо уставился в свою тарелку. Что с ним происходит? Тайное стало явным?.

– Ну, я пошел спать, – промолвил Комочков, поднимаясь из-за стола. – Семейные ссоры действуют на мою вегетативную систему.

– Советую всем последовать его примеру, – сказал я. – И ждите меня к утру.

Забрав из-под крыльца инструменты – лопату и заступ, – я отправился к кладбищу. Церковь я обогнул, издали заметив двух дежуривших у ее входа парней из отряда самообороны Ермольника. Это было разумно, поскольку люди Монка могли совершить нападение на храм и ночью. Потом я перелез через кладбищенскую ограду, свалившись на какой-то могильный холмик.

– Извините, – поспешно прошептал я. – Спите спокойно.

Подобрав инструменты, я пошел дальше, вновь начиная блуждать среди могил, словно болотный огонек. Хорошо, что светила луна, помогая мне кое-как ориентироваться. В последнее время она наливалась все полнее и полнее, приближаясь к полнолунию. Механически взглянув на часы, я отметил про себя время: половина двенадцатого. Час, когда мертвецы особенно охотно начинают покидать свои могилы. Но пока мне что-то ни один из них не встретился. Почему я был такой храбрый? Да потому, что после ужина успел хватить добрый стакан водки, а оставшееся в бутылке взял с собой. Иногда алкоголь становится неоценимым другом, помогая в самых наитруднейших задачах. Теперь мне было ничего не страшно. Я даже присел возле какого-то памятника и вежливо поинтересовался:

– Не желаете ли, мой друг, пригубить из горлышка?

Наверное, со стороны это выглядело и смешно и глупо. Памятник не ответил, а я выпил и за него, и за себя. Потом пошел дальше, мурлыкая себе под нос. Честно говоря, я не представлял, как буду разрывать могилу деда. И справлюсь ли вообще в одиночку. Должно быть, на это уйдет уйма бремени. Успеть бы до утра… Вдруг мне показалось, как что-то белое мелькнуло впереди меня среди деревьев. Я остановился. Прислушался. Но тишина стояла поистине мертвая.

– Ква-ква! – позвал я, чувствуя себя несколько неуютно. Алкоголь алкоголем, но лучше бы я прихватил с собой какую-нибудь иконку. Никто не отозвался мне ни на лягушачьем, ни на птичьем, ни на каком другом языке. Выждав еще немного, я продолжил свой путь. Но теперь мне казалось, что кто-то следует за мной, подсматривает, и я поминутно оглядывался, ощущая на спине цепкие взгляды. Прошло еще некоторое время, прежде чем я набрел на могилу деда. Положив на землю инструменты, я сделал еще один согревающий глоток из бутылки, а потом приступил к работе.

Сначала я с помощью заступа отодвинул в сторону памятник из скрещенных мечей. Это оказалось не таким уж и трудным делом. Ну а затем пришла очередь лопаты… Не знаю, сколько времени я рыл землю, но, наверное, не меньше часа, делая изредка передышки. Рубашка моя промокла от пота, но я так увлекся, что даже не обращал внимания на появившиеся на ладонях мозоли. И уж тем более позабыл о той белой фигуре, мелькнувшей среди деревьев. Если кто-то и наблюдал за мною сейчас, то, должно быть, был очень огорчен моей сосредоточенностью и невниманием к его персоне. Меня настораживало другое: земля была такой рыхлой, словно ее уже перекапывали до меня, и не так уж давно. Кто-то, показалось мне, уже разрывал могилу, что-то искал в ней. Потом в моей голове стала свербить другая мысль, совершенно нелепая: а что, если земля эта разрывалась не снаружи, а изнутри? И если тетушка Краб права, а из гроба периодически выходит сам дед?

– Тьфу! – сказал я сам себе. – Не будь идиотом. Иначе ты тут совсем свихнешься!..

Снова дурные страхи стали овладевать мною, и я поежился, оглядываясь вокруг. «Бояться надо людей, а не мертвецов, – подумал я. – А вдруг?..» И какая-то звериная тоска вдруг проникла в мою душу. Мне захотелось опуститься на четвереньки, поднять к луне голову и завыть. По-настоящему, как волк или собака, когда они сталкиваются с непостижимым ужасом.

– Спокойно, спокойно… – прошептал я. – Хлебника еще из бутылочки, это поможет. – И тотчас же последовал своему совету. Тоска и страх отступили, а я, перекрестившись, продолжил свою безумную работу. Наконец лопата ударилась во что-то твердое. Это была крышка гроба. Я уже стоял по самые плечи в могиле, лихорадочно выбрасывая наверх землю. Я знал, что если сейчас остановлюсь, сделаю хотя бы небольшую передышку, то произойдет нечто страшное. Возможно, я сойду с ума или сам свалюсь замертво рядом с обнажившимся гробом… Мне нельзя было прекращать работу ни на минуту, нельзя… И комья земли вылетали из могилы с бешеной скоростью. И точно так же колотилось в груди мое сердце. Где-то неподалеку вдруг что-то заухало, должно быть, это подавал свои сигналы филин. Я вздрогнул, остановился, а лопата чуть не выскользнула из моих мокрых ладоней. Потом мне послышались чьи-то легкие шаги. Но я ничего не видел, так как уже полностью, с головой погрузился в могилу. Снова наступила тишина. Я взялся за крышку гроба, и она легко, словно бы там и не было гвоздей, подалась вверх.

Теперь было определенно ясно, что гроб уже вскрывали до меня. В лицо мне ударил тошнотворно-сладкий запах разложившейся плоти. Я отвернул голову, глотнув свежего воздуха, и пожалел, что не захватил с собой хотя бы марлевой повязки. Все-таки опасность заразиться трупным ядом была велика. Сбросив крышку гроба набок, я взглянул на покойника. Лунный свет хорошо освещал его лицо, вернее, то, что когда-то называлось им, а теперь представляло из себя полуразвалившийся оскал с пустыми глазницами. И это почерневшее месиво из обнажившихся костей и остатков плоти словно бы улыбалось, глядя на меня. Призывно манило, шевелилось… Потом я понял, почему оно как бы подрагивало. Черви. Я стиснул зубы и призвал на помощь все свои силы и волю, чтобы продолжить начатое. Сначала я посмотрел на руки покойника, сложенные на животе. Ни знаменитого перстня деда, ни самого указательного пальца не было. Кто-то завладел им, побывав здесь до меня. Потом я, преодолевая отвращение, сорвал ботинок с левой ноги мертвеца. Пока я проделывал эту операцию, мне все время казалось, что над могилой кто-то стоит и заглядывает вниз, а покойник сейчас перегнется пополам и руки его окажутся на моих плечах. Снова заухал филин, подавая кому-то свои ночные сигналы. Взглянув на ступню, мне все стало ясно: у трупа было пять пальцев, пять фаланг, как и у других нормальных людей. Он не был шестипалым. Значит, здесь лежал не мой дед. Совершенно посторонний человек. Кто же тогда? Впрочем, меня теперь это мало интересовало. Я выяснил главное, и сейчас мне хотелось как можно скорее выбраться из проклятой могилы, которая будто бы не отпускала меня, сковав страхом и холодом все мои члены. Я был словно парализован, продолжая смотреть на разложившийся труп и думая о том, что подобный исход ждет и меня, всех нас, никто не избегнет этого конца.

Ужасна судьба людей… Она поистине отвратительна. И ничто никогда не сделает ее иной. Но что есть тело человека? Так ли уж оно важно? Именно здесь, в смрадной могиле, я вдруг подумал о том, сколь прекрасна изначально душа каждого из нас и как нелепо мы заботимся о нашей бренной плоти, уделяя ей порой всю свою жизнь. И вот результат: тело гниет, а душа продолжает свое сакральное путешествие по Вселенной. И если она, душа этого несчастного человека, сейчас наблюдает за мной, то лишь печально недоумевает, исполненная высших тайн, которые никогда не будут доступны нам на горькой земле.

Преодолев судороги, я набросил обратно крышку гроба и с трудом выбрался из могилы. Оглядевшись, я вновь приложился к заветной бутылке и только потом заметил оставленные на рыхлой земле следы – узкие, легкие, они явно принадлежали женщине. Значит, я не ошибся: кто-то действительно подходил к могиле.

– Кто тут бродит ночью по кладбищу? – выкрикнул я в сторону темнеющих деревьев. Но в ответ мне раздалось лишь возмущенное уханье филина. Ладно, решил я, переживем и это…

Пока я забрасывал могилу землей, меня не покидала одна мысль: где же в таком случае покоится тело деда? Может быть, действительно в болоте? Выходит, выловленный из озера труп утопленника был принят за деда и похоронен вместо него. Но почему в таком случае на пальце несчастного оказался его перстень? И кто потом похитил его из гроба? Концы с концами все равно не сходились. Я предположил так: кому-то было очень важно, чтобы утопленника приняли именно за деда, поэтому и надели на его палец перстень. Но зачем? Бессмыслица. Или здесь какая-то хитрая игра, которую мне не дано понять? У меня голова шла кругом не только от этих загадок, но и от смрадного запаха, которым я надышался в могиле. И я решил поразмыслить обо всем этом на досуге, в более спокойной обстановке. Закончив свою работу, я сдвинул на место памятник и взглянул на часы. Было уже начало четвертого.

– Идем!.. – услышал я вдруг призывный голос, который словно бы прошелестел позади меня. Я быстро оглянулся, но никого не увидел. Но я уже догадался, кто произнес это слово. Так могла звать только Девушка-Ночь. Она была где-то здесь, на кладбище, прячась за деревьями или памятниками. Но почему она скрывается, почему не показывается мне на глаза? Сердце мое снова учащенно забилось, и я продолжал всматриваться в темноту. Как на грех, и луна скрылась за тучами, и мне теперь трудно было различить что-либо вокруг.

– Идем… – донеслось откуда-то слева, тихо и маняще.

Я повернулся в ту сторону и сделал несколько шагов, передвигаясь чуть ли не на ощупь, а голос Девушки-Ночь выплыл из густого воздуха уже где-то справа от меня:

– Идем…

Она словно играла со мной в прятки, увлекая за собой.

– Где ты? – громко произнес я, круто развернувшись, а в ответ мне раздался серебристый, как колокольчик, смех. И снова:

– Идем… идем…

– Если ты не прекратишь, то и я не сдвинусь больше с места, – строго сказал я, хотя понимал, что это бесполезно: она наверняка не слышит меня. Она и тогда, в ту ночь на Волшебном камне, не слышала меня, поскольку жила в каком-то своем мире, куда не было доступа ни мне, ни кому другому. Мы, встречавшиеся ей на пути, были для нее лишь странными и забавными существами, совершенно иной породы, интерес к которым исчезал столь же быстро, как тающий на огне лед. Я был уверен, что она даже не помнит меня, поскольку все мы сливались для нее в одно лицо. И у нее было несомненное преимущество передо мной, перед подобными мне: легкость, бесшумность, стремительность перемещения, всевидимость, словно она была ночной феей. А со всех сторон продолжало доноситься:

– Идем… идем… идем…

И меня неумолимо влекло на ее голос. Я не мог ничего поделать с собой: торопливо шел и разворачивался, совершал прыжки, бежал, но передо мной лишь изредка мелькал ее белый силуэт, а потом он исчезал, будто взлетая ввысь или проваливаясь сквозь землю. Я позабыл обо всем: о недавно разрытой мною смрадной могиле, о деде, о Милене и Валерии, о всей этой Полынье, о том, где вообще я нахожусь и жив ли я или уже на границе смерти?

– Идем… – звал меня голос, и я стремился к нему всеми силами своей души.

Я гонялся за призраком, за существом, которое превосходило меня во всех отношениях во сто крат, и это было бесполезным занятием. Но кто сейчас мог остановить меня? Где был покинувший меня ангел-хранитель?..

Еще несколько торопливых шагов, а потом я вдруг почувствовал, что теряю опору, почва уходит у меня из-под ног… Я закричал, падая в какую-то дыру, яму, пропасть, ломая кусты, пытаясь зацепиться за них и ударяясь головой о камни…

Не знаю, сколько времени я был без сознания. Я лежал на дне глубокого оврага, и в лицо мне светила луна. Вокруг были разбросаны груды острых камней – все дно было усеяно ими, и я с каким-то необъяснимым равнодушием подумал: почему же я все еще жив? Ведь непременно я должен был или размозжить себе голову, или сломать шею. Осторожно потрогал висок, на котором запеклась кровь. Странно, зачем она хотела убить меня, заманив в этот губительный овраг на краю кладбища? И почему в таком случае она не сделала этого тогда, возле Волшебного камня, когда я тоже был без сознания, но от наслаждения от нашей любви? Чего проще было подтолкнуть меня в болотную топь? Напротив, она даже вывела меня домой, ведь не сам же я прошел тогда по узкой тропинке, не зная пути? И где она сейчас? Конечно же улетела… Но почему? Какое зло я ей причинил? С трудом поднявшись, я убедился, что, слава Богу, кости были целы. Мне еще повезло. Наверное, я очень удачно упал, недаром нас учили группироваться на актерском факультете. Это умение меня и спасло.

Циферблат часов при падении разбился, и я не знал, сколько времени, но рассвет уже осторожно вползал в Полынью. Голова гудела, и меня сильно поташнивало. Наверное, я все-таки получил сотрясение мозга. Мне вспомнились слова тетушки Краб о том, что любовники Девушки-Ночь заканчивали свою жизнь очень скверно. Один, кажется, даже сиганул с водонапорной башни. Не она ли сама и подтолкнула его, увела вслед за собой на смотровую площадку? Что ж, египетская царица так же воздавала должное своим любовникам за безумные ночи любви. Но почему-то я не чувствовал к ней ни гнева, ни зла, словно она поступила так со мной совершенно бессознательно, соблюдая правила своей игры, где я, выполнив определенную мне роль, должен был умереть. Даже сейчас, лишь чудом избежав смерти, я не мог разобраться в своих ощущениях. Она все равно притягивала меня к себе, как ночная звезда, которая оставалась единственной в небе. И скажи мне кто сейчас: повторил бы я свою встречу с ней у Волшебного камня, то я бы ответил – да. Неужели я продолжал любить ее, презрев свою жизнь, которой она столь упоительно жутко распорядилась? Возможно ли такое? Должно быть, в любом другом месте это показалось бы невероятным. Но только не в Полынье.

Я брел по дну оврага, прихрамывая на ушибленную ногу, пока он не кончился, и только тогда с трудом выбрался наверх. Потом мне еще долго пришлось блуждать по кладбищу, прежде чем я нашел выход. Дома я оказался, когда уже совсем рассвело. На крыльце меня поджидали Комочков и Марков.

– Явился, – с облегчением произнес Николай и уставился на меня, как на перешедшего границу диверсанта. Потом он толкнул в бок Егора. – Что это с ним? Кто это вообще?

– Не знаю, – недоуменно отозвался тот. – Похож вроде бы на Вадима. Но не берусь утверждать. Нужна экспертиза крови.

– Дурачье, я в овраг свалился, – сказал я.

– Да это-то понятно, ты хоть в сортир провались, дело в другом, – заметил Комочков и повел меня на кухню, где у нас висело зеркало. – Глади.

Я посмотрел на себя и, пораженный, застыл на месте. Мало того, что висок и щека были измазаны кровью, но и волосы мои теперь покрывал седой иней. За несколько часов я приобрел благородный серебристый блеск в волосах. Конечно, до густой седины спирита Дрынова мне было далеко, но и этого было достаточно, чтобы состарить меня на несколько лет. Мне стало понятно, почему это произошло. Когда я рассказал своим друзьям, что делал на кладбище, они покачали головами.

– Как ты вообще разумом не тронулся, – заметил Комочков.

– Еще успеет, – сказал Марков. – Зато теперь мы точно знаем, что труп деда отсутствует. А нет трупа – нет и преступления.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, смывая кровь.

– А то, что, возможно, твоего деда никто и не убивал. Его могло затянуть в трясину, когда он собирал на болоте свои травы.

– А перстень? Кто-то же надел перстень на палец утопленника?

– Верно. Это путает все карты.

– Знаете что? – вмешался Комочков. – Дело происходило так. Твой дед был похищен, и от него чего-то требовали, а после чудовищных пыток труп уже опасно было бросить где-нибудь на окраине. В болото? Но исчезновение деда вызвало бы массу кривотолков. Тогда где-нибудь на стороне подыскали бродягу, бомжа подходящего роста и телосложения, убили его, надели на палец перстень для опознания, и бросили в воду. И пустили слух: дед утонул. А когда бродяга через два месяца всплыл, то все приняли его за Арсения Прохоровича. По-моему, вполне логично.

– А кто вам сказал, что его вообще убили? – произнес вдруг Марков. – Ну а если предположить, что ему просто надоела Полынья и он уехал? Все наши прошлые доводы основывались на том, что в могиле лежит труп деда. Да, у него были здесь враги, желавшие смерти, были и мотивы. Но нет главного – самого покойника.

Мы замолчали, обдумывая эту неожиданную версию. Но она была слишком невероятна. Вот так уехать, бросив здесь все? Дом, больных, которые стекались к нему со всего уезда, даже свои драгоценные тетрадки? И кроме того, была еще одна причина, по которой он не мог покинуть Полынью: Валерия. Нет, невозможно. А зачем ему расставаться со своим перстнем? Мне был ближе ход рассуждений Комочкова. Чтобы опровергнуть версию Маркова, мне пришлось рассказать им о последнем увлечении деда, о его молодой жене.

– Старый ловелас, – хмыкнул Марков. – Тогда, конечно, это меняет дело. Теперь меня интересует другое: кто же похитил из могилы этот злополучный перстень?

– Тот, кто и убил деда, – сказал я.

– А какую ценность он представляет?

– Магическую.

– А может быть, ты сам и спер его сегодняшней ночью?

– Ну конечно. Как же ты сразу не сообразил?

В это время в комнату заглянул Сеня Барсуков. Выглядел он более бодро, чем в последние дни, когда постоянная хмурость не сходила с его лица. Я даже порадовался, что он возвращается в свой прежний образ добродушного увальня. А Сеня, увидев мою шевелюру, неприлично заржал.

– Поздравляю с совершеннолетием, – сказал он. – С чего это ты вдруг поседел?

– От тоски, что вижу твою харю каждый день, – огрызнулся я. – Мы тут чай собрались пить, присоединяйся.

– А чего-нибудь посущественнее не найдется?

– Припасы кончаются. Но и идти за карточками к Намцевичу не больно-то охота.

– Так надо разжиться где-нибудь хотя бы мукой, крупами…

– Все это есть у тетушки Краб. В неограниченном количестве. Придется потрясти старушку. Она встает рано, предлагаю пойти всем вместе.

Возражений не последовало, и мы вышли из дома, оставив наших женщин досматривать последние утренние сны. Я подметил одну особенность, свойственную Полынье: здесь и погода и настроение менялись довольно быстро. Сейчас вовсю светило ласковое солнце, обещая светлый и жаркий день, а ведь предрассветное небо было затянуто темными тучами и скопившийся в невидимых резервуарах дождь готов был хлынуть на землю. Ночью я испытал сильные потрясения, чуть не разбился насмерть, даже преждевременная седина тронула мои волосы, а теперь я беззаботно шел по улице вместе с друзьями, как в прежние времена, и мы весело болтали о пустяках и просто радовались свету, теплу, тому, что будет и новый день, и новая неизбежная удача в жизни, и новые испытания в ней. Здесь, в Полынье, смешное и трагическое, глубинное и легкое, мимолетное и вечное соседствовали. Из-за подобных перемен я порой начинал ощущать себя в некоем ирреальном мире, словно бы был выдернут из своей привычной жизни ради какого-то непонятного эксперимента. Проверки самого себя. Может быть, на прочность? Или человечность? Трудно сказать, поскольку события, к которым мы все прикоснулись, начинали только входить в свою заключительную фазу. И еще мне казалось, что Полынья является действительно огромным театром, где перемешались и актеры, и зрители, и даже сами создатели трагического спектакля, где мне отведена одна из главных ролей.

Дверь в дом тетушки Краб была заперта изнутри, и сколько я ни стучал, ответом мне была полная тишина. Я обошел вокруг дома, пытаясь заглянуть в окна, но они были занавешены шторами и затворены на шпингалеты. Я побарабанил и по стеклам, но и это не принесло никакого толку. Дом словно вымер.

– Что будем делать? – спросил Комочков.

– Не знаю. Не нравится мне все это, – ответил я и рассказал друзьям о ее ночных страхах.

– Может быть, ее удар хватил? – предположил Барсуков.

– Надо ломать дверь, – решительно произнес Марков. – Вадим прав, здесь дело нечистое.

– Зачем же сразу дверь? Лучше окно, – посоветовал Комочков. – Вон, разобьем форточку…

Марков посмотрел на фрамугу, потом подтащил к окну деревянный чурбан и встал на него.

– Покажу вам, как это делают воры-домушники, – сказал он. – Запоминайте, пригодится.

Мы еще не успели ничего сообразить, как Егор резко ударил локтем по форточке, вытащил осколки стекла, бросив их на землю, а затем, каким-то непостижимым образом, словно змея, вполз в узкое пространство и нырнул внутрь дома. Мы услышали только мягкий шлепок упавшего тела.

– Классно! – заметил Сеня. – Он и в замочную скважину пролезет. Ему надо премию выписать.

– Сейчас ему тетушка выпишет… ухватом, – сказал Комочков. – Чего это он там застрял?

Прошло минуты три напряженного ожидания. Наконец щелкнули шпингалеты, окно открылось, показалось лицо Маркова. Оно было очень серьезно.

– Коля, беги за милиционером, – мрачно произнес он. Потом посмотрел на меня и добавил: – Доктор уже не нужен…

Когда он открыл дверь, отодвинув внутреннюю задвижку, и мы с Сеней вошли в комнату, то нашим глазам предстала страшная картина. Тетушка Краб лежала на кровати, полураздетая, а горло ее было перерезано от одного уха до другого. Эта зияющая кровавая рана напоминала еще один огромный рот.

Я услышал, как Сеня Барсуков, издавая булькающие, утробные звуки, выбежал из комнаты. А сам я не мог оторвать взгляд от воскового лица тетушки Краб. Чудовищное зрелище словно парализовало меня. В голове крутились какие-то обрывки мыслей, я корил себя за то, что мне не удалось уговорить ее перебраться в мой дом. Тогда бы она осталась жива… Нет, неправда, сейчас она встанет… снова захлопочет вокруг меня, угощая своими пирожками… Или скажет что-нибудь смешное, а я начну подтрунивать над ней… О, Господи, ведь она стала мне почти родной!.. Что же это происходит? Тетушка Краб безмолвно лежала на своей кровати, успокоившись навсегда.

Я увидел, как Марков нагнулся и поднял что-то с пола – сверкнуло лезвие.

– Бритва «Золинген», – произнес он. – Вот с помощью этого… – Фразу он так и не окончил.

– Как же убийца мог выбраться из дома, если здесь все было закрыто? – спросил я, а голос мой показался мне чужим. – И дверь и окна… Неужели она сама… покончила с собой?

– Не исключено, – ответил Марков, расхаживая по комнате. – Но очень сомнительно. Чтобы нанести такую страшную рану, перерезав артерии, нужна недюжинная сноровка. Самоубийцы так не кончают. Чего проще – возьми веревку… или эссенцию. Кроме того… – Он подошел к трупу, потом оглянулся на меня. – Язык.

– Что «язык»? – не понял я.

– Отрезан. Ты смог бы сам с собой совершить такое?

Сейчас, услышав его слова, мне захотелось выбежать из комнаты вслед за Барсуковым. Все это было слишком ужасно, чтобы поверить. А Марков продолжал, хладнокровно роняя слова:

– Ты видел у нее когда-нибудь эту бритву?

– Нет, – ответил я. – Но знаю, кому она принадлежала.

– Деду?

– Да. Она знакома мне еще с детства. Наверное, тетушка хранила ее как память о нем.

– Лучше бы она выбросила ее на помойку. Но, значит, и убийца знал, где лежит бритва. Это сделал кто-то из ее близких, потому что она не стала особенно наряжаться, встречая гостя. И произошло это, скорее всего, ночью.

– Снова маньяк?

– Нет, Вадим. Тут орудует еще кто-то. Маньяк уже дважды оставлял свои опознавательные знаки. Сделал бы это и сейчас. Но как убийца смог выбраться из запертого дома? Ума не приложу.

– Может быть, через чердак?

– Пошли поглядим.

Мы забрались по шаткой лестнице на чердак и подошли к небольшому окошку, в котором не было стекла. Марков высунулся наружу.

– Прыгать отсюда довольно-таки высоко. Да и следов внизу не видно. Хотя… он мог воспользоваться приставной лестницей.

– У тетушки ее не было, – возразил я.

– Тогда он дьявольски ловок – одно могу сказать, – произнес Марков. – Просто акробат какой-то…

Мы спустились вниз, где уже находились Комочков и Громыхайлов. И вид у них был весьма болезненный.

– Мы все здесь умрем, все! – истерично кричала Ксения, мечась по залу, где мы все собрались. Прошло уже двенадцать часов после того, как мы обнаружили труп тетушки Краб. Теперь телом покойницы занимались ее близкие подруги и соседки, омывая, причитая и приготавливая в последний путь. К вечеру ее должны были перенести в церковь, где уже лежала зарубленная маньяком женщина, а на следующий день похоронить их рядом – в двух могилах. Ермольник и его парни из отряда самообороны взяли всю черновую работу на себя. Если так дело пойдет и дальше, подумал я, то им предстоит много потрудиться. Смерть стала посещать Полынью каждый день. Об этом же завывал и проповедник Монк, бродя со своей паствой по улицам поселка. Он врывался в дома, пугая жителей пришествием Гранулы, призывая к покаянию и очищающему огню. Разъезжали по улицам и охранники Намцевича с автоматами, но в происходящие события пока не вмешивались. Они словно бы выжидали чего-то. Возможно, всеобщей паники, которая вот-вот могла начаться. Вся Полынья была наэлектризована, и все считали, что эти убийства – дело рук маньяка, сына Зинаиды. Была даже предпринята попытка поджечь ее дом, и лишь тот же Ермольник сумел остановить беду, уговорив собравшихся поджигателей разойтись. Но если бы сейчас продавщица появилась где-либо, то обезумевшая толпа неминуемо растерзала бы ее. Поселковый староста Горемыжный также не показывал носа, а местный милиционер Громыхайлов был бессилен что-нибудь предпринять. Он бегал то в особняк к Намцевичу, то к нам, испрашивая советов, а после сделал самое простое в этой ситуации: махнул на все рукой, напился до бесчувствия и свалился во дворе собственного дома. А в церкви в это время началась панихида по усопшим, на которую никто из нас не пошел. Мне лично тяжело было видеть тетушку Краб в гробу, и я намеревался лишь завтра отправиться на похороны.

Мы слышали нервные выкрики Ксении и молчали. Все были потрясены случившимся. И только Марков, сохранявший самообладание, хладнокровно процедил сквозь зубы:

– Хватит кудахтать, курица! Сядь и угомонись…

Ксения повернулась к нему, хотела что-то сказать, но покорно уселась на стул.

– Приходил Раструбов, – произнес в неловкой тишине Барсуков. – Завтра он сможет вывести кого-то из нас через болото. Первый рейс, так сказать.

– Не «кого-то», а меня, – раздраженно отозвалась Ксения. Мы так договаривались. Потом я вернусь из Москвы с деньгами.

– Лучше бы со следственной бригадой и ОМОНом, – заметил Марков. – Мы-то, может быть, и выберемся из Полыньи, а остальные жители? Здесь надо всех эвакуировать.

– Что же ты, сыщик, ничего не можешь сделать? – спросила Маша. – Неужели так трудно найти убийцу?

– Сама попробуй, – буркнул Егор.

– А может быть, – усмехнулся Комочков, – этот убийца – среди нас? А что? Как только мы приехали, так и пошли трупы. Мне кажется, это Сеня орудует.

– Сволочь, – прошипел Барсуков. – Надо было сначала тебя удавить…

– Вот-вот, – продолжил Комочков. – Видите, как он запел? Он на меня давно зуб точит. Не знаю, правда, за что.

– Скоро узнаешь, – пообещал Барсуков.

– Прекратите, – вмешалась Милена. – Как малые дети, право. А ты, Ксюша, на мою долю денег не бери. Я здесь останусь.

Мы все посмотрели на нее с недоумением. Особенно я.

– У тебя тоже крыша поехала от местного воздуха? – спросила Ксения. – Как это понимать?

– Считай, что я не могу оставить мужа, – ответила Милена.

Она бросила на меня такой взгляд, какого я давно не видел. И я пожалел, что нас тут так много. А я-то, дурак, гоняюсь за Валерией, Девушкой-Ночь, хотя совсем рядом сидит женщина, которая меня действительно любит, полюбила теперь – я чувствовал это. Благодарно положив руку ей на колено, я тихо сказал:

– Спасибо, но лучше тебе все-таки уехать. Ситуация здесь становится непредсказуемой.

– Чепуха! Вы остаетесь здесь втроем, три мужика, а кто-то должен о вас позаботиться, хотя бы пищу приготовить?

– Не надо! – тотчас же отозвался Комочков. – Вот пищу, пожалуйста, не надо.

– На тебя блажь напала, – со злостью сказала Ксения.

– Нет, любовь, – ответила Милена. – Но тебе этого, подруга, не понять.

– Где уж нам! Мы ведь с чужими мужьями и женами не спим.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Барсуков.

– А то, что, может быть, и Маша здесь останется? Может быть, мы тут все шведской семьей заживем?

– Дура! – сказала Маша. – Я всегда это знала.

– А ты…

– Ну, хватит! – вмешался Марков, треснув кулаком по столешнице. – Развели тут Сандуновские бани… Кто хочет – пусть остается, кто не хочет – уматывает. И давайте спать.

– Все вместе? – не смогла удержаться Ксения.

Я и не предполагал, что она такая змея. Зачем она всех нас заводит на ночь глядя? А в сон и в самом деле стало быстро клонить, как в тот, первый вечер в Полынье, когда мы собрались в зале все вместе, а Марков устроил свою нелепую игру «Убийца в ночном доме». Я тогда еще подумал, не подсыпал ли кто нам снотворное в пищу. И если в тот раз это была всего лишь игра, то сейчас Смерть-Гранула нанесла удар по нашему дому. Но об этом мы узнали лишь утром…

Я проснулся раньше всех, а голова гудела, словно с похмелья, и была совершенно чугунной. Меня не покидало ощущение, что это действие каких-то препаратов, лекарств, которые были подсыпаны в чай. Я посмотрел на спящую Милену и дотронулся до ее щеки. Мне просто очень хотелось к ней прикоснуться, как бы зарядиться энергией. Я знал, что мы вряд ли теперь расстанемся надолго и, скорее всего, начнем в Москве новую, счастливую жизнь. Разве это невозможно? Мы простили друг друга и поняли, что радо идти по одной дороге, не сворачивая к соблазнительным кострам вдоль нее. Там, в Москве, будет все иначе.

– Спи, Милена, любовь моя, – прошептал я, отрывая взгляд от ее беззащитного и нежного лица. – Я с тобой и никому тебя не отдам…

Затем я быстро оделся и покинул комнату. Умывшись во дворе, я увидел вышедшего на крыльцо Маркова.

– Пойдем, – произнес он только одно слово. Судя по его напряженному лицу, я сразу понял, что случилось что-то серьезное. Мы прошли на кухню, где на кушетке лежал Комочков, а на полу валялся мой меч. Николай как-то странно улыбался, устремив взгляд ввысь. И он был неподвижен, словно восковая фигура.

– Что с ним? Откуда тут взялся меч? – спросил я.

Марков приподнял одеяло, показывая на глубокую рану в груди Николая, там, где расположено сердце. И только сейчас до меня дошло, что Комочков мертв.

– Вот этим мечом… – мрачно произнес Егор. – Очевидно, его убили во сне. Вот так, Вадим….

Я как стоял, так и опустился на стул. Ноги будто подкосились. Мне вдруг захотелось оказаться отсюда где-нибудь далеко-далеко, на краю земли, и чтобы рядом была только Милена – и никого больше. Смерть шествовала по Полынье как победитель. Как беспощадный завоеватель, невидимый и страшный. Гибли невинные люди, и никто не был застрахован от того, что завтра настанет его черед.

– Когда ты его обнаружил? – глухо спросил я.

– Только что. Когда услышал, что ты проснулся. Мне кажется, что вечером нам всем дали снотворного. Я спал как убитый. Он, конечно же, тоже. Так и закололи во сне.

– Это сделал тот, кто знал о моих мечах.

– А об этом знали только мы. Ты же не показывал их никому постороннему?

– Хочешь сказать…

– Да. Убийца – среди нас.

Марков подтянул одеяло, накрыв им голову Комочкова. Бедный Николай!.. Он так хотел здесь остаться, чтобы докопаться до сути. Написать сенсационную статью о Полынье, о Волшебном камне. А вернувшись в Москву – жениться. Боже мой, я совсем забыл о его невесте, которая его наверняка ждет, любит, надеется на счастливую жизнь. Еще одна трагедия, еще одно разбитое сердце. Вот он и сыграл свадьбу со смертью.

– Через несколько месяцев он собирался жениться, – сумрачно сказал я, думая о его безвременной кончине – по моей вине, ведь если бы я не пригласил его в Полынью…

– На ком?

– Не знаю… А Маша? Она любила его… Для нее это тоже будет ударом. Кто же мог его убить?

– Ну, кто… сам подумай.

– Сеня Барсуков?

– Других вариантов, по крайней мере, пока нет. Вспомни его злость на Николая.

– Значит, он узнал про их связь?

– Уверен. Иначе бы так не бесился вчера вечером за столом.

– А если это сделал кто-то посторонний?

– Мы уже несколько ночей запираем все двери и окна, проникнуть в дом снаружи нельзя. О том, где хранятся твои мечи, знали только мы. Вечером убийца подсыпал нам снотворное, дождался, когда мы все крепко уснем, потом спокойно вошел в твою комнату и взял меч. Мне только интересно, почему он не убил его ножом? Зачем выбирать такой экстравагантный способ? Из-за любви к внешним эффектам? Затем, сделав свое дело, он спокойно лег спать.

– Или она, – поправил я Маркова.

– Ладно, согласен, – усмехнулся тот. – Дадим Сене шанс. Он или она – не важно, главное – убийца здесь, в доме. И наверняка также будет утверждать, что спал как убитый. Он все тщательно продумал: если уж убивать, то только здесь, в Полынье, где мы отрезаны от всего мира. К тому же вокруг столько смертей, что… одной больше, одной меньше. Теперь до этого никому нет дела. И следствие никто не будет проводить. Только мы сами, хотя ни с кого из нас не снимается подозрение. Может быть, даже-с меня и тебя. А вдруг это было какое-то наркотическое снотворное? Под воздействием которого ты, Вадим, встал ночью, достал свой меч и в бессознательном состоянии убил Комочкова?

– Но зачем?

– У каждого всегда есть какие-то причины желать смерти своему близкому. Запомни это. Желание это может прятаться глубоко в подкорке. А наркотик вывел его наружу.

– Ты что же, всерьез считаешь, что я заколол Николая?

– Я не могу исключить никого из списка подозреваемых. Вплоть до самого себя. Поэтому нам надо собраться всем вместе и выяснить, где прячется правда. Давай будить остальных…

– Ты хочешь сразу огорошить их смертью Николая?

– А ты предлагаешь сказать, что он ушел прогуляться?

Наш разговор прервало появление Маши – их комната была ближайшей к кухне.

– Слышу чьи-то голоса… – Она улыбнулась. – А Сеня спит как мертвец. Что случилось? Почему у вас такие лица, словно вы наелись лимонов? – Она посмотрела на кушетку, где лежало накрытое одеялом тело Комочкова. – Он там не задохнется?

– Не подходи. Маша, – остановил ее Марков. – Он… мертв.

– Как мертв? – не поняла она. – Вы шутите?

Но мы молчали, а Маша сдернула одеяло, тотчас же вскрикнув и зажав рот ладонью. Марков еле успел подхватить ее, падающую в обморок. Мы отнесли ее в комнату к Барсукову и положили на кровать. Потом растолкали Сеню. Он поднял голову от подушки, тяжело посмотрел на нас.

– Меня отравили, – произнес он. – Слушайте, сколько водки мы вчера выпили?

– Ни грамма, – сказал я. – Николая убили.

– Кто? – спросил он так буднично, словно Комочкова убивали каждый день и это уже стало входить в дурную привычку.

– Не знаем.

– Так вы серьезно?

– Если хочешь – пойди посмотри.

Барсуков встал и быстро оделся. Марков повел его на кухню, а я пошел в соседнюю комнату, к Ксении. Она тоже спала, причем так крепко, что мне еле удалось разбудить ее.

– Что ты здесь делаешь? – недовольно поморщилась она, увидев мое лицо. – Неужели пожар? Наконец-то все здесь сгорит дотла.

– Нет, Ксюша. У меня другая новость, гораздо неприятнее. Одевайся и иди на кухню. Там Егор с Сеней, они тебе все объяснят. – Самому мне было тяжело говорить ей о смерти Комочкова. Я знал, что она относилась к нему с большой симпатией.

– Еще кого-то убили? – спросила она вдруг.

Я молча кивнул головой и отправился к Милене. Жена моя сидела перед зеркалом и расчесывала волосы. Улыбнувшись мне, она подозрительно спросила:

– Что это ты делал в комнате Ксюши? Утренняя любовная разминка? Ну и как, был на высоте?

– Оставим шутки, – сказал я, думая о том, что раз мечи лежали под нашей кроватью, то на меня и Милену должно падать самое сильное подозрение. – Дело слишком серьезно… Убит Николай.

Милена продолжала механически взмахивать гребнем, словно мое заявление так и не достигло ее сознания.

– Из-за Маши? – спросила она наконец.

– А ты знала об их связи?

– Все знали. Кроме Сени. Ужасно… – Плечи ее содрогнулись, а гребень выпал из рук, и она закрыла ладонями лицо. Я подошел и обнял ее, прижимая к груди.

– Успокойся. Теперь ты понимаешь, что тебе любым путем нужно выбраться из Полыньи? Если пекарь проведет Ксению через болото, то через три дня и ты с Барсуковыми сможешь пройти тем же маршрутом.

– Нет, – покачала она головой. – Теперь тем более – нет. Я останусь с тобой до конца.

– Но зачем такое упрямство?

– А ты не понимаешь?…

Я поцеловал ее и больше уже ни о чем не спрашивал. Странно, но семейное счастье, к которому я всегда стремился, само настигло меня именно здесь, в Полынье, где вовсю свирепствовала смерть…

Потом я услышал крики и побежал в комнату к Барсуковым. Там билась в истерике Маша, а Егор и Сеня держали ее за руки, но она порывалась вырваться и кричала, что любит Николая, только его, и это мы все вместе убили их любовь. Я нашел в медицинской аптечке элениум, и мы заставили ее проглотить несколько таблеток сразу…

А на кухне возле тела Комочкова тихо плакала Ксения, размазывая по лицу слезы, и ее утешала Милена, пока и сама тоже не зарыдала навзрыд. Короче говоря, в эти утренние часы мой дом принял потоки слез. Сеня ходил мрачный как туча, а Егор метался между женщинами, призывая их успокоиться. Но как можно было успокоиться, когда убили нашего общего друга? И никто еще не знал, что, по версии Маркова, это убийство лежало на совести одного из нас… А значит, кто-то из нас был очень хорошим артистом. Значительно лучшим, чем я. В одиннадцать часов я отправился на похороны тетушки Краб. Не мог не пойти, потому что должен был отдать последнюю дань памяти этой милой женщине, простой и бесхитростной, чье добродушие было для меня словно путеводной звездой с первого же дня моего пребывания в Полынье. Она встретила меня как родного, и я должен был проводить ее так же.

Народу на кладбище собралось очень много, я даже не предполагал, что у тетушки Краб столько близких людей, пожелавших проститься с ней. Тут же была вырыта еще одна могила – для женщины, зарубленной маньяком. Две жертвы бессмысленного убийства отныне будут покоиться рядом. И души их, также вместе, полетят в горние выси, возможно, простив своим убийцам все. А теперь здесь предстоит вырыть новую могилу, третью – для Николая Комочкова. И его жизненный путь окончился тут, в не ведомой никому Полынье, едва ли нанесенной даже на районные карты. Предполагал ли он когда-нибудь о такой нелепой и внезапной кончине от удара мечом? Его жизнь оборвалась на самом взлете, хотя всякая смерть настигает убегающего от нее человека именно тогда, когда он думает, что уже спасся. Нет долгих и коротких жизней, есть завершенный цикл, единый по времени для всех. Младенец, умерший на десятый день, или старик, доживший до девяноста, похожи друг на друга, как близнецы: оба они явились в этот мир, чтобы прокричать что-то свое, а поняли мы их или нет, для них обоих не так уж и важно. Главное, что эти крики не утихают, они наполняют воздух, кружась во Вселенной, и мир без них беден и пуст. Так было и так будет всегда.

Отец Владимир прочитал заупокойные молитвы, а голос его был тих и печален, лишь ветер шевелил светлые длинные волосы. Я заметил рядом с ним Аленушку, которая не отходила от отца ни на шаг. Потом оба гроба опустили в темные ямы, разинувшие свои пасти. Ермольник и его ребята стали забрасывать могилы землей. Вот и все, прощай, тетушка Краб! Я отомщу и за тебя, и за Николая, и за всех остальных, убитых здесь, в Полынье. Я готов к этому. Здесь, на кладбище, я почувствовал в себе какую-то новую силу, излившуюся на меня с ясного, открытого неба, словно меня подвели к чудодейственному источнику и я напился живой воды, обретя решимость и желание принять бой, тот поединок, о котором мне толковала ночью Валерия. Меня выбрала не только она, но какие-то светлые лики, вручившие мне меч. И я теперь не вправе был пятиться назад в своих сомнениях. Я был призван сражаться.

По дороге назад я подошел к отцу Владимиру и сказал ему, что ночью произошло еще одно убийство, на сей раз в моем доме. Он перекрестился, вздохнув столь тяжко, словно принимал на себя все грехи покойного Николая.

– Когда вы сможете отслужить панихиду? – спросил я.

– Завтра вечером, – произнес он.

– Мы перенесем его в церковь. И подготовим все к похоронам. Скажите, какой зверь вырвался в Полынье из клетки?

– Тот, который прячется внутри каждого из нас, – отозвался он, положив руку на голову Аленушке. – Тот, кто борется в душе и сердце с Богом. Сейчас он празднует свою силу. Изрыгает слюну и смеется над нами. Но ему все равно не победить. Не одолеть в святом поединке. Кто-то должен его остановить… Кто-то должен, – повторил он, распрощавшись со мной возле церкви.

Я вернулся домой, где в зале, за столом, в тишине и молчании сидели все мои друзья. Все, кроме Комочкова.

– Ты договорился насчет Николая? – спросил Марков.

– Да. Надо подготовить его к прощальному обряду.

Маша вздрогнула, но больше не заплакала.

– Сейчас придет Раструбов, – сказала Милена, – и Ксения отправится с ним. Пожелаем ей удачи.

– Смотри не обижай на болоте лягушек, – произнес я, пытаясь как-то взбодрить всех, но никто даже не улыбнулся.

– Через три дня я вернусь, – сказала Ксения. – И тогда пекарь выведет Машу и Сеню. А ты, ты не передумала? – Ее вопрос был обращен к Милене. Та отрицательно покачала головой. – Как знаешь…

– А вот и наш булочник, – хмуро сказал Марков.

Раструбов заглянул в дверь и грубовато произнес:

– Ну что, дамочка, готовы? Пошли?

Мы вышли все вместе и проводили Ксению до самого болота. Пекарь насмешливо посматривал на нас.

– Не бойтесь, – сказал он наконец. – Доведу в целости и сохранности. Это вроде экскурсии. Хотя и с острыми ощущениями. Как в комнате страха.

– Хватит нам страха, – сказал Марков.

Мы смотрели, как они прыгают по кочкам, опираясь на длинные шесты. Они удалялись все дальше и дальше, а потом Ксения повернула к нам свое бледное лицо и слабо взмахнула рукой, словно прощаясь или прося прощения. И вот уже ее фигурка растворилась в лучах солнца. А я почему-то внезапно с острой болью подумал, что больше никогда ее не увижу. Милена же произнесла мою мысль вслух. Три ее слова прозвучали как лопнувшие в воздухе струны:

– Она не вернется.

Каждый из нас думал об одном: кто убил Николая Комочкова? Но все словно бы избегали задать этот вопрос вслух, поскольку подозрение падало на всех нас, а ответ мог быть непредсказуемым. И к вечеру напряжение достигло такой степени, что избежать разговора уже не представлялось возможным. Первой не выдержала Милена.

– Егор, все-таки кто мог это сделать? – спросила она. Мы впятером сидели за длинным столом в зале, а горькое вино было разлито по рюмкам.

– Тот, кто усыпил нас, – ответил он, обводя всех взглядом. – Но ведь каждый будет говорить, что спал как убитый и ничего не слышал. А посторонний в дом проникнуть не мог. Утром я еще раз проверил все окна и двери. Все было закрыто. Даже слуховое окошко на чердаке. Значит, как ни горько это мне говорить вам, но преступник – среди нас.

– Круто берешь, – заметил Сеня. – И что это ты на меня так смотришь?

– Потому, Сенечка. Ладно, давайте не будем притворяться, откроем карты. Маша была любовницей Николая. И ты узнал об этом здесь, в Полынье, совсем недавно. Может быть, два-три дня назад. И у тебя был повод убить его. Это самое разумное объяснение случившегося.

После его слов наступила глубокая тишина, все мы смотрели куда угодно, только не на Барсукова, чувствуя какую-то неловкость от происходящего.

– Я не делал этого, – ответил наконец Сеня. – Я мог бы его убить, но я не убивал. У меня бы не хватило духа.

– Под влиянием наркотического снотворного можно сделать что угодно, – возразил Марков. – Возможно, ты убил его в бессознательном достоянии. Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос: откуда ты узнал об их связи?

Я взглянул на Машу. Она сидела бледная как снег, с широко раскрытыми глазами, а на виске у нее пульсировала синяя жилка. Наверное, она думала о том же, о чем и я: что тут, рядом, всего в пяти шагах, лежит труп Николая и он один знает имя своего убийцы.

– Мне сказал… один человек, – с трудом выговорил Сеня.

– Кто?

– Ксения…

– Так я и думал, – сказал Марков. – Это на нее очень похоже. Значит, она подтолкнула тебя на этот шаг.

– Сколько раз повторять: я не убивал, – устало произнес Барсуков. – По возвращении в Москву я решил развестись. Вот чего я хотел! Спросите Машу, мы говорили с ней об этом два дня назад.

Марков перевел взгляд на его жену.

– Да, – подтвердила она. – Мы все с ним обсудили. Спокойно и без горячки. Я сказала, что люблю Николая, и он понял, что силой меня не удержишь. Лучше расстаться по-хорошему. У Сени не было причины убивать Комочкова. Можно ли ревновать к человеку, с которым ты уже почти разошелся?

– Вот как? – произнес Марков и задумался. – Значит, пар был уже выпущен… Интересно.

– Скажи, а как ты планировала жить дальше? – спросил я. – Вместе с Николаем?

– Да, с ним, – ответила она. В ее голосе не было слышно уверенности.

– Но это было бы невозможно, – продолжал я, как бы переняв эстафетно-следственную палочку у Егора. – Николай собирался жениться месяца через три. Он обманывал тебя, Маша.

– Скотина! – сквозь зубы процедил Барсуков, не сумев сдержаться.

– Я не знала об этом, – ответила его жена, умоляюще взглянув на Милену, словно именно в ней видела поддержку.

– Нет, знала, – вновь вмешался Марков. – Не лги. Кто сказал тебе об этом?

Опять наступила тишина, было даже слышно, как тикают часы.

– Я, – ответила за Машу Милена. – Я хотела только предупредить ее, чтобы она не разрушала семью ради человека, которого она все равно не сможет удержать. Который готовится к свадьбе с совершенно другой женщиной.

– А откуда тебе самой стало это известно? – спросил я.

– От невесты Николая.

– Ты видела ее?

– Да. И все вы – тоже.

– Ксения? – произнес Марков. – Как же я сразу не догадался об этом! Ловко же они скрывали свои отношения.

– Ксения и Николай хотели, чтобы это стало для нас сюрпризом, – продолжила Милена. – Но у нас с ней не было друг от друга секретов. А на его связь с Машей она смотрела сквозь пальцы. Говорила: пусть до свадьбы побесится, все равно будет мой. Но в последнее время Маша стала ей мешать все больше и больше. Наверное, поэтому она и рассказала обо всем Сене, чтобы он как следует занялся своей женой.

– Змея… – отрывисто бросила Маша. – Так бы и удавила ее.

– Но ты выбрала другую жертву, – быстро отозвался Марков. – Когда Милена предупредила тебя о предстоящей свадьбе Николая и Ксении, ты пришла в ярость: как же так – тебя предает любимый человек? Ты подсыпала нам снотворное, вот это. – Егор вытащил из кармана пустой пузырек. – Извини, но я нашел его в вашей комнате под матрасом. Дождалась, когда мы все уснем. Затем спокойно прошла к Милене и Вадиму, вытащила из-под кровати меч – ты всегда любила эффектные сцены – и заколола Комочкова.

– Чушь! Я любила его! – закричала Маша. – А ты… ты… как ты мог рыться в наших вещах, ищейка?

– Любимых-то чаще всего и убивают первым делом, – невозмутимо ответил Марков. – Что ты на это скажешь?

– Пузырек нам наверняка подбросили, – вмешался Сеня. – Убийца хотел, чтобы подозрение пало именно на нас. Как же иначе? И у меня, и у Маши все причины желать смерти Николая. Только не забывайте, что меченосцем у нас является Вадим. Это его оружие.

– Ну и что? – спросил я.

– А то, что ты точно так же мог убить Комочкова. Ты или Милена.

– Да с какой стати?!

– А ты спроси у самого себя, сколько задолжал Николаю денег?

– Ну, много… Но это не повод для убийства.

– Еще какой! Самый объяснимый. К тому же он был во сто раз удачливее тебя. Ему все давалось легко. И ты всегда завидовал ему.

– Неправда, – возразил я, хотя в его словах была доля истины. Меня действительно порою раздражала счастливая звезда Комочкова, которая светила ему, а не мне. Но убить?

– А теперь перейдем к Милене, – продолжил Барсуков, и уже по его лицу я понял, что сейчас он скажет какую-нибудь гадость. – Ведь она самая близкая подруга Ксении? И вот та решила выйти замуж. Значит, теперь будет потеряна для нее. А до какой степени они были близки друг с другом?

– Чего-то я не понимаю, – сказал я, туго соображая.

Но Марков ухватил мысль Барсукова гораздо быстрее.

– Сеня намекает на то, что они были лесбиянки, – насмешливо произнес он. – И Милена убила Комочкова, как соперника. Забавная гипотеза. – Он ухватил меня за руку, потому что я рванулся к Барсукову. – Сядь и успокойся. Ты видишь, что твоей жене весело? Посмейся и ты. Но Сеня отбивает удары мастерски, надо признать. Даже переходит в наступление.

– Гнида он, – хмуро сказал я.

– А это как посмотреть, – усмехнулся Барсуков. – Вся каша заварилась из-за того, что ты пригласил нас в Полынью. Сидели бы мы в Москве – и никто бы Николая не убил. Наоборот, все бы были счастливы, пусть даже с шорами на глазах. И дружны по-прежнему.

Мне не хотелось об этом думать, и я ничего не ответил. Но даже если это было так и в Полынье нашей дружбе пришел конец, то я не жалел об этом. Лучше идти дальше одному, освободившись в своем сердце от случайных попутчиков. Мы очень часто принимаем тех, кто был с нами в дни юности, за преданных и верных товарищей. И не хотим признать за ними право на внутренние изменения – в хорошую или плохую сторону. Словно они всегда должны оставаться в том образе, который нам удобен и привычен. Но время смывает и позолоту и грязь.

– Егор, ты в курсе того, что некоторые свои статьи Николай подписывал псевдонимом? – спросила вдруг Маша.

– Это обычная практика журналистов, – отозвался Марков, а я поинтересовался, чувствуя здесь что-то жареное:

– Какие статьи?

– Криминального характера. О коррупции, – произнесла Маша. – Он мне как-то признался в этом. Я и не думала, что нашумевший московский обозреватель Герасимов, который вскрывал связи мафии и милиции – это он.

– Быть не может! – удивился я. Мне также было знакомо имя Герасимова, да и кто его не читал? Журналист проникал в самые сокровенные тайны московской элиты и уголовных авторитетов. Теперь понятно, почему Комочков скрывал этот факт. Писать на подобные темы, особенно в наши дни, было чревато. Можно получить пулю в лоб. Причем неизвестно, с какой стороны: то ли от мафии, то ли от правоохранительных органов. А прикрывался статейками о полтергейсте! Вот где настоящая-то нечистая сила прячется – не в квартирах, а в государственном аппарате.

– Последняя тема, которую он разрабатывал – о налоговой полиции, – продолжила Маша. – Я даже читала кое-какие черновики из его материалов. Он мне сам показывал. Сильно, Речь там, между прочим, идет о твоем ведомстве, Егор. Если бы статья вышла, то она прогремела бы как взрыв бомбы. Вас бы всех погнали на нары. Ты знал об этом?

– Глупости. – Впервые я увидел в лице Маркова некоторое смущение. – Он много фантазировал. И пользовался непроверенными данными. Гонялся за дешевой сенсацией.

– Но ваше ведомство хотело остановить публикацию!

– Комариный укус! – отмахнулся Егор.

– Как знать. Вот вам и еще один повод для устранения Николая.

– Ты хочешь сказать, что я специально приехал в Полынью, чтобы убить его? – Марков усмехнулся.

– Но ты же подозреваешь нас? Почему бы и к тебе не предъявить подобные претензии? Грядут выборы, а вам, государственным чиновникам, надо быть чистенькими.

– Я розыскник, а не наемный убийца, – возразил Марков.

Мне показалось, что он даже обиделся на нее.

– Итак, – произнес я, подводя итоги, – вне подозрений у нас остается одна Ксения.

– Это почему же? – возразил Сеня.

– Да потому что она была его невестой! – не выдержал я, заорав на него. – Или теперь невесты убивают своих женихов до свадьбы? Чтобы посмотреть, из чего они там внутри состоят? Нет ли трухи или опилок?

– У них могла произойти серьезная размолвка, – спокойно ответил Сеня. – Они могли вдрызг разругаться. Он мог смертельно обидеть ее. Или не выполнить обещание. А Ксения, как нам известно, девушка истеричная и злопамятная. И если уж она захотела убить, то лучшего случая, чем здесь, ей бы никогда в жизни не представилось. И вы заметили, как она порывалась первой сбежать отсюда? Убраться из Полыньи в Москву. А вот когда мы освободимся – еще неизвестно. И произойдет ли это когда-нибудь вообще? Я уверен на сто процентов, что она не вернется обратно, чтобы выручить нас. Она уже всех нас здесь похоронила.

В это время мы услышали, как кто-то стучит в наружную дверь. Я вышел на крыльцо и увидел Раструбова. Сапоги его были заляпаны болотной грязью.

– Ну все, – сообщил он, довольно потирая руки, даже его тараканьи усы топорщились кверху. – Вывел я ее на дорогу. Теперь, наверное, уже до городка добралась. Готовьте через три дня следующего.

– Спасибо, – произнес я, хотя весь его внешний вид меня просто раздражал. И эта ухмыляющаяся морда, словно он съел что-то сладкое. Мне почему-то так и захотелось заехать ему кулаком в лоб. Наверное, я просто был на взводе после нашего застольного собеседования. Но я проводил его до калитки и вернулся обратно.

– На чем же мы остановились? – спросил я, встретив напряженное молчание.

– Нет ответа, – произнесла Милена. – Убийство Николая такое же странное и бессмысленное, как смерть твоего деда.

– Здесь, в Полынье, все бессмысленно и странно, – заявила Маша. – И мы никогда не докопаемся до истины.

– Зря ты так думаешь, – возразил Марков. – От меня еще никто не уходил.

– Не хвастайся. А что, если этой ночью в нашем доме произойдет еще одна смерть? Маховик раскручивается и набирает обороты.

– Кто же кого должен убить на сей раз? Я – Сеню или Милена – Вадима?

– Утро покажет… – загадочно ответила Маша и передернулась. – Что-то прохладно стало. Будто потянуло откуда-то сквозняком.

– Надо проверить все окна, не оставили ли мы какое-нибудь открытым, – сказала Милена и поднялась. Я пошел следом за ней. Мне не хотелось оставлять ее одну. Действительно, кто знает, что поджидает нас в этом доме? Мы обошли все комнаты, проверили задвижки и возвратились в зал. Но за столом увидели лишь одну Машу.

– А где мужчины? – спросила Милена.

– Ушли прогуляться.

– Тихо! Вы слышали сейчас что-нибудь? – Я настороженно замер, сделав предостерегающий жест. – Только что… какой-то легкий скрежет. Словно провели маленькой пилкой по камню.

– Да, пожалуй…

– Оставайтесь здесь. Я пойду проверю подвал. – Мне показалось, что странный звук донесся именно оттуда.

Прежде чем они успели мне возразить, я вошел в свою комнату, достал фонарик, открыл люк и начал спускаться вниз. Тщательно осмотрев весь подвал, я убедился, что он пуст. Недовольный, словно опоздав на назначенное свидание, я уже хотел подняться наверх, когда взгляд мой упал на одну из цементных плит возле лестницы. Потом я посмотрел на вторую плиту и сравнил увиденное. Конечно, как же мы сразу это проворонили! Они были совершенно одинаковы и в то же время отличались друг от друга. Покрывавшей их пылью. Вернее, в ближайшей ко мне плите с обоих боков были небольшие затертые участки, словно именно здесь к ним прикасались чьи-то руки, стершие пыль. Почувствовав, что напал на след, я решил действовать предельно осторожно, чтобы не спугнуть зверя. Оставаться тут дальше было рискованно. Стараясь не шуметь, я попятился к лестнице. В моей голове уже сложился план дальнейших действий. Но, чтобы он не сорвался, мне надо было быть терпеливым, как рыболову. Я поднялся через люк в комнату, вернулся в зал.

– Ну, что там? – спросила Милена.

– Ничего особенного. Должно быть, крыса.

– Надеюсь, она не заберется в мою постель?

– Не беспокойся, я установлю мышеловку. – Меня немного трясло от возбуждения. Я чувствовал, что нахожусь на грани раскрытия той тайны, которую пытался разгадать с первого дня в Полынье. Мне всегда казалось, что в доме живет кто-то еще. И вот, как видно, мои подозрения оправдываются…

Вскоре вернулись Барсуков и Марков. Но я решил не посвящать их в свои планы. Мне хотелось во всем разобраться самому.

– Там такое творится! – встревоженно заговорил Барсуков. – Ермольник и его ребята дерутся с «монковцами», аж перья летят! А где-то возле особняка Намцевича слышалась стрельба. Говорят, что вечером охранники выгоняли жителей из домов и заставляли идти к Монку на поклонение… Да не все, видно, согласились. Вот и началось…

– Это только репетиция, – хмуро произнес Марков. – Самое главное еще впереди. Советую теперь всем лечь спать, чтобы набраться сил. Они нам еще понадобятся. А тело Николая мы перенесем в церковь утром.

– Как бы его у вас не отбили служители Монка, – сказала Милена. – И не сделали с ним то же самое, что и со Стрельцом.

– Не получится, – успокоил ее Марков.

– Может быть, нам установить ночью дежурство? – предложил я. – На всякий случай?

– Разумно, – согласился Марков. – Но займутся этим только мужчины. Бросим жребий?

– Зачем? Я готов быть первым, – сказал я. Это было мне на руку, а возражений не последовало.

– Сменишь его часа через три, – кивнул Марков Барсукову. – Ну а я уж заступлю под утро.

Мы разошлись по своим комнатам, и теперь меня стало тревожить другое: стоит ли оставлять Милену одну? Все-таки это было очень опасно, поскольку я не знал, кто убийца, только догадывался. А если я ошибаюсь?

– Чем ты так встревожен? – спросила Милена, внимательно глядя на меня.

– Так… Ложись спать. Я буду дежурить в зале.

Достав из-под кровати один из своих мечей, я уже собрался уйти, как она задала мне еще один вопрос:

– Скажи, ты по-прежнему любишь меня?

– Даже еще больше, – улыбнулся я ей. – А ты не жалеешь, что я вызвал тебя в это гиблое место?

– Нет. Когда-нибудь, через много-много лет, когда мы будем совсем старенькими, мы станем вспоминать об этом времени и Полынье с грустью, печалью, но и с радостью тоже. Все рано или поздно умрут, а мы будем жить долго и слегка жалеть о нашей молодости. Даже об этом доме, каким бы страшным он нам сейчас ни казался.

– Конечно, родная, – согласился я. – Так всегда и бывает. И мы будем думать, что все случившееся с нами было сном.

– А когда мы проснемся – по-настоящему, – поддержала она мою мысль, – когда мы освободимся от череды сновидений, которые и есть наша жизнь, мы поймем, что все, что с нами было, – лишь прелюдия к счастью. И смерть откроет нам ворота к другой жизни, волнующей и совершенной, где мы встретим всех наших друзей и близких…

– …где нет ни злобы, ни зависти, ни ненависти, ни боли. Только любовь.

– …только любовь, – повторила она. Потом свернулась калачиком на кровати и закрыла глаза. И я, мысленно пожелав ей покоя, ушел в зал. Там я пробыл недолго, минут двадцать. А затем вышел на кухню, где покоилось тело Комочкова, приоткрыл одеяло, вглядываясь в уже заострившиеся, восковые черты лица друга, вспомнил и прочитал молитву. «Вот этим мечом, – подумал я, коснувшись острия, – тебя и убили… Но твой убийца понесет наказание, где бы ни скрывался». А я уже знал, где он может прятаться. Открыв люк, я осторожно спустился по лестнице в подвал, подсвечивая себе фонариком. Вот здесь должно было быть мое дежурство. Здесь была установлена моя мышеловка для крысы. Почти бесшумно я прокрался в угол подвала, напротив цементных плит. Но из двух меня интересовала всего лишь одна – та, с боков которой отсутствовала пыль. Я уселся на небольшой чурбачок и стал ждать. Я понимал, что, возможно, мне предстоит просидеть тут очень долго. А может быть, и вообще проторчу впустую. Крыса в эту ночь может не появиться… Но я запасся терпением. И во мне жила ненависть, которая не давала мне задремать. Изредка я светил фонариком, проверяя, сколько времени и все ли на месте. Но никаких звуков ниоткуда не доносилось. Прошло два с половиной часа.

И вот – я мгновенно вздрогнул – до меня дошел легкий скрежет. Я напрягся, сжимая рукоять меча и готовясь включить фонарь. Но глаза мои и так уже привыкли к темноте и различали предметы вокруг. Цементная плита поехала в сторону, из-под нее вырвалась узкая полоска света. Скрежет усилился, образовался лаз, из которого стала подниматься человеческая фигура, державшая свечу. Вот она встала в полный рост, развернувшись ко мне лицом. Я включил фонарь, а острие меча уперлось в горло этого человека.

– Стоять! – произнес я одно слово.

У мужчины, которого я держал «на крючке» с помощью своего меча, было одутловатое, землистого цвета лицо, высоко поднятые брови и испуганные глаза. Он так походил на свою мать Зинаиду, что у меня не было нужды гадать, кто стоит передо мной. Беглый убийца был ниже меня ростом, но значительно шире в плечах и массивнее. Если бы нам сейчас пришлось схватиться, то я бы, наверное, не устоял, хотя меч в моей руке давал мне значительное преимущество. Но Григорий и не делал никаких попыток к сопротивлению. Он опустил плечи, как-то обмяк, тревожно всматриваясь в меня, вернее, в слепящий его луч фонарика.

– Погодите, не убивайте… – пробормотал он. – Я не сделал вам ничего дурного.

– Медленно повернись и иди к лестнице, – произнес я. Он послушно выполнил мое приказание. – Теперь стой спокойно.

Не спуская с него глаз, я стал спиной подниматься вверх, нащупывая ступеньки. Положение мое было довольно шаткое: в одной руке меч, в другой – фонарик, я даже не мог опереться на перила.

– Давай двигай по лестнице на меня, – сказал я. – И без глупостей.

Я головой выдавил крышку люка и выбрался на кухню. Через минуту вслед за мной здесь же оказался и Григорий.

– Теперь открой дверь и иди вперед, – приказал я, коснувшись острием меча его лопатки. Мне надо было привести его в комнату Маркова. И через некоторое время мы были там.

– Егор! – позвал я. – Включи свет, у нас гость.

– Э? Кто здесь? – услышал я знакомый голос. Загорелась лампочка, и Марков недоуменно уставился на нас, протирая глаза. Увидев в моей руке меч, который я прижал к спине Григория, он быстро обо всем догадался и вскочил на ноги. Тотчас же полез в свою сумку и звякнул наручниками.

– Ну-ка, давай лапы! – грозно сказал он и ловко защелкнул железные браслеты на запястьях. Потом повернулся ко мне: – Где ты поймал этого голубя?

– В подвале. У него там гнездо. Знаешь, кто это?

– Можешь не говорить. И так ясно. Так вот, значит, кто держит в страхе всю Полынью? – Марков развернул Григория к себе, вглядываясь, потом толкнул на стул. – Ну, рассказывай про свои подвиги.

– Что вам от меня надо? – затравленно проговорил тот. – Почему вы все меня преследуете? Я никому не причинил никакого зла.

– А убийство девочки? А зарубленная топором женщина? А Николай? – Марков сжал кулаки, и я подумал, что он сейчас ударит Григория, но этого не произошло.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Я никого не убивал.

– И там, в Мурманске, когда ты вырезал всю семью?

– Нет! Это сделал не я! Меня просто подставили, чтобы скрыть настоящего убийцу.

Григорий переводил взгляд с меня на Маркова, а губы его дрожали. И мне стало понятно, что он пережил в последнее время, прячась в подвале. Почему-то я почувствовал, что он говорит правду.

– Расскажи все по порядку, – произнес я, усаживаясь на кровать.

– А мы послушаем твои басенки, – добавил Марков.

В течение часа Григорий, волнуясь и заикаясь, рассказывал нам свою историю, а Марков только хмыкал и, прищурившись, смотрел на него. Было ясно, что он не верит ему. Мне же, неискушенному в подобных делах, исповедь убийцы показалась вполне правдоподобной. Со слов Григория выходило, что в Мурманске, сойдя с корабля, он познакомился с двумя кавказцами. Они пили на какой-то квартире, потом еще на одной, а потом он ничего не помнил. Очнулся в незнакомой комнате, в руках – нож, на полу – трупы хозяев. Он испугался, бросился бежать. Григорий понимал, что все улики падают на него. Но за те два дня, что ему удалось остаться на свободе, он сумел разыскать кавказцев, вычислив первую квартиру. Они и не скрывали того, что убийства и изнасилования – дело их рук. Но сказали, что ему все равно не отвертеться и будет лучше, если он уедет вместе с ними в Чечню. И еще предложили пронести на корабль мощный заряд взрывчатки. Григорий понял, что его попросту посадили на крючок именно ради этой цели. Началась драка. Его ударили чем-то тяжелым по голове, а затем выбросили из машины на улицу. Там его и забрали в милицию. Следователь не поверил ни единому его слову, а может быть, он уже был подкуплен чеченцами. Нужен был преступник, чтобы отмазать их. И им оказался Григорий. Потом – изолятор, допросы, выбивание признания. Каждодневные избиения. Он понимал, что ему грозит смертная казнь. И во время следственного эксперимента решился на отчаянный шаг. Выбив головой стекло, совершил прыжок с третьего этажа, уцелел, бросился бежать. Скрывался на окраине города, в каком-то сарае. Потом удалось пробраться в товарный состав. Жил некоторое время в Москве, скитался по чердакам, собирал объедки. Все это время его тянуло в Полынью. Хотел встретиться с моим дедом, спросить у него совета, как жить дальше. Арсений Прохорович был у него вроде учителя и относился к нему всегда как к родному внуку. И он отправился сюда. Пришел в поселок ночью, постучался к матери. Все рассказал ей, всю правду. А вот деда уже не застал… Что же теперь было делать? Оставаться здесь или идти скитаться по России вечным изгоем? Была даже мысль уйти в какой-нибудь монастырь. Но он решил пока пожить в пустующем доме Арсения Прохоровича. Тут, в подвале, было укромное место, вроде небольшой комнатки с дренажной системой для воздуха, укрытое сверху цементной плитой. Так просто сдвинуть ее было нельзя. Требовалось повернуть рычаг под нижней ступенькой лестницы, и тогда мощная пружина ослабевала, а плита подавалась в сторону. Точно такой же рычаг был и внутри комнатки, чтобы вернуть плиту на место. Об этом Григорий знал еще с детства, когда проводил у деда все свободное время, обучаясь его хитростям во врачевании. Он жил там некоторое время, пробираясь по ночам к матери и запасаясь продуктами. Потом подыскал себе еще одно лежбище – на болоте. Так, на всякий случай. И оно ему пригодилось, когда в Полынью приехал я…

– Так это за тобой я гонялся в свою первую ночь в Полынье? – спросил я.

– Да, за мной. Но я не хотел вас пугать. Так получилось.

– А кто подложил под лестницу мечи?

– Не знаю. Когда вы приехали, я провел этот день у своей матери. И вернулся сюда только ночью.

– Значит, ты ничего не знаешь и о тетрадках деда?

– Они куда-то исчезли. Я несколько раз обшаривал весь дом, но не мог их найти. Я знаю, какую ценность они представляют. Ведь там собраны рецепты на все случаи жизни. Даже такие, которые и не снились нынешним докторам. Арсений Прохорович очень дорожил ими.

– Странно. Я сразу же наткнулся на них в подвале, под лестницей. Словно бы кто-то специально подбросил их мне на глаза. А потом они исчезли.

– Вы знаете, – шепотом произнес Григорий, – мне всегда казалось, что в этом доме кроме меня порой бывает кто-то еще… Но он до того ловок, что я никогда не мог увидеть его или застать врасплох. Но он навещает дом – в этом я уверен точно. Может быть, этот человек и подложил вам мечи? И тетрадки. Но как они оказались у него?

– Вопросы здесь будем задавать мы, – грубо остановил его Марков. – Давай ври дальше.

– Егор, сними с него наручники, – попросил я. – Никуда он отсюда не убежит, потому что некуда.

С большой неохотой Марков щелкнул браслетами и убрал их в сумку.

– Только одно лишнее движение, – предупредил он, – и…

– Понял, – ответил Григорий, разминая запястья. Потом посмотрел на меня и продолжил: – Я жил здесь до того времени, пока не приехали ваши гости. И тогда я понял, что оставаться тут больше нельзя, слишком много народа.

– А ты, значит, любишь философствовать в одиночестве? – съязвил Марков.

Григорий теперь обращался только ко мне:

– Я ушел на болото, в свое лежбище. Там было довольно уютно, а многого мне не надо.

– Постой, – остановил его я. – А та ночь, когда мы тут затеяли беготню… Кто-то вывернул пробки, потом жуткий крик… Говорящая кукла на веранде, напугавшая Машу до истерики… Наконец, живая гадюка в моей постели. И перевернутый подсвечник, от которого чуть не случился пожар. Чьих рук это дело?

Григорий покачал головой.

– Я ушел еще в сумерках, – произнес он. – Говорю же вам, что в доме бывает кто-то еще. Наверное, он все это и учинил. Я никогда не вредил вам… Ни вам, ни кому другому. Я жил на болоте, а когда начались все эти убийства – мне рассказала о них мать, – я испугался. Я решил, что все подумают на меня.

– На кого же еще? – сказал Марков.

– Егор, остынь, – посоветовал я.

– Да нет, я понимаю, – отозвался Григорий. – Я самая удобная мишень. А друг ваш, как посмотрю, такой же следователь, что и тот, в Мурманске… Потом мое лежбище обнаружил булочник Раструбов, я еле успел спрятаться в кустах. Теперь – все, решил я, хана. Он непременно приведет туда людей. Меня схватят и разорвут на куски. И я снова решил перебраться сюда, в ваш дом. Но я никого не убивал, поверьте… – закончил он.

– Да мы-то тебе верим, – усмехнулся Марков. – Вот поверит ли прокурор?

– А вчера ночью ты слышал что-нибудь подозрительное? – спросил я.

Григорий секунду помедлил.

– Я видел… – тихо сказал он.

– Что именно?

– В середине ночи я решил пробраться на кухню и разжиться немного хлебом и водой.

– Ворюга, – процедил Марков.

– Но когда я чуть приоткрыл люк, то увидел босые ступни ног и опущенное острие меча. С него уже стекала кровь. Я тотчас же спустился по лестнице вниз. Как я понял, на кухне кого-то убили. И еще… Мне кажется, что это были женские ступни. Уж больно небольшие.

– Если это верно, – задумчиво промолвил я, – то подозрение в убийстве Николая теперь падает на Машу или Ксению.

– Или Милену, – добавил Марков. – Но, по-моему, все это вранье.

– Я готов поклясться на чем угодно, – произнес Григорий. – Вы же разумный человек: зачем мне рубить сук, на котором сижу? Зачем кого-то убивать? Наоборот, я должен быть тише воды ниже травы. Я бы давно уже покинул Полынью, если бы не оползень… Что вы решили со мной делать?

Мы с Марковым переглянулись. Егор пожал плечами, словно перекладывая всю ответственность на меня.

– Пока останешься здесь, – сказал я. – Я покажу тебе твою кровать.

– Ежели так, – с облегчением вздохнул он, – то позвольте мне спуститься вниз, в подвал. Там мне будет привычнее.

– Как хочешь, – согласился к, а Марков так хрустнул суставами пальцев, словно предупреждал, что будет с ним в случае чего.

После того как Григорий удалился в свою нору, мы на всякий случай завалили оба люка – на кухне и в комнате Ксении – тяжелыми вещами. Потом еще раз обсудили услышанное, взвесив все «за» и «против». Я склонен был доверять этому несчастному человеку, преследуемому судьбой. Марков – нет.

– Не отдавать же его на растерзание толпе? – произнес я.

– Нет, конечно… Но и держать в доме потенциального убийцу опасно.

– Пусть живет. Будем за ним приглядывать. Пойми, если бы он захотел, то давно бы уже всех нас вырезал, как кур. Неужели ты, когда работал в милиции следователем, так же издевался над подозреваемыми?

Марков посмотрел на меня, почесал затылок, но ничего не ответил. Потом улыбнулся:

– Ладно, гуманист, давай спать. Утром разберемся…

А утром, перед тем как мы сели завтракать, я сказал Милене, чтобы она приготовила еще одну чашку, поскольку нас будет шестеро. Пока Марков объяснял им, кого я выловил вчера ночью, я спустился в подвал, нашел под первой ступенькой лестницы скрытый дугообразный рычаг и повернул его на себя. Потом ухватился за цементную плиту, и она с легким скрежетом подалась в сторону. Вниз вели несколько каменных ступенек. Подсвечивая себе фонариком, я спустился в крошечную каморку, настоящий земляной чулок примерно три на три метра. У стены, на подстилке из поролона, лежал Григорий.

Возле его головы стояла канистра с водой, керосиновая лампа, несколько свечей. Вот, пожалуй, и все, что тут было.

– Я все думаю, – произнес Григорий ровным голосом, – за какие такие грехи меня наградила судьба столь жестокими испытаниями? И знаете, к какому выводу я пришел?

– А ты, видно, так и не спал всю ночь? – промолвил я. – И что же ты надумал?

– Я мечтал воспользоваться знаниями вашего деда, Арсения Прохоровича. Я считал, что он всемогущ, и ловил каждое его слово, буквально впитывал в себя. Я тоже хотел быть таким. – сильным, независимым, излечивающим людей от болезней, которого все любят… Но это было не желание помогать, а обыкновенная гордыня. Я думал возвеличить себя с помощью его мастерства. Вы знаете, что Арсений Прохорович был колдуном?

– Об этом все говорят, но я в эти сказки не верю.

– Напрасно. Они существуют. И я стремился к тому, чтобы он передал мне свой дар. – Григорий посмотрел на меня и добавил: – Извините… По праву именно вы должны были наследовать ему. Так заведено. Но вас не было, вы были далеко. Простите, если я пытался перейти вам дорогу.

– Да ради Бога! – отмахнулся я. – По правде говоря, мне этот «дар» даром не нужен. И что же произошло дальше?

– Он умер, а я остался ни с чем. И за это мое стремление к колдовству меня наказывает судьба и Бог. Теперь я понимаю это.

– Пойдем чай пить, – сказал я. – Нас ждут.

– А можно? – оживился он, и его глаза радостно вспыхнули. – Я сто лет не сидел в человеческом обществе.

– Вот и посиди. Только не обращай внимания на некоторые косые взгляды, которые на тебя поначалу будут бросать. Им надо привыкнуть.

– Разумеется, – сказал он. – Что угодно, лишь не гоните меня прочь.

В зале нас встретили с напряженным любопытством, а Маша – так даже с нескрываемым ужасом. Григорий поздоровался, скромно сел на краешек стула. Он тоже чувствовал себя неловко. Я же думал о том, что он увидел на кухне, когда приподнял крышку люка. Чьи это были босые ступни ног? Маши? Ксении? Или… Милены? Какие-то нехорошие, гнусные подозрения о моей жене стали закрадываться в голову. А что, если Николая убила действительно она? Нет, не из-за своей подруги, а по какой-то другой, неведомой мне причине. Может быть, ее и Комочкова связывала какая-то тайна? Я внимательно посмотрел на нее и встретил ее встревоженный взгляд. Чего она опасается? Теперь мне казалось, что Милена знает о том, что нам поведал Григорий. Вот так всегда: стоит мне в чем-то засомневаться, и я уже начинаю развивать эту тему до конца.

Марков между тем продолжал невозмутимо осыпать Григория различными вопросами, касающимися его жизни, и не только ее. Наш новый собеседник оказался совсем неглупым парнем, начитанным, самобытно образованным, склонным к глубоким размышлениям. Он производил впечатление человека, который относился к испытаниям судьбы философски, принимая их как должное. И уж никак не походил на кровожадного и безумного маньяка-убийцу. Кроме того, меня поразила его любознательность. Он спрашивал обо всем, что происходило за последнее время в стране и в мире. Видимо, более всего он страдал от отсутствия информации.

После завтрака мы оставили его вместе с женщинами и Сеней Барсуковым, а сами понесли тело Комочкова к церкви, положив покойного на самодельные носилки. Отец Владимир подтвердил свое обещание отслужить панихиду сегодня же вечером. Вернувшись назад и прихватив лопаты, мы отправились на кладбище, готовить могилу – последний скорбный приют для нашего друга. Здесь нас разыскал Громыхайлов.

– Пойдемте скорее, – сказал он. – Еще одно убийство…

Мы уже кончили копать и торопливо пошли вслед за ним. По дороге он рассказал нам, что случилось. На рассвете Викентий Львович Дрынов услыхал крик, донесшийся из соседнего дома: там жил одинокий старик, тот самый Ермолаич, который плел из ивовых прутьев корзины. Дрынов почему-то не придал этому крику никакого значения и снова уснул, а часа полтора назад забеспокоился. Обычно в это время он уже видел Ермолаича на скамейке за своей работой. Он пошел к дому, открыл дверь и увидел, что старик лежит на полу, лицом вниз, а буквально полчерепа у него снесено садовой тяпкой, которая валялась тут же. И Викентий Львович тотчас же поспешил к Громыхайлову.

– Это Гришка, маньяк, – повторял Петр, размахивая зачем-то своим пистолетом. – Уж попадется он мне – пристрелю, как бешеного пса. Без суда и следствия. – Он вдруг остановился. – А кому вы копали могилу?

– У нас друг умер – сердечный приступ, – отозвался Марков.

– Вот горе! – вздохнул милиционер. – Прямо одна беда за другой. Ну вот мы и пришли…

Возле дверей неказистого домика стоял Дрынов, бледнее обычного, а рядом с ним, спиной к нам, – доктор Мендлев. Увидев нас, они расступились.

– Смерть наступила мгновенно, – произнес Мендлев. – Но до этого он, очевидно, увидел своего убийцу и закричал.

Мы вошли в комнату, где лежал труп. Марков тотчас же склонился над ним, перевернул на спину, осматривая лицо. Все мы сгрудились возле него.

– Отойдите! – прикрикнул на нас Егор. – Вы же загораживаете свет. Кто к нему прикасался?

– Только я, – ответил доктор Мендлев. – Но мне достаточно было пощупать пульс, чтобы понять, жив он еще или мертв.

– Странно, – произнес Марков как-то разочарованно. – Я был уверен, что это работа маньяка. – Он прошелся по комнате, лениво осматривая вещи, а мы не спускали с него глаз.

– Кто же, если не маньяк? – сердито произнес Громыхайлов. – Ясно, что Гришка.

– Да Гриша здесь ни при чем, – отмахнулся Марков и взглянул на меня. Конечно, подумал я, раз он всю ночь провел в моем доме. Наконец-то и Егор понял, что Григорий говорил нам правду.

– Вот еще что, – добавил Мендлев, протягивая на ладони небольшую ярко-красную, с желтыми вкраплениями бабочку, проколотую булавкой. Рисунок на ее крылышках походил на открытый глаз. – Я удивился, что она была пришпилена к горлу Ермолаича. Я совершенно непроизвольно снял ее с кожи. Вы не ее ищете?

– Ее, ее, голубушку! – обрадовался Марков. Он достал из кармана свой заветный спичечный коробок и вытащил оттуда еще две точно таких же бабочки с булавками. Потом убрал их обратно, добавив к ним новую. – Ну, вот. Три совершенно разных убийства, но три одинаковых улики на трупах. Ясно, что маньяк специально оставляет свою метку. Еще когда я осматривал тело той девочки, меня поразила эта находка. Я так и понял, что бабочка появилась на ее шее неспроста. Потом женщина – и тот же знак. Теперь здесь.

– Ну… мастер! – восхищенно произнес Громыхайлов, не спуская с Маркова восторженных глаз. – Прямо Шерлок Холмс!

– Будет тебе, – урезонил его мой друг. – Мы теперь знаем только, что он одинокий любитель бабочек, но где его искать?

– Кстати, эта тварь водится на болоте, – сказал доктор. – Называется она по-здешнему «Летучий глаз». Местные жители ее боятся, поскольку верят, что на болоте стая этих бабочек способна облепить все лицо и человек, не видя ничего вокруг, упадет в трясину. Не знаю, правда ли это?

– Правда, – подтвердил Громыхайлов. – Я сам как-то собирал на болоте клюкву и еле отмахался от них. Приставучие, заразы.

– Надо было стрелять, – посоветовал Марков.

– А где Дрынов? – спросил вдруг я. Он как-то незаметно исчез. И я вспомнил ту сцену, когда мы встретили его на полянке возле болота. Ведь он тоже был большим любителем бабочек…

Когда мы возвращались с Марковым домой, я рассказал ему о своих подозрениях. Лично я теперь не сомневался в том, что Дрынов и есть тот маньяк, которого все ищут. Более того, мне казалось, что именно он и подложил электрические провода на спинку моего кресла во время спиритического сеанса. А может быть, и убил деда.

– Не будем рубить сплеча, – отозвался Егор. – То, что он собирает бабочек, – еще ничего не доказывает. Конечно, бледноспирохетистый заклинатель духов весьма подозрителен. Но… здесь, в Полынье, все такие, в кого ни плюнь.

– А тебе не кажется, что мы словно бы увязли в болоте? Вокруг нас порхает смерть, будто бы та же бабочка «Летучий глаз», а мы ничего не можем поделать. За короткий срок шесть убийств, а что-нибудь изменилось? Такое ощущение, что мы бессильны что-либо предпринять.

– Почему же? В любом деле объективно существует процесс накопления кинетической энергии. Рано или поздно эта энергия должна выплеснуться через край. Либо взорваться. И вот тогда все встанет на свои места.

– Ждать новых убийств?

– Я не имею права кого-нибудь арестовать или задержать. У меня нет таких полномочий. Даже допросить никого не могу.

– Можешь, Егор. В экстремальных ситуациях действуют иные законы. Созданные не крючкотворами-юристами, а предписанные высшим судией – Богом. Кто-то должен стать исполнителем Его воли.

– Для меня все это – абстракция. Я практик.

– Сама жизнь докажет тебе, что ты не прав. И очень скоро.

Говоря это, я и не знал, насколько окажусь прав. События этого дня и все последующие уже выходили за рамки общечеловеческих законов и словно бы направлялись дьявольской рукой. Ужас, охвативший жителей поселка, сделал людей неуправляемыми, они как бы потеряли разум, взбудораженные убийствами, следовавшими одно за другим. В своем древнегреческом мифе Намцевич оказался искусным пророком: Лернейская гидра очнулась и напала на Полынью… И самое страшное было в том, что она вселилась в каждого, и каждый теперь словно бы носил одну из ее ядовитых голов.

Стали вспыхивать беспричинные драки, вспоминались старые обиды, и сосед шел на соседа. Особенно лютовали те, кто всю жизнь считал себя обиженным или обделенным чем-то. На колонию рыбаков напали мужики с северной окраины поселка, которые издавна копили на них злобу. Стычка между ними разгорелась среди бела дня. Появились и первые раненые. Один из рыбаков лежал со сломанной рукой, а двое из нападавших получили травмы головы. Снова была предпринята попытка «монковцев» захватить церковь. Женщины толпились возле дома зажиточного старосты Горемыжного, требуя продуктов. Часть из них двинулась к особняку Намцевича, но была очень быстро разогнана охранниками, которые выпустили несколько автоматных очередей поверх голов. Милиционер Громыхайлов и несколько его добровольных помощников рыскали по всему поселку и его окрестностям в поисках Григория, бесцеремонно врывались в подозрительные дома, где по большей части занимались откровенным грабежом. В довершение всего к вечеру, когда мы находились на панихиде в церкви, отдавая последнюю дань памяти Николаю Комочкову, в Полынье случился первый пожар. Группа лиц, возглавляемая и подстрекаемая пекарем Раструбовым, подпалила дом Зинаиды. Они считали, что именно там прячется маньяк, ее сын. Возможно, здесь были и иные причины, личного характера. Огонь, охватив строение, перекинулся и на два соседних дома. Через час все было кончено, все три дома выгорели дотла. Самой Зинаиде удалось спастись лишь чудом. Ее, с сильными ожогами, вынесли люди Ермольника из отряда самообороны. Позже продавщицу магазина поместили в медицинский пункт доктора Мендлева, где она получила квалифицированную лечебную помощь. В условиях подобного разброда и анархии в поселке реально существовали лишь две силы, которые могли бы противостоять творившемуся беспределу. Это была вооруженная охрана Намцевича и местный отрад самообороны Ермольника. Но первые словно бы наблюдали за происходящим издалека, не вмешиваясь в события, а вторые просто не могли поспеть во все горячие точки. Третья же сплоченная и организованная группа – «монковцев» – все больше и больше начинала чувствовать себя в Полынье подлинными хозяевами. После панихиды и состоявшихся сразу же похорон Комочкова мы вернулись домой, где оставался один Григорий, подавленный всем происходящим. А через полчаса произошел инцидент, касавшийся уже непосредственно нас.

Когда мы сидели на кухне и готовились помянуть Николая (у меня оставалась еще одна бутылка водки), стекло в окне вдруг с треском разлетелось вдребезги, осыпав нас осколками, а на стол упал здоровенный булыжник. Тотчас же с улицы донеслись возбужденные выкрики. Небольшая толпа, скопившаяся около калитки и забора, состоявшая в основном из пьяных мужиков, угрожающе потрясала кулаками и палками. Они кричали, что это мы привезли в Полынью все беды и что нас надо как следует проучить. За первым камнем последовал второй, который разбил окно в соседней комнате. Милена и Маша сидели бледные и притихшие, да и я несколько растерялся, подумав о том, что если толпа ринется в дом, то нам придется весьма худо. Их было раза в три больше, чем нас. Только один Марков чувствовал себя словно бы в своей стихии. Быстро вскочив, он выбежал во двор, где ухватил с земли длинную жердь, которая валялась там с незапамятных времен, будто бы ожидая именно этой минуты. Мы видели в окно, как Марков, издав какой-то воинственный кельтский клич, с жердью наперевес бросился к калитке. Натиск его был столь стремителен и угрожающ, что в стане неприятеля сначала возникла пауза-заминка, затем растерянность, а потом враг и вовсе позорно ретировался, не желая, очевидно, связываться с явным сумасшедшим. Марков милостиво не стал преследовать бежавших и, гордый своей викторией, вернулся обратно.

– Объявляю им конфузию, – заявил он. – Эх, горе-вояки, им бы только лаптями щи хлебать!

– А что ты там кричал? – спросил я, убирая со стола осколки стекла.

– Я и сам задрожал от страха, – сказал Сеня. Похоже, что так орут охотники за черепами на Калимантане.

– Нет, это был рык голодного ягуара, – вставила Маша.

– Могу повторить, – усмехнулся Марков.

– Не надо, – попросил его я. – Лопнут остальные стекла.

Однако дело принимало скверный оборот. Пьяная атака могла повториться ночью. Вдвоем с Барсуковым мы забили разбитые окна досками и укрепили калитку, подперев ее изнутри бревнышками. Конечно, все это было не слишком надежно, но я придумал еще один способ обезопасить наш ночной покой. Я соорудил нечто вроде сигнальной системы, развесив вдоль забора пустые бутылки, благо что их в доме оказалось больше, чем требовалось в приличном жилище. Теперь без стекольного звона вряд ли кто смог пролезть во двор. И все-таки мы решили вновь установить ночное дежурство.

– У меня все равно бессонница, – сказал Григорий. – Я привык спать днем… Поэтому, если не возражаете, я готов бодрствовать до утра.

Мы согласились. Этот человек, еще недавно вызывавший нашу неприязнь и опасение, как-то быстро вошел в доверие, и его уже стали принимать за своего. Словно бы он заменил собой умершего Комочкова. Особенно, как ни странно, любознательное благодушие Григорий вызывал у женщин – Милены и Маши. Дамским сердцам всегда нужен какой-нибудь несчастный, изгой, чтобы направить на него свою нерастраченную жалость и милосердие. Хотя у Барсукова и Маркова беглый арестант продолжал вызывать скрытую неприязнь.

Перед сном я предложил провести небольшой следственный эксперимент. Меня не отпускала мысль о тех женских ногах, которые видел Григорий, приоткрыв крышку люка в роковую ночь убийства Николая. Чего проще повторить эту сцену? Не так уж похожи ступни Милены и Маши. И если бы Григорий не узнал их, то мы бы сразу же исключили двух подозреваемых. Я тогда почему-то не подумал о том, что бы мы стали делать, если бы он узнал их? Но мое предложение и так вызвало бурные возражения со стороны женщин. И Маша и Милена наотрез отказались демонстрировать свои лодыжки.

– Я стриптизом не занимаюсь, – сказала Маша. – Все это глупости.

– А я босиком не хожу, – произнесла Милена. – И тебе это хорошо известно.

– Значит, вы сознательно сваливаете все на Ксению? – спросил я.

– Ну почему же? – ответила Милена. – Если вам всем так хочется, чтобы убийцей была именно женщина, то… вот вам вариант: ваша таинственная Девушка-Ночь. По слухам и разговорам, она очень ловка и вездесуща. Может быть, именно она и совершила всю эту серию убийств?

«А ведь и правда, – подумал я. – Кажется, она действительно не пользуется обувью, а ходит босиком…» И все-таки мне было жаль, что они обе отказались от этого эксперимента. У меня бы свалился с души камень. Не хотелось верить, что кто-то из них – Маша, Ксения или Милена убила Комочкова.

Мы разошлись по своим комнатам, а ночью мне приснился скверный сон. Очевидно, возбуждение последних дней как-то сказалось на моей нервной системе. Это был даже не сон, а какие-то полубредовые галлюцинации с чередой лиц и картинок. Вот шел по солнечной дороге, ведущей в Полынью, Коля Комочков, чему-то улыбаясь, а груды камней бесшумно летели вниз… Озерная гладь подернулась зыбкой рябью, и на берегу лежал труп человека – это мой дед, и я вместе с Миленой приближаюсь к нему. Он поднимает голову… лицо деда неузнаваемо. Это он, но взгляд совершенно безумен и страшен… Мы куда-то бежим, падаем, поднимаемся, снова бежим… Кричат люди, они преследуют нас… И впереди только болото… Кто-то манит нас к себе, протягивает руки… Они тянутся из трясины… Ксения? Да, это она… встающая в полный рост, звонко смеющаяся… «Я живая, – говорит она. – Здесь тепло и покойно, идите ко мне…» Теперь слышится лишь мой крик, а Милена зажимает мне рот ладонью…

– Тихо, успокойся, – услышал я ее голос и очнулся. Она поцеловала меня, прижимаясь всем телом. – Что тебе снится?

– Не помню, – отозвался я. – Ксения… Мне кажется, она утонула в трясине.

– Нет, не может быть… Ведь Раструбов сказал, что вывел ее на дорогу.

– Раструбов? – Я подумал о нем. – Раструбов… Почему он так гнусно улыбался, когда говорил об этом? Что он за человек?

– Тебе везде мерещатся убийцы, нелюди… Я чувствую, что даже обо мне ты думаешь такое.

– Да… ты права. Скажи, что тебя связывало с Комочковым?

– Ничего. Только наша общая дружба.

– Это правда?

– Вадим, нельзя так жить, подозревая всех и каждого. Ты сойдешь с ума.

– Мне порой кажется, что это уже произошло. Мы попали в безумное место. Господи, дай нам силы выстоять!

– Когда-нибудь весь этот кошмар закончится… Иди ко мне.

– Я люблю тебя…

Мы снова уснули, а утром нас одновременно разбудили первые солнечные лучи, ласково прикасавшиеся к нашим обнаженным телам. И весь мир снова показался напоенным любовью и добротой. Может быть, так оно и было на самом деле, а мы просто прятались от своих чувств, подражая улиткам? Почему человек всю жизнь обречен жить в клетке, созданной им же самим? Где его желанная свобода и может ли он вообще разумно пользоваться ею? Григорий, как и обещал, не спал всю ночь. Я обнаружил его в зале, где он листал старые журналы, и он доложил мне, что ничего подозрительного за время его дежурства не произошло.

– Если не считать выстрелов, – добавил он. – Похоже на ночную охоту…

– Возможно, так оно и есть, – сказал я, подумав об охранниках Намцевича. Может быть, ради устрашения они палили во время своего «комендантского часа»? Спустя полчаса мы все вместе позавтракали. У нас еще оставалось немного крупы, а вот консервы уже закончились.

– Надо что-нибудь продать, – предложила Милена.

– Зачем? Схожу-ка я лучше к Ермольнику, – сказал я. – У него наверняка что-нибудь найдется…

Но едва я вышел за калитку, как столкнулся с учителем.

– А я к вам, – произнес Клемент Морисович. В руках он держал сумку. – Здесь кое-какие продукты. Их посылает вам… ну, вы знаете кто.

– Валерия?

– Да.

– И конечно, втайне от Александра Генриховича?

– Разумеется.

– Покорно благодарю. – Я отнес сумку в дом, а затем вернулся к учителю. – Как ее настроение?

– Как обычно. Она просила вам передать, что… – Клемент Морисович немного замялся. – Что готовится какая-то акция против отца Владимира. И это очень серьезно.

– Что я должен делать?

– Не знаю. Вам виднее.

– Клемент Морисович, а вы сами-то на чьей стороне?

– Я… ни на чьей. Я не хочу ни во что вмешиваться.

– Трудно остаться посередине.

– Возможно. Теперь о другом. Помните, я обещал вам сказать, кто подложил электрические провода на ваше кресло?

– Я уже догадываюсь, чьих рук это дело. Викентий Львович Дрынов?

Учитель удивленно посмотрел на меня.

– Нет, вы ошибаетесь. Дрынов здесь ни при чем. Я проверил. Это сделал доктор Мендлев. В его кабинете я видел лампу с оторванными проводами.

– Но… зачем?

– Этого я не знаю.

– Спасибо за информацию. – Я пожал его руку. – Скажите, а зачем вы сами посещаете эти спиритические сеансы, вы же образованный человек?

– Здесь мало развлечений, – уклончиво ответил он. – А так… хоть какое-то разнообразие.

– А Дрынов… что он из себя представляет?

– Немного помешан на духах.

– Но это же несерьезно?

– Для него это смысл жизни. Хотя я прекрасно осведомлен обо всех его фокусах. Он прекрасный чревовещатель и имитатор. А когда в темной комнате появлялось какое-нибудь светящееся существо, то здесь тоже не было большой хитрости. Но остальные действительно верили в вызванное им привидение.

– В чем же секрет, Клемент Морисович?

– В человеке, которого он нанимал для этой цели.

– Здесь, в Полынье, я знал только одного артиста подобного рода. Мишка-Стрелец?

– Совершенно верно. Он очень хорошо умел притворяться.

Я задумался. Неожиданная мысль пришла мне в голову. Стрелец был нужен Дрынову для роли духа, но потом он мог стать для него и опасен, поскольку мог разоблачить спирита. И тогда бы все, кто принимал участие в его спиритических сеансах, подняли бы его на смех. То есть уничтожили бы его идею фикс, лишили бы его смысла жизни. Ему бы пришлось либо уехать из Полыньи навсегда, либо жить с клеймом шарлатана. Почему же не предположить, что именно Дрынов убил Мишку-Стрельца? Возможно, что тот стал его каким-то образом шантажировать. Я оставил эту мысль вариться в моей голове, а сам, распрощавшись с учителем, отправился к доктору Мендлеву. Мне не терпелось с ним разобраться. Я не люблю, когда меня пытаются убить так подло и хитро. Уж лучше в открытую.

В кабинет к доктору меня проводила Жанна, вильнув под юбкой своим хвостиком. И я сразу же взял быка за рога.

– Густав Иванович, вот в этом осветительном приборе, – я показал на подоконник, где стояла лампа, – нет проводов. Объясните же дураку, не они ли упали на мое кресло во время спиритического сеанса у Дрынова? Рука духа Бориса протянулась и в ваш кабинет?

– Конечно, – усмехнулся он без тени смущения. – Я сам об этом догадался совершенно недавно.

– Что вы имеете в-виду?

– А то, что кто-то из моих пациентов испортил хорошую лампу. Вы как-то спрашивали меня, куда делся мой нож, выточенный Ермольником. Теперь я вспомнил, кто его взял.

– Кто?

– Тот же, кто и вырвал провода из лампы.

– И этот человек…

– Дрынов, – подтвердил он мое предположение. – Понять не могу, зачем ему понадобились эти вещи?

Я подумал, что Мендлев – человек изумительной выдержки. У него на все был готовый ответ. Или он сейчас мастерски врал мне, перекладывая всю вину на Викентия Львовича, или говорил правду. А лицо доктора было абсолютно спокойно.

– Мишка-Стрелец был убит вашим ножом, – устало произнес я. – Если его взял Дрынов, то именно он – убийца. Более того, у меня есть подозрения, что именно он тот маньяк, которого все ищут.

– Это серьезное обвинение, – сказал доктор Мендлев. – Но раз вы так говорите, то у вас должны быть веские основания.

– Боюсь, что у меня есть только косвенные улики. Когда состоится очередной спиритический сеанс?

– Сегодня вечером. Вы хотите присутствовать?

– Да. И хочу, чтобы вы помогли мне.

– Постараюсь, – пообещал доктор Мендлев.

Я частично посвятил его в свой план, рассчитанный на внезапность и патологическую страсть Дрынова к потустороннему миру. Конечно, я не был уверен и в самом докторе, но у меня не оставалось выбора. Пришло время действовать, иначе Лернейская гидра, в существование которой я начинал реально верить, пожрала бы всех нас. Позднее я отправился к отцу Владимиру и предупредил его о том, чтобы он был начеку: против него готовится серьезная провокация, а исходить она будет, скорее всего, от Монка – лютого врага Христианской церкви. Священник воспринял мое сообщение спокойно, но поблагодарил с легкой улыбкой.

– Все в руках Божьих, – напомнил он мне. – И если что-то случится, на то будет Его воля. Каждый должен нести свой крест по мере сил.

– И все-таки будьте осторожны, – сказал я.

Когда я шел домой, на душе у меня было неспокойно. Вновь резко изменилась погода: на небе сгустились тучи, подул холодный ветер. Какое-то предгрозовое ожидание зависло в тяжелом воздухе. А дома меня поджидал очередной сюрприз – наше жилище было обстреляно из проезжавшего мимо джипа. А зачем они это сделали, можно было только догадываться…

– Стреляли не по окнам, а по крыше, – сказал мне Марков. – Ради профилактики. Чтобы не слишком высовывались.

– Жаль, сегодня вечером мы как раз должны «высунуться». У меня есть идея, как расколоть Дрынова, чтобы он выдал себя. И мне нужны два помощника.

– Считай, что один у тебя уже есть.

Я рассказал Маркову, что нам предстоит сделать. Он усмехнулся, но против моего плана возражать не стал.

– Учти только, – сказал он, – что там соберутся не девицы из благотворительного общества. Дрынов замешан в каком-то преступлении – это ясно. Но и другие тоже. У всех рыльце в пушку. Как бы не повторилась история с электрическими проводами. А возможно, они придумают для тебя какую-нибудь новую пакость. Вот только кто именно? Раструбов, Монк, твой доктор? Когда потушат свет – жди самого худшего. Мементо мори.

– Спасибо, утешил.

– Тебе понадобится вот это. – Марков порылся в своей сумке и вытащил металлическую трубку с оптическим стеклом синего цвета.

– Что это за хреновина?

– Прибор ночного видения. Умыкнул на работе.

– А зачем с собой носишь?

– За бабами подглядывать, как по ночам купаются.

Я положил трубку в карман. Сейчас я чувствовал себя режиссером, ставящим спектакль, и от моего умения зависело многое. Но в этом действе снова требовалась помощь гримера – Милены, которая должна была преобразить Маркова. И нужен был еще один человек, опускающий занавес. Для этой роли я выбрал Сеню Барсукова. Но я никак не ожидал, что он наотрез откажется. Мы ужинали в зале, нахваливая продукты Валерии и ее саму, а я попутно объяснял, что нам предстоит сделать у Дрынова, когда Сеня хладнокровно заявил:

– На меня не рассчитывайте. Я в ваших играх принимать участие не намерен.

– Почему? – недоуменно спросил я.

– Потому что ты сам уже поседел от своих сражений. Хочешь, чтобы и я таким же стал? В нас уже сегодня днем стреляли. А теперь просто убьют. А ведь завтра в городок вернется Ксения, и Раструбов начнет нас поодиночке выводить через болото. И я буду рисковать накануне избавления от всего этого кошмара? Дудки.

– Да ты просто трус! – сказала Милена.

А мы все молчали.

– Пусть трус, – отозвался Сеня. – Но жизнь дороже.

– Жизнь червя, – заметил Марков, презрительно глядя на Барсукова.

Тот усмехнулся, накладывая себе печеночного паштета.

– Можешь называть меня как угодно. Меня это не колышет.

– Считай, что нашей дружбе пришел конец.

– Вот и отлично. Давно пора. В сущности, вы все пустые и бестолковые люди. Хотите, я скажу, что я о вас думаю? Извольте. Марков корчит из себя супермена, потому что страдает комплексом неполноценности. Он боится, что когда-нибудь усомнятся в его способностях, вот и пыжится, как индюк перед курицами. Вадим – мелкий актеришка, обречен на забвение уже при жизни. Потому что характер бабы. Милена и Ксения – две вертихвостки, пустышки, птичий ум, а желание быть светскими львицами. Комочков – царствие ему небесное! – развратный болтун, прохиндей, писака, бумагомаратель…

– А я? – спросила Маша, глядя на него с некоторым ужасом. Да и все мы смотрели на Барсукова как на появившееся вдруг привидение. Его характеристики были убийственно метки, полны необъяснимой желчи и злости. Его словно бы прорвало.

– Ты, женушка моя милая, обыкновенная шлюшка. Мы с тобой все равно разведемся, когда вернемся в Москву. Да у меня у самого есть любовница, если ты хочешь знать. А квартиру я тебе не отдам. Отправляйся в свои Химки, к матери. Вместе с детьми. Еще неизвестно, от кого ты их родила.

– Ну и скотина же ты, – сказала Милена. – Как ты только притворялся столько лет!

– Может быть, ему в лоб закатить? – подумал вслух Марков.

– Ну, закати, ты это умеешь, – отозвался Сеня. – Ничего ведь не изменится. Вы и меня превратили в какого-то недоросля. А я же был отличный поэт. Мне светило такое будущее, которое вам и не снилось. Все растратил впустую… Не по той дороге надо было идти… Не с вами.

– Высказался? – спросил я. – А теперь послушай меня. Ты, Сеня, поэтом бы не стал. Завистливые люди не бывают талантливыми. Твой удел – сочинять рекламные стишки. Наверное, ты проживешь долго. Есть такая пословица: плохие не умирают. Но в старости, когда ты останешься один, ты будешь вспоминать свою жизнь не с грустной радостью, а с черной злобой. И вспомнишь эти минуты – здесь, в Полынье, но не сможешь вернуть то, что потерял безвозвратно. А сейчас – пошел вон!

– Никуда я не пойду, – огрызнулся Барсуков. – Вот доем паштет, а потом завалюсь спать. А вы давайте боритесь, сражайтесь, ломайте себе шеи. Они у вас длинные, как у жирафов.

Некоторое время мы все молчали. Тишину нарушил Григорий.

– Я здесь человек посторонний и благодарен вам за приют и доверие. Хочу предложить себя для той роли, от которой отказался ваш… – Он не сказал слово «друг», и правильно сделал.

– Еще один сумасшедший! – не удержался Барсуков.

– Это невозможно, – сказал я. – Тебе опасно выходить из дома. Может узнать случайный прохожий или там, у Дрынова.

– А почему бы и нет? – заметил Марков. – Милена его тоже загримирует. Кроме того, нам все равно нужен третий.

– Пожалуй, – согласился я. – Тогда давайте готовиться. Время не ждет. Дома остаются три женщины. – Я покосился на Барсукова, но он никак не отреагировал на это. – В случае опасности спускайтесь в подвал. Там есть укромная комнатка, я покажу, как передвигать рычаг. Счастливо оставаться.

Через полчаса я вышел из дома. Марков и Григорий должны были явиться к Дрынову чуть позже по воле заклинателя духов. Но сам он об этом еще не догадывался… У Викентия Львовича меня уже ждали, все местные спириты были в сборе. Учитель встретился со мной взглядом и смущенно улыбнулся, словно извиняясь за свое присутствие здесь. Раструбов враждебно прищурился. Маленький Монк зачем-то стал потирать ладони. Доктор Мендлев подмигнул, как заговорщику. Староста Горемыжный тяжело вздохнул. Рыжая Жанна посверлила меня чуть-чуть своими зелеными глазами. А сам Дрынов радостно провозгласил:

– Наконец-то к нам снова присоединился и Вадим Евгеньевич! Тянет вас все-таки к потустороннему, признайтесь?

– Тянет, – усмехнулся я, а сам подумал: «Чему же ты так радуешься, дуралей? Может быть, это твой последний спиритический сеанс». Снова мы оказались за круглым столом, покрытым бархатом, на котором стояло блюдце с черепом. Окна в комнате были завешены темными шторами, а по углам горели четыре свечи.

– Все, что происходит за стенами дома – пусть там и остается, – сказал Дрынов. – А здесь присутствуют иные силы и явления, которые нам невозможно разгадать никогда. Настроимся же на благоговейное отношение к духам и станем внимать им в тишине и внутреннем созерцании. Приступим, друзья мои?

– Согласны, – отозвался за всех пекарь. Я вспомнил, что в прошлый раз дух Бориса предсказал ему скорую смерть в этом году. Если Раструбов всерьез отнесся к его заявлению, то в его психике несомненно должны были произойти какие-то сдвиги. Он мог в последние дни своей жизни сыграть ва-банк, по-крупному. Но что было ставкой в его игре? Марков сказал, что каждый из них, возможно, причастен к какому-то преступлению. Может быть, сейчас это удастся выяснить…

– Присутствует ли здесь кто-нибудь, кроме нас? – произнес Дрынов, оглядывая помещение. Глаза его сделались пустыми, словно из них вытекла жизнь. Блюдце на столе звякнуло один раз. Это означало: «Да». Я подумал: как ему удается сей фокус? И зачем ему вообще морочить людям голову? В сущности, он мало чем отличался от Монка, такого же шарлатана, только у того были масштабы покрупнее. А Дрынову, очевидно, доставляло наслаждение камерность, закрытость его секты. Блюдце продолжало позвякивать, а Викентий Львович расшифровывал на листке бумаги буквы.

– Его зовут Аспарий, – объявил он наконец. – Он жил во втором веке до нашей эры. Родина его – Персия. Над Полыньей он оказался случайно. Он готов ответить на ваши вопросы.

– Спроси его, сколько я еще проживу… месяцев? – зашептал пекарь Раструбов, навалившись на стол.

– Состоится ли в скором времени Страшный Суд для землян? – проговорил Монк; видно, в своем «монкианстве» он не мог найти четкого ответа на этот вопрос и решил прибегнуть к услугам древнего перса.

– Когда Минздрав вызволит меня отсюда на кафедру? – Этот голос принадлежал доктору Мендлеву.

Посыпались и другие вопросы…

– Спокойнее, господа, по порядку! – урезонил их Дрынов. – Вы же не на базаре. Аспарий может покинуть нас.

Я подумал, что, наверное, Марков и Григорий уже подошли к дому и наш бравый капитан возится с замком. Что ж, ему не привыкать открывать чужие двери. Справа от меня сидел Горемыжный, слева – Мендлев, и я толкнул доктора ногой, напоминая о нашем уговоре. Тот опомнился, виновато взглянул на меня, оставив свое выяснение отношений с Минздравом до более подходящего случая.

– Викентий Львович, пусть Аспарий свяжется с духом одного умершего человека, – попросил он.

– Какого человека? – насторожился Дрынов.

– Он жил здесь, в Полынье.

– Не надо, – ответил за главного спирита пекарь.

– Надо, – произнес я. – И давайте потушим свечи, как в прошлый раз.

– Как угодно, – вяло согласился Дрынов, взглянув на Жанну.

Та быстро встала и, обойдя комнату, потушила все свечи. Комната погрузилась в полную тьму, а Жанна на ощупь добралась до своего кресла. Я достал из кармана прибор ночного видения и посмотрел через глазок на собравшихся. В красно-синем изображении они сами выглядели как духи, слетевшиеся на тайную мессу. Лица у всех были напряжены, пугливы и тревожны. Монк теребил свою длинную бороду, словно черпая в ней силу, Дрынов и Раструбов навалились грудью на стол, Кох сидел с брезгливой гримасой, а Жанна положила руку на колено Горемыжного. «Ай да ведьмочка!» – подумал я. Мне вдруг страшно захотелось немного похулиганить. Я осторожно поднялся, зашел сзади к поселковому старосте, наклонился к его уху и чуть слышно прошептал:

– Пошто прелюбодействуешь, старый козлище?

– Я… я… – отшатнулся от меня Горемыжный. Коснувшись пальцем его темени, я прошептал в другое ухо: – Как у тебя очутилась трость убиенного Арсения Прохоровича, сознавайся…

– Украл… бесхозная… вещь… – забормотал староста, крутя головой. Чувствуя, что старик сейчас впадет в обморочное состояние, я тихо вернулся на свое место.

– Илья Ильич, чего вы там булькаете? – спросил пекарь.

– Да, не мешайте сосредоточиться, – добавил Дрынов.

– Аспарий… он… говорил со мной, – чуть дыша, отозвался Горемыжный.

– Дух Аспария может говорить только со мной, – назидательно произнес Дрынов. – И то посредством мистического блюдца. Успокойтесь. Итак, доктор, мы слушаем вас.

– Вопрос тот же: пусть он свяжется с духом убитого здесь человека, известного нам под именем Мишки-Стрельца.

Блюдце торопливо звякнуло два раза. Я посмотрел через свой прибор на Дрынова. На висках у него взбухли вены, а рот слегка приоткрылся. Раструбов откинулся на спинку кресла, словно ему как-то полегчало. Остальные сидели в тех же позах.

– Это означает – нет, – произнес Дрынов. – Дух Стрельца сейчас находится в низшем астрале, где нет связи.

– Неправда, – сказал я. – Связь есть. Я даже слышал, как дух Стрельца поднимается сейчас по лестнице.

– Чушь! – громче обычного отозвался Дрынов. – Как вы можете это слышать, молодой человек?

– Я обладаю высшими экстрасенсорными возможностями, как и мой дед, – заявил я. – Я, например, вижу даже, как вы сунули руку в карман. Не надо ничего доставать, Викентий Львович.

Дрынов медленно вытащил руку из кармана – в ней ничего не было. Но взгляд его стал блуждать по комнате, словно он искан в кромешной темноте пути к отступлению. Я почувствовал, что моя догадка обретает плоть.

– Дух Стрельца стоит сейчас за дверью, – продолжил я, рассчитывая на то, что Марков слышит мои слова. – Сейчас он откроет ее и войдет к нам.

– Включите свет! – резко выкрикнул Дрынов. От этого возгласа очнувшийся Горемыжный подскочил с кресла, ударился головой о лампочку, и ее осколки посыпались на пол. Теперь даже при всем желании мы не смогли бы зажечь электричество. Дверь скрипнула и отворилась. На пороге зыбко покачивалась небольшая фигура в белом, с таким же мертвенно-бледным, будто фосфоресцирующим лицом. Сидящие за столом издали сдавленный, испуганный вздох. Но больше всего меня интересовал Дрынов, который стал медленно подниматься с кресла. Глаза его расширились от ужаса.

– Опуститесь на место, – произнес я, и главный спирит послушно выполнил мое указание. Фигура в белом плавно выдвинулась на середину комнаты.

– Спрашивайте… – тихим, загробным голосом проговорил Марков. «Из него получился бы неплохой артист!» – подумал я. Мне было хорошо видно через прибор его густо набеленное лицо, куда Милена добавила немного фосфора, но перед другими маячило лишь бледное облако. Горемыжный снова стал впадать в полубессознательный транс, Монк бормотал какие-то свои заклинания, и только учитель Кох с каменной решимостью всматривался в явившийся дух. Я увидел, как рука пекаря тянется к лежащему на блюдце черепу. Доктор не был посвящен в эту часть моего плана и потому также взирал на Маркова с немалым удивлением. А Жанна попросту закрыла лицо ладонями.

– Спасибо, Аспарий, что ты привел к нам дух Стрельца, – произнес я. – Теперь ты можешь удалиться по своим делам. Мы же хотим спросить убитого: кто повинен в твоей смерти?

– Он здесь, – печально откликнулся Марков.

– А убийца несчастной девочки?

– Он также присутствует тут. Пусть тот, кто повинен в убийствах, отзовется…

– Да… – хрипло выдавил из себя кто-то. Я обругал себя за то, что смотрел в этот момент на Маркова, а не на собравшихся. Теперь было поздно. Кто из них произнес это слово? Четыре человека поднялись со своих кресел: Дрынов, Монк, Раструбов и Мендлев. Не шевелились Кох, Горемыжный и Жанна.

– Сидеть, – произнес я. – Дух Стрельца, можешь ли ты сам назвать нам злосчастное имя? Или имена убийц?

В это время пущенный пекарем череп пролетел мимо головы Маркова. Тот даже не шевельнулся. Я подскочил с кресла и стукнул Раструбова по затылку. Потом вернулся обратно.

– Имя? – повторил я. – Мы требуем!

– Его назовет вам ангел смерти, поднимающийся из ада! – гробовым голосом отчеканил Марков. – Он идет сюда, чтобы наказать убийц!

Все присутствующие были парализованы страхом. Мы стали различать какие-то тяжелые шаги, доносящиеся из коридора. Они приближались, медленно и неумолимо, словно к нам двигалось существо из железа.

– Он покарает убийц! – повторил Марков. – Он уже рядом. Он здесь.

Шаги, которые, казалось, сводили с ума, замерли за дверью.

– Не-ет! – заорал вдруг Дрынов нечеловеческим голосом. – Я убийца! Я!.. – Он метнулся к окну, выбив всем телом стекло, и вывалился наружу. Звон разбитого стекла смешался и с другими криками: Жанны, Монка, Горемыжного… Пекарь подскочил к двери, распахнул ее и без чувств рухнул на пол. Лунный свет уже просочился в комнату, и надобность в моем приборе отпала. Я увидел, как Марков повторил за Дрыновым его прыжок, точно так же вывалившись из окна.

– Доктор, – сказал я, похлопав сидевшего без движения Мендлева по плечу, – приведите здесь всех в чувство. «Впрочем, – подумал я, – ему самому нужен нашатырь…» Но у меня не было времени деликатничать. Я залепил Мендлеву здоровенную пощечину, а сам побежал к двери. В коридоре стоял Григорий, отвязывая от ботинок листы кровельного железа, которые напоминали ласты.

– Бежим за ними! – крикнул я на ходу.

Мы выскочили на улицу, различив в конце ее бледную фигуру Маркова. «Раз он взял след, то достанет Дрынова из-под земли», – подумал я. Можно было не торопиться, все равно нам его не догнать. Обернувшись, я сказал Григорию, что финальная сцена была превосходна. Я увидел, что Марков берет курс к водонапорной башне. Неужели Дрынова потянуло на место преступления? Чего он хочет? Мы с Григорием чуть прибавили темпа, но когда подбежали, то оказалось, что все уже кончено. Марков стоял возле бесчувственного тела и тихо ругался.

– Что с ним? – спросил я.

– Дурак, прыгнул со смотровой площадки. Зачем? Разбился насмерть.

– Сам себя наказал, – тихо произнес Григорий и перекрестился.

– Одного убийцу мы выявили, теперь дело за остальными, – сказал Марков и настороженно огляделся. Где-то неподалеку послышалось урчание мотора. А когда фары внезапно осветили нас, Марков толкнул нас обоих в траву. Но было уже поздно. Раздалась автоматная очередь, и пули засвистели где-то над головами.

– Ползите назад, прячьтесь за башню, – проскрежетал Марков. Перекатившись на другое место, он тотчас же несколько раз выстрелил в ответ. Обе фары, рассыпавшись стеклом, погасли. Еще одна автоматная очередь взрыхлила землю на том участке, где только что лежал Марков, но он уже стрелял с колена в десятке шагов отсюда. Кто-то в джипе болезненно вскрикнул. Я подумал, что Егор представляет хорошую мишень в своем проклятом белом одеянии, но он, как уж, катался по земле и стрелял по машине. Дав в ответ еще несколько очередей, джип развернулся и понесся к особняку.

– Вояки… – презрительно произнес Марков, подходя к нам. – Пистолетика испугались. А одного я, кажется, задел…

– Надо уматывать отсюда, – сказал я. – Минут через пять – семь тут будет куча охранников.

– Есть еще время закурить. – Егор вытащил сигарету и зажигалку. Затянувшись, он еще раз посмотрел на мертвое тело Дрынова, а потом приказал: – Теперь – бегом, обойдем поселок по околице!

И мы помчались в сторону болота, к нашему дому.

Всю ночь мы ожидали нападения, готовясь при малейшей опасности отправить женщин в подвал. Марков перезарядил пистолет, а я отдал Григорию свою ракетницу. Сам же достал оставшиеся взрывпакеты и хлопушки, разбросал в коридоре проволоку-петлю, установил кое-где взрывающиеся капсюли. Даже усадил в первой комнате, у входа, свою говорящую куклу-монстра. Конечно, все это были детские игрушки против автоматов, и шансов уцелеть у нас было мало. Единственное наше преимущество заключалось в знании дома, а в его лабиринтах охранники могли запутаться. Но нападения не последовало. Очевидно, там, у водонапорной башни, нас просто не узнали – все произошло мгновенно. Тем более что Марков был загримирован до такой степени, что его не признала бы и собственная мама. К утру мы вздохнули с облегчением, надеясь, что все худшее миновало. Но в одиннадцатом часу, когда мы уже позавтракали, возле калитки затормозил джип. Марков сосредоточенно передернул затвор пистолета. Я сказал женщинам, чтобы они шли в подвал, а сам приоткрыл дверь и выглянул. Вот уж кого я никак не ожидал увидеть, так это самого Намцевича. Он вышел из джипа и помахал мне рукой. В машине осталось двое охранников с автоматами, но сам Намцевич был безоружный. Я вышел из дома и пошел к нему по дорожке. Отворил калитку и пропустил во двор.

– Извините, не могу пригласить в дом – полы моют, – сказал я. – Что вас ко мне привело, Александр Генрихович?.

– Обстоятельства, – широко улыбнулся он. – Некоторые туманные обстоятельства. Нынче ночью возле водонапорной башни произошла перестрелка между моими людьми и одним неизвестным. Там были еще двое, но те спрятались в кустах, словно зайчата. А этот клоун – надо сказать, что он был измалеван белилами до неузнаваемости, – серьезно ранил моего охранника. И вот я думаю: кто бы это мог быть?

– Это вы меня спрашиваете?

– А кроме нас, тут вроде бы никого и нет. – Намцевич оглянулся. – Разве что чей-то дух витает… Там, кстати, позднее был найден труп бедняги Дрынова. Что, забавный спиритический сеанс был?

– Это вам Монк рассказал?

– Ну конечно. Мы же с ним друзья. Как вы с вашим капитаном.

– Не могу сказать ничего определенного, – произнес я. – Мы все спали.

– На ходу? После того как сиганули в окно за Дрыновым…

– Это был дух убиенного Викентием Львовичем Мишки-Стрельца. Я сам видел.

– Забавно, забавно вы все интерпретируете, Вадим Евгеньевич. Чувствуется сценическая школа. Не вы ли и устроили весь этот спектакль? Талантливо, слов нет. Поселок уже шумит и аплодирует. Я понимаю, вы артист и вряд ли умеете хорошо стрелять. Но я не знал, что и капитан ваш, стрелять умеющий, тоже хороший артист.

– Что-то я вас не понимаю.

– Да я и сам порой, по правде говоря, путаюсь в своих мыслях. А почему вы ко мне не заходите? Хотя бы за продуктами.

– А у нас постные дни.

– Завидую. А я вот, грешен, ем все подряд. Так что вы лучше бы не бегали по ночам. Подстрелят ведь… Впрочем, – Намцевич внимательно поглядел на меня, – вы знаете, что у вас есть очень сильный покровитель?

– Догадываюсь.

– Нет, вряд ли. Вот поэтому вы еще и живы.

– Бросьте, я уже одной ногой в могиле. Сам не пойму, как еще трепыхаюсь. Наверное, в силу привычки.

– С вами весело. Жаль расставаться. Значит, в дом так и не пригласите?

– Как-нибудь в другой раз. Когда уборку закончим.

– А стоит ли мыть полы, если дом все равно рано или поздно сгорит?

– Так ведь и особняк ваш не вечен, Александр Генрихович?

– Хм-м… Укол засчитан. Вы, должно быть, чувствуете себя Гераклом, побеждающим Лернейскую гидру? А ведь одна ее головушка – бессмертная…

– Уж не ваша ли, часом?

– А хоть бы и моя, вам-то что?

– Нет, ничего, мое дело сторона. Только Волшебный камень-то – вот он, рядышком. Аккурат головку придавит. Как в мифе вашем.

– Знаете, друг мой, как получить бессмертие? Через других смертных. Я говорю иносказательно, но вы умница, поймете.

– Мозги у меня слабые. – Мне стала надоедать беседа. – Прилечь пора.

– Тогда не буду больше задерживать. Прощевайте.

– Ага. Приветик передайте Валерии.

– Непременно, – согласился Намцевич и откланялся.

Я смотрел на отъезжающий джип и видел злые глаза его охранников: будь их воля, они бы разорвали меня на куски. Потом тщательно запер калитку и вернулся в дом.

– Надо было нам захватить его заложником, – сердито обронил Марков. – Тогда бы мы могли диктовать условия. О чем вы болтали?

– Наша беседа имела глубокий подтекст. Он намекнул, что может прихлопнуть нас в любой момент. Но что-то ему мешает.

– Значит, у нас еще есть время. Постараемся использовать его на полную катушку.

– По-моему, Жора, он помешан на идее бессмертия. Вот только зачем оно ему нужно?

– А тебе – нет?.

– Да ведь и тебе тоже. Нормальный человек должен прожить жизнь и умереть, и в этом нет ничего стыдного или горького. Так заведено, и если уж смерть пришла к Сократу, Наполеону, Пушкину, то какой смысл жить вечно таким типам, как Намцевич? Или нам с тобой? Земля должна утрамбовываться мертвыми, чтобы рождать людей заново. В этом смысл. А бессмертие – всего лишь потуги гордеца, страдающего запором. Это – сатанизм, все та же продажа души дьяволу.

– Вадим прав, – заметил стоявший рядом с нами Григорий. – Я понял это, когда еще был учеником у вашего деда. Вы знаете, что в последние годы он также искал рецепты бессмертия?

– Неужели? – спросил я. – Нет, не знал. Да и откуда? Я видел-то его в своей жизни всего ничего.

– Да, так оно и было. И когда он стал заниматься этой… проблемой, то и сам начал меняться. Мне это было хорошо заметно, поскольку я постоянно был рядом с ним. Характер его изменился, весь внутренний мир. Он стал неуравновешенным, злым, словно бы потерял покой. Порой мне даже казалось, что он сходит с ума. А однажды, когда я спал, я очнулся от его взгляда. Мне стало страшно. Это были глаза убийцы… Извините, если я как-то задел вас.

– Нет, ничего, мне просто любопытно. А все его вокруг так нахваливают. Прямо отец родной.

– Это потому, что они не знали его так близко, как я.

– Что же было потом?

– Я ушел на флот. А дальнейшее… вам известно. Больше нам не удалось свидеться.

– Дедулю замочили из-за его рецептов, – уверенно сказал я. – Это теперь понятно. Тот же Намцевич, гад! Бессмертия ему захотелось. А хрен с редькой?

– Кончайте трепаться! – взорвался вдруг Марков. – Развели тут философскую сырость: бессмертие – смертие, вечность – конечность… фигли-мигли! Проветривать после вас надо помещение. Давайте лучше обсудим наши дальнейшие планы. Маньяк-то еще не пойман.

– А Дрынов? – спросил я.

– Да какой он маньяк! Пришил Стрельца из страха, что тот его разоблачит. А бабочек-то к убитым другой прикладывает. А кто зарезал тетушку Краб и Комочкова? С этим еще тоже надо разобраться.

– Ну, ты у нас парень ушлый, докопаешься.

– А я уже почти знаю – кто это. Дай только Бог не ошибиться. – Он выразительно посмотрел на меня. – У тебя не осталось водки?

– Только бутылка вермута.

– Тащи. Я расскажу вам, что будем делать дальше.

Спустившись в подвал, я увидел там Сеню Барсукова, сидящего на цементной плите.

– Ты что здесь делаешь?

– Так ведь джип подъехал.

– Как подъехал, так и уехал. Выходи. Милена с Машей уже давно наверху.

Прихватив бутылку вермута, я поднялся через люк на кухню, и мы выпили по стакану.

– Иногда то, о чем ты постоянно думаешь, материализуется, – произнес вдруг Григорий.

– О чем ты?

– О Дрынове. Он устраивал все эти спиритические фокусы и в то же время верил в реальность духов, а потом и сам попался в ловушку.

– Мне его ничуть не жалко, – сказал Марков. – Его настигло возмездие за Стрельца, которого он заколол. Весьма подло.

В это время меня кто-то окликнул с улицы. Я вышел на крыльцо и увидел Раструбова, стоявшего около калитки.

– Пойдемте в дом, – сказал я.

В прихожей я отодвинул ногой говорящего монстра и выключил надоевший всем магнитофон. Надо заметить, что Маша, которую так напугала эта кукла в первую ночь, теперь стала относиться к ней даже с какой-то симпатией. О, женщины! Кто их поймет?

– Как вы себя чувствуете после вчерашнего? – спросил я. – Не хотите ли вермута?

– Нет, дело прежде всего, – хмуро отозвался пекарь, подозрительно косясь на вошедшего в зал Маркова. Здесь уже сидели Барсуковы и Милена. Григорий, которого нельзя было никому видеть, нырнул в подвал.

– Так что за дело?

– Да все то же! Утром я уже побывал в городке и встретил там вашу подружку. Она сдержала обещание и вернулась вовремя. Деньги у меня. Могу теперь провести через болото следующего.

– Я! Это я, меня надо отправить, – быстро откликнулся Сеня. – Когда пойдем?

– Да хоть сейчас, – усмехнулся пекарь. Его тараканьи усы встопорщились, а глазки заблестели. – А знаете, пожалуй, я выпью стаканчик вашего вермута.

Я ушел на кухню и вернулся с бутылкой.

– Как себя чувствует Ксения? – спросил Марков, внимательно глядя на пекаря.

– Как и положено. Цветет и пахнет. Приветик вам передает. Я вот что подумал: вы, наверное, считаете меня очень корыстным человеком? Напрасно. Ежели хотите, так я вас всех поодиночке проведу через болото на дорогу. А тех денег, что она уже передала, хватит.

– Да вы просто молодчина! – воскликнул Сеня и посмотрел на нас. – Ну? Что же вы?

– А я тут как-то уже прижился, даже нравится, – произнес Марков. – Но мы подумаем над вашим предложением.

– Думайте скорее, у меня настроение быстро меняется. – Пекарь как-то сник. Марков незаметно поманил меня пальцем. Я вышел вслед за ним в прихожую.

– Вот что, – сказал он. – Передай Милене, чтобы она задержала Раструбова и Сеню как можно дольше. Пока мы не вернемся.

– А куда мы пойдем?

– Увидишь.

Минут через пять мы уже торопливо шли по улице.

– Ты заметил, что у него сапоги чистые, а ведь он по болоту шлепал, – обронил Марков на ходу.

– Может быть, помыл, прежде чем к нам идти?

– А потом опять через трясину топать? Нет, тут другое.

Мы подошли к дому Раструбова, и Марков, воровато оглянувшись, начал ковыряться в замке.

– Остынь, Громыхайлов идет, – сказал я, загораживая его спиной.

– А он нам не помеха, зови его сюда.

Я помахал милиционеру рукой.

– Чего это вы тут делаете, ребята? – спросил он, выдыхая алкогольные пары, от которых я покачнулся.

– Булочки хотим спереть, – не оборачиваясь, отозвался Марков.

– А у него еще и самогон есть, – деловито произнес Петр.

Наконец дверь подалась, и мы вошли в дом.

– Петя, ты как официальное лицо присутствуешь при обыске, – заметил Марков.

– А что будем искать? – поинтересовался я.

– Я сам найду что надо, а ты не мешай.

Марков работал быстро и без лишних движений.

Открыл ящики письменного стола, потом полез в старый комод, заглянул в шкаф. Там, под постельным бельем, он обнаружил небольшую шкатулку и вытащил ее на свет. Отковырнул замок перочинным ножиком.

– Гляди, – сказал он. Внутри лежали золотые и серебряные цепочки, серьги, колечки. – Узнаешь вот это? – Он подкинул на ладони две сережки.

– Кажется, их носила Ксения, – тихо сказал я.

– Не кажется, а точно. У меня глаз наметан. А вот и медальон. Все сходится.

– Чей это медальон?

– Комочкова.

Мысли туго варились в моей голове, и, пока я соображал, Марков обшарил кухню и обнаружил на полке стеклянную банку.

Она была наполнена мертвыми болотными бабочками «Летучий глаз».

– Ясно теперь? – обратился он ко мне и Громыхайлову. – Раструбов – убийца, маньяк. Это он задушил девочку, женщину и зарубил старика Ермолаича. И оставил свои метки – этих бабочек, которых ловил на болоте.

– Значит… и Ксению – тоже? – спросил я.

– Да, – подтвердил Марков. – К сожалению, ее уже давно нет в живых.

– А откуда у него взялся медальон Комочкова?

– Потом объясню. Сейчас некогда.

– Я застрелю его, – сказал Громыхайлов, сделав большой глоток из бутылки, которую он нашел на подоконнике. У него были свои поиски, также увенчавшиеся успехом.

– Если успеем, – мрачно произнес Марков, отбирая у милиционера бутылку. – Надо поторопиться.

Когда мы подбежали к нашему дому и ворвались внутрь, Раструбова там уже не было. Ни его, ни Сени.

– Я не смогла их больше задерживать, – сказала Милена. – Мы с Машей чуть ли не танец одалисок исполнили, но они так торопились…

– Когда они ушли? – прикрикнул на нее Марков.

– Минут пять назад.

Теперь мы бросились к болоту, а Петя показывал кратчайший путь. Остановившись возле самой трясины, мы увидели метрах в ста перед нами две фигуры. Впереди шел пекарь, за ним неуклюже прыгал с кочки на кочку Сеня Барсуков.

– Раструбов, стой! – закричал Марков.

И он, и Громыхайлов вытащили свои пистолеты. Обе фигуры остановились, повернувшись к нам. Марков потряс над головой банкой с бабочками.

– Иди сюда, цыпочка, я тебе корм приготовил!

Сообразив, что все кончено, пекарь вновь повернулся к нам спиной и запрыгал по кочкам.

– Стой, стрелять буду! – заорал Громыхайлов. Тут же Марков выстрелил в воздух. Раструбов замер. Между ним и нами маячила фигура Барсукова, который, не понимая, что происходит, стоял в полной нерешительности. Петя выстрелил три раза подряд, и я с тревогой подумал, что он скорее попадет в Сеню, чем в ускользающего пекаря. Руку милиционера так трясло, что тут уже стоило опасаться и за свою жизнь. Но выстрелы все равно сделали свое дело, хотя бы психологическое, приведя Раструбова в такое неуравновешенное состояние, что он заторопился еще сильнее. Последний его прыжок стоил ему жизни. Поскользнувшись на кочке, он упал в трясину, которая стала его медленно засасывать. Мы слышали его отчаянный крик – смертельный вопль загнанного зверя… Вот еще на поверхности видна голова Раструбова… Потом трясина издала животное бульканье и поглотила свою жертву. А в ушах продолжал стоять его последний крик, полный нерастраченной злобы. Мы с Марковым переглянулись. Маньяк нашел свой конец на болоте, одна голова Лернейской гидры была срублена.

– Сеня! – крикнул Марков. – Сможешь допрыгать до нас?

– Попробую! – отозвался Барсуков.

Опираясь на длинный шест, он перескочил на одну кочку, затем на другую. И так, медленно и неуверенно, стал преодолевать трясину.

– Ничего, дойдет, – произнес Громыхайлов. Но когда до нас оставалось метра три, Барсуков оступился и погрузился по пояс в топкую грязь. Болото стало засасывать его. – Шест тяни! – заорал Громыхайлов.

Ухватившись за протянутый нам конец, мы втроем вытянули Барсукова из липких лап смерти. Он лежал на берегу, обляпанный грязью, и тяжело дышал.

– Скажи спасибо, что мы подоспели вовремя, – заметил Марков. – Иначе это была бы твоя прощальная гастроль.

– Я все понял, – произнес Сеня.

– Тогда отдыхай…

Мы присели рядом с ним и закурили по сигарете.

– Ну что ж, – сказал Громыхайлов. – Пойду составлю протокол, а заодно и опечатаю дом Раструбова.

– Не забудь и самогона глотнуть, – напомнил ему Марков.

– Это уж непременно.

Милиционер стал подниматься по пригорку, потом оглянулся.

– Капитан, – сказал он с каким-то уважением в голосе. – А вы молодец. Вы тут, конечно, в Полынье, наделали много шума, но все путем. Оставайтесь у нас жить?

– Ты бы, Петя, поменьше пил, и у тебя бы все получалось, – лениво откликнулся Марков. – Кстати, что ты как шестерка у Намцевича бегаешь?

– А хочешь, вот прямо сейчас пойду и плюну ему в рожу? – воинственно сказал Громыхайлов. – Он мне и самому до чертиков надоел.

– Успеешь еще. Давай лучше скоординируем наши действия.

– А как?

– Я тебе потом скажу. Ты, главное, будь наготове.

– Всегда готов! – по-пионерски откозырнул Петя.

Мне не терпелось задать ему один вопрос, и случай был как раз подходящий.

– А кого вы тогда тащили в мешке к озеру? Когда вас углядел с башни Мишка-Стрелец?

– Да… бродягу одного, – сконфуженно произнес Громыхайлов. – Его охранники Намцевича где-то зашибли. Говорят, случайно… Попросили помочь, я и согласился. Пьян был шибко.

– Ну и дурак! – сказал ему Марков. – Они же тебя повязали этим. Тут ведь, милый мой, преступление, а не игра в шашки.

– Понимаю… Это уж я потом догадался, что дело нечистое. Посадили они меня к себе на крючок, точно. Да только они еще не знают Петра Громыхайлова! Я когда разозлюсь – зверь.

– И они же просили тебя вытурить меня из Полыньи?

– Так точно.

– Ладно, Петруха, ступай пока и не вешай носа, – сказал Марков. – Как говорил наш вождь и учитель: наше дело правое – мы победим. А не победим, так хоть повеселимся на собственных похоронах.

Мы подождали, пока Громыхайлов не скрылся за деревьями, затем, как и Сеня, разлеглись на зеленой травке.

– А хорошо здесь лежать, – заметил я. – Вроде бы и не было ничего. Покой, тишина… И небо голубое, ясное… Красота. Как тебе, Сеня?

– Угу! – откликнулся он.

– А живым быть везде хорошо, – довольно произнес Марков.

Когда мы вернулись домой, я спросил у Маркова:

– Объясни все-таки, как медальон Комочкова оказался у пекаря? Значит, это он убил Николая?

Вопросы, которые я задал, интересовали нас всех, и мы с нетерпением ждали от него ответа. Но Марков специально тянул время, словно проверяя наши возможности.

– Нальет мне здесь кто-нибудь чая? – произнес он.

– Говори, не томи, – попросила Маша. А Милена даже стукнула Егора по спине своим кулачком.

– Ладно, – смилостивился Марков. – Раструбов конечно же не убивал Николая. Он просто не смог бы сюда проникнуть. А медальон вместе с сережками снял с мертвой Ксении.

– А как он оказался у нее? – спросил Сеня. – Он его подарил ей?

– Нет. – Марков открыл медальон и показал нам фотографию женщины. Это была мать Комочкова, умершая три года назад. – Портреты своей матери не дарят даже невесте. Ксения сама сняла его… С уже мертвого тела. Вот такая получается петрушка. Медальон перекочевал с двух трупов и в конце концов оказался у Раструбова. А все дело вот в чем. – Марков подцепил ногтем фотографию, вытащил ее, а вслед за ней вынул и крохотный клочок бумажки. На нем было написано несколько цифр. – Вот из-за этих нескольких чисел его и убили, – сказал он, оглядывая всех нас.

– Кто? – Вопрос этот сорвался почти со всех уст.

– Ксения, разумеется. – Марков пожал плечами. – Чего ж тут неясного? Видите ли, эти невзрачные цифры представляют большую ценность. Я знал от самого Николая, что в последнее время он проделал большую работу по сбору материала на одно высокопоставленное лицо из Кремля. Это грозило таким громким скандалом, что… не будем говорить. А все папки с документами он хранил в камере хранения на Казанском вокзале. Это было самое надежное место. Я сам посоветовал ему положить их туда. А чтобы не позабыть номер, он записал его на бумажку и спрятал в медальоне. И на всякий случай предупредил об этом меня. Материалы эти представляют огромную ценность. Если их, допустим, продать тому же скомпрометировавшему себя лицу или кому другому, то… В общем, на Западе можно было бы жить безбедно. Очевидно, Николай проболтался об этом и Ксении. Ну, сами знаете – жених да невеста, о чем только не говорят… Договорился. Я его, идиота, предупреждал. А Ксению, мы все это знаем, всегда интересовали только деньги.

– Это верно, – тихо подтвердила Милена.

– И она решилась на этот шаг, – продолжил Марков. – Лучшего случая ей было бы не сыскать. Мы заперты в Полынье, и еще неизвестно, когда отсюда выберемся… А она получала шанс перебраться через болото, реализовать документы и уехать из страны навсегда. И она этот шанс использовала на сто процентов.

– На девяносто девять, – поправил его я. – Один процент остался за Раструбовым. Одну змею ужалила другая.

– Если бы пекарь знал, какой медальончик ему достался! – усмехнулся Сеня. – Что ты собираешься с ним делать?

– Пусть пока носит Вадим, а в Москве мы разберемся, как эти документы использовать и где их опубликовать. – Марков вставил на место бумажку с цифрами и фотографию и протянул медальон мне. – Думаю, что дело Комочкова надо довести до конца.

– И все-таки смерть Ксении ужасна! – вздохнула Маша.

– А Николая? – прищурился на нее Марков. – Нет, ребята, я начинаю верить в Божий суд. Каждый здесь, в Полынье, получает то, что заслуживает. И мне ее ничуть не жаль.

– А как хитроумно она все продумала, – поразилась Милена. – Ведь подозрение падало на каждого из нас. А на нее в самой меньшей степени.

– Да, со временем из нее бы вышла гениальная преступница, – согласился Марков. – В этом ей надо отдать должное. Ведь я и сам до последнего времени был уверен в том, что она невиновна. Более всего я подозревал тебя, Маша.

– Спасибо, – поблагодарила его та. – Ты очень любезен.

– О москвичи! Какие страсти вас обуревают там, в столице, жутко становится… – поставил точку в нашем разговоре Григорий, молчавший до сих пор.

До позднего вечера все мы пребывали в подавленном состоянии, а потом произошло событие, которое еще больше побудило нас признать греховность, несовершенство и скорую гибель мира. Это случилось в одиннадцатом часу, когда темная ночь уже стала покрывать Полынью, а луна разочарованно смотрела на землю… На улице послышались возбужденные крики, люди куда-то торопливо бежали. Выглянув во двор, я увидел на востоке, в районе поселкового кладбища, кровавое зарево. Оно ползло к небу, будто именно сейчас начинало всходить новое, страшное солнце, пришедшее на смену старому. Уже тогда нехорошее предчувствие сжало мне сердце. Я догадался: это горит церковь… Следом за мной во двор выскочили все остальные.

– Боже, что это? – громко прошептала Милена.

– Случилось то, что я и предполагал, – отозвался я.

Не раздумывая больше ни секунды, я побежал к пожарищу. Там творилось что-то неописуемое. Церковь была охвачена огнем с разных сторон, и уже по одному этому можно было понять, что она загорелась не случайно. Пламя полыхало так сильно, что его жар охватывал пятившуюся назад толпу. Здесь было, наверное, человек семьдесят, чуть ли не половина жителей поселка. Они также были охвачены огнем, но внутренним, вырывавшимся из глубин души при виде дьявольского зрелища. Толпа эта превратилась в многорукое животное, у которого отсутствовали и мозг и инстинкт, оно было безумно, потому что давило и топтало самое себя. Где-то кричали женщины, плакали дети, а брызги огня падали на их головы…

– Где Милена? – выкрикнул я, стараясь не смотреть в сторону церкви. Но то, что я сейчас увидел, уже приковало мое внимание намертво, и я подумал, что эта картина навечно отпечатается в моих глазах. Там, в огне, на дверях храма висел распятый отец Владимир, и его облик был божественно страшен и суров.

Мне казалось, что я сойду с ума… Я уже не мог говорить, лишь что-то мычал, не отводя глаз от пылающего пламени. Потом я почувствовал, как Марков хлещет меня по щекам, и посмотрел на него.

– Я слышу, слышу тебя, уймись, – говорил он. – Сене удалось увести Милену и Машу домой. Они еле вырвались…

– Это Монк, – произнес я.

– Да, Монк, – повторил за мной Марков. – И Намцевич.

– Их надо убить.

– Убьем, куда они денутся…

Его спокойный голос немного отрезвил меня. Я вспомнил об Аленушке. Неужели ее… тоже? Надо найти, немедленно найти ее… Не помню, сказал ли я об этом Маркову, но он и так понял меня.

– К дому священника, – сказал он. – Быстро!

И тут мы услышали громкий, перекрывающий все другие крики вопль, донесшийся с крыши «айсберга»:

– Гранула!

Там стоял Монк в окружении своих служек. Его белая борода развевалась, как дьявольское знамя, покрытое кровавыми отблесками зарева. Я рванулся к нему, но Марков снова удержал меня.

– Не пробьемся сквозь толпу, – сказал он. – Потом.

Но зато я заметил, как к «айсбергу» прорываются другие люди, орудуя чугунными дубинками: это были местные бойцы из отряда самообороны, и среди них – сам Ермольник. «Дай-то Бог, – подумал я, – чтобы они проломили им всем головы!» Мне некогда было смотреть, чем все это закончится, – теперь мы мчались с Марковым окольной дорогой к дому отца Владимира. Он тоже горел, но, наверное, его подожгли значительно позже, поскольку из окон только показался дым. Там ли Аленушка? Не останавливаясь, Марков с ходу вышиб плечом дверь, и мы влетели внутрь. Горела прихожая, но мы проскочили сквозь пламя, устремившись в комнату. Она уже была заполнена едким дымом, и я закричал, зовя девочку. Ее голос послышался откуда-то снизу, и я понял, что она прячется, скорее всего, под кроватью. Быстро нагнувшись, я наткнулся на ее руку и потянул к себе.

– Егор, я нашел ее! – выкрикнул я, чувствуя, что он где-то рядом.

– Назад нельзя, к окну! – отозвался он.

Я услышал, как разлетелось стекло.

– Сюда! – крикнул Марков снаружи.

Пошатываясь, неся Аленушку на руках, я подошел к окну и, перегнувшись, вывалился на землю. Потом мы откатились подальше и отдышались.

– Ну, все, – сказал Марков. – Теперь отнесем ее к нам.

Я молча кивнул головой. Всмотревшись в лицо девочки, я подумал, что она спит. Но это было не так. Она потеряла сознание.

– Идем, – произнес я, продолжая держать ее на руках. А от того места, где горела церковь, стали раздаваться короткие автоматные очереди. Что там сейчас происходило? Но мне это уже было не так важно. Аленушка была спасена, а все остальное, клокочущее в огне и безумии, теряло смысл – там воцарились лишь злоба, ярость, месть, смерть, сам Сатана. А любовь оставалась с нами, на моих руках. Я бережно нес ее, прижимая к сердцу, а Марков изредка поддерживал меня, шатающегося, наглотавшегося дыма. Мы подошли к дому, где около калитки нас встретили Милена и Маша. Хорошо, что они ни о чем не спрашивали меня, – я бы не смог им ничего ответить. Мне вообще казалось, что отныне я онемел.

Эта тяжелая ночь была бессонной для всех нас. Милена уложила Аленушку в кровать, а сама просидела рядом с ней до утра. Не спал и я в соседней комнате, слыша, как тихо бродит по залу Марков, как вполголоса разговаривают о чем-то Барсуковы, как кашляет Григорий. Я смотрел на белеющую в темноте стену и вспоминал всю свою жизнь. Временами я уплывал в свое детство и улыбался, а потом чувствовал, как у меня сводит скулы и сжимаются зубы. Призраки и тени окружали меня, и я мысленно разговаривал с ними, спорил, убеждал в чем-то. Мне казалось, что мы обсуждаем что-то важное, а это было лишь эхом моих дней, которые прошелестели по земле совершенно бесцельно… Но еще есть время, есть надежда и есть будущее, в которое надо войти, как в омывающую тебя купель. Нет, не кончен мир. Он возродится, пока в нем существует любовь.

Утром мы узнали страшные итоги ночного кошмара: семь человек были задавлены в толпе насмерть, троих «монковцев» во время потасовки убили бойцы отряда самообороны Ермольника, но и двое из них были застрелены охранниками Намцевича. Несколько человек позднее скончались от ран. Был подожжен и сгорел дотла и «айсберг» Монка, а сам он исчез, скрываясь, скорее всего, в особняке Намцевича. В уничтоженном огнем храме страдальчески погиб отец Владимир… В поселке наступило короткое, странное, обманчивое затишье, словно бурлящее море внезапно успокоилось на несколько мгновений, чтобы с новой силой взметнуть к небу яростные волны, способные заслонить солнце.

Никого из нас не надо было предупреждать о том, чтобы относиться к Аленушке как к родной дочери. Это было ясно без слов. К счастью, она не догадывалась, что ее отец умер. И наверное, пусть бы это неведение продолжалось подольше. Милена и я расспросили ее обо всем, когда она проснулась.

Картина выглядела следующим образом: отец ушел на вечернюю службу, уложив ее в постель, потом она очнулась, услышав звон разбитого окна, и тотчас же повалил густой дым. От страха она спряталась под кроватью, прижав к себе своего любимого кота. А что было дальше – этого она уже не помнит.

– Где папа? – спросила Аленушка, а в синих глазах ее все росла и росла тревога. Мы с Миленой переглянулись, не зная, что ответить.

– Не волнуйся, – произнесла наконец Милена. – Твой папа заболел… и его отправили в город. Видишь ли, ночью в вашем доме начался пожар. Сейчас там жить нельзя… Поэтому ты пока останешься у нас. Так решил твой папа. Ты согласна?

Она молча кивнула головой, но я видел, что Аленушка не верит нам. И оказался прав.

– Но отсюда нельзя выбраться, – сказала она. – Дорога-то закрыта. Как же его увезли в город?

– Вертолет, – краснея как кипящий рак, пробормотал я. – По воздуху. Ты не должна беспокоиться, все будет хорошо. – Все мое красноречие иссякло, и я умоляюще посмотрел на Милену. Хоть бы она что-нибудь придумала путного! Все-таки эти две женщины, маленькая и большая, должны были понять друг друга.

– Сейчас тебе пока нельзя выходить из дома, – ласково сказала Милена. – В поселке карантин. Знаешь, что это такое? Когда все люди, и дети и взрослые, покрываются сыпью. Так что ты посиди с нами, а мы придумаем какие-нибудь игры.

– А сыпью и кошки покрываются? – недоверчиво спросила девочка.

– Ну разумеется, – подтвердил я. – Кошки-то особенно.

– А где Федор?

– Вот и твой Федор на карантине. – Я вытер со лба капельки пота. – Уф! Пойду-ка я завтрак приготовлю.

– Мы с тобой подружимся? – раздался за моей спиной голос Милены. Но что ответила девочка – уже не расслышал.

Встретив на кухне Машу, я сказал, чтобы она шла к ним.

– Все-таки у тебя самой дети, ты знаешь к ним подход, – напомнил ей я. – И развлекайте ее как только можете.

– Будь спокоен, – уверенно отозвалась Маша. – Я не дам ей скучать.

Правильно ли мы поступили, скрыв от Аленушки гибель ее отца? В тот момент мне казалось, что это самый разумный выход. Нельзя, чтобы ребенку была нанесена такая страшная травма. Но ведь она все равно рано или поздно узнает. И что тогда? Не возненавидит ли она меня, Милену, всех нас? Такое могло произойти, потому что при всем желании мы не смогли бы заслонить собой смерть самого близкого ей человека. Но что было делать?

Приготовив завтрак, я отнес его в зал, а потом поспешил в комнату к Маркову, где уже сидели Григорий и Сеня. Их разговор продолжал вестись вокруг вчерашней трагедии. Ранним утром Марков уже успел побродить по поселку и узнать последние новости. Он-то и сообщил обо всех этих жертвах на пожарище.

– Свидетелей, что всю эту мерзость начал Монк со своими отморозками, – масса. Тут и доказывать ничего не надо. Они распяли отца Владимира и подожгли церковь. Но вот как добраться до этого Монка?

– Надо связаться с Ермольником, – сказал я. – Пока в поселке стоит тишина, это сделать нетрудно.

– Да уж, охранники Намцевича куда-то попрятались, – согласился Марков. – Видно, еще не чувствуют своей полной власти. Чего-то боятся. Кстати, на берегу озера я видел обгоревший джип. Интересно, кто его поджег и каким образом? Хотелось бы мне посмотреть на этих смельчаков.

– Может быть, это сделали ребята Ермольника? – предположил Григорий.

– Как бы то ни было, но главное, что в Полынье существует противодействие силе Намцевича и Монка. А это уже радует.

– И нам не мешало бы объединиться, – подытожил Марков. – План таков. Сейчас я и Вадим попробуем пробраться к кузнице, а ты и Сеня держите дом. В крайнем случае у вас есть укрытие в подвале.

На том и порешили. Уходя, я взглянул на Барсукова. Он выглядел весьма бледно, хотя и слабо улыбнулся нам, помахав рукой. Интересно, что он переживает в душе теперь, после того как он смешал нас всех с грязью, а мы спасли его от смерти на болоте? Чувствует ли он хоть какое-то раскаяние или ему просто некуда деваться?

Кузница представляла собой настоящее оборонительное сооружение. По периметру вдоль нее была разбросана железная проволока, накопаны ямы, выставлены металлические щиты.

– Они тут что, танковой атаки ждут? – усмехнулся Марков.

– Стой! – предупредил нас голос, донесшийся из проема двери. Мы подождали некоторое время, видно, внутри совещались относительно нас. Потом нам разрешили двигаться дальше.

В кузнице мы встретили человек семь молчаливых мужиков и Степана – помощника Ермольника. Самого кузнеца здесь не было. У Степана и еще одного человека на плечах висело по автомату, остальные были вооружены охотничьими ружьями.

– Молодцы! – похвалил Марков. – Арсенал неплох. А базук нема? Чи минометов? По скильки патроны?

– Вы с какой целью явились? – остановил его ерничанье Степан.

– Договориться, как действовать дальше, – сказал я. – Ты же меня помнишь, Степа. Я сколько раз к Ермольнику заходил.

– Помню, – хмуро ответил он. – Помню и то, что вы и у Намцевича не раз были. Кто вас сейчас разберет – на чьей вы стороне? Что-то вас не было видно там, у церкви, когда бой шел.

– Ладно, а где сам Ермольник? – спросил Марков.

– Скоро придет.

Больше с нами никто не разговаривал. Они тихо обсуждали между собой что-то, не обращая на нас никакого внимания. «Конечно, – подумал я с какой-то горечью, – мы для них – пришлые люди, москвичи, почти инопланетяне…» Ждать нам пришлось около двух часов. Мы уже начинали изнывать от скуки, когда неожиданно явился Ермольник, словно бы вырос из-под земли. Обменявшись со Степаном несколькими фразами, кузнец подошел к нам. Кивнув вместо приветствия, он коротко обронил:

– Чем располагаете?

Марков сообразил быстрее меня, о чем толкует Ермольник.

– Один ствол у меня, – сказал он. – Второй – в запасе.

– У кого?

– Петр Громыхайлов.

– Э, нет. Этот не годится. Продажный.

– Он уже выкупился, – сказал я.

– Ладно, потом посмотрим. Не сегодня завтра надо ждать большой заварухи. Вы готовы?

– Ну а чего еще делать-то тут? – отозвался Марков. – Со скуки помирать? Хоть постреляем…

– Нет, парень, здесь тебе не шутки.

– А откуда у вас взялись автоматы? – спросил я.

– А ты джип на берегу озера видел? Разумей.

– А охранники из машины где?

Ермольник поднял глаза к небу и усмехнулся.

– Ясно. Что вы намерены делать дальше? Брать штурмом особняк? Или сидеть тут, как кроты, и ждать, что само собой рассосется?

– К Намцевичу увели несколько жителей поселка, – произнес Ермольник после короткой паузы. – Вот и надо выяснить – зачем? Что он намерен с ними сделать? Пригласил полы помыть? Давай-ка, парень, не рубить сплеча. Вы пока ступайте к себе и ждите. А надо будет – я пришлю весточку.

– Потап Анатольевич, Аленушка у меня, – произнес я. – Так что за нее вы можете не волноваться.

– Слава Богу, от сердца отлегло! – Впервые я увидел на лице сурового кузнеца улыбку. – А я уж все пепелище обшарил. Думал, и ее тоже… Схорони ее подальше, сынок. Ты мне за нее головой отвечаешь.

– Слушаюсь, командир, – не удержался я. – Или вас лучше называть – батька?

– Олухи вы все же оба, – усмехнулся Ермольник. – Что ты, что сыщик твой. Ладно, топайте отсюда…

Мы попрощались с ним и его «гвардией» и вышли из кузницы.

До вечера все было спокойно, а ночью – я спал в соседней от Милены и Аленушки комнате – мне послышался подозрительный шум во дворе. Я быстро оделся и подошел к входной двери, возле которой уже стоял дежуривший Григорий, сжимая в руке ракетницу. Он предостерегающе поднес палец к губам.

– Что там? – шепотом спросил я.

– Вроде бы кто-то ходит…

– Выйдем через заднюю дверь.

Мы прошли в комнату Ксении и осторожно выскользнули во двор. Потом разделились, обходя дом с обеих сторон. Сейчас только я подумал, что у меня нет с собой никакого оружия, и подобрал с земли черенок от лопаты. Луна еле проглядывала сквозь тучи, и ее слабых лучей было недостаточно, чтобы разглядеть что-то в ближайших пяти метрах. Неожиданно где-то справа от меня, возле забора, хрустнула ветка. Сделав в ту сторону несколько бесшумных шагов, я стал напряженно всматриваться в темноту. И до меня донесся слабый, призывный, хорошо знакомый мне шепот:

– Идем…

О Господи, снова она! Там, за забором, белея своей одеждой, стояла Девушка-Ночь. Но призыв ее относился не ко мне, и звала она за собой другого. Спиной ко мне стоял человек, и я почему-то с ужасом подумал, что это отец Владимир, поскольку и фигурой, и светлыми волосами он напоминал именно его. Но это было настолько нереально и чудовищно, что я содрогнулся, чувствуя, как холодная испарина покрывает мой лоб. Кто-то сзади коснулся моего плеча, и я чуть не вскрикнул.

– Я вижу их, – прошептал мне в ухо Григорий.

– Идем… – словно бы раздалось в ответ. И человек со светлыми волосами шагнул ей навстречу.

«Кто бы он ни был, но ему угрожает опасность», – подумалось мне. Я знал, на что способна эта ночная фея. Сделав Григорию знак, я тихо пошел к калитке, чтобы обойти забор. Он последовал за мной. Мы вышли и осторожно приблизились к этой паре, которая продолжала стоять на том же месте. Наконец-то луна вырвалась из плена, и теперь мне было хорошо видно лицо человека, стоявшего перед Девушкой-Ночь. Глаза его, погруженного в гипнотический транс, напоминали два бездонных колодца. Это был Клемент Морисович Кох.

– Идем… – повторила Девушка-Ночь, взяв его за руку.

В этот момент мы оба выступили из тени, и я проворно ухватил ее за локоть. Странно, но она нисколько не испугалась, даже не вскрикнула, а лишь скользнула по моему лицу равнодушно-безумным взглядом. Учитель же продолжал оставаться в каком-то невменяемом состоянии.

– Идем… – негромко сказала Девушка-Ночь, потянув его за собой.

– Кто ты? – спросил я, отталкивая от нее Клемента Морисовича. Его подхватил Григорий и начал трясти за плечи, стараясь привести в чувство.

– Идем, – сказала мне Девушка-Ночь, пронзая меня своим магнетическим взглядом. Я уже давно догадался, что она обладает какой-то чудодейственной силой, способной превращать человека в безропотное и послушное существо, готовое следовать за ней куда угодно, хоть к пропасти.

– Валерия! – услышал я за своей спиной голос учителя, и тотчас же – шепот Григория:

– Нет, нет, вы ошибаетесь…

– Идем… – позвала меня за собой Девушка-Ночь, и теперь уже я шагнул ей навстречу, чувствуя, что сознание мое туманится, а коварная искусительница становится сильнее меня. Но, преодолевая слабость, я схватил ее за плечи и грубо встряхнул это нежное, почти воздушное существо. Я понял, что ее чары могут воздействовать лишь на одного человека. Но нас было трое. Клемент Морисович уже пришел в себя и с удивлением смотрел на всех нас.

– Как я здесь очутился? – спросил он. – Кто эта девушка?

– Не догадываетесь? – произнес я, не отпуская свою пленницу. – Вам выпала честь познакомиться с местной легендой. Разрешите представить – Девушка-Ночь.

– Идем, – потухшим голосом отозвалась она, сникнув и уже не глядя на нас. Казалось, мы ее перестали интересовать.

– Я несколько раз видел ее, – промолвил Григорий, – когда прятался в вашем доме, а ночью выходил подышать воздухом. Но боялся приблизиться.

– И правильно делал, – заметил я. – Вам бы, Клемент Морисович, тоже не поздоровилось. Нет, сначала вы бы получили райское наслаждение… Но потом…

– А вы кто? – спросил учитель, всматриваясь в Григория.

– Странник, – ответил за него я. – Ну, что будем делать? Надо выяснить, где обитает это волшебное существо.

– Идем… – словно бы в ответ на мои слова откликнулась Девушка-Ночь.

– Ну что же, пойдем, – сказал я, отпуская ее. Она легко скользнула вперед. И мы двинулись следом за ней.

– А не убежит? – тревожно спросил Григорий.

– Нет, мы для нее уже не существуем, – ответил я. – Она возвращается к себе…

Охваченный азартом, я совсем позабыл о том, что мы покидаем дом, оставляем его без прикрытия и даже позабыли запереть калитку. Но желание разгадать тайну Девушки-Ночь было столь сильно, что я ни о чем не помнил. И я уже начинал догадываться, куда ведет нас это странное, и, без всякого сомнения, безумное существо. Через некоторое время мы подошли к дому доктора Мендлева.

– Вот где она прячется, – шепнул я своим спутникам.

Девушка-Ночь толкнула калитку и вошла во двор. Мы неотступно следовали за ней. И вновь я допустил промах: я позабыл об овчарке, охранявшей дом Мендлева. Пес, лежавший на крыльце, поднял голову и метнулся нам навстречу. Проскочив мимо Девушки-Ночь, он уже сделал прыжок в мою сторону, как где-то сбоку громыхнул выстрел из ракетницы, и заряд, рассыпаясь желтыми брызгами, влепился прямо в его разинутую пасть. Овчарку отшвырнуло в сторону, и она распласталась на земле, не ведая в свой последний миг, что за смертельный огонь выжег все ее внутренности.

– Хорошо, что ты успел вовремя, – заметил я. – Не хотелось бы подставлять ей свое горло…

Девушка-Ночь открыла дверь, и все мы гуськом вошли за ней в дом. Она пошла к той комнате, где находился кабинет Мендлева, но он уже сам возник в коридоре, заслышав наши шаги. Мы замерли перед его прищуренным взглядом, а Девушка-Ночь проскользнула в комнату. Доктор опустил плечи, тяжело вздохнул. Весь его вид говорил о каком-то отчаянии.

– Я знал, что все произойдет именно так, – произнес он, снимая очки и протирая стекла платком. – Все кончится… рано или поздно… Ну что же, прошу в кабинет.

Он посторонился, пропуская нас в комнату, где уже сидела Девушка-Ночь, бессмысленно уставившись в одну точку. Она странно изменилась, за какие-то несколько минут превратившись из воздушного, сотканного из лунного света существа в обычную женщину, красивую, но совершенно земную, похожую на увядший цветок. Я тронул ее за плечо. Мне хотелось, чтобы она взглянула на меня.

– Идем… – равнодушно откликнулась Девушка-Ночь, даже не подняв голову.

– Не прикасайтесь к ней! – гневно закричал доктор. А потом тихо добавил: – Извините, мне просто больно, когда это кто-то делает. Садитесь…

Никто из нас не принял его приглашения, а сам доктор заходил по комнате из угла в угол, бросая на Девушку-Ночь косые взгляды. Та продолжала сидеть неподвижно, вяло, будто из нее выпустили весь воздух.

– Это моя жена, – произнес наконец доктор Мендлев. – У нее ишемия мозга. Впрочем, к чему вам знать эти подробности?

– Почему вы держите ее здесь, а не отправите в клинику? – спросил я.

– Потому что все равно ее болезнь неизлечима, – горько отозвался он. – А там ей будет гораздо хуже. И кроме того… я продолжаю ее любить… хотя вам это, наверное, неинтересно. Вы видите ее? Разве она не прекрасна? Но она может повторять лишь одно слово, а большего от нее никому не добиться. Никогда. В ее голове произошли необратимые процессы. А ведь прежде она была талантливой художницей… Правда, сейчас ее рисунки стали еще гениальнее… Вы их видели.

– Та серия портретов в комнате?

– Да. Она рисует по памяти. С кем встретилась…

– Но почему вы ее держите взаперти?

– А вам не ясно? Вы же сами стали ее любовником… Но, несмотря на все замки, она умудряется иногда ускользать… Иногда ее просто разрывает бурный огонь желаний, и она становится очень опасной. Кроме того, ей и самой присуща гипнотическая сила. Единственный человек, кто может с ней справиться в эти часы, – это я. Остальные подвергаются опасности… умереть.

– Но если дело обстоит так, то почему же она не убила меня еще тогда, возле Волшебного камня? – спросил я, вспомнив, как хвастался перед доктором Мендлевым своей встречей с Девушкой-Ночь.

– Вам просто повезло. Очевидно, она приберегла это для следующего раза. Любовь и смерть – неразлучны…

– И когда вы изолировали ее, то пустили в поселке слух, что она сбежала?

– Естественно. Мне не оставалось ничего другого.

Доктор тяжело опустился в кресло. Я взглянул на Григория и учителя. Они слушали нас затаив дыхание.

– Доктор, почему некоторые портреты помечены крестами?

– Это те, кого уже нет в живых, – негромко отозвался он.

– Вы помогали убивать ее любовников, – догадался я.

– Да… – почти прошептал Мендлев. – Вы правы. Я не мог жить, зная, что существует человек, ласкавший ее, которому она принесла свою любовь, хоть на несколько мгновений… Это выше моих сил…

– Значит, это вы, а не Дрынов подложили электрические провода на мое кресло?

– Конечно, я. Вы стали мне ненавистны, после того… как провели с ней ночь на Волшебном камне. Но теперь… все кончено. Поздно. Жизнь ушла, а я все пытался и пытался ее продлить…

Он взглянул на часы.

– Время принять лекарство.

Мендлев подошел к шкафчику, достал какой-то пузырек и накапал в стоявший на столике стакан. Затем подошел к своей жене и поднес к ее губам жидкость. Она вскинула голову.

– Идем? – спросила Девушка-Ночь. И медленно выпила. Глаза ее закрылись, и она улыбнулась так счастливо, что у меня сжалось сердце.

– Теперь она уснет, – произнес доктор Мендлев.

Он легко поднял ее на руки, словно она была пушинкой, и перенес на диван. Укрыл пледом. Оглянувшись на нас, он произнес:

– Не уходите. Осталось последнее. Я не могу умереть так же легко, как она. Я заслужил худшей смерти. Но знайте, что, несмотря на все беды, которые она мне принесла, я никогда не был счастлив ни с кем другим. Вам этого не понять…

Доктор вынул из ящика два скальпеля, зажав их в обоих кулаках. Мы еще не понимали, что он собирается сделать, и никто из нас, придавленный какой-то тяжестью, не сделал и шага, чтобы его остановить. Мы словно бы впали в гипнотический транс. А Мендлев, положив руки на стол, посмотрел на два скальпеля, торчавшие остриями вверх. Потом спокойно откинул назад голову и резко опустил ее вниз. Страшная смерть вошла в его глаза и поразила мозг. Он умер мгновенно…

Учитель вскрикнул от ужаса, а я почувствовал, что меня бьет сильная дрожь. Мы наконец-то очнулись, но теперь уже ничего нельзя было предпринять. Все было кончено. Григорий попятился к двери, не отрывая взгляда от головы доктора на столе, возле которой расползалось бурое пятно.

– Надо покинуть это место, – глухо произнес он. – Невыносимо…

Взглянув в последний раз на мертвую и вновь ставшую прекрасной Девушку-Ночь, я торопливо вышел вслед за ними.

На улице мы услышали беспорядочную стрельбу, которая разносилась по всему поселку, а кто и где стрелял – было совершенно непонятно. Складывалось такое впечатление, что по всей Полынье шли небольшие бои. Мне казалось, что палят возле кузницы, а Григорий начал уверять меня, что в стороне кладбища. Мы распрощались с учителем, поторопившись к себе домой. Но успели пройти лишь с полсотни метров.

– А ну не двигаться! – услышали мы чей-то грозный голос. Нас осветили фары притаившегося в переулке джипа. Один из охранников – это был «бельгиец» – соскочил с подножки и направился к нам. Второй, со шрамом, оставался в машине.

– Вот ты-то нам и нужен! – сказал «бельгиец», ткнув меня автоматом в грудь. Потом взглянул на Григория. – А этот – вообще лишний… Повернись спиной!

Григорий послушно и медленно развернулся, но, прежде чем тот успел выстрелить в него, я ударил ногой по стволу автомата, а сам откатился в темноту, к канаве. Из-под локтя Григория тотчас же вырвался сноп пламени, а заряд из ракетницы ударил в лицо «бельгийца». Охранник взвыл, схватившись за голову, упал на колени. Подхватив его автомат, Григорий выстрелил в сторону машины, оттуда сразу же раздалась ответная очередь. Все это длилось Несколько мгновений. Перестрелка между ними закончилась так же быстро, как и началась. Поднявшись с земли, Григорий осторожно подошел к машине, через борт которой свешивался вниз мертвый охранник. Встал и я, приблизившись к лежащему ничком «бельгийцу».

– Ну как там? – крикнул Григорий.

– Кажется, готов! – отозвался я, подходя к нему. – Они явно поджидали нас. Значит, знали, что нас нет дома. Мне это не нравится. Там что-то случилось.

– Тогда нам надо поторопиться. – Подхватив второй автомат, Григорий шагнул в сторону, и в это время я услышал легкий свист. Выпущенный из темноты нож вонзился в грудь Григория. Он недоуменно посмотрел на меня, пытаясь улыбнуться, и упал на спину. Я обернулся. В пяти шагах от меня, раскачиваясь, стоял обгоревший «бельгиец», и мне показалось, что у него просто снесено полчерепа. Но он был еще жив и пытался вытащить из-за пояса пистолет.

Не спуская с него глаз, я медленно нагнулся, взял в руки автомат Григория, подошел к «бельгийцу» почти вплотную и выпустил в его грудь длинную очередь, продолжая стрелять даже тогда, когда он уже упал на землю.

– Вот так… – произнес я, опуская руки. Какая-то пустота и омерзение навалились на меня. Впервые в жизни я убил человека. И не важно, плох он был или хорош, заслужил смерть или нет, но это было убийство, и я теперь был помечен особой печатью. Клеймом убийцы. Я сидел на земле, зажав ладонями голову, а возле меня находились три трупа. Смерть теперь буйствовала в Полынье со страшной силой, разя все вокруг, и не было видно конца ее ненасытной жадности.

Мне показалось, что она не остановится, пока не уничтожит все вокруг, весь поселок. Но должен же быть когда-то предел? Я поднялся и подошел к Григорию. Для него больше ничего нельзя было сделать. Только мысленно попрощаться. Собрав все оружие, я быстро пошел в сторону своего дома.

Я ожидал увидеть там самое худшее, и мои опасения подтвердились. Дом словно бы вымер, нигде не видно было ни души. Зато повсюду валялись стреляные гильзы, стены были изрешечены пулями, окна разбиты, а пол в коридоре и комнатах испачкан кровью. Здесь шел крутой бой, и принял его, очевидно, один лишь Марков. Но где он сам? Где женщины, Сеня, Аленушка? Я вспомнил о подвале и торопливо спустился вниз. Нажав под лестницей на скрытый рычаг, я стал отодвигать в сторону поддавшуюся цементную плиту. Затем посветил вниз фонариком. Увидев испуганные, напряженные лица Милены и Маши, я облегченно вздохнул:

– Слава Богу! Выходите. Аленушка с вами?

– Нет, она исчезла, – отозвалась Милена, ухватившись за мою руку. – Вадим, это было ужасно…

– Как «исчезла»? – встревоженно спросил я. – Когда?

– Надеюсь, еще до того, как началась вся эта стрельба.

Я помог им подняться наверх, потом открыл в зале двери во все комнаты, чтобы у меня был круговой обзор, положил на стол оба автомата, пистолет и ракетницу. Здесь можно было держать оборону еще долго. Но вряд ли они повторят атаку именно сегодня. Почему они вообще напали этой ночью? Что заставило их перейти к активным действиям и практически объявить войну всему поселку? Дождавшись, когда женщины успокоятся, я продолжил свои расспросы.

Выяснилось следующее. Милена и Маша проснулись в своих комнатах от того, что в доме началась стрельба. Вернее, вначале она шла где-то во дворе, потом – в коридорах. Милена сказала, что Аленушки рядом с ней уже не было. Куда она спряталась – неизвестно. Маша выглянула в окно и увидела, что Сеня сидит в джипе, между охранниками. Но ее поразило то, что он не выглядел пленником. Наоборот, ей показалось, что именно он навел сюда людей Намцевича. Какое-то внутреннее ощущение убеждало ее в этом. Чувствовал себя Сеня не слишком уютно, но вполне свободно. Даже курил. А в доме, перебегая из комнаты в комнату, отстреливался один Марков. Крикнув женщинам, чтобы они спускались в подвал, он увел охранников за собой на чердак. Что произошло дальше – они уже не знали, поскольку спрятались в потайном лазе под цементной плитой. И просидели там до того времени, пока не подошел я.

Выслушав их, я задумался. Что же теперь делать? Где Аленушка и Марков? Если они убили его, то почему забрали мертвое тело с собой? Трупы охранников они бы еще могли увезти, но Маркова бросили бы здесь. Возможно, он ранен… А Сеня? Неужели он мог предать нас?

– Теперь остается только ждать утра, – произнес я. Потом рассказал им, что произошло в доме Мендлева и по пути к дому, когда убили Григория.

– Ужасно, – сказала Милена, а Маша вдруг закрыла лицо ладонями и заплакала.

– Боже мой… – повторяла она только два слова. И в них было столько отчаяния и боли, что любое утешение оказалось бы бессильно. Мы подождали, пока она выплачется.

– Как пользоваться этим автоматом? – спросила Милена.

Я ответил, что лучше ей взять пистолет, поскольку один из автоматов я отнесу завтра Ермольнику.

– Мне все равно необходимо с ним связаться, поскольку надо что-то решать. А вам сейчас лучше вернуться вниз, в подвал.

– Мы всегда успеем это сделать, – ответила Милена.

Я не стал спорить. Я понимал, что необходимо выспаться, потому что завтра, очевидно, предстоит решающий бой, но сон не шел ни к кому из нас. Так, почти не разговаривая, мы просидели до утра. А когда кровавый рассвет начал вползать в окна, мы услышали легкий скрежет возле калитки. Я выглянул во двор и увидал идущего мне навстречу Ермольника. Голова его была перевязана белой тряпкой, на которой проступало пятно крови, с плеча свисала охотничья тулка.

Кивнув мне, он уселся рядышком на крыльцо. Закурил папиросу, с наслаждением выпустив густой дым.

– Жарко было? – спросил я.

– А тут, у вас?

Я рассказал, что произошло, добавив, что двое охранников остались на улице, неподалеку от дома Мендлева.

– Это хорошо, – усмехнулся он, подсчитывая что-то. – Значит, их осталось не больше семи-восьми человек. Не считая самого Намцевича и Монка. И еще кое-кого.

– Кого вы имеете в виду?

– Не знаю, но этот человек живет в особняке. Помнишь, когда мы пришли туда ночью? Я столкнулся с ним в одной из комнат, в подвале. И успел разглядеть его, прежде чем он запер перед моим носом дверь. Знаешь, на кого он был похож?

– Догадываюсь. Потому что тоже один раз видел его мельком. На меня.

– Правильно. Я даже подумал, что это ты и есть. У тебя нет близнеца-брата? Он выглядел как твой двойник.

Я отрицательно покачал головой.

– Ладно, оставим пока это. Сейчас надо решить, когда захватывать особняк Намцевича. У него находится много заложников.

– И может быть, Аленушка, – напомнил ему я. – И Марков.

– Тогда подождем до вечера. А вам лучше перебраться к нам, в кузницу.

– Нет, – ответил я. – Будем ждать здесь. Захватите с собой один из автоматов.

Я смотрел, как он шел обратно к калитке, и не чувствовал в себе никакой усталости. Только готовность к борьбе.

До двух часов дня мы пребывали в напряжении, и во всем поселке стояла гнетущая тишина. Даже собаки не лаяли, словно чувствуя, что любой шум может взорвать хрупкое противостояние. Складывалось впечатление, что вся Полынья либо мирно спит, либо полностью вымерла. Но это было не так. В каждом доме возле затворенных дверей и окон измученные и доведенные до предела люди ждали чего-то, какого-то исхода, определенности, которая положит конец их напряженному состоянию. Большинству из них было не важно – что случится с ними в дальнейшем, кто и куда поведет их, обманет или нет. И даже возможная смерть не так пугала их, как это раскачивание на маятнике – от света к тьме, от любви к ненависти. Они хотели лишь, чтобы маятник этот кто-то остановил, в любой точке, и покорно приняли бы свою судьбу.

Я сидел на крыльце, положив автомат на колени, и всматривался в пустынную улицу. Мне казалось, что именно сегодня должно все и закончиться. Сколько времени я уже находился в Полынье? Недели две? Я потерял счет времени, потому что оно сконцентрировалось для меня в густой снежный ком, летящий с горы. За эти дни я будто прожил всю свою жизнь, от начала и до конца, стал совсем иным человеком. И смог бы я теперь, вернувшись в Москву, продолжать играть свою роль? Конечно нет. Я вырос из коротких штанишек, и между мной сегодняшним и прошлым мост был разрушен.

Вздрогнув, я передернул затвор автомата – к моей калитке приближался Клемент Морисович Кох, ведя за руку мальчика лет семи. Я узнал в нем юного отпрыска Намцевича. Интересное явление, подумал я. Впустив их во двор, я поинтересовался, что все это означает.

– Прежде всего отведите Максима в дом, – сказал учитель.

Позвав Милену, я перепоручил ей этого бледного, анемичного мальчика, который напоминал куклу.

– Сегодня утром я был в особняке, – продолжил Клемент Морисович. – У меня есть для вас кое-какие новости. Алена, дочь отца Владимира, находится там. И ваш друг Марков – тоже. Он ранен.

– Так я и знал! – воскликнул я.

– Вот поэтому я и привел к вам Максима. Хотя это было не так-то просто. Но мне удалось обмануть охранника, который сопровождал нас на прогулке… Бедняга, наверное, ему сейчас приходится не сладко.

– Зачем вы это сделали?

– А как иначе вы обменяете Аленушку и вашего друга?

Я молча пожал его руку, понимая, каких трудов ему стоило преодолеть свои мучительные колебания и нарушить нейтралитет. Что вынудило его совершить этот рискованный шаг?

– Я рад, что от теории вечных ценностей вы перешли к практике, – сказал я. – Но вам теперь нельзя покидать мой дом. Вас просто убьют, если встретят.

– Да, я знаю. Но выбор сделан.

– Тогда… вы умеете стрелять из пистолета или автомата?

– Все-таки после института я прослужил год в армии. Хотя и на бумажной работе в штабе.

– Ну, на курок нажимать умеете.

Я повел его в дом и объяснил, что надо делать в случае нападения. Потом попрощался с Миленой, взял у нее белый платок и, безоружный, отправился к особняку Намцевича. Еще по дороге я подобрал какую-то длинную палку, привязал к нему свой белый «флаг» и в таком парламентерском виде шествовал мимо домов с затворенными ставнями. Но я чувствовал, что жители поселка следят за мной через щели. Для бодрости я даже запел какую-то песенку. У дома Горемыжного меня окликнул сам поселковый староста. Опасливо оглядываясь, он подбежал к калитке.

– Вы с ума сошли, – прошептал он. – Вас там убьют… Берите свою жену и перебирайтесь ко мне. Я вас спрячу в подполе. Авось перебьемся…

– Нет, Илья Ильич, поздно прятаться. Надо дело делать. Видите, как все повернулось?

Горемыжный виновато пожал плечами.

– Прямо чума какая-то свалилась на Полынью, – сказал он. – Что же теперь будет?

– Не знаю. Только отсиживаться нельзя.

– Вы считаете, что я в чем-то виноват?

– А сами-то вы как думаете? Загляните в себя.

– Мне уже не измениться…

– Было бы желание, Илья Ильич.

Он только тяжело вздохнул и ничего не ответил. А я продолжил свой путь. Впереди показался особняк Намцевича. Метров за пятьдесят до него перед моими ногами от автоматной очереди забурлила фонтанчиками земля. Я высоко поднял над головой палку с белым платком и остановился. Потом уверенно зашагал дальше. Больше не стреляли. Подойдя к самым воротам, я увидел охранника с косичкой на затылке, который держал меня под прицелом.

– Позови хозяина, – сказал я. – Хочу поговорить.

Он молча кивнул головой, но не сдвинулся с места.

А от особняка уже шел к воротам сам Намцевич, приветливо помахивая мне рукой.

– Дорогой гость, – сказал он, широко улыбаясь. – Если бы вы только знали, как я рад! А что это у вас за палка с тряпкой? Никак, в парламентера играете? Так мы же с вами вроде бы и не ссорились?

– Ага, дружки неразлучные, – согласился я. Ворота открылись, и меня впустили внутрь. – Поговорим здесь, Александр Генрихович?

– Зачем же тут? На балконе, там нам и кофейку подадут.

Мы поднялись с ним на второй этаж. В особняке его было как-то безлюдно, я заметил только четырех охранников. Где остальные? Где пленники?

– Вас, очевидно, интересуют ваши друзья? Одного из них вы сейчас увидите, – усмехнулся Намцевич.

Так и произошло. Буквально минут через пять на балкон, где мы сидели за столиком, вышел Сеня Барсуков с подносом, на котором стоял кофейник, чашки, сахар и все прочее. Выглядел он как прибитая собака, виляющая хвостом. Поставив поднос на столик, он выпрямился, смущенно кашлянул.

– Много тебе здесь платят, Сеня? – спросил я. – Или жратвой берешь?

– В отличие от вас, он разумный человек и сделал правильный выбор, – отозвался Намцевич. – Вам бы последовать его примеру, а не тягаться со мной силой. Вы еще не знаете, на что я способен. Идите, Сеня, вы свободны.

– Как там Маша? – спросил Барсуков, не глядя на меня.

– Считает, что ты умер. И я не буду разуверять ее в этом.

– Ну и… катитесь! – Он повернулся и торопливо пошел прочь. А Намцевич, взяв кофейник, налил мне чашку, но я к ней даже не притронулся.

– Давайте о деле, – сказал я. – У вас находятся дочь священника и Марков. Предлагаю вам обменять их.

– Это на что же? На мыльные пузыри?

– На вашего сына Максима. Я спрятал его в надежном месте.

Впервые я увидел, как перекосилось лицо Намцевича. Одним уголком губ он продолжал улыбаться, а другой пополз вниз. С минуту он находился в замешательстве.

– Я должен был это предусмотреть, – произнес он наконец. – Значит, учитель решил подписать себе смертный приговор? Его воля. Где Макс?

– Я же говорю: у меня. Но вам его не достать. Будете меняться?

– Двоих на одного? Не многовато ли будет? Давайте так: девочку на мальчика. Это справедливо.

– Вам ли толковать о справедливости, Александр Генрихович? Не гневите Бога.

– Довольно. А вы, оказывается, умелый игрок. Где состоится обмен? – деловито спросил он.

– Возле моего дома. Но с вами должно быть не больше двух человек. Если же вы захотите напасть на нас, то погибнем и мы, и ваш сын.

– Хорошо, это меня устраивает.

– Через час, – сказал я.

– Чем больше я на вас смотрю, – произнес вдруг Намцевич, – тем больше вспоминаю вашего деда, Арсения Прохоровича. Такой же был уверенный в себе человек. И тоже предложил мне как-то обменяться… Думал, выиграет.

– Я знаю. Вы продали ему Валерию.

Намцевич удивленно вскинул брови.

– Вот как? Какой же вы все-таки проныра, Вадим Евгеньевич. И с Валерией уже успели переболтать. Я так и знал, что это вы пролезли ночью в мой особняк. Как вор.

– Вор – это вы. Вы же украли старинные рецепты деда?

– Нет, мы честно договорились.

– А потом вы его убили.

– Да кто вам вообще сказал, что он мертв? – усмехнулся Намцевич. – А если он уехал в Америку и зарабатывает там сейчас большие деньги, ведь он умница.

– Вряд ли бы вы выпустили его живым, – покачал я головой.

– Вы меня переоцениваете. Мне нужны только рецепты, а не ваш дед. А для этих рецептов нужны живые люди.

– Зачем?

– Много будете знать, Вадим Евгеньевич, быстро состаритесь. Вон и так уже поседели.

– Зачем вам живые люди? – повторил я, начиная кое о чем догадываться. Неужели некоторые рецепты деда были основаны на использовании человеческих органов? Если это так, то тогда понятно, почему Намцевич хочет превратить Полынью в большую лабораторию с живыми донорами. Я вспомнил, что в средние века маги и алхимики также использовали людей для своих опытов, для приготовления колдовских мазей и лекарств. Им требовалась еще теплая кровь, дымящееся сердце, печень, семенники, почки. И все это ради того, чтобы продлить свою жизнь, вернуть молодость, обрести силу, заглянуть в бессмертие…

– По глазам вижу, что вы уже догадались, – улыбнулся Намцевич. – А смышленость – большой порок. Прямой путь к могиле.

– Не надоело пугать? Я вас не боюсь.

– А зря. Вы знаете, ваш покровитель отступился от вас. Теперь вы обречены. У меня развязаны руки.

– Прощайте. Мне пора, – произнес я и поднялся. – Встретимся через час.

– А не хотите ли поговорить напоследок с Валерией? – коварно спросил Намцевич. – Я же чувствую, что она вам нравится. И в этом вы тоже не отстаете от деда. Просто гены какие-то…

– Не откажусь, – согласился я, хотя сначала хотел произнести совсем иное.

– Пойдемте.

Он повел меня по коридору, потом открыл дверь в одну из комнат. Там друг напротив друга сидели Монк и Валерия. Проповедник что-то монотонно бубнил, не спуская с девушки пронзительного взгляда, а та пребывала в каком-то сомнамбулическом состоянии, даже не обратив на нас никакого внимания. Складывалось такое впечатление, что своим голосом Монк поразил ее сознание.

– Валерия! – тревожно позвал я.

Она посмотрела на меня, но… узнала ли? В этом я не был уверен.

– Не мешайте им, – насмешливо произнес Намцевич. – Монк свое дело хорошо знает. Через пару дней Валерия пойдет за ним куда угодно. А что, Вадим Евгеньевич, не выдать ли мне ее за него замуж? Хорошая бы получилась парочка.

Я рванулся к Монку и, потеряв над собой контроль, ухватил его за бороду, накручивая ее на кулак. Но в то же мгновение выскочивший из-за спины Намцевича охранник вывернул мою вторую руку.

– Ай-яй-яй! – невозмутимо произнес Намцевич. – Вы же парламентер. Ведите себя прилично.

Меня вывели из комнаты, но, обернувшись, я успел увидеть вспыхнувшие живым разумом глаза Валерии: она словно молила меня о чем-то… Потом я оказался за воротами особняка.

Прежде чем возвратиться домой, я пошел в кузницу – форпост Ермольника и его людей. Там я сообщил о своем визите к Намцевичу и сказал, что операцию можно начинать через час. Более ждать нельзя. Дальнейшее промедление уже невозможно. Или – или. Противостояние заканчивалось. И кузнец, выслушав мои доводы, согласился. Они начали подготовку к нападению на особняк, а я вернулся к себе и стал ждать ответного визита Намцевича.

Джип подъехал в назначенное время. Маша и Милена с мальчиком находились на кухне, готовые в любой момент скрыться через люк в подвал, Клемент Морисович с автоматом прикрывал меня из окна соседней комнаты. Я открыл дверь и вышел на крыльцо. В машине, кроме шофера, сидели сам Намцевич, двое охранников, Аленушка и Марков – боком ко мне. Я сунул пистолет за пояс и пошел к ним. А Намцевич вышел из джипа и встал возле калитки.

– Где Максим? – крикнул он.

– Сейчас выйдет. – Я махнул рукой: – Отпускайте Алену и Егора.

Мне почему-то показалось, что Намцевич задумал какой-то подвох. Марков сидел неподвижно, и это начинало меня беспокоить. Неужели он не может повернуться ко мне? Что с ним? Аленушка уже спрыгнула на землю, а из дверей дома вышел мальчик, и они пошли навстречу друг другу. Два ребенка, которых взрослые втянули в свои игры, встретились возле меня и переглянулись.

– Егор! – крикнул я. – Слезай.

Но он не шевелился.

– Сейчас дойдет очередь и до него, – усмехнулся Намцевич. – Не все сразу.

По его сигналу охранники приподняли Маркова за плечи и буквально вынесли из машины, положив на землю. Намцевич с мальчиком уже садились в джип. Я стоял в полной растерянности. Мотор взревел, и джип, сразу набрав скорость, понесся по улице. Открыв калитку, я подошел к Маркову, перевернул его на спину. Мне сразу все стало ясно. Они убили его совсем недавно, выстрелом в висок… Может быть, это произошло всего полчаса назад. Опустившись рядом с ним на колени, я взвыл, и мой отчаянный вопль разнесся над всей Полыньей.

А джип возвращался, но я не слышал этого. Высадив на перекрестке Максима, они мчались к дому, и двое охранников палили в мою сторону из автоматов.

– Назад! – закричала Милена, махая мне рукой с крыльца. – В дом! Быстрей!..

Оторвав взгляд от мертвого лица Маркова, я наконец-то начал соображать, что вокруг происходит. Перекувырнувшись через плечо, я влетел в калитку и побежал к дому. Пули щелкали прямо над головой. Ворвавшись в дом, я запер дверь на засов и занял позицию у окна шестой комнаты, откуда хорошо просматривался весь двор.

– Уходите в укрытие! – крикнул я Милене. – Спрячьтесь там вместе с Аленушкой.

Сам же начал стрелять из окна по подъехавшему джипу. Намцевич и охранники выскочили из него и укрылись за забором. Короткая автоматная очередь вылетела из кухонного окна – учитель приобщался к таинствам войны. Ответ не заставил себя долго ждать. Охранники ударили сразу из трех стволов, а в руках самого Намцевича я разглядел боевой карабин – с ним обычно охотятся на кабанов или тигров. Я прекрасно знал, что он меткий стрелок, и подумал, что с таким оружием он перестреляет нас как мух. На несколько мгновений наступила тишина, мы словно бы прилаживались друг к другу. И тут снова безмолвие взорвалось частыми выстрелами, но… не здесь. Перестрелка шла в другом месте, возле особняка Намцевича. Это начался штурм, организованный Ермольником. «Молодец! – с радостью подумал я. – Давай, дави их со всех сторон!» И хотя положение наше было незавидное, но атака на особняк явно пришлась Намцевичу не по вкусу. Он что-то яростно выкрикнул, и один из охранников побежал по улице прочь от нашего дома. Отлично, значит, теперь их осталось всего трое, включая самого Намцевича. Автоматная очередь прошила стену за моей головой, и я упал ничком на пол. Затем подполз к лестнице, ведущей на чердак. Надо бы мне сразу занять позицию именно там. Пока я поднимался на чердак, Клемент Морисович бил короткими очередями по калитке, не давая им сунуться во двор. Выглянув из чердачного окошка, я разглядел всех троих нападавших: они укрывались за джипом, поливая свинцом окна дома. Потом я с удивлением увидел еще одну фигуру, появившуюся в конце улицы.

Это был Петр Громыхайлов, который направлялся именно сюда… Но шел он прижимаясь к деревьям, и ни охранники, ни Намцевич его не видели. Когда до джипа оставалось метров сорок, милиционер начал стрелять, опустившись на одно колено. Со второго же выстрела он поразил одного из охранников. Тот выронил автомат и ничком рухнул на землю. «Есть!» – чуть не закричал я от радости. А Намцевич развернулся, выпрямился в полный рост и пустил пулю в Громыхай – лова, которая швырнула его на спину. Голова его судорожно дернулась, и он затих. Не давая Намцевичу времени снова спрятаться за джип, я выстрелил в него несколько раз подряд. И хотя стрелок я не меткий, но одна из пуль достигла цели: Намцевич схватился за левое плечо, выпустив из рук карабин. Он с удивлением посмотрел в мою сторону и что-то крикнул оставшемуся в живых охраннику. И я еле успел отскочить в сторону, потому что автоматные очереди засвистели по чердаку.

Вновь наступило кратковременное затишье. Намцевич, видно, не ожидал такого поворота событий. Наше отчаянное сопротивление и неожиданное вмешательство Громыхайлова не входило в его планы. К тому же он и сам сейчас был ранен, а вокруг его особняка также шел бой. Выстрелы оттуда продолжали доноситься до нас. А здесь перестрелка между учителем и охранником снова продолжилась. Я также, высунувшись из чердачного окна, пустил несколько пуль в сторону джипа и понял, что патроны закончились. А потом почувствовал что-то неладное. Автомат Коха замолчал.

Я увидел, как переглянулись Намцевич и охранник. Поднялись и подошли к калитке. «Все кончено, – подумал я. – Учитель мертв». У меня был последний шанс: успеть сбежать вниз и взять его автомат. Я помчался к лестнице и кубарем полетел по ступенькам, чуть не сломав себе при этом шею. Но неожиданно стрельба снова возобновилась. Ворвавшись на кухню, я увидел Милену, которая как-то неловко, по-женски держала автомат учителя и беспорядочно палила из окна. Сам же учитель лежал на полу, и его застывший взгляд уже ничего не выражал.

– Иди в укрытие! – крикнул я Милене, оттолкнув ее к стене. Отобрав автомат, я выпустил очередь в окно и увидел, как покачнулся попавший в зону обстрела охранник, как он медленно опустился на колени, не выпуская из рук оружие. А стоявший во дворе Намцевич вскинул одной правой рукой свой карабин. Я даже не успел заметить, что Милена встала между мной и им.

Все произошло за какие-то доли секунды. Прогремел выстрел, и я подхватил падающую Милену, которая, повернув ко мне лицо, что-то прошептала. Осторожно опустив ее на пол, я распрямился и разрядил в окно весь магазин. Но Намцевича там уже не было.

В одной из комнат разлетелось стекло в окне, и Намцевич пробрался в дом. Опустившись на колени, я приподнял голову Милены и в последний раз поцеловал ее в губы. Она уже не дышала. «Прощай, родная моя…» – прошептал я, закрывая ей глаза. Потом передернул затвор автомата, проверил, сколько у меня осталось патронов. На несколько выстрелов. Но и у Намцевича, по моим подсчетам, было не больше. Теперь предстояло главное состязание, и оба мы должны были превратиться в хитрых и ловких зверей, чтобы почуять противника, прежде чем он успеет выстрелить в тебя.

Я осторожно вышел в коридор и подошел к комнате номер три, которую когда-то занимали Барсуковы. Прислушался. Там было тихо, но я все равно затаился между дверным косяком и стенкой. Так прошло минут пять. Наконец в зале послышался какой-то шорох, потом чуть скрипнула дверь на кухню. Намцевич пришел на то место, которое я недавно покинул. Очевидно, он сейчас разглядывал трупы учителя и Милены… Я почувствовал, что он там, и выстрелил прямо через кухонную дверь. Через разлетевшиеся щепки я видел, как он быстрой тенью мелькнул в прихожую, и снова выстрелил. Потом побежал по коридору в обход. Остановился я только в своей комнате, где находился люк в подвал. Открыв его, я спустился по лестнице вниз. Пусть он пока поищет меня по дому, вымотается…

Подождав некоторое время, я прошел к другой лестнице и выбрался по ней снова на кухню. Стараясь не смотреть на мертвую Милену, я осторожно открыл дверь в зал. Там было пусто. В какой-то из пяти комнат, выходящих в зал, находился Намцевич. Мне предстояло угадать – в какой. От этого зависела не только моя жизнь, но и, возможно, судьба Маши и Аленушки, остававшихся в укрытии. Слух мой напрягся до такой степени, что казалось, лопнут барабанные перепонки. Я стоял в центре зала возле стола и медленно поворачивался вокруг своей оси, держа автомат навскидку. Я был готов выстрелить на любой шорох. Но и Намцевич был искусным охотником: он выжидал. И тогда я сам спровоцировал его на выход. Я с силой перевернул одной рукой стол, а сам отскочил к стене. Тотчас же распахнулась дверь моей комнаты, и высунувшийся Намцевич стал стрелять в меня из своего карабина. Падая, я выпустил в него ответную очередь. Все это произошло так быстро, что я даже ничего не осознал, лишь пороховой дым завис в воздухе да гулкое эхо от выстрелов продолжало звучать в зале. Приподнявшись с пола, я с облегчением обнаружил, что он так и не попал в меня. Но и моя комната была пустой. Намцевич снова куда-то скрылся. Я вошел в нее и увидел валявшийся на полу карабин. Он расстрелял все патроны. Но и мой автомат был также пуст. Отбросив его, я вытащил из-под кровати меч. Все-таки это было достаточно надежное оружие.

Хлопнула входная дверь, и я бросился в прихожую. Намцевич бежал по двору к калитке, петляя как заяц. Я сошел с крыльца, обхватил рукоять меча обеими руками и поднял его над головой. Затем отклонился назад и, резко выпрямившись, пустил что есть силы клинок в спину властелина Полыньи. Острая сталь вошла Намцевичу между лопаток. Пролетев по инерции несколько метров, он уткнулся головой в калитку, раскинув руки. Я осторожно приблизился, глядя, как покачивается в спине Намцевича меч, вошедший в нее сантиметров на десять. В предсмертном движении Намцевич повернулся ко мне. Будто продолжая куда-то спешить, он прошептал, глядя мне прямо в глаза:

– Не надо… останавливаться… убей… и его… тоже…

После чего умолк навсегда. Я вытащил меч и возвратился в дом. К Милене. Мне хотелось побыть с ней наедине… И, когда я сидел возле нее, мне казалось, что она улыбается и говорит мне какие-то слова, смысл которых был от меня бесконечно далек. Должно быть, прошел час, прежде чем я очнулся. Вспомнив о Маше и Аленушке, я спустился в подвал, повернул рычаг и сдвинул с места цементную плиту.

– Выходите, – устало сказал я. – Все кончено.

Мы выбрались по лестнице в мою комнату, потом вышли во Двор. Аленушка с ужасом смотрела на лежавшие на земле трупы.

Наверное, впервые она видела смерть так близко. Кто-то подошел к калитке и окликнул меня. Я узнал старосту Горемыжного.

– Победа! – провозгласил он радостно. – Они захватили особняк. Охранники перебиты. Монк растерзан толпой. Вот только Намцевич скрылся…

– Вон он лежит, – кивнул я головой.

Горемыжный опасливо покосился на него.

– Ну… тогда все в порядке, – шепотом произнес он, все еще не веря, что всесильный властелин мертв. Потом добавил: – Народ собирается на площади… Все ликуют! Вы не хотите присоединиться? Кто-то должен что-то сказать… А Ермольник тяжело ранен.

– Нет, не хочу, – отозвался я. – Займитесь трупами.

– Обязательно, немедленно, – согласился Горемыжный. – Я уже отдал указание. Всех снесем в одно место. А позже похороним. Господи, трагедия-то какая!

«Вот именно, – подумал я, глядя, как он удаляется. – Спектакль почти закончен, только актеры, игравшие в нем, уже не поднимутся со сцены…»

– Маша, – произнес я. – Вам бы с Аленушкой тоже пойти на площадь… Все-таки немного развеетесь среди народа.

– Хорошо, – кивнула она. – А ты?

– За меня не волнуйся. Мне хочется побыть одному.

Я открыл калитку и вышел на улицу. А затем стал спускаться к болоту. Туда, где лежал Волшебный камень. Он необъяснимым образом притягивал меня к себе и на расстоянии жег лицо, а пока я шел, шатаясь и спотыкаясь, словно пьяный, какая-то горечь давила горло, и я хотел, но не мог заплакать.

Опустившись на его пористую поверхность, я закрыл глаза. Наверное, я ни о чем не думал. Просто сидел, и все. Во мне была пустота, и она должна была излиться наружу, вытечь, испариться, освободить меня от себя самого. Я раскачивался в такт какой-то музыке, звучавшей в ушах, я погружался в мир, где оживали мои друзья и близкие, враги и преследователи. Мы снова были все вместе, но уже не продолжали борьбу, а просили друг у друга прощения за все содеянное. Любовь и смерть соединила всех…

Но вот я снова остался один. Я чувствовал, что кто-то спускается ко мне, приближается к Волшебному камню. Остановился за спиной. Вглядывается в мой неподвижный затылок. Я знал, что борьба еще не окончена. Остался последний поединок. И я понял, кто торопит меня. Повернувшись к Валерии, я глухо спросил:

– Он ждет?

– Да. Он в твоем доме… В вашем доме, – поправилась она.

– Почему ты раньше не сказала мне, что он жив?

– Я не могла. Ты бы не поверил. И я подумала, что потом ты догадаешься сам.

– Так оно и вышло. Ты хочешь, чтобы я убил его?..

– Иначе тебя убьет он. И тогда все повторится снова. И уже никто не сможет его остановить. Ты должен идти.

– Да. Я готов.

– Тебе горько?

– Конечно. Но что бы ни случилось – жизнь не прожита напрасно. Я хотя бы попытался исправить ее. Но слишком высока цена, которую мы все заплатили.

– Я желаю тебе удачи, – мягко произнесла Валерия. – Ты обязан победить.

Мы покинули Волшебный камень, поднялись к моему дому, и здесь, возле калитки, она оставила меня, а я пошел дальше. Пройдя прихожую, я вошел в зал и увидел его, сидящего спиной ко мне. На столе лежали два меча, словно приготовленные для сражения. Потом он повернулся ко мне – мой двойник, мой дед.

– Ты неплохо выглядишь для своих лет, – усмехнулся я.

– Нужно уметь пользоваться старинными рецептами, – отозвался он. – Поверь, что я еще дам тебе сто очков вперед… Ну, здравствуй, Вадим!

– Надеюсь, целоваться не будем?

– Отчего же? Можно и облобызаться по-родственному. Ведь ты мой внук, моя кровь.

– Думаю, что на мне твоя дурная кровь и закончится. Скажи, почему ты не убил меня раньше? Ведь для этого у тебя были все возможности. Что стоило заколоть меня ночью, сонного?

– Разве так поступают? – возразил он. – Мой род тянется от древних египетских жрецов, но и они себе не позволяли такое. Тем более со своими внуками. Откровенно говоря, я вообще надеялся, что мы поймем друг друга. Тогда я смог бы научить тебя… многому. И ты станешь продолжателем моего дела. Ведь я не вечен, хотя и способен еще некоторое время омолаживать свой организм. Но достичь бессмертия, о котором толковал тебе Намцевич, невозможно. Он увлекся этой идеей, которую я ему подбросил, и… сошел с ума.

– И ты искусно манипулировал им. Ты стоял за его спиной все это время, да? И все, что случилось в Полынье, проистекало от тебя. Но почему? Ты же был совсем другим, когда я тебя знал. Тебя любили люди, ты помогал им. Что с тобой стряслось, дед? – Я всматривался в его лицо, покрытое еле видимой сетью морщин, в его горящие каким-то адским огнем глаза. Волосы у него также были кое-где побелены сединой, как и у меня, и я подумал, что мы сейчас действительно очень похожи друг на друга. Только он стал моложе, а я преждевременно постарел. А на пальце у него я увидел перстень. Тот самый. Значит, понял я, это он сам разрыл могилу и снял его с убитого бродяги.

– Видишь ли, в чем дело, – задумчиво произнес он. – Я не думал, что такое может случиться. Что вместе с обновлением организма произойдут и какие-то мутационные изменения в психике. Но природу нельзя обмануть. Ни ее, ни того, кто нас создал. Нельзя купить желаемое, не заплатив чем-то. Когда я это осознал, было уже поздно. Потом я сошелся с Намцевичем, потому что мне нужна была Валерия.

– Которую он тебе продал.

– Да, за рецепты. Но он все равно не смог бы в них разобраться без меня. Так что я ничем не рисковал. А где она, кстати?

– Ждет за калиткой.

– Ждет, кто из нас победит… Чем не приз для одного из нас? Ты хотел бы, чтобы она стала твоей?

– Нет.

– Это ты говоришь сейчас, когда в твоей душе еще не улеглась боль от утрат. Но через неделю, месяц ты будешь думать иначе. Горе не вечно. А любовь вылечивает все.

– Тебя же она не вылечила…

– Верно. Потому что я стар, несмотря на свой облик. И видно, это чувство мне уже недоступно. Во мне теперь живет одна лишь ненависть. – Он наклонился вперед и повторил: – Ненависть ко всему сущему на земле. Этого нельзя объяснить. Это можно только почувствовать.

– А за что ты убил тетушку Краб? – спросил я, вытирая со лба пот, хотя в зале не было жарко. Наоборот, каким-то могильным холодом тянуло от деда и его слов.

– Она напоминала мне о прошлом. А я хотел позабыть его. Кроме того, она слишком много болтала обо мне. Намцевич передавал мне, что тут происходило, в поселке. И я с интересом следил, как ты ведешь расследование моей… смерти.

– Лучше бы ты действительно умер.

– Ты так считаешь? Напрасно. Тогда бы все мои труды пропали впустую. Ты спрашиваешь, почему я не убил тебя сразу? Я хотел, чтобы люди привыкли к тебе, запомнили. А потом я бы подменил тебя собой, и они стали бы думать, что я – это ты. Впрочем, так оно и будет. Когда я завтра выйду на площадь, жители станут здороваться со мной и называть Вадимом Евгеньевичем. А я буду мило раскланиваться с ними.

– Все-таки ты безумен.

– Нет, просто я люблю иногда пошутить. Вспомни, когда к тебе приехали гости. Как ловко я дурачил вас ночью.

– Гадюка в кровати – очень остроумно.

– Ерунда, у нее уже не было яда. Я выдавил его.

– А для чего ты подбросил мне эти мечи?

– Чтобы ты был готов к бою. Ведь ты мой внук. Я не могу убить тебя просто так. Когда ты пренебрежительно отшвырнул мои тетради и даже не захотел вникнуть в них, я понял, что ты никогда не унаследуешь мой дар. А все последующие события только подтвердили это. Ты создан из другой закваски. И мы с тобой по разные стороны Черты. Поэтому один из нас должен умереть.

– И все же не понимаю… Неужели вы с Намцевичем готовы были использовать живых людей, их кровь и плоть, для приготовления твоих колдовских снадобий?

– Человеческий организм, если им умело пользоваться, целый кладезь лекарств, которые могут послужить другим людям. Я знал об этом давно, но все не решался… приступить. Теперь я знаю столько, что мне порой самому становится тяжко от своих знаний.

– Почему же ты не направишь их на добрые дела, как это было прежде?

– Мосты сожжены…

– Последний вопрос. Где ты хранишь свои записи?

– Зачем тебе это? Надеешься все же победить меня? Ты не найдешь их. Они спрятаны в надежном месте.

– Я знаю где, – произнес я вдруг. – Под Волшебным камнем.

Дед резко вскочил на ноги, и я понял, что догадался. Его взгляд стал еще более тяжел и бездонен.

– Приступим, – сказал он, кивнув на мечи. – Не будем больше терять попусту времени. Мы достаточно поговорили.

– Согласен, – произнес я.

Мы выбрали себе по мечу и отошли в разные концы зала. Потом стали сближаться. Внезапно с неожиданной силой дед кинулся на меня, и я еле отбил его натиск. Надо признать, он был в отличной форме и владел оружием мастерски. Наверное, у него был неплохой учитель. Может быть, кто-то из бывших фехтовальщиков. И рост, и вес у нас с ним были одинаковые, но дед показался мне даже чуть гибче, чем я, изнеженный московской жизнью. И кроме того, я был просто уверен в этом, дед наверняка принял какие-то биологические стимуляторы перед нашим поединком. Он походил на беспощадного жреца Смерти, и я даже растерялся, отступая под его ударами к стене. Несколько раз его выпады чуть не достигли цели, и я лишь чудом сумел увернуться, стараясь не выронить меч, который стал для меня вдруг необычайно тяжел. Потом я догадался, что он еще и подавляет меня своим магнетическим взглядом, и попытался больше не смотреть в его лицо.

Я отступал все дальше и дальше, а затем толкнул спиной дверь в комнату номер три, которую когда-то занимали Барсуковы, и побежал по коридору вдоль дома. Через кухню я вернулся в зал и встретил на пороге преследовавшего меня деда резким выпадом. Острие моего меча было нацелено ему прямо в грудь, но оно лишь скользнуло под мышкой, пропоров одежду.

– Поздравляю! – улыбаясь, сказал он. – Ты отлично владеешь сталью, мой мальчик.

Бой продолжался. От постоянно скрещивающихся мечей в зале стоял несмолкаемый звон, а мне казалось, что вокруг нас еще и сыплются искры. В одно из мгновений я оступился и упал на пол, но успел перекатиться под стол и выбраться с другой стороны. И тут дед чуть не снес мне голову, ухватив меч обеими руками и с чудовищной силой махнув им параллельно земле. Он просвистел над моими волосами, а я снизу ткнул деда в бок. Но снова лишь прорвал одежду. Он был неуязвим. И я не понимал, почему мой удар, который не мог не достичь цели, прошел мимо. Может быть, он и в самом деле заколдован?

– Смелее, смелее! – подбодрил меня дед. – Из тебя мог бы выйти толк.

Но я отступал перед его стремительными выпадами, отбиваясь как попало, и вот уже клинок деда задел мое левое предплечье, следующим ударом он полоснул меня по ноге, а третьим выбил меч из моих рук. Острая сталь коснулась моего горла. Я тяжело дышал, стараясь унять охватившую меня дрожь.

– Так не годится, – услышал я насмешливый голос деда. – Я не могу убить безоружного. Подними меч.

Взглянув на него, я послушно нагнулся, схватил оружие и отбежал назад.

– Старайся не допустить больше такой оплошности, – произнес дед. – В следующий раз я не прощу.

– Хорошо, – пообещал я. И со всей яростью бросился вперед, нанося колющие и режущие удары, стремясь задавить противника своим натиском. И на первых порах мне это удалось. Я попал ему в локоть и бедро, и на этих местах проступила кровь.

– Ага! – ликующе выкрикнул я. – Значит, ты не так неуязвим, как кажется!

– Ты тоже ранен, – хладнокровно заметил он.

– Пустяки! – отозвался я. – Царапины.

– А вот так? – спросил он, и я не успел уследить, как его клинок коснулся моих ребер, пронзив меня острой болью. Дед отступил назад. – Так лучше?

Мой правый бок стало заливать кровью.

– Гораздо, – через силу согласился я. Сжав зубы, я попытался взять себя в руки, чтобы не потерять координации. С новой, отчаянной злостью я бросился на него, моля Бога помочь мне… Я призывал на помощь своих мертвых друзей – Маркова, Комочкова, всех погибших здесь, в Полынье, вступивших в сражение со злом. Я знал, что и Милена сейчас находится рядом со мной, направляет мою руку. Мой клинок ткнулся в грудь деда, и он тяжело вскрикнул. Алое пятно расползлось по рубашке. С нескрываемым удивлением он посмотрел на меня, а затем перехватил меч в левую руку и начал атаковать так стремительно, что я снова вынужден был отступить. Мы уже оба обливались кровью, но продолжали бой. Никто из нас не мог уступить другому. Никто.

Я не знаю, сколько прошло времени, но мне показалось, что начинает темнеть. Или чернота стала заполнять мои глаза? Я чувствовал, что теряю силы. Но и дед уже не выглядел так, как перед поединком. Усталость настигла и его тоже. Нас обоих пошатывало, но мы снова и снова сходились и отступали, бросались друг на друга и уворачивались от ударов, отражая смертельные выпады. Звон мечей и отчаянный хрип, вырывавшийся из двух глоток, разносились по залу. И мне уже казалось, что этой схватке не будет конца…

Человек с сединой в волосах, обессиленный, сидел в кресле. У ног его лежал труп противника с пронзенным мечом сердцем. Деревянная мебель в зале была изрублена, а пол залит кровью. Кровь сочилась и из ран победителя. «Вот и все, – думал он, пытаясь закрыть глаза, но его блуждающий взгляд продолжал скользить по стенам, возвращаясь к мертвому, успокоившемуся лицу. – Все кончено… И все начинается заново». Откуда-то издалека доносился шум ликующей толпы. Человек усмехнулся, взглянул на меч, который он продолжал сжимать в руке. С трудом разогнув неподдающиеся пальцы, он отбросил оружие в сторону. И оно зазвенело, упав на второй меч, скрестившись с ним, словно поединок продолжался и после смерти. Но так, должно быть, оно и было. Этому сражению, ведущемуся в душах людей, не будет конца никогда. И может ли быть иначе, пока не наступит рассвет?