«Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» — только и смог я что подумать этой цитатой, ошалело оглядываясь вокруг. Что дальше там у поэта?.. Не помню. Сам я Данте не читал, так, краем глаза зацепил эту цитату в книге, которую увлеченно читала моя девушка Олеся. Автор — Сергей Сезин, название «Холод речных вод». Она и мне эту книгу подсовывала, но я дальше первой страницы так и не сподобился. Не успел. Теперь уже и не успею.

Своих же мыслей не было. Никаких.

Одно охудение. А вместо слов матерные междометия.

На месте подмосковного, насаженного еще при Сталине аккуратными рядочками березового леса меня окружали ели не ели, сосны не сосны, какой-то неведомый мне их гибрид. Зато какой! Деревья в обхвате были не меньше двух метров, а верхушек не было видно из-за густых хвойных ветвей. Правда, эти деревья до секвой недотягивали, но все равно реально впечатляли.

День в самом разгаре, а тут сумрачно. Только редкие солнечные лучики проскакивают до земли. Как на картине Шишкина «Луч света в темном бору» — кажется, так она называется.

Ярко-зеленый мелкий мох на выпирающих из земли мощных корнях.

Травы нет — только ковер из шишек и старых иголок вокруг, скрывающий грибы. Зато какие грибы! Я такие боровики только в детстве видал. Наткнулся на один, пошел по кругу и собрал всю дюжину. Белый — гриб астрологический. Растет кругами по двенадцать штук. Собрал я эту дюжину крепеньких совершенно не червивых грибов, и корзинка почти кончилась. Можно возвращаться назад.

Вот только куда?

Заблудился ты, Савелий Митрич. Как бог есть, заблудился. Даже не заметил как.

Савелий Дмитриевич Кобчик — это я. А так по-простому, по-домашнему — Савва. Мне двадцать лет, почти двадцать один, и я студент Тимирязевской сельхозакадемии. Той, что в Москве. Второй курс. Ну, дурак был, загулял после первого курса на отвязанной свободе в столице и оказался в армии, приобретя совсем мне не нужную профессию башенного пулеметчика БТР и до кучи специальность молотобойца в мехмастерских мотострелковой бригады — вот это умение дома всегда мне пригодится. Теперь доучиваюсь. Ибо очень важно мне доучиться именно здесь.

Я ведь деревенский. Точнее — кулацкий. Дед мой с отцом и дядьями еще при Горбачеве умудрились выделиться из колхоза в фермеры, на отдельный хутор, право на который в девяностые годы прошлого века пришлось им отстаивать даже с оружием в руках. То свои же деревенские из зависти хотели пустить красного петуха «кулакам буржуинским», то чечены залетные сначала вежливо предложили сдавать им весь урожай за полкопейки, а потом приехали большой бандой нас на это конкретно нагибать, потому как первый раз были непритязательно посланы моим батей в пешее эротическое путешествие.

В этот момент я и появился на свет несколько преждевременно. Под грохот восьмизарядных помповых ремингтонов двенадцатого калибра. В аккурат в день памяти преподобного святого Саввы Вишерского, которого московские рейдеры взяли себе в покровители, это случилось 14 октября 1993 года.

Мужики наши от чеченцев отбивались, а бабы у матери в это время роды принимали. Сами. Какой роддом, когда тут такое творится? Вот так вот… Считайте, родился я в бою. Чем и горжусь.

Чичи нас больше не беспокоили, у них свои терки обнаружились, посерьезней борьбы с неуступчивыми хуторянами. У нас ведь как: есть чечен у власти — есть чеченская мафия. Скинули с Олимпа чечена — и нет чеченской мафии. Чеченцы в наличии, никуда не делись, даже бандиты чеченские есть, а мафии их нет. Такой вот парадокс.

После того как мои предки от чеченских бандитов отбились, то и бывшие односельчане откровенно побаивались нас чепать.[1] Для других же бандитов, более ленивых, мы слишком на отшибе жили.

А там и вертолетный полк, который из Азербайджана вывели вместе со всеми частями обеспечения, нас под свое крылышко взял. Не за просто так, естественно. За гарантированные поставки овощей им на лётную кухню. Тогда совсем спокойно на хуторе стало, потому как проехать к нам домой было реально только через выносное КПП этого полка. А другой дороги к нам не было.

Через год после появления в соседях вертолетного полка вдовый старший прапор ОБАТО[2] мою старшую сестру-перестарка замуж взял, и совсем нам хорошо стало. Отпала надобность молдаван нанимать на сбор урожая — прапор солдат пригонял, сколько нужно. Только и наказывал нам кормить их хорошо. Чтоб бойцы довольные были.

И с горючкой проблем у нас не стало.

И с теплой одеждой. Зять нас всех как летчиков одел с головы до ног. В кожу и овчинные куртки. Унты допотопные из собачьего меха времен спасения челюскинцев и те где-то умудрился достать. Вот и сейчас я по лесу рассекаю в рыжем летном кожане и летном же камуфляже, в юфтевых сапогах. Только синяя беретка на голове с китайского рынка.

Вот только где я сейчас нахожусь? Не пойму никак, хотя с ориентированием на местности у меня всегда было неплохо.

После сбора урожая солдаты батальона аэродромного обслуживания нам же что на хуторе надо и строили, да наперебой, чуть не в драку. С нами же интересней, чем на посту скучать, аки караульному псу на периметре аэродрома, да и денег мы им подкидывали за труды. Меньше, чем молдаванам, конечно, но… могли бы вообще ничего не платить, по армейским понятиям. Иной раз мы им и самогонки наливали, когда их начальства вокруг не было. Все равно продукция того свинарника, что они построили, почти полностью уходила на пропитание летного состава. А в ответ нам, кроме денег, совсем задаром полкан отдал все объедки и помои с целого полка — хрюшек кормить, и самосвал ЗИЛ-130 выделили для этих нужд, можно сказать, персонально и безвозмездно. Водитель с этого «зилка» даже на контракт после службы остался… с прицелом на мою младшую племянницу, так сказать, нам в зятья намылился.

Так что у нас на хуторе, считай, если по учебнику, родственная община создалась. Или, если точнее, то колхоз на родственной основе. Одна малая семья — мама, папа, дети — такое хозяйство ни за что не вытянут. Даже той толпой, что у нас на хуторе живет, можно все сделать — сохранить, посадить, обработать… Легко! Но вот собрать полностью урожай в одиночку даже у больших колхозов не получалось. Даже в хваленой Америке, где семейная ферма по площади равна нашему среднему колхозу, урожай убирают мексиканцы-нелегалы, которые кочуют там круглый год с юга на север и обратно. А иначе никак. Не зря на Руси сбор урожая всегда страдой называли. От слова «страдать».

После киндерсюрпризовского дефолта на заначенных под матрасом баксах родаки мои нехило приподнялись и техникой хорошей обзавелись по дешевке. Ее чуть ли не даром тогда отдавали, только за доллары. А что? Экономия — это, считай, чистая прибыль. Грех было не воспользоваться ситуацией.

А полк нам еще и землицы своей прирезал, которой его немерено оделило государство. Задаром — лишь бы картошки да капусты им от нас на весь год хватало. Платили-то вертолетчики нам за овощ по расценкам Минобороны… Но и КамАЗ нам, и пару уазиков — «головастик» и «буханку», у себя списанные, продали они нам за рубли по тем же расценкам, додефолтным. Если вдумчиво посчитать все ништяки, что нам же в неофициальный зачет от летунов шли, даже не учитывая почти дармовой труд солдат на сборе урожая, то и цены московского рынка вам покажутся смешными. Такой вот симбиоз образовался между нами и вертолетчиками. Смычка неба и земли. И все довольны, что характерно.

В общем, как вырос я, как закончил школу с теми же полковыми офицерскими детишками, так меня папаня в сельхозакадемию и наладил. Чтоб, значит, по науке нам дальше хозяйствовать, а не просто как бог на душу положит. Даже платить за мое образование он был готов. Но я напрягся и поступил на бюджет, понимал уже, что лишних денег в семье не было, хотя деревенские совки и считали нас богачами и «ксплататорами». Ну, это понятно, у кого совсем ничего нет, тому и железный рубль — капитал.

Зеленую революцию готовил отец в одном отдельном хозяйстве. Даже страусов завел. Мы с ним за этими страусами, которые к нашим холодам уже привычные, в Финляндию зимой катались.

Выгодное это дело оказалось — страусы. Намного выгодней курятины по деньгам, и, что очень важно, ухода за этой экзотической птицей оказалось меньше. Мясо страусовое сортовое охотно брали московские рестораны (а несортовое мы сами с удовольствием трескали). За шкурами страусов и перьями красивыми очередь стояла из жаждущих — начиная от мелких производителей дорогой гламурной галантереи до «Мосфильма».

Так что через год кур у нас осталось всего полтора десятка несушек — только на яйца, самим прокормиться. От такой дури, как покупной майонез, мы уже давно отказались — сами делаем. Как и кетчуп с аджикой.

И тут на тебе — «я очутился в сумрачном лесу»… Крутился я, крутился вокруг того места, где оказался, несколько часов. Всякие «сезам, отворись!» и «трах-тибидох!» кричал. Молился всем богам, сыпал проклятиями, уговаривал незнамо кого — все без толку. Ничего не помогло. Обратно в Подмосковье я не материализовался. А время шло. К тому же обстановка этого дикого леса несколько излишне давила на психику, которая призывала как можно быстрее покинуть сие неприятное место.

Сделал я три затеса на стволах, внутри которых место моего явления находилось, и пошел оттуда, не забывая путь свой метить такими же затесами. А что делать? Не помирать же тут в этом сумрачном лесу в одиночку?

О! Ручеек нарисовался. Это уже здорово. Пошел я вдоль него по течению — вода она всегда к людям выведет. А там и сам сориентируюсь, как в Москву обратно попасть — я же в общаге одной доброй ко мне податливой дивчине с Украины обещал грибной супчик «пальчики оближешь». Семейный специалитет. Мы с Оксаной вопросов гражданской войны на ее родине совсем не касались в наших отношениях. Для селян любая война — плохо. И вообще, «делай любовь, а не войну» — лозунг на все времена.

Лес по мере его прохождения уже не напоминал первобытную доисторическую чащу. Стал реже и светлее. Да и местность пошла под уклон. И понял я, что проявился тут на ровном плато среди гор. Когда горы увидел, то охудел уже окончательно.

Это точно не Подмосковье.

Сию тревожную мысль я решил заесть-запить. Время обеда подошло, судя по настойчивым призывам стомаха. Устроился на площадке над обрывом, снял рюкзачок, поделил запасенные продукты надвое, накрыл поляну и все схавал в одно рыло, запивая сладким чаем из термоса.

Жевал и осматривался. Горы были не сказать чтобы высокие, что-то типа Уральских в районе города Златоуста, где я служил. Старые горы. Выветренные. Вечных снегов на вершинах не видно. Выше меня горы стояли лысые, ниже поросли лиственным лесом. Причем даже я после академического курса ботаники не смог бы точно определить, что это за породы. Листья большие и разлапистые, как у конопли, а древесина на срезе больше на бук похожа или на что-то подобное — красное и на первый взгляд ценное.

А вот жилья окрест никакого не видно. Даже дымка не наблюдается. Это уже хуже.

Читал я пару книжек про попаданцев в другие миры, но там их всех или по голове били, или катастрофа какая с ними приключалась типа КамАЗа на встречной полосе. Но я-то просто шел себе по лесочку и зашел не так уж и далеко от электрички, грибы искал, наклонился, поднялся, и все… Берез никаких нет, как и не было, одни хвойные гиганты вокруг. А теперь горы… И эти деревья с листьями конопли…

Атас!

И куда, скажите, мне податься?

Вестимо, вниз. В горах мне точно делать нечего.

Поднялся и пошел. Неча рассиживаться. Хотя пейзаж тут такой прелестный, что этот вид туристам продавать можно. За свободно конвертируемую валюту.

Почему-то назад воротиться к тому месту, откуда я начал это свое экзотическое путешествие, у меня и мысли не возникло. Впрочем, как и паники. Попал и попал. Устраиваться надо, оглядываться, людей искать — они подскажут, что случилось. А там проснемся — разберемся.

Кстати о проснемся… Однако ночлег надо заранее искать, а то кто его знает, какие тут зверушки хипповые водятся в этих экзотических лесах. Мне и пары простых волков хватит за глаза. Правда, вокруг конец лета вроде, волки еще не голодные, на людей бросаться им не время. Но все же, все же… береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет.

Перемотал портянки и пошел. Страдать потом будем. Палку себе только вырезал ухватистую и заострил ее с одного конца. Стало немного спокойнее — хоть какое-то длинное оружие в руке. Великим нагибатором я себя и не почувствовал, но успокоился и мандражировать перестал. Даже рассмеялся, припомнив анекдот о сибирском унитазе из двух жердин. На одну полушубок вешать, другой от волков отбиваться…

Ручей петлял между деревьев и крупных камней, и я с ним такие же кренделя выписывал.

Пару раз перебирался через приличные буреломы.

Напоследок прикинул к носу и вернулся к последнему завалу, где и отыскал себе место для ночлега, вроде как защищенное со всех сторон поваленными деревьями с торчащими во все стороны толстыми ветками.

Костерчик небольшой запалил. Только он на то и сгодился, чтобы острие самодельного копьеца закалить, да грибы на углях пожарить. Как бы знал, что так получится — котелок бы захватил с собой, хоть солдатский, маленький. Так что повечерял печеными боровиками (домашний запас надо экономить, однако) и упал на бок вместе с птахами.

Последней мыслью ожгло, что лучше бы вообще за грибами в этот день не ходить никуда. Перебилась бы девчонка и без грибного супчика. Не первый же приступ к телу… Уже дала…

И вот уже почти год живу я на этом горном хуторе. Был бы кто сам не хуторским — с тоски бы тут сдох. А мне ничё так, привычно. За работой не скучашь, а всю работу на хуторе не переделать по определению. Язык местный освоил. Разговорный. Поначалу на уровне «моя твоя не понимай», а потом пошло… Сейчас я вполне бегло болтаю на редком.

Страна эта горная называется Рецией, а язык — рецким. А гора, на которой я материализовался, — Бадон. По преданию, когда-то на ней жили боги. Потом за что-то обиделись на людей и ушли. Куда? Кто знает?

Хозяин хутора оказался кузнец. Я у него, соответственно, молотобоец. Потому так легко и вписался в местную жизнь, языка вообще не зная. На второй день услышал знакомые металлические звяки. Сунулся в кузню, что на отшибе стояла, дальше сортира от дома, чтобы, значит, в случае чего постройки не попалить. И застал я там картину ругани двух братьев-хозяев. Младший ковал. Старший молотом бил. Но корчила его какая-то хворь, и бил он не так, как нужно было кузнецу. Вот один и ругался, а второй оправдывался, как я понял по интонациям.

Я подошел, молча отобрал кувалду у старшего. Посмотрел в упор на младшего. Тот кивнул и ударил молоточком по разогретой железке, я туда же кувалдой стукнул. И так еще пару раз, после чего младший старшего с кузни прогнал. И мы с младшим доковали колодезный ворот уже вдвоем. Хитрый такой ворот — граненый, выгнутый в обе стороны.

Младший… Ну, как младший, это он брату своему младший, а так мужик лет сорока. Меня в два раза старше.

Так я там на кузне и прижился в этом мире. Относились ко мне хорошо. Не как к батраку, а как к члену семьи. Блудному сыну, который пропадал незнамо где, но в одночасье вернулся в лоно семьи. Ни в еде, ни в одежде не отделяли, как всем, так и мне.

Когда язык освоил, то рассказали мне, что никакой России в этом мире нет. И не было. И Европы с Азией нет. Про Америку так вообще не слышали. Вот так вот… А что есть? Есть Серединная империя, в которой я сейчас и живу, есть Восточное царство, Островное королевство на севере, Западная республика. И на юг за горами десятка два государств поменьше. Это я их так называю, чтобы вам понятнее было. Думаю, не стоит мне уподобляться иным дивным писателям, которые норовят про эльфов писать на изобретенном ими же квенья, на котором реальные альвы никогда не разговаривали, как я подозреваю. Так что все понятия и термины я буду давать по-русски, как они у нас называются. И вам язык не ломать, и мне так проще рассказывать.

Кстати, уши у всех оказались нормальными, человеческими.

Раз пять за это время ходил я в долгую увольнительную в горы, на то место, где меня выбросило в этот мир. Бесполезно. Нагибайся не нагибайся, все те же хвойные гиганты вокруг. Домой пути нет. Что летом, что осенью, что зимой… А по своим родным я скучал сильно, особенно зимой, когда метель в камине завывала. Песни тогда я пел грустные по-русски, а хозяин мне вымороженной бражки в такие вечера подливал, сочувствовал. Но помочь ничем не мог.

А девочка, что привела меня на этот хутор, все просила меня в такие минуты снова и снова спеть ей «Вечную любовь». И тоже помочь мне ничем не могла.

Маскировал я эти «походы домой» охотой. Туда иду — силки ставлю, на обратном пути добычу собираю. В основном небольшие зверьки, похожие на енотов, попадались. Но шкурка добрая у них. Хозяева мои рады были. Шапки нарядные получались.

Ружьишко мне выдавал кузнец в те походы — дульнозарядную шомполку с капсюльным замком. Но я им не пользовался, только таскал с собой на всякий пожарный случай. Мало ли кто в горах дорогу перейдет. В первую ходку стрельнул пару раз, убедился, что нормально стреляет, и все…

Несколько раз приходил из долины караван повозок. За серым камнем, который я на дороге видал. Он тут у них вместо нашего угля, только горит жарче и без копоти. Кузнецы за него готовы были переплачивать против древесного уголька. Привозили металл в полосах в оплату, так как почему-то считали, что кузнец на выработку серого камня право имеет, а их за ним пускает из милости. Заодно заказы оставляли на что-либо посерьезнее топора или косы с серпом сковать. Особенно славились его замки с хитрыми ключами. Большие такие, амбарные.

Но больше всего заказов приходилось на зимние подковы с шипами, для стирхов. Это такие коньки-горбунки с трехпалыми копытами, следам от которых я поначалу дивился. Тут эти стирхи тягловыми животными были. Да и у кузнеца стоял в сарае такой же пегий лошарик с длинными ушами и большим горбом над лопатками. Мы для него всю осень сено косили. Даже малышня маленькими серпиками.

Охотники из долины, чья была заимка на курьих ножках, где я ночевал попервоначалу, так тоже, возвращаясь домой, оделяли кузнеца приличным куском мяса горного козла, а то и целую козочку оставляли или кабанчика. За то, что на его земле их заимка стоит. Такие вот отношения. Хотя никаких бумаг на эту гору у кузнеца не было — я это отдельно узнавал. И сам он был тут самым тривиальным «понаехавшим».

Долго мне бичевать на пересылке не пришлось. Тут хоть и армия, но порядок был, как и везде в империи.

После обеда всех добровольцев помыли в бане. И потом долго гоняли в голом виде по врачам в длинном бараке. Некоторых отсеяли по медицинским показаниям, на что они очень обиделись и, к моему удивлению, громко требовали пересмотра решения.

Пока стоял в очередях этой медкомиссии, я выяснил весьма любопытные подробности имперских порядков. Лет так за десять до моего попаданства в этот мир император Отоний Второй провел очень прогрессивные реформы. Особенно государственной службы. Все окружающие империю страны уже перешли от небольшой профессиональной армии к массовой по призыву, основной задачей которой в мирное время была подготовка обученного резерва на случай большой войны. Не отстала от них и империя. Но к хорошему кнуту — каторге на такой же срок за уклонение от призыва — император добавил несколько очень заманчивых печенюшек не только в виде некоторых льгот для добровольцев.

Все население империи теперь делилось не на дворян, мещан и крестьян, а на подданных и граждан. Причем представители любых сословий (которые никто не отменял) могли оказаться и в той и в другой категории. Но подданные имели только обязанности перед короной, а граждане еще и права. Право государственной службы, право избирать и быть избранным, как на муниципальные должности, так и депутатами в провинциальные сеймы. Избирать и быть избранным можно было только после трех лет военной службы в любых чинах.

Служба по призыву имела двухлетний срок и гражданства не давала — оставайся на сверхсрочную еще на два года, если приспичило стать гражданином. Таким образом, поощрялось и мотивировалось добровольчество. И пункт в биографии о том, что человек служил в армии добровольно, при прочих равных давал преимущество во всем в последующей жизни.

Дворяне, даже имеющие высокий образовательный ценз, начинали военную службу с рядового — сроком на год. После чего они могли поступать в офицерские училища или дослуживать еще два года помощниками офицеров в ротах в чине фельдъюнкера, если настроились на гражданскую жизнь. Такие уходили на дембель лейтенантами военного времени и составляли офицерский резерв ротных субалтернов на случай большой войны и массовой мобилизации. Но для этого надо было иметь полное среднее образование. Иначе служи, как все, даже если твой род насчитывает больше тысячи лет. Героические предки за тебя служить не будут.

Студентам технических специальностей без различия сословий давали спокойно доучиться и призывали их только после защиты дипломной работы на тех же основаниях, что и дворян. Что часто приводило к таким, на мой взгляд, курьезам, как воинское звание инженер-ефрейтора. Они также после года солдатской лямки могли пойти на краткие офицерские курсы и продолжить службу уже в корпусе военных инженеров или дослужить оставшиеся два года инженер-юнкером с выходом в отставку инженер-лейтенантом. Но таких высоколобых солдат чаще можно было встретить на флоте, чем в пехотной казарме.

Гуманитарии служили так же, как и необразованные, кроме переводчиков и юристов, которые со второго года служили по специальности.

В первый год службы ни дворянам, ни бывшим студентам никаких поблажек не давали — гоняли и в хвост и в гриву, как и всех. Император считал, что не понюхавший портянок в казарме изначально плохой офицер, так как солдатской жизни не знает. А как можно успешно командовать теми, кого не знаешь?

Ни титул, ни древность рода, ни образовательный ценз, ни размер состояния значения не имели.

А по поводу активных возмущений решениям медкомиссии, то ларчик открывался просто — для государственной службы требовалось такое же наличие здоровья, как и для армии. При этом никаких ограничений для частной инициативы в империи не было. Только для госслужбы.

Но гражданин всегда и везде имел преимущество перед подданным. Даже государственные заказы при прочих равных условиях передавали гражданам. Такое вот стимулирование полновесным кройцером.

Как императору удалось таким образом прижать не только родовитых дворян, но и толстосумов третьего сословия — ума не приложу. Но ведь сумел. Сроку на реформу госслужбы было положено пятнадцать лет. Таким образом, через пятилетку удалялись в отставку все чиновники, не служившие в армии, и заменялись дембелями.

Так что при очередном уточнении списка налогоплательщиков, которые в империи составлялись каждые пять лет, меня все равно бы призвали в армию. Но добровольцы имели десятипроцентную льготу по налогам всю оставшуюся жизнь. Кузнец меня фактически облагодетельствовал, только я еще этого не сознавал и был на него очень зол, хотя и понимал его мотивы.

Медкомиссию я прошел на ура и был признан годным к службе без ограничений.

Потом нас всех переодели в хлопчатобумажную униформу светло-горчичного цвета. Выдали сапоги, щетку, ваксу, ремни и ранцы, подворотнички, иголки и нитки. Все пока без знаков различий. И дали время привести себя в порядок до ужина.

Подворотнички оказались у всех одного размера, для меня короткого. И, чуя предстоящую раздачу звиздюлей от сержантов, я просто оторвал полоску от чистого носового платка и подшил ее к воротнику на найденный около палатки кусок конопляной бечевки. Получилось аккуратно и даже красиво. Главное, что бечевка не проволока, щупай ее не щупай, она мягкая.

Иголки с нитками я прикрепил за отворот кепи. И подписал все свои вещи химическим карандашом по-русски «Кобчик». А то знаю я, как могут «гулять» в армии неподписанные вещи. Я бы и хлоркой их подписал — что надежнее, но не было ее в досягаемости.

На ужин мы шагали пока еще толпой, но уже в форме, вызывая приступы зависти у рекрутов, которые на нашем фоне выглядели разномастной толпой беженцев.

Накормили нас по меркам российской армии неплохо. Кашей со щедрой мясной подливой, типа татарского азу. И на запивку выдали что-то отдаленно напоминающее какао. И вкусный свежеиспеченный хлеб.

После ужина выдали по куску дерюжного полотна и приказали все домашние вещи зашить в него. Их отправят домой почтой. Вот каждый и сидел перед палаткой и сортировал свое барахло, мучительно думая, что оставить, а что домой отослать. Я себе из домашнего, кроме носовых платков и мыльно-рыльного, оставил только нож, запасные портянки, бритву да кресало — лишнее барахло солдату только в тягость. Еще харчи домашние. Помню сам, что поначалу в армии, как ни корми, все одно чувство голода будет неистребимо месяца три.

Ну, и нож не забыл. Он у меня еще с Москвы — китайская подделка под испанскую складную наваху. Железо — дрянь, хотя точится хорошо до бритвенного состояния, но держит заточку недолго.

Потом пришел интендантский фельдфебель, и с ним два солдата прикатили ручную тележку. И все наши посылки покидали в нее. Неграмотным, в том числе и мне, адреса написали на них с наших слов.

А дальше была самая желанная команда для солдата — «отбой». Ее продудел невидимый отсюда горнист. И я заснул с чистой совестью на чистой простыне, пусть теперь о моей судьбе командиры думают. Им за это большое жалованье платят.

По дороге в город встретили такую же учебную роту, которая навстречу нам направлялась в те лагеря, которые мы покинули.

Фельдфебель громко скомандовал:

— Отдать честь добровольцам.

И вся наша рота, пока мы не разошлись с новобранцами, шагала по пыльному проселку высоким строевым шагом, сцепив в шеренгах мизинцы и повернув головы в сторону «желторотиков».

Впрочем, нам после десяти километров дороги кило пыли больше, кило пыли меньше — все равно, а новобранцам приятно. Да и нам это серьезно подняло самомнение.

В гарнизонном военном городке нас первым делом отвели в нормальную баню (в лагерях мы мылись исключительно в холодной речке) и накормили обедом, а потом забрали нашу полевую униформу в прачечную, а нам выдали чистую подменку второго срока, и завертелись приятные хлопоты по выдаче и подгонке парадного обмундирования. Помимо гарнизонной швальни, наверное, еще всех городских портных временно призвали на военную службу. Много крутилось вокруг нас гражданских с портняжными метрами и иглой. Но зато и выглядели мы уже к вечеру красавцами, а не чучелами.

Поменяли нам все, кроме сапог.

Парадный мундир выглядел красиво, но для меня непривычно. Черные брюки были прямые, с возможностью носить под них ботинки (которых нам не дали), и на них запрещено было заглаживать стрелки. Сам мундир был так называемого «лацканного» кроя, светло-серого цвета. Узкий в талии, двубортный, в котором борта расходились к плечам. На животе два ряда ясных посеребренных пуговиц по четыре штуки в ряд — одна ниже пояса, остальные выше, до грудины. И две по две пуговицы на верхнем срезе лацкана, почти на плечах. Декоративные на правом плече, реально застегивающиеся — на левом. Я еще удивился, что застежки на «женскую» сторону, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, поэтому промолчал, подтверждая наработанную репутацию угрюмого и малоразговорчивого горца.

Карманов у этого мундира не было предусмотрено. Вот так.

Канты цветные нам вроде также не были положены, но вот обшлага рукавов достались цветные. В основном черные, кроме как у рецких «грамотных» взводов — у тех они были темно-зеленого цвета, присвоенного горным стрелкам. На обшлаге клапан на три пуговицы, причем две верхние застегнутые, а нижняя — нет. Почему так? Мне никто так и не мог внятно объяснить, в смысле наши ефрейторы, к офицерам я с такими вопросами благоразумно не лез.

Воротник был гибридом стойки и отложного. Внутри шла мягкая стойка на два крючка, а от нее уже шел отложной ворот, на который мы потом пришивали большие трапециевидные петлицы. В цвет обшлагов.

И кепи. Смешное такое… Донце тульи маленькое, смещенное ко лбу. Черный квадратный козырек лакированной кожи.

Потом раздали петлицы, эмблемы, кокарды, и ефрейторы проследили, чтобы мы все это пришили правильно.

Кокарда была маленьким жестяным кружочком, выдавленным штампом в подражание златошвейной вышивке. Внутри черная точка, которую обрамлял красный круг, и снаружи ничем не закрашенная светлая жесть.

Эмблема нашему взводу досталась знаковая — перекрещенные кирка и лопата. А куда еще посылать неграмотных «джамшутов» с гор? Только в стройбат.

Думаете, меня это огорчило? Вот нисколько. Это чужая для меня война, чтобы идти кровь проливать неизвестно за что. В полный рост на пулеметы.

Наши ефрейторы также переоделись в парадку, только их обшлага и петлицы были темно-малиновые, а эмблемой на кепи — две скрещенные винтовки. Также темно-малиновым были донышки тулий их головных уборов. На рукавах по два серебряных шеврона один в другом. Наш отделенный был старшим ефрейтором, у него внутри шевронов располагалась еще ромбическая звездочка.

Ротный фельдфебель был обмундирован аналогично ефрейторам, только в его петлицах сияло по две ромбических звездочки.

Построив после ужина роту, фельдфебель неожиданно распорядился:

— Всем отбой. По-тихому.

Не дожидаясь вопросов из строя, пояснил:

— Завтра вас ожидает суровый день — подготовка к принятию присяги на верность императору и отечеству. Так что гонять вас будут так, как в лагерях и не снилось. Поэтому приказ: никому не колобродить и хорошо выспаться. Ясно всем?

Главная площадь Втуца — наконец-то я узнал, как называется этот город, — непритязательно названная Плац-майор, приняла нас празднично.

Чисто вымытая брусчатка.

Цветочные гирлянды, вьющиеся по балконам, плотно забитым любопытствующей публикой.

Трепещущие флаги империи и Реции.

Колокольный звон.

Нарядно одетые горожане. Многие в народных костюмах.

Все же Втуц — столица большой провинции империи, бывшей феодальной марки. И последний маркграф Реции почтил сегодня нас своим присутствием, сидя в резном кресле на задрапированном тканью патриотических цветов временном помосте. Сегодня он в пышном генеральском мундире и черной лакированной каске, украшенной на макушке золоченым орлом и с «буденновскими» усами на лице, только седыми, представляет здесь особу императора и от его лица принимает у рецких добровольцев присягу, превратив эту церемонию в праздник для всего города.

А вот призывники примут присягу в рабочем порядке в казармах. Им праздника не положено. Заметил я уже, что каждая мелочь тут работает на поощрение добровольчества в следующем поколении солдат. Казалось бы, какая разница, где присягать, но… возможность покрасоваться в парадном мундире перед родственниками дорогого стоит. Тем более что присягнувший доброволец, хотя еще не гражданин империи, но уже не подданный императора, а его слуга. Статус! А к статусу, как я понял за месяц обучения, тут трепетно относятся. Человеку свойственно стремиться к тому, что его возвысит над толпой. Древний Рим был грозой всего мира, когда служба в легионе давала ветерану права полного римского гражданства. А вот когда император Каракалла ради повышения сбора налогов все население Римской империи сделал гражданами, то начался закат не только империи, но и всего римского мира. Массам не к чему стало стремиться.

Даже то, что нам выдали парадную форму, а призывники отправятся в маршевые роты в полевой, резко показывает разницу в нашем положении, и чуется мне, что это может нам, добровольцам, еще аукнуться по службе мелкими подлянками от призывников. Зависть — очень нехорошее чувство, но такое естественное для человека.

После выездного военно-полевого суда нас два дня с утра до вечера сурово гоняли с ружейными приемами, предписанными при принятии присяги с оружием в руках. И ничего так вбили за столь короткий срок несколько движений до автоматизма. Скорее всего, кумулятивно наложилось на прошлый месяц интенсивного обучения. Шагистике тут придают первостепенное значение.

Когда мы — наша рота и еще две, проходившие курс молодого бойца в других лагерях, — промаршировали взводными колоннами по главной улице на Плац-майор, то вся толпа горожан и на площади, и по тротуарам улицы устроила нам бурную овацию, как оперным примадоннам в театре. Не скрою, такое внимание было приятно. И это мне… А каково ребятам с глухих горных хуторов? Тех просто пёрло от чувства собственного величия, аж штыки слегка закачались над строем.

За спиной кресла маркграфа на помосте стоял весь городской и провинциальный бомонд.

Перед помостом строй нарядных барабанщиков в высоких киверах с красным плюмажем.

Звучит горн, призывая всех к тишине.

Под мерный рокот барабанов знаменная группа из трех рослых офицеров выносит знамя империи и четким шагом направляется к нам. По обе стороны знамени офицеры с саблями наголо, готовые рубить любого покусившегося на святыню.

Началась сама церемония.

Знамя останавливается перед каждым взводом.

И мы по очереди выходим к нему. Делаем четыре приема ружьем — выданным каждому, но только на один день старым длинным капсюльным карамультуком с трехгранным штыком с положения «на плечо» через положение «на караул» к положению «к ноге». Встаем на одно колено, отводя правую руку с оружием в сторону. Левой берется край знамени, и произносятся слова присяги.

— Я, Савва Кобчик с горы Бадон, добровольно вступая в имперскую армию, клянусь отдать все свои силы, а если потребуется, то и саму жизнь служению нашему отечеству и его императору Отонию Второму. Я торжественно обязуюсь, как слуга императора, исполнять все приказы и распоряжения начальников, каковых сочтет поставить надо мной мой император.

Краткая тут она, и, что мне удивительно, нет в ней совсем суицидального обещания самопокараться в случае измены. Измена добровольца тут даже в принципе не предусматривается. Пасторальное время.

После чего, поцеловав край знамени, встаю обратно в строй. Теперь я полноценный солдат. Со всеми вытекающими.

И тут же к знамени выходит следующий доброволец.

И все. Никаких подписей от нас не требуется. Человеку, который имеет честь, тут верят на слово.

Долгая эта церемония — принять индивидуальную присягу от каждого из почти четырехсот новобранцев. Но когда-нибудь и она заканчивается.

Краткая напутственная речь маркграфа, напирающего в основном на то, что мы не должны осрамить Рецию. И увеличить количество граждан в провинции. Особо бывший всесильный феодал обратился к горцам:

— Я знаю, что вы, дети наших прекрасных гор, не столько по своей воле, сколько в силу сложившихся обстоятельств, не умеете ни читать, ни писать. Так используйте же годы службы в армии, чтобы освоить грамоту. Больше такой возможности сделать это бесплатно у вас не будет. Потому как военная служба не вечная, а родина, наша родина, наша возлюбленная Реция, очень нуждается в грамотных людях в наше стремительное время развития прогресса. Помните это. И пусть осияет вас своими крылами Победа. Реции на протяжении всей истории были грозой любых врагов. Не посрамите же славу своих предков.

И нас под барабанный бой отвели обратно на сборный пункт, где накормили праздничным обедом.

Перед обедом объявили нам увольнительную до завтрашнего вечера, точнее, до вечерней поверки.

— Кому негде в городе спать, может вернуться сюда, в свою палатку, и с утра снова отгуливать свой законный выходной, — закруглил свою речь фельдфебель. — Разойдись!

Народ и ломанул сразу в ворота, прямо из оружейки, куда сдавал карамультуки.

Я же по своей крестьянской сущности решил не шибко тратиться в городе и на обед пошел. И не прогадал. Обед был выше всяческих похвал. С вином! И пирожными!!! А народу за столами… Из моего отделения всего три человека из дюжины, но которые чувствовали себя как члены одной масонской ложи, обмениваясь понимающими взглядами.

Обожравшись всякими вкусняшками, как паук мухами, я лениво вышел за ворота расположения и от неожиданности остолбенел… Меня, оказывается, встречали. Нарядно одетая семья кузнеца с горы со всем своим выводком юных хулиганов. И Элика в красивом народном платье с обилием ручной вышивки.

Неожиданно меня чуть на слезу не пробило. Куда-то вдруг улетучилась злость на кузнеца за его подставу с армией. Оказывается, и в этом мире есть у меня близкие люди, которые за меня переживают и мной гордятся. Расчувствовавшись, я спросил с ходу:

— А кто дома остался, кроме старого деда?

— Молотобойца я нанял, — ответил мне кузнец. — Не беспокойся, Савва, он за всем присмотрит. А у нас у всех праздник — ты присягу принял, так что не мог я никого из семьи обделить.

Увольнение прошло как в угаре. Все, что пожелаю, было к моим услугам, кроме как оставить меня наедине с Эликой. Тут или кузнец, или его жена, или кто-либо из их малолетних шалопаев обязательно крутились рядом. Сторожили у девушки то, чего уже нет.

Ужинали всей семьей на главной улице в самом настоящем ресторане под названием «У графского колодца». Солидный высокий зал с белеными стенами и потемневшими от времени деревянными балками. Газовые светильники полированной бронзы с зеркалами для усиления света часто развешены по стенам вперемежку с картинами неплохой кисти. Массивные столы с белыми скатертями, столовое серебро и фарфор. Резные вешалки для верхней одежды, головных уборов и зонтов. Аккуратные и услужливые официанты в белых передниках «в пол». Однако кормили там не так вкусно, как из армейского котла, при всем разнообразии блюд. Парадокс.

Кузнец здесь столик заранее заказал, иначе бы мы сюда не попали — аншлаг полный. В основном семьи с добровольцами в увольнении.

Подпивший кузнец требовал, чтобы я называл его не иначе как дядей Оле, и все рассказывал нам, как он сам в свое время отслужил до реформы десять лет кузнецом в обозе бригады конной артиллерии, где каждую пушку таскали разом по восемь стирхов цугом, как карету какого-нибудь барона. И все давал советы, как мне служить, которые, впрочем, не поднимались выше вечной солдатской мудрости о том, что надо всегда быть подальше от начальства и поближе к кухне.

Да я и сам не мог наговориться после месяца добровольной исихии, когда я, зажав собственное естество в тиски, изображал недалекого молчаливого горца, поскольку жутко боялся проколоться на оговорках. Потому и не сходился я коротко ни с кем из сослуживцев. Что толку, когда мы вместе только на один месяц? А тут свои люди, не только знающие меня как облупленного, но также знающие, кто я и откуда. Но при всем при том принимающие меня как родного. Как это здорово — иметь семью. Хотя бы приемную.

Наедине с Эликой удалось побыть только на карусели, которую крутили на ярмарочной площади через блок три стирха. И разговор наш начался, как у баб водится, с упреков. О том, что я такой подлый, соблазнил невинную девушку и бросил ее, удрав в армию. Вот так вот. Ни больше ни меньше. Пришлось наобещать ей, что я обязательно к ней вернусь, как отслужу. При этом про себя подумал, что три года — срок долгий. Там или шах, или ишак…

— Смотри не обмани… А я тебя обязательно дождусь, — в свою очередь пообещала она.

— С чего ты решила, что я тебя должен обмануть?

— Кто вас знает… — тихо проговорила девушка.

— Кого нас? Не понял?

Элика немного помолчала, а потом, на что-то решившись, выпалила:

— Вас. Пришельцев из тех миров, в которые от нас ушли наши боги, — выпалила она.

Наш обоз догнал батальон только на перевале, где тот должен был построить укрепления для горных стрелков. Горная дорога представляла собой сплошной серпантин с пологим подъемом: километр вправо — три километра влево и наоборот. С одной стороны обтесанная гора, с другой — крутой склон до нижнего витка серпантина. Но это была дорога, построенная людьми, а не горная тропа. На ней вполне могли разъехаться без напряжения две повозки, следующие в разных направлениях. Как представишь себе, сколько сюда вбухано ручного труда, так страшно становится.

— Десять лет эту Горно-винетскую дорогу строили, — пояснил мне юнкер Клевфорт, когда перед сном мы вместе любовались красивым горным закатом. — Она имела статус общеимперской стройки под личным патронажем императора. Все для того, чтобы не возить южные товары морем в обход всего континента, да еще чужими кораблями. Хотя бы только для южных районов страны. Да, ты прав, ручками всё, ручками возвели, а горы рвали черным порохом. Поначалу сюда согнали каторжан, но потом поняли, что те будут ее строить до возврата богов. На этой дороге и родились военно-строительные батальоны. Как раз реформа прошла о всеобщей воинской повинности, а требования к человеческому материалу в боевых частях повысилось. Куда-то надо было деть толпу безграмотных призывников, желательно с пользой. Но теперь нас будут использовать не только для строительства таких стратегических объектов в тылу, но и для полевой фортификации — как говорят штабисты, готовить так называемые «заранее подготовленные позиции».

— Осмелюсь спросить, господин юнкер, а какова ваша инженерная специальность? — задал я давно меня интересующий вопрос.

— Я архитектор от фортификации, а товарищ мой будет инженер по возведению военных зданий и сооружений. Через год, когда дипломный проект в академии защитим, — не чинясь, ответил Клевфорт. — Просто пойти производителем работ на стройку мне семья бы не дала. Даже под офицерскими петлицами. Невместно старой имперской аристократии иметь дело с грязной стройкой, как простому купцу-подрядчику. А архитектор — это даже где-то благородно, — засмеялся он. — Зáмки там проектировать… Воздушные на песке. Романтика рыцарских времен. Что еще хочешь спросить, я же твой вопрос в глазах вижу?

— На присяге наш маркграф сказал, что мы можем в армии бесплатно обучиться грамоте. Это правда? — выпалил я.

— Истинная правда, Савва. Как обустроимся, так и начнем заниматься с теми, кто желает. Это наша юнкерская обязанность помимо инженерной практики. А когда нет юнкера, то все зависит от желания офицеров роты взять на себя такую дополнительную нагрузку. Как прибудем в расположение, так денька через три-четыре подходи, что-нибудь придумаем. Только учти, вся учеба будет за счет твоего свободного времени, которого у солдата и так негусто. Так что большого наплыва в классы я не ожидаю.

— Тогда не забудьте, господин юнкер, — столбил я халяву, — я первый на очереди за грамотой. Не только рецкой. Желательно было бы мне еще и общеимперский язык освоить.

— Желаешь сделать карьеру после получения гражданства? — поднял юнкер бровь.

— Карьеру? — удивился я. — Не думал пока над этим. Я кузнец, пока меня это устраивает, раз мои изделия востребованы.

— Понимаешь, Савва, — просвещал меня аристократ, — последние десять лет, пока росла армия, все простые фабричные изделия: подковы, пилы, лопаты, топоры — шли только на мобилизационные склады. Но когда-то они заполнятся, и поток фабричных кузнечных изделий хлынет на рынок. И многих кузнецов фабриканты разорят низкими ценами. Такова правда жизни.

— Осмелюсь возразить, господин юнкер, — вставил я свою монетку, — видел я эти фабричные подковы на наших стирхах в обозе. Никакого сравнения с моей работой. Железо мягкое, качество ковки паршивое. Особенно зимних подков, с ввинчивающимися шипами. Мои подковы стоят всего в два раза дороже, но зато ходят минимум в четыре раза дольше. А крестьянин деньги считать умеет.

— Это пока — пока большинство фабричных изделий казна забирает прямо со станка, — возразил юнкер. — А потом, когда дойка казны закончится, фабриканты цены резко снизят. Вот увидишь. И имперское правительство их в этом поддержит. Потому как пока армия на гужевом транспорте, то на случай войны правительству необходимо иметь в стране налаженное производство сразу, а не через некоторое время. По крайней мере, пока не перейдем на другой транспорт.

— А что, есть и другой транспорт?

— Есть, — просветил меня юнкер. — И это не только железная дорога, которая уже разорила многих ломовых извозчиков, промышлявших перевозками между городами. Появились рутьеры — паровые машины, которые ходят по обычным дорогам и везут за один раз груза столько, сколько и дюжине стирхов не потащить. Однако, — обратил юнкер мое внимание на заходящее солнце, — скоро резко стемнеет. Пора нам укладываться, а то в темноте как бы с горки не сверзиться.

Ночевали прямо на дороге, потому как движение по ней в любую сторону прекратилось с момента объявления империи войны со стороны Винетии. А говорят, что оно было достаточно оживленным. И каждую половину дневного перехода в скалах были обустроены «карманы» и гроты для отдыха проезжающих. Чтобы они не мешали движению. Но мы спешили на соединение с батальоном, и не всегда наши стоянки совпадали с такими удобствами.

Кузнец, мой прямой начальник, когда я ему пересказал свою беседу с юнкером, вообще меня озадачил, когда заявил, что эту дорогу построили прямо на древней контрабандной тропе, чем кучу горцев если не разорили, то сильно обездолили.

— Пришлось многим переквалифицироваться в обычных торговцев и платить эти проклятые пошлины, придуманные подземными демонами, — сплюнул Гоц тягучую бурую слюну от жеваного табака.

Первое, что я увидел на отведенном в расположении для кузни месте, когда мы наконец-то догнали батальон, так это кучу поломанного и покореженного шанцевого инструмента, ожидающего ремонта.

— Вот я и дома, — радостно заявил Гоц.

— Не вижу, чему радоваться, — почесал я затылок под кепи, оглядывая будущий фронт работ.

— Тому, паря, что не придется нам долбить камень, пока у нас есть работа по специальности, — Гоц поднял указательный палец в зенит. — Учись, пока я жив, как надо устраиваться в армии. На сегодня у нас только одна забота — обустроить свой быт и разобрать фуру. Но завтра нам уже придется показывать усердие в труде. Повторяю для тех, кто только что с горы за солью спустился: не усердно трудиться, а показывать усердие. Усек?

«Вот, черт… — усмехнулся я. — Миры разные, а армии везде одинаковые».

Через две с половиной недели мы передали построенные нами на перевале укрепления горным стрелкам, и нас перебросили на другой участок фронта. На восток.

Обстановка менялась стремительно, и война к этому времени для империи шла уже под девизом «один против всех». Только горная республика хранила нейтралитет, но она по-настоящему и не воевала уже лет как пятьсот, разве что наемников поставляла по всему континенту, всем, кто готов был хорошо за это заплатить. Да еще страны Скандии в Северном море не были расположены ввязываться в бойню. Выгодную торговлю со всеми сторонами конфликта разом они нашли более предпочтительной, нежели какие-либо сомнительные территориальные захваты. А нейтральный флаг им уже гарантировали все стороны разгорающегося конфликта.

Последним в войну против империи ввязалось Восточное царство — такое же лоскутное образование разных племен и народов, как и сама империя. А Островное королевство, как всегда, попыталось решить все проблемы морской блокадой нашей части побережья Северного моря. Но поздно, империя заранее вышла к южным морям. Там расширялись порты, и к ним тянули железную дорогу. Большую часть военного флота открытого моря генштаб заранее перебросил в те акватории, и броненосцы успешно сдерживали потуги винетского флота вернуть там свою гегемонию. К тому же имперский флот первым делом взял под свой контроль проливы, и получить помощь от союзников Винетия не могла по определению. Остальные же страны циркумпонтийского региона винетов давно, мягко говоря, не любили и где явно, а где и тайно, но все поддерживали империю.

Наиболее важные грузы, пока не построена железная дорога, перебрасывались в империю дирижаблями. Я даже видел один такой гигантский аппарат, который безумно храбрые воздухоплаватели провели между гор прямо над нашей стройкой. Вся работа на два часа встала, потому как военные строители прыгали, свистели, кричали здравицы и кидали в небо головные уборы, гордясь неторопливо проплывающей над ними имперской мощью. Вернулись к труду только после того, как дирижабль исчез из поля нашего зрения.

Но самым большим моим охудением стало то, что дирижабль шел на паровой машине.

— Куда они там уголь грузят? — удивился я.

Юнкер граф Клевфорт пояснил мне, что запитывали баллоны дирижаблей искусственным светильным газом, который и служил для этой паровой машины топливом. А сама паровая машина сделана весьма компактной, но три винта разом крутит. Убиться мало — воздухоплаватели здесь просто смертники. Они бы еще двигатель внешнего сгорания себе поставили для полного счастья.

Вот тут-то я в восторге чувств и высказал идею того, что с таких дирижаблей можно весьма эффективно бомбить врагов. Юнкер надо мной посмеялся, но уже много позже я узнал, что эту идею он у меня нагло украл и под собственным авторством представил такой проект в генеральный штаб. Графа сняли с нашего поезда на полпути и с курьером доставили в столицу, где досрочно и без экзаменов присвоили ему чин инженер-лейтенанта. И всю войну он прослужил на заводе, где изготовляли бомбы для авиации. А вы говорите аристократ…

Ладно, все равно ему спасибо, что научил меня рецкому и имперскому алфавитам и основам грамматики. Письмо я уже сам потом освоил, купив по дороге на станции учебник для начальной школы.

А вот горные стрелки мне не показались. Больно они были с нами надменны. Элита фигова. А мы для них — быдло. Хотя большинство стрелков набиралось из таких же горцев, как мы, и говорили они на том же рецком диалекте. Но у них были винтовки, а у нас нет, и только поэтому они нас считали неполноценными солдатами. Так — обслугой настоящих бойцов.

Горцы-стройбатовцы после первых же словесных унижений вытащили из ранцев дедовские кинжалы и нацепили себе на пояса. Офицеры этому не препятствовали, понимали ситуацию. Да и стрелки после этой демонстрации словесно перестали цеплять стройбат, зримо увидав, что такое поведение чревато суровой горской дуэлью на ножах с завязанными глазами под барабан. Но молчаливой спеси и презрения к нам у них стало даже больше.

Так что врага империи в горах я так и не увидел. Только беженцев из долин, которые последние пять дней тянулись на наш перевал со своим скарбом не только в телегах, запряженных стирхами, но и просто на ручных тележках. Винетская армия занимала наши долины с той стороны хребта.

Мы успели возвести укрепления впритык по срокам.

Пулемет местный я все-таки увидал. Ржать уходил в сторонку. Типичная семиствольная десятимиллиметровая митральеза с ручным приводом автоматики. Ручку попеременно крутили два здоровых амбала из расчета. Скорострельность — четыре сотни выстрелов в минуту. Боепитание из коробчатых магазинов. Один магазин — сорок патронов. На разборном пушечном лафете. Весь аппарат в разборе занимал восемь стирховых вьюков. Да, и патроны к нему на дымном порохе… Тот еще пулемет. Правда, лучше иметь такой, чем вообще никакого.

Позицию мою пулеметчики оценили и долго за нее благодарили… батальонного инженера.

Новое место, на котором мы строили полевой укрепрайон, было уже не гористым, но вполне себе равнинным, разве что слегка всхолмленным и поросшим сосновым лесом. Часто между болот. В чем и проявилась главная засада. Сосняк всегда любит пристраиваться на песочке, а нам этот песок копать. Что удивительно, копать траншеи полного профиля, про которые я, грешным делом, думал, что их тут еще не изобрели. Так вот. Мы копаем, а песочек, гад такой, высыхает на солнышке и обсыпается со стенок. Но все равно это намного легче, чем долбить кайлом камень в горах.

На эти срочные работы выгнали всех, даже штабных писарей, не говоря уже о нас — чертежниках. И половину отправили в ближайшие леса жерди и колья выламывать для укрепления окопов плетенками. И все цигель-цигель-ай-лю-лю.

Я оказался пророком, вангуя[4] себе ударный труд на ниве черчения, чем мы и занимались весь световой день. Но потом и нас бросили в этот песчаный прорыв, когда красивый отчет о выполненной работе для высокого начальства был уже готов. В двух экземплярах. В туши. Хотя на месте еще и конь не валялся как следует. Даже разборный походный кульман, хоть он и был у меня в чертеже готов, делать стало некогда.

— Ничё… — подмигнул мне ротный, принимая от меня склейку листов ватмана с чертежом. — На то у нас пехота — царица полей. Ей все по плечу. Все переделки пойдут у них по графе обустройства себе полевых удобств. А для нас главное вовремя и красиво отчитаться.

— Но ведь на месте ничего еще не сделано толком, господин капитан, — возразил я.

Ротный недовольно поморщился. Он у нас был барон и очень любил, когда его называли «ваша милость». Но ко мне больше не придрался, так как я его титулую все же в полном соответствии с новым уставом и хожу в любимчиках у батальонного инженера. А с инженером в инженерных войсках простому командиру ссориться себе дороже.

Но если подчиненного нельзя наказать, то припахать можно везде и всегда. Легко!

— Спасибо, что напомнил, Кобчик, — ехидно улыбнулся ротный. — Бери свое звено бездельников, получай лопаты у фельдфебеля и топайте в распоряжение инженер-капитана. Будешь копать ему свои любимые пулеметные позиции.

В тот роковой для меня день мы вдвоем с бойцом-чертежником Йозе Страшлипкой укрепляли перекрытие практически готового ДЗОТа изнутри. Те самые знаменитые «в три наката». Точнее, в два, так как фугасного обстрела не ожидалось. И все самое интересное я пропустил. А когда выглянул из окопа на бруствер, увидел над собой только щеголеватые хромовые сапоги со шпорами и черные лакированные ножны сабли. Подняв глаза выше, обнаружил офицера в незнакомой мне синей форме при красных бриджах, который в левой руке на отлете держал саблю, а правой целился из револьвера в моих соратников. При этом залетный крендель кричал с чудовищным акцентом на том общеимперском языке, который здесь учат в школе:

— Первый, кто сунется, пуля в живот! Все, кто стоит на месте, живут!

Меня он не видел, так как я оказался у него за спиной.

Метрах в десяти от нас еще двое незнакомых мне синих солдат, закинув винтовки за спину, тащили, заломив руки, пытающегося упираться ногами Вахрумку.

«Если с винтовками, то это не наши, — прикинул я, — у наших оружия нет».

А дальше все произошло практически на автомате, без участия собственных мозгов и переживаний. Точнее, переживания были, но за Вахрумку, который ко мне относился с симпатией, и я не желал терять в батальоне такого покровителя.

Штыковая лопата с разворота врубилась под правое колено залетного диверсанта.

Тот, ойкнув, выпустил из руки револьвер и повалился на меня в окоп, где я его и принял как родного, двинув кулаком по затылку и освободив от сабли.

Приказал Страшлипке:

— Держи и вяжи.

А сам выпрыгнул на бруствер, где подобрал выпавший у врага револьвер.

Крутанул барабан — полный. Это по-нашему.

Только вот Вахрумку почти до леса доволокли. Метров пятнадцать-шестнадцать от меня уже. Еще шагов десять, и их скроют деревья.

Но лиха беда начало. Я с такого расстояния, даже большего, даже из «макарки» в армии двадцать восемь очков вышибал из тридцати. Взял револьвер двумя руками — по-американски, для устойчивости. Взвел курок, чтобы на самовзводе револьвер в руке не «клевал». Выдохнул, слегка присел, прицелился…

Есть! Один злоумышленник по ходу движения отпустил Вахрумку и упал носом в хвою. Как поц. Вот стоял и упал.

Второй не нашел ничего лучшего, чем бросить пленника и потянуть через голову винтовку. Ну, ему и прилетело пулей прямо в грудь. А не стой как мишень на стрельбище.

Дальше дело техники, как учили.

Догнал.

Произвел контроль. Уже по откровенному трупу. Со страху, наверное.

Засунул револьвер за пояс, отцепил флягу с водой и подал ее капитану — ему в себя прийти. Это же стресс какой для человека, когда его ворует вражеская разведка.

А сам занялся мародеркой.

Результат особо не очаровал. Бедновато. Две короткие винтовки, скорее карабины. Новенькие, что характерно — магазинные. В магазине четыре патрона. Сам магазин заряжался пачкой.

У каждого на поясе восемь кожаных подсумков. В каждом пачка. Тридцать шесть тупорылых патронов с длинной гильзой. Гильза с небольшой закраиной. А вот капсюль уже для центрального боя. Продвинутый девайс.

Две сабли с латунными креплениями для винтовочного штыка на ножнах. И сами штыки длинные игольчатые в этих креплениях. Трехгранные.

Два серебряных портсигара с фабричными папиросами. Тут же еще и два кисета с табаком. Огнива. Портсигары, видать, трофей.

Немного незнакомых монет, завязанных узелком в платочек.

Письма какие-то на незнакомом мне языке.

И никаких документов.

Форма на диверсантах странная. Ничего вообще похожего не только на камуфляж, даже на защитные цвета. Ярко-синяя, с красными погонами и выпушками. На погонах трафаретом набит желтой краской номер — «14». Ясные золотистые пуговицы на однобортном мундире. Красные штаны, заправленные в справные кожаные сапоги из юфти, которые я тут же стянул с покойничков — им-то уже они без надобности. Кепки хипповые такие, с красным околышем и высокой синей тульей, надвинутой на лоб. Козырек из черной лакированной кожи. Все натуральное, никаких эрзацев, никакой химии.

Все, кроме винтовок, покидал в трофейную шапку.

— Оклемались, господин инженер-капитан? — поинтересовался я у Вахрумки.

А сам в это время винт рассматривал. Ничего особенного. Болт он и в Африке болт. То есть поворотно-скользящий затвор. Дома у нас такие были. И как у охотников — с лицензией, и для самообороны — подпольные. А тут… трудно сказать, на хорошо знакомую мне «мосинку», да и на «маузер» похожи они только принципом конструкции затвора, а так различий больше, чем общего.

— Спасибо, ефрейтор, — ответил мне инженер, оторвавшись от фляги. — Я вам если не жизнью, то избавлением от позорного плена обязан.

— На том свете сочтемся угольками, господин инженер-капитан, — улыбнулся я. — Нужно по лесу поискать, там у них лежка должна быть. Не пешие же они сюда притопали, — показал я на сабли. — Кто они хоть такие?

— Это, ефрейтор, цугульские драгуны восточного царя, — подтвердил мои подозрения инженер. — Четырнадцатый полк. Они конные, но могут и пеши воевать.

— Вот и славненько, — осклабился я плотоядно, — думаю, вам лошадь не помешает в качестве моральной компенсации за попытку пленения? А то вы всё, господин инженер-капитан, ножками да ножками целый день по объекту, а он большой.

Одна пара сапог мне подошла по размеру, и я недолго думая поменял на них свои уже разбитые горами, перемотав свои портянки на сухую сторону.

Командир батальона Кароль Готварк у нас был не фон-барон какой, а вполне себе нормальный человек мещанского происхождения — сын дорожного подрядчика. Дворянство свое выслужил с майорским чином.

Тут в империи вообще интересная такая вещь, что до майора все чины и звания вроде как временные — пока служишь, а от майора и выше — уже пожизненные. Так тебя титулуют, даже когда ты в армии перестал служить. И таким простолюдинам, выслужившим свое имперское потомственное дворянство, приставляется к фамилии концовка не «форт», как у столбовых феодальных дворян, а «варк». Стоит еще заметить, что если в армии для обращения в герольдию за новым фамильным гербом достаточно стать майором, то на гражданской службе, куда причисляют и всех военных чиновников, требуется стать имперским советником третьего ранга, что приравнивается к генерал-майору. Еще можно дворянство получить, заслужив за храбрость Рыцарский крест, но только личное, не передающееся по наследству. Так как и раньше звание рыцаря по наследству не передавалось даже среди герцогов и королей. Имперскому рыцарю никаких добавок к фамилии не положено также по давней традиции.

Так что майор Готварк — сам себя сделавший человек, но, похоже, выслужил он уже свой потолок. Выше батальона строительных, да и вообще любых инженерных частей у империи не было. Выше только инженеры поднимались в большие штабы. А наш комбат, как и большинство строевых командиров, диплома инженера не имел. Он вообще в офицеры выбился из унтеров, как сплетничали.

Стоит он сейчас передо мной в этом щелястом, продуваемом всеми ветрами сарае, раскачиваясь с носка на пятку. Смотрит на меня внимательно и говорит задумчиво:

— Знаешь, что завтра тебя повезут на военно-полевой суд?

— Так точно, господин майор. Знаю, — ответил я.

— Обидно?

— Обидно, господин майор, скрывать не стану.

Обидно, конечно, мне, но плетью обуха не перешибешь. Закон! Мародер подлежит военно-полевому суду, согласно Имперскому уложению о военных преступлениях. Мне уже шепнули часовые мои, когда хлеб и воду приносили, что на самом деле все можно, хвалиться только этим нельзя.

— Тортфорт настаивал на выездной сессии военно-полевого суда в расположении батальона, но ее не будет, — продолжил свою речь комбат. — Мне не по душе, чтобы первого героя в батальоне на этой войне судили перед строем. Это плохой пример для солдат.

Ну да…

Барон Тортфорт…

О нем-то я и забыл. Расслабился от эйфории победы над разведчиками противника. Славы жаждал…

Когда мы притащили пленного, еще две винтовки, сабли и коней, инженера на месте уже не было. А плененный мной ранее вражеский офицер вольготно сидел в распахнутой палатке нашего ротного, отставив в сторону перевязанную ногу, и пил с капитаном Тортфортом красное вино из хрустальных фужеров, одновременно ведя приятную светскую беседу на имперском языке.

— А, Кобчик… — отмахнулся от моего доклада ротный. — Что это ты себе позволяешь? Украл часы у МОЕГО ПЛЕННИКА корнета графа Пшездецки. Ты в своем уме?

— Осмелюсь доложить, господин капитан, — гордо ответил я. — Часы есть трофей, взятый в бою. Как и оружие врага, который пытался пленить нашего батальонного инженера.

— Какой такой трофей? — недоуменно поднял борон бровь. — Военным строителям никакие трофеи не положены.

— Что с бою взято, то свято, — брякнул я с детства въевшуюся в подкорку фразу.

— Так ты еще и упорствуешь в своем преступлении, — покачал головой барон и развел руками, тем показывая вражескому графу, мол, с какими дикарями ему приходится иметь дело. — Так вот что, Кобчик, верни его сиятельству золотые часы, которые ты у него украл, и сдай не положенное тебе по уставу оружие.

Все-таки отомстил ротный мне с уставом, злопамятный аристократишка. И, видя, что ничего я ему сдавать не собираюсь, хлопнул в ладоши.

В палатку ввалилось четверо унтеров во главе с ротным фельдфебелем и взяли меня в коробочку.

— Как это знакомо все, ваша милость, — вальяжно протянул пленный офицер. — У нас в южных горах у теплого моря горцы такие же дикари.

В это время унтера сняли с меня портупею с револьвером, споро обшмонали, вынув из карманов часы и наваху. Все это положили ротному на стол.

— Ты арестован, ефрейтор Кобчик, — барон ехидно выделил интонацией слово «ефрейтор». — И за твое воинское преступление тебя будет судить военно-полевой суд. Империя — цивилизованная страна и поощрять дикие нравы отдельных народностей, ее населяющих, не собирается. Увести его.

Вроде ротный это все мне говорил, но не для меня…

И вот я уже третий день сижу в этом сарае под замком на хлебе и воде. Ну, почти… Гостинцами меня, считай, завалили. И лесовики, и Гоц, и инженер… Мои подчиненные чертежники… И даже унтер Прёмзель, который меня по приказу ротного арестовывал, и тот приперся ко мне на тайную свиданку с маленькой фляжкой водки в кармане. Я и не догадывался, сколько людей в батальоне мне искренне симпатизируют. Или ротного не любят. Одно из двух.

Прёмзель меня и просветил, как мой пленник стал пленником ротного. Пока я лазил по лесу в поисках остатков вражеской разведки, прибежал из лагеря на позиции барон, увидел вражеского офицера и представился ему полным титулом, а тот в ответ и заявил:

— Я граф Пшездецки. Ваш пленник, барон.

И ведь собака фон-барон теперь в полном своем феодальном праве на пленного. Старые феодальные статуты пока еще никто не отменял. А я, как последний лох, не произнес нужных ритуальных фраз корнету о пленении… и в пролете.

— А что инженер сказал на это? — спросил я взводного.

— А что инженер? Интеллигенция… — Унтер даже сплюнул в угол. — Отдал барону саблю этого графа. — И повторил презрительно: — Интеллигенция… Помнит она, что отцы их крепостными были у такого же барона. Поротая задница долгую память имеет. Вам, горцам, этого не понять. Вы всегда были свободные.

— А что со мной теперь будет? Расстреляют? — попытался я узнать свою судьбу.

— Вряд ли… — почесал затылок Прёмзель. — Но мимо арестантских рот не пройдешь. И с будущим гражданством заранее простись.

— Ладно, — облегченно выдохнул я. — И в арестантских ротах люди живут.

И допил из фляжки последний глоток водки.

А теперь вот майор решает мою судьбу.

— Так вот… — наконец-то прервал затянувшуюся паузу комбат. — И суд сюда не приедет, и ты к нему не поедешь.

Удивил так удивил. Нечего даже сказать. А майор продолжил:

— За попытку мародерства на поле боя я тебя уже разжаловал из ефрейторов, и об этом объявлено перед строем. Тут такая тонкость есть, что за одно и то же преступление по императорскому указу от прошлого года дважды не наказывают, — видя откровенное замешательство на моей морде, комбат усмехнулся. — Но… по бумагам ты и не становился ефрейтором вообще. Ты уж прости, но так получилось, что не успели мы это в штабе как следует все оформить… Так что держи свои «чистые» документы, старший сапер военно-строительного батальона Савва Кобчик, а заодно направление в школу унтер-офицеров и литер на поезд до Вольфберга. И мой тебе настоятельный совет: выбери там, на выпуске, себе другой род войск. Не возвращайся к нам. Барон мстителен. Тебя будут сопровождать инженер батальона и двое конвоиров… с оружием. Ты их знаешь, сам им оружие вручал. Проводят тебя до вокзала и сами уедут в школу полевых разведчиков. А для всех остальных в батальоне тебя увезут как арестованного в трибунал.

— А мне дадут выбрать род войск? — только и спросил я, сомневаясь.

— Тебе дадут, — убежденно сказал майор. — Сам увидишь. И это еще…

Командир батальона протянул мне мой же трофейный револьвер, но уже с серебряной пластинкой на рукояти, на которой было выгравировано четким рубленым шрифтом: «Старшему саперу Савве Кобчику за спасение офицера на поле боя». Дата. Подпись. Когда только успел?

— Носи с гордостью на законных основаниях. Вот приказ о награждении тебя именным оружием, как командир отдельной части я имею на это право. Жаль только, что из-за интриг аристократии не могу этого сделать перед строем. Удачи тебе, Савва.

И ушел.

А я остался в «камере».

По-прежнему под замком.

Арестованный.

С заряженным наградным револьвером в руках.

Одуреть!

Населенный пункт, куда мы прибыли, был первый большой, по-настоящему большой город, который я увидел в империи. До того все попадались пряничные провинциальные аккуратные городки, живущие в основном торговлей. А тут… Высокие трубы мощно коптят по окраинам. Заводы… Фабрики… Мастерские… Прежде чем попасть на вокзал, мы проехали промышленные и складские пригороды, обширный железнодорожный отстойник и большое депо даже с круговым механизмом поворота в паровозном «гараже».

Кроме того, как пояснил нам Вахмурка, здесь, на востоке империи, это место являлось крупным железнодорожным узлом.

А за каменным двухэтажным вокзалом высились, уходя в перспективу веера улиц, местные «небоскребы» в пять-шесть этажей, приятной для глаза постройки с «архитектурными излишествами» и балюстрадами на крышах. Улицы и тротуары выложены аккуратной брусчаткой «веером». На площади работал фонтан, в котором пускали струи позеленевшие бронзовые тритоны не тритоны, но кто-то из местного морского бестиария. По тротуарам фланировала публика, любуясь красивыми витринами многочисленных магазинов, все больше мелких и специализированных, ни одного универмага за все пребывание здесь мне не встретилось. Сновали лоточники с товаром вразнос. Словно и не было войны всего в нескольких часах езды по железной дороге, настолько это было спокойное и умиротворяющее зрелище.

Конка еще впечатлила: пара, а то и четверка стирхов тянула вполне себе нарядный трамвайный вагон красного цвета, если не обращать внимания на пассажиров, расположившихся на крыше. Пользовались горожане таким транспортом охотно, и ходили такие конные трамваи часто. Рельсовая колея была неширокой — чуть больше полуметра, причем рельсы укладывались сразу секциями с готовыми железными шпалами, что меня сильно потрясло оригинальностью решения, а промежуток между ними забивался круглым булыжником для удобства цепляния копыт «горбунков».

По улицам катилось много колясок, запряженных самыми настоящими рысаками. Даже кареты встречались с гербами, их везли четверки красивых крупных коней. И извозчики в лаковых пролетках на резиновом ходу — куда в таком мегаполисе без таксёров?

Назывался город Будвиц, и был он столицей королевства Ольмюц — давней части империи, сохранившей, однако, у себя на троне природного короля — фактически бутафорского, полностью подчиненного императору, но и определенная автономия у этой страны была. Как политическая — имелся собственный двухпалатный сейм, определяющий местные законы, налоги и бюджет, так и финансовая, что делало Будвиц одной из культурных столиц империи. Два драматических театра, опера, оперетта и десяток балаганов для публики повульгарней. Библиотеки. Университет. Политехнический институт. Даже цирк и тот тут был. Сам афишу видел на тумбе с каким-то хищником, пролетающим сквозь горящее кольцо.

Перед самим въездом в город мы, почистившись от дорожной пыли, нацепили на себя всю положенную амуницию. Я револьвер на пояс привесил, лесовики — сабли трофейные, да еще и винтовки за плечо закинули. На спинах ранцы, а мешок с оставшейся провизией Вахрумка разрешил навьючить на свою запасную лошадь.

Сам офицер поехал верхом, но шагом, чтобы мы не шибко от него отставали. Заводную лошадь вел в поводу Йозе, замыкая нашу колонну. Так и плелись гуськом по обочине мостовой, не заступая за поребрик тротуара, по краям которого были редко посажены старые липы, взятые у корней в чугунные фигурные решетки.

Не торопясь добрались до монументальных каменных казарм с выкрашенными в желтый цвет оштукатуренными стенами. В три этажа домина. Стена длиной в квартал. Там отвели лошадей на конюшни внутреннего двора. Помогли инженеру отнести его тюки в офицерский корпус, а потом и нас устроили на третий этаж в большом дортуаре, рассчитанном человек на сорок, но пустом. Койка отдельная железная с пружинной сеткой и сундук под койкой для личных вещей. Обширный умывальник с водопроводом и «вокзальным» ватерклозетом на этаже — о большем не приходилось и мечтать. Разве что о горячей воде.

Поставили нас на довольствие и неплохо покормили обедом. Жаль, поваляться на кроватях не разрешалось до отбоя, а так вообще курорт. Сидим на табуретах и играем в «железку» — время убиваем и в окно поглядываем, как местные королевские гвардейцы в красивой яркой форме тренируются в шагистике. Прямо рота почетного караула в натуре. Но им на войну не ходить, им короля охранять.

Через пару часов прибежал за нами посыльный от инженера, и мы понуро поплелись за ним в Главный штаб Ольмюцкой армии. Сачкануть не удалось. А так хотелось…

Я уже упоминал, что армия империи строилась по принципу национальных частей, потому как языков и диалектов в этом государстве не просто много, а очень много. И политически империя представляла собой монархическую конфедерацию, где у нескольких земель оставались многие признаки самостоятельной государственности. В том числе и армия, которая по факту подчинялась имперскому генеральному штабу, но содержалась королем.

Император сколачивал свою державу мягкими лапами, и деление ВСЕГО населения в империи на имперских граждан и подданных тут играло не последнюю роль. Гражданин в империи везде был у себя дома, а вот подданный ольмюцкого короля не был подданным императора. Подданным императора был сам ольмюцкий монарх. А дальше все насквозь знакомое: вассал моего вассала не мой вассал. Публичное законодательство тут вообще очень запутанное и строится не столько на стройных кодексах, сколько на заключенных императорами с разными землями договорах… лет так за тысячу.

Даже крепостное право тут отменяли не разом по империи, а по отдельным землям и в разное время. Процесс этот растянулся, как говорили, на полвека. А начался именно в Ольмюце двести лет назад крупными антифеодальными выступлениями. Сравнительно ранняя отмена крепостничества сделала это королевство традиционным местом сосредоточения крупной промышленности и одним из центров военно-промышленного комплекса империи. Так что, какие бы дела на фронте ни разворачивались, Будвиц врагу не отдадут. А вот то, что он оказался фактически прифронтовым городом, местное начальство, чувствовалось, нервировало.

Армия этого королевства была небольшой, и большинство частей в мирное время работало как учебный комбинат военных специалистов запаса. Однако три армейских корпуса и отдельный кавалерийский королевство выставляло по мобилизации, объявленной императором. Не считая строительного, понтонного, саперного и инженерных батальонов и прочих частей усиления в виде отдельной конно-артиллерийской бригады, трех полков тяжелой полевой артиллерии и отдельных гаубичных батарей. А также телеграфистов-телефонистов, обозной службы, полевых госпиталей и прочего по мелочи. В том числе имелась и такая экзотика, как самокатный стрелковый батальон на велосипедах. И полевая конная жандармерия, которая тут вовсе не «кровавая гебня», а военная дорожная инспекция и военная полиция в одном флаконе. В общем, у ольмюцкого короля было третье по численности войско после собственно императорского и королевства Оногур, также имевшего в империи автономию.

Привели нас в большой красивый двухэтажный дворец, утопленный в глубине парка за чугунной решеткой. Сопроводили мимо часовых на второй этаж по широкой мраморной лестнице и втолкнули в большую приемную. На бронзовой табличке рядом с дверью было выгравировано на двух языках: «Начальник инженерной службы Ольмюцкой армии генерал-адъютант, инженер-генерал-лейтенант А. Штур».

Сидящий за столом в «предбаннике» генеральский адъютант в серебряных аксельбантах и чине инженер-лейтенанта спросил наши фамилии, сверился с какой-то бумагой и показал большим пальцем на обитую кожей дверь.

— Вас ждут.

В кабинете за большим темным столом сидел медведеобразный мужик с коротким седым ежиком на голове и седыми усами. На стуле, слегка сбоку от стола, пристроился Вахрумка, который при нашем появлении радостно возопил:

— А вот и наши герои, ваше превосходительство.

И уже нам:

— Проходите, не стесняйтесь. Я уже вкратце обрисовал экселенцу ваш подвиг. Но его превосходительство желает знать подробности из первых уст.

После того как мы закончили наш рассказ о спасении Вахрумки и ликвидации цугульской разведки (кроме моего ареста) и кратко ответили на все возникшие вопросы, а также продемонстрировали новейшую вражескую винтовку, генерал отпустил лесовиков, подписав им литеры и сделав отметку на их предписаниях о задержке в Будвице по уважительной причине. При этом загадочно сказал:

— Готовьте парадную форму к утру, как на императорский смотр, — чем ввел лесовиков в некоторое уныние.

— Осмелюсь доложить экселенцу, — смущенно произнес Кароль на правах старшего в их паре, — мы солдаты, призванные на срочную службу, и парадной формы нам не выдавали. Сказали, в линейных частях ее положено иметь только добровольцам.

Генерал крякнул, покрутил головой и позвонил в колокольчик с длинной ручкой, что стоял у него на столе.

Мягко втек в кабинет адъютант с блокнотом в руках.

— Этих двоих срочно обмундировать в парадную форму рецких саперов, — приказал генерал. — В гарнизонной швальне[5] пусть все бросят, но к утру чтобы представили этих молодцов в полной красе.

— Будет исполнено, экселенц, — лейтенант черканул что-то карандашом в блокноте. — Прошу за мной.

Я так же четко повернулся через левое плечо, но генерал дал новую вводную:

— Вас, Кобчик, я попрошу остаться вместе со всем трофейным оружием. Насколько понимаю, у вас парадная форма есть, раз вы доброволец.

— Так точно, ваше превосходительство, — вытянулся я в струнку, обернувшись.

— Вот и хорошо. Берите у окна стул и садитесь напротив Вахрумки. Не робейте. Не в пехоте служите.

Удивляясь демократичности генерала, я притаранил к его столу от окна стул и сел на него с прямой спиной, готовый в любой момент вскочить на ноги.

— Кобчик, вы сколько уже служите в армии? — продолжил генерал свои вопросы.

— С этой весны, ваше превосходительство. Все время в строительном батальоне. Инженер-капитан Вахрумка сам меня из учебной команды добровольцев во Втуце забирал.

— Кем вы были до службы?

— Кузнец и слесарь, ваше превосходительство.

— Слесарь?

— Так точно, ваше превосходительство. Замки делали.

— Экселенц, могу подтвердить, что замки его семейного предприятия пользуются популярностью у населения в Реции. К ним трудно подобрать ключи или отмычку.

— В чем секрет? — поинтересовался генерал.

— Осмелюсь возразить, ваше превосходительство, но это секрет семейной фирмы и разглашению не подлежит.

Во ведь… язык мой — враг мой. А что я еще мог сказать, если это секрет Оле, а вовсе даже не мой. К итоговой сборке замков он меня не подпускал. Так, точил я отдельные детали.

— О! Каков! — воскликнул генерал, распушив усы. — Ты был прав, Вахрумка. Не прост твой сапер. Далеко не прост.

— Экселенц, — вставил свою реплику инженер, — если бы я сам не учил его грамоте, то подумал бы, что старший сапер Кобчик получил по крайней мере среднее техническое образование. А так да… самородок.

— Гордитесь, Кобчик. Вахрумка не просто инженер, а большой инженер. С именем! Его похвала дорогого стоит. Он мне сегодня много чего порассказал о ваших «странных» идеях насчет полевой фортификации. У вас еще такие «странные» идеи есть?

— Странных больше нет, ваше превосходительство. Остались только бредовые фантазии, — выпалил я.

— И?.. — сделал генерал круглые глаза, но быстро взял себя в руки и перешел на доверительный тон: — Понимаешь, сапер, город наш, наша столица… фактически превратился в прифронтовой. Царские войска фельдмаршала Смигла огромными силами навалились на нашу приграничную завесу, когда основные имперские войска заняты на Западном фронте, а военная мобилизация запасных еще не закончилась. И мы вынуждены пока отступать. Просто никто не ожидал в больших штабах, что Восточное царство вступит в эту войну. Причин не просматривалось. Однако они вступили… Но этот город, как центр оружейной промышленности, сдать врагу… мы просто не имеем такого права. Тем более что поступил приказ имперского Генерального штаба о «бронировании» от призыва квалифицированных рабочих на военных заводах… и наш мобилизационный ресурс существенно усох. А пока новые имперские части прибудут сюда, много может случиться непоправимого. Так что я готов выслушать любое твое бредовое предложение, пусть даже оно и не пригодится нам. Просто… а вдруг? Так что не стесняйся и неси нам свой бред, солдат, а мы уж сами решим, что там бред, а что имеет рациональное зерно.

— Можно карандаш и бумагу? — спросил я хриплым голосом.

Генерал снова позвонил в колокольчик и явившемуся адъютанту приказал:

— Альбом и чертежные принадлежности.

Вахрумка, прислушавшись к моему хрипу, добавил:

— И чаю с лимоном. На всех.

Когда принесли чертежные принадлежности, то первым позывом рука потянулась нарисовать штурмовик Ил-2 как радикальное решение ликвидации походных колонн врага, но я быстро затер ластиком первые линии, пока мои собеседники не поняли еще, что именно я собрался изобразить. Эту супербредовую фантазию они не потянут. Еще лет сто пройдет, пока смогут тут такой аппарат сконструлить.

Спросил:

— Сколько к городу подходит железных дорог?

— Три, — ответил мне Вахрумка. — И еще есть кольцевая дорога вокруг самого города.

— Тогда так… — Я отхлебнул горячего ароматного напитка с легкой кислинкой и нарисовал длинное орудие на железнодорожной платформе, а к нему маневровый паровоз и платформу с боезапасом. — Только это должно быть морское орудие, ваше превосходительство, очень дальнобойное и крупного калибра, не меньше шести, а то и восьми дюймов. А офицер связи от артиллеристов должен сидеть в окопах вместе с пехотой и по телефону командовать огнем. Выдавать поправки. Цели для таких пушек может выискивать дирижабль с безопасной высоты от огня противника.

Примерно такое орудие стоит на Поклонной горе в Москве, калибром 180 миллиметров, так что получилось у меня весьма выразительно, даже художественно несколько.

— А где взять шрапнель такого большого калибра? — задумчиво спросил меня Вахрумка.

— Не нужна тут шрапнель. Нужен фугасный снаряд, который при взрыве дает много осколков. Вот такая у меня фантазия.

— Давай еще, — это уже генерал включился, пока не показывая внешне своего отношения к моему футуристическому творчеству.

Я вырвал лист из альбома, отдал его начальникам, а сам нарисовал бронепоезд. Короткий. Концевые вагоны с пушками, пулеметные платформы и в центре состава блиндированный паровоз. Такие Бе-По что красные, что белые в Гражданскую войну ваяли, можно сказать, «на коленке». Так что должны справиться.

— Можно еще проще… — увлекшись, я тратил уже третий лист. — Если нет времени клепать железо на вагоны, то можно бронировать вагоны железнодорожными шпалами. И лист котельного железа устанавливать между ними. Пуля не пробьет. А пушки ставить полевые. Но это от безысходности. Еще можно тюки хлопка по бортам ставить — в них пуля вязнет.

— Сам возьмешься такое сделать? — заинтересованно спросил генерал. — На настоящем заводе.

— Нет, ваше превосходительство, я не инженер. А тут надо нагрузки рассчитывать, чтобы вагон при выстреле орудия с рельсов не сошел. Это выше моего разумения.

— И как тебе такое в голову пришло, — спросил Вахрумка, очень удивленный.

— Не поверите… Но во сне приснилось, что я на таком от врага отбиваюсь. Там еще, в лагере под арестом.

А что я еще мог сказать?

— Под каким еще арестом? — удивленно спросил генерал.

Вахрумка, смутившись, рассказал мою эпопею с ротным и про часы трофейные. И как они с комбатом обвели ротного вокруг пальца.

— Давай свое предписание, — приказал генерал.

Я вытащил из планшетки бумаги, которые мне вручил комбат, и положил их на стол.

Генерал их внимательно просмотрел и сказал Вахрумке:

— Дураки вы с комбатом. Мало каши ели для серьезных интриг. Вольфберг — вотчина старшей линии Тортфортов.

— Не знал… — протянул инженер. — Но только там Имперская школа унтер-офицеров инженерных войск. Не могли же мы его послать учиться в другие войска. К тому же внутри инженерных войск выбор специальностей богатый, так что он к нам бы обратно не попал.

— Зато Тортфорты могли возобновить там против него судебное преследование прямо в унтер-офицерской школе. Они мстительные…

Генерал задумался, постучал пальцами по столешнице. Потом спросил меня:

— А еще бредовые идеи у тебя есть?

— Будут, ваше превосходительство. Мне часто дурные сны снятся.

— Вот как… И с какого времени тебе снятся ТАКИЕ сны?

— А с тех пор, как я переночевал в лесу на том месте, откуда из нашего мира ушли боги, — погнал я пургу на голубом глазу.

— Это где такое место? — заинтересовался генерал.

— На горе Бадон, — ответил я честно.

— Фантастика! — воскликнул Вахрумка. — Горские легенды — это что-то…

— Да какая разница, где он получил свой дар, — отмахнулся от инженера генерал. — Главное, что блиндированный шпалами поезд мы можем сделать за несколько дней. И не один. А там Кобчику еще что-нибудь приснится полезного.

И припечатал ладонью по столешнице.

— Приказывать я тебе не могу, сапер. Но у меня есть для тебя предложение. Вкусное такое… Вот Вахрумка, к примеру, опять переводится из имперской армии в королевскую. Могу и тебя пропустить тем же приказом. Соглашайся… а унтер-офицера я тебе присвою и сам, без школы. Рекомендация такого инженера, как Вахрумка, как я уже говорил, дорогого стоит.

— Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, чем я буду тут заниматься?

— Тем же, что и в стройбате, — командовать чертежниками, — ответил уже Вахрумка.

— И по возможности видеть полезные для нас сны. Почаще, — добавил генерал.

Я подумал, что от такого перевода ничего не теряю, так как рецким патриотизмом не обременен.

— Еще один вопрос, ваше превосходительство…

— Задавай, сапер, не стесняйся.

— Я знаю только рецкий язык и немного имперский… вашего языка я не знаю… Как мне командовать людьми, которые говорят на непонятном мне языке?

Генерал повернулся к Вахрумке:

— За сколько времени он с тобой имперский выучил?

— За месяц где-то, экселенц.

— Талант… — протянул генерал. — И с таким талантом к языкам он еще и прибедняется…

И резко повернулся от инженера ко мне.

— Ну, ты и нахал, сапер. Выучил имперский… Выучишь и нашу мову за то же время. А командовать чертежниками будешь пока на имперском…

Сделал паузу и лукаво спросил:

— Так каков будет твой положительный ответ?

Вечером, когда я начистился, наблистился и уже гладил через мокрую тряпку тяжеленным чугунным утюгом на угольном нагреве парадку перед наведением на нее последнего лоска, появились в дортуаре довольные лесовики в парадной форме с иголочки, которая сидела на них, как хороший фрак на денди из английского кино. Даже завидно стало… У меня-то стандартный фабричный крой, даже не индпошив, а у них форма от гвардейских кутюрье. Не хухры-мухры!

Довольные сослуживцы по секрету сообщили мне то, что начальство от нас утаило, решив, видимо, сделать сюрприз. Но что можно утаить от гарнизонных портных? Вот и мне лесовики шепчут сразу в два уха:

— Завтра, Савва, у нас аудиенция у самого ольмюцкого короля Бисера Восемнадцатого. Говорят, нас награждать будут, типа того, что мы первые герои на земле королевства в этой войне.

— Чем награждать-то? — не понял я. — В любом случае я бы предпочел деньгами.

Ну как не понял. Понял. Хотелось конкретики.

— Это только ушедшие боги знают, чем наградят. А ты сам-то как? Потом с нами дальше едешь?

— Нет, — просветил я товарищей по поводу моих неожиданных планов. — Я оформил перевод в Ольмюцкую армию. Буду тут теперь при штабе груши околачивать. С Вахрумкой.

— Тю-у-у… — разочарованно протянул Йозе. — Это неинтересно. Никакой тебе героики… Никаких трофеев… Никаких наград…

— Сам сказал, что завтра нас наградят, — пожал я плечами.

— Этого мне мало. — Глаза молодого заблестели от азарта и алчности. — Я Рыцарский крест хочу. Чтоб на шее болтался и всем сразу виден был. Да чтобы с мечами и бриллиантами. Да «трофеем». И к фамилии чтоб добавили «верт».

Кароль дал Йозе подзатыльник.

— Охолонись, малыш, а то быстрее получишь десятиграммовый свинцовый привет на лоб, чем Рыцарский крест на шею. До него еще две степени Солдатского креста надо выслужить. А их просто так никто не дает.

— А Солдатский крест нам завтра дадут. Я это чую-у-у! — воскликнул возбужденный Йозе. — Мужики, вы только представьте, как нам все парни завидовать станут, а все девки сразу ноги раздвигать, как только нас увидят.

— Орден сутулого с закруткой на спине ты получишь, — усмехнулся я и обратился к старшему: — Кароль, ты сводил бы односельчанина тут в городе в бордель, а то ему моча в голову ударяет не по-детски.

— Вот еще, деньги на шлюх тратить, — насупился Кароль. — Все равно что в речку выбросить. А податливую прачку найти времени у нас нет.

— Ну, коли ты не желаешь, так я его сам свожу, — отставил я утюг на подставку. — Сам уже давно без бабы. Напрягает это и на нехорошие подвиги тянет. Утюг кому-нибудь нужен, пока в нем угли горячие? Если да, то сами каптенармусу этажа потом отнесете, — и стал развешивать китель на плечики, а штаны на спинку кровати. — Спать хочу, сил нет…

— Так еще отбоя не было, — заметил Кароль.

— А у нас и фельдфебеля нет, чтобы его прокричать, — возразил я. — Вечер поздний. Тремать нас в казарме некому. Вы как хотите, парни, а я на боковую. Только вы лампу со стены снимите, чтоб мне в глаза не била.

Адъютант начальника инженерных войск королевства, склонив, как примерный ученик, голову к левому плечу, вписывал стальным перышком наши награды в солдатские книжки. Название. Номер и дата указа. Кратко — «за что» дадено.

— И еще, господа кавалеры, — сказал он, отложив перо на специальную мраморную подставку при чернильнице. — Указом короля с сегодняшнего дня на всей территории королевства нижним чинам по-прежнему запрещен вход в рестораны для чистой публики… — Он сделал многозначительную паузу и продолжил: — Кроме кавалеров Солдатского креста и Креста военных заслуг. Так что поздравляю вас с новыми возможностями. И замечу, что ресторан при нашем вокзале очень даже неплох. И цены в нем умеренные.

И поставил каждому в книжку печать.

Потом достал из среднего ящика стола четыре семилучевые серебряные звездочки и вывалил их из ладони на стол.

— Вам, Кобчик, следует привести свою форму в порядок. Это же просто безобразие, когда фельдфебель щеголяет птичкой старшего сапера на рукаве. Птичку спороть, звездочки вставить в петлицы. Еще раз увижу в таком виде — сидеть тебе на гауптвахте за нарушение формы одежды. Ясно?

— Так точно, все ясно, господин инженер-лейтенант.

— Не торопись, я еще повышение в звании тебе в книжку не вписал. — И адъютант снова взялся за перо и, склонив голову к плечу, выводил тушью ровные строчки.

Звание. Указ. Номер. Число.

— Вот… Теперь ты полноправный фельдфебель и можешь «строить» встречных солдат на улице по собственной прихоти, — коротко хохотнул адъютант. — И это… почему у тебя орден до сих пор приколот на булавке?

— Осмелюсь пояснить, господин инженер-лейтенант; как повесил его на эту грудь сам король, так и ношу, — ответил я.

— Кобчик, — усмехнулся адъютант. — Я тебя умнее считал. Неужели ты думал, что король будет тебе орденскую ленточку в торжественной обстановке самолично пришивать?

И адъютант генерала Штура звонко захохотал, видимо представив себе такую картинку.

— Булавка тут для скорости и удобства короля. Но не тебя… Так что пришей.

— Осмелюсь спросить господина лейтенанта, — поинтересовался любопытный Йозе. — Теперь нам каждый раз перешивать орден с мундира на мундир? То есть с парадного на полевой… и обратно?

— Нет. Зайдешь к ювелиру, закажешь себе дубликат и пришьешь его на полевой китель. В таком случае его и утратить не будет жалко. А на парадном мундире у тебя останется настоящий орден, хранящий в себе тепло щедрых августейших рук.

Чувствовалось, что адъютанту скучно в отсутствие большого начальства, и он с удовольствием играл роль нашего учителя в дебрях униформологии.

— Теперь другие бумаги… — протянул адъютант. — Литерá при вас?

Лесовики синхронно кивнули.

— Вот вам две плацкарты до места. Негоже нашим кавалерам по дорогам империи в теплушках бедствовать. Хоть поспите ночью как люди.

На стол легли два маленьких картонных прямоугольника.

— Не забудьте в кассе их прокомпостировать. И сдать коменданту станции назначения.

Плацкарты исчезли в карманах лесовиков.

— А тебе. Кобчик, полагается увольнительная на двое полных суток. Начиная с сегодняшнего утра. — На стол лег розовый листочек с печатью размером с солдатскую книжку. — Гуляй, заслужил. Утром третьего дня к восьми часам будь как штык на первом этаже штаба в отделе инженер-майора Вахрумки. Озадачивать тебя по службе теперь будет он. Если кто другой из офицеров попытается тебя припахать — посылай всех к… Вахрумке, — улыбнулся он.

Потом оглядел нас по очереди, как будто увидел в первый раз. И как на плацу скомандовал:

— Ну?.. Что стоите тут болванами? Свободны.

Мы еще выходили из приемной, а адъютант уже про нас забыл и самозабвенно крутил ручку телефона, что стоял на его столе в полированной деревянной коробке.

И началась моя штабная служба, навыков к которой у меня не было никаких, кроме одной подслушанной в курилке фразы. Еще в той, Российской армии, когда пожилой полковник, жадно затягиваясь, выговаривал молодому майору:

— В войсках ты все знаешь, все уже сам прошел. В батальоне сам себе хозяин. А большие штабы — это для тебя сплошное минное поле. Там надо знать: с какой стороны какие двери открывать надо и через кого конкретного вопрос проталкивать. Там прапор, что возит жену заместителя начальника штаба, по влиянию может оказаться круче любого полковника. А впрочем, думай сам — тебе жить. Для себя я давно решил, что лучше ко мне будут в этом занюханном гарнизоне обращаться «товарищ полковник», чем в высоком штабе «эй, ты, полковник».

А припомнив, сообразил, что на первое время надо сократиться и внимательно озираться по сторонам. А там будем посмотреть…

Вахрумка в штабе встретил меня недовольным взглядом:

— Почему ты до сих пор в рецкой униформе?

— Осмелюсь доложить, господин инженер-майор, но другой мне не выдавали.

— А для чего я тебе два дня давал? — вперил в меня свое белесые глаза майор.

— Адъютант генерала выдал мне увольнительную и сказал, что у меня два дня отпуска, — попытался я оправдаться.

Но уже понимал, что косяка я упорол солидного. И никого не волнует, по какой причине. Армия…

— Виноват, господин инженер-майор. Исправлюсь.

— Вот так-то лучше, — подобрел инженер и накорябал несколько строк на половинке тетрадного листа. — Иди получи хотя бы полевую форму — ее подогнать можно быстро. С остальной амуницией по ходу дела разберешься. Работы много.

Он еще раз внимательно осмотрел меня.

— А кобура, я смотрю, к месту пришлась. Хорошо смотрится.

— Спасибо вам, господин инженер-майор, мне она тоже понравилась, — решил я проявить вежливость по отношению к дарителю.

Артиллерийский полигон располагался в двадцати километрах к западу от города. Старый полигон, давно оборудованный не только уставными позициями, но и деревянными павильонами для отдыха и работы офицеров.

В одном из таких павильонов, пока вся толпа генералов и офицеров осматривает на позициях трофейные орудия, мы сейчас развешиваем наше коллективное творчество на веревочках, привязанных к заранее прибитым к чертежам рейкам. Расставляем лавки и украшаем трибуну оратора указкой и графином с водой.

В соседнем павильоне заранее расставляют столы для банкета «придурки» из штабной столовой. Получится не получится у Вахмурки начальство поразить, а на природу большие господа уже выехали… Разве что специалиста по шашлыкам не хватает для полной картины сходства с Российской армией. Не едят в этом королевстве шашлыки, вместо них заранее приготовлены тушеные свиные рульки и ножки. Их останется только разогреть.

Пушки на позициях имели архаический вид. Достаточно сказать, что на них не было никаких амортизаторов и накатников, но зато с тылу у каждой построен из хороших досок вогнутый крутой и высокий пандус, который под действием силы тяжести откатившийся на него хобот станины возвращал обратно на позицию автоматически.

— Короля сегодня, к нашему великому сожалению, не будет. Так что начинаем, — заявил председательствующий на этом сборище генерал артиллерии.

И началось. Бах… бах… бах… бах… по ушам. Хлопки в небе белыми облачками. Вот визга шрапнели из-за дальности мишени слышно не было. И так около часа. Согласно принятому в Восточном царстве регламенту артподготовки пехотного наступления.

Орудийная прислуга носилась как наскипидаренная, выдавая максимально возможную скорострельность орудий. Пустые ящики от снарядов только отлетали с орудийных двориков на боковые брустверы, откуда их полигонные помогальники утаскивали в неизвестном мне направлении. А на позиции притаскивали в восемь рук новые ящики. И все бегом с соблюдением самых жестких нормативов.

Командир батареи — крепенький майор, не выпускающий из рук бинокль, периодически давал указания о переносе огня вглубь цели или перемещения его по фронту.

Наконец установилась тишина, осязаемая такая, хоть ножом ее режь. И вся инспектирующая стая полковников во главе с тремя генералами через полигонную грязь поперлась пешкодралом смотреть результат обстрела.

И мы за ними по знаку Вахрумки.

Я лишь поблагодарил небо, что по недостатку времени так и не обиходил новые хромовые сапоги и ходил еще в своих старых — юфтевых. Застарелая жидкая грязь на полигоне временами стояла выше щиколотки.

Обстреливаемая позиция с полевым инженерным обеспечением была поделена на три равные части.

Новации Вахрумки.

Обычные имперские полевые окопы.

И надземные люнеты и флеши, применение которых кто-то по ретроградности отстаивал, как я краем уха слышал.

Укрепления ниже уровня земли все созданы в две «нитки».

Кто-то шибко умный понаставил в позициях обычные магазинные голые манекены из папье-маше. Для наглядности.

В люнетах и флешах шрапнель выкосила девяносто процентов личного состава манекенов.

В уставных окопах почти половину.

В окопах Вахрумки с козырьками, перекрытиями, блиндажами и ДЗОТами — меньше четверти, и только из тех, кого поставили на открытое место. Все пулеметы на его позиции сохранили свою условную работоспособность.

Пехотный генерал с побагровевшим лицом мрачно ходил по позициям, приказывая адъютантам перевернуть ему то один, то другой манекен. И все больше мрачнел. Потом подошел к генерал-адъютанту Штуру и громко заявил, так чтобы все остальные слышали:

— Тот, кто это все придумал, заслужил «Имперский крест», ибо это заслуга перед всей империей. Готовьте представление императору, я его подпишу. Это просто феноменально по своей незамысловатости, а сколько солдатских жизней сохраняет. А вы что думаете?

— Я согласен с вами, — поддержал пехотного и артиллерийский генерал. — Шрапнель перестала быть панацеей от всех бед на поле боя. Теперь нужны другие снаряды для прорыва пехотных укреплений. То ли дело в прошлую войну с республикой… — мечтательно закатил он глаза под кустистые брови. — Те в красных штанах и голубых мундирах прут на нас как на параде, плотными колоннами, а мы их сверху шрапнелью посыпаем… Как траву косой. Кончилось золотое время артиллерии. Пишите, Штур, представление. Я его тоже подпишу, кто бы этот гений ни был.

Довольный Штур только руки поднял, как бы сдаваясь перед авторитетом двух полных имперских генералов.

— Представление непременно будет уже завтра, господа. Вы его увезете с собой к императору. А сейчас я всех прошу вернуться в павильон, где автор этих новых полевых укреплений прочитает нам свой доклад. Надеюсь, что он будет краткий, и на обед мы не опоздаем, — и при этом Штур выразительно посмотрел на майора Вахрумку. — А после обеда для вас приготовлен сюрприз. Какой — сейчас не скажу, сами увидите.

Я все же проявил твердость и убедил Вахрумку отправить моих мажоров в нормальный учебный лагерь на курс молодого бойца, чтобы хоть как-то привести их в военное состояние без постоянного ручного управления с моей стороны. Штаб все же воинское образование, а не детский сад. Прибегнул даже к шантажу: либо моя нормальная ударная работа с его наставлением по полевой фортификации, либо мне самому дрючить мажоров до кондиции, а это отнимет почти все мое время. А иллюстрации для граверов я и сам могу начертить. Легко. Особенно в отсутствие любимого личного состава.

Показал ему еще свой проект переоборудования чертежного бюро кульманами и прочей новой оргтехникой, что также требует времени на внедрение. В месяц как раз уложусь при должном финансировании.

Но закралось у меня подозрение, что вопрос с мажорами решился быстро и относительно легко только потому, что приезжие имперские генералы выразили Штуру свое неудовольствие по поводу их внешнего вида и возмутительного гражданского поведения. О чем с недовольным видом тот при случае выговорил мне же как мою недоработку. Так что по горячим следам Штур охотно наложил на мое прошение свою грозную резолюцию. И, как я подозреваю, почти все разборки с их влиятельной родней взял на себя.

При попытках этой родни наехать лично на меня по телефону я включал тупого фельдфебеля-горца. Не положено. Устав. Дисциплина. Идет война. Родина в опасности… Для убедительности в свой имперский язык включал сильный рецкий акцент. Даже адъютант Штура впечатлился их жалобами на меня, о чем мне с восхищением высказал как-то.

На пятый день после полигонных страданий штаб-ефрейтор сопроводил всех моих мажоров по железной дороге в летний лагерь. Генерал Штур выбрал им место учебы, дислоцированное подальше от города, но в сторону тыла, чтобы чадолюбивым маменькам туда было крайне неудобно ездить, а сердце за кровиночку не болело и с жалобами они не надоедали. И я вздохнул с облегчением. И вообще мне бы в подчиненные кого-нибудь попроще, повульгарнее…

И еще из приятного. Я получил нежданную премию в двадцать пять золотых кройцеров за идею железнодорожных орудий. Целое состояние для простого фельдфебеля, в месяц получающего жалованье чуть меньше трех золотых.

Королевские инженеры оказались на высоте. За прошедшее время в городском депо ударными темпами успели наваять пять вундервафлей железнодорожного хода из длинных 48-калиберных 120-миллиметровых морских скорострелок, оборудованных гидравлическими амортизаторами и накатниками. Морская артиллерия в империи вообще развивалась с большим отрывом от сухопутной, которая в большинстве своем амортизации стволов еще не имела. Так что эти стволы королевским приказом взяли готовые с завода, решив, что новые орудия для строящегося минного крейсера еще успеют поставить на верфь, а оборона столицы важнее. Враг у ворот!

Полевые испытания показали дальность стрельбы чугунной болванкой до двенадцати километров, а морским фугасным снарядом — до девятнадцати. Срочно ваяли на патронном заводе укороченный фугасный снаряд для сухопутного применения с усиленным осколочным действием и большей дальностью выстрела, по расчетам — до двадцати двух километров.

Первое боевое применение вундервафлей на железном ходу прошло успешно, учитывая, что вся стратегия восточного фельдмаршала Смигла сводилась к генеральному наступлению его войск вдоль железных дорог, а остальные направления являлись как бы поддерживающими. Две железнодорожные пушки с безопасного для себя расстояния за полчаса превратили захваченную цугулами приграничную узловую станцию в мелкое крошево, чем сорвали новое наступление войск Восточного царства, подняв в небо три состава с боеприпасами, которые, детонировав, разнесли в округе все, что не успели уничтожить большие морские снаряды. Командир дивизиона (а каждая такая пушка считалась батареей) стал кавалером Рыцарского креста. О нем писали в газетах. Остальных также не обошли наградами, только без лишней помпы.

С восьмидюймовой мортирой еще шли отладочные работы. Там какие-то проблемы вылезли с устойчивостью платформы из-за большей тяжести орудия. В итоге поставили ее на две многоосные ходовые части от списанных паровозов и нормально утащили на дальний полигон. Результаты пока не объявлялись.

Я не удержался и сказал Вахрумке, что такая мортира хороша будет только в наступлении при прорыве очень серьезных укреплений. А в обороне города ей просто не найдется достойных целей.

На что майор лишь пожал плечами:

— Теперь это любимая игрушка короля.

И вопрос закрылся сам собой. Такая мортира пока была одна, но назвалась уже громко — Первый его королевского величества лейб-гвардии мортирный полк особого могущества. И шефом этого полка являлся сам король. Следует ли думать, что вторая железнодорожная мортира станет вторым таким гвардейским полком, я не знал, но подозревал, что такое вполне возможно. Пострелять во врага с безопасного расстояния и при этом числиться крутым фронтовиком желающих немало найдется в его придворном окружении. Ну и высокие категории чинов там как бы в обязательном приложении — гвардия! А королю всегда можно будет потом хвастаться, что он даже свою гвардию не пожалел — кинул в прорыв.

Показывал адъютант Штура мне даже эскиз эмблемы новых гвардейских войск. Сквозь серебряное железнодорожное колесо просунуты золотые скрещенные пушки. Обшлага и петлицы черно-красные. Парадный мундир гвардейский уже шьют на первый расчет. К гарнизонной швальне не протолкнуться. Ладно еще, мои заказы успели сделать, а так бы я был хорош. Особенно без шинели в преддверии поздней осени.

Незаметно я солидно оброс барахлом, совсем лишним в быту солдата. Выкроив как-то вечерок, собрал все шмотки, что у меня относились к рецкому стройбату, и вместе со старым ранцем отослал почтой на гору Бадон — там они целее будут.

За неделю ударными темпами инженер-майор написал «Наставление по применению новой полевой фортификации», а я изготовил к нему все многочисленные иллюстрации и чертежи. Добавил в текст только необходимость построения траншей пологим зигзагом на случай флангового обстрела шрапнелью и обустройства заграждений третьим рядом кольев с колючей проволокой (послезнание — великая вещь). Вахрумка с добавлениями согласился, и поехало все в типографию за авторством инженер-майора Вахрумки под редакцией генерал-адъютанта Штура. Ну и меня на последней странице упомянули мелким шрифтом там, где выходные данные — «автор иллюстраций фельдфебель С. Кобчик». Вот так вот. «В ЦК помирают, и мне нездоровится», как любил приговаривать мой дед.

В день выхода первого тиража «наставления» Вахрумка подарил мне золотые часы плоской луковкой с двумя крышками. Один в один, как мой трофей, отобранный бароном. Символично. И приятно.

Но мне все не давала покоя нахлынувшая на меня еще на перевале любовь к дирижаблям и тот факт, что ставка главнокомандования Восточного царства находится всего в трехстах километрах от линии фронта. Как соблазнительно все это совместить…

Случай часто решает все. В отдел к Вахрумке поступил списанный с флота по ранению моложавый капитан-лейтенант с Солдатским крестом в петлице и протезом вместо левой руки — последствиями первого морского сражения с островным флотом на северных морях. Победу в этом сражении каждая сторона приписывала себе. Но, как я думаю, стороны просто разошлись каждая при своих повреждениях, когда кончился световой день.

Случайно разговорился со мной моряк в столовой, и мы, что называется, зацепились языками, и результатом нашего совместного творчества стала нормальная пятидесятикилограммовая авиабомба. Ну, почти… Типовой шестидюймовый фугасный снаряд с приваренным к нему примитивным коробчатым стабилизатором. И тем самым морским бракованным снарядным взрывателем, который срабатывал от соприкосновения даже с водной поверхностью. Тех оказалось богато на складах, и моряки сами не знали, что с ними делать. Преждевременный взрыв такого снаряда на поверхности толстого броневого листа линкора разве что пару заклепок выбивал. Эти взрыватели в настоящее время на флоте активно заменяли на более тугие, что взрывались после пробития броневого пояса корабля.

На заводе в шумном цеху под громкий стук парового молота старый инженер возразил только против газовой сварки на снаряженном пироксилиновым порохом снаряде.

— Проще и безопасней, господа, несколько сквозных отверстий на станке высверлить и закрепить заранее склепанный стабилизатор на длинные болты. На него же не обязательно пускать хорошую сталь? Пойдет любая. Изделие же одноразовое, как я понимаю.

«Ну да, а электрической сварки тут пока нет, — подумал я, — и еще долго не будет. А газовая огнеопасна».

— Да хоть кроватное железо, — ответил я заводскому инженеру. — Тут главное, чтобы этот стабилизатор в падении от сопротивления воздуха не сорвало.

Тем же вечером служебная записка с чертежами и описанием нового типа авиабомбы легла на стол Штура. И тот дал добро на производство опытной партии, курирование которой возложил на нашего моряка. И правильно. Я для этой миссии и чином не вышел, и инженерной грамоты в нужном объеме не имею. Все что умею — внешний вид нарисовать. Ну, иногда еще и конструкцию. Не больше.

Полигонные испытания с разведывательного аэростата показали вполне приемлемую точность и достаточное могущество нашей авиабомбы для разрушения полевой фортификации. Даже блиндажи в два наката не спасали манекенов от сорокавосьмикилограммового подарка с неба.

По незнанию реалий, не отходя от полигона, огребли мы с каплеем знатных звиздюлей от инспектора артиллерии королевства, потому как на складах, оказывается, полно хранится старых семидюймовых снарядов от артсистем, которые уже лет десять как сняли с вооружения, а шестидюймовый калибр сейчас самый востребованный на флоте, да и в армии стоит на вооружении корпусной артиллерии.

Ну нам-то все равно: семь так семь… Больше оно не меньше. Хотя, как пояснил мне каплей, взрывчатка в старых снарядах много слабее по своей бризантности. Но это нам монопенисуально. Все равно переделки — это временная мера. Почувствует генералитет вкус к бомбардировкам, станут заводы авиабомбы делать специально. Тут к бабке не ходи.

Бомбу в целом приняли к производству и выделили необходимые ресурсы. Назвали ее «воздушным снарядом капитан-лейтенанта Плотто» или просто «бомбой Плотто», а меня поздравили со званием старшего фельдфебеля. Таким образом, с третьей звездочкой в петлицу достиг я своего потолка военной карьеры. Чуть больше чем за полгода. Надо снова идти к Данко и слать «родне» новый портрет.

Пользуясь случаем, я напомнил своим кураторам о недостроенном в городе большом дирижабле. Штур поморщил лицо, проехался по склочному характеру изобретателя, но дал добро на осмотр его пригодности к переделке в бомбардировщик. Но при условии, что это займет разумное время, потому как после войны он уже никому не нужен будет.

В тот день с деревьев стали облетать первые желтые листья.

На Восточном фронте образовался стратегический «тяни-толкай» по принципу «сопка наша — сопка ваша». Случилось такое дело примерно на линии построенного Вахрумкой укрепрайона, который не давал врагу совершить обходной маневр в тыл стационарным фортам, прикрывавшим железную дорогу и мост через реку Слави. Южнее него, за дикими болотами, отогузская пехота не только остановила, но даже несколько потеснила цугулов обратно, хотя и не до границы. Севернее до самого берега моря простирались сплошные болота, до зимы непроходимые. Да и то, это если зима будет суровой и лед намерзнет достаточной толщины. Там пока даже разведчики не шарились. Ни наши, ни их. Каждая сторона считала этот участок непригодным для маневров сколь-нибудь значимых войск.

По-прежнему оповещение населения о происходящем на фронтах было весьма слабым и фрагментарным. Военных корреспондентов как таковых в местных газетах еще не было. Журналисты предпочитали осаждать только большие штабы.

Для обывателя пока не произошло никакой разницы в образе жизни по сравнению с мирным временем. Разве что людей в военной форме в городской толпе существенно прибавилось. И пару дворцов местная патриотическая аристократия выделила под госпитали. Раненых стало много. Ну и чисто гражданские поезда стали реже ходить. Сам видел, как вагоны третьего класса брали штурмом. Первый и второй класс охраняла полиция, усиленная солдатскими патрулями.

Вот-вот… Празднество. Красота. Благорастворение в воздусях… А до того нас с Вахрумкой погнали на наш же укрепрайон с инспекторской проверкой соответствия содержания пехотной полевой фортификации нашему же «Наставлению».

Погода стояла хуже не придумаешь. Про такую говорят, что хороший хозяин на улицу и собаку не выгонит. Еще золотой лист не облетел, а обложные дожди зарядили, как в ноябре под Калугой, — холодные и противные. И если бы не прорезиненные плащ-накидки нового образца из эрзац-каучука, то быть бы нам насквозь мокрыми как мыши еще до того, как мы сели в пустой санитарный поезд, выдвигавшийся на фронт за ранеными из полевого лазарета.

Вахрумка с фотографическим художником всю дорогу гоняли чай с коньяком в компании главного врача санитарного отряда — имперского советника третьего ранга графа Сендфорта, могучего на вид человека, в котором о его интеллигентной профессии напоминала только седоватая бородка клинышком и золотое пенсне. Компанию им составили остальные врачи и сестры из аристократов.

А меня отправили на отсидку поскучать в соседний пустой вагон. Рылом я для такой компании не вышел. Увы…

Ну и болт с ними.

Скинул я плащ-накидку на просушку. Засунул ранец под полку. Скатал шинель в виде валика, приспособил вместо отсутствующей подушки и завалился на ближайшую койку, которые в три этажа расположили вдоль стен вагона. Вторые этажи были сложены, и мне было вполне комфортно.

Поезд тронулся, убаюкивая ритмичными перестуками колес на стыках. И только я решил придавить на массу по принципу «солдат спит — служба идет», как меня подняли.

Проходящая по вагону сестра милосердия склонилась надо мной и участливо спросила:

— Вы себя хорошо чувствуете?

Я вскочил с койки, оправил под ремнем китель и непроизвольно выпятил грудь с орденом — девушка была чудо как хороша. Стройная, высокая, тоненькая… Крепкую грудь не скрывало даже балахонистое форменное платье с белым передником. А жгуче-черные глаза уроженки западной части империи, казалось, заглядывали в самые потаенные уголки моей души. На вид ей было лет двадцать пять.

— Со мной все в порядке, госпожа. Просто не знаю, куда девать время в этой внезапной поездке, — слегка смутился я.

Она потрогала пальчиком мой орден. Эти руки не вязались с ее аристократическим лицом. Сухие шершавые руки рабочей женщины, обожженные едкими растворами полевой аптеки и огрубевшие от физической работы.

— За что у вас такая высокая награда? — спросила она.

— В наградном листе сказано: «За ликвидацию вражеской разведки», — честно ответил я, вынимая из кобуры револьвер. — А это… тут написано…

Я дурацки улыбнулся, чувствуя себя козликом на веревочке.

Девушка прочитала дарственную надпись на револьвере, дерзко посмотрела прямо в глаза и, не отдавая оружия, взяла меня за руку, потянула:

— Пойдемте со мной, вам сейчас все равно делать нечего.

В соседнем вагоне, похожем на классный спальный, но всего на четыре купе, она втолкнула меня в одно из них, весьма смахивающее на процедурный кабинет в поликлинике. Притянула к себе и стала жарко целовать, крепко обняв за шею и прижав к моему затылку мой же заряженный револьвер.

Я поначалу несколько растерялся.

Вы когда-нибудь имели секс с женщиной на гинекологическом кресле? Особенно когда рядом с ним стоит примитивная ножная бормашина?

Нет?

Я тоже сподобился в первый раз. Но ощущения получил незабываемые по своей оригинальности, наслаждению и… удобству.

По крайней мере, даме подо мной с подколенными упорами специфического кресла подмахивать мне было намного сподручней. Видимый оргазм ее был вообще фееричным. Если бы она с силой не закусила губы, то, наверное, орала бы, как мартовская кошка в подворотне. И так ее стоны больше походили на придавленное рычание тигрицы, а размахивание заряженным револьвером перед самым моим носом добавляло некоторой перчинки в этой ситуации. Возбуждало и двигало на повторные подвиги почти без перерыва.

А поезд все стучал колесами, как метроном, оставляя по дороге драгоценные минуты нашего наслаждения, когда извивающаяся подо мной женщина смотрела на меня глазами новорожденной.

Наконец она издала последний протяжный стон и как бы нехотя выпустила меня из своего лона.

Продышавшись, сообщила, захлопнув глаза длинными пушистыми ресницами, настолько черными, что не нужна им была никакая тушь:

— Всегда желала лечь под героя. А по жизни встречались либо брехуны, как мой муж, либо настолько калечные, что для постельных утех совсем не годились. Да и кого можно встретить в санитарном поезде — только раненых и увечных. Спасибо тебе, герой, за исполнение девичьих грез.

Я, ласково поглаживая плоский девичий животик, другой рукой нежно вывернул из ее кулачка свое оружие. И с облегчением выдохнул. Идиот, надо было хотя бы патроны вынуть заранее, а то стрельнула бы она в порыве страсти… и… даже думать не хочется, что могло бы случиться.

— Одевайся и иди на свое место, — заявила девушка, по-прежнему не открывая глаз. — Сюда в любой момент могут прийти.

Я натянул кальсоны и брюки, так и оставшиеся висеть все это время на сапогах. Огляделся в поисках остальной своей одежды. По всему большому купе раскиданы предметы дамского туалета. Я и не подозревал, что их так много в это время. Наконец нашел свою нижнюю рубашку, китель, портупею и быстро оделся.

Девушка так и оставалась полулежать на кресле, не открывая глаз. Ее пробило на негу.

— Поцелуй меня и иди, — томно заявила незнакомка, которая так и не открыла мне своего имени.

Я выполнил ее просьбу, ощутив на кубах соленый привкус свежей крови, и она с охотой ответила на мой поцелуй и с сожалением оторвалась от моих губ.

— Встреч со мной больше не ищи… мой герой.

Выйдя в коридор, я осторожно прикрыл за собой дверь купе.

Переходя через вагонные тамбуры, овеваемый встречным потоком воздуха из широких щелей, я впервые в жизни захотел закурить.

Паровоз протяжно загудел где-то впереди состава.

Я без сил плюхнулся на облюбованную ранее полку.

Что это было?

С первым настоящим снегом, упавшим на город, я выздоровел.

По дороге в штаб постоянно встречались дворники с фанерными лопатами, сгребающие еще рыхлый снег с мостовой в сугробы, отделяющие тротуары от проезжей части. Тротуары они очистили раньше и даже посыпали от гололеда мелкой гранитной крошкой. Дворники тут старательные, потому что в этом королевстве они не только мастера чистоты, а самый что ни на есть полицейский чин. Самый младший чин, ниже даже патрульного городового, но все же, все же… С правом ареста нарушителя. И естественной обязанностью стучать в околоток по поводу любых нарушений благочиния среди жильцов вверенного ему участка. И пенсию получает он от полиции после тридцати лет службы. А будет плохо убирать — выгонят, и плакала пенсия. Видимо, благодаря такой системе и криминальный уровень в столице невысокий при небольшом сравнительно штате собственно полицейских.

Но в это утро чувствовалась в движениях дворников особая старательность. Да и белые фартуки на всех были удивительно чистые. А бляхи с номерами блестели как новые.

В штабе всем было не до меня. Офицеры носились по лестницам как наскипидаренные, а из больших кабинетов раздавались рыки на три тона громче, чем обычно.

Пока я болел, в городе объявили большой кипеш. Приехал сам премьер-министр и канцлер империи герцог Лоефорт с большой свитой генералов и чиновников. А сама столица королевства была выбрана для съезда наиболее авторитетных промышленников со всей империи. Решали вопрос о переходе частной промышленности на военные рельсы в связи с затягиванием сроков войны.

Местом сходняка высших сфер определили наш оперный театр как имеющий самый вместительный зал в стране.

От нашего штаба присутствовало начальство артиллеристов и инженеров. Ну и какие-то еще тыловики с руководством железнодорожных компаний «на вере».

Генерал Штур с собой на это мероприятие взял своего адъютанта, а Вахрумка меня, для чего они нацепили и мне серебряный аксельбант, типа я тоже временно если не адъютант, то ординарец. Штур сказал, что иначе меня даже в фойе театра не пустят.

— А ты нужен будешь нам в качестве курьера. Вдруг что понадобится срочное и неожиданное, кто их знает? Высшее начальство непостижимо, как демоны. — И он нервно пригладил свой седой ежик на черепе.

Оперный театр, в котором я оказался в первый раз, поражал изысканной лепниной потолков, колоннами из поделочного камня, как в московском метро, большими газовыми люстрами с хрустальными подвесками и расписными плафонами. На стенах в золоченых багетах висели в ряд портреты балетных этуалей прошлых времен в полный рост, прославивших королевство. В эпоху длинных юбок балет, наверное, единственное приличное место, где можно полюбоваться на женские ножки и при этом остаться в рамках общественной морали. Но, несмотря на окружающий дворцовый антураж и служителей в бархатных ливреях под цвет кресел, театр выглядел как штаб политической партии в последнюю неделю перед выборами в Государственную думу. Разве что для полного сходства не хватало смазливых девочек-волонтерш в мини-юбках, беспорядочно порскающих с прижатыми к груди бумагами.

Настоящих адъютантов оставили в буфете, а нас, ординарцев, посадили на втором этаже в коридоре, как сенных мальчиков, — ожидать указаний.

Двери в зал на первом этаже закрыли и поставили часовых, а на втором оставили распахнутыми для вентиляции. А часовых поставили на лестнице. Так что нам в коридорчике все происходящее на съезде было хорошо слышно — акустика в театре была феноменальной. Так я и воспринимал все это, как радиопостановку.

Король, сказав краткое приветственное слово съезду, удалился, пригласив перед этим на трибуну имперского канцлера.

Тот, слегка прокашлявшись, неожиданно бодрым голосом (мне тут сказали, что старику за семьдесят) начал свой доклад просто и ясно, без какой-либо казенщины в словах:

— Господа, я уполномочен передать вам личное приветствие императора и его надежду, что вы все воспримете правильно и отреагируете по-деловому. С сегодняшнего дня введено военное положение не только в прифронтовой полосе, но и по всей территории империи. Так что я не буду размазывать овсяную кашу по столу, а начну сразу с главного. С экономической ситуации в стране, чтобы потом мы все, владея одинаково общей картиной, могли плодотворно обсудить создавшееся положение и выработать действенные рекомендации для правительства. Этого требует от нас император, который как верховный главнокомандующий недоволен тем, что фронт не получает всего для него потребного в достаточном количестве. Итак, господа, приступим.

Изготовление артиллерийского вооружения в довоенный период было сосредоточено на двух заводах в королевствах, а также в немногих имперских арсеналах. Война все расставила по местам и выявила непременную необходимость привлечения к этой работе гражданских машиностроительных заводов. Потребности войны оказались выше самых пессимистических прогнозов генерального штаба.

Предприятия металлообрабатывающей промышленности уже два месяца как начали изготовлять снаряды; заводы точного машиностроения получили заказы на трубки, капсюльные втулки, прицелы и другие предметы боевого снабжения, что позволило остановить надвигающийся на армию снарядный голод до того, как будут исчерпаны мобилизационные запасы, накопленные в мирное время. Тем более что фронт требует изменить и саму номенклатуру боеприпасов.

Вся химическая промышленность империи уже переведена на изготовление взрывчатых веществ, пороха и медикаментов для армии. Но нам по-прежнему недостает пироксилина, бензола, фенола, серной и азотной кислоты. Даже формалина. Особо не хватает в должном количестве самых необходимых лекарств и перевязочного материала. И это несмотря на существенную патриотическую помощь нашей аристократии, как финансовую, так и организационную. По стране сотни дворцов и родовых замков отданы под начало Санитарного управления армии для устройства лечебных госпиталей и санаториев для выздоравливающих. Столь большого наплыва раненых, откровенно сознаюсь, мы не ждали и к этому не были готовы. И если бы не организация силами представителей аристократии добровольческих санитарных поездов, то многие наши отважные герои первых месяцев войны не дожили бы до оказания им квалифицированной медицинской помощи. В то же время наблюдается отток гражданских врачей в военную сферу, как по мобилизации, так и по линии добровольчества, что создает критическое положение с оказанием медицинской помощи гражданскому населению. Но кое-что уже сделано. Созданы при медицинских факультетах университетов сокращенные курсы гражданских фельдшеров, и для обучения в них стали принимать женщин на добровольной основе.

После этих слов канцлера в зале раздался ропот, выкрики — «это невозможно», «это недопустимо», «это приведет к разврату в обществе» и тому подобные брызги рассерженного мужского шовинизма.

Из президиума зазвучал заливистый колокольчик, призывая к тишине.

Переждав шум, докладчик продолжил:

— Мало того, «невесты ушедших богов» прервали свое затворничество от мира и массово обучаются профессии фельдшера и сестры милосердия. И уже заявили, что работать божии нареченные будут только за еду. Даже так, господа. Правительство и император вынуждены идти на крайние меры, и никто не вправе останавливать патриотический порыв лучшей части нашего общества. Нынешняя война не имеет аналогов в истории и приобретает все признаки тотальной. Я не удивлюсь, если на некоторых предприятиях жены заменят мужей у станков, в то время как их мужья отстаивают свободу и независимость нашей родины от восточных варваров, островных плутократов и западных смутьянов с оружием в руках. В связи с этим правительство империи считает, что пора уровнять в заработках мужчин и женщин, если те работают с той же производительностью и качеством. Особенно это касается производства военной продукции.

Зал взорвался массовым возмущением, от которого зазвенели хрустальные висюльки люстр и даже у нас в фойе, отделенном от зала стеной, слегка дрожали оконные стекла.

Успокаивать публику пришлось минут пять.

— Я продолжу, с вашего позволения, — подпустил канцлер иронии в голос. — Деревообрабатывающая промышленность поставляет предметы обозного довольствия, укупорку, тару, рукоятки для шанцевого инструмента и тому подобные необходимые мелочи пока в необходимом количестве.

Шляпная и фетровая промышленность изготовляет фетровые покрышки для наших красивых и ярких кавалерийских касок. Многочисленные швейные предприятия практически с первого дня войны приступили к пошиву обмундирования для армии по усредненным лекалам, еще до войны выработанным нашими антропологами для массового фабричного производства одежды. Суконная промышленность изготавливает военные сукна в достаточном количестве, но за счет сокращения номенклатуры мирного времени.

Промышленность высоких технологий перешла на изготовление военно-полевых телефонов, телефонного провода и металлических пуговиц и фурнитуры. Кстати, в области последней мы отказались от использования драгоценных металлов. Но если кто желает сделать такое у ювелира в частном порядке, то препятствовать не будем.

Фабрики фото- и киноаппаратов перешли на изготовление дистанционных трубок, фабрики граммофонных пластинок делают ведущие пояски для артиллерийских снарядов и лебедки для аэростатов. Велосипедные фабрики, ввиду того что самокатные части не оправдали тех надежд, которые на них возлагались в мирное время, занялись производством железных кроватей для лазаретов, фабрики швейных машин попутно изготовляют шрапнель, а рояльные — патронные гильзы…

Нахальный веселый выкрик из зала:

— У нас теперь патронные гильзы будут от Бёхера и Вея?

— В том числе и от них. Но позвольте мне продолжить доклад, — послышалось, как премьер налил себе из графина воды и отпил из стакана. — Даже мастерские по выделке детских колясок стали работать на снабжение армии. Предприятия, выпускающие такую продукцию, как сахар, табак, кофейные напитки, консервы, макароны, белье, гуталин, предметы гигиены и тому подобное, с начала войны работают в том же режиме, что в мирное время. Не меняя технологического процесса. Разве что даже увеличили выпуск товаров, в связи с чем на этих предприятиях возникла потребность в расширении производственных площадей, в приобретении дополнительного оборудования и привлечения рабочей силы. И выйти из этого тупика можно, только привлекая женский труд, потому как мобилизация извлекла из промышленности критическое количество работников мужского пола.

Так как военный заказ значительно превышает объем производства мирного времени, то некоторым мирным предприятиям, включившимся в военную гонку, пришлось полностью перейти минимум на выпуск попутной продукции. Они вынуждены перестраивать производственный процесс и в большинстве случаев приобретать новое оборудование, приспособленное для изготовления необходимого армии и флоту вида военных изделий. Таким предприятиям министерство финансов уже помогло беспроцентными кредитами. Однако стоит отметить, что в подавляющем большинстве случаев полностью или большей частью использовался основной капитал, рабочая и техническая сила, запасы сырья и топлива и оборотные средства самих мобилизуемых предприятий.

Таким образом, мы выдержали первый удар объединенных сил наших врагов на трех сухопутных фронтах и везде, кроме востока, выиграли приграничные сражения, а на западе даже продвинулись вглубь вражеской территории. Честь и хвала союзу армии и тыла!

Теперь о том, с чем мы категорически не согласны. Мы — я имею в виду императора и его правительство.

Первое — это слишком долгие сроки, которые предприниматели планируют на развертывание военного производства на гражданских заводах: от одного до полутора лет в среднем, — что не соответствует требованию фронта на промышленную продукцию, которая нужна даже не сейчас, а вчера. Да и враг ждать не станет, когда мы будем полностью готовы и перевооружены. Требуется ускорить этот процесс, даже если придется перейти на двухсменную круглосуточную работу по двенадцать часов. Но главное в том, что требуется преодолеть наметившуюся негативную тенденцию к выпуску частными предприятиями некомплектных изделий, что мы будем рассматривать как вредительство и измену. А то как же? Ресурсы растрачены, финансы получены, а армия нужного ей не дождалась. Если это не прямое пособничество врагу, то это дурость и головотяпство, приравненные к нему.

Второе — это несоответствие капитальных затрат государства и промышленников по переоборудованию гражданских предприятий достигнутым результатам. Мало того что продукции не хватает, так она еще и дорогая. Дорогая даже не по причине естественного аппетита фабрикантов на сверхприбыль — это было бы еще понятно, а по себестоимости. С этим что-то надо делать. Правительство считает, что на период войны необходимо ввести плановое распределение сырья, а патентное право империи должно быть свободным. Мы не должны держать свои предприятия в технологической узде, в то время как наши враги вовсю пользуются нашими патентами и не платят нам при этом никакого роялти.

Смех в зале.

— Но мы также теперь не связаны патентными запретами наших врагов. Министерство юстиции прекратило производство всех дел, связанных с нарушением патентного права для военной продукции. Новые изобретения будут рассматриваться новосозданным имперским комитетом по изобретениям. Изобретатели вместо промышленного роялти будут получать разовую премию от императора, а собственность на такие изобретения отойдет государству. Подчеркиваю, это касается только предметов и технологий военного действия.

Развертывание военного производства без учета основных нужд фронта пока ведется хаотично для народного хозяйства и населения империи. И здесь мы также хотим с вами посоветоваться, как сделать так, чтобы и фронт получал необходимое, и уровень жизни населения не падал.

Теперь по организации предпринимательства. У тех, кто не желает перестраиваться на военные рельсы, предприятия будет мобилизованы и реквизированы до окончания войны. Компенсация будет выплачена государственными облигациями с разными сроками погашения, но только после победы. Ввиду того, что чем дальше, тем больше проявляется невозможность делать вооружения от начала до конца на одном заводе, правительство вышло с определенными инициативами. Теперь заводы-смежники, выпускающие детали для сборки готовой продукции, будут в своем производственном аппарате вертикально интегрированы с предприятием-сборщиком на условиях соподчинения не только в технологической дисциплине, но и в организационной. Сопротивляющиеся этому владельцы предприятий будут интернированы до конца войны как вражеские агенты, не желающие победы своему отечеству, а их предприятия реквизированы без компенсации и возвращены владельцам только после победы.

И еще один серьезнейший фактор, мешающий ритмичной работе тыла обеспечивать армию всем необходимым, — это перегрузка железнодорожного транспорта в прифронтовой зоне и его недогруз в глубоком тылу, что создает ощутимые препятствия в деле подвоза сырья, топлива и вывоза готовой продукции. Правительство пока видит выход в немедленном объединении всех железнодорожных компаний в единое министерство путей сообщения. Но может быть, вы нам подскажете менее затратный способ, нежели все бюрократизировать.

И последнее. Резкий рост потребностей вооруженных сил вызвал серьезное повышение цен на военную продукцию, часто необоснованное, и это создало благоприятные условия не только для развития военных отраслей промышленности, но и для тривиальной спекуляции и мошенничества. Предупреждаю, что за необоснованное повышение цен на военную продукцию будем расстреливать владельцев предприятий как за пособничество врагу. Такой указ лежит у императора на столе и ждет только его подписи. Игры кончились. Война идет на выживание. Или мы, или нас.

У меня все, господа, теперь правительство хотело бы послушать ваши конструктивные предложения, для чего, собственно, мы вас здесь и собрали, оторвав от насущных дел.

— Так это что же получается, ваше превосходительство, — раздался мощный бас. — Пушки вместо масла?

— Да, именно так, — спокойно ответил премьер. — Пушки вместо масла, пока мы не победим. Потому что если мы проиграем, то наше масло будет жрать оккупант, и нам оно все равно не достанется. А победим, так будет вам не только хлеб, но толстый кусок масла на нем. Даже с колбасой.

Тут из зала вышел озабоченный Вахрумка и отправил меня с запиской в штаб, чтобы ему там срочно подобрали необходимые справки, и поэтому саму дискуссию власти и бизнеса я пропустил. А жаль. Весьма интересно и познавательно. Да еще из первых рук.

Опять мне обшлага менять, теперь на красные. Не шить же, в самом деле, новый мундир каждые четыре месяца. На кепку скрещенные пушки цеплять. Я теперь артиллерист.

И опять фотографироваться на парадный портрет, тем более что с новым званием я этого еще не сделал. Семья Оле, наверное, уже не столько гордиться будет мной, сколько надо мной же смеяться. Там в горах любят стабильность во всем. А я с места на место службы как кузнечик прыгаю.

Далековато полигон от города — двадцать километров по проселочной дороге. На автомобиле добираться — плюнуть и растереть, а вот на неторопливом стирхе? На телеге с грузом — так практически световой день ушел. Ровно столько понадобилось мне, чтобы добраться до полигона с оказией. В состоянии свежезамороженного бройлера.

Старый усталый капитан — начальник полигона, в жарко натопленном бревенчатом доме напоил меня горячим чаем, по косой пробежал глазами мои бумаги и языком поцокал:

— Савва Кобчик… Рецкий горец… Из крестьян… Деревенский кузнец… Три языка… Арифметика… Алгебра… Геометрия… Землеустроение… Черчение… Рацпредложения… Две королевские награды… Два повышения в звании… Мне офицеров качеством похуже присылали. Ладно, — подписал он отрывной лист моего направления. — Поймешь службу, Савва, сработаемся. Ничего, что я к тебе по имени?

— Что вы, господин капитан, вы же мне в отцы годитесь, — несколько смутился я.

— Это ты правильно подметил, сынок, — мелко захихикал мой новый начальник. — Гожусь.

Капитан Многан был действительно, если считать по-военному, в пенсионном возрасте. Уже за полтинник мужику. А служить он начал, как все, в двадцать один год рядовым солдатом, еще до реформы, когда солдатчину тянули четверть века. Долго проходил в унтерах и офицером стал поздно — в тридцать семь, капризом короля. Но в отставку по выслуге он не выходил принципиально, так как надеялся выслужить майора и получить дворянство. Была у него такая мечта-идея.

От этого стремления у него две семьи распалось. Это при всем при том, что в империи разводы хоть и существуют, но не поощряются ни властью, ни общественным мнением. Но торчать в полигонной глуши его избранницы не желали. Сам-то он из деревни, а вот баб себе выбирал исключительно городских, балованных…

Неудовлетворенность собственным статусом у капитана выливалась в покровительстве выходцам из крестьянского сословия и излишнем цукании по службе офицеров из дворян. Они у него мухами по полигону летали и долго тут не задерживались. Но это я уже потом узнал.

Вот и меня сюда сослали на давно освободившееся место, которое не торопились занимать карьерные офицеры.

А пока капитан вызвал местного «завхоза» — сорокалетнего фельдфебеля сверхсрочной службы Эллпе и приказал ему обмундировать нового помощника, как то на полигоне положено. И поселить в своем домике, а то для Эллпе целый коттедж на одного — слишком жирно. И отпустил нас.

Но нет худа без добра. Эллпе, окормлявший все полигонные склады, из мелкого подхалимажа выдал мне кроме нового мундира вполне приличную белую бекешу и белую овчинную шапку с козырьком типа финской. И белые бурки из толстого войлока. Теперь морозы мне были не страшны. Хотя и без больших морозов задувало на полигоне знатно. А я только-только отболел.

— Ты как к бабам относишься? — спросил меня фельдфебель, выдавая мне это овчинное богатство. — Любишь женский пол?

— Пользовать люблю, а так нет, — перефразировал я старый грузинский анекдот.

Похихикав над шуткой, Эллпе пояснил:

— Я это о том, что ко мне тут иногда женщина ночевать приходит из деревни… и вот… постирать там… подшить… сготовить…

— Если для меня подружку приведет молодую и красивую, я в претензии не буду, — выставил я встречное предложение.

— Я так и предполагал, что мы с тобой уживемся, — обрадовался Эллпе. — Одевайся и пошли заселяться. Завтра тебя представят подчиненным, а сегодня можно и по пять капель принять в связи с морозом. Ты как питаться будешь? Отдельно или вместе с солдатами из котла?

— А как солдат тут кормят?

— Так себе… Хорошего повара из срочников у нас забрали в действующую армию и прислали вместо него мобилизованного ополченца второго срока. Готовит он — есть можно, но однообразно.

— Вода с капустой, капуста без воды, вода без капусты? — пошутил я.

— Ну, не совсем чтобы так… Однако баба, что ко мне приходит, готовит вкуснее, чем в городском ресторане. Поэтому я свой порцион сырыми продуктами беру. По мелочи еще в деревне покупаю — там дешево. Можешь влиться в кумпанство. На двоих оно дешевле выйдет.

— Извини, но сегодня я такие вопросы решать не в состоянии. Проснемся — разберемся. Оглядеться сначала надо, что почем…

— Я тебя не заставляю, — слегка обиделся фельдфебель.

— А я еще не отказался, — парировал я.

Не въезжая в город, первым делом лихо подкатил, красуясь, к дирижабельному эллингу. Но тут облом стоит такой с винтовкой в руках, вокруг всего поля колючка и шлагбаум у ворот. «Не велено… Не положено… Не могу знать…» Пришлось требовать подать сюда самого капитан-лейтенанта, хотя нужен мне был всего лишь штаб-ефрейтор.

Не сводя с меня штыка винтовки, часовой откуда-то вынул серебряный свисток и на пронзительной ноте три раза в него дунул. Я еще машинально заметил, что штык у него уже без пилы на обухе.

Скрипя сапогами по утоптанному снегу, из-за угла эллинга на торопливых рысях прибежала группа поддержки. Ефрейтор с большим револьвером старого образца в порыжелой кобуре и три бойца с длинностволом — штыки примкнуты. Все по-взрослому.

«Бодрянка, наверное… — подумалось мне. — Однако караул тут выставили по всем правилам. Война диктует…»

После недолгого препирательства одного бойца послали в эллинг, и вскоре оттуда, на ходу застегивая здоровой рукой черную шинель, выкатилась фигура знакомого моряка.

В молчании подождали, пока тот доберется в сопровождении солдата до ворот.

— Имперского флота капитан-лейтенант Плотто. С кем имею честь… Савва? — удивился он.

— Старший фельдфебель артиллерии Савва Кобчик, — передразнил я его, но в рамках приличий, вскинув руку к шапке в воинском приветствии. — Прибыл с визитом вежливости для обмена опытом. А также представляюсь вам по случаю назначения на пост помощника Королевского артиллерийского полигона.

— Это вовремя, — улыбнулся каплей. — У меня как раз к тебе вопросы накопились.

Офицер пожал мне руку и повернулся к разводящему:

— Пропустить.

— Но, господин капитан-лейтенант, а как же пропуск? Без него не положено… — возмутился ефрейтор.

— Пропустить под мою ответственность. Немедленно. Выполнять. — В голосе Плотто зазвенела сталь.

— Садитесь в санки, господин капитан-лейтенант, — пригласил я. — До ангара все ж далече топать.

— Как мне эта тупая пехтура уже надоела, — пожаловался мне каплей, когда мы отъехали от ворот. — Скорее бы уж морячки прибыли. Тогда и порядок будет.

— А зачем тут моряки? — удивился я. — Тут моря нет. Одни болота.

— Отряд принадлежит флоту, — убежденно высказался офицер, — и обслуживать его должны матросы. На такой большой дирижабль только наземной команды должно быть не менее сотни человек. Обученных… И двойной комплект экипажа. А тут только колючку натянули, болвана у ворот поставили и считают, что все в порядке. И самое ужасное в том, что они нам приданные. Я им не командир.

У ворот эллинга на всякий случай накинул на кобылу попону от ветра и прошел за моряком в прорезанную в стене калитку.

Внутри ангара холод чувствовался едва ли не сильнее, чем снаружи. И в многочисленные щели немилосердно, с подвывом, задувало, как в аэродинамическую трубу.

Скелет дирижабля был все таким же. Но только на первый взгляд. Изменились очертания задней гондолы, которая обзавелась дополнительными винтами по бокам на выносных фермах.

Несколько человек в овчинных куртках и валенках лазали по этому скелету и что-то в нем крутили, не обращая на нас внимания.

Каплей, несмотря на увечье, быстро сменил шинель на такую же куртку и вязаную шапочку.

— М-да-а-а-а… — протянул я. — Этак война быстрее закончится, нежели этот летающий слон полетит.

— Я, Савва, надеюсь все же отбомбиться с него по врагу еще до конца войны. И это не летающий слон, а «воздушный крейсер». Теперь у него такое официальное наименование в реестре императорского флота, — показал каплей свою довольную улыбку.

А то как же? Понимаю. Для флотского командир крейсера это вам не командир какого-то дирижабля. Уважение априори, сразу и зримо.

— Смотри… — подвел меня каплей к середине скелета летательного аппарата легче воздуха, если говорить официально. — Вот на всем этом пространстве между гондолами, что очень важно, внутри оболочки можно установить до двух тонн бомб. Это как минимум, а то и больше. Все зависит от дальности полета, ибо чем дальше, тем больше съедают полезный вес сопутствующие, а не боевые грузы.

— Так в чем вопрос?

— В креплениях. Взрыватель приходится настораживать еще на земле при подвесе, а наверху так мотает ветром, что в квадратных коробах под твой стабилизатор снаряд раскачивает, и, сам понимаешь, взрыватель очень чуткий. Боимся, что при ударе стенки снаряда о короб взрыватель может сработать. На самом дирижабле…

— Осмелюсь заметить, бомбы надо выделывать специально, — ответил я. — Переделки старых снарядов — паллиатив, — ввернул я умное слово. — Не одно, так другое вылезет при переделках обязательно. И вряд ли на выходе при всем старании и умении получим то, что желаем.

— Я поднимал этот вопрос. Бесполезно. Сказали, пока старые снаряды со складов не израсходуем, новых воздушных бомб заводы делать не будут. Начальство тоже понять можно, — махнул рукой каплей. — Столько складов занимают старые запасы… И лежат они там мертвым грузом. Даже в крепостных фортах пришлось срочно менять старые орудия на новые, дальнобойные. А бомбежка с воздуха пока только в теории. Ее еще нельзя включить в реальные боевые планы.

— Я подумаю над этим, — пообещал я. — Если сможете, то через недельку добро пожаловать ко мне на полигон.

И я еще раз осмотрел скелет дирижабля.

— А как у вас на флоте с этим обстоит? С безопасностью от таких взрывателей?

— При хранении они инертны. Комендор особым ключом взводит взрыватель непосредственно перед тем, как вложит снаряд в казенник орудия.

— Уже интересно… — протянул я. — А если расположить в креплениях дирижабля бомбу горизонтально и взводить взрыватель в полете, непосредственно перед тем, как ее сбросить? Почти как у вас на флоте. А то тут у вас во-о-о-он сколько свободного места.

— Придется менять всю систему креплений снарядов, — возразил каплей. — Столько работы под хвост стирху.

— Но можно, по крайней мере, попробовать на разведывательном аэростате сделать парочку опытных креплений. И на полигоне у меня испытать конструкцию. И не одну… Зачем сразу весь крейсер переделывать?

— Мысль! — осклабился моряк. — Голова у тебя, Савва, варит очень качественное масло. Учиться тебе надо.

— Мне и Вахрумка то же самое говорил, — не стал я отрицать очевидного факта.

— Теперь задавай свой вопрос. Зачем приехал?

— Тут такое дело, господин капитан-лейтенант, что родилось у меня несколько изобретений. И неясно мне, как их оформлять положено в соответствии с новым указом императора, куда обращаться, в какой форме подавать… Да и боюсь, обманут, как это в обычае у городских по отношению к деревенским.

Каплей на минуту задумался и уверенно сказал:

— Это поправимо. Есть такие специалисты среди поверенных по юстиции. Но стоит денег…

— Я готов поделиться императорской премией. Лучше получить часть, чем ничего.

— Никто не будет работать на тебя в надежде на эту премию. Ее дадут только за утвержденное оригинальное изобретение. Вместе с хартией, в которую впишут имя автора. За что-то действительно новое, а не за то, что ты «изобрел» по незнанию то, что уже существует. Такое тоже бывает. Поэтому патентный комитет все заявки проверяет на новизну по своему архиву. Это не быстро.

— Осмелюсь спросить: сколько это будет стоить? — мысленно прикинул я свои финансы.

— Точно не знаю. Но, думаю, не меньше золотого кройцера за одну заявку. А то и двух. Поверенному детей надо кормить каждый день, и по возможности вкусно. А почему ты не хочешь провести этот вопрос через штаб? Там бесплатно.

Я лукаво, но твердо посмотрел на капитан-лейтенанта, да так, что он смутился. Вспомнил, что идея стабилизатора для бомбы была моя, а названа бомба его именем.

— Кто я для штаба? — наконец произнес я. — Малограмотный дикий горец? Да еще в чинах невеликих. Кто я такой, чтобы отбивать хлеб у дипломированных чертежников с «волосатой лапой» в верхах?

На полигон притопала пешкодралом маршевая рота в полтораста рыл мобилизованных сосунков.

Вот и пришлось побегать моей команде, сооружая и обслуживая «батальонную колонну», по которой пехотинцы учились стрелять ротным залпом на километр.

Как по мне, так это бесполезное занятие в современной войне — залповая стрельба на дальние дистанции, когда, чуть что, все на землю падают и окапываются, как кроты. Так можно было воевать до появления пулеметов, когда враг давил массой больших батальонов в плотном строю.

А в реале… дальше четырехсот метров мушка почти перекрывает ростовую цель. Тут главная задача, наверное, не стрельбы, а офицеру покомандовать и солдат приучить слушаться.

Ради интереса после первого такого занятия послал своего ефрейтора посчитать попадания в новенькие мишени. Одиннадцать процентов от сожженных патронов получилось… Ну и кто им доктор?

Ротный фельдфебель, дядька за сорок, с ходу меня озадачил:

— Где расписаться у тебя за расход патронов?

— Так еще стрельбы не кончились, — возразил я. — Закончатся — подсчитаем. Тогда и распишетесь.

— Ты мне вола не крути, старшой, — поправил фельдфебель мизинцем свои пышные усы с подусниками, которые были очень модными в прошлое царствование — король так ходил, Бисер предыдущий, и усмехнулся. — Считать он тут будет… Ты мне лишний ящик патронов в повозку положи, и я тебе подписываю чистую ведомость. Списывай потом, сколько тебе надо.

Посмотрел внимательно на мое недоумение и спросил:

— Ты новенький, что ли, здесь?

Я кивнул.

— Вот и учись у старших, как надо службу нести, — хохотнул он.

Капитан у нас мужик оказался мировой, долго прослуживший и все понимающий. Он просто своим приказом по части разделил торговую точку на полигоне на чипок для всех вообще и гаштет только для постоянного состава, куда переменный не пускали. Вот в последнем снова стали продавать пиво, основываясь на императорском указе о запрещении крепких спиртных напитков в гарнизонной торговле. Крепких! Понимать надо. Но также запретил продавать пиво на вынос.

Первые из солдат, кто умудрился до бровей набраться пивом, отправились с ближайшей маршевой ротой на фронт. И все вошло снова в культурное русло.

Артиллерийское обеспечение учебного процесса вынудило меня ознакомиться с тем, что есть в наличии на складах. Так вот… Полигонные склады оказались той еще барахолкой различных образцов, не принятых в разное время на вооружение. В том числе и многочисленных трофеев или еще как-либо выкраденного у врага оружия. И не только последней войны. Хоть музей открывай. И что самое смешное, все они проходили по описи хранения как боевые образцы. Бардак, право слово.

На что Эллпе мне спокойно сказал:

— В бардаке порядка больше, чем на армейских складах. Не удивляйся.

Обязанности мои были на полигоне не шибко обременительные. С утра построить мишенную команду, озадачить, проверить исполнение солдатами задания на текущий день, вздрючить ефрейторов для профилактики и дать пришлому фельдфебелю под роспись ведомость выдачи патронов, что я подгадывал под самый обед, когда у того слюна уже выделилась, как у собаки Павлова, и пальцы от мороза еле гнутся.

Хуже пришлось с артиллеристами. Тут надо было не только им орудия выкатывать на позиции, но проследить, чтобы они их нормально после стрельб почистили и закатили обратно в парк. С переменным составом канониров было проще — тех дрючили собственные офицеры.

А в пустые дни гонял свои команды закапывать на полигоне воронки от гранат, которыми начали снабжать полевые калибры королевской артиллерии. А также чинить разбитые колья и искусанную пехотой проволоку.

Попутно из чего я тут только сам не настрелялся. До одури. Патронов-то немерено. И все легко списывается на любую роту, которая приперлась на полигон отрабатывать залповую стрельбу на длинные дистанции.

На складах оказались в товарном количестве патроны даже к моему револьверу. Я сразу ящик к себе под кровать заныкал, на будущее. И тренировался с трофейными образцами, чтобы ствол собственного револьвера в хлам не расстрелять.

С полигонным «завхозом» фельдфебелем Данко Эллпе мы как-то сразу спелись.

Да и с кем еще мне тут пить? Офицеры в свою компанию меня не берут. А с солдатами и ефрейторами нельзя. Субординация.

Для экономии жалованья отчеканил я в полигонной кузне и спаял где надо русский портативный самогонный аппарат. Как самовар — на шишках. А то после холодрыги в поле отогреваться у печки никакого жалованья не хватит, тем более что ближайший винный подвал теперь только в городе. А деревенское плодово-ягодное вино на табаке у меня печень не принимала.

Змеевик под удивленным взглядом Эллпе я примитивно выбил молотком из латунной трубки вокруг ствола трехдюймовой трофейной пушки подальше от чужих глаз на холодном артскладе. Засыпав предварительно в эту трубку песка.

И вот тут-то мне и открылась пещера Аладдина. Безо всякого сезама. Сразу после снятия с Эллпе первой пробы первача.

Полная складская неучтенка в закромах родины. Еще в пушечном сале и заводской упаковке.

Пьяненький Эллпе предложил мне что угодно забрать из этого загашника. На выбор. Безвозмездно. В обмен на самогонный аппарат в его личное пользование.

Мне-то что? Надо будет, я себе еще один сделаю. А вот то, что я там захомячил, мне нигде не достать. Разве что только за очень дополнительные деньги.

Меховые шапки, полушубки, тулупы, овчинные жилеты и войлочные сапоги — типа наших валенок, но не цельноваляных, а сшитых из белого войлока. Кожаные ботинки с крагами или гамашами. Выгреб я оттуда все, что было маленьких неходовых размеров. Совершенно не ношенные вещи, но давно списанные по времени хранения за невостребованностью. Но никем из поколений начальников складов не выброшенные.

Отобрал сразу на всех сынков Оле и на Элику. Не забыл и самого кузнеца с его женой и дедом. Ну, и себе новье на послеармейское будущее припас… Экономия есть прямая прибыль.

Еще штука темно-синего сукна приборного, интендантского. И штука портяночной бязи. И штука плотного полотна кальсонного из хлопчатой бумаги… И по мелочи там: иголки, нитки, галун, тесьма, ремни…

Отправлял все это домой я почтовыми посылками каждое увольнение в город по расписанию экзаменов уже заранее зашитыми в мешковину. Оставалось только адрес написать и печати сургучные на швы поставить у почтмейстера. Но такая лафа продолжалась всего полтора месяца. Потом почтовики стали требовать у всех военных опись содержимого посылки и сверять наличие с описью. И в случае нахождения военного имущества сразу вызывали патруль из комендатуры — разобраться. Не один я, видимо, такой умный.

А вот поди докажи потом судейским, что это все мною не украдено, а фактически взято со свалки никому не принадлежащим? И по документам в природе не существующим.

Как всегда, выручил штаб-ефрейтор, который, обладая в городе обширными знакомствами, свел меня с нужными людьми, которые за долю малую все отправили мимо поста контроля. Хочешь не хочешь, а пришлось Пуляка вести в «Круазанский приют», где с начала войны только добавилось красивых девочек.

Я ведь еще оружие на хутор отправлял и патроны цинками. Ага…

Стою как дурак посередине казарменного плаца в городе и таращусь на простой лист типографского текста под названием АТТЕСТАТ, в который от руки вписано: «Савва Кобчик», а ниже типографским шрифтом обозначено: «Окончил экстерном полный курс неполной средней школы при гарнизоне Королевской ольмюцкой армии в городе Будвице». Далее шел перечень учебных дисциплин и мои итоговые отметки в них. Неплохие отметки. Аналогов наших троек всего три — по огемскому языку, географии и по истории империи. Подписи. Печати. Последние две — гарнизонная и Комитета народного просвещения королевства.

Особенно порадовала меня формулировка «полный курс неполной школы». Задорнова на них нет.

Каждый экзамен без какой-либо подготовки для испытуемого принимала комиссия из трех офицеров, всякий раз разных. Отношение к испытуемым было самое доброжелательное, но просто так хорошие оценки не ставили. Сам видел, как солдат твердо заворачивали на переподготовку, выставляя жирные двойки.

Я тоже чуть не завалил огемский язык, особенно грамматику, но помогла та букинистическая книга по литературе Ольмюцкого королевства, которую я почитывал на сон грядущий. Почерпнутые мною из нее знания, даже без чтения самих текстов, очень умилили экзаменаторов, которые сами все были огемцами.

Председательствующий в комиссии подполковник высказался в том ключе, что не ожидал от рецкого горца такого пристального интереса к его родной литературе, особенно к ее древней части, и предложил мне поставить трояк в общем зачете. А вот если бы литературу и язык сдавали порознь, пролетел бы, как швед под Полтавой.

Кто бы год назад сказал мне, лицу, имеющему незаконченное высшее образование, что я буду радоваться этому листочку, как мальчишка? Однако стою и тупо радуюсь.

— Кобчик, что стоишь, как засватанный? — раздалось за спиной.

Резко повернулся и на автомате отдал воинское приветствие.

— Здравия желаю, господин капитан-лейтенант. Старший фельдфебель Савва Кобчик, представляюсь по поводу получения аттестата о неполном среднем образовании.

И уже нормальным голосом:

— Спасибо вам, господин капитан-лейтенант, что направили меня на путь истинный. Все оказалось не так страшно, как казалось.

Плотто посмотрел в мой аттестат и хмыкнул, отметив пятерки по математике, физике и химии, и заметил:

— Не ошибся в тебе Вахрумка.

— Осмелюсь спросить, у вас нет о нем каких-либо сведений? А то я как расстался с ним тогда, когда нас всех из штаба наладили, так ничего о нем и не знаю.

— На юге он. Воюет с камнем и снегом в горах. Представляешь, что он придумал? Строить дорогу даже не с двух концов, а практически одновременно. Скорость прокладки трассы даже не утроилась, а… Талантище Вахрумка, что и говорить. Сейчас для него специальные горные паровозы строят с двумя машинами, смотрящими в разные стороны, и одной кабиной. Мощные. На жидком топливе.

— Зачем так? — удивился я.

— А чтобы не строить разворотов лишних, в горах это неудобно, а при случае дать мощь сразу двух машин на тягу, к примеру, на сложном подъеме. Ты сейчас куда? На полигон?

— Так точно.

— Подбросишь меня в свое хозяйство. Надо ваши мишени заранее проверить, а то завтра мой аэростат прилетит вас бомбить.

— Прошу обождать, господин капитан-лейтенант. Я только лошадь заберу с конюшни.

Очнулся я уже в светлой комнате с высоким потолком, расписанным на тему пейзанской любви пастушков и пастушек на зеленых холмах, среди белых овечьих отар и больших лохматых рыжих собак-волкодавов. Никакой порнографии, но талант художника в каждом движении персонажей передал неподдельный флер эротизма.

Вспомнил из давнего прошлого, как в общаге филфака МГУ на проспекте Вернадского от одной утонченной интеллигентной филологини, отчаянно умничающей перед неизбежным сексом с «колхозником» из Тимирязевки, услышал про закон французской литературы: маркизы любят читать про апашей, а апаши про маркизов. И про роль темы пасторальной любви в дворянских воззрениях восемнадцатого века непосредственно перед Французской революцией. И про теорию «благородного дикаря» тоже что-то было, но я уже начал ее раздевать и не дослушал, чем это дикарь таким благороден.

К чему я это? Общага университетская была обшарпана, давно без ремонта, и по ней гуляли толпы тараканов. А вот поди ты, ассоциацию именно с таким дворцовым интерьером создала у меня та «юная богиня, светлячок», филологиня, «все познавшая уже…». Магия слова, не иначе…

Стены гладко оштукатурены под вычурный разноцветный искусственный мрамор. Похоже, что когда-то на них висели картины, крюки еще торчат, но хозяева, видимо, сняли их, отдавая здание под госпиталь. А вот тяжелые газовые бра с хрустальными висюльками, изображающие непонятные мне аллегории, остались.

В комнате, точнее, уже госпитальной палате стояли еще три кровати, но они были пустые, даже без матрасов.

На прикроватной тумбочке фарфоровый чайник с длинным носиком — специальная поилка, но мне не дотянуться — очень больно крутиться, а пить хочется.

Тихо вошла молчаливая милосердная сестра, очень деловитая. До бровей упакованная в сестринскую косынку. Лет тридцати. На внешность — никакая, совершенно бесцветная. Но понятливая — сразу сунула мне этот чайник носиком в рот, и оттуда полилась живительная влага. Простая кипяченая вода. Блаженство…

Потом она беззастенчиво откинула одеяло и вставила мне в анус градусник. Неприятное ощущение, я вам скажу.

— Не дергайтесь, больной, — окрикнула она. — Расслабьтесь. Не хватало еще вам там градусник сломать. Ртуть она вредная. Не говоря уже о стеклянных осколках. Мало вам одной операции?

— Где я?

— В госпитале. Где еще быть раненому офицеру?!

— Я не офицер. Я старший фельдфебель артиллерии.

— Тогда вам просто повезло попасть в офицерский госпиталь графа Гота. Это его городской дом. Тут хорошие хирурги, и все будет прекрасно с вами. Опасности для вашей жизни уже нет. Пулю вынули. Просто вы потеряли много крови. И трещина еще у вас в левой лопатке от пули, которая ее не пробила. Так что лежите смирно. Не делайте себе хуже, чем есть на самом деле.

Она вынула градусник, посмотрела на него и что-то записала на фанерке, прикрепленной к спинке кровати.

— У вас непривычный акцент, — констатировала она.

— Я из Реции.

— Да? Странно… А почему вы не блондин?

— Не все горцы блондины. Бывают и исключения. Я, например.

— Еще пить хотите? Или наоборот?

— Сейчас нет. Но обязательно захочу. Если вы уйдете, то поставьте чайник на стул под правую руку, а то я влево вертеться не могу.

— Как скажете, — и она выполнила мою просьбу. — Кушать еще не захотели?

— Нет.

— Это наркоз отходит. Нормально. Но если захотите, вам принесут бульон. Над головой у вас шнурок, дерните — колокольчик зазвонит, и к вам подойдут. Но все же постарайтесь еще поспать. Сон — лучшее лекарство.

И, накрыв меня одной простыней — в палате было довольно жарко натоплено, она ушла, закрыв за собой высокую дверь. И я остался один.

Делать нечего, кроме как рассматривать расписной потолок и вспоминать ту стройную до жалости филологиню из Ташкента. А что? Тоже занятие. А то старая Земля стала подергиваться в воспоминаниях какой-то полупрозрачной дымкой. Словно все там было не со мной, а в кино посмотрел.

Так я провел еще полчаса вынужденного моего досуга, когда меня от двери окликнул до боли знакомый голос с легкой эротической хрипотцой:

— Здравствуй, мой герой, я очень рада, что в тебе не ошиблась. Ты уже второго офицера спасаешь от верной смерти.

В дверях, опершись левой рукой о косяк, стояла моя незнакомка из санитарного поезда. В отличие от первой посетительницы, она была яркой. Даже излишне. И очень красивой.

Она неторопливо подошла ко мне, провела руками по своему животу, как бы оправляя белый передник сестры милосердия. Наклонилась с прямой спиной и жарко поцеловала меня в губы.

Несмотря на слабость моего тела, естество мое решило вздыбиться.

Незнакомка, узрев это, весело засмеялась:

— Я рада, что мои женские чары действуют даже на полумертвых.

И еще раз наклонилась и поцеловала меня, но уже как-то по-доброму, что ли, без эротического призыва.

— Выздоравливай, герой, а я пошла. Пора мне.

Я с надеждой окликнул ее прямую узкую спину:

— Баронесса, а вы еще придете ко мне?

Она обернулась, и мне показалось, что ей неприятно то, что ее инкогнито раскрыто.

— Нет, мой герой, не приду. Я сегодня уезжаю на поезде в глубокий тыл. И мы вряд ли еще увидимся когда-нибудь. Но помни, что ты мое самое яркое фронтовое приключение, — при этом она загадочно полуулыбнулась, прямо как Мона Лиза на картине да Винчи. — Выздоравливай… Я уверена, что ты очень-очень нужен своей семье. Так что постарайся впредь остаться целым.

И она тихо прикрыла за собой высокую белую дверь с позолоченными финтифлюшками.

Ну за что мне такой облом?

Рисунки мои, спрятав под температурным листом, няня Йозе, или, как она просила себя называть, — Иза, вынесла из палаты вместе с фанеркой, якобы на проверку к доктору. Часовой у дверей в медицине не разбирался и пропустил ее без досмотра. И где-то уже вне стен госпиталя она передала их Плотто. Как раньше передавала краткие записки от меня к нему и от него ко мне.

Судя по довольному выражению некрасивого лица хожалочки, она не осталась без награды со стороны капитан-лейтенанта. Мне же ей заплатить было нечем. Как очнулся я тут в одном исподнем, так и нахожусь.

Бритву и остальное мыльно-рыльное, а также хорошую бумагу и карандаши нянечка принесла мне от Плотто. И брила меня сама, весьма умело. А вот про судьбу моих вещей, которые были на мне на момент ранения, она не знала.

Доктор также хранил молчание, буркнув только:

— Вот когда поправитесь, фельдфебель, вам все обратно выдадут. А сейчас не положено.

Странные, однако, порядки в этом офицерском госпитале. Ну, деньги забрать на хранение — это я еще понимаю, это чтоб господа офицеры со скуки не пьянствовали в лечебном учреждении и режим лечебного питания не нарушали. Но часы-то отбирать зачем? И документы с планшеткой?

К тому же взгляд доктора, которым он стал на меня смотреть, мне откровенно не понравился. Холодный какой-то и отстраненный. На перевязках моих он как повинность отбывать стал. Все, что от него требовалось, делал, но как-то… Не передать словами. Это только чуется.

Может, это потому, что я, «крестьянское быдло», в этом шикарном дворце дворянское место занимаю? Понимаю, что не по чину, и сам в догадках теряюсь. Пока списываю мое попадание в этот дворец на то, что должность у меня обер-офицерская. Но даже это не объясняет отдельной палаты.

Сейчас бы мне учебники как раз пригодились, раз время свободное образовалось. Но доктор остался непреклонен. Нет, и все…

В начале третьей недели (я на стуле карандашом черточки ставил, чтоб счет дням не потерять) мордатые санитары внесли стол и простой канцелярский стул и поставили их на место унесенных кроватей.

На столе появился очень простенький стеклянный чернильный прибор.

И напоследок уже один санитаров вернулся и из литровой бутыли налил в чернильницу фиолетовых чернил.

— Слышь, браток, как там дела на фронте? — попробовал его я разговорить.

— Воюют, — буркнул он, даже не поглядев на меня, и ушел.

Вот сволочь… Жалко, что ли, ему раненому воину новости пересказать, раз тут радио нет.

А после обеда зашел он. Сразу по морде заметно — отнюдь не инквизитор, а просто чернильная душа. Высокий такой, худой, сутулый, морда лошадиная, зубы крупные, руки холеные. На среднем пальце характерная мозоль от перьевой ручки. Мундир на нем чиновничий департамента военной юстиции со светло-зелеными обшлагами.

Сел за стол. Вынул из кармана синие сатиновые нарукавники и неторопливо их надел. Переложил ручки на приборе и представился:

— Я, Грибан Гагар, военный юрист второго ранга, нахожусь здесь с разрешения вашего лечащего врача, чтобы снять с вас дознание. Вам понятно, о чем я говорю?

— Не совсем. С меня уже снимали подробные показания люди из полиции. Ничего большего я сообщить не могу.

— Полиция — это одно, ее дело гражданские лица, а военная юстиция — это другое, — заявил чиновник наставительно. — Поэтому прежде чем ваше дело закрыть, я обязан составить все бумаги как положено. Итак, приступим. Ваше имя и фамилия?

— Савва Кобчик.

— Национальность?

— Реций. Горец.

— Подданство?

— Имперское.

— Сколько вам полных лет?

— Двадцать два.

— Семейное положение?

— Холост.

— Родственники имеются?

— Я сирота.

— Прописаны ли вы в сказках налогового департамента?

— Нет. Работал по найму подмастерьем.

— Гражданская специальность?

— Кузнец.

— Образование есть?

— Неполное среднее.

— С какого времени находитесь на действительной военной службе?

— С мая прошлого года. Доброволец.

— Чин?

— Старший фельдфебель артиллерии.

Чиновник впервые оторвал свой взгляд от бумаг и внимательно посмотрел на меня.

— Однако стремительная у вас, молодой человек, карьера, — но быстро справился с чувствами и снова затараторил, как автомат: — Нынешняя ваша должность?

— Помощник начальника Королевского артиллерийского полигона.

— Имеете награды?

— Имею. Крест военных заслуг с мечами и медаль «За полезное» от ольмюцкого короля.

— А теперь расскажите в свободной форме то, что с вами произошло на дороге, когда на вас напали и при этом ранили.

Я вздохнул и принялся рассказывать, а он скрипел перышком, успевая все за мной записывать. Опыт большой, видать, у него в таких делах.

Наконец-то обо мне вспомнили. На следующий день после завтрака в камеру вошел лощеный офицер. Можно даже сказать, хлыщ. Одет с иголочки в выходной пехотный мундир от хорошего портного. Пуговицы позолоченные, которые денщикам драить мелом нет нужды каждое утро. Наград нет. Петлицы лейтенантские. Хорошо подстриженные каштановые волосы. Щегольские усы и коротенькие бакенбарды. Не ниже мочек ушей. Глаза серые. Точнее, оловянные.

Вошел, огляделся, как бы не сразу заметив меня, валяющегося на кровати. Поднял бровь и делано удивился:

— Фельдфебель, вас разве не учили, что старшего по чину приветствуют стоя?

Я хмыкнул и ответил — сознаюсь, что хамски и нагло:

— Как увечный воин, я имею полное право лежать на кровати даже в присутствии его императорского величества. А не только перед каким-то пехотным лейтенантом. А так как выписки из госпиталя о выздоровлении я не получил, то… Я в полном своем праве. Кстати, не подскажете, когда придет врач или хотя бы фельдшер, чтобы сделать мне перевязку, раз уж у вас тут больнички нет.

— Я думаю, этот вопрос решаемый… Но сначала я бы хотел… — недоуменно заговорил офицер.

— Да мне плевать, что вы там хотели, — взорвался я, все же даром не прошло мне одиночество. — Сначала врач, а все остальное потом. Иначе это уже с вашей стороны будет злостное неоказание помощи раненому. И потрудитесь, после того как врач уйдет, объяснить мне, что все это значит? У вас как раз будет время подготовиться, что вы будете отвечать на вопросы военного прокурора.

— Да вы знаете, кто я? — взвизгнул лейтенант.

— Не нюхавший пороха пехотный лейтенант, окопавшийся в тылу благодаря связям богатого папеньки, — ответил я с сарказмом.

— Да как вы смеете?

— Я смею! — заткнул я его и привстал с койки, чтобы ему были видны мои награды.

Офицер выскочил из камеры.

Хлопнула дверь.

Проскрежетал замок.

Я встал с кровати, сел за стол и принялся по второму разу перечитывать газеты. Все равно делать больше нечего. Но, по крайней мере, хоть непонятки эти закончатся быстрее.

Часа через два пришел врач в партикулярном платье, поставил на стол свой потертый кожаный саквояж и попытался сразу снять с меня повязки.

— А руки кто мыть будет? Ушедшие боги? — прикрикнул я на него.

Тот посмотрел на меня с недоумением.

— Вон отсюда, шарлатан, — приблизил я свое лицо к его роже, — и пусть придет настоящий врач. Вместе с прокурором, надзирающим за этим заведением.

На следующий день с самого утра, еще до завтрака, меня посетил наконец-то настоящий врач. В золотом пенсне на носу и даже в белом халате, из нагрудного кармана которого торчала деревянная трубочка стетоскопа.

Доктор быстро разобрался с моей раной. Сказал, что динамика заживления положительная. Перевязал меня снова. Уже по-нормальному, без этого дурацкого приматывания к телу левой руки, отчего я сразу почувствовал себя лучше. Все же играть в каплея Плотто не входило в мои жизненные планы, хотя я сильно зауважал моряка, когда оказался в его шкуре. Мне до его ловкости пользоваться одной рабочей рукой никогда не подняться.

Пожелав мне скорого свидания завтрашним утром, врач, торопливо собрав свой саквояж, покинул мое узилище.

Меня покормили завтраком и вывели на получасовую прогулку наматывать круги вокруг флигеля в сопровождении двух кирасир при палашах и револьверах в кобурах. Забавное, должно быть, зрелище. Особенно со стороны.

Потом продолжился вчерашний допрос ротмистром. Также в виде доверительной беседы двух искателей истины.

Наконец я не выдержал и задал мучивший меня всю ночь вопрос:

— Господин ротмистр, вы вчера сказали, что я подозреваюсь в шпионаже, но так и не объснили мне, в чем выражаются ваши подозрения, — попробовал я вытянуть немного информации из своего инквизитора.

— Дойдем и до этого, фельдфебель. Как только я проясню для себя некоторые нюансы, так сразу… Не буду вас держать в неведении лишнее время. Вот, к примеру, я очень интересуюсь такой деталью: вы специально поджидали капитан-лейтенанта Плотто во дворе казармы?

— Нет, — ответил я совершенно честно. — Я встретился с ним там случайно. Даже не встретился. Точнее, это он меня окликнул. Со спины. А так я мог его и не заметить. Стыдно сказать, но я любовался своим аттестатом об образовании и думал о том, как он мне может помочь по службе.

— Угу, похвальные мысли, — кивнул ротмистр. — А что было дальше?

— Капитан-лейтенант попросил меня подбросить его до полигона, там его ждали дела. И я согласился. Место в санках было. Лошадь у меня сильная.

— А что за дела возникли у капитан-лейтенанта Плотто на вашем полигоне? Вы это знаете?

— Простите, господин ротмистр, но пока я не увижу вашей подписи о том, что вы обязались хранить военную тайну, связанную с этим проектом, боюсь, я ничем не смогу удовлетворить ваше любопытство.

И даже скрестил руки на груди, показывая тем самым, что мой ответ окончателен.

— Даже так? — ухмыльнулся ротмистр. — Отдаете ли вы себе отчет, фельдфебель, что мы все-таки контрразведка и охрана государственных и военных тайн — это наша стезя и обязанность перед отечеством и императором.

— Тем не менее, господин ротмистр, я не буду говорить об этом ни с кем, кто не имеет соответствующего допуска. Покажете мне допуск к этой теме на себя, тогда и побеседуем с полным моим расположением, только без записей. Мало ли к кому они могут попасть потом.

— Плохо же вы думаете о нашем департаменте.

— Отнюдь. Просто прикидываю, сколько в нем народу, не имеющего этого допуска, к которому могут попасть эти записи.

— А у вас такой допуск есть?

— Конечно, господин ротмистр. Иначе бы меня не могли привлечь к этому проекту.

— И какова ваша функция в этом проекте?

— Скажем так, консультант.

Предчувствуя дополнительные вопросы со стороны контрразведчика, поднял руку и твердо сказал:

— Больше ни слова об этом, пока я не увижу вашего допуска.

— Хорошо, — согласился ротмистр. — Но все же, почему именно к вам напросился капитан-лейтенант в санки? А не взял, к примеру, разъездной служебный транспорт.

— Я его об этом не спрашивал.

— Вы давно знакомы с Плотто?

— Давно. Еще по работе в армейском штабе в одном отделе.

— Куда вы заезжали до выезда из города?

— Только на квартиру к Плотто и в лавочку букиниста.

— Чья была идея посетить букиниста?

— Моя. Мне требовалось, пользуясь оказией, сдать не нужные мне уже учебники. Капитан-лейтенант против недолгой задержки не возражал. Я не столь богатый человек, господин ротмистр, чтобы отказываться даже от малых денег.

— Вот как? Интересная мысль… Это я про деньги… — усмехнулся ротмистр. — А пока начертите на плане города маршрут, по каким именно улицам вы ездили, а также отметьте местонахождение квартиры Плотто и лавки букиниста.

После того как я проделал требуемое, прочитал и подписал протокол, ротмистр встал, щелкнул крышкой серебряных часов.

— На сегодня у меня все. Приятного аппетита, фельдфебель. Да, доктор прописал вам для восстановления кровопотери после ранения красное сухое вино. Когда бы вы желали его получать, в обед или ужин?

— И много там того вина? — улыбнулся я.

— Не очень. Всего четверть литра за один прием в день.

— Тогда лучше в ужин. И у меня еще одна просьба как узника этого замка…

Ротмистр выгнул правую бровь.

— Не могли бы вы обеспечить меня свежими газетами или книгами?

Ротмистр несколько секунд подумал, усмехнулся и сказал:

— Вы как-то проявляли повышенный интерес к нашей древней литературе, не так ли? Думаю, «Сагу о княгине Милолюде» я вам достану. Естественно, в современном издании.

Вот сволочь! В учебнике писали о том, что это самый сложный древний трактат не только для толкования, но даже просто для чтения современным человеком. Бог с вами, ротмистр, у лейтенанта Наполеона Бонапарта на губе только свод Римского права был на латыни, и ничего, он выжил. Даже императором стал.

Утро.

Внимательный доктор чуть ли не на рассвете снял швы.

Прекрасная прогулка по хорошей погоде.

Завтрак.

Газета.

Император присвоил чин генерала артиллерии ольмюцкому королю.

На Западном фронте без перемен. В основном противники ведут на фронте артиллерийскую дуэль. Хорошо показали себя аэростаты в качестве корректировщиков огня, особенно когда додумались совместить трос, удерживающий летательный аппарат, с телефонным проводом. Репортаж поднявшегося в небо журналиста состоял из одних восклицаний в превосходной степени.

На Восточном фронте после упорных боев образовалось затишье. Обе стороны выдохлись, забились в окопы и зализывают раны. Но обозреватель подчеркивал, неистово вангуя, что это ненадолго, так как у Восточного царства выше мобилизационный потенциал.

Рецкие горные стрелки сшибли винетских егерей с вершин в ущелья. Кто бы сомневался, что так оно и будет в итоге. Реции, они такие…

С берега в тыл егерям одновременно ударил наш морской десант, перерезав им все пути снабжения.

Образовавшийся в ущелье котел до кучи еще дважды бомбили с дирижаблей, после чего горный корпус герцога начал сдаваться в плен малыми группами. Пленных уже за пять тысяч насчитали. Говорят, что они там, в горах, совсем оголодали, и патроны у них на исходе.

Еще немного, и главная горная торговая дорога от порта Риест в империю будет свободна для полноценного перемещения необходимых империи грузов. Общее мнение прессы, что Риест после войны обратно Винетии отдавать нельзя, но обязательно аннексировать этот стратегический порт в качестве контрибуции за агрессию. Иначе зачем кровь проливали?

Вполне можно констатировать, что круговая блокада империи, на которую делали свою стратегическую ставку союзники, прорвана окончательно. И это само по себе победа.

Винетский герцог попросил о временном режиме прекращения огня. Журналисты гадают, что это — просто небольшое перемирие или прелюдия к полноценному сепаратному миру? Некоторые договорились уже до прямого вхождения герцогства в состав империи.

Строительство горной железной дороги уперлось в непроходимый участок. Майор Вахрумка дал газете интервью о том, что проектировщики-изыскатели просчитались с трассой, проложив ее в зоне постоянного камнепада, и требуется долбить в горе туннель.

Изобрести, что ли, благодетелю отбойный молоток? На паровой тяге. Чтобы от компрессора сразу питалось штук шесть отбойников. Надо подумать… По крайней мере, послать ему идею и принцип пневматического долота письмом. А то киркой махать они там будут до второго пришествия богов.

На Северном море островной флот нанес несколько чувствительных ударов нашим броненосным силам домашнего флота и активно ставит минные банки у наших портов. На североморцев обрушился шквал критики и чуть ли не обвинения в трусости. Особенно в сравнении с успешными действиями южного флота. Щелкоперы, как всегда, забывают, что противники на разных морях тоже разные, а северный флот существенно ослаблен посылкой двух эскадр в южные воды. Но им бы лишь похлестче высказаться и выглядеть бóльшим патриотом империи, чем сам император.

На северный берег республики высадилась союзная ей островная фузилёрская дивизия. Хоть и весьма символически, но островной король означил свое присутствие на сухопутном фронте. Теперь Оркнейл Четвертый с полным основанием может заявлять президенту Мансо, что «МЫ воюем».

Школьники империи требуют, чтобы их отправили на фронт. Идиоты. Надеюсь, император на это не пойдет. Пока же правительство устроило им допризывную военную подготовку по месту жительства. Увечные инвалиды-фронтовики учат школяров ходить строем, стрелять в цель и копать траншеи. Убили одним выстрелом двух зайцев. И инвалидов подкормили, и подростковую энергию направили в организованное русло.

Появились случаи, когда жены облыжно обвиняли своих опостылевших мужей в шпионаже на союзников. Пока это проходило под рубрикой «курьезы». Но сама тенденция опасная.

Я сам жертва шпиономании.

Что делать голодающему? Все врачи советуют в такой ситуации побольше спать. Чему я и следую. И так хорошо следую, что потерял уже счет дням.

Но металлический скрип открываемой двери камеры меня разбудил, зараза.

— Ваш завтрак, господин фельдфебель, — услышал надоевший голос усатого вертухая из кирасир.

— В задницу его себе засунь… У меня голодовка, — буркнул я привычно, не открывая глаз, и повернулся на другой бок.

Кстати, я уже могу ворочаться. Знать, на фоне голода рана стала быстрее заживать. Не зря больные животные голодают. Сколько раз видел это у кошек и собак. Когда болеют, они только пьют.

— А со мной, значит, фельдфебель, завтракать вы брезгуете, — раздался смутно знакомый голос.

Разлепил глаза. В камере в снопе света из-под подпотолочного окна стоял низкорослый генерал артиллерии в полном параде с кучей орденов на груди и шее. И даже широкой красно-белой орденской лентой через плечо.

— Простите, господин генерал, что встречаю вас не по форме, но особые обстоятельства вынуждают меня к этому — увы, ослаб я от голодовки протеста, на которую никто не обращает внимания, — пробормотал я, лихорадочно соображая, что бы это могло значить? — Понимаю, вы пришли зачитать мне приговор… Я могу набраться смелости назначить вас своим душеприказчиком, чтобы вы, после того как меня расстреляют, отослали бы мои вещи близким. На гору Бадон, что в Реции.

— Да?.. — ошарашенно удивился генерал. — Я и в первый раз заметил, что вы нахал… Но что вы дойдете до такого — даже представить себе не мог. Но я согласен. Если ваша смерть произойдет на территории моего королевства, то я стану вашим душеприказчиком.

Тут я и сообразил, кого мне этот голос напоминает. Короля Бисера Восемнадцатого. Собственной персоной.

— Вы о чем-то сожалеете, фельдфебель?

— Только о том, ваше величество, что умираю невинно обесчещенным.

Король повернулся к двери.

— Доктор, приступайте к своим обязанностям, а мы тут пока накроем стол к завтраку. А то ведь так и время обеда скоро настанет, а я-то голодовки не держу.

Король шутит?

Король шутит…

Король шутит!

Что бы это значило?

Принесли табуретку, на которую поставили таз с теплой водой. Меня два дюжих санитара раздели, ловко обмыли, сменили повязку. И обрядили в новое чистое белье хлопковой бязи.

Доктор осмотрел мою рану и вынес вердикт, что жить я буду.

Санитары натянули на меня новые темно-синие штаны из дорогой диагонали с красным кантом по шву. Красный однобортный мундир на восьми золоченых пуговицах. Удивительно, но мои награды были на нем уже пришиты. Может, и не мои, а дубликаты. А с правого плеча свисал золотистый аксельбант. Петлицы были те же — артиллерийские, с тремя семилучевыми звездочками старшего фельдфебеля.

На ноги мне надели тонкие носки и шнурованные ботинки с черными крагами, перехлестнутыми крест-накрест ремнями.

Осторожно подняли, подпоясали златотканым поясом и, подведя под руки к столу, бережно усадили на стул.

Второй стул у накрытого стола занимал король. Сидел он на нем, широко расставив ноги в черных брюках, меж колен держал саблю с богатым эфесом, украшенным мелкими драгоценными камнями. С эфеса свисал красно-белый темляк.

Король внимательно смотрел на меня своими хитрыми серыми глазами. Избыточная полнота его лица, замеченная мною при награждении во дворце, исчезла. И вообще выглядел он очень бодро и свежо.

Я молчал, не зная, как себя вести в таком экстраординарном случае.

— Онкен, — подозвал король своего генерал-адъютанта.

И когда тот приблизился, спросил:

— Как ты находишь нашего героя?

— Выглядит неважно, ваше величество, но если его откормить, то, думаю, он будет в полном порядке.

— Я того же мнения, — кивнул король. — Ну, что там у нас на завтрак? — внезапно переменил он тему.

Тюремный стол, как по волшебству застеленный белоснежной скатертью, уже был накрыт на три серебряных куверта: две ложки, три вилки, две маленькие ложки, три ножа и льняная салфетка в серебряном кольце лежали возле каждого прибора. И одинокий колокольчик на прямой ручке рыбьего зуба.

Адъютант подтащил себе табурет, сняв с него таз, и сел за стол третьим.

И пошли гуськом в камеру самые настоящие поварята в белых полотняных колпаках.

Накрыли стол скромно… для короля, по моим представлениям. Мне же вообще поставили только чашку с бульоном и блюдечко с чесночными гренками.

— Кобчик, поверьте моему опыту, — участливо произнес королевский адъютант, — но после двухнедельной голодовки не стоит набрасываться на еду. Можно даже умереть от невоздержанности. Так что пока это весь ваш завтрак… Ну и чай еще будет сладкий. Потом врачи приведут вас в порядок специальной диетой. На этот раз в самом настоящем санатории — в королевском «Оленьем парке».

Поели молча.

Когда допили чай, я спросил:

— Осмелюсь поинтересоваться, ваше величество, этот завтрак символизирует то, что я думаю? Знак королевского правосудия?

— И королевской милости, — дополнил монарх, вытирая губы салфеткой.

— Могу я узнать ваш вердикт в отношении фигурантов этого дела?

— Конечно. Это твое право. Ты его, можно сказать, выстрадал.

Король вынул золотой портсигар, достал из него бежевую пахитоску, а адъютант мгновенно поднес сюзерену горящую спичку. Когда только успел?

Я возражать, естественно, не стал. Что-то мне подсказывало, что в этой камере мне больше не жить.

— Итак… — продолжил король, выдохнув сладковатый вкусный дым первой затяжки. — Семейство Пшеков повешено в полном составе сегодня утром во дворе тюрьмы. За разбой и оговор офицера — им бургграф пообещал каторгу вместо виселицы, если они дадут на тебя ложные показания. Но королю своему они врать не посмели. Сам бургграф Леппе-Тортфорт разжалован в рядовые и отправлен на передовую. В окопы укрепрайона. Следовало бы его, конечно, расстрелять за то, что он совершил, но император его помиловал. Все же Тортфорты влиятельный клан, а соображения лейтенанта лежали исключительно в карьерной плоскости. Ротмистр отправлен на Западный фронт — командовать эскадроном, как не справившийся с порученной ему ответственной службой. Старший фельдфебель артиллерии Савва Кобчик очищен от подозрений. Все.

— Если бы я знал, ваше величество, что королевское правосудие вмешалось в мое дело, то я бы сразу прекратил голодовку.

На это два взрослых человека в генеральских чинах не нашлись, что мне сказать. Видимо, они этот вопрос считали само собой решенным и не поинтересовались реальным положением вещей. Возникла неловкая пауза. Разряжая ее, адъютант позвонил в колокольчик.

Вошедший в камеру строевым шагом гвардейский офицер нес в руках покрытый платком поднос. Он остановился, всего на один шаг не доходя до короля, и так щелкнул каблуками, что мелодично зазвеневшие шпоры перекрыли стук каблуков.

Вскочивший адъютант мгновенно переместился к вошедшему персонажу и сдернул платок с подноса.

— Сидите, Кобчик, — сказал король и сам, не вставая, взял с подноса кортик с золотым эфесом в черных лакированных ножнах.

Перевернул его и протянул ко мне рукоятью так, чтобы была видна выгравированная на крестовине эфеса надпись «За храбрость». В дополнение с ручки кортика свисал темляк из муаровой ленты цветов Солдатского креста.

— Савва Кобчик, за спасение командира моего воздухоплавательного отряда, сопряженное с риском для собственной жизни, я награждаю вас этим золотым оружием. Носите с честью.

Я взял кортик в руки. Нажал на кнопку стопора и чуть вынул блеснувшее сизым холодом лезвие из ножен. Склонился и поцеловал клинок. Предательская слеза покатилась из уголка правого глаза. Горло словно перехватило. Надо было что-то сказать, но я не мог. Как онемел.

Король терпеливо ждал.

— Моя жизнь принадлежит вам, ваше величество, — наконец-то хрипло разродился я нужной благодарственной фразой.

— Смотри, Онкен, сразу видно настоящего горца, — улыбнулся король. — Когда я его награждал военным орденом, он так не волновался. А вот хороший клинок для них все…

Внесли три серебряных кубка и бутылку вина.

— За тебя, Савва Кобчик. За твою верную службу мне, — произнес король тост, слегка подняв в мою сторону свою емкость, и с удовольствием выпил.

— Один вопрос еще, ваше величество.

— Валяй, Савва. Сегодня я добрый.

— Что за четыре тысячи золотых в банке на мое имя, якобы полученные от врага, которыми меня обличали?

Король и его адъютант даже не засмеялись, а заржали, как полигонные стирхи.

— Это твои деньги, Кобчик, — ответил мне адъютант вместо короля. — Законные. Лицензионные выплаты за использование твоих патентов на экономичные печки «Булерьян» и «самовары Кобчика». Ты можешь ими свободно распоряжаться после выплаты десятипроцентного налога.

И тут я тупо ляпнул:

— А печка «буржуйка»?

Мои гости опять засмеялись.

— Такие примитивные печки уже были изобретены до тебя, — ответил мне король. — Не огорчайся, еще чего-нибудь изобретешь нам полезного. Кстати, с тебя самовар в подарок мне. Но чтобы он был особенный, не такой, как у других. Чтобы во дворце не стыдно было его держать. Что тебе для этого нужно?

— Листовое серебро, олово и труба из нержавеющей стали, — ошарашенно ответил я на автомате.

В голове прыгала шальная мысль о том, что я теперь не только свободен, но и неприлично богат.

— Еще вопросы? — спросил король.

— Да, есть, ваше величество. Что означает этот аксельбант и эта новая форма на мне?

— Аксельбант этот означает, что ты теперь мой флигель-адъютант и всегда имеешь возможность обратиться ко мне напрямую. Как лично, так и письменно. Мое око, так сказать. А форма… Я перевел тебя в гвардейскую артиллерию. Давай свое последнее пожелание, и мы пошли. Пора, однако.

Я набрался духа и попросил заветное:

— Ваше величество, переведите меня служить в Королевский воздухоплавательный отряд. Мечтаю о небе.

— Видал, Онкен, мечтает он… — наигранно возмутился король. — А кто бронепоезд до ума доведет? Его в третьем же бою расколошматили из полевых орудий.

— Ваше величество, но я писал в рапорте, что это только противопульная и противоосколочная защита, — поспешил я оправдаться.

— Кобчик, моим указом ты назначен командиром бронепоезда «Княгиня Милолюда». С тебя новый проект и его претворение в жизнь. У тебя на это полный карт-бланш от меня, но это должен быть настоящий боевой бронепоезд. Бронепоезд прорыва. Бронепоезд наступления. Любые инженеры и любые материалы. И старый также починишь. Давай другое свое желание, и я пошел.

— Я хотел бы отпуск по лечению провести дома, в горах, ваше величество.

— Нет проблем. Как только будет утвержденный проект бронепоезда, так сразу. Отпуск, кстати, тебе все равно положен по ранению. Но я так и не услышал желания… Хочешь обидеть своего короля?

— Ваше величество, присвойте наконец чин майора начальнику полигона Многану. Он уже больше десяти лет в капитанах ходит, а должность позволяет…

— Душевный ты человек, Кобчик, — задумчиво сказал король. — Тяжело тебе будет при моем дворе. Ну, будь по-твоему… Можешь поздравить Многана со званием майора. Ну, Онкен, нам пора… Познакомь, кстати, Кобчика с его денщиком. И двинулись.

В камеру по команде вошел коренастый мужик лет тридцати пяти в такой же форме, как и на мне. Встал по стойке «смирно» и отрапортовал:

— Ваше величество, разрешите обратиться к гвардии старшему фельдфебелю.

— Валяй.

— Ваши вещи собраны, господин гвардии старший фельдфебель, прикажете грузить в экипаж?

Санаторий действительно оказался очень комфортабельным, хотя и небольшим, но со скромным обаянием настоящей неброской роскоши. Чувствовалось, что над дизайном тут поработал выдающийся художник в соавторстве с ландшафтным архитектором. И это всего лишь гостевой дом загородного охотничьего дворца кронпринца. Отапливался этот дом печками типа «голландок», и на каждого из полусотни пациентов нашлась в нем отдельная теплая комната. Селили сюда исключительно выздоравливающих фронтовиков.

Вокруг располагался прелестный парк в «диком стиле», по которому свободно бродили ручные косули, вымогавшие у всех гуляющих подачку, обычно в виде подсоленного хлеба или печенья. Если не дать, то может такая зараза и боднуть. А рожки у них острые. Или укусить… Спасались от них в беседках — туда копытные рэкетиры опасались заходить. А прибить их рука не поднималась из-за уважения к принцу.

Вежливый, вышколенный персонал офицерского госпиталя здесь также имел своеобразный отдых от госпитального конвейера. По очереди. Месяц через месяц. Постоянными были только завхоз с небольшой командой истопников, дворников, поваров и прачек и начальник санатория.

За парком располагался загородный дворец кронпринца с сокращенным персоналом — многие на фронте. Егеря — так все.

В моей комнате нас двое. Я и мой денщик — гвардии старший канонир Тавор Горлеш. Он из первой команды «шпального» шушпанцера. Ох и материл он при мне его изобретателя на чем свет стоит. И холодно в бронепоезде, и дышать нечем — дымно, гарью несет, и уши болят, и вооружение инвалидное. Заодно поведал мне про краткий боевой путь первого в этом мире БеПо.

— Всего три боя у нас было, командир. — Это я настоял, чтобы он ко мне так обращался, ибо слишком длинный у меня теперь титул, пока выговоришь, забудешь, что сказать хотел. — Как по шаблону. Выскочили во фланг царцам и давай лупить по ним из всего, что у нас есть. В том числе и из винтовок. Как боеприпас кончился — отход. Каждый раз на одном и том же месте. Вот на третий раз они там батарею и поставили на обратном скате так, что ее с пути нам не видать. Попали в поезд всего раза три или четыре. Но нам хватило — все же пять дюймов, командир, это пять дюймов. Тем более не шрапнели, а бризанта. Уважительный снаряд, я вам скажу. Командира нашего в его высокой будке первым делом ухлопали, упокой его ушедшие боги. Неплохой человек был. Не злобный. Механик с паровоза сам догадался задний ход дать и тем всех оставшихся спас. А то бы всем нам там хана настала.

Я сижу в беседке, в удобном кресле на колесах, закутанный в тулуп, свежий воздух вдыхаю. Он тут вкусный. Особенный. Напоенный ароматами ранней весны, когда солнышко уже припекать стало, а снег только-только начал таять под ним. Небо уже ясное. Весеннее.

Четвертый день как я тут. Уже потихоньку ходить начал. С помощью Тавора. Рана моя почти зажила — так, нашлепка бинта на пластыре еще осталась. В основном меня раскармливают по особой диете и глюкозу колют. Отхожу я от тюремного заточения. И все удивляюсь волнам собственной судьбы, что бросает меня то вверх, то вниз, а то опять вверх. А ведь желание мое было просто отсидеться на полигоне всю эту чужую войну. Пусть в скуке, пусть в глуши… Не вышло.

Забыл я, что инициатива в армии наказуема. Кто предложил — тот и делает. Так что пора Тавора отправлять в мою полигонную избу за чертежными принадлежностями. Бронепоезд рисовать для короля. Нормальный, стальной. Не слезет с меня король, раз оседлал, не тот он человек. Не захочешь вспоминать — напомнит ненавязчиво.

Только сейчас от меня ушел майор из Ольмюцкой гвардейской артиллерийской дивизии особого могущества. По приказу короля он рассказал мне о их славном боевом пути. Попутно про себя удивляясь, кто я такой, что король ко мне целого майора в качестве кота-баюна посылает, — это у него прямо на роже написано было.

Нормально они воевали. Тут мне даже подсказывать было нечего, все они сами как надо придумали. Понастроили от основного пути кольцевых веток, по которым вели горизонтальную наводку тяжелых орудий самой платформой. А вперед высылали корректировщика с телефонным аппаратом. Вдоль всего железного пути от фортов до города теперь кабель телефонный прикопан. Через определенное расстояние будочка, где подключиться к нему можно, ну и дальше — «барышня, две тыщи две нули». И основному движению они так не мешали совсем. Умные люди.

Сейчас встану, пойду на ужин. А на ночь Тавор мне будет «тискать рóман» про княгиню Милолюду, основательницу династии ольмюцких Бисеров, которая, оставшись без мужа с малолетними детьми на руках, сама взяла в руки меч и повела народ против соседей, раскатавших губу на ее земли. Время было такое: все против всех — средневековье. А уже ее сын, Бисер Великий, окончательно всех покорил и стал первым ольмюцким королем. Княгиня сама короновала его перед своей смертью. Оттого даже в самые темные средние века в этом королевстве народ больше воли имел, чем где бы то ни было, кроме совсем свободных горцев, что короли на него всегда опирались в злую годину — и против захватчиков, и против зарвавшейся собственной знати. И в империю королевство это вошло как конфедерат, имеющий право выбирать императора, а не нагнутый вассал.

Новую полевую униформу мне даже не пошили, а подогнали по фигуре прямо на мне. Привезли в санаторий мастера иголки почти готовые вещи, на которых осталось только подогнать рукава — руки у меня чуть короче, чем надо.

Война внесла революционные изменения в портновское дело. Появились единые для всей империи антропометрические стандарты: роста и размеры. Шили все теперь на фабрике, а гарнизонной швальне оставили только подгонку по фигуре. Ну и парадные мундиры так и остались индпошивом. Но парадка — это святое, тут, в отличие от Российской армии, золотые погоны с аксельбантами на камуфляж вешать не будут.

Армейским кутюрье гарнизона Будвица я был хорошо знаком — сколько раз за прошедший год у них мундир менял! Запомнили меня. И обмеры сохранили. Так что подогнали все быстренько прямо на мне и ушли, согласившись только на чаевые. Все оплачено уже, оказывается. Я даже подозреваю кем.

Напоследок решился я слегка похулиганить и заказал им еще сверх комплекта пошить мне из полевой ткани бриджи. И даже нарисовал какие. Не галифе с огромными «ушами» и поясом под грудь, а нормальные. Как старые советские по фасону — у нас в армии их в подменке наряду по кухне выдавали. Старшина ротный хвастал, что в полку на складе этой формы на три дивизии лежит. На случай мобилизации.

А вообще новая имперская полевая униформа мне понравилась. Удобная. Нигде не жмет и не давит, все рассчитано на любое движение.

Цвет непривычный. Похож на грязно-горчичное хаки рецких стрелков, но все же другой. Темнее. Как сказали портные, называется он «каменно-серый», а старый назывался «полевой серый». Но по мне так он коричневато-зеленоватый с некоторой черной искрой.

Френч приталенный, с четырьмя карманами. Пуговицы обтянуты таким же сукном. Никаких ярких цветов нет и в помине. Тем более золоченых галунных воротников. Скромно все. Петлицы исчезли. Только войсковые эмблемы из жести черного цвета в углах воротника. У меня — пушки, скрещенные через железнодорожное колесо.

Пояс брезентовый на черной металлической застежке, черными же блочками проклепанный. Несолидный какой-то, да и по виду не крепкий.

Новинкой сезона стали узкие погоны из сутажа защитного цвета. Начиная с майора, погоны плетеные. В генеральские погоны вплетен через один черный сутаж. Знаки различия по реальному рангу. Мне достались погоны лейтенантские — чистые да гладкие, хотя я по-прежнему называюсь старший фельдфебель гвардейской артиллерии.

У армейских унтеров — мне любезно портные оставили таблицу — узкий черный галун вокруг широкого суконного погона. Черные звездочки о семи лучах по рангу. У рядовых и ефрейторов погоны гладкие. А шевроны на рукавах стали черными.

Кепи осталось почти такого же фасона, разве что шили его теперь из шинельного сукна. И убрали с него все, кроме маленькой кокарды.

Полевая шинель теперь для всех одинаковая — солдатского покроя и сукна, на крючках. Даже для генералов. А и правильно, нечего перед вражескими снайперами красными отворотами на светло-серой шинели фасонить.

Никаких наград на полевой униформе носить не полагалось. Только ленточка старшего ордена в третьей петлице. Портные сказали, что вообще скоро выйдет императорский указ о том, что ленточки орденские разрешат носить только кавалерам Солдатского креста или Креста военных заслуг. Чтобы остальных на подвиги стимулировать.

Обулся в ботинки с крагами. Осмотрел себя в зеркале и остался весьма доволен своим отражением.

Красавец.

Герой.

Смерть всем девкам на выданье.

— Тавор, давай шинель.

Потихоньку втянулся я в общение с другими выздоравливающими офицерами. Правда, больше слушал, чем сам говорил. И мотал на ус. Впитывал их фронтовой опыт. Глядишь, и пригодится. Моя ленточка Креста военных заслуг в петлице авансом добавила уважения ко мне со стороны реальных фронтовиков — просто так этот крест никому не давали. Хотя за спасение офицера в бою солдаты получали его всегда. Так что носил я свою награду заслуженно, не по блату. Не потому, что спасенный Вахрумка оказался молочным братом кронпринца.

В основном все обсуждали создавшийся позиционный тупик. Очень это болезненная тема была для офицеров.

Один майор, успевший повоевать на Западном фронте, раненный там, на излечение в санаторий попросился на родину, ну и попал в «Олений парк». Он единственный среди нас тут имел опыт наступлений, в отличие от ветеранов Восточного фронта. Фронта, который отступал и пока только жестко держал оборону от превосходящих царских войск.

— Вся беда в том, — рассказывал нам майор, — что, пока мы сутки колотим артиллерией проволоку и передние окопы, враг успевает оперативно реагировать и подгоняет свои резервы. Таким образом, мы упираемся через два-три километра в превосходящие силы противника. Свежие силы, в отличие от нас. В лучшем случае удается закрепиться на захваченном рубеже, в худшем — откатываемся назад. С их стороны то же самое. Выхода из этого тупика никто не видит. Просто наращивание пехоты ничего не дает, а кавалерия на проволоке против пулеметов бессильна. А вы что скажете, лейтенант? А то все молчите и молчите… — это уже он ко мне обратился.

— Я не лейтенант, господин майор, а старший фельдфебель гвардейской артиллерии особого могущества. Просто новая полевая форма теперь со знаками различия по реальному рангу, а не по названию чина.

— Не вижу разницы, — отмахнулся от меня майор. — Нам интересно ваше мнение. Что вы скажете?

— У меня пока нет мнения на этот счет. Я слушаю тех, кто сам воевал в окопах. И набираюсь чужого опыта. Авось пригодится.

— Похвальное рвение, фельдфебель. Но за что у вас тогда военный крест, да еще с мечами, если вы не воевали в окопах?

— В указе о награждении сказано: «За спасение офицера на поле боя и ликвидацию вражеской разведки». Я тогда сапером укрепрайон полевой строил. Цугулы налетели и нашего инженера пленили. А у нас тогда и оружия-то не было.

— И?..

— Отнял я у их офицера револьвер, взял его в плен. Потом застрелил из этого револьвера тех драгун, которые инженера тащили в лес. Вооружил двух бывших охотников трофейными винтовками, и по следам нашли мы в лесу их лежку. Дальше дело техники. Одного убили, другого взяли в плен. И семь хороших строевых лошадей добыли. Вот и все.

— Когда это случилось?

— На второй месяц войны. До того мы укрепрайон в горах возводили на юге.

— Каков ваш чин был тогда?

— Старший сапер.

— А я вспомнил вас, фельдфебель! — воскликнул молоденький лейтенант. — Вы с Вахрумкой — автором «Наставления по полевой фортификации» приезжали из штаба армии смотреть, как мы воюем в укрепрайоне. Осенью. В дожди. С вами еще фотограф был. Потом нас заменили и отвели в тыл воевать со вшами.

— Это какое «Наставление»? — спросил пышноусый саперный капитан. — Вот это?

И вынул из планшетки знакомую мне брошюрку.

— Вы тут есть?

Я взял у него книжечку. Открыл на последней странице и показал в выходных данных «Иллюстрации и чертежи — фельдфебель С. Кобчик».

— Кобчик — это я. Служил я тогда под началом майора Вахрумки.

— Как же вас умудрились ранить, когда вы штабной? — удивился майор.

— Разбойное нападение на дороге. Ничего героического. Лошадь у меня хотели отнять разбойнички.

— Отняли?

— Нет. Я здесь, хоть и раненый, а они все там… — Я показал пальцем на небо. — В краях вечной охоты.

До окончания моего лечения в «Олений парк» еще раз приезжал Плотто. И стал причиной моей досрочной выписки.

Привез он с собой неплохой коньяк, редкие в это время года фрукты и изобретателя пистолета — Имрича Гоча, ехидного человечка лет сорока со своеобразным чувством юмора. Тот притащил с собой чемодан всякого разного стрелядла и патронов к ним от пуза.

Бедный мой денщик надрывался с этим чемоданом за нами, пока мы не нашли в лесу глухую полянку для пострелушек за пределами принцева парка.

В чемодане, кроме новенького хромированного пистолета в деревянной колодке, лежал еще его собрат, но уже с потугами на карабин. Ствол в два раза длиннее — сантиметров тридцать с деревянным цевьем, как у охотничьей двустволки, а к ручке цеплялась не кобура, а полноценный приклад. Дуло этого карабина было больше — миллиметров одиннадцать калибром. Грубо разбирался он на три части. Составлялся легко одним щелчком.

На мой невысказанный вопрос изобретатель ответил:

— Я этот ствол из старой военной винтовки делал. Под револьверные патроны с дымарем. Но есть такой же и под новый патрон — тот стреляет лучше. Экстракция четче. Для этого на гильзе пришлось отказаться от ранта и сделать у донца проточку. А это дороже в производстве… Хоть ручном, хоть машинном.

Он поднял суконку, и под ней в чемодане обнаружилась такая же машинка, но с более тонким стволом на восемь миллиметров.

— Этот уже стреляет теми же патронами, что и пистолет.

Ниже разобранного карабина в чемодане лежали коробки с патронами, стопка бумажных мишеней, маленький молоток и коробка гвоздей.

— Ну что? Пока пить не начали — постреляем? — предложил нам конструктор.

Погнали моего денщика развешивать мишени. И пока тот носился с ними по краю поляны, инженер, расстелив на снегу суконку, показал нам полную разборку пистолета. Деревянная коробка с принадлежностями для чистки, похожая на готовальню, лежала отдельно. Все там было — и шомпол, и ершики, отвертка и выколотка, и даже масленка. Это для пистолета. В карабинах все это было упаковано в приклад. Нажимаешь на кнопочку — коробочка в руку выскакивает. От этого медные накладки на тыльной части приклада были только по углам.

— А почему ударно-спусковой механизм у вас не целиком вставляется? — припомнил я, как это было сделано в ТТ. — Удобнее было бы намного. Да и пара инструментов для разборки стала бы лишней.

— А твой приятель маракует немного в нашем деле, — с удивлением сказал Гоч Плотто, заново собирая пистолет.

Что сказать? Сложная машинка. Мелких деталей куча. Далеко не пистолет Макарова. Тот в неполной разборке делится всего на магазин, затвор, рамку и пружину.

— Капризный хоть пистолет? — спросил я, набивая магазин патронами. — Или терпимо? Сколько осечек дает?

— На осечки я его еще не испытывал. Это отдельная песня. А что тебя так это заинтересовало?

Вот так мы и общаемся — он мне тыкает, а я ему выкаю. Хоть и предложил он сразу сам называть друг друга по именам. А мне неудобно: все же мужик в два раза старше меня.

— Да генералы скажут, — привел я убийственный аргумент, — что старый добрый револьвер осечек не дает. И грязи не боится. А тут у вас все детальки внутри притерты, как зеркало.

— Ну, так это для точности, для лучшей работы механизмов, — с апломбом заверили меня.

— Ага, — хмыкнул я. — Не дай ушедшие боги, песчинка попадет — всю вашу автоматику сразу и переклинит. Зазоры между трущимися частями должны больше быть у боевого оружия. С ним по грязи ползать, а не в тире развлекаться. У нас от безотказности оружия жизнь зависит часто.

Щелкнул я затвором, взводя оружие.

— И обойма бы не помешала для ускорения заряжания. Вставил ее в пазы оттянутого затвора, пальцем надавил и все… Секундное дело.

И показал пантомимой как надо.

— Что я тебе говорил? — хмыкнул капитан-лейтенант, продолжая какой-то старый спор. — Мотай на ус.

Патронов триста на четверых мы расстреляли. И на точность, и на скорость. Хромированный пистолет не дал ни одной осечки, чего не сказать о карабинах. Причем револьверные патроны бокового воспламенения осечек не давали, но часто гильзы отказывались вылетать после выстрела.

Пока стреляли, денщик на пеньке спроворил нам импровизированный дастархан. А сам с нашего разрешения пошел с любопытством дожигать оставшиеся патроны.

Плотто поднял серебряный стаканчик и сказал тост:

— Ну, за прогресс в военном деле.

Выпили, закусили чем-то похожим на цитрусы и яблоками.

— Имрич, вы собираетесь дальше совершенствовать ваш пистолет? — спросил я.

— А что тебя, Савва, не устраивает в нем? По мне, так мой пистолет — вершина оружейной мысли.

О как! От скромности мы не умираем. Пусть она умирает в нас. Уважаю…

— Как спортивное оружие для тира он идеален, — похвалил я для начала детище изобретателя. — А вот как он поведет себя в реальном бою? Когда пистолет упал в лужу, поднял его, вытряхнул, и он должен стрелять. То же самое, если пистолет упал в песок или пыль. Или упал с третьего этажа на брусчатку. Или в жидкую грязь… тут нужно всего-навсего обтереть и стрелять.

— Это вообще-то весьма завышенные требования… — возмутился изобретатель. — Может, ты и под водой хочешь из него стрелять? — захихикал Гоч.

— Да нет. Это нормальная процедура испытания оружия на отказ, — спокойно я ответил ему. — По крайней мере, на полигоне, где я служил еще совсем недавно, испытывают новые образцы только так, и не иначе. Знали бы вы, какие хорошие машинки эти войсковые испытания не проходят…

— Не знал, — прогундосил изобретатель. — Я до этого пистолета своей конструкции только мелкашки для тира делал. И для забав подростков на воздухе. Для целевой охоты на птиц и мелких зверьков. А тут как-то идея осенила, ну и… сами, наверное, знаете, как это бывает.

— Представляю, — поддержал его я. — Ну, так дорабатывать пистолет до боевого применения будете или оставите его как спортивный?

— Хотелось бы военного заказа, — не стал скрывать инженер. — Но я полностью вложился в это дело. И денег на то, чтобы сделать еще одну опытную партию, у меня уже нет. Вот партия флоту ушла, и все. Могу сделать еще несколько штук всего. Оборудование мне дорого встало. Хорошо еще, что дом собственный. Прожить-то я смогу, просто доводя до ума фабричные охотничьи двустволки, имя и клиентура у меня в этом уже есть. Но хотелось бы большего.

— Вот так всегда, Савва, прогресс упирается в деньги и заказы. И не всегда берут лучшее, — поддержал приятеля каплей. — Выпьем?

Выпили.

— В армии стараются брать оружие надежное и инстинктивно понятное малообразованному солдату. От этого всегда и надо плясать. Да и офицеры у нас далеко не все инженеры, — улыбнулся я, когда прожевал легкую фруктовую закуску.

— Это ты зря, Савва, — возразил мне Плотто. — Вот у нас на флоте…

— У вас на флоте, Винк, служат лучшие. Наиболее технически подкованные призывники и добровольцы. Ты их не равняй с простым пехотным стрелком, который до армии ничего не знал, кроме как коровам хвосты крутить и огород от сорняков окучивать.

Плотто только руками развел:

— А как же иначе? У нас сложные механизмы везде.

— Гоч, — обернулся я к изобретателю. — Я так и не услышал от вас ответа, будете ли вы дорабатывать ваш пистолет до ума? До боевого применения? Потенциал у вашей конструкции есть. С перспективой модернизации.

— Буду. Куда я денусь? — ответил он, но интонация голоса была ближе к похоронной. — Только когда это состоится в тех условия, в которые я попал. Кредит в банке я брать не хочу — боюсь не расплатиться. Я вообще по жизни противник долгов.

— Тогда у меня для вас есть предложение, подкупающее своей новизной, — посмотрел я ему в глаза. — Я вхожу в вашу фирму в равных паях капиталом и новыми идеями.

— Капиталом?.. — удивился инженер. — Скажешь тоже. Какие капиталы у фельдфебеля, пусть даже и гвардейского? Да я на все про все не меньше пятисот золотых уже истратил, а ты на паях… Откуда у фельдфебеля такие деньги?

— Деньги не проблема, — спокойно ответил я. — Вы принципиальное согласие дайте на капитал фирмы половина на половину, и завтра у вас будет пять сотен золотых. Наличными. Желтенькими такими кругляшками весом пять граммов каждый.

— И как тогда будет называться фирма «Гоч»?

— «Гочкиз».

— Как, как?

— «Гочкиз», — пояснил я. — «ГОЧ» — это вы. «К» — Кобчик, это я. А «из» — означает изделие. Целиком — «Гочкиз». Слово легко произносится и запоминается. Вот увидите, через несколько лет это название будет греметь по всему миру.

— Ну, кроме денег, есть ведь еще и мое изобретение, — не сдавал своих позиций Гоч.

— Я тоже вам идей накидаю, мама не горюй. Не будете успевать делать и обрабатывать.

— Имрич, ты слушай Савву, — уже слегка пьяненьким голосом наставительно произнес Плотто. — Он даже если сам сделать не сможет, то дельную мысль всегда подскажет. Причем идею РЕАЛИЗУЕМУЮ. А не завиральную. И я, и Вахрумка на его идеях поднялись. Если судить по-честному… и только между нами.

— А кто будет руководить фирмой? — не унимался Гоч.

— Вы, — сказал я твердо. — Я в производстве ничего не понимаю. В рекламе — да, но в станках и рабочих — нет. Да и на службе я.

— Мало будет пятьсот золотых, чтобы завод открыть, — высказался изобретатель.

— Не хватит этих денег — я дам фирме еще заем под самый маленький процент на чрезвычайно льготных условиях. И первый заказ вам от армии у вас будет мой. Пока еще фирму не зарегистрировали, — подмигнул я ему.

— Какая партия?

— Сто штук. Минимум. Команду бронепоезда вооружить. В поезде с длинной винтовкой не повернешься. Только вот магазин надо будет сделать на десять патронов, расположенных в шахматном порядке, и обойму, чтобы быстро заряжать. Остальные идеи потом, после регистрации совместной фирмы. Вам понравится, — натянул я на губы улыбку Мефистофеля.

— Ну, хоть одну идею поведай, — не унимался Гоч.

— Да нормальный магазинный карабин из вашего пистолета сделать под стандартный винтовочный патрон.

— Мощный больно патрон. Развалит он мой механизм. У меня вся автоматика на отдаче затвора и коротком ходе ствола.

— А если навеску пороха уменьшить? Нам ведь ротным залпом за горизонт из него не стрелять. Сами видите, между нашими и вражескими окопами сейчас пятьсот-шестьсот метров нейтральной полосы. А ваш составной карабин под пистолетный патрон — это чисто гражданское охотничье оружие. Когда к зверю можно подобраться на выстрел поближе. А до вражеского окопа уже не стрельнешь.

— Ну, мы пить за новую фирму будем? — Плотто уже разлил коньяк по стаканчикам.

Выпили.

— Кстати, Кобчик, откуда у тебя такие деньги? — поинтересовался каплей.

— Вот всех интересует, откуда у меня деньги! И тебя… и контрразведку, — возмутился я. — Мои деньги есть мои деньги.

— А все же? — подал голос Гоч. — Если я имею компаньона, то я должен знать, что его деньги не грязные.

— Это плата мне за лицензию на производство самовара и экономичной печки. Мой патент.

— Так ты тоже изобретатель? — обрадовался Гоч.

— А я тебе что говорил. — Довольный Плотто разлил по стопкам остатки коньяка из третьей бутылки.

Первые две валялись в снегу под кустом уже пустыми.

Через пять дней после выписки из санатория я выходил из спального вагона первого класса на перрон вокзала Втуца. Наконец-то прокатился я по местной железной дороге, как белый человек — не в теплушке, а в комфортном поезде, даже с вагоном-рестораном. А уж денщик мой, деливший со мной роскошное купе, вообще чуть ли не плясал от счастья.

За комфорт, естественно, пришлось нехило доплатить к литеру, но оно того стоило.

Здесь, на юге, в Реции, весна уже вступила в свои права полностью. Все вокруг цветет и давит ароматом забытых почти за год запахов, только вершины гор еще в снегу.

— Как красиво тут у вас… — восхищенно пробормотал Тавор, ставя мои чемоданы на деревянный перрон. — Все цветет…

Сам денщик как опытный солдат обходился одним солдатским ранцем, ну а я по новому офицерскому статусу прикупил себе два объемных чемодана. Еще пару тюков мягкой рухляди образовалось — умею я обрастать барахлом практически моментально и как бы без малейших усилий. Их услужливый проводник на перрон вытаскивает. Еще ящик с хорошей разнообразной выпивкой из Ольмюца, которой тут в продаже нет — в империи, наверное, только в столице все есть, а так народ обходится местными изделиями в основном. Самовар подарочный собственной работы в деревянной решетке, обшитой парусиной. Мой ранец тут же — я с ним обратно на войну поеду. Через три недели.

Три недели, не считая дороги. Врач вообще-то предписал мне на восстановление месяц, но король решил, что я и так наотдыхался в санатории, да еще в тюрьме балду гонял. А до того в госпитале валялся… Служить кто будет? Вот и сократился отпуск на неделю. Короля тоже понять можно — он войну ведет.

Собрали Бисеры мне команду инженеров, которые по осмотру моего эскизного проекта бронепоезда по принципу «удав, сожравший слона, в разрезе» пообещали выдать готовые чертежи именно через три недели. Вот так срок моего отпуска и образовался.

Кстати, когда я выяснил: откуда именно взялись такие огромные деньжищи на моем счету, то чуть не прибил своего поверенного. Он, гад, восхотев сразу срубить побольше денег со своего «угла»,[7] продал лицензию на самовары и печки на территорию всей империи на двадцать пять лет. Все одной фирме. Хорошо хоть имя мое оставил. Самовар называется теперь просто «кобчиком». И на каждом будет выбито «Кобчик-патент». Ну и мне оставил право делать авторские экземпляры. И только.

И вот стою я практически на том месте, откуда почти год назад уходил в армию. Весь из себя красивый такой, в новенькой полевой форме, которую тут еще не видели. Старший фельдфебель гвардейской артиллерии особого могущества с лейтенантскими погонами на плечах. Флигель-адъютантский аксельбант защитного цвета. На груди крест и медаль. На боку болтается на подвесе золотой кортик. На поясе наградной револьвер.

Нет, тот первый револьвер, который я с плененного цугульского офицера снял, так и не нашли. Сгинул он на дороге. Но фельдфебель Эллпе сделал мне роскошный подарок. Точно такую же новенькую стреляющую машинку с восстановленной серебряной табличкой на рукоятке. Его вручили мне торжественно, когда я устраивал отвальную для полигона.

Успел еще Шибза отблагодарить тем, что уболтал Плотто взять его в полет. С фотоаппаратом. Фотографический художник был реально на седьмом небе от счастья, сделав несколько панорамных снимков с высоты птичьего полета для своей газеты. Ну и для нас парочку кадров с объективом, направленным прямо вниз, на интересующую меня железную дорогу. Так состоялась первая в этом мире аэрофотосъемка, для которой дирижабль подходил лучше любого летательного аппарата плавностью полета и отсутствием какой-либо вибрации.

Когда фотопластинки проявили, Плотто был потрясен открывшимися перспективами воздушной разведки. Особенно когда стали сравнивать фотографии с топографической картой.

Шибз заявил, что он себе представляет, как сделать для такой работы специальный фотоаппарат, стационарно закрепленный на дирижабле. И знает, у кого его изготовление заказать. А мы пообещали приоритетно протолкнуть это его изобретение в военное ведомство. Плотто заявил, что начальники фронтовой и флотской разведок оторвут такое подспорье с руками. А то воздушные наблюдатели пока от руки кроки ваяют. А уж когда каплей сказал, что размер такого фотика особого значения не имеет — места в гондоле много, Шибз просто загорелся энтузиазмом.

А я лишь в очередной раз тяжко вздохнул: рожденный ползать…

— Куда ехать господину офицеру? — обратились ко мне со спины на имперском языке с жутким рецким акцентом. — Мигом домчим. Оглянуться не успеете. Конь — зверь!

Тавор, глядя за мою спину, моментом положил руку на деревянную кобуру пистолета Гоча, которым я его вооружил.

Я обернулся. Передо мной стоял в развязной позе типичный рецкий биндюжник — предтеча московских таксеров. С такими же закидонами по разводке клиентов. Рожа бандитская.

— Домой мне, на гору Бадон, уважаемый, — ответил я на рецком наречии.

Таксист сразу поскучнел, услышав родные слова.

— Только не говори мне, что это слишком далеко, — улыбнулся я, глядя ему в глаза. — Не надо. А то я за мелкую серебрушку любого мальчишку к дяде Оле пошлю, и тот сам за мной приедет.

Таксист искоса посмотрел на мой золотой кортик с темляком из ленты Солдатского креста. Все же он хоть и таксер, но горец — клинки уважает. Мазнул взглядом по наградам, пришитым на груди выше кармана. На знак за ранение на этом кармане.

— Кем ты будешь дяде Оле, офицер?

— Подмастерье. Савва я.

— Тогда я тебя за так к нему довезу, — вышел таксист из щекотливого положения без потери чести. — Из уважения.

Орден Бисера Великого — высший орден Ольмюцкого королевства. Имеет четыре степени и медаль.

1-я степень — знак ордена носится на широкой ленте через плечо.

2-я степень — знак ордена носится на шее, со звездой ордена на груди.

3-я степень — знак ордена носится на шее.

4-я степень — знак ордена носится в петлице.

Медаль ордена «За полезное» носится в петлице на ленточке ордена.

Чепать — зацеплять, цепляться за что; задевать.

ОБАТО — отдельный батальон аэродромно-технического обеспечения.

КМБ — курс молодого бойца.

Ванговать (от имени прорицательницы Ванги, авторский неологизм) — предсказывать будущее, пророчествовать.

Швальня — устаревшее название военной швейной мастерской; обычно это была просторная светлая изба с окнами на четыре стороны. Все швецы работали сидя на скамьях обязательно лицом к окну.

Лядунка — кожаная сумка с металлической крышкой на перевязи через плечо. В нее вставлялась деревяшка с отверстиями для 14–16 запасных револьверных патронов.

Угол (сленг) — четверть, 25 %.